/
Теги: история как литературный жанр исторические произведения хроники анналы мемуары дневники воспоминания жизнеописания биографии
ISBN: 978-5-8159-1114-7
Текст
ANN ARBOR DISTRICT LIBRARY
31621211053738
БОРИС АКУНИН
i как
ХОККУ
БОРИС АКУНИН
представляет
ФОТО
1как
ХОККУ
ЗАХАРОВ
МОСКВА
УДК 82-94
ББК84(2)
Ф74
Ф74 Фото как хокку / [авт. аннот. и предисл. Б.Акунин]. —
М. : «Захаров», 2012. — 384 с.
ISBN 978-5-8159-1114-7
«Это самая удивительная книга из всех, с которыми
мне приходилось иметь дело в моей редакционно-изда¬
тельской жизни.
Советую читать книгу так же, как это делал я.
Сначала внимательно смотрите на фотографии и пы¬
таетесь угадать, кем был этот человек и как сложилась
эта жизнь. Потом читаете рассказ и проверяете свою
проницательность».
© В.Akunin, предисловие, 2011
ISBN 978-5-8159-1114-7 © «Захаров», 2012
Борис Акунин
Новое под солнцем
Это самая удивительная книга из всех, с которыми
мне приходилось иметь дело в моей редакционно-изда¬
тельской жизни.
Обычно, если я запускаю книжный проект или за¬
теваю эксперимент, я все заранее планирую, просчи¬
тываю, десять раз отмеряю. Эта же книга возникла
сама собой, очень быстро — и безусловно представляет
собою нечто новое в издательской практике. Во всяком
случае, я аналогий не знаю.
Дело было так.
Я всегда любил старые фотографии, причем такие,
которые у нормального человека вызывают зевоту:
семейные альбомы. Там лица, каких теперь не встре¬
тишь — разве что в фильмах Алексея Германа.
Принаряженные люди, для которых фотографиро¬
вание было важным событием, старательно вглядыва¬
ются в меня своими напряженными (чтоб ненароком
не моргнуть) глазами. Я тоже вглядываюсь, пытаясь
угадать, что это был за человек и как сложилась его
судьба. Потом начинаю приставать к владельцам аль¬
бома, чтобы проверить свою версию, и если мне гово¬
рят: «Понятия не имею, кто это», испытываю горькое
разочарование.
Больше всего меня интригуют коллективные фото¬
графии выпускников какой-нибудь гимназии или
довоенной школы. Ведь знаешь, что каждого из них,
девочек и в особенности мальчиков, которые смотрят
на тебя со снимка, впереди ждут драматичные и, может
быть, трагические испытания. Кто из них выжил, кто
погиб молодым? Кто был счастлив, а кто прожил жизнь
Иовом многострадальным? Моя мать, например, окон¬
чила школу перед самой войной, и пять лет спустя
3
в живых остались только три мальчика с ее выпускно¬
го снимка, а все девочки дожили до старости, но боль¬
шинство из них остались одинокими.
Мне нравится думать, что я научился угадывать
дальнейшую судьбу юного человека по какой-то тени
или печати, лежащей на лице. (На самом деле, конечно,
я часто ошибаюсь.) И еще — вы замечали? — почти на
каждой такой фотографии обязательно найдется
кто-нибудь один, не смотрящий в объектив. Он (как
правило, это мальчик) меня особенно занимает. Пото¬
му что у меня тоже есть выпускная фотография, и на
ней я один из всего класса отвел глаза — черт знает,
как это вышло.
Мало того что, оказавшись в гостях, я мучаю хозяев
просьбой показать семейный альбом и ставлю в тупик
вопросами о жизненном пути троюродного дедушки,
я еще хожу по антикварным лавкам и покупаю сним¬
ки людей, которые давно умерли и про которых мне
уж точно никто не расскажет. Это остановленное мгно¬
вение из жизни забытого человека, который был на
самом деле (вот преимущество фотоснимка перед ри¬
сунком или картиной). Ларец с тайной, ключ от кото¬
рого навсегда утерян, и уже не откроешь.
Примерно об этом некоторое время назад я напи¬
сал у себя в блоге borisakunin пост под названием «Фото
как хокку»:
«.. .Среди старых фотографий я больше всего люблю
те, которые похожи на хокку. Лучшие из японских
трехстиший раскрывают свой смысл не сразу, требуют
некоего дополнительного знания. Например, однажды
я взял и выудил толстенный двухтомный роман из кро¬
шечного стихотворения Тиё:
Мой ловец стрекоз,
О, как же далеко ты
Нынче забежал.
Если не знать подоплеки (хокку посвящено смер¬
ти маленького сына поэтессы, которая после этого
стала монахиней) — белиберда. Пожмешь плечами,
4
перелистаешь страницу...» Ну и так далее — я объяс¬
нял читателям, чем меня привлекают старые фотогра¬
фии. Чуть позже одна из читательниц блога разместила
у себя в журнале очень интересные снимки из своего
семейного альбома. И мне пришла в голову идея.
Я написал: «По-моему, нет ничего более интересно¬
го, чем смотреть, как вслед за течением времени ме¬
няется лицо человека. Эти три фотографии — как три
строчки хокку. Между ними умещается целая жизнь:
счастье и горе, приобретения и утраты, открытия и разо¬
чарования. Больше всего я люблю, когда можно сна¬
чала посмотреть на снимки и попробовать угадать, как
сложилась человеческая судьба, а потом узнать правду
и проверить свои физиогномистические способности
(по-японски полумистическая наука чтения по лицам
называется «нинсогаку»)».
И предложил устроить месячник фотографий из се¬
мейных альбомов: все, кто хочет, могут прислать в мой
блог три снимка, на которых фигурирует один и тот же
человек в разных возрастах (начало, середина и конец
жизни), а к снимкам должен прилагаться короткий
рассказ о судьбе, которая поместилась между этими
тремя строчками.
Снимков с рассказами пришло очень много. Давно
я не читал ничего более интересного и значительного.
Интересного — потому что всё это было не художе¬
ственным вымыслом, а правдой. Значительного — по¬
тому что из коротких, по большей части очень простых
рассказов о судьбах обычных людей постепенно скла¬
дывалась полифоническая и весьма непростая доку¬
ментальная повесть о судьбе целой страны и целого
века, да какой страны и какого века! Особенную же
достоверность и экспрессию этой саге придавали
именно фотографии.
А еще маленькие иллюстрированные очерки пробуж¬
дали чувство, которое я не сразу смог сформулировать.
Пожалуй, так: в этом чтении было нечто в высшей сте¬
пени утешительное. Оказывается, всякий обычный
человек для кого-то был необычным, или даже самым
5
важным на свете. А тех, кто жил прежде, еще долго
помнят и любят. Вы скажете: тоже еще открытие, про¬
сто банальность какая-то! Не согласен. Для нашей стра¬
ны, вся история которой —летящие щепки и короткая
память, это факт отнюдь не тривиальный.
«Фотохокку» читателей появлялись в моем блоге один
за другим, и я подумал, что будет неправильно, если
эта акция канет в интернетной пучине безо всякого
всплеска. Тут как раз позвонила директор издательства
Ирина Богат и сказала: «А давайте сделаем книжку».
И получилась книжка. В нее попали не только мате¬
риалы, присланные ко мне в блог, но и «хокку», при¬
шедшие на адрес издательства «Захаров».
Вы прочитаете эти рассказы такими же, какими их
впервые увидел я. Редактуры не было. Специального
отбора тоже.
Это вообще-то странно. Меня постоянно одолевают
начинающие писатели, которые просят прочесть ру¬
копись романа, повести, рассказа. Я давно уже всем
отвечаю отказом, потому что знаю, кушано достаточно:
в 99 случаях из 100 это будет депрессивная графомания,
от которой у меня случится приступ мизантропии и зуб¬
ной боли. Здесь же — поразительная вещь — интерес¬
ным оказалось всё, хотя тексты написаны людьми без
литературных амбиций. Думаю, дело в том, что судьбы
настоящие и чувства тоже настоящие, не высосанные
из пальца.
«Хокку», то есть фототриптихи, правда, получились
не у всех. Иногда это «танка», то есть пять фотографий,
а у кого-то сложилось всего лишь «двустишье», потому
что от близкого человека осталось только два снимка.
Советую читать книгу так же, как это делал я.
Сначала внимательно смотрите на фотографии
и пытаетесь угадать, кем был этот человек и как сло¬
жилась эта жизнь. Потом читаете рассказ и проверяе¬
те свою проницательность.
Прабабушка Женя.
Суровая жрица домашнего очага
Моя прабабушка Евгения (Геня) Бурштейн
(1870—1963)
Я собрала танка из фотографий своей прабабуш¬
ки и увидела... что годы были почти не властны
над ней. Лишь на первой фотографии в лице со¬
всем юной девушки заметно что-то похожее на
мягкость. На втором фото — невестой — она смот¬
рит на мир как знающая жизнь и отнюдь не
наивная женщина. Разве так смотрят невесты?
Совсем каку Марины Цветаевой:
Темный, прямой и взыскательный взгляд,
Взгляд, к обороне готовый.
Юные женщины так не глядят.
Юная бабушка, кто Вы?
Не стал мягче ее взгляд на третьей фотогра¬
фии, когда она уже была матерью двух дочерей.
И можно ли поверить, что на четвертом фото, где
она снята с маленьким внуком, моим папой, ей
не меньше шестидесяти лет? Только на последнем
8
снимке с правнучкой (это я!) она выглядит стару¬
хой. Но какой старухой! Ей за 90, но все так же
пряма ее осанка, все так же хусты и почти не тро¬
нуты сединой ее проволочно-жесткие волосы...
Кажется, что моя гордая властная прабабуш¬
ка — госпожа, не утруждавшая себя работой, но
это отнюдь не так. Почти всю свою очень дол¬
гую жизнь прабабушка Женя провела у плиты
и у накрытого стола. Она трудилась не за двоих —
за троих.
У Жени было четверо младших братьев, и всех
их она воспитывала и растила, потому что ее ма¬
тери Розе было не до того: она держала в Одессе
еврейскую столовую и пропадала там с утра до
ночи. Женя удивительно поздно по тем време¬
нам вышла замуж (первую дочь Ривочку, мою
бабушку, она родила в 34 года) и продолжила
дело своей матери. Женина столовая «Еврейские
блюда» находилась, как говорят в Одессе, «на
углу», т.е. в квартале на пересечении Успенской
и Ришельевской улиц. На верхнем этаже дома
Женя жила, но, похоже, приходила домой толь¬
ко ночевать.
Ривочка росла слабенькой, болезненной, одна¬
ко трое детей — и даже самая любимая старшая
9
дочка — никогда не были помехой для бизнеса
матери. Для них нанимали нянек, летом снима¬
ли хорошую дачу на Фонтане, позднее они учи¬
лись в гимназии, а Женя, державшая только одну
помощницу, вставала в 5 утра и работала без
выходных и праздничных дней, которыми так
богат еврейский календарь. Сама стряпала, сама
обслуживала посетителей в зале. Даже в суббо¬
ту, когда по еврейским законам нельзя готовить
пишу, она сидела в столовой у самовара: готовить
нельзя, но подавать-то заранее приготовленные
блюда можно! Ее сын рассказывал мне, что са¬
мый грозный день еврейского года— Иом-Ки-
пур, когда Бог скрепляет печатью вынесенный
каждому человеку приговор, — был для него,
мальчика, самым счастливым. Это был единствен¬
ный день в году, когда мать оставляла наконец
свою столовую и проводила время дома с деть¬
ми. Кругом все постились и молились, плакали
и каялись, а мальчик был счастлив — мама в кои-то
веки была с ним!
Как она готовила? Судя по рассказам, Женя
была гениальным поваром, о ее стряпне ходили
легенды. Даже простая жареная картошка «спич¬
ками» превращалась в ее руках в шедевр: каж¬
дая тонкая «спичка» была ровного золотисто-ко¬
ричневого цвета, без оттенков, будто картошку
покрасили. Под хрустящей корочкой — нежней¬
шая картофельная мякоть. Ее рецепты — все
хранилось в голове! — были неистощимы. Когда
мои родители поженились, она испекла для
скромной домашней свадьбы больше 20 сортов
печенья.
Фирменным печеньем Жени была «колбаса» —
колбаска из плотного темного теста, начиненно¬
го крупными кусками грецких орехов, Это тонко
нарезанное печенье было действительно не¬
отличимо от настоящей сырокопченой колбасы.
Сладкую колбасу ставили на праздничный стол
10
вместе с закусками, и когда не знающий этого
трюка удивленный гость восклицал: «Колбаса-то
сладкая!», воцарялось всеобщее веселье.
Эластичное пергаментно-тонкое тесто на ру¬
лет-штрудель она растягивала на столе до тех пор,
пока через него не становилось можно с легкостью
читать газету (думаю, это был единственный слу¬
чай, когда прабабушку интересовали газеты).
Даже в самые скудные годы она умудрялась
буквально из ничего непременно печь что-то слад¬
кое к еврейским праздникам. Ее печенье таин¬
ственным образом не черствело, и, когда празд¬
ник был уже давно позади, к радости внука,
«вдруг» отыскивалась припрятанная порция,
будто только что вынутая из духовки. Однажды
Женя перепутала муку — из белой испекла хлеб,
а из ржаной — печенье, и мой маленький папа
заметил, что на этот раз хлеб вкуснее печенья.
Горю ее не было предела: она, она!!! — впервые
в жизни ошиблась на кухне!
Первый муж Жени, мой прадед Тевье Грин-
банд, вскоре умер, и она снова вышла замуж.
Второй супруг, добрейший Иосиф Бурштейн,
был по-своему не менее предприимчив, чем его
жена: он затеял перевезти семью в Канаду. Два
или три раза он уезжал туда, налаживал какой-то
бизнес и возвращался за женой, падчерицей
и маленькой дочерью. На фотографии с дочерь¬
ми, сделанной для отправки в Канаду (в центре
стоит портрет мужа) бабушке уже за 40. В верх¬
ней части неровно наклеенного на картон фото
заметна дырочка от гвоздика — Иосиф, навер¬
ное, прикрепил фото к стенке, чтобы любимые
лица всегда были перед глазами. Он тосковал
вдали от семьи. Однажды вдруг сорвался и не¬
ожиданно приехал в Одессу только потому, что
ему приснился страшный сон: будто у падчерицы
Ривочки течет из носа кровь!
11
Но зря готовил Иосиф для своей суровой жены
счастливое будущее за океаном. Не поехала
Женя в Канаду, не захотела покидать свою Успен-
скую-Ришельевскую, хотя ее умелые руки навер¬
няка озолотили бы ее в Новом Свете. Иосиф по¬
горевал и вернулся. В награду 44-летняя Женя
родила мужу сына. А Иосиф закончил свою жизнь,
заведуя в Одессе аптечным киоском.
Революция поначалу не произвела особенно¬
го впечатления на Женю. НЭП так НЭП! В пра¬
бабушкину столовую по-прежнему сходилась вся
еврейская Одесса, строгие раввины — и те у нее
бывали. Иные посетители специально приезжа¬
ли издалека, чтобы отведать стряпню «мадам
Бурштейн».
Семья ни в чем не нуждалась. Женю и ее до¬
чек обшивала лучшая портниха города, а у Же¬
ниного сына даже был велосипед, редкость по тем
временам. (Он рассказывал, что давал покатать¬
ся своему соседу по даче, будущему великому
скрипачу Давиду Ойстраху, когда тот, изнурен¬
ный многочасовым «пиликаньем», выходил нена¬
долго погулять. В благодарность юный Ойстрах
бесплатно проводил его на свои первые выступ¬
ления.) Все складывалось хорошо: обе дочери за¬
кончили гимназию, удачно вышли замуж, а сла¬
бенькая Ривочка, к несказанному удивлению
врачей, родила здорового сына Толика, моего
отца. И вдруг... в начале 1930-хгодов в зажиточ¬
ные дома стали являться незваные «представите¬
ли советской власти» с вежливыми просьбами:
простите-извините, но мы знаем, что вы можете
кое-чем поделиться с Советами — деньги, дра¬
гоценности, мы будем рады любой помощи. Ах,
у вас ничего нет? Ах, это ошибка? Ах, вы не по¬
мните, где находятся ваши сбережения? Тогда
извольте присесть, подумать...
В каждом приличном одесском семействе име¬
лось пианино. А возле пианино — вертящийся
12
стульчик без спинки. Сделать из такого стульчи¬
ка орудие пытки было проще простого: отрегу¬
лировать стульчик так, чтобы ноги сидящего не
касались пола, и посадить хозяина дома на этот
стульчик на час, два, три, пять... пока не вспом¬
нит, где что хранится! Но с Женей до стульчика
дело не дошло, она и разговаривать долго не ста¬
ла— сразу поняла, с кем имеет дело: все, что у нее
было ценного, отдала безропотно, закрыла столо¬
вую и со всей семьей поспешно покинула Одессу.
Уехали налегке как можно дальше — в Тиф¬
лис, а затем и вовсе в глушь — в благословенный
армянский городок Дилижан, затерянный среди
кавказских гор. Там мой дед наладил производ¬
ство школьных линеек и пеналов на маленькой
деревообрабатывающей фабрике, а бывшая нэп¬
манша принялась, «чтобы семья имела что ку¬
шать», разводить кур...
Незадолго до войны семья обосновалась в Моск¬
ве, где дед участвовал в создании «Магазина кон¬
дитерских изделий народов СССР» на Кузнецком
мосту. Хотя после бегства из Одессы отношения
Жени с государством (в ее словаре представите¬
ли Советов именовались «они») были закончены
навсегда, она, чтобы поддержать предприятие
зятя, нехотя поделилась рецептами еврейских пе¬
чений. И еще долгие годы в советских булочных
продавались кривоватые ромбики с таинствен¬
ными названиями «зэмелэх» и «кихелэх», которые,
конечно, ничего общего уже не имели с волшеб¬
ными прабабушкиными коржиками. Похоже,
Женя недаром считала, что даже по рецепту слад¬
чайшего печенья «они» способны создать лишь
какую-нибудь малосъедобную гадость. В жизни
она не попробовала и кусочка покупного торта,
презрительно называя его «казенный пирог».
Началась война. Моего деда не призвали
в армию из-за плохого зрения, но он ушел доб¬
ровольцем в московское ополчение и вскоре
13
пропал без вести. Эвакуация, карточки — это
было как у всех. После войны Женя разорвала
отношения не только с Советами, но и с Высшей
властью. «Бога нет! — провозгласила она, — но
даже если он есть, я не желаю иметь с ним дело
после того, что он тут устроил!» Тем не менее, в ее
любимой поговорке, которую она произносила на
идише, Бог был главным действующим лицом:
«Аз Гот виль, шист а безен» (Когда Бог захочет,
и веник выстрелит).
Родным языком Жени был идиш, но на рус¬
ском (вернее, «одесском»), она говорила отлично.
Второе ее любимое выражение сочетало русский
и идиш: «мит дем чайник». Презрительным «мит
дем чайник» (с чайником) она именовала поспеш¬
ную и неэстетичную трапезу, когда в комнату
приносят с кухни металлический чайник, вмес¬
то того чтобы перелить кипяток в фарфоровый
или разлить чай по чашкам на кухне и принести
их в комнату. В неправедной трапезе «мит дем
чайник» вовсе не обязательно присутствовал ку¬
хонный чайник: нарезанные на доске или, того
хуже, прямо на бумаге хлеб, овощи, сыр, селедка
или колбаса тоже удостаивались этого уничижи¬
тельного определения. С точки зрения Жени, все,
что подавалось на стол, должно было быть кра¬
сиво сервировано.
Третья любимая прабабушкина поговорка
дошла до меня на русском языке: «Не жалуйся на
грязную посуду», — говорила она, если кто-ни¬
будь из домашних вздыхал, что раковина снова
полна посуды, что опять стирка накопилась или
что пора мыть полы. «Если есть грязная посуда,
значит, есть еда, значит, есть семья, — поучала
Женя. — Настоящее горе, когда нет грязной по¬
суды и грязной одежды, когда нет дома, в кото¬
ром надо мыть полы, и нет тех, кто будет пачкать
эту посуду, одежду, полы».
14
В мире, где стульчик пианиста легко превра¬
щался в орудие пытки, где Бог «такое устроил»,
что не хочется иметь с ним дело, для Жени суще¬
ствовала лишь одна незыблемая ценность — до¬
машний очаг, близкие, семья. Плита была ее
алтарем, и служение у этого алтаря требовало,
с точки зрения прабабушки, высшей сосредото¬
ченности.
Угодить Жене было трудно. Придирчиво осмат¬
ривая сделанные по ее заказу покупки, она обыч¬
но замечала: «Ну-ну! И где же такое продают?
Тебя там долго ждали и сразу узнали!» Взвеши¬
вая на руке пакет или авоську, она недоверчиво
хмыкала: «Это килограмм? Что-то маленький кило¬
грамм тебе дали!» «Дешевая рыба — вонючая
юшка», — изрекала она, когда кто-то экономил
на продуктах за счет их качества.
Людей Женя понимала. «Навещаешь родствен¬
ников — иди сначала к самому бедному, а после
всех к самому богатому. Бедного не обижай,
а богатый пусть обижается», — наставляла она
своих детей и внуков.
Дома Женя носила длинные просторные сит¬
цевые платья, надевая их прямо на голое тело.
«Могла и зимой выйти на улицу в одном платье
без штанов», — рассказывала мне мама. Утро
прабабушка всегда начинала с того, что стави¬
ла на плиту чайник. Родные шутили, что она не
выносит вида пустой плиты, поэтому, когда чай¬
ник закипает, Женя выливает его и ставит сно¬
ва. Даже в глубокой старости она не позволяла
себе прилечь днем отдохнуть. Если уж совсем
нечего было делать, садилась перебирать впрок
гречневую крупу.
Свою долгую бодрую старость прабабушка
Женя называла «гешенькте юрен» («подаренные
годы»). Она прожила 93 года и еще успела понян¬
чить правнучку — меня. Прожила бы, может,
и дольше, но однажды у нее закружилась голова
15
(конечно же, на кухне), она упала, сильно удари¬
лась и уже не оправилась.
Лежа при смерти, она из последних сил маха¬
ла рукой на невестку, мою маму: «Ну что ты тут
сидишь? Иди на кухню! Посмотри, что там дела¬
ет Рива...» А потом повелительно обращалась
к внуку: «Молодой человек, найдите мне извоз¬
чика, мне нужно срочно ехать!» Видно, ей каза¬
лось, что она снова в Одессе, на углу Успенской
и Ришельевской, царствует в своей столовой «Ев¬
рейские блюда».
Марина Аграновская (marinagra.livejoumal.com)
Предки
На фотографиях — моя прабабка, Екатерина
Александровна Нильсен, в девичестве Голенище¬
ва-Кутузова. В 1892 году она вышла замуж за
Евгения (Эугениуса) Нильсена, иммигрировавше¬
го в Россию изДании. В 1917 году они не пожела¬
ли уезжать из России, и прадеду, как «бывшему»,
пришлось некоторое время провести за решет¬
кой. Впрочем, недолго — возможно, тут сыграло
свою роль то, что он еще до революции работал
в Севастопольском госпитале с Дмитрием Ильи¬
ном Ульяновым, братом тов. Ленина.
Впоследствии Евгений Александрович стал
профессором и довольно крупным научным авто¬
ритетом в области медицины. Прабабушка рабо¬
тала учительницей и дожила до начала сороковых
годов, третье фото — последнее из сохранивших¬
ся. Перед смертью долго болела. По семейному
преданию, она умерла в окружении плачущих
учеников.
На обороте второй фотографии — подпись:
«Прозаичной дупгЬ отъ поэтичной. Е.Нильсен»...
Небо темнеет
Отблеск ангельских крыльев
Остался в глазах.
Ярослав Турушев
Вера Германовна Конради
(1878—1942)
Эту девочку назвали Вера. Родилась она где-то
около 1878 года. Когда она выросла, ее звали Вера
Германовна Конради. Вера была вторым ребен¬
ком в семье. Ее отец и мать состояли в близком
родстве между собой. Возможно, именно поэто¬
му их первенец, старший брат Веры Николай (он
на второй фотографии рядом с сестрой) родился
глухим. Что касается самой Веры, то ее это не
коснулось. Лишь один раз я слышала упомина¬
ние, что в детстве и юности у нее бывали при¬
падки типа эпилептических. Во взрослой жизни
их не было.
На всех снимках матери Веры, Алины (а этих
снимков осталось очень много) губы ее плотно
сжаты. Этот снимок — единственный, где есть
какое-то слабое подобие улыбки. И сама Вера
словно продолжает хранить какую-то тайну: она
тоже нигде губ не разжимает. И если улыбается,
то лишь чуть-чуть.
Герман Конради был достаточно богат, чтобы
нанять учителей для глухого сына. Домашним
18
учителем и воспитателем Коли стал Модест Ильич
Чайковский, действительно вложивший душу
и умение в эту работу. Колю научили говорить,
понимать по губам, ему дали прекрасное домаш¬
нее образование (дальше он окончил университет,
женился, имел троих детей). Надо предполагать,
что и Вера имела домашних учителей, гувернан¬
ток и воспитательниц, а впоследствии получила
все положенное образование. Известно, что она
владела французским, немецким, итальянским
и латынью.
Брак родителей был несчастливым. Что проис¬
ходило в их доме, в семье — все осталось тайной.
Были ли дружны брат с сестрой? Как протекала
их жизнь? Как относился к ним отец, что он был
за человек? Да и вообще, что стояло за таким
близкородственным браком с большой разницей
в возрасте в этой благопристойной и уважаемой
семье обрусевших немцев-колонистов? Мы не
знаем. Вся благопристойность взорвалась, когда
Алина Конради ушла от мужа к человеку, которо¬
го полюбила. Тут началась такая «Анна Каренина»,
которую как раз Толстому впору описывать. Об¬
щественное мнение заклеймило мать печатью
«распутная женщина». О том, чтобы дети ушли
19
с матерью, нечего было и думать. Ей запретили
их видеть, и не знаю, имели ли они возможность
встречаться украдкой. Николай продолжал оста¬
ваться под крылом Модеста Чайковского, а про
жизнь Веры мы можем только догадываться.
Через несколько лет Герман Конради умер, оста¬
вив большое состояние своим двум детям. В но¬
вой семье Алины, принадлежавшей к тому же кру¬
гу, но значительно менее состоятельной, к этому
времени родилась дочь. Мать соединила всех трех
детей, и для Веры Конради начался новый виток,
о котором мы опять знаем лишь пунктирно. Об¬
щественное мнение успокоилось нескоро, следы
этого мы находим в переписке П.И.Чайковского.
Брат Модест, полностью стоявший на стороне
обвинителей, продолжая жить в Гранкине (поме¬
стье Конради), пытается «спасти Колю от этой
ужасной женщины, которая равнодушна к сво¬
им детям и не интересуется ничем, кроме их де¬
нег». Про Веру он никогда не упоминает.
Когда эта переписка была впервые опублико¬
вана, в 10-е годы уже XX столетия, взрослая Вера
Германовна пишет жесткое письмо в редакцию,
вступаясь за мать. Но в самые годы травли она
еще мала.
Она вновь с матерью, у нее теперь есть млад¬
шая сестренка Наденька. Вера растет, и вырас¬
тает если и не красавицей (мнения расходятся),
то интереснейшей, прекрасно образованной свет¬
ской женщиной. На третьей фотографии — Вера
и Надежда. Вере не больше 20 лет. Ее окружение —
музыканты, художники, архитекторы, публика
из музеев и университетов. Занимается новый
век, в Петербурге кипит-бурлит-переливается
через край яркая артистическая жизнь. Но мы
не встречаем имени Веры Конради в каких-то
заметных событиях. Она все время близко, но
как-то незаметно, в тени.
В 1906 году Вера уезжает в Европу поправить
здоровье. Возвращается она оттуда нескоро
20
и привозит с собой маленького мальчика, кото¬
рый еще долго будет именоваться ее «воспитан¬
ником», хотя ни для кого не секрет, что это ее вне¬
брачный сын, родившийся вдали от любопытных
глаз. Второго скандала семья благопристойно
и благополучно избегает. Прислуга в доме, кото¬
рую в этих делах обмануть почти невозможно,
безоговорочно указывает, кто отец ребенка. Если
поверить им, дочь почти в точности повторяет
историю матери: это очень близкий к семье че¬
ловек, значительно старше нее. Сама она в ста¬
рости открывает сыну совершенно другое имя.
Вероятно, надо поверить ей, но почему-то верит¬
ся не на сто процентов.
И вот теперь мы видим, что никакие балы Веру
Германовну не привлекают. Она пишет «Книгу
о святом Франциске», полную глубокого прекло¬
нения перед святым. Она примыкает к последо¬
вателям Рудольфа Штейнера и всю последующую
жизнь остается в этом духовном течении, столь
близком ее европейскому складу. Про ее бытность
сестрой милосердия я ничего не знаю, но фото¬
графия осталась. Замуж она никогда не выходи¬
ла. В 1917 году видит свет ее книга «Среди картин
Эрмитажа» — путеводитель для неспециалистов.
Продолжая работать в музее, она будет с ужасом
видеть закулисную распродажу экспонатов, но
это уже при большевиках.
К концу 1918 года вся семья уже полностью
ощущает на себе тот ужас, голод и разруху, что
царят вокруг. Младшая сестра Надежда стала
к этому времени ученейшей женщиной и ревност¬
ной эсеркой (не в последнюю очередь из зависти
и ревности к богатой сестре, о чем она с трогатель¬
ной откровенностью пишет в книге о своем дет¬
стве). В октябре 1918-го Надежда теряет мужа,
он умирает от испанки. Семидесятилетняя мать,
глухой брат, оставшийся один, сестра с тремя
малыми детьми — и полный ужас кругом. Вера
21
собирает всех и везет в дом своего детства — на
Полтавщину, в Гранкино. Поместье, конечно,
уже не их. Но народ помнит их добром и зла на
прежних господ не держит. Видимо, так себя
поставили.
Дальше судьбы Веры и Надежды расходятся.
Когда двое старших племянников через несколь¬
ко лет блужданий и разлук вернутся в Петроград,
они вернутся в дом Веры Германовны, и она ста¬
нет им «второй мамой». («Первая мама» Надежда
пройдет тюрьму, ссылку, еще одну ссылку и по¬
гибнет в 1938 году.) «Дома» как такового нет: их
квартира отнята, они живут в чужой. Знакомые
уехали «переждать в Европе всю заварушку». До
середины тридцатых годов Вера Германовна,
с ее тончайшим вкусом искусствоведа, не будет
разрешать снять со стен их безвкусные поддель¬
ные картины — это же хозяйское, ведь кончится
же это все когда-нибудь! Но вот как-то не кон¬
чается.
В какой-то момент полностью ослепнет глухой
брат, потеряв всякую связь с миром, и его мать
(«эта ужасная женщина, равнодушная к своим
детям» — помните?) будет часами писать ему на
руке буквы, поддерживая разговор, и даже чи¬
тать таким образом газеты. Возвращается млад¬
шая племянница со своей нелегкой судьбой. Сын
женится, в доме появятся невестка и внук. А Вера
продолжает работать (тогда говорили «служить»)
в Эрмитаже и заниматься голландской живопи¬
сью. В 1933-м выйдет ее книга «Франс Гальс»,
в 1935-м —«Ян Рейсдаль». И опять, незаметно, она
всем нужна.
В 1934 году, когда после убийства Кирова по
Ленинграду свистит террор, уничтожая всю ин¬
теллигенцию без разбора подчистую, Вера Гер¬
мановна (жившая в это время одна) просто вы¬
ходит из квартиры, запирает дверь ключом, идет
на вокзал, берет билет и уезжает в Ташкент. Там
22
в ссылке живет сестра. Там же, тоже в ссылке,
оказываются друзья по антропософскому обще¬
ству. В своей внутренней свободе она делает то,
на что не решились тысячи других. Она просто
едет к сестре, а когда она возвращается, волна
террора уже спала, и ее никто не трогает.
Она проживет в Ленинграде еще семь лет, бу¬
дет так же служить в Эрмитаже, ездить туда на
трамвае (сохранилась карточка весны 1941 года—
«предъявитель сего имеет право входа в трамвай
с передней площадки»), И умрет от голода в бло¬
каду. Могилы ее нет, оналежит на Пискаревском.
Ко мне перешел по наследству Новый Завет,
принадлежавший Вере Германовне. В книгу за¬
ложены переписанные от руки антропософские
медитации по-немецки и по-русски и перевод
длинного стиха Ангела Силезского, веселого ми¬
стика семнадцатого века:
Бог есть во мне огонь, а я — сиянье в нем;
Не слиты ль оба мы всецело с ним в одно?
Богат и я, как Бог; нет в мире ничего,
В чем (человек, поверь) я б не был с ним одно.
.. .Для птицы воздух — дом, а камню дом — земля,
В воде жилище рыб, покой для духа — Бог...
Мария Эммануиловна Шаскольская
Мои родные
Вот он, старый альбом, что хранит память
о моей семье, что всегда был дороже всех родо¬
вых ценностей. Он пережил две войны и одну ре¬
волюцию, выжил в блокаде и сохранил лица моих
пра-, прапра- и прапрапра-...
Самый старший мой предок. Имя не установ¬
лено. Кажется, купец 1-й гильдии. Вроде как он
был заядлым игроком и однажды проиграл в кар¬
ты свою жену. Так ли это — не знаю. Но в нашем
доме карты были всегда под запретом. Боялись
влияния дурных генов. К сожалению, каких-то
историй о его жене не сохранилось. Родила она
в браке с Василием Антоновичем трех дочек: Ели¬
завету, Неониллу и Раису.
ТРИ СЕСТРЫ
Елизавета — старшая сестра. Вышла замуж
в 16 лет. Говорят, жила с мужем, Николем Семе¬
новичем, очень неплохо. Родилось у них четверо
детей: Василий, Александра, Мария и Анфиса.
Умерли Елизавета Васильевна и Николай Семе¬
нович в блокаду.
24
Неонилла (на фотографиях) — средняя сестра.
Родилась в 1887 году. Врачом хотела стать с дет¬
ства. Училась в Швейцарии. Впоследствии стала
очень сильным хирургом. Сначала работала в Обу¬
ховской больнице, а потом, всю оставшуюся
жизнь, — в больнице им. Коняшина. В войну нику¬
да не уезжала, сутками не отходила от операцион¬
ного стола, домой не уходила. Спала по несколько
часов в каком-то близком закутке. В последние
годы жизни уже не оперировала, но была кон¬
сультантом. Имела звание заслуженного врача
РСФСР и орден Ленина. Коммунистом не была.
Всегда ругала советскую власть и ходила на хрис¬
тианские праздники в церковь. Никогда не отка¬
зывалась от дворянского происхождения и очень
гордилась своим породистым носом. Семейная
жизнь ее была недолгой. Муж в конце 20-х годов
умер от тифа. Неонилла всю жизнь хранила его
кавалерийские сапоги. Умерла она спокойно.
В возрасте 79 лет.
Раиса — младшая сестра. Наша «Анна Каре¬
нина». У нее был блестящий брак. Муж, Федор
Михайлович, — богатый и влиятельный, умный,
имеющий свои маслобойные заводы в Орлов¬
ской губернии. Казалось бы — живи да радуйся.
25
Но Раиса его не любила. Брак был заключен по рас¬
чету. Красивая девочка Лиза, что родилась в этом
браке, его не укрепила. Встретила Раиса роковую
любовь. Адвоката, грека, по фамилии Метакса. Не
Вронский он был, не Вронский. Некрасивый, не¬
молодой. Если судить только по фотографиям,
то муж был гораздо интереснее. Когда Лизе было
14 лет, она умерла от менингита, через какое-то
время муж Раисы застрелился, не пережив всего
этого. Она рассталась с греком и всю оставшуюся
жизнь ходила в трауре. Умерла Раиса в 1945 году,
пережив всю войну в Ленинграде.
Инна Трофимова (Глазова)
Пресняков Петр Иванович —
свя щенн ослужи тел ъ,
репрессирован (1870—1942)
Рассказывает внучка Петра Ивановича — Еле¬
на Серафимовна Преснякова-Артищева
Когда я бралась за рассказ о Пресняковых,
меня одолевали душевные муки. Я ведь и старые
фотографии не люблю рассматривать — груст¬
но! Но, окунувшись в воспоминания, я как будто
наблюдала за дорогими моему сердцу Пресня¬
ковыми со стороны и прониклась к ним такой лю¬
бовью и щемящей нежностью, какую, возможно,
не ощущала при их жизни.
Из носителей фамилии осталась я одна, да еще
Беба — приемный сын дяди Кости, — урожден¬
ный Гайдар-Бек Тарковский1, который стал Ев¬
гением Константиновичем Пресняковым и не
захотел уже в наше время восстановить свою
фамилию, чем очень огорчил и обидел своих даге¬
станских сородичей. У него есть внук Илья Пре¬
сняков, носитель фамилии русского священника,
моего деда. Но это уже другая история.
27
Петр Иванович Пресняков родился на Куба¬
ни близ Ростова в 1870 (предположительно) году
в семье священника. В детстве в результате не¬
счастного случая потерял один глаз, на всех остав¬
шихся карточках он старается позировать впол¬
оборота. После окончания духовной семинарии
получает направление в станицу Успенка Крас¬
нодарского края, куда и направляется уже жена¬
тым священником.
Прежде всего я хочу сказать несколько слов
о бабушке, супруге Петра Ивановича. Мариамна
(так по святцам) Александровна (в девичестве
Кравченко) родилась в 1874 году в Ростовской
области. Она тоже была из семьи священнослу¬
жителей. Окончила церковно-приходскую школу
и гимназию. После замужества всецело занималась
домашним хозяйством и воспитанием детей. А их
было шестеро, Ваня умер в младенчестве, а На¬
таша— уже подростком. Осталось четверо.
В ту пору, когда родилась я, весь дом практи¬
чески держался на ее плечах. От былой большой
квартиры остались только три комнаты. В них
жили бабушка с дедушкой, тетя Лида с Мариной
и мои родители.
Дедушка после разрушения церкви был не¬
много не в себе, все бразды правления держала
в своих руках Мариамна Александровна. Она хо¬
дила на рынок, готовила обеды на всю ораву, да
еще умудрялась подрабатывать шитьем, была
отличной портнихой.
Моя мама многому научилась у свекрови. Мама
была из простой деревенской семьи, но бабушка
никогда ни словом, ни делом не обидела ее. По¬
следние свои годы бабушка Марьяша жила
с нами в Бузовнах, где скончалась в 1959 году на
руках моей матери.
В станице жил богатый помещик, немец Биш-
лер, с которым дед вскоре подружился. Оба большие
меломаны, они музицировали по вечерам и вели
светские беседы. Бишлер настолько проникся
28
к деду дружескими чувствами и уважением, что
вскоре построил для его семьи большой светлый
дом. В этом доме и появились все дети четы Прес¬
няковых, а их было пятеро. Бабушка всегда го¬
ворила, что это были самые счастливые их годы.
Бишлер подарил деду и скрипку, о которой я рас¬
скажу попозже.
Станица была богата, жили неплохо. Старшие
дети учились в Новочеркасске, младшие находи¬
лись при родителях. В 1918 году революционная
суета докатилась и до Кубани. Бишлер поспешно
уехал в Германию, а дедушка получил из епархии
новое назначение — в Баку, куда и отправился
со всей семьей. Дом крепко закрыли, надеясь со
временем туда вернуться, но, увы...
В Баку дедушка служил в церкви в Белом горо¬
де, затем в Балаханах (между Забратом и Сабун-
чами) и окончательно осел в Сабунчах. Там была
большая православная церковь, а жила семья
неподалеку в большом доме, выделенном деду
церковью. Переулок, где был дом, так и называл¬
ся — Поповским, так как там жило несколько свя¬
щеннослужителей со своими семьями. Переулок
потом переименовали в Красный, но старое
название бытует и до сих пор. Со временем дом
дедушки стал коммунальным, туда без конца
подселяли новых жильцов, и к моему появлению
на свет семье деда принадлежали три небольших
комнаты. А после того, как мой папа получил ком¬
мунальную квартиру в Амираджанах, у деда ото¬
брали еще одну комнату.
Где-то в году в 1933 церковь была взорвана,
и на ее месте был разбит сквер. Дед остался без
работы, а так как священнослужителям не пола¬
галась пенсия, он зарабатывал на жизнь уроками
музыки. Революционно настроенная молодежь
проводила в ту пору всякие театрализованные
мероприятия. Одним из них был так называемый
суд над попами, где комсомольцы заставляли
29
священников «добровольно» при всем честном
народе отречься от сана и веры. Дед не пошел на
него и был единственным, кто не отказался от
своей веры (хотя, нужно сказать, он никогда не
был таким уж фанатиком). Да и бабушка всегда
говорила, что вера в Бога должна быть в душе,
а не напоказ. Дедушка заявил агитаторам, что
он слишком стар, чтобы отказываться от своих
убеждений. Вот, видно, тогда он и попал в число
неблагонадежных.
Об этом судилище я узнала случайно от мате¬
ри друга моего мужа Марахтанова Славы, с ко¬
торым он учился в институте. Ее муж был тогда
партийным работником и рассказывал об этом,
явно сочувствуя священникам. В 1937 году он
был арестован и расстрелян как враг народа.
А наши об этом никогда не вспоминали, они вооб¬
ще были немногословны, когда речь шла о семье.
Моего отца не принимали в комсомол, так как он
был сыном попа. Не брали в армию, хотя когда
грянула война, его тут же призвали. В 1941-м в на¬
чале июня дедушка с бабушкой и Мариной поеха¬
ли в Москву к старшей дочери, и там их застала
война. Лишь в сентябре им с большим трудом
удалось приобрести 2 билета на поезд в Баку,
и на семейном совете было решено отправить
домой Марину с дедом. А бабушка оставалась
в Москве. Лучше бы наоборот. Возможно, не
было бы ссылки и искалеченной жизни тети Лиды
и Марины.
Дед умер и был похоронен в селе Пресновка2.
Когда в начале 1942 года деда отправляли в Ка¬
захстан, дядя Костя был в длительной команди¬
ровке, а тетя Лида пыталась объяснить, что дед
уже стар и болен. Но ей «любезно» посоветовали
сопровождать его в ссылку. Лидия Петровна вер¬
нулась в Баку только в 1946 году, и то только благо¬
даря хлопотам дяди Кости. Марина уже училась
в Москве, тщательно скрывая факт высылки
в Казахстан.
30
В Баку стали восстанавливать церкви, и слу¬
жители зачастили к нам, уговаривая продать
оставшиеся от деда книги и церковные принад¬
лежности. Что бабушка и сделала. Лишь долго
сохраняла большой серебряный крест и скрипку.
Деньги были нужны, пришла и их очередь. Бабуш¬
ка отнесла скрипку в консерваторию на комиссию,
и вскоре ее вызвали и сообщили, что скрипка
является творением Гварнери. Нужна была тща¬
тельная экспертиза, которая в конце концов
признала, что это очень и очень хорошая поддел¬
ка. За скрипку хорошо заплатили, но бабушка
была уверена, что ее надули. Я очень хорошо по¬
мню эту историю, мне было уже 12 лет, и я не раз
держала скрипку в руках. На задней стенке де¬
душкой были вписаны имена детей и внуков,
а последним именем было имя «Лена». Я в то вре¬
мя была самой младшей.
Бабушка скончалась в 1959 году. Уже нет
в живых наших родителей, и мы с Мариной са¬
мые старшие в семье.
1 Умер в 2008 году.
2 Пресновка — село (станица), административ¬
ный центр Пресновского (с 1997 года — Жам-
былского) района Петропавловской области Ка¬
захстана. Основана более двухсот лет назад,
в 1 752 году, первоначально — как военная кре¬
пость Новоишимской линии. Это одно из старей¬
ших так называемых линейных русских поселений
не только в Северном Казахстане, но и в Запад¬
ной Сибири.
Сергей и Елена Пресняковы-Артищевы
Елена Васильевна Калмыкова
(Харитонова )
Эта красивая женщина, Елена (Лина) Василь¬
евна Харитонова (в девичестве Калмыкова), —-
двоюродная прабабушка моего мужа. Будем
надеяться, что появление фотографий Елены
Васильевны и маленького рассказа о ее семье по¬
может восстановить пробелы в истории рода.
Фотографии семьи Калмыковых могут нахо¬
диться в архивах близких им людей, или, воз¬
можно, потомки Харитоновых (Калмыковых)
увидят знакомые лица и свяжутся с нами.
История рода начинается с Емельяна Василь¬
евича Калмыкова, глубже в исследованиях про¬
двинуться пока не удалось. В середине XIX века
из Ростовской области (Таганрог) семья была вы¬
слана на Кавказ. В 1859 году в селе Арик (станция
Котляревская) Кабардинского округа Терской
области у Емельяна Васильевича родился сын
Василий.
У Василия Емельяновича с Татьяной Захаров¬
ной родились дети — Иван, Полина, Василий, Еле¬
на, Яков, Дмитрий, Вера, Федор, Илья и Надежда.
32
По воспоминаниям родных, жизнь семьи связана
с Терской областью: селом Арик, станцией Котля-
ревская, городом Нальчиком, местечком Майское
и городом Владикавказом. В Нальчике был дом
на четыре семьи, который сохранился до сих пор.
Василий Емельянович говорил старшему
сыну, который стремился после женитьбы жить
отдельно: «Пока я жив, будете жить, как поселил, —
все под одной крышей». Вся семья работала —
торговали зерном, разводили скот, племенных
лошадей, а также владели мельницей и сдавали
в аренду купцам склады под товары. Сыновья
Василия Емельяновича перегоняли лошадей
в Турцию и Иран. Младшая дочь Надежда рас¬
сказывала, что могла ребенком самостоятельно
запрячь и распрячь лошадь. По выходным Васи¬
лий Емельянович посещал церковь. Известно
также, что Татьяна Захаровна знахарствовала,
лечила людей втайне от мужа, который не при¬
ветствовал этого занятия.
Двое из сыновей, Яков и Дмитрий, получили
высшее образование в Москве. В кругу семьи было
принято называть друг друга уменьшительно-лас¬
кательно. Елену всю жизнь звали Линой, Дмит¬
рия — Миней, Марию — Маней, Павла — Паней.
2 Фото как хокку
33
Василий Емельянович умер в 1922 году, на
следующий год после жены. Об Илье, Иване и Вере
почти ничего не известно. Сохранились семейные
легенды о том, что один брат застрелен в горах при
перегоне лошадей; другой утонул, спасая брата;
третий, работая в Иране, умер от инфекции и по¬
хоронен там по православному обряду. Одна из
сестер умерла в девичестве.
Родилась Лина в селе Арик в 1891 (?) году.
Одна из сохранившихся ранних фотографий
Лины, датированная 1909 годом, подарена бра¬
ту Василию в год его бракосочетания с Марией
Петровной Струковой.
В 1910 году Елена Васильевна вышла замуж
за Павла Михайловича Харитонова во Владикав¬
казе и прожила там всю жизнь. У них было чет¬
веро детей — Ольга, Михаил, Лилия и Алексей.
Когда умерли Татьяна Захаровна и Василий
Емельянович, их младшей дочери Надежде было
13 лет и она жила поочередно у братьев и сестер,
а большей частью в семье Лины. У нее Надежда
и научилась портняжить. Лина с двоюродной
сестрой Феней выполняли заказы по пошиву
в семьях, где требовался большой объем работ.
По воспоминаниям внучки Надежды Васильевны,
когда она спросила у бабушки: «Где ты научи¬
лась так ровно шить?», та засмеялась и ответила:
«Я сначала научилась пороть, а потом уже шить».
Лина часто давала младшей сестре распарывать
неудачные швы: «Пори, пори, пори...»
Серьезное и печальное лицо на четвертой фо¬
тографии — это фрагмент семейного снимка
1928 года. Братья Лины, Федор, Василий, Яков
и сестра Надежда в 1929 году с семьями пере¬
ехали в Среднюю Азию. После выезда родствен¬
ников Елена Васильевна навещала их ежегодно.
Последняя фотография— 1952 года. Лина уже
бабушка. Известно, что ее внук Павел занимал
34
руководящую должность на железнодорожной
станции в Беслане. О сыновьях ничего не из¬
вестно.
Елена Васильевна умерла в 1961-м, с тех пор
сведения о ее семье прерываются.
Игорь Гузиков, Елена Алексеева
2=
Фейга (Фанни, Фаина) Самсоновна
Кабель (ур. Ральбе)
Фейга Самсоновна Кибель, моя бабушка, роди¬
лась в Брест-Литовске. Ее отец, Самсон Давидо¬
вич Ральбе, был учителем математики в еврей¬
ской прогимназии (что-то вроде начальной школы).
У нее было три сестры — ив дополнение к четырем
дочкам ее родители воспитывали еще четырех де¬
вочек, дочерей бабушкиной тети. Муж этой тети
был строительным подрядчиком и все время уез¬
жал на удаленные объекты. Его жена предпо¬
читала не рисковать — и уезжала вместе с ним,
оставляя детей сестре. Бабушка говорила: «В се¬
мье с восьмью детьми мы жили небогато — у нас
была всего одна прислуга». При всем при этом все
девочки сначала окончили прогимназию, а по¬
том уже и русскую гимназию. Бабушка расска¬
зывала, что подружки ей завидовали, потому
что ей можно было не ходить на уроки закона бо¬
жьего.
Нет ничего удивительного в том, что религией
бабушка не интересовалась — ее родители были
полнейшими безбожниками. Как-то раз, когда
36
бабушка была маленькой, к ним на Песах при¬
ехали бабушкины дед с бабкой. (Кто не знает —
евреи на Песах вместо хлеба едят ману в память
о манне небесной, которой они питались в Синай¬
ской пустыне во время исхода из Египта.) Мои
прапрадед и прапрабабка были людьми верующи¬
ми, и из уважения к ним бабушкины родители
выставили на стол мацу. Все шло прекрасно до
тех пор, пока дети не заигрались и не открыли
дверцу шкафа — откуда вдруг выпал хлеб! Ба¬
бушка хорошо запомнила последовавший за
этим переполох. Характерно, что имя ей дали —
Фейга, что на идише означает «птица». Однако
на идише бабушка не говорила, и ее все звали
Фанни, что потом перешло в Фаину.
После окончания гимназии бабушка окончи¬
ла учительский класс и стала учительницей. Это
было вовсе не то, чего ей хотелось, — все ее сест¬
ры в один голос рассказывали, что Фанни всегда
мечтала стать врачом и иметь детей. Кто гово¬
рил — бойся мечты, она может сбыться? Бабуш¬
ка была счастлива именно оттого, что мечты эти
сбылись, но путь к этому пролегал через мировую
войну и все последовавшие за этим кошмары
нашего века.
37
Налаженная жизнь закончилась в 1915 году —
фронт Первой мировой войны стал приближать¬
ся к Брест-Литовску. Власти распорядились об
эвакуации всех евреев из прифронтовой полосы
(подозревая их в шпионаже в пользу австрий¬
цев), и семья переехала в Пермь и потом в Екате¬
ринбург. Говорят, что все, что ни делается, — все
к лучшему. Не знаю насчет всего, но не могу от¬
делаться от мысли, что это внезапное изгнание
из дома, быть может, спасло их сперва от пожа¬
ров, вскоре уничтоживших весь город, далее от
погромов Гражданской войны, а потом от судьбы
стольких евреев Белоруссии во Второй мировой
войне. И вот—урок для нас всех: бабушка сумела
среди разрухи не отчаяться и начать осуществлять
свои мечты. В Перми она окончила медицинский
факультет местного университета и стала детским
врачом на железной дороге. Молодая женщина
надрезине ездила по будкам обходчиков, лечила
их детей, объясняла рабочим необходимость ги¬
гиены и заставляла людей вырезать форточки
в окнах.
Позже она переехала в Екатеринбург, где ра¬
ботала детским врачом десятки лет — лечила де¬
тей с грудного возраста до подросткового, и после
недолгого перерыва снова встречала их в своем
кабинете, но уже в качестве родителей. В таком
случае бабушка брала в архиве карточку родите¬
лей, чтобы знать, каких болезней ждать у детей.
В Екатеринбурге бабушкин соученик с меди¬
цинского факультета Марк Борисович Кибель
познакомил ее со своим братом Ильей — моим
будущим дедушкой. О нем я надеюсь подробно
рассказать отдельно, пока скажу только, что он
тоже был врачом. У них родились двое детей,
Александр, мой дядя, и Мария, моя мама. Это
была счастливая жизнь людей, окруженных лю¬
бимыми родными, людей, любящих свою работу
(бабушка не хотела уходить на пенсию, пока ей
38
не исполнилось 70 лет) и умеющих радоваться
тому, что есть. Безмятежной, впрочем, она если
и была, то недолго. Деда мобилизовали в Финскую
войну (домой он вернулся только после оконча¬
ния войны с Японией, зато живой и даже не ра¬
ненный).
Расскажу одну военную историю. Бабушка
с мужем и детьми много лет прожила в двух смеж¬
ных комнатах в коммунальной квартире без
удобств. Одну из этих комнат в 41 - м году забрали
для расселения эвакуированных. Бабушка вместе
с детьми и приехавшими к ней сестрами и мате¬
рью жили во второй комнате; дверь, соединявшую
комнаты, заколотили. Ближе к концу войны
жильцы из второй комнаты стали собираться
к себе домой, на освобожденную советскую тер¬
риторию, но у них была проблема — не на чем
было довезти свое добро до вокзала. И вот однаж¬
ды бабушка услыхала сквозь заколоченную дверь,
как жильцы договариваются с каким-то води¬
телем грузовика: тот довезет их с вещами до
вокзала, а взамен они отдадут ему ключи от ба¬
бушкиной комнаты. Если бы этот водитель в эту
комнату вселился, то в обстановке тех лет бабуш¬
ка могла бы с ней попрощаться. И тогда бабушка
побежала звать дедушкиных братьев, Марка
и Моисея. Ночью, когда жильцы уехали на грузо¬
вике на вокзал, Моисей разбил форточку и про¬
ник в комнату. Марк с Моисеем разблокировали
дверь и перенесли через нее бабушкины вещи.
В итоге обе комнаты остались за бабушкой.
Ну вот, наконец, дед вернулся с бесконечных
войн. Можно было перевести дух—ан нет, в 53-м го¬
ду развернулось дело врачей. Бабушку, которой поз¬
же присвоят звание заслуженного врача респуб¬
лики, обвинили во вредительстве — один из детей
в ее больнице скончался. И это при том, что она не¬
сколько раз сдавала кровь для этого самого маль¬
чика (ему требовались многократные переливания
39
небольшими порциями, родители мальчика были
больны и в доноры не годились, так бабушка вме¬
сте с одной санитаркой вызвались, как они это
часто делали). И тут ей еще раз повезло: местные
чекисты были очень бдительными, но немного
тяжеловаты на подъем. Не успели они завести
дело, как товарищ Сталин скончался, и поступи¬
ло новое указание — спускать дело на тормозах.
У административной машины хватило инерции
докатиться до суда, и там в последнюю секунду
она вдруг остановилась — прокурор отказался от
обвинительного заключения.
Нас с братом бабушка приняла с восторгом
и самозабвенно с нами возилась. Она специаль¬
но пошла на курсы кройки и шитья, чтобы нас
одевать, — на снимке, где она нам читает, мы
одеты в рубашки ее изготовления. Помню, как
меня, маленького, они с дедом взяли с собой в от¬
пуск — плыть на пароходе по Волге, с каким
удовольствием объясняли мне про реку и мосты,
города и пароходы. От нее я услышал впервые
сказки про мальчика-с-пальчика и принцессу на
горошине. Вместе с дядей Шурой они наладили
невиданную вещь — диаскоп. Мы с братом смот¬
рели диафильмы про попа и его работника Балду.
Не то чтобы родители нас не любили—любили еще
как, — но большинство детских воспоминаний
связаны с ее домом, с теми самыми двумя ком¬
мунальными комнатами, в которых она нас так
любила и баловала, где была такой веселой и до¬
вольной жизнью — наверное, потому что понима¬
ла, что в действительности важно.
Как же мне ее не хватает...
Александр Заславский
Маленький кусочек
из истории моей семьи
Меня вырастила моя бабушка, и ей я обязана
всем.
В 1909 году молодая двадцатилетняя девушка
Невенка приехала из Болгарии в Москву. Получив
в Швейцарии образование детского дантиста,
она, начитавшись Некрасова, решила посвятить
себя помощи русским детям.
В 1912 году она вышла замуж за молодого по¬
ляка Евгения Шпитальского, профессора Москов¬
ского университета. На фото 1926 года — счаст¬
ливая благополучная семья. Девочка Таня — это
моя мама. Следующие события описаны в недав¬
них публикациях МГУ.
31 января 1929 года Шпитальский был избран
членом-корреспондентом АН СССР по разряду
химических наук. Однако менее чем через месяц
(в феврале 1929 года) он был арестован.
Академики В.Н.Ипатьев, Н.Д.Зелинский
и А.Е.Чичибабин пытались хлопотать за Шпи¬
тальского, и эти хлопоты, возможно, имели свое
действие, «так как впоследствии, через год после
41
ареста, закрытый суд приговорил его к расстрелу,
но этот приговор был заменен 10-летним одиноч¬
ным заключением». После приговора его жену вы¬
слали из Москвы, а дети были взяты его сестрой.
Е.И.Шпитальский умер в тюрьме 23 ноября
1931 года от инфаркта, но похоронен, как акаде¬
мик, на Новодевичьем кладбище (похоже, добил¬
ся этого Н.Д.Зелинский).
В книге воспоминаний В.Н.Ипатьев называ¬
ет несколько вероятных причин, послуживших
основанием к этому аресту.
Во-первых, Шпитальский «был не по душе боль¬
шевикам за свое критическое отношение к их де¬
яниям и за свой острый язык». Приведем лишь
один из многочисленных примеров — воспоми¬
нания о речи Шпитальского на торжественном
заседании по поводу 35-летней деятельности
В.Н.Ипатьева: «Не могу... забыть речи моего боль¬
шого друга, остроумнейшего и талантливейшего
человека, профессора Е.И. Шпитальского. Он ни¬
чего не боялся и говорил о вещах, которые лучше
было бы не затрагивать, так как всевидящее око
ГПУ никогда не оставляет без внимания даже
малейшего намека на критику советской власти.
В своей речи Шпитальский уподобил меня ката¬
лизатору в руках советской власти. Утром в сво¬
ем докладе, разъясняя действие катализатора
в химических реакциях, я указал, что катализатор
на мгновение соединяется с одним из реагирую¬
щих тел, а затем, после выделения из этого обра¬
зовавшегося комплекса нового продукта, катали¬
затор снова появляется в своем первоначальном
виде. Так и советская власть, говорил Е.И., берет
Ипатьева, когда надо, а потом отдает, снова бе¬
рет, когда приходится туго, и снова удаляет, и т.д.
Это сравнение было не в бровь, а в глаз, так как
за несколько месяцев я был удален с нескольких
занимаемых мною должностей».
42
В.Н.Ипатьев и Е.И.Шпитальский долгое вре¬
мя были близкими друзьями. В книге воспоми¬
наний Ипатьева, изданной в Нью-Йорке, описа¬
но несколько интересных фактов из биографии
Шпитальского.
«Такого талантливого человека надо было бе¬
речь и беречь...» (В.Н.Ипатьев о Е.И.Шпиталь-
ском).
И. А. Казарновскому приписывают такое выска¬
зывание: «Вы знаете, какая умница был А.И.Бах?
Вы знаете, как он спас Шпитальского?.. Он сказал:
«Шпитальский большой мерзавец, но расстрели¬
вать его не надо».
Теперь собственно о бабушке. Она вернулась
из ссылки в конце 1935 года. Дом конфискован,
библиотека деда — 30 тысяч книг—сгнила в под¬
валах Менделеевского, там работал мамин брат.
Дядя получил участок в Перово, привез из-под
Архангельска сруб и построил матери домик, где
она жила до смерти в 1962 году. В основном она
жила с нами, растя троих внуков, меня и моих
братьев. Но внутренне она жила памятью мужа,
и для меня они неразрывны.
Мама работала с 1944 года в Институте ядер-
ной физики и к 1950 году была поражена лучевой
болезнью, проводила по полгода в спец, больнице.
Все было на бабушке. Мы с ней были очень близки.
В 1955 году я показала ей в «Технике — молодежи»
первую публикацию об открытии структуры ДНК,
что вызвало у нее неожиданное волнение.
«Боже мой, это же скрижали!» — «Ты что име¬
ешь в виду?» — «Ну как же, это закон, данный
Богом Жизни как таковой; Бог дал законы При¬
роде, по которым она развивалась и усложнялись
ее структуры, — это первый Завет; затем Он дал
законы Жизни, и их можно изучать и ЧИТАТЬ, как
книгу, когда научимся, — это второй Завет; тре¬
тий Завет Он дал Моисею — закон отношений
43
людей к своему Творцу и друг к другу — законы
общежития, а Христос дал Завет спасения и Веч¬
ной жизни с Богом. В наших знаниях была лаку¬
на, теперь она начнет заполняться».
Я слушала, открыв рот, но она продолжала:
«Бедный Николай Иванович! Бедный Жебрак!
Они не понимали, что защищали, отстаивая гене¬
тику; ЭТИ проходимцы, впрочем, тоже не понима¬
ли, с чем они воюют, им, неучам, их классовое
богоборческое чутье подсказывало, что это нечто
враждебное».
Мне все это запало в душу настолько, что я по¬
ступила в МГУ на физфак, чтобы изучать ДНК.
Сейчас, 60 лет спустя, я читаю книгу директора
проекта «Геном человека» Френсиса Коллинза
«Язык Бога» (Francis S.Collins «The Language of God»)
и вспоминаю мою мудрую бабушку, определив¬
шую мою жизнь.
К. М.Покровская
Прабабушка Агриппина Мурузиди.
История
Моя прабабушка по маминой линии Агриппи¬
на Александровна (Писарькова) Мурузиди роди¬
лась 15 июня 1894 года в Латвии. Воспитывалась
в Рижском Свято-Троице-Сергиевом женском
монастыре у своей бабушки, которая имела сан
«матушки» и занимала высокое положение в иерар¬
хии монастыря. В монастыре Груня выучилась
шитью, что весьма помогло ей в дальнейшей жиз¬
ни. После смерти отца переехала к дяде в Москву,
на Сретенку, где получила образование. Была
очень женственна и красива. Вопреки воле род¬
ных вышла замуж за грека, обаятельного летчи¬
ка Георгия Мурузиди, с которым познакомилась
в Москве на балу. В начале 1919 года переехала
с матерью и мужем жить в Киев, где у них роди¬
лась дочь Людмила (моя бабушка).
Этнический грек Георгий Мурузиди родился
во Франции, учился в летной школе, был пило¬
том и французским офицером, участником Бал¬
канских войн и талантливым коммерсантом.
После переезда в Киев Георгий был активным
46
членом греческой общины на Подоле. С такой
биографией продолжение истории очевидно:
семья пережила три ареста Георгия Мурузиди
в 1932, 1936 и 1937 годах. В 1936 г. семья даже
собиралась переехать в Грецию, и уже были
оформлены документы, но заболела мама Агрип¬
пины, и все остались в Киеве...
А 16 декабря 1937 года прадедушка Георгий
был арестован в последний раз: как «враг народа»
и греческий шпион. В эту ночь были арестованы
тысячи греков киевской общины. Вскоре Геор¬
гий Мурузиди был расстрелян... Но об этом мы
узнали лишь недавно, в 2008 году, когда был
открыт доступ в архивы СБУ.
А прабабушка Агриппина ничего не знала
о судьбе своего мужа еще долгие годы. Вместе
с дочерью она ходила на бесконечные допросы,
отправляла посылки в лагеря, хотя и предчувство¬
вала, что их адресата уже нет в живых, и практи¬
чески до конца своей жизни прожила с клеймом
«жены врага народа».
Лишь в 1959 году, через суд, ей выдали ложную
справку о гибели мужа в лагерях от болезни и его
посмертной реабилитации. (А моя бабушка, их
дочь, всю свою жизнь панически боялась ночных
47
звонков в дверь или по телефону и любых упоми¬
наний о родственниках за границей, которые
безуспешно и неоднократно пытались наладить
с ней связь, включая и последние 15 лет жизни,
уже в независимой Украине. В детстве меня это
удивляло и почему-то даже казалось забавным...
М-да...)
После ареста прадедушки в 1937 году жизнь
прабабушки и ее семьи резко изменилась. Семье
«врага народа» грозили арест и выселение из Ки¬
ева, но благодаря ходатайствам подруги, воен¬
врача, семья чудом осталась жить в своей квар¬
тире на Крещатике. Отделались «уплотнением»:
прописали в квартире домработницу с дочерью.
Тогда же пригодились полученные в юности на¬
выки шитья: Агриппина открыла в себе настоя¬
щий талант портнихи, дамского мастера высо¬
кого класса. Этот талант помог всей ее большой
семье и семье бывшей прислуги Мурузиди пере¬
жить голодные годы оккупации и тяжелые после¬
военные годы.
Во время Второй мировой войны, в сентябре
1941 года, во время пожара на Крещатике их дом
сгорел, и семья оказалась на улице. Вообще, об
испытаниях, выпавших на долю семью в те годы,
можно написать отдельную книгу...
После войны семья осталась в Киеве, где пра¬
бабушка Груня жила с семьей своей дочери, забо¬
тясь о внуках, впрочем, она уже тяжело болела.
Умерла прабабушка 14 июня 1962 года.
Я родилась намного позже, но детство мое
было полно историй, воспоминаний и семейных
преданий о прабабушке, мудром и добром чело¬
веке.
Всю жизнь к ней тянулись люди за помощью —
духовной и материальной. Несмотря на сложную
жизнь, она всегда оставалась глубоко верующей.
Интеллигентная, искренняя и светлая личность,
48
она любила людей и всю жизнь помогала родным,
близким и малознакомым людям.
В моей комнате до сих пор висит черно-белый
портрет молодой Агриппины. А в моей сумочке
всегда лежит прабабушкина серебряная пудрени¬
ца, подарок прадедушки вот уже почти столетней
давности...
Вероника Ченакина
Елизавета Ивановна
У меня никогда не было развитой интуиции,
я не вижу вещих снов и не ощущаю приступов
дежавю. Только раз в жизни, в шесть лет, я сто¬
яла, уткнувшись лбом в холодную стену, и плака¬
ла навзрыд: «Хочу домой! Отвезите меня домой!»
А ведь за день до этого была так рада поехать
в гости к маминой подруге: там любимые друзья
и полно места для игры! Попрощалась с бабуш¬
кой (она болела, лежала), и меня увезли. И вот —
стою, плачу, и весь свет мне не мил. Уже через
много лет я узнала, что именно в эти часы умира¬
ла моя бабушка. Связь между бабой (так я ее на¬
зывала) и внучкой была прочная, очень прочная.
Елизавета Ивановна Агаянц родилась в 1898 го¬
ду в многодетной семье сельского священника
и учительницы. Село Чардахлу мы с мамой по¬
сетили уже в конце 1980-х, расположено оно
в Азербайджане, жили там тогда только армяне:
сохранилась церковь, в которой служил прадед,
школа прабабки и даже дом, в котором родилась
бабушка (там, правда, никто уже не жил).
50
Лиза — старшая дочь. На большой семейной
фотографии — красивые породистые лица, по¬
мню, я еще в школе удивлялась: куда делись та¬
кие люди, почему вокруг лица настолько другие?
Семья переезжает в Кировабад, Лиза заканчивает
гимназию св. Нины, а поступать едет в 1918 году
в Варшавский университет: «по счастью», во вре¬
мя Первой мировой войны медицинский факуль¬
тет эвакуировался в Ростов. По ее рассказам,
поезд почти всю дорогу преследовали какие-то
банды, страху она натерпелась тогда по полной
программе.
В 1920-х семья решает опять сняться с места:
все едут в Москву, только Лизу увозит в Ереван
новоиспеченный муж (как, смеясь, рассказыва¬
ла потом мама: подальше от многочисленных
родственников и тещи).
Ереван в 20-х только строился, бабушка была
одним из первых педиатров не только города, но
и республики. Сказать, что она работала сутка¬
ми, — ничего не сказать: роддома, больницы,
ясли, пионерские лагеря — везде нужно было не
просто наводить порядок, а снижать чудовищную
детскую смертность, бороться с антисанитари¬
ей, выбивать на детей деньги из вышестоящих
51
инстанций. А она так любила именно лечить, вы¬
хаживать! Мама часто рассказывала мне, на¬
сколько они с братом (тот был на 12 лет старше,
ему уже все было нипочем) привыкли оставаться
по ночам одни: бесконечные дежурства, бабушка
только успевала забежать домой, чтоб заплести на
ночь дочке косы, и опять — в больницу.
О ее мастерстве можно рассказывать беско¬
нечно. Перескажу только несколько маминых
воспоминаний. Стетоскопом бабушка практиче¬
ски не пользовалась — только трубкой, а чаще —
ухом. Диагностом была фантастическим. Выха¬
живание ребенка, мечущегося в жару, начиналось
с мягкого расчесывания волос, проветривания
помещения, создания уюта в постельке, потом
каждые десять минут ребенку давалась чайная
ложка воды (сколько раз меня спасал этот немуд¬
рящий рецепт, когда метался по постели с тем¬
пературой уже мой сын!..). Или, например, отец
ребенка, пришедший наутро, чтобы получить
труп дочери (доставлена в таком состоянии, что
рассчитывать было не на что), падает в обморок,
увидев девочку, играющую в куклы. Она запросто
могла остановить на улице мамашу с плачущим
ребенком и начать выговаривать за то, что в та¬
кую жару ребенок одет так тепло: «Тебя вот так
сейчас одеть, я посмотрю, как сама плакать бу¬
дешь. Не смей на него кричать!»
В 1938 году беда пришла и в этот дом: мой дед,
мирный учитель географии, к своему несчастью,
оказался «врагом народа»: до революции служил
в армии, соответственно, был... белым офицером.
И во время обыска в доме обнаружена была во¬
пиющая улика: газетный портрет Ленина был
(о ужас!) исцарапан карандашом. Слабая попыт¬
ка бабушки воззвать к логике, показав портрет
собственной матери, точно так же изрисованный
вот этой вот двухлетней малышкой (моей ма¬
мой), — успеха не имела. Деда арестовали. Когда
52
же из ереванской тюрьмы его перевезли в Бар¬
наул, бабушка решила пойти и «все выяснить».
Слава богу, в здании МВД ей встретился шофер
какого-то из местных начальников, узнал врача
своей дочери и быстро отправил ее домой, а иначе
мама с дядей лишились бы не только отца, но
и матери.
Как это часто бывало в нашем славном государ¬
стве, муж бабушки сидел в лагере, а в это время
в Москве брат ее служил в контрразведке, а сест¬
ра — в МИДе. В общем, нашлись знакомства,
и бабушка поехала просить за мужа к самому Бе¬
рии. Трагикомический эпизод нельзя не переска¬
зать, он так и будет переходить в нашей семье из
поколения в поколение. Бабушка сидит в пере¬
полненной приемной, а ее трехлетняя неугомон¬
ная дочь нарезает по комнате круги и все время
заглядывает в полуоткрытую дверь кабинета
Самого. Конечно, ее пытаются призвать к по¬
рядку — бесполезно. Тогда изнутри раздается
голос, и женщину с ребенком просят войти вне
очереди. Бабушка сбивчиво рассказывает свою
историю, а моя мама продолжает путешество¬
вать вокруг стола. Человек за столом в конце кон¬
цов хватает ее на руки и сажает к себе на колени.
В этом месте рассказа моя мама (никогда, мягко
выражаясь, не любившая всю эту когорту) коми¬
чески-тяжело вздыхает и говорит: «Вот даже не
знаю, как дальше жить, — сидела на коленях
у самого Берии...»
Одним словом, бабушке обещают, что «отец
этого ребенка вернется домой через два месяца».
И через два месяца в дверь стучит человек и не¬
знакомым голосом (бабушка его не узнала совер¬
шенно) говорит: «Лиза, это я». Правда, мирная
жизнь продлилась совсем недолго: дед быстро
сгорает от рака, который заработал в местах не
столь отдаленных (объявив голодовку, когда
53
ему перестали давать письма жены). И бабушка
остается вдовой. До конца жизни...
Во время Великой Отечественной моего дядю
не берут на фронт, поскольку не позволяет зре¬
ние: «Пушечное мясо нам не нужно» (довольно
странная фраза для того времени, не находите?).
Да и слава богу, говоря по правде: бабушке и так
было не сладко. От судьбы не уйдешь: уже через
много лет она переживет самое страшное горе,
какое может, по-моему, выпасть на долю челове¬
ка: ее 39-летний сын умрет от третьего инфаркта.
Мама говорит, что если б за полгода до этого не
родилась я, бабушка просто ушла бы вслед за
ним: и так все признаки предынсультного состо¬
яния были налицо.
Ну а со мной она провозилась последние шесть
лет своей жизни, будучи уже на пенсии. Это, не¬
сомненно, был тогда самый близкий для меня
человек: мама работала, и меня готовила к шко¬
ле, со мной сидела, мне все рассказывала и меня
выслушивала — она, баба. Сколько любви, тепла
и защиты я получила от нее за те годы — навер¬
ное, до сих пор меня держит этот запас.
Мужество этого человека проявилось даже
в том, как она уходила. Сама диагностировала
свою болезнь, сама ушла из больницы, поняв, что
больше ничем помочь нельзя, а умереть хочется
дома, сама попросила дочь собрать нужные
вещи, сказала, что и когда делать, поблагодарила
ее за то, какой дочерью она была, попрощалась.
И в ту же ночь тихо умерла во сне.
http://anna701208.livejournal.com
Жизнь прожить не поле перейти.
История .моего дедушки
Мой дедушка Борис Моисеевич (Бойка Мойше-
вич) Шендерович родился в 1889 году в Шилове,
где его отец был раввином. Прабабушку звали
Лея, и у них было пять дочерей и три сына, но
о дедушкиных братьях и сестрах я подробно рас¬
скажу в следующий раз, а пока о нем самом. Он
окончил гимназию, затем фельдшерское учили¬
ще в Смоленске. За год или два до начала Пер¬
вой мировой войны они с бабушкой поженились,
и в 1916 году родился их первый сын Соломон
(Моня). С началом войны дедушку призвали в ар¬
мию, он служил фельдшером. Во время войны
родился второй сын, который умер младенцем от
воспаления легких. Потом очень долго детей не
было, и только в 1927 году родилась моя мама —
единственная дочка, поздняя и ужасно любимая
всеми, особенно отцом.
После революции дедушка поехал в Москву,
где учился у известного профессора Сперанско¬
го. К началу 30-х годов он становится извест¬
ным в Могилеве педиатром. В 1933 или 1934 году
55
его арестовали первый раз—«за золото». Несколько
дней продержали в тюрьме, добиваясь выдачи
ценностей. Арест во второй раз «за шпионаж» был
намного серьезней. Тогда дедушку, уже главвра¬
ча детской больницы, арестовали по доносу его
коллеги, заведующей отделением, стремившей¬
ся занять его место. (Надо заметить, что ей это
удалось.) Его обвиняли в отравлении детей, на¬
ходящихся на излечении в его больнице, в том,
что он хранил дома под кроватью пушку, а также
в том, что работал на американскую разведку
и передавал в Америку через мать, которая жила
в Аенинграде, зашитые в тушки кур шпионские
донесения своему родному брату Соломону (с ко¬
торым на тот момент даже переписка прерва¬
лась, не говоря уже обо всем остальном).
Дедушку сильно избивали, выбили все зубы,
переломали ребра. Он просидел в тюрьме уже год,
когда его перевели в тюремную больницу, и там
одна из медсестер, несмотря на огромный риск,
передала от него письмо бабушке. В письме рас¬
сказывалось, как его пытают и в чем требуют
сознаться. Бабушка поехала с этим письменным
свидетельством творящегося в тюрьме беззако¬
ния и произвола в Москву к Вышинскому. И даже
попала к нему на прием. Вышинский прочитал
письмо и ответил, что такого не может быть. Ска¬
зал: «Езжайте спокойно домой, ваш муж будет
там вас ждать». Дома бабушку никто не ждал,
и она сразу же пошла в НКВД, уверенная, что
по слову генерального прокурора мужа немед¬
ленно отпустят. Домой она уже не вернулась —
ее, естественно, тоже арестовали. Арестовали
также и медсестру, передавшую записку заклю¬
ченного.
Потом дедушку пытали в соседней камере —
клали ему на грудь доску и качались на ней. Ба¬
бушка слышала его крики и кричала через стену:
56
«Боря, подпиши!» О шпионской и антисоветской
деятельности родителей энкавэдэшники прихо¬
дили допрашивать даже мою маму, которой
тогда было лет одиннадцать. Родители бабушки
срочно отправили ее в Москву, к старшему бра¬
ту Моне.
В 1939 году сместили Ягоду, и пришедший ему
на смену Ежов решил «легализовать» репрессии.
Был неожиданно устроен трибунал. Дедушка
и бабушка на суде от всего отказались и расска¬
зали, как из них выбивали показания. В общем,
случилось чудо, и их освободили и даже дали пу¬
тевку в санаторий для поправки здоровья. Ба¬
бушку выпустили на день раньше, благодаря
чему весь Могилев узнал о скором освобождении
дедушки. К этому моменту у ворот тюрьмы со¬
бралась половина города (в Могилеве и окрест¬
ностях практически не было семьи, в которой бы
он не лечил детей), и домой его несли на руках —
сам идти он был не в состоянии.
Маме ее бабушка с дедушкой прислали теле¬
грамму: «Родители выздоровели. Возвращайся».
Дедушка вновь стал работать врачом в госпита¬
ле, в детскую больницу он больше не вернулся.
Когда началась война, Шендерович был назна¬
чен главврачом медпункта при штабе ПВО. Он
отправил бабушку с ее отцом Иехиелем и мою
маму в эвакуацию с госпиталем — буквально по¬
следним эшелоном, который в пути разбомбили,
а им чудом удалось уцелеть. А сам дедушка эва¬
куироваться не смог.
До недавнего времени ничего не было извест¬
но о его дальнейшей судьбе. И вот в августе этого
года маме позвонила женщина, которая предста¬
вилась Идой Шендерович (они потом долго пыта¬
лись понять, не родственницы ли, но, кажется,
все-таки нет), сотрудницей могилевского архива.
Она пишет книгу о евреях Могилева, погибших
57
во время войны, и приезжала в Израиль в коман¬
дировку — искать материалы в Яд ва-Шеме. Там
она обнаружила заполненную мамой по приезде
в Израиль анкету на своего отца и нашла в теле¬
фонном справочнике мамин нынешний телефон.
Мы договорились встретиться, и на следующий
день вместе с мамой отправились к ней в гости¬
ницу. Мама рассказала ей то, что знала, а она —
то немногое, что ей удалось узнать о судьбе де¬
душки в период оккупации.
Вот отрывок из ее статьи: «Сохранившиеся
в архиве отдельные документы позволили про¬
следить судьбу нескольких врачей-евреев: за¬
ведующей тубдиспансером (Пионерская, 11—13)
Боярской Доры Борисовны, 1890 г.р., заведую¬
щего детским отделением больницы и врача дет¬
ского дома (Каляева, 12) Шендеровича Бориса
Моисеевича, 1889 г.р., и заведующей венериче¬
ским отделением Усвятцевой Анны Михайловны,
1898 г.р. Эти высококвалифицированные врачи
по специальному распоряжению германского
командования получили разрешение работать
в лечебных учреждениях и проживать вне гетто.
Зарплаты они не получали, но могли питаться
в больничной столовой. Причем Боярской выда¬
вали 2 хлебных пайка и обеда, очевидно, для ее
дочери или сестры Боярской Полины Борисовны,
1917 г.р. <...> В архивных документах удалось
разыскать 331 имя арестованных и, скорее все¬
го, уничтоженных немцами и полицейскими ев¬
реев Могилева, содержавшихся в арестном доме
СД с начала оккупации и до конца 1942 г., и 12 имен
людей, пытавшихся их спасти».
Из этих документов явствует, что до декабря
1941 года дедушка не только был жив, но и как осо¬
бо ценный специалист работал в немецком гос¬
питале. Ну а потом они привезли своих врачей,
и евреи стали уже не нужны... Есть еще одно
58
свидетельство члена могилевского подполья, ко¬
торый видел дедушку в тюрьме. Ну а что было
дальше — расстреляли ли его там же в Могилеве
(что вероятнее всего) или увезли в концлагерь
в Германию, не знает уже никто...
Алла Хананашвили
Басины Меир Липа и Кейля
служащие
Молчат гробницы, мумии и кости, —
Лишь слову жизнь дана:
Из тьмы веков, на мировом погосте,
Звучат лишь Письмена.
Бунин
Одна из основных задач каждого культурного
человека — не дать погибнуть той части истории,
которая известна ему и только ему.
История — это люди, которые ведь жили для
чего-то, а не просто были марионетками в чьих-то
руках... Не должна бессмысленно исчезать ни одна
сознательная жизнь.
Профессор Тартуского университета
Зара Григорьевна Минц
Я бы никогда и не собралась писать о них, если
бы вдруг не натолкнулась на нелепость, опубли¬
кованную на одном из сайтов в Интернете. Там
было написано, что отец их был воеводой. Ев¬
рей-воевода— это из области фантастики.
60
Отсмеявшись, я решила, что осталась одной
из немногих, кто еще может написать правду,
а значит, и должна это сделать. Для меня Кейля
была бабушкой, всегда присутствовавшей в моей
жизни.
Он родился в 1890 году. А у нее в паспорте та
же дата (в некоторых справках — даже 1891 год),
хотя она явно была старше него.
Их отец был водовозом, мать вела дом. Семья
была бедная и религиозная, поэтому Кейлю (Кла¬
ру, как потом называли ее по-русски) с малых
лет отдали учиться в портняжную мастерскую.
В результате она отлично шила, но осталась прак¬
тически без одного глаза, потому что повредила
его во время учебы и образовалось бельмо.
В 1900 году Меир поступил в четырехкласс¬
ное русское училище, которое окончил на «отлич¬
но». В 1905 году он поступил, а в 1909 году окон¬
чил Могилевское ремесленное училище, получив
профессию слесаря1.
В 1908 году он простудился и тяжело забо¬
лел плевритом. Два месяца провел на лечении
в больнице, но все же закончил училище успеш¬
но. На обустройство после окончания училища
61
выдавались 25 рублей, которые были исполь¬
зованы для поездки «на кумыс» в Башкирию по
рекомендации врачей. Правда, Кларе пришлось
добавить ему еще 50 рублей, но вернулся он
окрепшим.
У нас в семье до самого отъезда хранился спе¬
циальный краник, приспособленный для питья
кумыса из бутылки. Потом его передали в музей
вместе с оригинальной настольной лампой под
зеленым абажуром, на чугунной стойке которой
были изображены фигуры стремящихся к гра¬
моте людей. До сих пор жалею.
В 1910 году его вызвали на медицинское осви¬
детельствование для призыва на воинскую службу.
Брать в армию его не должны были, так как он
был единственный сын в семье. Однако от служ¬
бы его освободили через 6 месяцев по состоянию
здоровья. В 1911 году он приехал в Баку и остано¬
вился у своего земляка Черномордикова — при¬
казчика мануфактурного магазина. Вначале ра¬
ботал слесарем на Баиловском лесозаводе Пик-
кермана, а затем перешел на нефтяные промысла
в Сураханах.
Оставить младшего и единственного брата
одного в чужом городе старшая и самостоятель¬
ная сестра не могла, ив 1912 году она отправи¬
лась за ним, прихватив главное богатство —
швейную машинку. Потом она с несколькими
такими же энтузиастами, принесшими собствен¬
ные швейные машинки в небольшое помещение
на Большой Морской улице (рядом с будущей
станцией метро «26 бакинских комиссаров»),
организует первую швейную фабрику в Баку,
названную именем Али Байрамова. Потом в этом
помещении был детский сад, думаю, туда ходи¬
ло не одно поколение малышей этого района.
С 1912 года Меир — член РСДРП (б). Работал
в профсоюзах печатников, портных («Игла»)
и торгово-промышленных служащих.
62
После Февральской революции—депутат Бак-
совета, восстанавливал профсоюз рабочих неф¬
тяной промышленности.
В 1914 году он работал и проживал на Сура-
ханских промыслах и летом был арестован как
один из организаторов стачки бакинских нефте¬
промышленных рабочих.
В 1916 году Меира выдвинули на пост заведу¬
ющего кооперативным магазином на улице Чад-
ровой (угол Красноводской), но его должны были
забрать в армию, и он поступил на работу на за¬
вод Котляра, который освобождал от службы
в армии, где проработал до 1917 года.
В начале апреля 1917 года была создана спе¬
циальная комиссия для организации профессио¬
нального союза рабочих нефтяной промышлен¬
ности и подсобных производств. 14 мая 1917 года
состоялось учредительное собрание профсоюза,
на котором присутствовало 160 делегатов. Собра¬
ние приняло устав союза и избрало правление
в составе 20 человек. В правление вошли: М.Ай-
дынбеков, И.Фиолетов, М.Басин, М.Варначев,
Селим-Хан и др. Председателем союза был из¬
бран И.Фиолетов. К этому времени в союзе на¬
считывалось уже около 4 тысяч членов, а к концу
1917 года их число возросло до 29 000 человек.
30 марта 1917 года Меир избран в состав учреди¬
тельной комиссии, а 30 мая — членом Президиума
правления союза.
8 июля он был избран членом БК РСДРП (б) от
Черного города (промзона. — Прим, ред.) и в том
же месяце, чуть позднее, — кандидатом в члены
БюроБКРСДРП(б).
Конференция промыслово-заводских комис¬
сий, объявившая себя 18 сентября постоянно
действующим органом бакинского пролетариата,
избрала его своим секретарем. Меир был одним
из руководителей всеобщей сентябрьской стач¬
ки бакинских рабочих.
63
2 ноября он был избран членом Исполкома,
а вскоре — секретарем Президиума ИК Баксове-
та. С февраля 1918 года — секретарь правления
Союза нефтепромысловых рабочих. В апреле на¬
значен заведующим рабочей секцией нефтяно¬
го отдела Баксовнархоза.
Жили брат с сестрой, снимая квартиру на Су-
раханской улице. Каждый раз, когда мы оказы¬
вались там, Клара показывала мне окна этой
квартиры, никогда даже не предпринимая по¬
пыток зайти туда.
Однажды я уговорила ее, что запишу ее воспо¬
минания, вооружилась карандашом и тетрадкой,
но ничего из этого не получилось. Она начала рас¬
сказ с того, что однажды к ним пришли с обыс¬
ком, а Меира не было дома. Она спрятала его
бумаги в свою швейную машинку, и пристав
ничего не нашел. Видимо, сама попытка вер¬
нуться в то время была трудна для нее, и больше
я ничего не услышала. А теперь понимаю, как это
было важно.
Она была бундовкой (большинство докумен¬
тов было оставлено при моем отъезде, а там были
и членские книжки с отметкой об уплаченных
взносах).
Думаю, что и Меир когда-то начинал там же.
О его принадлежности к партии РСДРП она ни¬
чего не знала. Вообще не разбиралась в полити¬
ке. Тем более была странной ее принадлежность
к «старым большевикам», хотя имеется справка
об окончании Курсов.
Русской грамоте выучилась в ликбезе, до конца
своих дней писала по-русски «как курица лапой»,
чаще всего без гласных, потому что писала и чита¬
ла на иврите и идиш. В трагическом 1918 году
уехать вместе с братом Клара не смогла, потому
что заболела тифом.
В это смутное время ее забрали к себе зна¬
комые, в коммунальной квартире которых на
64
Цициановской (Али Байрамова) улице в доме
№19 она и осталась жить на долгие годы. Как
и все, она узнала о гибели брата по слухам, а ког¬
да было принято решение о захоронении в Баку
и ее пригласили на так называемое опознание,
то она вернулась оттуда совершенно седая от уви¬
денного, и никогда мы не видели ее больше смею¬
щейся. А ей было тогда по официальным данным
только 30 лет.
Она заказала себе серебряную брошь-медальон,
внутри которой был рыжеватый локон Меира,
а сверху — его фотография, и носила ее постоян¬
но. Через много лет в доме отдыха родственни¬
ков высокопоставленных особ этот медальон был
у нее украден, а потом найден раскуроченным,
поскольку оказался не золотым, а только с золо¬
тым ободком. Фотография и локон были утеряны.
Мы сделали новую фотографию, идо конца дней
эта памятная вещь всегда была с ней.
Никто из семьи никогда не воспринимал Ме¬
ира сердцем, это был тот, который улица и ка¬
мень на площади Свободы, куда мы с Кларой регу¬
лярно 20 сентября приносили венок, когда еще
и не было официальных помпезных церемоний.
Оставшись одна, Клара сделала все возмож¬
ное, чтобы в Баку переехали ее племянники, рано
осиротевшие дети троюродных брата и сестры
Альтшулер, и именно они стали ее семьей и под¬
держкой.
Отец умер 29 декабря 1911 года, и мать стала
жить у своего брата Алтера. В 1929 году Клара
ездила навестить ее, а во время Отечественной
войны были уничтожены все родные — Жисли-
ны, Альтшулер, Хуторецкие, Вертлиб, Басины,
Пригоникер. Она не сразу узнала об этом, но ког¬
да в 1948 году через 17 лет отыскался самый
младший племянник Вульф (Владимир) Альтшулер,
протттедтттий всю войну и вернувшийся в Чериков,
3 Фото как хокку
65
он приехал в Баку и рассказал узнанные подроб¬
ности гибели огромной семьи. Я впервые увиде¬
ла ее плачущей.
Она много лет — с 1920 года — работала на
швейной фабрике им. Володарского, в последние
годы -— контролером, а когда к концу войны выш¬
ла на пенсию, то оказалось, что жить практиче¬
ски не на что. Никогда и нигде она не упоминала
о брате и ни у кого ничего не просила.
Однажды на улице Клара встретилась с вдо¬
вой [революционера] Ивана Фиолетова, которая
поразилась ее изможденному виду. Ольга Ива¬
новна помогла оформить персональную пенсию
за брата, а значит, и лечение в лечкомиссии
и ежегодное санаторное лечение. А Клара полу¬
чила возможность делать «денежные подарки»
детям пропавшего на фронте племянника. Она
помогала всем, кто нуждался в ее поддержке.
Но годы и переживания сделали свое, и в по¬
следние годы жизни она с трудом помнила, что
и кто ее окружает. Узнавала только племянницу
Нину и меня.
А в моей памяти она осталась в ее неизменном
легком пальто, в черной шляпке из итальянской
соломки зимой и в кремовой летом, с плоской су¬
мочкой в руке и в кожаных тапочках без каблуч¬
ков, которые она называла чувяками и каждое
утро старательно протирала тряпочкой.
1 В свое время первым и наиболее крупным
еврейским профессиональным учебным заведе¬
нием в городе было как раз это Могилевское ев¬
рейское ремесленное училище. В 1885 году евреи
Могилевской губернии создали кружок для содей¬
ствия еврейским мальчикам, которые хотели обу¬
чаться ремеслам. В 1889 году было утверждено
Положение о ремесленном училище при Могилев¬
ской талмудторе. В 1903 году его преобразовали
66
в самостоятельное учебное заведение, которое
содержалось за счет частных пожертвований
и субсидий общероссийской еврейской организа¬
ции — Еврейского колонизационного общества.
Ремесленное училище готовило специалистов по
обработке металла и дерева, при нем работали
курсы для взрослых.
Татьяна Борисовна Сперанская
з
Неистощима только синева
небесная и милосердье Бога...
Фото как танка
«Продолговатый и твердый овал, черного пла¬
тья раструбы... Юная бабушка! Кто целовал Ваши
надменные губы?» Когда я увидела предложение
Бориса Акунина описать в 3—5 фотографиях
жизнь одного из своих родных-знакомых, то
у меня не было других вариантов, о ком написать.
Это моя прабабушка — Евгения Олимпиевна.
В истории ее жизни, пожалуй, нет ничего уникаль¬
ного, нет необыкновенных историй или чего-то
особенного. Но для меня история ее жизни явля¬
ется олицетворением той страшной и сложной
эпохи, в которой она жила. И мне кажется, неве¬
роятно важно хранить память о жизни тех людей,
стойко и с достоинством перенесших все испы¬
тания, которые Бог допустил до нашей страны
и нашего народа.
Я никогда ее не видела (она умерла еще за не¬
сколько лет до свадьбы моих родителей), но у меня
ощущение, что я прожила с ней всю жизнь. Воз¬
можно, потому, что я всегда жила в ее квартире,
68
где до сих пор хранится частичка ее души. А мо¬
жет, потому, что очень много слышала о ней от
мамы. Даже ощущение, что она где-то участво¬
вала в моем воспитании, вплоть до мелочей.
И именно она для меня является образцом рус¬
ской интеллигенции. Ее фотографии меня все¬
гда завораживали. Всегда казалось удивитель¬
ным, что было это не так давно и было не где-то,
а в нашей семье. Потому что всегда было ощуще¬
ние нереальности, какого-то исторического рома¬
на или киносаги от этих фотографий. Весь быт,
предметы, одежда — все вплоть до мелочей по¬
ражало в детстве и завораживает до сих пор.
Родилась она в 1900 году в г. Синельниково
Днепропетровской области. Мать очень рано умер¬
ла от туберкулеза, почти сразу после рождения
второй дочери. Ей тогда еще не было и 18 лет.
Оставшись с двумя маленькими дочерьми на
руках, отец вскоре женился второй раз. У него
был небольшой галантерейный магазин, за това¬
ром для которого он ездил в Варшаву.
И, конечно, ему было очень важно дать доче¬
рям хорошее образование, поэтому обеих доче¬
рей он отдал в гимназию. Закончить ее успела
только старшая дочь, Женя. В 1916 году, перед
69
революцией, она возвращается домой. Саму ре¬
волюцию семья пережила очень тяжело. Власть
постоянно меняется, одна банда сменяет другую,
разоряя город. Дом захватили, настает голод.
Подробностей мы даже не знаем, потому что она
никогда не рассказывала об этом, настолько тя¬
желым было для нее это время. Жизнь становит¬
ся практически невыносимой, и в 20-х годах она
одна уезжает в Москву. Там обращается в отдел
по распределению жилплощади, где впервые
встречает своего будущего мужа, моего прадеда,
Семена Сергеевича. Он влюбляется в нее с пер¬
вого взгляда, и поскольку сам помочь с жильем
ей на тот момент не мог, отдает ей свою комна¬
ту, переезжая к своему другу.
Я пытаюсь представить, насколько разными
они были. Она—вчерашняя гимназистка, «кисей¬
ная барышня», с самыми романтическими пред¬
ставлениями о жизни. И он — сын крестьянина,
рабочий, пламенный большевик. Он долго доби¬
вался ее, ждал 7 лет, прежде чем она согласилась
выйти за него замуж. И я представляю, как по¬
степенно рушились все ее мечты, идеалы и пред¬
ставления о жизни. Как любая девушка, она
с детства мечтала о прекрасной свадьбе, белоснеж¬
ном платье и принце. И как потом всю остав¬
шуюся жизнь с горечью вспоминала «грязный,
заплеванный семечками загс».
С их свадьбой связан еще один интересный
эпизод — после регистрации они едут к ее роди¬
телям на Украину. Там к их приезду приготовили
пышный каравай, мягкий и вкусный, но забыли
положить сахар. После этого жена отца сказала
ей: хорошая у тебя будет жизнь, но не сладкая.
Затем они много переезжали, жили и в Орен¬
бургской области, и в Уральске, иногда возвра¬
щались в Москву.
Вскоре у них родился сын, Левушка. Так она его
называла и всю жизнь души в нем не чаяла. По¬
том она говорила, что рождение ребенка меняет
70
жизнь женщины навсегда. И он действительно
был для нее смыслом жизни, светом в самые бес¬
просветные годы ее жизни.
А жизнь действительно оказалась несладкая.
В 1937 году ее мужа впервые арестовывают.
Преданного большевика, стоявшего у истока
партии, обвинили в измене Родине. История со¬
всем не уникальная, но для каждой семьи по-свое¬
му трагичная. 10 лет сибирской ссылки, в 1948 году
вроде выпускают, но через несколько месяцев —-
второй арест. День окончательного освобождения,
22 марта 1955 года, он потом до конца жизни бу¬
дет называть своим вторым днем рождения.
Наверное, не стоит говорить о том, какие это
были тяжелые годы для нее и ее сына. Остаться
фактически без мужа и постоянно ждать соб¬
ственного ареста, смотреть на машины, забира¬
ющие по ночам таких же «жен врагов народа»,
и постоянный страх оставить сына сиротой при
живых родителях.
Но Бог миловал, и жизнь продолжалась. Она
закончила Уральский педагогический институт,
затем переехала в Алма-Ату, где в университете
долгое время преподавала русский язык и лите¬
ратуру. Она очень любила свою работу. До сих
пор у нас в доме хранятся многочисленные кни¬
ги по языкознанию и ее письменные труды. Но
главное — она была необыкновенным человеком,
даряшим тепло и свет многим людям, близким
и дальним. До конца жизни к ней приходили быв¬
шие ученики, приезжали друзья, дом всегда был
открыт для всех. Умерла она в 1975 году, за 3 года
до этого похоронив своего мужа.
Я не знаю, насколько эти фотографии переда¬
ют ее настоящий образ. Но для меня они всегда
были олицетворением той, еще дореволюционной
эпохи, ощущение от которой она пронесла в себе
до конца своей жизни.
Инна Комнина
Родные лица
В жизни моей прабабушки и бабушки есть сек¬
реты, которые они унесли с собой. И, как оказа¬
лось, их немало. Поэтому я не буду писать что-то
конкретное, так как это не будет правдой. Напи¬
шу то, что сама знаю и помню. Юрьева Александ¬
ра Семеновна (первое хокку), родилась в г. Вятке
в 1881 году, умерла 12 февраля 1971 года.
Помню очень большую кровать. У нее были
красивые вензеля и резные ножки. Были глад¬
кие подушки, на них лежала миниатюрная пра¬
бабушка. Сестра моя всегда стояла справа,
а меня гладила по голове морщинистая рука. По¬
мню хороший запах. В комнате было зеркало, но
себя я в нем не видела, так как была очень мала.
Юрьева Зоя Андреевна (второе хокку), родилась
в г. Ленинграде в 1912 году, умерла 12 февраля
1994 года.
Я не помню, целовала она меня или нет. На¬
верно, целовала, просто это не стало воспомина¬
нием. А что стало? У моей бабушки всегда был яр¬
кий маникюр, продолжением руки всегда была
72
папироса. Бабушка открывала высокую сталин¬
скую форточку длиннющим ножом и старалась
«не закурить» меня. В ванной на полочке всегда
стоял женьшеневый крем. Каждый день она под¬
водила карандашом брови, он хорошо рисовал,
но очень плохо смывался. Помню нежно-зеленый
цвет, на нем желтые и оранжевые вкрапления —
это кусочек ее халата. Почему-то это сочетание
и сейчас везде любовно улавливает глаз. Помню
суп из белых грибов с квашеной капустой и со¬
лянку с сосисками. Помню большие бутылки с лета
заготовленного сока, закупоренного детскими со¬
сками. Много варенья в кладовке! И радость от
разрешения открыть любую банку. Помню поезд¬
ку в Батуми и первое серебряное колечко с би¬
рюзой.
Меня бабушке не привозили стационарно,
а подкидывали по необходимости. Один раз я за¬
голосила, так как не привезла с собой необходи¬
мый инвентарь для игр. Мама не смогла за мной
приехать сразу, и бабушка мне сшила куклу. Она
была прекрасна! И в тот момент я поняла, что она
любит не только мою старшую сестру, которая
пошла «в их породу» (так она говорила), но и меня.
73
Бабушка и прабабушка умерли в один день,
с разницей в 23 года. Их прах покоится в одной
из ниш на Донском кладбище. Там же находится
и прах моей сестры, которая ушла очень рано. Тут
только одна ее фотография, так получилось.
Фокина Анна Васильевна, родилась в г. Моск¬
ве в 1961 году, умерла 4 февраля 2005 года.
fokina_tatiana
Двустишье. Бабуся
У меня всего две фотографии моей бабушки.
Между ними — целая жизнь.
Таисия Илларионовна Боженова. Родилась
в 1899 году 23 мая. Она была коренная сибиряч¬
ка, из тех, чьи предки еще с Ермаком покоряли
Сибирь. Дед ее был довольно зажиточный крес¬
тьянин, у него было большое хозяйство. Навер¬
ное, он был чувствительной натурой, обращал
внимание на красоту природы. Когда он плавал
на лодке через Ангару, то вздыхал и говорил: «Хо-
ошо-то как» — он картавил. Баба Тася рассказы¬
вала, что любила ездить рыбачить с дедом, когда
совсем маленькая была. Когда ей было лет 7—8,
умер ее отец (не знаю, кто он был), и она пошла
«влюди»,т.е. работала у чужих людей. Бабушки¬
на семья была бедной. Тут есть какое-то проти¬
воречие: дед вроде как зажиточный крестьянин,
а она из бедной семьи. Я думаю, что дед—это отец
ее матери, и когда она вышла замуж, то семья ее
мужа была из бедняков.
Тася окончила всего 3 класса церковно-при¬
ходской школы. Учителем у них был ссыльный
75
революционер из Петербурга. Он все время гово¬
рил, что девочке нужно ехать в город учиться
дальше, что она очень способная и у нее феноме¬
нальная память. Но, конечно, она не поехала —
денег не было. Еще она рассказывала, что рабо¬
тала у доктора, наверное, прислугой. У него был
граммофон и пластинки Ф.Шаляпина. Она с тех
пор очень любила Федора Ивановича. И я тоже
люблю Шаляпина и узнаю его голос с первых двух
нот. После Гражданской войны жила в Енисей¬
ске и работала в укоме (уездном комитете) комсо¬
мола. Была общественницей, участвовала в само¬
деятельных спектаклях. Бабушка рассказывала,
что один раз кто-то заболел и она, пока ехала
на телеге до места, где должен был проходить
спектакль, клуб, что ли, какой-то, выучила роль
и сыграла, — это она рассказывала к тому, какая
у нее была память. Ее гены передались следую¬
щим поколениям нашей семьи: кто стихи пишет,
кто рисует, кто музицирует. Еще бабушка зани¬
малась ликбезом: учила неграмотных женщин
читать и писать.
Хотя у бабушки не было практически никако¬
го образования, но она была интеллигентным че¬
ловеком. Она очень много читала, у нее был внут¬
ренний такт, я не слышала, чтобы она кого-нибудь
осуждала или обсуждала. Наверное, она верила
в Бога, но мы никогда об этом с ней не говорили.
Только один раз, лет в семь, я спросила у нее утвер¬
дительно: «Ну Бога же нет?», ожидая получить
в ответ: «Ну конечно же, нет». И вдруг я услышала
молчание... Я так удивилась, что запомнила на
всю жизнь. После войны она с мужем и детьми
жила в Красноярске, работала швеей-надомни¬
цей — шила брезентовые плащи и телогрейки для
рыбаков. Работа была очень тяжелая: она с утра
до вечера крутила швейную машинку, а стоило
все это копейки. Я помню эту швейную машинку
«Зингер», она потом у нас стояла. Там такая шпулька
76
длинненькая была, как пуля, сейчас таких нет.
А в Одессе говорили, что в машинках «Зингер» есть
платиновые детали, и воры охотились за ними.
Я помню бабушку совсем старенькой — мне она
такой казалась. Я родилась, когда ей было 64 года.
У бабушки было пятеро детей, все выучились
и получили образование, и все ее очень уважали
и любили. По праздникам вся семья собиралась
у нее в обязательном порядке. Мне было 17 лет,
когда она умерла. Я люблю тебя, бабуся.
Ирина Мещерякова (kotaco.livejournal.com)
Моя бабушка,
которую я не видела никогда
Моя бабушка Фанни Котик, женщина с потря¬
сающим характером, упорством и силой воли (что
характерно для многих женщин семейства Коти¬
ков), придумала легенду о своем происхождении
из бедной местечковой семьи, которая еле-еле
сводила концы с концами, где было 12 детей
и ее, самую младшую, смогли отдать в гимназию
только потому, что оплачивала обучение еврей¬
ская община.
В эту легенду искренне верила моя бедная
мамочка, ее же она рассказывала и нам, добав¬
ляя, что лишь благодаря советской власти и ее
мама, и она смогли получить высшее образова¬
ние. А то бы так и сидели в париках за чертой
оседлости. Но мне ужасно не хотелось верить
в такое происхождение, и поэтому уже в 80-х го¬
дах, оказавшись у родных в Куйбышеве, я с ра¬
достью увидела эту фотографию. Судя по ней,
сильно бедной эту семью не назовешь...
Мой прадед Хаим-Элев (Ефим) Котик был управ¬
ляющим имением графа Потоцкого в Наровле.
78
Его жена Эстер — дочь сельского учителя. Все их
дети выжили в перипетиях нашей истории (боль¬
шая редкость!). Итолькомоюбабушку—младшую,
«мизиночку» — постигла трагическая судьба. Но
пока, в 1904 году, она этого не знает и безмятеж¬
но стоит на первой фотографии в белом пальтиш¬
ке. В 1914 году в Мозыре с гимназисткой Фаней
Котик познакомился инженер Монос Бромберг.
Как это было, точно не знаю, но, по-моему, как-
то связано с одним из ее старших братьев — то
ли он репетировал ее брата, то ли учился с ним.
Во всяком случае, они полюбили друг друга и по¬
женились, как только Фаня окончила гимназию.
В январе 1916 года у них уже родился первенец—
Рафаэль, а в феврале 1921 — моя мама, Слава.
Жили они в основном в Минске. Дедушка был
профессором то ли Лесной академии, то ли Лесо¬
технического института (не знаю, как точно назы¬
вался этот вуз). Бабушка, будучи матерью двоих
детей, нашла в себе силы окончить мединститут
и стать врачом.
Безоблачная жизнь на улице Шорной (она по¬
том входила в минское гетто) закончилась в один
несчастный день 19 февраля 1938 года. Монос
Бромберг был арестован как «агент вражеских
79
разведок». И тут же Фаню уволили с работы, Рафу
выгнали из института и забрали в армию, рос¬
кошную библиотеку конфисковали, квартиру
опечатали, оставив одну комнату домработнице
Кате. Надо было как-то существовать, поэтому
Фаня Ефимовна устроилась фельдшером в глу¬
хое местечко Смоляны под Оршей, а Слава, ко¬
торая была в выпускном классе, осталась жить
с Катей.
Дедушке очень повезло, что его взяли в 38-м,
а не в 37-м, потому что тогда как раз началась сме¬
на власти в НКВД (МГБ, КГБ) — как ни называй,
все равно ужас! И «новая метла», как обычно,
начала с кое-какого смягчения, кого не успели
расстрелять, начали выпускать. Вот так в янва¬
ре 1941 года освободили и Моноса Бромберга.
Конечно, не могло быть и речи о преподавании
и вообще какой-либо приличной работе. Кварти¬
ру в Минске конфисковали. Да и жить в столице
республики было нельзя. Поэтому он уехал к род¬
ным в Гомель. Семья мечтала о воссоединении, но
Фаня должна была доработать в Смолянах до осе¬
ни, а потом все собирались поселиться в Гомеле.
Бабушкиному брату удалось вывезти из Гоме¬
ля всю семью буквально в последние часы перед
оккупацией. Но Монос, несмотря на все уговоры,
в эвакуацию не поехал. «Я должен найти Фаню-
ру», —- твердил он. И последнее, что известно
о нем, — что он отправился в Смоляны. Было ему
тогда 53 года. По моим теперешним меркам, со¬
всем немного. Но у него было больное сердце, да
и лагерь с тюрьмой — далеко не курорт. И вот он
отправился к своей Фанюре, пешком (уже никакие
поезда не ходили), такой ярко выраженный еврей,
по оккупированной Белоруссии. Понятно, что
надеяться на его спасение не приходилось. Много
лет мама и ее брат ничего не знали о судьбе отца
(о матери им сообщили только, что она погибла,
без подробностей). По ряду причин они смогли
80
выбраться в Смоляны только в 1981 году. И там
узнали потрясающую историю. Каким чудом де¬
душка сумел добраться до Смолян, никто никогда
не узнает. Но он добрался. До поры до времени
фашисты в Смолянах евреев не трогали, только
заставляли работать на строительстве дорог. За
бабушкой из леса дважды приходили партиза¬
ны — им нужен был врач. Первый раз она не
смогла пойти, потому что принимала тяжелые
роды (как раз у матери рассказчика, которому
тогда было 13 лет). В следующий раз она готова
была уйти в отряд, но там нуждались только в ней.
Старый, больной профессор был партизанам обу¬
зой, а без него бабушка идти отказалась. Так ею был
утрачен единственный шанс на спасение. 26 ап¬
реля 1942 года фашисты погнали всех жителей
местечка. Мальчика спасло любопытство — он не
просто залез в печку, как велела ему мать, а про¬
тиснулся в трубу (все печки тщательно простре¬
ливались). И, высовываясь из трубы, он видел,
как вели на расстрел всех жителей местечка и как
«докторша с мужем шли за ручку впереди».
В Книге Памяти музея Яд Вашем записаны
имена Фани Ефимовны и Моноса Исааковича
Бромберг...
Наталья Мирская
Удивит ельная жизнь
Так случилось, что спросить разрешения мне
не у кого, я единственная наследница этих ис¬
торий.
Вот первая фотография. С мамой — балери¬
ной Большого театра.
Бабушка рассказывала, что всегда обижалась,
когда в анкетах писали «из мещан», ведь она не
из мещан, а «из артисток». Тогда же она позна¬
комилась с дедушкой, студентом техникума из
какой-то богом забытой деревни вблизи Токмака.
Но дед пошел учиться дальше, закончил истфак
МГУ, первый набор, и был принят в дипакаде-
мию. Его первое назначение — посольство СССР
в Германии.
Бабушка и моя мама, тогда трех лет от роду,
22 июня 1941 года оказались в Берлине. Их вы¬
возили через Тегеран, потому как в Европе по¬
лыхала война. Они приехали в Москву в октябре
1941-го и узнали, что мама, та, с фотографии, по¬
гибла в первой же бомбежке. Ее могилу никогда
не нашли. Все самые страшные месяцы, но¬
ябрь-декабрь 1941 года, бабушка была в Москве,
82
рядом с мужем. Ав 1943-м его назначили послан¬
ником в Швецию, он был помощником Коллонтай.
Когда она ушла на пенсию, дед стал посланни¬
ком, а потом и чрезвычайным и полномочным
послом в Швеции. Бабушка была крестной ны¬
нешнего короля Швеции.
Потом было много радостей и печалей во мно¬
гих странах мира.
А потом погиб дедушка, будучи послом в Бра¬
зилии. Красивая жизнь закончилась, начались
будни. Продавали меха и золото, жили на пенсию
и зарплату. Но бабушка никогда не теряла при¬
сутствия духа, всегда была душой компании, ост¬
роумной и веселой. «Послицей», как она говорила.
Жизнь бросала из стороны в сторону, но бабуш¬
ка никогда не выпускала сигарету из пальцев
и не отказывала себе в рюмочке коньяка. Ее кол¬
лекцию бутылок я храню до сих пор.
Инсульт, потом инфаркт. А я помню ее такой:
жесткой, строгой, но очень доброй бабушкой.
Жаль, что так о многом я не успела ее расспро¬
сить...
Мария Хайрова
Мои бабушка и дедушка
Моя цель — попробовать продлить семейную
память на одно поколение. Обычно помнят бабу¬
шек, прабабушек уже не помнят. Я не застала сво¬
их прабабушек и прадедушек и почти ничего о них
не знаю. Мои дети смутно помнят мою бабушку
в ее последние годы, но про ее жизнь могут узнать
только от меня или мамы. А жизнь ее была, может,
и обыкновенной для ее поколения, для нас же, не
вовлеченных (и слава богу!) в водовороты больших
исторических событий, она как роман. Но я не
собираюсь писать роман или биографию, просто
запишу ее рассказы, которые слушала, из года
в год отдыхая с ней на даче, и которые остались
в моей памяти, как эпизоды из фильма.
.. .жизни бедной на взгляд,
Но великой под знаком
Понесенных утрат...
Бабушка, София Яковлевна Буслович (1906—
1997), родилась в Бобруйске, в семье «мещан». Их
было шестеро детей в семье, бабушка — старшая.
Она помогала растить младших, они ее слушались
84
и называли «большуха». Прадедушка был «из об¬
разованных» и имел хорошую должность: он ра¬
ботал управляющим в большом лесном хозяйстве.
Вот один рассказ о нем, видимо, времен Граж¬
данской войны. Погром. По ихулице ночью идет
банда погромщиков, у каждого дома останавли¬
ваются и кричат: «Жиды? Открывайте!» Выходит
мой прадедушка, высокий, светловолосый, не
похожий на типичного еврея, и на отличном рус¬
ском языке (или белорусском?) кричит им: «Нету
жидов!» Верят, идут дальше. А может, это она
рассказывала со слов своего отца про погромы
1905 года? После этих погромов одиннадцать пра¬
дедушкиных братьев и сестер уехали в Америку,
а он остался: прабабушка слышать не хотела ни
о какой Америке. Она как раз должна была ро¬
дить мою бабушку. Бабушка первая уехала из
Бобруйска в Минск поступать в институт. Про¬
училась всего год, но именно там познакомилась
с моим дедушкой. Потом перебралась в Ленинград
и закончила пединститут им. Герцена; она стала
учительницей русского языка и литературы. Осталь¬
ные пятеро детей тоже по ее стопам уехали в Ле¬
нинград и получили высшее образование.
85
Мой дедушка, Иосиф Маркович Гольдберг
(1903—1942), в 1923 году ездил в Израиль, ду¬
мал остаться там строить страну. Но вернулся
и в 1928 женился на бабушке; она всегда очень
гордилась, что, хотя у него там тоже была какая-то
невеста, он предпочел ее и остался в России. Их
лучшими годами была первая половина 30-х; дед
был инженер-геолог, очень хорошо зарабатывал.
Главной эпопеей их жизни и любимой темой рас¬
сказов были поездки на Колыму. В 1932 году де¬
душку отправили работать инженером на золо¬
тые прииски Колымы, и бабушка поехала вслед
за ним. Она описывала 12-дневное путешествие
в поезде, в общем вагоне, с моей, тогда годовалой,
мамой, с деньгами, зашитыми в одежду (ворова¬
ли страшно). Жили они в Магадане, бабушка ра¬
ботала завучем в школе. Там в числе ее учеников
был будущий поэт Сергей Наровчатов, она всегда
вспоминала об этом с гордостью. Работал дедуш¬
ка под началом Берзина. Эдуард Берзин (один из
организаторов и руководителей ГУЛАГа. — Прим.,
ред.) — фигура известная и вызывающая раз¬
ные оценки и эмоции. Бабушка всегда говори¬
ла о нем с восторгом: высоченный красавец, ум¬
ница, душа общества. Он явно был тем центром,
86
вокруг которого вращалась вся их тамошняя
жизнь. И дедушка был красивый, обаятельный,
душа компании, веселый, энергичный, мастер на
все руки. Он обожал готовить, мастерски делал
маковый рулет — семейный рецепт, передавае¬
мый из поколения в поколение. Бабушка ворча¬
ла: «Мужчина на кухне!.. Он три часа готовит,
а я потом четыре часа убираю!» Они много обща¬
лись с заключенными — естественно, не полити¬
ческими, а бытовиками. Зэки (только мужчины)
работали в семьях у «спецов» домработниками,
няньками, а в школах — сторожами, истопника¬
ми. Бабушка очень тепло вспоминала многих: за¬
мечательные люди, очень хорошо относившиеся
к детям, посаженные ни за что — как тогда сажа¬
ли, за прогул или за украденную буханку хлеба.
В 1935-м они вернулись в Ленинград с деньгами
на красивую (относительно) жизнь. Дедушка по¬
купал мебель, сервизы, бабушка одевалась у хо¬
рошей портнихи, были театры, вечеринки, танцы,
много гостей, друзья, связи. Связи всегда были
(и будут!) очень важны. Вот одна история: моя
мама (ей тогда было 4 года) заболела тифом. Ба¬
бушка проводила дни и ночи возле нее в больни¬
це, но дочь таяла на глазах. Сказали, что может
помочь импортное лекарство. Когда дедушка
пришел их навещать, бабушка потребовала не¬
медленно найти это лекарство: «Он говорит: “Где
же я возьму?” А я стою наверху на лестнице и тря¬
су кулаками: “Где хочешь, без него не приходи,
ребенка не будет!” Он ушел как во сне, шатаясь...»
Дедушка обратился к другу-врачу, видимо, до¬
статочно высокопоставленному, и тот помог. Ле¬
карство было принесено в больницу с наставле¬
нием: ребенок должен получить полный курс
(кажется, инъекций). Бабушка держала лекар¬
ство в своих руках и выдавала врачам каждый
день одну дозу, которую давали маме в ее при¬
сутствии. Она говорила, что врачи разделили бы
на нескольких больных, и маму бы не спасли.
87
Мама выжила, а другая девочка в той же палате
умерла. Бабушка никогда не рассказывала об
этом с какой-либо тенью раскаяния. Но видно,
эта история занозой сидела в ней, потому что она
пересказывала ее много-много раз. Да и во мне
сидит.
1936 год, вторая поездка на Колыму; в этот раз
жили в Оротукане. Картинка — мамина первая
игра: она ставила стул посередине комнаты,
смотрела сквозь спинку, как сквозь решетку,
и кричала: «Хлеба! Папирос!» В 37-м году «полетел»
Берзин и увлек в бездну многих «своих» людей.
Бабушка всегда говорила, что деда посадили по¬
тому, что он поехал навещать в тюрьме мужа
своей сестры, тети Ханны. Или просто пытался
узнать о нем и передать посылку?
Дедушку забрали; для бабушки жизнь переме¬
нилась в один день. Вчерашние друзья боялись
подойти или даже поздороваться на улице, отво¬
дили глаза. Пришлось уволиться из школы и ехать
обратно в Ленинград одной с маленькой дочкой.
Как и тысячи других, она металась в неизвест¬
ности и страхе. Пробилась на прием в НКВД к ка¬
кому-то чину, который ей посоветовал по-добро¬
му: «Если вы не хотите, чтобы вас отправили туда
же, а дочку забрали в детдом, забудьте о нем. Раз¬
ведитесь с ним немедленно!» Она в ужасе подала
на развод, но за справкой или свидетельством не
пошла, и развод не состоялся. Когда дедушка вер¬
нулся («выпуск» 1939-го, «разоблачение ежовщи-
ны»), то об этом так никогда и не узнал. Бабушка
была хорошо научена молчать: она до конца жиз¬
ни молчала о том, что рассказывал ей дедушка
про тюрьму. Только две детали упоминала: что их
кормили «ржавой» селедкой, а пить не давали,
и они пили собственную мочу; и что у него были
выбиты все передние зубы. И мама вспоминала,
что отец ее был без зубов и выглядел намного
старше своих лет.
88
В 1940-м они еще раз ездили в Сибирь: дед
работал начальником буровых установок в Но¬
рильске. Вернулись перед самой войной. Все —-
или многие — понимали, что надвигалась война.
Меньше чем за месяц, 1 июня, праздновали 10-ле¬
тие моей мамы; дома был большой прием, много
гостей, в том числе военных. Говорили о том, что
будет война с Германией, но никто не представ¬
лял — когда. Первый день войны. Как только
услышали и осознали слово «война», дедушка ки¬
нулся в сберкассу: понадобятся деньги. Все за¬
крыто: народ осаждает сберкассы, но денег до¬
быть не может. Потом — скорее в Вырицу, где моя
мама была со своими бабушкой и дедушкой на
даче. Кричат прямо от калитки: «Война! Война!»
Началась эвакуация из Ленинграда. Бабушка
была завучем в школе, молодая, энергичная, на
хорошем счету, и ее назначили директором одно¬
го из многих интернатов, эвакуированных в тыл.
Первая задача — организовать эвакуацию: со¬
брать детей и с ними выехать. Каждый интер¬
нат был приписан к какому-нибудь предприя¬
тию. Собрания родителей, сборы; отъезд 3 июля:
190 детей от 3 до 13 лет. Когда поезд уже стоял
на платформе, многие родители прибегали и за¬
бирали детей в последний момент, а бабушке дава¬
ли расписки. Она хранила эти бумажки до конца
войны. Многие из детей, оставшихся с родителя¬
ми в Ленинграде, не пережили блокады. Да и из
тех, кто эвакуировался, немало погибло. Когда
бабушкин поезд прибыл на станцию Старая Рус¬
са, там только что была бомбежка, разбомбили
целый поезд с детьми.
Эвакуировались сначала под Ленинград, но
очень быстро приблизились бомбежки, и при¬
шлось двигаться дальше: в Поволжье, село Крас¬
ное, а потом, когда началось наступление на
89
Москву, — на Урал. В теплушках, на пароходе
в ноябре приехали в село Елово на Каме. Там ин¬
тернат разделили на два: школьный и дошколь¬
ный. Это был драматичный момент: разделили
многих братьев и сестер. Бабушка была дирек¬
тором школьного интерната в деревне Осиновик.
Деревенское население относилось по-разному,
поначалу многие — враждебно. Называли их «вы¬
ковырянные». Бабушка рассказывала, что на
Урале были особенно антисоветские настроения:
«А нам все равно, кака власть, лишь бы было
сладко да бело», т.е. были белый хлеб и сахар. Ле¬
нинградцы к таким разговорам были уже давно
непривычны. Местные партийные органы и от¬
делы образования обязаны были их размещать,
помогать наладить интернатское подсобное хо¬
зяйство. У них были отведенные колхозом огоро¬
ды, были куры, гуси; старшие дети работали
в колхозе за трудодни, и интернат получал про¬
дукты. Заготовка дров, посевы, посадки, приоб¬
ретение скота, сено, овощехранилище (большая
яма, куда засыпали картошку, чтобы отрыть вес¬
ной)... Первая зима была самая трудная. Потом
начались занятия в школе. Учились в местной
школе: открыли 5-й класс, потом 6-й, потом 7-й.
В конце 1942-го, когда бабушка поставила на
ноги один интернат, ее перекинули «на укрепле¬
ние» другого, в Шадейку. Из этого интерната она
удочерила и взяла потом с собой в Ленинград де¬
вочку-сироту на два года старше моей мамы, мою
тетю Нину.
В июле 1942 года, когда они были еще в Оси¬
новике, ей дали отпуск для поездки в Кострому
и свидания с дедушкой. В Костроме он был на пе¬
реформировании для переброски под Сталинград.
Это была их последняя встреча. Дедушка был во¬
енным инженером в танковых войсках. Он погиб
под Сталинградом 26 ноября 1942 года. Могила
90
его неизвестна. На бабушкином памятнике —
его фотография «in memoriam». История России
XX века прошлась по жизни моих дедушки и ба¬
бушки, наверное, «вполгусеницы». Бабушка все¬
гда повторяла, что она уберегла мою маму только
потому, что никогда не отпускала ее от себя. И еще
она всегда говорила, что дедушку выпустили по¬
тому, что он никого не назвал и ни в чем не при¬
знавался. Это, кстати, правда — было подтвер¬
ждено в годы перестройки письмом, которое
мама получила в ответ на свой запрос из архи¬
вов КГБ.
Что было после войны? После дедушки «не было
“дальше”, не было “потом”»... То есть, конечно,
много всего было. Были две дочки — моя мама
и Нина, которых она вырастила одна, отказавшись
от возможности второго брака. Были внуки — мы
с братом, которых она очень любила и в значитель¬
ной мере воспитала. Были многие годы работы
в школе, где ее очень уважали. Были любимые уче¬
ники, дружба с которыми продлилась на десяти¬
летия. Она любила свое дело: и преподавание,
и русскую литературу. Частные уроки дома дава¬
ла лет до 78, за почти символическую плату. Она
была человеком умным, глубоко порядочным
и справедливым. Большая труженица и прежде
всего человек долга. Все ее любили за общитель¬
ный и отзывчивый характер, всегдашнюю готов¬
ность посочувствовать и помочь. И еще -— за спо¬
собность прийти в восторг от новой книжки или
от прочитанных в сотый раз строк Пушкина. Это
благодаря ей я навсегда осталась «в восторге от
декабристов». Пока я жива, моя бабушка тоже
еще жива. Бабушка умерла в возрасте 91 года;
21 января 2006 года вся наша семья отмечала
ее 100-летие.
Ольга Бромберг
Бабушка
Анна Ефимовна Каценталь
Бабушка родилась в 1909 году в городке Ена¬
киево. Ее отец был купцом второй гильдии и зани¬
мался торговлей лесом. Вскоре семья переехала
в Днепропетровск. После окончания Харьков¬
ской консерватории бабушка начала работать
музыкальным редактором на радио и препода¬
вать в Днепропетровском музыкальном училище.
Замуж она вышла за своего одноклассника Юли¬
ка Левита по прозвищу Косолапый Пшик. Косо¬
лапый — потому что ходил вразвалку, а ПШиК —
это председатель школьного комитета. Школь¬
ную любовь и даже влюбленность они сохранили
на всю жизнь. Мне не приходилось встречать
более гармоничную и счастливую пару, чем мои
дедушка и бабушка.
В 1937 году счастливая, в общем-то, жизнь
была омрачена арестом мужа дедушкиной сест¬
ры Муси. Для деда это была страшная трагедия.
Яков Сандомирский был для него не только род¬
ственником, но и кумиром юности, примером для
подражания, Настоящим Революционером. Дед,
92
пламенный комсомолец в молодости, в зрелости,
как и многие в его поколении, считал, что все зло
началось со Сталина, люто его ненавидел, но про¬
должал преклоняться перед Лениным и первы¬
ми коммунистами. Муся по чьему-то совету на
следующий день после ареста мужа выехала из
их шикарной по тем временам квартиры (Яков
был то ли заведующим, то ли заместителем заве¬
дующего гороно) и перебралась с детьми в кро¬
шечную хибарку на окраине города. Возможно,
этим она спасла себе жизнь.
Дед работал инженером на металлургическом
заводе им. Петровского. Когда началась война,
он остался в Днепропетровске взрывать завод,
а семью — бабушку с мамой, ее сестру и свою се¬
стру с детьми — ему удалось отправить на Урал
с поездом, который вывозил заводское оборудова¬
ние. Ехали целый месяц. Маленькая мама мучилась
приступами малярии и всю дорогу (так ей, по
крайней мере, помнится) простояла на четверень¬
ках, прижавшись пылающим лбом к прохладно¬
му полу вагона. Во время долгих стоянок добыва¬
ли провизию, старались приготовить что-нибудь
горячее. Бывало, солдаты, проезжавшие на фронт,
бросали им куски хлеба.
93
Наконец добрались до места назначения —
деревни Нижняя Салда Свердловской области.
С железнодорожной станции ехали на подводе,
и возница, желая ободрить измученных дорогой
и чувством неизвестности женщин, приговари¬
вал: «Вы не расстраивайтесь, всех выкуирован-
ных примем, поселим, а вот, говорят, еще каких-то
явреев привезут, дак тех — в лес». О Салде ба¬
бушка навсегда сохранила благодарную память.
Приняла она и «выкуированных», и «явреев», и при¬
няла по-человечески.
В Салде бабушка работала в трех садиках му¬
зыкальным работником. Ко всем праздникам она
ставила замечательные музыкальные спектакли
с участием детей и воспитательниц. Мама вспо¬
минала как они — дети — ждали этих праздни¬
ков. И не только дети: культурная жизнь в Салде
была не очень богатая, и на бабушкины детские
спектакли собиралась вся салдинская интелли¬
генция во главе с директором завода и главным
инженером.
После войны встал вопрос о том, возвращать¬
ся в Днепропетровск или нет. Дед и бабушка
очень скучали по Украине и по родному городу.
Но дедушкина сестра по приезде в Салду заяви¬
ла, что ее документы пропали, и, заполняя анкету
для получения новых документов, скрыла, что
муж репрессирован. В Днепропетровске, где ее
многие знали, обман был бы немедленно разоб¬
лачен. Женя, бабушкина сестра, тоже не хотела
возвращаться. Ее мужЛеля, Леонид Перлин, про¬
пал без вести в первые месяцы войны, и вернуть¬
ся в город, в котором каждая улица напоминала
о нем, для Жени было невыносимо. В результате
вся семья переехала в Нижний Тагил. О судьбе
Лели удалось узнать через несколько лет после
войны. Он был врачом и ушел на фронт в пер¬
вые дни войны. Выходя из окружения, попал
в плен. Немцы посадили его в сарай, но охраняли
94
не очень тщательно, и ему удалось бежать. Пеш¬
ком Леля пришел в деревню Боловку, в которой
работал несколько лет после окончания институ¬
та. В Боловке его помнили и любили. Некоторое
время Леля скрывался в деревне, но когда немцы
развесили объявление о том, что за укрыватель¬
ство евреев будут расстреливать, ушел. Жители
Боловки утверждали, что это было его решение —
не хотел подвергать риску приютившую его се¬
мью . Леле удалось добраться до Днепропетровска,
и он даже начал работать в больнице, в которой
работал до войны. Через несколько недель его
арестовали по чьему-то доносу и расстреляли
вместе с другими евреями.
В Тагиле бабушка работала в музыкальной
школе и в музыкальном училище. В училище клас¬
сов и инструментов не хватало, а у бабушки было
фортепиано и рояль, настоящий Steinway (какой-
то майор приволок из Германии), поэтому заня¬
тия с учениками проходили главным образом
у нас дома. Бабушка была талантливым педаго¬
гом и очень теплым, неравнодушным человеком.
Многие ее ученики и ученицы, а иногда и их роди¬
тели и даже мужья, становились друзьями нашей
семьи на многие годы. Помню такую историю.
Один из маленьких бабушкиных учеников вдруг
объявил, что больше музыкой он заниматься не
хочет, надоело. Бабушка согласилась, что раз
надоело, то ничего не поделаешь, но вот давай
только на прощанье сделаем концерт. На концерт
пригласили родителей, друзей и знакомых роди¬
телей, ну и вообще всех-всех-всех. Был подготов¬
лен выигрышный репертуар, такой, что даже
самую неискушенную публику не оставит рав¬
нодушной. Помню, что гвоздем программы был
«Полонез» Огинского. Успех был полный. Речи
о том, чтобы бросить музыку, больше не было.
Мальчик вырос, поступил в музыкальное училище,
95
потом — в Московскую консерваторию. Сегодня
он живет во Франкфурте, преподает и выступает
с концертами.
Мое детство — это бабушка. Любимые детские
книги — бабушкин голос и диван в бабушкиной
спальне. У этого дивана было вообще много не¬
обыкновенных свойств, о которых я, конечно,
узнала от бабушки. Когда болит голова или живот,
нужно забраться в уголок дивана, обнять подушку
с вышитым оленем, и обязательно станет легче.
Становилось.
Маленькая, я очень плохо ела. Соглашалась
сесть за стол и поковырять в тарелке, только если
бабушка сидела рядом и что-нибудь рассказыва¬
ла. Ужасно непедагогично. Но сколько же бабуш¬
киных рассказов осталось со мной на всю жизнь...
Татьяна Заславская (ztatyan28.livejournal.com)
Дед
Дед Марк был безнадежно лысым. Кроме того,
он был пижон, поэтому лысина его смущала и от¬
равляла мужское самолюбие. Чтобы пресечь бес¬
стыдное сияние обнаженной головы, он холил
остатки когда-то рыжих волос над ушами, отрас¬
тил их до плеч и каждое утро замысловатым спосо¬
бом начесывал эти пряди на макушку, скрепляя
алюминиевой прищепкой. Сооружая куафюру,
дед иногда напевал. «...Приезжает доктор-мок-
тор, — пел дед, — помороженным глазам... и про¬
водит операций намой бедный животам... выни¬
мает кишким-мишким и бросает на пескам...
прилетают разным пташким и клюют моим киш¬
кам...» Однажды он мне приснился, этот доктор,
напугав до судорог помороженными глазами.
Песня была лагерная, колымская, где и осталась
шевелюра, зубы и кумачовые комсомольские ил¬
люзии.
Дедом я гордилась. Он был режиссер, я хвас¬
талась этим напропалую, умалчивая, правда, что
документалист. Этот документализм меня несколь¬
ко раздражал, наводя на неприятные мысли, что
4 Фото как хокку
97
режиссерство какое-то не совсем настоящее. Сей¬
час уже понимаю, что документалист, снимающий
кино в Средней Азии начала тридцатых, — фи¬
гура более чем удивительная.
Одесский еврей, дед уехал в Питер поступать
в институт кино, оставив дома мать Розу и весе¬
лую младшую сестру Бебку — Ребекку. Отучив¬
шись, молодой кинематографист отправился
поднимать культуру в Туркмению. Там сразил ле¬
нинградским шиком и гордым семитским про¬
филем юную Ирочку Федотову, дочку заметной
в Ашхабаде личности — докторши по венериче¬
ским болезням, женился, стал отцом и вообще
«уважаемым человеком». Настолько уважаемым,
что в тридцать восьмом году в дверь постучали
деловитые люди с револьверами и увели осно¬
вателя туркменского кино в печально известном
направлении. После этого он опять отправился
поднимать культуру, но уже на Колыму. Деду
дали десять лет. Во время реабилитации, когда
представилась возможность прочитать матери¬
алы дела, выяснилось, что донос написал его
оператор и друг. Друг этот жил впоследствии при¬
певаючи, всеми уважаемый, и спокойно умер от
старости, как вполне интеллигентный человек.
Рассказывать про лагерь дед не любил. Но мож¬
но догадаться, каково ему пришлось там — ма¬
ленькому, еврею, после жаркой Азии. Однажды
произошла невероятная вещь — на этапе после
ночевки вся партия ушла, а деда — забыли. Про¬
снувшись, он не увидел никого — ни зэков, ни
конвойных. Когда прошли первые минуты счастья,
вспомнил про жену и сына. А вспомнив, пошел до¬
гонять этап. Уголовники били его три дня — за то,
что была возможность побега, и он ее упустил.
Били, отдыхали, утомившись от педагогических
трудов, и снова били. Вот тогда и выбили зубы.
Тем временем началась война, и пока зэка Мэй
на Колыме махал кайлом во славу своей родины,
98
солдаты вермахта в Одессе повесили Розу и Ре¬
бекку во славу своей. После освобождения дед не
нашел их могилы — мать и сестру зарыли в од¬
ном из рвов. Отсидев свою десятку, он вышел,
но не успел повидать жену, как опомнившаяся
система снова протянула к нему хозяйственные
цепкие руки. На этот раз была только ссылка
с семьей в Енисейск, еще на десять лет. Жили они
в большой избе, своего рода коммуналке, вместе
с другими ссыльными; и мадам Колчак, Анна Ва¬
сильевна Тимирёва-Книпер, которую потаскан¬
ный оперуполномоченный называл «гражданской
женой Колчака», утром говорила моей бабке ба¬
сом, неодобрительно глядя на ее сына: «Ирочка,
не кормите ребенка на ночь черным хлебом!»
Всю эту историю я знаю по рассказам отца.
А деда с бабкой помню уже пожилой представи¬
тельной парой. Дед был маленького роста, пузатый,
важный, ходил в синем берете, любил пофрантить
и, конечно же, поднимал местную культуру. Над
тахтой в их квартире висела большая фотография
хохочущей красотки в задорной шляпке. Глядя на
грузную, молчаливую бабку Ирину, медленно сту¬
пающую распухшими ногами, с трудом верилось,
что это ее портрет. Бабка была язвительная, не
без оснований считала меня легкомысленной раз¬
гильдяйкой, и близкого контакта у нас не было.
Когда она заболела и умерла, при разборе ве¬
щей мы с матерью наткнулись на папку с бумага¬
ми. Из нее вывалились листки, исписанные мелким
неразборчивым почерком. «Храня под пепель¬
ным загаром укусов лунных нежный след...» То,
что удалось разобрать, было удивительно хорошо.
Стихи и письма написал Александр Кочетков. Он
был влюблен в бабку, жил с ней, их горький роман
оборвался, когда дед вернулся из лагеря. Тогда
я не знала, что «Баллада о прокуренном вагоне»
написана гораздо раньше, и распотрошила всю
4*
99
папку в поисках знакомых строк. С любимыми
не расставайтесь. Всей кровью прорастайте в них.
Мать забрала у меня бумаги, разорвала на мел¬
кие части и выбросила. «Это не нам писалось
и не нам читать», — сказала она. Всей кровью
прорастайте в них.
Смерть жены сломала деда в тот же день. Нуж¬
но было забирать тело из больницы, мы стояли
молча в их маленькой квартирке, загроможден¬
ной мелким памятным хламом, а дед плакал
и повторял тонким голосом: «Зубки! Зубки не за¬
будьте», с ужасом представляя, что такую личную
вещь, как вставная челюсть его умершей жены
Ириши, могут взять и выбросить чужие равно¬
душные люди.
Он умер через несколько месяцев. В эти по¬
следние дни с утра машинально причесывался,
дрожащими пальцами закреплял желтоватые
пряди прищепкой, а потом сидел неподвижно ча¬
сами, отощавший, в грязной рубашке, обросший
седой щетиной, с тоскливыми, похожими на пе¬
пел глазами. Старичок.
После бабки остался большой портрет смею¬
щейся кокетки в шляпке. После деда — фотогра¬
фии Розы и Ребекки, книги по киноискусству
и старая помятая коробка с красками.
Татьяна Мэй
Семейный альбом
О своей бабушке могу сказать, что судьба ее
похожа на судьбы многих женщин ее поколения.
Детство, юность, замужество, рождение детей,
война... А дальше жизнь без мужа, когда в оди¬
ночку пришлось много работать, чтобы накормить
и поднять на ноги маленьких детей. Испытания,
выпавшие на ее долю, не сломили оптимизма, не¬
вероятного жизнелюбия в характере. И еще по¬
мнится присущая ей постоянная потребность
о ком-то заботиться, кого-то опекать.
Вот рассказ о ней.
Мой прадед Петр Федорович Деревянченко
в 1910 году взял в жены мою прабабушку Муру
(Марию Емельяновну). Свадьба не была безоблач¬
ной, о ней существовало страшное семейное пре¬
дание: у прадеда была невеста, и было назначено
время свадьбы, но незадолго до назначенного
события прадед отказался жениться на сговорен¬
ной невесте и вопреки всем женился на моей
прабабушке. От этого союза родились три девоч¬
ки, одной из которых была моя бабушка. Родились
они последовательно в 1911, 1913 и 1915 годах,
102
и назвали их Неонилла, Валентина и Инна. Сред¬
няя из них, Валентина, и была моей бабушкой.
Мне сложно понять те мотивы, которыми ру¬
ководствовался прадед, но в 1916 году он добро¬
вольцем ушел на фронт защищать империю, оста¬
вив дома молодую жену с тремя маленькими
детьми.
Война плавно перетекла в революцию, потом
в Гражданскую войну. Следы прадеда потеря¬
лись где-то в сражениях Гражданской.
Мне нечего сказать о детстве и юности своей
бабушки, знаю только, что характер у нее был
жизнерадостный, она хорошо пела и танцева¬
ла, а в молодости, до замужества, участвовала
в самодеятельном ансамбле народной песни
и танца. В 1933 году моя бабушка Валентина
Петровна вышла замуж за деда Антона Трофи¬
мовича.
Родом он был из Житомира, из семьи железно¬
дорожного рабочего, в Сумах учился в военном
артиллерийском училище, закончил его в 1931 году.
До 1939 года жили они в разных военных город¬
ках, родили двух сыновей — моего папу Вла¬
димира и его брата Юрия. В 1939 году дедушка
участвовал в провальной финской кампании и за
103
грамотное командование своей артиллерийской
батареей был даже награжден. После возвращения
с финской войны дедушку направили служить не¬
подалеку от Киева. Служил он до войны в составе
14-го артиллерийского дивизиона, 283-го стрел¬
кового полка, 27-й стрелковой дивизии. Войну
начал заместителем начальника штаба 394-й стрел¬
ковой дивизии. И погиб где-то под Киевом в пер¬
вые месяцы войны, когда 4-й армии запретили
отступать и оставить Киев, несмотря на то что
отстоять город было невозможно.
А теперь очень интересный момент. Подтвер¬
дить его мне нечем, так как он основывается на
воспоминаниях моей бабушки, которая умерла
в начале 90-х. Жизнь в замкнутом пространстве
военных городков имела свои особенности. Все
знали про всех всё и даже чуть больше. В 1941 году
бабушка снова забеременела, собиралась ро¬
жать, но тут вмешалась «общественность» в лице
командирских жен. Они (жены командиров час¬
ти) убедили ее не совершать глупостей, сделать
аборт. Это при том, что официально аборты тогда
были запрещены, но они нашли способ устроить
все частным порядком. А теперь мотивация та¬
кой настойчивости командирских жен: «О чем ты
думаешь, не сегодня завтра война, у тебя на ру¬
ках и так двое малышей. Как ты думаешь их спа¬
сать, чем кормить, когда все начнется, а тут еще
и грудной ребенок на руках будет?» Это я к тому,
что война, которая началась «совершенно неожи¬
данно» для нас (по официальной версии), не была
секретом для женщин в военных городках. Что же
за неожиданность была такая, что офицерские
жены в военном городке под Киевом знали при¬
мерно, когда она начнется — летом 1941 года?
В войну бабушка, папа и дядя Юра были эва¬
куированы на Урал, в поселок Куса Челябинской
области. Им, как членам семьи военнослужаще¬
го, удалось уехать из Киева как раз перед самой
104
оккупацией. Бабушка устроилась в госпиталь,
работала медсестрой.
После освобождения города Сумы бабушка
с детьми вернулась домой.
Работала в городской санэпидстанции. Когда
я гостила у нее, иногда брала меня с собой на ра¬
боту, отводила в лабораторию, и мне давали по¬
держать морских свинок и белых лабораторных
мышек. Но это было уже значительно позже,
а сразу после войны она работала, одна содержала
себя и подрастающих сыновей. Мой папа и дядя
Юра выросли, выучились, женились. Бабушка
с прабабушкой остались вдвоем. Мои детские
и подростковые воспоминания связаны с кани¬
кулами, бабушкой и Сумами. И это очень теплые,
счастливые воспоминания. Как ходили с ней на
Псёл, в выходные днем, а в будние дни вечером,
плавали, купались на закате. Как она нас балова¬
ла, кормила всякой вкуснятиной, очень быстро
лепила невероятно вкусные вареники, каждо¬
му — разные, на заказ. Потом, когда мы уезжа¬
ли, слала нам посылки с домашним печеньем
и вареньями...
Бабушка прожила долгую жизнь, дождалась
правнуков, умерла на 81-м году жизни.
Мои воспоминания — это светлая память о ней.
iris_flower0802 — Ирина Вознюк
Бабаня
Моя бабаня была красавицей и дочкой зажи¬
точного крестьянина. О том, насколько зажиточ¬
ного, говорит деталь. Бабаня вспоминала, как
ездили они с отцом на телеге на Пензенскую яр¬
марку. Как возвращались в свою Золотаревку
с подарками. Как разворачивала купленные ей
в ярких обертках шоколадные «бонбы» и выбра¬
сывала (тайком от отца) шоколад в придорожные
кусты, потому что главным был не он, а малень¬
кая игрушка, упрятанная внутри «бонбы» (про¬
тотип, видимо, киндер-сюрприза). А дедка был
бедняк голимый, но какой бедняк! Чуб кудрявый,
глаз веселый, руки работящие. Убежала к нему
бабаня, несмотря на то, что вся родня встала про¬
тив. И родилась моя мама. А дальше было так. На
последнем курсе пединститута, в ночь перед Рож¬
деством, мама и ее подружка гадали на блюдеч¬
ке. Мама спросила, каким будет имя мужа и где
сыграют свадьбу. Блюдечко замерло на секунду,
а потом, поправ законы физики, отчиталось:
Петр, Букук. Хохотали до слез. Летом, получив
диплом и уложив в фанерный чемоданчик един¬
ственное крепжоржетовое платье, мама поехала
106
в Читу. Поезд был литерный, назывался «пятьсот
веселый», потому что шел без расписания и оста¬
навливался на каждом полустанке. Целый эшелон
молодых учителей и врачей ехал осваивать Даль¬
ний Восток. Завгороно посмотрел на маму с подруж¬
кой, на крашенные зубным порошком парусино¬
вые тапки и сказал:
— Ну вот что, девчонки, оставлю-ка я вас
в Чите.
— Что вы? Как можно? Мы комсомолки, нам
доверие оказали! Мы сюда ехали село поднимать!
—- Ну, раз такое дело, говорите куда, у меня во
всех школах учителей не хватает.
Мама с подружкой расхорохорились: а вот
куда сейчас на карте пальцем попадем, туда
и поедем. Подошли к стене, где карта висела,
ткнула мама в нее пальцем и обмерла, прочитав:
рудник Букука. Только на одну букву и соврало
блюдечко! В Букуке уже работал мой отец. Звали
его, как вы понимаете, Петр. И спустя какое-то вре¬
мя родились сначала сестра, а потом и я. У меня
все было не так волшебно. Судьба извела всю по¬
эзию на бабаню и маму, и мне досталась скуч¬
нейшая проза. Но и шут бы с ней. Главное — доч¬
ка родилась. И пошли от нее новые веточки.
Правда, уже не девочковые, а мальчиковые.
107
А теперь фотографии. Вот бабушка моей мамы
(фото 1930 года) и мама рядом с куклой. А на тре¬
тьем снимке (1958 год) со своей бабаней и с другой
куклой уже я. Вот бабаня с дедкой, на лавочке
у своего деревенского дома. А вот мы с мамой и доч¬
кой на одной фотографии. Фотка, правда, двадца¬
тилетней давности. Просто почему-то (и почему?)
вместе мы больше не снимались. Я немного ото¬
шла от установленной линии, но общий смысл
движения — из прошлого в будущее — сохранен.
Причем передаются по этой линии вещи как ма¬
териальные, так и совсем иные. Видите, на самой
старой фотографии на моей прабабушке — ажур¬
ный, черный, ручной, конечно же, работы шарф.
А потом он же — на голове бабани. Этот шарф
до сих пор жив. Лежит в моем шкафу. О немате¬
риальном. Соседка баба Варя рассказывала мне,
что в страшный голод тридцатых годов, когда
люди пешком шли из Пензы по деревням и поби¬
рались Христа ради, калитку им открывали не¬
многие: самим было голодно. А моя баба Лиза ни
одного человека с пустыми руками не отпустила.
Как говорила баба Варя, хоть репку одну, но даст.
Много раз бывалая в отчаянных ситуациях. Иног¬
да казалось: ну все, тупик. Но вдруг Кто-то там,
наверху, менял свое решение и выводил меня из
темноты тихонечко, босую и зареванную, с ост¬
рых камней на свет, на зеленую травку. Я знаю:
это репки бабанины до сих пор лежат где-то там
на весах. Высохли давно за столько-то лет, а все
еще спасают.
Наталья Калитина
Предки
Это — моя прапрабабка, Елена Васильевна
Васильева (в девичестве Война), женщина неза¬
урядного характера. За ее креслом стоит старшая
дочь, моя прабабушка Вера Львовна, обладатель¬
ница колоратурного сопрано, умершая в воз¬
расте тридцати с небольшим лет от скоротечной
чахотки. Кстати, с ней в нашей семье связана од¬
на любопытная история. У нее было два мужа,
и у обоих была одна и та же фамилия — Мали¬
новский. При том что они не родственники.
Забавно, согласитесь, не Иванов ведь, не Сидо¬
ров. А вторая история случилась с самой Еленой
Васильевной. У нее тоже было два мужа, и про
нее говорили, что она поменяла пьяницу на баб¬
ника. Так вот, когда у этого бабника появилась
очередная пассия, Елена Васильевна сказала
так: «Если виновата я, пусть бог меня накажет,
а если она — то пусть накажет ее». И что вы ду¬
маете? Через некоторое время та женщина по¬
пала под трамвай. Насмерть. Когда я услышала
эти истории в первый раз, я была не такая взрос¬
лая, как сейчас, и у меня зашевелились волосы
109
на голове. С тех пор я верю в судьбу и в то, что
нужно быть очень избирательным, обращаясь
к Нему с какой-нибудь просьбой...
Это все, конечно, забавно, хотя и поучитель¬
но, но на самом деле история жизни Елены Ва¬
сильевны весьма драматична. Дочь она похоро¬
нила, а муж дочери бросил их двоих детей. Она
забрала малолетних внуков Юрку и Ляльку к себе,
заменив им мать, а также взяла на себя заботу
о других членах семьи и даже соседях, позже при¬
бившихся к их дому во время войны. Принима¬
ла всех. Ибо не принять не могла—-вы бы выгна¬
ли из дома женщину, которая приходит к вам
с маленьким ребенком на руках и со словами:
«Если вы меня не примете, мне одна дорога — под
трамвай»?
Сама она закончила чуть ли не институт бла¬
городных девиц, была дворянского рода, ее се¬
мье до революции принадлежало два доходных
дома на Васильевском острове, но крушение всей
жизни не помешало ей сохранить достоинство,
не озлобиться, вынести все тяготы без малейше¬
го ропота и недовольства. Благодаря этой жен¬
щине дом выстоял, сплотился, а семья выжила.
Она была ее каменной стеной, стержнем, за ко¬
торый держались все. Именно такие женщины
и были опорой нашей страны в период бесконеч¬
ных лишений и войн.
Ее второй муж, тот самый бабник, Александр
Васильевич Васильев, в прошлом будучи штабс-
капитаном царской армии, все-таки был достой¬
ным человеком и разделил с Еленой Васильевной
все трудности, содержа и обеспечивая всех, кто
в этом нуждался. Как вы понимаете, он не был
родным дедом этим детям, но никто никогда об
этом даже и не вспоминал.
До революции их дом был полная чаша. Жили
они в восьмикомнатной квартире на набереж¬
ной реки Карповки в Петербурге. Бабушка
110
рассказывала, что в детстве рисовала на «катень-
ках» — обесценившихся царских деньгах. Бума¬
ги для рисования было мало, а вот «катенек» —
много. Мебель в доме была из карельской березы,
имелись ценнейшие гравюры и столовое серебро.
До наших дней дожили лишь мелкие и редкие ос¬
колки того быта, все имущество было обменяно на
продукты во время блокады, а квартира превра¬
тилась в коммуналку.
Юрка в детстве был хулиганом. Но не совсем
таким, который бьет стекла, грубит старшим или
дергает девочек за косички. Его «хулиганство»
было просто проявлением сильного, цельного ха¬
рактера. Как все незаурядные люди, он просто
выделялся из толпы сверстников, был лидером,
за что его и уважали хулиганы с соседней улицы.
Его младшую сестру Ляльку, мою бабушку, не
трогали именно по этой причине — она была сес¬
трой самого Малины.
Сам Малина вырос до Георгия Николаевича
и, как и следовало ожидать, стал выдающимся
человеком. Во время войны в 19 лет он командо¬
вал полком, закончил военное училище, затем
академию и ушел в отставку генерал-полковни¬
ком, Героем соц. труда, доктором технических
наук. Вместе с Неделиным, Челомеем и другими
знаменитыми людьми стоял у истоков создания
РВСН, о чем позже написал книгу «Записки ра¬
кетчика».
Для меня брат бабушки всегда был красивым,
благородным, искрометным человеком, который
украшал собой любое застолье. Когда он входил
в комнату, вместе с ним врывались шутки, бай¬
ки, смех, его все обожали и ждали, ценили каж¬
дую минуту внимания, которую он, в силу своей
занятости, нечасто мог уделить нам. На моей
свадьбе он был прекрасным тамадой. Кроме это¬
го, он был блестящим офицером, для которого
офицерская честь была не пустым звуком, до
111
мозга костей преданным своему делу, кристально
честным человеком, никогда не имевшим никаких
особенных благ, разве что водителя на черной
«Волге», человеком огромной души и прочая, про¬
чая, прочая... Нам его очень не хватает...
А что такое этот человек для России, я узнала
только на его похоронах, которые меня реально
ошеломили. Для траурной процессии перекрыли
Кутузовский проспект, количеству автобусов не
было конца, у могилы стоял взвод автоматчиков,
отдавший генералу последние почести...
Самое интересное, что его сестра Аялька (Люд¬
мила Николаевна) не была известна какими-то
героическими историями, но на ее похороны
тоже пришло просто огромное количество людей.
Когда умирает женщина, которой исполнилось
больше восьмидесяти лет, обычно ее провожают
только самые близкие люди. С моей же бабушкой
все было совсем не так. А все потому, что все са¬
мые главные человеческие качества ей заложила
в детстве Елена Васильевна. Бабушка состояла
в совете ветеранов, и дверь ее дома никогда не
закрывалась. Скольким людям она помогла, сколь¬
ким женщинам, потерявшим мужа, она стала
надежным и крепким плечом! Никто не забыл
этой доброты, душевной щедрости, тепла, откры¬
тости и бескорыстного желания помочь...
Всю жизнь Елена Васильевна прожила в Пе¬
тербурге, а скончалась внезапно, проводя лето
с семьей Людмилы Николаевны на даче в Загорян¬
ке (моя бабушка вышла замуж и жила в Москве).
Тогда принято было снимать дачу на лето. Жар¬
кая погода не оставила родственникам выбора,
и ее похоронили на Ваганьковском кладбище
в Москве, вдали от могил мужа и дочери.
Папа, когда смотрел первую часть «Утомлен¬
ных солнцем», сказал, что фильм очень верно пе¬
редает атмосферу того времени, да и действие
его происходит в тех же местах.
112
Он, кстати, продолжил военную династию
и тоже стал ракетчиком.
Когда-то давно мне попалось на глаза опреде¬
ление шестидесятника. Целиком я это описание
не помню, но врезались в память их музыкаль¬
ные предпочтения. Все совпало с жизнью моих
родителей. Родители в молодости были заводные
люди, праздники у нас дома всегда проходили
бурно. Папа не пел ни при каких обстоятельствах.
У него не было ни слуха, ни голоса, он просто ка¬
чал в такт ногой и таинственно улыбался. Это так,
к слову. Потом, хорошенько зарядившись, гости
пускались танцевать. Сигналом к этому была
композиция Down by the riverside Армстронга.
Надо сказать, что папа просто презирал нашу
«советскую эстраду», а мама тайком любила Пу¬
гачеву и Антонова. Но по праздникам в нашем
доме звучала только иностранная музыка. Все «кол¬
басились» под Элвиса, Армстронга, Рэя Чарльза
и т.п. (Когда спустя 25 лет мы с папой попали на
концерт Рэя Чарльза в Кремлевский, он сказал
мне, что если б кто-нибудь в ту пору, когда они
слушали еще «рок на костях» (легендарных рент¬
геновских снимках), сказал ему, что он попадет
на такой концерт, он расхохотался бы ему в лицо.
Ни в одном страшном сне он даже и представить
себе не мог такого.) Я скрывалась от этих поло¬
вецких плясок в комнате или уходила гулять, ибо
это было страшно — безумные люди скакали по
комнате, слышались громкое ржанье, чоканье
рюмок, звуки опрокидываемой мебели. Я воз¬
вращалась с прогулки — звучал джаз, это значит,
наступила пауза — часть гостей разъехалась,
а оставшиеся уже подустали. И наконец, апофео¬
зом этой вакханалии являлось нестройное ПАПИ¬
НО и мамино пение песен Окуджавы под его же
пластинку часа так в 3—4 утра, вдвоем, допивая
кофе и докуривая последнюю сигарету...
113
Я рассказала то, что помню по разрозненным
воспоминаниям, лишь о родственниках по папи¬
ной линии, среди которых есть и другие герои¬
ческие личности, как, например, Лев Петров,
штурман экспедиции по спасению челюскинцев.
А есть еще и мамина линия, история которой
тоже богата яркими событиями, неожиданными
поворотами судьбы. Здесь переплелись встреча
дочери кулака с сыном комиссара, занимавше¬
гося раскулачиванием, участие в легендарной
Нижегородской ярмарке, служба в НКВД, бело¬
гвардейский офицер... Кто-то небольшой странич¬
кой вошел в историю, а кто-то просто скромно жил
и тяжело работал. Обо всех можно рассказать
что-то интересное.
Очень жаль, что история нашей страны не по¬
зволяет нам проследить историю своего рода. И чем
старше я становлюсь, тем больше меня интересу¬
ет, кто я и откуда.
Татьяна Боричевская (Федотова)
Бабушка
Я хочу написать о бабушке... О моей прекрас¬
ной бабушке Анастасии Ивановне Семенковой...
На самом деле, конечно, она не моя... Она наша:
нас, внуков, было пятеро, и еще столько правну¬
ков успело родиться при ее жизни. Она была та¬
кая бабушка, бабушка... И если я говорю о своем
детстве, о каникулах, то сразу вспоминаю ба¬
бушку и то, как просыпалась утром на зеленом
диване в ее квартире. Уже почти 12 часов — так
долго спать можно только в детстве. И она тихо
и мягко ходит по комнате и начинает тихонечко
петь: «Вставай, проклятьем заклейменный...»
Такая вот была побудочная песня. А еще она назы¬
вала меня «Асятка» — так меня больше никто не
называл. Смешно, конечно, но это звучало так ...
сладко, что ли... Не знаю, как это описать. Не знаю.
Но только в ушах ее голос до сих пор. Бабушка
родилась в селе Красный Бор, где-то под Калугой,
в 1911 году, а последние сорок лет своей жизни
прожила в маленьком латвийском городке Огре.
Она много и трудно работала всю свою жизнь.
С б лет. Держала дом, растила детей: мою мамень¬
ку, моих прекрасных дядю и тетю (только они
115
трое и выжили из всех ею рожденных детей), и все
время работала... Я сейчас с трудом представляю
себе меру этой работы — как можно было рабо¬
тать, стоя по колено в ледяной воде. Это бревна
так сортировали — багром распихивали.
Когда родилась я, ей было 60 лет, и она тогда
работала надомницей: сетки-авоськи вязала. Ну
как же сидеть без работы-то. И за внуками при¬
сматривать удобно. Так и отработала на вязании
сеток 25 лет — у них никто столько не работал.
И вырастила почти все наше младшее поколение.
Ей было 85, когда я вышла замуж. Она при¬
ехала на мою свадьбу в Москву, через границу,
с удовольствием отплясала всю свадьбу, спела
пару неприличных частушек и запомнилась всем
своим молодым азартом. До последних дней у нее
были длинные волосы, и она никогда не выходила
из своей комнаты неприбранной: только акку¬
ратно уложенные в узел волосы и чистая, свежая
одежда.
Бабушка Настя совсем чуть-чуть не дожила
до 95. Я счастлива, что она у меня была — такая
бабушка, самая-пресамая...
Асият Сутеева
Памяти моего отца
Манько Георгий Пантелеевич родился в 1907 году
в с. Руновщина Харьковской губернии, погиб
в сентябре 1941 года на Ленинградском фронте под
Невской Дубровкой, через Неву от Невского пя¬
тачка, в тяжелейшем кровопролитном бою — за
несколько месяцев до моего рождения. Послед¬
нее место службы — КБФ (Краснознаменный
Балтийский флот), 4-е ОБМП (отделение берего¬
вой морской пехоты), 4-й бат., 3-я рота. Он про¬
жил короткую жизнь, всего 34 года, успев дважды
жениться, родить двух дочерей и зачать третье¬
го ребенка, а потом сложил голову на поле брани,
защищая свой любимый город. Все три его доче¬
ри носят его отчество, но в триединой форме:
Лидия Егоровна, Галина Юрьевна и Людмила
Георгиевна, поскольку издревле на Руси Георгий
имеет производные формы Егор и Юрий, а отче¬
ство выбиралось в зависимости от места рожде¬
ния ребенка. В 20 лет Георгий, он же Егор, влю¬
бился в артистку губернского театра в Харькове,
упорно добивался ее руки, затем женился и родил
дочь. Родители звали Георгия Егоркой, как при¬
нято на селе, поэтому ребенка нарекли Лидией
117
Егоровной. Потом артистка уехала на гастроли
и больше не вернулась, оставив малолетнюю дочь
в подарок бывшему любимому. Лидочка росла
у бабушки в деревне, а отец поступил на рабфак
в Харькове, где и познакомился с Любой, кра¬
сивой боевой дивчиной. Она тоже была родом
из деревни в Харьковской губернии. Революция
вырвала ее из векового крестьянского уклада
и закружила в праведной борьбе за счастливую
будущую жизнь сирых и обездоленных. Рабфак
был для нее необходимой ступенью в преодоле¬
нии безграмотности беднейшей части народа.
Вскоре они поженились. При этом Георгий, он же
Юрий (по-городскому), скрыл от Любы существо¬
вание дочери. Отец был веселый, общительный,
любимец женщин. Люба нередко ревновала его,
но, любя, все прощала.
После рабфака, в начале тридцатых годов,
Георгия направили в Ленинград на учебу в Во¬
енно-морское инженерное училище имени тов.
Дзержинского. Это училище было основано импе¬
ратором Павлом 20 (31) августа 1798 года как Учи¬
лище корабельной архитектуры. Потом оно мно¬
гократно меняло профиль и наименование. После
революции училище располагалось в здании Ад¬
миралтейства.
Люба поехала вслед за мужем, не закончив уче¬
бу. Там она узнала о существовании его дочери
Лиды. Разразилась семейная драма с вытаски¬
ванием скелетов из шкафов. В конце концов по¬
ехали за Лидой к бабушке. Лидочка была тяжело
больна. Забрали ребенка в Ленинград. Любе уже
было не до учебы, надо было зарабатывать на
содержание семьи. Жили в общежитии, потом
родилась Галя, моя вторая сестра. Мама называ¬
ла Георгия Юрой. Поэтому вторую дочь записали
Галиной Юрьевной. Училище отец закончил
в звании лейтенанта и остался работать ответ¬
ственным редактором газеты училища. Потом
ему дали комнату в 10-комнатной коммуналке
в бывшей гостинице «Октябрьская», напротив
118
Московского вокзала. Вернее, парадная часть
здания, которая смотрела на Невский проспект,
продолжала быть гостиницей, а другая часть,
вдоль Лиговки и 2-й Советской, была приспособ¬
лена для решения квартирного вопроса ленин¬
градцев. Только в 1956 году ее вновь сделали
полноценной гостиницей.
Комната была высокой, светлой, с большим
окном, выходящим на восток. Это было самое
счастливое время в жизни родителей. После бес¬
конечных мыканий по общежитиям и съемным
углам они впервые обустраивали свое собствен¬
ное жилище. Отец работал в редакции училища.
Летом они ездили в Крым. Строились планы на
будущее, и... все рухнуло. Началась война. Отца
сразу мобилизовали в береговую охрану на сто¬
рожевой катер. Последний раз мама видела его
перед эвакуацией в августе 1941 года. Дети в это
время жили в Украине у бабушки. Маме повезло:
она успела забрать детей до прихода немцев.
А потом была долгая и тяжелая дорога в Казах¬
стан: с бомбежками, в теплушках, переполненных
эвакуируемыми семьями. Мама была беременна
мною. В Казахстане, после моего рождения, нас
догнала похоронка на отца.
По возвращении в Ленинград после войны
мама искала могилу отца, но тогда еще не было
братских могил на всех погибших и не похоро¬
ненных. В нашей семье война унесла мужа и двух
братьев мамы, сестру отца и двух ее годовалых
близняшек, их расстреляли немцы за связь с парти¬
занами, один из братьев мамы сошел с ума от го¬
лода в блокаду, и умер его ребенок.
Мамаумерла в 1960 году, не найдя могилы мужа.
Только недавно я нашла в Интернете через «Ме¬
мориал» все данные о гибели отца и месте его за¬
хоронения. Теперь в Невской Дубровке создан
небольшой мемориал, на плитах выписаны име¬
на более 2000 защитников Ленинграда, в том
числе и Манько Георгия Пантелеевича.
Людмила Мирошникова
<Я зарастаю памятью, как лесом
зарастает пустошь»
Моя бабушка, Евгения Константиновна Трубач,
родилась 14 декабря 1913 года в Санкт-Петербур¬
ге. Мне очень мало известно о ее детстве и роди¬
телях. Ее маму звали Анна Павловна (в девичестве
Савичева), а отца — Константин Иванович Тру¬
бач. Одно время он был управляющим графа Бе-
нигсена. Насколько это была важная должность?
Насколько была богата или бедна эта семья? На¬
сколько они пострадали в революцию? Мне так
жаль, что бабушка ничего не рассказывала про
свою семью. В ней было четверо детей: Нина —
старшая, Женя и двое мальчиков — Александр
(Шура) и Владимир.
Сохранилась только одна фотография Трубачей:
Анна Павловна и Константин Иванович с Ниной
и Шурой. Комментарий к фотографии забавный:
фотограф пришел к Трубачам неожиданно (инте¬
ресно, просто какой-то прохожий фотограф по¬
стучался в дверь? Или была договоренность, что
он придет, да забыли?.. Пришел раньше време¬
ни? Не знаю. Но хорошо видно, что снимались не
120
в студии, а на улице, около дома). В общем, на
съемку собирались в большой спешке, и Шуре
надели штаны задом наперед. Так он и остался
в семейной истории. В моем представлении ба¬
бушка всегда была «советской» — веселой, креп¬
кой комсомолкой, девушкой с веслом — в прямом
смысле, потому что она занималась академиче¬
ской греблей и в ее комнате висели фотографии —
целый ряд красивых девушек, победивших в со¬
ревновании.
Ее муж, Михаил Иванович Немчинов, тоже
был гребцом, студентом института им. Лесгафта.
Оттуда, в составе лыжного отряда лесгафтовцев,
он ушел на финскую войну. Вернулся целым
и невредимым. Потом грянула Великая Отече¬
ственная. Он командовал партизанским отрядом
и погиб в 1941 году. Так бабушка осталась одна.
Всю оставшуюся жизнь она была «самостоятельной
единицей»; я не могла представить себе, чтобы у нее
появился новый муж или «приятель». Дедушка
Миша всегда незримо присутствовал в семье,
и на его место никто не мог претендовать.
Перед войной Женя и Михаил поселились на
Крестовском острове, в красивом двухэтажном
особняке на Морском проспекте, 23 (этот особняк
121
незадолго до революции построил незадачливый
богач, а после 1917-го все квартиры сделались
коммунальными, а владельцу отвели комнату на
втором этаже). В 1937 году родился сын Костя,
мой отец. Когда началась война, Женя с сыном
эвакуировалась вместе с Кировским заводом в Че¬
лябинск. Не знаю, кем она работала на заводе,
но в Челябинске ей поручили заведовать детским
домом. По рассказам бабушки, когда она пришла
в этот детский дом, там царила разруха и беспо¬
рядок. Воспитатели растащили все, что могли,
и дети вели практически беспризорный образ
жизни, добывая себе пропитание кто как мог.
Много сил стоило бабушке навести порядок. Могу
представить, как странно она выглядела, не да¬
вая унести себе что-то с работы в такое тяжелое
время. Наверняка про нее говорили: сама не
живет и другим не дает. Тем не менее порядок
был наведен, для детей были созданы приличные
по тем временам условия. После войны началась
другая жизнь. Муж погиб — пришло сообщение,
что «пропал без вести», брат Шура тоже погиб на
войне. Ленинград опустел, потери друзей и близ¬
ких были неисчислимы. Слава богу, что дом на
Морском уцелел. Комнату на первом этаже я по¬
мню как сейчас — светлая, с большим рядом
окон, на окнах -— герани. Там бабушка и прожи¬
ла до самой смерти. Вскоре она стала работать
тренером по академической гребле в клубе «Бу¬
ревестник».
Мне сложно описать бабушкину профессио¬
нальную деятельность. Главное — то, что она
очень ответственно подходила к работе, всю себя
целиком посвящала любимому делу и требовала
многого — с себя в первую очередь, а также и со
своих спортсменов. В клубе «Буревестник» вырос¬
ли большие спортсмены, победители городских
соревнований и первенств страны, многие стали
122
мастерами спорта СССР, участвовали в олимпи¬
адах. Но важно и то, что там тренировались и не
столь талантливые ребята и девушки. Они при¬
ходили в клуб после работы, отводили душу на
тренировках, дружили и даже после отхода от за¬
нятий греблей продолжали общаться, встречать¬
ся, навещать Евгению Константиновну. Сколько
я себя помню, она была окружена людьми — уче¬
никами, знакомыми, друзьями. Всех помнила,
знала, у кого сколько детей, как живут, какие
проблемы. По мере своих сил помогала всем вок¬
руг. Своего сына Костю Женя тоже приобщила
к спорту и академической гребле. Он работал пре¬
подавателем физкультуры и завкафедрой в Ко¬
раблестроительном институте. Я не смогла про¬
должить эту славную традицию из-за здоровья,
а вот бабушкины правнуки, сыновья ее внука
Михаила, успешно преодолевают водные прегра¬
ды на каяках.
Я просматриваю фотографии — какая бабуш¬
ка Женя была молодая, красивая, изящная! Как
жаль, что мы помним своих бабушек — «бабуш¬
ками», уже на склоне долгой жизни... Для меня
она была большая, строгая, внимательная. Кро¬
ме нее, у меня было еще несколько бабушек —
тетушек, которых я все равно звала бабулями.
Они заботились обо мне, маленькой и уже под¬
росшей, опекали, жалели при случае, баловали.
Среди них баба Женя была самая строгая и тре¬
бовательная. Редко тискала меня, а если у меня
что-то не получалось, не ахала и охала, а говори¬
ла: давай, старайся, поднажми, получится! Я ее
побаивалась и при возможности искала утешения
у более добрых бабушек... Только сейчас я с благо¬
дарностью вспоминаю, как она меня учила —
учила бегать (поднимай колени, энергичнее дви¬
гай руками!), учила готовить, незаметно учила
жизни своим примером. Она была привержена
«правилам жизни» — и до сих пор осталась для
123
меня мерилом совести и порядочности. Внутри
себя я меряю дела и намерения «по бабушке». При
этом она совершенно не была железной леди —
могла прощать ошибки, помогала всем, кто осту¬
пился или попал в тяжелое положение. Мне очень
тяжело думать, что я не смогла быть рядом с ней
в последние годы жизни. Когда мы собрались уез¬
жать в Германию, я долго не могла сказать бабуш¬
ке об этом — как она воспримет такую новость?
Все-таки жива память о Великой Отечественной,
не сочтет ли она мой поступок предательством?
Нет, бабушка поняла ситуацию нашей семьи.
Она желала мне добра, надеялась на лучшую
жизнь для меня — ведь мы уезжали в «ревущие
90-е», когда в стране царила неразбериха и даже
бабушка, с ее всегдашним оптимизмом и верой
в Советский Союз, не могла не видеть, как слож¬
но приходилось молодежи. Она обняла меня, про¬
сила писать почаще, звонить и при возможнос¬
ти приезжать (еще неизвестно было, надолго ли
поднялся ли железный занавес!). Навсегда запом¬
ню я наше расставание — после долгих слов
и объятий, после многих обещаний не пропадать
мы стояли на пороге и она меня перекрестила на
прощание. Моя советская бабушка, преданная
коммунистическим идеалам... Перекрестила меня
и помахала вслед. Это благословение всегда бу¬
дет со мной.
Юлия Пахоменко
Бабушка
Этот текст написал мой сын промою бабуш¬
ку, а его прабабушку, Анну Яковлевну Кондрать¬
еву (1909—1999).
О любой семье можно написать очень много.
Поэтому сейчас я хочу написать только о своей
прабабушке, маминой бабушке. Я хочу это сде¬
лать по двум причинам: во-первых, в прошлом
году ей исполнилось бы сто лет, во-вторых, когда
в этом году я прочитал повесть Елены Чижовой
«Время женщин», то неожиданно для себя понял,
что в ней описываются совсем недавние време¬
на, а ее героиня ненамного старше моей мамы.
Автор повести писала, что именно бабушки —
хранительницы нашей памяти и истории. И чем
больше я узнавал про свою прабабушку, тем боль¬
ше понимал, что она права.
Когда я был маленький, то думал, что она все¬
гда была такой, как на фотографии, которая стоит
у моей бабушки, где она уже старенькая. А по¬
том стал смотреть семейные альбомы. Увидел там
и молодую прабабушку, и молодого прадедушку.
Молодых бабушку с дедушкой с моей мамой на
руках. Меня поразило, насколько эти люди не
125
похожи на нас. Другой взгляд, другое выраже¬
ние лица. И в то же время если собрать все эти
фотографии вместе, то видно, что мы составляем
что-то общее. Наверное, это «что-то» и называет¬
ся семьей.
Моя прабабушка Анна Яковлевна родилась
в 1909 году в Смоленской губернии Российской
империи, умерла в 1999 году в столице России
Москве. Прожила долгую, трудную жизнь. Как
у каждого человека, у нее есть не только внешняя
сторона биографии, но и внутренняя, сугубо се¬
мейная. В истории семьи осталось много расска¬
зов и воспоминаний о прабабушке. Некоторые из
них веселые, некоторые печальные. Прабабушка
строила московское метро, там она и познакоми¬
лась с моим прадедушкой. Он был бригадиром
проходчиков, ударником и, желая произвести на
нее впечатление, на всю получку (как тогда го¬
ворили) купил билеты в Большой театр и шубу.
«Ну выйду я за тебя замуж, кто ж тебя до следую¬
щей получки кормить будет?» — сказала она.
У них было три дочери — Роза, Любовь и Татья¬
на. Татьяна, младшая, — моя бабушка. В 33-м
году моя прабабушка осталась вдовой, она долго
не хотела поминать своего мужа в церкви, все ве¬
рила, что он жив, и первую заупокойную свечу
поставила только на 50-летие Победы, в год мое¬
го рождения.
Главными праздниками для нее были Пасха,
Троица и День Победы. На Пасху она всегда кра¬
сила яйца, обносила ими соседей и слышать не
хотела про то, что этот праздник отмечать «не
рекомендуют». На Троицу ставила в доме берез¬
ку, а наДень Победы до глубокой старости езди¬
ла к Вечному огню. Прабабушка знала наизусть
почти всего «Василия Теркина», а вот истории про
«маршалов Победы» не жаловала. Она вообще
знала наизусть очень много стихов Некрасова,
Кольцова, Никитина, Сурикова и очень удивля¬
лась, что их не проходят в школе.
126
Вот несколько крохотных историй, которые
я слышал уже от моих мамы и бабушки. Начну
в хронологическом порядке.
Прабабушка и писатель Булгаков.
Моя мама рассказывала мне, что практически
все из «Записок врача» Булгакова она слышала
в детстве от бабушки. Дело в том, что Михаил
Афанасьевич был их сельским доктором. Поэто¬
му истории про девушку, попавшую в мялку, и про
конторщика, погубившего свою невесту, были
для моей прабабушки рассказами из детства. А еще
Михаил Афанасьевич вправил ей вывих. А когда
она испугалась наступить на ногу, несмотря на
то что вывих был вправлен, он отошел от девоч¬
ки и предложил ей пряник, она встала и побежа¬
ла к нему.
Прабабушка и Лев Толстой.
Прабабушкин старший брат учился в Санкт-Пе¬
тербургском университете на юриста. И очень хо¬
тел поговорить с Львом Толстым о том, как служить
народу. Осенью 1910 года он поехал в Ясную По¬
ляну. Приехал, а Толстого нет. Ушел.
Прабабушка и музей подарков Сталину.
Бабушку с работы премировали экскурсией
в Музей подарков Сталину. Придя домой, она
долго рассказывала соседям, «до чего ж людям де¬
лать нечего».
Прабабушка и кот Исаак.
Прабабушка всю жизнь держала кошек. Очень
долго у нее жил кот Исаак, названый так в честь
однокурсника ее средней дочери Исаака Герцен-
штейна. Однажды этот кот прославился на весь
Волховский переулок. Бабушка пришла с рабо¬
ты и увидела, что он таскает из кастрюли мясо.
Это было не в первый раз, и она решила его
127
проучить. Рассердилась, поставила перед ним
кастрюлю и сказала: «На, ешь!» Он съел. Она уди¬
вилась и поставила перед ним сковороду с ры¬
бой. Рыбу он доедал уже лежа. Но доел. И ничего
с ним не случилось. А вообще они с бабушкой были
большими друзьями. Он ходил к метро встречать
ее с работы.
Прабабушка и фикус.
Прабабушке подарили отросток фикуса. Через
пару лет он превратился в огромное дерево, ко¬
торое заняло всю комнату. Все стали думать, что
с ним делать. Однажды бабушка пришла очень
веселая и сказала: «Придумала!»
— Садись, Роза, — обратилась она к старшей
дочери, •—пиши письмо партийному съезду: «Ду¬
мала я, чем порадовать партию, и хочу подарить
ей фикус».
— Мама, — сказала дочь, — неужели партии
нужен фикус?
— Молчи, дура, они там за все цапаются.
Фикус увезли.
Прабабушка и кавказские горы.
В 1967 году моя прабабушка впервые оказа¬
лась на море. В поселке Гудаута. Выкупавшись
в море, она посмотрела на Большой Кавказский
хребет и сказала дочери, моей бабушке: «Давай
сходим». Бабушка долго ее убеждала, что до гор
десятки километров, она не верила. Сказала сво¬
ей дочери: «Скучная ты, я пошла...» Поздней но¬
чью водитель-абхаз привез ее к тому дому, где
они снимали комнату, сказав, что подобрал ее на
дороге, ведущей в горы, и уговорил вернуться
назад. «Какой женщина, пэрсик, чайная роза, но
строгая...» И пригласил съездить в Лыхны. Бла¬
годаря этому знакомству моя мама маленькой
объездила всю Абхазию.
128
Прабабушка и родная деревня.
В 19 70 году прабабушка собралась навестить
свою родную деревню. Добиралась она туда очень
сложно. На поезде, потом на маленьком самоле¬
те типа кукурузника. Вернулась с подарком моей
маме: старинный сарафан и пояс к нему. Но про
саму поездку ничего не рассказывала: «Все там
мертвое». То, что вокруг бабушкиного села были
еврейские местечки (Любавичи и др.), мама поня¬
ла только потом.
Прабабушка и Леонид Ильич Брежнев.
Однажды моей прабабушке приснился сон, что
к ней в гости пришёл Л. И. Брежнев. А угостить его
нечем. Она побежала в ближайший магазин, атам
только одни колбасные обрезки. Взяла 300 грамм,
бежит назад, все окрестные собаки за ней увяза¬
лись. Приходит и говорит: «Ну вот, не обессудьте,
Леонид Ильич, какую жизнь вы людям устроили,
то и кушайте». А он грустно так вздохнул и гово¬
рит: «Ну что же теперь делать, Анна Яковлевна».
В общем, ничего старичок оказался.
Прабабушка и советская власть.
Когда в августе 1991 года провалился ГКЧП,
а потом распался Союз, прабабушка сказала: «Вот
ведь говорили мне и маменька, и тетя Юля, что
ЭТО долго не продержится. А я им не верила.
Надо было слушать старших».
Я точно знаю, что это я буду рассказывать
и своим детям, а они — своим. Я бережно храню
прабабушкины книги —томик стихов Некрасо¬
ва, прижизненное издание Короленко и «Дереу
Узала» Арсеньева. И это для меня гораздо большая
ценность, чем какое-то большое наследство. По¬
тому что именно это делает семью семьей, а Ро¬
дину — Родиной.
Георгий Рзаев
5 Фото как хокку
Моя бабушка
Наверное, жизнеописание любого человека
можно превратить в занимательное повествова¬
ние, а уж жизнеописание человека из поколения
наших бабушек-дедушек — тем более. Как же
я жалею, что не уточняла детали, не запоминала
имена, не задавала вопросы!.. А теперь — поздно.
Моя бабушка, Людмила Георгиевна Андреева
(в девичестве Шапчиц), родилась в семье объезд¬
чика. Их было пятеро детей — 4 сестры и брат.
Отец считался образованным человеком — 3 клас¬
са окончил. А мама не умела ни читать, ни писать,
хоть и воспитывалась в семье священника. Зато
все, кто знал Христину Кирилловну, говорили,
что более мудрого, интеллигентного человека
в жизни своей не встречали. Простая семья из
белорусской глубинки... Две сестры из четырех
назвали сыновей в честь отца — Георгий. Гоша
большой и Гоша маленький. Маленький — мой
папа. Бабушка, как и ее сестры, всю жизнь гово¬
рила о родителях — «мамочка и папочка». Они
и друг друга называли Женечкой, Лидочкой, Та¬
нечкой, Лелечкой. Мою бабушку логичнее было
130
бы называть Людой. Но в семье уже была Лида,
и издали было непонятно, кого зовут — Лиду или
Люду. Так бабушка стала Лелей. Потом многие ду¬
мали, что Леля — производное от Елены, и часто
в посланиях ветерану обращались к Андреевой
Елене Георгиевне. Леля родилась в 1914-м. И была
младшей. А самая старшая, Женя, окончила гим¬
назию (подозреваю, что не все было так плохо
в стране, как рассказывалось в моих школьных
учебниках истории). Леле было 7 лет, когда умер
папа. Детство закончилось, и началась очень не¬
легкая жизнь. Казенный дом, выделенный отцу
по службе, пришлось освободить и ютиться у род¬
ственников, и неработающая мама приняла реше¬
ние — отдать младших в детский дом. Но вскоре
Женя вышла замуж, начала работать и забрала
Лелечку к себе. Как-то так складывалось, что все
остальные сестры и их дети замуж выходили
и женились очень рано, а бабушка и мой папа —
поздно. В результате мои троюродные братья-се¬
стры старше меня лет на 20—30. А бабушка всю
свою юность нянчилась с племянниками и рабо¬
тала, работала, работала. Муж Евгении был воен¬
ным. Дослужился до генерала. И Леля о нем все¬
гда говорила благоговейно — «Федор Иванович».
5
131
Наверное, служба занесла его, а заодно и семью,
сначала в Бобруйск, где Леля окончила семилетку
(обучение велось на белорусском языке), а потом —
в Смоленск. В Смоленске она решила поступить
в техникум. Вариантов было три: медицинский,
педагогический, связи. Она была уверена, что
учить, объяснять не сможет. Медицина — слиш¬
ком ответственно, придется делать людям боль¬
но. По остаточному принципу отправилась она
в техникум связи. Она вспоминала, что на вступи¬
тельном экзамене задачу по геометрии решила,
начинает объяснять, а в голове только белорусские
термины. Она застеснялась, молчит. А препода¬
ватель видит, что человек понимает, и принялся
выяснять, в чем дело. Пришлось Леле признавать¬
ся, что она может сказать только по-белорусски.
И когда она произнесла: «крыжавыя куты» (на¬
крест лежащие углы), — имела большой успех.
Я всегда поражалась, откуда у этой девочки с ху¬
тора вкус, изящество. У нее всегда были какие-то
платочки, шарфики, брошки... Она сама шила,
как и ее мама, сестры. Ее даже хотели лишить
стипендии в техникуме за «неправильное» про¬
исхождение, настолько вводили в заблуждение
сшитые сестрой платья. Закончив в 1934 году обу¬
чение, она стала техником связи. Первые ее фо¬
тографии, имеющиеся в наличии, датированы
именно 34-м. На хуторе и в переездах было не до
фотосессий. Возможно, что-то пропало во время
войны.
Леля работала в Смоленске, Бобруйске. Она
играла в народном театре, потрясающе пела
и даже выиграла какой-то республиканский кон¬
курс. Пела она всегда. В том числе и во время
уборки. И однажды к ней пришли соседи, старич¬
ки явно «из бывших», и за ее пение подарили...
шикарную библиотеку. Библиотека сгорела в пер¬
вый же день войны в Минске, куда Леля ее добро¬
совестно перевезла. После одного из спектаклей
132
бабушку приглашали в серьезный театр, и я по¬
том удивлялась: как она не согласилась?! Она по¬
жимала плечами: «А что я там не видела? И тогда
я бы не встретила Славочку...» Вячеслав Василь¬
евич Андреев был исключительный красавец!
Он работал в штабе ВВС, был знаком с мужем
Лелиной сестры Татьяны, летчиком, и именно от
него узнал, что к ним из Бобруйска переводят
нового техника. Он умудрился с будущей колле¬
гой пообщаться по телефону и с нетерпением
ожидал личной встречи, что характеризует его
как человека несерьезного. В то время он был
женат и воспитывал троих детей. Увидев мило¬
видную, но чрезвычайно серьезную блондинку
с большими голубыми глазами и длинными чер¬
ными ресницами, он сразу же начал за ней уха¬
живать. Но Лелино строгое воспитание не давало
ему ни малейшего шанса. И если бы не война, ис¬
тория эта вряд ли имела бы продолжение. 22 июня
1941 года Леля, как обычно, отправилась на ра¬
боту, а вернулась лет через 10.
Бабушка не особенно любила рассказывать
о войне. Только какие-нибудь забавные или радо¬
стные эпизоды. Например, как в 42-м или 43-м
случайно встретила в Москве мужа сестры. Она
никогда не надевала ордена и медали. Букваль¬
но со скандалом мне удавалось заставить ее при¬
крепить наградные планки, когда она собиралась
на торжества в полк. Она ни разу не предъявила
ветеранское удостоверение, ни разу не прошла
без очереди. В юности ее называли девушкой из
XVIII века. Самое грубое слово, которое от нее
можно было услышать, — «дурак». Ее не изменил
и фронт. Она не то что не ругалась сама, но при
ней этого себе не позволяли и сослуживцы-мужчи¬
ны. Она всегда была такой феминисткой наоборот,
утверждая, что мужчины добрее, благороднее
женщин. Она считала себя трусихой. Говорила, что
на фронте, по ее мнению, было не так страшно, как
133
в оккупации. А однажды, когда ее Славочка с то¬
варищем отправились вперед прокладывать но¬
вую линию связи и им забыли отвезти еду, Леля
после смены — одна! ночью! — отправилась к ним
с пайкой через лес. Самое удивительное, что она
не попала ни в какие неприятности. Вопреки
расхожему стереотипу, она никогда не курила.
Более того, на фронте бросил курить и Вячеслав,
потому что офицерам (он закончил войну майо¬
ром, а бабушка — старшиной) выдавали либо
сигареты, либо шоколад. И он предпочел шоколад,
чтобы пересылать сыну. Вячеслав Васильевич был
человеком упорным. И настойчиво продолжал за
Лелей ухаживать. Но ему пришлось иметь дело
с ее фамильным упрямством. Она держалась до
43-го года! И тогда Вячеслав пошел на банальный
шантаж, пригрозив, что либо она будет его, либо
он уйдет в диверсионный (или как он там назы¬
вался?) отряд. А обновлялся состав этого отряда,
по понятным причинам, постоянно. Ну какие тут
были варианты?.. И в сентябре 43-го родился мой
папа. В конце 1943 года ни о какой демобилиза¬
ции не могло быть и речи: Леля была очень гра¬
мотным, опытным техником, и через 2 месяца ей
пришлось вернуться в строй, а сына отдать на
воспитание маме и сестрам.
Победу Леля и Вячеслав встретили в Кенигс¬
берге. Официально поженились они значитель¬
но позже, а прожили вместе больше 40 лет. После
войны им дали однокомнатную квартиру в Мин¬
ске, но почти сразу направили в Симферополь.
По возвращении из Симферополя выяснилось,
что квартиру оформила на себя ловкая родствен¬
ница. И снова они жили у сестры — человек 12
в одной комнате... Но Леля никогда не злилась,
радуясь тому, что у нее есть.
К сожалению, не сохранилась красивая синяя
дедушкина форма (связисты—военно-воздушные
134
силы): была пущена на костюмчик для папы.
А бабушка долгое время ходила в гимнастерке.
Когда у них наконец появилась собственная
квартира, Леля перевезла к себе маму и радова¬
лась этой возможности жить вместе, заботиться
о ней. Надо сказать, что муж и сын были рады
этому обстоятельству не меньше, потому что Хрис¬
тину Кирилловну обожали.
Бабушка фантастически умела экономить!
Они купили «Победу», построили дачу... Зато у нее
практически не было украшений — золотые серь¬
ги с александритами, колечко да брошь. Бабуш¬
ка работала всю жизнь. Физически работала. Как
же долго я уговаривала ее купить стиральную
машину! Она считала, что руками — надежнее.
У нее были постоянные ночные смены, чтобы
больше времени уделять семье. А в шестьдесят
она ушла на пенсию — заниматься мной.
В 1984-м скоропостижно умер дедушка. До
последних его дней у них были невероятно тро¬
гательные, нежные отношения. «Лелечка», «Славоч¬
ка», «Вячеславчик»... Если она говорила «Славка»,
значит, сердилась. Она очень тяжело пережива¬
ла его смерть. Думаю, главным стимулом жить
дальше для нее в тот момент оказалась я. Дедуш¬
ке был всего 71 год, а бабушка прожила 95. Сре¬
ди всех сестер это рекорд. Она сохранила ясный
рассудок, сама топала, делала что-то по хозяйству,
интересовалась общественной жизнью. И ушла
неожиданно, легко. Она любила людей, умела
дружить. Какие компании у нас собирались! Ка¬
кие застолья организовывались! 9 мая приезжа¬
ли однополчане из других городов. Новый год,
Пасха, дни рождения... Даже после смерти де¬
душки в день его рождения она каждый год при¬
глашала гостей. А гостей принимать она умела.
Они с сестрами постоянно созванивались, встре¬
чались, помогали и поддерживали друг друга во
всем. Бабушка любила вести философские беседы,
135
говорить о политике. И совершенно не умела спо¬
рить ввиду повышенной эмоциональности и ис¬
кренней убежденности в своей правоте. Она лю¬
била свою дачу, содержала участок (12 соток)
в идеальном порядке, собирала какие-то неверо¬
ятные урожаи и раздавала потом все эти фрук¬
ты-овощи родственникам и знакомым. Она люби¬
ла наших собак. Каждый раз очень переживала
и говорила: «Больше — никогда!» А потом в доме
появлялся очередной лохматый комочек, и она
этот комочек растила, воспитывала, разговари¬
вала с ним. Она, как и все ее поколение, прожи¬
ла очень трудную жизнь (рассказала я далеко не
обо всем). Но она умела быть счастливой. Это ред¬
кий талант! И все, кому довелось ее знать, вспо¬
минают о ней с любовью и уважением.
Валерия Андреева (lerchen_minsk.livejournal.com)
Галина Анатольевна Пугаченкова
Она родилась в 1915 году в Алма-Ате. Ее дет¬
ство и юность прошли во времена становления
идеалов коммунизма. Пионерия и комсомол были
для нее счастливыми годами с ощущением при¬
частности к общему замечательному и нужному
делу. «Взвейтесь кострами, синие ночи» — это
была песня ее молодости. Правда, с возрастом
она уже не могла вспомнить, что же такое полез¬
ное они делали, будучи активными пионерами
и комсомольцами...
Советская власть не чинила ей препятствий
при поступлении в институт, потому что отец,
хоть и был инженером-строителем, но происхо¬
дил из небогатой семьи, а мать была учителем
и директором школы. Так что Г.А. посчитали впол¬
не достойной учиться в советским вузе. В студен¬
ческие годы пережила шок, когда в 1937-м был
ни за что арестован ее жених — как член семьи
изменника Родины.
Замуж первый раз вышла за своего однокур¬
сника и за 2 дня до начала войны родила первен¬
ца. Она играла ему на пианино классическую
музыку с самого рождения, отчего, вероятно,
138
у него проявился абсолютный слух. И всегда лю¬
била ходить с ним на концерты.
Занималась археологией Средней Азии, соеди¬
няя ее с изучением архитектуры исторических па¬
мятников. На стыке этих наук разработала новый
аспект исследований — историю архитектуры,
которой и посвятила всю жизнь. Делала рекон¬
струкции дворцов, от которых оставались лишь
оплывшие холмы, и домов, имевших лишь фун¬
даменты из сырцового кирпича. Это было твор¬
чество, основанное на строго научных данных.
В течение жизни было опубликовано много ее
книг по искусству и архитектуре Средней Азии.
Выпуск каждой из них был для нее безусловным
праздником.
В конце войны она ушла к другому мужу —
своему учителю, с которым прожила до его по¬
следних дней. Было непросто, потому что первый
муж долгие годы не позволял общаться с сыном.
Но второй брак был очень счастливый, основан¬
ный на любви и бесконечном уважении. Всю
жизнь они обращались друг к другу на «вы», ни
в коей мере этим не тяготясь. Имели двух об¬
щих детей. Младшая дочь родилась, когда оба
были уже немолоды, оттого, наверное, ее любили
139
особенно сильно. Но это никак не затмевало люб¬
ви между супругами.
Еще один шок Г.А. испытала, когда слушала
разоблачительный доклад Хрущева. Но детям ста¬
ла рассказывать о нем только в восьмидесятых —
опасения перед репрессивными органами сохра¬
нялись всю жизнь. Ей посчастливилось увидеть
своего чудесным образом выжившего первого
жениха, вести с ним переписку и поддерживать
дружбу. В середине шестидесятых Г.А. чуть не
выгнали из партии. Это был еще один шок, случи¬
лись горькие рыдания. А во время перестройки
она сама из партии вышла. Перестройку приня¬
ла, увидев в ней новые перспективы.
Успехи в науке были признаны избранием ее
в члены-корреспонденты, а затем и в академики
Узбекской АН. Несколько лет были отданы рабо¬
те академиком-секретарем. У нее было много уче¬
ников, которым она охотно помогала. Первый раз
стала бабушкой почти в 60 лет. Была бесконечно
счастлива. Охотно возилась с внуками, но не по¬
свящала им всю себя, а умела как-то ненавязчи¬
во присутствовать в их жизни.
Разбивший ее инсульт приняла мужественно,
боролась с болезнью многие годы, продолжая пи¬
сать научные работы и давать консультации. От
дел отошла фактически года за два до смерти.
Умерла в возрасте 91 года. Она любила и ценила
жизнь, она всегда интересовалась всем новым
и больше смотрела в будущее, чем оглядывалась
на прошлое. Она умела жить и умела не мешать
жить другим, в том числе родным и близким.
А еще она была человеком, который никогда ни¬
кому не делал и не желал зла.
Как уместить
Девяносто лет
В короткий рассказ
Из пяти фотографий?
Не упустить бы чего...
Валера и Лиля
Фото как хокку
Это фотографии моего отца — Михаила Ада¬
мовича Завиловича. На первой, самой маленькой,
он перед войной, в 40-м году. На второй — счаст¬
ливый отец с последышем — мной, двухлетней.
Последняя фотография была сделана за три года
до его смерти.
Отец родился в 1908 году. Он был беспризор¬
ником в годы революции и Гражданской войны.
Вот уж чья жизнь могла бы стать основой остро¬
сюжетного романа! Жил он в Одессе, там поте¬
рялся в эти лихие времена, едва не умер от тифа,
был ездовым в какой-то банде, которой руково¬
дила женщина по имени Маруська. Кстати, по¬
смотрела тут как-то передачу о реальной подруге
батьки Махно Марусе Никифоровой, атаманше,
в годы Гражданской водившей свою банду по
степям Украины, потом сотруднице ЧК, убитой
в Харькове в 20-е годы любовником, которого она
сдала ЧК. О ней еще есть версия знаменитой пес¬
ни о Мурке: «Эх, Мурка, Маруся Климова, про¬
сти любимого...» Неужто это та самая Маруська,
у которой 10-летним пацаном был ездовым мой
папаня?
141
Правда, было это недолго, он заболел тифом,
и его бросили у какого-то священника, который
и спас его от неминуемой смерти. Двенадцати лет
от роду оказался он в детском доме, работал на
кондитерской фабрике (с тех пор терпеть не мог
шоколад), учился в школе красных командиров.
(И уже после его смерти я узнала, что в то же самое
время в той же одесской школе красных коман¬
диров учился будущий генерал Черняховский.)
Только о своем отце — моем деде — ничего вра¬
зумительного ему узнать так и не удалось. Во вся¬
ком случае, я об этом ничего толком не знаю. То
ли он умер в 20-м году, то ли сбежал с басмачами
в Афганистан...
Детдомовское воспитание и благодарность Со¬
ветской власти за счастливое детство сделали
моего отца убежденным коммунистом. В год
смерти Ленина он вступил в комсомол, потом —
в ВКП(б), да так и прожил свою жизнь с верой
в светлые идеалы. У него были основания для этой
веры. Несмотря на свое иудейское происхожде¬
ние, он не вкусил репрессий во всей их остроте.
Напротив, закончив в Москве Плехановский ин¬
ститут, незадолго до войны защитил кандидат¬
скую диссертацию и стал ученым-экономистом.
Кроме экономического образования у него было
еще и педагогическое.
Вторым вузом, в котором он учился, был
МГПИ, где папа получил диплом историка. Оба
своих диплома он оправдывал. Долго помнили его
воспитанники, среди которых был и будущий
чемпион по шахматам В.Смыслов, о своем педа¬
гоге из Замоскворецкого дома пионеров. Уже
после смерти отца, в 70-е годы, мы получали
письма от тех, кто с ним работал тогда.
Во время войны он был политруком, больше
капитанского звания не заслужил, зато получил
орден Красной Звезды и орден Отечественной
142
войны второй степени, множество медалей, был
тяжко ранен на Синявинских болотах. Году в 60-м
он показал мне место, где «была его могилка». Его
действительно тогда сочли погибшим, и на брат¬
ской могиле была его фамилия — Завилович Ми¬
хаил Адамович.
Побывал он и в штрафном батальоне — тог¬
да-то и загремел в это пекло у Синявино. А слу¬
чилось это так. Он стоял со своей частью неподале¬
ку от Тихвина, отправился за дровами, да попал
вместе с двумя солдатами под обстрел. Одного из
солдат посчитал убитым, а тот, оправившись от
контузии, добрался до своих. В штабе решили,
что отец бросил товарища на поле боя, и загре¬
мел он в штрафбат, где, по словам В.Высоцкого,
«кому до ордена, ну а кому — до вышки». И хотя
сделала его инвалидом автоматная очередь,
смерть в тот раз прошла мимо, а орден Красной
Звезды вернул ему доброе имя.
После ранения отец имел возможность не воз¬
вращаться в действующую армию, но с раздроб¬
ленной ключицей и плохо функционирующей
рукой вновь попросился на фронт. Пришлось ему
повоевать и под Кенигсбергом, а войну он закон¬
чил в Германии. Тогда же, во время войны, они
с братом Владимиром нашли друг друга: во фрон¬
товой газете была заметка о моем героическом
дядьке. Так они и защищали наш город — один
на небе, другой на земле.
После войны папа мой остался в Ленинграде,
куда перевелся из Москвы ради семьи, возникшей
во время войны. Вообще, женат он был трижды.
В каждом из этих браков были дети, связи с ко¬
торыми отец не прерывал никогда. Теперь мы —
все пятеро — люди уже далеко не первой молодо¬
сти, но остаемся родными не только по крови, но
по и духу. В этом, конечно, заслуга не только отца,
но и моей мамы.
143
Последние без малого тридцать лет папа ра¬
ботал в Институте советской торговли, там стал
доктором наук, профессором, обучил множество
людей. Среди тех, кто бывал в нашем доме в эти
годы, встречались и исторические личности. Так,
одним из своих учителей отец считал профессо¬
ра А.И.Буковецкого, экономиста, пострадавше¬
го по «ленинградскому делу». Несмотря на обру¬
шившиеся на Антония Иосифовича несчастья,
отец поддерживал с ним отношения до самой его
смерти.
А 1954 году мы всей семьей провели полгода
в Северной Корее, где папа был одним из совет¬
ников, пытавшихся наладить в этой стране нор¬
мальную жизнь после войны. Довелось ему тогда
«поручкаться» с Великим Ким Ир Сеном, а я до
сих пор помню странные пагоды, огромные во¬
допады, бурундучка, свистящего в степи, и ков¬
ры с ворсом по колено в пхеньянской гостинице,
хоть и было мне тогда неполных четыре года.
Умер отец в 1974 году, еще не старым чело¬
веком. Было ему в ту пору 66 лет, за плечами —
непростая, насыщенная событиями жизнь, мно¬
жество потерь и три инфаркта. Тридцать лет,
прошедшие после его смерти, не притупили чув¬
ство утраты. Было всякое в его характере, но он
оставался лучшим отцом на свете. Я пела своим
детям, а теперь пою и внукам песни, которые
слышала от него, его фотография до сих пор ви¬
сит в нашем доме, и только об одном я жалею —
что мало рассказывала о нем подрастающим его
потомкам. Может, эти строчки и есть попытка
исправить упущение.
Возвращаясь к его вере в светлые идеалы, долж¬
на отметить, что догматиком он никогда не был
и, будучи убежденным в том, что «коммунизм —
светлое будущее всего человечества», как писа¬
ли тогда на плакатах, никогда не обольщался по
144
поводу власти и конкретных ее представителей,
что были в те времена в стране. По жизни его вели
здоровый скептицизм и уверенность в том, что
в жизни человека все зависит от него самого, что
обстоятельства вторичны, а первичны дух и воля.
Его жизнь подтвердила справедливость этих
убеждений.
Марина Панова
Мой Дед
Трухин Сергей Павлович
(1916—1980)
Я помню Деда седым, в ватнике и помятой
кепке, с папиросой в углу рта. Дед рисовал нам
с двоюродным братом домики с трубой и соба¬
кой. Мы вместе пекли картошку в бане. А потом
Дед умер.
Все знали, что Дед был в плену, и тема дальше
не обсуждалась. Вопросы у меня появились, ког¬
да спросить было уже не у кого. Собранные из
архивов документы и фотографии открыли для
меня совсем другого Деда. Дед родился в семье
бедных крестьян в Вятской губернии в 1916 году.
Отец погиб в 1920 году. И мать с отчимом и тре¬
мя детьми переехали в Центральную Россию.
Отчим был председателем колхоза. Дед окончил
сельхозтехникум, потом был призван в армию
в 1937 году, в 1938-м поступил в Воронежское
училище связи. Досрочно его закончил и в октяб¬
ре 1939 года начал службу в 210-м отдельном ба¬
тальоне связи, командиром взвода. С 25 июня
1941 года по 23 июля 1941-го был на Западном
146
фронте в районе «Себеж—Невель—Великие
Луки». О боях там есть много материалов на сай¬
те sebezh.borda.ru.
Госпиталь, в котором находился Дед, попал
в окружение. Он провел 8 месяцев в лагерном
госпитале. Год работал в Восточной Пруссии
у местных крестьян. Потом — на разных шах¬
тах Европы. В апреле 1945 года был освобожден
американскими частями. В августе — передан
в Офлаг-269, фильтрационный пункт НКВД, про¬
шел проверку в СМЕРШе. И в декабре 1945-го дед
вернулся домой, в деревню.
В 1948 году поженились Дед с Бабушкой, ро¬
дились два сына. В 1956 году восстановлен в офи¬
церском звании.
Катя Загорски (Трухина)
Моя бабушка Эдда
Вообще-то ее зовут Эсфирь, но в Советском
Союзе жить с таким именем было не очень уютно,
поэтому много лет ее все называют Эдда, Эдда Гри¬
горьевна. Она родилась до революции, в 1916 го¬
ду, в настоящем еврейском местечке около горо¬
да Сновска, того самого, про который написан
«Тяжелый песок» Анатолия Рыбакова и который
потом стал Щорсом, а теперь опять Сновск. Ког¬
да ей было три, а ее сестре Нюре — восемь, семья
переехала в Москву. Бабушкин папа, Григорий
Ефимович, был, как ни странно для еврея, кузне¬
цом. В Москве же пошел работать обычным рабо¬
чим на завод, а семье дали комнату в коммунал¬
ке, в т.н. Табуретке на Никитском бульваре.
Удивительно, но до сих пор бабушка, а ей уже
95 лет, помнит своих одноклассников по школе
и рабфаку, с некоторыми периодически общает¬
ся по телефону: в гости друг к другу им ходить
тяжело.
Если бы не странное и грубое время, в которое
бабушка выбирала профессию, она стала бы вра¬
чом, я уверена. Она буквально сердцем чувствует,
148
кого и как надо лечить, где болит и чем помочь.
Но тогда, в 30-е, все строили новый мир, и бабуш¬
ка не хотела отставать. Она стала инженером-стро¬
ителем. С дедом, с которым потом они прожили
вместе 66 лет, их познакомил радиоприемник.
Сломанный. В те времена вещь была редкой
и дорогой, и бабушкин папа нашел где-то моло¬
дого талантливого радиоинженера — моего деда.
С бабушкиной стороны любви с первого взгляд не
вышло, а вот дед пропал. Год он ее добивался —
цветы, консерватория, театры, все как полага¬
ется. И добился-таки, они поженились в декабре
1934 года. Тогда, судя по бабушкиным рассказам,
все было просто — приходи да расписывайся .Они
выбрали дату — 1 декабря, созвали гостей и по¬
шли в ЗАГС. Пошли вдвоем, и, слава богу, в тот
день ЗАГС почему-то был закрыт. Переносить
праздник и расстраивать гостей не хотелось, так
что они сначала отгуляли свадьбу, а уже потом,
спустя пару дней, поженились.
На последнем курсе института, в 22 года, ба¬
бушка родила первенца, моего дядю Сашу. А еще
через два года началась война. Дедушка как ушел
на фронт в 1941 году с того знаменитого пара¬
да, так и воевал до самого конца. А бабушка
149
с сыном, родителями, сестрой и племянниками
эвакуировалась в Омутнинск. Когда говорят
про феминисток и равные права, я вспоминаю
бабушку, которая одна в весьма юном возрас¬
те руководила стройкой большого завода в не са¬
мых благоприятных условиях: работа на морозе
по 18 часов в сутки с весьма скудным питанием
и угрозой загреметь в лагеря за малейшую провин¬
ность. А работали на стройке, кстати, уголовни¬
ки, все остальные дееспособные мужчины либо
воевали, либо имели, скажем так, интеллекту¬
альную бронь. Моя бабушка, девушка чистая
и наивная, отчаянно пыталась отучить своих
уголовников материться и, по ее словам, даже
в чем-то преуспела. В войну бабушка научилась
гадать. Она ехала на встречу с дедом, тогда
в Москву был въезд только по пропускам, он до¬
бирался с одной части фронта до другой, а она,
узнав об этом, попыталась прорваться в город,
чтобы просто его увидеть. В поезде с ней рядом
оказалась цыганка, с которой бабушка раздели¬
ла обед. В благодарность цыганка раскинула кар¬
ты и сказала, что с дедом им увидеться в этот раз не
суждено. Но с войны он вернется живым, и у них
родится дочка. И научила паре приемов гадания.
Все вышло так, как сказала цыганка: в конце
войны у них родилась дочка, моя мама.
А потом была обычная, долгая, относительно
мирная и счастливая жизнь. Постепенно бабуш¬
ка с дедушкой построили дачу, на которую мы
по сию пору с удовольствием ездим, купили ма¬
шину, которую дед водил до глубокой старости
(и своей, и автомобильной). С моим появлением
у бабушки открылось широкое поле деятельности.
Детский сад, начальная школа и разнообразные
летние дачные приключения прошли под не¬
усыпным бабушкиным контролем. С тех пор как
я научилась пользоваться телефоном, установил¬
ся ритуал: каждый день я должна была звонить
150
бабушке и говорить с ней хотя бы десять минут.
Теперь мы живем рядом, и я ежедневно ее наве¬
щаю. Она верит в бога, молится за нас на иврите,
но не забывает, если что, перекрестить перед ухо¬
дом, раскладывает пасьянсы и гадает, пытаясь
увидеть моего суженого, и по сей день непре¬
взойденно варит супы. Дед, которого обожала вся
семья, а я — так просто души не чаяла, умер, слег¬
ка не дожив до девяноста лет. Его уход бабушка
тоже пережила стойко, она уверена, что и на том
свете «мы с Колей будем рядом».
А мы все-таки надеемся, что бабушка еще за¬
держится на этом. В конце концов, я еще не заму¬
жем, а она мечтала погулять на моей свадьбе
и понянчить правнуков.
Александра Загер
Бабушке посвящается
Моя бабушка, Фоменко (Пушкарева в деви¬
честве) Надежда Александровна, родилась
в 1916 году (у нас в семье говорится, что она на
год старше революции) в г. Харбине (Китай), в се¬
мье железнодорожника и прачки (на фотогра¬
фии 1918 год).
У нее было 2 брата и сестра. Она показала
мне выписку из метрической книги харбинского
Свято-Николаевского собора. Там было записа¬
но, что ее папа при рождении был «рядовым 4-го
Пограничного Заамурского округа Пограничной
стражи», а потом работал на КВЖД. Закончила
8 классов и железнодорожный техникум по спе¬
циальности «бухгалтер-экономист».
Так как она в 1932 году получила советское
гражданство, то в 1934 году решила переехать
в Советский Союз. Она приехала в Москву и ста¬
ла работать во Всероссийском статистическом
управлении (на фото как раз 1934 год).
Потрудившись там 3 года, поступила в Эко¬
номико-статистический институт.
152
Когда началась война, институт был эвакуи¬
рован в г.Энгельс, но бабушка не поехала и оста¬
лась в Москве — принимала участие в строитель¬
стве оборонительных сооружений. Потом она
добровольно поступила в армию и в качестве
медсестры отбирала солдат для фронта при во¬
енных комиссиях, а потом сопровождала эшело¬
ны, идущие на фронт.
В 1945 году была демобилизована, но осталась
работать вольнонаемной машинисткой в той же
части. В этом же году вышла замуж за офицера.
Дедушка обучался в Высшей академии им.
Фрунзе, а потом закончил Высшую военную ака¬
демию им. Ворошилова. После этого его с семьей
отправили в Дальневосточный военный округ.
Бабушка не работала, но принимала активное
участие в общественной жизни. Она была пред¬
седателем женсовета армии, занималась худо¬
жественной самодеятельностью (танцы), уча¬
ствовала в спортивных соревнованиях (стрельба,
лыжи, коньки).
В 1961 году их семья переехала в г.Бердянск
(Украина) к дедушкиным родственникам. У ба¬
бушки сейчас 2 дочери,3 внуков и 1 правнук.
Меня, внучку, назвали в ее честь — Надеждой.
153
Несмотря на свой почтенный возраст, она не
теряет оптимизма и бодрости духа. Всегда утвер¬
ждает, что в жизни ее окружали исключительно
хорошие люди,—мне кажется, это потому, что она
сама очень добрый и веселый человек — и к ней
тянулись такие же.
Бойцова Надежда
Шура, Шурочка, Александра.
Бабуля
Моя бабуля, царство ей небесное, очень боя¬
лась умереть зимой. Говорила, что будет трудно
копать могилу в мерзлой земле, да и вообще —
никакой радости гостям от поминок. Она рассуж¬
дала о своих похоронах так, как будто собиралась
быть активным участником действия. Говорила
о поминальном меню, о белых рушниках, на ко¬
торых опускают гроб в могилу («Не хочу с цветоч¬
ками! Пусть будет просто белое, вафельное поло-
тенешное...»), и о том, кого нужно пригласить.
А еще она утверждала, что люди умирают в то же
время года, в которое родились, а так как сама
бабуля родилась 12 декабря, опасения ее были
понятны.
Мне было лет шесть, и я не любила бабулины
рассуждения о смерти, я любила играть ее тонким
деревянным веретеном, предметом удивитель¬
ным и сказочным в своем совершенстве, и с вы¬
гнутым гребнем с дивными завитушками и чуть
облупившейся позолотой. Однажды игра закон¬
чилась плачевно — гребень раскололся пополам,
155
а веретено лишилось своего длинного и тонкого,
как иголочка, конца. Поразмыслив недолго, я ре¬
шила скрыть следы преступления и выбросила
улики за соседский забор в заросли колючей ма¬
лины. Гребень предательски сверкал на солнце
и, конечно же, очень скоро был обнаружен ба¬
бушкой. А вместе с ним и веретено — предмет
раритетный и вполне еще функциональный,
а вовсе не старинный сувенир, как можно было
бы подумать. С помощью этого веретена бабуля
очень ловко наворачивала тугие клубочки, выта¬
щив тонкую ниточку из пушистого бочка рыхло¬
го кома мохера или шерсти.
— Шо ты наробыла! — ругалась бабуля. — Хто
разрешил брать веретено!
Я сидела под кроватью, забившись в угол
с пыльными клубьями, и следила за бабушкины¬
ми ногами в клетчатых тапочках с затоптанными
задниками. Ноги в тапочках терпеливо ждали,
когда я вылезу. Белое вышитое покрывало спус¬
калось до полу и надежно скрывало меня от ба¬
булиных глаз. Радикулит не позволял ей накло¬
ниться и вытащить меня из укрытия.
— Сыдыш? Ну, сыды, сыды... — говорила ба¬
бушка уже спокойней.
Я сидела молча, согнувшись пополам под про¬
севшей от времени кроватью, собирая пылищу
тонкими косичками — крысиными хвостиками.
Бабуля поправила пирамиду пуховых подушек,
пригладила ладонью бордовые гроздья калины на
покрывале, потом вздохнула, сказала еще пару
неодобрительных фраз о моем поведении и ушла
на улицу — вязать коврики толстым белым крюч¬
ком, греясь на солнце.
Я вспоминаю бабушку, и порой сама мысль
о том, что сгорбленная маленькая старушка с вос¬
трыми темными глазками, которая кряхтит, пере¬
вязывая радикулитную поясницу козьим шарфом,
156
и капает «на свет» резкие, дурно пахнущие кап¬
ли пустырника, была когда-то молодой и привле¬
кательной, и более того — была когда-то чьей-то
дочерью, да просто ребенком, в конце концов,
маленькой трогательной девочкой, — эта мысль
кажется мне не просто странной, а даже кощун¬
ственной.
Она родилась в селе Поповка, что под Полта¬
вой, в 1911 году, и была третьим ребенком в се¬
мье Моисея Платоновича Копыльця и его жены
Натальи. Звали мою бабулю Сашей. Шурочкой.
Когда ей было лет пятнадцать, она уехала в Кар-
ловку, районный центр, учиться шить. За шитей-
ную науку Саша работала у портнихи по хозяйству
и смотрела за ее детьми. Вставала с петухами,
спала на лавке в сенях, питалась скудно.
Кроме науки шитейной, бабуля тогда же по¬
стигла и науку работы кассиром в магазине. Я не
помню точно, где она училась, где приобрела про¬
фессию, но произошло это примерно в те же
годы, и в родительский дом в селе Поповка Шу¬
рочка не вернулась.
Всегда опрятная, в новом платье (не зря же
шить научилась!), в туфлях на высоких каблуках
и в тонких беленьких носочках — особый шик, —
по первому морозцу бежала она на сельские танцы.
— Пока бежишь, так ноги, бувае, шо й при¬
мерзнут к туфлям, — вспоминала потом, смеясь.
В кавалерах недостатка не было, но вышла она
замуж за разведенного, да еще с двумя детьми —
моего будущего деда Левка. 2 марта 1937 года
родилась моя мама. Бабуля назвала ее Аллой.
А через четыре с половиной года началась вой¬
на. Моей бабушке в то время было тридцать лет...
Дед-белобилетник на передовую не попал, но был
призван рыть окопы в стройбате. Бабушка же
пережила оккупацию. В тот момент, когда немец¬
кие войска вошли в Карловку, у бабули на руках
была дочь четырех лет, почти трехлетняя Света
157
(дочка сестры Даши, погибшей в самом начале
войны) и девочка-подросток Дуня, прибившаяся
к дому случайно военными волнами.
Бабуля рассказывала, что когда немцы только
пришли в Карловку, они были настроены благо¬
желательно. Правда, все равно пришлось пере¬
браться из дома в сарай, а во время бомбежек —
и в погреб. В доме же расположился немецкий
офицер. Когда его не было, бабуля приходила
разогреть детям картошку в печи. Однажды, не
заметив, что постоялец поставил в углу печки
просушить сапоги, сожгла их напрочь. Очень ис¬
пугалась, пыталась уничтожить следы «преступ¬
ления». Немец же оказался человеком незлобли¬
вым. За сапоги уничтоженные не ругал. Более
того, время от времени звал бабушку и настоятель¬
но предлагал ей продукты —- свой офицерский
сухпай. Сначала бабуля брать продукты отказы¬
валась, но фриц показывал ей фотографию сво¬
ей семьи, говорил что-то по-немецки и опять
начинал совать в руки еду. На снимке была изоб¬
ражена белесая фрау с двумя маленькими деть¬
ми. На глаза немецкого офицера наворачивались
слезы, когда он смотрел на фото. Бабушка говори¬
ла, что он не верил, что увидит еще своих детей,
но, отдавая свои продукты украинской женщине,
надеялся, что кто-то в лихую годину покормит его
семью в далекой Германии. И я надеюсь, что так
оно и сложилось, и что какой-то неизвестный
русский солдат, которому не поставлен памят¬
ник, поделился последней краюхой хлеба с беле¬
сой немецкой фрау, прижимающей к груди двух
перепуганных детишек...
Когда немцы уходили, они зверствовали. Ба¬
буля с детьми спрятались в погребе и просидели
там несколько дней, пока немецкие солдаты гро¬
мили и жгди несчастную Карловку.
Послевоенные годы были голодными и жесто¬
кими. Бабуля говорила, что за унесенную с колхоз¬
ного поля свеклу или морковку сажали в тюрьму.
158
Дед работал на продовольственном складе, ба¬
бушка— кассиром в хлебном магазине. Думаю,
они не бедствовали, однако ж и соблазнов место
давало немало.
К тому времени, как маме исполнилось 18, ба¬
буля работала в большом карловском «супермар¬
кете», где продавали все необходимое для жиз¬
ни, от штанов до селедки. Очередная проверка
выявила недостачу, дело пытались замять, но не
получилось. Справедливо или не очень, но бабуля
отсидела пару лет. Да, было и такое в ее биогра¬
фии. Возвращение же из мест не столь отдален¬
ных удачно совпало с рождением Ларисы, моей
старшей сестры. Когда внучке исполнилось во¬
семь месяцев, бабуля забрала ее к себе и «догля-
дала» до школы. В школу же Лариса пошла уже
«при родителях», в Днепропетровске, но когда
была классе во втором, дед вышел на пенсию,
и возле сестры опять появилась бабушка Шура —
старики переехали в город, чтобы быть поближе
к единственной дочери, к нам. Они продали дом
в Карловке и купили другой — в Днепропетровске.
Этот новый дом был маленький и низкий,
словно стремился растечься по земле. В одной
половине жили дед с бабулей, вторую сдавали за
деньги. Сколько я помню — снаружи дом каж¬
дый год белила моя уже взрослая сестра, изнут¬
ри — бабушка облагораживала самовязаными
круглыми ковриками. Принцип создания ков¬
рика прост. Нужно собрать весь тряпчатый
хлам, разрезать его большими шершавыми нож¬
ницами на ровные длинные полоски и вязать
толстым пластмассовым крючком в круг, с каж¬
дым рядом набирая диаметр. Ковриков было
море, они были везде — у порога, у кроватей, под
столом и перед холодильником. Новые, нести¬
раные , из трикотажных Ларисиных кофт и моих
не сношенных до дыр вещей, — в комнатах. Ста¬
рые, из бабушкиных чулок и линялых дедовых
159
рубах, — в коридоре, на веранде и даже в сарае,
перед погребом. Я любила гадать по коврикам:
это мой халат с мышками, это сестрина школь¬
ная юбка, а это дедова роба, в которой он делал
грязную работу в саду — подрезал виноград или
жег по осени опавшие сухие листья.
Война, голод, тюрьма... Моей бабушке выпа¬
ло на долю пережить самое страшное — смерть
единственного ребенка. Моя мама умерла в пред¬
последний день високосного 1980 года.
Помню похороны, в большой комнате на сто¬
ле поставили гроб. Мама почему-то лежала в нем
в платке, хотя при жизни платки не носила. А туф¬
ли, ее новые черные туфли лежали рядом с ней,
в ногах.
Было очень много людей. Все в черном, мно¬
гие плакали. И между этими черными людьми
было не протиснуться, не пройти. Они заполнили
дом, двор и даже улицу. Они принесли мертвые
шуршащие венки с черными лентами и много
мимозы. Горы мимозы, и она так сильно пахла, что
невозможно было спрятаться от этого запаха,
сладкого до тошноты, запаха, который навсегда
останется для меня запахом смерти и горя.
С того дня бабуля начала стареть.
Когда мне исполнилось 15 лет, я перебралась
к бабуле насовсем. Спала в гостевой на мягком
диване. У противоположной стены стоял второй
диван — жесткий, брезентовый, с потемневшим
зеркалом на спинке — для нежданных гостей.
Большой раздвижной столу окна, посреди него —
вазочка для карамелек на высокой потускневшей
ножке. Этажерка с фотографиями: мама, бабу¬
лины сестры, моя сестра Лариса. Я в первом клас¬
се. Испуганное бледное личико с дикими глазками,
какие бывают у детей, никогда не посещавших
детский сад... Накрахмаленные донельзя белые
занавески на маленьких окнах — железными за¬
весами.
160
Удобства во дворе, мыться — греть воду.
Я бегала за дом курить, туда, где росла мали¬
на. Еще за домом росла старая груша, которая,
несмотря на преклонный возраст, нещадно пло¬
доносила, и большие желтые груши падали с вер¬
хушки, расплющиваясь скользкими блинами.
Я курила и прислушивалась, не шаркают ли по
дорожке старые бабушкины тапки, не идет ли она
за дом в недобрых подозрениях. Иногда я лази¬
ла курить на чердак — бабушка уже много лет не
могла туда добраться, поэтому курить на черда¬
ке было «безопасно». Шаткая смоляная лестница,
верхние ступеньки опутаны липкими усами при¬
ставучего винограда... Он окутывал дом, как
враждебное тело, из его кислых терпких плодов
бабушка делала мутное вязкое вино.
На чердаке было сухо и пыльно, но чисто. В даль¬
нем углу — ящик спичек и ящик хозяйственного
мыла. Каждую осень бабуля велела поднимать на
чердак пустые стеклянные банки, и каждое лето —
снимать их для запасов на зиму. Рядом в дере¬
вянном ящике формочки для пасок — каждая
завернута в газету. Паска — это пасхальный ку¬
лич, по-русски — сладкая выпечка с ванилью
и изюмом, по крайней мере, бабуля пекла их имен¬
но так. Бабушка Шура была умеренно религиозным
человеком. От нее я узнала, что есть церковные
праздники и что она же крестила меня, трехлет¬
нюю, соврав, что «пойдем в музей».
Превыше всех праздников бабуля почитала
Пасху и пекла всегда много пасок, часть оставляла
себе, часть раздавала соседям. Темные железные
формочки изначально были тарой для неизвест¬
ных консервов. Впрочем, на одной было ино¬
странными буквами написано «Горошек». Это была
большая формочка, а мне больше нравились ма¬
ленькие, безымянные. Из них появлялись паски
размером со стакан, из их коричневых шершавых
боков торчали поджаренные изюмины. Бабуля
6 Фото как хокку
161
выстраивала паски стройными рядами на белом
вафельное полотенце: высокие и толстые — зад¬
ним рядом, у окна, маленькие и худые — ближе
к краю стола... Сверху бабушка мазала выпечку
белой сладкой жижей и посыпала разноцветным
сахаром. Жижа застывала, и головы пасок покры¬
вались хрупкой коркой. Когда ласковую голову
разрезали, корка лопалась и осыпалась на тарел¬
ку. Я ее собирала пальцами и ела. Иногда тихонь¬
ко обдирала белую корку с еще живых пасок. Не
полностью, а слегка, по кругу, чтоб не очень за¬
метно было...
Бабуля научила меня молитве. Просто так, на
всякий случай. «Отче наш, иже еси на небеси...»
Я не чувствовала внутренней необходимости за¬
учивать это, но детская память цепкая.
Моя старшая сестра Лариса знает неимовер¬
ное количество молитв, несколько раз прочла
Библию, может выстоять всенощную. Я путаю
руки, какой креститься... Молитву ту, однако, по¬
мню. «Отче наш, иже еси...»
Бабушка пережила мою маму на пятнадцать
лет и до последнего дня сохранила здравый ум.
Я помню бабулю, сидящую на низеньком широ¬
ком табурете у распахнутых дверей дома. Ма¬
ленькая сгорбленная старушка с очень живыми
карими глазами, в белом платочке, в самосши-
том фартуке и в темно-зеленых тапочках с затоп¬
танными задниками. Сидит, греется на солнце
и что-нибудь рассказывает. Вспоминает... Она
часто говорила, что много лет назад, когда у нее
случился первый серьезный приступ радикули¬
та, моя мама Алла рассказала ей свой сон. Будто
бы пришла прабабушка Наталья и стала у поро¬
га. Мама же, понимая, что та уж давно умерла,
спросила: «Вы за мамой?..» «Нет», — ответила
умершая. — «Твоя мама будет жить долго, но бу¬
дет очень болеть». А потом вздохнула и добавила:
162
«Первой умрет Антонина, а Саша—после нее, по¬
том —Дуня, а последней — Маруся». И ушла, пе¬
речислив всех бабулиных сестер, но ни словом не
обмолвившись, что вперед всех старушек умрет
сама Алла...
Когда умерла бабушка Тоня, бабуля стала гото¬
виться. Я уже жила в Москве, и, прощаясь со мной,
когда я уезжала с каникул, бабушка говорила:
«Умру я скоро». Я отшучивалась: «Вы только обе¬
щаете!» «Умру, — каждый раз настаивала бабу¬
ля. — А ты ж и на похороны до мэнэ не прийдеш».
«Ну что вы! — уверяла ее я. — На похороны точно
приеду».
О бабулиной смерти мне сообщил отец по те¬
лефону. Тогда я уже была знакома со своим буду¬
щим мужем, он отвез меня в аэропорт «Быково»,
пытался посадить на самолет, но, увы, ничего не
получилось: билетов не было, а без телеграммы,
подтверждающей смерть близкого человека,
в самолет меня не взяли. Я приехала через сутки
на поезде. Бабулю уже похоронили. Не успела...
Бабушкины пророчества оказались верными.
Сестра сказала, что за два дня до смерти ба¬
бушка попросила соседку привезти к ней свя¬
щенника и исповедовалась. Тяготилась ли неиз¬
вестными мне грехами, а может, просто хотела
легкости и покоя — не знаю, но батюшка испо¬
ведь принял и все отпустил.
А в тот день, когда бабуля умерла, стояло доб¬
рое теплое лето, и до самого рассвета пахли слад¬
ким дурманом ночные фиалки...
Елена Смирягина
6*
Листая старые альбомы
Моя прабабушка по материнской линии носи¬
ла благозвучное имя — Неганова Августа Кузми-
нична (1915—1995). А мы называли ее просто
«бабушка Гутя».
В конце 30-х бабушка вышла замуж за Абра¬
мова Василия Прокопьевича, происходившего из
семьи раскулаченных крестьян. Союз родствен¬
ных душ был скреплен церковью, но не работни¬
ками ЗАГСа.
В декабре 1939 года у счастливой пары роди¬
лась дочь, а уже скоро прадед ушел на финскую
войну и не вернулся. Бабушке Гуте пришло изве¬
щение о том, что ее муж пропал без вести. Но
в один из вечеров ее дом посетил сослуживец
Василия. Он поведал историю о том, как прадед
стер в кровь ноги в сапогах и не мог дальше идти,
присел отдохнуть на пенек, а встать не получи¬
лось — свои расстреляли на месте за измену Ро¬
дине. Бабушка перепугалась и сожгла все его
документы и фотографии, опасаясь репрессий.
Но в глубине души она продолжала его ждать,
веря извещению о пропаже любимого. Ожидание
164
растянулось до самой смерти. Василий так и ос¬
тался главным и единственным мужчиной ее судь¬
бы. Любовь длиною в 57 лет...
В 10—12 лет я была потрясена историей рас¬
стрела царской семьи. В то время тела Романо¬
вых не нашли, и я отчаянно верила, что они все
смогли спастись. Мною было изучено много до¬
кументов, прочитано книг, просмотрено фото¬
графий, и я буквально стала считать их чуть ли
не своей семьей. При составлении генограммы
в этом году я вдруг пришла к удивительным вы¬
водам: как же удачно мой мозг переложил исто¬
рию бабушки на Романовых! И в том, и в другом
случае я отчаянно верила в чудесное спасение.
Тела членов царской семьи обнаружили. Мое¬
го деда — нет. И в сердце все же теплится надеж¬
да, что он прожил ДРУГУЮ, но все же достойную
ЖИЗНЬ!
Анна Соловьева
Про моего деда
Легко, должно быть, рассказывать о жизни ве¬
ликого человека — прославленного воина, вели¬
кого ученого, известного политического деятеля.
Можно вооружиться историческими фактами,
свидетельствами очевидцев, сдобрить парой рас¬
хожих баек и нарисовать сложный загадочный
образ, притягивающий своей неоднозначностью.
Другое дело, когда речь идет о человеке, не зани¬
мавшем больших постов и не совершавшем ге¬
роических поступков, о таком, каких, на первый
взгляд, большинство. Но только на первый... Мой
дед Рувим Нисонович Мысский родился 17 мая
1919 года в Минске. Он был единственным ребен¬
ком в семье. Его отец Нисон Рувимович Мысский
в молодости служил в царской армии. К 1926 году
прадед был уже человеком довольно состоятель¬
ным, владел большим фруктовым магазином
в центре Минска. По рассказам деда, в период
НЭПа частные предприниматели, в том числе
и мой прадед, были обложены непосильным на¬
логом. Магазин и все хозяйство пришлось бросить
и, спасаясь от раскулачивания и репрессий, бе¬
жать куда глаза глядят: сначала в Ростов, затем
166
к Азовскому морю — в город Ейск. Там семья про¬
жила около года. Жили трудно, средств к суще¬
ствованию не было. Прадед отучился на курсах
по изготовлению украшений — бус, ожерелий —
и занялся их производством. Денег это приноси¬
ло мало, и чтобы хоть как-то хватало на еду, пек¬
ли на продажу пончики с кремом. Чтобы с утра
пончики были свежими, пекли по ночам. Интерес¬
но, что, несмотря на крайне непростую жизнь,
в детском сознании маленького Рувы отчетливо
отложились в основном приятные моменты: чу¬
десные пончики, море, красивые белые домики,
тротуары, посыпанные ракушками, сладкий за¬
пах черемухи и неповторимые рыбные котлеты,
которые готовила его мама. Вероятно, в Ейске
тоже было неспокойно, потому что семья двину¬
лась дальше — на Урал, в Уфу. Здесь прадедушке
посчастливилось познакомиться с семьей Кобер-
ман, глава которой помог ему устроиться заве¬
дующим столовой в маленьком городке Бирске
в 100 км от Уфы, где мои предки и обосновались.
Прабабушка Нехама ходила в вечернюю школу
и, поскольку сына не с кем было оставить, бра¬
ла его с собой. Деду запомнились занятия по рус¬
скому языку. По-русски он тогда говорил плохо
(основным языком общения в семье был идиш),
167
но очень быстро схватывал и частенько поправ¬
лял взрослых, которых это, разумеется, ужасно
раздражало. Надо сказать, что в конечном итоге
дед выучил язык настолько хорошо, что я, уже
будучи учеником старших классов с хронической
пятеркой по русскому и литературе, консультиро¬
вался с ним в сложных случаях. Там же, в Бирске,
дедушка Рува пошел в школу, или «десятилетку»,
как он ее называл. Учился хорошо, особенно лю¬
бил уроки физики, всегда старался помочь учи¬
телю при проведении опытов и, естественно, был
на очень хорошем счету. А вот с химией ситуа¬
ция была прямо противоположная. Он терпеть не
мог химию вообще и химичку в частности, рав¬
но как и она его, так что постоянные двойки были
ему гарантированы. Таким образом, педсоветы
проходили неоднозначно: химичка ругала на чем
свет стоит, физик так же воодушевленно хвалил.
С детства дед любил что-то делать своими руками,
мастерить. В его комнате был столик с инструмен¬
тами. Он самостоятельно из подручных материа¬
лов собирал батарейки (гальванические элемен¬
ты) , которые потом применял в самодельных же
фонариках. Тогда же он «как-то пристрастился
к фотографии». И эта страсть осталась с ним на
всю жизнь. Возможно, поэтому фотографий
с ним самим сохранилось не так уж много: дед
всегда был по другую сторону фотоаппарата.
Зато снимков всех остальных членов семьи за
более чем 70 лет его увлечения накопилось нема¬
ло. Примечательно, что свою первую фотокамеру
на пластинках он изготовил сам! Позже прадед
подарил ему фотоаппарат «Кодак» в виде гармо-
шечки. Повзрослев, он обзаведется более совре¬
менными «Зорким», азатем и «Зенитом», которые
до сих пор находятся в прекрасном состоянии,
но те первые камеры он запомнит навсегда.
Жизнь в маленьком городке была спокойнее,
чем в крупном городе. К счастью, нашей семьи
репрессии не коснулись, хотя и с притеснениями,
168
и с антисемитизмом сталкиваться приходилось.
Дед об этом ничего не рассказывал, говорил:
«Вспоминать даже неохота, страшно». Тем време¬
нем дед закончил десятилетку, и в 1939-м семья
перебралась в Уфу, чтобы он мог поступить в мед¬
институт. Образование всегда было одной из
ключевых семейных ценностей. Однако поучить¬
ся ему не довелось. Началась война с Финляндией,
и в октябре того же года с 1 -го курса его призва¬
ли в армию. Из военкомата рядового Мысского
распределили в Ульяновское военное училище
связи, где он проучился 2 года. Несмотря на труд¬
ности, дед и об этом времени отзывался позитив¬
но, говорил, что никаких «неуставных отношений»
и в помине не было.
По окончании учебы деда направили служить
на Дальний Восток в район села Платоно-Алек-
сандровского, что на озере Ханка, командиром
штабного взвода 19-го отдельного батальона свя¬
зи. Там он и встретил начало Великой Отечествен¬
ной. Войска массово перебрасывали на запад.
«Считай, это были смертники, — говорил дед, —
меня это минуло... я схватил свое там». Служба
продолжалась, и уже миновал День Победы, ког¬
да советские войска начали Маньчжурскую опе¬
рацию. 17 августа 1945 года старший лейтенант
Мысский вел свое отделение на выполнение бое¬
вой задачи, когда перед ними вдруг появились
японцы (дед почему-то называл их «маньчжура¬
ми»). Вынув из кармана разговорник, дед попы¬
тался было предложить им сдаться, но сказать
ему не удалось, — полагаю, противник просто
открыл огонь. Дед выхватил пистолет, выбежал
перед цепочкой своих солдат и тоже начал стре¬
лять, как вдруг почувствовал удар в спину, —
вражеская пуля прилетела откуда-то с фланга.
Затем подоспели основные силы наших, и от
доблестных солдат Квантунской армии осталось
мокрое место, но деду было уже не до того. Повез¬
ло: неподалеку находился старший командный
169
состав, и раненого офицера сразу же на автомоби¬
ле отвезли в полевой военный госпиталь, а затем
в другой, уже стационарный госпиталь в Вороши-
лово-Уссурийске. Всего в госпиталях он провел око¬
ло полугода, потеряв часть легкого и несколько
ребер. Дед был награжден орденами Отечествен¬
ной войны 1-й и 2-й степени, а уже после войны
ему было присвоено звание капитана. В 1946-м
дед наконец-то вернулся домой. Началась мирная
жизнь. В Уфе его познакомили с Нинель (Нелей)
Борисовной Шпиро (моей бабушкой), на которой
он в ноябре того же года женился. Они, что назы¬
вается, душа в душу прожили вместе почти 49 лет
до бабушкиной смерти в 1995-м. Теща, Цыпа
Соломоновна Шпиро, работала зубным техником
и помогла зятю устроиться на зубоврачебное
отделение стоматологической школы. Так вопло¬
тилось его стремление стать врачом. Жизнь шла
своим чередом. В 1949-м родилась дочь Жанна
(моя тетя), а в 1955-м — младшая дочь Марина
(моя мама). Когда девочки немного подросли,
в 1961 году, чета Мысских решает получить выс¬
шее образование и одновременно поступает учить¬
ся в Казанский государственный медицинский ин¬
ститут на врачей-стоматологов. В 1966 году они
успешно окончили учебу. Деду в том году испол¬
нилось ни много ни мало 47 лет.
Дед был скромнейшим человеком, он никогда
ни о чем не хлопотал для себя. И несмотря на то
что семья много лет прожила в деревянном доме
с удобствами на улице, дед не жаловался, хотя
как инвалид войны мог с уверенностью рассчи¬
тывать на причитающиеся льготы. «Другие хуже
живут», — говорил он. У него были золотые руки.
До сих пор существует семейное предание о тор¬
шере, который он смастерил из... кастрюль! По¬
том появились внуки: Вадик, Элина и я. Не знаю,
было ли этб связано с тем, что первые 23 года моей
жизни мы прожили под одной крышей, или с тем,
что он фактически заменил мне отца после развода
170
родителей, но мы с дедом были по-особенному
близки. Думаю, это началось, когда я 3—4-летним
мальчонкой забирался к нему на пузо и зачем-то
самозабвенно дубасил по покрытой жесткими се¬
дыми волосами груди (это были его словечки —
«пузо» и «дубасить»). Он учил меня кататься на ве¬
лосипеде, фотографировать (тем самым «Зорким»),
точить ножи... И это благодаря ему я никогда не
забуду, что у каждой вещи должно быть свое мес¬
то, что есть надо обязательно с хлебом, что прежде,
чем что-то делать, нужно подготовить рабочее
место, и еще тысячу маленьких житейских муд¬
ростей. Возможно, поэтому даже в последние
годы, когда дед стал сдавать и речь его станови¬
лась все более путаной и бессвязной, именно
мне, как правило, удавалось понимать смысл. Он
даже называл меня «мой переводчик». Огляды¬
ваясь назад, начинаю понимать, что основу харак¬
тера моего деда составляли обязательность и чув¬
ство долга. Он всегда ощущал ответственность за
членов своей семьи, ради которой жил, до конца
оставаясь главой семьи и ее кормильцем. Послед¬
ним его подарком мне стало то, что он дожил до
рождения своего 4-го правнука, моего сына Кос¬
ти. Всего лишь 2 месяца спустя, 5 августа 2006 года,
его не стало. Знаешь, дед, когда-то давно, в дет¬
стве, мне хотелось, чтобы ты был Героем Совет¬
ского Союза или великим летчиком. Теперь я бла¬
годарен судьбе, что ты был таким, каким был, что
ты не погиб геройски в 45-м, а много лет прожил
рядом со мной, помогая и поддерживая, когда это
было так нужно. Спасибо тебе!
Марк Окин
Фотохокку про дедушку
Мой дедушка был чрезвычайно живым чело¬
веком -— настолько живым, что до сих пор не ве¬
рится, что он умер, хотя его уже три года с нами
нет. Родился Борис Иосифович Исерс 19 апреля
1924 года в небогатой еврейской семье. С самого
детства проявлял недюжинный ум и огромный
интерес к устройству вещей, и неудивительно,
что вырос из него отличник и изобретатель.
Когда началась война, дедушка учился в Харь¬
ковском авиационном институте. Авиация была
настолько важным полем исследований, что сту¬
дентов на войну не призвали, а эвакуировали
в тыл и создали все условия для работы. Отец его
воевал и погиб на войне, мать с сестрой — тоже
из эвакуации — держали связь.
После войны они все вернулись в Харьков, где
дедушка встретил мою бабушку и положил начало
нашей семье. У него было две дочери (старшая —
моя мама), трое внуков и две — пока — правнуч¬
ки. Он стал блестящим инженером-конструктором,
быстро защитил кандидатскую и наизобретал
на три десятка патентов. Когда ему опериро¬
вали ноги, он собственноручно спроектировал
172
и изготовил ножи для операции — хирург был
впечатлен: ножи действительно оказались удоб¬
нее привычных.
Весь дом был в его придумках. Одна из кладо¬
вок была переделана под мастерскую — целый
рай из верстака, многочисленных ящичков с бол¬
тами, шурупами и гвоздями, миллион разных
инструментов — рубанки-фуганки-шерхебели,
отвертки-стамески, дрели и прочее. Все это не
залеживалось; у дедушки постоянно были про¬
екты, которые он педантично доводил до конца.
Все его изделия были продуманы до мелочей. Он
продолжал быть отличником. Вставал он рано,
включал бобинник с Окуджавой и делал заряд¬
ку— с внушительными вкраплениями йоги, как
я теперь понимаю. Потом, распевая уже сам, об¬
ливался холодной водой. Летом много плавал, зи¬
мой брал пару недель отпуска — бегать на лыжах
сотни километров.
Со мной он общался мало, но когда обращал
на меня внимание, всегда пытался чему-нибудь
научить: то распевал меня, с детства лишенную
слуха, то обучал бегать на лыжах, то показывал,
как пользоваться инструментами в мастерской,
то брал с собой в поход на байдарках и учил
вязать морские узлы.
Когда они с бабушкой переехали в Израиль,
бабушка вскоре заболела, и последние несколько
совместных лет дедушка, обычно весьма эгоцен¬
тричный, всю душу вложил в заботу о бабушке.
Весь дом был оборудован приспособлениями его
изобретения — чтобы облегчить ей быт. Когда она
умерла, дедушка был как тень самого себя. Потом
он оправился, у него появилась подруга—дедуш¬
ка, статный, спортивный, интересный собесед¬
ник, всегда пользовался успехом у женщин, ну
а в том возрасте — военное поколение — на пару
дюжин старушек, может, один вменяемый дед
найдется, а тут такой бриллиант!
173
К своим 84 годам по мировосприятию он был
совершенно молодым человеком. У него были жи¬
вые глаза, с интересом изучавшие жизнь вокруг.
Он много и легко ходил, плавал в бассейне, все
так же обливался холодной водой по утрам, пек
торты, много читал и сам освоил компьютер: впол¬
не активно переписывался с внуками и правнуч¬
ками. Как он все изучал и расспрашивал, когда
приезжал к нам в гости в Торонто! А умер он —
ирония судьбы! — изобретатель-конструктор,
всю жизнь создававший машины, по вине поло¬
мавшегося механизма: у него отключился ритмо-
вод — аппарат, который не должен сбоить никог¬
да! Он упал без сознания и сломал себе шею.
Когда мы приехали разбирать его вещи, на
столе лежали три тетрадки со словами и упраж¬
нениями по ивриту — исписанные аккуратным,
четким, таким узнаваемым дедушкиным почер¬
ком; у двери висела сумка с вещами для бассей¬
на; в углу-мастерской — несколько новых задумок
в разработке. Не хватало только дедушки. А он
ушел и не вернулся.
Ирина Ясницкая
Моя бабушка
Моя бабушка, бабуля, бабулечка... Бася Блей-
вас, родилась в 1911 году, а умерла в 1990-м.
Получилось так, что на ее жизнь выпали как раз
все испытания, пришедшиеся на XX век, и по ее
биографии можно смело изучать историю стра¬
ны. Самое удивительное, что, пройдя через все
испытания, лишения и потери, она осталась не¬
обыкновенно добрым, отзывчивым человеком,
готовым всегда прийти на помощь даже малозна¬
комым людям. В сущности, моя бабушка была
самым добрым человеком из всех, кого я знаю...
Она родилась в маленьком еврейском местеч¬
ке Меджибоже, которое сейчас славится своей
крепостью и могилой цадика — местом палом¬
ничества правоверных евреев со всего мира. А тог¬
да это было просто Богом забытое местечко из
множества таких же, разбросанных по всей чер¬
те оседлости и воспетых Шолом-Алейхемом. Семья
была большая, множество детей, ее мать тяжело
болела, и бабушке пришлось с раннего детства
брать хозяйство в свои руки: убирать, обстиры¬
вать, готовить... Было не до учебы и образования.
175
Но бабушка на всю жизнь сохранила живой ин¬
терес и любознательность ко всему новому, к ли¬
тературе, кино, искусству. Хотя многого не по¬
нимала, но никогда не отвергала, как это часто
делали многие из ее поколения. Мне иногда кажет¬
ся, что если бы она дожила до эпохи Интернета,
то стала бы заядлым блогером и завсегдатаем
форумов...
Когда она чуть подросла, случилась револю¬
ция, а потом и Гражданская война, которая на
Украине отличалась особым остервенением. Ба¬
бушка вспоминала, как братья (один меньшевик,
другой большевик) прятали друг друга на черда¬
ке, когда приходили «свои». Бабушка даже ста¬
ла первой пионеркой у себя в местечке и ходила
«на раскулачивание». Было ей в ту пору 16 лет.
Раскулачивание заключалось в том, что они при¬
ходили в хату к крестьянину и убеждали его всту¬
пать в колхоз. Крестьяне кивали, соглашались,
кормили их домашними яйцами и салом и укла¬
дывали спать. На этом процесс раскулачивания
обычно заканчивался. Комсомолкой бабушка так
и не стала... «Вышла замуж», — стыдливо объяс¬
няла она.
Муж ей попался тоже из бедной многодетной
семьи, так что скучать не приходилось. Но зато
очень хороший, добрый... В 1932 году они вне¬
запно уехали в Москву, работали там на строй¬
ках, вернулись только в 1937 году. На все мои
вопросы: почему уехали, почему вернулись, — ба¬
бушка отнекивалась, отшучивалась... И только
годы спустя я поняла, что уехали, спасаясь от
страшного голода, голодомора, от которого тогда
умирали на Украине целыми селами. Но настоль¬
ко боялись об этом говорить даже спустя десяти¬
летия, что предпочитали просто отшутиться!
Потом, были польская кампания 1939 года,
финская война 1940-го, в которых принимал
активное участие мой дед. А потом война... Дед
176
сразу же ушел на фронт. Бабушка осталась с 3-лет¬
ней дочерью, больной матерью и младшей сест¬
рой на руках. Они успели уехать чуть ли не с по¬
следним эшелоном. Все родственники, все, кто
остался, погибли. Погибла вся семья и бабушки,
и деда, включая стариков и младенцев. Если
смотреть наше генеалогическое дерево, то очень
наглядно видно, что война сделала с нашей се¬
мьей. Как будто у мощного дуба разом срубили
все его ветви и остались только жалкие побеги.
Их эшелон сильно бомбили. Люди прятались
в поле, вокруг горели скирды сена, горело все. Вот
это огромное бушующее пламя, которое везде и от
которого не спастись — это самые первые дет¬
ские воспоминания моей мамы... Они попали
в эвакуацию в Алма-Ату, где моя маленькая мама
умудрилась за год переболеть всеми существую¬
щими болезнями, включая тиф и скарлатину.
Бабушка устроилась в больницу санитаркой,
чтобы хоть как-то выхаживать дочь. Еды не было,
не было ничего, но бабушка где-то доставала лу¬
ковицы. Обыкновенные луковицы... Этими луко¬
вицами бабушка спасла маму.
Через год они оказались в Новосибирске. Тут-то
и пришла похоронка на деда, который погиб
в Сталинграде. Бабушка осталась совсем одна,
с большой семьей на руках. В Новосибирске к тому
времени оказалась и семья брата, который вое¬
вал. Она ухаживала и за семьей брата. Как ей
было тяжело, одной, в 32 года оставшейся вдо¬
вой, с больной матерью, с кучей детей на руках,
с женщинами, от которых было мало толку... Она
никогда об этом не говорила. Только вспоминала
всегда с радостью, как получила по американ¬
скому ленд-лизу, как вдова солдата, пальтишко
в клеточку для дочери...
Домой они смогли вернуться только в 1948 году.
И не застали здесь ничего, кроме могил родных.
Их дом был занят другими людьми, пришлось
177
почти до конца жизни снимать углы и мыкаться
по чужим квартирам. Бабушка работала, где
могла, тянула на себе семью. Много раз могла
снова выйти замуж, ведь была очень веселым, об¬
щительным человеком, нравилась мужчинам, но
не стала этого делать ради дочери. И когда дочь
выросла, поступила в университет, счастливее
бабушки не было никого. В эпоху застоя, как при¬
нято ее сейчас называть, бабушка работала на
швейной фабрике, утюжила огромным тяжелым
утюгом брюки. На ее красные натруженные руки
было больно смотреть. Богатства бабушка так
и не нажила...
А потом родилась я... И вся ее любовь, неж¬
ность и забота теперь досталась мне. До 12 лет
бабушка была главным человеком в моей жизни.
А на Новый, 1980 год случилось несчастье: она
упала, сломала шейку бедра и до конца жизни
могла передвигаться только на костылях. При
этом она умудрялась ходить в магазин, выстаи¬
вать огромные очереди за маслом и колбасой —
это был уже конец застоя, и в магазинах не было
ничего. Она варила, стирала, убирала, как будто
ничего не произошло. Больше всего она боялась
быть для кого-то обузой, ведь она привыкла всю
жизнь работать и помогать другим. Но наступил
день, когда она слегла совсем и больше не вста¬
вала. Она еще застала перестройку, живо инте¬
ресовалась всем, что происходит вокруг, смот¬
рела телевизор, читала газеты и «Огонек»... Мне
не было тяжело за ней ухаживать, я бы ухажива¬
ла за ней всю свою жизнь, только бы она жила
подольше...
Я долго думала, почему ей, такой доброй, та¬
кой хорошей, такой любимой всеми, досталась
настолько тяжелая жизнь, от самого рождения
и до самого конца. Ведь если кто-то и заслужи¬
вал лучшей доли, то она! Я так и не знаю ответа
178
на этот вопрос. Знаю только, что она полностью
разделила судьбу своей страны и всех ее жителей.
Мне всегда очень хотелось что-то сделать для
нее, ее памяти... И этот рассказ о ней и фотогра¬
фии... это самая малость из того, что я могу сде¬
лать. Это нужно не ей, это нужно мне. Это мое
огромное спасибо за все добро, которое она всю
жизнь дарила людям.
Ченаш Светлана
Реальная история
Валя в школе была заводилой: участвовала во
всех концертах, играла в драмкружке, даже заве¬
довала деревенской избой-читальней. Конечно,
все это в те промежутки, когда числилась пио¬
неркой. А из пионеров Валю периодически ис¬
ключали, по ее воспоминаниям — раз 10, ибо отец
ее, мастер-краснодеревщик, когда-то участвовал
в Первой мировой и дослужился до офицерского
чина. Но это другая реальная история, ее я по¬
том расскажу.
Раз 10 исключали — раз 10 и принимали обрат¬
но. И в итоге по окончании школы Валентина
решила, сама того не зная, пойти путем Фроси
Бурлаковой. Правда, ее амбиции распространи¬
лись не на столицу, а на областной центр, где
девушка планировала «поступать на артистку».
В артистки Валю не взяли, и она пошла в меди¬
цинское училище. По совету «опытных» подруг
начала курить, дабы легче было выносить запах
анатомички. Танцевала на молодежных вечерах
в круглой зале городского Дома профсоюзов, од¬
ной из достопримечательностей того уральского
облцентра. На таком ли вечере или при другой
180
оказии познакомилась девушка с молодым чело¬
веком по фамилии Чепчугов. Он учился в Горном
техникуме, родители — зубные врачи, то есть се¬
мья практически интеллигентная, а родом — из
той же деревни, что и Валентина.
Роман Вали и Чепчугова развивался, и вскоре
парень решил представить подругу своим родите¬
лям. Тут уже вспоминается фильм «Москва слезам
не верит». Чепчуговы-старшие сочли, что дере¬
венщина с неблагополучным прошлым в виде
отца-белогвардейца и деда — церковного старо¬
сты никоим образом не пара их сыну. А сам он
Валю хотя и не бросал, но и на конфликт с родней
ради нее идти побаивался. Валентина поняла что
к чему, естественно, обиделась. И... в отместку
загуляла с товарищем Чепчугова. А тот порядоч¬
ностью не отличался. Наступило лето, каникулы,
и наивная уральская девушка отправилась до¬
мой. Не в родную деревню, а севернее, в горо¬
док, окруженный со всех сторон политическими
лагерями и рудными горами. Туда ее старший
брат, о котором я тоже когда-нибудь напишу,
перевез к тому времени остатки Валиной семьи.
Дома несостоявшаяся артистка поняла, что ждет
ребенка. Всю ночь они с мамой плакали — и ре¬
шили, что в облцентр возвращаться незачем.
181
Валентина устроилась на работу в магазинчик,
а спала в сенях на газетах. Больше в домике, где
жили брат с женой и ребенком, мама и младшая
сестра, поместиться было негде.
Высокая, стройная, темноволосая, Валентина
не осталась без мужского внимания. Несмотря на
ее крайнюю бедность и сомнительное положение,
за ней начал ухаживать Валентин Непомнящий —
мужчина средних лет, поселенец, недавно осво¬
бодившийся из заключения по какой-то статье
из тех, когда даже те, кто сажает, не могут объяс¬
нить, за что посадили. Собственно, в этом городке
больше половины жителей были по статусу таки¬
ми же «непомнящими». Валя с матерью снова про¬
плакали ночь напролет, но ведь новый ухажер
согласен был жениться, невзирая на прижитого
не с ним ребенка. Расписались, и Непомнящий
повез молодую жену на Украину, в родное село.
Там жили его родители, там и он планировал
завести хозяйство. Шумела листопадами осень
1940 года. В то, что произошло на Украине, ве¬
рится с трудом. Непомнящий до заключения был
женат, в лагере же получил известие, что жена
с ним разошлась, и числил себя холостым. Бывшая
супруга проживала в том же селе, и когда увиде¬
ла мужчину свободным, вполне счастливым, да
еще и с молодухой — схватилась... нет, не за нож
и не за яд, а за перо и бумагу. И подала на Непом¬
нящего заявление как на многоженца. Бедолага
снова оказался под судом, его брак с Валентиной
был аннулирован, а ей самой, уже с солидным
животиком, пришлось спешно возвращаться на
Урал. Кстати, территория, на которой жила бы
семья Непомнящих, сложись все у них по-чело¬
вечески, в годы войны оказалась оккупирован¬
ной. Так что неизвестно еще, кому тут повезло...
До дому Валя добралась только к зиме, в февра¬
ле 1941 гбда родила сына Бориса Непомнящего.
Бытовые условия к тому времени немного улуч¬
шились, теперь они жили отдельно от семейства
182
старшего брата. В мае Валентина с ребенком от¬
правилась в областной центр. Отсутствовала при¬
мерно неделю. С кем она там встречалась, кому
хотела показать мальчика? Чепчугову? Его друж¬
ку? Неизвестно. Еще одна ночь в слезах с мамой
на кухне — и жизнь потекла дальше...
В войну Валя работала на пекарне. Возчиком,
доставлявшим туда муку, был заключенный Петр
Перкин. Отчество его выдавало еврейское проис¬
хождение — за что он, собственно, и был посажен
(кстати, забрали его тоже с Украины, из Донец¬
кой области). У Петра с Валентиной возникла
симпатия, в 1943 году родилась дочка Вера,
а когда Перкин освободился, они поженились.
Правда, сестра Валентины вспоминает, что вро¬
де бы был у той еще один короткий и бурный ро¬
ман с неким Дмитрием, красавцем-блондином,
и вроде бы Вера, по всем приметам, — его дочь,
и вроде бы все там было серьезно... Но Дима от¬
правился на фронт и погиб, даже не вступив
в бой, его эшелон попал под бомбежку. Так ли
это —теперь не узнать, но Петр всю жизнь отно¬
сился к обоим детям как к родным.
Перкины прожили долгую жизнь, отец семей¬
ства постепенно стал одним из самых уважаемых
людей в городке, занимал высокую должность
в торговой сфере, после выхода на пенсию, уже
в конце 60-х, уже перенеся инфаркт, получил
квартиру в областном центре. Валентина же дер¬
жалась как истинная первая леди, их семья вы¬
глядела образцовой, да и была такой. ..Нов городе,
где все так же сияла по вечерам огнями полукруг¬
лая веранда большого танцевального зала, она
пришла однажды в скверик перед областным
Домом офицеров и дождалась, когда с крыльца
спустится пожилой военный по фамилии Чепчу-
гов. Он прошел мимо, не узнав или просто не за¬
метив ее. И больше Валя туда не ходила.
Юлия Дмитриева
Моя бабушка
Анна Ивановна Чернорай родилась 18 февра¬
ля 1922 года в селе Константиноградовка Ива¬
новского района Амурской области, куда семья
ее прадеда переехала с Украины во времена за¬
селения Амура. Она была третьим ребенком
и старшей дочерью. Из 14 детей их выжило 8.
Где-то в начале тридцатых к ним пришли ночью,
забрали отца и деда. Наутро приехали за осталь¬
ной семьей, усадили в сани и отвезли на вокзал,
где стоял большой барак с нарами, битком наби¬
тый народом. Известно было только одно: ссыла¬
ют. За что, куда — неизвестно. Наутро к ним при¬
соединились отец с дедом. Отец следующие пару
дней все пытался уговорить начальство не посы¬
лать на верную смерть его детей. Уж кого он уло¬
мал, никто теперь не знает, но в последний момент
Чернораев сняли с поезда и даже вернули корову
с поросенком, которых успели отобрать. Про тех,
кто тогда уехал на этом эшелоне, больше никто ни¬
когда не слышал.
В 33-м году в тех краях был страшный голод.
Анна Ивановна помнит, что со стен на мельницах
184
соскребали пыль и продавали. Из вот этой пыли
делали лепешки, от которых очень болели животы.
Семью из 12 человек (родители, 8 детей и дедуш ¬
ка с бабушкой) прокормить было невозможно.
В том году они продали дом и корову и переехали
в г. Бийск Алтайского края. «Как приехали в Бийск,
такое диво было: там картошку ведрами прода¬
ют, и пшено, и просо. В одном месте умирают
люди от голода, а в другом такое вот изобилие», —
говорила она.
Анна окончила 7 классов и поступила в Том¬
ске в техникум, который тогда назывался фарма¬
цевтической школой. Когда она сдавала госэкза-
мены, началась война. В июле ее распределили
в аптеку под Барнаулом, а в августе вызвали
в военкомат и призвали на фронт. Она работала
начальником аптеки в полку, он был старшим
врачом. Как утверждает она, ничего особенного
в их знакомстве не было: он выполнял свои слу¬
жебные обязанности, а она — свои. И только
когда полк стали расформировывать, он сказал
ей: «Если ты будешь ждать меня, а я — тебя, мы
оба останемся живы». Анна Ивановна была
единственной, кто выжил после прямого попа¬
дания снаряда в палатку. Отделалась контузией
185
и мелкоосколочным ранением в ногу. Временно
потеряла слух. Часть самых мелких осколков так
и не убрали. В мае 1945-го их госпиталь первой
линии стоял в Зоммерфельде (Креммене), в 40 км
от Берлина. Однажды ночью она проснулась от
стрельбы. «Стреляют по-страшному, а нам никто
ничего не сообщает». Они думали, что высадился
какой-то десант. Оказалось, что война закончи¬
лась и все выбежали на улицу и стреляли в воздух
из чего могли. Их возили на экскурсию в Берлин.
И какой-то парень написал на стене Рейхстага за
них обоих: «Мы из Бийска».
По дороге в Россию их эшелон ненадолго оста¬
навливался в Праге. Они стояли у открытых
дверей товарных вагонов, и чехи подходили,
благодарили и пытались целовать их сапоги.
В ноябре 1946 года Анна вышла замуж за того са¬
мого врача, который обещал ее ждать. Они жили
в Тамбове, Польше, Украине ив 1961 году пере¬
ехали в Рязань, где и остались.
В умении носить шляпки она может потягать¬
ся с королевой Елизаветой II, а в приготовлении
борща, вареников и пирожков — с лучшими по¬
варами мира. Она пережила голод, ужасы войны,
контузию, туберкулез, слишком раннюю нелепую
смерть мужа и рак, но осталась оптимистичным
человеком, любящим жизнь. У нее 2 детей, 2 вну¬
ка, 2 внучки, 3 правнука и одна правнучка. Она—
моя бабушка.
Евгения Рэнд (53miles.livejournal.com)
Сокровища семейного альбома
Я полагаю, что у каждого человека или почти
каждого есть свои семейные реликвии, которые
передаются из поколения в поколение. В нашей
семье такая реликвия — это фотографии. Аж му¬
рашки по телу бегут, когда держу их в руках —
былые времена кажутся чем-то книжным, не очень
реальным, а эти снимки — «живое» доказатель¬
ство реальности прошлого. Еще удивительнее
фотографий жизнь моего дедушки, о котором
я и намереваюсь вам рассказать. Дедушка—-уже
не в переносном, а самом прямом смысле слова
живая связь между временами. Родился в фев¬
рале 1915 года, по сей день жив и находится
в здравом уме, трезвой памяти и для своего воз¬
раста относительно здоров. Дедушка всегда зани¬
мал и занимает активную жизненную позицию,
любит жизнь, умеет радоваться простым, обы¬
денным, на первый взгляд, вещам. Он, привык¬
ший проводить свободное время за охотой, рыбал¬
кой, выездами на природу, постарев, столкнулся
с тем, что физические возможности безвозвратно
угасли и прежние удовольствия теперь стали не¬
возможны. Он нашел новые увлечения — теперь
187
он пишет статьи в газеты о войне, о жизни своего
края. Еще (что особенно удивительно, учитывая
военную жесткость его характера) он умеет любо¬
ваться природой, может сесть у окна и смотреть,
как медленно падает снег. Это мне чем-то напо¬
минает даже самураев — жесткие в бою и к сво¬
им слабостям, они могут быть чувствительными
при созерцании природы. Помимо этого дедушка,
по рассказам мамы, всегда был очень внимателен
к детям, интересовался их мечтами, целями, на¬
ставлял, когда на их долю выпадали трудно¬
сти . Я, как внучка, часто делюсь с дедушкой сво¬
ими переживаниями и радостями, особенно теми,
что связаны со службой. Кстати о службе. На ней
дедушка тоже добился значительных успехов: не
имея специального военного образования, служил
заместителем военкома, ушел на пенсию в зва¬
нии подполковника, прошел войну, на которой
трижды был тяжело ранен, одно ранение едва не
стало смертельным. Пуля угодила дедушке в лег¬
кое, в область сердца, его сочли погибшим и по¬
ложили в сарай с трупами, и он пролежал целую
ноябрьскую ночь в насквозь промерзлой сара¬
юшке. Утром стали сортировать покойников,
дедушка шевельнулся, что, в общем, и спасло ему
жизнь.
Ж.Исаки
Моя бабушка Елизавета Яковлевна
Похис (р. 1915)
Бабушка родилась и выросла в крохотном селе
в Одесской области. Четвертый ребенок из семи.
Самую старшую сестру не помнит: она умерла
в Гражданскую, во время налета на село бан¬
дитов.
Первая фотография в хокку—также и первая
фотография в ее жизни. Сделана для свидетель¬
ства, выданного в 1937-м Народным комиссари¬
атом по земельным делам УССР гр-ке «Похю Лизе»
для обучения на курсах по подготовке молодых
специалистов в Ананьевском сельхозтехникуме.
Бабушке 22 года. На Украине не так давно были
«продзатруднения», ныне известные как голодо¬
мор. Про это время бабушка вспоминает: «Ноги
пухли».
Никаких других снимков молодой бабушки не
сохранилось. Или не было вовсе. Не до фотогра¬
фирований тогда было. Есть фотографии трех ее
братьев, которых она проводила на войну. Вер¬
нулся один, самый младший. Бабушка, тогда уже
молодой агроном, провела войну в эвакуации
189
в Средней Азии. Заведовала мельницей, на ко¬
торую пригоняли работать заключенных. Чтобы
они не ели сырое зерно и не умирали, списывала
какое-то количество семян как не прошедшие
инспекцию и пекла им лепешки. Болела маля¬
рией. Похоронила в Узбекистане отца. Под за¬
бором — на кладбище еврея не пустили. Младше¬
го брата, когда тот вернулся, отправила учиться
на юридический — была у них такая мечта. Он
стал следователем прокуратуры, авторитетом
в своем деле, написал пособие по расследованию
убийств, связанных с расчленением тела. Бабуш¬
ка пошла работать в колхоз.
Следующая фотография — 1959 год, из груп¬
пового снимка слушателей на курсах повышения
квалификации работников контрольно-семен¬
ных лабораторий МССР. Бабушке 44 года. Шесть
лет назад она похоронила мужа. Он пришел с вой¬
ны с осколком в груди, достать который врачи
не смогли. Сказали: «Чем помирать на опера¬
ционном столе, лучше живи, сколько сможешь».
Смог прожить восемь лет, встретить бабушку
(официально они так и не расписались), увидеть
новорожденную дочь и умереть в один год со Ста¬
линым.
В середине 1960-х бабушка работала в конт¬
рольно-семенной лаборатории при колхозе в мол¬
давском поселке Каменка. Лабораторию она по¬
строила сама. Уже успела побывать в Москве на
ВДНХ, получить орден «Знак почета» и похоро¬
нить мать. Здоровье уже не то. Вскоре случится
инсульт, от которого будет парализована левая
часть лица. Потом оглохнет левое ухо и ослепнет
левый глаз.
Последняя фотография — начало 1970-х, не¬
задолго до свадьбы дочери. Скоро появлюсь
я, и бабушка переедет из Каменки в большой го¬
род (Бендеры) нянчить внука. Соседи в хрущевке
будут за глаза называть ее «кривой старухой». И еще
190
много как. Меня она растила убежденным атеи¬
стом: «Нечего верить ни богу, ни черту».
В начале 90-х, когда в Приднестровье стало
совсем плохо, мы получили статус беженцев
и уехали в США. На собеседовании в амери¬
канском посольстве вопросы задавали бабушке.
О жизни. Она в основном плакала.
Слава Маламуд
Пять фотографий
с комментариями
На всех фотографиях моя мама. Ее зовут Тама¬
ра Брониславовна Герцик (в девичестве Петрусе-
вич), 1923—1994... Я попробую немного расска¬
зать, не то чтобы о каждой фотографии, но скорее
о связанном с ней периоде жизни моей семьи.
Фото 1. Детство. На этой фотографии мама
была сфотографирована со своим отцом. Дед мой,
Бронислав Бенедиктович (так говорила мама, а на
русский манер, по документам, — Венедиктович)
Петрусевич, (1897—1938), поляк, шляхтич (где-то
сгинула фотография его матери, польской помещи¬
цы Брониславы), но по советским документам,
конечно, литовец, из крестьян, начал военную
карьеру на германской войне, дослужившись до
штабс-капитана. В 1922 году, будучи слушате¬
лем военной академии, судя по сохранившейся
«Выписи» Отдела актов гражданского состояния,
женился на моей бабушке, а через 11 месяцев
родилась мама. Бабушка моя, Тамара Валериа¬
новна Петрусевич (в девичестве Бояринова),
192
была одной из шести дочерей главного казначея
Московской консерватории Валериана Семено¬
вича Бояринова. Он родился в городе Кексгольм
Выборгской губернии Великого княжества Фин¬
ляндского и, как утверждала бабушка, был фин¬
ном. Документов, подтверждающих это, нет, но
в Эстонии бабушку принимали за эстонку, а при
сомнении считали финкой. На время его работы
в Консерватории — с 1894 года вплоть до револю¬
ции 1917 года — приходится важное событие:
строительство нового, сегодняшнего здания Кон¬
серватории. За это «Правительствующей Сенать
<...> в 5 день Апреля 1901 года, Всемилостивейше
соизволилъ пожаловать бухгалтера Московскаго
Отделены Императорскаго Музыкальнаго Обще¬
ства <... > Валер1ана Бояринова, за особые труды
и заслуги, оказанные при возведеши новаго зда-
нш Московской Консерваторш званиемъличнаго
почетнаго гражданина...»(свидетельствохранит¬
ся в архиве Консерватории).
Квартира прадеда занимала 4-й этаж правого
(если смотреть с улицы) крыла здания. И хотя пос¬
ле большевистского «уплотнения» нашей семье
остались от этой квартиры лишь две комнаты,
7 Фото как хокку
193
место, где жила мама в детстве, было исключи¬
тельно благоприятным, как и семья, в которой
она родилась.
Бабушка закончила театральное училище и до
замужества играла в разных труппах, последнее
место работы — Центральный красноармейский
театр, где она, видимо, и вышла замуж. А если
добавить к этому дачу в Вешняках (огромный
деревянный дом, раза в три больше графского
в Ясной Поляне, от которого четверть все же оста¬
вили нам), где жила бабушка Шура, сестра моей
бабушки, и где все проводили лето, а на за¬
дворках находился Кусковский лес (а никакой не
парк, как теперь), и пруд, и дворец Шереметева,
то жизнь явно улыбалась маме с детства. Дед
служит в разведотделе штаба Западного фронта,
с 1931 года — начальник разведотдела штаба
Ленинградского военного округа, с 1935-го —
комбриг, зам. начальника штаба Закавказского
военного округа. Правда, в 1930-м уходит из се¬
мьи к другой женщине, но остается заботливым
отцом. Бабушка до самой смерти была убеждена:
уход мужа — наказание за то, что она отвергла
искреннюю любовь другого молодого человека.
Замуж она больше не вышла, считала, что дочке
это может нанести травму. Странную роль «на¬
казание» сыграло в ее судьбе.
Фото 2. Юность. На фотографии школьни¬
цы восьмого класса на первомайской демонстра¬
ции 1939 года. Мама, вторая справа, теперь дочь
«врага народа». Дед арестован по «делу военных»
31 января и расстрелян 25 августа 1938 года.
Бабушкино «наказание» спасло ее от лагеря: хотя
формального развода и не было, в НКВД знали,
кто с кем живет, и в лагерь отправили не ее,
а фактическую жену деда. А мама считала, что
«заговор военных» все же был. Однажды дед взял
ее с собой на «дачу» к Уборевичу. Это, собственно,
194
не дача была, а большая усадьба, отобранная
у какого-то помещика, в ней был пруд, а на нем
островок с подъемным мостом, на острове домик,
где военные совещались. И вот как-то во время
такого совещания дети решили похулиганить,
добрались до острова и с криками полезли в окна.
Военные, как заметили детки, здорово испуга¬
лись. Поэтому мама и думала: значит, было чего
бояться. Жаль, нет документов, подтверждаю¬
щих, что сопротивление хотя бы замышлялось,
я бы гордился дедом гораздо больше. А у мамы
на фотографии счастливое детство кончилось,
впереди война после выпускного бала, труд-
фронт, туберкулез, год учебы в «Станкине» — не
по сердцу пришелся, потом педагогический —
учиться на преподавателя русского языка и ли¬
тературы .
Фото 3. Молодость. Здесь мама, начинающая
учительница, держит на руках меня, дитя Победы,
родившегося 10 февраля 1946 года и, если отнять
9 месяцев, зачатого, выходит, едва ли не 9 мая.
Из роддома Грауэрмана был перевезен в те же две
комнаты Консерватории, остались мы жить
в Москве, а вот тетя моя, дочь бабушки Нины,
смогла вернуться в Москву из Малоярославца
только в период реабилитаций, вместе с матерью.
Среди соседей и друзей семьи — выдающийся пи¬
анист Виктор Мержанов, деливший славу с Рих¬
тером (он и теперь, в 92 года, профессор Москов¬
ской консерватории), Ф.М.Шемякин, профессор
химии, у его брата-художника я брал уроки ри¬
сования, а с сыном дружил. Лет через семь нас
переселят в консерваторское общежитие в Сред¬
не-Кисловском переулке, находящееся позади
Консерватории, уже в одну комнату впятером.
В садике у дома степенно прохаживался знаме¬
нитый профессор Гедике, угощая детишек мон¬
пасье из железной коробочки (бабушка велела: не
7*
195
брать), а по лестнице бегал молодой Арно Бабад¬
жанян. Из всех окон слышны распевки, сольфед¬
жио, гаммы, фрагменты сонат—в результате я стал
по-настоящему слушать музыку довольно поздно,
пришлось преодолевать какой-то барьер. Мама
работает в школе № 124 на Большой Бронной
(я буду там учиться, когда она перейдет в другую
школу), помогает бабушке ставить спектакли
в школьном драмкружке, репетируют у нас дома,
я суфлирую из-под стола (как-то меня пятилет¬
него застали перед зеркалом: я в театральной
позе произносил реплику из Островского: «Я еще
не старая женщина, могу себе партию составить»).
Фото 4. Зрелые годы. Мама — преподава¬
тельница русского языка и литературы, потом
завуч (тут наконец получаем двухкомнатную
квартиру: Вспольный переулок, рядом с Патри¬
аршими), второе, более счастливое замужество
(мы с сестрой уже взрослые), далее вершина ка¬
рьеры — директор школы. Как она преподавала?
Вот воспоминания одной из учениц, Людмилы
Дунаевой: «Моей любимой учительницей в школе
была Тамара Брониславовна Герцик — препода¬
ватель литературы. Она в совершенстве владела
словом, блестяще знала литературу, читала наи¬
зусть «Евгения Онегина». И внешне Т.Б. была со¬
вершенна: красивая, нежная, хрупкая, она на¬
поминала восхитительную актрису Грету Гарбо.
Девочки пытались подражать ей, конечно же,
безуспешно, мальчишки были в нее влюблены.
В праздники они без нас, девчонок, шли поздра¬
вить ее к ней домой. По окончании школы все
мальчики нашего класса поступили в техниче¬
ские вузы (подготовка в школе в те годы была
очень сильной). Но и через много лет, когда нам
приходилось встречаться на школьных вечерах,
мы вспоминали в основном уроки литературы
и Тамару Брониславовну — она заворожила нас.
196
Несмотря на очень сильных университетских
преподавателей, у которых мне впоследствии
посчастливилось учиться в МГУ, ее уроки оста¬
лись незабываемы». Думается, здесь и бабушки¬
на школа, ведь урок — это маленький спектакль,
только без репетиций и «не понарошку». Были
случаи, когда ее ученики из Армении на время
останавливались у нас дома. Ответное армян¬
ское гостеприимство позволило и членам нашей
семьи, и даже некоторым моим друзьям побывать
в Армении, да и я провел несколько месяцев в этой
волшебной стране.
Фото 5. Последние годы. На фотографии
мама уже на пенсии, путешествует с отчимом на
теплоходе по Волге, не знаю только, к Астрахани
или к острову Валаам. Одно из последних ее пу¬
тешествий, а путешествовать она любила, не
считая классических курортов Крыма, Кавка¬
за, Прибалтики, бывала и в Западной Украине
и в Молдавии. В Эстонию мы сначала ездили как
отдыхающие, а потом уж на правах друзей. И меня
впервые отпустила в месячный поход с ребята¬
ми из астрономического кружка Планетария,
когда мне было 14 лет, боялась, но не препятство¬
вала (а поход был в Ленинград через Валдай, Се¬
лигер, Ильмень, Новгород). Только один раз при¬
шлось мне услышать от нее твердое «нет», когда
я «устал от высшего образования», захотел бро¬
сить физфак МГУ и уйти в Литературный. Спа¬
сибо ей и за это. Всегда отпускала во все путеше¬
ствия, и в то, не связанное с отъездом, которое
продолжается до сих пор. Научила меня русской
литературе, научила любить и понимать стихи (не
«смысл» стихов, а сами стихи, смыслам меня учили
в другом месте). Пусть так и останется в памяти —
уплывающей по реке.
Владимир Герцик
Moil дед
Мой дед, Андрей Иванович Лаврентьев, родил¬
ся 5 марта 1923 года. Через 30 лет в этот день
умрет Сталин и патруль будет допрашивать офи¬
церов, почему они празднуют в ресторане, когда
«вся страна в трауре». Дед предъявит удостове¬
рение личности, которое подтвердит, что празд¬
новать есть повод. Отец Андрея был землемером,
а мать — медицинской хирургической сестрой,
жили они в Твери. Андрей был старшим, был еще
младший сын —Дмитрий.
Андрей с детства прекрасно рисовал, мечтал
учиться, но время было непростое, и, не пона¬
деявшись на талант, он выбрал более хлебную
профессию. Поступил в военное училище. Заня¬
тия начались в мае 1941 года. С началом войны
курсантов подняли по тревоге и отправили на обо¬
рону Ленинграда, а потом училище перевели в Ры¬
бинск, затем — в Кунгур. Училище было танковое,
потом стало автомобильным, потом опять танко¬
вым. По окончании курса в 1943 году Андрей был
оставлен преподавать, но не мог находиться
198
в тылу, писал рапорт за рапортом о направле¬
нии на фронт. В результате он попал в Первую
польскую армию, ему выдали документы на имя
польского офицера по имени Анджей. Все доку¬
менты на настоящее имя и партбилет остались
в Москве. В польской армии не было танковых
частей, и Андрей попал в автомобильный полк
и прослужил в нем до конца войны. Прошел от
Житомира до Берлина, участвовал в освобожде¬
нии Люблина, Варшавы, Лодзи, Познани. Одним
из жутких воспоминаний Андрея о военном вре¬
мени было увиденное при освобождении узников
концлагеря Майданек и зверства бендеровцев
в послевоенное время.
После окончания службы Андрею вернули рус¬
ские документы, назначили как автомобилиста
в ВВС, в дальнюю авиацию, с ней и была связа¬
на его жизнь с 1947 по 1976 год. Во время войны
Тверь была оккупирована немцами, те, кто мог,
уходили в эвакуацию, а отец Андрея не смог
уехать, он перенес в 1940 году инфаркт, мать
осталась с ним. А брат ушел в партизанский отряд
и погиб в 17 лет. Факт пребывания родителей на
оккупированной фашистами территории не позво¬
лил Андрею поступить в Академию, продолжить
199
образование и, соответственно, продвинуться
в чинах. Андрей служил в Белоруссии, на Севе¬
ре, в Арктике и закончил службу в Смоленске, где
и остался до конца жизни.
Еще до войны он был влюблен в свою дальнюю
родственницу и, приехав из Польши, женился.
У Андрея была прекрасная память, он знал наи¬
зусть множество стихов, девичье сердце не ус¬
тояло. Родители собрали нехитрое приданое,
и молодые после свадьбы отправились на поезде
к месту службы мужа. Наутро, когда Андрей нес
чемодан, тот показался ему значительно тяжелее,
чем был при посадке. Открыли — а там кирпи¬
чи, весь скарб украли ночью и положили взамен
два грязных кирпича.
Началась совместная жизнь. Разная. Вместе
они прожили 53 года. Родили двоих детей. Сын
продолжил династию и стал офицером, дочь
вышла замуж за военного и сама много лет про¬
служила в аэродромной службе. Помимо детей
они вырастили и меня, свою внучку, подкинутую
им в 6 лет. Он каждый день водил меня в школу,
катался со мной на лыжах, учил рисовать, помог
определиться с профессией, всегда поддерживал
меня и гордился моими победами. Но самое глав¬
ное, что он до конца своих дней был настоящим
офицером, внимательным командиром и профес¬
сионалом.
На его поминках офицерская столовая не мог¬
ла вместить всех бывших коллег по армейской
и гражданской службе, желающих вспомнить
добрым словом Андрея, хотя он почти 30 лет как
демобилизовался. Люди вспоминали его сердеч¬
ность, мудрые советы, веселый нрав и оптимизм.
Он был неунывающим, светлым, неконфликт¬
ным человеком, беззаветно любил жену, каждое
8 марта и день рождения она просыпалась и ви¬
дела перед собой свежие цветы. Он писал стихи,
много рисовал, фотографировал. Любил собак,
200
узнавал птиц по голосам. Радовался жизни. Все
самое страшное, что он видел, не озлобило его,
а, наоборот, заставило радоваться каждому про¬
житому дню. У него были золотые руки, он мог
все что угодно сделать, сколотить, выпилить,
пришить, починить. Когда его не стало, его желтый
«жигуленок» рассыпался за считанные месяцы,
а ему служил верой и правдой 27 лет.
Ирина Северинова
Пять картинок
из жизни моей мамы
Всегда улыбалась
Сквозь свою боль и мою,
И вот смотрю — а не грустно.
Пять картинок показывают мою маму — Лю¬
бовь Марковну Черейскую — на разных этапах ее
жизни. Вот она со своей мамой ■— моей бабушкой
Софьей Александровной Симиной — на пляже
в Сестрорецке в 1928 году. Дедушка к тому време¬
ни понял, что НЭП кончается, уволился с должно¬
сти технического директора частного предприятия
и вернулся на военную службу в железнодорожные
войска. Его жалованья и командирского пайка
хватало на вполне сносную жизнь семьи — летом
снималась дача под Ленинградом, Любочку мучи¬
ли уроками фортепьяно и пичкали рыбьим жиром.
Семья Симиных жила в центре Ленинграда, и мама
ходила в престижную по тем временам школу на
Фонтанке. Да фото — ее класс незадолго до выпуск¬
ного вечера, который состоялся 21 июня 1941 года.
Мало кто из этих ребят пережил войну и ленин¬
градскую блокаду.
202
После войны мама и папа поженились, папа
поступил в военную академию связи, а мама —
на архитектурный в инженерно-строительный
институт. Отучилась два курса — и тут родился
я. На третьей фотографии мы все трое в нашей
ленинградской коммуналке возле Марсова поля.
После окончания академии папу послали слу¬
жить сначала в Белоруссию, в пресловутый ныне
Бобруйск, а оттуда на Дальний Восток. Пришлось
маме оставить институт и использовать свои ри¬
совальные способности при руководстве круж¬
ком вышивания для офицерских жен. Когда мы
в конце концов вернулись в Ленинград, учиться
было уже поздно, но советские строительство
и архитектура без мамы не обошлись: много лет
она работала редактором в «Стройиздате». Среди
выпущенных при ее участии книг были и труды
Эйно — крупного специалиста по инженерной
геологии.
Прошли годы, мама и папа вышли на пенсию.
Капиталов не нажили, но жили в относительном
комфорте, пестовали двух внучек и кота Кешу.
Ав 1987 году остались с одним Кешей — мы с же¬
ной и детьми после многолетней изнурительной
борьбы добились разрешения на выезд в Израиль.
203
See л- ;ы рола тела. отнюдь не раздели вшие
\ . ере .. стоическ ереиоа . ебез
.■ . .. . . со ■. . к е за с своих цеток
а -.-.омета \а.. чем метла
а '. -.\хр здоровье рода,гелей стало совсем
.. \охн.м О:.: после .-.ел-.-:\ х тонеров согласилась
х .' \'вь ■ .'■."■л ■.■.СНВСЛ'
,.\. .-...г в-.х-мо.о в. в. •.-.хХ-велг. в больницах Н по
еле.охх' ч'р.'-.л' моей мамы сна о? в больничном ко¬
ре. ;о.\- :<• о ллееьев.-\-лыбается. как улы
балах во-о eBox'» жизнь, е-.'з.р.нк'ь вызвать улыбку
в. \ .--.ае. н \ всех, кол' звала а любила. И ей все
\ \ыба м-оъв о-.-вег Н\. к-.х-ме Кеша тот зато мур-
\ыклл .-.к. • л' в корв. -.о-.х- было с.лышно.
Михаил Черенскнн
Семья
У меня история про одну персону не получа¬
ется. Никак. Дедушка без бабушки был бы не
дедушка, а бабушка без дедушки была бы дру¬
гой. В общем, у меня история не одного человека,
а одной семьи.
Знакомьтесь: Сукмановы, Мария Ивановна
(в девичестве — Шмарина) и Никита Макарович.
Соответственно мои бабушка и дедушка.
Дедушка родился в деревне Разномойке
Оренбургской губернии 20 сентября 1918 года.
Нужно отметить, что эта деревня со смешным
названием была родовым гнездом Сукмановых.
Когда-то, после отмены крепостного права, пред¬
ки дедушки пришли сюда, на выкупленные цар¬
ским правительством башкирские земли, аж из
Воронежской губернии. Вся деревня жила под
одной фамилией — Сукмановы. Но дедушка мой
был последним из обладателей этой фамилии
в данном населенном пункте. А бабушка роди¬
лась на хуторе Холодный Ключ той же губернии
2 августа 1928 года, так же как и дед, в кресть¬
янской семье.
206
В первый раз дедушка увидел бабушку на учи¬
тельской конференции. К этому времени он уже
отслужил с 1938 по 1946 год в 61-й танковой
дивизии 142-го полка в составе 2-го Забайкаль¬
ского фронта, воевал в Маньчжурии против Кван¬
тунской армии и демобилизовался в чине млад¬
шего лейтенанта. (Судьба повторилась, так как
его дед, Сукманов Максим Егорович, также вое¬
вал с японцами.) На фотографии он перед отправ¬
кой на фронт.
Вернувшись в колхоз и став его председа¬
телем в 1948 году, Никита Макарович оказался
необычайно привлекательным женихом. Женили
его всей деревней, а он—«ни в какую». Пока бабуш¬
ку не встретил. Она была молодой учительницей на¬
чальных классов. Впоследствии бабушка утверж¬
дала, что на этой конференции его и не заметила,
но дедушка заслал сватов довольно скоро.
И поженились они в том же 48-м.
Пока детей двое: старший, Владимир, на ве¬
лосипеде и младенец с выдающимися щеками
и в чепце — Лидия, моя мама. Потом появится
и Юрий, которого сначала хотели назвать Иго¬
рем, но малолетняя сестренка прибежала к сво¬
ей бабушке с радостной вестью, что ее нового
207
братика назовут «Угорь», этот момент и стал оп¬
ределяющим в пользу имени «Юра».
Бабушка и дедушка всю жизнь проработали
в школе. Сельская интеллигенция. К ним прихо¬
дили за советом, помощью в составлении офици¬
альных писем, решением спорных вопросов и по
прочим административным и житейским делам.
Бабушка более 40 лет проработала учительницей
начальных классов (всегда было забавно читать
поздравительные открытки ее маленьких учени¬
ков: обращение варьировалось от «Дорогая Мари-
вана!» до «Мариван!»). Дедушка работал учителем
истории и вел начальное военное обучение —
было такое в советской школе. В деревне их очень
уважали. Запас уважения был столь прочным,
что когда односельчане поймали нашу шайку,
лазающую ночами по чужим садам, и пришли ко
всем моим подельникам разбираться, то до нас
дошли в последнюю очередь, и то с большой долей
сомнения в моем участии, т.к. у Таких Уважаемых
людей, да еще и интеллигентная ленинградская
внучка в очках, ну никак не могла лазить ночами
по чужим садам и тырить зеленые яблоки.
Бабушка и дедушка прожили вместе до дня
золотой свадьбы в 1998 году. А через пару меся¬
цев бабушка скоропостижно умерла. Дедушки не
стало в 2004 году. Их очень любят трое детей,
любят и помнят шестеро внуков и о них слушают
истории пока трое правнуков. На Пасху на клад¬
бище, где похоронены Мария и Никита Сукма-
новы, приходила дедушкина сестра и увидела на
их могилах живые цветы. Значит, помнят.
Дина Мамина
Дед
Дед, Николай Петрович, родился в деревне Не-
федково Кашинского района Тверской губернии
в самом конце революционного семнадцатого
года. Бабушка так описывала его семью: «Дом —
скворечник, отец—лентяй, мать—дура дремучая,
Шурка (сестра)—обезьяна страшная, и в кого Коля
такое золотце?» Дед слова поперек не вставлял,
хотя стоило бы, думаю. С шести лет его отправили
на работу. Пасти скот, метать снопы. С животи¬
ной он всегда был накоротке. Свел дружбу с бы¬
ком: делился с ним частью обеденной краюхи.
Однажды, правда, бык, что называется, попутал
берега, забыковал и попытался отобрать уж весь
обед. И пришлось Коле спасаться бегством. Другой
раз, задумавшись о приработке за сбор грибов,
оказался он в опасной близости к тылам злющей
кобылы и получил копытом по лбу.
В конце тридцатых пошел в трактористы, ра¬
ботал в МТС, ходил в передовиках. Водку не пил.
В колхозе тамошнем каждому трактористу в кон¬
це смены полагался водко-паек, вместо которого
дед брал мед.
209
В тридцать восьмом был призван в Красную
армию. В первый же день прапор с недобрым при¬
щуром сообщил бойцам, что прямо отсюда они
побегут кросс десять километров в полном обмун¬
дировании. Побежали. В дороге кто-то вроде за¬
немог едва ли не до смерти. Прибежали. Прапор
прищурил второй глаз и заявил, что теперь все
сядут на шпагат. И сели. Дед до глубокой старо¬
сти вспоминал свой шпагат, с юмором и не без
гордости повторяя:«.. .аж хрустнуло! А потом ме¬
сяц все синее было!»
Вместе с немцами делили Польшу.
В конце сорокового демобилизовался, вернул¬
ся в родную деревню, в МТС.
В июле сорок первого был призван в развед-
роту. Отец его, Петр, также ушел на фронт и по¬
чти сразу погиб, несмотря на опыт Первой ми¬
ровой.
В детсадовском детстве я всегда приписыва¬
ла дедушке подвиги, что-то вроде: «и вышли они
на поляну, атам триста немцев, и убили они всех,
а потом пошли и в подлеске увидели еще пять¬
сот — и их тоже уложили всех». Коммандос, ей-бо-
iy! На деле, прицельно, дед убил только одного,
«по-снайперски» застрелив тощего солдатика,
пришедшего с ведрами к ручейку.
Участвовал в боях. Чуть посекло шрапнелью.
Потерял двух лошадей. Стал одним из тех везун¬
чиков, что по велению свыше переползают вдруг
в другой окоп за минуту до того, как первый на¬
крывает взрывом.
Осенью попали в окружение. Выходили глухи¬
ми лесами. Шесть дней без еды. Дед вспоминал
какие-то засохшие на кустах ягоды и трухлявый
подберезовик, из которого сварили в каске суп.
Вышли с оружием. В первой же деревне навстре¬
чу им кинулся староста с заискивающей улыб¬
кой и корявым «Гуттен морген, либере Фройн¬
де!» и подтолкнул вперед тетку с хлебом-солью.
210
Думали, немцы. Не нам судить. После дед сото¬
варищи были отправлены в Торжок на откорм,
а после закинуты кто куда. Дед попал на броне¬
поезд. На нем колесил до конца войны, застав¬
шего его в Прибалтике. Несколько раз попадали
под обстрел с воздуха, потеряли двух команди¬
ров. С теплотой вспоминал прачек и медсестри¬
чек, бабка же (женщина — фронтами командо¬
вать (и фронты губить, само собой)) награждала
сих дам непечатными эпитетами.
Закончил войну старшиной, но — велением
командования — служить не закончил, и оконча¬
тельно демобилизовался только в сорок восьмом,
успев к тому времени в недолгий отпуск женить¬
ся, в письме узнать, что стал отцом двойняшек —
Володи и Гали, — а после — заочно — похоронить
не смогших пережить зиму детишек.
Не знаю, был ли в его выборе расчет или, про¬
сти Господи, любовь, но женился он удачно, если
брать материальную сторону вопроса. Бабка еще
в начале войны перебралась из деревни в Моск¬
ву стараниями старшего брата-чекиста, выбила
себе комнатенку в Лешинском переулке и посе¬
му на перегруженном послевоенном рынке не¬
вест ходила все-таки в завидных. Дед устроился
на завод, пошел в вечернюю школу, доучивать¬
ся. Ему бы замахнуться на высшее, но бабка с ее
извечным «Сиди уж!» все-таки была отчего-то
в непререкаемом авторитете, а может, дед за годы
войны настолько привык к командирам, что без
оных уже не мог.
В пятидесятые работал в НПО HATH, простым
слесарем на тракторном заводе. Однако, будучи
слесарем непьющим и со всех сторон положитель¬
ным, был весьма и весьма выездным. Как-то раз
попробовали мы сосчитать с ним те страны, в ко¬
торых он жил подолгу или, по крайней мере, бы¬
вал, и устали считать где-то на четвертом десят¬
ке. По полгода жил в африканских Гане и Мали,
211
учил «афроафриканцев» премудростям трактор¬
ного строения. Учение давалось туго. Жара была
изматывающей, мошкара—кусачей, вентиляторы
не спасали, а бойкие местные девчонки так и но¬
ровили соблазнить какого-нибудь русского. Види¬
мо, знали, чертовки, что грозит за это русскому
выгон из партии и публичное клеймение. Дед
чертовками не интересовался, во всяком случае,
по его словам.
Из Африки в середине шестидесятых привез
автомобиль «москвич» (такое вот забавное у «моск¬
вича» вышло путешествие). Из ГДР, Турции и Гре¬
ции, где жил месяца по три, присылал какие-то
дефицитные товары жене и игрушки сыну на
зависть соседям.
В семидесятые выезды прекратились, деду от
советской власти досталась однокомнатная квар¬
тира недалеко от работы. Тогда же от работы
получил заветные шесть соток.
В восьмидесятые и девяностые продолжал ра¬
ботать на заводе, снискав славу тем, что мог так
завернуть гайку на болт, что мужики и пассати¬
жами открутить не могли.
В мае две тысячи первого, намахавшись косой
на тех самых сотках, умер. Легко. Можно сказать,
во сне.
Суворова Ирина
Мои любимые
Сначала я хотела написать про дедушку, но
потом поняла, что не воспринимаю его отдель¬
но, для меня он и бабушка — единое целое, одно
большое солнце моего детства, спокойствие и уют,
одна большая Любовь.
Их история началась, когда обоим не было
и двадцати, в конце тридцатых годов. В деревню,
где жил Федор, мой дед, приехала симпатичная
молодая учительница, маленькая и кареглазая.
Капитолина стала преподавать в начальной шко¬
ле. Деду она очень понравилась, он все пытался
очаровать, ее, играл на гармони, рассказывал
разные истории. Увлечется, смотрит — а Капы
уж и след простыл. Очень независимой она была,
моя бабушка. А дед был — чудесный. Он сумел ее
очаровать, и в 1939-м они поженились, а через
году них родился ребенок, дочка. В самом нача¬
ле 1941 -го деда забрали в армию, под Ленинград.
Там его и застала война. Помню, дедушка рас¬
сказывал, как они спросили своего командира,
надолго ли она, война. Да нет, месяца на два-три,
отвечал командир.
213
Сейчас я живу в Германии, и воспоминания
деда о войне для меня имеют особое значение.
Помню, дедушка рассказывал, как в бою он по¬
валил немца, молоденького, это был совсем маль¬
чик, с пушком над верхней губой. Дед просто
физически не мог заставить себя его убить, при¬
ставил штык и не смог. Но шел бой, и было по¬
нятно, что или ты, или он. Дед говорил, что лицо
этого мальчишки до сих пор иногда стоит у него
перед глазами. Я часто думаю, глядя на немцев,
которые окружают меня: ведь тот мальчишка
мог быть чьим-то родственником, кого-то из них.
И кто-то из этих идущих по улице людей может
быть потомком солдата, что убил кого-то из моих
родных. Это все так странно.
Однажды дедушка вернулся из разведки, за¬
мерзший. Товарищ пустил его к огню, и в ту же
минуту в палатку ударил снаряд. Товарища не
стало, а дед выжил. Из таких случайностей со¬
ткана вся война, из них состоит вся наша жизнь.
Если бы дед погиб тогда — не было бы и меня.
Федор Михайлович прошел всю войну, от на¬
чала до конца. Два раза был ранен, несколько раз
тяжело контужен. Бабушка тем временем в тылу
продолжала учить детей и работала почтальоном.
Слишком часто ей приходилось разносить похо¬
ронки. Но ее Федя вернулся, вернулся к своей
любимой жене, вернулся к дочери, которой уже
было пять. В сорок шестом у Федора Михайлови¬
ча и Капитолины Григорьевны родились мальчи¬
ки-близнецы. Увы, они прожили совсем недолго,
всего неделю.
После войны дед ушел служить во флот. Для
них началась кочевая жизнь — сначала Пилау,
потом Клайпеда, Лиепая. В Латвии родилась моя
мама. Почти двадцать лет они провели в Прибал¬
тике, но все эти годы Федор Михайлович и Капи¬
толина Григорьевна скучали по родным местам
и мечтали туда вернуться.
214
В начале шестидесятых дедушку, уже капита¬
на, демобилизовали. Они вернулись в Пучеж —
маленький милый городок на берегу Волги, совсем
рядом с родными деревнями. Их дочери уехали
учиться в университет, а они продолжали жить
одним целым. Такого бережного отношения, та¬
кой нежности и заботы я не встречала никогда.
Бабушкина врожденная мудрость и кротость, на¬
стоящая мужественность деда — о таком только
пишут в книжках. Они вместе спокойно труди¬
лись, ухаживали за огородом, дед рыбачил на
Волге и участвовал в соревнованиях по шахматам,
бабушка крутилась в уютном доме, где пахло лю¬
бовью и плюшками.
Каждое лето своего детства я проводила у них.
Это было такое счастливое детство... Мы с дедом
ездили по грибы, он знал местные леса как свои
пять пальцев. Приносили полные корзины, ба¬
бушка грибы солила и делала вкусные супы. По¬
том мы с дедом опять убегали, на Волгу, купать¬
ся, — а дома нас уже ждали горячие пирожки,
покой и забота. Такими они мне запомнились,
мои милые бабушка и дедушка.
Деда не стало в 1996-м. А через год — и ба¬
бушки. Они сейчас наверняка вместе. Целое не
может быть разделено никогда.
Анна Илларионова (pupsique.livejournal.com)
Мои бабушка и дедушка
Одна судьба у наших, двух сердец:
замрет мое — и твоему конец...
У. Шекспир. «Сонет 22»
Мне очень сложно комментировать этот отры¬
вок из 22-го сонета Уильяма Шекспира, но начать
свой рассказ о бабушке и дедушке я хочу с этих
строк, поскольку знаю, что сильно любящие серд¬
ца могут одновременно и навсегда замолчать не
только в сонетах, но и в жизни...
Моя бабушка (Антонина, для нас с сестрой —
Тоня) была очень добрым человеком. Мягкая и лас¬
ковая по отношению к внукам, внимательная
к окружающим, она никогда не ругалась, была не¬
много молчалива и застенчива.
У нее были прекрасные отношения с моим от¬
цом (ее зятем), она прекрасно ладила с соседями,
никогда никого не осуждала. Про военные годы
бабушка очень не любила рассказывать. Когда
мы расспрашивали ее на эту тему, она отвеча¬
ла, что война украла ее юность и помнит она
только голод и постоянное чувство страха. Окончив
216
техникум в 1946 году, она усердно работала агро¬
номом. Цветоводство стало частью ее жизни:
всегда возле цветов, дома, на работе, на выстав¬
ках, с ножницами, лейками, журналами о цветах
в руках. Даже платьям бабушка придавала осо¬
бую ценность, если на них имелся узор в виде
цветов, надевая по праздникам непременно «цве¬
точное» платье.
С дедушкой (Мишей) она познакомилась
в 1947 году, когда тот приехал с военной службы
в отпуск к родителям. Он имел упрямый или, как
выражалась бабушка, «очень сложный» характер,
был малоразговорчивым. Мне кажется, не послед¬
нюю роль в этом сыграла война. Дедушка ушел
воевать в сентябре 1943 года, в возрасте 18 лет.
Когда я смотрю на его фотографии в военной
форме, то испытываю приятное чувство гордости:
вот он, мой дедушка, молодой лейтенант, с едва
узнаваемыми юными чертами лица.
С 7 мая 1947 года начался их крепкий семей¬
ный союз, который продлился ровно 56 лет.
Дедушка, как и многие мужчины в послево¬
енные годы, приступил к строительству жилых
домов, производственных зданий. Дом, в кото¬
ром сейчас живут мои родители, тоже построен
217
его руками. В семейном альбоме сохранилась
фотография строящейся, отчасти и нашим де¬
душкой, швейной фабрики.
Росли дети, подрастали внуки и внучки.
Из своих детских воспоминаний я хорошо по¬
мню, что, когда дедушка, будучи уже на пенсии,
выпиливал из дерева резные украшения, стоял
очень заманчивый запах свежего дерева и, ко¬
нечно же, цветов. Дедушке все-таки удалось от¬
воевать несколько соток на яблони и груши, но
все остальное принадлежало нашей бабушке.
Сколько там было роз! Разных сортов, оттенков,
и этот тонкий аромат роз сливался воедино с за¬
пахом древесины. Этот запах я помню до сих пор,
это самый лучший для меня аромат — аромат
моего детства. Из записей моей мамы:
«... Тяжелая судьба выпала на долю наших ро¬
дителей. Им пришлось пережить и войну, и раз¬
руху, и голод. Как же помогла им та памятная
встреча в мае 47-го года. Как же богаты они были
от той любви, которая их соединила навсегда
и не смогла разлучить в 2003 году, в самый раз¬
гар лета, когда они умерли вместе в один день,
она — в 8 часа утра, он — в 8 часов вечера. Что
они почувствовали оба в этот день? Останет¬
ся тайной для нас. А что пережили мы?
И это пережить? И сердце на куски не разор¬
валось...»
И вот уже 2011 год, я оборачиваюсь назад
и думаю, как много времени прошло с тех пор.
Родители переехали в дом бабушки и дедушки,
потому что мама не мыслила отдать другим лю¬
дям бабушкин сад с цветами, дедушкины груши
и яблони. Я хоть и редко, но приезжаю туда к ним,
брожу по саду, который мама старалась не ме¬
нять. У мамы порой очень грустные глаза...
А я точно знаю, что пока на земле растут цветы
и деревья, память о бабушке, которая всегда
218
восхищалась каждым цветочком, его неповтори¬
мостью, совершенством, память о дедушке, от
которого так вкусно пахло древесиной, — всегда
со мной. В каждом деревце, в каждой розочке...
Я улыбаюсь, я очень люблю запах свежего дере¬
ва и роз...
Шурпо Наталия
Dedicate alia mia carissima arnica
(Моя подруга Полина)
Полина.
Разница в возрасте между мною и Полиной —
почти 40 лет. Но это так... отступление. Потому что
на качество дружбы это не влияет никак. Дру¬
жить мы стали волею случая. У меня есть очень
близкая подруга Мила, которая сейчас живет
в Америке. Так вот, Полина была свекровью ее
подруги. Иногда мы бывали у нее на даче в Тара¬
совке. Все было на уровне уважительного отно¬
шения к матери нашего общего товарища. В 90-е
годы очень много уезжали из нашей страны, и вот
и Мила, и ее подруга с мужем тоже уехали. Мила—
в Америку, сын Полины — в Польшу. Начались
эти бесконечные оказии: кто-то кому-то что-то
вечно передавал. То мы, то они. И постепенно мы
стали не просто подругами, мы стали как род¬
ственники.
Полина Израилевна родилась в Лосинке в 1924 го¬
ду. Росла на улице, как и многие дети тогда. Была
заводилой.
Поступила в Московский полиграфический
институт (технологический факультет) в 1944 году.
220
Закончила и сразу пошла работать в типографию
«Искра революции» № 7, которая выпускала про¬
дукцию на всех языках мира. Начинала с диспет¬
чера цеха и, пройдя все этапы, стала начальником
производственного отдела, в каковой должности
и проработала успешно 20 лет. Типографии было
отдано 40 лет жизни. В 1949 году вышла замуж
(прожила с мужем 40 лет, из которых 8 лет уха¬
живала за ним, совершенно больным), родила
сына (сын также закончил Полиграфический ин¬
ститут и сейчас имеет успешный бизнес в сфере
полиграфии). Сказать, что к Полине можно обра¬
титься всегда и по любому поводу, — это не ска¬
зать ничего. Она до сих пор решает вопросы любо¬
го порядка... Заказать ли аквафор по телефону,
состыковать ли такси и встречу/проводы в аэро¬
порту по телефону для совершенно посторонних
людей, положить в больницу, проконсультиро¬
вать по любому вопросу (если и не сама, то через
10 минут найдет и специалиста в нужной облас¬
ти). Для нее до сих пор не существует тупиковых
ситуаций.
Ее невозможно застать не при параде, что на¬
зывается. Утром ли, днем ли, вечером Полина при
маникюре, макияже. Дисциплинированна до сих
221
пор и Женщина с большой буквы всегда. Мудрая,
умная, щедрая. И стол накрыт для всех: яблочный
ли пирог, сырники ли, овощное жаркое, курица...
Голодным от нее еще никто не уходил. Телефон
звонит каждый час — Москва, Америка, Изра¬
иль, Польша, Венгрия. Старость бывает разной.
Глядя на Полину, я не боюсь стареть. Я хочу от¬
праздновать и ее 90-летие, и столетний юбилей.
И хочу еще долгие-долгие годы звонить ей и слы¬
шать: «Здравствуй, мое солнышко, ну, как про¬
шел твой день?»
Колесникова Елена
Мой прадед
Гордеев Валентин Алексеевич окончил в 1938 го¬
ду Саратовское высшее военное училище погра¬
ничной защиты. Получил направление в г. Петер¬
гоф Ленинградской области. В 1939 году началась
советско-финская война, в которой он принял
боевое крещение. На той же заставе прадедуш¬
ка встретил Великую Отечественную войну. Пос¬
ле тяжелого ранения в 1941 году он долго прохо¬
дил лечение в военном госпитале.
В январе 1942-го он получил назначение на¬
чальником пограничной заставы на реке Араке
в Армянской ССР, где прослужил до 1944 года.
После освобождения Литвы и Латвии ему было
поручено возглавить специальный отряд по борь¬
бе с «лесными братьями». Когда была завершена
операция по освобождению Маньчжурии от япон¬
ских империалистических войск, мой прадедуш¬
ка возглавлял пограничный отряд в г. Наушки.
До выхода на пенсию он проходил службу в по¬
граничных гарнизонах Дальневосточного воен¬
ного округа. Демобилизовался в звании майора.
223
За военные подвиги он был награжден орде¬
ном Красной Звезды, многими медалями.
Прадедушка умер в 1974 году после тяжелой
болезни.
Мария Гордеева, 5 класс
Память о родных людях
Вспоминаются лица, фрагменты разговоров,
какие-то детали, но все как-то сумбурно. Я запи¬
шу, как идет, не взыщите. ,
Дед, Николай Прокофьевич, всю войну про¬
шел разведчиком, «языков» брал. День Победы
считал главным праздником в году. Рассказы¬
вать о войне не любил, а если сильно приставала,
отделывался, за редким исключением, какими-ни¬
будь забавными, почти анекдотичными истори¬
ями. Вообще по жизни он был скорее замкнутым
человеком, сколько его помню, вечно что-то мас¬
терил, придумывал, налаживал... Много копался
в военных документах, литературе о ВОВ, днев¬
никах. Пел хорошо. Принципиальный был до не¬
возможности.
А вот драгоценная моя Валентина Ивановна,
светлая ей память, женщина была невероятно
энергичная, деятельная и общительная. Всю
жизнь прожила домохозяйкой, много путеше¬
ствовала, вела обширную переписку с многочис¬
ленными друзьями и родственниками. Помню,
в новогодние праздники почтальон складывал
8 Фото как хокку
225
адресованные нам открытки на подоконник
в подъезде, т.к. в ящик те не вмещались. К ней
приходили за советом соседи, она мирила пары,
могла запросто отругать какого-нибудь неради¬
вого родственника, прекрасно готовила и люби¬
ла устраивать праздники. Дед был единственный
человек, который мог на нее повлиять. Если ба¬
бушка, как натура эмоциональная и увлекающа¬
яся, слишком давала волю темпераменту, в ком¬
нату входил дед и спокойно говорил что-нибудь
вроде: «Валентина, прекрати». Все, на этом бабуш¬
ка, как правило, предлагала всем чаю, и бурно
обсуждаемая тема немедленно закрывалась.
За два месяца до смерти бабушка сказала мне,
что «дед без нее заскучал». Распорядилась иму¬
ществом, раздала любимые вещи, составила под¬
робное меню на собственные поминки, выбрала
наряд в последний путь. (Честно говоря, не в пер¬
вый раз, можно назвать это бабушкиной причудой,
если хотите: она регулярно надевала отложенное
на такой случай платье на свой день рождения,
праздновала еще один прожитый год и потом
заново подыскивала очередной костюмчик «на
смерть».)
В конце октября прошлого года бабушка при¬
гласила к себе всех, кого любила, — от крестни¬
ков-племянников до друзей-подруг-соседей. По¬
говорила с каждым, каждому что-то сказала,
только его касающееся, попрощалась, а потом
как-то внезапно ослабла, слегла и через пару не¬
дель умерла во сне в возрасте 85 лет; деду в день
ее похорон исполнилось бы 90.
Ольга Ларченко
8*
I
£
I1
Родители
Это мои родители. Они прожили вместе 59 лет.
Поженились в 46-м году, папа умер в 2005-м,
маме в этом году исполнилось 90. А познакомились
они еще до войны. Летом 40-го года моей маме было
19 лет, и она закончила первый курс Ташкент¬
ского текстильного института на «отлично», ей
дали сталинскую стипендию, вызвали мою ба¬
бушку и вручили 3000 рублей за весь год: очень
большую сумму по тем временам. Моя бабушка
работала уборщицей в школе, жили они в глино¬
битной хибарке, очень бедно, но больше всего им
захотелось съездить на родину, в татарскую де¬
ревню, откуда уехали в поисках лучшей жизни
еще до колхозов.
Вот там моя мама и встретила папу. Ему было
23, и он тоже, студент Казанского университета,
ф-та геофизики, приехал к своим родителям. Мой
дедушка был учителем в этой деревне. Вообще-то
он был муллой, но таким прогрессивным, еще до
революции закончил специальные курсы, что¬
бы обучать татарских ребятишек русскому язы¬
ку. Учительство спасло дедушке жизнь, когда
228
началось раскулачивание. Глубокой осенью 27-го
года их выкинули из дома, все выгребли из ам¬
баров. Соседи приютили, и среди тех, кто раску¬
лачивал, нашелся благодарный ученик, который
поехал в райцентр, заступился, чтобы дедушку
оставили учителем. И он еще долго совмещал эти
две профессии.
Во всяком случае, когда началась война, мой
отец был в деревне и видел, как первый набор
мужчин уходил в город, а дедушка, расстелив
намазный коврик в пыли на дороге, молился им
вслед. Это мне рассказывал отец перед смертью.
А тогда с моей мамой и в компании других
молодых они ходили в лес, на речку и даже не
погуляли вдвоем. Только про себя каждый заме¬
тил другого. Моя мама сильно влюбилась, но
у татар было принято скрывать свои чувства.
Они договорились встретиться в деревне на сле¬
дующее лето, но началась война. Переписывались
всю войну, у папы в полевом планшете храни¬
лись все мамины письма.
Весной 45-го папу переводили на Дальний Во¬
сток, где ожидали войну с японцами. С большим
трудом он выпросил 3 дня, чтобы заехать в Таш¬
кент к маме. А она уже работала в Маргелане на
229
шелкоткацком комбинате начальником цеха и не
получила его телеграмму. Он приехал, а никто не
встречает. Поехал в институт, в общежитие, до¬
мой. Нигде и никто ничего не знает. Он вспомнил,
что у мамы была лучшая подруга Зоя, живущая
возле Алайского базара. И папа пошел на базар.
А перед ним шли две девушки и говорили по-та¬
тарски. Он — за ними, они юркнули в какую-то
калитку, и он следом. Вошел в дом и первое, что
увидел на стене, — фотографию четырех деву¬
шек и мою маму среди них. Он сразу успокоил¬
ся — нашел.
Такой удивительный случай, судьба или бог
помог? И, кстати, День Победы папа встретил
в Ташкенте с маминой подругой. А мама танце¬
вала со всеми во дворе комбината, такое было
счастье — День Победы. Только на следующий
день восстановили связь, и ее вызвала на пере¬
говоры тетя Зоя, сообщила, что папа уже уехал
по долгу службы на Дальний Восток. Мама, конеч¬
но, рыдала, но на следующий год в свой отпуск
папа приехал за ней уже с пропуском.
Он служил недалеко от границы, ремонтирова¬
ли военные самолеты. В Забайкалье, в безводной
степи у границы с Монголией, папа прослужил
230
15 лет. У них родились три дочери. Я — средняя.
В 1960 году папу перевели в Куйбышев (Сама¬
ру). А когда он вышел в отставку, мои родители
переехали в Казань, на родину. Мой отец рабо¬
тал до 70 лет, и только когда маме сделали опера¬
цию, вышел на пенсию, чтобы быть рядом с ней.
В их жизни было много всякого: трудностей
и радостей, порой —- непонимания и обид, но все
же в основе была верность друг другу, семье, ра¬
боте. Моя мама тоже работала всю жизнь, прав¬
да, переквалифицировавшись в экономиста.
Они прожили долгую, достойную и честную
жизнь. Много работали, любили друг друга и детей,
заслужили уважение родных и близких, папа —
своим трудолюбием, чувством долга и справедли¬
вым объективным взглядом на жизнь. А мама —
любовью, добротой, умением прощать и забывать
плохое, не отвечать на зло и агрессию тем же,
по-детски радоваться жизни.
Амина Ильясовна Хамзина
Моя мама Мосякина (Калинченко)
Вера Михайловна, годы жизни —
1936—1989
Однажды, когда мама была совсем маленькая,
она случайно забрела за хутор и оказалась то ли
в лесу, то ли на лугу. Она помнила только, что тра¬
ва была очень высокая, и она ищет и ищет тро¬
пинку. Это счастье, что кто-то увидел ее и отвел
домой, иначе бы тем дело и кончилось.
Родилась моя мама в Кизляре, была старшей
среди троих детей. Потом у маминого отца слу¬
чилась большая любовь, и он ушел из семьи. И моя
бабушка, мамина мама, уехала с детьми жить
к своим родителям, в станицу. Жили они бедно,
но, как говорится, чисто. Нравы были очень стро¬
гие. К матери своей мама всю жизнь обращалась
на «вы». Кричать, ругаться — невозможно, слово
«дурак» — уже страшное ругательство.
Мама боготворила свою первую учительницу,
с улыбкой мне рассказывала, что ей, первокласс¬
нице, было странно, что учителя тоже в туалет
ходят. И мама всегда хотела быть только учитель¬
ницей. Потом, в Кизлярском педучилище, была
232
отличницей и получала сталинскую стипендию.
Всю свою жизнь мама очень любила читать и чи¬
тала запоем. Потом работала учителем начальных
классов, лето проводила в пионерлагерях. Учи¬
тельский труд считала очень нелегким.
Мне нравилось, что она многие ситуации вос¬
принимает с юмором. Мама была очень светлым
человеком, умела любить людей. Очень люблю
мамины фотографии, где она среди своих уче¬
ников.
Мы, я и мой брат, тоже были отличниками.
Брат в четыре года уже читал бабушке газету.
А мама и не контролировала нас особо, просто
как-то «запустила», и мы «полетели».
Однажды я, маленькая, увидев цыган и узнав,
кто они такие, спросила маму, хотела бы она быть
цыганкой. Мама очень серьезно ответила, что да,
хотела бы. Я удивилась, а мама объяснила мне:
«Потому что они свободные».
Афонина Валентина
-
Донская казачка
Сейчас моей бабушке, Любови Ивановне Аса-
новой, исполнилось 85 лет.
На первом фото (1943 год) она студентка Ново¬
черкасского инженерно-мелиоративного инсти¬
тута.
Бабушкин папа был портным, поэтому четы¬
ре его дочери были одеты очень хорошо: у каж¬
дой было по одному платью и по паре туфель.
Шла война, Ростов-на-Дону и Новочеркасск
только освободили от немцев, время было голод¬
ное, чтобы выжить, многие семьи держали ого¬
роды, воду для полива брали на реке и таскали
тяжеленными ведрами в гору на себе.
Бабушка вставала до рассвета, надо было ус¬
петь прополоть огород, натаскать воды, помочь
по хозяйству, а потом бежать в институт.
В выходные разрешалось спать «хоть до семи».
Эта фраза так прочно вошла в нашу жизнь, что до
сих пор накануне выходных мы в семье друг дру¬
га подкалываем: «Ну, завтра спим хоть до семи!»
Думаю, из-за такой тяжелой молодости бабуш¬
ка навсегда разлюбила садово-огородные работы
234
и никогда не стремилась иметь дачу, возиться
в земле. Выходные до сих пор проводит в чисто
убранной квартире, читая книги или «листая»
телевизор.
На следующем фото (1946 год) мои бабушка
и дедушка в период ухаживания... "На стуле
должна была сидеть бабушка, а дедуля — стоять
рядом. Они долго ждали фотографа, он все вре¬
мя был чем-то занят, тогда бабушка решительно
встала и собралась уходить. Фотограф тут же при¬
бежал, приготовился снимать, и бабушка фырк¬
нула, присаживаться отказалась, поэтому такая
странная расстановка в кадре.
Пожалуй, время в Челябинске (третья фото¬
графия, 1953 год) бабушка вспоминает как самое
счастливое: они с дедушкой — ведущие инжене¬
ры треста, дети маленькие, много друзей, а впе¬
реди целая жизнь.
На следующем фото бабушка на своем 55-ле-
тии. Главный инженер проекта. Почет и уважение.
Дети выросли, родилась первая внучка. Такой я ее
уже помню. Помню, когда я получала в школе
«четверку», брови бабушки взлетали вверх, губы
поджимались, она хмыкала: «Что, не доучила?»
Это неприятно резало слух, приходилось учиться
на «отлично»...
235
В 2001 году не стало дедушки из-за болезни
Альцгеймера. Бабушка мужественно ухаживала
за ним до последнего, в больницу не отдала.
Я как врач понимаю, что этот период был для
нее безумно тяжелым: дедушка забыл всех, не
узнавал ни детей, ни внуков, с бабушкой каждое
утро заново знакомился. Говорил ей: «О, какая
прекрасная женщина за мной ухаживает. А как
вас зовут?» Бабушка в ответ объясняла, что она
его жена, они женаты более 50 лет. Дедушка не
верил, ему чудилось, что он молодой, лежит в гос¬
питале после ранения, а бабушка — его медсе¬
стра. ..
Это не передать словами...
Бабушка выдержала.
Я часто слышу эпитеты в адрес других бабу¬
шек: милая, нежная, ласковая.
Нет, эти слова не подходят для описания моей
бабули. Она — стойкий оловянный солдатик, та¬
кая Васса Железнова в миниатюре. Настоящая
донская казачка, это про нее: «и в избу горящую,
и коня на скаку...»
Это не значит, что нас, своих внучек, она не
целовала или не баловала, еще как баловала, и по¬
дарки дарила, и в школу не пускала, если я гром¬
ко кашляла (конечно, я этим пользовалась). Но
главное, она для меня пример достойного пове¬
дения в тяжелейших жизненных испытаниях.
Такой эталон стойкости, высшей пробы.
Литвиненко Екатерина
rf<?!?’&&&&&
A
' r /
-. •-\? . юр###» _,£&&&£ £> z-e^-у. А .'д, ew^
Z /Л2- Jfa* &#-*&&*€ .
•®j*M>> л‘.^'А>>/ л .--Sf^x
Л &е/я-
- /^7 U
У2^<?£^^£^ &r
z
I
J/r ; > ;/?.*'•<« X44?/C>
'■/94b,.
• •■••• •• - - ■ - ' ■ •
Мой тесть Аркадий Рязанов
— Аркадий Андреевич, прочитал я как-то
в воспоминаниях одного фронтовика такую фра¬
зу: «На войне часто приходит мысль — скорей бы
уж в меня попало, лучше — из пушки». У вас такая
мысль бывала?
Аркадий Андреевич Рязанов — это мой тесть.
Сидим с ним вДень Победы, разговариваем, вос¬
поминаниями о войне делится. Предлагаю попы¬
таться записать его воспоминания и рассказы.
Соглашается:
— Давай попробуем. Может, лучше будет это
в виде какой-то беседы оформить? Только вот пе¬
реложение этих наших разговоров в литературное
повествование — это уж твое. У меня образова¬
ния-то всего 7 классов да ремесленное училище.
— Ничего, вместе этой работой заниматься
будем.
Для «зачина» нашего разговора и задал я ему
этот вопрос о том, какие мысли на войне в голо¬
ву приходят.
— Понимаешь, Виктор, когда просто, так ска¬
зать, «фронтовые будни», часы затишья, — мысли
238
и заботы какие? Оружие почистить, землянку
обустроить, письмо домой написать, мало ли ка¬
ких дел у солдата найдется. А то так и просто по¬
спать — на войне постоянный недосып. Воевал
я в полковой разведке. Кстати, на фронте только
таки говорили — именно «воевал», а не'«служил».
И пусть вся война моя фронтовая оказалась сро¬
ком всего в три с половиной месяца, каждый день
на войне, а то так и час всего — порой целой жиз¬
ни стоит. За этот кусочек времени реально мож¬
но погибнуть не один раз, а сколько раз не погиб,
хотя и мог бы, значит, можно считать, столько
раз и заново родился. А насчет мыслей?.. Когда
конкретную фронтовую работу исполняешь, то
никаким мыслям посторонним в голове уже не
место, тем более — паническим. Например, ночью
к немцам идешь «языка» взять. «В поиск» это у нас
называется. Или на нейтралку — собрать доку¬
менты у убитых немцев. Или задание: визуаль¬
ную или слуховую разведку немецких позиций
произвести. Все чувства обострены — и зрение,
и слух. Задание выполнить надо, а еще — чтобы
живым вернуться. Конкретная работа, с кон¬
кретными задачами. А вот когда попадешь под
артиллерийский обстрел — грохот взрывов, пыль,
239
дым, вой снарядов, свист осколков, —тогда, да,
точно так вот и думаешь: уж лучше бы скорее
конец всему, всем этим мучениям и страхам.
Война—это ведь не геройство какое-то сплошное,
как ее в кино показывают, да еще и романтики
глупой насочиняют. Это тяжелая, изнуритель¬
ная, мерзкая и подлая работа. Ну и понятно, что
сверх всякой меры опасная—на войне твоя жизнь
гроша ломаного не стоит.
Вот так и написали мы с моим тестем в соав¬
торстве целую повесть из 16 глав, каждая из ко¬
торых — это эпизод из его боевой жизни. Вот,
например, один из них.
— А вечером наш взвод получает задание со¬
брать на нейтральной полосе документы у немцев,
погибших при этой атаке. Пошли на задание се¬
меро — столько нас всего во взводе-то и осталось
от 25 человек. Около штаба батальона как раз
были, когда немцы сильный ружейно-пулемет¬
ный и минометный огонь опять открыли — по
передовой и вглубь нашей обороны. Одна мина
взорвалась недалеко от нас, нашего одного раз¬
ведчика ранило в ногу—легкое ранение. Перевя¬
зали его. «Можешь сам до санчасти дойти?» —
«Смогу как-нибудь». — «Недалеко здесь санчасть
батальонная, иди туда». Пока перевязкой зани¬
мались, немцы огонь прекратили, мы пошли за¬
дание выполнять. Подходим к нашей передовой.
На этом участке «штрафники» держали оборону,
немцев отбивали.
—Аркадий Андреевич, а штрафников на фрон¬
те много было? Что они из себя представляли, как
воевали?
— Так называемые штрафные фронтовые
подразделения были двух видов — штрафная
рота и штрафной батальон. Штрафная рота —
это рядовой, сержантский, старшинский состав.
240
А в штрафном батальоне — офицеры, от млад¬
шего лейтенанта до полковника. Понятно, что все
они в рядовые разжалованы были. Численность
таких рот и батальонов — по 250 человек. На на¬
шем участке был как раз штрафной батальон —
офицерский состав. Говорят, что в нем за какую-то
провинность свою воевал полковник разжало¬
ванный — адъютант маршала Тимошенко, но
сам я его не видел. Спрашиваешь: много ли на
фронте штрафников было? Сколько их было, мы
не знали. Об этом только командованию полка
известно, и выше. Мы же знали лишь о тех, с кем
в прямом контакте работать приходилось. Знаем,
что когда им дается задание, например отбить
у немцев такую-то деревню, и когда они задание
выполняют, то с них судимость снимается, они
идут уже в обычные части. Восстанавливаются
ли у них звания, мы не знали, особо-то этим и не
интересовались.
— И что там далее, когда вы к штрафникам
пришли?
— Говорим им, что мы сейчас на нейтралке
работать будем, смотрите, нас не подстрелите,
а то так и поможете чем. Идите, говорят, рабо¬
тайте, если что потребуется — поможем. Выполз¬
ли на нейтралку. Собрали у какого-то количества
убитых немцев документы. Смотрим — подползли
мы, оказывается, близко к нашей бывшей пе¬
редовой, к нашей бывшей траншее. Тут так по¬
лучилось. Когда после артподготовки немецкая
пехота в атаку пошла, штрафники поднялись
в контратаку и не только немцев отбили, но
и погнали их дальше, захватили их траншею. Но
далее произошла несогласованность во взаимо¬
действии с артиллеристами — поздно тем расчет
дали. Те, не зная, что наши заняли немецкую тран¬
шею, открыли по ней огонь из «катюш». Штраф¬
никам пришлось бросить ее и отступать. Наши
артиллеристы в это время огонь прекратили, ви¬
димо, уточнение к ним пришло. Но тут уж немцы
241
штрафникам «на хвост» сели, не дали им в нашей
траншее оборону занять, дальше погнали. Наши
еще метров на 80—90 отступили, залегли. Немцы
дальше не пошли.
Так вот — доползли мы до нашей бывшей
траншеи. Посмотрели, послушали: вроде бы тихо,
никого нет. Помкомвзвода посылает троих впе¬
ред, на разведку. Они проползли метров пять-де¬
сять, в пределах видимой связи, — ждут нас.
Потом мы втроем поползли — сначала за ними,
потом еще дальше. Потом они так же. Это такой
обычный прием перемещения разведчиков,
группами по два-три человека. Доползли до тран¬
шеи, спустились, вправо-влево проверили — нем¬
цев нет. Послали мы двоих наших разведчиков
к штрафникам — сказать, что траншея наша быв¬
шая от немцев свободна. Они вроде бы сначала
не поверили, потом, смотрим, двое от них побе¬
жали. Добежали до траншеи, проверили, один
к своим вернулся, один остался. Затем они при¬
шли все, заняли эту траншею.
Ну, нам-то надо свое задание далее выполнять.
А тут слышим: в стороне штрафников взрыв лег¬
кий, глуховатый, вроде как граната РГД. Это
наступательного типа граната, у нее заряд ма¬
ленький, поражающее действие осколков всего
около пяти метров — чтобы самому от ее взрыва
в бою не пострадать, поскольку бросаешь ее впе¬
ред метров на 20. Это, в отличие от лимонки,
гранаты оборонительного типа. У той радиус по¬
ражения до 300 метров, звук от взрыва другой,
резкий. Лимонку бросать надо из траншеи по на¬
ступающему противнику. Мы потом уж только
узнали, что кто-то из штрафников подорвался на
мине, которую немцы поставили. Командир ба¬
тальона штрафников отдал команду: всем не
двигаться, кто как стоит, так и оставаться. И так
они и стояли, пока утром не пришли минеры и не
разминировали траншею.
242
Помкомвзвода меня спрашивает: где твой
напарник, Вдовин? Он влево пошел, по траншее.
«Иди, верни его, может, немцы засаду какую сде¬
лали». Догнал— он метров 20 прошел по траншее.
Старший сержант, говорю, не велел идти даль¬
ше. Пошли с Мишей обратно, к своим вернулись.
Помкомвзвода мне говорит: пойдем в сторону
первого батальона. Штрафники от нас находи¬
лись вправо, мы пошли с ним по траншее влево.
Я впереди иду, он сзади, смотрю в правую сто¬
рону — в сторону немцев, он левую сторону под
контролем держит. Траншеи неглубокие, сильно
согнувшись приходится в них идти.
Прошли некоторое расстояние, я командиру
говорю: мы сейчас к стыку между вторым и пер¬
вым батальонами подходим. На этом стыке первый
батальон обязательно пулемет поставил. Они же
не знают, что немцы траншею покинули, могут
нас за немцев принять, спрашивать: «Стой, кто
идет?» не будут, откроют по нам огонь. Помком¬
взвода говорит: да, пойдем вернемся к ребятам,
нам свое задание выполнять надо. Повернулись,
пошли обратно, он впереди идет. Вдруг спереди
взрыв. Я не могу понять — как оказалось, что
я на земле стою, из траншеи каким-то чудом вы¬
летел. У меня на шее автомат висел, хватился —
нет автомата. За поясом парабеллум — я его вы¬
дернул, присел. Потом думаю: если бы это немец
бросил гранату, я бы запал слышал. Значит, это
мина была, сработала.
Побежал к своим, по земле уже, в ушах зве¬
нит, из носа кровь. Добежал до ребят. Они: «В чем
дело?» «Понятия не имею. Со старшим сержантом
шли в вашу сторону, несколько шагов всего и сде¬
лали, вдруг взрыв, я наверху оказался, на земле,
автомата на шее нет, в ушах звон, вот и сейчас
плохо слышу». — «А где покомвзвода-то?» — «Не
знаю, пойду его искать». Пошел обратно по тран¬
шее. Вроде бы ползет кто-то. «Исмагулов, ты?» —
«Да, ранило меня». Он любил кожаные ремни
243
и портупеи. Я схватил его за ремни, потащил
к ребятам. Посмотрели: он, оказывается, насту¬
пил пяткой правой ноги на мину — это немцы
мины поставили, когда траншею оставляли. Каб¬
лук мощный был, его и спас, хотя вся пятка са¬
пога разворочена. Надо ногу перебинтовать.
Финку достаю — они у нас как личное оружие
были, — голенище разрезаю, чтобы сапог снять.
Кричит: «Ты зачем мне трофейный сапог пор¬
тишь?» — «Таку сапога пятки-то нет, капут сапо¬
гу твоему немецкому пришел. Теперь тебе ногу
спасать надо, а не о сапоге думать». Перевязали
ногу. «Ползти сможешь?» — «Смогу».
Пополз в сторону наших. А мне надо же авто¬
маты взять — его и свой. Вернулся я к тому месту.
Сначала его автомат подобрал, смотрю — мой ле¬
жит, в нескольких местах искурочен осколками
от мины. Спас он меня, иначе эти осколки у меня
в животе были бы. Получается, что я по траншее
прошел несколько раз и на мину не наступил —
отвело эту беду от меня.
Мы на нейтралке по сбору документов еще по¬
работали, вернулись. Сдали их командиру взвода,
он наутро отнес в штаб. Возвращается обратно,
смотрим — с ним солдат идет. Взводный говорит:
«И см агулов в санчасти лежит, вот вместо него
новый помощник командира взвода». На этом
и кончилось наше ночное боевое задание.
Виктор Шмаков и Аркадий Рязанов
Бабушка
Наумович Мария Владимировна (1927 г.р.).
Есть правда в словах, когда говорят, что связь
через поколение (бабушки, дедушки — внуки,
минуя родителей) более тесная и особенная. Ос¬
новываясь на личных ощущениях и отношениях
со своей бабушкой, подтверждаю, что это, несом¬
ненно, так! Хотя нас и разделяют большая раз¬
ница в возрасте, условия, в которых выросли
и живем, и даже географическое расстояние, од¬
нако чувство, что она — «мое дерево» меня ни¬
когда не покидает, а с годами только растет.
Рассказ о жизни Марии Владимировны может
показаться не очень увлекательным. Родившись
в небольшой деревне в Гродненской области (Бе¬
ларусь), до самых почтенных лет она прожила
в тех местах, как будто хранитель семейной ис¬
тории. Проходили годы, сменялись режимы (а их
она видела ни много ни мало четыре: польский,
оккупационный фашистский, советский, совре¬
менный независимый), а бабушка оставалась
верна своим самым главным жизненным прин¬
ципам — труду и семье. При этом, безусловно,
246
преуспела и в том, и в другом. С малых лет и до
сегодняшнего дня бабушка трудится на земле,
которая кормила, спасала в голодные годы, пря¬
тала партизан, дала возможность поставить на
ноги семью, обеспечить высшее образование де¬
тям в Москве (шуточки ли для деревенского жи¬
теля в 70-е гг.!), стать заслуженной колхозницей,
ветераном труда, депутатом Гродненского обл-
сельсовета и, конечно, учила вечным ценностям,
любви к природе и людям, уважению к работе.
Вся жизнь ее прошла в непосильном физическом
труде, но я ни разу в жизни не слышала от нее ни
слова похвальбы или жалобы. Нужно было делать
дело, а слова — пусты, неуместны. Про таких
людей мало говорят, но без них «машина не ра¬
ботает», мир не стоит!
Нельзя сказать, что моя бабушка — баловень
судьбы. Отнюдь, все победы, достававшиеся ей,
приходилось зарабатывать своими усилиями,
мудростью, стойкостью и непреклонностью духа.
Да и испытаний пришлось повидать немало: ху¬
дой дом и хозяйство, оккупация, скорая смерть
очень близкого отца, муж — психически искале¬
ченный войной, нескончаемая «домашняя вой¬
на», бесконечный хозяйственный быт, смерть
247
старшего брата (который был почти как отец),
гибель младшего и вот, совсем недавно, траги¬
ческая смерть старшей дочери, моей такой хоро¬
шей тети... Но, как валун, она не поддается жиз¬
ненным стихиям. Сидит, тихо улыбается, словно
бы несет в себе большие жизненные тайны. Да
будет так еще много-много лет!
Горбылева Ирина (makovik.livejournal.com)
Этот праздник
со слезами на глазах
Вчера был праздник 9 мая. И это был первый
раз за мою сознательную жизнь, когда я не поздра¬
вила своего дедушку. Потому что его не стало.
Я собиралась в этот день приехать, как и всегда,
чтоб вместе со стариками отпраздновать День
Победы, привезти им правнука, а он взял и не
дождался.
Я приехала, но значительно раньше и без
правнука. Это была первая смерть близкого мне
человека, и пока я летела в самолете, то плакала
и боялась. Малодушно боялась того, что я увижу
его мертвым и не смогу подойти. Но, когда я за¬
шла домой, все страхи пропали — ведь это дедуш¬
ка, мой дедушка. И мы с сестренкой сидели всю
ночь рядом с ним и болтали. О нем, о нас, плака¬
ли, смеялись. И нам казалось, что он просто спит,
а мы говорим потише, чтоб ему не мешать.
Дедушка родился 5 января 1923 года в деревне
под Смоленском. В 1941 году пошел воевать и вер¬
нулся с войны с орденом Отечественной войны
249
2-й степени, медалями за взятие Берлина, за ос¬
вобождение Варшавы и погонами капитана. Он
закончил военную службу в 45 лет в звании
полковника, стал начальником штаба граждан¬
ской обороны и проработал на этой должности
до 79 лет.
Он не любил рассказывать про войну. Из тех
крох, которые нам удалось вытащить, я знаю
только, что воевал он в батальоне лыжников, обо¬
ронявших Ленинград, и про финского снайпера,
пуля которого ранила его в плечо, а дед встал
и пошел дальше, ожидая, что «кукушка» выстре¬
лит еще раз. Но, слава богу, снайпер не выстрелил.
После дедушка еще несколько километров шел
до госпиталя, где ему вытащили пулю, снабдив
только стаканом водки в качестве анестезии.
А чуть позже, в Германии, он встретил бабушку
и влюбился в нее так, что прожил с ней 62 года
и до самой смерти заботился о ней. Два года на¬
зад они справили бриллиантовую свадьбу. Мы
все тайком завидовали ее женскому счастью,
ведь о таком мужчине можно только мечтать —
заботливый, красивый, умный, трудолюбивый.
Одно из моих самых ярких детских воспоми¬
наний связано с нашей поездкой на Черное море
30 лет назад. Мы с бабушкой и дедушкой при¬
шли на танцплощадку послушать музыку и по¬
смотреть на танцующих. И вдруг зазвучал вальс.
Дедушка пригласил бабушку, и они начали танце¬
вать. Тут люди расступились, и они закружились
по всей танцплощадке. И казалось, что на целом
свете есть только они и вальс. Это был волтттеб-
ный танец, полный любви и грации. Они были
такие красивые — он с военной выправкой и ба¬
бушка в красивом платье и на каблуках. А я сто¬
яла, раскрыв рот, — на какой-то момент они пе¬
рестали быть моими дедушкой и бабушкой. Для
меня это было откровением — в их жизни есть не
250
только дети и внуки, а еще и что-то такое, о чем
я тогда еще не догадывалась по малости лет.
Он угас, как свеча, постепенно и тихо, никог¬
да не жалуясь на боль, и умер во сне. На кладбище
взвод солдат дал трехкратный залп, и мы похо¬
ронили его. В январе.
Маслова Наталия, zarazkina
В память о родителях
Танка
Весенняя грязь
Породила цветок, но
Ягода чиста.
Не стоит входить с помпой —
Важно красиво уйти.
Хокку
Лучшее вино
Не допивайте до дна —
Осадок горчит...
ТАНКА
Этот мальчик в центре фотографии — мой отец
(1926—1994). Рядом его брат по матери — буду¬
щий фронтовой разведчик. А с ними мой дед,
Иван Васильевич. Он был двадцатипятитысяч¬
ником. Сейчас для многих это странное слово,
чудное, что-то вроде сороконожки. А вспомни¬
те, кем был Семен Давыдов в «Поднятой целине»
Шолохова? Двадцать пять тысяч коммунистов из
городов поехали по деревням страны создавать
колхозы. Этот мой дед поехал с семьей из Москвы
252
в Тульскую область, как раз туда, где жил другой
мой дед Иван Яковлевич со своей семьей. Ду¬
маю, вы поймете драматичность ситуации. Мой
отец — сын председателя колхоза, а мать — дочь
раскулаченного крестьянина. Монтекки и Капу¬
летти просто-напросто.
Примерно в этом возрасте мать с отцом позна¬
комились. На руках у отца символ эпохи. Труба
тогда была одним из самых воровских районов
Москвы. Вниз от нашего Мало-Кисельного пере¬
улка простирались катакомбы Рождественского
монастыря, а через бульвар вправо шла к Суха¬
ревке Труба. Не иметь татуировок на руках и фик¬
сы во рту было не авантажно.
Отвоевав свое, отец не собирался оставаться
в армии, но так уж сложилась судьба, он окончил
военное училище, стал мастером спорта. В эту
пору он работал начальником легендарной хок¬
кейной команды ЦДКА, где тогда еще игроком
бегал по полю будущий великий тренер Анатолий
Тарасов.
На фото они с матерью через четыре года после
свадьбы. Они прожили вместе 43 года, прожили
счастливо, что называется, душа в душу. Отец
мечтал дожить до пятидесятилетия Победы, но не
дожил, не получилось. Он пережил мать на два года.
253
Последнее время он очень увлекся зимней
рыбалкой, сам готовил снасти, испытывал их
в ванной, укладывал аккуратно в ящички. У них
была рыбацкая компания отставников. Я ездил
с ними несколько раз в Завидово и куда-то еще.
Им было весело и хорошо там. Дай бог каждому
умереть, предаваясь любимому занятию, в кру¬
гу своих друзей.
Он умер на последней своей рыбалке весной
1994 года.
ХОККУ
Моя мать (1927—1992) за отличное окончание
семилетки перед войной получила в подарок кра¬
сивый кожаный портфельчик. Этот портфельчик
забрал себе немецкий майор-интендант, стояв¬
ший в доме осенью 1941 года. А здесь она в после¬
дние годы войны в Туле, уже в городе заканчива¬
ет среднее образование. Девятый или десятый
класс. Мои родители в начале пятидесятых по
счастливому стечению обстоятельств не уехали
в Порт-Артур, а остались в Москве. Мать тогда
после окончания Московского текстильного ин¬
ститута работала главным инженером отделоч¬
ной фабрики, да и потом работала на серьезных
254
должностях в текстильной промышленности.
Умерла она пенсионеркой в 1992 году.
Тогда нас всячески пытались убедить в том,
что самое главное счастье в жизни — деньги,
и при этом деньги эти отобрали, пенсия ее пре¬
вратилась в пустой звук. Она очень переживала,
что теперь не может никому помочь, хотя при¬
выкла это делать постоянно. Я тогда был капита¬
листом, и денег было более чем достаточно, но
мать стояла в очередях, стараясь купить продук¬
ты подешевле. Однажды она побежала за авто¬
бусом. Стало плохо с сердцем. Упала на газон.
Скорая ничего не смогла сделать.
Ан Борисов
Moil дедушка
Николай Иванович Кочергин
Дедушки нет уже десять лет. Обо всем, о чем
не расспросил, расспрашивать поздно, так что —
танка составлена из собственных воспоминаний.
Первая строка танка.
Небылицы лучше были.
На фото деда Коля где-то в 1940 году. Он ро¬
дился в 1928 году в маленькой деревне Гераси¬
мово под Великим Устюгом. Деревня находилась,
как говорит бабушка, «на тракте» и поэтому вро¬
де особо глухой не считалась, хотя до ближайшего
от Великого Устюга города была не одна сотня
километров. Об этом периоде его жизни мне из¬
вестно немного. Дед окончил семилетку и посту¬
пил в медицинский техникум в Великом Устюге.
Отец, как и у большинства, был на фронте. Когда
я стал постарше, то узнал и о том, как боялись
закона «о трех колосках» и как приехали однаж¬
ды ночью и забрали «дядю Тишку», а пока мне лет
шесть-восемь и я слушаю совсем о другом — за¬
сыпаю под фирменные дедовы «небылицы». Немцы
256
до Великого Устюга не дошли, и, признаться,
в шестилетнем возрасте этот факт меня очень
расстраивал. Ведь а как же военные истории? Тут
и шли в ход «небылицы». Дед и его закадычный
друг Васька, маленькие партизаны, расправлялись
с заблукавшими в тайге оккупантами самыми за¬
мысловатыми способами. Часто в небылицах по¬
воротным моментом служила фраза: «А у Васьки
ведь язык как лопата». Вот тут-то и начинался,
как сейчас принято говорить, экшн. Впрочем,
изворотливые подпольщики выходили сухими из
любых ситуаций. Не помню, чтобы он хоть раз
повторился. А когда я просил рассказать небы¬
лицу еще раз, он всегда добавлял в нее что-то но¬
вое. Единственное, чего я так и не узнал, — кто
же был все-таки этот Васька?..
Вторая строка танка.
В Кейптаунском порту.
После окончания медицинского техникума
дед получает звание лейтенанта и отправляется
служить фельдшером в базировавшуюся в Мур¬
манске саперную часть, которая была занята на
разминировании северных приграничных рай¬
онов. Он спасает подорвавшихся на минах
9 Фото как хокку
257
саперов, и на его глазах, уже после войны, гиб¬
нут его сослуживцы. Тогда же, во время службы,
он решает жениться. Выбор пал на девушку из
его деревни, которая училась с ним в медицин¬
ском техникуме. Он разыскал ее в глухой деревне
Вологодской области, куда она была направлена
после училища. Приехал в гости, сказав, что «на
свадьбу к другу». Пожил недельку и за день до
отъезда выдал неподражаемое: «Нима, выходи за
меня замуж... Или дай денег на обратную доро¬
гу». Моя будущая бабушка, Анимаиса Павловна
Гоголицына, взвесила все за и против и согласи¬
лась. Посмотрите на эти искорки в глазах! Была
ли возможность тут отказать? Они переезжают
в Мурманск, и там вскоре рождается моя мама.
Через некоторое время дед демобилизуется и ухо¬
дит судовым врачом на торговое судно. Где-то
в это же время он серьезно увлекается фотогра¬
фией. Он ходил во всех водах у берегов Северной
Европы и заходил во все примечательные порты.
И какие кадры он оттуда привозил! В моем архи¬
ве хранятся кадры улиц Лондона и Роттердама
50-х годов, морских штормов, оледенелых вант,
взлетающих гидросамолетов и, конечно, тех лю¬
дей: таких, каких больше не делают. Причем это
были не просто кадры из поездок. У него было
свое видение, и я жалею, что не осталось ни од¬
ной пленки, а только маленькие отпечатки 9x12.
Конечно, в этом случае я крайне предвзят, но
когда через много лет фотография стала и моим
главным хобби и я рассматривал работы Картье-
Брессона, то, к своему удивлению, узнал в них
знакомый стиль. На фотографии он, по-моему,
как раз в одном из злачных заведений послевоен¬
ной Европы. В шляпе, кожаном плаще и с сигаре¬
той, как и положено в 50-х, а вокруг, наверное,
сидят наши моряки в клешах, ради съемки кото¬
рых заграничные фотографы ложились на газоны.
258
Третья строка танка.
Хрущи над вишнями гудят.
Северный морской климат очень плохо сказы¬
вался на здоровье моей бабушки, и в тридцать
с небольшим ей уже начали настойчиво предла¬
гать инвалидность. Однако, съездив как-то к род¬
ственникам на Украину, она с удивлением обна¬
ружила, что с каждым понижением широты ей
становится все лучше и лучше. А когда она уви¬
дела цветущие украинские сады и услышала, как
«хрущи над вишнями гудят», болезнь отступила
и вовсе. Они купили дом в Кременчуге и на севе¬
ра больше не возвращались. Дед уходит из флота
и работает в рентгенкабинете. Фотографией он
уже не занимается, а занимается активно под¬
растающей внучкой и рыбалкой. Жизнь входит
в размеренный ритм, и штормы с далекими пор¬
тами остаются позади. Из всего этого долгого пе¬
риода его жизни сохранилась всего пара сним¬
ков. Как, например, вот этот — на доску почета
Кременчугской поликлиники.
Четвертая строка танка.
Пенсия на Гончаривке.
В 85-м через их частный сектор собрались
прокладывать участок дороги. Строители стояли
перед выбором: кусок пустующей территории за¬
вода или усадьба моего деда. Выбор был более чем
очевиден, и их с бабушкой выселили на пятый
этаж панельной новостройки. От всего сада, кото¬
рый сажал мой дед, осталась одна груша, достав¬
шаяся в наследство соседям. Листья деревьев за
окном сменились соседскими окнами, а небо...
его вообще оттуда было не увидеть. Через не¬
сколько лет мой отец покупает дачу в Опошне,
как раз на легендарной Гончаривке, где проис¬
ходило действие пьесы «Сватанья на Гончарив¬
ке» Квитки-Основьяненко. С ранней весны по
9
259
позднюю осень в течение десяти лет они живут
там. Дед выращивает георгины и астры, выха¬
живает каждого чахлого цыпленка, рассказыва¬
ет мне «небылицы» и не забывает обновлять мой
арсенал новыми луками и деревянными сабля¬
ми. На фото он и ваш покорный слуга, притомив¬
шийся от тяжких трудов.
Пятая строка танка.
Неперсидские ковры.
В последние годы на дачу они уже не ездили.
Как-то раз во время обычного обследования дед
узнал, что смертельно болен. Ему сказали, что
только 2 процента живут с этим больше чем пол¬
года. Он спокойно ответил: «Что ж, будем попа¬
дать в эти два процента», и прожил еще восемь
лет. На фото он с моей бабушкой, как и водится,
на фоне ковра. Таких фотографий миллионы
у миллионов. Однако вряд ли у многих фоном слу¬
жит ковер собственной стопроцентной ручной
работы. Он вышивал ковры, подушки и много
чего еще и дарил это все родственникам и друзь¬
ям. Вышивал до самых последних своих дней.
А еще откладывал деньги с каждой пенсии, что¬
бы побаловать меня, школьника, во время наших
нечастых визитов в Кременчуг. Я до сих пор хра¬
ню те, которые он отдать не успел.
Владимир Колбаса
Судьбы
Мне последнее время не спится.
Волос дыбом, мозги набекрень:
Так хотелось бы вновь родиться'
И прожить новый, век — не лень.
27 апреля 2008 года, Урюмцев В.И.
Вы когда-нибудь задумывались, каков у чело¬
века запас прочности? Где предел той силы, что
позволяет выстоять и остаться при этом Лично¬
стью?
Он родился самым младшим, последним ре¬
бенком в деревенской семье на Алтае в самом
конце 1940 года. Через полгода его отца забира¬
ют на фронт, а старший брат, которому на тот
момент только исполнилось шестнадцать, уходит
добровольцем. Мама и старшие братья-сестры,
как и вся российская деревня, должны были ра¬
ботать в колхозе в два-три раза больше, чем
раньше, так как план никто не отменял, а все
мужики — на фронте.
А еще через несколько месяцев в семье малы¬
ша разразилась настоящая трагедия: одна за од¬
ной приходят похоронки на обоих фронтовиков.
261
Мамаг не в силах выдержать такого горя, попада¬
ет в больницу с параличом. Детям грозит голод¬
ная смерть, и их определяют в детдома. Так он
попал в дом малютки годовалым младенцем. В су¬
матохе, в неразберихе бумаг его отчество и день
рождения оказываются ошибочными, что потом
сильно усложнит для мамы поиск младшенького
по детдомам. Но это позже. А пока — казенные
стены, воспитатели, далеко не всегда дружелюб¬
ные собратья по несчастью.
Те первые годы раннего детства он помнит
смутно. Память хранит лишь какие-то отрывки.
Помнится ужас летней грозы, когда на глазах
у ошеломленных детей молния убивает воспита¬
тельницу и двух поварих, спешивших упрятать
детишек от жуткой грозы. В другом отрывке ему
просто повезло с санями, на которых группу дет¬
домовцев в январе перевозят в другой детдом.
Он попал в первые сани. Ему видится долгое ожи¬
дание на морозе второй повозки саней с детьми,
а ее все нет, и нет, и нет. На извилистой лесной
дороге на вторую повозку напали волки. Ни вос¬
питатель, ни дети не выжили.
А потом были побеги, наказания, опять побеги
из детдомов. Война кончилась. Прошло еще не¬
сколько лет, учетные бумаги после десятка пере¬
мещений из одного дома в другой и случившего¬
ся однажды пожара, уничтожившего архив, уже
не содержали информации, откуда ребенок,
жива ли мама иль отец. Он сильно понравился
одной из воспитательниц, и она хотела усыновить
двенадцатилетнего пацаненка. Он был не против.
Особенно когда очень многих уже позабирали ро¬
дители, или родня, или приемные родители в тот
известный 53-й год, а ты все здесь и хочется
к кому-то прижаться и получить хоть чуточку до¬
машнего тепла. Тепла, которого он не помнил
в своей жизни. До слез обидно, если честно.
262
Однажды летним днем, как раз после очеред¬
ного побега «на волю», его вызывают к директору.
Он опасливо втирается в кабинет. А ему говорят:
«Вот, у тебя мама нашлась, письмо пришло, скоро
сама за тобой приедет». Смятение, испуг: а вдруг
неправда? А как же быть с собравшейся усыно¬
вить воспитательницей? А потом долгие минуты,
часы, дни ожидания. Мама, где же ты была столько
лет, я так тебя ждал! Мама, мама! А ведь кто-то
когда-то ему говорил, что мама умерла, как и у мно¬
гих ребятишек того времени...
Колхозная жизнь послевоенных лет полна тяж¬
ких испытаний, неимоверных, непосильных на¬
грузок. Никто послаблений не давал — работай
за двоих взрослых и не хнычь. В деревне только
начальная школа. Потому мама устраивает его
в зимнее учебное время на постой в райцентре,
где он учится в семилетней школе. В эти годы он
мечтает о будущем, грезит путешествиями, впро¬
чем, и путешествует тоже. Под городом лабиринт
пугачевских штолен демидовского рудника двух¬
сотлетней давности. Они с двумя закадычными
друзьями пробираются вплавь в эти лабиринты
подземного города, которые никто никогда не
исследовал. Они потом еле выбрались из него
после недели плутаний, голодные, испуганные,
еле живые.
Юность прошла в учебе в ФЗУ, работе столяром
настройке города шахтеров. Потом, когда позво¬
лил возраст, — шахта, копоть, метан, обвалы,
взрывы. Ранние подъемы неспособен обеспечить
даже будильник, установленный на гитару. Потом
сварщиком на авторемонтном заводе, когда хит¬
рющие бригадиры приписывали в формулярах
себе его работу. Он в конце концов увольняется.
В те годы он занимается боксом и штангой
в местном клубе. Когда много лет спустя на тем¬
ной улице, с лотерейным выигрышем — магни¬
тофоном — в одной руке, его встречают семеро,
263
эти семеро не знают, что и одной рукой он спосо¬
бен раскидать ораву, покорежив носы и скулы.
В армию его призывают из геологоразведочно¬
го техникума. Семипалатинский полигон. Строй¬
бат. Радиация везде — в воздухе и в оплавлен¬
ной породе, и необходимость выполнять план по
проходке штолен — основных и вспомогатель¬
ных, для атомных взрывов. Когда облако несет
не по прогнозу прямо на гарнизон, максимум, что
руководство распорядилось сделать, — влажная
уборка в части. Все. Смертельное излучение от
многочисленных взрывов, которые они с това¬
рищами-сослуживцами во имя Родины подгото¬
вили и обслужили, сделало свое дело быстро и же¬
стоко. Буквально через несколько лет из этих то¬
варищей в живых остались лишь двое — они его
друг. Остальные — неучтенные жертвы ядерной
гонки вооружений.
В геофизике он с нуля, с небольшого отряда,
развил работу до самой успешной экспедиции
в Восточном Казахстане. Всю жизнь он много
и увлеченно конструирует и изобретает: самоход¬
ные аппараты, аэросани, усовершенствования
автомобилей, электропрялки и прочее. Он изоб¬
рел несколько геофизических приборов, просто¬
та и гениальность которых вызывали неподдельное
удивление у руководства, а внедрение их в рабо¬
ту повысило скорость обработки данных в разы
и принесло многотысячную экономию. За что аж
десять рублей премии — тому свидетельство от
благодарного государства. Под его руководством
и личным участием открывается ряд месторож¬
дений полезных ископаемых, в том числе урано¬
вое месторождение.
Рационализатор, принципиальный и прямой,
он неудобен бюрократам. Его клюют, подставля¬
ют, лишают возможностей и ресурсов. Очеред¬
ная смена работы. Романтик в душе, он едет на
264
Телецкое озеро, хочет стать лесником, в гробу
этих чинуш он видел. Тогда же у него рождается
сын, и тому светит школа-интернат с самого
первого класса, каку всех детей лесничих. Память
о собственном детдомовском детстве не дает ему
решиться на такое будущее. Он любил своего от¬
прыска. Вкладывал в него душу и сердце. Радовал¬
ся успехам и сильно огорчался неудачам. Прочил
в космонавты, на худой конец в военные летчи¬
ки. Поощрял занятия сына спортом и выписывал
ему «Моделист-конструктор» и «Технику—молоде¬
жи». Сидел с ним над уроками допоздна и за¬
ставлял думать своим умом, прививал умение
и желание браться за самое сложное и упорство¬
вать, пока задача не покорится. На собственном
примере учил честности и порядочности, нетер¬
пимости к злу. Сын окончил школу с медалью,
а университет — с красным дипломом. Вот только
не на космонавта выучился, на геолога, как и он сам.
С супругой его жизнь разлучила уже в преклон¬
ном возрасте. Развод он переживал страшно.
А утешить, побыть рядом было некому. Совсем
некому. Хаос разваливающейся страны, личная
семейная катастрофа, безработица, обостривши¬
еся давние болезни, в том числе и онкологические,
след которых тянется еще с атомного полигона —
все это почти добило его. Несколько госпитали¬
заций, операции, тяжелейшее нервное расстрой¬
ство. Никто не знает, что тогда сберегло его от
смерти, от безвозвратной пропасти психушки.
Несколько лет он тяжело болеет, потом постепен¬
но приходит в себя и находит силы жить дальше.
В этот тяжелейший период он заканчивает
университетское обучение, а дипломная работа
привлекает внимание ученых-геофизиков. С тех
пор прошло много лет. Он построил несколько до¬
мов, зарабатывая трудолюбивыми руками на ма¬
териалы для собственного дома. В огороде у него
265
растет буквально все, что он ни посадит. А он раз¬
дает урожай соседям да прохожим. Искренний
и ранимый, как в юности, он вновь влюблен. Он
ценит дружбу, как никто другой, он никогда не
подведет. По жизни он идет наперекор всему.
А стихи он пишет такие, что весь поселок рыда¬
ет, слушая его.
Он мой Герой. Он мой Отец.
Николай Урюмцев (unikolay.livejournal.com)
О моей маме,
Берте Исаевне Златогоровой
...Семейное предание: моя мама едет на извоз¬
чике в родильный дом. Седьмое мая 1932 года.
Я так спешу вылезти на свет божий, что она начи¬
нает рожать прямо в коляске. Она кричит благим
матом, извозчик гонит лошадь вниз по Кузнец¬
кому мосту, хлынул весенний дождь, мальчиш¬
ки бегут вслед за коляской и орут, приплясывая:
— Женщина рожает! Женщина рожает!..
С Кузнецкого моста началась моя жизнь. Мой
дед по матери, Исай Григорьевич Хайкин, жил
с семьей в городе Калуге, имел там свой дом, ма¬
газин и хозяйство. Семья — он, жена Елизавета
Моисеевна и их дети — жила почти по-крестьян¬
ски, имела двух коров, которых моя мама, стар¬
шая из детей, Берта, сама доила и пасла.
В пору детства моей мамы в Калуге в неболь¬
шом деревянном доме жил знаменитый Констан¬
тин Циолковский. Он преподавал в местной шко¬
ле математику и физику. И вот как-то к нему
домой на экскурсию пришли школьники и среди
268
них — БертаХайкина, самая маленькая в классе.
Циолковский, заметив ее, погладил по голове
и дал конфету.
Вскоре после революции семья перебралась
в Москву — надо было учить детей. Их было чет¬
веро: Берта, Соломон, Женя и Фира. Дед продал
хозяйство в Калуге и купил квартиру в центре
Москвы, на Кузнецком мосту, в доме №17, на
втором этаже. Корову Зорьку взяли с собою, как
же без коровы с такой оравой? Берта по-прежне¬
му была прикреплена к корове, она гоняла ее вниз
по Кузнецкому куда-то на ближний выпас, а по¬
том загоняла обратно во двор, где Зорька жила
в дровяном сарае. Сараи для дров были тогда
у всех жильцов дома, отопление было печное, в воз¬
духе, особенно вечерами, стоял особый запах ды¬
мящих печей. Потом деда стали за корову штра¬
фовать, и он продал Зорьку.
Квартира на Кузнецком была притягательным
местом. Женихи — ведь в доме три сестры-неве¬
сты! — свистели под окнами, вызывая девушек
на свидание. Мой будущий отец, молодой журна¬
лист Михаил Гольдберг (впоследствии — Златого-
ров), жених Берты, садился за пианино и играл
модные тогда вещи: «Сердце, тебе не хочется
269
покоя»,' «Утомленное солнце», «Тайна», другие тан¬
го и фокстроты. Все танцевали, пели.
В семье любили вспоминать всякие смешные
истории.
В начале двадцатых годов чекисты искали у «част¬
ников» золото. Дед тогда работал часовым масте¬
ром и считался «частником». Именно поэтому
моей матери был закрыт доступ в высшее учеб¬
ное заведение — как дочери «лишенца». Был
обыск и в квартире на Кузнецком. Во время обыс¬
ка все обратили внимание на тетю Иду, которая
держала скрещенные руки на своей подозритель¬
но высокой груди. Стали ее обыскивать — и дол¬
го разматывали полотенце, которое обнаружи¬
лось под платьем. Но ничего не нашли, никакого
золота!
Чекисты хохотали:
— Так зачем же вы так обмотались?!
— Для бюста, — последовал ответ.
Кстати: когда деда, часовщика и ювелира, род¬
ственники спрашивали, почему он так небогат,
мой дед отвечал:
— Зато я сплю спокойно.
И еще одна смешная байка.
У евреев было принято, если они тяжело забо¬
леют, за большие деньги менять имя, чтобы Бог
их не узнал и забыл послать за ними смерть. Так
вот, отец моей бабушки, мой прадед, был при
смерти три раза и соответственно имел три име¬
ни. Поэтому в паспорте бабушки было записано
так: «Елизавета ГЕРШЕВНА МОВШЕВНА ВУЛЬ-
ФОВНА РОМ»! В обиходе — Елизавета Моисеевна.
Итак, они познакомились в Крыму в 1929 году.
Отец долго ухаживал. Семейное предание гласит,
что мать была строгих правил и отвергала близость
без загса. Отец там даже заболел, и делегация его
молодых друзей отправилась к маме на перегово¬
ры. В 1931 году они все-таки поженились. Через
год я и родилась.
270
В начале тридцатых годов отец несколько ме¬
сяцев жил и работал на строительстве Горьков¬
ского автозавода. Они с мамой переписывались,
а потом мама к нему приехала.
Мама, мама... Когда 15 июня 1998 года я сто¬
яла у твоего гроба, прощаясь с тобой, и слушала
какие-то слова о том, какой ты была хорошей
женой и матерью, замечательной помощницей
своего мужа, я не знала тогда главного: ты была
счастливейшей, любимой женщиной моего папы.
Теперь, читая его стихи и письма к тебе, я это
знаю. Особенно письма тридцатых годов, когда
вы познакомились и поженились.
Отец учился и работал в журнале «Смена». За¬
тем перешел в журнал «Огонек», а мама поступила
в журнал «Работница». Все эти журналы помеща¬
лись в издательстве «Правда», и когда родителей
видели вместе, друзья говорили:
— А вот идет работница с огоньком...
Мирная жизнь прервалась 22 июня 1941 года.
Лето 1941 года. В семье нашей двое детей:
я и мой младший брат Володя. Родители прово¬
жают нас в эвакуацию. На платформе перед от¬
ходом поезда выясняется, что могут взять с собой
и маму: в детском лагере не хватает обслужива¬
ющего персонала. И мать, как была в тапочках
на босу ногу и в сарафане на голом теле, впры¬
гивает в вагон и уезжает с нами в Сибирь. Отец
машет нам рукой. Вскоре он вместе со своими
товарищами из «Огонька» уходит на фронт доб¬
ровольцем. В 1941—1942 годах писем от него
приходит совсем мало. Он — солдат-ополченец.
В 1943 году мы — в Сибири, в эвакуации, в лаге¬
ре «Правды». Отец — на Западном, потом — Вто¬
ром Белорусском фронтах. Теперь он работает
в армейской газете «За Родину!», печатает очер¬
ки, стихи, корреспонденции. Письма от него при¬
ходят чаще.
271
Мама была счастлива, что ее взяли в лагерь
и что она рядом со своими детьми. Она работа¬
ла ночной няней, «техничкой», сажала картошку
в полевой бригаде. Маму в конце войны вместе
с другими женами правдистов наградили ме¬
далью «За доблестный труд в годы Великой
Отечественной войны». Сохранилась фотогра¬
фия, где сидят эти красивые женщины с меда¬
лями на груди.
И вот он наступил, долгожданный День Победы.
Однако для нас война закончится гораздо поз¬
же, в 1946 году. А пока часть, где служит отец, из
Германии переведена в город Горький. Мама при¬
ехала к отцу туда в конце 1945-го. За этим стояла
совсем непростая история. Кто-то рассказал ей,
что у отца—роман. Та, о которой шла речь, — одна
из узниц фашистского концлагеря Равенсбрюк,
освобожденного частями 2-го Белорусского фрон¬
та, среди них был и мой отец. Приезд мамы в Горь¬
кий, их объяснение. Он сделал все, чтобы загладить
свою вину перед ней, успокоить ее.
Все это время— 1945-й, 1946-й — мать в Моск¬
ве активно хлопочет о демобилизации отца, о его
возвращении домой, к семье. Мать пробивается
к самому Николаю Михайлову — секретарю ЦК
ВЛКСМ — и добивается своего: отец демобили¬
зован в распоряжение ЦК ВЛКСМ и назначен
главным редактором вновь создаваемого журна¬
ла «Советское студенчество».
Потекла мирная жизнь, и снова вся семья со¬
биралась по праздникам у деда и бабушки на
Кузнецком мосту. Сестры приносили свои фир¬
менные блюда, среди них — знаменитую фарши¬
рованную рыбу с красным хреном, моей маме она
удавалась лучше всех. И снова отец садился за
пианино, аккомпанируя мне, — я тогда пела
и знала всякие модные песенки, и опять мы танце¬
вали, я с отцом — вальс-бостон, который больше
из мужчин никто не умел танцевать... Не было
272
только Соломона — профессиональный военный,
он погиб в первые месяцы войны.
Отец теперь работал разъездным корреспонден¬
том журнала «Огонек». Началась, как до войны,
кочевая жизнь — его влекли поездки по строя¬
щейся стране, возрождающейся из пепла войны.
Из собранного материала рождались новые очер¬
ки, корреспонденции, книги... Казалось, ему суж¬
дена долгая, счастливая жизнь: вернулся с вой¬
ны живым и невредимым, верная жена ждала
и дождалась, дети здоровы, востребован как ли¬
тератор. Да, знать, не судьба была. Он погиб 13 мая
1968 года. Выбросился из окна своей комнаты,
с шестого этажа. Ему было 59 лет.
Кто знает, что приводит человека к дулу ружья,
к петле, к подоконнику? Но почему, почему? —
ищу и не нахожу ответа. Или в этой такой бод¬
рой, такой деятельной жизни были тайные стра¬
дания?.. '
После смерти отца мама стала идеальной ба¬
бушкой. Все силы отдавала детям — мне, брату
Володе, а главное — любимому внуку Грише. Она
его и вырастила.
Мама, мама... Теперь, когда тебя нет, ты ста¬
ла мне ближе, чем тогда, в мои молодые годы.
Откуда-то выплывают твои любимые словечки,
шутки, поговорки. Я росла сложной девочкой.
Помню частые ссоры с мамой — она жаловалась
на меня отцу в письмах. Я никогда не слушалась
маминых советов — мол, ты, дочь, плывешь по
течению, а надо свою жизнь строить, мол, чело¬
век — сам кузнец своего счастья, и т.д. Она на¬
верняка была права, а я... Что ж поделать, да,
я восставала против своих родителей, не зная или
забыв о том, что они уйдут раньше меня, и я ни¬
когда не избавлюсь от этого источника вины.
Златогорова Лариса Михайловна
Кульпина Нин ci Леонидовна
16 июня 1935 года в обычной ярославской се¬
мье Кульпиных родилась девочка Нина, Нина
Леонидовна, моя бабушка, которую я никогда
в жизни не видела. Она была первым ребенком
в семье. В начале войны на свет появляется сес¬
тренка Валя. Через несколько месяцев после ро¬
дов ее мать умирает от воспаления легких. Отец
Леонид в это время работает на шинном заводе,
перестроенном на производство военной про¬
дукции для авиации, артиллерии, танков, авто¬
транспорта. Вскоре и он умирает от тифа. Об
осиротевших детях заботятся родственники по
женской линии: маленькую Валю забирает к себе
тетя Юля Нестерова, а Нину отправляют жить
к бабушке.
В тяжелое послевоенное время Нина переезжа¬
ет жить к дяде Сереже Нестерову. Дядя Сережа
и его жена тетя Ляля работали в цирке: тетя
Ляля — костюмером, а дядя Сережа выступал
перед зрителями, держа на голове шест с гимнас¬
тами. Дядя Сережа был настолько сильным, что
много лет проработал в цирке с этим номером.
274
Только на пенсии, когда они с тетей Лялей посе¬
лились в Киеве, дядю Сережу стали мучить силь¬
ные головные боли.
Вместе с цирком они переезжали из города
в город, объездив большую часть России. Понача¬
лу Нину пытались пристроить в цирке. Однако она
была не особо спортивной, и практически ника¬
кие трюки ей не давались. Вскоре от этой идеи
отказались. Учиться Нина пошла на медсестру.
После окончания медицинской академии жить
ей было особо негде, поэтому она решилась ехать
в санаторий, где требовались медсестры. Таким
местом оказался поселок Голубая Бухта, около Ге¬
ленджика. Там она встречает своего будущего
мужа, моего дедушку Толю. Мне трудно предста¬
вить, кем только дедушка не поработал за свою
жизнь, но призванием его была фотография. Бла¬
годаря ему у нас осталось бессчетное множество
фотографий Нины, которую он любил больше
всего в жизни.
Первый их ребенок умер, так и не родившись.
В 1964 году на свет появилась моя мама Таня.
Через три года после этого они решили вернуться
в Ярославль. Когда они обустроились в Ярослав¬
ле, получили квартиру, дедушка построил дачу,
275
бабушка трагически погибла (на последней фотогра¬
фии она за несколько месяцев до смерти). В то
время сносили старые деревянные бараки, стро¬
или новые дома, людей переселяли в квартиры.
Перед сносом можно было договориться в ЖЭКе
и забрать часть досок от барака себе. Кто для
дачи, кто еще для чего, но перед сносом многие
шли на разбор здания. Толя отговаривал Нину
идти с ним, говорил, что она испачкает свое но¬
вое красивое пальто, хотел, чтобы она осталась
на улице. Но судьба вела ее внутрь здания. Она
смотрела, как Толя и другие мужчины разламы¬
вают доски, когда произошло обрушение. На нее
упала тяжелая балка, придавив грудь. Больше
никто не пострадал, но в панике люди выбежали
из здания. Дедушка кричал, звал на помощь,
пытался один поднять балку... Задохнувшись,
она умерла. Это произошло 14 февраля 1986 года.
Я родилась через три года после того, как ба¬
бушки не стало. Я ее никогда не видела, но благо¬
даря рассказам дедушки и мамы, множеству ее
фотографий мне кажется, что я ее знаю. Дедуш¬
ка говорил, что, в отличие от моей мамы, я очень
похожа на бабушку: у меня такая же щель между
передними зубами, я так же люблю проводить
время за книжкой... Если бы Нина дожила, я ду¬
маю, она была бы хорошей бабушкой.
sunnmy_mipt.livejournal.com
Мой папа,
Евгений Дмитриевич Литвинов
История самая обыкновенная. Родился этот
пухлощекий карапуз в 1928 году. Через два года
он взгромоздился на стул. И познакомился с фо¬
тографией.
Это знакомство произвело на него такое впе¬
чатление, что с тех пор он почти не расставался
с фотоаппаратом. И снял гораздо больше фото¬
графий, чем можно найти в семейных архивах
его собственных изображений. Но все это было
гораздо позже. А пока малыш рос в обычной ком¬
мунальной квартире города Электросталь («на
тридцать восемь комнаток...»), обзаводился това¬
рищами. У некоторых даже были фотоаппараты.
Студию организовать в то время было гораздо
проще, чем сейчас. Достаточно было взять бай¬
ковое одеяло...
Потом была война. На фотографию времени
не оставалось. Сначала нужно было стрелять из
рогаток воробьев (очень хотелось есть). А однаж¬
ды даже здорово повезло: Женя с мамой нашли
замерзшую лошадь. И разжились мясом. Мама
278
работала кастеляншей в заводском общежитии.
А надо сказать, что в то время списанное по сроку
службы постельное белье (и одеяла тоже) надле¬
жало уничтожать, ведь это была социалистиче¬
ская собственность! И потому людям ее'отдавать
было никак нельзя. Одеяла сначала разрезали,
а потом уже выбрасывали на свалку. Но Женина
мама иногда умудрялась припрятать куски одеял,
потом дома сшить их и отнести на рынок, чтобы
выменять какой-нибудь еды... Женя начал свой
трудовой путь летом 1942 года в подсобном хозяй¬
стве завода П/Я №395, а уже в октябре 1942-го
он пошел работать на завод «Электросталь», ко¬
торый «ковал Победу». На завод приходило мно¬
го металлолома. А известно, что во время войны
металлолом состоит из оружия. Почти весь. Поэто¬
му мальчишки вооружались. Например, дрова
можно было рубить палашом (жаль, такого фото
нет), а когда становилось тепло, в подмосковном
лесу можно было пострелять из найденного впол¬
не рабочего оружия. И все-таки эти развлечения
не очень способствовали утолению голода. Может
быть, поэтому Женя попал в армию не в 18 лет,
а позже, и то только с третьего раза. Вот таким бра¬
вым солдатом-связистом он был весной 1951 года.
279
После службы Женя вернулся на завод. И ра¬
ботал неплохо. Настолько, что его в 1964 году (мне
тогда было уже три года, но этот момент я не за¬
помнил) фотограф Федосов снял для заводской
многотиражки у программного устройства ста¬
леплавильной печи №5. А вы думали, что тогда
не умели программировать?
С той поры прошло много лет. Женя (или уже
Евгений Дмитриевич?) работал на путивльском
заводе радиодеталей, проходил подготовку на
ВАЗе, строил и запускал КамАЗ. Вырастил двоих
детей с моей мамой, Лидией Анатольевной. У него
четверо внуков и одна внучка. Как один из тех,
чьим адресом был Советский Союз, он ничего за
жизнь не скопил и сегодня живет в доме-разва-
люшке в Японии, которая расположена посреди
города Балашова. Немного жалуется... но только
на здоровье, которое не такое крепкое, как рань¬
ше. Но до сих пор каждое утро папа выходит с со¬
бакой на прогулку, делает зарядку и выливает на
себя ведро холодной воды. Зимой и летом. В лю¬
бую погоду. И продолжает фотографировать.
А в этом году, вДень Победы, он был счастлив.
И потому, может быть, что мне удалось приехать
в гости в Балашов, чтоб встретить этот праздник
вместе с ним. И потому, что на улице к нему
подходили дети, дарили цветы и даже просили
сфотографироваться вместе. Будь здоров, папа!
И новых фотографий!
Алексей Литвинов
История женщины
Зыкова Зоя Константиновна (в дев. Ротанова)
родилась в Перми 25 декабря 1940 года. Сейчас
моей бабушке 70 лет, и она полна сил и оптимизма!
Мы часто созваниваемся, и когда я спрашиваю,
что у нее новенького, она отвечает, что недавно
играла в волейбол за ветеранов или в шахматы
за сборную пенсионеров и т.д. При словах, что
верхняя подача у нее уже не та, я только удив¬
ляюсь ее энергии!
Зоя родилась в семье служащих, мама умерла
рано, когда Зоя была маленькой девочкой. Ее и двух
старших сестер воспитывал отец. Бабушка вспо¬
минает, что в детстве любила бегать с подружка¬
ми босиком по горячему асфальту покупать хал¬
ву. Бабушкина семья жила недалеко от станции
Пермь II, соответственно, недалеко от Пермского
государственного университета, где уже тогда
в главном корпусе стоял глобус!
В восемь лет Зоя пошла в школу № 31 г. Перми,
в школе вместе с подружками решила записать¬
ся в секцию спортивной гимнастики. Занимались
в спортивном клубе «Дзержинец». Затем перешли
281
в детскую спортивную школу при гороно, а после
в спортклуб «Динамо».
Спортсменки защищали честь города, района,
области на соревнованиях, проходивших в горо¬
дах СССР: Свердловске, Ижевске, Тюмени, Рос-
тове-на-Дону, Волгограде, Кирове, Горьком, Моск¬
ве, Риге и др.
После окончания школы, в 1957 году, бабушка
поступила на работу в городское бюро техниче¬
ской инвентаризации Пермского Горисполкома
на должность мерщицы, после приходилось вы¬
полнять разнообразную работу. В 1964 году посту¬
пила в Башкирский республиканский техникум
физической культуры, а в 1968 году получила дип¬
лом преподавателя физической культуры. В 1966 го¬
ду бабушка приехала с подругами в с. Аспа Перм¬
ской области и повстречала моего дедушку.
Сколько себя помню, дедушка всегда поет или
насвистывает мелодии. Я могу часами наблюдать,
как он хозяйничает, чинит снасти, что-то ремон¬
тирует и обязательно что-то напевает. В общем,
влюбившись в дедушку, бабушка переезжает из
города жить в село Аспа, где работает учителем
физкультуры в течение 8 лет в Аспинской сред¬
ней школе.
После переезда в деревню Ломь бабушка рабо¬
тает в ломовской школе, последние 10 лет перед
выходом на пенсию по совместительству препо¬
дает географию. В этом году бабушка с дедуш¬
кой будут женаты уже 45 лет, они вырастили двух
детей, мою маму Аллу и дядю Толю, одну внучку
и теперь будут нянчить правнучку. Все невзгоды
и радости бабушка и дедушка переживали вмес¬
те, вместе пережили гибель Толи в 1997 году в ава¬
рии. Бабушка, как бы это ни звучало высокопар¬
но, человек активной жизненной позиции. Она
постоянно участвует в районных соревнованиях
по настольному теннису, лыжным гонкам, шах¬
матам, сама организует спортивные мероприятия
282
в деревне. Каждый год участвует (и побеждает)
в конкурсах социальных и культурных проектов.
Является председателем Совета ветеранов, чле¬
ном комиссии по работе с неблагополучными се¬
мьями, руководителем клуба «Доброта». Часто по
праздникам звоню и попадаю на деда, спраши¬
ваю, где бабушка, а он отвечает: «Бабушка высту¬
пает в клубе». Несмотря на все ее занятия, она
всегда умела быть бабушкой, пела мне песни на
ночь, варила вкусную кашу (и варит!) и учила
вязать крючком :-).
missis_lana.livejournal.com
Дедушка
У меня очень давно не получалось написать об
одном из самых удивительных и дорогих для меня
людей, о моем дедушке.
Сегодня его день рождения. Наконец-то я ре¬
шила, что пора и попытаться.
Толя, Шустрый Оло, как называли его лучшие
друзья, неугомонные «прохиндеи». У него было
обычное довоенное детство московского маль¬
чишки: сбегал с уроков через окно по пожарной
лестнице, ходил драться двор на двор и улица на
улицу. Из необычного разве только то, что мама
работала в зоопарке. Дом всегда был полон живот¬
ных, да и самые свои ранние годы Толя провел на
площадке молодняка, так как сидеть с ребенком
дома было некому.
Войну он встретил двенадцатилетним подрост¬
ком. Из его рассказов, почему-то всегда неверо¬
ятно смешных и веселых, понимаешь, как много
произошло в эти 4 года. Он ушел из детдома ис¬
кать родителей, выживал с младшей сестрой
в голодном тылу, в эвакуации, работал монтером,
сбежал на фронт, попал в часть к связистам,
284
снова вернулся в Москву и пошел работать на за¬
вод. После войны дедушка продолжил работать,
потом пять лет отслужил механиком на аэродро¬
ме в Карелии. Там же, уже в 25 лет, окончил сред¬
нюю школу.
Когда он вернулся в Москву, то сразу же отпра¬
вился на химкинский завод имени Лавочкина.
Там-то и собралась отчаянная компания «прохин¬
деев». Они объездили в походах весь Советский
Союз. Лазали по горам, катались на байдарках,
устраивали велопоходы. Об их шутках и при¬
ключениях на заводе ходили легенды. Дед орга¬
низовал при заводе клуб парашютного спорта.
Кстати, сам на свой первый прыжок отправился
вопреки позволению врачей. «Молодой человек,
с вашим сердцем вы умрете, даже не раскрыв па¬
рашюта!» Дед все равно поехал. Взял билет толь¬
ко в один конец и в электричке тихонько напе¬
вал себе под нос: «А помирать нам рановато...»
С бабушкой он познакомился на танцах 8 марта,
а уже летом, 13 июля, они расписались в ЗАГСе
около зоопарка. Когда спрашивали, почему же
так быстро, дед говорил, что ему надоело прово¬
жать бабушку вечером до дома. Она жила в Хим¬
ках, а он — в центре Москвы. Проводив ее, до
285
дома добирался уже глубокой ночью, а в пять утра
уже вставал и ехал обратно на завод.
Его работа всегда была связана с тем, что он
любит больше всего: небо, космос, ракеты. Иногда
я искренне думаю, что всеми годами своего семей¬
ного счастья мамины родители обязаны дедуш¬
киному чувству юмора и тому, что он по полгода
пропадал в командировках: то на пусках на Бай¬
конуре, то в Феодосии, на морской базе, то в по¬
ходах.
Он работал в конструкторском бюро: разраба¬
тывал чертежи ракет, луноходов и самолетов,
превосходно рисовал, хотя никогда этому не
учился. Уже на пенсии, когда мы с сестрой были
маленькими, он придумывал нам сказки и рисо¬
вал к ним иллюстрации. А когда я лежала в боль¬
нице, почти каждый день присылал мне самые
настоящие письма с картинками-комиксами
и смешными комментариями.
Торяник Наталья
Родительский день
01.05.2011
В России послезавтра будет Радуница, а на Ку¬
бани ее отмечают на день раньше — в понедель¬
ник (не спрашивайте почему — не знаю). И на¬
зывают Родительским днем. Поэтому — вот вам
моя танка.
Моя теща — Александра Петровна Шкрыгайло
(в девичестве — Ченцова), 1929 года рождения.
Старшая дочь в многодетной крестьянской
семье из деревни Ченцовы Дворы Крапивнин-
ского уезда Тульской губернии. Ребенком пережи¬
ла оккупацию. Помогла родителям поднять сестер
и брата. Выучилась и ВСЮ ЖИЗНЬ работала мед¬
сестрой. В довольно зрелом возрасте родила дочь
и перебралась к мужу — из Москвы в Краснодар.
Впрочем, для меня важнее другие детали.
Это Александра Петровна молча и незаметно
(чтобы в силу возраста гордый и глупый зять не
взбрыкнул) забивала мой холодильник сырами
и птицей, творогом и сгущенкой, фруктами и ме¬
дом в ту пору, когда моей лейтенантской зар¬
платы хватало только на пшенку с салом, а жена
288
грудью кормила новорожденного сына. Спасибо,
мама Шура.
Это Александра Петровна часами выслушива¬
ла внука, по сотому разу рассказывавшего ей
о динозаврах или машинках, и оказалась имен¬
но тем собеседником, который ему был необхо¬
дим. Спасибо, мама Шура.
Это Александра Петровна стала единственной
Бабушкой моего сына. Настоящей. Такой бабуш¬
кой, не имея которой в детстве, не имеешь и дет¬
ства. Спасибо, мама Шура.
Я уж не буду благодарить ее за дочку — это
само собой.
Я скажу только, что когда мама Шура была
жива, я не мог смеяться над анекдотами про тешу.
Они мне казались непростительно глупыми и ос¬
корбительно грубыми. А сейчас, когда мамы Шуры
уже седьмой год с нами нет, за анекдот про тешу
я могу и ударить хохмача. И только память о маме
Шуре — удивительно мирном человеке — дает
мне силы сдержаться. Спасибо, мама Шура.
Не проходит и дня, чтобы мы о тебе не вспо¬
минали.
Святослав Касавченко
(poruchik_sk.livejournal.com)
10 Фото как хокку
День рожденья бабушки Оли
01.09.2010
Ей 80 лет сегодня. Думаю, если бы в мире орга¬
низовали конкурс на Самую Достойную Бабушку,
она заняла бы там одно из первых мест. Бабуш¬
ка Оля, Ольга Петровна, мало того что профес¬
сор, доктор биологических наук (гидробиолог)
и лауреат Госпремии Украины, так еще и вяжет
на спицах удивительно красивые вещи, разби¬
рая схемы в журналах мод, — свитера, шали,
кофточки, шапки и шарфы. А вареники с виш¬
нями знаете какие вкусные у нее получаются!
А волосы у нее — до талии, и она всегда собирает
их в высокую прическу-корону.
Она много путешествовала по миру, участвуя
в различных научных конференциях, проводи¬
ла исследовательские экспедиции. И до сих пор
к ней звонят и приходят советоваться из инсти¬
тута, где она проработала фактически полвека.
В начале 90-х, когда у нас начался развал и раз¬
брод, коллеги из Финляндии предлагали ей пе¬
реехать туда жить вместе со всей семьей. Обе¬
щали прислать самолет. Но она осталась. Тут она
290
родилась, Киев — ее родной город. Редко жалует¬
ся на здоровье (болит нога, сломанная лет 30 на¬
зад: неудачно спрыгнула из кузова грузовика
в походе) и не любит заострять на нем внимание,
в отличие от многих пожилых, для которых это
любимая тема для бесед. Ей гораздо интереснее
послушать о делах внуков и других семейных но¬
востях. Выслушать, сделать выводы, предложить,
посоветовать. Я очень ею горжусь и желаю ей са¬
мого хорошего.
Елизавета Киризий
ю*
Галина Даниловна Пиксина
Сейчас все уже знают, что человека в некото¬
рых случаях можно оживить в первые минуты
после смерти. Но полвека назад это было фанта¬
стикой. Казалось, только Иисус Христос был на
это способен, да и то мало кто в него уже верил...
Первый человек, который в Красноярске на¬
учился это делать, — Галина Даниловна Пиксина.
Трудными путями пришла она к такому искус¬
ству. Тяжелое детство. В 1936 году арестовали ее
отца за «участие в убийстве Кирова», а через год
расстреляли. Должны были арестовать и маму,
Инну Владимировну, отобрали паспорт. Ей при¬
шлось какое-то время скрываться у подруг. Но
ее руки давно добивался человек, имевший свя¬
зи в органах НКВД, хорошо знавший будущего
генерального прокурора Руденко (хотя сам отно¬
сился к советской власти весьма критически).
Инна Владимировна не любила его, но пришлось
выйти замуж ради спасения дочерей. Однако он
ненавидел ее детей от первого брака, пришлось
их отправить к родственникам и друзьям. Пяти¬
летняя Галя оказалась в семье знакомого. Сам он
292
относился к ней хорошо, но утром, когда он уходил
на работу, девочку запирали в темном шкафу,
и она проводила там весь день.
При первой же возможности Инна Владимиров¬
на «удрала» от своего нового мужа, и семья воссо¬
единилась. Пережили самую страшную блокадную
зиму, и, когда открылась «дорога жизни» по Ла¬
дожскому озеру, ей, как жене «врага народа», было
велено в 24 часа убраться с детьми из Ленингра¬
да. Эшелон привез всех в Красноярский край.
Инна Владимировна сохранила всех своих тро¬
их детей, всем дала высшее образование. Галя
окончила в 1952 году школу с золотой медалью.
Но медаль ей не выдали: дочь «врага народа»!
И пришлось ей поступать в институт на общих
основаниях.
Она решила пойти в то же учебное заведение,
которое когда-то закончила и ее мама, — в пре¬
стижный 1-й Московский медицинский институт,
в котором учились дети членов правительства.
Когда в приемной комиссии заинтересовались
тем «странным» обстоятельством, что ее отец —
«враг народа», она громко, на всю огромную
аудиторию, заявила: «А товарищ Сталин сказал,
что сын за отца не отвечает!» Пришлось принять
293
документы, ведь нельзя же ответить: «Мало ли что
сказал товарищ Сталин!» Подумали, вероятно:
«Провинциальная, наивная девочка, наверняка
провалится на экзаменах». Но она блестяще сдала
экзамены. Экзаменаторы спрашивали: «Какую
московскую школу вы закончили?» Она гордо от¬
вечала: «Красноярскую 47-ю школу». Когда начал¬
ся учебный год, чуть ли не каждый день ее вызы¬
вали с лекций и заставляли заполнять объемные
анкеты. Она уже хотела вернуться в Красноярск,
спасла только смерть Сталина. (Кстати, она ви¬
дела его на трибуне Мавзолея во время последней
в его жизни ноябрьской демонстрации.) Ее препо¬
давателями были те самые знаменитые врачи-ака¬
демики, которые пострадали во время «дела вра¬
чей». Один из этих врачей, освобожденный после
смерти Сталина, каждую свою лекцию начинал
теперь словами: «Да здравствует Коммунисти¬
ческая партия!»
Жила Галя у родственницы. Та ее предупреж¬
дала: «Осторожнее ходи по вечерам, здесь непо¬
далеку живет Берия».
Инна Владимировна, ее мама, была истинно
интеллигентным человеком. Она привила детям
интерес к литературе, искусству, классической
музыке. Оказавшись в результате ссылки в глу¬
хом селе Красноярского края, где не было даже
электричества, она вечерами при свечах читала
детям Пушкина. И Галя, учась в Москве, периоди¬
чески ходила в Третьяковскую галерею, в музеи,
в Большой и Малый театры, знала всех артистов.
У нее хороший, от природы поставленный голос
(лирическое сопрано). Были реальные шансы
стать оперной певицей, жаль, что время для учебы
было не очень подходящее. Но демонстрировать
свое искусство она стеснялась, всего три-четыре
раза в жизни автор данных строк слышал, как
она поет (арию Чио-Чио-сан, мелодию из Пятой
симфонии Чайковского...).
294
Галина Даниловна стала одним из первых вра¬
чей 20-й городской больницы, проработала там
несколько десятилетий. В разное время заведова¬
ла двумя отделениями (кардиологией и реанима¬
цией), но лечебная работа ей нравилась больше,
чем руководящая. В 1967 году ее отправили на
повышение квалификации, и она стала первым
врачом-реаниматором в Красноярске (среди
кардиологов). Вскоре оживила первого больного.
Вся больница, начиная с главного врача (Иосифа
Берзона, будущего почетного гражданина Крас¬
ноярска), сбежалась посмотреть на это чудо.
Почти все врачи-реаниматоры Красноярска—
ее ученики. 15 лет она проработала непосредствен¬
но в реанимации. В Соединенных Штатах (для
сравнения) врачу разрешают работать в реани¬
мации не более 5 лет: работа неимоверно тяжелая.
Один больной спросил у нее: «Как вы работаете,
Галина Даниловна? Я был на войне, я работал
в глубокой шахте, но здесь гораздо страшнее!»
Совершенно будничными стали ее рассказы:
«Реанимировали мы больного, запретили ему
вставать с постели, а он ночью поднялся и пошел
в туалет — и опять умер. Пришлось его снова
оживлять...»
Вернула Галина Даниловна с того света и зна¬
менитого циркового артиста Мансура Ширвани,
который во время гастролей в Красноярске по¬
пал в больницу с тяжелым инфарктом и умер кли¬
нической смертью в ее дежурство. Потом, когда
она во время отпуска гостила у родственников
в Москве, он пригласил ее в какую-то компанию
деятелей искусства и представил как «самую пре¬
красную женщину мира». Объездив всю планету,
он только в Красноярске нашел свой эстетиче¬
ский идеал.
Сейчас Галине Даниловне 78 лет. Конечно, она
уже на пенсии. Но возраст совершенно не чувству¬
ется. Изнуряющая работа, ночные дежурства не
295
помешали ей воспитать двух дочерей, родивших¬
ся с промежутком в 12 лет (обе посвятили себя
медицине), потом одну внучку, теперь вторую: их
мамы по разным обстоятельствам не могут вплот¬
ную заняться их воспитанием. Так что фактиче¬
ски она вырастила — одну за другой — четырех
«дочек». Тяжелые события жизни не сломили ее
характер. Веселая, жизнерадостная, читает, слу¬
шает музыку, всем интересуется. Очень мудро,
философски рассуждает.
Сергей Месяц
Матриарх
У моей прабабушки было семеро детей, все
мальчики, и только одна девочка. Прабабушке,
которая читать не умела, очень хотелось, чтобы
дети ее выросли образованными людьми. Из ин¬
теллигенции в местечке были только раввин
и доктор, поэтому она хотела, чтобы кто-нибудь
из ее детей стал раввином или доктором. Но двое
из ее выживших сыновей имели свои планы на
будущее: младший интересовался спортом, а стар¬
ший увлекся другой религией —коммунизмом.
Зато дочка ее радовала: вот она — студентка ме¬
дицинского техникума, комсомолка, спортсмен¬
ка (была в Прилукской крокетной команде), кра¬
савица.
Нам сейчас кажется, что 30-е годы были мрач¬
ными годами репрессий. На самом деле о репрес¬
сиях тогда слышали мало, особенно в провинции,
а для молодежи это было время, полное оптимиз¬
ма: ведь столько нового, интересного вокруг про¬
исходило. Например, в Москве начали строить
новое метро. И бабушка с братом поехали в Моск¬
ву строить новую жизнь. Но на строительство
298
метро бабушку не взяли по состоянию здоро¬
вья. Поэтому ей пришлось работать машинисткой
в ВЦСПС, ее начальником был Шверник. В Моск¬
ве произошло одно очень важное для нее событие:
она случайно встретила соседского мальчика,
с которым вместе росла, но который уехал из При-
лук намного раньше. Теперь он был молодым по¬
дающим надежды ленинградским журналистом.
В общем, они поженились и переехали к нему в
Ленинград. Жили в коммуналке, там у них роди¬
лась моя мама.
В июне 41-го бабушка с ребенком поехала
к маме на Украину провести лето на природе.
Что было дальше — это просто череда невероятных
случайностей, в результате которых моя семья су¬
ществует. Когда стало известно, что началась
война, бабушке удалось попасть на последний
эвакуационный поезд. Прабабушка не хотела
ехать: все помнили немцев по Первой мировой,
когда они женщин и детей от пьяных защищали,
помогали по хозяйству и на огороде. Многие на
местных переженились, в том числе на еврейках.
Никто не думал, что будет то, что было. Но моя
бабушка, которая всегда слушалась свою маму,
тут проявила твердость и заставила ее бросить
299
дом, козу и даже самое большое богатство —
швейную машинку. Ехали месяц на платформе
с мельничным оборудованием. Никто не знал, куда
едет поезд. По дороге поезд бомбили, моя трехлет¬
няя мама чуть не потерялась. Но в итоге поезд
приехал в Туркмению. Я не буду рассказывать,
как они там выжили, посредине пустыни, как
пережили голод, тиф и туберкулез. Бабушка ра¬
ботала в военном госпитале, брала дополнитель¬
ные смены. В конце войны она весила 32 кило¬
грамма.
Бабушке удалось выжить, но ее братья погиб¬
ли. Младший пропал без вести в самом начале
войны, а старший погиб под Сталинградом. Ба¬
бушкина подруга написала ей, что произошло
в Прилуках после того, как город захватили фа¬
шисты, как расстреливали евреев города. Почти
всех, кого она знала: родственников, друзей, од¬
ноклассников. Это было самым сильным из ее
воспоминаний. Она часто рассказывала об этом,
в деталях. Я тогда была маленькая, не знала ни¬
чего про Холокост, не понимала, о чем она говорит,
но мне становилось страшно. После войны бабуш¬
ка в Прилуки больше не возвратилась. Слишком
больно все это было. Она вернулась в Ленинград,
стала работать в Снегиревском роддоме, где по¬
том родилась и я.
Дед во время войны был военным корреспон¬
дентом газеты «Знамя победы». В 46-м, когда он
вернулся домой, его взяли в «Ленинградскую прав¬
ду», где он проработал до самой борьбы с космо¬
политами. После этого он работал в многотираж¬
ных газетах нескольких ленинградских заводов.
Выйдя на пенсию, на общественных началах
читал лекции для рабочих корреспондентов при
Ленинградском доме журналистов.
Так получилось, что бабушка воспитала три по¬
коления нашей семьи. Все женщины в семье рабо¬
тали, и, естественно, детей оставляли «набабушку».
300
А у бабушки был талант к воспитанию детей: она
всегда знала, что им надо. Не то, что они хотят,
а то, что им надо. В детстве меня это бесило. Я хочу
во двор играть, а мне говорят: надо делать анг¬
лийский. Почему? Просто потому, что есть вещи,
которые надо. Только уже пережив «трудный воз¬
раст», я поняла, как много для меня сделала бабуш¬
ка. Да не только для меня: она была человеком
дающим. Она никогда не думала о себе, всегда —
только о других.
Меня всегда восхищало в бабушке качество,
которого у меня нет: сочетание сильной воли и мяг¬
кости и чуткости к людям. Она умела найти об¬
щий язык с любым человеком. Ни перед кем не
робела, никогда не смущалась, вела себя ровно
со всеми и с каждым говорила о том, что его боль¬
ше всего интересовало. К ней приходили люди за
советом, у нас в доме всегда кто-то сидел и пил
чай, рассказывая ей о своих проблемах. Я не по¬
мню, чтобы ей кто-то не нравился, она никогда
никого не осуждала. У нее была прямая осанка
настоящей петербургской старухи, и люди всегда
отзывались о ней очень тепло, но с уважением.
Даже к деду, несмотря на все его заслуги, не от¬
носились с таким трепетом. Но все-таки у меня,
хочется верить, была с ней самая близкая душев¬
ная связь. Не знаю, почему именно меня она вы¬
деляла, но для меня всегда был только один авто¬
ритет, один человек, которому я верила без сомне¬
ний. Потому что она всегда — не умом, каким-то
другим органом восприятия — знала, Как Пра¬
вильно, Как Надо.
Я человек замкнутый. За всю жизнь меня пони¬
мали только двое: моя кошка и бабушка. Ее нету
уже два года, а я до сих пор иногда думаю, когда
у меня есть какие-то сомнения: надо будет бабушку
спросить. Вот, такая большая, а мне все бабуш¬
ка нужна.
Евгения Кузнецова
С прошедшим 9 Мая,
Алла Петровна!
Глядя на эти фотографии, трудно поверить,
что эта женщина в 11 лет потеряла отца, а в 12 —
осталась с мамой и двумя маленькими сестрами
в блокадном Ленинграде, что всю блокаду танце¬
вала детские партии на сцене единственного
в городе театра, что живет сегодня на крошеч¬
ную пенсию в маленькой хрущевке... Время на
нее не действует. Она так же делает зарядку по
утрам, так же неизменно благожелательна. Веч¬
ный заряд энергии, красоты и оптимизма. О папе,
актере немого кино, спиритизме, блокадном те¬
атре и других вещах Алла Петровна Кузнецова
написала коротенькие, в несколько строк, зари¬
совки в своем журнале. Это мир глазами двена¬
дцатилетней девочки. С прошедшим 9 Мая, Алла
Петровна!
Папа, Петр Васильевич Кузнецов, учился
в Коммерческом училище и затем в Политехниче¬
ском, но принять дело деда не захотел, хоть у того
были свои антикварные мастерские и магазины.
302
А захотел стать актером. Папа был высокий, серо¬
глазый и актерскому мастерству не учился, но
сразу стал сниматься в немом кино. По смерти
деда бабушка получила свою женскую волю: сня¬
ла для сына театр, наняла актеров, чтобы он там
играл. Заграничные поездки его оплачивала, он
побывал везде, завел себе любовницу. Очень кра¬
сивая была актриса, Дузе. Но однажды она взяла
бабушкины драгоценности и уехала с ними за
границу. Папа переживал очень. Видимо, любил
ее. Однажды папа ехал со своим театром на гаст¬
роли в Ростов. А мамина семья в это время пере¬
езжала из Ростова в Петербург. Поезда, шедшие
навстречу друг другу, остановились на станции
и долго стояли. Мама увидела в окошке напро¬
тив красивого, элегантного человека и навсегда
запомнила его образ. Потом в Петербурге узнала
его на афишах. Пошла в Школу русской драмы,
к Давыдову. Поступила в театр, а там папа был
ведущим актером — узнала его, и у них начался
роман. Способная была актриса, но подряд по¬
шли дети. Так началась наша жизнь.
Бабушка купила два этажа дома на улице Тол¬
мачева, которая выходила на Пушкинский театр.
303
После революции началось уплотнение, и первый
этаж отняли. Мы там все равно не жили, там были
просто вещи, мебель, оставшиеся от деда. Туда
вселили семью партийного босса Геркуля. Папа
к нему обратился с просьбой подержать вещи,
пока не продадим. А как нашли покупателя, Тер¬
ку ль сказал: «Ничего не знаю», и вещи не отдал.
Но потом отплатил папе добром. Началась пас¬
портизация — выясняли происхождение, а Гер-
куль папе написал, что никаких препятствий для
проживания в доме нет. «Чистый» паспорт ему
дал, а так могли взять, конечно. Мы дружили
с Лидкой Геркуль, не знали, что наши вещи у них
остались, потому что родители нам не говорили.
Но вещи эти им не впрок оказались. Аидка рано
сошла с ума, и все они рано умерли, кроме очень
старой мамы, которая к нам еще долго ходила
после войны.
Потом стали уплотнять и второй этаж и под¬
селили пару актеров из Харькова — Нину Васи¬
льевну Пельцер с Янетом. Из большого второго
этажа получились две смежные квартиры. Кухню,
большую, светлую, с окнами, они взяли себе,
а нам обещали сделать свою, и все не делали.
Папа, интеллигентный человек, однажды рассер¬
дился и стал так ругаться, что Янет прибежал
и стал говорить: «Успокойтесь, Петр Васильич,
я все сделаю». И соорудил маленькую кухню без
окон, внутри квартиры, но потом она нас спасла,
я расскажу еще. Так неслучайно все. Янет папу
надолго пережил и умер странно. Забыл однаж¬
ды, где зажигается свет, и в темноте почему-то
забрел на нашу кухню. Н.В. вернулась домой
и его там нашла, и спрашивает: «Что ты тут дела¬
ешь?» А он говорит: «Я ходил в темноте и звал:
Петр Васильевич, Петр Васильевич! И Петр Ва¬
сильевич пришел весь в свете и меня повел за
собой». И умер сразу после этого.
304
Мы с девчонками решили заняться спиритиз¬
мом. Старшей было лет 15, пришли ее подружки
и мы с Женечкой, ещё совсем маленькие. Руки
на блюдца положили, ждали, когда дух побежит.
И тут Пельцер влетает: «Пожар! Пожар!» Женеч¬
ка хватает новые туфельки, которые только что
ей купили, бежит вниз. А все так возбуждены, что
не могут вспомнить «01». Пельцер кричит: «Кот
Кузя в огне!» А я была самая сообразительная
и вызвала пожарных. Приехали, Пельцер бегает:
«Там же Кузя! Там же Кузя!» Пожарные решили, что
ребенок, пошли спасать — из-за кота в огонь.
Когда вернулись, матом Н.В. ругали ужасным.
А я никогда больше не занималась спиритизмом,
гаданием — это мне предупреждение было. Ко
всем знаниям нужно идти не с черного хода, а по
воле Божьей, с этого входа... как его? ну как же?
да-да, с парадного.
Кончилось детство, ыустились события тяже¬
лые и долгие. В 1940 году смерть обожаемого
отца. Мы, дети, всегда боролись за то, чтобы
взяться за его руку, но рук было две, а детей —
четверо. В 1941-м началась Великая Отечествен¬
ная война. Взрослые волновались, суетились, а мы
мало что понимали. Началась эвакуация детей
в тыл. Уехал в Пермь с хореографическим учили¬
щем брат Святослав. Отказалась ехать в Пермь
старшая сестра, 16-летняя Ирочка. Женечка,
младшая, совсем была маленькая, и ее отрывать
от мамы было нельзя. А меня отправили в тыл.
Но где он, тыл? Именно к этому «тылу» подходи¬
ли немцы. Не могу не вспомнить добрые слова,
доброту деревенских людей, их тепло и жалость
к оторванным от семьи детям. Давали хлеб, мо¬
локо. По радио сообщили, что немцы подходят
к Старой Руссе, где я была в эвакуации. Мама,
бросив на бабушку и тетю двоих детей, бросилась
305
спасать меня. Первый раз в жизни я ощутила
полет —с таким счастьем я летела к маме. Снова
Ленинград. Что-то покупали, немного запасали,
но это были крохи, и никто не предполагал, какое
испытание грозит нам. Осенью умерла бабушка.
Как-то смерть ее прошла не очень ощутимо, что-то
более страшное начало проступать в нашей жиз¬
ни. Сколько было добрых людей, уж не говоря
о близких, дяде, тете, которые всеми силами духа
и тела помогали. А просто люди, соседи, узнав,
что мама одна с детьми, приносили по случаю
добытые продукты, картошку, в столовой поболь¬
ше гущи давали в супе. О дяде помню забавные
отношения брата и сестры: каждый вечер мама
записывала в тетрадку в клетку, сколько она бра-
лау него продуктов, разумеется, понимая, что ни¬
когда этот долг не будет погашен.
Зима. Нет света, воды, тепла. Есть нечего,
сверху бомбы и зажигалки, сбоку снаряды. И ти¬
шина после бомбежки и обстрела. Люди боялись
лишний раз выйти на улицу — берегли силы.
Очень много народа в ту зиму ушло на тот свет.
Но кто выдержал эту зиму, смогли жить дальше.
Мы жили вчетвером в той самой темной кухне,
и ее недостаток—отсутствие окон — защитил нас
от холода. Кухня была внутри квартиры: обстре¬
лы, бомбы, но нам казалось, что стены нас хра¬
нят. Спим все вместе в куче под одним одеялом.
Вдруг что-то движется по нам. Мама зажигает
коптилку, и мы видим, как бегут от стены сосед¬
него дома к нам крысы. Нас, правда, испугать
было трудно, но это было необычно и страшно.
Утром пошли навестить живущих близко от нас
на Фонтанке тетю с дядей. У двери в дядиной
прихожей висит зеркало. Я смотрю на себя
и вижу: по голове и лицу целым потоком пол¬
зут вши — мы же не мылись, только пили. Вши
306
приходят не когда болезнь, это неверно, а когда
беда, когда плохое что-то должно случиться. У дяди
взяли тройной одеколон и смазали голову, потом
вывели вшей керосином. Пока мы были в гостях,
началась бомбежка. Стоим все в простенке ка¬
питальных стен и видим в окно, как падает во
дворе двухэтажный флигель. А мы пока живы.
Ушли потом, подходим к дому — оцепление, ма¬
шины. Все, думаем, нет у нас больше дома. Но
оказалось, это разбомбили соседний дом № 20, из
которого утром в таком количестве сбежали кры¬
сы. Они знали, чувствовали, что его разбомбят.
Животные, насекомые тогда все знали раньше
людей.
Есть нечего, воды нет. Берем ее с Фонтанки,
в проруби. Я хочу пить, и пью ее не кипяченую,
и заболеваю. Как выжили... только любовью и Бо¬
жьей помощью. Малюсенькую Женечку отдали
по блату в детский сад, где ее кормили, и она
в маленьких грязных ручонках приносила зажа¬
тые кусочки хлеба и отдавала их мне. Помню,
встречала ее — идет, на глазах слезы, есть хочет¬
ся, но терпит, в кулачке зажат кусочек. Мамоч¬
ка потихоньку продавала остатки вещей. Хотела
продать старинный дедовский шкаф, но что-то
со мной сделалось. Я вцепилась в него — не про¬
давай! — плакала, рыдала. Шкаф оставили. Как
голодно! И после моей болезни слабость и надо бы
что-нибудь поесть. Где взять? Что-то мне подска¬
зало: в старом шкафу—продукты. Говорю маме,
чтобы открыла комнату, где шкаф, и посмотре¬
ла. Мама и девочки надо мной грустно смеются
сквозь слезы: неттам ничего. Я настаиваю, и Ироч¬
ка, старшая, уговаривает маму успокоить меня,
открыть шкаф — я была такая возбужденная.
Мама открыла три высокие дверцы, а там довер¬
ху наполненные банки — сахар, крупа, какао.
307
О, счастье! Возможно, этот шкаф спас нашу жизнь.
Но я думаю, что спасение было в маме, в нашей
дружбе и нашей любви друг к другу.
Ирочке 16 лет. Несмотря на все испытания,
она необыкновенно хороша. Часть времени она
проводила в стенах хореографического училища
и тогда уже начала работать на шефских концер¬
тах, танцуя незамысловатые танцы в паре с девоч¬
ками и даже со своим педагогом. Значит, что-то
перепадало, чем-то кормили, и Ирочка тоже при¬
носила нам. Мамочка устроилась работать биле¬
тершей в Театр музкомедии, который работал
всю блокаду в помещении Пушкинского театра
(а Пушкинский был в эвакуации). Работа была
хорошая: иногда, чтобы пройти, совали кусочки
хлеба билетершам. Устроила ее туда Нина Василь¬
евна, прима-балерина этого театра. Танцевала
она блестяще, любила ее публика бесконечно,
бисировала по три раза. Я была ее маленьким
другом, и она всюду таскала меня за собой. Так
я стала актрисой в 12 лет. Начали с массовки,
а потом дали мне роль в паре с А.А.Орловым
в «Принцессе цирка». И всю оставшуюся блока¬
ду я играла в театре роли мальчиков. Работала
я по договору и деньги получала по списку, по¬
этому мне не дали медаль «За оборону Ленингра¬
да». Как-то об этом никто не подумал. Тогда эту
медаль давали всем детям, которые работали, не¬
важно где — на заводе, в театре. Тогда это просто
поощрение было для них, а вот теперь были бы
льготы, которых у меня нет. Но все это ерунда,
и чего-то, хоть и вправе, добиваться неохота.
А театр у меня тогда был.
Некоторые родители все отдавали детям, ни¬
чего не оставляя себе. Многие из них из-за этого
умерли, дети остались сиротами, были отправлены
308
в детские дома. Но мама поступила правильно.
Она сама тоже питалась, понимая, что если она
умрет, мы не выживем. Иногда я находила у нее
кусочки хлеба, еды и обижалась — почему мама
скрыла, не дала? И только когда выросла, поня¬
ла — не давала, чтобы выжить самой и дать вы¬
жить детям. А мясо мама на рынке не покупала
никогда — были слухи, что человечина.
Весна, снова жизнь. Люди встречались и узна¬
вали — правда, с трудом — друг друга, ощущали
себя как после стихийного события — изверже¬
ния, наводнения, землетрясения. «Так вы живы?
Слава Богу!»
Можно было собирать травку—любую, зеленую,
мокрицу особенно, и мешать ее с кашей — так это
было вкусно! Самым вкусным, кроме хлеба, была
каша из отрубей — тетя чудно ее готовила из
жмыха, которым кормят лошадей. Невероятное
событие было прорыв блокады. Все зрители и ар¬
тисты вышли из стен театра в Екатерининский
садик посмотреть и видели фейерверк в честь про¬
рыва. Чувство счастья и надежды необыкновен¬
ное! Удержались, потому что были дружные —
спасла любовь, все друг другу помогали. Я помню,
как все спали, а я шла в булочную одна, ночью
стояла в очереди, чтобы к утру был хлеб, чтобы
мои родные могли поесть. По дороге однажды не
выдержала и маленький кусочек откусила. Не как
у Достоевского, не красота спасет, а любовь спа¬
сет, и Господь Бог, и ангел-хранитель у каждого —
свой. Я уверовала во время войны, когда мне было
12—13 лет. Были у нас маленький портрет папы
и маленькая иконка, я молилась иконе и папе.
Понемножку всё начало восстанавливаться. Все
мы работали в театре: мама на контроле, Ирочка
в балете, я играла роли. Скоро должен был вер¬
нуться из Перми наш любимый брат. И у всех,
309
включая и нас, были большие надежды, вера
в то, что, пережив такое, мы просто обречены на
человеческое счастье. Все-таки мы все живы,
и значит, это счастье. Но взрослые не восстанови¬
лись. Дети — не то что смогли забыть, но смогли
разорвать этот круг испытаний, а родители не
разорвали, остались в этом блокадном городе на¬
всегда — мама, тетя, дядя. До конца жизни.
Алла Петровна Чубарова
Мои папа и мама
Валерий и Лилия. Папа—высокий, красивый,
веселый, любознательный человек. Интеллектуал,
шашист-шахматист, инженер-электрик РАО «ЕЭС»,
разработчик программы, позволяющей экономить
электроэнергию в России, страстный путеше¬
ственник, банщик. Мама — очень женственная,
домашняя, застенчивая, нежная, миниатюрная,
смешливая. Она всегда ассоциировалась у меня
с героиней Янины Жеймо в «Золушке» Надежды
Кошеверовой. Врач-эпидемиолог. Работала в сан¬
эпидемстанции. Взяток не брала даже в самые
голодные девяностые. За что и была отправлена
на пенсию с почетом и без возможности порабо¬
тать подольше... Два неординарных, светлых,
порядочных и любящих человека. Два льва. Где-то
прочитала, что если два льва смогли жить вмес¬
те (40 лет! да еще таких дружных и нежных!), это
уникальные личности, и их дети тоже. Мы такие.
Нас четверо. Лена — архитектор, Долли —
переводчик и преподаватель французского,
я, Лера, — тележурналист в прошлом и дизайнер-
флорист в настоящем, Алеша—историк, большой
312
умница. Мама родила его в 42 года. Впервые во
время родов вскрикнула. Один раз. Алеша родил¬
ся богатырь, а мама хрупкая, 154 см роста...
Сколько помню, мама и папа все время милова¬
лись, ходили за ручку, ворковали за чашечкой
кофе с ложкой коньяка и финиками, подтрунива¬
ли друг над другом, заботились, спасали. Папы
не стало в 2004-м. В неполных 63. Собирался
утром в баню. Инсульт. Он часто мне снится. Все¬
гда радостный, светлый, в белом костюме, как
всегда мечтал в жизни, будучи в душе «лондон¬
ским денди» (мамалюбила цитировать А. С., гово¬
ря о папе). Мама держится. Пишет «сагу» об их
жизни, создает красочные коллажи о том, как
они с папой встретятся ПОСЛЕ, и все подробно¬
сти их жизни ТАМ... Я агностик, но почему-то
верю, что все так и будет.
Бердник-Царева Валерия Валерьевна
Царев Алексей Валерьевич
Хороший человек Володя
Именно папа научил меня понимать, что для
человека важно задуматься, какой живет и что
после него останется. (И при этом — без всякой
религии!) Он не специально учил, разумеется.
Просто я смотрела и видела. Теперь эта простая,
в сущности, и вечная мысль становится еще по¬
нятнее. Человека нет, однако он рядом: все вок¬
руг в моем теперь доме—дела его души, рук, ума.
Очень просто.
Он всегда был занят. И занятия всегда прино¬
сили ему радость, ничего не делал просто так, без
интереса и удовольствия. Чтение, фотографиро¬
вание, шахматы, рыбалка, составление каталога,
переплет для книги, профессиональная деятель¬
ность, общение с детьми и внуками, семейные
сборы... Все его увлечения, вся его работа—и есть
его жизнь в моих глазах.
Одно из сильнейших папиных увлечений —
фотография. Об этом трудно писать: проще за¬
глянуть в определенное место в нашем доме, туда,
где хранятся три десятка альбомов и два десят¬
ка коробок со слайдами.
314
Из маминых рассказов: «Когда начинал рабо¬
тать в редакции районной газеты, где были до того
времени только тассовские фотографии, задался
целью снимать свой район, своих людей. И начал
осваивать фотографию. Самостоятельно, почти
без помощи. Накупил кипу книг по фотб. И осво¬
ил. И стал мастером».
Вот свидетельство №179 об окончании Всесо¬
юзного заочного двухгодичного лектория по жур¬
налистике и фоторепортажу. «Выполнил итоговую
выпускную работу на тему “Фотоочерк” с оцен¬
кой “отлично”».
Когда собиралась большая семья Воскобойни¬
ковых, мы смотрели «кино» — слайды. Очень дол¬
го потом собирали слайды в специальные коро¬
бочки. Но и здесь, как и во всем, что делал папа,
был порядок. Рамочки пронумерованы, сделан
слайд-заголовок и слайд со словом «конец» — он
оформлял это с помощью магнитного алфавита.
А темы слайдов подобраны в рассказы. Каждая
коробочка надписана.
В детстве показ был событием, традицией.
Сделав новый цикл, папа обязательно показывал
его. А потом заодно смотрели и уже знакомые
«фильмы».
315
Ну а фотографии ярко и подробно рассказы¬
вают историю нашей семьи...
Из письма невесте (маме), 1952год:«.. .Я, как
и всегда, влюбился. На этот раз в мальчишку.
Но влюбился по-настоящему, до умиления, до
трепета, до боязни выдать себя. Женя Муркин,
небольшой и очень простой, все время улыбает¬
ся, хулиганистый и очень умный, учится хоро¬
шо и ровно, с большим вкусом и солидными запро¬
сами (ходит на симфонические концерты). Я его
мало знаю, мне очень хочется поговорить с ним,
но я боюсь. Лишь огромным (для меня) усилием
воли я поставил ему за его хороший ответ 4,
хотя очень хотелось поставить тридцать три
пятерки. Как дальше моя любовь будет разви¬
ваться, не знаю. Но у тебя, конечно, нет ника¬
ких оснований беспокоиться. Все равно ты для
меня лучше всех!»
Эта картина в моей памяти — навсегда. Обыч¬
ный советский обеденный стол в большой комна¬
те: это переплетная мастерская. (Между прочим,
никаких специальных приспособлений не было.
Страницы обрезались скальпелем. Всё — вруч¬
ную.) Папа стоит, прижав собой пачку больших
книг — это пресс. Рядом еще пачка: под ней —
уже почти готовое изделие. Клей делался самим
переплетчиком из крахмала (самодельная воздуш¬
ная баня из двух жестянок для разогревания).
Переплетал не только отдельные журналы (пове¬
сти и романы из «Юности», «Нового мира», «Ино¬
странной литературы», «Невы» и десятка других).
Переплетал книжки в мягких обложках — чтоб
дольше служили, школьные тетрадки (18 листов) —
в толстые тетради, больше сотни листов, я такими
активно пользовалась многие годы.
Думаю, что всего около трехсот томов и то¬
миков... И обязательно — красивая обложка,
316
с написанными от руки именами авторов и назва¬
ниями произведений. Все эти книги целы, качество
переплета абсолютно идентично фабричному,
а часто — и более надежное... Это полноценная
часть папиной библиотеки. А библиотека заслужи¬
вает отдельного рассказа...
Из письма невесте, 1953 год: «У меня на¬
стал период «энциклопедического» (что в переводе
означает — верхушечного) охвата. Интересуюсь
всем, что приходит в голову, что случайно уви¬
дел, услышал и т. д. Читаю словарь иностранных
слов, запоминаю их (слова), выписываю всякую
всячину. Некоторые очень нужны.
Следующее занятие — испанская культура,
здесь — чтение просто. Китай — природные ус¬
ловия, история, хозяйство, искусство и литера¬
тура. Из китайских знаю ужеЛу Синя, Дин Лин,
Мао Дуня, Мао Фыня и Си Жуэня. Хочу прочи¬
тать «Регистрацию брака». Дальше. Следствен¬
ная практика (громко выражаясь). Это статьи
и книги по следовательскому делу — эксперти¬
за, расследование, криминалистика. Читаю про¬
сто из интереса (а очень интересно! — например,
«Криминалистическое исследование бумаги»,
«Методика обнаружения бесцветных пальцевых
отпечатков на шероховатой поверхности», «Су¬
дебная экспертиза» и т. д.). Очень заинтересова¬
ла логика...
Влюбился в Горького — стиль, мужество и кра¬
сота его рассказов, глубина психологическая и ре¬
алистическая в его больших произведениях. Мая¬
ковского читаю подряд. Но самое главное для
меня сейчас — свободное сочинение на тему
«Книга» и нечто вроде повторения твоей курсо¬
вой работы — «Фразеология» (вообще). Подбираю
материал, читаю, выписываю...»
Когда его брат Валерий «строил» нам книжные
полки, средняя часть по периметру была сразу
317
задумана высокой — для коллекции открыток.
Шесть десятков больших альбомов. Живопись.
Собраны по авторам, эпохам. Плюс десяток ма¬
леньких— страничка размером с открытку. Плюс
семь переплетенных книг — репродукции из
«Огонька», «Смены» и прочих большеформатных
цветных журналов. Наконец, тысячи открыток
остались непристроенными. Из каждого похода
в книжные магазины папа приносил несколько
наборов открыток. Перебирал, добавлял от себя
на обороте информацию: скажем, нет названия
музея, где хранится картина, — дописывал ка¬
рандашом.
Из письма невесте, 1953 год: «В городе но¬
востей немного — работают, собирая массу лю¬
бопытных, снегоочистительные машины (при¬
едешь, посмотришь); на площади строят елку
и фанерные хибарки, делают каток и прочие
вещи; на улицах появились новые «ЗИМы», их об¬
гоняют маршрутные такси; театры осуще¬
ствили новые мощные постановки («Не называя
фамилий» Минко в «Красном факеле», «Медный
всадник» Глиэра в Оперном, ТЮЗ готовит тур¬
геневские инсценировки)... Читал недавно «За¬
писки агронома» Троеполъского, «Лермонтова»
Лавренева и «Пушкина» Глобы, обе части «Петер¬
бургского изгнанника». Сейчас с удовольствием
читаю Куприна, был на последнем симфониче¬
ском концерте — сильная программа, особенно
вторая рапсодия Листа...»
Десятки записных книжек вполне способны
заменить несколько словарей и справочников
(которые, в свою очередь, — заметная часть биб¬
лиотеки). Что-то узнал — запиши. Библиография.
Изречения. Справочные цифры и факты из всех
областей человеческого знания: география, фи¬
зика, астрономия, философия, лингвистика, ма¬
тематика и так далее. Юмор. Бесконечные ката¬
логи собранного (открытки, книги).
318
Количество книг в семейной библиотеке не
нужно было прикидывать на глазок. Открываем
толстенную (собственный, конечно, переплет)
тетрадь и смотрим в конце, вот: автор, название,
издательство, год издания, порядковый номер.
Хороший человек Володя.
Причем наверняка. Не вроде...
И книголюб, и книгочей,
И зрелый мастер до речей.
Трудолюбив, умен, солиден
И вклад его в газету виден.
И, как ни странно, он не пьет,
Хоть рядом с пьющими живет.
Он, как партийный секретарь,
Стирает в душах наших хмарь.
А как матерый помначштаба
Он сдерживает нас хотя бы...
Ему сегодня пятьдесят.
Ему сегодня говорят:
— Живи, Володя, и читай
Про все. И даже про Китай.
Что наша жизнь? Калейдоскоп.
Сто строк в подборку. Дальше — стоп.
Автор стихов — Александр Метелица, новоси¬
бирский радиожурналист, однокурсник и друг.
Папы не стало через шесть с половиной лет
после этого юбилея.
Его зовут Владимир Петрович Воскобойников,
он родился в 1931 году в Новосибирске.
Он мой папа. И я им очень горжусь.
Вера Воскобойникова
Моя бабушка Валентина
На фотографиях моя бабушка Валентина в 30-х,
50-х, 70-х и 2000-х годах по порядку.
Родилась она под Сталинградом в 1934 году.
Перед войной жила в Москве (фото 1939 года).
В войну осталась сиротой (ее мама, моя праба¬
бушка, умерла от голода, а ее отец погиб под
немецкой бомбежкой военного эшелона).
Училась в фабрично-заводском училище
в Болшево (фото 1950 года). Все-таки какие-то
другие лица были у молодых людей в то время.
С отпечатком раннего взросления и пройденных
испытаний. На фото бабушке 16 лет.
Вышла замуж, родила двоих детей (фото 50—
60-х годов). И проработала почти всю жизнь на
одном предприятии.
Живет и здравствует поныне, печет вкусней¬
шие пироги, делает великолепный холодец, ра¬
дуется весне, всегда улыбается и считает себя
счастливым человеком.
P.S. Всегда вызывает удивление, что люди
старшего поколения были и остаются более обттти-
тельными и добрыми, умеют радоваться мелочам,
320
стараются не унывать и верить в лучшее. И это
несмотря на войны, репрессии, нищету послево¬
енного периода. Они сильнее нас. Может, пото¬
му, что XX век их закалил? Скорее всего, именно
так и есть.
Шаповалов Роман
11 Фото как хокку
Семен Мордухович Кац
О моем отце. Его нет уже три года, а я до сих
пор не могу подобрать слова, чтобы описать все
те чувства, которые я к нему испытывала и буду
испытывать всю жизнь. Поэтому я процитирую
выдержки со страницы в Интернете, посвящен¬
ной папе и его песням (www.semenkats.de).
Семен Мордухович Кац (1935—2008) родился
и жил в городе Киеве, вплоть до отъезда в Герма¬
нию в 1992 году.
Мать не получила образования и не имела про¬
фессии, но была от природы наделена умом, вы¬
держкой, интеллигентностью и недюжинным
чувством юмора. Отец погиб на фронте в 1941 году.
От него Семен унаследовал внешний облик и ха¬
рактер. Семен учился в школе, в техникуме,
в институте. Служил четыре года во флоте на
Дальнем Востоке. Работал инженером. С четырех
лет Семен знал и любил песни Утесова, Козина,
Бернеса, Вертинского и до 73 пел их с большим
артистизмом. С 14 лет был неизменно основным
участником всех студенческих спектаклей, ка¬
пустников, световых газет и т.д. Песни серьезно
322
Автор фото Рита Островская
начал писать и исполнять со сцены в конце 60-х.
Стал лауреатом многих фестивалей, в том числе
Грушинского в 1976 году в номинации «Лучшие
стихи фестиваля» с песней «Довоенное кино»,
председателем жюри в тот год был Ю.И.Визбор.
С 1992 году Семен жил в Германии, в г.' Касселе.
В 1998 году организовал Кассельский клуб песни,
еще два фестиваля. Был в правлении кассель¬
ской еврейской общины. Семен умер 28 октября
2008 года. Сердце.
Моя мама: Когда его не стало, я очутилась
в пустоте. Мне показалось, что жизни не было.
Потому что жизнь состояла из тех 54 лет, что мы
были вместе. Одновременно с этим я решила себе
доказать, что «жизнь была!» и стала писать воспо¬
минания, вспоминая год за годом 50 лет совмест¬
ной жизни. Я сижу за столом. Передо мной толстая
серая папка, затянутая пожелтевшими тесемками.
Я затянула их в конце 1959 года. Теперь год 2009-й.
Мы никогда не открывали эту папку, не было ни
времени, ни желания.
Это письма, которые с середины 1955 года до
конца 1959 года писали друг другу двадцатилет¬
ние мальчик и девочка. Другое время, другая
и*
323
страна, другая планета. Я забыла этих детей,
я их не знаю.
Прикидываю, сколько здесь писем: примерно
четыре года, в среднем два раза в неделю в обе
стороны, в каждом пара листов. Цифра внуши¬
тельная, около 2,5 тысяч страниц, исписанных
мелким почерком. Разобраться в них непросто.
Я в Харькове, в институте, Сеня — во Владивос¬
токе, в армии, письмо едет поездом, две недели
в один конец, за это время успеваешь получить
и ответить на восемь других писем и забыть, что
в письмах предыдущих.
«А между нами километры / И часовые по¬
яса...» — писал Семен в одной из своих песен че¬
рез годы...
Но дети упорно пишут друг другу нескончае¬
мый дневник, обижаются, мирятся. Какая-то
невидимая сила заставляет их не бросать эту пе¬
реписку.
За четыре года—одна встреча в течение 10 дней.
23 марта 1956 года, в мой и его день рожде¬
ния: «Сегодня мне 21 год, а тебе — 19, вместе —
40, можно принимать совершенно солидные ре¬
шения. Я решил, что люблю тебя и буду любить
всю жизнь»..
Снег звезд.
Ширь.
Глубь.
Вен дрожь.
Крест губ.
Круг рук.
Крик.
Миг.
Стон.
Звон.
Сон.
Елена Кац
W1
Бабушка
Медведева Нина Николаевна родилась 8 мар¬
та 1941 года в селе Борисовка (Белгородская об¬
ласть). Получив базовое образование, бабушка
переехала в Харьков. Далее следует самый стан¬
дартный набор жизненных происшествий: полу¬
чив специальное образование, пошла работать на
небезызвестный завод им. Малышева; вышла за¬
муж, родила двоих детей. По себе знаю, что если
не задумываться глубже и не искать большей ин¬
формации, то, собственно говоря, практически
никакие сведения не несут в себе чего-то особен¬
но интересного. Но я задумывалась. Вот хотя бы
эпизод ее выхода замуж. Мой дедушка, Николай
Васильевич Чипиленко, был очень красивым
мужчиной. Из фотографий семейного архива
лично я насчитала 4 карточки типа «Милому Коле
от любимой невесты». Устные источники свиде¬
тельствуют, что таких девушек было гораздо
больше. Не знаю уж, как это удалось бабушке, но
дед забыл всех своих обворожительных нимф
и буквально умолял выйти за него замуж 19-летнюю
хохотушку. Через год, а именно 8 августа 1961 года,
326
у них родился мой папочка, Василий Николаевич
Чипиленко. Казалось бы, бабушка полностью под¬
твердила значение своего имени, явив себя ца¬
рицей и госпожой. Но не тут-то было. На сцене
счастливой семейной жизни появляется жуткий
монстр, имя которому—СВЕКРОВЬ. Прабабуш¬
ка Маруся была действительно очень тяжелым,
своеобразным человеком. Она пережила трех
своих мужей и попортила немало крови и моей
маме. Бабушка Нина ужасно боялась этой огром¬
ной, злой женщины, которая во всем могла най¬
ти неправильности и недопустимые ошибки.
Живя отдельно от детей со своей новой, прости
Господи, пассией, Маруся умудрялась контроли¬
ровать каждый шаг молодой невестки. Но ниче¬
го. Бабушка научилась мириться с этим торнадо
местного разлива, и жизнь текла своим чередом.
В 1968 году родилась дочь Танюша. Сейчас
моя тетя Таня как две капли воды похожа на свою
мамочку. Все было хорошо. Было, но не всегда.
1974 год стал одной из самых черных страниц
в биографии бабушки. Жарким летним днем де¬
душка пошел купаться на местный карьер. С раз¬
бега прыгнул в воду и сломал позвоночник. Обычно
327
в тех местах было глубоко, но встречались и ред¬
кие отмели. Именно такая отмель и стала причи¬
ной смерти моего дорогого деда. Затем череда
жутких событий: похороны мужа; жестокие уп¬
реки свекрови; аппендицит у сына Васи; долгое
восстановление ребенка. Прибавьте к этому еще
совсем маленькую Таню, тяжелый физический
труд в частном доме, где не было ни воды, ни газа,
а также обязанность обеспечивать семью.
Время — лучший доктор. Все прошло, дети
подрастали, а милая кудрявая женщина была
еще молода и полна сил. Казалось бы, нужно вы¬
ходить замуж повторно, ведь детям нужен отец,
а женщине — мужчина. Но бабушка Нина была
непреклонна. «Как представлю, что здесь будет
кто-то ходить или лежать вместо моего Колень¬
ки, аж мороз пробирает», — часто говорила она
близким людям. От этих слов наворачиваются
слезы благоговения перед вечной любовью и пре¬
данностью этой сильной женщины. Конечно, было
нелегко. Мой папа рос далеко не подарком, и с Та¬
ней было сложно. Но бабушка Нина всегда улы¬
балась, помогала людям и много работала. Уже
и дети создали свои семьи, и первые внуки начали
радовать сердце бабушки.... Но здоровье начало
резко ухудшаться. Прогремел жуткий диагноз —
рак желчных протоков. Бабушка не сдалась. Она
боролась до последнего. Хотя знала: 86% работ¬
ников ее цеха умирают от этого диагноза.
10 августа 1991 года Чипиленко Нина Никола¬
евна умерла, оставив о себе светлую память. 8-го
числа у папы был день рождения. Она выпила
и даже потанцевала. Смеялась и старалась радо¬
вать своего тридцатилетнего сыночка. Ведь
у него маленький сын, и за окном очень тяжелое
время. В этом году бабушке было бы 70 лет. И в этом
же году будет 20 лет со дня смерти еще совсем
молодой женщины. Она так и не узнала, что
328
у неё родится внучка, т.к. я родилась только
9.04.1992. Родители не хотели расстраивать ба¬
бушку.
Я никогда не знала Нину Николаевну, но она
была настолько хорошим человеком, что даже
я очень ее люблю. Дописывая эти строки, я плачу.
Вот некоторое подобие танка (первое и, навер¬
ное, последнее, которое у меня получилось) об
этой благородной женщине:
Полуулыбка...
Лишь миг один промелькнул,
И нет уж ее.
Но память внутри всегда
Ее мне будет нести.
Анна Чипиленко
День рождения мамы
Ну да, она родила меня за три дня до собствен¬
ного Дня рождения. Говорила всегда, что я—луч¬
ший подарок в ее жизни и что она сама себе его
сделала...
Мама... Боли нет уже. Есть светлая грусть
и надежда на встречу. Есть абсолютная уверен¬
ность, что надо мной — ее рука. Ну, или крыло...
Мне шестнадцать лет. Я вернулась домой впер¬
вые в жизни в два ночи. У мамы трясутся губы,
она долго молчит и потом почему-то говорит:
— Ну, доня, если что — воспитаем...
Мне восемнадцать и я собираюсь замуж.
Мама: «Лор, зачем же сразу замуж-то? Женя же
и так живет у нас, погодите пока, штамп ничего
не значит. Быт — совсем немаловажная штука,
попробуйте его на вкус вместе... И вот еще что:
вы такие юные оба, почему ж вы так часто мол¬
чите вместе?»
Мне двадцать, и я уже поняла, что нам оказа¬
лось не о чем говорить с первой моей любовью.
330
Он живет у своих родителей, мы иногда встре¬
чаемся по его просьбе, но...
Я возвращаюсь со второй смены на заводе,
мама открывает дверь и шепчет:
— Тихо, до ня, там у нас в комнате спят на полу
какие-то люди. Пришли с рюкзаками и спальни¬
ками, сказали, что твои друзья. Я покормила,
а улеглись на полу они сами — их четверо аж...
Нуда. Я познакомилась с альпинистами в Аб¬
хазии и пригласила ночевать, если будут в нашем
городе. Они пришли :).
Мне двадцать пять, и из Иванова приезжает
тот, кто станет следующим мужем. Он вручает
маме цветы, целует руку. Она спрашивает:
— Николай, что вы предпочитаете на завтрак?
И через три дня:
— Умный. Очень. Но... Лор, у него руки тря¬
сутся же... Лучевой нерв поврежден? Хорошо бы,
а то я ведь совсем не знаю, как быть, если НЕ лу¬
чевой нерв.
Оказалось, что таки не нерв, а алкоголизм, да...
Мне двадцать семь... микроинсульт... мама
прилетает за мной в Иваново.
331
Мне тридцать...
Мне тридцать пять... Мне сорок...
Мне больше сорока. Мамы давно нет. Но луч¬
шие женщины в моей жизни, женщины, друж¬
бой с которыми я горжусь, все равно похожи на
нее — я могу любить только таких.
Пример, простенький: одна из них почти 5 лет
назад именно ТАК повернула гордую голову, как
это делала мама, — я люблю ее и сегодня и ни разу
не пожалела о нашем знакомстве... :)
С Днем Рождения, мамочка...
Лора Рудакова
Мой свекор
Это был чудесный ребенок в любом смысле
слова: отец вернулся на побывку домой на три
дня ранней весной 44-го, ему и матери далеко за
40, радостная встреча, и где-то через 9 месяцев
рождается маленькое чудо. К тому же день рож¬
дения 11/11 — день окончания 1-й мировой вой¬
ны. В семье уже есть сын, ему 18 лет и он до сих
пор был единственным наследником и продолжа¬
телем рода (которому более тысячи лет).
Теперь представьте себе: семья аристократов
и землевладельцев, где всем заправляет мать отца
(язык не поворачивается ее бабушкой назвать),
огромный дом, штат прислуги, устоявшиеся при¬
вычки и обычаи (конечно, на время нарушенные
войной), залюбленный, донельзя избалованный ба¬
бушкой молодой человек, наследник, и тут вдруг
рождается еще один!!! Шок чуть не разбил семью:
бабушка начисто отказалась принять этого ребен¬
ка, старший брат тоже, мать с новорожденным
переехала в другой дом (благо недвижимости хва¬
тало), а отец разрывался между двумя домами.
Старший сын в расстройстве за несколько лет
промотал большую часть состояния на скачках,
334
родители ничего не могли ему сказать — бабуш¬
ка стояла за него намертво! Моего же свекра она
не приняла никогда, даже на смертном одре не
захотела, чтобы он приблизился к ней.
После смерти бабушки и — позже — отца брат
устроил форменное безобразие в борьбе за капли
наследства. Жак уехал жить и учиться в другой
регион, познакомился с очаровательной и очень
активной девушкой (которая ввела его в свою
семью, где все было по-другому) и порвал всячес¬
кие отношения с родным краем, где он вырос не
только в любви, но и в ненависти...
Брак его сделал счастливым, жена уважала
и поддерживала некоторые традиции его рода, ро¬
дила ему троих замечательных детей, и все было
как в сказке до того, как их сразил удар: второй
сын сгорает за 11 месяцев от рака. Он переживал
горе молча. Все почему-то думают в такие мину¬
ты только о матери, а отцы переживают так же
глубоко! Он стал еще более сдержанным, менее об¬
щительным, недоверчивым и больше всего в жиз¬
ни ценит семью и детей, всегда готов прийти им
на помощь и очень трогательно относится к вну¬
кам, которые отвечают ему горячей любовью.
Виктория Констан
Что лучше — прожить жизнь
спокойную и длинную
или короткую, но яркую?
Игорь Давидович Зборовский (1945—2001).
Пала родился летом 45-го года, уже в мирное вре¬
мя. Он очень любил жизнь. Папа был добрым,
честным, рассудительным и веселым человеком.
Очень любил шутить, умел смеяться над самим
собой. Папа жил по принципу «не так страшен
черт, как его малюют». Ничего не боялся, по край¬
ней мере, этого не показывал и учил нас с сестрой
тому же. Он умел ценить и радоваться каждому
мгновению жизни. С ним было очень легко.
Папа провел детство и юность в самом центре
Киева — квартира находилась на улице Ленина.
Киев в то время был все еще сильно разрушен,
и самые любимые игры проходили на «погорел-
ках». Одно из больших событий его детства был
приезд иностранцев. Иностранцы были как
инопланетяне, пришельцы с незнакомой звезды.
Папа менял железные рубли у них на иностран¬
ные монеты. Папа любил шумные компании,
общение и приключения, мечтал увидеть мир. Он
336
часто говорил, что его папа, мой дедушка, ничего
в жизни не видел. Папа мечтал о путешествиях,
но в те времена выезжать в «капиталистические»
страны было не так просто. В 67-м году папа
окончил летное училище. Эта профессия просто
была создана для него, а он для нее. Он увидел все
просторы бывшего СССР. Побывал везде (хорошо,
что страна была большая). Как он сам говорил:
«отвел душу». Потом папа стал летчиком-испыта¬
телем. В 45 лет его списали по состоянию здоро¬
вья. Он все еще продолжал работать в аэропорту
«Жуляны», но уже на земле. Он очень переживал
и каждый раз смотрел с тоской в небо, когда про¬
летал самолет. Он мог определить любую модель
самолета только по ее звуку, когда мы с сестрой
видели одну лишь точку в небе.
С раннего детства папа научил нас плавать, ка¬
таться на лыжах, роликах и коньках. Будучи под¬
ростками, мы уже умели водить машину. Он учил
нас быть самостоятельными и независимыми. Мы
его очень любили и гордились им. Папа умер зи¬
мой 2001 года. Ушел из дома и не вернулся. Серд¬
це. Весь мир он так и не увидел. Но все было не
зря. Папа прожил очень яркую жизнь.
Наталия Игоревна Зборовская
Мама
Это моя мама, Лилия Илларионовна Касило-
ва. Она почти не изменилась за 76 лет, во всяком
случае, улыбка точно не изменилась. Очень опти¬
мистичный и деятельный человек, таких часто
называют «лучик света». Мама с 5-летнего возра¬
ста училась играть на фортепиано, полюбила
музыку благодаря своей маме, которая до войны
пела в харьковской филармонии. После войны ее
родителям пришлось уехать в Эстонию, жили на
каком-то заброшенном хуторе, русскоязычных
школ, да и вообще школ там в помине не было,
а учебу продолжать было необходимо, поэтому
12-летнюю маму отправили в Ленинград. Не¬
сколько лет ей пришлось жить вдали от семьи,
снимать угол у чужих людей, а музыкой занимать¬
ся рано утром или поздно вечером, в то время,
когда уроки в музыкальной школе еще не начи¬
нались или уже заканчивались, ведь на квар¬
тире, где она жила, пианино не было.
После окончания Харьковского музыкального
училища, в 19-летнем возрасте, мама уехала рабо¬
тать в Мурманскую область, чтобы быть поближе
338
к моему папе, который сразу после женитьбы
отправился на срочную службу в Северном мор¬
ском флоте, а служба во флоте тогда была 5 лет.
К счастью, через 9 месяцев после одного из папи¬
ных увольнений родилась я, поэтому папу демо¬
билизовали на год раньше. Так и остались они
жить на Крайнем Севере, привыкли уже к холо¬
дам и полярной ночи.
Мамуля 35 лет была учителем по классу фор¬
тепиано в музыкальной школе города Мончегор¬
ска. Более 20 ее выпускников (а было их больше
сотни) стали преподавателями музыки, а это ведь
немало, если учесть, что многие из нас занима¬
лись в «музыкалке» из-под палки. В ее трудовой
характеристике было написано: «Учитель от
бога!», и это было круто, потому что бога в СССР
в те времена не было. Уже больше 20 лет мама на
пенсии, но по-прежнему ко дню рождения и Дню
учителя (да и ко всем остальным дням) получает
горы поздравительных открыток и десятки теле¬
фонных звонков от своих бывших учеников.
Друзья у мамы старинные, со многими дружба
со школьной скамьи, а с некоторыми даже
с ясельного горшка, и все подружки у нее «задушев¬
ные». Так жаль, что многие из друзей ее юности
339
уже ушли... Я хорошо помню, как мы, дети, обожа¬
ли эти веселые сборища наших молодых и жизне¬
радостных родителей, «музыкальных» девочек
и «политехнических» мальчиков: такая у них ком¬
пания была из десяти человек, познакомились на
совместном вечере музыкального училища и поли¬
теха и продружили всю жизнь, пока смерть не
разлучила. Наша мама — неунывающая оптими¬
стка, убежденная в том, что человек рожден для
радости. Она не совершила в своей жизни выдаю¬
щихся подвигов, но она всегда была верным дру¬
гом, готовым в любую минуту прийти на помощь
к каждому из своих многочисленных друзей; она
была замечательным преподавателем, заслужив¬
шим любовь и благодарность своих учеников;
и она вырастила троих детей, которыми очень
гордится.
Мы, дети, все живем в разных странах: США,
Израиль, Россия, а мама в родном Харькове, но
стараемся видеться как можно чаще. Мама уже
стала прабабушкой, и мы надеемся, что она вско¬
ре начнет учить играть на пианино свою прав¬
нучку :-).
Ольга Бабенко
Светлой памяти родителей...
Фото — как хокку,
А между строчек —
Целая жизнь...
Сколько осталось невысказанным, сколько
понято было только потом, когда уже некому было
что-то говорить... Я родилась в счастливой семье.
У меня были мама, папа и два замечательных
старших брата. Все всегда у нас делилось поров¬
ну, и каждый из нас, детей, абсолютно оправдан¬
но считал себя самым любимым. А может, и не
считал вовсе, просто любви и тепла было так мно¬
го, что их хватало всем и на всех, и мы никогда
не сражались за родительскую любовь. Эта атмос¬
фера добра и любви, в которой мы выросли, — за¬
слуга исключительно наших родителей, в чьих
сердцах хватало места для всех...
Мама. Водяницкая Тамара Алексеевна
(06.09.1946—23.03.2005).
Папа. Водяницкий Владимир Митрофанович
(06.05.1945—21.03.2004).
Мои родители—дети послевоенного времени.
Папа родился 6 мая 1945 года, собственно, когда
342
победу еще и не объявили, мама — 6 сентября
1946 года. Мне почему-то кажется, что детство
у них было во многом похожим. А может, мне так
только кажется, но в любом случае простым оно
не было. Моя мама родилась самой младшей
в большой семье — у нее были два брада и сест¬
ра, все намного старше ее (были еще близнецы,
но они умерли в младенчестве). Когда маме было
четыре года, ее мама (и моя бабушка, которую
я не знаю) заболела менингитом и умерла. Когда
ее хоронили, мама кричала: зачем вы закапываете
мою маму, не трогайте!.. Через какое-то время де¬
душка женился снова. Его новая жена оказалась
женщиной с суровым характером, и отношения
с падчерицей не заладились сразу. Дошло до того,
что маму чуть не отправили в детский дом, но
старшая сестра, тетя Валя, отвоевала маму, и она
осталась в семье. Но «ежовые рукавицы», в кото¬
рых бабушка держала маму аж до замужества,
мама запомнила на всю жизнь. (Странно, но
именно мама опекала бабушку в старости, несмот¬
ря на все причиненные в детстве обиды. У мамы
было великодушное сердце. Бабушка прожила
98 лет и пережила свою падчерицу.)
343
Мама рано пошла работать, чтобы обрести
хоть какую-то независимость в семье. В восемнад¬
цать лет она познакомилась с папой, курсантом
танкового училища, — удивительно красивым
голубоглазым брюнетом, -— влюбилась без памя¬
ти, вышла замуж и всю жизнь разделила с ним.
Быть женой офицера непросто. Это значит —
вся жизнь в дороге. Это значит — постоянно обо¬
рванные связи, потому что каждые пять лет —
и все заново: переезд, новый дом, новые дру¬
зья — все сначала. Очень часто жены офицеров,
если не были военнообязанными, не имели пра¬
ва работать (за границей). Мама подолгу бывала
одна — папу посылали то на целину, то на уче¬
ния... Только сейчас я понимаю, как непросто,
наверное, было ей.
Мама всю жизнь посвятила нам—детям, семье,
дому. Она была самой настоящей хранительницей
очага. В нашем доме всегда было тепло, уютно
и пахло чем-то вкусным. А уют мама умела созда¬
вать практически из ничего! Любое купе поезда
автоматически превращалось в дом, если там
была мама. Любое новое жилье с голыми стена¬
ми становилось Домом одним взмахом маминых
рук—какие-нибудь занавески, салфетки, вазочки,
344
и вот уже все вроде бы в порядке, все на своих
местах, мы дома. Да, все мы знали, дом — это там,
где мама.
У моей мамы были волшебные руки — цветы,
посаженные ею, цвели буйно и безудержно, де¬
ревья отчаянно плодоносили... Все, к чему она при¬
касалась, становилось каким-то ладным — кра¬
сивым, вкусным, полезным...
Мама создала в семье мир тепла и любви, и пап¬
ка был той каменной стеной, за которой это все
было возможно. Папа родился перед самой побе¬
дой и оказался старшим ребенком в семье — его
старший брат (или братья?..) умер во время вой¬
ны. Жили в деревне совсем небогато, сахар был
единственным и очень редким лакомством, зато,
может, именно поэтому у папы были замечатель¬
но крепкие зубы всю жизнь. Когда ему было лет
десять, его мама собрала вещи, забрала детей
и ушла от отца к другому человеку... Наутро папа
сбежал и вернулся жить к отцу, несправедливо,
по его мнению, обиженному. Это был очень взрос¬
лый выбор. Так и жили: мать — с младшим бра¬
том, папа — с отцом. После школы папа уехал из
деревни в город и поступил в Харьковское тан¬
ковое училище. Вскоре он встретил маму.
345
Человек в форме у меня с самого раннего дет¬
ства ассоциировался с чем-то безусловно хорошим,
потому что раз в форме — значит, чем-то похож
на папу. Подтянутый, стройный, красивый —
папка всегда был для меня героем, такой боль¬
шой, сильный... и очень добрый. Наверное, на
службе папа умел быть строгим, а дома — дома
он бывал мягким, покладистым, что, впрочем, не
мешало мне и братьям не только обожать его, но
и уважать.
Помотавшись за 25 лет службы по бескрайним
просторам нашей родины и за ее пределами
(Польша, Дальний Восток, Германия, Литва...),
папа вышел в отставку. Осесть решили в Харь¬
кове, откуда все и начиналось. Выйдя на пенсию,
папа развил кипучую деятельность — у него
оказался недюжинный талант бизнесмена. Не¬
вероятно обаятельный, папка мог найти контакт
с кем угодно, все проблемы он умел разрешать
как-то само собой. (Сколько раз потом, стучась
головой об очередную сложно разрешимую зака¬
выку, думалось — эх, а вот папка бы...)
Папа был очень увлекающейся натурой, хотя
проявлялось это своеобразно — например, пой¬
дя в магазин за хлебом, он обычно притаскивал
огромные сумки еды. Или, решив однажды об¬
ложить кирпичом старый деревянный дом, папа
«увлекся» и не только обложил стены кирпичом,
но и пристроил дополнительные две комнаты
и даже второй этаж... У нас был веселый и щед¬
рый дом, в нем всегда было полно народу —
кто-то приходил, кто-то уходил—друзья, родствен¬
ники... Мама всегда варила огромную кастрюлю
борща, чтобы никто не остался вдруг голодным.
Папка строил дом. Мама сажала цветы и уха¬
живала за садом. Собаки размножались. Коты
толстели. Старший внук подрастал, почти од¬
новременно родилось еще двое внучат...
Мои родители разделили пополам не только
свою жизнь, но и смерть. Как сложилось то, что
346
♦
сложилось, мне не понять, наверное, никогда.
Почему так?.. Вопрос без ответа. Заболели и слег¬
ли они одновременно. Никогда раньше ни на что
не жаловавшиеся (и не потому, что проблем со здо¬
ровьем не было, просто очень не привыкли они
оба обращать на себя внимание, болея...), роди¬
тели (а мы тем более!) поверить не могли, что все
это так серьезно. За какой-то короткий проме¬
жуток времени мы остались круглыми сиротами,
прежде счастливый и суматошный дом опустел
и оглох от тишины, и созревшие в саду плоды не
дождались ни маминых, ни папиных рук... Все
в жизни у них было общим. И даже месяц, в ко¬
тором они ушли... и поэтому я больше не люблю
март. Кошмарное, выморочное время. 21 мар¬
та не стало папы. Ровно через год и два дня —
23 марта — ушла и мама. Может быть, она за¬
держалась на этот год, чтобы, как и папа, прожить
именно 58 лет...
Даже даты рождения и смерти у них похожи:
06.05.1045 — 21.03.2004
06.09.1946 — 23.03.2005
Как мне жаль, что я так мало говорила им
о том, как я их люблю! Как жаль, что недостаточ¬
но берегла их! Знают ли они о том, что они самые
лучшие на свете папа и мама?.. Но я верю, что они
меня слышат. И поэтому, когда случайно в поход¬
ке брата вдруг узнаю папу, а в собственном от¬
ражении неожиданно вижу мамину улыбку...
мне становится хоть и больно, но светло. Потому
что «...не говорю с тоской: их нет; но с благодар¬
ностью — БЫЛИ...»
Оксана Водяницкая (Супронюк)
Мама
Мама родилась в 1948 году в селе Кумара
Амурской области, мой дед был военный, и во
время войны его отправили служить на Дальний
Восток, там, в городке Свободном, он со своей
женой Варварой и прожили всю жизнь, и похо¬
ронены там. Дед мой, Пржезвецкий Евгений, ро¬
дом из Украины (Польши?), с четырех лет воспи¬
тывался в детском интернате в Казахстане, куда
его распределили как «сына врага народа». Свое¬
го отца он нашел спустя 28 лет, его мать, Корниц-
кая Александра Игнатьевна, до встречи с сыном
не дожила.) У мамы в детстве вместо кошки, там,
или собаки была любимая курица-пеструшка.
И герань. Однажды она уронила на ногу огром¬
ную, тяжелую табуретку, серьезно повредила
ногу, в рану попала инфекция и развился тубер¬
кулез кости. Ее, десятилетнюю, около полугода
лечили в санатории под Калининградом, где она
неподвижно лежала в специальной ортопедичес¬
кой кровати.
Свободный — городок маленький (хотя мне
с сестрой он ужасно нравился из-за деревянных
348
домов, сопок, что выйдешь на главную площадь,
глянь направо-налево — конец города виден, и лес,
и грибы, и детская железная дорога, все другое —
настоящее, не такое, как наше ташкентское, жар¬
кое), не для моей отважной, красивой, романтич¬
ной мамы, и конечно, после школы она уезжает
с подружками туда, на запад. Сначала Новоси¬
бирск, Академгородок, подготовительные курсы
института, вступительные экзамены, сельхозот-
работка, настоящая студенческая жизнь, обща¬
га. Из-за какой-то кутерьмы отчисляют ее друзей,
мама забирает документы из института тоже.
Трое подруг едут дальше на запад, аж до Ташкента.
В Ташкенте-таком-Ташкенте, с «понаехавшими»
со всей страны его отстраивать после землетрясе¬
ния, таком советском Вавилоне, мама легко рабо¬
тает на стройке (ага, бывшее здание ЦК ВЛКСМ,
которое на площади в центре города, — это мама
строила!): высоты не боялась, не ругалась, пила
пиво-со-сметаной — чтобы поправиться, она
была ужасно худая! И самая модная и красивая.
А еще они там бегали на кинофестивали, фото¬
графировались, читали стихи, в общем, жили по-хо¬
рошему весело и беззаботно. Мама объедалась
349
дынями, в ее детстве это был загадочный экзо¬
тический фрукт, так что в первые ташкентские
лета она съедала сама-одна целую дыню! И еще
мама любит инжир. И хурму.
Конечно, тогда-то она и повстречалась с моим
папой. Тадам, родилась я, а через год — сестра :-).
Кстати, маму с пожитками и месячной мной со
съемной квартиры в нашу навсегдашнюю-акте-
пинскую перевозила настоящая арба с запряжен¬
ным осликом. Ну, было трудно, конечно, ни ба¬
бок-дедок-нянек, мама сама нас, погодков, растила.
Конечно, мы — «мамсики», отец часто ездил в ко¬
мандировки, пропадал-появлялся, появлялся-
пропадал. Временами было очень трудно, очень.
А мама всегда пела, когда мыла посуду. А когда
мы хныкали, приговаривала про «будет тебе белка,
будет и свисток». Мама придумывала какие-то
крутейшие штуки: с работы приносила по конфе¬
те от зайца, который жил там, на работе-фабрике.
А в дни рождения — всегда какие-то невероятные
подарки (мы не только погодки, еще и в один и тот
же месяц родились): немецкие конструкторы,
куклы с сеточками. А мама шила нам моднючие
наряды. А еще мы шили тряпичных кукол! А еще
она знает секрет приготовления самой вкусной
тюри на свете!
Мама всегда много работала. И всегда любила
свои такие разные работы. Когда ее по знаком¬
ству устроили в ТЮЗ (Ташкентский театр юного
зрителя), мы только пошли в школу. О, это было
золотое время! Мама работала зав. реквизитор¬
ским цехом, т.е. весь театр до и после спектакля
был нашей игровой площадкой. Ага, закулис¬
но-гастрольное детство, завидуйте :-).
У мамы сто тыщ друзей всех возрастов, по раз¬
ным странам. Мои друзья запросто становятся
350
ее друзьями. Ну да, у меня такая мама, которая
не ругает, не запрещает, но всегда поддержит
и, да, будет заставлять действовать, а не киснуть!
«Любопытство — не порок, а способ познавания
мира», — это моя мама.
Мама невероятно мужественная, все семей¬
ные беды и неприятности переживаются только
потому, что она, такая, есть: борец, жизнелюб
и впередсмотрящий. А еще у нее теперь есть две
супервнучки. Вот-вот приедет мама, мы наконец
с ней налепим пельменей, под разговоры, не то¬
ропясь. Хорошо, что лето и мама наконец приез¬
жает!
Яна Михо-Мишо
Моя бабушка
Моя бабушка — Людмила Яковлевна Лебедева
(Соловьева). Родилась 4 декабря 1936 года. Отец
погиб в финскую войну (в 39-году). Мать работа¬
ла на Мельничном комбинате имени В.И.Ленина.
Во время Отечественной войны, когда мать ухо¬
дила на работу, бабушка и ее брат забирались под
кровать — боялись бомбежек. Им оставляли каст¬
рюлю с кашей, и они большую часть дня прово¬
дили под этой самой кроватью, ожидая возвраще¬
ния мамы.
Также во время войны с бабушкой чуть не
произошла трагедия. Бабушка, ее мама и брат вы¬
ходили из квартиры. Пока мама закрывала дверь,
дети спустились вниз, к выходу из парадной. Ког¬
да подошла мама, она обнаружила только брата
моей бабушки — самой бабушки нигде не было
видно. Она спросила у своего сына, куда же де¬
лась его сестра. Он показал под лестницу. Там
мама моей бабушки обнаружила двоих людей
с мешком.
Собственно, по предположению бабушки, ее
хотели съесть -— случаи каннибализма во время
352
блокады Ленинграда известны. Это была (по смут¬
ным воспоминаниям бабушки) ориентировочно
середина 1943 года, но уверенности в дате у нее
нет. Крысы и кошки (не говоря уже о собаках) все
были съедены. Бабушка рассказывала, что ее
мать хорошенько поколотила несостоявшихся
похитителей. Это было не так трудно — от дли¬
тельного голодания сил в них оставалось не так
уж и много.
Когда детей стали увозить из города, мама
вместе с моей бабушкой и ее братом эвакуиро¬
валась в Сибирь. Как раз во время эвакуации
произошел еще один довольно необычный случай.
Бабушка рассказывала, что, когда они втроем
прибыли на причал, на первый теплоход они
опоздали, онушелпрямоу них из-под носа. Не ус¬
пели всего на каких-то две-три минуты. К их ужа¬
су, он не доплыл до места назначения — в него
попала немецкая бомба. Следующему же тепло¬
ходу повезло, и моя бабушка осталась цела и не¬
вредима.
Когда люди стали возвращаться в город — они
тоже вернулись. Было трудно, но надеялись на
лучшее.
Выросла, выучилась на машинистку и уехала
во Львов работать в редакции военной газеты.
12 Фото как хокку
353
В этом городе познакомилась с моим дедушкой.
Вышла замуж. После окончания мужем институ¬
та выбрали Ленинград (им еще предлагали Киев),
поскольку мой дедушка проходил в Ленинграде
практику. Кроме всего прочего, на их решение,
как я подозреваю, повлияло то, что оба родились
в Северной столице.
Родились дети. До самой пенсии бабушка ра¬
ботала машинисткой в Ленинградском государ¬
ственном университете имени А.А.Жданова на
заочном отделении.
Потом родился внук, недавно — правнук.
Сейчас моя бабушка на пенсии, большую часть
лета старается проводить на даче, занимаясь
своим огородом, хоть с каждым годом это стано¬
вится для нее все труднее.
Вообще, в моей жизни бабушка имеет огромное
значение, поскольку в 90-е, пока мама зарабаты¬
вала деньги, я жил с бабушкой. Можно сказать, все
мое детство неразрывно связано с моими бабуш¬
кой и дедушкой (хоть деда я видел гораздо реже —
работал). Я ее очень люблю и надеюсь, что она
проживет еще не один десяток лет.
Артур Лебедев (arthurlebedev.livejournal.com)
Вся жизнь в трех хокку
уместилась...
Кроме всего прочего-разного, семья богата
была дядьями. Вот этот — младший из двух отцо¬
вых братьев — Михаил, он же Мишка, он же Кэра.
Славный, умный, упрямый.
С юмором.
Он не написал ни книг, ни симфоний, ни жалоб
на соседей, не изобрел вечный двигатель и вакци¬
ну от дребедени, не спас ни одного утопающего
(даже и самого себя) и не зафиксировал на плен¬
ку ни одной пролетающей мимо тарелки.
Зато умел ловко подхватывать эмалирован¬
ный кофейник, которым в сердцах швырялась
бабушка, из кухни — в коридор, ловил рыбу за
хвост большим и указательным палццами, если
ничего другого не было под рукой, и прислал мне
веселое письмо в пионерский лагерь «Южный»,
на берег самого черного в мире моря, на целых
четырех страницах, с замечательными карикату¬
рами на жену, сына, бабушку и собаку Жульку.
12*
355
А еще он посадил много деревьев, в москов¬
ских дворах и дворах совсем немосковской обла¬
сти. Любил животных, женщин и друзей. Писал
стихи в блокнот под названием «Стишули ибн Сти-
шата». Рисовал великолепные скетчи к близким
и мало-знакомым, литературным и нелитератур¬
ным героям. Как только предоставлялась возмож¬
ность — жил рыбалкой, прибрежными травами
и открытым небом. Умел строить вечные ша¬
лаши на любом участке суши, хоть из ничего
и в чистом поле. Делал и пускал воздушных змеев
в московское небо. Прекрасно плавал и разжи¬
гал костры.
Содержал семью из трех человек, два аквари¬
ума и разбитного попугая Яшку, гулявшего как
и когда вздумается по старой квартире в Соколь¬
никах, открывавшего клювом замок буфета и за¬
имствовавшего оттуда безвозмездно все, что, по
его скромным понятиям, плохо там лежало...
Любил песню «Ой, мороз, мороз». Пел чисто.
Вообще не фальшивил.
Рыбачил один, перевернулась лодка, ударил¬
ся головой о дожидавшуюся у берега корягу.
Утонул на Кубани, в августе 1979-го, на трид¬
цать первом году жизни...
Мой дядя правил не чурался,
Хоть откровенно не любил.
Он их терпел. Он их старался
Не замечать. Он умный был.
Легко учился. Бил баклуши.
Копил на смертные грехи.
Транжирил жизнь. Отца не слушал.
Курил и пил. Писал стихи.
356
Спал в шалашах. Любил рыбачить.
В окне — садился на краю,
Но в ту петлю на старой даче
Не сунул голову свою.
Успел жениться, но не насмерть,
Прочесть Дидро и стать отцом,
И не за насморк и не наспех
Прослыл отъявленным пловцом.
Он кролем взял семидесятпье.
И брассом станцы окропил.
Лишь до последнего распятья —
До девяностых не доплыл...
Река взяла его в объятья —
И омут тих, и мягок ил...
1. Леска тонка, и река
Боль перекатит волною.
(Танка не тонет,
Но и не всплывает...
Лишь в омуте кружит поверьем...)
2. Быль накренилась, и с ней
В вечность судьбу погружаю...
Дна не достигнешь мечтою.
3. Зыбь и круги на воде
это памяти чьей-то дыханье...
Рядом...
Блена Кондратьева
Дорогой ты мой человек
Это история началась в относительно далеком
1940 году. Бабушка моя, 25-летняя Подсекина
Анна Яковлевна, работала тогда прокурором
в районном суде. Однажды мой дедушка, Виш¬
няков Александр Петрович, проходил свидетелем
по одному делу. Он не мог устоять против магне¬
тического обаяния и красноречия прокурора
в юбке, стрела Амура незамедлительно сразила
его молодое 20-летнее сердце. За дружбой после¬
довал роман, который плавно перерос в замуже¬
ство. Какое-то время спустя дедушку забрали
в армию. Бабушка работала, каждую неделю пи¬
сала дедушке письма, в одном таком письме она
сообщила, что он скоро станет папой. Интересная
штука жизнь, но именно это письмо так никогда
до него и не дошло, а дедушка так и не приехал
на свою первую «побывку». Началась Великая
Отечественная война. В июле 1941 года родилась
моя тетя, Вишнякова Галина Александровна. До¬
сталось же им с бабушкой. Они пережили голод,
бомбежки, а в 1942 году получили извещение
«без вести пропавший», что в те времена было
358
равносильно «смертному приговору». Но Анечка
ждала, ждала и всем сердцем верила и надеялась
(как миллионы людей по всей стране), что ее лю¬
бимый обязательно к ней вернется.
Закончилась война, кто-то вернулся домой,
а кто-то так и навсегда остался «без вести пропав¬
шим». Надо было жить дальше, «поднимать» дочь.
Из суда бабушка уволилась и открыла свою столо¬
вую при Соломбальском комбинате. Познакоми¬
лась с молодым мужчиной, Климовым Михаилом,
который так страстно и настойчиво добивался
ее расположения, что в итоге бабушка «сдалась».
В знак победы в 1946 году родился мой дядя Кли¬
мов Анатолий Михайлович. Бабушка прожила
с Михаилом Климовым недолго, любовь к дедуш¬
ке не давала покоя ее сердцу, а жить и терпеть
было не для нее. Они расстались. На этом можно
было бы поставить жирную точку, но все только
начинается...
Однажды прекрасным осенним утром 1948 года
бабушка готовила завтрак своим деткам. День
был самый обычный, но в воздухе как-то уж
очень сильно «пахло летом». Все сидели за столом,
когда услышали стук в дверь. Как рассказывает
моя тетя, первое время она не понимала, что
359
происходило с мамой, «она не двигалась и молча¬
ла, словно какая-то невидимая сила парализова¬
ла все ее тело и речь». На пороге был ОН! Все такой
же любимый, милый и близкий сердцу Александр!!
Первое время они молчали, просто смотрели друг
на друга. Думаю, что каждый из них не один раз
представлял эту встречу и миллион раз прогова¬
ривал то, что хотел сказать. Но, как это бывает,
в самый ответственный момент все речевые ре¬
цепторы «отказываются» произнести малейший
слог. Какое-то время спустя они уже сидели за
столом и долго-долго разговаривали, разговари¬
вали о тех ужасных 8 годах друг без друга.
Коротко напишу, что в 1942 году, под Польшей,
дедушка попал в плен к немцам. Чудом избежал
Освенцима. Два раза бежал. Из троих добежал
лишь дедушка, навсегда оставив своих товари¬
щей на минном поле. Возвратиться на Родину ему
не дали, были расследования, проверки. Все это
время он работал конюхом у одной полячки.
Наконец в 1948 году ему разрешили съездить
домой на неделю и навестить родных (из четырех
дней дороги оставалось всего лишь три дня). Дедуш¬
ка уехал, пообещав своей любимой скоро вернуться
к ней навсегда. Бабушка поверила. Шел месяц,
другой, но новостей от дедушки так и не было.
«Неужели снова приключилась беда или он обма¬
нул?!» Вот такие мысли посещали Анну Яковлев¬
ну, а еще эта постоянная, не прекращающаяся
тошнота. Ну какой здравомыслящий человек
согласится сохранить ребеночка без помощи
и поддержки, да еще с двумя детьми? Решено
было ехать в больницу. Слава Боту, этот роковой
день так никогда и не наступил. Он вернулся, как
и обещал, и они больше никогда не расставались!
А 30 июля 1949 года родился самый любимый,
дорогой моему сердцу человек — моя мама, Виш¬
някова Нина Александровна! Когда мама была
маленькой, за ней то и дело приходилось смотреть
360
тете Гале, такова уж доля всех старших сестер!
Мама рассказывает, что бабушке и дедушке при¬
ходилось много работать, поэтому все свое детство
она провела в деревне, со своей бабушкой. Она
очень любила свой деревенский дом, пирожки из
печки и свежее парное молочко. Мама всегда
была у меня строгих правил. В школе была при¬
лежной ученицей. В институтские годы — тем
человеком, с которым было не страшно другим
родителям отправлять свое чадо на юг, на Кавказ.
Но вот парадокс, маму всегда тянуло в большой
город! Первый раз она поехала в Москву, когда ей
было 13 лет, со своей двоюродной сестрой. Как
вспоминает ее школьная подруга, «когда Нина вер¬
нулась, то сказала, что выйдет замуж за летчика
и будет жить в Москве!»
Мама закончила строительный институт, пос¬
ле окончания поехала в Вологду, где занималась
проектированием дорог. Как-то раз, возвращаясь
с подружками с работы, они познакомились с мо¬
лодыми тогда еще парнями, которые, как оказа¬
лось, проходили летную практику в летном учили¬
ще. Один из них и приглянулся нашей Ниночке:
высокий, стройный, широкоплечий, темноволо¬
сый, молодой. Мужчина, как и положено челове¬
ку южных кровей, страстно и, можно сказать,
вожделенно добивался расположения мамы. Как
вы догадались, речь идет о моем папе, Хомутин-
никове Константине Павловиче. Перед мамой
встал выбор: идти работать в министерство и под¬
ниматься по карьерной лестнице или же принять
предложение руки и сердца от летчика. Выбор был
сделан. Они поженились, уехали сначала в Питер,
где в 1976 году родилась моя сестренка, Ираида,
а потом перебрались и в Москву. Вот так вот
и сбылась мамина мечта быть женой летчика
и жить в столице нашей Родины.
Папа был человеком вспыльчивым, горячим
и крайне ревнивым. Мама терпела и стойко
361
выносила все «сцены», которые устраивал папа
после командировки. Я вот думаю: какой же
внутренней уверенностью и спокойствием надо
обладать, чтобы спокойно, без истерик «отпус¬
кать» молодого, красивого мужа в командировку
на месяц, да еще умудряться делать так, чтобы
он тебе устраивал сцены, а не ты ему! Удивительно!
В этом вся моя мама.
Я родилась, когда маме было 33 года, а спустя
11 лет в немыслимой, нелепой автокатастрофе
погиб мой папа. Дело было темное, 1994 год, ког¬
да все решали большие деньги, а в России шла
«кровавая бойня». Мамино сердце всегда было
занято «первой любовью», однолюб до глубины
души, она так и не смогла второй раз «отдать свое
сердце». Свою доброту, любовь она дарит своим
детям и внукам! Я люблю тебя, моя дорогая МА¬
МОЧКА!!!
Хомутинникова (Алёшина) Татьяна
Лучшая подружка Ирочка
Я. очень люблю интересных людей, вернее, тех,
кто интересуется Жизнью: кто делает работу над
ошибками или домашнее задание, если воспри¬
нимает жизнь как Школу, кто напивается эмоци¬
ями или «экстремалит», если воспринимает жизнь
как Приключение, чей рюкзак полон необходи¬
мых мелочей и запасов, если воспринимает жизнь
как Путь. Такие люди становятся заметными,
чаще всего их деятельность вдохновляет или раз¬
дражает массы, они влияют на повседневность
если не значительного количества читателей/слу¬
шателей / поклонников / фанов / ненавистников /
последователей, то хотя бы достаточно широкого
круга общения /друзей / сотрудников / онлайн-
«созерцателей». Но есть среди таких людей жем¬
чужинки, которые остались незамеченными в силу
каких-то обстоятельств, гипертрофированной
скромности, образа жизни.
Вот такая и моя подруга, Ирина, которую и стар
и млад при первом же знакомстве называют не
иначе как Ирочка. Ирочка — невероятно кра¬
сивая женщина, несмотря на наплевательское
363
отношение к своей женской сущности, потряса¬
ющий слушатель и эмпат, из-за чего, скорее всего,
и пришлось сократить круг «друзей», которые толь¬
ко и делают, что «якают», интереснейшая, начитан¬
ная и интеллигентная личность, из-за чего серая
масса ее ошибочно воспринимает как высоко¬
мерную (О Боже!) или холодную (О Дева Мария!).
Моя настойчивость, врожденная болтливость
и иногда «Vodka — connecting people» пробили мне
билет на многосерийный фильм о жизни этой за¬
мечательной женщины. Это не боевик, не воен¬
ная драма, не детектив, никак не триллер и даже
не мелодрама. Тем не менее многие кадры за¬
ставляли мою душу холодеть, местами мне было
стыдно за все человечество, часто я плакала. Но,
что самое интересное, язык не повернется назвать
фильм драмой!
Сюжет тривиален: тираны-родители из малень¬
кого городка, переезд в большой город, замуже¬
ство за настоящим мужчиной с сопутствующими
этому понятию пороками, ребенок, отсутствие
поддержки со стороны семьи мужа, еще один
ребенок, работа, отъезд дочери в другую страну,
сын, свивший свое гнездо и растящий своего
птенца в соседней комнате... Но после просмот¬
ра этого фильма ты почему-то становишься са¬
мому себе симпатичным, тебя окутывает теплым
пледом душевности, тебе кажется, что люди —
прекраснейшие и достойнейшие существа, про¬
сто у тебя нет билетов на их фильм, кажется, что
нужно просто найти подходящего режиссера,
и тогда все сериалы перестанут быть мексикан¬
скими, а фильмы — психологическими драмами.
Этот фильм учит позитивному мышлению, силе
воли, вере в человека и его уникальность, он рас¬
крывает тебе лучшего себя и позволяет быть со¬
бой и не стесняться этого, он наполняет тебя уве¬
ренностью и спокойствием, силой и любовью.
364
И если вдруг на меня нападает грусть, я начи¬
наю посещать классы по самобичеванию или
вступаю в клуб депрессивных зануд, то я вспо¬
минаю старую поговорку: «Скажи мне, кто твой
друг, и я скажу, кто ты»! И уж если меня любит
такой Человечище, как моя Ирочка, то ну не могу
я быть плохим человеком, ну нет у меня повода
для тоски. Я горжусь и восхищаюсь тобой, Коп-
тилова Ирина Владимировна (1958 г.р.).
Dashkin
Моя мама
Л.М.Пугачева-Громова, 1948 г.р.
Всегда в объятиях блаженства,
Дающего могущество для каждого мига,
Когда ты рядом,
Моя МАМА,
Я еще не рождена...
Случается же в жизни такое везение, когда
твоя Мама — это Вселенная. Она дает воздух,
крылья, поддерживает твои мечты, удваивает
радость твоих побед, развеивает мифы о пора¬
жениях, сеет разумное, доброе, вечное...
Люсенька Пугачева родилась в Новочеркас¬
ске, в семье строителя и швеи. А ее детство прошло
в Абхазии, в городе Ткварчели. Дом-мазанка, шум
горной реки, две козы и постоянное отсутствие
родителей... Послевоенное время, папа восстанав¬
ливал разрушенные города. Вечером бабушка,
с которой оставляли маленькую Люсю, брала ее
на руки и выходила на извилистую горную доро¬
гу, показать, что она пуста. Иначе внучка отка¬
зывалась ложиться спать, ждала маму с работы...
366
В школу мама пошла в Молдавии, в Кишиневе,
куда семья переехала окончательно. Она всегда
была очень послушной, покладистой и обязатель¬
ной девочкой. Когда я в детстве спрашивала, кем
мама мечтала стать, она отвечала, что только учи¬
тельницей. Тогда мне было удивительно такое
постоянство, потому что моя профориентация
менялась ежегодно, если не чаще. А потом я поня¬
ла, какое это счастье — не сомневаться в своем
предназначении. Сегодня мама— заслуженный
учитель, более сорока лет преподает в начальных
классах. За партами сидят уже внуки ее пер¬
вых выпускников! Сколько благодарности, любви
и внимания она получила за эти годы! Да и отда¬
ла, конечно же, не меньше.
В 23 года мама вышла замуж. Сначала роди¬
лась я, через 9 лет — брат Александр. В этом году
у родителей рубиновая свадьба, 40 лет! Двое вну¬
ков и третий на подходе! А как мама хорошо вы¬
глядит!
Мама всегда была моей подружкой. Я очень
ценю наши отношения. Сколько всего было за эти
годы... Наверное, это тот опыт, за которым чело¬
век приходит в этот мир. Есть темы, о которых
не напишешь. Они оставили в мамином сердце
367
много горечи и слез. Но она стала от этого сильнее
и в то же время более ранимой. Она уникальна
в своей душевной тонкости, чуткости, милосер¬
дии. Она источник не бурлящей, а стабильной
радости и мудрости. Она открыта всему новому
и продолжает учиться.
Мне до сих пор удивительно, что, когда она
идет по улице, люди не всегда оглядываются ей
вслед. Как можно не увидеть и не почувствовать
теплоту и гармонию, которые она излучает? Я ее
очень люблю.
Екатерина Мудрова (Громова)
‘W
Станция Арчеда
О, эти станции в тьмутараканских провинци¬
ях—станции, каких тысячи!.. О, эти ночные стан¬
ции... Засиженное мухами расписание, до дере¬
ва протертая локтями краска на подоконнике
кассы, спящее в зашарканном зале ожидания
цыганское семейство, запах креозота и формали¬
на. О, эти свистки тепловозов, красные и синие
входные огни, бурая щебенка между шпалами —
в холод заиндевевшими, а в жару потеющими
пахучими смолами, — и репродукторы на стол¬
бах вдоль путей разносят по уснувшему городку
переговоры дежурной смены: «Мур-мур-мур-мур—
на пятый путь!..»
Наверное, у каждого в жизни есть такая стан¬
ция, куда приезжаешь, словно в детство, где тебе
знакома на перроне каждая скамейка, а на пе¬
реходном мостике — каждая ступенька, обитая
отполированным до блеска стальным уголком.
.. .Там, где Волга и Дон сходятся на расстояние
столь малое, что еще Петр Великий в свое время
намеревался в сих местах прорыть канал, — вот
там, немножко севернее, есть железнодорожная
370
станция со странным названием Арчеда. Когда-то
давно на эту станцию приезжал мой отец в чер¬
ных клешах, не вполне дозволенных уставом, но
неизменно любимых всеми моряками от зелено¬
го курсанта до — как говорили когда-то — «блес¬
тящего флотского офицера». Этот путь, от и до,
мой отец прошел—он и еще двое его друзей, тех,
что в голодные военные годы вместе с ним на
элеваторе стреляли голубей из рогаток, а потом
на станции тырили с платформ покореженные
трофейные карабины, а чуть раньше не отрек¬
лись от своего друга, когда по тем же рельсам
куда-то на северо-восток был увезен без права пе¬
реписки его отец, бывший начальник паровоз¬
ного депо той же станции.
А лет через пятнадцать после того, в отутю¬
женной черной «форме раз», чуть покачиваясь,
сходили на перрон, как на пирс, трое друзей
в лихо заломленных фуражках с сияющими кра¬
бами, еще не позеленевшими от морской соли,
и ослепляли этим блеском всех девушек на восемь
кабельтовых в окружности. Но в первые минуты
пребывания на родных берегах было не до деву¬
шек, потому что вдоль перрона, как линейные на
параде, стояли родственники военморов — все,
371
кто был способен передвигаться без посторонней
помощи, — и заглядывали в окна вагонов, катив¬
шихся мимо, в надежде первыми увидать своих
отпускников. У морячков считалось хорошим то¬
ном дать телеграмму, не указывая номер вагона,
и тогда первому, кто их обнаруживал, наливалась
первая стопка. А в считанные минуты между об¬
наружением и стопкой на лейтенантов обруши¬
вался шквал ахов, объятий и поцелуев взасос,
и они этот шквал с честью выдерживали.
Восстановив на другой день силы, подорван¬
ные бурной встречей, лейтенанты отправлялись
на танцы вДК железнодорожников, своим присут¬
ствием доводя местных дам до полного экстаза,
а их кавалеров—до крайней степени умоисступ¬
ления. Негодование выливалось в традиционные
формы — моряков пытались бить; но им, закален¬
ным в стычках с сухопутными патрулями, про¬
биться сквозь нестройные ряды великовозраст¬
ного гражданского населения никакого труда не
составляло. Не исключено, что именно во время
одного из этих рейдов мой отец и познакомился
со своей будущей женой, благодаря чему я теперь
и имею возможность писать эти строки.
А потом отпуск кончался, и лейтенанты воз¬
вращались на корабли, и обратному пути пред¬
шествовала церемония проводов. С самого утра
были накрыты столы — а бабка моя, кстати гово¬
ря, была портнихой, по тем временам лучшей
в городке, и кто хотел одеваться как Дина Дурбин,
те шили только у нее, и потому даже в послевоен¬
ные нежирные годы ей было что выставить на
стол, -— и завтрак постепенно превращался в обед,
а потом все недопитое прихватывалось с собою
на вокзал и там прямо в скверике — о, наивные
времена! — понемногу допивалось, не лейтенан¬
тами, конечно, а их отцами и дядьями, которых
уцелело не так уж мало: железнодорожников, как
известно, на фронт не брали, и свои ордена они
372
получали, не отходя от паровозов, и получали,
надо сказать, не зазря.
Вот... А еще лет через десять, когда я настоль¬
ко освоился на этом свете, что стало возможным
меня своим ходом отправлять по железной доро¬
ге, на арчединском перроне многочисленные
родственники встречали уже не моряков, а меня.
И не крепким лейтенантам, а девятилетнему
мальчишке приходилось выдерживать шкваль¬
ные восторги, и, судя по тому, что я еще жив,
я их все-таки выдерживал. Сдавшая меня с рук на
руки проводница глядела, обомлев, как несчаст¬
ного ребенка мнут и тискают в объятиях и покры¬
вают не вполне трезвыми поцелуями, а один из
дедов, хриплый, как паровоз, все норовит по¬
целовать мальчишку непременно в нос, а пацан
старательно уворачивается.
Много, много легенд ходило про арчединские
встречи... Рассказывали, например, как в сорок
пятом году из купейного вагона вышел военный
в плащ-палатке, что показалось встречающим
довольно странным по причине жары, но предел
изумления наступил, когда плащ-палатка ненаро¬
ком распахнулась и под нею обнаружился черный
мундир со всеми орденами и знаками различия,
полагавшимися штурмбаннфюреру — кем, оче¬
видно, и являлся прибывший, вследствие чего
едва не был побит добровольцами из местного на¬
селения. И бог весть чем бы кончилась вся эта
история для человека в плащ-палатке, если б не
выяснилось своевременно, что он бывший раз¬
ведчик, а приехал в таком виде лишь потому, что
надумал удивить своих родичей, не имевших
о нем известий всю войну.
Легенда, конечно... А может, и нет. Я вполне
представляю себе, какой фурор могло произвес¬
ти его появление на жадном до зрелищ арчедин¬
ском перроне. Ведь было однажды — и это уже
истинная правда, — что весь городок сбежался
373
на станцию, дабы лицезреть проезжавшего в по¬
езде архиерея. Улицы и дворы временно опустели,
и местный дурачок, почему-то не взятый взрослы¬
ми на станцию, на вопрос прохожего: «Вовка,
а мамка-то где?» — ответил: «Пошла ахерела встре¬
чать...»
...Было и еще одно зрелище на арчединском
перроне — когда отправлялась в свое последнее
путешествие моя бабка. Разменяв девятый деся¬
ток, бывшая портниха не утратила ясности ума
и не смягчила своего крутого нрава, вот только
руки, натруженные за долгую жизнь, перестава¬
ли ее слушаться и постепенно теряли чувстви¬
тельность, так что она не могла самостоятельно
даже закурить — привычка, появившаяся у нее
после того, как муж сгинул в дальневосточных
лагерях.
И теперь, подслеповатая, беспомощная, раз¬
дувшаяся от водянки, она сидела на скамейке
в ожидании поезда и тяжело дышала раскален¬
ным июльским воздухом, а рядом был ее сын, тот
самый лейтенант флота, теперь блестящий раз¬
ве только от седины. Провожавших было мало
(родня частью разъехалась, а частью перебралась
в мир иной), и никто из находившихся на перро¬
не не знал, что этой ночью старуха умрет — пря¬
мо в купе, от сердечного приступа...
И ни отца, ни меня больше никто уже не ждет
и не будет встречать на станции Арчеда, даже
если судьба и забросит нас в эти края. И теперь
я порой уже сомневаюсь — а есть ли она вообще,
эта станция, которая мне так часто снится, не
существует ли она, быть может, только лишь
в моих снах?..
Виктор Сутормин
Отец...
Решил написать про своего отца — Шайхутди¬
нова Дамира Исламутдиновича. Родился он в Бу¬
гуруслане Оренбургской обл. 27 февраля 1956 го¬
да в семье бурильщика, почетного орденоносца,
и геодезистки, трудившихся на нефтепромысле
бескрайних степей Южного Урала и Поволжья.
Рос в обычной советской семье. Воспитывался
старенькой бабушкой со стороны матери, много
времени проводя на улице, как и все подростки
его времени, пока родители работали сутки на¬
пролет. Каникулы проходили в деревнях у бабу¬
шек, позже в пионерских лагерях страны — все
как у многомиллионной детворы. Играл в футбол
(в юношестве — за сборную города). Вообще, лю¬
бовь к этому виду спорта он пронес через всю
жизнь. После школы окончил бугурусланский
нефтяной техникум, как его отец и сын (то бишь
я). В молодости (отец всегда называл 70-е — са¬
мым лучшим и светлым временем в жизни) про¬
падал на дискотеках. Рок-н-ролл, модная дефи¬
цитная одежда, беззаботная юность — впереди
375
будущее обещанного светлого коммунизма. От ар¬
мии не отлынивал — не принято и немодно было.
Служил папа в подмосковном Серпухове
в 1977—79 годах. В самом начале службы его заста¬
ла ужасная весть — смерть матери в Уфе. Рак.
По возвращении со службы — новый удар судьбы:
смерть отца в 1980 году. Прямо на рабочей вахте.
Оставшись преждевременно без родительской
опеки в 24 года, пришлось заменить 19-летней
сестре и отца и мать; принимать решения и рас¬
ставлять приоритеты не только в своей судьбе.
В том же 80-м связал себя узами брака со студент¬
кой медучилища, а почти через 9 месяцев после
Олимпиады-80 у них родился первенец (то бишь
я:). Еще через 7 лет родился младший сын. Рабо¬
тал папа во всяких строительных управлениях,
кооперативах— мастером, прорабом. Почти до
конца жизни...
Считался в своей сфере квалифицированным
специалистом. Хорошо помню с детства приез¬
жавших к нему за дельными советами. Участво¬
вал в проектировании, созидании немалой части
города, оставив таким образом о себе такую доб¬
рую память в кирпичном обрамлении. Отца отли¬
чали исключительное доброжелательность и гос¬
теприимство. Всегда объединял вокруг себя много
родни, которая до сих пор у нас гостит с удоволь¬
ствием. Шумная компания друзей в нашем доме
была в порядке вещей.
Скончался папа 2 года назад... Инсульт после
двух инфарктов. 53 года... еще жить и жить бы...
Впереди маячила спокойная пенсия в окружении
шебутных внуков.... Но жизнь распорядилась
иначе.
Отец умер практически на руках у меня, млад¬
шего брата и мамы... Думал я, что самостоятель¬
ный стал давно, уверенный... Ни в чьих советах
по жизни не нуждающийся... А вот остался без
отца—и понял, что ушла из-под ног очень важная
376
опора. Навсегда... Конечно, врагу не пожела¬
ешь экзистенциальных эмоций, что я пережил
8—9 мая...
22:00 вечера — мы вместе еще смотрим хок¬
кей, полуфинал чемпионата мира, и радуемся
победе России над США.
03:45 ночи—я уже цепляю за рукава уходящих
врачей «скорой» (15 минут ожидания показались
просто ВЕЧНОСТЬЮ), которые уже констатиро¬
вали смерть... и кричу в отчаянии: «Неужели СО¬
ВСЕМ ничего нельзя сделать???»
16:15 дня — я уже ровняю лопатой холмик на
могиле, все еще не веря, что все происходящее —
это с тобой и твоим отцом... Он ушел 9 мая... И вот
уже 3 года, как это «праздник со слезами на гла¬
зах» не только «как в песне поется».
Руслан Шайхутдинов
Памяти Ирины Патрушевой
(1973 2011)
Это не танка, и даже не хокку. В стихотворе¬
нии, в котором я хочу рассказать о моей лучшей
подруге, только два слова: Я люблю.
Я не знаю ни одного другого человека, который
так же сильно любил бы жизнь. Эти два слова
я слышала от нее очень часто. «Люблю сына». «Люб¬
лю книжки». «Люблю работать». «Люблю, когда
можно ничего не делать». «Люблю мой сноуборд
и теннис». «Люблю, когда снег». «Люблю тебя, хотя
ты болтливое маленькое чудовище». «Не знаю,
почему я не любила шоколад. Теперь мне кажется,
я и его люблю». «Мои сотрудники — это какое-то
сборище дивных балбесов — как же я их люблю!»
Она не любила только жару и лживых лукавых
людей, но она о них просто не говорила.
Мы дружили всю жизнь, лет с восьми, но мне
кажется, я всегда знала ее в одном возрасте. Она
была удивительным, мудрым и взрослым ребен¬
ком. Она всегда хотела учиться. Она умела все.
Если кто-то намекал, что она делает что-то не
совсем идеально, она говорила: «Я научусь», и всю
жизнь училась. Реставрировала, фотографировала,
378
растила сына, писала картины, помогала всем,
кому могла и кому не могла, и ничего не боялась.
За пару минут она объясняла мне, что никакой
проблемы нет, никаких катастроф не случилось,
и мы сейчас быстренько все исправим. Она да¬
вала людям вокруг себя колоссальное чувство
уверенности. А сама была беззащитной, когда
в жизни случалось настоящее «Я люблю». Тогда
она становилась маленькой девочкой и даже
могла позволить себе немного слез.
Ей никогда и ничего не было слишком поздно
или не совсем уместно. Ей хотелось — и она пры¬
гала с парашютом, танцевала сальсу, рисовала
узоры хной, лихо водила машину, летела на сво¬
ем сноуборде с самых высоких гор, открывала
художественные мастерские и учила иностран¬
ные языки — потому что «старость надо провести
в тепле, так что мы, пожалуй, переберемся куда-ни¬
будь на Гоа».
Мы много говорили о старости. Мы вообще го¬
ворили очень много и обо всем на свете, и о старо¬
сти тоже. Как достойно смотреть в глаза своему
возрасту, не превращать лицо в карикатуру при
помощи лучших пластических хирургов, но при
этом не поддаться соблазну стать веселой сума¬
сшедшей старушкой, на которую с опаской будут
379
коситься прохожие. Хотя на чужое мнение ей
всегда было наплевать. С ней рядом был молодой
человек намного моложе ее, и ее нисколько не
заботило, что думают по этому поводу окружаю¬
щие и что там говорят правила и приличия. Глав¬
ным правилом было «Я люблю».
«Так странно, — сказала она мне однажды, —
я почему-то совершенно не вижу себя с ним в ста¬
рости. Почему? Я не собираюсь с ним расставаться,
у нас все здорово. А вот в старости себя с ним не
вижу. А жаль... Я ведь буду замечательной ста¬
рушкой!»
Ей было 37, когда ее убили. Люди в масках рас¬
стреляли маленький белый микроавтобус с тури¬
стами. Она ехала к своим любимым горам.
Мы поговорили, когда она была в аэропорту.
«Все в порядке, мы долетели, — сказала она. —
Ребята все время меня смешат, веселимся всю
дорогу». «Вот и хорошо, — сказала я. — Значит,
все будет отлично». «Посмотрим», — ответила она.
Утром я набирала ей СМС, и пока ждала отве¬
та, открыла новости в Интернете и увидела самую
страшную фотографию в моей жизни — она ле¬
жала там на снегу...
Она любила снег.
Здесь — совсем другие фотографии. Мне хо¬
чется показать их вам не три и не пять, а сотню
или тысячу. Но и эта тысяча не скажет то, что
говорят эти два слова: «Я люблю»...
Она оставила прекрасного сына, много дру¬
зей, свои книги, свои мысли в записках и сооб¬
щениях и свои фотографии. Она оставила меня
совершенно одну.
Раньше она звонила мне и спрашивала: «Куда
ты пошла? Ух ты! Как интересно! И почему ты
пошла без меня??»
Теперь, куда бы я ни шла, о чем бы ни думала
и что бы ни делала — она всегда где-то рядом...
Я люблю...
Ирина Трофимова
СОДЕРЖАНИЕ
Новое под солнцем 3
Прабабушка Женя. Суровая жрица домашнего очага 8
Предки 17
Вера Германовна Конради (1877—1942) 18
Мои родные 24
Пресняков Петр Иванович — священнослужитель,
репрессирован (1870—1942) 27
Елена Васильевна Калмыкова (Харитонова) 32
Фейга (Фанни, Фаина) Самсоновна Кибель (ур. Ральбе).. 36
Маленький кусочек из истории моей семьи 41
Прабабушка Агриппина Мурузиди. История 46
Елизавета Ивановна 50
Жизнь прожить не поле перейти.
История моего дедушки 55
Басины Меир Липа и Кейля — служащие 60
Неистощима только синева небесная
и милосердье Бога... Фото как танка 68
Родные лица 72
Двустишье. Бабуся z 75
Моя бабушка, которую я не видела никогда 78
Удивительная жизнь 82
Моя бабушка 84
Бабушка Анна Ефимовна Каценталь 92
Дед 97
Семейный альбом 102
Бабаня 106
Предки 109
Бабушка 115
Памяти моего отца 117
«Я зарастаю памятью,
как лесом зарастает пустошь» 120
Бабушка 125
Моя бабушка 130
Галина Анатольевна Пугаченкова 138
Фото как хокку 141
Мой Дед Трухин Сергей Павлович (1916—1980) 146
Моя бабушка Эдда 148
Бабушке посвящается 152
Шура, Шурочка, Александра. Бабуля 155
Листая старые альбомы 164
381
Про моего деда 166
Фотохокку про дедушку 172
Моя бабушка 175
Реальная история 180
Моя бабушка 184
Сокровища семейного альбома 187
Моя бабушка Елизавета Яковлевна Похис (р. 1915) .... 189
Пять фотографий с комментариями 192
Мой дед 198
Пять картинок из жизни моей мамы 202
Семья 206
Дед 209
Мои любимые 213
Мои бабушка и дедушка 216
Dedicato alia mia carissima arnica
(Моя подруга Полина) 220
Мой прадед 223
Память о родных людях 225
Родители 228
Моя мама Мосякина (Калинченко)
Вера Михайловна, годы жизни — 1936—1989 232
Донская казачка 234
Мой тесть Аркадий Рязанов 238
Бабушка 246
Этот праздник со слезами на глазах 249
В память о родителях 252
Мой дедушка Николай Иванович Кочергин 256
Судьбы 261
О моей маме, Берте Исаевне Златогоровой 268
Кульпина Нина Леонидовна 274
Мой папа, Евгений Дмитриевич Литвинов 278
История женщины 281
Дедушка , 284
Родительский день 288
День Рожденья бабушки Оли 290
Галина Даниловна Пиксина 292
Матриарх 298
С прошедшим 9 Мая, Алла Петровна! 302
Мои мама и папа 312
Хороший человек Володя 314
Моя бабушка Валентина 320
Семен Мордухович Кац 322
Бабушка 326
День рождения мамы 330
Мой свекор 334
Что лучше — прожить жизнь спокойную
и длинную или короткую, но яркую? 336
382
Мама 338
Светлой памяти родителей 342
Мама 348
Моя бабушка 352
Вся жизнь в трех хокку уместилась 355
Дорогой ты мой человек 358
Лучшая подружка Ирочка 363
Моя мама 366
Станция Арчеда 370
Отец 375
Памяти Ирины Патрушевой (1973—2011) 378
ФОТО КАК ХОККУ
Редактор
Анна Алавердян
Корректор
Евгения Иншакова
Обработка иллюстраций
Татьяна Летягина
Тимофей Струков
Художник
Григорий Златогоров
Верстка
Валерий Кечкин
Издатель Ирина Евг. Богат
Свидетельство о регистрации
77 №006722212 от 12.10.2004
121069, Москва, Столовый переулок, 4, офис 9
(рядом с Никитскими воротами,
отдельный вход в арке)
Тел.: (495) 691-12-17, 258-69-10. Факс: 258-69-09
Наш сайт: www.zakharov.ru
E-mail: info@zakharov.ru
Подписано в печать 01.02.2012. Формат 84x108 1/32-
Бумага офсетная для ВХИ. Усл. печ. л. 20,16.
Тираж 5000 экз. Заказ № 77.
Отпечатано в полном соответствии с качеством
предоставленного оригинал-макета
в ОАО «ИПП «Уральский рабочий»
620990, Екатеринбург, ул. Тургенева, 13.
http://www.uralprint.ru e-mail: book@uralprint.ru
Борис Акунин:
«Это самая удивительная книга из всех,
с которыми мне приходилось иметь дело
в моей редакционно-издательской жизни.
Советую читать книгу так же,
как это делал я.
Сначала внимательно смотрите
на фотографии и пытаетесь угадать,
кем был этот человек
и как сложилась эта жизнь.
Потом читаете рассказ
и проверяете свою проницательность».