Ю. ЛЯСОТА

f
ЮРИЙ Л ЯСОТ A

Для старшего школьного возраста
В центре Владивостока, в сквере, среди вековых де-
ревьев, на гранитном основании стоит бронзовый Сер-
гей Лазо.
Шумит огромный город-порт, совсем близко пле-
щется о бетонный монолит причалов волна бухты Зо-
лотой Рог. На опоясавших бухту улицах, террасами
поднимающихся в сопки, вздымаются новые светлые
здания.
На граните постамента высечены слова Сергея Ла-
зо: «Вот за эту землю, на которой я стою, мы умрем,
но не отдадим ее никому». Он умер за эту землю. Му-
ченически погиб от рук изуверов-оккупантов, когда ему
было всего двадцать шесть лет. Но за свою короткую
жизнь он многое успел сделать. Славный вожак при-
морских партизан, талантливый полководец, стойкий
большевик-ленинец, он стал легендарным героем нашей
истории.
О Сергее Лазо написано много книг, статей, воспо-
минаний. В них он показан уже сложившимся револю-
ционером, борцом, полководцем. А каким он был в дет-
стве и ранней юности? Известно, что он — дворянин,
сын помещика. Как же получилось, что уже в двадцать
лет он без колебаний стал на сторону народа, неразрыв-
но связал судьбу с революцией? Ведь это не могло быть
и, конечно, не было случайным. Ответить на этот во-
3
прос — значит заглянуть в ранние годы жизни героя.
Этому и посвящена книжка. Она н,е сможет дать це-
лостной картины (ведь это слишком сложная задача),
здесь только эпизоды, сценки. И если из них вы-
рисовывается образ мальчика, подростка и юного сту-
дента Сергея Лазо с его чувствами, мыслями, отноше-
нием к окружающему, то можно считать задачу повести
выполненной, так как становятся ясными те черты его
характера, которые предопределили его будущее.
В основе повести — подлинные биографические фак-
ты жизни Сергея Лазо, но все-таки это не биография в
полном смысле. Это художественное произведение, и в
нем есть домысел писателя, не все события излагаются
в строгой хронологической последовательности. Ведь
цель произведения не в том, чтобы дать абсолютно точ-
ное, детализированное жизнеописание, а в том, чтобы
представить правдивый, убедительный образ героя...
Кто хочет познакомиться с документальной биогра-
фией Сергея Лазо, пусть прочТет книгу’«Сергей Лазо»
(Дневники и письма), изданную во Владивостоке в
1959 году, а также книгу Ф. Гарина «Командующий
фронтом» («Советский писатель», Москва, 1956). В кни-
ге Ф. Гарина, хотя и очень кратко, но совершенно до-
кументально, строго-фактически описано детство Сер-
гея Лазо.
Материалы обеих книг использованы и в нашей по-
вести, наряду со многими другими источниками.
Первая часть
ХУТОР ЛАЗОЯ

ОСТРОВ УБЕЖИЩА
^олнце спустилось, сумерки густели над дальни-
ми пашнями. От пруда потянуло прохладой, ро-
ем заплясала мошкара. В тени ветел стало совсем темно,
и неподвижная черная вода казалась бездонной.
Сережа зябко повел плечами, крест-накрест сложил
руки и прижал к груди. После изнуряющего дневного
зноя сразу стало холодно: он был лишь в легкой руба-
шонке и коротких штанишках. Его начало трясти, он
сжал челюсти, чтобы не стучать зубами. Обида с новой
силой охватила его. Слезы вот-вот готовы были обо-
рвать дыхание, но мальчик усилием воли сдержался. Он
по-взрослому хмурил брови, и на лбу, под шапкой круп-
нокудрых волос, чертилась морщинка, странная и будто
чужая на его свежем лице, смуглом и вместе румяном.
Чтобы не расплакаться и побороть отчаяние и страх
перед надвигавшейся ночью, Сережа применил испытан-
ное средство: заставил себя погрузиться в мечту; снова
засияло солнце, только осветило оно не до мелочей зна-
комую родную усадьбу со старым домом посреди сада,
а безбрежный океан, и крохотный остров, и убогую
хижину в окружении высоченных пальм. Кокосовые
орехи гроздьями свисали с них — нужно вскарабкаться,
сорвать орех покрупнее, проделать дырочку в скорлупе.
Ничего нет вкуснее кокосового молока!..
Сережа причмокнул, словно и вправду наслаждался
этим необыкновенным напитком. Хорошо! Теперь ему
уже не грозит голодная смерть. Милый, чудесный ост-
ров! Он приютил несчастного морехода, отважного кор-
сара южных морей, просоленного капитана, потерпев-
7
шего крушение, единственного оставшегося в живых...
Какая ужасная была буря! Волны высотой с гору в
щепки разнесли бриг, и никто не смог спастись, только
он... Нужно придумать, как побезопаснее устроить ноч-
лег. Тут могут быть хищные звери...
Сережа выглянул из кустов. Темнота подступала со
•всех сторон. Зажглись первые звезды, колеблющимся
светом отразились в неподвижной глубине пруда.
— Эй, баринок, вы где же? — раздалось совсем
близко.
Сережа отпрянул в чащу кустарника, притаился.
Но было поздно, его заметили. Шумно раздвинулись
кусты, послышался негромкий смех.
— Вота вы где! Матушка послала вас непременно
разыскать.
— Нет, Сынион, не пойду!
— Как можно? Скоро ночь.
— Все равно не пойду.
Сынион, пятнадцатилетний слуга Георгия Иванови-
ча Лазо, сочувственно покачал лохматой головой.
— Будто ты меня и не нашел вовсе, ладно? — про-
сительно проговорил Сережа. — Не пойду. Ну их. Если
бы хоть за дело побили, а то ни в чем я не виноват,
вот крест святой...
— Я знаю. Барин наш — под горячую руку не по-
падайся...
— Сынион, а правда ли, что крестьяне отца беше-
ным барином прозвали?
Сынион не ответил, только кашлянул. Сережа по-
нял его, опустил голову и тоскливо прошептал:
— Значит, да!
Не однажды мальчик становился жертвой тяжелого
характера отца. И нынче утром, чуть после завтрака
вышли во двор, отец сказал:
— Ступай-ка в поле, пригляди, хорошо ли бабы
кукурузу прореживают.
— Позволь мне сначала сделать урок по латыни,
папа.
— Почему вчера не сделал, лентяй? И в кого такой
лодырь уродился? Нет, подумать только! Отец рук не
покладает, ночей не спит, чтобы их прокормить, а они...
8
Совсем обленились. Корчат из себя аристократов! Мы
не князья или графы, мы должны трудиться, трудиться
в поте лица, чтобы хлеб был на столе. И не смей быть
лентяем!
— Ну, хорошо, папа, я вечером напишу урок. Зачем
ты кричишь?
— Что? Да как ты смеешь? Как ты смеешь делать
отцу выговор, грубиян? Я тебя научу! Я тебя научу
быть почтительным!..
Георгий Иванович, побледнев, весь трясясь от ярос-
ти, схватил Сережу за руку, дернул к себе. Две звонкие
пощечины обожгли лицо мальчика. На плечи его, на
голову обрушилось еще несколько тумаков.
Сережа сжался, но не вскрикнул,. не заплакал. Он
чувствовал, что слезы только еще больнее сделают его
обиду, унижение. Он вырвался из рук отца, кинулся
бежать.
— Вернись!—истерически кричал Георгий Ивано-
вич.— Хуже будет! Шкуру спущу!..
Сережа опомнился лишь на берегу пруда, в дрему-
чей заросли кустов. Целый день он просидел здесь, но
не потому, что боялся наказания. Отец отходчив, гнев
его так же неожиданно и быстро остывает, как и вспы-
хивает. Но Сережина обида не может пройти так
скоро...
Сынион присел рядом с Сережей, накинул ему на
плечи свою короткую, отороченную бараньим мехом
куртку. Сразу стало тепло.
— Что же, так и просидишь всю ноченьку? Ты не
держи зла на сердце, это ведь грех.
— Я не могу... — Сережа всхлипнул.
Сынион подвинулся ближе, робко и ласково погла-
дил его по голове.
— Очень больно было?
Утренняя экзекуция совершалась на его глазах.
Впрочем, и его не раз били при Сереже. Нравы на ху-
торе Лазоя не отличались мягкостью.
— Больно, да это ерунда, — со вздохом отозвался
Сережа. Он помолчал и прошептал доверчиво:
— Главное—стыдно. Стыдно очень, когда бьют...
И тебе стыдно?
9
— Я ведь мужик, — Сынион усмехнулся не совсем
искренне. — Мы привычные. У меня на том месте, чем
сидят, аж мозоли наросли... А что сделаешь? Терпеть
надо.
— А почему надо терпеть, Сынион? Разве это спра-
ведливо — бить маленьких?
— И больших бьют. Не бар, конечно, а народ...
И солдат розгами секут в казармах, дядя Ион сказывал.
— Не понимаю, как солдаты позволяют. Они же
сильные, у них ружья.
— Надо терпеть. Господь-бог терпел и нам велел. —
С интонацией покорности повторил подросток чужую
заученную фразу. Сережа чутко уловил фальшь этой
интонации.
— Не доверяешь мне, — сказал он грустно. — Толь-
ко знай: вовсе я не барин. Ненавижу быть барином!
— Ты хороший, — с нежностью сказал Сынион.
Они сидели плотно прижавшись друг к другу, поме-
щичий сын Сергей Лазо и безродный сирота-батрак,
оба почти одинакового роста, хотя первый и был на не-
сколько лет младше. Прошло много времени, прежде чем
Сынион встал.
— Иди, Сергей, прошу тебя ради бога. Надо идти.
Не то меня опять прибьют, что не сумел сыскать.
— Пойду. Может быть, отец теперь спит.
.— Наверняка спит! — обрадовался Сынион, кото-
рому вовсе не хотелось вести «баринка» на новую рас-
праву. — Да мы с черного хода зайдем. А ежели не
спит — беги себе снова. Я погонюсь за тобой, да спотк-
нусь, упущу. Темно — глаз коли!
Оба весело засмеялись.
НЕОЖИДАННЫЙ ПРАЗДНИК
♦ —«
На следующее утро Сережа с опаской вошел в сто-
ловую, нерешительно остановился на пороге. Семья уже
сидела за столом, и Анна, прислуга, внесла самовар.
Младший брат Боря искоса с любопытством посматри-
вал на Сережу: что будет — накажут или обойдется?
Хорошо бы, папа всыпал Сережке ремня, пусть не за-
10
дается, не задирает нос. Подумае£нь, очень взрослый,
играть вместе не хочет, не позволяет брать свой лук и
стрелы...
И мать выжидательно и тревожно переводила взгляд
с мужа на старшего сына, потирая висок тонкими паль-
цами. Но Георгий Иванович, видимо, хорошо выспался
и отдохнул за ночь, и настроение его было спокойным.
— Садись! —махнул он Сереже рукой. — Почему
заставляешь себя ждать?
Сережа торопливо сел на свое место, принял от ма-
тери большую чашку чаю с топлеными сливками.
— Кажется, слава Христу, погода установилась.
Если после недавних ливней не случится долгой засухи,
будем с урожаем.
— Дай бог,—перекрестилась Елена Степановна.
— Хорошо управимся — куплю Сереже ружье. По-
ра учиться охоте.
От нежданной радости Сережа подавился, закаш-
лялся. Елена Степановна горячо возразила:
— Не придумывай, пожалуйста, Жоржа, спать спо-
койно не стану. Мал еще, беда будет.
— Ну вот! — раздражаясь, отец повысил голос, и
бледное лицо его передернулось судорогой. — Ты всегда
так! Ты хочешь мальчика изнежить, сусальной куклой
воспитать. Он должен расти сильным, подготовленным
к самостоятельной жизни. И не спорь, и не спорь со
мной!
— Но разве не опрометчиво ребенку в таком воз-
расте позволять забавы взрослых? Разве я не знаю,
как ты на той неделе поощрил Сережу скакать взапуски
с собою? А если бы он упал?
— Но он не упал, и к чему говорить об этом? Хо-
чешь за ручку водить его гулять в рощу?
Отец все больше разгорячался, и неизвестно, чем
бы кончилось, чю, к счастью, в раскрытые окна донесся
звон колокольчика, стук подъехавшей коляски, и уже
через минуту в столовую вошел друг семьи доктор
Остроменский.
— Анна, подайте стакан для Петра Васильевича, —
не скрывая радости его приезду, велела Елена Степа-
новна.
11
Доктор, однако, поцеловав хозяйке руку и обменяв-
шись рукопожатием с хозяином, не спешил сесть за стол
и всем своим видом давал понять, что у него есть важ-
ная новость. На одутловатом потном лице его лукави-
лась загадочная улыбка, заплывшие глазки под очками
прищурились, а толстые короткие пальцы барабанили
по отвислому животику, где между жилетными карма-
нами протянулась массивная золотая цепь с брелоками.
— Ну, не томите, — рассмеялась Елена Степановна,
хорошо знавшая его манеры.
— Я не один. Кого я вам привез!
Доктор побежал к двери и крикнул:
— Господин Кодряну, заходите же! — И, подхва-
тив под руку оказавшегося за порогом высокого юношу,
Остроменский подвел его к столу.
— Вот, знакомьтесь, это и есть тот самый студент,
о котором у нас шел разговор. Он на вакациях, и вооб-
ще у него нет средств продолжать учение, и лучшего
репетитора я вам рекомендовать не могу. Он только из
Петербурга...
Георгий Иванович приосанился за столом, распра-
вил непышные свои усики, не поднимаясь, величествен-
но протянул студенту руку. Елена Степановна сказала:
— Я была бы счастлива, если бы Сереже достался
хороший учитель.
Студент слегка наклонил голову.
— Как вас зовут? — спросил Георгий Иванович.
— Федор... Федор Иванович.
— И сколько же вам лет, если позволите?
— Отчего же скрыть? Двадцать.
— Вы в университете или в училище?
— В университете. Первый курс окончил, но теперь
вынужден сделать перерыв. По причинам, уже упомя-
нутым Петром Васильевичем.
— Понятно. Мои условия вы знаете.
— Да. Они для меня вполне приемлемы.
— Ну что ж, в добрый час. Мы, к сожалению, уже
кончаем завтрак. Вам подадут отдельно. А после вы
познакомитесь со своим учеником. Он мальчик свое-
нравный, к нему должна быть применима строгость. Если
будет повод, передайте мне, я накажу.
12
— Надеюсь избежать этого.
— Ну, ступайте. Анна, позаботься, чтобы молодой
человек поел...
Сережа во время этого разговора притих за столом,
забыв проглотить кусок, и щека у .него так и осталась
оттопыренной. Он знал, что для него приглашен учитель,
и с нетерпением ожидал его приезда. И вот это сверши-
лось так внезапно! Какой он — этот Федор Иванович,
добрый или злой, станем ли мы друзьями? Так хочется
поскорее начать учиться! Ведь каждый день возникает
тысяча вопросов, и спросить некого. Отец и мать вечно
заняты хозяйством, озабочены, отмахиваются, а в книгах
всего не разыщешь, хоть и давно уже по нескольку раз
от корки до корки прочитано все, что есть доступного в
библиотеке отца...
Сережа едва дождался, когда было позволено уйти
из столовой. Федор Иванович как раз выходил из при-
стройки, вытирая губы платком.
— Ну вот и я подкрепился, — весело сказал он, вни-
матёльно посмотрел на Сережу лучистыми черными гла-
зами и улыбнулся. — Давайте поближе познакомимся с
вами, — и он протянул руку.
Весь день Сережа и Боря водили его по усадьбе, по
роще, сходили в поля и в близлежащее село Езорены,
поднялись в предгорье, в узкое ущелье стремительного
ручья.
Это был яркий, праздничный день для Сережи, и
вечером, ложась в постель, он все еще, казалось, слышал
неторопливый мягкий голос учителя, видел его теплую
улыбку...
А доктор Остроменский, оставшийся гостить на весь
день, после ужина, покуривая, беседовал с хозяином в
его кабинете — так громко называлась скромная комна-
та с обшарпанным письменным столом и двумя покосив-
шимися шкафами, беспорядочно забитыми хозяйствен-
ными бумагами.
Доктор говорил;
— Юноша этот из хорошей семьи, его батюшку я
знавал в свое время. Покойник был вольтерьянцем, но
сына воспитал в духе смирения и уважения к старшим.
Это ничего, что он молдаванин.
13
— Я и сам молдаванин!—с обидой заметил Георгий
Иванович.
Доктор, нимало не смущенный, махнул рукой:
— Я имею в виду только то, что он вполне благона-
дежен и не станет сочувствовать тем, кто стремится сы-
грать на национальном чувстве и тем покуситься на це-
лостность нашей великой империи. И Сереже он не вну-
шит никаких крамольных мыслей.
— Не дай бог!
— И все же, мой друг, почему вы не предпочли от-
дать сынишку в гимназию? Можно было бы на казенный
кошт устроить. Я лучше других знаю ваши дела, и я
считаю, что домашний учитель — излишняя роскошь...
— Да что я, совсем уж нищий?
— ...даже невзирая на очень незначительное жало-
ванье, им принятое, — закончил доктор, не обратив вни-
мания на негодующий возглас своего приятеля.
— Нет, нет! — закипятился Георгий Иванович.—
Ни за что не отдам своих детей в казенное заведение!
Знаю, что это такое!..
Доктор пожал округлыми плечами, поиграл брелока-
ми на цепочке.
БОЛЬШИЕ И МАЛЕНЬКИЕ СЕКРЕТЫ
У Сережи было много секретов, больших и маленьких,
важных и незначительных, приятных и горестных —
самых разнообразных. Были секреты от всех на свете,
только от родителей, от брата Бори, доктора, управляю-
щего Штефана Рузы... Многим из того, что составляло
его сокровенную тайну, он поделился с учителем Федо-
ром Ивановичем сначала робко, боясь насмешки или
осуждения, а потом все смелее и охотнее, потому что на-
шел в нем человека чуткого и доброго. Он рассказал
ему и про остров убежища с его чудесными пальмами,
про то, как больно переносить вспыльчивость и неспра-
ведливость отца...
Недавно с ватагой крестьянских ребятишек он совер-
шил налет на фруктовый сад соседа, богатого помещика
Мимы. Набег был удачным, и мальчишки набили пазухи
14
до отказа — что за беда, что шафран еще вовсе не поспел
и скулы от него стягивало, как веревкой. Даже лучшие
яблоки из собственного сада или с единственного дерева
перед убогой деревенской лачугой не бывают такими
вкусными!..
Среди приятелей Сережи из Езорен самым старшим
был Михай Костанакэ, четырнадцатилетний крепыш от-
чаянного нрава, признанный вожак ватаги.
После набега прошло несколько дней; за это время
Сереже не удалось побывать в Езоренах: шли проливные
дожди.
Когда он пришел в избу Костанакэ, где были к нему
обычно приветливы, мать Михая тотчас вышла, а отец —
он сидел за столом возле печи и ел брынзу — упер в
мальчика недобро засветившийся взгляд.
— Что надо, барин?
Сережа удивился. Старый Костанакэ прежде называл
его по имени.
— Я не барин!
— Кто ж ты? Иди, не место тебе у нас.
— А где Михай?
—- Болеет. Не знаешь разве?
— Нет.
— Как же. Ведь сам донес...
Костанакэ встал, в сердцах оттолкнул миску с брын-
зой и отвернулся. У Сережи стало холодно в груди, а в
голову, наоборот, прилила горячая кровь.
— Я? Донес?
— Больше некому. Собака Плахецкий прямо к нам
завернул, взялся за моего Михаську. Что я мог? Ладно
меня на съезжую не потащили, а у сынки спина — хоть
штопай. Спасибо тебе, барин.
Сережа весь напрягся, сжал кулаки. Перед глазами у
него все поплыло, дыхание остановилось в стиснувшемся
горле.
— Неправда!—только и мог выкрикнуть он.
Костанакэ грустно покачал седеющей головой и
вдруг, забыв осторожность, закричал в гневе:
— А ну пшел! Вон из-под моего крова! Беги к бать-
ке, жалуйся, пусть меня хоть в каторгу, а правду скажу!
Ироды вы, чертово семя, чтоб вас всех трижды разра-
15
зило! За дюжину паршивых яблок так паренька иска-
лечить!..— Он сразу сник, сгорбился, неловко прикрыл
лицо согнутой в локте рукой.
Потрясенный, смотрел Сережа, как плачет взрослый
человек. Но внутренне мальчик как-то сразу укрепил-
ся, поняв, что необходимо тотчас же отвести от себя
ужасное обвинение, чтобы ни минутой дольше не думал
отец Михая, что из-за Сережи пострадал его сын.
— Это не я, честное слово! Не я! — сказал он, но
Костанакэ молчал, и он спросил требовательно: — «Где
Михай? Я должен его видеть».
Костанакэ молча показал на дверь в горенку.
Михай лежал на топчане под пестрым лоскутным
одеялом. Он приподнял голову. На исхудавшем лице
его просветилась улыбка.
— Здравствуй, — слабым голором проговорил он. —
Это не ты, я знаю. Отец напрасно на тебя думает. Ты
не такой...
От этих слов Сереже стало легко: друг в нем не
сомневается!
— Приподними одеяло, тихонько только, — попро-
сил Михай.
Сережа с трудом подавил крик, увидев багровые
полосы на его спине. Закружилась голова, тошнота пе-
рехватила горло. Он вышел в кухню и крикнул старому
Костанакэ:
— Это не я, слышишь? Вот...
Он нагнулся, выхватил из печи тлеющую головеш-
ку и, держа ее на ладони, сквозь зубы проталкивал:
— Не я, не я, не я!
Остро запахло паленым. Костанакэ подскочил к
нему:
— Да что ты, чумной! Не ты, не ты — чую... Эй,
Мара, тащи скорее масло, беда!..
Вечером дома мама сказала:
— Еще не то случается со шкодливыми мальчика-
ми. Сколько раз велела тебе не разводить костров, горе
мое! Ступай к себе и стой в углу целый час!..
А потом был разговор с учителем.
— Я правильно сделал, Федор Иванович?
— Правильно, Сережа!
16
— Но я обманул про костер.
— Именно за ложь тебя и наказали.
— Я так и понял. Но до чего противно стоять но-
сом в угол! Лучше уж папа — отстегал, и через пять
минут все кончено!
Сережа смехом прикрыл смущение. Федор Ивано-
вич сказал:
— Ты боролся за свою честь, мальчик. Никогда не
позволяй даже малейшей тени пасть на нее. А с Пла-
хецким мы еще посчитаемся как-нибудь...
Как-то под вечер они бродили по роще — обычная
прогулка с интересными беседами, когда услышали глу-
хой стук подков по мягкой лесной дороге и, выйдя из
заросли, увидели Плахецкого в одноместной бричке.
Федор Иванович остановился на пути лошади, под-
пил руку.
— Сойдите, пан Плахецкий, есть два слова.
।	— Кто вы такой? Не имею чести вас знать,
и	— Зато я имел сомнительную честь познакомиться
г вами заглазно. Вы управляющий господина Мимы,
не так ли? И вы, как верный пес своего малопочтенного
Дозяина, кусаете направо и налево невинных людей,
•даже детьми не гнушаетесь. Слезайте!
*	— Да как вы смеете говорить мне дерзости, моло-
)дой человек!
Разъяренный управляющий соскочил с пролетки
и в ту же секунду пошатнулся от молниеносного уда-
ра. Федор Иванович отпустил ему вторую затре-
щину.
к~\ — Примите это как задаток на будущее, — спокой-
но сказал он обалдевшему Плахецкому и почистил ла-
дони одну об другую, словно замарался грязью. — На-
шу встречу советую сохранить в тайне. Вы не должны
сбывать, что есть люди, которые жаждут заплатить
там свои долги. Например, пан Котовский... Можете
ехать!
Плахецкий торопливо взобрался в коляску и хлест-
нул лошадь. Сережа с восхищением воскликнул:
I — Ну и здорово!
И появился у Сережи еще
новь к Федору Ивановичу.
17
I Д •?<' 	**’.' .<€ . *; У.i
система
г. Бояь«;йй Каке"'’
секрет от всех:
лю-
КАЗАКИ-РАЗБОЙНИКИ
Жизнь семьи была подчинена определенному рас-
порядку, установленному Еленой Степановной, во всем
любившей систему. Она не терпела праздности, сама
ни минуты не оставалась без дела и требовала того же
от домочадцев. Мальчики — Сережа и Боря — утром
учились с Федором Ивановичем, а после обеда два-три
часа выполняли заданную матерью или отцом работу
в саду, на дворе или в амбаре. Любой труд Елена Сте-
пановна не считала зазорным, и под ее влиянием Геор-
гий Иванович проникся теми же взглядами, все реже
проявлял свойственную ему в молодости «дворянскую
спесь». К этому побуждало его и то, что с каждым го-
дом хозяйство приходило в упадок, и необходимо было
самому вникать во все мелочи.
Свободным бывал Сережа только под вечер, часов
с пяти. Всего заманчивее было улизнуть от Бори —
не любил он играть с братом — к езоренским ребятиш-
кам. Среди них он давно был признан «своим» и ничем
не выделялся, даже одеждой, потому что предпочитал
разуться, скинуть курточку и спрятать вещи «до поры»:
в беготне еще обобьешь ботинки, запачкаешься, а дома
держи ответ.
Любимой игрой были казаки-разбойники.
...Ватага собралась в роще за виноградниками. Ми-
хай Костанакэ начал рассчитывать:
— Эники, бэники, си, колеса, эники, бэники,
кноп!—хлопнул он Сережу в грудь ладонью. — Вы-
ходи, «казак»!
Сережа поморщился. Не очень-то приятно быть ка-
заком, куда лучше разбойником, хоть и перепадает от
палача. Но не возразишь, коли по считалке выпало.
Партии разделились. Разбойничий атаман Богдан
Пацулеску издал молодецкий свист, и его шайка рину-
лась в заросли кустов. «Казаки» выждали положенный
срок и бросились в погоню; Сережа во что бы то ни
стало решил пленить самого «атамана». Раз уж довелось
ему быть «казаком», так хоть не последним оказаться.
Мало кто из ребят мог соперничать с Богданом Пацу-
леску: тоненький, верткий, как ящерица, он мчался,
18
словно за спиной у него были крылья, и казалось, его
босые ноги вовсе не касаются земли. Сережа бежал за
ним, ему уже не хватало воздуха, и сердце подпрыги-
вало до самого горла, а Богдан, оглядываясь, громко
смеялся и кричал:
В -— Мамалыги полопай — сил добавь!..
«Врешь! Поймаю!» — твердил мысленно Сережа,
словно подхлестывая себя этими словами, хотя в глазах
зеленело и ноги подкашивались. Он споткнулся и упал
на траву, к счастью, не ушибившись, тотчас готов был
вскочить, но вдруг появилось неожиданное решение. Он
раскинул руки в притворной беспомощности и громко
застонал, а сам весь насторожился, выжидательно
вглядывался из-за опущенных ресниц и увидел, как
остановился Богдан, секунду простоял в нерешитель-
ности и стал приближаться.
I — Что с тобой, «казак»?
Сережа не ответил и застонал снова.
Богдан склонился к нему. Тогда он стремительно,
как подброшенный пружиной, вскинулся, ухватил Бог-
дана рукой за шею. В следующее мгновение оба ката-
лись по траве, и схватка продолжалась до тех пор, пока
казаку» не удалось усмирить «разбойника». Богдан
лежал на животе и отчаянно дрыгал ногами, а Сережа,
навалившись грудью, прижимал его к земле и удержи-
вал заломленные за спину руки.
й-— Это не честно! — выкрикивал, чуть не плача,
Богдан. — Ты меня не поймал! Не мог поймать! Не
(дамся!.. '
I — Сдавайся! Должен! Дай слово, что не убежишь!
В азарте Сережа забылся и, схватив Богдана за
влажные от пота волосы, сильно дернул. Тот не сдер-
жался, заплакал:
I — Сдаюсь!
Сережа сразу остыл. Он отпустил Богдана и, ла-
донью отряхивая землю с его рубашки и штанов, с рас-
каянием проговорил:
— Я не хотел сделать тебе больно. Само получи-
лось.
Богдан оттолкнул его, неприязненно посмотрел ис-
подлобья и отвернулся
19
е — Ты не думай, что я не честно тебя поймал. Это
была военная хитрость. Всеми законами хитрость до-
пускается.
— Законы, — буркнул Богдан. — Известно, кто за-
коны выдумывает.
— Пойми, — убеждал Сережа, — благодаря хитрос-
ти совершилось много славных побед. Например, гене-
ралиссимус Суворов в Альпах наголову разбил против-
ника... Или вот Троянский конь...
—- Что об том коне? — заинтересовался Богдан.
Через минуту оба сидели рядышком и Сережа ув-
леченно рассказывал; смуглое лицо его то хмурилось,
то освещалось улыбкой, в черных глазах искрилось
оживление. Богдан слушал замерев, казалось, даже не
дыша.
— Видишь, — закончил Сережа, — уловки помога-
ют победить. Одной слепой силой в борьбе ничего не
сделаешь. Ум нужен... Не злишься на меня?
— Не...
-— А если хочешь — тресни меня как следует. За
то, что я ухватил тебя за волосы.
— Иди ты... — отмахнулся Богдан, думая о чем-то
своем. Худенькое чумазое лицо его помрачнело. Он
вздохнул:
— Тебе хорошо. Тебя учат...
Сереже стало неловко, словно его упрекнули в чем-то
постыдном. Ему всегда бывало неприятно, если в об-
щении с ребятами наступал момент, когда, пусть не-
вольно, подчеркивалась существующая между ними
разница. Он огорченно понурился, но тотчас улыб-
нулся:
— Хочешь учиться?
Богдан зябко передернул плечами.
— Что с того? У мамы денег нет в школу меня по-
слать.
— Я буду тебя учить! Каждый день будет у нас
урок, и книг я тебе принесу, и тетрадку!..
— Будто!—недоверчиво произнес Богдан, боясь
обрадоваться неожиданному предложению.
— Клянусь бородой пророка! — торжественно обе-
щал Сережа. Такая клятва — он ее где-то вычитал —
20
показалась ему достаточно весомой, хотя он не смог бь.
объяснить, что это за пророк и при чем тут его борода.
Клятва эта убедила и Богдана.
— Читать и считать я немного умею, а вот по пись-
менному... И дальше, чтобы как ты...
— Я даже латыни могу тебя научить. Сильва, силь-
вэ, сильвум...
— Ладно. Я буду стараться. А если заленюсь, ты
меня прутом, как в настоящей школе ..
Наконец они вспомнили, что игра идет своим чере-
дом и их ждут товарищи.
Уже все собрались на поляне, и Михай Костанакэ
недовольно спросил:
— Чего так долго?
Г — Нелегко было поймать «атамана», — улыбнулся
Сережа.
«Казаки» пошептались и быстро выбрали «царя»,
«судью» и «палача». И так уже «повезло» Сереже в этот
день, что ему поручили снова роль для него неприят-
ную: быть «палачом».
«Царь», надуваясь для важности, деланным басом
пропел:
Я царь, государь,
Надо всеми господарь,
Разбойников велел поймать,
Без жалости наказать,
Чтобы больше не гуляли,
А цареву силу знали!
Эй, судья, сюда иди,
Поживее их суди!
«Судья» встал рядом с «царем». «Казаки», хватая
под руки «разбойников», подводили по одному, и тут
же объявлялся приговор: солдатского хлеба десять го-
рячих, пять холодных, пять горячих, десять холодных...
«Палач»-Сережа, не очень-то стараясь, сразу приводил
приговор в исполнение: бил коленкой нагнувшегося
«преступника» пониже спины.
Когда «казнь» была закончена, «казаки» и «разбой-
ники» сбились одной стайкой и шумно отправились
и село.
Вечером Сережа рассказал Федору Ивановичу о сво-
их похождениях. Они сидели в классной комнате вдво-
21
ем: Боря уже прочитал заданный урок и ушел. Кероси-
новая лампа под глухим зеленым абажуром уютно за-
темняла углы.
— Я рад, что тебе не нравится быть ни казаком, ни
тем более палачом, — сказал учитель. — Это, конечно,
только ребячья забава, но уже и в ней проявляются
свойства характера. Детские склонности в игре со вре-
менем вырастают вместе с человеком и становятся его
натурой. Что касается истории с Троянским конем, то
житейский наш взгляд сводится к тому, что это было
хитростью не очень благородного свойства. Хитрость
должно отличать от коварства, мальчик.
— Ас моей стороны что было? Хитрость или ко-
варство?
Сережа со страхом ожидал ответа — мнение Федора
Ивановича может либо вознести его в собственных гла-
зах, либо повергнуть. Федор Иванович не спешил ото-
зваться, барабанил по столу пальцами и смотрел на
мальчика с полуулыбкой.
— А ты сам как думаешь?
— Если бы я подумал, что это коварство, я никогда
бы этого не сделал!—пылко воскликнул Сережа.
— Верю. Поэтому не станем уточнять, как выгля-
дит прием, использованный тобою против Богдана. А то,
что ты обещал ему ученье, за это очень тебя хвалю.
Давай подумаем, как лучше это наладить. И смотри:
не давши слоба, крепись, а давши — держись.
Федор Иванович поднялся и стал медленно проха-
живаться, заложив руки за спину. Он о чем-то заду-
мался. Сережа боялся пошевелиться, чтобы не поме-
шать ему.
— Я верю, мальчик, — сказал он, резко остановив-
шись подле Сережи и нагнувшись к нему, — верю от
всей души, что только в игре ты «казак», что никогда
Михаи и Богданы не станут для тебя «разбойниками»
в той большой, настоящей жизни, которая тебя ожи-
дает...
ГРОЗА
К полудню изнуряющая жара стала совсем неснос-
ной. Будто вареные, беспомощно повисли листья де-
ревьев. В замершем, струящемся голубоватой дымкой
воздухе не было ни одного дуновения. Поникли цветы
па клумбах. Заметно пожелтели газоны. Куры забились
и тень под сарай, растопорщили крылья, вяло клонили
головы. В хлеву жалобно мычала стельная корова Бяна,
терзаемая зелеными мухами...
Сынион и Сережа качали из колодца воду. Натуж-
но скрипела старенькая помпа. Струя, словно нехотя,
без плеска исчезала в огромной сорокаведерной бочке,
и казалось, век качай — до краев ее не наполнить. Пот
заливал глаза, сердце замирало.
' — Сейчас кровь закипит, — с трудом выдохнул Се-
режа,— горю, туши меня!
Сынион выхватил шланг из бочки и направил на
( ережу. Он запрыгал на месте, завизжал от удовольст-
вия, подставляя лицо под живительный ледяной душ,
^жмурившись. Но неожиданный подзатыльник заста-
вил его вскрикнуть. Тут же завопил Сынион:
— Ой, ой, ой, помилуйте!
Сквозь радугу еще не осевшей водяной пыли Сере-
<ка увидел отца в двух шагах. Ухватив ухо Сыниона,
ни так сильно дергал, что у того голова моталась как у
тряпичной куклы и паклей во все стороны разлетались
нечесаные космы.
[ — Дурите! Вместо дела развлечения!—пронзи-
к'льно выкрикивал Георгий Иванович. — Губите дра-
гоценную воду, а вечером и огород полить нечем!
И он сразу поник, опустил руки. Холщовый пиджак
кисел мешком на худых плечах. Щека дергалась, и на
бледном, в испарине лице проступало отчаяние.
—О боже, — бормотал он, — все, все пропало! Все
сгорит, все обуглится... Засуха, засуха... Хоть в петлю...
11роклятая погода, проклятая земля... За что мне крест
ггот?..
Острая жалость к отцу охватила Сережу.
— Папа, продай поместье! — горячо сказал он то,
о чем не раз уже думал. — Ты всегда жалуешься, что
23
от земли одно разорение. Ну и зачем она нам? Оставим
немного, сколько своими руками обработать сможем.
Георгий Иванович посмотрел на сына мутными гла-
зами, ответил тихо, разбитым голосом:
•— Осел. Что есть будем? Земля нас кормит.
Он повернулся и побрел к дому.
— Плох барин, — вздохнул Сынион, потирая рас-
пухшее, налитое кровью ухо. — Совсем хворый.
Сережа печально кивнул. За последнее время здо-
ровье отца заметно пошатнулось, и доктор Остромен-
ский, многозначительно покачивая головой, приказывал
ни в чем отцу не перечить, ничем не выводить из себя,
а иначе... И бряцанье его брелоков казалось Сереже
погребальным звоном.
Мальчики снова взялись за рукоять помпы. Под
дочерна загоревшей кожей Сыниона отчетливо выдава-
лись ребра, остро торчали ключицы. «Какой он худу-
щий, а здоровый и сильный, — подумал Сережа, —
а папа худеет от болезни, уже совсем как скелет стал...»
— Ты, Сергей, не кручинься, отойдет барин, — по-
пытался утешить Сынион. — Вот жаркая пора свалит,
и ему полегчает при холодке. Это от жары.
Сережа благодарно улыбнулся Сыниону, но тут же
нахмурился:
— А ты, наверное, не хочешь, чтобы мой папа по-
правился. Зачем тебе? Редкий день он тебя не колотит.
Сынион, налегая на помпу и сопя от натуги, ответил
не сразу:
— Да и тебя тоже. Это от хворости. Раньше он дру-
гой был — веселый, добрый, никого не обидит...
— Папа очень страдает оттого, что засуха и может
погибнуть урожай.
— Все бога молят о дождике. Вам лучше, у вас ам-
бар полный, а селянам каково? Опять зиму пухнуть да
пояса тянуть, чтоб в брюхе не урчало.
Долго единственным звуком в разморенном жарою
воздухе было лишь скребущее душу визжание проржа-
вевшей помпы.
— Отдохнем хоть капельку! — взмолился наконец
Сережа и присел, привалился спиной к горячему срубу
колодца, шумно дыша.
24
— Соорудить бы такую машину, чтобы делала
дождь, — сказал он, когда восстановилось дыхание. —
Нужно— и пожалуйста. Ручку покрутил, педаль нада-
вил — и сразу тучи, тучи со всех сторон и дождь, как
из сита!
— Льет, сколь тебе нужно! — восторженно под-
держал Сынион.
— Ну да! И, наоборот, чтобы эта же машина раз-
гоняла тучи, если дождь вреден. И тогда ничего нё
страшно. Всегда урожай!
— А град? А заморозок?
i — Чтобы всю погоду послушной сделать! Такую
машину!
— Не, Сергей, это только в сказке можно, — с яв-
ным сожалением проговорил Сынион и снова потер
надранное ухо.
Сережа возразил:
— Совсем это не сказка. Наука может все. Разве
паровоз сказка? Я недавно в «Ниве» читал, что скоро
на паровой машине и по небу Летать станут!
Г — Да ну?
— Вот тебе и «ну». Если очень-очень хорошо поду-
мать, то и дождевую машину придумаешь. Наверняка!
— Придумай, Сергей, — совершенно серьезно по-
просил Сынион, уверенный, что для этого его другу-
«баринку» стоит лишь пораскинуть умом. Сережа по-
обещал:
— Придумаю, когда вырасту. Еще многому нужно
выучиться. Механику хорошо знать.
Между тем что-то неуловимое изменилось в ат-
мосфере. По-прежнему палило вовсю, и плотная духота
казалась физически тяжелой, но яркий блеск солнца
словно бы притух, потускнел, и само светило заволок-
лось серым туманом, и небо было уже не лазурно-голу-
бым, а зеленовато-белесым, как раствор бордоской жид-
кости, которым опрыскивают виноградники. Под сара-
ем встревоженно, не по-обычному, заклохтали куры.
— Кажись, гроза идет! — с надеждой закричал Сы-
пной.
Из-за ближних гор выползла мохнатая черная, гро-
мадина, заклубилась, заворочалась огромными тугими
25
шарами, и через несколько минут уже полнеба было
охвачено ею и солнце испуганно ушло в ее тень. Словно
невидимый великан-пастух стал стегать небо огненным
кнутом — зазмеились, пересекаясь, молнии, и тяжелый
грохот ударил притаившуюся землю. И сразу потянуло
ветром, вначале чуть приметным, но быстро крепну-
щим. Вот он уже бил безудержным напором, шумно
растрепал листву деревьев, вихрем закрутил сорванные
ветки. И барабанным боем зазвенели по сухой земле
первые крупные капли.
— Дождь, дождь! — радостно вопил Сережа. Он
ворвался в дом. — Папа, мама, дождь, дождь, дождь! —
И тут же выскочил снова на крыльцо, одним прыжком
перемахнул все ступеньки, помчался по аллее, на ходу
скинув рубашку и с наслаждением подставляя плечи под
упругие и прохладные струи ливня.
ПОЖАР
Выполняя обещание, Сережа два-три раза в неделю
приходил к Богдану Пацулеску на урок. В убогой избе
вдовы Иляны это воспринималось как большое событие.
Иляна усылала младших детей на улицу, чтобы не по-
мешали, а сама тихонько стояла в тени за печью, боясь
пошевелиться. Богдан же, только что умытый и одетый
в праздничную сатиновую рубашку, сидел за выскоб-
ленным столом и, кряхтя от натуги и старания, выво-
дил в тетрадке: «Поздняя осень. Грачи улетели. Лес
обнажился. Поля опустели».
Сережа прохаживался заложив руки за спину и не-
обычно громко диктовал, умышленно коварно произ-
нося «улители» и «абнажился», — так обыкновенно по-
ступал Федор Иванович, любивший обильно рассыпать
орфографические подвохи в диктантах.
После словесности следовала арифметика, а затем
география или история. Оба мальчугана — и учитель и
ученик — относились к делу очень серьезно.
Родители не сразу узнали о педагогической деятель-
ности Сережи. Не будучи скрытным, мальчик с неко-
торых пор все меньше испытывал желания делиться с
26
ними своими делами и мыслями. Не ошибся он и на
втот раз, скрывая, что ходит учить Богдана. Когда до-
шло до отца, тот устроил скандал.
Это было вечером, за ужином. Боря вдруг пожало-
вался:
— У меня теперь нет книжек с картинками.
— Что значит нет? Куда они делись? Наверное, на
имея расклеил? Вот так — отец деньги платит, а
они!.. — сразу же взвихрился Георгий Иванович.
Е- — Ну что ты, папа, я же знаю, что нужно книжки
беречь. Я тут ни при чём, а на змей беру старые газеты.
Это Сережа книжки унес...
I —-Ты унес? Куда?
В — В Езорены, Богдану Пацулеску...
L — Да знаешь ли ты, что значит взять вещь из до-
му? Это значит украсть!..
 — Нет, папа, нет! Я принесу, когда он прочитает...
Пришлось рассказать про уроки. Георгий Иванович
слушал, гневно поводя бровями. Неожиданно он захо-
хотал запрокинув голову. На худой его шее набрякли
черно-синие жилы.
j — Поздравляю, Елена Степановна! Ваше воспита-
ние. Вы сами бегаете в село с пузырьками лечить мужи-
ков и баб, а теперь и ваше чадо... Просветители! Тол-
стовцы! Ах, народ, ах, какое благородство!
* — Жоржа, успокойся, — умоляюще начала Елена
( тепановна, но он перебил:
— Да как ты понять не можешь, что никакие за-
игрывания с мужичьем не допустимы! Пусть мы бедны,
но мы дворяне, мы должны хранить свою честь!..
Федор Иванович Кодряну осторожно кашлянул, за-
метил:
' — Вы очень неправы.
Георгий Иванович хлопнул кулаком по столу. За-
звенела посуда, из молочника выплеснулись на скатерть
сливки.
— Я не нуждаюсь в критиках! Молчите, молоды
еще учить меня. А ты. Сергей, немедленно ступай и
принеси домой украденные книги. И посмей еще хоть
раз после этого показаться у Пацулеску! Иди!
— Нет.
27
— Что? Что ты сказал?
— Не могу, папа. Я дал слово Богдану, что буду
его учить.
— А я говорю: не пойдешь больше к Пацулеску!
— Пойду!
— Ах, вот какк.
Георгий Иванович вскочил так резко, что с грохо-
том опрокинулся тяжелый старинный стул. Он схватил
Сережу за шиворот — затрещала рубашка. Елена Сте-
пановна вскрикнула, закрыла лицо ладонями. Завиз-
жал Боря.
— Убью!—прохрипел отец. Его расширившиеся
глаза горели безумием.
Сережа не отвел взгляда, произнес твердо:
— Я слово дал.
В ожидании удара он сжался, но уже занесенная
рука отца вдруг бессильно опустилась, он сгорбился,
уронил на грудь голову.
— Сын родной... В грош не ставит... — пробормотал
он, жалко кривя губы.
Федор Иванович, поддерживая, проводил Георгия
Ивановича в спальню. Мать и дети остались за столом
и долго удрученно молчали.
— Не надо обижаться на папу, — сказала наконец
Елена Степановна, печально глядя на старшего сына. —
Он нездоров.
Сережа посмотрел на мать исподлобья.
— Разве это плохо, что я учу Богдана?
— Я так не считаю. Но папу раздражать нельзя.
Ради него можно было отказаться.
— Но я дал слово!
— Ты просто упрямец. Тебе не жа-.ь отца. И меня
не жаль. Боже, как мне трудно. Если тебя просят не
ходить в деревню, то неужели ты не можешь послу-
шаться?
— Мама, но ведь ничего плохого нет в том, что я
хожу туда.
— Я тебя очень прошу. Ну, пожалуйста!
Сережа отвернулся, молчал. Елена Степановна за-
плакала, но и это не поколебало ее сына. Тогда она за-
кричала нервно и даже зло:
28
г
V — У, бездушный волчонок! Всякие Пацулеску тебе
(ороже родителей! Уходи с глаз моих, не хочу тебя
идеть...
В глухом углу сада среди одичавших абрикосов был
игрушечный домик, построенный для детей несколько
\ет назад. Во всем он был настоящим, только размерам-
nt во много раз меньше. Он тоже принадлежал Сере-
гиному «Острову убежища», и здесь он не раз пря-
ы|лся. И теперь, втиснувшись кое-как, он закрыл за
"бою дверь. Горечь распирала грудь, и голова гудела
»т несущихся вихрем мыслей. Папа и мама — самые
(орогие на свете люди. Они должны быть и самыми
лучшими. Во всем, всегда. Но это не так. Да, папа не-
доров, но ведь и раньше, когда еще не было болезни,
ручалось такое, что никак нельзя понять и простить^..
Вот батрак Раду пришел на двор, униженно кла-
няется:
К — Барин, детей моих пожалейте, займите мешок
1ерна до урожая. Сами знаете, баба моя немощная, по-
пирает — не помрет и жить не живет, и последняя
индюшка околела... Будьте добреньким, барин!
I Сережа уже готов бежать за ключом от амбара и
только ждет знака отца. Ни малейшего сомнения не
иозникает в мальчике: он знает, какой бедняк Раду, и
у него куча ребятишек. И то, что говорит вдруг отец,
ио много раз больнее любого удара:
— Убирайся! Всем давать—сам с голоду подох-
нешь. Еще прошлый долг ты мне не отработал, мошен-
ник. Пошел, пошел!..
Нет, отец вовсе не самый лучший человек на свете!
И почему так устроено — некоторые богаты, а другие
осдны? Это совсем неправильно! Почему Раду и его
детишки должны голодать, когда у нас в амбаре за-
крома полны и пшеницей и кукурузой? А у соседа
Мимы не один амбар, пол-усадьбы амбарами за-
। троено...
I Сережа продолжал заниматься с Богданом. Родите-
Mt несколько дней с ним не разговаривали, делали вид,
нто не замечают его, будто он чужой. Особенно тяжело
ныло мальчику потому, что Федор Иванович уехал по
делам в Кишинев. И чувством и разумом Сережа уже
29
постиг, что учитель — самый дорогой ему человек, един!
ственный, кто все понимает и знает.
Вскоре случилось новое событие. После обычной ве-|
черней игры в роще ватага возвращалась в деревню!
Вышли на открытое место и замерли: багровое зареви!
поднималось к небу, клубился зловещий черный дым. I
— Пожар! Кто-то горит!
Ребята во весь дух кинулись в село. Волнение и|
страх подгоняли каждого: не наша ли изба? Сережа нм
отставал, несся плечо к плечу с Богданом Пацулеску!
Вдруг тот остановился и в ужасе закричал:
— Мама!
И все увидели, что горит изба вдовы Иляны — ii.il
отшибе возле околицы.	|
— Мама, мамочка!—задыхаясь от слез, выкрики!
вал Богдан на бегу. Через несколько минут мальчики|
илились в толпу, окружившую горящий дом.
— Сразу полыхнуло...
— С чего бы?..
— Занялось-то как... Воды бы лить...
Люди растерялись, стояли в бездействии, а огонь,I
ярясь, прожорливыми языками слизывал соломенную!
кровлю, голубыми змеями расползался по стрехам, по<
бедно трещал, рассыпая снопы искр. Еще сопротивля-1 ।
лись ему глинобитные стены, но уже заплясало пламя!1
на деревянном крыльце подле запертой двери.
— Ой боже, девочки же там! — раздался истошный!
женский вопль. — Иляна на дальних виноградниках, И
они одни там!..
•— Сгорят. Пиши пропало, — сказал кто-то рядом сI
Сережей. Мертвая безнадежность тона словно подтолк-!
нула Сережу. Он бросился к плетню, рывком выхватил!
из земли кол и, подскочив к окну, сильным ударом вы-!
садил раму. Внутри было темно от дыма. Удушливая!
жара пахнула в лицо, ослепила. Сережа набрал полные!
легкие воздуха и ринулся вперед. Упав на пол, проби-!
раясь ползком, он шарил вокруг себя. Услышал' слабы|!
стоны. Вот!.. В следующее мгновение он выпрыгнул <11
девочкой на руках, ее подхватили, а сам он тотчас снова!
скрылся в туче валящего из окна дыма. Теперь было!
труднее, он задыхался, почти терял сознание. С потолЯ
ка сыпались головни. А. как же теперь Богдан, где ему
жить? Дом сгорел...
Когда Сережа очнулся, он прежде всего увидел
। клоненное лицо Федора Ивановича.
[ — Где же теперь жить Богдану? — повторил Сере-
са вопрос.
Федор Иванович облегченно вздохнул.
। — Ну, слава создателю, пришел в себя, — сказал он,
улыбаясь. — Вчера ты проявил себя настоящим мужчи-
ной, мальчик.
г — Вчера?
I — Именно, то было вчера. Хорошо, что я как раз
нозвратился, а то Елена Степановна растерялась... Тебя
принесли в обмороке и довольно-таки обожженного...
г Сережа повел глазами, приподнял голову. Было
больно двигаться. Он лежит в постели, и почему-то за-
бинтованы руки...
— Приезжал Петр Васильевич, влили тебе в рот
хекарства. Обморок перешел в сон. Мать всю ночь возле
1сбя просидела, еле уговорил ее пойти отдохнуть.
t---Да, я вспомнил. Пожар. А вторая сестренка Бог-
дана?
К— Цела, цела! Старик Костанакэ вытащил из огня
пас обоих. Не он бы, так...
К — Где же они теперь будут жить?
I: — Об этом подумаем, не волнуйся.
 Через несколько дней ожоги затянулись новой розо-
вой кожицей, и он, смеясь, говорил, что она крепче
прежней. Дни, проведенные в постели, не были для него
। ягостными, рядом был Федор Иванович, и сколько они
переговорили! Сережа с радостью увидел, что учитель
по-новому к нему относится, как ко взрослому, к рав-
ному.
Когда Сережа пришел в Езорены, на месте сгорев-
шей избы уже строилась новая. Весело звенела пила —
плотники распиливали бревна. Богдан помогал. Он под-
бежал, по<братски обнял Сережу, захлебнулся в тороп-
хнвых возбужденных словах:
| — Это Федор Иванович! Он ходил по всему селу и
собирал деньги. Все дали, кто сколько мог. А твой отец
не хых пятьдесят рублей.
30
зт
ВЕЧЕРНИЙ РАЗГОВОР
Отношения между Сережей и Федором Ивановичем
становились все задушевнее.
Однажды Федор Иванович сказал:
— Мне хотелось бы взять тебя с собою на одну
встречу. Но ты должен обещать, что никому не рас-
скажешь.
— Даже Богдану?
— Даже. Во всяком случае, до тех пор, пока я не
разрешу. •>
— Обещаю.
— Тогда в путь.
Под вечер они пришли в соседнюю-деревню Никола-
евку. Сережа бывал здесь редко и ни с кем не был зна-
ком. Их встретил молодой крестьянин-украинец, с Код-
ряну поздоровался за руку, а Сереже улыбнулся дру-
жески.
В просторной избе с занавешенными изнутри окна-
ми собралось много народу, и по тому, как все привет-
ствовали учителя улыбками и возгласами, Сережа по-
нял, что он тут не в первый раз.
— Сиди тихонько и слушай, — шепнул Федор Ива-
нович, усаживая своего ученика в уголок на лавку, а
сам подошел к столу, ближе к свету керосиновой лампы.
— Сначала я прочту вам известия из газеты, дру-
зья, — сказал он негромко и достал из внутреннего
кармана сложенный во много раз лист.
Сережа вслушивался с напряжением. Вот так газе-
та, необыкновенная! Ничего подобного не писали в га-
зетах, которые выписывает отец!..
«...и если подняться всей Россией, организованно и
сплоченно, то прогнивший помещичий строй не выдер-
жит и рухнет, похоронив под своими обломками тира-
нов, наживающихся на горьком труде обездоленных
хлебопашцев. И земля будет принадлежать тому, кто
только один и является ее подлинным хозяином, кто
потом и кровью поливает ее, ежедневно — бедняку-
крестьянину...»
32
Кодряну долго читал, а потом стал разъяснять про-
читанное:
г — Мы никого не боимся, ни царя, ни помещиков,
ни их верных жандармов. За нами сила правды. Нужно
сплачиваться на борьбу. Перед нами светлая цель —
свобода, счастье...
г — Пожгем помещиков! Нехай в огне сгинут!
Ь,— Это не выход! — возразил Кодряну. — И рань-
ше жгли, и во времена Степана Разина и Емельяна Пу-
гачева, а толку не добились.
К— Теперь-то времена не те.
г — Тем более по-старому нельзя бороться. Только
совместно с городами, с пролетариатом крестьяне могут
одержать победу над общим врагом. Вся страна долж-
на быть охвачена социал-демократическим движением...
Сережа далеко не все мог понять из того, что гово-
рилось на этом тайном сходе, одно только было для
него ясно: эти люди знают, как сделать жизнь лучше и
справедливее, как бороться, и учит их его учитель, его
Федор Иванович!..
Они возвращались уже глубокой ночью по утонув-
шей во тьме лесной дорожке. В просветы между крон
высоких деревьев виднелось усыпанное звездами небо,
и Федор Иванович говорил:
— Все эти отдаленные миры во всем подобны на-
шему — такие же солнца и такие же планеты вокруг
них. И наверняка на многих, на многих живут такие
же люди, как мы... Я верю, что есть и лучше устроен-
ные общества, без царей, без угнетения человека чело-
веком. Там все равны, все братья... Так будет и у нас!
— Скоро?
Теплой и сильной рукой Федор Иванович сжал ру-
ку Сережи.
— Скоро!
ИМЕНИНЫ ГОСПОДИНА МИМЫ
Каждый год господин Мима, богатый сосед-помещик,
устраивал пышные именины, на которые съезжались все
окрестные дворяне, приезжали гости из Оргеева и даже
у Ю. Лясота
33
Кишинева. Супруги Лазо не любили заносчивого сосе-|
да, но не отказывались от приглашения: еще разоби-|
дится, а портить отношения нельзя, Георгий Иванович!
его должник, и если векселя будут предъявлены к оп-
лате— разорение... На этот раз решено было взять с
собой и Сережу.
Рано утром, едва солнце разлило по земле еще про-1
хладный малиновый свет и зажглись окропленные ро-‘
сою листья деревьев и цветы на клумбах, к крыльцу!
была подана с вечера вымытая и начищенная парокон-!
ная бричка. Сережа, испытывая тайную гордость, во все!
глаза смотрел на мать: в нарядном платье, в шляпке,!
выписанной из самой Москвы (бог знает как далеко!
это!), она была для него новой и необыкновенно краси-|
вой, удивительной! Сережу тоже нарядили: матросский!
костюмчик с длинным синим воротником, новые санда-
лии. Он чувствовал себя очень неловко, везде давило!
и жало—куда привольнее в простой домашней одеж-1
де... Ехал с ними и доктор Остроменский, но в его на-|
ряде Сережа не отметил никаких изменений: тот же!
люстриновый пиджак, расстегнутый и открывавший I
жилетку, и золотая цепь с брелоками на округлом!
брюшке.
Георгий Иванович взял вожжи, лошади тронули. I
Все домочадцы столпились на крыльце и махали рука-1
ми, словно отъезжающим предстояло длинное и долгое!
путешествие. Сережу охватило радостное волнение: ка-
кой день впереди, совсем непохожий на массу прожитых!
дней, и все вокруг казалось ему необычным и новым
Он в пол-уха слушал наставления матери, как себя вес-1
ти в гостях, занятый своими чувствами, не прислуши-
вался и к разговору отца и доктора, но вдруг смысл!
того, что говорил отец, дошел до него:
— Не люблю Миму, — сказал Георгий Иванович. —I
Он слишком спесив, кичится своим состоянием, забы
вает, что по генеалогии мой род и древнее и знатнее.
Но в наше смутное время нам нужно всем друг друга!
держаться, противостоять бунтарству мужиков. По во-
ле судьбы мы дворяне, и теперь не время считаться,!
у кого сколько земли и богатства. Как бы гайдуки нас!
всех по ветру не пустили...
.	.	34
— Опасения оправданные, — вздохнул Петр Ва-
< ильевич. — Неспокойно на святой Руси. Да вам-то что
бояться... Вы ведь демократ...
- Ха, если бы они способны были это понять.
()дно то, что я дворянин и помещик, делает меня и мою
< смью врагами в их глазах. Нет, волк свинье не това-
рищ, дорогой доктор. Мы — враги по рождению, по
крови, и даже могила нас не уравняет...
Ярко разгоревшееся утро померкло для Сережи.
11еужели прав папа, и все они — все, кого он знал в
деревне — враги? И Костанакэ, и Раду, и вдова Иляна?
Враги, и только ждут случая, чтобы отомстить папе
i.i то, что он дворянин? Но ведь и я тоже дворянин,
шачит, и мне тоже они будут мстить... Я-то еще малень-
кий, но когда вырасту... Вырастут Богдан, и Михай, и
• 'ынион... И все они будут мне врагами? Не может
шить! Нет! Я Богдана люблю больше, чем родного бра-
нь да, больше, чем нашего Борю. И он меня любит...
Федор Иванович правильно говорит: все люди братья,
по не должно быть богатых и бедных, и все одинаково
должны трудиться...
Мальчик так задумался, что не замечал ничего во-
круг, а между тем коляска приближалась к усадьбе Ми-
мы. По широкой аллее вековых каштанов они выехали
и.। обширный передний двор, уже уставленный многими
каретами, бричками и дрожками. Ржали лошади, суети-
лись кучера и лакеи, воздух наполнялся оживленным
шумом, криками и возгласами. Из открытых окон ка-
менного дома вылетала музыка, тонко пели скрипки,
ехали бубны. Мима встречал гостей на террасе.
— Ты что это такой бука? — Елена Степановна
и шла сына за подбородок, приподняла лицо и ободряю-
ще улыбнулась. — Не дичись, пожалуйста, я понимаю,
что тебе это в новинку и смущает...
— Рад! Рад! — рокочущим басом рявкал Мима. —
11рошу, прошу!
— Разрешите вам представить моего отпрыска.
Старший, Сергей, — сказал Георгий Иванович, расшар-
кнваясь, кланяясь и пожимая протянутую хозяином
руку.
Он подтолкнул Сережу вперед.
35
— Рад! Прошу! — снова прорычал Мима.
Сережа робко снизу вверх посмотрел на него и опять
потупился. Так и есть — на льва похож. Огромная го-
лова, окутанная рыжими гривастыми волосами, длин-
ные баки и усы и желтые глаза с зеленым огоньком. Не-
даром этим Мимой крестьяне пугают малышей!
Мать взяла его за руку, повела и, отдалившись от
Мимы, он почувствовал облегчение. Они вошли в боль-
шую залу с навощенным зеркальным паркетом. Сережа
тут же поскользнулся и упал бы, не удержи его Елена
Степановна.
— У, медвежонок косолапый! — прошипел отец.
Сережа скосился на него и понял, что и отец не н
своей тарелке. Он неестественно прямился, вздернув
голову и выгорбив плечи, шагал не сгибая ног, а на
хмуром, темном лице его неподвижно установилось вы-
ражение напряженности. Зато доктор Остроменский
чувствовал себя как рыба в воде. Он раскланивался
направо и налево, все были ему знакомы. Вскоре он
затерялся в толпе гостей.
Приблизился толстый старик с завитыми седыми
волосами, в коротких, чуть ниже колен, штанах, белых
чулках и башмаках с золотыми пряжками. Сережа поду-
мал, что это важный генерал, и отец сейчас начнет кла-
няться, но, наоборот, кланяться стал старик, говоря при
этом:
— Не изволите ли в буфетную, сударь?
— Мерси, — небрежно бросил Георгий Иванович.
К Елене Степановне подошел какой-то франт, и они
заговорили по-французски так быстро, что Сережа не
мог уловить о чем.
— Иди, Сереженька, в сад, погуляй, только не ходи
далеко и не потеряйся, — смеясь, велела мать, а франт
уже подхватил ее под руку и куда-то повлек за собою.
Сережа остался один. Он почувствовал себя беспо-
мощным и потерянным в пестрой толпе чужих людей.
Бочком он выбрался из залы на террасу, спустился по
гранитным ступеням в тень густых деревьев и тороп-
ливо пошел подальше от дома. Он справился с расте-
рянностью и рассердился на себя за нее: «Да что я,
маленький?»
39
По аллее он вышел на поляну, в центре которой
। гояла беседка с мраморными колоннами, они ярко бе-
Лели, облитые солнцем. Из беседки доносились веселые
детские голоса и смех. Он вошел в беседку. Увидев его,"
дети — их было человек десять — замолчали, насторо-
женно разглядывали его; он смутился, превозмогая
|Кслание повернуться и убежать.
Н— Еще новенький в нашей компании! — восклик-
нула девочка в розовом платье. — Ну, входите, входите!
Как вас зовут?
Сережа посмотрел на нее и улыбнулся. Его смятение
как-то сразу улеглось. У нее было такое славное личико,
розовое и нежное, и голубые глаза, полные ласкового
(пета.
В — Ну, познакомимся, меня зовут Тася Горе, а вас?
— Сережа... Сергей Лазо...
— Вы из Кишинева? Учитесь в гимназии, да?
— Нет, не учусь.. Мы из поместья.
Высокий чернявый мальчик в черном бархатном кос-
тюме и лаковых башмаках, усмехаясь, сказал по-фран-
цузски:
Г — Ты разве не видишь, милая Тис, что это неоте-
танный, деревенский вахлак? По его нелепой одежде
видно. Смотри, как торчат из рукавов его длинные не-
суразные руки...
Сережу словно облили кипятком. В глазах у него
помутилось от обиды.
L — Ах, Жан, ты беспощаден, — с упреком отозвалась
девочка.
Сережа молчал, в упор глядя на обидчика. Дать ему
тумака?
— Он ни слова не понял, неуч, — засмеялся Жан,
охорашивая кружевной воротничок на бархатной своей
блузе. — Типичный плебс!
«Что же делать?» — Сережа вдруг вспомнил строки
из французской книжки, которую он читал под руко-
подством матери. Елена Степановна великолепно знала
язык, в юности она училась и долгое время жила в
11ариже.
— Что вы предпочитаете, мсье, шпаги или пистоле-
ты? — сквозь зубы процедил Сережа, шагнул в сторону
37
Жана. И он сделал такой жест, словно бы снял с руки и
бросил на землю перчатку. Это сделано было неумыш-
ленно, просто так требовалось по контексту. Жан ото-
ропело подался назад, на его смазливом лице проступи-
ла бледность, глаза испуганно заморгали.
Сообразив нелепость своего поведения, Сережа за-
смеялся.
— Нет шпаг и пистолетов, а жаль. Вот есть кулак.
Видишь? Имей в виду.
Французский язык Сережи был получше, чем у Жа-
на. Он от природы слегка картавил, и это делало его
произношение по-настоящему парижским.
Жан, втянув голову в плечи, проворно вышел из
беседки и скрылся за деревьями. Все смеялись, а Тася,
хлопая в ладоши, кричала:	х
— Молодец, Сережа, хорошо проучили этого не-
сносного зазнайку!..
И дальше весь день освещался для Сережи бли-
зостью Таси, она взяла его под свое покровительство и
все время была рядом — и во время обеда (без нее
Сереже трудно бы пришлось! Угадай, какой выбрать
прибор из дюжины лежавших возле тарелки или как
взять кушанье с поднрса, поданного дородным и важным
лакеем!), и во время прогулки по парку, и когда играли
в фанты—Сереже выпало декламировать басни Ла-
фонтена, и он совсем не смущался, потому что не видел
толпы, а видел только Тасю, ее ободряющую улыбку...
В сумерки, когда уже начался разъезд, они ушли в
уединенный уголок цветника. Тася сказала:
— Я буду помнить тебя, Сережа. И мы обязательно
еще увидимся, да? Ты приедешь в Кишинев...
— Приеду...
— Ты славный мальчик. Ты мне нравишься...
Чуть слышно в темноте прозвучал ее шепот:
— А я? Я тебе?
Он мучительно покраснел — почувствовал, как го-
рят щеки. В голове позванивали какие-то радостные
звоночки, и сладкая волна заливала грудь, упиралась в
горло, хотелось крикнуть во весь голос, но отозвался
он тоже шепотом:
- Да-
88
Возвращались уже глубокой ночью. Сереже при-
шлось взять-вожжи, отец был чуть жив от усталости и
Заметно пьян.
— Жизнь — игра, лотерея, — бормотал он. — За-
суха, и все прахом идет, и я нищий, и дети мои босяками
станут... Проклятая жизнь, ломаного гроша не стоит!
Сережа сам себе улыбался в темноте:
| — О нет! Жизнь — счастье, очень хорошо жить!..
«УЖАСНЫЙ» АНТОСЯК
> Осень подкралась незаметно: было по-летнему тепло
до последних дней сентября, и вдруг неожиданный за-
морозок сразу прибил цветы, вплел желтые пряди в
пышную листву деревьев, помял газоны.
5 Сережа и Сынион работали в саду, закутывали на
зиму «карлики» — низкорослые плодовые деревья.
К ним подошел Георгий Иванович в запыленном пальто
(он только что вернулся из Оргеева, куда ездил по де-
лам) и стал раздраженно выговаривать:
' — Это за весь день всего и сделали? Ну, лодыри,
доберусь я до вас! Больше баловства, чем дела!
Сынион втянул голову, ожидая взбучки, а Сережа
возразил с негодованием:
[ — Даже и не отдыхаем вовсе! Всегда -ты даром ру-
гаешься.
К его удивлению, отец молча снес эту дерзость,
стоял опустив руки. Лицо у него было очень бледным,
губы кривились.
I — К чему это? Напрасно все... Все разорят, раз-
грабят... — пробормотал он невнятно.
Г — О чем ты, папа? — испуганно изумился Сережа.
I — Антосяк... Старайся не старайся... Бросайте ра-
боту, пусть лучше сад замерзнет... Все без толку...
Он повернулся и ушел, спотыкаясь как слепой.
Так услышал впервые Сережа об «ужасном» Анто-
сяке.
К ужину приехал доктор Остроменский. Он говорил
торопливо, снижая голос до полушепота, словно кто-то
мог подслушать:
39
— Вся губерния гудит как растревоженный улей
что делается! В самом Кишиневе паника, губернатор,
говорят, окончательно растерян... Бунтовщики сожгли
уже несколько поместий. Да! Якобы их главарь Анто-
сяк заявил, что поголовно всех дворян вырежет!..
Очки подпрыгивали на мясистом носу доктора — так
встряхивал он головой для придания своим сведениям
большей выразительности. У Георгия Ивановича силы
нее обычного дергалась щека, Елена Степановна терла
пальцами виски и негромко ахала, и только Федор Ива-
нович был совершенно спокоен, сидел с каменным ли-
цом, не поднимая глаз от тарелки.
— Я в Оргееве уже наслышался... — хрипло сказал
отец. — Неужели и до нас дойдет?
— А что же? Это — стихия, ужасная, слепая. 1 к
спасешься, не пощадит Антосяк ни женщин, ни невин-
ных младенцев...
— Вы, Петр Васильевич, пессимист, — холодно за-
метил Федор Иванович. — Антосяк не злодей, не зверь.
— Вы знаете его? — вспылил доктор. — Лично зна-
комы? Не удивляюсь! Пан Плахецкий намекнул мне на
ваши взгляды, юноша.
— Вот как? Мои взгляды известны пану Плахец-
кому? Откуда же, интересно? Не имею чести быть с
ним знакомым...
— Я тоже замечаю, Федор Иванович, ваши излиш-
ние симпатии к простолюдинам! — вмешался отец,
и мне это не нравится.
— Приму к сведению.
— Не нравится постольку, поскольку вы прививае-
те это и моим сыновьям.
— У них свои головы. У Сережи, во всяком случае,
— Вы сами знаете, какими бывают головы в данном
возрасте. В них можно налить что угодно, как в пустые
бочки.
Федор Иванович промолчал, пожал плечами.
— Жоржэ, ты напрасно обижаешь Сережиного учи-
теля, я очень им довольна, Сережа так развился за пос-
леднее время, возмужал умственно и морально, и я нс
знаю, что ты имеешь в виду, разве его участие в судьбе
несчастных Пацулеску?
40
Георгий Иванович нервно рассмеялся:
I — Правдива пословица, что у женщины волос до-
М1Г, а ум короток. Доктор, как вам нравятся рассуж-
дения моей жены? Она ни бельмеса не понимает в про-
исходящем! Да пойми, наконец, что никакие наши ду-
рацкие «добрые дела» не сделают нас хорошими в гла-
ых этой черни! Нет, нет, подальше от них держаться,
lie якшаться с ними совсем!..
I Сережа взволнованно слушал этот разговор взрос-
Miix: что происходит, кто этот Антосяк и почему так
напуганы отец, мать и доктор? Мальчик с нетерпением
ждал, когда кончится ужин и можно будет один на один
поговорить с Федором Ивановичем.
f. — Сергей, намотай на ус, —повернулся к нему
щец, — я категорически запрещаю тебе ходить в Езо-
репы, категорически! И если ослушаешься, пеняй
на себя. Выпорю так, что не присядешь две недели. По-
нял?
t — Понял, — буркнул Сережа, понурившись. Он не
решился перечить отцу сейчас, видя, что тот на пре-
деле нервов.
В классной комнате, заперев дверь, Федор Ивано-
пич сказал:
к— По всему нашему округу разгорается крестьян-
ское восстание. Антосяк ведет за собою народ, и это
совсем не разбойники, не думай.
L — Но они сжигают поместья?
Е— Борьба есть борьба.
t — И нас спалят?
№— Не думаю. Они умеют различать людей. А вот
11лахецкого, верно, повесят на первом суку.
— Доктор говорит, что этот Антосяк всех дворян
нырежет.
— Доктор врет. Народу известно, что и дворяне
разные бывают. Твоего отца нельзя сравнить с Мимой.
и: — Почему? Потому что у нас мало земли?
К — Не это главное. Мима — ростовщик, кровопий-
ца. Отец же твой — честный человек в пределах воз-
можного для барина. Наверное, я туманно говорю, и
тебе не очень ясно, мальчик. Зло нашего общества в
гом, что существует частная собственность на землю...
41
Наступили тревожные дни. Отец совсем пал духом,
забросил все работы, почти не поднимался из своего
любимого кресла-качалки, закрывшись газетным лис-
том. Часто приезжал Остроменский, привозил новые
известия об «ужасном» Антосяке. Бунтовщики были
где-то уже совсем близко от Оргеева. Из своего по-
местья уехал Мима. Доктор живописно рассказывал,
сколько прихватил он с собою обозов с сундуками, кар-
тонками, чемоданами.
Доктор советовал и Георгию Ивановичу бежать в
Кишинев, но Лазо только безвольно махнул рукой:
«Будь что будет». На переезд у него не было ни сил,
ни денег.
Тревога и уныние овладели и Сережей. Очень тя-
гостно ждать чего-то непонятного, страшного. А как и
вправду сожгут родной дом? Пусть бы забрали землю,
а нам оставили только сад...
Помня угрозу жестокого наказания, Сережа не ходил
в деревню и, не встречаясь с приятелями, маялся в
одиночестве.
— Сынион, — спрашивал Сережа, — как думаешь,
нас сожгут?
— Сожгут, а что ж, — уверенно отвечал тот, пя-
терней скребя в нечесаных космах, — всех помещиков
спалят. Вот Мима извернулся, унес ноги, а то ему бы
Антосяк прописал ижицу!
— А моему отцу пропишет?
— Ему-то за что? — искренне удивился Сынион. —
Не, наш барин мужику не ворог...
— Тогда зачем же усадьбу жечь?
— Для порядку. Чтобы духу барского не было. Да-
дут вам избу как у всех — крестьянствуйте.
Сережу мнение Сыниона обрадовало. Как хорошо
было бы! Уж тогда-то он во всем станет равным Богда-
ну и Михаю и всем мальчишкам из Езорен!
А недели через две кончилось смутное время. При-
сланные из Кишинева солдаты изловили Антосяка, за-
ковали в цепи и в тех селах, где погулял он, пересекли
всех крестьян от мала до стара розгами и многих вместе
с вожаком их посадили в тюрьму.
42
ПЕРВАЯ РАЗЛУКА
Отец, мать и доктор радовались тому, что бунт по-
давлен и «ужасный» Антосяк больше не угрожает их
спокойствию, а Сережа тайно страдал — не сбылась его
мечта о простой мужицкой жизни. И Федор Иванович
Кодряну был угрюм, неразговорчив и опечален.
I — Вам жаль, что ничего не получилось? — спросил
( ережа.
I — Почему же ничего, мальчик?
, — Антосяк-то в тюрьме.
К— Одна ласточка весну не делает. Нужны сотни,
гысячи Антосяков. И они скоро появятся. Неизбежно.
А наш Антосяк — пример и призыв к действию. Уны-
вать не надо.
То, что сказал ему учитель, Сережа слово в слово
повторил собравшимся в роще ребятам. Был закатный
осенний час, распухшее солнце клонилось к дальним
горам, и багровый свет потухал на голых деревьях, на
холодном темнеющем небе.
I — Не должно быть ни богатых, ни бедных, это
неправильно. Это нужно Переделать, чтобы все одинако-
во трудились и хорошо жили. Чтобы никаких помещи-
ков, а земля общая и вместе на ней работать. Давайте
поклянемся, что будем за это бороться, когда вырастим.
I — Клянусь!
— Клянусь!
К— Клянусь! — зазвенели торжественно мальчише-
< кие голоса.
Сережа не знал, какая опасность его поджидает.
< )казалось, Боря давно уже следил за старшим братом
и. как мог, мстил ему за то, что тот не допускает его
в свои дела, «важничает», относится к нему как к ма-
ленькому. На этот раз Боре повезло: прокрался за
Сережей, притаился в кустах...
Отец встретил Сережу на крыльце.
— Где был?
Г — Гулял...
— Г де? С кем?
I >— Гулял, папа, — повторил мальчик растерянно,
чувствуя, что над головой его грозно сгустились тучи.
43
— Лучше не запирайся, паршивец, всю правду го-
вори!
В темноте вечера лицо отца казалось белым пятном,
и глаз не было видно, но Сережа ощущал их давящий
взгляд.
— Я не запираюсь, папа. («Отец как-то узнал, не
поможет обман, — лихорадочно подумал он, — да и
зачем обманывать, разве я что-нибудь плохое сде-
лал?») Был в роще с ребятами.
— Вылетел из головы мой запрет? Ну, на себя пе-
няй. Тебе обещано. Выдеру!
Внезапно вспыхнувшее озлобление вытеснило страх
— Ну и бей!
Отец ударил его по лицу, рассек губу. Сережа заж-
мурился, готовый к тому, что его потащат в кабинет на
расправу, но минута шла за минутой... Он открыл гла-
за — отец стоял неподвижно, странно согнувшись,
упершись лбом в балясину крыльца. В фигуре его, в
безжизненно опустившихся руках и завалившейся на
бок голове было что-то такое незнакомо-пугающее, что
Сережа обмер.
— Папа!
Отец протяжно и жалобно застонал.
— Болит, лоб болит, — медленно сказал он, выго-
варивая очень четко, словно каждый звук ему давался
с трудом.
— Я пойду лягу. Уходи...
До ужина Сережа просидел в своей комнате, охва-
ченный жалостью и волнением: папа болен, ему совсем
плохо стало, и это я виноват: ослушался, расстроил.
Не надо было в рощу ходить. Сидел бы дома. Но поче-
му? Почему я должен слушаться взрослых и в том, что
вовсе необоснованно и даже глупо? Это деспотизм, а я
не хочу быть рабом. Надо за себя стоять!..
Мысли мальчика постепенно и незаметно для него
самого стали мечтой — яркой, стремительной и счаст-
ливой, похожей на сон, потому что перед ним вспыхи-
вали красочные, как во сне, образы, и действие было,
как в сказке, где бывает все! На лихой тройке примчал-
ся Сережа в поместье Мимы. «Это ты, разбойник, оби-
раешь крестьян?» Мима — лев, тряся рыжей гривой,
44
। ромоподобно рыкая, бросается на Сережу, но Сережа
выхватывает стреляющий молнией пистолет — трудно
ныло такое придумать! Бах, бах! — и Мима корежится
и пыли, как червяк, разрезанный пополам лопатой.
•А где твой пес Плахецкий? Пора рассчитаться с ним
и то, что высек Михая»...
I — Сергей, ужинать зовут.
Сережа не сразу очнулся и заметил вошедшего
Борю.
— Ужинать, — повторил тот, приглядываясь к бра-
ту. На толстощеком Борином лице было любопытству-
ющее злорадство и притворное сочувствие.
‘ — Влетело?
Сережа отвернулся.
Г — Сам виноват. Тебе не велели водиться с этими
। разными мальчишками. Сам знаешь — от них чесоткой
ыразиться можно, и худому они научат. Сколько раз
папа говорил... А то, подумаешь: «Клянусь, клянусь!»—
Боря подавился на последнем слове и испуганно отсту-
пил от надвигавшегося на него Сережи.
— Откуда про клятву знаешь? Ты... Значит,
это ты!..
— Отстань! Позову маму! — захныкал Боря.
Е — Подлый! Подлый шпик! Не бойся, пальцем не
трону. К тебе противно прикасаться, как к мокрице...
Ух, гадина!..
Е — А папа тебя все равно выпорет, вот увидишь! —
закричал Боря и выскочил, захлопнув дверь.
Нет, Сережу в этот вечер ожидала большая беда,
чем порка. Его подстерегало настоящее горе. Ужин на-
чался в гнетущем молчании. Отец был очень бледен,
пи на что не обращал внимания, и его потухший взгляд
отрешенно упирался в одну точку. У матери тоже лицо
было бледное и расстроенное.
Сережа не мог пошевелить разбитой губой, открыть
рот. Он молча отодвинул тарелку.
— Выпей хоть молока,*— сказала мать, — на ночь я
приложу тебе компресс.
— Этот дрянной мальчишка — убить его мало! —
выкрикнул отец, выйдя из забытья. — Не смей жалеть
его, не смей миндальничать!..
45
— Знаете что, Георгий Иванович, — решительно за-
говорил Кодряну, до того хмуро молчавший. — Вы со-
вершенно не хотите собою владеть. Вы несправедливы
и мелочно жестоки. И ваше доморощенное тиранство
отвратительно. Сережа — чудесный, умный мальчик,
уже достаточно взрослый, а вы обращаетесь с ним как
со щенком, и ничего, кроме ущерба его душе, это не
причиняет. Безрассудными действиями вы подрываете
свой авторитет.
— Что? Да как вы смеете? Вы — ничтожество,
голь перекатная, как вы смеете говорить со мной в та-
ком тоне? Вон! Вон из моего дома! Сию же минуту вон!
— Я и сам намеревался попросить у вас расчет.
Воздержитесь от крика. Я не позволю себя оскорблять.
— Федор Иванович, ну что вы? Жоржа, успокойся!
— Простите, Елена Степановна. С вашего разреше-
ния я сегодня же вас покину.
— На ночь?
— Это меня не страшит. Прощайте. Прощай, Се-
режа.
Он поднялся, поклонился и вышел. Сережа будто
онемел, все тело налилось свинцом, стало непослушным.
Он смутно подумал, что нужно броситься отцу в ноги,
умолять, чтобы он не выгонял Федора Ивановича, но
не смог пошевелиться, скованный горем. «Теперь я
один... Совсем один», — ничего не оставалось, кроме
этих все время повторяющихся слов...
Никто не ел, но из-за стола не вставали. Отец
снова ушел в себя. Он поник в кресле, голова у него
тряслась. Мать терла виски и тихо вздыхала...
Сережа долго, забившись под одеяло, плакал в эту
ночь, а, проснувшись чуть свет, в одной рубашке при-
бежал в классную, надеясь увидеть Федора Ивановича
и понимая бессмысленность своей надежды.
Голубые сумерки осеннего утра скупо проникали в
окошко, и класс выглядел необычно чужим и непривет-
ливым. Стуча зубами и трясясь от озноба, Сережа по-
дошел к столу, увидел лист, исписанный знакомым чет-
ким почерком.
«Мой дорогой мальчик! Не унывай, будь мужчиной.
Я уезжаю в Петербург продолжать образование. Нам
46
надо учиться упорно и много, и тебе и мне. Наши зна-
ния в будущем помогут народу на его пути к свободе и
счастью. Учись прилежно. Лучше всего тебе добивать-
ся от родителей определения в гимназию — ты будешь
среди людей, выйдешь в широкую жизнь. Не раз встре-
тятся трудности, столкнешься с людьми ограниченными,
глупыми, страдающими предрассудками и попросту
скверными — умей различать их и противостоять им.
1!о хороших людей в тысячу раз больше, Сережа, и
только среди них ты сам станешь человеком. Никогда
не поступайся своей честью и за свои убеждения стой
до конца. Я очень тебя люблю, мальчик, и желаю тебе
счастья. Верю, что рано или поздно встретимся.
Твой Федор Кодряну»
Сережа тыльной стороной ладони вытер глаза и
страстно сказал про себя: «Клянусь!» Это относилось
к тому, что завещал любимый учитель.
БАБКА ДОКИЯ
Ноябрьским утром Боря, еще не одетый, влетел в
Сережину комнату с радостным воплем:
— Бабка Докия кожухи сбрасывает! Ура, ура!
Сережа ногами сбрыкнул одеяло, кинулся к окну.
За ночь вся округа стала совершенно иной, чем вчера:
в молочном утреннем свете тонула белая земля, покры-
тая пушистым снегом, ветки деревьев обвисли под тя-
жестью ватных комьев, крупные снежины, как волшеб-
ные бабочки, неторопливо порхали в тихом воздухе.
Бежать, зарЫться в первые сугробы! Сережа схватил
одежду и лихорадочно стал натягивать на себя, но ма-
ма— словно начеку была — вошла и сказала строго:
— Ни-ни! Прежде туалет и завтрак!
Разом потухло Сережино воодушевление. Уж эти
взрослые!.. И бесполезно спорить. Пришлось снова раз-
деться и идти в чулан, где каждое утро по уже давно
заведенному порядку мальчики обливали один другого
холодной водой с головы до ног. Есть ли тут логика?
Все равно вода ледяная, так уж лучше бы побарахтать-
47
ся в снегу... И чинный завтрак тянулся бесконечно.
— Что, смутила ваш покой бабка Докия?—усмех-
нулась мама. — Ишь, непогода. А я собиралась в
Пятры...
— Ты обязательно поезжай. Срок закладной выхо-
дит. Я сам бы поехал, да плохо чувствую. Голова болит.
— Уж я сама, — ответила мать отцу.—Ты полежи
спокойно. Сережу возьму за кучера.
Сережа ерзнул на стуле: вот так удача! Боря засо-
пел обиженно: — А я?
— Так и быть, и ты поедешь. Прокачу! — улыбну-
лась мать и посмотрела в окно, к стеклу которого на-
липали снаружи великолепные пышные снежинки. У ма-
тери лицо помолодело, разгладилась почти не исчезав-
шая в последнее время морщина на лбу. Видимо, и ее
радовала и оживляла бабка Докия, воскрешала в душе
давние чувства, детскую веру в то, что это действитель-
но она, бабка Докия, приносит первый снег, сбрасывая
свои одеяния, чтобы пригреть остуженную морозом
землю, — так говорит старинное молдавское поверье.
После завтрака стали собираться, мать велела сы-
новьям надеть пахнущие нафталином полушубки, и са-
ма надела лисий салоп — и впрямь зима нагрянула!
Сынион подвел запряженного в бричку Пегаша.
Тронулись. Бричка небыстро и бесшумно поплыла
по белому морю. Снег запорошил коня, шубы, плюшевый
полог, приятными колкими прикосновениями щекотал
лицо, налипал на ресницы — было смешно и весело.
В Пятрах остановились возле кирпичного дома, где
жил нотариус, и пока мать занималась делами, мальчи-
ки ожидали поблизости в трактире, пили чай с мятными
пряниками. Чай припахивал рогожей, а об пряники чуть
зубы не обламывались, но все равно было вкусно, пото-
му что необычно.
В эту пору трактир был пуст. Толстый трактирщик
вышел из-за стойки, подсел поближе.
— Кушайте на здоровье, молодые господа, небось
проголодались с холоду...
— Тепло, — возразил Боря.
— Тепло! Кому тепло, а кому... В Сибири каторж-
ной. Свояк у меня по этапу угнан.
48
j -— Как это по этапу? —наивно удивился Боря..
L — Эх ты, воробышек, — вздохнул трактирщик.
А у Сережи сразу изменилось настроение, исчезла
жизнерадостная легкость, словно на крыльях поддер-
живавшая его все это утро, и стало тягостно на душе.
Вообразилась неведомая Сибирь в виде бескрайнего за-
снеженного поля, обдуваемого суровым ветром, завы-
иающим по-волчьи пронзительно... Где-то там Антосяк
и его молодцы бредут, звеня кандалами...
Е А между тем и в южных Пятрах бабка Докия на-
чала гневаться: потянул северняк, закрутил метель все
гуще и гуще.
К — Сереженька, может, лучше в Пятры вернемся?
к— Не бойся, мама...
; Умный Пегаш сам отыскивал дорогу.
Когда приехали, мать обняла Сережу:
— Ты и вправду вырос, на тебя можно положиться.
Она сказала это так, словно вкладывала в свои сло-
на потаенный смысл: в них прозвучали надежда и го-
речь. Она уже твердо знала, что в скором времени Се-
режа останется старшим • мужчиной в семье и ее един-
(гненной опорой.
Вторая часть
КИШИНЕВ

«ГОСПОДИН ЛАЗО»
ережа стоял у окна. Сквозь затуманенное стек-
ло с тонкими льдинками по углам виднелось
«сленоватое зимнее небо, вдали в дымке тонули белесые
холмы Кодры, темнея пятнами рощ и виноградников, а
нхиже, на крутом спуске в Нижний город, причудливо
Делились дома до самого берега Быка, неторопливо ка-
iitBinero холодную оловянную воду. Сережа не привык
ыце к новому виду и подолгу простаивал, обеими рука-
ми опершись на подоконник и любуясь той частью го-
рода, которая ему открывалась. Его волновала мысль,
н'О это лишь совсем незначительная часть и что город
 п'ромен, неохватим воображением и полон неизведан-
ных тайн. Только на днях семья переехала в Кишинев,
и пятнадцатилетний Сережа впервые воочию увидел
город. Сначала он был несколько разочарован: издали
го, о чем знаешь лишь понаслышке, всегда кажется
более грандиозным, чем оказывается на самом деле. Но,
побывав в кафедральном соборе и роскошных магази-
нах на Александровской улице, наведавшись в Публич-
ную библиотеку и впервые увидев железнодорожный
нокзал, пышущие огнем паровозы и длинные составы
поездов, мальчик ощутил величие города.
Как-то сложится новая жизнь? Примет ли город его,
неотесанного, деревенского юнца, не поднимет ли на’
। мех, не отбросит ли прочь — иди, откуда пришел...
Сегодня был великий, особенный день. Скоро, через
несколько часов, все решится. Нужно взять себя в ру-
ки, быть спокойным и крепким, как скала. Сережа до-
i тал платок и вытер вспотевшие ладони. Пора отправ-
53
ляться. Мама хотела сопровождать его, но он решитель-
но отказался: сам, только сам!..
Путь до гимназии был знаком, Сережа уже несколь-
ко раз проделывал его так просто, на всякий случай.
А вдруг примут? Вдруг ему удастся сдать экзамены?
Перед большим зданием из темного кирпича Сережа
остановился, преодолевая сердцебиение. Заставил себя
дышать ровно и медленно. Вошел в просторный вести-
бюль и сам, не обращаясь к служителю, отыскал каби-
нет директора. Мама объяснила, как найти. Ей при-
шлось несколько раз побывать здесь с рекомендатель-
ными письмами. Ведь это исключительный случай —
поступление сразу в 6-й класс.
Он поднял руку и опустил, но тотчас поднял снова
и постучал.
— Войдите.
В просторной комнате за громадным столом сидел
седовласый прямой старик в черном сюртуке. Высокий
крахмальный воротник подпирал щеки. Холодные свет-
лые глаза остановились на Сереже.
— Я Лазо. Велено к вам явиться, — проговорил
Сережа глухим от волнения голосом.
— Подойдите ближе. Вот так... Значит, вы сами
подготовили себя к шестому классу?
— Да, господин директор.
— А не трудно вам будет?
— Я старательно занимался, господин директор.
— Ваша матушка в вас не сомневается, но вот хочу
спросить: вы-то, вы уверены в себе? Ведь это очень не
просто — шестой класс.
— Я понимаю...
— Должен предупредить, что педагогический совет
не единодушно разрешил вам сдавать экзамены в сере-
дине учебного года. Это и вообще против правил.
И только снисходя к настойчивому ходатайству вашей
матушки... И положению вашей семьи... Когда-то я был
знаком с Георгием Ивановичем. Печально, что он ушел
так безвременно и осиротил вас... Ну, не будем об этом.
Итак, вы в себе абсолютно уверены?
Сережа молча наклонил голову. Зачем же без конца
повторять одно и то же? Я не могу ответить, что не
54
уверен — это было бы глупым отступлением, не могу
сказать, что уверен, — это было бы и нескромным и
неправильным... Я старался сделать все, что мог.
Он поднял глаза и смело встретился с испытующим
пзглядом старческих глаз.
— Я попробую, господин директор.
— Меня зовут Иваном Александровичем.
Подобие мимолетной улыбки скользнуло по худому
лицу директора, чуть дрогнули тонкие, сжатые губы.
1!ичем другим он не проявил того, что Сережа ему по-
нравился и внешностью — высокий, стройный, с узкой
талией и крепкими плечами, со смугло-румяным серь-
езным лицом и зачесанными со лба кудрявыми черными
полосами, — и поведением, простым, спокойным и ис-
полненным достоинства.
— Я вас теперь же сведу в класс. Ваши знания
проверят на уроках, это и будет экзаменом. Желаю ус-
пеха.
— Спасибо, Иван Александрович.
В шестом классе первым был урок латинского язы-
ка. Когда директор, подтолкнув вперед Сережу, вошел,
гимназисты, стуча крышками парт, вскочили и вытя-
нулись. От волнения туман застилал глаза, и Сережа
удивился, что все мальчики — несколько десятков —
ныглядят совершенно одинаково. Потом он сообразил,
что это из-за формы — на всех были одного покроя
серые мундирчики со, стоячими воротниками, окантован-
ными желтой полоской, с золочеными крупными пуго-
вицами. Постепенно стали проясняться лица — разные,
и глаза — черные, серые, синие, с равным любопытст-
вом уставившиеся на него. Все еще чуть-чуть оглушен-
ный, скованный, Сережа приблизился к указанной
парте, положил ранец.
Директор, представив Сережу и вполголоса перего-
ворив с латинистом, ушел, и сразу поднялся шумок, за-
шептались, захихикали гимназисты, поглядывая на но-
вичка.
— Господа, тише, тише! — беспомощно кричал учи-
тель. Он был полным человеком небрежного вида, в
залоснившемся и перепачканном мелом сюртуке с вен-
зелями.
55
— Ну-с, посмотрим, что вы знаете, мой уважаемый
претендент на звание классициста, — дребезжащим го-]
лосом заговорил он, как только восстановилась относи-
тельная тишина. — У нас классическая гимназия, да-<,
и великий язык Цицерона и Овидия должен звучать туг
преимущественно пред всеми другими! Преподнесите-ка
нам склонение слова «пуэр пульхер»... Что сие по-рос-
сийски?
— Красивый мальчик...
— Правильно. Вы — красивый мальчик, трудно
оспаривать сей очевидный факт, и лучшая половина
рода человеческого, надеюсь, его в свое время по спра-
ведливости оценит (он замахал руками на вновь весело
оживившийся класс). — Итак, склоняйте слово «пуэр
пульхер»!
— Но ведь это два слова, — проговорил Сережа.
Он покраснел, хотя старался делать вид, что не заметил
насмешки в витиеватой речи учителя.
— Но одно понятие. Склоняйте, склоняйте!
Сережа понял, что над ним издеваются. Такое за-
дание по силам и третьекласснику!
— Вы упомянули Цицерона и Овидия. Позвольте
прочитать из них на память.
— Э? Сколько же строк вы изволите знать-с?
— Я не считал по строкам.
— Ну-с. Жарьте.
Латинист уселся на кафедре, подперев лохматую го-
лову руками и саркастически усмехаясь.
— Речи против Катилины. Первая речь...
Сережа погрузился в прекрасные созвучия, забыл
обо всем вокруг. Его всегда увлекала сдержанная мощь
великолепного цицероновского стиля, изумительная ло-
гика мысли и изящество выражений. Он и теперь ув-
лекся, и голос его звенел все громче, страстнее...
— Речь вторая...
Латинист теперь не пытался играть в снисходитель-
ную насмешливость. Он слушал удивленно. И весь
класс примолк.
Звонок прервал Сережу.
— Господин Лазо, господин Лазо!—учитель кри-
чал с кафедры, размахивая руками. — Великолепно! Вы
56
.« тавили мне истинное наслаждение, мой дорогой гос-
подин Лазо! Вы на голову... Нет, на сто голов... Нет,
па тысячу выше всех сидящих здесь оболтусов! Бла-
годарю вас, господин Лазо!..
НОВЫЙ ДРУГ
Г — Это у него высшая похвала—назвать кого-нибудь
ю оболтусом, а господином. Он чудак и шут горохо-
in.iii, ио в общем-то незлобный старикан. Позволь тебя
поздравить.
К Сереже подошел гимназист, протянул руку.
I, — Меня зовут Юра Булат. Хотел бы я так же хо-
рошо знать латынь, как ты.
Г Сережа радостно улыбнулся.
I — Разве и в самом деле хорошо?
I — Не скромничай, а то заподозрю тебя в неискрен-
ности, подумаю, что пытаешься набить себе цену.
Он весело засмеялся.
— Да нет, ты не думай, — сказал Сережа, тоже
смеясь, — я вполне искренне. Ведь я сам готовился, и
кто его знает, правильно ли...
Перемена была в разгаре, младшеклассники сновали
вокруг по широкому коридору, мешали разговаривать.
Юра взял Сережу под руку, увлек в дальний угол, где
было потише.
I — У тебя, должно быть, сильная воля. А мне этого
не хватает. Я в общем-го хорошо учусь, но ведь мало
хорошо учиться. И потом — в гимназии ведь многому
и не учат. Надо самому заниматься, заниматься, читать
сотни книг. Послушай, ты кем хочешь быть, когда ста-
нешь взрослым?
— Механиком.
— Тогда тебе в реальное бы лучше.
— Наверное. Но мама настояла на гимназии.
— А я еще и сам не знаю, что из меня получится.
Понимаешь, никак не выберу, и доктором хочется, и
журналистом... Ты стихи сочиняешь?
Смутившись, Сережа кивнул. До сих пор это было
его тщательно ото всех сохраняемым секретом, но сей-
57
час он не сумел быть скрытным, наоборот, испытывал
приятную потребность быть откровенным с этим маль-
чиком, к которому у него сразу же появилось друже-
ское расположение.
— Я тоже сочиняю. Но никому не говори об этом
в классе. Есть такие насмешники. Глупцы, правда...
А тебе я как-нибудь прочту. Согласен?
— Конечно...
В этот день Сережу проверили также по русскому
языку и словесности, математике и истории — он отве-
чал хорошо, и только в заключение, на уроке истории,
уже после ответа случилась неприятная неожиданность.
Желчный, чахоточного вида учитель, безуспешно пы-
тавшийся «подловить» экзаменуемого и задавший мас-
су вопросов, спросил, наконец, неприязненно сверля его
пронзительным взглядом:
— В бога веруете?
— Нет, — ответил Сережа, не отводя глаз.
Гимназисты изумленно уставились на. него. Историк
в злобном раздражении стучал костяшками пальцев по
краю кафедры.
— Ладно хоть не врешь, а говоришь честно (он пе-
решел на ты), черныш-огарыш. Признайся, что в твоих
жилах течет нечистая кровь. Жиды в роду были?
— Да он же дворянин! — раздался возглас. — У них
поместье под Оргеевым, в нашем уезде их фамилию все
знают!..
— Ну, так молдаванин, мамалыжная душа. Не ве-
лика разница...
Щеки у Сережи вспыхнули гневным румянцем, но
он сдержался и ответил сдавленно:
— Все люди одинаковы.	л
— Вот как! Ну, нет! Жалких инородцев не равняй
с сынами Руси великой!
— А мы — потомки Цезаря... — крикнул кто-то.
Стало шумно. Ядовитое семя, брошенное шовинис-
том-историком, сразу взошло отвратительным сорня-
ком, и гимназисты — русские и молдаване — стали пе-
реругиваться. Сережа болезненно щурился, охваченный
омерзением. Надо что-то немедленно сделать, что-то
сказать...	,
58
— Господин учитель! — голос Сережи зазвенел.—
А вы ведь и сами из еврейского рода...
— Что? Что это значит?
— Только то, что вы — потомок Адама, а он, без-
условно, был иудеем, поскольку именно древние иудеи
। издали миф о сотворении человека и его первых днях
под райскими кущами. Так что, если следовать логике...
— Да я, Лазо, да я вас... — историк так растерялся,
что сразу не мог найти ответных слов.
Между тем соль сказанного Сережей дошла до ре-
iiiit, кто-то захохотал, был тут же поддержан, и вот уже
песь класс гремел и раскатывался неудержимым
। мехом.
Историк поспешно вышел и хлопнул дверью. К сча-
। сью, тут же через две-три минуты звонок возвестил
конец занятий.
I — Ну, Лазо, тебе крышка! Не иначе как он побежал
директору жаловаться.
I' — Ты молодец, Лазо, здорово проучил эту ржавую
селедку!..
Г — Господа, поведение Лазо возмутительно!..
[ — Ребята, если он поднимет вонь, не даДим Лазо
В обиду!
Сережа стоял под градом этих выкриков, не успевая
оборачиваться на каждый из них.
— Не бойся, Лазо, мы все за тебя встанем! Пусть
только попробуют не принять. Ты весь материал от-
лично знаешь, не бойся!..
Юра Булат провожал Сережу домой. Они шли по
заснеженной Киевской улице, окраинной и похожей на
деревенскую, с ровным рядом акаций, за которыми в
обширных дворах прятались маленькие и старые до-
мишки.
— Будь спокоен, историк не посмеет жаловаться.
Даже сами педагоги его терпеть не могут, такая язва...
11 весь класс на твоей стороне. Разве два-три ублюдка
но главе с Виленским...
— Кто он такой, этот Виленский?
— Дрянь человечишка. Голубая кровь, генераль-
ский сынок... Учится, правда, на пятерки. И дерет при
нтом нос до самого неба. Акула в общем. И как у каж-
59
дой порядочной акулы, есть у него свои прилипалы.
Брема читал?
— Не полностью.
— У меня есть, дам тебе, если хочешь...
День был пасмурный и морозный. Хмурилось низкое
небо. Деревья зябко поджали голые черные ветви.
Утоптанный, покрытый грязной коркой снег поскрипы-
вал под ногами. Юра сказал:
— Есть же на свете такие отвратительные люди, как
этот наш историк. Для таких обидеть, унизить, гадость
сделать — одно удовольствие. Послушай, а ты от чис-
того сердца сказал «нет»?
— О чем?
— А про бога. Что не веришь.
— Не верю. У нас в семье как-то не принято. Ма-
ма, хотя и крестится подчас, но, по-моему, и она не
верит. А покойный отец тем более...
— А у меня мама, наоборот, очень верующая и с
самого мала заставляет меня молиться. Раньше я очень
верил и боялся, а теперь часто думаю, сомневаюсь...
Очень неловко становиться на колени, лбом землю
бить... Унизительно, понимаешь. Зачем богу мое уни-
жение, разве он создал меня для того, чтобы я пре-
смыкался, как червь? Наверное, все-таки бога нет, а1
есть только природа. Дени Дидро читал?
— Нет... О чем он пишет?
— Именно об этом. Только не совсем понятно. И не
у кого спросить разъяснений... Это французский фи-!
лософ...
Сережа с завистью посмотрел на Юру — как много
он знает!
Юра почувствовал взгляд Сережи и проговорил
чуть смущенно:
— Тебе не наскучило меня слушать? Ведь не с кем
поделиться, одноклассники — милые ребята, но они
поднимают на смех, если говорить о высоких мате-
риях...
— Я вижу, ты читал куда больше моего. Вот Дидро
этот...
— Я тебе дам. Завтра принесу. И потом мы вместе
обсудим, хорошо?..
60
УЧЕНИКИ РАХМЕТОВА
На следующий день Сережа пришел в гимназию с
камнем на сердце. Он почти не сомневался, что «исто-
рия с историком» будет иметь губительные для него
Последствия. Дома он ничего не сказал: к чему матери
волноваться раньше времени? Но вопреки его опасени-
ям день шел спокойно, а в конце занятий директор
через классного наставника вызвал его в кабинет. «Вот,
сейчас», — тоскливо подумал Сережа, но Иван Алек-
сандрович сказал совсем другое:
I — По отчетам господ учителей, вы хорошо овладели
учебной программой, Лазо, и соответствуете требуемому
уровню. Сегодня у нас будет совет, и я уверен, что вы-
несут решение в вашу пользу. Передайте матушке, что
необходимо заказать форму...
№ От радости Сережа шумно выдохнул, не смог сдер-
жать улыбку, но она тотчас потухла под ледяным взгл-я-
дом директора.
| — Вместе с тем должен сделать вам замечание. Вы
непочтительно вели себя по отношению к учителю ис-
тории.
с — Но я...
I — Мне известно все. Все, — повторил он с ударе-
нием. — Можете идти.
Это было для Сережи хорошим уроком выдержки и
такта. Директор мог бы наказать его, отчитать, во вся-
ком случае, а он сумел вложить свое осуждение в одно
короткое слово. И понятно: нельзя горячиться, даже
если прав. Нужно с достоинством отстаивать свою пра-
воту. А эта его ссылка на Адама и райские кущи была
не очень-то уместна: рассчитана на дешевый эффект,
клоунский. Впредь нужно выработать в себе умение не
поступать по первому порыву, а вначале хладнокровно
взвесить обстановку, обдумать. Нет, дело не в том, что-
бы бояться и осторожничать, молча проглотить оскорб-
ления. Просто нужно уметь находить более разящее
оружие отпора, чем бранчливая отповедь, какой бы
остроумной она с первого взгляда ни выглядела...
Став гимназистом, Сережа очень изменился. Слов-
но бы форма (срочно сшитая у недорогого портного)
61
сразу сделала его другим человеком, взрослым и пол-
ностью самому за себя ответственным.
Юра Булат с первого знакомства понравился Елене
Степановне и стал часто бывать в доме.
Однажды он спросил:
— Есть ли у тебя такой человек, на которого ты
хотел бы во всем походить? Чтобы он был образцом,
понимаешь?
— Есть. — И Сережа рассказал о Федоре Ивановиче
Кодряну. Любимый учитель всегда оставался с ним, не-
зримо присутствовал во всей его жизни.
Юра внимательно слушал.
— Тебе больше моего повезло. Я не встречал таких
замечательных людей... Ты с ним переписываешься?
— Нет. Очень хотелось бы, но он не оставил ад-
реса...
— Жаль... Знаешь, а у меня тоже есть любимая лич-
ность для подражания, только это не действительно
живущий человек, а литературный герой.
— Кто же?
— Рахметов.
Нет, книгу про Рахметова Сережа не читал. Он даже
не слышал о такой книге.
— Роман Чернышевского «Что делать?», — пояснил
Юра. — Эта книга... Она запрещена. В ней содержатся
революционные взгляды.
— Где тебе удалось достать?
— У меня есть. Мой кузен — он студент москов-
ский — привез, когда приезжал летом на каникулы. Ну,
я и выпросил. Я тебе дам, Сережа, только помни: за нее
из гимназии исключить могут...
Сережа прочитал «Что делать?» залпом, забыв обо
• всем на свете. Книга эта словно в единый фокус собра-
ла то, что уже давно разрозненными мыслями жило в
его сознании, зрело, но не было еще до конца понято.
Особенно поразил его Рахметов. Вот таким и должен
быть человек, решивший отдать себя борьбе за новую
жизнь и всеобщее счастье, революционер!
Сережа решил: надо немедленно приступать к са-
мовоспитанию, готовить себя к невзгодам. И прежде
всего — физическая закалка.
62
Следующей ночью Сережина постель оставалась не-
||к>нутой, он спал на полу, постелив газету и раздев-
шись совсем, и при этом форточка была настежь рас-
пахнута. Нельзя сказать, что он получил от подобного
< на большое удовольствие: страшно промерз, лязгал
•убами и трясся, коленки подтягивал к самому подбо-
родку— сжимался почти в клубок. Но величие цели,
ради которой это было предпринято, внушало ему бод-
рость и подавляло желание смалодушничать и хотя бы
и 1ять одеяло. Что ж, Рахметову и того хуже приходи-
лось, он-то спал на гвоздях!
I — Ты нездоров?—спросила наутро мать. — У те-
ни вид какой-то странный...
— Нет, нет, все хорошо, — поспешно ответил он,
тлоняясь от ее взгляда. И в самом деле, привольная
деревенская жизнь и ежедневные омовения холодной
подой с самого раннего детства и на этот раз спасли
11'0 от простуды, он даже не чихал.
На большой перемене они с Юрой, как всегда, уеди-
нились в дальнем углу коридора. Сережа с восторгом
говорил о книге, поведал и о новом способе сна.
— Я тоже пробовал, — со вздохом признался
Юра, — пробовал спать на голых досках и даже еще
гороху подсыпал... Но только одну ночь. Больше не вы-
держал...
— Я выдержу! — уверенно заявил Сережа.
Через некоторое время мальчики вернулись к раз-
говору о Рахметове и решили, что силу воли и выносли-
вость следует вырабатывать не столько в отношении
гола, сколько духа. Прежде всего, строгий порядок дня,
выполнение всего намеченного. Они составили распи-
сание, по минутам распределили время и заметно вы-
играли: больше осталось времени на чтение, прогулки.
Что же касается «гвоздей», то Сережа таки попробовал,
следуя примеру Юры, подсыпать себе под спину горо-
ха... Он промучился ночи три, прежде чем окончатель-
но уразумел, что в общем-то в йога ему превращаться
ни к чему. Но ничего не делается напрасно из того, что
делается ради благой цели: с тех пор его никогда не
смущали неудобные условия отдыха, и он мог спать в
любой обстановке.
63
ТАСЯ
Первое время в городе Елена Степановна была очень]
занята устройством и вообще медленно входила в новый!
уклад жизни и поэтому почти ни с кем не встречалась,!
но постепенно восстановились старые знакомства, воз-|
никли новые, и вот в одно из воскресений она сказал:;]
Сереже:
— Мы приглашены на обед к Лазебным. Это очень!
хорошо, надо же тебе, наконец, войти в общество...
Сережа, напротив, не находил в приглашении ничего!
хорошего, и «входить в общество» ему вовсе не хотелось.]
Но он не решился возражать, чтобы не обидеть мать, и I
молча пошел одеваться. Борю послали за извозчиком. I
Сережу ожидал сюрприз: среди гостей оказались
супруги I оре с дочерью. Когда Сережа и Тася увидели
друг друга среди многочисленных собравшихся, они об'
менялись улыбками •—особенными, как бы говоривши-]
ми: «Все помню!» Сережа почувствовал, как горячо]
стало в груди. Вспомнился день у Мимы — беседка,!
спесивый Жан и темная, вечерняя аллея... С тех пор он|
не однажды думал о Тасе или, вернее, мечтал, вообра-]
жал новую встречу с ней. И вот... Как неожиданно!..
Елена Степановна заметила охватившее сына вол-|
нение: на его смуглых щеках выступил румянец, за-]
двигались густые брови, полукольцами поднимаясь в]
лоб. Она проследила за его взглядом и увидела чуть не-|
складную девочку-подростка с длинными руками и ху-|
дой шеей, но с очень милым бело-розовым лицом, осве-1
щенным большими и яркими голубыми глазами, с кра-|
сивой головкой в крупных золотистых локонах... Мать]
вздохнула: вырос Сережа, отдалился от нее, слишком!
скупо открывается перед нею душой. Это естественно, а!
все-таки больно...
Для Сережи обед тянулся нескончаемо долго. Он не I
слушал разговора, невпопад отвечал на слова матери и
соседки слева — какой-то пожилой добродушной дамы.!
Украдкой он все посматривал на Тасю, сидевшую в|
другом конце большого стола среди молодежи. Теперь
Тася вовсе не обращала на него внимания — отчего?
Неужели он для нее совсем пустое место?..
64
После десерта хозяин увел мужчин в кабинет курить
и пить кофе, молодежь удалилась в залу, и оттуда по-
слышались бравурные фортепианные аккорды, а Сере-
i.a остался с женщинами, тотчас увлеченно заговорив-
шими о рукоделии и варке варенья. Как глупо! Сиди,
< хушай чепуху... Досада распалялась в нем все сильнее.
— Почему же вы не пошли с ними? — Дама-соседка,
улыбаясь, кивнула головой на залу. — У них там ве-
село...
В самом деле, почему не пошел? Его не пригласили.
14м хорошо, они все друг друга знают, а я здесь чужой.
Гася могла бы пригласить...
|: — Пойди, Сережа... Вы знаете, он еще никак не
освоится с городом, все-таки деревенское воспитание...
Как мама не может понять, что такие высказывания
оскорбительны! Словно бы извиняется за меня, за мою
дикость...
Он решительно вСтал и направился в залу. Там ве-
селье было в разгаре. Какой-то молодой человек с арти-
। гической шевелюрой лихо отколачивал на рояле поль-
ку, и пары, теснясь в промежутке между креслами и
большими фикусами в кадках, танцевали не очень
стройно, но весело. Тася танцевала с высоким брюне-
том в усиках. Что нашла в нем хорошего? И старик —
ему уже лет двадцать...
Незнакомая ноющая боль наполнила Сережу, он не
пытался распознать ее причину, но смутно угадывал при-
частность к ней того, что Тасина рука лежит на чужом
плече и клонится к нему ее белокурая головка... Быстро
крутясь, они приблизились, и Тася одарила вдруг Се-
режу той же стремительной и многозначащей улыбкой,
какой ответила ему при встрече. И сразу будто теплая
полна нахлынула на него, подняла на гребень...
Танец кончился. Кавалер с усиками проводил Тасю
к креслу. Она издали крикнула:
| — Сережа, идите сюда! Я вас представлю... Госпо-
да, это Сережа Лазо, они в Кишинев переехали не-
давно...
— Николай Кардо, — Тасин кавалер снисходитель-
но протянул руку. — Рад знакомству. Гимназист? Ка-
кого класса?
3 Ю. Лясота
65
— Шестого...
— Чудный возраст! — вздохнул тот, провел паль-
цами по усикам. — Все еще впереди...
И с видом человека, вкусившего горьких плодов
старости, он сокрушенно покачал головой.
Сережа пожимал протягиваемые руки, расшаркивал-
ся и кланялся девицам, замирая о г смущения и досады
на всю эту церемонность. Ему казалось, что эти люди —
все они были в глазах его уже совсем взрослыми — про
себя смеются его угловатости и считают маленьким
мальчиком. И хуже всего было, что Тася между ними
выглядела равной, а по отношению к нему — или это
только мнительность? — так же высокомерно-снисхо-
дительной.
Тапер-энтузиаст вновь ударил по клавишам.
— Пригласите меня на вальс. Хочу с вами! — кап-
ризно проговорила Тася, отстраняя усатого и протяги-
вая руку Сереже.
— Но я... Не очень... — смешался он. Она засмея-
лась.
Сережа вел неумело, и сознание своей неумелости,
боязнь слишком наглядно проявить ее делали его еще
более неуклюжим.
— Ну, не наступать на туфли!—Тася легонько
хлопнула его по плечу ладонью. — Вы, милый медве-
жонок... Не сердитесь! А помните у Мимы?..
— Помню, — так же едва слышно отозвался он.
— Тогда мы были на «ты»... Мы были дети. У де-
тей все проще. Давайте дружить, Сережа... Согласны?
- Да-
Прислуга позвала в столовую пить чай. Тася взяла
Сережу за руку.
— Я хочу познакомить вас с мамой.
К удивлению Сережи, ее матерью оказалась именно
та самая пожилая дама, что была его соседкой за
столом.
— У нас в доме часто собирается молодежь, мы
всегда рады этому. Заходите, Сережа. Надеюсь, ваша
матушка не будет против.
— Отчего же? — откликнулась Елена Степанвв-
на. — Я очень вам признательна за приглашение...
66
А вечером, когда пришел Юра, Сережа вдруг пред-
ложил:
— Давай танцевать!
Под пальцами Елены Степановны побрякивало, чуть
дребезжало старенькое пианино. Юра, исполняющий
роль партнерши, терпеливо сносил тяжесть Сережино-
го ботинка и не называл неумелого «кавалера» медве-
жонком. А Сережа с каждым кругом становился лов-
чее...
АКУЛА И ПРИЛИПАЛЫ
Одноклассники с первых дней полюбили Сережу: он
был «свойский». Учился великолепно и при этом не важ-
ничал, держался ровно со всеми, охотно помогал в ученьи
любому, кто к нему обращался. Большинство ребят
были из небогатых семей — дети чиновников, мелких
торговцев, разночинной интеллигенции — «шваль», по
презрительному определению Аркадия Виленского. Се-
бя Виленский считал чрезвычайно высокой персоной,
так как был сыном генерала, и его каждое утро подво-
зила к гимназии лакированная карета. Он с родителями
приехал в Кишинев года два назад из столицы и вся-
чески подчеркивал, что тяготится серостью провинци-
альной дыры. Петербургский лоск обильно уснащал его
личность, начиная с напомаженных волос и отполиро-
ванных ногтей и кончая манерой разговаривать — мед-
ленно, словно нехотя, цедить слова лениво в виде одол-
жения собеседнику. Его высокомерие, едкие насмешки и
оскорбительные реплики не могли, конечно, снискать
ему расположения в классе, но, как у всякой «персоны»,
была у него свита — три-четыре человека, — и среди
них второгодник Чемученко, парень бычьей внешности
и силы, кулаками которого ограждалось спокойствие
Аркадия и гарантировалась безнаказанность его высо-
комерия...
Учился Аркадий хорошо и до прихода Сергея Лазо
был первым учеником в классе. Но теперь, с появлением
новичка, все изменилось.
На уроке литературы словесник раздал проверенные
сочинения.
3*	67
— Прекрасно как всегда, — сказал он, назвав Ви-
ленского, — безукоризненный слог, изящество оборо-
тов... Очень, очень похвально. И ни одной ошибки, вот
разве что в одном месте лучше бы поставить двоеточие,
не тире... Я всегда с наслаждением читаю ваши работы,
на фоне других они — праздник..
Аркадий небрежно стоял у парты, скрестив руки на
груди. Мина равнодушного пренебрежения была искус-
ственной, все-таки фамиам приятен, даже если исходит
от человека, который и в грош не ставится. Аркадий
считал словесника глупым провинциалом, давно закос-
невшим в школярской рутине. Действительно, на этот
счет он не очень ошибался.
— Пять с плюсом, Виленский, пять с плюсом! Са-
дитесь, пожалуйста. Есть и еще одно похвальное сочи-
нение, тоже пять с плюсом, хотя некоторые мысли идут
вразрез с тем, как это изложено в учебнике. Сергей
Лазо... Меня подкупает самостоятельность и зрелость
вашего разума... Это выше уровня наших требований...
Гм!.. Вы прекрасно знаете Гончарова, и ваша характе-
ристика Райского... Гм... Смело...
— Вы меня хвалите или осуждаете? — улыбнулся
Сережа.
— Просто должен сказать... Дать совет на будущее:
держитесь установленных взглядов. Это... это спокой-
нее...
— Почему же?
— Так, знаете... Инспектор спросит тетрадь на про-
верку... Прочитает — и мне выговор: чему учу? Воль-
нодумство...
— Этот Лазо всегда оригинальничает, эффектов
ищет, —громко шепнул Виленский своему соседу и при-
спешнику Олегу Гвоздареву.
— Это ты из зависти говоришь! — возмутился Бу-
лат. — Твое сочинение хуже!
— Ты читал?
— И так могу представить. Изложение учебника.
Как обычно. Всегда твои сочинения зачитывались вслух
как образцовые, а теперь этого нельзя делать...
— Почему?
— Потому что Лазо и в подметки не годишься. Сра-
68
яу станет видно, что кроме красивой каллиграфии и
грамотных выражений нет у тебя ничего...
— Булат, видимо, к Лазо в адвокаты нанялся, —
не очень к месту сказал Олег Гвоздарев, худенький
низкорослый мальчик с бледным лицом и нездоровой
синевой под глазами.
— Это ты за пару сладких пирожков пошел к Ви-
ленскому в лакеи! — выкрикнул кто-то. -
Заскрипела жалобно парта в заднем ряду — мас-
сивный Чемученко, сжав кулаки-гири, задвигался, урча
глухие угрозы.
— Господа, господа, к порядку! — обеспокоенно ме-
чась по кафедре, кричал словесник.
Сережа поднял руку.
— Зачем шуметь? Виленский, ты напрасно припи-
сываешь мне оригинальничанье. В сочинении я написал
про Райского то, что думаю. Он — слабый человек, об-
ремененный предрассудками, в которых виноват даже
не столько сам, сколько среда. Окружающее... Да, кста-
ти, и Белинский так пишет...
— Белинский не рекомендован... — почти с отчая-
нием вставил словесник.
— На книге, которую я читал, есть разрешение цен-
зуры...
— На сочинениях Мопассана тоже! — пытался па-
рировать Виленский и покраснел, поздно сообразив, что
сам себе оказал медвежью услугу. Юра Булат торжест-
вующе воскликнул:
— Ага, вот что мы почитываем!
— Господа, господа, — простонал совсем уже доби-
тый словесник, но его немощный голос потонул в гром-
ком хохоте...
Прошло несколько дней. Сережа вечером возвращал-
ся из читального за’ла. На перекрестке они распроща-
лись с Юрой Булатом, и он шел один по темной и пус-
той улице. Из тени высокого забора выдвинулась широ-
коплечая фигура, приблизилась вплотную. Сережа
узнал Чемученко.
— Добрый вечер, — удивился он его внезапному
появлению. Но тот, сбычив голову, буркнул без оби-
няков:
69
— Бить буду.
Сережа невольно отступил на шаг от поднятого ку-
лака. Чемученко, однако, не спешил. Топчась неуклюже
по-слоновьи, сопя, он продолжал тупым, не окрашен-
ным никакими эмоциями тоном:
— Бить буду. Каждый день. Как встречу, так и бу-
ду. И не моги жаловаться. А то вовсе убью.
— За что же?
— Так. Буду бить.
Сережа почувствовал, как напряглись и стали твер-
дыми мускулы. Огромный кулак Чемученко не успел
опуститься на его голову: он пригнулся и боднул его в
живот.
Недаром тренировались в родной деревенской роще
друзья-заговорщики, давшие в свое время клятву «сто-
ять за правду»! Этот прием обороны Сережа разрабо-
тал вместе с Михаем Костанакэ и Богданом Пацулеску.
Чемученко рухнул сначала на колени, потом сел на
землю, обеими руками ухватясь за живот, пытаясь
вздохнуть. Шапка с него слетела, голова свесилась.
— Ничего, отойдешь, — заверил его Сережа. —
И не моги жаловаться. Кажется, ты выразился именно
так? Знай наперед, я владею десятью тысячами спо-
собов приводить в чувство таких вот разбойников, как
ты. Знаю и цыганские и даже турецкие приемы. Намо-
тай на ус, приятель. Ну, о ревуар. Передай привет Ви-
ленскому...
На следующий день в классе Чемученко старатель-
но отворачивал от Сережи свою толстощекую физионо-
мию, а Виленский, наоборот, все время бросал на него
короткие и быстрые взгляды искоса, глаза его, как у
разозленного кота, коварно зеленели.
Прошло еще дня два-три. Шестиклассники были
удивлены поразительным фактом: Виленский и Олег
Гвоздарев шумно поссорились на большой перемене,
Акула обзывал своего прихлебателя «рванью», «бесто-
лочью» и «вонючкой», а тот, не оставаясь в долгу, воз-
давал не менее виртуозно дань изящной словесности.
Прилипала-Гвоздарев во всеуслышание поклялся, что
не будет больше знаться «с этим генеральским вырод-
ком», пересел от него на другую парту...
70
— Лазо, я понял, какая гнусная тварь этот Вилен-
ский, — сказал он и схватил Сережу за рукав, останав-
ливая. (Они столкнулись в вестибюле). — Лазо, по-
зволь мне считать тебя своим другом...
С бледного лица смотрели на Сережу жалобные,
какие-то по-младенчески беспомощные глаза с поволо-
кой слезы, с притаенной невысказанной болью. Во всей
щуплой фигурке было что-то такое, что тронуло Сере-
жу, хотя в нем сохранялась и настороженность.
— Я восхищаюсь тобой... Твоей смелостью... — то-
ропливо, захлебываясь, шептал Гвоздарев, — я все знаю
об этом... С Чемученкой.. Его Акула подослал... Можно,
я возьму твою тетрадку по латинскому? Я перевод не
смог...
; — Нельзя. Тетрадь не дам. Но до урока помогу
тебе, если хочешь. Еще есть время.
— О, пожалуйста! Какой ты добрый!..
С этого дня Гвоздарев не отставал от Сережи, вся-
чески проявлял к нему свое искательное внимание, вы-
прашивал книги, предлагал себя для услуг: в буфет за
бутербродом сбегать, очинить карандаш, вычистить пе-
ро... Юра Булат ревниво негодовал:
— Что ты нашел хорошего в этом горе-Олеге, Се-
режа? Ходит за тобой по пятам, словно собачонка. Про-
тивно! Мигни ему — башмаки лизать станет, на все го-
тов. Без хозяина не может, Акула шуранул прочь, так
к тебе прибился...
— Ну зачем ты так?—хмурился Сережа. — Он,
конечно, неприятен, да жаль его...
Сережа не мог найти более определенных слов для
выражения своего чувства к Гвоздареву: странного чув-
ства, в котором сочеталась неприязнь с жалостью.
Угодничество Олега, рабская готовность услужить были
противны и вместе трогательны.
— Ты все с этим Юрой Булатом, а меня он не лю-
бит... А я его люблю. И тебя... А знаешь, что говорит
про вас Акула? Всякие гнусные гадости...
— Мне не интересно, что он говорит. И не смей по-
вторять, понял?
— Не буду, не буду... Он геворит, чт* Булат...
— Ну!
71
— Не буду, прости, пожалуйста!..
Одной из подкупающих черт Гвоздарева была от-
кровенность (так, по крайней мере, казалось Сереже),
он много рассказывал о себе, своей жизни, не стыдясь
и таких ее сторон, о которых обычно не распространя-
ются. Сережа узнал, что отец Гвоздарева — пьяница,
его прогнали со службы, мать больна чахоткой.
— Мне только бы гимназию закончить, дотянуть...
Мама последние вещи продает, свое приданое... Тем и
живем... А еще есть младшие. Ты слышал, Сережа,
кричали в классе, будто я Акуле за сладкие булочки
продался? Это правда... За шоколадки для больной
сестрички...
По щекам Олега катились слезы, он всеми силами
удерживал всхлипывание. И у Сережи увлажнились
глаза, волнение сжало горло...
В другой раз он рассказывал:
— Дед у меня ничего, богатый. Материн отец.
Только он ее вытурил из дому и знать не хочет. За то,
что без его благословения под венец с отцом моим дер-
нула. Отец, пока не спился, красивый был... Вчера мать
к деду ходила, в ногах валялась. Отвалил четвертной
билет. Поживем немного. Ведь она кровью харкает, а
отец лупит ее, если не 'покупает ему водки...
Перед Сережей открылась страшная, почти нереаль-
ная мрачностью тонов картина. Невозможно было по-
верить в ее достоверность. Да, он читал Достоевского,
но в книге писатель, верно, сгустил краски. А здесь...
Круги под глазами Олега, измученное лицо и лихора-
дочные глаза убеждали в правдивости его рассказов.
И Сережа мучился состраданием и бессилием помочь.
Он дал Гвоздареву денег.
— Купи сестренке конфет. Это мои деньги, я волен
ими распоряжаться. Тетя подарила мне в день рож-
дения...
Олег взял, поколебавшись. Его глаза воровато из-
бегнули встретить Сережин взгляд, плечи пристыжен-
но пригнулись.
Сережа заметил это, но не мог понять — почему,
что именно так смутило Гвоздарева. Он видел объяс-
нение лишь в том, что недостаточно деликатно предло-
72
жил помощь, уязвил его гордость. Он ставил себя на
место Олега и думал, что, видимо, испытывал бы такую
же боль: ведь, по существу, это просто милостыня.
— Да ты не переживай, — мягко и виновато прого-
ворил Сережа. — Мне сейчас не нужны эти деньги...
Знаешь, если хочешь, будем считать, что это долг. Ко-
гда-нибудь ты отдашь...
Гвоздарев отвернулся и ответил не сразу: — Откуда
же я возьму?
Г — Да ну ладно, хватит об этом. Пойми, я ведь чис-
то по-дружески. Люди всегда должны друг другу помо-
гать, в этом-то и смысл жизни. Знаешь, у меня есть
друг в деревне. Однажды беда случилась, изба у них
сгорела. И что же? Сельчане собрали деньги и новую
построили! Вот так всегда нужно делать...
— Хороший ты, Сережа. Не стою я твоей доб-
роты...
— Что за глупости!
— Если бы ты только знал!..
Олег оборвал себя на полуслове, махнул рукой и,
сгорбившись, торопливо пошел прочь, оставив Сережу
в недоумении. Странный человек! Впрочем, чему удив-
ляться, если ему, бедняге, приходится так трудно?..
А вскоре случилось вот что. Был пустой урок, исто-
рик заболел и не явился. Каждый в классе нашел себе
развлечение по душе: кто читал, кто играл в крестики
или перышки, Чемученко плевался жеваной бумагой
так ловко, что «коротыши» с первой парты (а он сидел
на последней) потирали затылки. Виленский вдруг
громко сказал:
— Смотри, ненароком в Лазо попадешь. Он тебя
опять поймает в темном углу и исколотит. С этим отпе-
тым сорванцом лучше не связываться.
Все удивленно примолкли, а Виленский продолжал:
— Право, господа, я поражаюсь, как этому ЛазО
удается играть роль благовоспитанного человека, когда
на самом деле он такой фрукт, что не приведи господь!
Правильно говорит пословица: «В тихом омуте черти
водятся». Мне известно о нем такое...
— Ты! Опомнись, что болтаешь! — закричал Бу-
лат, но Акула продолжал, усмехаясь:
73
— Бедный Чемученко только из скромности молчит
о том, как его на днях отделал этот деревенский раз-
бойник.
— Что? Чемученку? Лазо? Да Чемученко быка од-
ним щелчком прихлопнет!
Громкий голос Виленского подавил недоверчивые
возгласы:
— На него напали неожиданно, из-за угла! А ну,
покажи, какой у тебя синяк на брюхе!
Чемученко послушно выбрался из-за парты, задрал
куртку и начал расстегивать пояс брюк.
Сережа потерялся от наглости Акулы, от того, как
ловко все переворачивалось с ног на голову. Он не счи-
тал нужным рассказывать кому бы то ни было о стычке
с Чемученко.
— Сережа, это правда? — с восхищением спросил
Юра. — Ты его отдубасил?
— Да. Вынужден был защищаться.
— Правильно! Молодец! Его давно проучить надо
было!
— Ребята, ура в честь Лазо!
— Что, Виленский, нашлась управа и на твоего цеп-
ного пса?
— Ну, гляди, теперь-то мы знаем, что только на
вид ты непобедимый...
Чемученко втянул голову в плечи. Эта бурная реак-
ция класса пришибла его, он снова сел за парту, вжал-
ся в угол.
Виленский, видя, что один из козырей в затеянной
им игре уже выбит, тотчас кинул второй:
— Вы безмозглые дураки! Этот Лазо просто окол-
довал вас всех! Вы его во всем оправдать готовы.
А он — у меня есть неопровержимые доказательства —
он преступник! Он позволял себе так высказываться о
нашем обожаемом государе-императоре, что я повторить
не смею. Гвоздарев, а ну-ка, подтверди! Ну!
Олег покорно поднялся, будто вызванный учителем,
понуро встал, вытянув руки.
— Говорил Лазо про государя?
— Говорил...
— Что говорил? Повтори!..
74
Зловещая напряженная тишина установилась в клас-
се. Ребята поняли, что совершается какая-то невероят-
ная, из ряда вон выходящая гнусность. Сережа оста-
новил взгляд на побледневшем, как гипсовая маска,
лице Олега.
Виленский командовал резко, словно фельдфебель
на плацу:
— Говори! Стоять смирно, смотреть всем в глаза!
Гвоздарев болезненно передернулся, пригнул плечи.
Губы его судорожно кривились. Наконец он неживым,
глухим голосом медленно произнес:
— Лазо назвал государя...
— Ну! Громче! Как назвал?
Гвоздарев молчал, низко опустив голову.
— Говори!
Вдруг Гвоздарев стремительно выпрямился. Схва-
тив чернильницу, он размахнулся, и в следующее мгно-
вение Акула дико взвыл, прижимая ладони к залитому
чернилами лицу.
Олег повернулся к Сереже:
— Ударь меня... Дай мне в морду, только не гони.
Прости меня, не отталкивай... Или я под поезд бро-
шусь!..
Сережа подошел к нему, положил руку на плечо,
заставил сесть.
— Успокойся.
— Я должен все сказать. Судите меня! Эта сволочь
думала, что я не человек, а падаль, как он сам... Он все
придумал, мы поссорились понарошке — он велел, что-
бы войти к Лазо в доверие. Я должен был шпионить
за тобой, Сергей, и обо всем ему доносить. Что мне те-
перь делать, что?..
Юра Булат подскочил, оттолкнул Сережу и дал
Олегу затрещину. Тот даже не прикрылся руками, да-
же не отстранился, казалось, для него было облегче-
нием это возмездие. Юра замахнулся снова, но Сережа
перехватил его руку:
— Не по адресу!
Тремя шагами Сережа оказался подле Виленского,
старательно трущего платком лицо и заляпанный мун-
дирчик.	_____
75
— Стоять смирно! — приказал Сережа, повторив
команду, которую тот только что отдавал Гвоздареву.
В негромко произнесенных словах, а особенно во взгля-
де прищуренных блестящих глаз, в крутом изломе бро-
вей Лазо было что-то такое, что тотчас заставило Аку-
лу вытянуться и замереть.
— Ты — подлец, негодяй, низменнейший мерзавец.
Запомни: отныне и навсегда ты оставишь Гвоздарева
в покое. Посмей пожаловаться за испорченную внеш-
ность. Облился сам, ясно? При твоем изворотливом
уме нетрудно изобрести версию. А наказанием тебе
будет...
Он обернулся к классу.
— Друзья, предлагаю отныне не замечать этого че-
ловека. Не здороваться с ним, не разговаривать. Будто
его вовсе нет среди нас.
Класс ответил одобрительным шумом.
КУДА ВЕТЕР ДУЕТ
В доме семьи Горе часто собиралась молодежь и был
устроен своего рода литературно-музыкальный салон.
Сережу влекло сюда и обаяние Таси, и споры на разно-
образные темы, и вообще вся атмосфера непринужден-
ности и жизнерадостного веселья, установленная в виде
прочной традиции. Здесь он отдыхал душой от скучной
домашней обстановки, от серых и однообразных гимна-
зических будней, от уроков, которые казенные педагоги
умели сделать удивительно неинтересными...
В небольшом зале было уютно. Притененная розо-
вым экраном лампа давала мягкий свет и оставляла уг-
лы в полумраке. Тасины гости, не обременяя себя чо-
порными позами, расселись в креслах, на кушетке и
прямо на полу, на ворсистом теплом ковре. У рояля
стоял Николай Кардо в странном одеянии: тоге, на-
скоро сооруженной из скатерти и накинутой на плечи
поверх пиджака. Он читал стихи:
Бедна, как нищая, и, как рабыня, лжива,
В лохмотья яркие пестро наряжена,
76
Жизнь только издали заманчивонкрасива,
И только издали к себе влечет она...
Тася нагнулась к уху Сережи:
— Вам нравится Надсон?
— Не очень. Уж чересчур много стонов и вздохов...
Она засмеялась.
— Разве не в этом прелесть поэзии?
— Не в этом, по-моему.
Декламатор между тем, закончив одно стихотворе-
ние, сразу же приступил к другому:
Я проклинаю человечество, я от него бегу, спеша,
Мое единое отечество — моя пустынная душа...
— А это вам нравится, Сережа?
— Вовсе нет! Если это не поэтическая рисовка, а
откровенное мнение, то это — гнусность.
— А почему?
— А потому, что человечество не проклинать надо,
а преобразовывать, перестроить общество и сделать его
лучше, чем оно есть сейчас.
— Чем же оно теперь так плохо?
— Тем хотя бы, что есть богатые и бедные, патри-
ции и плебеи...
— О, да вы бунтарь! Но я не люблю таких разго-
воров — тоска от них и зевать хочется. Лучше погово-
рим о поэзии... Кто ваш любимый поэт, конечно Пуш-
кин?
— Некрасов.
— А! «Тятя, тятя, наши сети притащили мерт-
веца».
— Это как раз Пушкин.
— В самом деле, я совсем запамятовала. Все равно
от Некрасова лаптями пахнет...
Она говорила шутливо посмеиваясь, и безмятежная
улыбка освещала ее нежное лицо — Сережа не смог
серьезно на нее рассердиться и сказал только:
— Вы плохо знаете Некрасова, Тася.
Но он, видимо, не сумел до конца сдержать возму-
щение и сказал это слишком громко, потому что Кардо
услышал и возопил:
77
I
— Кто там произнес имя Некрасова? Не место ему
в нашем пантеоне высоких муз!
— Почему же вы так считаете?
— Потому что он не поэт! Политик — да, публи-
цист, зарифмовавший свои идеи неуклюже и топорно.
Писал бы уж прозой, а то... Вслушайтесь: «Выдь на
Волгу, чей стон раздается?» Разве не слышите, что по-
лучается «выть»? Волки воют — да, ветер воет — да,
но нам-то с вами к чему выть да еще на Волгу? А как
вам сие по душе придется? — и он низким голосом, на-
рочито тянуче, прочитал:
Я не люблю иронии твоей,
Оставь ее ие жившим и отжившим,
А вам с тобой, так горячо любившим,
Еще остаток чувства сохранившим,
Нам paiHO предаваться ей...
Разве вы не заметили, господа, что в этих, с позволе-
ния сказать, стихах целая пригоршня вшей? Пардон,
миль пардон. Вши, вши, вши — почти в каждом слове...
— Ну, в этом грубый русский язык виноват! — за-
смеялась Тася. — Что сделать с нашими причастиями?
— Да хотя бы в стихах не употреблять!
— Позвольте вас спросить, Николай, в чем вы ви-
дите йазначение поэзии? И литературы вообще? — раз-
дались спокойные, сдержанные слова. Сережа обернул-
ся и увидел Брусникова, незаметно вошедшего и при-
строившегося в углу.
Алексей Павлович Брусников, недавно закончивший
институт железнодорожный инженер, ухаживал за
старшей Тасиной сестрой Лидией Александровной, и
Сережа несколько раз встречал его в доме. Этот чело-
век интересовал Сережу и внушал ему чуть завистливое
уважение: так молод и уже приобщен к величайшему
чуду техники! Работает в депо, и ему подвластны гроз-
ные паровозы...
— Ну, что ж вы, отвечайте! Хотите, я отвечу за
вас: вы ищете в искусстве спасения от треволнений
подлинной, настоящей жизни, пытаетесь опьянить себя
угаром дешевых и пустых страстишек личного свой-
ства. Это модно теперь. Но не в этом направлении дует
ветер истории. Настоящее искусство должно быть на-
78
ротным и для народа. И все ваши Минские и Северя-
нины перед великим Некрасовым пигмеи. Ветер жизни
сдует их, как пыль с дороги...
Сережа увлеченно слушал Брусникова. Как точно,
как правильно! И удивительно то, что это его собствен-
ные, Сережины мысли, только он никогда не сумел бы
так убедительно их высказать...
А Брусников, выйдя из темного угла на свет, нето-
ропливо похаживал, заложив руку за борт форменной
тужурки с молоточками в петлицах, и говорил негром-
ко, словно размышляя вслух:
— Ноты уныния и отрешенности от жизни, свойст-
венные современному нашему искусству, естественно,
объяснимы тем, что спала волна... Временно спала. Но
пятый год повторится, и повторится с большим успехом.
Туда, туда дует ветер! И жалкий хор политических
банкротов и штатных зубозаговаривателей от литера-
туры глохнет в мощном голосе истинных народных пев-
цов. «Над седой пучиной моря гордо реет буревест-
ник... Пусть сильнее грянет буря!» Это наш Максим
Горький.
— Пойдемте, Сережа! — шепнула Тася. — Он во-
друзился на своего любимого конька, разведет лекцию
на целый час. Засохнуть можно... Пойдемте ко мне.
Сереже очень не хотелось уходить, но Тася настой-
чиво потянула его за руку.
— Идемте!
В ее комнате голубая луна заглядывала в окошко,
и по темному стеклу скользили черные тени стоявшего
в палисаднике дерева; шевелились обнаженные зимние
ветки, и тени причудливо сплетались, плыли, перебра-
сывались на Тасино лицо, оно было совсем близко, то
исчезая во мраке, то появляясь снова.
— Не станем зажигать свечу. Так хорошо. При-
сядем...
Ее рука обвила плечо Сережи, горячее дыхание кос-
нулось его щеки. Они сели на мягкий пуф рядом, и
Тася не сняла руку с его плеча. Сердцу стало тесно в
груди, оно билось рывками. В голове 'было глухо и шат-
ко — обрывки неуловимых мыслей колебались подобно
теням на стекле.
79
— Сережа, милый Сережа... Ты меня любишь, я
чувствую. Ты мне постоянно снишься, красивый мой.
И какое нам дело до того, куда дует ветер? Мы вместе...
Она быстро и легко поцеловала его в щеку и вско-
чила со смехом:
— Ну, идем! А то подумают бог знает что!
СЫНИОН
Тася... Тася. Это имя наполняло Сережу глубокой
взволнованной радостью, между будничных дел оно
вдруг вспыхивало в сознании и горячим светом обли-
вало душу, и откуда-то появлялась сила, будто хлебнул
добрый глоток живой воды. Можно было всю ночь не
спать, сидеть за книгой, а если глаза начинали терять
зоркость и тяжелели веки, стоило мысленно сказать:
«Тася!» — и возвращалась кипящая бодрость...
Между тем дни шли чередой, и каждый нес что-то
свое, новое. Близилась весна. К пасхе из деревни при-
слали воз всяческой снеди — Сынион привез. Теперь
это был солидный, знающий себе цену парень. Сережа
ему очень обрадовался, обнял, утащил к себе.
— Ну как там, рассказывай!
— Как было. Только пусто без тебя, баринок, си-
ротливо.
Оба они посмеялись этому словечку из детства —
«баринок».
— А помнишь, как я от наказания в кустах пря-
тался, а ты нашел меня и уговаривал вернуться?
— Уж помню. С норовом был барин, Георгий Ива-
нович наш, царство небесное.
— Да, немало мы с тобой колотушек поделили, Сы-
нион.
— Оно так, да стоит ли в памяти держать?
— В Езоренах часто бываешь? Как поживают Ми-
хай, Богдан, все ребята?
— Поживают себе... Часом с квасом, порою с во-
дою... Иляна Пацулеску грыжею мается, теперь на Бог-
дане все хозяйство. Ничего мужик, справный... А ты
как вырос, Сережа! Глянь, под носом-то и черный ус!
80
i Сережа рассмеялся не без гордости:
— Ага! Скоро бриться начну...
Г Заглянула Елена Степановна, сказала недовольно:
I — Ну что ж ты, Сынион, право? Я жду тебя, пого-
ворить надо, бумаги посмотреть, что управляющий пе-
редал, а ты тут тары-бары...
I Она увела его, а Сережа сел за уроки, но не мог
сосредоточиться, мысли унеслись далеко — в родные
места, в минувшие годы. Хорошо было дома! Сколько
приятных, волнующих воспоминаний и главное — дру-
зья, сверстники... Нелепо устроено в жизни: хочешь
одного, а должен делать совсем другое. Лучше бы я
остался в деревне, землю пахал, и рядом были бы Ми-
хай и Богдан... Но нет, это глупости мне в голову при-
шли, ведь надо учиться, обязательно надо, и, выучив-
шись, вернуться к друзьям; можно будет тогда помочь
п им; если подойти к земледелию по-научному, то какие
урожаи станут! Исчезнет бедность, страх перед засу-
хой. И обязательно, чтобы на полях работали машины,
паровой плуг, например...
' Сережа, забывшись, прямо в тетради по латинскому
языку начал рисовать сложный агрегат на огромных
колесах с клешнями, как у рака, — лемехами, пузатым
котлом и паровозной трубой. Он уже давно и настой-
чиво обдумывал, какими должны быть земледельче-
ские машины, в публичной библиотеке брал книги по
технике и завел специальную папку, в которую склады-
вал выписки, записи собственных соображений и на-
броски чертежей... «Ах, черт!» — воскликнул он с доса-
дой, увидев, что урок безнадежно испорчен. Пришлось
вырвать из тетради страницу и все переписывать за-
ново...
Позвали обедать. Когда он вошел в столовую, суп-
ница уже дымилась на столе, мать и Борис сидели на
своих местах.
f — А где Сынион?
Елена Степановна удивилась вопросу:
I — Где? На кухне... Я велела получше угостить...
— Мама, но ведь он гость! Я думал...
— Что ты думал?
Борис, хихикнув, сострил:
81
— Гости гложут кости.
Это было в его духе: пошлые высказывания с пре-
тензией на оригинальность. Сережа смерил брата не-
приязненным взглядом. Ну и балбес! Вымахал с коло-
менскую версту, а ума кот наплакал.
Елена Степановна разлила суп, подвинула тарелку,
но Сережа не садился.
— В чем дело?
— Я позову Сыниона, ладно? Ну, пожалуйста!
— Сережа, что за причуда? Ему не место...
— Отчего же, мама? Отчего не место?
— Ну, ты ведь сам понимаешь...
— Не понимаю! Он — наш друг, он старается изо
всех сил, чтобы нам было хорошо, работает для нас,
а мы...
Мать начала тереть виски.
— Ну, хватит! Садись и ешь.
— Это что же 'такое? — Борис был поражен. —
Наш дорогой Сереженька намеревается Сыниона за
стол усадить? Ну и отмочил фокус! Ха-ха-ха! Да мы
же задохнемся, сапоги на нем смазные, фи! Вонять
будет...
Сережа сжал кулаки, зажмурился, удерживая гнев-
ную вспышку. Он сказал негромко, но так, что слова
его обрушились на брата словно пощечины:
— Знаешь что, Боря! Когда-то Сынион вытаскивал
за тобой горшки и не жаловался, прости, пожалуйста,
что от тебя воняло. От тебя и сейчас воняет еще хуже —
спесью и глупостью. Дурак.
— Ты сам! — взвизгнул тот, но увидел на лице Се-
режи что-то такое, что заставило его примолкнуть.
— Я, мама, на кухне пообедаю.
— Сергей! Садись сейчас же, не то...
— Может быть, ты хочешь меня ударить?
Два взгляда уперлись один в другой, матери и сы-
на. На щеках Сережи напряглись желваки, выгнулись
и сомкнулись над переносицей резкие брови. Мать не
выдержала, опустила глаза, достала из-за манжетки
платок, всхлипнула.
— Не надо, мама, ты же знаешь, что я прав. Так
я пойду...
82
1
ПОЧЕМ ФУНТ ЛИХА
I Тася не скрывала своей «симпатии» к Сереже, и это
ныла именно «симпатия» в том понимании слова, кото-
рое установилось в молодежном салоне Горе и которо-
му способствовала обстановка непринужденной, не-
сколько легкомысленной жизнерадостности, допускав-
шей и оправдывавшей известные вольности поведения.
Гася могла при всех растрепать Сереже волосы, поло-
жить свою милую головку на его плечо, даже боль-
ше — чмокнуть в щеку. Вначале это повергало его в
страшное смущение, потом он освоился, но не настолько,
чтобы совершенно не испытывать неловкости от столь
афишированных знако-в ее благорасположения к нему.
Это было совсем не то, чего хотелось Сереже, по чем
он томился, к чему тянулся неосознанно и неуклонно,
как железо к магниту. То, чем пронизывалось все его
существо, не могло удовлетвориться формами галант-
ной игры, полушутливой эскападой флирта... Он чув-
ствовал себя игрушкой в руках Таси, а потребностью
его было иметь в ней друга, поделиться душой до самых
сокровенных глубин... Не получалось — и это причиняло
ему страдания... Несколько раз он давал себе зарок не
ходить больше к Горе, но, досадуя на свое малодушие,
Осыпая себя самыми безжалостными упреками, все-
гаки шел...
' Среди завсегдатаев гостеприимного дома только
один человек (кроме самой Таси) был для него по-на-
стоящему привлекателен: Алексей Павлович Брус-
ников — «симпатия» Лидии Александровны, старшей
Тасиной сестры. Сережа испытывал к нему глубокое
уважение: умен, блестяще образован, подкупающе скро-
мен и деликатен. Много раз хотелось Сереже погово-
рить с ним, сойтись поближе, но застенчивость сковы-
вала— ведь он перед ним мальчишка... Первый шаг
сделал сам Брусников.
№ — Вы спешите домой?—спросил он однажды, ко-
гда вышли после обычно проведенного вечера (стихи,
ганцы, полемика на пустяковые темы). — Чудесный
воздух! Может быть, погуляем? Еще не поздно.
Сережа с радостью согласился.
83
Брусников был невысок ростом, сухощав. Прохо-
жий в темноте, увидев их, не определил бы разницы п
возрасте.
— Вам не очень нравится эта наша компания, Се-
режа? Я знаю. Верно, беспечные мотыльки, потребите-
ли нектара... От жизни они далеки и ни о чем не ве-
дают. И не желают ведать.А жизнь — она сложная
штука, ее не познаешь, сидя в мягком кресле. Скажите,
как вы представляете свое будущее?
Сережа помолчал, обдумывая ответ. Брусников по-
своему расценил эту паузу.
— Вы не можете сказать? В том и беда, что в гим-
назии нас воспитывают абсолютно теплично, оторванно
от жизни, не учат ничему полезному... Конечно, грамот-
ным быть нужно, не спорю. Но кроме этого нужно
знать, что станешь делать, получив аттестат.
— Я знаю, — ответил Сережа. — Я хочу быть ин-
женером, как вы.
Ему почему-то казалось, что Брусников рассмеется:
«Для этого нужно иметь особый талант, куда уж вам,
самонадеянный фантазер!» Но тот сказал просто:
— Что ж, очень хорошо.
Торопясь убедить его в обоснованности своих пла-
нов, Сережа пылко высказывал свое сокровенное:
— Я буду изобретать машины для крестьян, для
того, чтобы облегчить их труд. И еще — чтобы регули-
ровать климат, вы не поверите, насколько благополучие
сельских жителей зависит от капризов климата. Если
бы удалось что-нибудь придумать — насколько улуч-
шилась бы жизнь народа!..
— Не спорю, только.... Вряд ли одной науке под си-
лу решить вопрос общественного благополучия. Чистая
утопия. Красивая ложь ..
Сережа от удивления даже приостановился.
— Почему вы так говорите? Нет, нет! Я-то вырос
в деревне, я знаю. Град за какие-то полчаса может
уничтожить весь урожай. Дождь не вовремя погубит
зерно в колосе. А если нет долго дождя...
— Я все это знаю, Сережа, — улыбнулся Брусни-
ков.— Кто станет оспаривать силу человеческого гения
и его технической мысли! Только не я. Уверен, что дей-
84
гиительно можно изобрести даже регулирование пого-
jbi, не говоря уж о механических плугах, боронах, се-
I илках... Кстати, такие машины уже есть — правда еще
очень примитивные. Дело совсем не в этом...
В1— В чем же? Почему вы считаете, что наука не мо-
тет улучшить общество?
I — Я сказал — одна наука. Только наука. Вы хоро-
шо знаете историю, литературу? Лорд Джордж Гордон
Байрон, величайший английский поэт, однажды вы-
ступил в парламенте, он ведь был пэром и наследствен-
ным членом палаты лордов... Его речь была посвящена
|ащите так называемых «машинокрушителей»... Слы-
шали о таких? Да, увы, в курсе истории, утвержденном
его величества министерством просвещения, эти факты
|амалчиваются... Так вот, дело в следующем: была
изобретена шерстеткацкая машина, способная заменить
сразу множество ткачей и улучшить качество ткани.
Казалось бы, благо, да? Только для кого! Для вла-
дельца фабрики, для того, кто хозяин машины. Сотни
рабочих были выгнаны с производства за ненадоб-
ностью, сотни семей разорены, обращены в нищих...
Безработные устраивали бунты, крушили машины,
нидя в них зло, причину своего несчастья... Я это рас-
сказываю к тому, чтобы провести теперь параллель.
Допустим, есть машина для поливки полей во время
засухи. Это, конечно, громоздкое сооружение, ведь чем-
то оно должно отличаться от обыкновенной лейки! Ну-
жен обширный водоем, система насосов, энергетическая
установка... Такая машина будет дорого стоить, Ивану
не по карману, как говорится. Значит, ее купит только
богач. И будет при помощи ее богатеть дальше — будет
драть с простого землепашца три шкуры. Вот в чем
противоречие, Сережа, подумайте!
Сережа сказал после долгого размышления:
— У меня был учитель Федор Иванович. Тогда я
многого не понимал — был маленький, а теперь, вспо-
миная его слова, вижу... Он говорил, например, что вся
земля должна принадлежать народу, тем, кто на ней
сам трудится.
— Он правильно говорил. И не только земля, все!
Заводы, фабрики, железные дороги, рудники и шах-
ты — всему сам народ должен быть хозяином. Тогда и
достижения науки станут служить ко всеобщему
благу...
— Я понимаю.
— И прекрасно... Надеюсь, вы не станете особенно
распространяться о нашем разговоре. Наши власти не
одобряют подобных мыслей, могу вас заверить... Так вы
любите технику?
— Да. Только мало знаю, из книг... Никогда нс
приходилось вблизи посмотреть машины, побывать на
заводе.
— Приходите к нам в депо. Не завод, конечно, но
кое-что покажу...
— А можно завтра?
— Хорошо. Буду ждать после обеда.
В свободное время Сережа часто приходил к вок-
залу. Ему нравилось смотреть на поезда, он востор-
гался пыхтящими мощными паровозами, завидовал вы-
совывавшемуся из окошка машинисту в кожаной фу-
ражке — вот счастливец! Ему подвластно это грозное
чудовище на колесах, с бешеной скоростью мчится он в
заманчивую даль, в чужие города и страны...
Сережа пробирался по станционным путям, споты-
каясь о шпалы, опасливо озираясь, не вымчится ли от-
куда поезд. Он подошел к длинному зданию с настежь
распахнутыми огромными воротами, в которые уходила
колея дороги. Перед въездом стояли один за другим
сразу три паровоза, рывками выплевывали из высоких
труб клубы серо-сизого дыма, и едкий угольный угар
тяжело оседал на землю, черную от сажи. Вдруг из-под
котла ближнего паровоза с резким свистом вырвалось
облако молочного пара. Оглушенный Сережа едва удер-
жался на ногах, отпрянул к стене.
— Ты чего тут шляешься, парень? — услышал он
окрик, обернулся. Перед ним стоял чумазый, как трубо-
чист, человек с большой масленкой, похожей на причуд-
ливый чайник: далеко торчал изогнутый тонкий но-
сик, и с него стекали и грузно падали черные блестя-
щие капли.
— Тут посторонним ход закрыт, не видал, что ль,
вывеску?
86
 — Мне к инженеру... Господин Брусников, Алексей
Павлович...
I — А, к нему! Пойдем, проведу, гимназист...
К Сережа пытался ни на шаг не отставать от своего
провожатого — было страшно. Они вошли под темные
поды здания, и в полумраке видны стали силуэты
паровозов, огромные неподвижные махины, возле ко-
юрых муравьями суетились люди, светили фонарями,
грохотали по металлу молотами.
| — Берегись! — громоподобно грянул крик. Прово-
жатый едва успел оттолкнуть Сережу — прямо над го-
ловой, раскачиваясь в воздухе, проплыла схваченная
крюком ось с выкрашенными в красный цвет колесами.
К— Не пужайся! Но зевать не полагается, а то враз
башку оттяпают!
Брусникова они нашли в тесной, со всех сторон за-
стекленной будке, стоявшей на возвышении посередине
депо. Инженер был занят разговором с несколькими
рабочими. Все они, да и сам Алексей Павлович, были в
длинных, измазанных мазутом холстяных передниках.
Они что-то обсуждали, склонившись над разостланным
на столе чертежом, освещенным газовым рожком.
| — А, Сережа! Знакомьтесь, это мой друг. Хочет
посмотреть, как мы трудимся.
I — Узнать, почем фунт лиха? Что ж, хорошее дело!
Сереже протягивали руки, здоровались, как со
взрослым, и крепкие пожатия этих сильных, грубоко-
жих рук взволновали Сережу, возвысили в собственных
глазах. «Вот они, настоящие люди!» — подумал он.
Г — Это ты его привел, Артемов?
— Я, господин инженер.
» — Ну вот что, возьми-ка его пока к себе на паровоз,
покажи все, растолкуй! Я освобожусь через полчаса,
приду к вам.
Когда они вышли из будки, Артемов спросил:
— Сколь тебе годов-то?
— Шестнадцать скоро.
| — Мне восемнадцать стукнуло. Уже третью зиму
тут. В подручных сначала... Теперь кочегаром езжу с
дядей Никитой. Наш локомотив в пять сорок четыре
поведет киевский товаро-пассажирский. Видел на запас-
87
ном? Пары поднимаем... Топай живей, подшуровать на-
до. Зовут-то Сергеем?
- Да.
— Меня Антоном...
Они подошли к паровозу, Сережа невольно прижму-
рился. Из-под колес, ярко вспыхивая, выбивалось спо-
лохами багровое свечение, сыпались искры, что-то уг-
рожающе шипело, всхлипывало, тонкими струйками из
тысячи невидимых на стальном туловище пор выры-
вался горячий туман.
Антон поддержал Сережу под мышки, помогая
взобраться по крутой лестнице в паровозную будку.
В лицо пахнуло опаляющим жаром, за круглой дверцей
топки гудело пламя, и в щели видна была его ослепи-
тельная яркость. Блестели начищенные медные краны,
рукоятки, стекла манометров, хитроумно переплетались
трубы и клапаны. Металлический пол под ногами вздра-
гивал тг казался шатким.
-— Вот, дядь Никита, гостя привел.
С высокого сиденья у окна поднялся грузный муж-
чина в черной куртке и кожаной фуражке, зорко
взглянул.
— Это кто ж такой в шинельке?
— Гимназист. Инженер Алексей Павлович послал
со мной, велел, чтобы все ему про паровоз разъяснили.
Хотит самолично узнать, почем фунт лиха.
— А, ну коль Алексей Павлович, значит — гость
почетный. Что ж, разъясняй, Антоша. Наперед однако
подшуруй да подбрось совок-другой в ненасытную-то...
—• Отрдвиньсь! — Антон легонько оттолкнул Се-
режу в угол, каким-то длинным крюком ловко распах-
нул дверцу топки. Сережа заслонился ладонью и через
растопыренные пальцы смотрел на бушующее, реву-
щее пламя. Завороженный, он не мог оторвать глаз от
дикой игры огня, ослепительного, как само солнце...
— Давай ты! Коль не в шутку хочешь знать... Вот,
смотри: раз, раз! — Антон широкой лопатой подхваты-
вал ссыпающийся с лотка уголь и забрасывал в топ-
ку. — Перенял способ? Давай!
Сережа взял из его рук лопату, набрал угля. Раз!
Что ж, ничего нет хитрого. Дома, в деревне, сколько та-
88
им же способом пришлось перелопатить зерна на току
и н амбаре. Только вот уж слишком жарко...
J. — Молодец! — ободрял Антон. — Знай, знай, по-
чем фунт лиха!
В ГОСТЯХ У АНТОНА
В течение нескольких дней Сережа не мог ни о чем
думать, кроме того, что увидел в депо. Особенное впе-
'нггление произвел на него Антон Артемов: всего на
какие-то два года старше, а уже человек, уже выбрал
।сбе путь в жизни и стал самостоятельным, ни от кого
не зависимым. А я в его годы все еще буду неоперив-
Шимся юнцом, гимназистиком на маминой шее. Пре-
пильно говорит Алексей Павлович — ничему существен-
ному нас в гимназии не научат. Ну, латынь, греческий,
дитература — все это прекрасно, да и без этого прожить
можно. Проживи-ка без паровоза! Без машин! Ведь
двадцатый век!
I Сережа поделился своими мыслями с Юрой Була-
том. Они заспорили. Юра горячился:
I — Ты слишком прямолинейно рассуждаешь. В ос-
нове технического прогресса должна лежать общая
культура, широкая образованность. Возьми того же ин-
женера Брусникова, сам же рассказывал, как хорошо
он знает поэзию, как на обе лопатки положил хулителей
11екрасова. Я считаю, что мы должны учиться как
можно больше, раз уж нам выпала такая возможность.
I (астанет время, и мы применим свои знания для поль-
зы нашей родины...
— Да разве я отрицаю необходимость знаний? Ма-
тематика, механика — вот что нужно!
— А история, по-твоему, не нужна? А литература?
11е говорю уж о философии. Слушай, ведь именно эти
области знания дают понять, зачем нужна техника, как
направлять ее развитие.
— Но скажи, пожалуйста, зачем мне знать подроб-
ности коронации Анны Иоанновны — ведь это как раз
последний урок, заданный нам историком? Как это
поможет живому делу сегодняшнего дня, развитию со-
89
временной цивилизации? Ну, выучу я, подобно попу»
гаю, эти трескучие словеса, чтобы получить пятерку...
И что? Обогащу этим свой разум? Внесу этим ка-
кую-то, пусть минимальную лепту во всеобщее благо?!
— Ты утрируешь. Черт с ней, с Анной Иоанновной,
я имею в виду историю действительно грандиозных со!
бытий, существенных в жизни народа. Мне одно ясно:
чтобы поступить в университет, нужно хорошо кончить
гимназию. Ради этого можно и Анну вызубрить со
всеми ее шутами. Важно, что я понимаю — это вздор,
чепуха, умею отличить это, например, от истории Пуга-
чева, хотя в нашем учебнике двадцать страниц про
Анну и три про Емельку, да и те клевета и ложь...
— А я не желаю вызубривать двадцать страниц
белиберды! Это унизительно! Коли уж умом допер, что
чушь... И все-таки зубрить ради пятерки. Гнусносп!
какая!
— Хочешь получить кол?
— И пусть!
— Не руби сплеча, Сережа. Нужно быть не только
умным, но и хитрым. В хорошем смысле этого слова.
— Раньше я не разбирался, верил во все, чем пич-
кают меня на уроках, глотал жадно, как голодный
галчонок. Теперь не могу. Противно, давлюсь этой че-
пухой. Лучше брошу гимназию, пойду в депо на самую
черную работу. Не хуже Антона уголь могу в топку
забрасывать!
— Еще бы. Ты сильный, ловкий. Большего не нуж-
но. Только это у тебя дурь самая настоящая.
- Да?
— Да. Мой двоюродный брат — он сейчас в Моск-
ве, студент — умница, светлая голова. Это он сказал
мне: нужно быть хитрым. В том дело, чтобы перехит-
рить все пошлое, ложное, никчемное, что есть в гимна-
зическом курсе, отобрать для себя по-настоящему нуж-
ное и использовать его потом в своих целях...
Румяное лицо Юры раскраснелось еще больше, голос
звенел, и Сережа почувствовал, что не может противо-
поставить его доводам никаких серьезных возражений.
Правда, возникшее в нем настроение—просто дурь.
Нужно учиться. Именно так, как подсказывал Юрин
90
,рат. Без знания нельзя стать настоящим борцом за
лучшую жизнь. Разве не об этом же написал Федор
1нанович Кодряну в своей прощальной записке? А в
идущем, когда преобразуется жизнь, детей станут
тть иначе — только тому, что действительно полезно
нажно...
2 Антон Артемов дал Сереже свой адрес, приглашал
ч|йти, и в ближайшее воскресенье Сережа и Юра от-
равились к нему в гости.
В Ясное апрельское утро дышало весной. Тепло при-
ревало солнце. На деревьях с уже набухшими почками
живленными стайками суетились воробьи, оглашали
кругу веселым чириканьем. Антон жил в предместье,
к берегу-Быка — это уже был не город: много деревь-
II, и совсем недалеко начиналась Кодра — привольные
сеистые холмы.
I Мальчики не без труда разыскали среди многих по-
добных же крошечную вросшую в землю мазанку с под-
ъеденными синькой переплетами маленьких окошек, с
крышей из покореженной временем черепицы. В пали-
дднике — четыре квадратных сажени перед кособоким
«рылечком — играли в чижика ребятишки. Когда спро-
или, здесь ли живут Артемовы, к низкому плетню
подошел паренек лет двенадцати, солидно сказал:
К— Я буду Артемов. А вам батю или Антошу?
	— Антона.
	— Заходите в хату, дома...
\ И он кинулся вперед, распахнул дверь с криком:
	— Антоша, к тебе!
I Антон вышел на крыльцо -в рубашке с закатанными
рукавами, босой.
К — У, гимназисты! Нашли-таки ко мне дорожку? Не
вкидал, признаться!
» — А мы вот пришли, — ответил Сережа чуть сму-
щенно, — это мой лучший друг Юра Булат. Мы не
помешаем? Может, у тебя дела?
f — Какие же? Воскресенье! Дров мамане нарубил,
поды натаскал — отдыхаю. Заходите, заходите!
Он подтолкнул застеснявшихся гостей, и они вошли
и тесную кухоньку, наполовину занятую громоздкой
печью.
91
— Маманя, это вот гимназисты. До меня зашли
Знакомьтесь, маманя.
От плиты, на которой что-то, шипя и испуская соь
лазнительный аромат, поджаривалось и варилось, обер-
нулась и ступила им навстречу женщина в длинном
платье с белым передником.
— Милости просим! Антош, чего ж ты босый-то?
Обуйся. Вы уж простите... И я у хозяйства, не прибранИ
ная... Евдокия Петровна!
Сережа и Юра назвали себя и пожали протянутую
ею руку, которую она предварительно обтерла о перед*
ник — снежно-белый и разглаженный. Вся крошечная
кухонька сверкала чистотой: и свежепобеленная печь, и
посуда на полке, и клеенка на столе, и занавески ни
окошках, уставленных пышной геранью. Из сеней вер-
нулся Антон — в носках и тряпичных домашних шло
панцах.
— В комнату прошу!
Сережа и Юра с сомнением опустили глаза к своим
ботинкам — они запылились, и на подошвы налипли
грязь, а крашеный пол блестел, как зеркало.
— А разуйтесь, хлопцы, не зима — не замерзнете и
носочках.
Улыбка матери была такой ласковой, простодушной,
что невольная застенчивость и скованность сразу про-
шли, и мальчики сами заулыбались во весь рот, снимая
ботинки.
Улыбался и Антон. Глядя на него, Сережа подумал:
«Дома он совсем другой, чем на паровозе, и не потому,
что там он был чумазый, в замасленной рабочей одеж-
де. Там он был взрослым, а здесь совсем такой, как мы
с Юрой!»
В комнате стояла застланная голубым покрывалом
кровать с пирамидой подушек, большой комод и покры-
тый ковриком сундук. Возле окна в кресле-качалке,
обложенный подушками, сидел мужчина с очень худым,
высохшим лицом. Ноги его были прикрыты ватным
одеялом.
— Батя мой Антон Антонович. У нас в роду ужо
шесть колен Антонов, я седьмой. А это мои гости, ба-
тя, гимназисты. Пришли проведать, как мы живем.
92
I — Здравствуйте, молодые люди, — улыбка трону-
Ы бледные губы Антона Антоновича. — Рад вам... Это
'фоню, что у Антоши такие друзья... Ученые... Ему-то
nd долю не выпало учиться, хотя и была у меня такая
думка. Не хворость бы моя...
I — Да ладно, батя, чего вы... Не всем же учеными
быть!
I — За одного ученого двух неученых дают.
 — Это вы, батя, пословицу переврали. За одного
битого...
В — Не переврал, сынку, а так оно и есть.
I — Ну, по-вашему рассуждать, так как получается?
Все инженеры, все техники, а без кочегаров да смазчи-
ков тоже колеса крутиться не станут... Айда на мою
Голубятню, ребята!..
f Через кухню они вернулись в сени и по крутой скри-
пучей лестнице поднялись на чердак, приспособленный
под жилье. Небольшое окошко, у стены низкий топчан
{ постелью, а вся противоположная стена занята полкой
С книгами.
Е — Мы здесь с братишкой обитаем, Ленька — ви-
дели? Хороший он у меня, брательник мой, толковень-
кий. В лепешку разобьюсь, а осенью определю учиться.
Гимназистом сделаю... Высше-начальное заканчивает
Ионыча...
' Юра, дернув за рукав, многозначительно посмотрел
Па Сережу.
Сережа потупился. Антон спросил:
— Чего это вы, ребята?
I — Да так, — улыбнулся Юра, — мы вот с Сережей
спорили недавно. Он хотел гимназию бросить, в коче-
гары идти, как ты...
— Да пойми, Антон, в гимназии очень много чепу-
хи всякой, учат не тому, что по-настоящему полезно...
— Так-таки ничего полезного нет?
L — Есть, конечно, да приходится отделять пшеницу
от плевел по зернышку.
— Ну, коль голова на плечах, так это не задача!
| — А я что говорю! — обрадовался Юра.
i — Но ты и сам говорил — не всем учиться, и коче-
гары нужны... — упрямился Сережа.
93
Антон нахмурился, призадумался.
— У вас в гимназии есть такие, кому ученье но
впрок? Тупые такие, дубовые? Кому от бога таланта
не дадено?
— Тупицы? Сколько хочешь. Хоть нашего Чему-
ченку взять, второй год сидит—и никаких просветов..
— А чего бы ему в кочегары не пойти?
— Ну да! Силен, как бык, хороший бы кочегар по-
лучился.
— Не пойдет. Это ведь сын того Чемученки, у кото-
рого колбасная на Александровской улице?
— Он и есть.
— Не пойдет. Папаша ему червонцами в жизнь
прямую дорогу вымостит. Эта вот несправедливость
проклятая: кто даровит — в люди не выбьется, если
бедность его удел. А богатому и ума не надо — за день-
ги все взять можно. Нет, требуется эту музыку всю
наскрозь перекроить. Чтобы по справедливости, по
чести...
Антон ожесточился, голос его стал острым, на лице
появилось выражение решимости.
— Нужно всю жизнь перекроить, все законы! В де-
вятьсот пятом году задавили нас, да снова поднимемся.
Рабочий народ не одолеешь, он — сила. Жаль, тогда я
сопляком еще был, а батя мой в забастовке участвовал,
с казаками дрался! Я бы тогда, коли с ним и нашими
деповскими довелось бы за правду стать, ух как
дрался!..
Сережа сказал:
— Я тоже... И у нас в деревне сельчане поднимались
на борьбу. Антосяк народ повел. А потом — на каторгу
его. Но мой учитель сказал: тысячи новых Антосяков
появятся.
— И появятся! Долго нас теперь в кабале не удер-
жишь: прозрели, поняли что к чему...
Лестница заскрипела, приподнялась крышка люка,
служившего входом на чердак, и показалась мальчи-
шечья голова со смешными вихорками на затылке и
висках.
— Маманя обедать зовет.
— Взойди сюда!—приказал Антон и представил:
94
I -— Вот он, мой Ленька. А ну, сколь будет двадцать
семь перемножить на сорок три?
t Ленька наморщил веснушчатое лицо, свел от натуги
плечи и почти сразу же выпалил:
К — Одна тыща сто шестьдесят один!
I Антон сосредоточился, нахмурил лоб, зашевелил гу-
бами. И Сережа невольно стал считать ответ — пра-
нильно ли. Прошло довольно много времени — значи-
тельно больше, чем у Леньки, пока оба они не убеди-
лись, что мальчуган не ошибся.
I — Вот башка! — не пряча восхищения, воскликнул
Антон и обнял братишку, с нежностью прижал к се-
бе. — Ну, обедать!
I — Уж не побрезгуйте нашим хлебом-солью!—ска-
зала Евдокия Петровна. — Чем богаты, тем рады...
Антон распахнул дверь в комнату, приподнял за
ручки качалку с отцом и без труда перенес к столу.
I — Есть силенка у хлопца! — улыбнулся отец. —
В меня пошел. Ведь и я не всегда такой вот рухлядью
был. Пока болесть в бараний рог не скрутила, мог кое-
что... Подковы этими вот руками гнул...
I Он приподнял над столом высохшие руки, тотчас
бессильно уронил их и вздохнул громко и горестно,
похоже на стон.
— Ладно, 'батя, не журись! Вот подработаю — на
воды повезу тебя на горячие. Купать буду, авось хво-
рость снимет.
— Ну, кушайте, кушайте, — и Евдокия Петровна
стала разливать ароматный борщ...
Когда вечером возвращались домой, Юра сказал:
— Какие они все хорошие!
Сережа не отозвался. Больно было, что не находил
ясного ответа: что сейчас вот, немедленно надо делать,
чтобы исправить жизнь, уничтожить все мерзкое, не-
справедливое...
ПРОГУЛКА ЗА ГОРОД
Наступила настоящая весна с жаркими днями и све-
жими, прозрачными вечерами, с первым веселым дож-
диком — густым и шумным, смывшим прошлогодние
95
листья и зимний сор и окончательно разбудившим зем-
лю: в буйной траве бесчисленными звездочками заго-
релись одуванчики, и деревья окутались легким зеле-
ным туманом новорожденной листвы.
Сережа и любил и не любил весну. Любил потому,
что не любить ее невозможно, и он был покорен закону
всего сущего, а не любил потому, что всегда она при-
носила с собою томление души, какую-то неприятную
расслабленность воли и раздражительность. Куда при-
ятнее осень! Он где-то вычитал, что все незаурядные
люди отличаются именно таким отношением к временам
года, и это польстило его самолюбию...
В одно из майских воскресений компания молодежи,
обычно собиравшаяся у Горе, устроила выезд на пик-
ник. Оставив извозчиков на дороге, удалились в глубь
леса, нашли сухую полянку, и скоро задымил костер,
зашипели шашлыки... Николай Кардо, душа общества,
под гитару пел цыганские романсы, а припев подхва-
тывали хором. Было весело всем, кроме Сережи. Он с
тоской думал, что теряет время попусту, лучше бы по-
читать дома или в библиотеке.
— Ты что такой хмурый, Сержик? — в который уже
раз спрашивала Тася. — Не получил ли уж двойку?
Ай-яй-яй, наказать мальчика надо!..
И ее заливчатый смех отдавался в Сереже глухой
досадой, он чувствовал так, будто в груди шевелилась
какая-то шершавая тряпка. И это глупое «Сержик»,
похожее на собачью кличку, сегодня особенно неприят-
но звучит!.. Уйду. Вот сейчас же встану и уйду... Но
он продолжал лежать на ковре, разостланном Тасей;
тело будто стало чужим — не хочется и пошевелиться.
— Господа, господа, шашлыки созрели! Где шам-
панское? Кто будет открывать? Кавалеры, угощайте
дам!..
— Сержик, ну что ж ты? Я жду!
Он нехотя поднялся. Кардо, отбросив гитару, рас-
поряжался у костра суетливо и шумно. Под его руко-
водством раздавались шампура с обуглившимся, исто-
чающим благоухание мясом, и шипучее вино вливалось
в бокалы, тут же опустошавшиеся под общий смех и
громкие тосты. «Напьюсь с горя!» — решил вдруг Се-
96
г
режа и залпом осушил бокал. Приятная теплота током
прошла по всем жилам, прилила к голове. «Какое же
у меня горе? Чудак я! Все так славно, а я раскис, раз-
нюнился»... Он выпил еще, а потом взял два бокала и
пошел к Тасе.
Кардо пел:
На последнюю да на пятерку
Будем весело мы жить,
Пока кудри в кольца вьются —
Будем девушек любить!..
Ноги странно подворачивались, не хотели ступать
куда нужно. Гудело в голове, и шум веселой компании
как будто удалился, приглох.
[ — За тебя, Тася! — он протянул ей бокал. Под
звон столкнувшегося стекла она отозвалась:
[ — За нас с тобой!..
После завтрака все парочками разбрелись по роще.
Тася, взяв за руку, увлекла Сережу в тенистую чащу.
Они сели на бугорок, на мягкую, шелковистую траву.
[ — Как хорошо, Сереженька! Небо голубое-голубое!
Слышишь? Птичка какая-то поет...
Милая Тася! И это словцо — «птичка», прозвучав-
шее по-детски наивно, чуть жалобно, прелестно...
Она положила голову ему на колени. Едва примет-
ное движение воздуха шевелило ее светлые золотящие-
ся волосы, открывало нежную шейку с крошечной ко-
ричневой родинкой... Милая Тася!.. Он нагнулся и бе-
режно прижал губы к горячей и нежной коже как раз
там, где было пятнышко. Тася негромко засмеялась:
— Щекотно... Поцелуй еще!..
, Он покорно исполнил приказание. Тася выпрями-
лась, обдала его светом огромных синих глаз.
— Это навечно, Сережа, да?
f - Да!
— Ты мой единственный, один из всех! Я это зна-
ла с тех пор, как тебя увидела. Помнишь, у Мимы? Ты
меня тогда поразил: такой красавец мальчик, смуглень-
кий, а щеки как яблочки... Но теперь ты еще лучше!
Л я? Я — красивая?
- Да!
| Ю Лясота
97
— Как мчится время! Вот мы уже почти взрос-
лые... Скоро наша Лида выйдет за Брусникова. Уже
шьют подвенечное платье, только мне фасон не нра-
вится. У меня будет другой... Знаешь, я уже думаю об
этом... —- призналась она, стыдливо потупившись, и ру-
мянец опалил ее лицо. — А ты будешь в черном фраке,
только не нужно розу в петлицу, это банально. Да?
— Да-
— О, тогда мы заживем на славу! Ты, конечно, ста-
нешь важным сановником, ты ведь талантливый. У нас
будет большой дом, много слуг, и я стану устраивать
приемы, балы... Как будет чудесно, ведь правда?
— Н-не знаю... Я не хочу быть сановником.
— Кем же?
— Инженером.
Тася передернула плечиком.
— Не глупи! Что в этом хорошего? Нет, нет...
— Отчего же?
— Это совсем не почетно! Впрочем, я могу судить
только по Брусникову. Может быть, ему просто не по-
везло, и он неудачник.
— Почему?
— Жалованье не ахти Мама Лиду жалеет — ну что
за жизнь? Хорошо хоть квартира казенная... Конечно,
он мог бы и лучшее место получить, ему даже предла-
гали, а он отказался. Говорит, ему интереснее с рабо-
чими, чем в управлении дороги. Лида прямо из себя
выходит — так возмущается ..
Возбуждающее действие шампанского кончилось,
Сережа слушал Тасю с ноющим сердцем, и то, что она
говорила, как бы отстраняло ее и отодвигало куда-то
далеко-далеко. И было мучительно жаль той милой,
нежной Таси, которой она была недавно, всего каких-
то несколько минуг назад и которой она уже никогда —
чувствовал он — не будет, не может быть после того,
что она сказала. Он отодвинулся и сгорбил плечи.
— Что с тобой, Сержик?
— Ничего.
— А птичка опять щебечет. Это голубки, и они ми-
луются, как мы с тобой...
— Голуби не щебечут, Тася. Они ведь не воробьи
98
|1у, я пойду, пожалуй.
— Пойдешь? Куда же?
В— В город. Заниматься нужно
 Да ну что ты Успеешь!
I—	Пойду.
В прямом взгляде его глубоких темных глаз было
»-то такое, что удивило и смутило Тасю, заставило
примолкнуть. Он поднялся, отряхнул с одежды на-
ипшие былинки и, не оглядываясь, побрел прочь.
I	БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ
Приближались экзамены. Сергей и Юра Булат за-
нмались вдвоем, штудировали учебники еще и еще раз.
ого читали.
• Сережа, вообще чуждый тщеславия, сейчас подпал
ид влияние Юры, который доказывал, что они должны
шть первыми учениками в классе хотя бы ради того,
юбы утереть нос Акуле.
В самый разгар подготовки утром, когда они с Юрой
адько засели за работу, вошла Елена Степановна:
II—	Тебя спрашивает какой-то мальчик.
г — Кто бы это мог быть? — с недоумением прото-
мил Сережа.
J Это оказался Ленька, брат Антона Артемова,
гоило Сереже увидеть его, как он понял: произошло
то-то плохое. На растерянном, заплаканном лице маль-
чугана — недетское горе, он дрожал, как в ознобе, хотя
инь был по-летнему жарким.
 '— Антошу... забрали, — запинаясь и преодолевая
тхлипывания, сказал он.
 '— Как забрали? Что ты говоришь?
 — Забрали. Жандармы С шашками... Ночью вло-
п|лись, все как есть в хате перевернули. Все шукали
чего-то, везде рылись, даже в курятнике. Книги Анто-
чины тож забрали. Это он мне шепнуть успел, прика-
чл тебя найти, хоть расшибись, а чтоб сделал. Книги,
го ты дал ему, они тож прихватили, а там твоя фами-
ия написана, на книгах-то. Антон велел передать, что-
14 знал ты...
99
Сережа обомлел. Противная липкая испарина пи
крыла тело. Нет, не за себя он испугался. Книги-то в>
ужас как крамольные — Писарев, Добролюбов. Но Ап
тон — господи, за что ж его... И если надолго, то кл«
же семья? Больной отец? Ведь он единственный кор
милец!..
— Як вам сейчас же пойду!
— Нет-нет. Нельзя...
И в самом деле — чем я могу помочь? Но что
делать, ведь надо что-то делать!
— Может, ты думаешь, что он вор или разбойнп»
какой? Нет! Антон у нас самый лучший! И я знаю,
что его... За то, что он их ненавидит, ругает всегда и
даже царя ругал... Что теперь будет?
Ленька отвернулся, прикрылся ладонью. Плечи егн
заходили ходуном. Сережа не пытался утешить — ш
знал как. Он просто обнял его, прижал к себе, глади*
мягкие волосы. Что же делать, что, как помочь? Он
хотел было оставить Леньку у себя, но тот заспеши*
домой:
— Нет, я побегу. Бате плохо, маманя одна. Она вег
плачет, плачет...
Занятия уже не шли на ум. Подавленные, растс
рянные, друзья долго думали, что сделать, и решили
только одно: нужно повидаться с Брусниковым. Уж он
то что-нибудь посоветует...
К часу окончания работы в депо Сережа дожидался
инженера у выхода с запасных путей и, увидев издали,
пошел навстречу.
Поравнявшись с Сережей, Брусников хмуро кивнул
Они шагали молча, затем Брусников со вздохом прого-
ворил:
— Вот так-то. Я знаю, вы с Антоном сдружились,
Славный он парень.
— За что же, Алексей Павлович?
— Он не один арестован. У нас в депо еще человек
пять и на станции несколько...
— Но за что, за что?
— Не знаю точно. Думаю, у них был марксистский
кружок.
— Какой кружок?
100
— Марксистский. Не слышали о Марксе? Карл
1иркс. Великий философ и учитель рабочего класса.
— Алексей Павлович, надо ведь как-то помочь...
Ini думали с Булатом, другом моим... Может быть,
*жно денег на адвоката и семье помочь... У нас есть
много, и мы продадим книги. Ружье могу продать, у
ия хорошее — отцов подарок...
£— Вы благородный человек, Сережа. Что ж, деньги,
иечно, нужны. Рабочие уже собрали некоторую сум-
|ш да и профсоюз выделил — это такая негласная ра-
вная организация, слабая еще, правда. А ружье не
•до продавать, тем более — память об отце... Обой-
гмся и без этого. Не беспокойтесь, будет предпринято
ее, чтобы вызволить из беды Антона и других това-
нщей.
— Они революционеры?
К — Во всяком случае, учатся быть ими...
• — А где можно взять книги Карла Маркса?
J — Не в библиотеке, конечно. Зайдите когда-нибудь
« мне на квартиру.
К — Спасибо. Обязательно!
J— Ну, прощайте, я кое-куда зайду еще...
 Разговор с Брусниковым принес облегчение, успо-
оил: арестованные не останутся без помощи. Молодец
\нтон! Нельзя безучастно и равнодушно взирать на
юрзости жизни.
Через несколько дней Сережу вдруг прямо с урока
ызвали в кабинет директора. С дивана поднялся высо-
ий, широкоплечий мужчина в штатском, но с явной во-
пной выправкой.
Е — Сергей Лазо? — взгляд недобрых глаз вонзил-
и в Сережу. — К вам есть несколько вопросов. Пре-
(упреждаю, не пытайтесь лгать и увиливать. Вы зна-
КВмы с Артемовым Антоном Антоновичем?
| Сережа сообразил, что перед ним за птица, но он не
испытывал ни страха, ни смущения — только злость,
пламенем вспыхнувшую в груди.
। — Знаком!—ответил он почти с вызовом.
Директор Иван Александрович кашлянул за сто-
юм. Сережа повел в его сторону взглядом — тот пре-
достерегающе качнул головой. Нужно быть сдержан-
101
ным, сила в этом. Нужно помнить урок, однажды ii|>4
поданный мне здесь по поводу моей ершистости с исм
риком. Не глупить!..	I
— Очень хорошо. И близко вы с ним знакомы? I
— Был у него раза два-три.
— На какой почве состоялось ваше знакомство?
— На почве любви к чтению.
— Какие книги он вам давал?
— Не он мне, а я ему. Разные...
— Романы Лидии Чарской?
— Нет. Чернышевского, например, Писарева...
— Так, так. Весьма похвально. Вы, надеюсь, зи.н|
те, что эти книги предосудительны и вредны...
— Я не разделяю такой точки зрения.
— Подумайте! Молоко на губах не обсохло...
— Простите, господин ротмистр, вы уклоняетесь il
существа... — осторожно вмешался директор.
— Я не нахожу слов выразить мое возмущение! На
вверенной вам гимназии мальчишки...
— Об этом мы поговорим в отсутствие оных, есЯ
позволите. У вас есть еще вопросы к Лазо?
— Разумеется, и не один. Какие политические р.п!
говоры вы вели с Артемовым, Лазо?
— Ну... Например, о роли Игнация Лайоллы в pail
витии католицизма...
— Что? Не прикидывайтесь дурачком! Нам все ни I
вестно. Что Артемов высказывал об особе государи I
императора и об августейших членах царствующего
дома?
— Не припомню, право... Да, однажды он говорил,
что ему до слез жалко цесаревича, ведь он все хви
рает...
— Хм! Разве вы не понимаете, что я вас не о том
спрашиваю?
— О чем же? — Сережа пожал плечами с хоропь
разыгранным недоумением.
Лицо бравого штатского ротмистра налилось кр<н
вью, освирепело, но он сдержал себя.
— Не советую ломать комедию, Лазо! Признавайтесь
он произносил опорочивающие государя слова? Когда
и что именно он говорил?
102
||[	— О государе ничего. О цесаревиче Алексее —
 [жалел, говорил что-то в роде: «Бедное дитя, но ничего,
(светила медицины его все равно вылечат»... Да, я хоро-
шо помню, именно так он и говорил...
Ротмистр долго еще пытался сбить Сережу с толку,
запутать коварными вопросами, но роль наивного про-
jстачка, избранная Сережей в качестве защиты, оказа-
I лась сыгранной достаточно хорошо. Ротмистр в конце
 концов убедился, что ничего из этого допроса не полу-
чит. Свое разочарование он выразил потоком негодую-
I щих выкриков:
— Вы — гимназист, дворянин, сын почтенных ро-
 дителей и с кем связались? Это пятнает вашу честь!
 Да знаете ли вы, что этот Артемов — развращенная
| личность и богохульник, враг отечества! Надо же в ва-
I шем возрасте уметь разбираться в людях. И куда толь-
I ко ваше начальство смотрит? Следует спустить с вас
I штаны и выпороть!..
Сережа вернулся в класс, обжигаемый любопытст-
| вующими взглядами со всех сторон. Нервное напря-
I жение не оставляло его, и он делал усилие, чтобы не по-
I казать этого. А к концу урока снова за ним пришел
 служитель, отвел в кабинет. На этот раз там был один
| директор. Он вышел из-за стола — высокий, прямой, —
шагнул к Сереже и стал рядом, склонив голову, при-
[ стально всматриваясь холодными серыми глазами. Пос-
тепенно они потеплели.
— Вас и в самом деле следует высечь, Сережа, —
негромко сказал он.
И раньше Сережа знал, что директор — хороший че-
ловек, справедливый и добрый. Во время допроса он
был на его стороне, молчаливо поддерживал, помогал
! самим своим небезразличным присутствием.
— Ну что ж, накажите меня, если я в чем-нибудь
виноват.
— Виноват в неосмотрительности. Дал этому Арте-
мову книги со своим экс-либрис. Ну хорошо, ступайте
и спокойно готовьтесь к экзаменам. Помните, получить
образование — ваш первый долг...
В тот же вечер Сережа пошел к Брусникову, рас-
сказал ему все. Алексей Павлович посмеялся:
103
— Что ж, вот и боевое крещение. Да, я обещал те-
бе книгу...
Он вынул из ящика письменного стола тоненькую
книжку в бумажной обложке. Сережа прочитал назва-
ние: «Коммунистический манифест».
— Это величайшая книга, Сережа, не смотри, что
так тонка. Ветхий и Новый завет перед нею ничто. Чи-
тать ее нужно тайком, тебе понятно, надеюсь. Она —
заря грядущего!..
Третья часть
ПЕТЕРБУРГ

СЕВЕРНАЯ ПАЛЬМИРА
Р анним осенним утро*м пассажирский поезд прибыл
в столицу. Из вагона второго класса вышел высо-
кий юноша с небольшим чемоданом. Он неуверенно
осмотрелся, соображая, в каком направлении двинуть-
ся. Под сводами вокзала было мрачно, тускло горели
газовые фонари, окруженные желтыми туманными коль-
цами. Воздух был сырой, холодный, пропитанный ка-
ким-то странным, новым запахом. Юноша повел пле-
чами, преодолевая озноб. Охватившая его дрожь была
вызвана не только прохладной погодой, но и волнени-
ем: Петербург! Осуществлена мечта, достигнута цель.
Он здесь. Начинается новая страница жизни...
По гулко звучащим плиткам перрона он зашагал к
выходу и, пройдя пустынный зал ожидания, через ог-
ромные двери вышел на привокзальную площадь. Перед
ним распахнулась широкая, ровная как стрела улица,
по обеим сторонам застроенная многоэтажными камен-
ными домами с колоннами и лепкой по фасадам. Далеко-
далеко линии домов сближались, готовые слиться, но
им мешала башня, чуть видная на фоне холодного сине-
вато-зеленого неба. И вдруг, уловив первый луч еще
невидимого солнца, золотом вспыхнул тонкий шпиль.
Кровь стучала в виски: «Невский, Невский...
Светла Адмиралтейская игла...» На углу площади длин-
ной вереницей стояли извозчики.
— Эй, ваше сиятельство, прокачу?
Он оглянулся на оклик, а извозчик уже подхватил
вожжи, и бодрая лошадка, нетерпеливо переступая, за-
цокала подковами по брусчатой мостовой.
107
— Куда прикажете?
— В Технологический институт. Далеко это?
Извозчик — степенный бородач — быстро и изуча-
юще окинул юношу взглядом.
— Изрядно. Восемь гривен... — последнее он сказал,
значительно снизив голос и даже прикрыв рот рукой,
но другой извозчик, стоявший в очереди за ним, либо
все-таки услышал, либо просто смекнул ситуацию. Он
крикнул:
— Господин хороший, за полтинник свезу!
Первый выразительно погрозил ему кнутом.
— Сорок копеечек. Овес да сенцо кусаются нын-
че-то...
«Неужели так с первого взгляда и видно, что я
провинциал и с меня можно три шкуры драть?» — с до-
садой подумал юноша. Он усмехнулся.
— Двадцать пять копеек.
— Побойтесь бога!
— А я не верующий.
— Ну хоть три гривны для ровного счета, барин?
— Двадцать пять.
— Эх, пропадай моя телега! Только для почину,
что вы у меня первый сегодня. Садитесь. Чемоданчик
прикажете помочь?
— Сам.
— Как поедем, по Невскому али по Лиговке?
— По Невскому!
Извозчик звучно резанул воздух кнутом, тонко при-
крикнул:
— Пошла, кормилица!
Замелькали дома по обеим сторонам, освещенные
витрины, фонари на чугунных столбах, перебойным зво-
ном запела мостовая, пролетка закачалась на рессорах.
Вымчались на мост — тускло блеснула серая, как ртуть,
вода, зажатая гранитными плитами Набережной. По
углам моста черные атлеты, узлами напрягшие мускулы
громадных рук, навечно сдержали рывок дыбом встав-
ших коней. За мостом налево открылся сквер, и сквозь
сеть уже обнажавшихся осенних деревьев завиднелись
колонны Александрийского театра и бронзовая Екате-
рина со скипетром на высоком пьедестале. И вот уже
108
Казанский собор, широко распахнувший объятия полу-
круглой колоннады, Полицейский мост — снова взблеск
узкой водяной ленты и четкие линии гранитного пара-
пета... Юноша узнавал достопримечательности, извест-
ные с детства из книг, и они не поражали его вообра-
жения, в общем оказываясь именно такими, какими
представлялись раньше по описаниям, рисункам и лито-
графиям. Но было радостно увидеть все это наконец
воочию и сознавать, что отныне ты — петербуржец...
Между тем утро входило в силу, на пустых ранее
улицах все больше прибавлялось народу и движение
становилось гуще — потянулись ломовики, груженные
всяким добром, на перекрестке выросла фигура городо-
вого, взмахивавшего жезлом артистически, как дирижер
в оркестре. Извозчику пришлось сбавить скорость, чему
седок был рад, получив возможность лучше удовлетво-
рить свое любопытство ко всему вокруг...
— Не бывали раньше в Питере?
— Нет.
— Сами откуда будете?
— Из Кишинева.
— Это где ж? Я чай, возле Киева?
— Примерно.
— Тепло там у вас?
— Тепло.
— И фрукты много?
— Много.
Разговаривать с извозчиком не хотелось, это мешало
сосредоточиться. Односложность ответов оборвала же-
лание того посудачить. Он сказал только, вытянув руку
и указав кнутом:
— Зимний...
В просвет под полукруглым сводом Штаба новоиспе-
ченный петербуржец увидел обширную площадь с
Александрийским столпом — тем самым, выше которо-
го вознесся непокорной головой великий Пушкин,—
и за ним темнеющее в туманной дымке с Невы здание
с густо расставленными скульптурами по кангу крыши.
Зимний! Здесь обитает щуплый узкоплечий полковник
с усиками и бородкой, с узким лбом — «хозяин» Рос-
сийской империи и злейший враг народа...
109
Он не заметил времени и удивился, когда извозчик
натянул вожжи:
— Приехали!
Юноше повезло. В огромном вестибюле института к
нему подошла старушка в черном длинном пальто и
причудливой шляпке с цветами.
— Вы студент, сударь мой? И вам нужна квартира?
— Вы угадали.
— Тут совсем близко. Хорошая комната. Солнеч-
ная, теплая. Со столом и чаем, если пожелаете. Возьму
недорого. Вас как зовут?
— Сергей Лазо.
— Сергей... А по батюшке?
— Сергей Георгиевич.
— Так запишите адресок. Сергей Георгиевич, я бу-
ду вас ждать и все приготовлю.
АЛИНА
Незаметно замелькали короткие деловые дни. Позд-
ний петербургский рассвет заставал Сергея за книгами,
а когда он возвращался с лекций (обычно в пятом ча-
су), уже наступали сумерки, и в холодном тумане зажи-
гались тусклыми пятнами уличные фонари. Сергей все
не мог привыкнуть к нехасковому невскому климату,
дрожал в своей легкой шинельке, чихал и кашлял.
Его квартирная хозяйка Софья Андреевна — добрая
старушка — по-матерински взялась за него: поила на-
стоем малины, горячим молоком с содой, настояла даже
на том, чтобы поставить ему горчичники Вначале он
смущенно отстранялся от ее забот, но потом стал при-
нимать их как нечто само собой разумеющееся. Между
ним и Софьей Андреевной сразу же установились теп-
лые, почти родственные отношения; по возрасту Сере-
жа годился ей во внуки, и она, давно потерявшая мужа
и детей, относилась к нему, как к внуку.
Несмотря на простуду, Сергей много гулял по го-
роду и не столько ради того, чтобы познакомиться с
его прекрасной архитектурой, сколько потому, что наде-
ялся встретить Федора Ивановича Кодряну. В первый
же день он обратился в адресный стол, но ему ответили,
что такой в столице не проживает. Сергей понимал, что
искать человека в уличном круговороте тысяч горожан
так же бессмысленно, как иголку в сене, и все-таки
упорно вглядывался в лица встречных...
Институтские лекции несколько разочаровали юно-
го студента. Многое из читаемых курсов он уже знал —
самостоятельно почерпнул из книг, и он вскоре пришел
к выводу, что отнюдь не каждого профессора следует
слушать. Сергей приглядывался, изучал студенческую
жизнь и не торопился заводить знакомства...
Мариинский театр объявил премьеру оперы Вагнера
| «Лоэнгрин» со знаменитым тенором Собиновым в за-
I главной роли. Сергей решил во что бы то ни стало
попасть на премьеру. Для этого нужно было уже за
| неделю встать в очередь и дежурить у кассы по ночам.
Он оделся потеплее — ночи были уже морозные —
и, хотя и поспешил пораньше, уже застал возле театра
I порядочную толпу. В очереди он оказался за высоким
I молодым мужчиной с мягкой курчавой бородкой и бы-
I стрыми глазами. Он был одет в поношенную студенче-
 скую тужурку, мерз, приплясывал и то и дело грел ру-
|ки, дуя на них.
— Простудитесь. — сочувственно заметил Сергей.
— Нет! Хотя, признаться, до костей пробирает. Это
ничего, я привык. Знаете, какие морозы в Сибири?
— Вы сибиряк?
— Сейчас пока нет. Кончил им быть, наверное, вре-
менно...
Он засмеялся и пояснил, видя недоумение собесед-
ника:
— Сибиряком меня сделали против воли. Просто-
напросто послали по этапу в Амурский край. Это уже,
собственно, и не Сибирь, а Дальний Восток, еще даль-
ше, десять тысяч верст. Около месяца лишь везли...
 — За что же вас? — невольно воскликнул Сергей.
«Сибиряк» снова коротко и легко рассмеялся:
— Кое-какие разногласия с власть предержащими.
Еще легко отделался, некоторым горячее досталась при-
парка... С образованием вот незадача получилась, не
берут назад в студенты... Околачиваюсь на должности
III
письмоводителя в заштатной конторе. Да ничего... За-
то всю родину повидал, до Великого, или Тихого, доб-
рался!
— Как интересно, должно быть.
— Еще бы! Я вырос в Тамбове этаким маменьки-
ным сынком, с октября по апрель без башлыка на двор
и носу не смел показывать. Верите, меня папа привез
в Москву и буквально за ручку в университет свел, а я
через год уже ухитрился угодить в арестанты! В Си-
бирь! Выбор был неширокий: либо помирать, либо при-
спосабливаться к новой обстановке. Как видите, жив!..
— Трудно вам пришлось!
— А я не жалею. Человеком стал. Однако, б-рр! —
холодно-то как!
— Возьмите мой шарф, он теплый, шерстяной.
— Да что вы, благодарю.
— У меня под шинелью еще пиджак и фуфайка.
Возьмите, право.
— Ну, спасибо. На каком вы курсе?
— На первом.
— То-то и смотрю, лицо у вас такое юное... Вас не
задело мое наблюдение?
— Ну что вы!
— Некоторые не любят, когда им говорят о том,
что они молоды. Чудаки! Вам ведь лет девятнадцать?
А я старик уже, мне двадцать девять.
— Ну уж и старик!
— Шучу. Несколько обидно только, что, хоть и
старше вас на целых десять лет, а тоже первокурсник.
Да и то, так сказать, потенциальный, потому что в сту-
дентах пока не числюсь.
— Но ведь можно экстерном сдать?
— Конечно, и к этому я давно готов, да опять-таки
нужна справка о благонадежности... Однако что там
за шум?
В голове очереди раздавались возмущенные голоса.
Несколько элегантных дебоширов пытались втереться
не на свои места. Это были юноши из тех, кто считает
законы общества писаными не для них и с легкостью
пренебрегает всеми принятыми обыкновениями ради
собственных выгоды или удовольствия.
112
I — Да что вы, в самом деле, толкаетесь? — каприз-
но кричал один из них. — Сказал — возьму билет, зна-
чит возьму!
I — Жоржик, чего ты с этими ничтожествами рас-
суждаешь? — вторил другой. — Двинь им под ребра!
Г — А ну пойдем! — «сибиряк» потянул Сергея за
руку. Они приблизились к группе хулиганствующих
молодчиков.
— Эй, ну-ка, брысь отсюда! — незлобиво сказал им
ксибиряк».
: Они разом окрысились.
— Тебе что надо? В зубы хочешь? Жить надоело?
Тогда «сибиряк», ничего более не говоря, спокойно
взял двух молодцев за шиворот обеими руками, потре-
щал их так, что они чуть не выскочили из своих широ-
ких модных пальто и, как кутят, отшвырнул в сторону.
Они заворчали, но он хлопнул в ладоши:
— Кыш!
Сергей смотрел на него с уважением: храбр, один
против нескольких и не побоялся. Впрочем, почему
один? Разве я не рядом? Нельзя потакать сволочным
ГюдиШкам, терпеть хамство!..
Ночь тянулась медленно. Усилился мороз. В черном
небе остро сверкали по-зимнему яркие звезды.
i — Неподалеку отсюда, кажется на Офицерской
улице, есть чайная «Огонек», она и теперь открыта.
Пойдемте погреемся, — предложил Сергей. «Сибиряк»
не сразу согласился, вздохнул и признался, усмехнув-
шись в бороду:
I — В карманах-то у меня сквознячок погуливает. На
Собинова я сэкономил, а больше — ни гроша.
| — У меня есть...
L «Сибиряк» быстро и пристально посмотрел на
Сергея.
f — Ну что ж, вижу, что от чистого сердца... Ба, мы
же еще и не представились друг другу. Вас как зовут?
I. Сергей назвал себя.
! — А меня называйте Алина.
; — Алина?
К — Несколько странно, да?
— Что ж, разные бывают фамилии.
5 10. Лясота	113
— Это не фамилия, если честно говорить. Но в кру-
гу своих друзей я именуюсь так. Это прозвище. Впрочем,
могу и 'по-другому представиться —< Василий Захар-
кин...
В «Огоньке» они напились горячего чаю, поели бу-
лок, ночное бдение сделалось веселее.
— Желаете знать историю моего прозвища? В тех
краях, где мне довелось бывать, есть горы, называются
Сихотэ-Алинь. Изумительные горы, голубые, как аква-
рель, покрытые девственной тайгой... Я много расска-
зывал друзьям о своем путешествии. Они почему-то
стали называть меня Алинь, а потом это превратилось
в Алину...
— Верно, интересные места — те, где вы побывали?
— О! Нужно быть поэтом, чтобы по достоинству
описать. Замечательные места, неповторимые красоты.
И богатства. Каменный уголь пластами выходит прямо
на поверхность. Виноград растет в тайге — тридцатн-
метровые лианы! А реки кипят — столько в них рыбы.
А люди — какие там люди! Каждый по-своему герой,
жизнь каждого — роман писать можно...
— Как бы мне хотелось побывать в тех местах!
— Стоит. Если у вас в характере есть романтиче-
ская струнка, то непременно стоит. Я уверен, что буду-
щее России — на востоке, в освоении этих несметных
богатств природы. Пока Что мы еще очень слабы там.
Мне так жаль, что в войне с японцами потеряли полови-
ну Сахалина и Курильские острова...
— Да, это обидно кагкдому русскому. Ведь наши
солдаты и матросы дрались героически, но командова-
ние — большинство генералов — были бездарностями
или попросту продажными шкурами... Хотя, в принци-
пе, я считаю, что поражение в японской войне полезно
— Вот как!
Сергей пояснил:
— С той точки зрения полезно, что показало пол-
ную неспособность нашей правящей верхушки, гнилость
всего строя...
— С тем, что вы сказали, нельзя не согласиться.
Но свои исконные земли мы рано или поздно вернем.
У некоторых наших восточных соседей алчно горят гла-
114
за, их гложет безумное желание отхватить кус нашей
земли пожирнее. Я убежден, что при первом предста-
вившемся случае они попытаются прикарманить чужую
собственность. За землю, обжитую нашими предками,
[.начиная от Хабарова и Дежнева, нам, возможно, при-
дется встать грудью...
Сергей задумался. Если бы можно было заглянуть в
будущее! Что ждет нас, какие события подстерегают?..
«ЛОЭНГРИН»
На следующую ночь Алина в очереди не показы-
вался, и его номер при перекличке назвала девушка в
темном пальто и скромной черной шляпке, из-под кото-
рой выступал большой узел волос. Лицо у нее было
нежное, тонкое, и вся ее невысокая фигурка казалась
хрупкой, беззащитной. Она, видимо, мерзла, постуки-
вала ногой об ногу, поводила плечами. Сергей протянул
1ей свой башлык, но она отстранилась и отрицательно
качнула головой. Тогда он нагнулся и укутал ей ноги:
ботинки на ней были невысокие и на тонкой подошве.
Она не сказала ничего и только благодарно улыбну-
лась. Погода была ветреная, стал сыпаться мелкий ко-
[лючий снег, его жесткие кристаллики покрыли булыж-
ники мостовой, плитки тротуара и взблескивали под
фонарем мириадами сверкающих искр. Сергей достал
из кармана сверток — несколько слоев бумаги и сверху
шерстяная тряпочка. Это его хозяйка Софья Андреевна
так постаралась завернуть кусок пирога, чтобы не ос-
тыл. И в самом деле пирог был еще теплый. Он разло-
мил его пополам, протянул долю девушке. Она чуть
поколебалась, но потом вынула руку из муфты, сняла
перчатку и взяла кусок.
I — Вкусно! Очень вкусно... Ваша мама пекла?
— Нет. Мама далеко, я приезжий. А вы?
— Тоже. Учусь на курсах... А я знаю, вас зовут
Сергей Лазо. Не ошиблась?
— Ва м Алина сказал? А почему он не пришел
сегодня?
— Не мог прийти, занят. .
Г	115
Сергей нахмурился и сказал откровенно, что думал:
— Я бы на его месте никогда не позволил вам тут
мерзнуть, если вы друзья.
Она засмеялась негромким прерывистым смехом.
— Конечно, мы друзья, даже больше... Но у нас
равноправие, и сегодня мой черед...
Почему-то это «даже больше» отдалось в груди
болью. Сергей вспомнил Тасю и вдруг почувствовал
себя страшно одиноким. Тася, милая, все между нами
кончено, мы слишком разные люди, но как тебя за-
быть?..
— А вас как зовут?
— Людмила... Мила просто, если хотите... Очень
вкусный пирог.
— Да, вкусный. Вы давно познакомились?
— С Сашей? С Алиной, то есть?.. О, давно!.. .
«Кроме Алины и Василия Захаркина он еще и Са-
ша», — отметил про себя Сергей.
Мила, снова засмеявшись тихо и прерывисто, уточ-
нила:
— Мы знакомы с тех пор, как он качал меня в люль-
ке. Он — старший брат.
Сергей облегченно перевел дух, внезапное радостное
оживление будто приподняло его в воздух. Странно!
Почему так приятно было услышать, что Алина — брат
ее, что в этом и есть смысл сказанного ею, «даже боль-
ше» — больше, чем друг. Ведь мы случайно встрети-
лись, ^впервые видимся, а она — милая, совсем еще
не известная — вошла в мою душу и встала рядом с
самым дорогим для меня...
...Билеты стали продавать только через пять дней.
К десяти часам утра, времени открытия кассы, выстрои-
лась живая очередь, порядок в которой охранялся по-
лицейскими и, несмотря на это, Сергею и Алине изряд-
но намяли бока. Зато они стали обладателями билетов
в третий ярус. Сергей сначала думал купить место по-
лучше, подороже, но неудобно стало, когда узнал, что
его новые друзья имеют возможность слушать Собино-
ва только за минимальную плату.
Итак, опера! Сверкает огнями великолепный зал,
горит малиновый бархат кресел, причудливая позолота
116
лож. С галерки видно, как вливаются в партер, расса-
живаются блестящие театралы, — повсюду разноцвет-
ными лучами играют украшения дам, искрится золото
мундиров — эполетов, звезд на голубых и алых лентах
через плечо. Еще никогда не видел Сергей такого мно-
жества «райских птичек», генералов и сановников, соб-
ранных в одном месте. Оживленный шум толпы подни-
мался к лепному потолку, к парящим в облаках ангелам
с трубами. В оркестре пробовали инструменты — не-
стройные звуки вмешивались в общий шум. Вдруг, как
по команде, сразу стало тихо. В тот же момент за пуль-
том появился дирижер, взмахнул руками, и грянул
гимн. Сергей посмотрел на царскую ложу. Возле самого
барьера, положив на него руку, стоял узкоплечий не-
взрачный человечек с подстриженной полукругом бо-
родкой и загнутыми к щекам усами. В бинокль хорошо
можно было разглядеть его лицо: серое, невыразитель-
ное. Он пригнул голову и осматривался, потом чуть
подвигал пальцами поднятой руки, отступил в глубь
ложи и скрылся за выдвинувшимися вперед свитскими
телохранителями...
— Его величество Николай Второй! — Алина пре-
зрительно усмехнулся и добавил чуть слышно: —И пос-
ледний, я убежден в этом!
Партер рукоплескал императору, галерка зловеще
безмолвствовала. Потом вдруг где-то совсем недалеко
раздался пронзительный свист, кто-то затопал ногами.
Но в тот же момент свет погас и поплыли первые фра-
зы увертюры. Занавес раздвинулся...
В эту ночь Сергей, очарованный волшебной музы-
кальной сказкой и божественным голосом певца, не
сомкнул глаз. После того как проводил Милу (Алина
ушел еще до конца последнего акта, сославшись на не-
отложные дела) и вернулся домой, он долго простоял
у окна, лбом прижавшись к холодному стеклу... Как
прекрасна жизнь! Прекрасна тем, что каждый день не-
сет что-то новое — новое познание и чувство, новые же-
лания и радость их свершений... И я, как Лоэнгрин,
ищу добра для всех людей, вижу цель своей жизни в
борьбе за это, но я не одинок — нас тысячи! Где-то
есть Федор Иванович, где-то Брурциков и Антрн Арте-
117
мов, а здесь Алина, Мила... Нас много! И мы не уплы-
вем, подобно Лоэнгрину, в туманную даль несбывшей-
ся мечты, мы свершим то, что нам предназначено
историей. Да, этот человечек в ложе — последний! Об-
речено все, чему сегодня пока еще он венец...
«УЖАСТИ»
Сергей подружился с Алиной и его сестрой, кое-что
узнал о них, но все-таки это была довольно странная
дружба, ограниченная многими «но». Он знал дом, в
котором они жили, только издали. Алина сказал на-
прямик:
— Зайти не приглашаю. Не надо, чтобы соседи ви-
дели тебя у нас...
Сергей встречался с друзьями в условленном месте,
и они гуляли по Набережной, в Летнем саду — обычно
это происходило вечером, уже в темноте. Чаще на «сви-
дание» приходили оба, брат и сестра, реже один Алина,
а Мила одна — никогда.
Девушка нравилась Сергею все больше.
При Алине она оставалась в тени, говорила мало и
редко. Он же, напротив, бывал всегда словоохотлив и
жизнерадостен, но уклонялся от интересовавших Сер-
гея политических тем, предпочитал обращать разговор
в шутку.
Настоящее его имя было Александр Беловский, но,
упомянув это, он тотчас попросил раз и навсегда за-
быть и не именовать его иначе, как Алиной или Васи-
лием Захаркиным.
Сергею хотелось бы спросить о многом, многое по-
нять, но он из деликатности не решался. Постепенно это
стало проясняться само собой...
Однажды Алина (в этот вечер он пришел один) со
вздохом сказал:
— Кажется, мне скоро придется уехать из Питера.
Беспокоит сестра. Мила еще такой ребенок, как ее оста-
вить? Конечно, есть друзья, но почти все, как я сам,
на птичьих правах... Я бы мог забрать ее с собой, но
жаль, если она оставит курсы...
118
Он метнул искоса быстрый взгляд на Сергея, по-
молчал, словно решая, стоит ли продолжать, и за-
кончил:
— Люди вне закона. Я обитаю здесь, имея подлож-
ный вид на жительство. Потому-то я и Василий Захар-
кин, тверской мещанин... С тех пор, как умер отец, я для
Милы единственная опора...
Сергей предложил:
— Располагайте мною, если что-нибудь могу сде-
лать...
— Знаю, Сережа, что могу тебе довериться. Мне
приходится скрываться. Уже несколько дней я не но-
чую дома, вот и сегодня не решил еще, где приткнуть
голову.
— Переночуйте у меня.
— А твоя хозяйка?
— Она добрая женщина и не будет против. Ска-
жем, что вы мой земляк, случайно встретились.
— Ну что ж, благодарю тебя, приюти.
Софья Андреевна, действительно, даже обрадова-
лась, что Сережа привел друга.
— Он все один, один, ну как это молодому челове-
ку одному можно? Все за книгами да за книгами, а ведь
не схимник, живой юноша. Очень хорошо, что вы при-
шли к нему, Василий Васильевич!
Она постелила для гостя на диване, принесла само-
вар и сдобный крендель...
Алина стал часто бывать у Сергея, иногда оста-
вался на ночь. Василий Васильевич очень понравился
Софье Андреевне: степенный, обходительный, интелли-
гентный...
Как-то вечером друзья по обыкновению гуляли.
Пройдя по Исаакиевской площади, они переходили мост
через Мойку, когда вдруг услышали за спиной чьи-то
торопливые шаги, а затем и окрик:
— Постойте! Эй, стойте, вам говорят!
Алина быстро обернулся.
— Уходи! — шепнул он Сергею. — Это шпик, он
давно за мной охотится, я приметил. Беги!
До узкой Гороховой улицы было рукой подать, а
там сразу на углу начинался запутанный проходной
119
двор, где помещались бани. Алина рассчитывал уйти
туда, там было легче отвязаться от сыщика, но тот уже
догнал, схватил его за руку:
— Попался, голубчик! Теперь не уйдешь... — он вы-
хватил из кармана свисток, залился полицейской
трелью. Из темноты площади уже раздавался тяжелый
грохот по булыжнику — бежали городовые. Решение
созрело мгновенно. Сергей пригнулся и ударил
головой в живот схватившего Алину человека (испытан-
ный прием, когда-то давно так же одолел Чемученку).
Шпик утробно вскрикнул, скорчился.
— На честных прохожих нападать, мошенник! По-
лиция, сюда! Жулик! Раздеть хотел!.. — нарочно не
жалея горла кричал Сергей. Алина тем временем скрыл-
ся под аркой ворот.
Подбежали городовые. Пришедший в себя шпик
громко ругался, совал в лицо Сергею кулак.
— Сообщник! Ну погоди, узнаешь кузькину мать!
Идем! А ну, препроводить задержанного!
Сергея привели в участок, но держали там недолго.
Вскоре его вывели во двор, усадили в закрытую карету
без окон и повезли. В полной темноте перед глазами —
хоть открытыми держи, хоть закрытыми — крутились
одинаково яркие радужные узоры, вспыхивало фанта-
стическое пламя, сыпались искры. Голова лихорадочно
работала, и сердце сильно стучало, но вместе с тем ле-
дяное спокойствие ощущалось в душе — злое и торже-
ствующее. Алина сбежал! А с меня взятки гладки...
Карета остановилась, распахнулась дверца, ему при-
казали выйти. В зашторенном кабинете, куда его при-
вели, сидел за столом жандармский ротмистр («Еще
один, везет мне на ротмистров!») и читал, приблизив
к абажуру лампы какую-то бумагу. Взмахом руки он
отпустил конвоира и повернул абажур так, что яркое
пятно света обдало Сергея, а самого его затушевал по-
лумрак.
— Фамилия, имя, отчество?
— Лазо Сергей Георгиевич.
Последовали формальные вопросы о месте рожде-
ния, сословии, состоянии и прочее. Лазо отвечал четко,
спокойно и чуть насмешливо.
120
— Давно знакомы с Беловским Александром Се-
меновичем?
— Первый раз слышу. С таким вовсе не знаком.
— Под каким же именем известен вам человек, с
коим вы изволили прогуливаться?
— А! Вы о нем! Но это никакой не Белоцкий. Его
зовут Василий Васильевич. Он называл фамилию, да
я не запомнил. Но во всяком случае не Белоцкий. Я с
ним случайно познакомился в очереди за билетами на
«Лоэнгрина». Интересный человек, путешествовал по
Сибири и много мне об этом рассказывал. Так зани-
мательно!
— Да, очень занимательно. Вы знаете, при каких
обстоятельствах он попал в Сибирь?
— В ученой экспедиции. Так он мне сказал...
— Ну ладно, Лазо, бросьте арапа заправлять. Вы-
кладывайте правду.
— Простите, я вас не понимаю. Какую правду?
— Вы прекрасно знаете, кто такой Беловский.
— Я вам уже сказал, что никакого Белонского...
— Беловского!
— Простите, я простужен, и уши заложило. Плохо
привыкаю к петербургскому климату. У нас в Молдавии
никогда не бывает такой промозглой сырости. Ника-
кого Беловского...
— Ну, хорошо, допустим. Василий Васильевич, вы
сказали? Итак, на какой почве у вас с ним связь?
Вы — члены одной партии?
— Да я просто студент, какая еще партия? Вообще
все это возмутительно, ни с того ни с сего меня хватают,
запихивают в какой-то темный ящик и привозят к вам...
— Вас еще не в такой ящик запихают — небо в ов-
чинку покажется! Советую иметь в виду... Только от-
кровенное признание...
— Но в чем же я должен признаться?
— Вы способствовали побегу преступника. Вы на-
бросились на чина полиции, сбили его с ног...
— Простите, откуда же я знал? Идем себе тихо-
мирно, откуда ни возьмись выскакивает какой-то тип,
набрасывается. Я подумал — грабитель, раздеть хочет,
кошелек отобрать.
121
— Очень остроумная версия, только есть одна за-
ковыка. Грабители не используют в момент нападения
полицейский свисток. Он свистел, вы разве не обратили
внимания на эту крошечную детальку?
— Свистел? Да что вы? Ей-богу нет!
— Ага, у вас же заложило уши. Вы это вовремя
приплели. Но даже при глухоте на семьдесят процентов
нельзя не услышать свистка в двух шагах. Вы все вре-
те, Лазо.
— Я не позволю себя оскорблять даже представи-
телю власти! Я потомственный дворянин!
— Ах, мосье, пардон, пожалуйста! А я не позволю
лгать и изворачиваться даже и потомственному дворя-
нину, если он стал врагом престола! В последний раз
предлагаю вам все подробно рассказать... В противном
случае пеняйте на себя...
Сергея отпустили только под утро. Дома он застал
Софью Андреевну в слезах. Видно было, что в эту
ночь она не ложилась. Она кинулась к Сергею.
— Вернулся? Уж и не чаяла. Думала — все, при-
брали моего мальчика. Ужасти, ужасти! Всю комнату
твою перерыли, да только чемодан я твой вынесла на
всякий случай...
Старушка засуетилась, и вскоре они сидели за сто-
лом, подкрепляясь не тронутым с вечера ужином.
Софья Андреевна рассказывала о событиях.
В двенадцатом часу сильно застучали в двери.
— Лазо у вас проживает? Открывайте, полиция!
Последние пятнадцать лет Софья Андреевна тем и
жила, что брала на постой студентов — многие прошли
курс, живя у нее, и сама она с ними тоже «прошла
курс». И на этот раз она, хотя и перепугалась, но не
потеряла голову.
— Ключа в двери нет, сейчас принесу!—крикнула
она и побежала в комнату Сергея. Конечно, будет обыск,
за полтора десятка лет такое уже не раз случалось.
Если мальчик не дурак, он ничего в комнате своей не
держит, а если что и есть — письма, брошюрки — то,
верно, в чемодане. Достав чемодан из-под кровати, она
перенесла его в свою спальню, спрятала в шкаф под
белье и только после этого открыла дверь.
122
Двое сноровистых молодчиков, предъявив служеб-
ные удостоверения, рьяно принялись за дело. Перетряс-
ли все Сергеевы книги, перелистали все конспекты, ры-
лись повсюду, даже постель перебрали. Ничего предо-
судительного найдено не было. Потом устроили старуш-
ке допрос: кто к жильцу ходит, о чем говорят.
— Мое дело, говорю, маленькое, я в его жизнь не
вмешиваюсь, ничего не ведаю. Не ходит к нему никто,
юноша скромный, что девица красная, все науку зуб-
рит. Не обвык еще в Питере, сам-то из провинции, не
порченый...
Сергей прижался губами к сухой, морщинистой ру-
ке Софьи Андреевны.
— Спасибо вам!
— Что ты, бог с тобой. Только будь осторожным...
— Да я ничего плохого не делаю!
Она покачала седоволосой головой, вздохнула сокру-
шенно:
— У них-то другое понятие. Они в хорошем плохое
видят. Ужасти, ужасти!..
МИЛА
Как теперь установить связь с Алиной? Ясно, нель-
зя показываться вблизи его дома, искать встречи. Без-
условно, теперь за мной установлена слежка. Нужно
быть терпеливым — он сам даст знать о себе, когда
сочтет это возможным и найдет подходящий способ.
Нужно ждать...
Недели через две, выходя из техноложки *, он уви-
дел в подъезде у колонны Милу. Она подошла, молча,
как близкого, взяла его под руку. Только когда отошли
подальше, оставили за собой толпу выходящих с лекций
студентов, Мила, снижая голос, проговорила:
— От Алины привет. Он жив-здоров, но пока нель-
зя с ним встретиться. Сергей, я так благодарна вам, что
помогли ему... Он все рассказал...
* Так на студенческом жаргоне назывался Технологический ин-
ститут.
123
Сергей смотрел на нее — лицо бледное, серьезное,
большие серые глаза, легкие волосы, ровно выходящие
из-под шляпки и огибающие чистый лоб. Он понял
вдруг, что все это именно так, как представлялось ему
много раз, вся она такая, какой виделась в мысли, в
мечте — она!
— Мила! — шепнул он только, не спуская горячих
глаз с ее лица, и оно просияло мимолетной, но яркой,
как солнечный луч, улыбкой.
— Сегодня вечером вы свободны, Мила? Давайте
сходим в иллюзион.
Она колебалась ответить.
— Ну прошу вас! Очень!
— Хорошо, Сережа...
Они провели вместе остаток дня и вечер, затем Сер-
гей на извозчике проводил ее и высадил за два квартала
от дома — так она велела.
— Когда мы теперь увидимся, Мила?
— Не знаю.
— Но так нельзя! Я хочу вас видеть, быть с вами.
Она сказала чуть слышно, но без смущения, глядя
прямо в глаза ему:
— Я тоже. Мне с вами хорошо.
— Тогда завтра. Ну, пожалуйста, завтра. Да? Я
очень вас прошу. Да? '
Она утвердительно наклонила голову.
Для Сергея наступила радостная пора большого чув-
ства. Он жил им, Мила была неотделимой частью всего,
что он ни делал, о чем ни думал — была в нем всегда,
и от этого все вокруг казалось наполненным особым,
вдохновляющим значением, каждая мелочь, каждое
обыденное явление приобретали вдруг невыразимую
прелесть просто оттого, что случались не сами по себе,
а как знаки утверждения: ты счастлив, ты исполнен
жизни, тебе принадлежит все, ты все можешь, и твое
завтра прекрасно! Ты вновь увидишь ее, услышишь
тихий, прерывистый голос, который слаще любой му-
зыки!
Встречаясь, они ни разу не сказали о том, что испы-
тывают друг к другу, и только улыбки, взгляды гово-
рили о многом.
124
Перед рождеством Сергей уговорил Милу поехать
на Елагин остров, где ежедневно устраивались гуляния,
был каток с музыкой, ледяные горки и тройки. На ал-
леях, разукрашенных цветными флагами, играющими в
свежем ветре с залива, толпились люди, веселясь кто
как умел, отовсюду слышались то всплески смеха, то
пьяные возгласы и песни, наяривала гармоника... Па-
вильоны под соснами бойко торговали всякой снедью,
разносчики с лотками кричали отовсюду:
— Пироги подовые, печеные, пироги жареные! Ко-
му с капустой, кому с ливером!
— Пряники медовые, во рту тают — счастья при-
бавляют!
— А кому петухов, кому рыб леденцовых? Кто за-
был купить?
Под брезентовым пологом прямо на земле стоял ве-
ликанский самовар в два человечьих роста, коптил, что
паровоз, дымом из высокой трубы, гудел пламенем и
паром. Мужик ® подшитых кожей валенках, в полушуб-
ке, подпоясанном полотенцем, торговал чаем в громад-
ных, стакана на три, фарфоровых кружках. Чаевники
тут же рассаживались вокруг самовара на чурках, гре-
лись кипяточком.
Сергей предложил:
— По чашечке?
— Не мало ли по одной? Может, по две? — засмея-
лась Мила.
От свежего воздуха, от горячего чая она раскрасне-
лась, повеселели обычно грустные глава.
Сергей купил кулек карамели, слоеных языков, взял
две кружки чаю. Они уселись в сторонке на подостлан-
ный им башлык.
— Замечательно! Никогда такого вкусного не пил,
чем-то особенным заварен. Вам нравится, Мила?
— Да. Только очень горячий...
— Подуйте, подуйте!..
День был серый, мглистый, но Сергею все вокруг
казалось ярким, облитым радостным светом. И вдруг на
него легла тень.
Он поднял глаза. Рядом стояли слепец с поводы-
рем — оборванные старик и мальчик.
125
— Барин добренький, подайте христа ради убогому
копеечку,—-прозвучал слезливо тонкий детский голо-
сок. Протянулась грязная, красная от мороза ручонка.
Сергей поспешно сунул руку за кошельком. Мила под-
нялась и опустила в холщовую торбу, висевшую на пле-
чах ребенка, кулек с конфетами.
— Спаси вас бог, добрая барышня, дай вам
счастья...
Нищие отошли, но уже не было прежней безмятеж-
ной яркости красок. Вздохнув, Мила сказала:
— Мы можем гордиться собою, не правда ли? Не
остались равнодушными к чужому горю. Дали мальчи-
ку конфет и денег.
В тоне ее прозвучала новая, сдерживаемая, но стра-
стная нотка горького сарказма.
— Презираю себя всегда за этот самообман, за эту
ничтожную дань доброте душевной...
— Что же было делать? —спросил Сергей.
— Ах, не знаю! Может быть, взять мальчика, увес-
ти к себе, вымыть, переодеть, а потом растить его, вы-
водить в люди... Но и это ничто, жалкая капля в море,
лишь другая разновидность утешения мелочью... Надо
жизнь переделать, всю жизнь людей, чтобы не было
протянутых за подаянием рук...
— А разве ваш брат и вы... Не боретесь за это?
— Мой брат — да. А что же я? Что я могу? Алина
не хочет впустить меня в свой мир, но я ведь уже не
девочка, зачем оберегать меня от того, в чем вижу свой
долг, свое счастье? Что делать, Сережа? Чтобы не
ждать, не уповать на будущее. Что делать сегодня,
сейчас?..
Он хотел было отшутиться: «На саночках кататься»,
но серьезный и ждущий взгляд ее исключал шутку.
И Сергей откровенно сказал:
— Я страшно хочу, чтобы кто-нибудь и мне дал от-
вет на этот вопрос...
126
ГАТЧИНСКИЙ ЛАЗАРЕТ
— Ну что ж,—сказал Алина, — для желающих
ноле деятельности всегда найдется. Поезжай в Гатчину,
Сергей, в солдатский лазарет. Свяжешься с военфельд-
шером Рузаковым. Он даст тебе пропуск в палаты. По-
говоришь с больными, почитаешь им книжки, кому
надо — письма домой напишешь... Разочарован?
— Это совсем не то, что я думал.
— Но именно то, что нам надо. Не горячись. Ста-
нешь в лазарете своим человеком — тогда и более суще-
ственное задание получишь...
Алина выглянул из подъезда, удостоверился, что
нет ничего опасного, вышел и скрылся в густой поземке.
Минут через пять вышел и Сергей. Ветер рвал полы
шинели, мокрый снег залеплял глаза, и ноги скользили
по обледенелому тротуару, но Сергей шагал широко,
подставляя грудь напору ветра и дыша до самой глу-
бины груди. Было радостно: то, что поручено ему, с
первого взгляда кажется мелочью, но Алина ведь ска-
зал — потом будут дела поважнее.
На следующий день после лекции он отправился в
Гатчину. Медленно тащился переполненный дачный
поезд, подолгу стоял на каждом полустанке. Густая ду-
хота сизым маревом плавала по вагону, остро пахло ов-
чиной, луком, рыбой —- с рынков возвращались кресть-
яне пригородных сел, чухонки с молочными бидонами,
бородачи-рыбаки со взморья — возле каждого пирами-
дами, одна на другой, стояли залепленные серебряной
чешуей плетенки... Плотный гвалт тупо бил в уши —
десятки громких разговоров слились воедино.
Сергей, стиснутый на лавке между дородной жен-
щиной, так закутанной в платок, что виднелись только
глаза, нос да губы, и худощавым старичком с седой бо-
родкой клином, прислушивался к тому, о чем они го-
ворили:
— Слезами обливается, да чем ей кто поможет?
Семеро ребят — мал мала меньше...
— Может, хоть в приют кого бы взяли?
— Хлопотать надо, а то хоть по миру. А ведь какой
здоровый мужик был!
127
— Ну, а на заводе-то денег дали ей?
— Дали! Десять целковых отвалили за все про все.
На отпевание не хватило.
Старичок взглянул на Сергея; заметив его заинте-
ресованность, пояснил:
— Суседи наши. Сам-то в запрошлой неделе маши-
ной убитый. На заводе он был рабочий. В аккурат по
голове вдарило чем-то, уж не знаю, машиной какой.
И не ахнул...
И, отведя от Сергея свои поблекшие, слезящиеся
глаза, вновь обратился к закутанной:
— Мальчонку ихнего отвозил. Свояк у меня в лавке
приказчиком, через него устроил. На побегушках бу-
дет — харч даровой и ладно...
Женщина сошла раньше, а старичок доехал до Гат-
чины и на вопрос Сергея, как найти лазарет, ответил:
— Ступайте за мной, в тую сторону иду. Это, одна-
ко, далече, аж за дворцом...
Промерзшая дорога звенела под ногами. Морозное
тусклое солнце словно нехотя проливало свет из глуби-
ны низкого, белесого неба. Хмурились громадные, ко-
лоннами вставшие вдоль дороги сосны.
— Мы тут уж сколь годков жительствуем со ста-
рушкой моей. Грибы собираем, клюкву — тем кормим-
ся. Огородишко тож. Дочка замужняя в Питере, да ка-
кая от их нонча польза? Сами что рыбы об лед бьются,
лишь в брюхе бы не урчало — и слава богу... А мы гри-
бочков за осень насушим, на Сенной свезу — глядишь,
еще внучатам на гостинец есть. А вы — ежели по об-
личью — так грамотей будете?
— Студент.
— Попросил бы вас, коли четверти часа не жаль.
Зайдем к Марии. Это та самая вдова, соседка. Может,
прошение толковое напишете заводскому начальству.
Десять рублей отвалили*—курам на смех!.. Не побрез-
гуете?
— Отчего же? Конечно!
Избушка из старых, посеревших бревен стояла по-
среди крохотного огородика, из-под кособокого крыль-
ца затявкала собачонка, старик цыкнул на нее и посту-
чал в двери. Долго не открывали, потом дверь распах-
128
нулась резко, и из-за нее чуть не вывалилась девчонка
лет семи, в огромных чужих чоботах и до пупка задрав-
шемся платьишке.
— Деда! — обрадованно закричала она. — Чо при-
нес? Хлебушка принес?
— Ступай, ступай, застынешь!
— А Шарику тоже хлебца дай, он голодный! Он
весь день плачет—воет!..
— И Шарика твоего попотчуем.
В неприбранной комнате было холодно и мрачно.
Скупо пробивался свет сквозь маленькое замерзшее
окно. Сергей огляделся. У стола, безвольно вытянув ру-
ки, сидела на табуретке женщина со сбившимися, не-
причесанными волосами, с белым, распухшим лицом.
На большой кровати из-за отдернутого ситцевого по-
лога видно было несколько ребячьих голов, высунув-
шихся из-под лоскутного одеяла.
— Деда, деда, кушать хочу! — раздались жалобные
голоса.
— Ну что ж ты, Марья, сама, что ли, помирать
собралась? — в сердцах, громко заговорил старик.—
Распустила себя, эка, право, квашня! Жить-To как-ни-
как нужно. И холодынь у вас, и раскардаш — черт ногу
сломит. Пошто в постели до сих пор валяетесь, уже
солнышко на вечер повернуло! А ну, Ванюха, вставай,
тащи дров, топить будем, да живр у меня, а то так рем-
нем отвожу — вспотеешь! А ты, Надюшка, маленьких
умывай, одевай, ну, мигом мне!..
Из-под одеяла выскочил мальчик, торопливо стал
натягивать рубашонку.
— Вот, Мария, человека тебе привел грамотного.
Прошение напишет для тебя, авось помощь высулит...
Женщина не подняла головы, проговорила мед-
ленно:
— Зачем Степушку увезли, как без него?.. Зачем,
‘Мефодий Карпович?.. — в горле ее заклокотали рыда-
ния, но она не заплакала, только передернулась вся,
сжалась.
— Заладила одно, дуреха! Степушку твоего к лю-
дям пристроил, одним ртом меньше. И энтих в приют
определим!
129
— Не дам... Бедные, сиротки мои!.. — предельное
отчаяние обратило голос ее в стон.
— Бери себя в руки, Марья. Поднимайся, будет
сиднем сидеть. Обед вари, притащил я тут кость супо-
вую да кое-чего еще...
— Я завтра опять приеду, — сказал Сергей, — по-
советуюсь с друзьями, как лучше написать прошение и,
может быть, еще что-нибудь сделать...
Лазарет помещался в длинных каменных казармах за
дворцовым парком. Сергей долго ждал в караулке, пока
дневальный разыскивал военфельдшера Рузакова.- На-
конец, тот появился.
— А, от Алины!—понимающе кивнул Рузаков. —
Что ж, очень хорошо. Я вас проведу в палату, где у нас
выздоравливающие. Побеседуйте с ними, растолкуйте,
что спрашивать станут. Да только, смотрите, осторож-
но, ребята у нас разные, кто знает, не затесался ли сре-
ди них доносчик. Ну, не вас учить, коли Алиной при-
сланы...
В большой палате — коек на тридцать — было уже
темновато, ранние зимние сумерки синели за окнами.
Сергей чуть смутился, когда Рузаков оставил его один
на один с больными, сказав:
— Вот студент пришел вас развлечь, ребята. Книж-
ку вам почитает или газету, что хотите. Скоро свет да-
дут, а пока он вам расскажет что-нибудь.
Сергей чувствовал, что его пристально разглядыва-
ют, и в настороженной тишине угадал недоверчивость и
отчужденность. Как же растопить лед, что сказатчз, что
сделать?
— Ну что, ваше благородие, станете нам рассказы-
вать? — спросил наконец кто-то и тотчас же ядовито
был дополнен репликой из дальнего угла:
— А про Бову-королевича!
Кое-где рассмеялись. Понятно, ждут, проверяют,
чего он стоит, этот пришедший к ним студент. В самом
деле, о чем же говорить? Как глупо, нелепо — пнем
стою, и язык прилип к гортани...
— Нет, не про Бову, — сказал Сергей замедленно,
встревоженный тем, что не известны еще следующие
слова. — Не про Бову... Я расскажу...
130
Господи, чего же еще искать? Ведь сердце перепол-
нено болью, кровоточит, как свежая рапа, и все перед
'глазами убогая избенка новой вдовы, и в ушах неумолч-
ны детские голоса: «Кушать х,очу, деда!»
Он рассказал об этом. Кончил говорить, все молча-
ли. Такое глубокое было .молчание, что слышалось сухое
похрустывание мороза, словно скребущегося в окно.
— Вот оно как прикурить дает, горе-то, — сказал с
мукой приглушенный голос.
— И что же ты теперь сделаешь, студент, как помо-
жешь?
— Не знаю пока. Не придумал. Надо как-то по-
мочь... Моя хорошая знакомая, подруга моя, говорит:
это мелочи — одному горемыке помочь, другому — это
капля в море. Их тысячи — обездоленных-то, десятки
тысяч.
— Твоя правда, студент, весь народ замордован,
куда ни кинь, везде клин. Ходит горе с нищетою в об-
нимку, слезою умывается, сумою пробавляется. У нас
на Волге как суховеи подуют — погост раздольнее
пашни...
— А у нас полдеревни от желудей померло. Напа-
рили, поели. Вспучило животы и — все. Преставились...
— Кому желуди, как свиньям, а кому хрукты за-
морские. Это уж, братцы, от бога закон. Всякому свое.
— Ишь, рассудил! Это не от бога — от человека
зависит. Ежели б все люди добрые были...
— И не в добре дело. Правильно студент сказы-
вает — добрый одному пособит, другому, а всем голод-
ным все равно сытости не наберет, потому тогда что ж,
и сам голодный станет...
Сергей сказал:
— Доброта, или по-иностранному филантропия, не
может разрешить задачу, уже давно умные люди поня-
ли это. Нужно все общество перестроить, новые ввести
законы, чтобы ни богатых, ни бедных не было. Бороть-
ся за это нужно, чтобы сам себе хозяином народ стал.
— Ты правильно вразумляешь, студент, бороться
нужно.
— Легко говорить, а как? Чтобы супротив господ,
силу надо.
131
— Да, студент, где ж такую силу взять?
После молчания Сергей отозвался доверительно:
— Помню, мальчишкой был, обидел меня отец од-
нажды — спрятался я, домой не хотел возвращаться.
Батрачонок Сынион разыскал, утешает: «Что уж
делать, всех бьют. И солдат розгами секут в казар-
мах»...
— Теперь уж не так строго наказывают. Бывает,
правда...
— У нас в запрошлом годе татарина секли...
— Удивился я тогда, не поверил, — снова загово-
рил Сергей. — Ведь у солдат ружья, как они позво-
ляют?
И повторил страстно:
— У солдат — ружья!
ВЕСНА
Апрель принес первые теплые дни и светлые вечера,
когда небо часами сохраняет отблеск северного солнца,
а звезды кажутся юными, только что народившимися —
совсем не теми, что остро и сухо сверкали в морозные
зимние ночи. Теперь они лучатся мягко, ласково, будто
улыбаясь...
На перроне Гатчинского вокзала было пусто, всего
несколько человек дожидались последнего поезда в Пи-
тер. Редкие фонари меркли в непотухающем свете ве-
сенней ночи. Сергей и Мила сели на скамейку.
— Прохладно все-таки, — он прикрыл ей колени по-
лой своей шинели. — Но какой чистый воздух!
— Да, хорошо...
— О чем ты думаешь?
— Так...
— Скажи. Когда ты задумываешься, глаза у тебя
становятся глубокими, особенными... Я давно заметил.
Так о чем? Или это секрет?
Мила порывисто и коротко вздохнула.
— В самом деле прохладно... Я думала о том... Тебе
могут показаться странными мои мысли. Я завидовала
Марии...
132
— Вот как! В чем же?
— Это так замечательно — большая семья, много
.детей... И что из того, что подчас трудно всех досыта
ракормить и младшие донашивают одежонку старших?
В самом этом есть особая прелесть, в заботе, которой
Ьсе окружают друг друга...
Она замолчала, положила голову ему на плечо. Бо-
ясь потревожить ее, он не двигался, скосил глаза, вгля-
дываясь в ее лицо. Она чуть улыбалась. Бережно и
I осторожно он одной рукой обнял Милу за плечи. Она
J прильнула к нему.
— Ты хочешь быть матерью большой семьи?
— Не знаю... Наверное, для каждой женщины это
I большое счастье, но вместе с тем и беда ее...
— Как так?..
— Ведь счастье матери в ее детях, в их счастье, в
г том, чтобы они росли, пользуясь всем лучшим, что мо-
Iжет дать этот мир. А он еще так несовершенен. И если
(дети страдают, если мать не может дать им всего, что
|нужно — это трагично, этого нельзя допускать!.. Сергей,
> есть люди, которые ненавидят зло сущего и борются с
'ним как могут. Во имя чего, как ты понимаешь?
— Ну это же ясно! Царя долой, власть народу,
| всеобщее равенство и братство...
— Вы, мужчины, мастера широких обобщений...
Я представляю себе цель конкретнее: вижу счастливых,
радостных детей, не знающих обездоленности, нищеты.
Как больно мне было в воскресенье, когда приехал
Степа...
— Надо обязательно забрать его у изверга-хозяи-
на! Сегодня я договорился с Рузаковым, он устроит
Степана при лазарете, это все-таки лучше.
— Возможно, хоть и это капля в море. Он такой
смышленый мальчик, ему бы учиться...
— Со временем и учиться будет. Я что-нибудь при-
думаю для него. У меня в Москве есть друг, Юра Бу-
лат, студент юридического факультета. Мы переписы-
ваемся с ним. Он живет в семье своего дяди, инспекто-
ра ремесленных училищ. Я писал Юре про Степана,
и с будущего учебного года, может быть, для него бу-
дет место... Мелкая благотворительность — скажешь
133
ты, потешить душу, помнишь нищих на Елагином ост-
рове? В принципе ты права — на филантропии далеко
не уедешь, но не проходить же мимо, когда можно вме-
шаться и облегчить положение!..
Сергей много сделал, чтобы помочь семье вдовы Ма-
рии. Дети не были отданы в приют: в конце концов и
сердобольный сосед Мефодий Карпович согласился, что
можно обойтись без этого. По просьбе Сергея Рузакон
устроил Марию на лазаретную кухню посудницей, хоть
скромное жалованье, а все-таки в дом. Посоветовавшись
с Алиной, Сергей отправился на завод, где работал и
погиб муж Марии, поговорил с его товарищами, и они
подали в администрацию заявление о пенсии. Хотя дело
тянулось долго, в конце концов семье была назначена
маленькая пенсия.
Сергей и Мила часто приезжали в Гатчину, привя-
зались к ребятишкам — было приятно возиться с ними,
видеть их шумный восторг от нехитрых гостинцев; сов-
местные посещения этой семьи очень сближали моло-
дых людей.
Иногда по воскресеньям приезжал старший сын Ма-
рии, четырнадцатилетний Степан. Мальчик вначале
держался замкнуто, сторонился «чужих» — такими ка-
зались ему Сергей и Мила, и только после нескольких
встреч постепенно оттаял. Первенец, он хорошо помнил
лучшую пору, когда жив был отец и в доме был неко-
торый достаток, к которому он привык. Тем тягостнее
было для него очутиться вдали от родных и тяжелым
трудом зарабатывать кусок хлеба. Вскоре завяли его
ранее свежие щеки, землистая серость покрыла лицо,
потускнели и припухли от частых слез глаза...
Ласково припекало полуденное весеннее солнце.
Бледно-голубое, умытое первым дождиком небо неярко
раскинулось над городком, над рощами, уже стряхнув-
шими зимний сон, расправившими покрытые пухлыми
почками ветки. Сергей возвращался из лазарета, где,
как обычно, беседовал с больными солдатами. Степан,
сгорбившись, сидел на крыльце, гладил примостивше-
гося рядом Шарика.
Степан поднялся навстречу Сергею. Тотчас вскочил,
замахал хвостом и пес.
134
— Какая погода славная!—оживленно сказал Сер-
гей. Мальчик молча кивнул, огляделся. — Прогуляемся
в рощу, — предложил Сергей. Степан снова кивнул без-
молвно, пошел за ним. По обочинам тропинки из рыжих
прошлогодних листьев уже лезла веселая первая травка,
птицы радостно перекликались, перепархивали с дере-
ва на дерево.
Выбрав сухую прогалину, Сергей расстелил тужур-
ку, сел и жестом пригласил Степана. Легкий ветер ше-
велил деревья, под которыми они расположились, и
тень, чередуясь со светом, пробегала по бледному лицу
мальчика, по наклоненной белокурой голове.
— Что ты грустишь, Степушка? Смотри, прелесть
вокруг какая! Скоро лето...
Сергей осекся, поняв, что без намерения причинил
ему боль. Не для него было это лето.
Плечи мальчика пригнулись, голова опустилась до
поджатых коленок. Руки беспокойно сгребали землю
подле худых, стоптанных ботинок. Он горько всхлипнул.
— Хозяин... злой очень... —судорожно пытаясь вос-
становить дыхание, пробормотал он, — и мешки... тяже-
лые больно. Уронил вчера, сахар просыпался... Били
очень...
— Он, подлец, тебя бьет?
— Лупит чем попало. Аж кости болят...
Резкие кольца бровей сошлись у Сергея над пере-
носицей, прищурились и сверкнули гневом яркие чер-
ные глаза. Он стиснул кулаки, готовый тотчас же ки-
нуться в город, разыскать эту проклятую лавку и на-
бить хозяину морду. Бессмысленность этого он тут же
осознал и рассердился на себя.
— Знаешь, что, Степа, заберу тебя! Ну его к черту,
этого твоего торгаша! Живи дома, я не богач, но денег
хватит.
Мальчик быстро поднял голову, лицо его просвет-
лело, но сразу же потухло.
— Нет. Спасибо вам, Сергей Георгиевич, вы и так
столько для нас делаете. Я уже взрослый. Я сам должен
зарабатывать и матери помогать. Ничего. До смерти
хозяин не убьет. Вытерплю. Привыкну — и станет
легче...
135
Сергей понял, что нельзя настаивать: Степой дви
жет мужественное чувство, мальчик превращается в
мужчину. Больно до слез, что детские плечи должны
носить тяжеленные мешки, нелепо — чего ради? Чтобы
богател лавочник... Взрослому грузчику он платил бы
больше, мальчишка должен довольствоваться куском
хлеба и колотушками... Как права Мила — за детей
прежде всего нужно бороться, за светлую юность!..
— Не долго тебе терпеть, Степан, не долго! — вол-
нуясь сказал Сергей. — Взашей турнем всех хозяев-
"кровопийц, что жиреют на поте и слезах... Пойдешь
учиться, станешь кем только захочешь, и все на свете
будет для тебя, твое!..
— Скоро?
— Скоро! Скоро, Степан. Много хороших людей
думают об этом, работают, чтобы подготовить новую
жизнь...
— И вы! Я понимаю, Сергей Георгиевич, я знаю,
какой вы... Вы — хороший...
Сергей растроганно обнял его.
Нахлынули мысли. Я много значу для этого ребен-
ка... Я добровольно назвался его другом, внушил ему
надежду, стало быть — ответствен перед ним, перед его
будущим... И перед собой ответствен за него... за сотни,
за всех таких, как он... Старшие помогают младшим,
выводят их на честный путь... Я сам, если есть во мне
что хорошее, если не даром копчу небо и знаю, чего
хочу, за что отдам жизнь, так это потому, что были
настоящие люди, помогли и мне стать человеком...
Стремительные думы все уплотняли свой поток, и
внезапно свершилось колдовство: исчезло время, ото-
двинулось вспять...
КЕРАНДА
Керанда — коршуненок с поврежденным крылом.
Сережа нашел его в лесу, жалкого, почти погибающего.
Теперь крыло подживает. Керанда освоился с новой об-
становкой, живет в пустом сарае, летать не может, но
проворно бегает, стуча по дощатому настилу когтисты-
ми лапками. Умный! Если в сарай входит кто-нибудь
136
посторонний — сразу прячется в угол, а навстречу Се-
реже несется с радостным клекотом, возбужденно хло-
пает здоровым крылом. Сережа кормит его мясом и
рыбой, приносит молоко. Верный друг Керанда!..
— Что это за птицу ты держишь в сарае, Сережа?
— Я подобрал. У нее болит крыло, и я ее лечу.
Папа, она уже почти здорова!
— Да неужели? Вот радостная весть! — насмеш-
ливо проговорил Георгий Иванович.—По-моему, ты
уделяешь возне с этой птицей слишком много времени.
Лучше бы таблицу умножения учил.
— Да я, папа, все наперечет знаю! До девятью де-
вять восемьдесят один, честное слово!
— А вразбивку?
— Знаю!
— Не люблю хвастунов.
— Да знаю же!
Упорство сына раздражило Георгия Ивановича.
— Так знаешь? Сейчас спрошу, — сказал отеЦ, ре-
шив, как одернуть заносчивого юнца. — Если хоть раз
ошибешься — выпорю. Ну как? Знаешь и теперь?
Сережа глотнул воздуха, будто ему предстояло ри-
нуться в холодную воду. Он насупился, буркнул:
— Знаю!
Спустя несколько минут он делился со своим
другом:
— Как сильно мне попало, Керанда! Всего один раз
споткнулся, сказал, что семью шесть — сорок девять.
И сразу же исправился, да все равно уже поздно...
Коршуненок понимающе кивал головой, косил на де-
вятилетнего человека сочувственный глаз...
Шел день за днем, год за годом.
Однажды в классной, на уроке с Федором Иванови-
чем, указывая на чучело, Сережа сказал:
— Это Керанда. Он был совсем ручным, иногда
улетал надолго, но всегда ко мне возвращался. Знаете,
он садился ко мне на плечо и клювом чесал мне шею.
Совсем не больно, только щекотно. А потом его убил
Штефан Руза, наш управляющий. Я так плакал! Потом
я сам сделал из него чучело, теперь он навсегда будет
мой... Он был моим другом. Я никогда не забуду его...
137
Федор Иванович залюбовался мальчиком: его серь-
езным, выразительным лицом, одухотворенным глуби-
ною душевности.
— Правильно, Сережа, никогда нельзя забывать
друзей. Без разлук не проживешь — так уж устроено
на свете. Мы встречаемся со многими хорошими людь-
ми, и каждый из них оставляет в нас какую-то часть
своего сердца и разума... А Керанда — ну что ж из
того, что он не человек. Даже хищная дикая птица
ответила тебе признательностью за добро и дружбу,
представь, как станут уважать и любить тебя люди,
если ты всегда будешь для них верным другом и от-
дашь им все свои силы, способности, для того, чтобы
всем было хорошо, все были счастливы. Понимаешь
меня?
— Понимаю! — со сдерживаемым пылом отклик-
нулся мальчик и, преодолевая застенчивость, шепотом
сказал:
— Федор Иванович, вы... Вы — хороший...
Много в нашем языке возвышенных слов, но они не
нужны в моменты, когда истинная любовь, уважитель-
ная и преданная, требует излияния перед старшим дру-
гом. Достаточно просто сказать: ты хороший...
ПОРОГ ГРЯДУЩЕГО
Сергей зашел в ресторан Федорова на Невском.
Здесь подавали настоящий, английский портер. Черное
пиво, шипя и обрастая шапкой пены, наполнило стакан,
и он уже поднес его к губам, как услышал:
— Лазо!
К нему подходил молодцеватый стройный юнкер с
перетянутой талией. Горели начищенные пуговицы мун-
дира, блистали лаковые сапоги, и за пять шагов ударил
крепкий запах дорогих мужских духов.
— Акула! — воскликнул Сергей совсем не привет-
ливо.
Юнкер рассмеялся:
— Не стану обижаться на тебя за это старое гим-
назическое прозвище. Сколько воды с тех пор утекло,
138
Сережа! Но ведь всегда так сладки воспоминания о
юных днях .И хоть мы не дружили, а все же приятно
встретиться. Как ты? Учишься в университете?
fc — В технологическом...
г — А я по военной линии, как отец...
— Вижу. Генералом станешь.
— Ну, до этого еще далеко! Но вообще-то знаешь
ведь поговорку: плох тот солдат...
— Но ты-то не солдат, Виленский, а офицер... Во
всяком случае скоро им будешь.
— О, еще не очень-то и скоро. Хотя сейчас уско-
ренный курс обучения. Для этого скота нужны хорошие
погонщики.
— Для кого? Для какого скота?
— Для солдатни. Эти рекруты все сплошь дурачье,
не представляешь... Мне уже пцишлось побывать в гар-
низонах, нас посылали из училища для практики... Та-
кие все разболтанные, ленивые, никакой дисциплины!
Нужны шпицрутены, вот что!..
Сергей прищурился, свел брови.
— А ты все такая же сволочь, Виленский, — сквозь
зубы процедил он, круто повернулся и, не оглядываясь,
зашагал прочь. Возмущение и злость стиснули горло.
.Подлец! И это он говорит о людях, которые в тысячу
раз лучше и честнее, чем он сам!..
В назначенный час Сергей увиделся с Алиной.
— Ты что это такой взъерошенный и кулаки стис-
нул? На кого прогневался?
Он рассказал Алине про встречу.
— М-да... Всегда противно встретиться с гадюкой.
К сожалению, таких «офицеров» в нашей армии пре-
достаточно. Ведь специально вскармливается офицер-
ская кастовость, презрение и ненависть командиров к
рядовым... Между прочим, даже хорошо, что ты по-
встречался с этим самым Виленским.
Г — Почему?
— Эта встреча еще раз заставит тебя пораскинуть
умом и кое-что понять. В народе копится великий гнев,
Сережа, близится буря, беспощадная борьба, и каждый
честный человек должен заранее предопределите в ней
свое место..,
139
— Может быть, но мне казалось... Я считал, что
мой выбор сделан, — с волнением отозвался Сергей. —
Я понимаю, конечно, что госпиталь — это пустяки, но я
готов и на большее, и если мне доверят...
Алина молча положил ему на плечо руку.
СОДЕРЖАНИЕ
Первая часть
Хутор Лазоя »
Остров убежища............................... 7
Неожиданный праздник.........................10
Большие и маленькие	секреты .................14
Казаки-разбойники............................18
Гроза .......................................23
Пожар........................................26
Вечерний разговор	.................... 32
Именины господина Мимы.......................33
«Ужасный» Антосяк............................39
Первая разлука ............................. 43
Бабка Докия..................................47
Втораячасть	4 *
Кишинев
«Господин Лазо».............................  53
Новый друг .	  57
Ученики Рахметова ...........................61
Тася.......................................  64
Акула и прилипалы............................67
Куда ветер дует..............................76
Сынион.......................................80
Почем фунт лиха..............................83
В гостях у Антона..........................  89
141
Прогулка за город..............................95
Боевое крещение................................99
Третья часть	,
Петербург
Северная Пальмира .	.	 197
Алина........................................ [jq
«Лоэнгрин»................................... ]15
«Ужасти».......................... । ]g
Мила......................................... 123
Гатчинский лазарет .......................... 127
Весна.........................,	....	132
Керанда..........................................
Порог грядущего.............................. 13g
P-2
Л—95
Повесть Ю. Лясоты «Юность Лазо» посвящена детским и
юношеским годам героя гражданской войны, легендарного
партизанского вожака Сергея Лазо.
Автор показывает, как мальчик из дворянской семьи, остро
воспринимая несправедливость окружающего — богатство по-
мещиков и бедность крестьян, — постепенно приходит к по-
ниманию необходимости борьбы за лучшую жизнь. Позднее,
став гимназистом и затем студентом, он все больше задумы-
вается над тем, как бороться за светлое будущее народа,
ищет свой путь в революцию.
7-6-3
61-68

ЮРИЙ лясотл
Юность Лазо
Редактор М. Лептина
Художник В. Чеботарев
Художественный редактор Н. Горбунов
Технический редактор А. Ершов
Корректоры Л. Кондратюк и Е. Фесик
ВД 08583. Сдано в набор 24/VI 1968 г.
Подписано к печати 4/XI-68 г.
Формат 84Х108/з2=7,5 усл. печ. л. (6,7 уч.-изд. л.)
Переплет № 5. Бум. тип. № 3. Тираж 50 000.
Цена 40 коп. Заказ 195.
Дальневосточное книжное издательство Комитета по печати
при Совете Министров РСФСР. Владивосток, Ленинская, 43.
Полиграфический комбинат Приморского краевого управления
по печати. Владивосток, Океанский проспект, 69.
ое
968
Оцифровал Бабенков Николай Викторович