/
Автор: Хулио Кортасар
Теги: литература литературоведение художественная литература роман романы переводная литература
ISBN: 5-8301-0179-3
Год: 2000
Текст
М1ИЕММШМ
тысячелетие
хш
ШАМ1
Романы
а
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«АМФОРА»
Санкт-Петербург
2000
УДК 82/89
ББК 84.7 Ар
К 69
Перевод с испанского
Предисловие, примечания
и аннотированный указатель имен В. Н. Андреева
Кортасар X.
К 69 Дивертисмент. Экзамен: Романы /Пер. с исп. —
СПб.: Амфора, 2000. - 397 с.
15ВК 5-8301-0014-2
15ВМ 5-8301-0179-3 (т. 9)
В девятый том Собрания сочинений аргентинского писателя
Хулио Кортасара (1914 — 1984) вошли два его ранних рома-
на — «Дивертисмент* (1949) и «Экзамен» (1950). Они не были
опубликованы при жизни Кортасара, но в них уже ощущается
рука зрелого мастера, будущего создателя таких шедевров, как
«Выигрыши», «Игра в классики», «Книга Мануэля»...
Роман «Дивертисмент» переводится на русский язык впер-
вые. Том сопровождают подробные примечания и аннотиро-
ванный указатель имен.
© В. Правосудов, перевод, 2000.
© Л. Синянская, перевод, 2000.
© В. Андреев, предисловие, примечания,
указатель, 2000.
I5ВN 5-8301-0014-2 © Оформление серии «МШеппшт»,
15ВЫ 5-8301-0179-3 (т. 9) издательство «Амфора», 2000.
ВОЗВРАЩЕНИЕ К СЕБЕ
То, что осталось,
создано в одиночестве и отвоевано у тьмы.
Хулио Кортасар. Юсенние итоги*
Удивительным писателем был Кортасар! После его смерти прошло
уже шестнадцать лет, а к читателям почти каждый год приходят никог-
да не издававшиеся прежде кортасаровские произведения — рассказы,
пьесы, стихи, эссе, — оставшиеся в его архиве. Целое собрание сочине-
ний, которые были отвергнуты чрезвычайно требовательным к себе пи-
сателем и которым грозила участь кануть в небытие.
Два романа, включенные в этот том, тоже пришли «из небытия*.
Оставшиеся в архиве писателя, они были созданы еще в «догуттен-
бергову» пору его творчества — во второй половине 40-х годов, в Буэ-
нос-Айресе, до отъезда во Францию.
Первая книга рассказов Кортасара увидела свет в 1951 году. Но, прав-
да, надо сказать: в 30—40-е годы некоторые кортасаровские произведения
все-таки появлялись в печати. В 1938 году он издал книжку сонетов
«Присутствие», в 46-м в журнале «Анналы Буэнос-Айреса» был опубли-
кован получивший высокую оценку Борхеса рассказ «Захваченный дом»,
в 49-м состоялась первая публикация драматической поэмы «Цари».
В одном из интервью, незадолго до смерти, Кортасар признавался:
«Я начал писать в девять лет — тогда, когда влюблялся: и в свою учитель-
ницу, и в одноклассниц; именно любовь и диктовала мне страстные соне-
ты.. Еще ребенком я открыл для себя Эдгара По и свое восхищение им вы-
разил, написав стихотворение, которое назвал, ну конечно же, "Ворон".
Я и потом продолжал писать, но не торопился отдавать написанное в пе-
чать.. Параллельно с работой над прозой я всегда писал и пишу стихи —
в стол, для себя. Нет, я не стыжусь, что пишу их; просто считаю, что поэзия —
это нечто сокровенное, ну, как любовный акт—к чему другим знать о нем^.»1
Стремясь выработать свой стиль, найти свою тему, Кортасар в моло-
дые годы работал во всех видах и жанрах литературы. Известно, напри-
мер, что он написал почти тысячестраничный роман, а потом... потом
уничтожил его. Такая же участь постигла и большинство кортасаровских
рукописей «аргентинского периода». Но что-то (а по обьему это «что-то»
весьма значительно) писатель все-таки сохранил. Для себя. Написанное
в молодости было слишком личным. «К чему другим знать?..»
Творческое становление Кортасара пришлось на годы перонистской
диктатуры. Генерал Перон был избран президентом Аргентины в 1946 году
(на этом посту он оставался девять лет, пока, в 55-м году, не был смещен
1 Поэзия. М., 1990. Вып. 57. С. 213-214.
5
Виктор Андреев
в результате военного переворота). Власть придержащие ввели цензуру,
упразднили конституционные гарантии. В газетах и по радио — сплошная
правительственная демагогия, призванная оправдать диктатуру сильной
личности, радевшей о благе народном (апогея она достигла в 1950 году,
который, в связи со столетием со дня смерти Сан-Мартина, в Аргентине
объявили Годом Освободителя). Позже Кортасар вспоминал: «Я не мог
вынести постоянной лжи, она была всюду: от личных переживаний до
внешней жизни, из которой улицы перонистского Буэнос-Айреса вычер-
кивали меня». И называл аргентинскую столицу «столицей страха».
Писатель принимает решение уехать из Аргентины.
Уезжая из «захваченного дома», Хулио Кортасар поначалу думал,
что он прощается с прошлым, хлопнув изо всех сил дверью, не обора-
чиваясь. Но чем больше проходило времени, тем чаще возвращался он
«памятью сердца», что сильнее «рассудка памяти печальной», на ули-
цы Буэнос-Айреса, на берега Ла-Платы...
В 1967 году, прожив в Париже уже шестнадцать лет, став всемирно
известным, в открытом письме кубинскому поэту Фернадесу Ретамару
Кортасар рассказал о себе: «Не кажется ли странным тот факт, что арген-
тинец, чьи интересы всецело были обращены в молодости к Европе —
и до такой степени, что он сжег за собой все мосты и перебрался во Фран-
цию, — там, спустя десятилетие, внезапно понял, что он — истинный ла-
тиноамериканец? Этот парадокс влечет за собой и еще более серьезный
вопрос: не было ли это необходимо — овладеть отдаленной, но более гло-
бальной перспективой, открывающейся из Старого Света, чтобы потом
открывать истинные корни латиноамериканизма, не теряя при этом гло-
бальное понимание человека и истории? Я все-таки продолжаю верить,
что если бы я остался в Аргентине, то пришел бы к своей писательской
зрелости иным путем — может быть, более гладким и приятным для ис-
ториков литературы, — но, безусловно, то была бы литература, обладаю-
щая меньшим задором, меньшим "даром провокации" и, в конечном сче-
те, менее близкая по духу тем из читателей, кто берет в руки мои книги,
чтобы найти там отзвуки жизненно важных проблем»1.
В начале 80-х Кортасар стал возвращаться в Аргентину «памятью
сердца» постоянно. У него был рак крови, и, видимо, он знал, что дни
его жизни сочтены. Возможно, не осталось и сил создавать новые про-
изведения. Писатель стал разбирать свой архив. Видимо, что-то унич-
тожил. Но, перечитав роман «Экзамен», решил его опубликовать
и предпослал своему «старому повествованию» несколько строк: «Мне,
невзирая ни на что, нравится его свободный язык, сюжет без поучений,
его особая, буэносайресская, грусть».
Слова о языке и сюжете можно с полным правом отнести и к «Ди-
вертисменту» — первому по времени написания из известных нам ро-
манов Кортасара.
«Дивертисмент» — название чрезвычайно удачное (дивертисмент —
в основном значении этого слова — музыкальное произведение развле-
1 Цит. по: Кортасар X. Преследователь. СПб., 1993. С. 16.
6
Возвращение к себе
котельного характера). Музыкой — и легкой, и классической (но чаще
легкой) — пронизан весь роман. Кортасар был, можно сказать, фана-
тичным меломаном. Музыкальная тема и во всем его последующем
творчестве занимает важное место. Он даже признавался: «Если бы я
мог выбирать между музыкой и литературой, я бы несомненно выбрал
музыку». Но выбор сделал Бог, наделив его литературным даром,
а Кортасар смог только верно угадать свою судьбу.
Важен и «развлекательный характер* в приведенном выше опреде-
лении слова «дивертисмент». Атмосфера игры возникает в романе
с первых же строк. Играют, «треплются», «выпендриваются», «шутку-
ют» , не скрывая этого, все основные герои книги — благо, что все они
молоды. Само слово «игра» появляется еще в эпиграфе к роману, а пер-
вый абзац «Дивертисмента» завершается словами «играли в жизнь».
Будучи уже далеко не молодым человеком, Хулио Кортасар призна-
вался: «Я играю, когда пишу. Но играю серьезно, как играл ребенком».
Об «играх Кортасара» упоминают все, кто пишет о нем. Литературовед
Всеволод Багно так определяет значение игры для аргентинского писа-
теля и его героев: «Игра — это в известном смысле Потерянный Рай че-
ловечества (как и вообще детство для взрослого). Но во взрослом, счи-
тает Кортасар, всегда теплится надежда посредством игры вернуться
в этот Потерянный Рай, обрести его вновь. Сосуществование, взаимо-
дополняемость и несовместимость Ьото $ар1еш и Ьото Ьк1еп5, челове-
ка мыслящего и человека играющего, несомненно, является одной из
пружин творчества Кортасара. Среда обитания Ьото $ар1еш — город,
Ьото 1и<1еп5 — территория, зона, которую люди играющие очерчивают
на чуждой им территории, как бы отвоевывают ее для себя, несмотря на
то что противник этого отвоевания и не замечает»1.
Всего год отделяет даты окончания «Дивертисмента» и «Экзамена».
Но разница между этими романами, можно сказать, разительная.
В «Экзамене» идет уже «игра всерьез»2, без каких-либо скидок на воз-
раст автора и его героев. Более того, как заметил Андрей Кофман,
«в этом тексте мы с изумлением обнаружим весь "генетический код"
будущего творчества писателя»3.
«Экзамен», пожалуй, одно из самых загадочных произведений Кор-
тасара. Разумеется, в Буэнос-Айресе конца 40-х годов ни подобных по-
хорон, ни тумана, ни экзамена не было. Но что же было?
Как уже было сказано, была перонистская диктатура.
Но ирония судьбы заключалась в том, что бравый генерал Хуан До-
минго Перон оказался «под каблуком» своей жены — актрисы Эвиты
Дуарте. В годы правления Перона в Аргентине царил подлинный культ
Эвиты — «Матери-Родины». Обожаемая генералом (и народом) Эва
1 Багно Вс. Место под названием Кортасар // Кортасар X. Врата неба:
Рассказы 50-х годов. СПб., 1999. С. 29-30.
2 «Игра всерьез*—так называется одна из статей о Кортасаре Инны Тертерян.
8 Кофман А. Возвращение к истокам // Кортасар X. Собр. соч.: В 4 т.
СПб., 1994. Т. 4. С. 486.
7
Виктор Андреев
Дуарте умерла тридцатитрехлетней в 1952 году. Похороны ей были ус-
троены поистине царские. Хулио Кортасар отнюдь не желал молодой
и красивой женщине смерти, но в своем «Экзамене» — за несколько лет
до случившегося! — он почти с документальной точностью описал, как
будут хоронить супругу президента
И это, видимо, самая большая загадка романа. Но, может быть,
ни к чему и пытаться расшифровывать «генетический код» книги? Как
известно, разгадка почти всегда «ниже» самой тайны. А я опять проци-
тирую Андрея Кофмана: «Подлинное произведение искусства принци-
пиально не может быть понято и исчерпано до конца: без разночтения,
без тайны, без читательского сотворчества искусство задыхается... "Эк-
замен" Кортасара имеет и навсегда сохранит свою тайну — и в этом за-
лог длительной жизни романа»1.
И наконец, о главном для любого литературного произведения —
о языке. (О языковых проблемах, связанных с несовпадением устной
и письменной речи, говорят и сами герои кортасаровских романов —
более всего «Экзамена».)
Аргентинский писатель Хулио Кортасар был обольщен, если вос-
пользоваться словами Цветаевой, «млечным призывом» родного язы-
ка. Но язык, на котором он писал, просто испанским не назовешь.
Его детство прошло в Буэнос-Айресе — огромном портовом городе,
где можно встретить людей из всех стран мира и где жители говорят на
лунфардо: смеси различных языков на основе испанского. Кортасар,
возможно, был прирожденным лингвистом. Во всяком случае, он до
чрезвычайности чутко вслушивался в «голос улицы». Городской жар-
гон позволял ему находить необычное в нормативной испанской речи,
удивляться в ней тому, что для других стало привычным, радоваться
меткому словечку. И это, к тому же, вдохновляло его на собственное
словотворчество. Наверное, достаточно прочитать любую страницу
Кортасара, чтобы почувствовать: прежде всего, ему самому доставляет
удовольствие писать. Не составляют исключения и романы «Диверти-
смент» и «Экзамен». (И если русскому читателю эти романы тоже до-
ставят удовольствие, то здесь заслуга переводчиков — Владимира Пра-
восудова и Людмилы Синянской.) Фраза его легка и ритмизована —
подчас неотличима от стихотворной. Ассоциативна и образна. Остра
словно меч. И естественна как дыхание.
«Настоящий труд это — брюссельское кружево. В нем главное — то,
на чем держится узор: воздух, проколы, прогулы»2. Так ведь это же, сам
о том не подозревая, Мандельштам сказал и о его творчестве — творче-
стве великого аргентинского писателя Хулио Кортасара!
Виктор Андреев
1 КофманА. Возвращение к истокам. С. 491.
2 Мандельштам О. Э. Четвертая проза. М., 1991. С. 199.
ДИВЕРТИСМЕНТ
Роман
.мап<1 Гга &ошз *° ^ Уои ^^ ^Ь*8 доогсН А1
(Ье \^оп! «гогопЬ, (Ье пизЬарреп 1шпр о( теЫ
веетеё 1о КасЬе1 (о Шскег 1о а зЬагр тоскеД рошЬ.
5Ье ЬокеД ЕтИу ш (Ье еуез, сЬиЫпШу. Ш<1
зЬе теап О, ог тоз к а §ате?
ШсЬап! Ни^Ьез
*Шф \?Ш,т]атаяса*>
1 ...и я убью тебя этим мечом! При слове
«меч* злосчастный кусок металла, как показа-
лось Рэйчел, мгновенно вытянулся в острую, уг-
рожающе нацелившуюся на нее иглу.
Она посмотрела Эмилии в глаза, тщетно пы-
таясь понять: всерьез ли та говорит, или же это
все-таки игра.
Ричард Хьюз
«Ураган над Ямайкой*
(англ.).
I
1
Я поведу рассказ о том далеком, уже обратившемся
в прах, времени, когда нас было много, когда мы жили, я бы
сказал, чуть-чуть — ради друг друга и почти целиком — ради
того, чтобы я мог неустанно наполнять словами свои прово-
димые в праздности дни. Апельсин раскрывается цветком из
полупрозрачных долек. Я поднимаю его к солнцу электриче-
ской лампочки, и сквозь мякоть становится виден темный
шарик прижавшихся друг к другу косточек. Из одной доль-
ки выходят брат и сестра Вихиль, и вот я уже с ними и со
всеми остальными — опять в том доме в Вилья-дель-Парке,
где когда-то мы так весело играли в жизнь.
В то время Хорхе культивировал в себе склонность к ин-
троспекции; выражалось это в бесконечном начитывании
вслух сочиняемых на ходу верлибров. Он сидел, привалив-
шись к письменному столу, разметав волосы по бумаге и ку-
скам рисовального угля, вгоняя себя в транс подготовитель-
ными заунывными речитативами.
— Видишь — подшипники смазывает, — пояснила мне
Марта, предпочитавшая тогда представать в резко экстра-
вертном образе. — Иди-ка сюда. Смотри, какая красота.
Я подошел к окну, выходившему на запад. Сельскохозяй-
ственный пейзаж был скрыт за парусиновым навесом
в оранжево-синюю полоску, в котором кто-то проделал пря-
моугольное отверстие; сквозь него проникало четырехчасо-
вое солнце, смешанное с фрагментами каких-то предметов
и облаков.
— Посмотри отсюда: просто настоящий Пуссен.
Никакой это был не Пуссен, скорее уж какой-нибудь Рус-
со, но освещение и жара придавали этому куску внешнего
мира, отделенного от нас парусиной, некую непреодолимую
И
Хулио Кортасар
притягательную значительность. Наклонившись так, как ве-
лела Марта, я увидел причину ее восторгов. Через три квар-
тала от нашего дома, у самых стен факультета сельского хо-
зяйства паслись на лугу коровы — под ярким солнцем черные
и белые пятна на их шкурах были перемешаны в строжайше
отмеренной равной пропорции. Было в них что-то от мозаи-
ки и от ожившей картины, какой-то идиотский балет неверо-
ятно медленных и столь же упорных силуэтов. На таком рас-
стоянии их движения были незаметны, но, присмотревшись,
можно было разглядеть, как медленно-медленно изменяется
форма этого узора, этого крупно-рогатого созвездия.
— Самое потрясающее — то, как шестнадцать коров поме-
щаются в этой дырочке, — сказала Марта. — Нет-нет, я все
понимаю: расстояние, перспектива, одним пальцем закрыва-
ется солнце, и все такое. Но если поверить глазам, просто на
миг — одним лишь глазам, увидеть эту переводную картин-
ку там, вдалеке: идеально зеленое поле, черно-белые коро-
вы — две вместе, одна поодаль, три у забора и видны только
наполовину, — тогда сразу понимаешь всю невозможность
этого пейзажа, сущей почтовой открытки.
— Рамка здорово усиливает впечатление, — согласился
я. — Когда придет Ренато, можно будет предложить ему за-
рисовать это. Фантастический реализм: шестнадцать коров
приветствуют рождение Венеры на закате жаркого дня.
— Название — ничего, даже если не учитывать, что оно
было бы, пожалуй, единственной возможностью убедить Ре-
нато написать что-нибудь из того, что видим мы, а не он.
Впрочем, картина, которую он сейчас пишет, вполне фото-
графична.
— Ну да, только фотографию эту делал некий марсианин,
к тому же — через фасеточный глаз мухи. Ты только пред-
ставь себе: фотография реальности, снятая через глаз мухи!
— Нет, мне больше нравятся коровки. Ты только посмот-
ри на них, Инсекто, только посмотри. Жаль, что Хорхе спит,
хорошо было бы и его ткнуть носом в эту красоту.
Я уже знал, что должно было произойти: рука Хорхе
конвульсивно дернулась, он полувстал, полунавалился на
стол Ренато и, с лицом чуть бледнее обычного, уставился
на сестру.
12
Дивертисмент
— Слышишь, ты, убогая: у меня получилось. Послушайте
оба, сейчас пойдет. Ключевое слово мята, все начинается
с него. Вроде все вижу, все сходится, но что получится — не
знаю. Подождите-ка: тень мяты на губах, таинственно про-
исхождение напитков, тех, что дегустируют в облаках дыма,
порой берут назад — как слова, и добавляют к воспоминани-
ям, чтобы не отпускать их бродить поодиночке под древними
лунами мира. («Хорошо получилось», — шепнула мне Марта,
стремительно записывая слова брата.) Все это — пустое.
Важное остается в суровой сдержанности зданий и низких
туч; тем не менее оно остается навеки в тех жизнях, что
уже покоятся на дне осушенных кубков со следами чьих-то
губ по краям — там, где вновь и вновь воздает себе хвалу неж-
ная пыль рассвета.
Таким я помню пронзительный анисовый сухач, выпитый
в доме на улице Пайсанду; медовую алоху, испепеленную ад-
ской жарой Тукумана, и огненный цветок гранатового вина,
распустившего свои лепестки в японском кафе где-то в Мен-
досе. В этой стране, напоенной множеством вин, география
полнится красным и золотистым вкусом; колючие мосто из
Сан-Хуана, бутылки бьянши и краткая слава высоченных
башен легендарного сутера. Одно вино — это улитка со скло-
нов Анд, другое — ночь без сна, вся иссеченная шрамами ка-
налов, а самое горькое и самое жалкое — вино, что продают
в магазинах на немощеных улочках, обсаженных ивами, вино
берегов Буэнос-Айреса, где надоедливое отвращение вызыва-
ет жажду.
Хорхе прервался, чтобы перевести дыхание, шумно глот-
нул воздуха и выразительно пошевелил губами.
— Стоит также склониться перед прозрачной крохотно-
стью рюмок с огненной водой, что... Черт, не идет дальше!
Хорхе, пошатываясь, встал на ноги; лицо его вновь поро-
зовело, но сам он еще не до конца вернулся из мира своих
творческих грез. Тяжело и стремительно опустился на стул.
— Целый спектакль закатил, а толку-то? — обернулась ко
мне Марта. — Больше всего похоже на каталог вин «Аризу».
Вчерашние мне больше понравились. Они у него получи-
лись как-то сами собой, на одном дыхании. Просто здорово.
Инсекто, ты их еще не слышал?
13
Хулио Кортасар
— Нет.
— Это называется «Стихи с мягкими медведями».
— Каждому медведю — свое время, — мстительно заме-
тил я. — Оказывается, и в бессознательном творчестве встре-
чается плагиат.
— А что такое, по-твоему, плагиат? Ты мне можешь объ-
яснить? Давай посмотрим, в чем его смысл, разберемся во
всем — с самого начала. Взять, например, моих коров. Каж-
дая из них — плагиат с соседки; шестнадцать черно-белых
плагиатов, а в результате мы имеем великолепную открыт-
ку. Шедевр идиотизма.
— Марта, Марта, — замурлыкал я, но осекся, заметив,
каким взглядом смотрит на сестру Хорхе.
Его глаза медленно-медленно обводили ее, словно расчле-
няя ее тело на отдельные куски, отделяя их друг от друга.
Целую секунду он не отводил взгляда от пряжки ее ремня.
— Марта, ты записала стихи? О чем они? Что в них было?
— Трактат о виноделии, дорогой. Но уговор ты знаешь:
до завтра я их тебе не отдам. Представляешь, Инсекто, он их
рвет! Даешь ему запись, а этот тип, решив, что его стихи не-
достаточно гениальны, тотчас рвет их в клочья.
— Кистью безмолвия выведено для тебя одно слово,
и слово это — стерва, — задумчиво проговорил Хорхе. — Я же
теперь обращу свое творческое внимание на диагонали,
на горький мате и займусь дешифровкой поведения божьих
коровок.
— Неплохой материал, — сказал я, постаравшись вло-
жить в эти слова побольше иронии. — Любопытно, как это
вам, спонтанно творящим, удается так планомерно готовить-
ся к очередному приступу недержания.
— Порох должен быть сухим, а подшипники — смазанны-
ми, — объяснила мне Марта.
— Гимнастика сердца состоит из множества упражнений
на удержание равновесия и из прыжков в пропасть, — улы-
баясь, заметил Хорхе. — Ладно, хватит на сегодня поэзии. —
У Хорхе была удивительная способность выходить из тран-
са и мгновенно собираться с мыслями. — Ну-ка, что вы тут
слюни пускали по поводу каких-то коров? — Бросив взгляд
в окно, он сразу же посерьезнел. — А что, в этом что-то есть!
14
Дивертисмент
Коровье созвездие и одновременно — препарат под микро-
скопом. Чубарые блохи-мутанты. Как хочешь — так и пони-
май. И насчет открытки ты, Марта, абсолютно права. А не
послать ли нам этот шедевр дяде Томасу? «С наилучшими
пожеланиями с этих очаровательных лугов. Вихили».
— Ты же знаешь, как он любит поздравления в стихах.
Лучше всего — в твоих.
— Согласен.
«Тебе с лугов привет шлют от души
твои возлюбленные племяши».
— Великолепно, сразу видны талант и дерзновенность.
Кстати, меня терзают смутные подозрения...
— Они абсолютно обоснованны.
— Хорхе, ты же только что надиктовал мне стихотворение.
— Ну и что? Ты его записала только потому, что тебе са-
мой захотелось. В уговор оно не входило.
— Не прикидывайся дураком, — промурлыкала Марта,
усаживаясь поудобнее на старом диване Ренато. — И не де-
лай вид, что не понимаешь, о чем речь. Это стихотворение
было заготовлено заранее, а значит — уговор на него распро-
страняется. — Бросив беглый взгляд в свои записки, она
процитировала: — В этой стране, напоенной множеством
вин... Нет, чтобы так завернуть, тебе нужно было хорошень-
ко подумать.
Хорхе скорчил мне рожу.
— Умная сестра — это просто беда какая-то. Ладно, давай
по порядку: ты записываешь то, что я тебе надиктовываю.
За каждое увековеченное творение я плачу тебе столько,
сколько условлено. Дальше: согласен, часть из них я готов-
лю заранее. Они рождаются у меня перед сном — обрывоч-
ные фразы, какие-то образы, являющиеся мне вперемешку
со сновидениями и галлюцинациями. Но ведь потом все это
нужно подытожить, собрать воедгно и дать «полный впе-
ред». Инсекто, кофе варить будем?
Крохотная кухня находилась рядом с мастерской. Под до-
носившееся до нас пение Марты я поставил воду кипятиться,
а Хорхе занялся пересыпанием точно отсчитанного ложкой
кофе в носовой платок, которому не в первый раз предстояло
сыграть роль фильтра.
15
Хулио Кортасар
— Ну и свинья же этот Ренато, — заметил он, демонстри-
руя мне платок. — Того и гляди, переплюнет бессмертные
деяния одного чистюли.
Наши голоса слились в монотонном завывании:
— Случилось одному чистюле
Стирать свои трусы в кастрюле.
Ну, а жена в кастрюле той
Ему сварила суп густой}.
Затем, выдержав торжественную паузу, мы продеклами-
ровали:
— Мораль?
Мораль проста как ягодица:
Плевать в колодец не годится!
— Отличный дуэт, — заявил Хорхе. — Марта, ты слышала?
— Ну и мерзость. Вы, ребята, друг друга стоите. Что ты,
что Инсекто. Так, мне кофе — двойной. Измученной стено-
графистке требуется кислородная подушка, обеспечьте ее,
пожалуйста, по линии гуманитарной помощи.
— Еще немного, и это уже можно будет называть собст-
венным стилем, — бормотал Хорхе, с трудом процеживая ко-
фе через платок. — Обрати внимание: дело не только в эконо-
мии. Минимализм в затратах привносит красоту в отдельные
элементы общей структуры. А с измученной стенографист-
кой и кислородной подушкой получилось очень неплохо.
У нас с сестренкой вообще котелки варят. Взять меня: я, на-
пример, заметил и понял, что в последнюю неделю Ренато
словно умом тронулся.
— Не «словно», а тронулся, и не неделю назад, а изрядно
раньше, — внес я свои коррективы.
— Ренато — безумец, — донесся из мастерской голос Мар-
ты. — И в этом — ваше перед ним преимущество, так как
вы — всего-навсего болваны. Хорхе пишет дурацкие стихи,
и есть надежда, что именно поэтому они рано или поздно бу-
дут оценены читающей публикой. Тупость нужно растить
и лелеять! Манифест младшего поколения семьи Вихиль,
детишек, сорвавшихся с цепи.
1 Здесь и далее перевод стихов В. Андреева.
16
Дивертисмент
— С-цепи-он Африканский, — захохотал Хорхе. — По
прибытии в Капую Ганнибал предался ничем не ограничи-
ваемым удовольствиям светской жизни. Маленькие радости
Капуи, сами понимаете. Марта, переведи-ка это на свой лад.
— Капуя — взята, Ганнибал — загулял.
— Четыре слова, льготный тариф! Слушай, а наш покой-
ный папаша, почтенный сеньор Леонардо Нури, он, часом,
на почте не работал? Не о телеграммах ли он думал в ту
ночь, когда тебя проектировал?
— Не знаю, о чем думал он, а я все думаю о Ренато, — ска-
зала вдруг Марта. — Сдается мне, его здорово гнетет, что он
не въезжает в то, насколько мне нравится его картина.
11
Пока Ренато не пришел, я поспешил принять душ и, мо-
ясь, стал думать о Вихилях с каким-то холодным вниманием
стороннего наблюдателя. Оказалось, что я вполне способен
обособиться от них, скрывшись за пеленой льющейся воды,
и рассматривать их не как близких мне людей, а как какие-
то абстрактные образы, наблюдаемые сквозь окошечко в па-
русиновом тенте. Затем я подумал о Ренато, о том, что он
вот-вот должен прийти, и о том, что он не возрадуется, за-
став меня в очередной раз в его ванной. Ренато называл Ви-
хилей растворителями, способными любого погрузить в ат-
мосферу полного рассеивания. Именно поэтому они были
нужны ему, и полагаю, что и я предпочитал трудную дружбу
с ними тем чувствам, что могли подарить мне другие, менее
отравленные чистотой люди. Марта просто непреодолимо
притягивала меня к себе какой-то извращенной невиннос-
тью, заполненной вспышками чудовищных молний; она по-
гружала меня в свой мир, из которого час за часом настойчи-
во изгонялась смерть — всеми возможными заклинаниями,
любым подвернувшимся колдовским словом или делом, что
не могло не отражаться на ее светлом лице, выражение кото-
рого поочередно творили сменяющие друг друга в ее душе
решительность и беспомощность, волевой порыв и готов-
ность сдаться. Ренато не найти лучшей модели для своих
17
Хулио Кортасар
картин, не говоря уже о Хорхе, которому вовек не видать
лучшей стенографистки. Один лишь я, будучи с нею, никак
ею не пользовался, скорее наоборот — на самом деле это она
питалась мною, моим здоровым отношением к миру, моей
упорной верой в жизнь с открытыми глазами.
Хорхе Нури был совсем другим: поэзия возделывала
в нем огромное поле, раскинувшееся посреди бескрайней
целины хаоса, который он с воодушевлением брался обра-
батывать своим поэтическим оралом. И хотя это не всегда
бросалось в глаза, он был куда сильнее Марты, он умудрял-
ся относиться к жизни здраво, с такой легкостью, что, пожа-
луй, сам не отдавал себе в этом отчета. Как же, оказывается,
трудно о них говорить! Я-то думал о них без слов, я сам был
ими, и в те годы мне было достаточно почувствовать себя,
чтобы тотчас же глубоко проникнуть и в их жизнь. И лишь
затем, вернувшись из этого мгновенного погружения, я на-
чинал отсчитывать пройденную дистанцию. Но помимо это-
го, была у меня еще одна причина оставаться рядом с братом
и сестрой Вихиль, повсюду следовать за ними по пятам, как
подобает внимательнейшему ученику, бывшему тем не ме-
нее себе на уме.
Ренато вошел в ванную, когда я уже заканчивал вытирать-
ся. Он залез под душ и довольно зафыркал, глядя на меня
сквозь струи грязной воды, стекавшей с шевелюры ему на
плечи и грудь.
— Хоть бы раз я пришел, и ты не оказался бы в моем ду-
ше. Вихили утверждают, что ты это делаешь специально,
просто чтобы позлить меня.
— Сволочи они, эти Вихили. А тебе я советую вспомнить
о Гераклите, о Темном Гераклите. Вспомнил? То-то же. Я уже
не пользуюсь твоим душем. Мои тридцать пять метров ни-
тей теплой воды давно утекли по направлению к реке.
— Ну и удавись ты своими нитями, Инсекто. Пообедаешь
с нами? Марта жарит яичницу, а у меня еще осталось мясо —
не совсем, кстати, протухшее.
— Я прихватил банку консервированных осьминогов. Го-
ворят, они точь-в-точь как кальмары. Отличная штука: съе-
даешь, и через полчаса тебя тошнит, как на пароходе в жут-
кий шторм.
18
Дивертисмент
— Через полчаса после того, как ты сюда приходишь,
от тебя самого тошнит как от осьминога. Ладно, за консервы
спасибо, соорудим салат. Слушай, я ведь полдня ходил по
городу, искал цвета, оттенки. Бесполезно! Наш Буэнос-Ай-
рес — абсолютно бесцветен.
— Сегодня вечером будешь писать?
— Я всегда пишу по вечерам, да и хотелось бы поскорее
отвязаться от этого кошмара.
— Так и назовешь картину? — не на шутку удивился я; де-
ло в том, что неоконченная картина Ренато все больше про-
буждала во мне отчетливое ощущение неясного, не оформив-
шегося в образах кошмара, который невозможно вписать
в пространство и время, отчего он не становится менее на-
стойчивым и пугающим.
— Да нет, это я так, к слову. Этой картине я дам какое-ни-
будь длинное, достаточно литературное название. Вихили
уже обещали посодействовать.
— Не делай глупости. Единственное, чего не в силах вы-
держать картина — это названия. Пойми, оно тотчас же ста-
новится своего рода мысленной рамкой, по крайней мере,
для зрителей. И эта рамка куда более прочна и опасна, чем
та, что сделана из дерева.
— Твои образы день ото дня становятся все совершен-
нее. — Ренато чуть не задохнулся в густой мыльной пене. —
Вообще-то ты прав, название картины не имеет значения.
Но сюрреалистическому полотну название требуется — для
того, чтобы как-то объяснить тот трамплин, с которого был
запущен процесс ее создания. Плохо только, что я этот
трамплин сам себе с трудом представляю. Так, только в об-
щих чертах, какая-то мешанина воспоминаний, какой-то не-
выносимый страх, когда просыпаешься посреди ночи, какое-
то смутное предощущение будущего.
— Сдается мне, что и с другими картинами все было так же.
— Нет, представь себе, нет. Вот почему и Марта жалует-
ся, что с этой картиной я сам не свой.
— То есть как — жалуется? Вроде бы она сама только что
говорила, что картина ей нравится.
— Понимаешь, она скорее чем-то обеспокоена, но пока
что сама не может найти объяснение своим переживаниям.
19
Хулио Кортасар
Не знаю: ты в курсе, что Марта — отличный медиум? Хорхе
поднатаскал ее в этом деле пару лет назад. Правда, потом
они поостыли ко всему к этому.
— По-моему, Хорхе ничего не смыслит в спиритизме.
— Он — нет, зато Нарцисс — да. Они тогда часто встре-
чались с Нарциссом, — сказал Ренато и замер, задумав-
шись о чем-то, намыленный с ног до головы — в полушаге
от душа. Я обратил внимание на выражение его лица, слу-
чайно посмотрев в его сторону, надевая рубашку 1е 1етрз
сГип зет пи еп1;ге йеих сЬепнзез1. — Слушай, а ведь я толь-
ко сейчас понял, что Нарцисс как-то связан с этой моей
картиной.
— Как-то?
— Подожди, я еще сам не понял... — Ренато нырнул под
душ, запрокинув голову и подставив лицо под струю, шумно
хлеставшую по нему упругой плетью. Из-под серебряного
занавеса воды он посмотрел на меня, как из-под вуали. — Да,
она и вправду была отличным медиумом. Как-то раз она вы-
звала дух Факундо Кироги, а потом — какую-то Эуфемию.
И та наговорила нам таких кошмаров, что хоть стой — хоть
падай. А теперь есть у меня такое чувство, что ты вполне со-
зрел для того, чтобы пойти на кухню и приготовить своих
знаменитых осьминогов. Скажи Хорхе, пусть зайдет. Я хочу
поболтать с ним.
Кто такой этот Нарцисс? Яйца так трещали на раскален-
ной сковородке, что мы даже не услышали звонка. Сестре
Ренато пришлось изо всех сил колотить в дверь, чтобы мы
сподобились открыть ей.
— В тот день, когда я не забуду дома ключи, мне придет-
ся обратиться к психоаналитику, — сказала она мне, поми-
рая со смеху.
Она принесла апельсины, шоколад, журнал «Эль Огар*
и пластинку Лены Хорн. Увлекшись разбором содержимого
пакетов, Марта забыла про яичницу, и когда мы вошли
в кухню, от сковородки уже валили клубы едкого дыма.
Марта, не унывая, счистила остатки неудавшейся яичницы
в мусорное ведро и начала все сначала.
1 Здесь: на голое тело {франц.).
20
Дивертисмент
— Может, полить сверху шоколадом? — предложила
она. — По-моему, должно получиться вкусно. Что скажешь,
Инсекто?
— Согласен. А еще — добавь чайную ложку слюны и по-
сыпь корицей.
Сусана собиралась принять душ, но, прислушавшись к ру-
гани Ренато и Хорхе, поняла, что выживать их из ванной бу-
дет себе дороже, и принялась накрывать на стол, одевшись
в шикарное сиреневое кимоно. Летом Сусана всегда выгля-
дела очаровательно. Зима обычно уносила ее от нас куда-то
вдаль и возвращала по весне усталой, тусклой и даже поглу-
певшей. Я начал помогать ей накрывать на стол в гостиной,
превращавшейся на какое-то время в общую столовую, и не
упустил возможности спросить, не знает ли она, кто такой
Нарцисс.
— Конечно, знаю. Колдун.
— Расскажи поподробнее. Ренато все знает, но почему-то
не хочет рассказывать.
— Это спирит, который одно время дружил с Хорхе
и Мартой. В основном — с Хорхе. Они познакомились
в группе «В-4*, помнишь такую?
— Их поэтические вечера не забудешь, — кивнул я. — Вся
эта компания из «В-4* — порядочные свиньи, включая Хор-
хе. А что там забыл Нарцисс?
— У них было принято заканчивать свои посиделки сеан-
сом спиритизма. Тут их Нарцисс и радовал. А ты что, ни ра-
зу на сеансах не был?
— Был разок-другой, но Нарцисса не видел. Странно, что
и Вихили мне о нем никогда не рассказывали.
— Я думаю, что им просто не хочется говорить о Нарцис-
се, — сказала Сусана, встряхивая скатерть на манер плаща
тореадора. — Они затащили его к себе домой, а в те годы дон
Леонардо был еще не только жив, но и уже вполне уверовал
в то, что его очаровательные детишки — парочка стопроцент-
ных идиотов. Ну вот, а Нарцисс устроил им встречу с духом
Сары Бернар. Дон Леонардо поучаствовал в этом деле и на-
терпелся такого страху, что сорвал сеанс и потребовал, чтобы
все разошлись. Тогда... Передай мне приборы. Сама разложу,
от тебя все равно никакого толку.
21
Хулио Кортасар
— Су, расскажи мне о Нарциссе.
— Слушай, мне больше нравится вспоминать о доне Лео-
нардо. Знаешь, как он взбесился, когда узнал, что вся компа-
ния называет их Вихилями? Он неделю места себе не нахо-
дил, а Ренато даже запретил появляться в его доме.
— Скрытый комплекс рогоносца, — кивнул я. — Те, кто не
уверен в своем отцовстве, особо ревниво относятся к тому,
чтобы дети не расставались с их фамилией. Ну, а Нарцисс?
— Нарцисс к ним больше не приходил, зато они сами за-
частили к нему. Вот тогда-то он и обнаружил в Марте задат-
ки медиума.
— И ей удалось вызвать Факундо Кирогу?
— Да, а еще Эуфемию, — торжественно объявила Су.
В те времена наши обеды превращались в настоящее пир-
шество — для души. Все шло вкривь и вкось, всем доставалось
по две ложки и ни единой вилки, соль, естественно, всегда бы-
ла в сахарнице. Объединив маленького осьминога с яичницей,
я хорошенько залил все кетчупом и мгновенно умял сей де-
ликатес. Получилось восхитительно вкусно. Тем временем
Марта и Хорхе устроили «бурную и продолжительную* дис-
куссию из-за хлебной горбушки, затем — из-за оставшегося
на сковородке куска яичницы, после чего они принялись при
помощи карандаша отмерять полагавшийся каждому кусок
доставшегося им банана.
Ренато ел молча, с удовольствием, а Сусана небезуспешно
играла роль настоящей хозяйки дома.
— У нас тут все так изменилось, — сказала она мне. — Ка-
ких-то три месяца назад, когда вы еще не являлись сюда
каждый день, здесь был порядок, и Ренато писал вполне да-
же сносные вещи.
— Три месяца назад мир еще не был совершенен, — ото-
звался Хорхе. — Картина Ренато еще не была начата, а я еще
не написал свои сегодняшние стихи. Встреча сиих произве-
дений во времени и в пространстве придает наконец некото-
рое изящество этому убогому миру. А ты — не тяни лапы
к моей горбушке!
— Твоя поэтическая гордыня отдает весьма отталкива-
ющей филантропией. — Ренато нарушил воцарившееся
молчание. — Стоит тебе проблеваться парочкой небезын-
22
Дивертисмент
тересных образов, как ты уже воображаешь себя сообщни-
ком Бога, помогающим ему сотворить и довести до ума
творение.
— Мы приговорены быть его сообщниками.
— Я — нет. Моя живопись самодостаточна, она рождает-
ся и организуется в своем маленьком закрытом мире. Чтобы
существовать, ей не нужен большой мир, как, впрочем, и У1се
уегза1.
— И он еще говорит о моей гордыне!?
— Есть разница между гордостью сенбернара и гордос-
тью тигра.
— Ты смотри, какие мы кусачие, — заметила Марта. —
Лично я предпочитаю Хорхито: по крайней мере, можно бу-
дет приложиться к его бочоночку с коньячком. Эй, куда же
ты его уносишь, мой беззаветно преданный пес? А что до
картин Ренато, то они и вправду грешат излишней невозму-
тимостью по отношению к внешнему миру.
— Как и он сам, — добавила Сусана. — Я давно уже удив-
ляюсь, как он вас всех терпит — за исключением Инсекто,
который абсолютно безвреден. Что, братишка, решил довес-
ти до ума программу полного самоотупения и оскотинива-
ния? II Гаи!: з'аЪгийг2 и все такое? Помощников в этом деле
ты себе нашел достойных! Один Хорхе чего стоит!
— Помогают, чем могут. — Ренато расплылся в жалостли-
вой улыбке. — Ну, бывает, заболтаются, скажут чего лишне-
го. Вот и сегодня что-то их чересчур сильно потянуло на ди-
алектику. Осьминоги и теоретическое искусствоведение —
ну и смесь, просто мерзость!
— Сегодня я через дырочку в тенте увидела шестнадцать
коровок, — сказала Марта. — Могу описать тебе их в качест-
ве заявки на картину. Смотри: слева направо — белая скоти-
на с черными пятнами, рядом — другая, черная с белыми
пятнами; затем — группа из трех голов, все — чубарые; за ни-
ми — семь штук на равном расстоянии друг от друга, масть —
уголь со снегом; и наконец, подожди, сосчитаю, чтобы со-
шлось, — наконец еще три — снег с углем.
1 Наоборот (лат.).
* Нужно отупеть (франц.).
23
Хулио Кортасар
— Ко всему этому, полагаю, травка была зелененькой,
а небонько — синеньким.
— Именно так. Точь-в-точь, как на твоей картине, где раз-
рушенная мельница.
— В жизни не писал разрушенных мельниц, — возразил
удивленный Ренато.
— Ты так думаешь, потому что тебя охраняет от безумия
милосердная забывчивость. Помнишь, как-то раз, когда мы
были в «В-4», ты нарисовал мне старую мельницу на какой-
то дощечке? Я тебя попросила — и ты нарисовал. Зеленая
травка, синее небо и маленькая полуразвалившаяся мельни-
ца. На дощечке.
— Моя сестра — просто кладезь для сочинения идиотских
стихов, — заметил Хорхе. — Ты только послушай, когда она
начинает щебетать, как дитя малое, — ну прямо, рифма за
рифмой: речка — дощечка, травка — козявка! А насчет кар-
тинки она права, я потом ее у нас дома видел. А как-то раз
эта забыла ее на столе. Эх, видели бы вы рожу дона Леонар-
до Нури, который, найдя дощечку, восхищенно рассматри-
вал картинку с мельницей, долго-долго, наклоняя голову то
в одну сторону, то в другую. Я чуть не помер со смеху, пока
подсматривал за ним с лестницы. У нас дома, — гордо и мно-
гозначительно добавил Хорхе, — есть весьма примечатель-
ная лестница из кедра.
Вихили вместе с Сусаной начали убирать со стола, а я
и Ренато перешли в его «Живи как умеешь» и улеглись на
мягкие удобные кушетки. Мне нравилась большая мастер-
ская Ренато с целым набором ламп и светильников, позво-
лявшим создавать самые разные варианты освещения, с ее
пахнущими краской мольбертами и палитрами, с ее окном,
распахнутым навстречу аромату росшего рядом со стеной
эвкалипта. В «Живи как умеешь* разворачивалась полеми-
ка по самым разным вопросам; порой эти дискуссии пере-
растали в настоящие словесные баталии. Здесь же Ренато
писал свои картины. Неожиданно мне пришло в голову, что
здесь, скорее всего, и проходили те самые спиритические се-
ансы. То, что я не присутствовал на этих встречах и вообще
24
Дивертисмент
оказался исключенным из всего цикла, связанного с Нар-
циссом, почему-то задело меня и даже разозлило.
Ренато развалился на кушетке и закурил, не глядя на
мольберт, на котором, занавешенная старым купальным ха-
латом, была установлена его последняя картина. Работать
над нею он начнет позже — часов в одиннадцать, уже изряд-
но одурманенный табачным дымом и болтовней. Ему вооб-
ще лучше работалось по вечерам и ночами. Он писал при ис-
кусственном освещении, в лучах которого его картины
бликовали и отсвечивали. Как говорил Хорхе, Ренато был
готов напялить темные очки, чтобы только пройти, не ослеп-
нув, по пляжу, раскаленному и высветленному пылающей
полуночной луной.
— Дон Леонардо Нури, — задумчиво, словно про себя,
произнес Ренато. — Просто невероятно, до какой же степени
эти двое ненавидят своего папашу.
— Своего обожаемого, безвременно почившего папочку.
— По всему видно — досталось им от него. Да и то сказать:
дать им возможность жить самим по себе, заводить таких
приятелей, как ты и я, и при этом претендовать на то, чтобы
держать их в узде... Хорошо еще, что он вовремя преставился.
Кстати, надеюсь, тебя не слишком покоробит, если я скажу,
что мне не по душе, когда они сами говорят о доне Леонардо
в таком же тоне? Особенно Марта, которая из них обоих ку-
да менее... Впрочем, кто знает? — Облако дыма накрыло клу-
бящейся маской лицо Ренато. — Когда она спит или не знает,
что на нее смотрят, только тогда и похожа на самое себя.
— Когда спит?
— Инсекто, не прикидывайся дураком. Вихили не раз
и не два оставались у меня ночевать, я укладывал их на ди-
ване. И не думаю, что спать на диване — это не то же самое,
что спать на кровати в спальне. Сусана, принеси нам кофе!
И побольше!
— Нарцисс у тебя бывал? — Я поспешил переменить те-
му, чувствуя себя несколько униженным тем, что брякнул
Ренато.
— Да, заходил, бывало. Это было, когда ты в Чили уез-
жал. А потом — не знаю, как-то все само так получилось.
Прямо скажем, не совсем на трезвую голову я сказанул ему
25
Хулио Кортасар
пару ласковых — по поводу его неблаготворного влияния на
Вихилей, и особенно на Марту. Больше он ко мне не прихо-
дил, хотя вроде бы официально мы рассорившимися не чис-
лимся. Наверное, нужно будет как-нибудь пригласить его,
пусть зайдет в гости.
— Может быть, он тебе и с картиной поможет разобрать-
ся, — осторожно предположил я; впрочем, Ренато не обратил
внимания на скрытый в моих словах подтекст.
— Нарцисс — парень с головой, — кивнул он.
— А почему его все называют колдуном? Впервые слышу,
чтобы спирита оскорбляли таким словечком.
— А он и колдун, и спирит. Он тебе и гороскоп составит,
и по руке погадает, может и на картах, и на чайных листьях.
В общем, предсказывает будущее.
— Ты сегодня сказал, что трамплином тебе для создания
новой картины стало что-то вроде предчувствия будущего.
Так что с этим полотном Нарциссу сам Бог велел повидать-
ся. А ты еще вспомни, как по поводу твоей картины Марта
психует.
Ренато выбросил окурок в окно и задумался.
— Странно, что Марта так дергается из-за этой карти-
ны, — наконец нарушил он молчание. — Нарцисс, конечно,
увидел бы в ней куда больше. К сожалению, я его терпеть не
могу — вот ведь жалость какая. Самый наглый, самый отвра-
тительный человек из тех, кого я знаю. Да, Инсекто, тебе
обязательно надо с ним познакомиться.
— Согласен. Посмотрим, что это за птица. История с Эу-
фемией уже не дает мне покоя. Нужно будет напустить его
на тетю Эльвиру: пусть побеспокоит ее упокоившуюся было
душу.
— Вихили ночь напролет заставляли его теребить душу
дона Леонардо, — довольный и вновь спокойный, улыбнулся
Ренато. — Вот ведь два полудурка. Эй, кофе будет или нет?1
— Да подожди ты1 — донесся из кухни голос Хорхе.
Я живо представил себе, как он пытается процедить кофе
через платок, как Марта и Сусана держат платок за уголки,
а Хорхе льет кипяток, рискуя ошпарить им руки. В под-
тверждение моих догадок из кухни доносился смех впере-
мешку с приглушенной руганью.
26
Дивертисмент
•••
Ш
— 18о1*а п%Ы. Ьо зт^ Ле Ыиез, I зо!*а п#Ы; 1» тоигп апс!
сгу1, — проинформировала нас Лена Хорн.
Она всем нам нравилась, и песню мы прослушали от нача-
ла до конца. Под мостом улицы Сан-Мартин прошел «Куйа-
но», до нас донесся его рев — словно с паровоза живьем сди-
рали шкуру. Хорхе подскочил на диване и замер.
— Самке плезиозавра ставят купоросную клизму, — ска-
зал он и снова принял горизонтальное положение. — Не'з §0*
а п^Ы: &> зрй Ыз з1жат2, — пробормотал он словно во сне.
— Поезда, будто радиевые иглы, нанизывают ночь на нит-
ку. Это куда как симпатичнее, и притом — с легким налетом
научной популярности. Ренато, начинай рисовать.
— Нет, у него не идет картина, — заявила Марта, словно
в надежде на то, что Ренато ей возразит. — Ну, что ты на ме-
ня уставился? Не идет — в том смысле, что вроде все на ме-
сте, но я как будто ничего не вижу.
— Перевернуть пластинку? — предложила Сусана. — Там
как-никак «Моашп* Ьо\*>3.
— Не надо, давайте лучше поболтаем, — попросил я. —
Иди к нам, Су. Что-то у нас сегодня не так, и все мы чувст-
вуем себя в этом виноватыми. Хорхе впадает в летаргиче-
ский сон, Марту одолевает дидактичность. Помоги нам, Су!
Прозвучало магическое заклинание, нижайшая, убеди-
тельнейшая просьба Сколько раз я слышал от самого Рена-
то эту фразу! «Помоги мне, Су». Оторвавшаяся пуговица,
недосоленный салат, потерявшееся расписание, залетевшие
в мастерскую слепень или оса. Су, помоги. Стань заведую-
щей, стань хозяйкой, стань управляющей нашими играми.
Да, да, Су.
— Дай хоть взглянуть на твое творение, — подала из сво-
его угла голос Марта Она расположилась в старом, нещадно
изрезанном кожаном кресле, задрав ноги выше головы. —
1 У меня есть право петь этот блюз, у меня есть право скорбеть и рыдать
(англ.).
2 У него есть право плеваться паром (англ.).
9 Букв.: жалобное мычание (англ.).
27
Хулио Кортасар
Убери ты эту красную тряпку, Ренато. Я хочу увидеть карти-
ну и понять ее.
Ренато со вздохом оторвал себя от кушетки. «Ох уж мне
эти бабы!» — читалось на его лице. Тем не менее он сбросил
с мольберта выцветший халат и поставил картину так, чтобы
мы могли ее видеть, — в угол, напротив окна, добавив при
этом тщательно подобранный свет одной из студийных ламп.
— Осьминог, дарованный Инсекто, объявляет о рожде-
нии великих надежд, — сказал Хорхе, лицо которого было
накрыто развернутым журналом. — Кислый вкус у меня во
рту свидетельствует о неотвратимо приближающемся гло-
бальном очищении организма от скверны.
Сусана присела на диван рядом со мной; я слегка, лишь
кончиками пальцев погладил ее по руке и тотчас же ощутил
тот странный холод в животе, что всегда вызывала во мне
близость Сусаны, прохладная упругость ее кожи, до которой
едва дотрагивалась моя рука.
— Очередная картина, и не более того, — негромко, так,
чтобы расслышал я один, сказала Су. — Она ничем не отли-
чается от других картин Ренато.
Сусана говорила так уверенно, словно старалась убедить
в правоте своих слов самое себя. У меня даже возникло по-
дозрение, что болтовня Марты могла так или иначе оказать
влияние на сестру Ренато.
— Все осталось на трамплине, — шепнул я ей на ухо,
вспомнив, что говорил Ренато под душем. — В этом-то и бе-
да литературной живописи, в которой упражняются они все.
С Сезанном им было бы куда как спокойнее.
— С Сезанном? С каким Сезанном? Какой козел сказал
«Сезанн*?
— Я, Хорхе, я. Сезанн — это был такой французский ху-
дожник.
— Сезанн — это растительный орнамент, спиралевидный
объект. Марта, это, кстати, пойдет. Черкни себе, а пунктуа-
цией я сам займусь на досуге.
Марта забегала в поисках блокнота, но Хорхе снова впал
в неподвижное состояние — со страдальческим выражением
человека, мучимого несварением желудка, виднелся он в су-
мрачном углу студии.
28
Дивертисмент
Я отпустил руку Сусаны и стал рассматривать картину.
Тотчас же кто-то легко наступил мне на ногу. Это был кот по
имени Тибо-Пьяццини, он терся о мои лодыжки и чуть
слышно мяукал. Несмотря на адскую духоту, я положил его
на колени, затем вгляделся в картину. Ренато снова лег на
кушетку и заинтересованно смотрел на Марту, сосредото-
ченно перелистывавшую свой блокнот. Я заметил, что
взгляд Сусаны был устремлен на брата, она словно следила
за ним, охраняла его, готовая в любую минуту прийти на по-
мощь. Тибо-Пьяццини благодарно лизнул мне руку и при-
нялся блаженно мурлыкать.
Ничего особенного в картине не было, разве что — ясно
ощущаемая атмосфера одиночества, одиночества, которого
не бывает со сне, которое мы осознаем только пробудив-
шись, но которое почему-то всегда считается принадлежно-
стью мира сновидений. От горизонта к переднему плану
круто сбегала улица, вымощенная крупными выпуклыми
булыжниками, которые Ренато едва успел обозначить не-
сколькими мазками. Улица делила пространство картины на
две части — абсолютно не похожие одна на другую, хотя
и омытые одним и тем же неярким, дрожащим светом. Су-
мерки были не вечерними, скорее — предрассветными, кусо-
чек неба, нашедший себе место в левом верхнем углу карти-
ны, был окрашен именно тем светом, что льется в пять часов
утра с узкой полоски небосвода где-то посередине между зе-
нитом и горизонтом. На этом клочке неба поместилось и об-
лако — неподвижное, в форме человеческого глаза. Ренато
по какой-то причине тщательно проработал кистью только
это небесное око, превратившееся в единственный закончен-
ный, имеющий самостоятельную ценность фрагмент еще
весьма далекой от завершенности картины. Но истинным ее
центром, к которому неизбежно приковывался взгляд, были
две человеческие фигуры. Ближняя, на переднем плане,
в правой половине полотна, стояла почти спиной к зрителю.
Второй силуэт находился в левой половине, на втором пла-
не. Эта фигура, стоявшая в дверях дома, который — со свои-
ми странными архитектурными формами — главенствовал
29
Хулио Кортасар
во всей левой части полотна, тоже была повернута почти
спиной и казалась уменьшенной копией первой. Главное же
различие между ними заключалось в том, что первая фигура
сжимала в руках меч, острие которого было направлено на
вторую.
Все это (не считая облака) было проработано едва ли напо-
ловину. Правой части, по всей видимости, предстояло стать
каким-то пустырем (вдоль верхней кромки шло нечто вроде
насыпи уже не попавшей в рамку холста железной дороги,
или же — подножие холма, какой-нибудь откос); виднелись
отдельные камни, какие-то застывшие в неестественных фор-
мах растения — тоже едва обозначенные несколькими мазка-
ми. Фигура с мечом стояла как раз в том месте, где насыпь
смыкалась с улицей; одной ногой (что было достаточно хоро-
шо прописано) она опиралась о поребрик тротуара. Правда,
тротуара как такового не было: вместо него вдоль улицы шла
лишь узкая полоска утоптанной каменистой земли, тотчас же
вздымавшейся вверх, образуя склон насыпи.
Ренато успел в общих чертах проработать профиль пер-
вой фигуры; она заставила меня вспомнить Ле ЬЛу ап<1
епзЪгоийе*! Й^иге о{ !Ье 1ас1у МасЫте о( ШЬег1. И хотя меч,
формой походивший на кельтское оружие, изображенное
в двухтомной энциклопедии «Сопена», наводил на мысль
о мужчине, в самой фигуре безошибочно угадывалась жен-
щина. Что и как вызывало это ощущение, я сказать не могу.
Так же, как и вторая, эта фигура была облачена в длинное,
спадающее свободными складками одеяние, шлейф которо-
го тянулся за нею по земле, словно подвижная, почти объем-
ная тень. Складки еще не были до конца проработаны, но об-
щий замысел Ренато уже угадывался: человеческим
силуэтам предстояло стать чем-то вроде колонн, чьи желоб-
ки притягивают к себе и подгоняют под свои формы ткань
одежды. В ближней фигуре было что-то от каменного идола,
статуи, грубо вырванной из полагающейся ей затененной
ниши. Голова ее тоже была едва намечена, вероятно, потому,
что именно здесь Ренато предстояла основная работа по
формированию образа данного персонажа.
1 Высокая, окутанная саваном фигура леди Мэдилейн Ашер (англ.).
30
Дивертисмент
Фигура жертвы — а то, что это была жертва, не вызывало ни
малейшего сомнения, — словно пожиралась громадой нави-
савшего над нею дома, занимавшего большую часть левой сто-
роны картины. Впечатление усиливалось тем, что Ренато еще
не доработал цветовые переходы и светотени, и стены почти
проглатывали фигуру, едва различимую перед широкой двус-
творчатой дверью; я предположил, что Ренато собирается тща-
тельнейшим образом выписать эту дверь, даже заподозрил по-
явление на ней черного кованого дверного молотка — из тех,
что с такой нежностью писал Альберто Салас. По обе стороны
от двери виднелись окна — тоже широкие, но низкие, с массив-
ными наличниками и рамами. Окна Ренато почти закончил.
Карнизы в стиле конца прошлого века образовывали над окна-
ми и дверью небольшие навесы, и хотя крыша была не видна,
я со всей уверенностью мог сказать, что к ней обязательно при-
лагалась бы балюстрада с наводящими тоску псевдокоринф-
скими колоннами. За домом непременно обнаружилась бы вы-
ложенная разноцветной плиткой терраса, горшки и клумбы
с геранью и так далее.
И дверь, и окна были закрыты. Человек, похоже, направ-
лялся к двери, к еще не нарисованному звонку или молотку.
С должной долей литературщины я подумал: «Когда Ренато
допишет молоток, персонаж сможет постучать и войти
в дом*. Но меч, сжимаемый рукой фигуры справа, уже был
занесен и — тщательно выписан во всех деталях.
— Мы сегодня говорили о кошмарах, — сказал я. — Но это
совсем другое дело. Вот если бы кошмар удалось сфотогра-
фировать, тогда мы получили бы нечто столь же четкое и за-
конченное. А во сне все не так. Нет, все видно именно так,
как на этой картине, но видим-то мы картину во сне все-
го одно мгновение, не успевая зафиксировать детали
в памяти. Это продолжается едва-едва в течение какого-то
Аи^епЫюк1 — вдумайтесь в этимологию этого слова. Танги
в некоторых своих картинах ближе всего передает пейзаж
1 В мгновение ока (нем.). Слово 4Аи#епЪПск> состоит из двух частей:
«Аи^еп» — глаз, «Ыюк» — моргать.
31
Хулио Кортасар
моих сновидений, но для точности ощущения следовало бы
смотреть на его полотна, быть может, в течение одной
вспышки сигнального фонаря с маяка. Если задержаться
глазом — впечатление меняется, образы становятся более
конкретными, четко проецируются в памяти, в общем, все
становится другим. II пе *ап§ие раз аззех, 1оп Тап^иу. Ма1з
ге§аг(1е 1ез Ггегез, Кепе, уо1з са1.
— Бедняга заболел, пожалуйста, не трогайте его, — пожа-
ловалась Марта, прикладывая ко лбу Хорхе смоченный хо-
лодной водой платок; лицо его действительно приобрело зе-
леновато-землистый цвет. — Это все твои осьминоги. Мною
съеденный словно взбесился у меня в желудке.
— Неоспоримое влияние Виктора Гюго, — прокомменти-
ровал Ренато. — Съев осьминога, непременно, помимо своей
воли, представляешь себя Жильятом и организуешь в живо-
те \пйф1т%2. Сусана, дай ты ему соды. Помоги ему, пусть
выблюет этот аквариум — и делу конец.
— Глухое ожидание бекара, — успел произнести Хорхе
между двумя приступами тошноты. — Вот уже несколько
дней я вынашиваю идею обработки музыкальных альтера-
ций. Думаю о бемолях, о ключах...
— Ьа ИаШге ез1 ип 1ятр1е ои с!ез У1уап1з рШегз...3 — сказал
я и, взяв Тибо-Пьяццини на руки, подошел к Хорхе. — От-
лично выглядишь. Сразу даже и не скажешь, что ты вот-вот
копыта отбросишь. Слушай, Хорхе, надиктовал бы ты мне
поэму-завещание. Завещаю бекары Ренато, подборку книг
из серии «Лабор» — Сусане, путеводитель Певзера — Ин-
секто...
Сусана, поддерживая голову Хорхе, легко, как ребенка,
усадила его и заставила выпить полстакана сельтерской.
Подсознательно недовольная таким дерзким вторжением,
Марта села рядом со мной и забрала у меня Тибо-Пьяццини.
— Нарцисс лечил его какими-то заклинаниями. Всего не-
сколько слов, — сердито сказала она, — и не нужно глотать
1 Не то, чтобы твой Таити уж совсем плох. Но ты бы видел братьев, Ре-
не, ты бы видел! (франц.).
2 Ближний бой в боксе (англ.).
3 Природа — некий храм, где от живых колонн / обрывки смутных фраз
исходят временами... (франц.; перевод В. Левина).
32
Дивертисмент
всякую дрянь, которой его сейчас потчуют. Я хочу, чтобы
ему полегчало, тогда он надиктует мне стихи.
— Хочешь что-нибудь из моих? Я пишу сонеты.
— Вот сонет,
младенчик в сто лет,
не надо плакать,
а надо какать,
— сказала Марта в ответ. — Я хочу, чтобы Хорхе поправил-
ся. Я хочу, чтобы Хорхе поправился. Хочу, чтобы Хорхе...
Ренато протянул ей стакан каньи.
— Обойдемся сегодня без экзорцистов, малышка. Своего
Нарцисса приводи в другой раз, заодно и потолкуем с теми,
кто уже перебрался на тот свет. А твой Хорхе, похоже, про-
сто собирается проблеваться.
Марта и Су увели его; занятное зрелище представляли во-
лочащий ноги Хорхе и две его толкающиеся спутницы, оспа-
ривающие право взвалить на себя сию ношу. Вскоре до нас
донесся звук спускаемой в унитаз воды, я и Ренато весело
переглянулись.
— Сопляк, молокосос хренов, — нежно просюсюкал Ренато.
— 0-ох1
— Ладно тебе, успокойся. Сейчас ему полегчает. — Ре-
нато включил еще одну лампу, добавившую света его нео-
конченной картине; затем, покопавшись в груде барахла,
валявшегося на письменном столе, предстал из темноты
с палитрой в руке. — Что-то мне в этой насыпи не нравит-
ся. Она должна быть, с одной стороны, четко видна,
а с другой — как-то перекликаться с тенями, с чем-то менее
материальным, чем все остальное. Мне всегда казалось,
что эта картина должна устанавливать связь со зрителем
как раз через воздействие этой насыпи, если это вообще
насыпь.
— А что общего между Нарциссом и твоей картиной? —
спросил я, не глядя в его сторону.
— По крайней мере насколько известно мне — ничего.
— Днем ты говорил иначе.
— А-а, ты про то, что в ванной. Так ведь дело-то не в Нар-
циссе, а в Марте. Ты же знаешь, что Марта почему-то сама не
своя из-за этой картины. Она ведет себя как «одержимая* —
2 X. Кортасар
33
Хулио Кортасар
так вроде бы пишут в переводах историй о привидениях. Ра-
зумеется, это не могло не навести меня на мысли о Нарцис-
се, топ сЬег тогшеиг Эирш*.
— Марте картина нравится.
— Да, вот только мне не нравится, что ей она нравится.
Марта услышала слова Ренато — она появилась на пороге
комнаты вслед за Хорхе, неожиданно быстро оклемавшимся
и теперь улыбающимся.
— А мне не нравится, что тебе не нравится, что мне она
нравится, — не на шутку рассердилась она. — По-моему, это
полный идиотизм, когда ты встаешь в позу непризнанного
гения, ожидающего со всех сторон только насмешек.
Мне показалось, что Марта сказала не совсем то, что ду-
мала и что хотела сказать. По-моему, ее беспокойство и нер-
возность как раз и были порождены невозможностью понять
собственные ощущения. Ренато хотел покровительственно
похлопать ее по плечу, но она сбросила его руку и уселась
рядом со мной, отшвырнув в сторону Тибо-Пьяццини. Рас-
сматривая картину, она то и дело наклоняла голову и строи-
ла разные гримасы.
— В конце концов, это всего лишь картина, так ее и нуж-
но расценивать, — шепнул я Марте. — Зачем искать в ней
что-то еще? Так же и со стихами твоего брата: вы живете, ис-
следуя аллюзии, символы.
— Нарцисс говорит, что в них-то все и есть.
— Ложь! — взвыл со своего дивана Хорхе. — Утверждать
такое — значит сильно упрощать суть дела. Нарцисс ограни-
чивается тем, что советует нам разуть глаза, да и то лишь
в том случае, если есть повод предположить появление обра-
за какой-то особой ценности. Между прочим, я даже когда
ем манную кашу, представь себе, вовсе не превращаюсь
в придурка, уставившегося в тарелку и не видящего ничего
вокруг.
— Позволю себе напомнить кое-кому одно стихотворение,
посвященное зубной щетке, — зловредно сказал я Хорхе.
— И что тебе за охота смешивать поэзию с метафизикой?
Это две совершенно разные метбды, два не совпадающих
1 Мой дорогой месье Дюпен (франц.).
34
Дивертисмент
знания. А что до той щетки, так она добиралась до самых
дальних зубов одной девушки, девушки, которую я так лю-
бил, которую увезли в далекую Испанию. Щетка прикаса-
лась к выдающейся части ее скелета, к обнажению ее внут-
ренних структур, к миру ее плоти и крови.
— И к гноящимся деснам, слюне и мокроте, — добавила
Марта, ненавидевшая упомянутую особу из Испании. —
А твоя картина до отказа насыщена чем-то нечистым, даже
гадким. Эта субстанция покрывает ее всю какой-то полу-
прозрачной дымкой. Стоило тебе только начать писать ее,
нанести два-три мазка — и аура, ее окружающая, сразу же
стала видна.
— Ты что, серьезно видишь ауру картины? — заинтересо-
вался Хорхе.
— Нет, никакой ее ауры я не вижу. Просто ощущение такое.
— Аура, аура, аура... — передразнил я Марту. — Сколько
можно? Мы весь день только и делаем, что ходим вокруг
твоего Нарцисса. Можно подумать, больше и поговорить не
о чем. Я как пришел — так только о нем и слышу. Хоть бы
познакомили меня с ним, прежде чем вести все эти разгово-
ры. И вообще — вы нарочно приводите к Ренато интересных
людей только тогда, когда я куда-нибудь уезжаю. Вот поче-
му, скажите мне, ваш Нарцисс здесь больше не появляет-
ся? — С этим вопросом я обратился уже к Хорхе, сурово гля-
дя ему прямо в глаза.
— Потому что, на мой взгляд, на фиг он Ренато сдался, —
задумчиво ответил Хорхе. — Ну, приходил он сюда два-три
раза, ну, повызывали мы покойников, и все — больше его ни-
кто сюда не приглашал.
— Но вы-то с ним общаетесь?
— Иногда видимся. В «В-4*. Правда, редко.
— Они его боятся, — донесся из тени голос Ренато, ко-
павшегося на столе в поисках нужных кисточек и тюбиков
с красками. — И он это знает, как знает и то, что я его не
боюсь.
— Да ну тебя, все это — полная чушь, — отмахнулся от не-
го Хорхе. — Эй, Марта, а ты что скажешь?
— Я хочу спать, вот только осьминог не дает заснуть —
так и бродит по мне, так и шастает. Пусть Ренато рисует —
35
Хулио Кортасар
пусть Ренато не рисует... — Полный надежды взгляд Марты
был устремлен на Хорхе, ей так хотелось, чтобы он пожелал
надиктовать ей что-нибудь. Она, словно играя, перелистыва-
ла блокнотик со стенограммами, и я, наклонившись, чтобы
взять на руки Тибо-Пьяццини, заметил, что у нее дрожат
пальцы.
Ренато нанес густо-коричневую линию на стену дома.
Я сел рядом с Сусаной и погладил ее по руке. Вновь во
мне прокатилась знакомая волна прохлады — словно кто-
то очень быстро включал и выключал фонтанчик ледяной
воды.
II
1
Стоит только взять клубок (или моток, крохотное мягкое
море которого растекается оранжевым или зеленым цветом
по подолу юбки) и потянуть за ниточку, как он поддается, ты
чувствуешь, как он разматывается, ой, как здорово тянуть
и тянуть нитку, наматывать виток за витком на маленький
кусочек картона, чтобы смотать новый, хороший, ровный
клубок без узелков — не спутанный и сбившийся, а непре-
рывно-гладкий и ровный, как проспект Генерала Паса. Нит-
ка тянется легко и свободно, и тебе начинает казаться, что,
может быть, и не стоило браться перематывать клубок, что
тот, предыдущий, был смотан вовсе не плохо, нитка покорно
наматывается на картонку, а затем — виток за витком — са-
ма на себя, то, что сверху, накрывает то, что ниже, а потом
и само оказывается закрытым сверху (как в хорошей полен-
те — слой крупы, слой начинки, слой тертого сыра; или как
в игре, в которую мы с бабушкой играли, когда я был ма-
леньким: сначала я вытягивал руку, потом бабушка опуска-
ла на мою ладонь свою, ботом я опускал сверху вторую руку,
и она — вторую; я вытаскивал руку из основания нашей баш-
ни — медленно-медленно, потому что в этом-то и состоит вся
прелесть игры — и опускал ее сверху; бабушка вынимала ру-
ку снизу и снова накрывала ею мою пятерню; тогда я опять
вытаскивал нижнюю ладонь, но уже чуть быстрее, и — все
повторялось вновь: моя рука — бабушкина, моя — ее, мояее-
мояее — и так до тех пор, пока мы оба не заливались доволь-
ным смехом — )
— потому что новый слой ниток укутывает все намотан-
ное сверху — и тотчас же сам оказывается внутри, под новы-
ми и новыми витками.
Все идет как по маслу, и тебе уже кажется, что ты зря
теряешь время, что этот клубок вовсе не был запутан или
намотан неправильно; кажется невероятным, что из этой
37
Хулио Кортасар
вязкой однородной массы рождается тоненькая ниточка,
которая так послушно взмывает в воздух и тянется к тво-
им рукам. И вдруг ты слышишь (твои пальцы ловят эту
вибрацию ужасного надрыва), как что-то начинает сопро-
тивляться, нить напрягается до отказа, клубок вздрагива-
ет на своем ложе, посыпанном тальком вперемешку
с мелкими соринками, какой-то узелок перекрывает путь
нити, обрывает счастливый ритм, клубок, оказывается,
был запутан,
за
пу
тан
там, где-то внутри, а значит — там есть
что-то еще, не только одна непрерывная нить, намотанная
сама на себя, там, в самом сердце мира этого клубка, ты
с удивлением обнаруживаешь нечто, что не есть только
нить, и теперь ты знаешь, что нитка плюс нитка еще не да-
ют в сумме клубок. Нужен еще узел, а узел — это кусающая
себя нить, да, но нужен узел, а не только гладкая нить.
Узел — это вовсе не то же самое, что нить. Клубок — это
земной шар, на котором ты теперь видишь моря и конти-
ненты, и этот шар сопротивляется, тянуть уже нет смысла,
ибо ты дергаешь за параллели и пытаешься размотать ме-
ридианы. Как же все шло хорошо, пока он был всего лишь
клубком — именно этот термин используется для обозна-
чения длинной нити, намотанной на самое себя. Ты раз-
драженно тянешь и дергаешь нить, а эта новая штуковина
бунтует и не поддается тебе, но вот нить слегка подается,
совсем немного, словно какой-то крючок, согнутый из той
же нитки, удерживает ее внутри; получается рыбалка на-
оборот, и как же ты злишься! Выхода нет, если не считать
способа Александра Македонского, глупого, устаревшего,
бесполезного способа. Как же его распутать, этот клубок —
поднять, посмотреть на просвет, параллельные витки ни-
ти, десять, восемьдесят, да сколько же их там... Но вот они,
скрутились вокруг того самого крючка, вокруг себя самих,
сколько? — две или три петли, полуузлы — и твоя нитка
спотыкается и останавливается там, сотворение твоего бе-
зупречного клубка прервано. Так учатся видеть моток, —
38
Дивертисмент
лишенный определения ворох нити, лежащей сама на себе,
многократно свернутой вокруг себя,
да ты что — издеваешься-
Есть многое на свете, друг Горацио, — в клубках, которые
есть ничто, чья плоть есть неподвижное вращение, пронзае-
мый светом мир на ладони, крона шерстяного дерева, цепля-
ющая нити изнутри.
— Ничего не поделаешь, обрезать нитку, и дело с кон-
цом. — Лаура еще разглядывала мягкий клубок на просвет,
и клубок походил на выпотрошенного, с вынутыми костями,
подвешенного кота, труп мелкой тарелки, который, сжима-
ясь, превращается в парашют наоборот. Она еще раз встрях-
нула его, даже особо не надеясь на то, что случится чудо.
Каждый раз, стоит пошевелить клубок, вся его структура ме-
няется до неузнаваемости, нитяные реки меняют русла и те-
кут вспять, моря и континенты меняются местами, вспыхи-
вают молнии, и в их свете горные хребты уходят на дно
океанов, вот только узелки всегда остаются на своих местах,
словно обломанные ногти — там, где все накрепко вцепляет-
ся само в себя. Монья тянула за нить потихоньку: вот выиг-
рана еще пара витков для нового клубка, теперь остановка,
еще виток-полтора — и узел. Они уже давно устали, им уже
ничего не хочется. Монья кладет клубок на юбку и осторож-
ным жестом приглаживает волосы.
— Это труднее, чем раскладывать марки для дяди Робер-
то. Это хуже, чем читать твои стихи, это тяжелее, чем ро-
жать, чем слушать Сен-Санса, больнее, чем камешек, попав-
ший в туфлю в чечевичных посевах. Это гораздо хуже
и тяжелее.
— Знаешь, как жалко резать. Столько работы — и все на-
прасно, — жалуется Лаура, теребя свой клубок. — Передай
ножницы. Потом попробуем с другого конца.
— Там окажутся точно такие же узелки и на том же месте.
— Ничего, смотаем в три-четыре приема. Давай ножницы.
Монья положила клубок на швейную машинку и подошла
к окну. Комната для шитья (бордельчик — как называл ее
дядя Роберто) содрогалась от послеполуденного солнца,
39
Хулио Кортасар
в голову лезло черт знает что, иссиня-черные волосы Лауры,
кожа ее рук, табуретка, «Уо^ие*, комната взрывалась крика-
ми, ножницы двигались, как хромированная гильотина, бу-
лавки — высокомерные солнышки на алом плюше, манекен
Моньи и бесконечная череда зеркал. Между зеркалами но-
силось раскаленное копье, Монья ощутила, как оно стреми-
тельно пронзило ее профиль и унеслось прочь — пять тысяч
погонных метров
1п5еп51Ыетеп1
уош уош ёЧез §1155ее <1аш та У1е,
1П5еп51Ыетеп1
уош уош ё!е51о^6е с1аш топ соеиг...1
— Хватит, надоела ты мне. Одно дело — Жан Сабло, дру-
гое — одна из сестер Динар.
— Монья Динар, сИзеизе2. Как я вам так — в профиль?
— Плохо. И поешь ты, хрипя и всхлипывая, разве что
спишем это на твой новый стиль.
— Никогда ты не ценила мой талант. — Она посмотрела
в окно: шестью этажами ниже — зеленщик, сорок шестой,
люди, люди, светлые костюмы, <бьюик*... — Уоиз уоцз ё&з
^Нззбе <1апз та У1е... Сегодня мне приснился Сабло. Он был
толстым и очень смуглым — как мексиканские певцы —
и пел, сидя на стуле задом наперед, а по парадной лестнице
какого-то казино мимо него все шли и шли люди — высокие
и светловолосые, наверное, все — датчане.
— Эти ножницы не режут. Монья, передай мне другие, ну
те, черные. Да, черные, как твой Сабло.
— Они у тебя, вон там, под всяким барахлом. Точно, это
и есть мой Сабло. Пусть поют ножницы, пусть поют.
Она высовывается в окно и чувствует, как огненный язык
медленно облизывает ее мгновенно краснеющие веки, ка-
кие-то синие искры вокруг, что-то жарится совсем неподале-
1 Незаметно
вы вошли в мою жизнь,
незаметно
вы заняли мое сердце (франц.).
* Здесь: певица (букв:, болтунья) (франц.).
40
Дивертисмент
ку, часы в гостиной показывают ровно три. Жара невыноси-
ма, лоб обожжен. <Нет, — слышен откуда-то издалека голос
Лауры. — Этими тоже никак не отрезать. Представляешь,
все ножницы тупые, ни одни не режут*.
— Эй, потише, потише. Как-никак, у тебя в руках Жан
Сабло.
— Ну и ладно. Только они все равно не режут. Странное
дело: две пары ножниц — и ни одни не могут перерезать эту
треклятую нитку.
— Скоро придет дядя Роберто, — сказала Монья, прячась
от солнца. — Кому-то придется предложить ему сыграть
в марки.
— Чур, только не я, — ответила Лаура, вертя в руках Жа-
на Сабло. — Ты у нас младшая, тебе и играть в игрушки.
— Предупреждать надо, когда с ума сходишь. Мы же веет
гда все разыгрывали по-честному, даже кому болеть. Мне
уже двадцать два года, а я должна ради тебя играть с дядюш-
кой Роберто. Он сейчас носится с бразильскими марками,
ах, моя Бразилия,
шеи ВгагИ ЪгазИено,
шеи пш1а1о гооЫго1.
Ну и мерзость эти марки.
Фазенды, Тирадентес, клич в Ипиранге.
— Отрежь две бумажки, — сказала Лаура. — Нет, этими
ножницами не разрежешь. И смотри, не жульничай. Так иг-
рать нельзя, особенно — с дядей Роберто. И побыстрее, а то
он вот-вот явится.
Монья проиграла — вытащила не ту бумажку, разрезать
нитку и разъединить клубки не удалось. Лаура устала и, об-
локотившись на столик машинки Зингера, принялась раз-
глядывать тонкие узоры, украшавшие поверхность дерева.
Миниатюрная мозаика в форме крыла бабочки, отражаю-
щего солнечный луч. Игла серебрилась как ртуть, от самой
машинки шел запах нагретого масла, нечистый запах сма-
занного железа. Нитка тянулась от клубка к клубку, ложась
1 Мулат мой из Бразилии,
где солнца в изобилии (португ.).
41
Хулио Кортасар
по дороге на грудь Лауры. Сама не зная зачем, она накло-
нила голову и ткнулась лицом в запутавшийся клубок,
а потом открыла глаза уже в сумрачной глубине этой непо-
стижимой толщи нитей. По другую сторону остался «Зин-
гер», мозаика в форме крыла бабочки. «Нитка, такая же,
как и любая другая, а мне никак не разрезать ее. Как во сне:
резиновые ножницы, мягкий пистолет, бесконечная мер-
зость».
— Три часа.
— А, дядя Роберто! Как дела?
— Устал. Прогулялся по парку Лесама, а потом дошел до
площади Конституции.
— Не стоило бы вам столько ходить, дядя Роберто.
— Площадь Конституции — это там, где Южный вок-
зал.
— С вами, дядя Роберто, всегда узнаешь что-то но-
венькое.
— Ах ты моя глупышка, — говорит дядя Роберто. — Ну-
ка, помоги мне с альбомом.
— Дядя, а мы на вас жребий тянули. Я проиграла. Это
ужасно, но если вы дадите мне немного коньяка...
— Коньяк — в три часа дня, да еще в жару! О Строга, о
тогез1. Коньяк в три часа пополудни!
— Дядя Роберто, ну совсем чуть-чуть. Только промочить
горло.
Лаура ждала, пока они уйдут. Пге^огкз, (еих сГагй&се?,
один клубок — дядя Роберто, другой — Монья, перемотать
один клубок в другой, не перерезая нить. Коньяк — марки,
марки — коньяк. Меи ВгагИ ЬгазПеш), шеи пш1а&> шзоЫго,
уеи сапиг <И уозе...* Наконец они уходят — под ручку: картин-
ка из журнала <Огар* (Хогарт Богарт), нет, просто аллего-
рия — добрый дядюшка и заботливая племянница выходят,
вдвоем, под ручку, навстречу милым домашним радостям
и удовольствиям. Стоп.
1 О, времена, о, нравы (лат.).
2 Фейерверк (англ.; франц.).
3 Мулат мой из Бразилии, где солнца в изобилии, спой мне о себе...
(португ.).
42
Дивертисмент
5о уои'ге ^ош' 1о 1еауе 1Ъе оЫ Ьоте, ^т,
То-с1ау уои'ге $ош' аигау,
Уои'ге дош' атоп$ 1Ье с&у Ыкз (о сЬгеИ..
5о 5роке а с1еаг оЫ то1Ьег
То Ьег Ъоу, т 5иттег,5 басу1.
«Этель Уотерс, Этель Уотерс, черный голос ночи, — поду-
мала Лаура, втягивая в себя запах клубка. — Стоит кому бы
то ни было взять кого-то под руку, меня бросает в дрожь, на-
чинает кружиться голова, опять появляется эта болезненная
чувствительность, слышатся глупые слезливые песенки,
квартет Бородина, смерть ослика Платеро. Ты нас видишь,
Платеро? Платеро, ты ведь нас видишь? Сколько горькой
соли спрятано под кожей и только ждет своего часа, слезы,
слезы, *еагз, к!1е 1^агз апй зо оп2».
Она еще раз полоснула ножницами по нитке, которая
вновь, невредимая, проскользнула между лезвиями клинка
Сабло. Она еще раз втянула в себя запах клубка — без удо-
вольствия, просто сдаваясь на милость победившего кошма-
ра. Донья Бика сейчас, наверное, проводит сиесту в соседней
комнате. Мать Лауры, для всех — донья Бика, мамочка —
для младшей, Моньи, она ведь еще совсем ребенок. Донья
Бика войдет в комнату для шитья, одетая в неизменный по-
слеобеденный пеньюар, соберет все клубки и доделает рабо-
ту. Ей нравилось доделывать то, что начинали ее дочери.
<5о зроке а <1еаг оЫ шоСЬег...»
— Нет, отсюда нужно срочно уходить, — говорит себе Ла-
ура, откладывая клубок. — Здесь ничего не получается, здесь
даже ничто не режется. «Какой тебе прок от лета, соловей,
на снегу застывший?* Ухожу, ухожу. Буэнос-Айрес — огром-
ный, огромный прекрасный клубок, в него можно уткнуться
лицом и долго вдыхать его запах. Как же у меня болит этот
дом, бедная Монья, такая родная и такая глупенькая, дядя
Роберто — мятая пижама. «Уез, уои'ге ^от' атоп§ {Ъе сНу
1 Уезжаешь ты в город сегодня, Джим,
Покидаешь свой дом родной,
Из семьи уезжаешь к людям чужим, —
Собирая сына в дорогу, мать
Говорила ему с тоской (шал.).
1 Слезы, пустые слезы и так далее (англ.).
43
Хулио Кортасар
Го1кз Ьо <Ьге11..> Но как, когда? Как нить в этом мотке, я лишь
подхожу к дверям, и меня запутывает, уводит прочь, назад,
обернув вокруг самой себя. Это лабиринт, как же кружится
голова...
Она со смехом подходит к окну и обводит взглядом комна-
ту. Стоящий посреди мастерской манекен раньше был
скульптурой с садового фонтана Он изрядно подгнил, каркас
его проржавел, он постепенно осыпается кусками грязного
гипса. Вот гравюра Доре, обложка «Уо^ие* под желатиновой
солнечной пленкой, по подушкам проносится тень пролетев-
шей рядом с окном птицы, половина четвертого.
— Что-то побаливает у меня голова, — сообщает ей донья
Бика. — А еще мне снился очень странный сон. Ты — еще
совсем маленькая — и твой братишка, упокой, Господи, ду-
шу его,
(Ненавижу, ненавижу его. Не давай его душе покоя, пусть
каждую ночь он умирает снова и снова — до скончания века)
подходит к тебе с букетом цветов и отдает тебе их. Только
ты собралась понюхать цветы, как из букета вылетела оса,
и ты испугалась. Правда, странно?
— Это тебе, мамочка, басня приснилась. С целым спи-
ском моралей: оставь мертвых мертвым, не суй нос куда не
надо, где розы, там и осы, а еще...
— Сон был цветной, представляешь? — негромко произ-
носит донья Бика.
Затем, одним резким, беспощадным движением ножниц
она обрезает нитку. Лаура не успевает ей ничего сказать — да
и не хочет.
и
Монья прилаживала прозрачные пленки-держатели, а дядя
Роберто тем временем продумывал варианты окончательного
расположения марок в альбоме. Ему нравилось называть их
«знаками почтовой оплаты*. Многие люди предпочитают са-
мые архаичные слова, пожелтевшие от времени, — в под-
тверждение своего почтенного возраста. Марки Бразилии,
1880-1924. Сто семьдесят три штуки.
44
Дивертисмент
Монья потягивала коньяк и курила, что являлось призна-
ком высшей степени сосредоточенности на движениях рук.
Дядя Роберто при помощи миллиметровой линейки (про-
зрачной) вымерял расстояние между пленками-держателя-
ми. Экая жалость, что их по-другому толком и не назвать.
Монья закрепляла марки, и дядя Роберто был бесконечно
счастлив. Эти дома на Сармьенто, построенные в начале века,
в каких-то двух шагах от Кальяо, но такие тихие и спокойные
по вечерам, с высокими потолками и огромными окнами
в квартирах — роскошное место для коллекционирования ма-
рок, для шитья, для легкого, ничем не примечательного романа
Столовая, где мягкая плюшевая мебель с бахромой. Натюрмор-
ты, девочки в большой гостиной. Бананы, рыба, виноград. Руки
скользят по сукну обеденного стола, становится щекотно, кро-
шечные электрические разряды бьют в пальцы, не поднимаясь
выше подушечек и ногтей. Если даже какая-то марка сорвется
и упадет, ворсистый плюш подхватит ее, поднимет на тысячи
крохотных алых копий — ложе бесстрашного воина-победите-
ля. Так галльские короли выходили из дверей, ступая по сомк-
нутым щитам своих воинов. Коньяк «Домек*, три звездочки.
Пока Монья наклеивала марки, внизу пугающе заскреже-
тал восемьдесят шестой, огромное насекомое набирало ско-
рость — гамма ускоряющего ход трамвая: фа, соль-бемоль,
соль, ля-бемоль, ля... Выше и выше, а затем — резкий обрыв,
тишина, свобода. «Терпеть не могу эти трамваи, — думает
Монья. — Кричат и визжат, как женщины». Глоток коньяка
Дно рюмки придавливает ворс обивочного плюша, через
стекло видны беззащитные, распластанные ворсинки, крас-
ные, нет, грязно-розовые у основания, обнажается основа
старинного плюша, подтверждая его почтенный возраст. По-
следние лучи солнца покинули балкон; столовая погружает-
ся в вечерний полумрак.
Дядя Роберто ласково погладил руку племянницы и по-
ложил ей на запястье изящную марку с апельсином. Кажет-
ся, марка фосфоресцирует в сумерках. Затем наступает черед
лилии — та же серия, но другой номинал. Кто-то деликатно
стучит по косяку распахнутой двери, и дядя Роберто отрыва-
ет взгляд от альбома, некоторое время рассеянно смотрит на
вошедшего и лишь затем узнает меня.
45
Хулио Кортасар
— А, это ты, Инсекто, — говорит он наконец. — Заходи, за-
ходи.
— Привет филателистам, — говорю я, умирая от жары. —
Пиджак снять можно?
— Рюмочку коньяка?
Я выпиваю две, выясняя между тем, где Лаура и донья Би-
ка. Я собирался поговорить с Лаурой и, выяснив, что она
где-то вместе с доньей Бикой, остаюсь дожидаться. Стара-
тельно помогаю им раскладывать марки, пока наконец не
приходит донья Бика.
— Как ваши дела, юноша? — спросила она, целуя меня
в лоб. — Какой-то вы в последнее время не такой. Ничего не
случилось? Кстати, Роберто вспоминал вас вчера.
— Вы, молодой человек, обещали мне одну португаль-
скую марку, —■ не без упрека в голосе напомнил дядя Ро-
берто.
— Тысяча извинений, но я забыл ее в другой папке. Завт-
ра же перешлю ее вам.
— Только не по почте! — потребовал дядя Роберто. — Не-
гоже, чтобы одной маркой прикрывали другую. Кончится
все тем, что потеряются обе.
— А если с курьером?
— Согласен, но — только из агентства, что на улице Эсме-
ральда. Все остальные — жулики, не умеющие работать. Они
потеряли колечко и «Рокамболя*, посланные Бике ее двою-
родной сестрой из Вилья-Креспо. Тоже мне, горе-гонцы.
— Договорились, обязательно обращусь к тем, что с Эс-
меральды. Донья Бика, а Лаура дома? Нет, спасибо, я сам ее
найду, лучше помогите здесь разобраться с марками.
В те времена мне нравились дурацкие разговоры, иногда
мне даже удавалось срежиссировать их по своему вкусу,
при этом было важно, чтобы в беседе принимали участие не
менее трех человек. Дядя Роберто с доньей Бикой ассистиро-
вали мне великолепно. Никогда не забуду, как в один пре-
красный вечер мне удалось сорганизовать замечательную
дискуссию — целых двадцать пять минут мы с ними обсужда-
ли одно благотворительное учреждение. От меня требовалось
только навести их на нужную словесную тропу, дальше все
пошло само по себе: обрывки чужих мыслей и суэвдения, ос-
46
Дивертисмент
нованные на дремучих предрассудках, лились из обоих собе-
седников бурным водопадом. Кроме того, они и ко мне отно-
сились с большим уважением, потому что я старательно под-
страивался под их стиль и время от времени изрекал нечто
вроде того, что, мол, «любой сирота был бы доказательством
того, что Бога нет, если бы обратное не доказывало человече-
ское милосердие, помогающее несчастному ребенку выжить».
Лаура и Монья пытались время от времени помочь мне в по-
становке подобных спектаклей, но у них это получалось не-
сколько натужно, и очень скоро обе начинали переигрывать.
Мы даже вели список особо значимых и мудрых афоризмов
дяди Роберто. Среди прочих шедевров, потрясавших своей
глубиной и лаконичностью, выделялась сентенция следую-
щего содержания: 4Воздух на балконе освежает мне душу».
Вскоре к нам с Лаурой присоединилась Монья, и мы смог-
ли наконец от души наговориться. Мы не виделись недели
две, и сестры наперебой пересказывали фильм Марселя
Карне, который лишил их сна на все это время; особенно
впечатлилась Лаура.
Слушая их — <ты бы видел этот кадр, когда Ален Кюни
и Арлетти идут по длиннющему залу, словно во сне», — я за-
давался вопросом: а не пора ли познакомить Лауру и Монью
с обитателями «Живи как умеешь»? У Моньи, по-моему,
уже был выработан стойкий иммунитет ко всему, выражав-
шийся в ненавязчивой склонности ко всякого рода выход-
кам; другое дело — Лаура, куда более чувствительная, рани-
мая натура, даже с некоторой склонностью к меланхолии.
Но дело в том, что накануне вечером, когда я прогуливался
по Л а-Боке, мне в голову вдруг пришло: атмосфера в студии
стала страдать от собственной исключительности. Все те же
Вихили, Ренато и Сусана. То, что произошло на прошлой не-
деле — а произошло то, что не произошло ничего, и это-то
меня и беспокоило, — казалось, подтверждало правоту моих
предположений. Все это начинало слишком походить на
«Ншз-СЬз»1, а Сартр никогда не нравился Ренато. Накануне
1 <<3а закрытой дверью» (франц.).
47
Хулио Кортасар
одного из вечеров, когда в студию был приглашен и Нар-
цисс, я вдруг отчетливо понял, что настал момент произ-
вести вливание свежей крови в нашу компанию; в виде
двух весьма симпатичных красных кровяных шариков
должны были выступить Лаура и Монья. Марта не сказа-
ла «нет» (я специально позвонил ей), спрашивать Хорхе
не было смысла: всем было ясно, что он влюбится в одну
из сестер, и это грозило нам резким возрастанием стихо-
творной продуктивности, парой-другой основательных
пьянок, ну и так далее — все в том же духе. К Ренато я ре-
шил найти особый подход, выстроив сложную и изящную
комбинацию; кроме того, я тайно рассчитывал на благо-
склонность Сусаны.
Лаура поведала мне о чуде — нерезавших ножницах, — но
мое внимание было внутренне приковано к Вилья-дель-
Парке. Монья принялась перематывать очередной клубок.
Положив его в жесткую коробочку, она потихоньку вытяги-
вала нить через отверстие в крышке. Работала она старатель-
но, слегка высунув кончик языка и время от времени прини-
маясь насвистывать один из тех мотивчиков, какие
позволяли Антонио Торно заколачивать в те годы неплохие
бабки.
— Помнишь, как мы ходили в «В-4*?
— Да, ты еще был в восторге от картин Орасио Батлера.
— Да нет же, я говорю про «В-4*, а не про Ван Риеля. Тог-
да был вечер сюрреалистической поэзии. Монья, кажется,
с нами не ходила.
— Конечно, когда где-нибудь происходит что-то интерес-
ное, меня никогда не приглашают, — пожаловалась Мо-
нья. — А в тот вечер, если не ошибаюсь, дядя Роберто повел
меня на вольную борьбу. Был какой-то жутко важный по-
единок, Карадахьян против не помню кого. Дядя купил мне
кока-колу, я ею подавилась и, закашлявшись, выплюнула ее
на голову дяденьке, сидевшему ниже нас на один ряд.
— Я вот почему спрашиваю, — пояснил я Лауре, — просто
кое-кто из «В-4» — мои старые друзья, и я с удовольствием
пригласил бы вас в мастерскую одного из них.
— Почему именно нас? — осведомилась Лаура, умевшая
мгновенно разобраться в ситуации.
48
Дивертисмент
— Потому что вам, по-моему, очень скучно, и мне вас
жалко. А еще — потому, что у вас с Моньей, кажется, был
столик о трех ножках.
— Ну, предположим, есть.
— Вот и я так думаю. Туда пригласили одного специали-
ста по этой части. Есть еще причины, но об этом потом; пока
что я бы хотел услышать мнение каждой из вас.
— Господин Инсекто со своими дрессированными мор-
скими свинками! — издевательски продекламировала Мо-
нья и показала мне язык. — Я не пойду. Завтра в «Гом<5не>
будет <Школа сирен* — это пропустить нельзя. А что там за
компания?
— Пошли с нами, сама увидишь. Я зайду за вами в девять.
А теперь расскажите мне снова про ваши ножницы — что-то
я все прослушал... А-а, ну да, кое-что помню. Подождите, это
какие были ножницы? Вот эти, что ли? — Взяв ножницы, я
прицелился и, прежде чем Монья успела помешать мне, од-
ним взмахом перерезал нитку, тянувшуюся у нее из коро-
бочки. — Так это же проще простого.
Монья разозлилась не на шутку, зато Лаура, отойдя к ок-
ну, смотрела на меня с выражением невольного уважения
к достойному противнику. Я понял, что в лице Моньи дейст-
вительно обрету отличную морскую свинку, зато Лауре
предстояло с полным правом войти в мир компании, соби-
равшейся в «Живи как умеешь*.
•• •
Ш
Подробно рассказывать о том, как я подружился с сестра-
ми Динар, нет смысла. Для этого пришлось бы пересказать
всю историю нашего совместного (Лауры и моего) обучения
на одном факультете. Факультет вообще сыграл огромную
роль во всем этом; он стал тем центром, от которого расходи-
лись радиусы наших отношений: я — сестры Динар, я — брат
и сестра Вихиль — Ренато. С Лаурой я познакомился, когда
она еще училась, с Ренато, когда он скрывался от полиции
в одном старинном особняке в зале мажордома во время
беспорядков сорок пятого года. Вихили уже знали его, они
49
Хулио Кортасар
учились на другом факультете, но антифаррелистские наст-
роения сблизили нас и швырнули в один котел общей борь-
бы. Ренато был невероятно полезен всем нам, особенно его
умение держать в руках кисть. Сейчас уже можно признать-
ся в том, что именно он был создателем того огромного
транспаранта, который мы водрузили на крыше факульте-
та — не скажу какого, — и этот плакат заставил хохотать весь
Буэнос-Айрес. Последовавшее вскоре поражение и пришед-
ший вслед за ним период лакейского упадничества застави-
ли нас держаться вместе, но заниматься при этом только са-
мими собой. Это было своего рода формой убивания
времени. Мы организовали абсолютно дурацкий кружок
«В-4> и обосновались в студии Ренато, прозванной «Живи
как умеешь*. Нашими кумирами и советчиками поочередно
и параллельно были Флоран Шмитт, Бела Барток, Модилья-
ни, Дали, Рикардо Молинари, Неруда и Грэм Грин. Еще котен-
ком Тибо-Пьяццини чудом избежал участи быть названным
Полем Клоделем — нам стоило немалых трудов отговорить
Марту от столь неосторожного шага. Пожалуй, не стоит про-
должать рассказывать об этом.
На письменном столе была оставлена записка. Крупными
буквами на куске картона была выведено: «Громите все а
р1асеге\ Буду в десять. Р. Л. Агйз!»-Решите2*. Сусана уже при-
няла командование на себя, и вдоль одного обожаемого нами
пейзажа Пасенсы выстроилась шеренга многообещающих бу-
тылок. Я с гордостью выставил присланную мне друзьями из
Годой-Круса флягу с мендосской грапой и предсказал всем,
кто осмелится ее вкусить, основательную <1е1шит 1гетепзэ.
— Инсекто говорил о вас, — обратилась Су к сестрам Ди-
нар. — Проходите, вещи можете оставить в моей комнате.
Вихили уже там, как всегда — грызутся друг с другом.
Я задержался, рассматривая студию. В отсутствие Ренато
Су уже успела привести в подобие порядка его ящики, ко-
1 В свое удовольствие (итал.).
* Художник-творец; свободный художник (франц.).
* Белая горячка (лат.).
50
Дивертисмент
робки и всякое барахло. Ренато собирал по улицам самый
невероятный мусор и раскладывал находки под стеклянны-
ми колпаками. Его знаменитые «Кошачьи экскременты*
(несомненное влияние одного из произведений Готфрида
Келлера) были главным фетишем студии. Марта обижалась,
полагая, что здесь скрыт некий намек на ее персону, и как-то
раз вышвырнула шедевр в окно. Ренато выволок ее за воло-
сы в сад и заставил искать произведение искусства. На поис-
ки ушло минут десять проклятий, оскорблений и дерганий за
волосы. Кроме тех какашек — в авторстве которых мы силь-
но подозревали Тибо-Пьяццини, — Ренато собирал шпильки,
скрепки и всякие проволочки, чтобы, изгибая, придавать им
самые диковинные формы, а также — перышки и прочую дре-
бедень. Су пришлось немало потрудиться, чтобы разложить
все по местам, разместить коробки с красками на рабочем
столе и сложить последние картины на одном из диванов
почти неприметной стопкой. Кроме того, я заметил, что чис-
ло сидячих мест увеличилось и что маленький столик из
спальни Ренато теперь занял место в студии, явно приготов-
ленный в качестве атрибута предстоящего вечера. Бедная
Сусана — такая домашняя, такая идеальная хозяйка, кото-
рую забросило в эту ежевечернюю бесшабашную преиспод-
нюю. Впрочем, может быть, ее это вовсе и не огорчало, при-
сматривать и ухаживать за Ренато было ее слабостью —
скрытая форма адельфогамии.
В студию вбежала Марта и тотчас же утащила меня куда-
то в угол, хотя в помещении кроме нас никого не было.
— Слушай, пока остальные не пришли, признавайся... Ну
же, Инсекто, — с которой из них ты спишь?
— Ни с которой. Они невинны и простодушны. Если чест-
но: у меня чистый и целомудренный роман с ихней мамашей.
— Ну вот, не успели оглянуться — ты уже тронулся. Ведь
это ты их приволок? А ты знаешь, что сегодня вытворил
Хорхе? Просто кошмар какой-то! Представь себе, часов
в пять он вроде как впал в транс, и служанка позвала меня
в его комнату. Захожу я к нему с блокнотом, а эта скотина
как налетит на меня! Выхватил блокнот и — что ты дума-
ешь? — в мгновение ока разодрал его в клочья! А убедив-
шись в том, что мне не в чем будет записывать, он вдруг
51
Хулио Кортасар
разразился потоком таких прекрасных стихов, подобных ко-
торым я от него в жизни не слышала! Представляешь, мину-
та идет за минутой, он себе мелет, а я стою и реву, так как по-
нимаю, что ничего из этого сохранить не удастся. Нет, ну ты
можешь себе представить что-либо подобное по степени кре-
тинизма?
— С его стороны это был верный ход, хороший урок те-
бе, — сказал я. — Если бы он учитывал твои стремления и по-
желания, ты бы записывала за ним каждое слово, даже его
зевки. Сколько раз ты бросалась записывать всякую чушь,
которую он городил просто так. Пока что тебе не хватает ни
чутья, ни знаний, чтобы отличить стбящее от мусора. Ну,
а то, что Хорхе куда более требователен к своему творчеству,
чем ты, это и так ясно.
— Может быть, ты и прав, — кивнула Марта. — Но если
бы ты слышал! Пока я ревела, он говорил что-то про ковчег,
про огромных морских змей, которые восстали из бушую-
щих волн — ну, что-то в этом роде, я не запомнила — и пере-
кинулись живыми мостами между землей и небом. В об-
щем — просто фантастика!
— Могу себе представить, — сказал я. — Уж я-то сыт по
горло красноречием Хорхе. То, что он поэт, и поэт прекрас-
ный, мне давно ясно, но все эти его экспромты всегда балан-
сируют на грани самого отъявленного формализма. Так что
он абсолютно правильно поступает, время от времени изли-
вая душу таким образом, чтобы не оставалось и следов сня-
тия внутреннего творческого напряжения. Сегодня же или,
в крайнем случае, завтра он надиктует тебе что-нибудь но-
венькое, вот увидишь. Вполне возможно, что он выдаст что-
либо на ту же тему, но в другой интерпретации. То, что ты
запомнила про змей, звучит вроде неплохо, но больно уж он
надоел со своими зверюшками.
— Мне больше нравится Монья, — сообщила наконец
Марта.
— Что же, уже неплохо.
— А Хорхе понравилась Лаура.
— А тебе, говоришь, Монья? Нарцисс-то придет?
— Мы ему звонили, он обещал подойти часам к одиннад-
цати. Участвовать будешь? Мне почему-то кажется, что
52
Дивертисмент
у Лауры нет никаких спиритических способностей. Как бы
она не спугнула Эуфемию. Я уже с обеда чувствую: Эуфе-
мия где-то рядом.
— Хватит разводить пропаганду, — возмутился я. — Со
мной это не пройдет. Пусть являются твои привидения —
посмотрим, что это за пугала. Лично я хорошо поел, и теперь
меня будет трудно возбудить чем бы то ни было, если не счи-
тать, разумеется, твоих ножек.
— Пошляк ты и грубиян.
Поднявшись на цыпочки, она обхватила мою голову ладо-
нями и поцеловала в губы. От нее пахло зубной пастой
«Скибб», той же самой, какой пользуюсь я, так что все полу-
чилось просто великолепно. Но нам пришлось отстраниться
друг от друга, потому что из спальни вывалилась вся честная
компания; напоследок Марта успела шепнуть мне на ухо:
— Осторожнее с Нарциссом. За ним глаз да глаз нужен.
Когда пришел Ренато, все были заняты делом: Лаура
и Монья наперебой пересказывали Хорхе фильм Карне (ко-
торый Хорхе, разумеется, видел, но предпочел умолчать об
этом), а Сусана подрезала когти Тибо-Пьяццини: я крепко
держал беднягу, предварительно завернув его в большое по-
лотенце. Мы уже послушали джаз, затем — часть из кварте-
та Бриттена и в общем и целом вели себя как приличные, об-
разованные люди. Даже Ренато удивился, застав все в таком
благопристойном виде. Я представил ему Лауру и Монью,
с которыми он поздоровался пусть и не слишком приветли-
во, но все же без той ледяной враждебности, которой я так
опасался. Я тотчас же поспешил сунуть ему стакан своей
граппы. Первым делом Ренато настежь распахнул окно и по-
стоял в проеме, со стаканом в руке, жадно вдыхая запахи но-
чи. Сусана отпустила на свободу оскорбленного Тибо-Пьяц-
цини и предложила сварить кофе в новой кофеварке,
которую она только сегодня купила — со спиртовкой и с про-
зрачной колбой. Хорхе сел на пол рядом со столиком и как
зачарованный смотрел на огонек и на пузырьки, рождавшие-
ся в закипавшей воде. Вскоре к нему присоединилась Марта,
и тут начался очаровательный спектакль под названием
53
Хулио Кортасар
<Брат и сестра Вихиль строят друг другу рожи через про-
зрачный шар с водой*. Лаура и Монья, которые уже чувст-
вовали себя в «Живи как умеешь* как дома, от души хохота-
ли, наблюдая за этим зрелищем, и даже подбадривали Хорхе
и Марту.
— Зачем ты убрала картину в угол? — неожиданно заорал
Ренато.
Сусана выждала паузу, словно обдумывая ответ.
— Она занимала слишком много места посреди студии.
Здесь негде было повернуться. А ты разве собирался сегодня
писать?
— Нет, что сегодня мне поработать не удастся, это я уже
понял, — обиженно заявил Ренато, косясь на сестер Ди-
нар. — Но в любом случае лучше, если ты не будешь трогать
этот холст. Неровен час — уронишь, и тогда плакали мои де-
нежки.
Лаура, поняв, что в какой-то мере именно она явилась при-
чиной возникшего напряжения, подошла к Ренато. О чем они
говорили — я не слышал, да особо и не прислушивался. В тот
момент мне удалось полностью абстрагироваться от реально-
сти, погрузившись в созерцание бурлящей кофеварки. Вскоре
Су пригласила нас выпить кофе, а Ренато, несколько смягчив-
шись, великодушно уступил общему желанию посмотреть его
картину. Не помню, кто именно лично уламывал его, навер-
ное — неутомимая Марта, но в памяти у меня сохранилось,
что лампы включал и наводил на холст Хорхе, и он же перета-
щил станок из угла поближе к середине студии. Если не счи-
тать проработки стен дома и кусочка насыпи, в остальном
картина пребывала в том же виде, что и раньше. Похоже, Ре-
нато не слишком-то торопился дописывать ее.
— Почему он не бросит ее и не начнет что-нибудь но-
вое? — спросил я Сусану, наклонившись к самому ее уху. —
Я и припомнить не могу, чтобы раньше он так мучился с ка-
кой-либо из своих картин.
— Дело не в картине, это все Марта. Она по недомыслию
накрутила вокруг картины столько всяких аллюзий, что ей
и самой в них не разобраться. Видишь, Ренато поработал
один вечер — и результат налицо: стены, насыпь. А за фигу-
ры он браться что-то не торопится.
54
Дивертисмент
Лаура и Монья молча рассматривали незавершенное по-
лотно. Я же задумался над словами Су, которая, несмотря на
все свое внешнее безразличие, невольно участвовала в об-
щем деле. 4Взяться за фигуры, наполнить их смыслом...*, —
в этих словах было так мало самой Су и так много Марты
и Хорхе. Впрочем, эти выражения, скорее всего, были взяты
из словаря самого Ренато.
— Я бы не смогла уснуть, окажись такая картина в моей
комнате, — под общий смех заявила Монья. — И более того,
вы уж меня извините, но мне она кажется абсолютно дурац-
кой. Я имею в виду сюжет, в самой живописи я ничего не
смыслю.
— Занятно слышать, как тебя называют дураком, пусть
даже и при посредничестве картины. — К Ренато вдруг, со-
вершенно неожиданно, вернулось хорошее настроение. —
Но, уверяю вас, Монья, вас ведь Монья зовут?, так вот,
это, — он ткнул пальцем в сторону картины, — вовсе не глу-
по. Может быть, вы были бы правы, если бы картина обрела
свой истинный, полный смысл.
4 Ну вот, — подумал я, — опять они со своим смыслом.
Умереть готовы, лишь бы понять этот смысл*. Вихили тем
временем сцепили руки и затеяли игру, заключающуюся
в медленном выкручивании пальцев друг другу. Марта все
же смогла улучить секунду-другую, чтобы, не вставая с пола,
заявить:
— Смысл в ней уже есть, ясно тебе, малеватель? Это мы,
слепые, не видим его. Хорхе, хочешь сыграть в еврейского
кантора? Чур, я буду кларнетом. Обожаю кларнет.
Она тотчас же издала серию немыслимых носовых звуков,
одной рукой прикрывая рот, а другой изображая, что пере-
бирает клавиши воображаемого инструмента. Лаура глядела
на нее в восторженном изумлении, Монья от души весели-
лась и хохотала во весь голос. Может быть, благодаря обще-
му веселью появление Нарцисса не стало столь уж важным
событием, как можно было бы ожидать. Су, едва раздался
короткий звонок в дверь, вышла встретить гостя и, перебро-
сившись с ним парой слов в прихожей, провела его к нам
в студию. В этот момент Хорхе как раз выводил какую-то
сверхпронзительную ноту (хорошо у него это получалось),
55
Хулио Кортасар
голос его потихоньку слабел и звучал все тише, Марта же
тем временем, растянувшись на полу, выдавливала послед-
ние утробные звуки из несуществующего кларнета. Едва
бросив на них взгляд, Нарцисс направился к Ренато и протя-
нул ему руку, после чего замер в ожидании, когда его пред-
ставят присутствующим.
Начать решили с чашки. Нашелся подходящий круглый
стол, Лаура и Монья вызвались начертать алфавит, и вскоре
мы уже оказались в таинственном полумраке, в котором,
к моему удивлению, картину было видно лучше, чем при
свете. Мы расположились вокруг стола в таком порядке: Ре-
нато, Монья, Хорхе, Лаура, Нарцисс, Сусана, я и Марта. Ме-
ста хватило всем. Лаура представила плод своих трудов —
алфавит, вычерченный так тщательно, что даже Нарцисс
пробормотал в ее адрес что-то лестное. Мы все возложили
пальцы на донышко перевернутой чашки. С минуту ощуща-
лась сильная вибрация, какие-то резкие беспорядочные
толчки (Хорхе держал наготове блокнот и карандаш), нако-
нец Нарцисс глубоко и шумно вздохнул, чтобы дать понять:
вызывание духов началось.
— Кто здесь?
Чашка заходила из стороны в сторону, демонстрируя яв-
ную тенденцию к остановкам в секторе Лауры и Ренато; вре-
мя от времени она возвращалась к центру круга, где нена-
долго замирала Мой палец ощущал (не знаю, передавал ли)
нервные вибрации, приводящие чашку в движение. <Кто
здесь?* Сделав два круга, словно изучая алфавит, чашка до-
вольно быстро и абсолютно уверенно указала на три буквы
подряд: она коснулась сектора «Ф*, затем — «А*, после че-
го — <К*. Темп дальнейших перемещений замедлился,
да в них уже и не было необходимости. К нам снова снизо-
шел дух Факундо Кироги.
— Факундо, — негромко произнес Нарцисс. — Слушай
меня, слушай меня хорошо, Факундо. Эуфемия с тобой?
Неожиданно резко и беспорядочно подергавшись, чашка
вдруг метнулась к букве «Д*, затем к <А>, а потом — не оста-
навливаясь — поочередно к секторам <М*, <Е> и «Ч», кру-
56
Дивертисмент
тясь у нас под пальцами, как юла. Столь же неожиданно дви-
жение прекратилось, и лишь онемевшие пальцы напомина-
ли о том, что только что творилось на столе.
— Да, меч, — почти шепотом прочитал Хорхе.
— Факундо, — позвал невидимого собеседника Нарцисс;
он смотрел на нас с немалой долей удивления и явно был
бы рад порасспросить кое о чем нас самих. — Что ты имел
в виду, когда говорил про меч? Отвечай, Факундо, мы ждем
ответа.
Чашка не шелохнулась. Повисла долгая пауза, и чтобы
разрядить обстановку и немного передохнуть, Хорхе отки-
нулся на спинку стула и включил неяркую лампу. Мы убра-
ли руки с чашки и, переведя дух, посмотрели друг на друга.
На первый взгляд, наименьшее впечатление сеанс произвел
на Ренато. Впрочем, когда он протянул руку, чтобы погла-
дить Марту по щеке, мне показалось, что истинный смысл
этого жеста заключался в стремлении отгородиться от ее
взгляда.
— Наверное, стоит объяснить Нарциссу, в чем дело, — пред-
ложил я. — Про меч нам все понятно, только он не в курсе.
— Ну, положим, существуют разные степени посвящения
в знание, — улыбнулся Нарцисс, оглядывая меня с ног до го-
ловы. — Если вы имеете в виду картину нашего друга,
то в общих чертах мне известно, какое место занимает на
этом полотне меч.
Заинтересовавшись его осведомленностью, и не без удив-
ления, я хотел было расспросить его поподробнее, но Монья
опередила меня.
— А эта — как ее? — Эуфемия, мы разве не будем вызы-
вать ее?
— Не только вызовем, — вежливо поклонился ей Нар-
цисс, — но скорее всего, и увидим ее. Иногда она быстро согла-
шается говорить, иногда дуется и подолгу молчит, но никогда
не отказывается появиться и вообще ведет себя, как положено
хорошей девочке.
По его знаку Хорхе выключил свет. Мне не понравилось
сидеть в полной темноте; до меня доносилось сдавленное
дыхание сидевшей напротив Моньи. Похоже, не одному мне
стало не по себе. Хорхе поспешил сказать:
57
Хулио Кортасар
— Подождите, сейчас что-нибудь зажжем.
У меня возникло подозрение, что сказал он это не столько
ради Моньи, сколько ради Лауры. Он действительно весь ве-
чер не отходил от нее, — в соответствии с объявленным Мар-
той разделом сестер Динар.
На столе, ближе к Нарциссу, зажглась маленькая красная
лампочка. Медиум спокойно рассказал, что нам нужно де-
лать; по его знаку мы взялись за руки, сосредоточились на
Эуфемии, а он монотонным речитативом стал читать ка-
кое-то заклинание на незнакомом языке. Во всей его речи я
более или менее четко разобрал только имя вызываемой
Эуфемии, все остальное представляло собой череду бес-
смысленных, произносимых с заунывной интонацией, чуть
сбивчивых слогов. Я почувствовал, как заискрились элект-
рические разряды на руке Марты, которую я сжимал в своей
ладони. Никто ничего не говорил, но я вдруг ясно понял, что
Нарцисс решил использовать как медиума Марту. Глаза ма-
ло-помалу привыкли к темноте, и вскоре стало возможно
разглядеть лицо Нарцисса, подсвеченное снизу красным
светом, — такое освещение логично придавало ему вполне
жутковатый облик. Взгляд Нарцисса впился в Марту, она
задышала тяжело и хрипло. Еще дважды было произнесено
имя Эуфемии, и Марта машинально повторила его. Было бы
нелегко описать момент превращения, получилось все как-
то быстро и достаточно естественно: у всех вдруг появилось
ощущение того, что Эуфемия уже здесь, с нами. Когда она
заговорила, ее голос донесся с той стороны, где сидела Мар-
та, но не с высоты, где находился рот Марты, и голосом Мар-
ты он тоже не был. Голос был немного суховат (не похож ни
на голос чревовещателя, ни на бормотание попугая), но при
этом явно принадлежал человеческому существу. Голос зву-
чал где-то рядом, и даже интонации его не показались мне
незнакомыми.
— Иногда поют в старых парках, — произнес этот голос. —
Кто это? Кто там, бродит среди лилий? Здесь холодно.
(Духота в студии была невыносимая: перед началом спи-
ритического сеанса Сусана закрыла окно.)
— Спасибо, что снова вернулась к нам, — сказал Нар-
цисс. — Как поживаешь, Эуфемия?
58
Дивертисмент
— Я не живу, и кто знает, вернусь ли еще. У меня было
много одежд, одна прекрасней другой...
— Эуфемия, — требовательно произнес ее имя Нар-
цисс. — Ты, наверное, хочешь нам что-то сказать. Ты так бы-
стро пришла к нам. Говори же1 Факундо уже был здесь.
(Ногти Сусаны впились мне в ладонь. Решив, что она по-
дает мне какой-то знак, я попытался ответить, сжав ее руку.
Неожиданно для меня рука отозвалась резкой дрожью, поч-
ти конвульсиями. Бедная Су, ей-то зачем было влезать во
все эти игрища? А с другой стороны — рука Марты: непо-
движная и ледяная, словно окаменевшая.)
— У Факундо разбито лицо, — отчеканила Эуфемия. —
Он мертв, да, он мертв.
— Его убил Сантос Перес, — будто по учебнику истории,
произнес Нарцисс; мы все вздрогнули, словно эти слова абсо-
лютно не вписывались в атмосферу происходящего. Но еще
более резко отреагировала Эуфемия. Сначала она тяжело за-
дышала, а затем вдруг разразилась смехом, она смеялась и сме-
ялась, истерически, будто испуганно кудахчущая курица,
и с каждым взрывом ее смеха воздух в комнате казался мне все
более спертым, я уже раскаивался в том, что привел сюда Мо-
нью и Лауру, мне хотелось прекратить все это, заткнуть рот
Эуфемии. Но вместе с тем происходящее мне нравилось»
и мысленно я требовал от Нарцисса продолжения.
— Его убил Сантос Перес, — повторил он. — Мы все это
знаем.
Смех оборвался на какой-то всхлипывающей ноте. В том
месте, где рождался голос Эуфемии (рядом с головой Мар-
ты, но выше), я, кажется, на какой-то миг увидел некую по-
лупрозрачную вязкую тень. Но стоило мне моргнуть, как за-
гадочное видение исчезло. А Эуфемия продолжала хрипло
дышать.
— Его убила Марта! — прокричала, почти провизжала
она так страшно, что рука Сусаны, словно сороконожка, пе-
ревернулась в моей ладони. — Мечом! Мечом, мечом, мечом!
— Эуфемия, — послышался все такой же ровный и спо-
койный голос Нарцисса. — О ком ты говоришь?
Словно молния ударила меня по глазам: это Хорхе, не вы-
держав напряжения, щелкнул выключателем. Никого, кроме
59
Хулио Кортасар
нас, в комнате не было, а сам Хорхе лицом походил на изму-
ченного бледного Пьеро.
— Ну ты и болван, — вполне любезным тоном заявил ему
Нарцисс. — Теперь все, больше она сегодня не вернется.
С Эуфемией так обращаться нельзя.
Хорхе посмотрел на него пустыми глазами, затем подошел
к Марте и остановился рядом с нею. Марта сидела на своем
прежнем месте — тихая, погруженная сама в себя. Мне показа-
лось: Хорхе хотелось обнять и успокоить ее, но он ограничил-
ся только тем, что встал за спинкой ее стула, всем своим видом
выражая готовность защитить сестру от любых напастей. Лау-
ра, еще не придя в себя от пережитого страха, восхищенно смо-
трела на него. По правде говоря, бледность была ему даже к ли-
цу, никогда раньше я не видел Хорхе таким красивым.
— Финал сеанса оказался несколько скомкан, — сказал
Нарцисс, растирая себе руки. — Символика разговора весь-
ма неопределенна и требует расшифровки и толкования. Че-
стно говоря, я не удовлетворен таким результатом. Виноват
же во всем наш коллега, поспешивший так глупо прервать
столь интересно начинавшийся разговор.
Я посмотрел на Сусану и удивился: на ее лице было выра-
жение облегчения. Она бодро встала из-за стола и занялась
приготовлением кофе и других напитков. Пройдя мимо Ре-
нато, который, не замечая никого и ничего вокруг, смотрел
в одну точку перед собой, я подошел к его сестре.
— Мои поздравления, Су.
— Интересно: с чем это?
— С новостями. Какими бы они ни были, для тебя они,
похоже, оказались добрыми.
Она пожала плечами, словно давая понять, что ничего се-
рьезного не произошло.
— Единственное, что, пожалуй, имеет значение, — тихо
сказала она мне, — это то, что Ренато теперь понял, кйк нуж-
но закончить картину.
— Ты так думаешь?
— Я уверена. И чем быстрее он этим займется, тем лучше.
Нужно брать быка за рога.
— Рог тут я вижу только один, да и тот — стальной. Это
если забыть о том, что рог, как и клинок, сам по себе никакой
60
Дивертисмент
опасности не представляет. Причину, побуждающую руку
совершить роковое движение, — вот что нужно найти и уст-
ранить.
— Это уже не важно. — Су широко улыбалась мне. — Ра-
зумеется, все это глупо, и ничего хорошего здесь нет...
Но был вариант еще более страшный.
— Какой, Су?
— Тот, о котором я думала, тот, которого я так боялась.
— Какой же? Объясни...
— Я хочу пить, — сказала Сусана. — Я очень хочу пить.
III
1
— В последнее время я заметно усовершенствовался в ис-
кусстве написания исторических стихов, — говорил я Марте,
явившейся — сникшей и измученной — ко мне домой. — Вли-
яние твоего замечательного брата приводит к тому, что мои
успехи становятся все более значительными. От уровня Се-
сара Вальехо до Хорхе Нури я взлетел со скоростью кометы.
— Вальехо был той еще скотиной, — льстиво поддакнула
мне Марта. — Ничего более брутального, чем его стихи, я не
знаю. Впрочем, Хорхе будет почище него. Ладно, валяй, чи-
тай. А я заодно запишу — сохраним что-нибудь и из твоих
творений для потомства.
Я преподнес ей несколько фрагментов, которые сейчас
представляю вашему вниманию в той же последовательности.
ЗОМЕТНШС КОГТЕЙ Ш МУ ЬЕРТ 5НОЕ1
С моей левой ногой творится что-то неладное. Ра-
зутая, она выглядит довольной и здоровой, хотя под-
час ее сводит судорогой так, что пальцы растопырива-
ются, и между ними виден ковер — вот ведь странное
дело. Когда же я иду, обутый, по улице и меньше все-
го ожидаю беды, вдруг в башмаке ощущаю какое-то
жжение. Неведомые силы крутят мне пятку и вывора-
чивают ступню; я почти слышу, как хрустят пальцы
и громоздятся один на другой. В отчаянии я возвра-
щаюсь домой, безутешный (как-то раз мне пришлось
обнажить свою ногу прямо в кондитерской лавке); со-
рвав со стопы башмак и носок, я вижу окровавленные
пальцы, вырванные ногти, и носок мой, кстати, изо-
дран в клочья. А в глубине моего башмака рождается
1 Прогнило что-то в моем левом ботинке (англ.).
62
Дивертисмент
запах — запах битвы, аромат пота и крови множества
людских тел, эти люди сошлись в последнем бою
и ищут в нем смерти.
СКОРЕЕ ВСЕГО, НЕПРАВДА
Она вечно падала со стульев, и вскоре все поняли,
что нет смысла подыскивать ей глубокие кресла с вы-
сокими подлокотниками. Она садилась — и тотчас же
падала. Иногда она падала навзничь, но чаще всего —
на бок. Но вставала и улыбалась — добродушие отли-
чало ее, и понимание, понимание того, что стулья —
это не для нее. Она приспособилась жить стоя. Стоя
она занималась любовью, на ногах и ела, и пила, она
и спала не ложась, опасаясь упасть с кровати. Ибо что
есть кровать, как не стул для всего тела? В день, когда
она умерла, ее, торопясь, положили в гроб; столь же
спешно он был заколочен. Во время бдения над усоп-
шей гроб то и дело клонился то в одну, то в другую
сторону — он словно хотел куда-то упасть. Чтобы от-
дать усопшей последний долг, по совету родителей
гроб пригвоздили к полу. И как только ее опустили
в могилу, мать с отцом отправились в мебельный ма-
газин; там они накупили себе много стульев, ибо пока
она жила в этом доме, в нем не было ни единого стула:
ведь каждый раз, захотев присесть хоть на миг, она не-
пременно падала на пол.
ЭКСГУМАЦИЯ
Я ощутил желание высморкаться и вынул тонкий
белоснежный платок — тот, что нежнейшим и мягким
пухом встречает радостный нос. Я просморкался изо
всех сил — нравится мне сморкаться, понимаю я
в этом толк — и, прочистив ноздри и пазухи, я отнял
платок от лица. Бросил взгляд на платок — и родился
в груди моей жалобный стон, ибо вместо крохотных
янтарных лужиц обнаружил я на своем платке плот-
ную черную кучку мохнатых ресниц.
63
Хулио Кортасар
— Ну, положим, с теми, что сочиняет Хорхе, их и сравни-
вать нечего, — недовольно заметила Марта. — Да, все три —
неплохие эскизы, но уж больно хорошо продуманные.
И это — если не считать влияния Мишо, которое за версту
видать.
— Думаешь, у меня может получиться лучше? — с надеж-
дой в голосе спросил я.
— Общество Хорхе идет тебе на пользу. А как сонеты?
Балуешься?
— Да, но скорее для тренировки. Я десять лет овладевал
этой формой и совершенствовался в ней. Теперь, набив ру-
ку, нужно постоянно поддерживать себя в форме. Сама по-
нимаешь: книжечка сонетов — это то, что всегда пригодится
в жизни. Я их сочиняю и коплю. Коплю, коплю, а потом вы-
брасываю залпом — как сперматозоиды. А то, что я тебе
только что прочитал, это совсем другое дело. Это своего ро-
да высший пилотаж. Исполнить такое куда труднее и одно-
временно — куда легче. Не каждый день приходит подобное
озарение, как с тем же платком.
— На Хорхе оно снисходит так часто, что он даже теряет
аппетит. Он уже неделю ничего мне не диктует, зато, высу-
нувшись в окно, часами выкрикивает свои шедевры. Соседи
из дома напротив пригрозили недавно, что вызовут поли-
цию. Интересно, а в чем его могут обвинить? — спросила она
со столь свойственной ей способностью спускаться с небес
обсуждения поэзии на землю по-детски наивного восприя-
тия мира.
— Нарушение общественного порядка, выразившееся
в произведении мешающего окружающим шума. Скорее все-
го, что-то вроде этого. Ты что, пришла ко мне, только чтобы
выяснить, что грозит Хорхе, если на его декламацию обратит
внимание полиция?
— Нет, — изобразив на лице обиду, ответила Марта. —
Я хочу попросить тебя кое о чем. Знаешь, помоги мне найти
тот дом с двумя окнами. Мне почему-то кажется, что он мо-
жет быть где-то в Кабальито, в Девото или же в Вилья-Луга-
но. Может быть, еще где-то, но ты не думай, что список бу-
дет очень уж длинным.
— Слушай, а ты уже завтракала?
64
Дивертисмент
— Еще нет. Может быть, соорудим яичницу? С ветчиной?
— Давай.
Я накинул поверх пижамы домашний халат, и мы переме-
стились на кухню. Марта, когда на нее находило соответст-
вующее настроение, была великолепной хозяйкой, у нее все
получалось быстро и вкусно, так что позавтракали мы от-
лично — отложив при этом все разговоры о деле на потом.
Марта доложила мне о том, что Монья ей нравится все боль-
ше, хотя в тот вечер в студии им и не удалось поболтать по
душам. В ответ на вопрос о Хорхе и Лауре она лишь презри-
тельно передернула плечами и высказала предположение,
что Хорхе ищет способ быть представленным в доме семьи
Динар.
— Тоже мне проблема. Пусть позвонит мне, я лично отве-
ду его к ним и представлю родителям девочек. — Я сказал
это с преувеличенной небрежностью, специально, чтобы ра-
зозлить Марту.
— Ну и тащи его, куда хочешь. В конце концов, должен
же он переспать хоть с одной из них. Ты-то, надеюсь, ревно-
вать не будешь?
— Ни в коем случае! Ты же знаешь, что я люблю только
тебя. И вот сегодня ты сама пришла ко мне — одна, безза-
щитная, ты появилась в моей спальне...
— За дверью меня ждет няня с заявлением в суд по делам
несовершеннолетних. Осталось только вписать твое имя
и дать делу ход. Слушай, Инсекто, ты ведь поможешь мне,
правда?
Она дожевала свою чертову ветчину, а я внимательно
и терпеливо выслушал всю ее болтовню. Нет, мне не то что-
бы было скучно, просто все, о чем она говорила, каждая ее
«свежая* мысль — все это было уже основательно пережева-
но мной, начиная с того спиритического вечера. Подчас даже
надоедает наблюдать одно и то же: то, как подсознательное
объясняет куда более сложные ситуации, чем объективная
наука, как логическое мышление сдается и отступает перед
самыми первобытными инстинктами, уступая место капри-
зу чистой поэзии, тому, что исконно принадлежит нам — ир-
рациональному мышлению и мотивированным им действи-
ям. Марта все говорила и говорила, придавая осязаемую
3 X. Кортасар
65
Хулио Кортасар
форму моим беспорядочным размышлениям, и вскоре лишь
тайный резерв моей личной независимости удерживал меня
от того, чтобы признаться, что я давно согласен принять уча-
стие в деле, о коем она говорила.
Мы решили (вооружившись путеводителем Певзера) об-
следовать наиболее вероятные, по мнению Марты, районы.
Я поинтересовался, верит ли она в гадание на картах, — имея
в виду топографию. Марта тотчас попыталась сориентиро-
ваться между разными секторами Буэнос-Айреса при помо-
щи какого-нибудь внутреннего голоса. Пока я одевался
и писал записку для прислуги, мы разработали план, достой-
ный времен моего бойскаутства. Флоресту мы вычеркнули
сразу — слишком слабо было предчувствие Марты по пово-
ду этого района — и решили двигаться от меньшего к боль-
шему, начав с Вилья-Лугано и Вилья-Селина, чтобы затем
сконцентрировать внимание на Кабальито и Девото.
— Поклянись мне всем самым святым для тебя, что ниче-
го не скажешь Ренато, — потребовала Марта.
— Клянусь.
— И поклянись всем тем же, что Хорхе тоже ничего не
узнает.
— Клянусь.
136-й автобус высадил нас у того пс*чти незнакомого мне
места, где улицы Баррос Пасос и Чилаберт упираются в про-
спект Генерала Паса. Солнце уже изрядно раскалило ас-
фальт, но я терпеливо ждал, пока Марта выберет или угада-
ет нужный нам маршрут. Во время поездки — почти час от
Примера Хунта — мы договорились сосредоточиться на не-
скольких принципиально важных деталях: булыжная мосто-
вая, насыпь или какой-то склон напротив дома. Сидя по про-
тивоположным бортам сто тридцать шестого, мы пытались,
насколько это было возможно, разглядеть улицы, которые,
которые пересекал наш автобус. Уже ближе к концу поезд-
ки, когда позади осталась остановка Вилья-Лугано — этот
островок зелени посреди стольких серых каменных кубов, —
Марта пересела ко #не и, потупив взгляд, призналась, что
абсолютно ничего не узнает в этом районе.
66
Дивертисмент
— Но ты хотя бы бывала здесь?
— Один раз. Нас с Хорхе как-то занесло сюда лет восемь
назад. Здесь все было по-другому, автобус не ходил, и я...
— Ладно, — поспешил я успокоить ее. — Предчувствие
есть предчувствие. Раз уж решили — нужно и дальше дове-
рять ему.
По Баррос Пасос мы вышли на проспект Генерала Паса
и решили обследовать зону, где насыпи могли бы навести
нас на нужный след. Странное дело, но из всей той экскур-
сии в моей памяти сохранилась только белая лошадь, пью
щая воду из какой-то лужи. На мой взгляд, было яснее яс-
ного: судя по виду Вилья-Селины, искать нам здесь было
нечего; Марта же упрямо решила обследовать весь район
и молча зашагала вперед. В тот момент она была до невоз-
можности похожа на Хорхе, сконцентрировавшегося на оче-
редном своем стихотворении. Она потребовала, чтобы я сле-
довал за нею, по ее приказу мы время от времени разделялись
на том или ином углу, чтобы надежнее обследовать оче-
редной квартал, и так продолжалось до полудня, когда,
решив, что пора менять место поисков, мы зашли в кафе
напротив автобусной остановки — перекусить свиной
колбасой с пивом.
— Ешь получше, — сказала мне Марта. — Теперь нам
предстоит обойти Лугано. Боюсь, что там мы потеряем весь
день.
Нагнувшись над столом, накрытым грязной, в пятнах,
скатертью, я спросил Марту, как она себя чувствовала после
того вечера в «Живи как умеешь».
— Об этом — ни слова, — отрезала она. — Сам понимаешь,
после таких обвинений, да хотя бы даже намеков, нормаль-
ному человеку уснуть долго не удается.
— Все эти намеки — полный бред, — не слишком уверен-
но возразил я.
— Все зависит от того, как воспринимать Эуфемию. Она
ведь с нами уже достаточно давно. Инсекто, по крайней ме-
ре, ты хоть понимаешь, что это все не шутка?
— Да уж, конечно, какие тут шутки, — неохотно согласил-
ся я. — Но ни к чему воспринимать все, что наговорила
Эуфемия, так буквально.
67
Хулио Кортасар
— Ты и в самом деле дурак или просто притворяешься?..
Неужели ты не понял, что символы и намеки копились с са-
мого начала? Вспомни, что ответил Факундо.
— Марта, пойми, мы ведь все думали об одном и том же,
а когда несколько человек забивают себе головы одинаковой
чепухой, вовсе не трудно спроецировать эти коллективные
мысли...
— Не пытайся заговаривать мне зубы, — зло перебила меня
Марта. — В тот вечер никто из нас ни словом не обмолвился
о картине и обо всем, что с ней связано. А Монья и эта, вто-
рая, — они вообще не знали, в чем тут дело. Так что, как ви-
дишь, никто никого специально не настраивал. И все равно...
— Но почему тогда ты? Почему именно ты?
(У меня был готов ответ на этот вопрос, но я предпочитал
до поры до времени приберегать свой козырь.)
— Я и сама себя об этом постоянно спрашиваю, — призна-
лась Марта. — Для этого не было ни малейшего повода. Сам
знаешь, какие отношения у меня и Ренато... Да дело-то, ко-
нечно, не в нем и не во мне. Это все Эуфемия, — покорно,
словно сдаваясь на милость победителя, сказала она.
— Ты думаешь, что Эуфемия способна на что-то помимо
предсказаний? — спросил я. — Допустить, что она способна
влиять на тебя, заставлять тебя что-то делать, — значит при-
писать ей некое активное начало. Да ну, чушь какая-то: по-
лучается, что привидение может обладать властью над то-
бой, живым человеком — с этим я никак согласиться не могу.
Марта глядела на меня глазами Хорхе, впавшего в транс.
— Всякий, кто пророчествует, уже воздействует на то,
о чем говорит, — чуть слышно прошептала она.
Гулять по Вилья-Лугано было довольно приятно. Более
того, один раз, свернув с Мургиондо на Сомельеру, мы даже
чуть было не решили, что нашли нужный нам дом. Перспек-
тива, открывшаяся нам, все больше и больше напоминала
искомый пейзаж. Мы ускорили шаг, а потом и вовсе припу-
стили бегом. Мы бежали каждый по своей стороне, на ходу
перекрикиваясь друг с другом, к немалому удивлению про-
хожих. Пробегая мимо какой-то уличной компании, я услы-
68
Дивертисмент
шал смех и веселые возгласы: «Ты только посмотри на этого
пижона! Нашел, где в пятнашки играть со своей девицей! *
А затем — резко, без всякого перехода — разочарование. Мы
на всякий случай еще прошли по обеим сторонам Мургион-
до — от Де-ла-Риестра до Акино, — разделились, чтобы про-
чесать соседние кварталы, и вновь встретились на углу, со-
вершенно павшие духом.
— Это полнейший идиотизм, — сказал я, решив первым
признаться в одолевающей нас обоих усталости.
Марта молча уставилась в землю и лишь позаимствовала
у меня носовой платок, чтобы обмахнуть пыль со своих ту-
фель. Внимательно проанализировав, что ж нас смогло об-
мануть, я понял: контур и цвет одного старого дома заслонили
собой другие составляющие пейзажа — совершенно непохо-
жего на тот, что был нам нужен. Мы освежились «Бильсом*,
купленным в каком-то магазинчике, и вновь выступили
в поход, сжигаемые палящим солнцем. Многочисленные де-
ревья бульваров Лугано некоторое время прикрывали нас
своей тенью, но лишь до тех пор, пока очередной военный
совет, собравшийся уже в другом магазинчике, не постано-
вил, глядя на карту, что дальнейшее продвижение в этом на-
правлении лишено всякого смысла.
11
На Кабальито мы потратили три дня. Марта, казалось» сама
не знала, где искать, но при этом она и мысли не допускала,
чтобы пропустить хоть единую улочку, хоть единый квартал.
Наш план мало-помалу покрывался красными крестиками.
За всю жизнь я не побывал в стольких угловых магазинчиках
и не сидел на стольких скамейках в скверах посреди площа-
дей! Марта категорически отказывалась брать такси, она то
срывалась с места и бежала через весь квартал, то останавлива-
лась где-нибудь на углу и минуту-другую неподвижно вдыха-
ла воздух, словно принюхиваясь к чему-то.
— Марта, ведь в Кабальито нет ни одной насыпи, — взмо-
лился я, когда мы закончили прочесывать улицу Йербаль
и соседние закоулки.
69
Хулио Кортасар
— Инсекто, милый, но ведь насыпь не обязательно долж-
на быть именно насыпью. Это может быть какая-нибудь по-
луобвалившаяся стена, даже высокий дом с садиком на гале-
рее, откуда мне знать?! Нужно искать везде!
— Меня, между прочим, ждет работа — статья о Манте-
гацце, — проскулил я.
— Иди, я тебя не держу, — небрежно ответила она, креп-
ко хватая меня при этом за руку.
Итак — мы продолжили поиски.
Ортигера, Ачаваль, Мальвинас; Эмилио Митре, Директория.
Апельсиновый «Бильо, пол-литра белого, копченая ветчина;
Торне, Рамон Фалькон, два кофе с молоком и рогаликами.
— Зачем ты ищешь этот дом?
Это был мой первый прямой вопрос, непосредственно по
сути дела, на которое мы потратили уже несколько дней.
Марта приняла во внимание мою терпеливость и, немного
помолчав, ответила:
— Тут две причины, Инсекто, Одна — хорошая, а другая...
сама не знаю. Хорошая: если мы найдем-таки этот дом,
то у нас будет что-то конкретное, на что можно опереться.
— А ты ничего не путаешь, Марта? Я так понимаю, что,
найди мы его, — все станет только хуже. Обладай Ренато фо-
тографической памятью, мы еще могли бы предположить,
что он просто вспоминает уже виденный пейзаж и переносит
его на холст. Но ты же прекрасно знаешь, как он сам называ-
ет свою картину: кошмаром! (Мгновенно вспомнилось на-
мыленное лицо Ренато под душем, «мешанина из воспоми-
наний*, «что-то вроде предчувствия будущей».)
— Нет, сам Ренато дом не видел, в этом я уверена. Для не-
го это просто еще один условный дом, как и все другие на его
картинах. Ты обратил внимание на дверь, на окна? На двух
других его полотнах есть очень, очень похожие дома. И я по-
чему-то думаю, что дом существует на самом деле, хотя Ре-
нато об этом и знать не знает.
— И ты полагаешь, что если мы его отыщем...
— Знаешь, — растерянно сказала Марта, — как только я
увижу его, я сразу все пойму. Нет, я понимаю, что со сторо-
70
Дивертисмент
ны это кажется полнейшей глупостью, но — в конце кон-
цов — разве не здорово просто гулять по Буэнос-Айресу? —
неожиданно добавила она.
— Ну что ж, это одна из причин, как я понял, — поспешил
сказать я, не давая ей заговорить меня, уйти от главной те-
мы. — Но ты обмолвилась, что во всем этом есть и другая —
плохая — сторона.
— Я в нее не верю и не хочу о ней думать. Но тебе, чтобы
все было честно, признаюсь: есть вероятность, что я ищу
этот дом не сама по себе, но подсознательно исполняю волю
Эуфемии.
Она поглядела мне прямо в глаза — беззащитная, как ни-
когда.
На третий день поисков, часов в девять вечера, я зашел
в гости к сестрам Динар. Монья была в кино, и я застал толь-
ко Лауру.
— А у нас уже есть гость, — сообщила она мне. — Ты как
раз вовремя: приготовишь нам всем свой фирменный вита-
минный коктейль.
— Что, Вихиль вправду у вас?
Хорхе прервал обмен любезностями с доньей Бикой
и поздоровался со мной. Мы приступили к нашему ритуаль-
ному приветствию — дуэли на ассоциациях с названиями.
— Девушка-бродяжка.
— Еще один поворот винта.
— Цыган и девственница.
— Дом по соседству.
Я поднял руки в знак признания поражения. На самом же
деле мне не понравился тон, каким Хорхе произнес послед-
нее заглавие.
— Ты жульничаешь, как последний подлец. Названия
должны быть оригинальными, а «Дом по соседству» — это
чистой воды плагиат. Розамон Леманн...
— А сам-то, — великодушно-неохотно возразил Хорха —
Роман Джеймса называется «ТЬе 1:игп оГЛе зсгегсг*1. Перевод,
1 «Поворот винта» (англ.).
71
Хулио Кортасар
конечно, вольный, но говорить об оригинальности замысла я
бы не рискнул.
Лаура таяла от восторга, слушая нас; я подошел к донье Би-
ке и, обняв ее за талию, поцеловал, как обычно, в обе щеки.
— Дочь просто очарована твоим приятелем, — шепнула
мне донья Бика на ухо. — Вы с ним давно знакомы?
— Это допрос? Так, донья Бика, да?
— Что ты, сынок, что ты1 Если он твой друг...
— Ни за одного своего друга я не готов поручиться, —
многозначительно заметил я, а самого меня тем временем
мучили иные мысли. Ну почему «Дом по соседству»? Нам
с Хорхе очень нравилась эта книга, в нем было много от
Родриго, во мне — от Джулиана. Но почему, черт побери,
нужно было вспомнить именно о ней и сегодня, когда я це-
лый день пробегал с Мартой по городу в поисках какого-то
дома?1
— Только что расстался с твоей бестолковой сестрой, —
доложил я Хорхе. — Ну и непоседа. На сей раз ей приспичи-
ло получше узнать Буэнос-Айрес.
Посмотрев на меня, Лаура не смогла сдержать смеха.
— Что, Инсекто, и ты влип? Бедненький, как мне тебя
жалко!.. Просто у меня сегодня совершенно неожиданно
возникло точно такое же желание, как и у Марты.
— Днем я возил ее в Бельграно, — не без гордости сооб-
щил мне Хорхе.
Я решил не акцентировать внимание на этом деле, и все
вместе мы занялись музыкой. Хорхе был вполне сносным
пианистом. Лучше всего у него звучал Скрябин (выбор по
совету Нарцисса), хуже — просто невыносимо — Бетховен,
на исполнении произведений которого Хорхе упорно наста-
ивал. Я выдал свою небольшую порцию буги-вуги, а Лаура
под аккомпанемент доньи Бики спела «Звездочку*. Всегда,
когда я слышал «Звездочку» в исполнении Лауры, мне хоте-
лось захныкать, снова стать маленьким и оказаться в кроват-
ке, да еще чтобы мне погладили животик — в целях улучше-
ния пищеварения. Мне хотелось этого столь же сильно, как
в другие минуты — погибнуть геройской смертью, встать пе-
ред расстрельной командой с высоко поднятой головой, по-
ставить все на карту, написать лучшее в мире стихотворение
72
Дивертисмент
и изорвать рукопись в клочья, прямо на глазах Лауры.
А еще — поглядеть в калейдоскоп.
Я стал подумывать о том, как увести отсюда Хорхе и по-
святить его в то, что происходит. До сих пор он ни словом не
обмолвился о «Живи как умеешь*. Более того, к моему
удивлению, ни Лаура, ни Хорхе ни разу не упомянули о Ре-
нато; я же упорно не желал первым затрагивать эту тему.
О чем мы только не говорили: о последней авиакатастрофе,
об автогонках, о Фанхио и Гальвесах, даже о дяде Роберто
и его печени. Донья Бика показала мне отрез сиреневой шер-
сти. Хорхе спросил о типографии, где можно было бы напе
чатать сборник стихов. Было ясно: Хорхе напряженно рабо
тает и сильно нервничает. Нет, он не впал в привычное ему
истерическое состояние, наоборот — его держала в руках
сюрреалистическая самодисциплина: нечто, шедшее от ума,
от самой жизни в ее наиболее объективной и практичной
форме.
Лаура пела «Звездочку* и была влюблена в Хорхе.
В первом часу ночи я наконец решился. Мы все вместе
вышли из дома семьи Динар, и мне еще пришлось ждать
Хорхе на углу, — Вихиль прощался с Лаурой, не желавшей
ни на миг расставаться с ним. Монья вернулась из кино,
и мы на углу Сармьенто и Рио-Бамба перебросились парой
фраз.
— Какая бурда, Инсекто! Бедная Анна Маньяни. Такая
актриса, и в чем только ее не заставляют играть!..
— Прекрати повторять всякую чушь! — сорвал я на ней
злость, накопившуюся совсем по другому поводу. — При-
сказку «хамит, как оперный тенор* пора перенести на акте-
ров кино. Они не хуже всех остальных позволяют себе опу-
ститься ниже минимально достойного уровня — и не
потому, что их кто-то к чему-то принуждает. Просто они
позволяют повязать себя деньгами и привыкают играть
вполсилы во всякой ерунде. Рр-рр-аф! — как рычит доктор
Гидеон Фелл.
— Архонт афинский, не слишком ли ты усердствуешь
в дидактичности? — полусонная, отшутилась Монья. —
Пригласил бы меня лучше прогуляться по Коррьентес, вы-
пить рюмочку виски...
73
Хулио Кортасар
— Нет. Сейчас подойдет Хорхе, и нам нужно идти.
— Правда? А разве тебе нравятся мальчики?
— А почему бы и нет? Они поумнее будут, чем любая из
вас. Слушай, Монья, а как тебе понравилось у Ренато, в его
««Живи как умеешь*?
Было ясно видно: мою собеседницу прямо-таки передер-
нуло. Я и не верил раньше, что так бывает на самом деле, а не
только в книгах.
— Никогда еще не слышала вопроса, который был бы за-
дан столь га1епй1, — сказала она. — В тот вечер ты в такси
и рта не раскрыл, а я просто умирала — так мне хотелось по-
говорить. Теперь понимаешь, с каким уважением я отнес-
лась к твоему паршивому молчанию? Вот так и познаются
настоящие друзья.
— Ты мой маленький ангелочек с настенного календа-
ря, — сказал я Монье, целуя ее в лоб. — А теперь — ответь!
— Ну что же, было чертовски здорово. В итоге Лауре по-
везло больше, чем мне. Вон та скульптурная группа, стоящая
в дверях нашего дома, позволяет мне сделать данный вывод,
не опасаясь ошибиться. Что касается меня, то страху я на-
терпелась преизрядно. А сегодня ночью я опять слышала го-
лос Эуфемии.
— Ты — слышала..?
— Глупенький, во сне, конечно, во сне. Она сказала мне,
что в «Хэрродс* — большая распродажа. Вот видишь, на-
сколько моя голова забита тряпками, а не вашими высокими
материями?1
— И как тебе Эуфемия?
— Ужас какой-то, Инсекто, это просто бесчеловечно.
А ваш Нарцисс, по всей видимости, — классный чревове-
щатель. И самое страшное — это свечение над головой той
девушки, ну этой, сестры Хорхе. Слушай, а может быть,
это Вихили сами и подстроили? Зеркала там, лампы вся-
кие? Эти двое, по-моему, те еще пройдохи. Добрый вечер,
Хорхе.
— Ну что ж, Монья, верно, поздно уже, — поспешил я рас-
прощаться, чтобы не дать ей возможности продолжить раз-
1 Букв.: замедленная съемка (шпал, термин в киноискусстве).
1А
Дивертисмент
говор на скользкую тему. — А мы с тобой, Хорхе, сейчас пой-
маем такси, и я тебя подброшу да дому... Да, Монья, держи.
Отдашь дяде Роберто, опять чуть было не забыл.
Монья так и осталась стоять на месте, провожая нас
взглядом, — остолбеневшая, держащая на повернутой
вверх ладони португальскую марку. Я собирался поско-
рее выспросить у Хорхе, что он думает по поводу всех
этих спиритических штучек, но, едва сев в машину, он
принялся рассказывать мне о Лауре, да с таким вооду-
шевлением, что у меня отпала всякая охота перебивать
его. Я закурил сигарету и ощутил прилив злобы — сухой
и краткий, горячий, как с пылу с жару полновесный биф-
штекс.
•• •
Ш
Когда обследование Кабальито было окончено, я попро-
сил у Марты два дня на отдых. Она скрепя сердце предоста-
вила мне эти «отгулы».
— Ладно. Хорхе хочет, чтобы я перепечатала на машин-
ке его «Движения*, — сказала она. — Завтра к обеду я их
закончу, так что приходи на чай, а потом сразу поедем
в Девото.
Я проспал десять часов подряд, — не столько из-за устало-
сти, сколько следуя закону максимально возможного сохра-
нения энергии. Поработав немного над статьей о Мантегац-
це, я позвонил Сусане, чтобы выяснить, как обстоят дела
в «Живи как умеешь*.
— Ну вы, ребята, даете! — Голос Сусаны звучал как-то
озабоченно. — Вы куда все запропали?
Мне не понравилось, что меня воспринимают заодно
с В их ил ям и, о чем я так прямо и заявил Сусане.
— Инсекто, да что ты говоришь! Вы ведь такие друзья!..
Впрочем, я в мастерской в эти дни и сама не была.
— Ты серьезно? — уже совсем одурев, переспросил я. —
Понимаешь, тут столько работы навалилось... А как Ренато?
— Два дня дома не ночевал, — весьма неохотно призна-
лась Су.
75
Хулио Кортасар
— Сколько? Два дня? Но ведь, наверное, он частенько так
загуливает, да?
— Вовсе даже и нет. Слушай, Инсекто, мне нужно погово-
рить с тобой.
Мы потягивали горький мате, сидя на кухне. Из спальни
до нас доносилось дыхание, непохожее на вздохи спящего
Ренато. Я заметил, что дверь в студию закрыта, а Тибо-
Пьяццини дремлет на кухне, чего раньше никогда не бывало.
Усталая и ослабевшая, почти некрасивая, Сусана подли-
вала мне мате с сакральным мастерством старой служанки;
некоторое время мы проговорили только о чаях. Сусане нра-
вился «Южный Крест», я же отдавал предпочтение «Цветку
лилии». Я пересказал ей несколько историй о мате, эти исто-
рии я слышал в Куйо и в Чако. Затем мы вспомнили шутку
с обжигающей трубочкой для мате из «Мистера Джеймса*
и с нежностью поговорили о Бенито Линче. Часы пробили
половину шестого. Ренато спал.
— Он принялся писать в тот же вечер, — сказала Суса-
на. — Работал всю ночь напролет, выпроводив спать меня
и мне вослед выставив Тибо-Пьяццини. В восемь его сморил
сон, и мне удалось увидеть картину. Та фигура, что на зад-
нем плане, уже закончена. Это сам Ренато.
Я звякнул чайником с мате, и этот звук почему-то меня
изрядно перепугал.
— Значит, смерть Ренато решил присвоить себе, — сказал
я. — Оказывается, это он просится войти в дом.
— Проснувшись после обеда, он сразу понял, что я виде-
ла картину, но говорить ничего не стал. Он вообще вел себя
как-то странно. Даже про вас ничего не спросил, как обычно
делал, вернувшись откуда-нибудь или проснувшись после
сиесты. Знаешь, я только сейчас сообразила, что за все эти
дни он ни разу не спросил: не заходили ли Марта и Хорхе.
А они даже и не звонили.
— Он потом брался еще за работу?
— Нет. Днем спит или читает книжечку о Торресе Гарсиа.
А по ночам уходит куда-то, ничего мне не говоря. Нет, он не
сердится на меня — я-то это чувствую, — просто ему не хо-
76
Дивертисмент
чется говорить. Однажды с ним уже было нечто подобное.
Помнишь, когда Вихили болтали о том, что можно уплыть
в Южную Африку на каком-нибудь сухогрузе. А на Тибо-
Пьяццини он даже и не смотрит; сам понимаешь — это уже
серьезно.
Мате был невероятно вкусным; она подлила мне еще,
и вдвоем мы быстро управились с нашедшимся в кухне би-
сквитом.
— Самое главное во всем этом, — вздохнула Сусана, — то,
что Ренато на самом-то деле не поверил тогда ни единому
слову. Заботят его только символы. Ты только не подумай,
что он фаталист или считает, что им управляют потусторон-
ние силы.
— Но почему он не хочет уразуметь, что влияние Марты
в данном случае вовсе не является ее собственным? Это воз-
действие с ее стороны является... — Я оборвал себя на полу-
слове, не в силах подобрать нужный термин. Я собирался
сказать что-то вроде «замещающим, представляющим кого-
то другого», и это было бы до некоторой степени точно,
но мои подозрения уже зашли гораздо дальше. — С точки
зрения юриспруденции, Марта ни в чем не виновата, — за-
кончил я свою мысль, довольный тем, как мне удалось ее вы-
разить.
(Перед моим внутренним взором предстала Марта — иду-
щая по улицам от угла к углу, уткнувшаяся в карту и взвол-
нованная, очень взволнованная, просто нервничающая.)
— Конечно, не виновата, — согласилась со мной Су. —
А Вихили и вообще никогда ни в чем не виноваты. Этим-то
они и страшны, Инсекто, опасны и — невыносимы.
Я нежно обнял и приласкал ее, ни мыслями, ни чувствами
не рассчитывая на что-либо большее.
— Я здесь, я с тобой, Су, — говорил я ей, и на ее глаза на-
вернулись слезы, совсем как когда я ставил ей Шопена.
Второй выделенный мне выходной день я провел в празд-
ной суете — только позвонил брат; иногда мне звонит мой
старший брат и просит прийти к нему на работу. Когда я
являюсь, он начинает зачитывать свои последние трактаты
77
Хулио Кортасар
на тему реформы горных работ. Так как я изрядно задолжал
ему, мне приходится подходить к роли слушателя со всей от-
ветственностью. Да что там, порой я принимаю самое актив-
ное участие в его исследованиях и даже являюсь соавтором
текста пяти статей его проекта. Мой брат относится к той ка-
тегории людей, что полагают: поэт должен быть отмечен пе-
чатью несчастий и страдания, причем по возможности — пе-
чатью, видимой издалека; вот почему, когда я появляюсь
у него, румяный и бодрый, он смотрит на меня с подозрени-
ем; более того, брат до сих пор не составил своего собствен-
ного мнения о моем творчестве. Я уверен: стоило бы мне вы-
хлебать стакан с раствором цианистого калия (ах, как это
было бы по-нашему, по-аргентински!), как он не замедлил
бы обнаружить — уже не во мне, а в своей речи над моей мо-
гилой — замечательного, достойнейшего лирика, которого
сегодня он, увы, едва замечает.
Визит к брату, как всегда, предоставил мне отличную воз-
можность посмотреть на себя со стороны и увидеть собствен-
ную персону такой, каковой она и представляется на самом
деле Я вышел на улицу с намерением тотчас же организовать
основательную проверку своего умственного багажа Прогу-
лялся по центру, выпил бутыль сидра в «Виктории* и зака-
зал чашечку кофе в «Бостоне». Оба эти заведения, особенно
«Бостон*, изрядно увеличивают мои интроспективные воз-
можности, именно здесь я прожил много часов — хороших
и плохих, счастливых и не очень, и сегодня мне достаточно
прикоснуться к спинкам стульев в «Бостоне», вдохнуть запах
опилок на полу, чтобы сразу же почувствовать себя менее са-
модовольным, менее счастливым и — менее глупым.
Чтобы не быть голословным, я приведу всего один при-
мер: именно здесь, в «Бостоне» я написал в 1942 году вот это,
очень важное для меня стихотворение:
Г. С. Ф.
В безмолвии
клетка птица и ночь
я слышу холодный клюв тишины
он ударяет меня по зубам
музыка замолкает
78
Дивертисмент
а радио все твердит
столько-то столько таблеток
принять аспирина
столько невежд
Брамс и юниоры «Боки*
так до полуночи до
погружения в сон
может быть до тагов
что раздадутся на улице
и я подумаю вдруг да они и остановятся
перед дверью моей
клетка птица и ночь
шейте одежду на Коста-Гранде
Я засиживался в кафе до самого закрытия: скорлупа моего
пустого дома в центре города, отчаянный удар по жлобскому,
бездушному радио. Шаги, «что раздадутся на улице», — это бы-
ло уже, наверное, ожидание звука шагов Сусаны. Несмотря на
все благотворное воздействие встречи со своим братом, я не
смог помешать Сусане преградить дорогу проверке моего умст-
венного багажа. Хотя — в этот раз (первый раз в жизни) я
вспомнил о Сусане только чтобы отгородиться ею, как барри-
кадой, от Ренато. Я не хотел думать о Ренато, все, что касалось
«Живи как умеешь», казалось мне в те дни вязким, липким
и неуловимо изменчивым — совсем как мягкие глаза Хорхе, как
те ножницы, которые измотали столько нервов Лауре Динар.
А еще этот Нарцисс... С Мартой говорить о нем было не-
возможно, она тотчас же бросала на меня взгляд, полный ед-
ва сдерживаемого гнева; стоило мне попытаться разобраться
в том, что послужило основой их необъяснимой дружбы, как
Вихили окатывали меня такой презрительной враждебно-
стью, от которой поистине перехватывало дыхание. Нарцисс:
толстый, какой-то дряблый, молодящийся, самовлюблен-
ный, может быть — внушающий подсознательный страх.
Внешне: волнообразные движения плюшевого тюленя, но на
самом деле — вовсе не податливый, внутри — безусловно же-
стки й; резиновый пистолет из ночных кошмаров, внезапно
выплевывающий целую обойму настоящих свинцовых пуль.
79
Хулио Кортасар
По крайней мере, думая обо всем этом, я смог отвлечься от
мрачного копания в самом себе — уже изрядное облегчение
для любого среднестатистического аргентинца, — и решил
представить, как могла бы выглядеть моя личная встреча
с Нарциссом и разговор с ним один на один. А может быть»
сходив к нему, вообще можно сэкономить время? Вполне мо-
жет статься, что он не найдет ничего предосудительного в том,
чтобы объяснить (если здесь есть нечто, нуждающееся в объ-
яснении) ситуацию, исходя из того, как он сам видит ее. Я ре-
шил прикинуться увлеченным оккультными науками и стал
судорожно рыться в памяти, выуживая обрывки знаний
о книгах Шарля Рише и некоторых других. Но — вот ведь не-
задача: ни адреса, ни телефона Нарцисса у меня не было.
Я подошел к стойке бара и позвонил Сусане. Мне ответил
голос Ренато, голос сонного, пребывающего в отвратитель-
нейшем настроении Ренато.
— Старче, тебе чего?
— Как чего? Хотел с тобой покалякать. Я вчера заходил,
Су, наверное, говорила.
— Я слышал, как ты уходил, — ответил Ренато, не удосу-
жившись хоть как-то объяснить, почему в таком случае он
меня не позвал, не остановил на пороге. — Так когда зай-
дешь? Скоро?
— На днях, — сказал я и повесил трубку.
По правде говоря, спросить телефон Нарцисса у Ренато я
ни в какую не мог. Объяснить, почему, я бы тоже не смог.
Все это было в сфере бессознательного. Поняв, что на самом-
то деле ничто не препятствовало мне спросить телефон, я
с удивлением посмотрел на себя в зеркало. В следующую
минуту я уже набирал номер Вихилей.
— Привет, слоняра, — раздался в трубке голос Хорхе
(сначала служанка искала его, потом он долго шел к телефо-
ну; в общем, я прождал минуты две молча, чем немало уди-
вил и раздосадовал кассира «Бостона*). — Если ты хочешь
поговорить с малявкой, то она дрыхнет.
— Не буди ее, пусть спит. Я только хотел узнать телефон
Нарцисса.
Хорхе промолчал, словно ожидая чего-то.
— Мне нужен телефон Нарцисса, — повторил я.
80
Дивертисмент
— На кой он тебе..? Извини, я вовсе не это хотел сказать.
Подожди немного, пойду растолкаю спящую красавицу. Ка-
жется, он был у нее где-то записан.
Это прозвучало так абсурдно, что я даже не нашелся, что от-
ветить. Хорхе положил трубку и снова надолго пропал. Возле
меня топтались две сеньоры, всячески стараясь попасться мне
на глаза и лишний раз известить о своем существовании. Я по-
весил трубку и, пока женщины звонили, опрокинул рюмку
прямо у стойки. Минут через десять я снова связался с Хорхе.
— Разъединили, да? Ты сам повесил? Слушай, Марта как
раз нашла номер. Записывай: дэ — четыре — девять — пять —
восемь. Что-нибудь еще нужно?
— Нет, спасибо. Как дела?
— Отлично. Слушай, вот скажи ты мне: ну не болван ли
этот Жюльен Бенда?
— Хорхе, я из кафе звоню.
— Понял; но ты только скажи: да или нет?
— Да, да, — согласился я.
Так как над душой у меня больше никто не стоял, я тотчас
же набрал номер Нарцисса. На звонок долго не отвечали, я
даже успел несколько раз раскаяться в том, что затеял.
— Алло?
— Здравствуйте. Можно ли поговорить с господином
Нарциссом?
— Здесь, — проинформировал меня незнакомый голос, —
нет никакого господина Нарцисса.
— Прошу прощения, это дэ — четыре — девять — пять —
восемь?
— Да. Дом Хуана Перруччи. — И по собственной воле до-
бавил: — Импортные пишущие машинки и арифмометры.
— Благодарю вас и прошу извинить за беспокойство.
Ругаясь на чем свет стоит, я вернулся к своему столику.
Марта сыграла со мной злую шутку; мысленно проклиная
ее, я вдруг понял, что имя «Хуан Перруччи* мне почему-то
знакомо. Пораскинув мозгами, я все вспомнил: Марта под-
сунула мне телефон с рекламного объявления на первой
странице путеводителя, с которым мы бродили по городу
в поисках загадочного дома.
81
Хулио Кортасар
Наверное, она сообразила, что я собираюсь разорвать
с ней всяческие дипломатические отношения, и потому яви-
лась ко мне домой в девять утра, застав меня абсолютно без-
защитным, с чашкой кофе в руках.
— Я прекрасно понимаю, что ты на меня зол как черт.
Хорхе так неожиданно разбудил меня и попросил телефон,
что ничего лучше придумать я не успела. Я потом раская-
лась в содеянном, клянусь тебе, Инсекто.
— Иди ты со своим братцем знаешь куда.. Меня тошнит
от одного твоего вида.
— Ну зачем ты так? Пойми, я ведь так поступила ради
твоего же блага. Вот скажи мне: зачем тебе понадобился его
телефон?
— Затем, что я уже устал от всей этой чертовщины, — ска-
зал я и, не попав маслом на булку, размазал его жирным пят-
ном по скатерти. — Уж не думаешь ли ты, что во мне про-
снулся частный детектив или — того больше — филантроп?
Каждый сам разбирается, в чем может и как может. На мой
взгляд, все это яйца выеденного не стоит, но ты, а заодно
и Ренато, и Хорхе, — вы точно плохо кончите. По крайней
мере, психушка по вас уже плачет. Но так как — все-таки —
вы мне еще друзья, я решил, что имею право привести вас
всех в чувство.
— Я всегда знала, что ты жуть какой хороший1 Можно пе-
ченье? Да, и плесни кофе. Слушай, Инсекто, ты же прекрас-
но понимаешь, что такие вопросы не решаются просто встре-
чей или разговором. Неужели ты думал, что Нарцисс тебе
что-нибудь расскажет, что-то объяснит?
— А почему бы и нет?
— По одной весьма веской причине, — проговорила Мар-
та с набитым ртом. — Потому что он и сам ничего не знает.
Таких слов я, честно говоря, не ожидал и поспешил возра-
зить:
— Это тебе так кажется. Я же думаю по-другому. Это ведь
Нарцисс вызывает Эуфемию, одно тянет за собой другое.
Самостоятельность Эуфемии — у меня под большим сомне-
нием, что бы вы там ни говорили по этому поводу.
Марта молчала, словно бы всесторонне обдумывая выска-
занную мною мысль.
82
Дивертисмент
— Эуфемия — это Эуфемия, — изрекла она наконец нео-
жиданно серьезно. — И заруби себе это на носу. С чего ты
взял, что если именно Нарцисс вызывает ее, то это должно
как-то влиять на ее поведение?
— Да откуда в тебе-то самой столько уверенности в своей
правоте? — Не выдержав, я сорвался на крик. — С чего ты
это взяла? < Эуфемия — это Эуфемия! > Пять да пять — будет
десять! С таким же успехом я могу сказать тебе, что этот
стул — не кто иной, как Франц Шуберт, и попробуй докажи,
что это не так. Почему я должен верить тебе? Только пото-
му, что ты — Марта Нури?
— Ты не обязан мне верить, Инсекто. И я сама не знаю,
откуда во мне такая уверенность.
— Знаешь, что ты сейчас делаешь? Прикрываешь Нар-
цисса, — и ничего более.
Марта, не пережевывая, проглотила то, чем был набит ее
рот, и явно вознамерилась возразить мне. Я поднял руку,
призывая ее к молчанию.
— Нет уж, подожди! Дай мне договорить. Я до сих пор не
знаю, кто такой этот Нарцисс, у меня нет никакой возможно-
сти добраться до него. Зато у меня есть кое-какие соображе-
ния по поводу того, что творится с Ренато. Вся эта история
с Эуфемией — ложь. Как ложь и все ее пророчества, да и все
попытки объяснить что-либо с ее помощью. У меня нет ни-
каких доказательств, все свидетельствует скорее против мо-
ей версии, — так что у тебя есть полное право, в свою оче-
редь, упрекать меня в чем угодно и как угодно. Я вступил
в эту вашу игру, ничего не понимая, не зная ни ее законов,
ни правил, ни цели. Я даже не знаю, в чью пользу играю, де-
лая то-то и то-то. В этой игре все так глубоко запрятано, что
хотя бы разобраться, а не то что выиграть в ней — стоит ог-
ромных усилий. И не смотри на меня как полная дура!
Марта улыбнулась и пересела ко мне поближе с совер-
шенно ласковым и нежным выражением лица.
—■ Неужели ты не понимаешь, что на самом деле, где-то
в глубине души, мы согласны друг с другом? Ну что, Инсек-
то, я права? Так что самое важное сейчас — это найти дом.
Дальше на повестке дня — объяснение Эуфемии и ее слов...
— Эуфемия — рупор Нарцисса.
83
Хулио Кортасар
— Думай как хочешь. Но ее пророчества вкладывают мне
в руки меч. И если бы ты знал, Инсекто, — Марта присталь-
но смотрела на меня своими огромными серыми глазами, —
если бы ты знал, как я не хочу прикасаться к этому мечу!
Усилием воли я сдержал очередной порыв, требовавший
возразить Марте, переубедить ее... Мне вдруг стало понятно,
что эти споры ни к чему не приведут.
— Вот, почитай пока <Роппез е€ соЫеиге»1. А я пойду при-
му душ, оденусь — и вперед1 Значит, говоришь, Хуан Пер-
руччи?
Мы захохотали, как сумасшедшие.
И мы нашли этот дом, причем найти его оказалось гораз-
до легче, чем можно было предположить, глядя на карту го-
рода. Как известно, Вилья-Девото — это район, который
лишь на западе имеет четкую границу: проспект Генерала
Паса. Ориентир под кодовым названием «насыпь» привел
нас в район площади, где Марта по ходу дела, в связи с выса-
женными по периметру деревьями, прочитала мне весьма
познавательную лекцию по ботанике. Затем наступил черед
ближайших к площади кварталов. Мы углубились в узкие
улочки Пасифико, в крохотные переулочки, с очарователь-
ными скамеечками вдоль стен, с домами, украшенными заме-
чательными майоликовыми мозаиками. Сами того не заметив,
мы вышли на окраину города. Ничто здесь не напоминало ис-
комый пейзаж. Ничто, если не считать всепроникающего
ощущения одиночества, такого характерного для улиц, иду-
щих вдоль железной дороги.
Мы перекусили в какой-то забегаловке, где, посочувствовав
нашему неумеренному аппетиту, нам щедро нарезали отлич-
ной салями и не поскупились на хороший кусок сыра. Марте
в те времена нравились кислые вина, и то, что нам подали, к ее
немалому удовольствию, изрядно пощипало ей язык. В поло-
вине третьего мы решили возобновить поиски, — уже на ули-
цах центральной части Буэнос-Айреса. В том месте, где мы вы-
лезли из такси, трамваи, словно грязные попугайчики, сновали
1 4Форма и цвет* (франц.).
84
Дивертисмент
по высоким насыпям. Перекресток улиц Наска и Гутенберга.
Воодушевленные, мы лихо прошагали до остановки «Про-
спект Сан-Мартина», где сделали очередную передышку.
Не раз и не два, движимая какими-то необъяснимыми для нее
самой порывами (несмотря на явно выраженное желание быть
во всем откровенной после утреннего разговора), Марта вдруг
бросала меня и пропадала где-то в боковых переулках, пробе-
гала несколько кварталов вдоль Кампаны, Конкордии, Льява-
льоля, не забывая перед этим потребовать от меня перейти на
другую сторону улицы, прикинуть высоту домов, сосчитать
этажи, рассмотреть крышу какого-нибудь далекого здания,
чем-то внушившего нам очередную слабую надежду на долго-
жданное открытие.
И все же мы нашли тот дом — подальше, там, где трамвай
забирается куда-то вверх, словно желая побыстрее расстаться
с не самым симпатичным на свете районом, усеянным мелки-
ми, ничем не примечательными строениями. Мы шли вниз по
Текендаме по направлению к Гутенбергу, возвращаясь после
очередного — вновь приведшего к неудаче — хитрого маневра
Марты. И вдруг мы увидели его — точно напротив насыпи,
один к одному с тем, на картине, и даже небо — далеко не слу-
чайно, — нависшее над ним, было освещено точно так же, что
не могло не усилить общего впечатления, и без того вогнавше-
го нас в ступор. С трудом веря своим глазам и ощущениям, я
все никак не мог свыкнуться с элементарной мыслью о том,
что неделя мучительных поисков все-таки не пропала даром,
как, быть может, мне в глубине души и хотелось бы. Марта же,
стоявшая рядом со мной, сложив руки, словно в молитве, бы-
ла само воплощение чуда.
— Что ж, все, как ты предсказала, — признал я.
— Все, да не все: видишь, он сдается, — сказала Марта, ки-
вая на выставленное в окне объявление.
IV
На проспекте Сан-Мартина мы сели на трамвай, идущий
в Чакариту, где нырнули в метро, чтобы побыстрее добрать-
ся до центра. Так как для того, чтобы разговаривать в этом
85
Хулио Кортасар
транспортном средстве, нужно обладать недюжинными го-
лосовыми связками, а главное, ярко выраженной склоннос-
тью к каннибализму, — весь путь мы проделали молча,
вплоть до самого дома. Только здесь, уже войдя в дом, мы
впервые посмотрели друг другу в глаза, и Марта вдруг бро-
силась мне в объятия, повиснув у меня на шее со страстно-
стью, которую я предпочел бы обнаружить в Сусане. Ее била
дрожь, и мне пришлось налить ей джина и даже отнести ее
на диван. Но Марта не могла себе позволить успокоиться до
тех пор, пока не было выяснено кое-что еще. Вскочив с дива-
на, она попросила дать ей чек из последней кондитерской,
на котором я записал телефон с объявления о сдаче дома
в аренду.
— И что ты собираешься спрашивать? — поинтересовал-
ся я и вышел на кухню за банкой пива, которое умеет весьма
успешно освежить мне душу.
— Не знаю, все, что требуется в таких случаях...
Марта нервно дергала диск, ошибалась, снова начинала
набирать номер, с недовольно-нетерпеливым выражением
лица.
В тот момент я и не понимал, какую ошибку совершаю,
позволяя Марте звонить самой. Наверное, выяснить все дол-
жен был сначала я. Когда я вернулся из кухни (где задер-
жался, чтобы дать прислуге указание — готовить на двоих),
Марта тихо лежала на диване, так знакомо свернувшись ка-
лачиком. В открытое окно еще были видны разлетавшиеся
во все стороны клочки разорванного чека.
— Ну, что тебе сказали? — спросил я, смирный, как овечка.
— Сто восемьдесят в месяц, со всеми обычными фор-
мальностями.
— Ну да, но я не об этом... Ты не спросила, кто владелец
дома?
— Владелец — Нарцисс, — прошептала Марта и разреве-
лась, глядя мне прямо в глаза.
IV
Лекция профессора Иванишевича, прочитанная за завтра-
ком, для истории литературы, разумеется, куда важнее обеих
«Аргентинских песен*, написанных мною в метро на линии
<А>. Тем не менее я полагаю уместным вставить их в текст
именно здесь.
/
Время дыра в которой
путаются гитары
неженки под ногами
женщины без лица
без грудей без ресниц
с каменным междуножьем
плачут среди дорог
Круоюится ветер в котором
нет ни листьев ни птиц
морды подняв собаки
в жадной и тщетной надежде
нюхают голый воздух
только ничем он не пахнет
воздух без куропаток
без времен без друзей
некая жизнь без отчизны
и молчанье удара
что не способен пасть
II
Берега река омывает
в неизменной смене приливов,
город, будто бы пес ленивый,
безразлично ее созерцает.
87
Хулио Кортасар
Ни любви, ни надежд, ни сраженья,
что вели бы пловцы с волнами,
миллионных окон глазами
смотрит на реку город в томленье.
Время — кум, что все время с нами,
никаких ни в чем изменений.
Мне с лихвой хватило времени поразмышлять над тем,
что мое поведение, мой способ существования в этом мире
будут подвергнуты строжайшему осуждению в тот день, ког-
да все мы очертя голову бросимся реализовывать на практи-
ке ту жизнь, что была описана коммунистической теорией,
а на то, что дело идет именно к этому, указывает весь ход по-
литической истории нашего столетия. Это стремление
к одиночеству, этот отказ от активного действия, неприятие
общества — все это получит надлежащие (на тот день) эпи-
теты. Трусливое бездействие поколения сороковых, и так
далее, в том же духе. По заказу какого-нибудь диалектика-
объективиста нам устроят хорошую головомойку в учебни-
ках по истории литературы. Римляне, наблюдающие за про-
хождением варваров по городу, и прочие столь же яркие
образные аллюзии. Прибытие на станцию <Кон1ресо* выве-
ло меня из этого сардонического самобичевания: на улице
Рио-Бамба в десять утра было уже так жарко, что ни о каком
благотворном самосозерцании и речи быть не могло. Люби-
тель сюрпризов, я не известил донью Бику о том, что явлюсь
к ней в такую рань. Ожидаемый эффект был получен: донья
Бика просто остолбенела, увидев меня на пороге, одетого
в строгий летний костюм и соломенную шляпу. Сунув ей
в руки букетик маргариток, я горячо поцеловал ее в щеку.
— Доброе утро, мамочка Бика. Удивлены моим появле-
нием ни свет ни заря?
— С ума сойти! Ты хоть позавтракал?
— Яичница с ветчиной, что подают в этом доме... Нет-нет,
разумеется, я ни в коем случае не хотел бы вас беспокоить.
Нив малейшей степени! Вот только ваш томатный соус...
— Проходи уж, бессовестный. Роберто еще спит, а девоч-
ки вроде бы собирались вставать.
88
Дивертисмент
Войдя в дом, я вдруг ощутил абсолютно нежданное чувст-
во вины за то, что скрывалось за этим странным визитом,
и едва не раскаялся в содеянном.
— Мне бы с Лаурой поговорить, донья Бика. Мы тут один
творческий вечер организуем, и хотелось бы, чтобы она тоже
выступила, спела пару песенок, — солгал я.
— А что, неплохая мысль, стоит подумать, — раздался от
дверей голос Лауры. — Мама, приготовишь ему что-нибудь
поесть, да? А я пока займусь тем, что рассмотрю его предло-
жение детально.
Лаура проводила меня в столовую, где мы удобно устрои-
лись на вездесущем красном плюше.
— Нас никто не подслушивает? — спросил я, отдавая дань
заговорщической символике. — Монья, дядя Роберто?
— Монья решила еще поспать, а дядя пока и не просыпал-
ся. Что случилось-то?
Она была счастлива, так счастлива, что даже мое присутствие
не могло омрачить ее счастье. В то же время было видно, что она
вовсе не прочь поболтать, поделиться со мной чем-либо.
— Лаурита, девочка моя, признаюсь: мы влипли в такую
историю, из которой я даже не знаю, как выбираться будем.
Тебе известно лишь кое-что, и лишь о второй части этой ис-
тории. Попала ты в нее только по моей вине. Давай я тебе
расскажу, в чем дело: что я знаю и, главное, чего не знаю, —
а это составляет куда большую часть всей истории.
Я оставил Лауру обдумывать услышанное, а сам перебрался
из парадной столовой в обычную, смежную с кухней. Здесь ме-
ня ждала донья Бика — с завтраком и с бесконечной болтовней
о Хорхе. Я получил массу информации относительно любезно-
сти Хорхе, цвета глаз Хорхе и общей привлекательности Хор-
хе. Единственное, что могло заинтересовать ее помимо самого
Хорхе, это его семья, в первую очередь — сестра, говоря о кото-
рой, донья Бика высказала горячее желание с нею познако-
миться; в общем, Хорхе полностью прибрал донью Бику к ру-
кам, действуя своим неотразимым очарованием. Все как всегда
К моему собственному удивлению, такое воодушевление
доньи Бики еще больше обеспокоило меня. Когда я вернулся
89
Хулио Кортасар
в парадную столовую, Лаура сидела неподвижно, казалось —
она вообще не пошевелилась с тех пор, как я ушел завтракать.
— Чушь какая-то, — сообщила она мне результат своих
раздумий. — Чем больше я обо всем этом думаю, тем боль-
шим абсурдом оно мне кажется.
— И все-таки над этим стоит думать и думать, — почти
умолял я Лауру. — Сколько ни бьюсь — у меня ничего не схо-
дится. А после того, что случилось вчера, мне и вовсе не по се-
бе. Я просто чувствую, как во мне что-то горит. Вот здесь, —
и я ткнул себя пальцем в то место, где пищевод соединяется
с желудком; отсюда томатный соус доньи Бики уже начал рас-
пространять волны тепла по всему телу.
Лаура, подруга тайн, знающая разгадку многих из них,
сжала мне руку с неожиданным сочувствием и пониманием.
— Ты прав, Инсекто. Эта история — сама загадка, книга
с иллюстрациями прерафаэлитов на форзацах, где лица пер-
сонажей скрыты вуалями, где развеваются на ветру чьи-то
волосы, а озера кишат неведомыми тварями.
— В моей версии это скорее экспозиция музея Гревин.
Впрочем, это уже детали, не затрагивающие сути дела. Лау-
ра, ты влюбилась в Хорхе, и влюбилась сильно.
— Похоже, что да, — не стала отпираться Лаура.
Вихили пронеслись перед моим мысленным взором, как
двойная молния; мне захотелось убежать, скрыться, исчезнуть
где-то в пространстве, сесть в первый попавшийся поезд и уехать
куда-нибудь подальше — в Конкордию или в Трес-Арройос.
— Это я втянул тебя во все это. Ты, похоже, вляпалась
крепко. Боюсь, что и Монья тоже.
— Нет, за Монью ты не беспокойся. Она всегда таскает
с собой зубчик чеснока — на всякий случай. — Лаура весело
подмигнула мне. — И ты знаешь, пожалуй, на форзацах бу-
дут не прерафаэлиты, а Хорхе. Точно, портрет Хорхе.
Я понял: настало время сделать то, что еще оставалось
в моих силах.
— Лаура, ты могла бы помочь нам. Мне кажется, что
единственные здравомыслящие люди во всей нашей компа-
нии — это Сусана, ты и я. И не будем впутывать в это дело
Монью с ее верным зубчиком чеснока в сумочке.
— А Хорхе? — спросила Лаура, начиная горячиться.
90
Дивертисмент
— Согласен, — соврал я. — Но учти, что Хорхе участвует во
всем с самого начала: сам того не ведая, он попал под влияние
Марты. Он — неотъемлемая часть атмосферы студии, и к то-
му же он слишком много общался как с Ренато, так и с Нар-
циссом. Но несмотря на все это, он нужен нам как верный со-
юзник: он ведь единственный из всех нас, кто имеет доступ
в лагерь противника (назовем вещи своими именами). Нам
обязательно нужно привлечь Хорхе на нашу сторону, объяс-
нить ему, как плохо может кончиться вся эта история.
— Хорхе сам прекрасно разберется во всем, вот увидишь.
— Разберется — если ты возьмешь на себя труд объяснить
ему, что к чему. Я на это дело не гожусь. Понимаешь, стоит
Хорхе увидеть меня, как его начинает клонить в литературщи-
ну, он затевает какие-то споры, сердится, отстаивает свою точ-
ку зрения, но, честно говоря, не слишком-то охотно тратит на
меня свои способности к самовыражению, предпочитая обра-
щать их на другое. Я для Хорхе — что-то вроде катализатора,
просто хорошая книга, которая приободряет его и подталкива-
ет к тому, чтобы с головой броситься в омут поэтического
творчества Ни на что другое использовать меня не получится.
— А что я ему скажу?
— Тут я тебе не указ. Я даже не жду, что ты сумеешь уста-
новить с ним долгосрочный союз, слишком ты для этого ра-
нима и уязвима. Будет замечательно, если тебе удастся вы-
удить из него кое-какую полезную информацию, например —
о прошлом. Ключ к этой тайне находится где-то в прошлом,
как этот меч — в руке... в чьей, в чьей руке, Лаура?
— Как — в чьей? Это наверняка Марта, — удивленно по-
смотрев на меня, сказала Лаура. — Разве не об этом говори-
ла Эуфемия?
— Ну все, с меня хватит, — буркнул я себе под нос. — Де-
лай, что хочешь, а я пошел домой. Звони ему, звони немедлен-
но. Потом свяжись со мной и расскажи, что удалось выяснить.
Выйдя из столовой, я попрощался с доньей Бикой. В си-
нем кимоно она выглядела просто потрясающе.
— Ну что, Лаура согласилась выступить? — шепотом
спросила она.
— Думаю, что согласится. Только вы на нее не давите; пу-
скай сама все решит.
91
Хулио Кортасар
— Ты намекни Хорхе, пусть он ее попросит. Вот уви-
дишь — она запоет, как миленькая.
Сжимая кулаки, я вышел на улицу — под лучи палящего
солнца.
••
и
До сих пор я действительно очень мало говорил о Ренато,
он появляется в моем рассказе скорее как очередной живо-
писный персонаж, но никак не в качестве реального, живого
человека. Но что я могу поделать? Ренато — он всегда был
таким: настоящий друг, верный товарищ, но при этом —
ежик, свернувшийся в клубок и ощетинившийся иголками
против всего мира. В то время я понятия не имел (а впослед-
ствии — уже не имел и желания выяснять), на что он живет,
и откуда скромная рента манной небесной опускалась в ру-
ки Сусане, которая распоряжалась этим Божиим даром эко-
номно и не без изящества. Спрашивать об этом у Сусаны
мне и в голову и не приходило; между друзьями существует
неписаный кодекс чести, и выяснять подобные детали,
сплетничая с сестрами, было бы его грубейшим нарушением,
совершенно для меня неприемлемым.
Я предполагаю, что в тот же день Хорхе побывал у сестер
Динар. Вот вам еще одна деталь, которую мне так и не удалось
выяснить наверняка, а теперь это уже давно перестало пред-
ставлять для меня какой-либо интерес. Хорхе зашел к ним (ес-
ли, конечно, вообще заходил) днем, после обеда, скорее всего —
в час сиесты, когда донья Бика и дядя Роберто отдыхали. Они
с Лаурой проговорили достаточно долго — все то время, что
Монья провела на занятиях по эсперанто, ще она под руковод-
ством профессора Франсуа штудировала редакционную ста-
тью из очередного номера «Непола^о Сагей)*. Обстоятельства
сложились так, что у меня не было возможности подробно рас-
спросить Лауру о ее попытке сколотить коалицию вместе
с Хорхе Нури. Сейчас же, как я уже говорил, все это не имеет
никакого значения. Хорхе вернулся домой в отличном настро-
ении, веселый и шумный. Он зашел за Мартой, которая до по-
лудня провалялась в постели, они о чем-то переговорили, по-
92
Дивертисмент
звонили Ренато и тотчас же прямиком отправились в его сту-
дию. Сусана слышала, как обрадовался Ренато их обещанию
зайти в гости, и как только у нее выдалась свободная минута,
поспешила запереться в своей комнате и позвонить мне. К со-
жалению, я как раз в тот момент был в Ассоциации молодых
христиан — представлял по просьбе одного знакомого его соль-
ный концерт для арфы и помогал ему в акустических расчетах.
Запустив пальцы в свою черную кудрявую шевелюру,
Хорхе задумчиво смотрел на Марту, нервно ходившую из уг-
ла в угол, все время маяча перед Ренато. Было жарко, и кар-
тина, стоявшая сбоку от окна, казалась единственным ост-
ровком вечерней прохлады в ярко освещенной студии.
Ренато размотал парусиновый козырек, и в окошечке появи-
лась картинка: какое-то дерево и кусочек необработанного,
пожелтевшего от зноя поля.
— Пусть Марта прочитает мои последние гимны, — по-
требовал Хорхе, устраиваясь на кушетке поудобнее. — Я хо-
чу услышать мнение Ренато. Давай, сестренка.
Марта хотела что-то возразить, но передумала, словно решила
таким образом выиграть время. Она превосходно читала прямо
по своей стенограмме, воспроизводя все интонации Хорхе и точ-
но соблюдая малейшие паузы, обусловленные пунктуацией.
— Мне очень понравилось то маленькое стихотворение,
которое ты надиктовал мне вчера, уже лежа в кровати и поч-
ти во сне. Слушай, Ренато.
ИТОГ
Многие дни я буду смотреть на Млечный путь и нареку,
что, счастливые, протекают, не вопрошая ни о своем имени,
ни об истоке,
и глазами, что зримое скоро забудут,
неторопливо глядят, как рождаются луны или мосты,
А затем я, покорный,
снова задам вопросы зеркалу, что отражает мое молчанье,
и, как никогда прежде, встану у края звезды,
что опускает для всех лестничку шелковую
и подводит последний итог миру и таниу.
93
Хулио Кортасар
— И зачем я только согласился прослушать это во второй
раз, — пожаловался Хорхе, не глядя ни на Ренато, ни на
Марту. — Жалкий труп стихотворения, вонючая мерзость.
Некоторые стихи портятся мгновенно — как вишня, они си-
неют, становятся дряблыми и воняют тухлятиной. Марта,
не читай больше. На сегодня хватит.
— А что, получилось весьма... м-м... художественное про-
изведение, — сказал Ренато, глядя на Хорхе сверху вниз,
с высоты своих метра восьмидесяти. — И мне оно понрави-
лось куда больше, чем твои истерические кровопускания.
Ты уж прости меня за такие суждения, но они как-никак
рождаются на основании некоторого понимания основных
законов: золотого сечения и всего прочего.
Марта поиграла с вещичками, расставленными на полках,
пожонглировала и попыталась удержать на одном пальце
шарик из тончайшего стекла, а затем отложила все и села на
пол рядом с диванчиком Хорхе, и уже вдвоем они мрачно ус-
тавились на Ренато.
Выдержав паузу, Марта перешла к делу:
— Не знаю, говорил ли тебе что-нибудь Инсекто...
— Я его уже сто лет не видел.
— Это он помогал мне в одном деле, занят был целыми
днями. Идея была отличная — Хорхе уже в курсе. Он даже ра-
зозлился на меня за то, что я и его не задействовала в поисках.
— Чего искали-то?
— Вот это. — Марта кивнула в сторону картины. — Согла-
сись, отличная идея!
Ренато согласился, не споря. Достав трубку, он стал рас-
куривать ее, поглядывая на Вихилей с грустной улыбкой.
— Вы чего замолчали? Я слушаю. Хотя нет, сначала ска-
жу я. Во-первых, Марта, я очень рад видеть тебя. Глупо как-
то все получилось, и жаль, что ты перестала появляться
здесь после того вечера,
— Перестань ерунду молоть, — огрызнулся Хорхе с дива-
на. — Она все правильно сделала. Я даже готов простить ей,
что тот дом она решила искать вместе с Инсекто.
— И где же он, этот дом? — спросил Ренато, переводя
пристальный, жесткий взгляд с одного своего собеседника
на другого.
94
Дивертисмент
— Не то важно, где он, — ответила Марта, — а то, что он
существует. Мы на него наткнулись, когда уже совсем отча-
ялись. Понимаешь, я оказалась права, я не зря поверила сво-
им предчувствиям! Вот только — невеселое дело: хозяин это-
го дома — не кто иной, как Нарцисс.
Ренато впился зубами в трубку и резко обернулся
к картине, словно ожидая от нее предательского удара
в спину.
— Вот ведь сукин сын! — негромко, даже с какой-то неесте-
ственной нежностью произнес он. — Значит, я, оказывается,
нарисовал дом этого скотины?
— А что, эффектно, — позлорадствовал Хорхе. — Согла-
сись, что получилось очень изящно; вся история обрела
должную законченность.
— Ну, в некотором роде... А вот Марта, по-моему, не со-
гласна. Ты только посмотри на нее: ей эта история абсолют-
но не по нраву.
— Да ну ее, вечно она портит людям настроение, все-то ей
не так и не этак, — попытался выкрутиться Хорхе. — И по-
том, вспомни все эти шуточки с Эуфемией. Такая гадость!
И пострадала больше всех Марта Слушай, а не забыть ли
нам эту Эуфемию к чертям собачьим? Что скажешь, Марта-
марта?
— Нет, Хорхехорхе. Ни Ренато, ни я — мы не сможем за-
быть ни Эуфемию, ни ее слова. Ренато, дай затянуться, ни-
когда не курила трубку.
— Тебя стошнит, — предупредил ее Ренато. — Помнишь,
как тебе было плохо, когда ты покурила кальян?
— Да ты просто напихал туда всякой ароматической гадо-
сти, тут кому хочешь поплохеет. Ну дай попробовать.
Ренато наклонился, чтобы передать ей трубку, и его голо-
ва оказалось на одном уровне с головой Хорхе. Тот дружес-
ки потрепал его по затылку. Ренато зажмурился.
— Ух ты, здорово! — прохрипела Марта, задыхаясь и ка-
шляя. — Ну, дерет! Что за солому ты куришь?
Из кухни пришла Сусана, вслед за ней — Тибо-Пьяццини.
В присутствии Сусаны Вихили становились совсем други-
ми. Вот и сейчас, сделав вид, что не замечают ее, они броси-
лись усиленно тискать несчастного кота. Ренато принялся
95
Хулио Кортасар
за мате, поданный Су. В окно, хлопнув парусиной тента,
вдруг ударил порыв ветра, вбросил в студию облако улично-
го марева с горстью обжигающего песка.
— Ребята нашли дом с картины, — сказал Ренато сест-
ре. — И знаешь, что самое занятное? То, что дом этот, оказы-
вается, принадлежит Нарциссу.
Присутствие Сусаны, похоже, не на шутку обеспокоило
Марту. Она недовольно, даже злобно посмотрела на сестру
Ренато, нервно одернула юбку и снова заходила по студии из
угла в угол. Неожиданно остановилась перед Ренато и за-
мерла — очень похожая при этом на статуэтку Дега.
— Как бы я хотела уехать, куда-нибудь пропасть; пусть на
меня упадет что-нибудь — пианино, шкаф, еще что-нибудь,
хоть бы оспу подхватить, что ли, — но только не оставаться
здесь. Ты меня понимаешь, Ренато? Ну, не могу я жить здесь
спокойно — ни у себя дома, ни вообще в Буэнос-Айресе.
Я боюсь. Я готова на все, готова даже расстаться с тобой
и с Хорхе...
— А с Нарциссом? — ласковым голосом спросила Сусана.
Марта резко обернулась к ней, словно собираясь ударить.
Хорхе смотрел на сестру с долей презрения и одновременно
с немалой заинтересованностью. Ренато молчал.
— Она — она ушла бы со мной, — простонала Марта, опу-
скаясь на ковер. — Мы с ней одно целое. Дело в ней, а не
в Нарциссе.
— Стоит тебе только по-настоящему захотеть, — все так
же ласково обратилась к Марте Сусана, — и ты одолеешь ее.
А так — ты просто боишься ее, позволяешь ей вложить меч
в твои руки.
— Дался вам этот меч, только о нем все и говорите! —
Хорхе рассмеялся и вдруг, обернувшись к Ренато, предло-
жил: — Слушай, ну если ей не хватает духу, сделай ты это
сам. Давай уничтожим картину, и дело с концом. Согласен?
Давай, прямо сейчас.
В том, как он понукал Ренато, провоцировал его, Сусана
разглядела вызов, приглашение к поединку. А Ренато качал
головой и, казалось, обдумывал ответ.
— Деревья играют с углами домов, летний шмель распа-
рывает архитектурное полотно, — ритмично забубнил
96
Дивертисмент
Хорхе, словно разминаясь перед схваткой. — Хочешь, сде-
лаем словесную гимнастику? Чур, я начинаю. Ключевое
слово — молния. Поехали: мол — не — я, я — не — лом, не —
я — ли — моль, не — молол — ли — я, ноль — и — я, я — не —
ноль, я — ли...
— Уходите, — раздался вдруг голос Ренато, который
исходил, казалось, откуда-то издалека, а не от него само-
го. — Уходите все, дайте мне поработать. Я хочу дописать
картину.
111
Мне очень нравятся книги Найджела Болчина, его ра-
зочарование в жизни, которое позволяет ему рассматри-
вать, анализировать ее глазами потерявших всякую на-
дежду, несостоявшихся в этой жизни героев. В этой своей
несостоятельности они становятся куда более реальны-
ми, — как, например, тот бедняга с алюминиевой ногой,
что потрошит на пляже старую, оставленную фашистами
бомбу. Мне нравится его едкий стиль, его отличные по-
стельные сцены, повторяющиеся через каждые несколько
глав, элегантнейшим образом лишенные эротизма — эле-
мента, столь легко вписывающегося в любой триллер. Я как
раз сидел и глотал страницу за страницей «Му Оуп
ЕхесиНопег*1, когда раздался телефонный звонок. Звони-
ла Сусана.
— Я тебе звоню уже с часу дня. Говорить буду тихо, пото-
му что эти сидят на кухне и могут услышать.
— Я уходил по делам. Был в Ассоциации, представлял
концерт для арфы. Вернулся в полчетвертого, знаешь, с трех
до четырех успел сделать два добрых дела: во-первых, начал
читать новый роман Болчина, а во-вторых — написал стихо-
творение, которое сейчас тебе прочитаю. И не пытайся про-
тестовать или возмущаться, оно совсем коротенькое. Так
вот, слушай:
1 «Мой личный палач* (англ.).
4 X. Кортасар
97
Хулио Кортасар
ГЕНЕРАЛУ
Нечистые руки кисточки без щетины
дети лицом вниз щетки зубные
Зона где царствует крыса
знамен великое множество
гимнов
и тебе сукин ты сын
на грудь медаль
Ты труп прогнивший
Мне показалось, что сквозь потрескивание, мерцающее
в черной ночи телефонной линии, до меня донесся жалоб-
ный вздох, почти стон Сусаны.
— Инсекто, приезжай! — взмолилась она. — Приезжай
скорее! Ренато... Я тебя умоляю, ради Бога — приезжай. Он
заперся в студии, чтобы работать, а я... я боюсь...
— Вихили у вас? — спросил я, незаслуженно жестоко
бросая на стол томик Болчина.
— Да, но он выпроводил их из студии. Их, и меня, и даже
Тибо-Пьяццини.
— Приеду, ты только подожди немного... И еще, Сусана,
мне нужен телефон Нарцисса.
Сказав это, я почувствовал: по спине у меня ледяной
струйкой стекает пот.
— Сейчас, не вешай трубку, — неожиданно для меня со-
гласилась Сусана.
Пока она искала номер, я взял в руки Болчина и искренне
попросил у него прощения. Наконец Сусана продиктовала
мне телефон Нарцисса и, что было еще лучше, — его адрес.
Оказывается, Ренато записал его координаты в записную
книжку, которая лежала в спальне, на столике у ночника. Я по-
клялся, что постараюсь приехать как можно быстрее.
Это был дом на улице Свободы. Нарцисс жил на седьмом
этаже; вход в лифт украшали две большие вазы, в самом
лифте висело огромное, во всю стену кабины, зеркало. Я не-
98
Дивертисмент
вольно поправил галстук. Сам не знаю почему, но этот де-
журный жест придал мне уверенности в своих силах. Когда
мне открыли, дверной проем оказался плотно перегорожен
коренастым Нарциссом. За его спиной пространство было
скрыто едва подсвеченным полумраком, оттуда же доноси-
лась музыка Тейлора.
— Привет, — без особого восторга поздоровался Нар-
цисс. — Не ожидал.
— Я тоже. — Ответив, я уже не чувствовал себя столь уве-
ренно. — Поговорить надо. Звонить не стал, потому что ре-
шил, что, когда бы я представился, вас не стали бы звать к те-
лефону.
— Да нет, я тут один живу и трубку бы взял сам.
— Могли бы приспособить для этого Эуфемию, — сказал
я, прекрасно отдавая себе отчет в том, что поступаю непра-
вильно: нельзя было ввязываться в драку, не контролируя
себя, с закипевшей во мне злостью.
Нарцисс же любезно улыбнулся и предложил войти. Про-
ходя по коридору, ведущему в гостиную, я услышал, как он
мне ответил:
— Ах, ну да, Эуфемия. Нет, я ее для другого приберегаю.
Салон для гостей оказался просторным и был обставлен
настолько безвкусно, что я, обведя его взглядом, даже немно-
го умилился. Я не стал садиться в кресло, предложенное мне
Нарциссом, и отверг саму мысль о том, чтобы выпить рюмку
виски. Стараясь говорить как можно убедительнее, я заявил:
— Значит, так: хватит кривляться. Перейдем к делу.
Во всей этой истории я — не самое главное действующее ли-
цо, но даже я уже сыт по горло Эуфемией, картиной и домом
на улице Гутенберга. Я пришел сказать, что ни на грош не ве-
рю в эти ваши привидения.
— Не оскорбляйте их, — буркнул Нарцисс, в эту минуту
невероятно похожий на Сидни Гринстрита. — Вызываемые
духи — это мои уважаемые гости.
— А в особенности я недоволен тем балаганом, который
вы развели вокруг меча. Какой вам смысл в том, чтобы Ви-
хили возомнили Бог знает что, а Ренато стал окончательным
неврастеником? Я не желаю даже обсуждать с вами все это.
Я желаю лишь высказать вам все, что думаю о вас, и предо-
99
Хулио Кортасар
ставить вам возможность самому все замять, пока — без
скандала, по-тихому.
— Но она-то ни за что на это не согласится, — присталь-
но глядя мне в глаза, пожаловался Нарцисс. — Я-то ее знаю.
Она на это ни за что не пойдет.
— Я, кажется, начал с того, что заявил вам: я не принимаю
всерьез всю эту клоунаду. Если вы чревовещатель или мас-
тер охмурять людей, размахивая руками над столом в полу-
мраке, то я...
— Нет-нет, ни в коем случае, — весьма убедительно запро-
тестовал Нарцисс. — Ей ведь все это тоже не нравится, я вы-
зываю ее в темноте только потому, что такова традиция, сле-
довать которой — дело профессиональной чести. А любой
приличный дух, да будет вам известно, предпочтет явиться
днем, при нормальном освещении. Разве вы не видите ее са-
ми? Она вон там, за вашей спиной, на диване.
Я обернулся несколько быстрее, чем того требовало чув-
ство собственного достоинства. Диван был старым, глубо-
ким, с красной плотной обивкой. Эуфемия сидела с краю,
откинувшись на спинку. В руках она держала что-то вроде
вязания, может быть — какое-то кружево. Кое-где в этом сгу-
стке поблескивали серебром неподвижные иглы или спицы.
Страха я не почувствовал, скорее — желание разрушить,
уничтожить возникшее ощущение собственного раздвоения,
а кроме того — растоптать Нарцисса, но в то же время не
убирать щита дряблой, но живой плоти, прикрывавшей ме-
ня от призрака на диване.
— У нее в руках ваш клубок, — любезно пояснил Нар-
цисс. — Он очень запутан, в нем множество узелков. Вы тас-
каете его с собой и пытаетесь распутать сии хитросплетения.
Дело это нелегкое и продвигается очень медленно.
— Это...
— Да, это Эуфемия. Надеюсь, вы понимаете, что после
всего того, что вы о ней наговорили, она не может вам сим-
патизировать. Но вы только не бойтесь. Инсекто, вы... Да, вы
несомненно принадлежите к компании из «Живи как уме-
ешь», но это к делу не относится.
Я чуть отступил назад, чтобы, с одной стороны, не выпус-
кать из поля зрения профиль Эуфемии, а с другой — получ-
100
Дивертисмент
ше видеть Нарцисса. Вблизи этот говорящий, жарко дыша-
щий колобок становился невыносим. Дверь была за его спи-
ной. Путь к отступлению отрезан, но я — не боясь того, что
это может показаться бравадой, — вовсе не собирался бежать
с поля боя.
— «Живи как умеешь», — раздался в комнате какой-то
попугайский голос. — «Живи как умеешь*.
— Ну вот, она начала! — прошептал Нарцисс, мрачно-за-
говорщически подмигивая мне. — Спрашивайте ее, о чем хо-
тите, но не смотрите на нее слишком пристально. Она у ме-
ня девушка робкая и совершенно неопасная, если, конечно,
найти к ней подход.
Мне едва удалось удержать себя от того, чтобы не швыр-
нуть в Эуфемию подушку с кресла и таким образом раскрыть
обман. Кто она: любовница, служанка, сообщница? Кто угод-
но, вот только... когда я вошел в комнату — этот диван... И го-
лос, тот же голос, что звучал из-за плеча Марты.
— У нее меч, — проскрипел голос. — Она наносит удар,
теперь не наносит. Потом, все потом. Сейчас не бьет, а те-
перь — бьет. Сейчас, потом. Сейчас нет. Потом.
Клубок был единственным предметом, который все это
время двигался, двигался, двигался, даже ее пальцы — и те
пребывали в полной неподвижности, красивые, тонкие паль-
цы. То, что я принял поначалу за блеск спиц, оказалось свер-
канием множества колец и браслетов на руках Эуфемии.
— Между прочим, — обратился ко мне Нарцисс, колых-
нувшись при этом всем телом, — я до сих пор не знаю, что
именно побудило вас нанести мне столь дружественный
визит.
Я полагаю, что именно это — сальное, маслянистое чувст-
во превосходства — предрешило его поражение в нашем по-
единке. А может быть — он просто должен был проиграть
в любом случае. Я вдруг, совершенно внезапно, ощутил себя
выше этого человека, тотчас же показавшегося мне жалким.
Боже меня упаси ставить себя выше кого бы то ни было,
не считая нескольких близких друзей, да кое-кого из поэтов,
но Нарцисс настолько неприкрыто решил воспользоваться
преимуществом, которое дал ему первый, несомненно эф-
фектный ход, что мой страх (если чувство, засевшее у меня
101
Хулио Кортасар
где-то в верхней части живота, было страхом) мгновенно
улетучился. Его место тотчас же оказалось занято злостью;
остатки страха пришпорили злобу, подгоняя, бередя ее, на-
уськивая на противника — словно при встрече собаки
с кошкой.
Не выпуская из поля зрения Эуфемию, озабоченно озирав-
шуюся и нервно теребившую клубок, я подошел к Нарциссу
и левой рукой схватил его за жилетку, закрутив в кулак все
три ее пуговицы. Правую руку я, не особо выставляясь, занес
для апперкота — на манер тех, что наверняка должны и поны-
не помнить с полдюжины юных членов Националистическо-
го Альянса.
— А теперь слушайте меня внимательно, — сказал я поч-
ти ласково. — Я слишком напуган, чтобы соблюдать прили-
чия. Меня бросает в дрожь от одной мысли, что вы можете
приказать все, что угодно, тому, что сидит у вас на диване,
и оно вас послушается. Я так боюсь, что мне уже на все на-
плевать. Еще страшнее было бы выброситься с вашего седь-
мого этажа, а ведь это единственное, что мне оставалось бы
сделать, действуй я сейчас разумно. К счастью для меня,
для логики места не осталось, и сейчас я даю вам, сволочи,
каких мало, пару минут на то, чтобы вы все обдумали и по-
обещали мне оставить Ренато в покое.
— Только без оскорблений. — Нарцисс явно еще не понял
серьезности моих намерений. — И поаккуратнее, вы мне ко-
стюм порвете. Эуфемия!
Я действительно перепугался, что возглас Нарцисса —
приказ, и ударил не целясь, чтобы избавиться хотя бы от
одного из противников. За первым ударом последовали
еще несколько, нанося их, я уже имел возможность вновь
бросить взгляд на диван. Там пока что все оставалось без
изменений. Поняв, что Нарцисс вот-вот неизбежно рухнет
на пол, я развернулся, подскочил к дивану и (почему-то не
решаясь действовать руками) нанес Эуфемии сильный
удар ногой — этому меня научил один преподаватель
французского. Нога угодила чуть выше клубка, воткнув-
шись носком ботинка, похоже, прямо в солнечное сплете-
ние. Эуфемия согнулась пополам и захрипела, явно не
в силах сделать вдох и закричать. Подгоняемый страхом, я
102
Дивертисмент
снова резко обернулся, вспомнив (нет, пережив наяву)
один свой сон, и испугался еще больше: где-то в дебрях
сельвы я увидел огромное насекомое, гигантского жука,
имя которому — Банто. Я отрываю ему голову — сам не
знаю зачем, — и жук начинает кричать. Банто кричит
и кричит, а меня тем временем по рукам и ногам сковыва-
ет непреодолимый ужас. (Это сон я, куда удачнее и образ-
нее, пересказал в своем неизданном романе <Монолог*.)
В тот миг Эуфемия была жуком Банто. Нет, она не крича-
ла и не истекала кровью, но, глядя на нее, я сполна испы-
тал ужас, уже пережитый во сне. Подойдя вновь к Нарцис-
су, я увидел, что он вытирает лицо платком, жалобно
бормоча что-то себе под нос. Вытащив свой платок, я стер
кровь ему со скулы. Если бить наискось, жировая ткань
легко рассекается костяшками пальцев.
Я приподнял Нарцисса и, рискнув повернуться к Эуфе-
мии спиной, перетащил его в кресло, стоявшее у окна. Он
грохнулся на сиденье, как слон, и поднял руки, стараясь за-
щитить лицо.
— Все, хватит. Побаловались, и будет. Никто тебя больше
не тронет, — сказал я как-то пристыженно. — Кому сказать —
не поверят. Довести меня до того...
Мысль о том, что осталось позади меня, заставила меня
подскочить; я развернулся так, чтобы видеть диван и боль-
шую часть комнаты. Всем известны произведения Арчим-
больдо и его школы, — параноидальный синтез предметов
в пейзаже или в интерьере, составляющих какое-либо ог-
ромное лицо или батальную сцену. Вот и здесь — один из
углов дивана целиком представлял собой Эуфемию, я имею
в виду: Эуфемия сидела, согнувшись почти пополам, чуть
ли не уткнувшись лицом в колени; складки на обивке дива-
на — ткань на этом углу особенно сильно протерлась
и сморщилась — силуэт Эуфемии. Хорошенько присмот-
ревшись, можно было понять, что именно складки и порож-
дали у наблюдателя впечатление человеческого силуэта,
а не наоборот. Более того, психическое явление, называемое
способностью к мысленному реконструированию и воссоз-
данию образа (что определяется, как известно, словом «ге-
штальт»), без труда помещало образ Эуфемии именно туда,
103
Хулио Кортасар
в то место, которое соответствовало непроизвольным вос-
поминаниям наблюдателя, Оказалось: достаточно всего
лишь проморгаться, чтобы свести все иллюзии к игре теней
на складках диванной обивки. Правда, оставался еще клу-
ббк: он упал на ковер и откатился на середину комнаты —
с дивана безжизненными петлями свисала длинная нить.
Нарцисс сказал, что клубок был весь в узелках, и что Эуфе-
мия с превеликим трудом пыталась хоть немного распутать
его; то же, что я увидел, было клубком идеальной формы,
просто смотанной нитью — без единого узелка, не клубок,
а само совершенство.
— Нельзя же было так! Ну нельзя же! — ныл Нарцисс. —
Вы даже не представляете себе, что вы наделали.
— Если правда — то действительно не представляю, —
признался я, все еще глядя в пустоту на диване. — Но у меня
есть кое-какие подозрения на этот счет.
— Я ничего не мог сделать...
— Возможно. Вполне вероятно, что вы действительно
ничего не могли предотвратить. По поводу чревовеща-
ния — готов взять свои слова обратно. Но и вы хороши:
злоупотребляя своей убедительностью, вы передергиваете
факты, искажаете их смысл, иными словами — превращае-
те клубок Эуфемии в узловатый комок нераспутываемых
ниток.
— Узловатый комок?! — Нарцисс посмотрел на нитяной
след от клубка на полу. — О, Господи! Бог ты мой!
— И еще вы вкладываете орудия убийства в руки тех,
кто не должен иметь к этому никакого отношения, — доба-
вил я, вновь начиная злиться. — Я не собираюсь говорить
сейчас о мече, я вообще не желаю говорить с вами. Но вы
взяли власть над Вихилями, воспользовались своим вли-
янием на них. Когда вас выставили из дома Ренато, вы
стали приглашать их к себе домой. Рассердившись на Ре-
нато, вы воспользовались для мести... вот этим. — Я мах-
нул рукой в сторону дивана, стараясь найти повод, чтобы
подогреть угасавший во мне гнев. Но вместо этого я вдруг
почувствовал, что словно проваливаюсь в какую-то вяз-
кую, мучительно умиротворяющую жижу, в какой-то суп
из тапиоки.
104
Дивертисмент
Из квартиры я вышел, никем не провожаемый; лифт
так и стоял на седьмом этаже. Спускаясь, я вдруг осознал,
что боюсь, выйдя на улицу, встретиться с Нарциссом.
Точнее — увидеть Нарцисса, лежащего на тротуаре под
окнами своей квартиры. Но на улице ничего такого не бы-
ло, и, садясь в такси, чтобы ехать в студию Ренато, я поду-
мал, что Нарцисс, наверное, так и сидит у себя в квартире,
глядя на клубок. Он не один: помимо клубка, с ним еще
и Эуфемия.
V
1
Настанет день, когда поистине важные события будут за-
фиксированы языком, подлинно свободным от какого бы то
ни было формального порядка, и никакое обращение к по-
этическим способам выражения уже не позволит неправиль-
но или двояко понять и оценить тот совершенный в своей за-
конченности миг, который надлежит восславить. Здесь я
высказываюсь в пользу исторической достоверности — имея
в виду, в первую очередь, те шесть песо и двадцать сентаво,
которыми я не без сожаления и даже раздражения рассчи-
тался с таксистом за стремительную доставку моей персоны
к дому Ренато и Сусаны Лосано. Я настолько был уверен
в том, что дверь мне откроет Сусана, что когда на пороге уви-
дел Хорхе, то на миг остолбенел.
— Заходи, мы тебя уже вовсю заждались, — сказал он,
не подав мне руки и явно нервничая.
— Распад и падение Римской империи. — Моя неожидан-
ная приветственная заявка заставила Хорхе судорожно за-
шевелить мозгами.
— Двенадцать Цезарей, — выпалил он первый подвернув-
шийся ответ.
— Ариэль, или жизнь Шелли.
— Философская антропология.
— История Освободителя — дона Хосе де Сан-Мартина.
— Черные волосы.
— Морской волк.
Только теперь Хорхе протянул мне руку, повеселев
и немного успокоившись. Марта и Сусана молча курили
в гостиной. Обычно дневной свет попадал сюда из мастер-
ской Ренато. Сейчас же, когда он запер ведущую к нему
двустворчатую дверь, гостиная оказалась освещенной од-
ной низко висящей лампочкой, болтавшейся над журналь-
ным столиком. Этот источник света обволакивал Марту
106
Дивертисмент
и Сусану чем-то вроде весьма неприятного на вид яблоч-
ного желе.
— А мы жуть как недоумевали, что это тебя с нами нет, —
сказал Хорхе, имея в виду, разумеется, себя и Марту, но ни-
как не Сусану. Я понял, что она не стала рассказывать им
о нашем телефонном разговоре; пройдя в гостиную, я сел по-
ближе к ней.
— 5чуее1; 5ие, .^из* уои...1 — пропел я ей на ухо, почувство-
вав необъяснимый прилив нежности. — Что скажешь, Су?
Как дела?
— Сама не знаю, — улыбнулась она, чуть оживившись. —
Вихили рассказали, что вы нашли дом, и Ренато почти сразу
бросился писать. А они все не уходят, — добавила она безо
всякого выражения.
Вихили сидели, тесно прижавшись друг к другу, жи-
вейшим образом воплощая собой аллегорию братского
единства.
— Инсекто, ты мог бы и поздороваться, — обиженно заме-
тила Марта. — Какой ты все-таки невоспитанный.
— Поэт классического покроя, что ты хочешь, — насмеш-
ливо подмигнул мне Хорхе. — Хорошие манеры следует
приберегать для одиннадцатисложников. Но что-то мне под-
сказывает, что на этот раз он поступил правильно. Таскаться
неделю с утра до ночи по всему Буэнос-Айресу — это выве-
дет из себя даже устрицу, как сказано в «Алисе»; сестренка,
как насчет того, чтобы вспомнить ^ЪЪегагоску2?
Уткнувшись лбами друг в друга, они монотонно, как
в трансе, забубнили стихи, да так, что даже Сусана не смогла
удержаться от смеха. Они были по-настоящему красивы, та-
кие похожие и такие отличные от нас. Никогда не забуду их
голоса, скороговоркой тараторящие: «Зо гез1е<1 Ье Ьу &е
ТшпШт !гее*3, и радостное крещендо («О йаЪдоиз с!ау!
Са11оЫ Са11ау!*4), сменяющееся их бесподобными баса-
ми, бубнящими вновь и вновь последнее четверостишие.
1 Милая Су, только ты... (англ.).
2 Бармаглот (англ.).
8 « В глущобу путь его лежит / Под дерево Тумтум* (англ.) — Здесь и ни-
же перевод Д. Орловской.
4 «О храброславленный герой, / Хвалу тебе пою!* (англ.).
107
Хулио Кортасар
Да, в сумерках гостиной они были великолепны, и их при-
сутствие уже заключало в себе предугаданное прощение,
о котором никто еще не просил. Я не мог не признать: хоро-
шо, что они были, и были такими, какими только и могли
быть. Добро и зло перестают отличаться друг от друга в вол-
шебном блеске некоторых драгоценных камней, и уж если я
заговорил о блеске и сверкании, то вот вам еще одна карти-
на: двери «Живи как умеешь* приоткрываются, а затем
и распахиваются — и Тибо-Пьяццини тотчас же стрелой
мчится из кухни на свое любимое кресло в студии.
— А что, эти все еще здесь? — воскликнул Ренато, тщет-
но изображая на лице сердитое выражение. — Да, ребята, вас
попробуй выпроводи! Ладно уж. Заходите, оценивайте. Все
готово.
Марта, несомненно, первой добежала бы до дверей сту-
дии, но Хорхе не отпускал ее от себя, и они заглянули в сту-
дию вместе, голова к голове. Я почувствовал, что рука Суса-
ны ищет опору, словно слепой котенок. С порога студии до
нас донеслись вздохи разочарования, вырвавшиеся у обоих
Вихилей.
— Дайте честное слово, — потребовал Ренато, — что без
разрешения не будете открывать картину, не станете под-
сматривать.
Марта и Хорхе нехотя подняли правую руку в знак вы-
нужденного подчинения. Картина была закрыта куском жел-
той ткани; от не высохших еще красок на холсте эту занавес-
ку отделяла дополнительная рама, поставленная Ренато на
мольберт. Кто-то включил свет, и в «Живи как умеешь» вер-
нулась атмосфера былых праздничных вечеров. Ренато, кото-
рый, как оказалось, только сейчас заметил меня, подошел
и по-дружески нежно похлопал меня по плечу.
— Рад тебя видеть, Инсекто. Очень хорошо, что ты зашел.
Один твой вид способен изгнать целый сонм злых духов.
— Как это мило! — воскликнул Хорхе, уже расположив-
шийся на любимом диванчике. — Марта, черкни себе в блок-
нотик: Юдин только вид изгоняющего злых духов заставил
вздрогнуть пахнугций корицей саван». Черт возьми, из-за
Гарсиа Лорки теперь корицу в стихах и помянуть нельзя! Эй
ты, иди, иди сюда, к любимому дядюшке.
108
Дивертисмент
Последние слова Хорхе были обращены к Тибо-Пьяцци-
ни, который, если уж говорить начистоту, никогда не питал
особой к нему симпатии и проявлял недюжинное смирение,
уступая его ласкам. Сусана вышла, чтобы принести чего-ни-
будь выпить, а Ренато, так и не убрав руку с моего плеча, все
смотрел и смотрел на меня, и на его лице было такое выра-
жение, что я на миг невольно очутился в той самой универ-
ситетской аудитории, где мы с ним придумывали текст анти-
фарреловского плаката. Неожиданно я понял, почему так
тяжело его рука лежит у меня на плече: Ренато что есть си-
лы сжал руку, чтобы она перестала дрожать.
— Старик, я хочу тебе кое-что сказать, — объявил я доста-
точно громко, чтобы меня хорошо слышали и Марта, и Хор-
хе. — Похоже, ты угадал насчет заклинаний и изгнания ду-
хов. По крайней мере, это — одна' из составляющих того, что
я хочу сейчас тебе сказать.
Ренато молча смотрел на меня. Зрачки его были расшире-
ны до предела, наверное, из-за того, что он стоял спиной
к свету, но это только мое предположение.
— Я только что набил морду Нарциссу, — сообщил я,
не в силах скрыть торжествующей интонации спортсме-
на-победителя. — Вот этим самым кулаком, вот этой вот
рученькой — что было сил, — какою Создатель меня ода-
рил.
С ковра, почти из темноты, ко мне подскочила Марта;
схватив мою руку, она повернула ее к свету и изучающе ус-
тавилась на ободранные до крови костяшки пальцев.
— Да она у тебя вся в крови! — воскликнула Марта.
Я не питал никаких иллюзий относительно ее заботы; мне
было абсолютно ясно, что таким образом Марта просто хоте-
ла проверить правдивость моих слов. Посмотрев на меня от-
сутствующим взглядом, она отошла к диванчику Хорхе, ко-
торый, положив Тибо-Пьяццини себе на живот и закрыв
глаза, старался не дать тому удрать.
— Любопытно, — заметил Ренато, убирая руку с моего
плеча и вопросительно глядя мне в глаза. — Знаешь, Инсек-
то, а ведь это действительно очень любопытно.
— Полностью с тобой согласен, — сказал я с тоской, неиз-
бежной после любого хвастливого заявления.
109
Хулио Кортасар
— Знаешь, вплоть до последнего получаса я был уверен,
что сошел с ума. По-настоящему свихнулся, понимаешь? То
есть все наперекосяк. Белое мне виделось черным, а чер-
ное — белым.
— Ибо ночь будет черной и белой, — ответил я ему слова-
ми Жерара де Нерваля.
— Точно, что-то в этом роде. Ты только представь, я так
себя чувствовал именно в тот момент, когда ты... Слушай,
а ты что: действительно врезал Нарциссу?
— Ясное дело. Ему и...
Мне показалось, что Марта ждала от меня подробного от-
чета. Из какого-то извращенного духа противоречия я ре-
шил ничего не рассказывать и оборвал себя на полуслове.
Клубок, клубок, который она хотела распутать из сострада-
ния, бедная узница, уже свободная, но еще не знающая об
этом.
— Больше он пакостить не будет. Можете быть в этом
уверены. Как бы дело ни повернулось дальше, все будет ре-
шаться здесь — и там. — Я указал на картину Ренато, сделав
жест, который, по моим воспоминаниям, можно квалифици-
ровать как величественный.
Ренато несколько секунд молчал, словно оценивая сказан-
ное мною, а потом начал смеяться — тем рождающимся в лег-
кой улыбке смехом, что так хорошо получается у актеров
Шекспировского театра. Повинуясь внутреннему порыву, он
крепко обнял меня — крепко-прекрепко, чтобы не посрамить
память долгого времени занятий тяжелой атлетикой и при-
вычки к физическому труду. Чуть не задохнувшись, я услы-
шал его голос, донесшийся до моего уха вместе с жарким,
влажным дыханием:
— Это значит, я написал то, что должен был написать.
Понимаешь ты меня или нет? Я уже действительно поверил
в свое безумие, но оказывается, что делал все правильно.
А ты — ты только что разобрался с остальным, отбросил,
уничтожил все непонятное.
Из-за плеча Ренато моим глазам открывалась следующая
панорама: Сусана — в дверях, с устремленными на меня гла-
зами, с подносом, на котором виднелось несколько рюмок.
Дальше — Хорхе, глядящий на Тибо-Пьяццини, затихшего
110
Дивертисмент
у него на руках. Марта — на ковре, маленькая и бледная, как
какая-нибудь статуэтка, потерявшая всю свою живость
и почти незаметная; она — почти незаметная!
Ренато наконец разомкнул объятия и поспешил взять
поднос из рук Сусаны. Он шел спокойно, уверенно, с видом
человека, который уже ничего ни от кого не ждет, потому что
в какой-то степени он уже далеко от всего и от всех. Подне-
ся мне рюмку, он наклонился к Марте, протягивая ей дру-
гую. Я увидел, как он, почти извиняясь, гладит ее по голове
и предлагает выпить.
— Ого, ну и дела, — еще не уверенный в том, что правиль-
но понимает происходящее, сказал Хорхе, приподнимаясь
с дивана. — А Тибо-Пьяццини-то, похоже, умер.
Я положил его на кухонный стол и долго смотрел на Су-
сану, которая в молчании вышла в кухню вслед за мной.
— Это может показаться глупым, но, по-моему, животные
не умирают просто так, — сказал я, вынимая платок, чтобы
вытереть катившуюся по щеке Сусаны слезу. — Любой из
нас может вот так потерять сознание и, не приходя в себя,
умереть. Но чтобы кот — нет, так не бывает.
Сусана отвернулась к двери, она смотрела на студию
«Живи как умеешь*. Вдруг я почувствовал исходившую от
нее волну холодной, отливающей металлом ненависти, вы-
рывавшейся наружу, пожалуй, только в ее взгляде. Ни голос,
ни жесты никогда не выдали бы ее.
Я положил руки на плечи Сусаны, привлек к себе и стал
целовать ее в затылок, в шею. Она не отстранялась, не выры-
валась, но была все так же далека и недоступна. Она была не
моей.
— Я знаю, Су, я все знаю, — шептал я ей, надеясь, что не
слова, а мой внутренний зов достигнет ее души. — Я столько
всего понял, вот только этот вечер...
В первый раз она посмотрела на меня в упор и спросила:
— Что — этот вечер? Это их вечер, так ведь?
Я провел ладонью по мягкому боку Тибо-Пьяццини.
— Нет, уже не их. Сусана, присмотрись: Марта — что Мар-
та? Ее теперь можно только пожалеть. Ее предали и бросили.
111
Хулио Кортасар
и она постепенно начинает это осознавать. Марта была
в этой игре крапленой картой. Она оказалась ненужной, а те-
перь так и осталась лежать — поверженная, бесполезная,
жалкая и — неопасная.
Сусана прижалась ко мне, словно я говорил о ней, мы по-
целовались — не столько из страсти, сколько желая обрести
хоть какой-то покой, что очень помогло нам обоим. Я поду-
мал, не осталось ли в этой игре еще одной — козырной —
карты, а еще и о том, что вечер только начинается. Обнял
Сусану за талию, и мы вместе вернулись в студию, где Рена-
то, преувеличенно жестикулируя, спорил по поводу проро-
честв Паоло Учелло. Хорхе впал в молчаливую задумчи-
вость, и только Марта воодушевленно возражала, движимая
скорее всего тем чувством противоречия, что заставляло ее
вечно вставать в оппозицию к мнению Ренато. Чтобы поч-
тить память Тибо-Пьяццини, мы решили не устраивать бур-
ного ужина и постановили, что Хорхе сходит в ресторан на-
против и принесет вина и бутербродов. Ренато дал ему денег,
и мы втроем вышли в прихожую. Едва за Хорхе закрылась
дверь, я посмотрел Ренато прямо в глаза.
— Ты ничего мне не хочешь объяснить? Что это за иг-
рушки в занавешенную картину, все эти дурацкие увере-
ния: «Я написал то, что должен был написать», да и все ос-
тальное?
— Ты только не кипятись, а то сам обожжешься, — не
улыбнувшись, отшутился Ренато. — Не мешай, не лезь не
в свое дело. Я хочу провести этот вечер с друзьями, с тобой,
наконец; посидим, поболтаем. Считай, что это своего рода
бдение над оружием в ночь накануне посвящения в рыцари.
А завтра...
В его взгляде вновь заискрилось любопытство.
— Нет, ты действительно съездил Нарциссу по физионо-
мии? — переспросил он, словно еще не до конца поверив
в правдивость моего рассказа. — Ну, ты даешь, старик!
— Кто-то все равно должен был это сделать, рано или по-
здно, — сказал я, пытаясь поддеть Ренато; он же, как всегда,
остался глух к подобным намекам.
— Да, неспроста все так переменилось, — пробормотал
он. — Ладно, пошли, Инсекто. Нужно бдеть над мечом, ибо
112
Дивертисмент
завтра... Все настолько изменилось, и, скажу я тебе, это не те
перемены, которые легко стерпеть и выдержать.
— Единственное, что я готов терпеть, — это перемены, —
нашелся я с ответом. — Неподвижность и повторение того,
что уже было, гнетут тебя. Меньше бдений над мечами —
больше ясности. Ты мне объяснишь наконец, или нет, что за
чертовщина здесь происходит?
Ренато захохотал и снисходительно потрепал меня по ще-
ке. На вид он казался счастливым и довольным, но было та-
кое ощущение, словно какая-то страшная беда присвоила се-
бе на время внешние черты, слова и жесты счастья.
— Завтра, Инсекто, завтра. В конце концов, ты в любом
случае остался бы у меня ночевать. Не отбирай у меня моего
сейчас. Понимаешь...
И он неожиданно со всей силой втолкнул меня в дверь
«Живи как умеешь*, где Сусана и Марта, не глядя друг на
друга, накрывали на стол; из-под ргск ир1 проигрывателя
лился голос Уго дель Карриля: пускай в карманах свово пар-
нишшы всегда найдешь ты себе деньжонки, пускай пойдешь
ты вдоль по проспекту с веселой музычкою милонги, и кто
увидит тебя, тот скажет, тот просто ахнет: «Ну и девчонка!»
— Четыре — с ветчиной, четыре — с мясом, по четыре
с сыром, с анчоусами и с копченой колбасой, — объявил
Хорхе. — Пять видов по четыре штуки каждого. Я все специ-
ально так рассчитал, смотрите: на каждого приходится по че-
тыре бутерброда любого вида, кроме одного. Лично я готов
обойтись без сыра. Что-то здесь темновато, теЬг 1лсЬ(*,
будьте так любезны. И уберите немедленно эту пластинку,
а не то меня сейчас вырвет.
Подойдя к проигрывателю, Марта снова поставила «Рука
в руке».
— Представь, что ты слушаешь «Мадам Баттерфляй», —
посоветовала она. — Ты у нас будешь Пинкертоном. Вот ведь
славное имечко. Пинкертон. Пейте пиво «Пинкертон», мой-
тесь мылом «Пинкертон». — Она смотрела на нас, не задер-
живая взгляд ни на ком конкретно, думая о чем-то своем. —
1 Звукосниматель (англ.).
2 Больше света (нем.).
113
Хулио Кортасар
Грустно все это, ребята.. Грустно, как на похоронах. Да, так
ведь у нас сегодня и есть похороны с поминками.
Я видел, как она старалась не смотреть на Сусану — слов-
но где-то далеко разбивались тончайшие стекла, словно ре-
зонировала где-то в пустоте крохотная колбочка ампулы для
инъекций, и лишь одному мне было дано слышать эти звуки.
Кто-то передал мне бокал с вином, я выпил его залпом и уви-
дел, что Ренато, осушив свой бокал, вновь наполняет его до
краев, глядя при этом куда-то вверх, в потолок.
— Раздача бутербродов, кто не успел — тот опоздал, —
объявил Хорхе, усаживаясь на пол и ставя рядом с собой
поднос с бутербродами. — Так, начали: это — тюленю, это —
медвежонку, это — нашей 1уз <1апз 1а уаЛёе1, а четвертый —
нашему рыцарю-защитнику. Инсекто, держи — с колбасой.
Он так идет твоей кровожадной, дикой натуре. Знал бы ты,
как я тебя люблю, Инсекто. Таких, как ты, осталось очень
мало. Жаль, что сестренка уже объявила на тебя монополию;
если бы не она, я бы в лепешку разбился, чтобы завоевать
твое дружеское расположение. Хочешь, я почитаю тебе одно
стихотворение, чтобы доказать тебе, что я не дурак и хорошо
воспитан? Но сначала ты — расскажи нам в подробностях
все, что у вас там было с Нарциссом.
— А вот заткнуться ты не хочешь? — рявкнула на него
Марта, подкрепляя слова хорошим ударом по коленке брата
— ОЪдесСюп зизЫпес!2, — согласился я. — Все важные
и серьезные разговоры переносятся на завтра
При этом я посмотрел на Ренато, который, видимо, решил
напиться, чего добивался методично, но без особого желания.
— Ну что, сыграем в варьете? — предложил он, поставив
бокал на пол и садясь на стул верхом, задом наперед. — Су,
ты согласна?
Вопрос прозвучал почти как приказ — столько в него бы-
ло вложено настойчивости и требовательности. Похоже, Су-
сана поняла это не хуже меня. Она улыбнулась — да, улыб-
нулась, в первый раз после чтения ^аЪЪепгоску* —
и согласилась с предложением брата.
1 Лилия долины (франц.).
2 Возражение принимается (англ.).
114
Дивертисмент
— Могу исполнить свой знаменитый номер с исчезновени-
ем в платяном шкафу и возвращением в виде посылки нена-
ложенным платежом, — сказала Сусана. — Предлагаю также
фокус со шляпой, превращающейся в кастрюлю горохового
супа. Если Ренато подставит голову, суп я обещаю найти.
Марта и Хорхе как всегда хитро, заговорщически перегля-
нулись.
— Самые достойные и знаменитые на весь мир брат с сест-
рой предлагают вам свое содействие во всем, — объявил Хор-
хе каким-то гулким голосом. — Почтеннейшей публике нуж-
но только попросить, а мы будем исполнять все ее желания.
— Ох, я тебя сейчас попрошу! — пригрозил я. — Ладно,
сделаю тебе подарок: попрошу, чтобы ты прочитал мне что-
нибудь из твоих стихов.
— Увы, но их в природе больше не существует...
— Увы, дело обстоит именно так, — подтвердила Марта. —
Вот если только что-то завалялось у меня в сумочке. Точно,
есть одно. И не из худших, Хорхе, очень даже приличное.
Слушайте внимательно, дамы и господа. Это произведение
получило для сегодняшнего представления особое название.
ИЕМОЫ5 ЕТМЕКУЕШЕЗ1
О холмах и ветрах
о вещах что ищут имя свое чтобы войти
словно дерево или облако в мир
о тайнах раскрытых луной
что дробится в колодцах либо в песчинках
с надеждой я говорю
Все ничто по сравнению с этой
жаркой и нежной волной что омывает тело
Даже и тишина прародитель снов
Жизнь
этот образ соразмерный для глаза
ввысь
вечно жить
1 Демоны и чудеса (франц.).
115
Хулио Кортасар
Ничего не говоря, мы прилежно жевали бутерброды, Ре-
нато подлил всем вина. Мы все так любили Хорхе, его стихи
были так близки нам (как облака или деревья); можно было
слушать их в исполнении Марты, молчать — и быть счастли-
выми. Первым, подняв заигравший в свете лампы бокал, ти-
шину нарушил Ренато.
— За тебя, певец жизни! Слушай, можно, я тебя кое о чем
попрошу на сегодня?
— Все, что хочешь, — заверил его Хорхе.
— Да в общем-то ничего такого сложного: сочини нам
что-нибудь траурное, какой-нибудь достойный, убедитель-
ный плач или причитание.
Мы было подумали о Тибо-Пьяццини, но затем все внима-
тельно посмотрели на Ренато, сидевшего с возвышенно-похо-
ронным выражением на лице. А может быть, эта мысль при-
шла в голову только мне, потому что только я слышал, как он
говорил: 4Не отбирай у меня моего сейчас. Понимаешь...*
Хорхе вздохнул.
— Плач по художнику, уставшему от всего мира. Тут при-
дется изрядно мозгами пошевелить. И вот что, давайте, пока
я буду напиваться, вы делайте что-нибудь, а я вам поаплоди-
рую. Вот ты, Сусана, что ты умеешь делать?
— Я? Восхищаться тобой, Хорхе. Разве этого мало?
— Более чем достаточно. А ты, Инсекто? Вот скажи, поче-
му бы тебе не почитать нам какой-нибудь из сонетов? С вы-
ражением, и чтобы ручками так... Уже приближАется шЕст-
вие — звОнкие гОрны слышнЫ... — Тут он запнулся
и искоса посмотрел на Марту.
— ...в сиянии солнца сверкает воителя меч, — пробормо-
тал я. — Вот уже второй раз эти строчки вылезают, как
джинн из бутылки, в самом неподходящем месте. Эй, Рена-
то, когда нам представят меч?
Может быть, мне и не стоило задавать этот вопрос,
но и смолчать было уже невыносимо. Все мы идиотски ста-
рательно обходили интересовавшую нас тему, и, полагаю,
сам Ренато воспринял мой выпад скорее с благодарностью,
чем с обидой.
— Только не сегодня, друзья, — весьма любезно ответил
Ренато. — Завтра — вот великое слово, великое оправдание
116
Дивертисмент
любой задержки. Ве\ йотап поп с'е сегСегга1. Поэтому, госпо-
да флорентийцы, сЫ уио1 еззег ИеЬо, 31а2. Я поднимаю этот
бокал белого «Аризу* в память о Лоренцо Великолепном.
— Завтра, — проговорила Марта, механически повторяя
тост. — Даже это слово — как по-разному оно может звучать.
Оегпат, 1отогго^, завтра — ужас какой-то!
Я заметил, как подрагивает рука, на которую Марта, сидя
на ковре, оперлась. Она посмотрела вино на свет, осушила
бокал и, закрыв глаза, легла. Но перед этим сделала мне ка-
кой-то знак рукой, словно бы призывая к чему-то.
— Пожалуй, я прочту вам одно маленькое и вполне ду-
рацкое стихотворение, — объявил я, обрадованный такой
возможностью. — Это не сонет, да и вообще к поэзии это
произведение относится лишь косвенно. Я его написал по-
сле того, как услышал на пластинке одну песенку Дамии;
пластинка потом не то разбилась, не то осталась у кого-то.
Но стихотворение получилось, и даже ничего. Вот слушайте.
ЯВА
С'ез11а )эха. (Гсе1ш фи 5'еп уаэ
Мы останемся в одиночестве и это уже будет ночь
Мы останемся в одиночестве моя подушка и мое молчанье
и окно бесполезно глядящее
на корабли да угольное ушко моста.
Я скажу: Уже очень поздно.
Но мне не ответят ни перчатки мои ни расческа
только твой запах забытый
словно письмо на столе.
Съем яблоко выкурю сигарету
понаблюдаю как убирает рожки улитка ночь
лежащая в черной бархотке
Я скажу: Уже ночь.
И мы согласимся — о дом о пепел —
с шарманщиком что на углу подбирает
печальные рыбьи скелеты и маковый стебель.
1 Относительно завтрашнего дня нет никакой уверенности (итал.).
2 Кто хочет радоваться, пусть радуется (итал.).
3 Это ява того, кто уходит (франц.).
117
Хулио Кортасар
Сез11а]Ш)а
й'сеЫ циг з'епьа —
Пусть же, сердце, поет тот кто остается
кто остается чтоб сохранить дом.
Я так прочувствованно прочитал стихотворение, что Су-
сана даже расплакалась. Бедная Су: быть так хорошо знако-
мой со мной и при этом оставаться способной разреветься
над финальной сценой любого из романов Чарлза Моргана
Вихили, одними жестами, подтвердили право моего творе-
ния на существование.
— Очень похоже на одну вещицу, от которой был без ума
наш покойный папаша, дон Леонардо Нури, — заметил Хор-
хе. — Но следует признать, что Инсекто не без изящества
пользуется техникой раннего Неруды, сочетая ее с сентимен-
тальностью Карриего. Результат получился весьма недурной.
Хорхе насмешничал и при этом смотрел на меня со щенячьей
нежностью. Он говорил, что моим коньком должна быть гноми-
ческая, нравоучительная поэзия, что мне следовало бы перело-
жить стихами телефонный справочник. Он все говорил и гово-
рил — пока не подавился куском бутерброда, да так, что Марте
пришлось изо всех сил колотить его по спине. Хорхе все еще до-
кашливал, валяясь на полу и картинно извиваясь в театрально
преувеличенных конвульсиях, когда—совершенно неожиданно
для всех — хлопнула входная дверь. Вихили, инстинктивно по-
тянувшись друг к другу, напряглись всем телом. Спокойнее всех
выглядела Сусана: взглядом и легким движением головы она
сделала Хорхе замечание по поводу оставленной нараспашку
двери, а затем направилась в прихожую. Я испытал чувство, на-
верняка хоть когда-либо испытанное каждым: смесь ощущений,
когда тебя словно что-то давит и крутит там — ну там, внизу, —
и одновременно покалывает где-то в затылка Ренато внешне во-
обще никак не отреагировал на то, что случилось, и продолжал
с самым серьезным видом вертеть в руках поднятый к свету бо-
кал — словно маленькую сверкающую и искрящуюся карусель.
— Кто там? — крикнула Марта каким-то не своим, будто
в гипнозе, голосом.
Нашим глазам предстала очень серьезная и вниматель-
но-настороженная Лаура Динар. В руках она держала —
118
Дивертисмент
словно молитвенник — маленькую сумочку. Ноту риге гХ.
ЪеагС апй зоипс! т Ьеас!1, — вспомнился мне Теннисон. Лау-
ра переводила взгляд с одного из нас на другого, она раз-
глядывала нас серьезно, чуть наклонив голову, без тени
улыбки на лице.
— Я понимаю, уже поздно, очень поздно, — зачем-то ска-
зала она то, что было и так очевидно. — Но дверь у вас от-
крыта, и я услышала голоса...
Сусана нарушила угнетающую статичность нашего на-
тюрморта (а до этой секунды мы наверняка изрядно напоми-
нали рыбу, разложенную на столе; ни дать ни взять — творе-
ние кисти Энсора), сделав жест, едва ли не самый древний
в системе знаков, если не считать занесенного для удара ку-
лака. Во взмахе ее руки было предложение крова, места
у очага и хлеба-соли, но Лаура от всего отказалась, тоже дав
понять это одним сдержанным жестом.
Все, что происходило в тот вечер, наверняка останется
в моей памяти навсегда. Но сильнее всего в нее врезалось па-
учье движение руки Марты, скользнувшей по ковру и впив-
шейся в рукав рубашки Хорхе, который уже выпрямился, го-
товый вскочить и ринуться навстречу Лауре. Рука Марты —
это были все мы, даже Сусана влилась в общий порыв, в не-
человеческую силу пальцев, что отчаянно — но не выставляя
это напоказ — пытались пригвоздить Хорхе к тому месту, где
он сидел, удержать его рядом с нами — навсегда.
Но он, как герой древних преданий, легко, одним движе-
нием руки, сбросил все оковы и, вскочив на ноги, шагнул на-
встречу Лауре, неподвижно ждавшей его у двери.
— Да, это я, — просто сказала она. — А ты что, проводишь
меня? Вот здорово.
••
и
Быстрее, быстрее, времени терять больше нельзя. В тот час,
когда, казалось бы, как никогда нужно было объясниться друг
с другом, мы молча сели на ковре в кружок, словно красноко-
1 Здесь: сердцем чиста и голова не пуста (англ.).
119
Хулио Кортасар
жие в вигваме, и принялись за бутылку коньяка, которую Сут
сана, как всегда вовремя, принесла откуда-то с кухни, не сказав
при этом ни слова. Марта положила голову на плечо Ренато
и плакала, рассеянно разглядывая узоры на ковре, она плакала
и пила, поочередно — пила и плакала, а я тем временем на-
ощупь нашел подставленную ладонь Сусаны и едва заметно
погладил ее. К полуночи мы покончили с коньяком и воззри-
лись друг на друга, несколько успокоившиеся, но ничуть не
менее запутавшиеся, по-прежнему не знающие, что делать.
— Марту нужно куда-нибудь увести. — Ренато был, как
всегда, лаконичен. — Но, Инсекто, домой ей сейчас никак
нельзя.
— Ни домой, ни куда бы то ни было я ее не поведу, — по-
следовал мой ответ. — Лично я вообще никуда не пойду, ос-
танусь здесь до утра.
— Нельзя же отпускать ее одну в таком состоянии.
— Ничего со мной не случится, я, если надо, и сама пре-
красно дойду, — буркнула Марта из-под прядей волос, за-
крывавших ее заплаканные глаза.
— А тебя вообще не спрашивают, — взяв ее за руку, веско
заметил Ренато. — Сусана...
— Хорошо, я ее провожу.
(«Су, помогав)
— Куда? — спросил я.
— Не знаю, куда скажете. Да хоть к тебе домой. Если на-
до, я побуду с ней до утра, а завтра — все по своим норам.
Завтра.
— Не хочу я никуда уходить, — запротестовала Марта,
для чего ей пришлось выплюнуть попавший в рот локон. —
Здесь есть ковры, кресла, столы. Я могу поспать с Сусаной
или где-нибудь в гостиной.
Похоже, она уже поняла, что домой ей сегодня возвращать-
ся не стоит. Ее дом на одну ночь перестал быть ее домом. Мар-
та еще пыталась что-то возражать, но было ясно, что выпила
она слишком много, и, не обращая внимания на протесты, Су-
сана повела ее в ванную, чтобы ополоснуть ей зареванное ли-
цо, а я отправился ловить такси. Из подъезда они вышли, как
две сестренки — под ручку. Марта выписывала ногами немыс-
лимые кренделя, которые Сусана, как могла, старалась скор-
120
Дивертисмент
ректировать и свести к движению по прямой. Я помог им
сесть в машину, и Марта, забившаяся в дальний угол сиденья,
тотчас же заснула. Сусана сжала мне руку и сказала:
— Лучше бы я осталась с тобой.
— Нет. Сегодня я просижу ночь в студии Ренато, пробол-
таю с ним до утра. А завтра...
Завтра. Какие же мы все глупые!
— Замок на входной двери чуть туговат, — предупредил я
Сусану, — поворачивай влево й нажимай сильнее. Спокой-
ной ночи.
Во сне Марта плакала, такой я ее навсегда и запомнил, ее
образ хранится в моей памяти, как фотография того, кто уе-
хал далеко, куда-то за океан; она очень изменилась, но не хо-
чет в этом признаваться, и тогда — плачет.
— Ну что? — спросил я Ренато. — Как насчет совместно-
го бдения над оружием?
— Лично я не против. Давай перетащим сюда диван, а по-
том поставим лампы так, чтобы свет падал ровнее.
Мы быстро навели порядок. Я отнес остатки ужина в кух-
ню, где мне пришлось переложить Тибо-Пьяццини на мрамор-
ный подоконник; иначе бокалы и тарелки не поместились бы
на столе. Через окно в кухню проникал свежий ветерок, ночь
была тихая — почти как пишут в книжках. Когда все было го-
тово, Ренато подошел к мольберту и сорвал с него резавшее
глаз желтое покрывало. Полулежа на диване, я впился глазами
в меньшую фигуру. В персонаже, собиравшемся войти в дом,
легко угадывались черты Ренато. Столь же безошибочно узна-
вался человек с мечом на первом плане: это был Хорхе.
Я подумал, что были в истории мечи, носившие имена
«Колада* или «Экскалибур». Мы, портеньос, тоже имели
право на свой меч; и почему бы ему не называться Лаурой?
Мы проболтали всю ночь напролет, и на рассвете я стал
свидетелем того, как Ренато уничтожал свою картину, мерт-
венно-бледный от бессонной ночи и от выкуренных сигарет,
но, как всегда, решительный.
121
Хулио Кортасар
Я же начал день с того, что решил исполнить один малень-
кий, но показавшийся мне весьма значительным ритуал. Со-
орудил очаровательный подарочный пакетик, завернул в него
сувенирчик — на память о «Живи как умеешь*, сказал Ренато
«прощай» и, едва расвело, вышел на улицу. Подгоняемый ут-
ренней свежестью, я прогулялся бодрым шагом, затем поймал
такси и через четверть часа уже заходил в дом Вихилей. Клю-
чом, который мне был выдан в незапамятные времена, я про-
ложил себе путь в гостиную, смежную со спальней Хорхе. Ос-
мотревшись, я зажег лампу, висевшую над креслом в углу, где
было так удобно читать, и положил на журнальный столик
свой подарочек, предварительно как можно заметнее написав
на нем имя адресата. В доме стояла полнейшая тишина, и мне
не составило труда представить Хорхе и Лауру — спящих, тес-
но прижавшись друг к другу, посреди бескрайних пустынь
простыней и снов.
После этого я направился домой — пешком, чтобы дать
Сусане время растолкать Марту и привести ее в божеский
вид для наступившего нового дня. До поры до времени я
предпочел не беспокоить девочек и шел не спеша, думая
о Хорхе, о том, какое у него будет лицо, когда он обнаружит
пакетик, и потом — когда откроет его и увидит сувенир из
студии Ренато: голову Тибо-Пьяццини, отличный подарок
на память о «Живи как умеешь».
Буэнос-Айрес.
Карнавал 1949 года
шшн
Роман
Я написал «Экзамен» в середине 40-х годов в Буэнос-Айре-
се, где воображению не нужно было много добавлять к исто-
рической реальности, чтобы получить то, о чем читатель
узнает из книги.
В те времена опубликовать книгу било невозможно, и ее
прочли лишь некоторые мои друзья. Впоследствии, находясь
уже вдали от тех мест, я узнал, что мои друзья в некоторых
эпизодах книги увидели предвестье событий, ознаменовавших
наши 1952 и 1953 годы. Яне ощутил счастья от того, что уга-
дал в этой нашей некрологической лотерее. Это было слишком
легко: аргентинское будущее так упорно вытекает из насто-
ящего, что предсказывание грядущих событий не требует от
предсказателя особых дарований.
Я публикую это старое повествование потому, что мне,
невзирая ни на что, нравится его свободный язык, сюжет без
поучений, его особая, буэносайресская, грусть, и егце потому,
что кошмар, которым оно было рождено, по сей день жив
и бродит по улицам города.
Хулио Кортасар
I
«II у а (етЫетеп!; сРаппеез, ^е т'еп а11а1з сЬаззег 1а %\Ыет
<Геаи ёапз 1ез тага1з Ае ГОиезС, — еС сотте й п'у ауай раз
аЬгз Ае сЬеттз ее Гег йапз 1е рауз ой П те (аНай Уоуа§ег, ]е
ргепа1з 1а д&щепсе*1.
«Удачи тебе и — побольше куропаток*, — подумала Кла-
ра, отходя от двери в аудиторию. Голоса Чтеца уже не было
слышно; изумительно изолированы залы в Заведении: стоит
отойти на два шага — и сразу погружаешься в чуть жужжа-
щую тишину галереи. Клара пошла было к лестнице, но в не-
решительности остановилась у входа в коридор. Сюда отчет-
ливо доносился голос Чтеца из секции А: современный
английский роман. Но едва ли Хуан в одном из этих залов.
«Беда в том, что с ним никогда ничего неизвестно*, — поду-
мала Клара. И все-таки решила пойти и посмотреть; яростно
зажав под мышкой папку с записями, свернула налево, хотя
с таким же успехом могла пойти и в противоположном на-
правлении. «\Уаз 1Ьеге а ЬизЪапё?* — «Уез. НизЬапё (Ней о(
ап1;Ьгах>. — «АпгЬгах?» — «Уез, {Ьегетогеа кЛ оГсЬеар зЬау-
1П8 ЬгизЬез оп Ле тагке^изй сЬеп8 —
Неплохо бы остановиться на секундочку и посмотреть,
может, Хуан...
«Зоте о( Лет тГес*;ес1. ТЬеге \уаз а геби1аг зсапсЫ аЬоиС
И>. — «Сопуешеп1>, — зи^ез^ес! Ро1гоЛ Но его не было. Уже
без четверти восемь, а Хуан сказал, что придет в половине
восьмого. Такой балда. Сидит, наверное, в какой-нибудь ау-
1 4 Много лет тому назад я собрался на охоту за дичью в область запад-
ных озер, и, так как в том краю, куда я направлялся, не было железных до-
рог, я нанял дилижанс* (франц.).
2 «У вас был муж?» — «Да. Он умер от чумы*. — <*От чумы?* — «Да, тог-
да в продаже появилось много дешевых кисточек для бритья... (англ.).
3 некоторые из них были заражены. Разразился настоящий скандал на
этой почве*. — «Убедительно*, — согласился Пуаро (англ.).
126
Экзамен
дитории среди паразитов, завсегдатаев Заведения, сидит
и слушает не слыша. В прошлые разы они встречались вни-
зу, у лестницы, но, может, Хуану почему-то пришло в голову
подняться этажом выше. «Какой балда. Если только он не
опоздал-, если только...* В прошлые разы опаздывала она.
«Ну-ка, сходим на ту галерею, наверняка он застрял там*.
«...Вапз 1ез тёкхНез поиз Гауопз уи, 1ез етргип^з е1 1ез
бсЬап^ез з'еНесХмепЬ 1:гёз зоиуеп!; раг*1. Нет, и там его не бы-
ло. «Хороший голос у этого Чтеца*, — подумала Клара, ос-
танавливаясь у двери. Аудитория была ярко освещена, и от-
четливо видна табличка с названием книги: «Ье 1луге <1ез
СЬапзопз, ои 1п1;го(1ис1;юп к 1а СЬапзоп РориЫге Ргап9а1зе
(Непп Эауепзоп)2. Глава II. Чтец — сеньор Роберто Чавеск
«Это, верно, тот, что в прошлом году читал Лабрюйера», —
подумала Клара. Голос легкий, без нажима, прекрасно вы-
держивал все пять часов чтения. Чтец сделал паузу, и тиши-
на рассыпалась, как полная ложка тапиоки. По длительнос-
ти паузы слушатели понимали, где точка, где абзац, а где
подстрочное примечание. «Подстрочное примечание», —
решила Клара. Чтец прочитал: «Уо1Г 1й-с!еззиз 1а зесопйе раг-
йе <1е 1а Лёзе ее С. Вгошуег иВгя Уо1кНес1 ш Беи1зсЫап(1,
РгапкгеюЬ...**3 «Хороший чтец, из лучших. Я бы не смогла
читать, я все время отвлекаюсь, а потом начинаю гнать во
весь опор». Да еще нервная зевота, когда читаешь вслух; ей
вспомнилось, как в пятом классе сеньорита Капельо застав-
ляла ее читать куски из «Марианелы*. Первые страницы
шли хорошо, а потом напала зевота, и удушье медленно под-
нималось к горлу, ко рту, а сеньорита Капельо с ангельским
личиком слушала в восторге, и вдруг — вынужденная пауза,
чтобы подавить зевоту (ей показалось: она вот-вот зевнет
и передаст свою зевоту Чтецу, бедняга, какая жалость), —
и опять читаешь, пока зевота не одолеет, нет, конечно,
она бы Заведению не подошла ни в коем случае. «Вон он,
1 4 Как мы убедились, заимствования и подмены в мелодиях случаются
достаточно частое (франц.).
2 «Книга песен, или Введение к французской народной песне (Анри Да-
вансон)* (франц.).
3 ««Смотри вторую часть работы К. Брауэра 'Народные песни в Герма-
нии, Франции..."* (франц., нем.).
127
Хулио Кортасар
Хуан, — подумала Клара. — Идет спокойно, в облаках вита-
ет, как всегда*.
Но это был не он, просто кто-то похожий. Клара разозли-
лась и направилась в противоположный конец галереи, там
ничего не читали, там пахло кофе, сваренным Рамиро. «По-
прошу у Рамиро чашечку, чтобы злость прошла». Было не-
приятно, что она спутала Хуана с другим. Толстуха Эрлик
сказала бы: «Поняла? Это штучки Гештальтской школы: да-
ны три линии, и в воображении завершаешь квадрат. Дано:
тело, более или менее худощавое, каштановые волосы, по-
ходка праздного портеньо, — и ни тебе: Хуан*. Гештальтской
школе можно... Рамиро, Рамиро, вот бы мне сейчас чашечку
твоего кофе, да только кофе — это для Чтецов и для доктора
Менты. Кофе плюс чтение текстов: Заведение. А времени —
без четверти восемь.
Две девушки выскочили из аудитории. На бегу перекину-
лись фразой и, не замечая Клары, бросились к лестнице.
«Мчатся слушать очередную главу из очередной книги. Все
равно, что крутить радио: танго — и сразу "Лоэнгрин" — ры-
нок — холодильники — Элла Фитцджеральд... Заведение
должно было бы запрещать подобную всеядность. Сперва
хорошенько усвойте одно, дорогие слушатели, и не беритесь
за Стендаля, пока не закончите "Зогоиби". Но в Заведении
распоряжается доктор Мента, слуга культуры. Читайте кни-
ги—и обретете себя. Верьте печатному слову, верьте голосу
Чтеца. Воспримите духовный хлеб. Эти две способны слу-
шать и русский роман у Менты, и испанские стихи, которые
так звучно читает сеньорита Родригес. Они глотают все под-
ряд, не прожевав, а выскочив из аудитории, съедят бутерб-
род в здешней закусочной, чтобы не терять времени, и по-
мчатся в кино или на концерт. Они — культурные, они —
начитанные. Я в жизни навидалась педантизма, по горло сы-
та...» У этих девушек бесполезно спрашивать, что они дума-
ют о происходящем в городе, в провинциях, в стране, в этом
полушарии и на нашей матушке-земле. Сведения — какие
душе угодно: Архимед — знаменитый математик, Лоренцо
Медичи — сын Джованни, «Кот в сапогах» — восхититель-
ная сказка Перро и так далее... Она снова оказалась на пер-
вой галерее. Некоторые двери заперты, жужжащая тишина,
128
Экзамен
голос Чтеца. «"Ьез Тетрз Моёетез", № 50, декабрь 1949.
Чтец — сеньор Осман Каравацци». «Надо бы послушать чте-
ние журналов, — подумала Клара. — Наверное, занятно, те-
мы мелькают одна за другой, как в непрерывном киносеансе:
все начинается в тот момент, когда вы входите*. Она почув-
ствовала, что устала, и пошла туда, где галерея выходила во
двор. Уже зажглись звезды и фонари. Клара села на холод-
ную скамью и поискала шоколадку «Долка» с орехами.
Сверху, из окна, доносился сухой и отчетливый голос. Мой-
яно, а может, "доктор Бергман, который за три года прочитал
всего Бальзака. Если только не Бустаманте... А на третьем
этаже, наверное, гнусавая доктор Вольф гнусавит своего
Вольфганга Гете и малышка Мэри Роббинс заливается-чи-
тает Найджела Болчина. Клара почувствовала, что от шоко-
лада смягчилась и уже не злится на мужа; ее не разозлили
и большие часы на углу, пробившие восемь. По сути, вино-
вата она сама, что пришла сюда, в Заведение, — едва ли Хуа-
на действительно интересовало чтение. В пору, когда вести
интересные курсы или читать оригинальные лекции трудно,
цель Заведения — не дать хлебу духовному остыть. На самом
же деле оно годилось на то, чтобы встретиться тут с другом
и поболтать вполголоса, одновременно осуществляя рос-
кошную программу практических занятий, составленную
доктором Ментой и деканом Факультета. <Ну, конечно, док-
тор, молодость есть молодость, дома они ничего не учат.
А мы заставляем их слушать произведения литературы в ис-
полнении наших первоклассных Чтецов (у них профессор-
ское жалованье, гребут кучу денег); слово, хочешь не хо-
чешь, доходит, разве не так, доктор Мента?* Доктор Мента...
Если я стану повторять все их хитроумные уловки, то и сама
в конце концов уверую в Заведение. Лучше дожевать шоко-
ладку. Что там ни говори, а Заведение не так уж плохо;
под предлогом распространения мировой культуры доктор
Мента устроил сюда десятки Чтецов, и Чтецы читали, а де-
вушки слушали (главным образом девушки, они всегда при-
лежные ученицы и аккуратно выполняют программу прак-
тических занятий), что-нибудь от всего этого да останется,
но лучше, если не Найджел Болчин.
5 X. Кортасар
129
Хулио Кортасар
— Завтра вечером, — сказал Хуан, — решающий экзамен,
испытание. Ну, конечно, пообедаем. И на концерт пойдем,
разумеется. Экзамен поздно вечером, времени хватит на все.
Едва он повесил трубку, злясь, что было плохо слышно
и что уже так поздно, как тут же увидел Абеля: тот вошел
в бар через дверь, выходившую на улицу Карлоса Пеллигри-
ни. Абель был в синем костюме, страшно бледный и худой и,
как всегда, не смотрел ни на кого, а двигался бочком, точно
краб, обходя скорее не столы, а лица.
— Абель, — прошептал Хуан, облокачиваясь на стойку. —
Абелито!
Но Абель сел в углу, не видя его, а может, не желая видеть,
и уставился в стену. Хуан глотнул кофе. Он заказал кофе не
потому, что хотелось, а по привычке. Ему не нравилось зво-
нить по телефону из бара, не заказав прежде чего-нибудь.
Со спины Абель казался еще более худым и точно придав-
ленным непосильной ношей. Сколько времени прошло с тех
пор, как они виделись, — тогда у Абеля не было этого синего
костюма. «При деньгах*, — подумал Хуан. Куда естествен-
ней было бы им с Абелем поздороваться, пусть даже издали,
даже не пожимая рук. Между ними никогда не было раздо-
ра, какой может быть с Абелем раздор. Он смутно припом-
нил соплячек, которые появлялись у них в ванной комнате,
когда он, студент, поздно возвращался домой. Бедный Абе-
лито, действительно, это чересчур — спрашивать с него... Он
глотнул тепловатого и слишком сладкого кофе и любовно
оглядел пакет с цветной капустой. Войдя в бар, он сразу же
положил пакет на стойку около телефона, чтобы никому не
пришло в голову облокотиться или опереться на него рукой.
Какой-то блондин в рубашке без пиджака кричал в телефон-
ную трубку. Хуан еще раз глянул на Абеля, сидевшего в дру-
гом конце кафе, заплатил и вышел, с осторожностью неся
пакет с цветной капустой.
Он пошел по Кангальо, стараясь не натыкаться на спешив-
ших прохожих. Было жарко и многолюдно. Кафе на углах ломи-
лись от посетителей. «Какого черта они сидят допоздна? — по-
думал Хуан. — Какие жизни, какие смерти вынашивают тут?
А сам я какого черта оставил в Заведении? Подойти бы к Абелю
и спросить напрямик, почему у него такое опрокинутое лицо..>
130
Экзамен
У него сразу, как только увидел Абеля, мелькнуло подозрение,
что Абелито... Да нет, просто Абелито никому не нравился —
еще одна причина, почему Абелито попадается ему в кафе. Бед-
ный Абель, такой одинокий и все чего-то ищет, ищет.
«Если бы он действительно искал, он бы нас давно на-
шел», — подумал Хуан.
Он пересек улицу Свободы, потом Талькауано. По чет-
вергам Заведение было освещено особенно ярко. Ни одна
аудитория не простаивает. В один поток вместо тысячи слу-
шателей набивают шесть. Вот, наверное, Мента жалеет, что
не заполучил своего Кэванаха. Сидит там, в своем кабинете,
в темно-синем или черном костюме, просматривает счета,
благожелательно принимает посетителей: мы полагаем, что
следует повторить курсы Достоевского и Рикардо Гуиральде-
са. Слишком много времени уходит на журналы Централь-
ной Америки. Когда откроется фильмотека? Доктор Мента
сожалеет, но 31-я аудитория на шесть недель отдается Пере-
су Гальдосу. «Нелегко руководить Заведением*, — подумал
Хуан. Он взбежал по лестнице, перемахивая через две сту-
пеньки, и чуть не столкнулся с курносым Гомесом, который
мчался по лестнице вниз.
— Скажи честно — рвешь когти от полиции?
— Хуже — от толстухи Маерс, — сказал курносый. — Ес-
ли меня сцапает, начнет распространяться про теорию Дар-
вина и поведение антропоидов.
— Мамочка родная, — сказал Хуан.
— Или про свое семейство — о родственниках, о сестре, ко-
торая живет в Рамос Мехиа. Ну, пока. У тебя все в порядке?
— В порядке. А у тебя?
— У меня —
сказал курносый и мрачно удалился.
Хуан прошел через галерею во дворик, где — конечно
же — находилась — разъяренная — Клара. Он подошел к ней
сзади и пощекотал.
— Ненавижу, - сказала Клара, протягивая ему остав-
шийся кусок шоколадки.
— От тебя пахнет днем рождения. Подвинься, я сяду. Ты
похожа на жертву, на подопытное животное. Доктор Мента
сожалеет.
131
Хулио Кортасар
— Негодяй.
— И одариваешь меня благодатью, какой дарят родники
и холмы.
— Уже двадцать минут девятого.
— Да, время бежит и утекает сквозь пальцы.
Время подобно ребенку,
ведомому за руку:
смотрит назад...
Этот хайку я написал два года назад, представь себе... Кла-
ра, в этом пакете — чудесный цветной кочан.
— Ешь его сам, а не хочешь — сблюй. И кроме того, гово-
рят: не цветной кочан, а цветная капуста.
— Этот кочан — не для того, чтобы есть, — пояснил Ху-
ан. — А для того, чтобы носить его в пакете и время от време-
ни восхищаться им. Я полагаю, что сейчас самый момент,
чтобы восхититься цветным кочаном. А потому...
— Я бы предпочла вовсе не видеть твоей капусты, — ска-
зала Клара гордо.
— Ну, взгляни хоть одним глазком, просто для знакомст-
ва. Я отдал за него два девяносто на рынке «Дель Плата*.
Я не мог устоять перед его красотой, вошел в лавочку, и мне
его завернули. Он прекраснее, чем фламинго, а ты знаешь,
что я... Ну, посмотри...
— Замечательная капуста, я и так вижу, не разворачивай,
пожалуйста.
— Он похож на глаз насекомого, увеличенный в тысячи
раз, — сказал Хуан, проводя пальцем по плотной сероватой
поверхности. — Подумай только, ведь это цветок, огромный
цветок капусты, цветной кочан. Че, да он похож еще и на рас-
тительный мозг. О цветной кочан, какие в тебе мысли?
— Поэтому ты и опоздал?
— Да. А еще я звонил твоему отцу, он приглашает нас за-
втра на обед; и еще я смотрел на Абеля.
— Умеешь терять время, — сказала Клара. — Абель, па-
па... Нет, уж лучше цветная капуста.
— И еще я надеялся, что ты простишь меня, — сказал Ху-
ан. — Не говоря уже о том, что мы как раз поспели, чтобы не-
много послушать Мойяно. Как он ласкает голосом! Навер-
ное, может довести до оргазма и по телефону.
132
Экзамен
— Балда.
— Да, конечно. Но этот тип читает с таким совершенст-
вом, что абсолютно не важным становится сам текст. Мне
нравятся три блондиночки, которые сидят в первом ряду
и пожирают его глазами. Бедный радиокавалер. Погоди, я
заверну кочан как следует, а то как бы не испортить это цве-
точудо, этот цельнолитой цветной кочан, эту грандиозную
цветосилу, этот цветосмысл.
Слева, из аудитории, находившейся в начале галереи, до-
носилась словно молитва, приглушенная стеклянной две-
рью. «Бальмеса читают, — подумала Клара, — или Хавьера
де Виану».
Двое молодых людей вбежали, разъединились, чтобы про-
читать объявления на дверях, обменялись сердитыми знака-
ми. Бац! И без колебаний — на «Волчий романс*, читает Га-
лиано Сифреди. Парень в больших очках прилежно читал
девиз Заведения, золотыми буквами выведенный на стене:
«Ь'аг1 (1е 1а 1ес1иге сЬк Ыззег ГипафпаНоп
<1е ГаисШеш, $шоп 1ои1 а ЫЬ ИЪге, с1и
то ни рошгап* сгоне & 5а ИЪег1е*.
5{епаЪаР
(Однако никто не догадывался, что фраза эта принадле-
жала Андре Жиду, а доктору Менте ее продали за стендалев-
скую.)
«Главное — сколотить набор апокрифических идей, — по-
думала Клара. — Заставить знаменитость произнести то, что
она должна была произнести, но не произнесла: приладить
ко времени, вложить в уста Цезаря то, что долженствует ис-
ходить из уст Цезаря, даже пусть это было сказано Фридри-
хом II или Иригойеном..>
— Пошли, — сказал Хуан, беря ее под руку. — Пока есть
свободные места.
На середине лестницы они остановились, чтобы как сле-
дует разглядеть бюст Каракаллы. Кларе нравился властный
1 «Искусство чтения должно оставлять воображению слушателя если
не полную свободу, то по крайней мере возможность верить в свою свобо-
ду»-. Стендаль (франц.).
133
Хулио Кортасар
рисунок его бровей, сходившихся над глазами, словно мос-
ты. Проходя мимо, она всегда ласково дотрагивалась до не-
го, сожалея, что вырез ноздрей придавал лицу Каракаллы
подловатое выражение.
— В один прекрасный день он тебя укусит за руку. Кара-
калла, он такой.
— Кесари не кусаются. Тем более кесарь с таким ласко-
вым именем — Каракалла, владыка римлян.
— Ничего ласкового в его имени нет, — сказал Хуан. —
Как удар хлыста.
— Ты путаешь с Калигулой.
— Нет, Калигула — звучит как название лекарственного
растения. Два зернышка Калигулы на стакан меда. Или вот
так: небо калигулится, кто его раскалигулит? До свидания,
доктор Ромеро.
— Добрый вечер, молодые люди, — сказала доктор Роме-
ро, изо всех сил вцепляясь в перила.
— Скорее, Хуан; Мойяно, наверное, читает уже минут
двадцать.
— Это ты остановилась лобызать несчастного кесаря.
— А что такого? Каракалла того заслуживает, он добр
ко мне. Теперь на него никто не глядит, а бывало, глаз не
сводили.
— А он и глазом не моргнет, — сказал Хуан. — Римляне,
они такие. А доктор Ромеро стала как слон. Слон обернулся
и глядит на мой пакет. Учуял цветной кочан.
— И ты с ним пойдешь в аудиторию? — сказала Клара. —
Будешь шуршать бумагой, всем мешать.
— Если бы я мог, я бы вдел кочан-цветок в петлицу. При-
чуда в духе Каракаллы. Правда, красивый? Таких цветных
кочанов больше нет.
— Вполне сносный. Но дома у нас покупают крупнее.
— Ох уж мне этот твой дом, — сказал Хуан.
Чтец обозначил конец главы паузой. И прежде чем начать
новую, позволил желающим откашляться, достать носовые
платки, обменяться краткими впечатлениями. Как опытный
пианист, он давал несколько секунд передышки, однако не
134
Экзамен
затягивал ее, чтобы не рассеялись флюиды, эта плотная суб-
станция, которая склеивала его голос и сидевших в аудито-
рии людей, его чтение и их внимание, которое не так-то лег-
ко заполучить.
И, наклонившись, потихоньку —
«Мо1зе ргепай <1е Га^е,
пшз аизз1 Гаррагепсе. Ьез Ъапяшегз зез соп^трогатз, ^и,^1
ауай; дбраззёз к Ьтетйе апз еп тЯиепсе, а ^иагеп1Е еп Ьг^ипе...»1
— Дай я положу сверток между нами, — попросил Ху-
ан. — Толстуха, слева от меня, того гляди, раздавит кочан.
— Давай сюда капусту, — сказала Клара и потянула на се-
бя пакет (бумага зашуршала, Андрее Фава обернулся и скор-
чил им рожу).
В воцарившейся, наконец, тишине голос Чтеца лился не-
громко и без нажима. Клара вдруг вспомнила:
— А что он делал?
— Кто?
— Абелито в кафе.
— Не знаю. Наверное, искал тебя.
— А-а. Но ищет меня он там, где меня нет.
— Именно поэтому, — сказал Хуан, — и ищет.
— Замолчите, — заворчал Андрее. — Стоит вам появить-
ся, все катится к черту. Я отвлекаюсь, понимаете? Мозги вы-
ключаются.
«Абелито, — подумала Клара, дружелюбно глядя на, по-
жалуй, слишком тонкую шею Андреса и безжалостно внима-
тельно — на перманент, так портивший Стеллу, которая, ко-
нечно же, сидела рядом с Андресом. — Действительно, ищет
меня там, где меня нет и где никогда не было. Бедный Абе-
лито».
Стелла медленно засунула руку в карман Андреса. Совсем
нелегко засунуть руку в карман брюк, не своих, а мужчины,
сидящего рядом. Андрее с дурацким видом поглядывал на
нее искоса. Самое смешное, что носовой платок был совсем
в другом кармане.
1 4 Моисей, становясь старше, выглядел все внушительнее. Банкиры, его
ровесники, которых в тридцать лет он опередил по влиятельности, а в сорок
по богатству..> (франц.).
135
Хулио Кортасар
— Мне щекотно.
— Дай платок, я высморкаюсь.
— Поплачем вместе, дорогая, но платка у меня нет.
— Нет, есть.
— Есть, да не про вашу честь.
— Противный.
— Сопливая.
— Просил потише, — сказал ему Хуан, — а сам поднима-
ешь шум из-за платка. Уважайте хоть немного культуру.
Дайте послушать.
— Вот именно, — сказал толстяк, сидевший справа от
Стеллы. — Уважайте хоть немного.
— Совершенно верно, — сказал Хуан. — Именно это я
и говорю: уважайте хоть немного.
— Вот именно, — сказал толстяк.
Клара слушала: «Е^апйпе еп^гай, е* геёоппаИ; зиЪйетеп!
1еиг па1йё, роиг 1ез уеих с!о Мо!зе ети, аи 1аир6 е1 аи
Тгапзуааи1 —
и оценила умение Чтеца минимально пользоваться жестами.
<Я бы на его месте вовсю размахивала руками, — подумала
Клара, — а Хуан, читая мне заметку из "Критики", может оп-
рокинуть стул*. Она совсем отвлеклась и уже не способна бы-
ла сосредоточиться (она решила, что потом прочтет книгу са-
ма, как собиралась прочесть столько книг, которые так и не
прочитала), а потому принялась снова разглядывать спину
Андреса, волосы Стеллы, ничего не выражающее лицо Чтеца.
И удивилась, обнаружив, что ощупывает пальцами пакет,
словно насекомое скользит по холодной морщинистой по-
верхности кочана. Она поднесла пальцы к носу: пахло влаж-
ными отрубями, и дождливым днем в комнате с пианино и ме-
белью в чехлах, и спрятанным в шкафу альбомом «Для тебя».
Хуан оставил кочан на ее попечение и, дождавшись паузы,
подсел к Андресу слева. Теперь они могли разговаривать,
не мешая толстяку, потому что толстяк занялся разговором
с сеньорой, судя по внешности, пенсионного возраста, в ли-
ловом платье.
1 «Эглантин вошла и фазу же, в глазах взволнованного Моисея, верну-
ла реальность кротовой шкурке и Трансваалю» (франц.).
136
Экзамен
— В один прекрасный день она всерьез исследует содер-
жимое твоего кармана, — сказал Хуан, — и обнаружит, что
у тебя мало общего с Чарлзом Морганом.
— Инспекционная проверка, че, — сказал Андрее. — Ну,
что нового?
— Все по-прежнему. И вы, Стелла, хороши, как всегда.
— И вы все такой же, — сказала Стелла. — Все приятели
Андреса, как один, лгуны и бесстыдники.
— Ну, просто очаровашка, — сказал Хуан Андресу. —
Уверен, ты не понимаешь, какое сокровище тебе досталось.
— Не скажи, — ответил Андрее. — Я, как никто, умею це-
нить достоинства и очарование Стеллы. Я уже исписал не-
сколько тетрадей хвалами в ее адрес, и когда-нибудь потом-
ки узнают, чем для меня был этот город благодаря Стелле.
— А вы пишете, молодой человек? — спросил Хуан. —
Как замечательно. У вас большое будущее.
— А вы, юноша? Не пишете? Это очень печально, поверьте.
— О, не беспокойтесь, молодой человек. Я тоже пишу.
В нашей интеллигентской среде пишут все, буквально все.
А до меня дошли слухи, что вы ведете что-то вроде дневни-
ка, и мне бы хотелось его как-нибудь полистать, если вы не
против.
— Ты уже говорил об этом, — сказал Андрее. — Но это не
дневник, а скорее ночник — пишется ночами.
— Вы слышали? — сказала Стелла. — Похоже на сирену.
— Это и была сирена, — сказала Клара. — Да такая, что
пробуравит звуконепроницаемые перегородки нашего бого-
спасаемого Заведения.
— Мифология кончается, едва соприкасается с грубой ре-
альной действительностью, — сказал Андрее. — Лично я
предпочел бы пойти поболтать куда-нибудь, где можно,
не стесняясь, использовать свои голосовые связки. Стелла,
обожаемая, ты не рассердишься, если мы прервем твое ин-
тимное общение с литературой?
— Осталось каких-нибудь пять минут, — заныла Стелла,
легко путавшая факт присутствия с пользой, которую мож-
но было из этого факта извлечь.
— Пять минут — раз плюнуть, — сказал Андрее. — К тому
же Клара не дает слушать, шуршит бумагой. Невероятная
137
Хулио Кортасар
штука, че, как люди преклоняются перед этой так называе-
мой художественной литературой. Однажды вечером в луна-
парке на боксерских рингах я видел одного, который между
раундами успевал прочитывать пару страничек Ясперса.
— Я не собиралась мешать тебе, шуршать бумагой, —
сказала Клара. — Это все он, купил овощ и отдал мне на по-
печение.
— Я не хочу, чтобы его раздавили, — сказал Хуан. — Итак,
я сказал, перед тем как наш разговор грубо прервали, что не
имею ничего против того, чтобы ты дал мне почитать твои
последние эссе. Я высокого мнения о твоих литературных
опытах и, кроме того, смиренно следую предначертаниям
судьбы: читаю чужие жизни и умозаключения. Именно так
было с Абелем. А вот с Кларой гораздо хуже: она высказыва-
ет умозаключения устно, напрямую, как говорится, от про-
изводства к потребителю, без посредника. И самые, пред-
ставь себе, интимные подробности. У мамы четыре зуба —
вставные, брат — счастливый обладатель пластинок Синат-
ры. Зачем мы ходим в Заведение? Лучшие книги не здесь.
— Без пяти девять, — сказала Стелла. — Сегодня я была
невнимательна...
— Не расстраивайся, дорогая, — сказал Андрее. — Когда
это чтение закончится, я поведу тебя слушать Вики Баум.
— Противный. Ты что, не понимаешь: я хочу практико-
ваться во французском. А отвлекаюсь я по вашей милости.
Просто ужас.
Клара растроганно погладила ее по волосам. «Она притво-
ряется идиоткой или на самом деле — идиотка? — подумала
Клара. — Бедный Андрее, однако, похоже, он сам ее выбрал».
Волосы у Стеллы были густые, тугой волной ложились в ла-
донь, мягко скользили меж пальцев. И стояли нимбом вокруг
головы, сквозь который Клара увидела Чтеца: тот закрыл
кни1у и поднялся. Стулья затрещали и заскрипели, словно
обменивались друг с дружкой впечатлениями о прочитан-
ном. «Знания для бедны», — подумала Клара. Книжка за
книжкой, неделя за неделей. Свет мигнул два раза, погас
и снова зажегся — одна из удачных выдумок доктора Менты,
как очистить помещение в девять ноль-ноль.
Андрее, шедший рядом с Кларой, ощупал пакет.
138
Экзамен
— Добрый овощ, — сказал он. — А то ты больно худая.
— Боевая тревога, — сказала Клара. — Завтра решающий
экзамен. А ты, Андрее, зачем сюда ходишь?
— О, по правде говоря, я вожу Стеллу практиковаться
в фонетике. Мне самому все равно — ходить или не ходить.
Должно быть, привычка осталась с университетских времен,
и потом, здесь всегда кого-нибудь встретишь. Как мне, на-
пример, повезло сегодня.
— И правда, в последнее время мы так редко видимся, —
сказала Клара. — Дурацкая жизнь.
— Это плеоназм. Но в Заведении довольно занятно, к то-
му же Стелла воображает, что нам обоим это на пользу. Мне
лично больше всего нравятся сандвичи из здешнего буфета,
особенно с паштетом.
Клара искоса поглядела на него. Привычный, необыкно-
венный, шустрый таракан-очкарик. А он вдруг довольно рас-
смеялся.
— Бедняжка, значит, тебе предстоят испытания. Так что
же ты тут теряешь время?
— Так лучше, мы уже не можем заниматься, — сказал Ху-
ан. — Накануне решающего боя тренировки должны быть
всегда щадящие. Клара сдаст, я уверен. А я — не знаю. Ино-
гда такое спрашивают...
— Действительно, — сказала Стелла. — Это как на рас-
продаже шампуня, я начинаю грызть ногти — нервы не вы-
держивают...
(Стелла —
«Сеньорита, этот — по пятьдесят песо.
Берете?*
«Я..>
«Очень миленький, сеньорита. Мне нравятся
отважные девушки. Ну-ка, сеньорита.
Кто открыл закон плавания тел?»)
— Надо прибегнуть к трюку, — сказал Андрее. — На глу-
пый вопрос — глупый ответ. И тройка за столом призадума-
ется — дурачишь ты их или перемудрил? А время идет, им
скучно, и в конце концов они тебе ставят зачет.
— Не все так просто, — сказал Хуан. — Последний, решаю-
щий экзамен — это не хвост собачий. Особенно для меня:
139
Хулио Кортасар
я расплачиваюсь за грехи самообразования, довольно беспо-
рядочного самообразования. Потому что только дурак мо-
жет поверить, будто в благословенных аргентинских аудито-
риях можно чему-то научиться.
— Клара, наверное, знает материал, — сказала Стелла. —
Я уверена, она много занималась.
— По всей программе, — сказала Клара со вздохом. — Но
это как колодец: сколько ни смотри в него, видишь только
свое лицо, неумытое.
— Жутко боится, — объяснил Хуан. — Но она сдаст. Че,
а куда ты сейчас собираешься?
— Да так, скоротаем вечерок со Стеллой, выпьем вермута.
— И мы с вами.
— Идет.
— И поговорим о черных масках, — сказала Клара.
— И об Антонио Берни, — сказала Стелла, обожавшая
Антонио Берни.
Андрее с Хуаном немного отстали. А девушки, под руку,
смешались с толпою, выходившей из аудиторий. Откуда-то
доносился голос Лоренсо Уоренса, спешившего дочитать
главу. Довольно много народу на цыпочках, со смущенным
видом, выходило из аудитории.
— Бедный автор! — сказал Андрее. — Смотри, рвут когти,
не дождавшись, пока Уорене кончит.
— Чего ты хочешь, старик, он же читает «Новую Эло-
изу», — сказал Хуан.
— Понимаю, но можешь ты мне объяснить это нестерпи-
мое желание выскочить наружу? Как в кинотеатре: полчаса
стоят в очереди перед сеансом, а потом у них нет времени до-
сидеть до конца... Я полагаю, это бессознательное выражение
нестерпимого желания. Во всем мире, наверное, одинаково.
Знаешь, сейчас появились доморощенные социологи: норо-
вят объявить специфически аргентинскими формами пове-
дения просто-напросто специфические формы. Сколько че-
пухи говорится о нашем аргентинском обществе, о нашем так
называемом эскапизме!
— Но ведь это правда, у нас люди никогда не знают покоя,
все им чего-то надо, — сказал Хуан. — Беда в том, что причи-
на их нетерпения так же существенна, как при заварке мате
140
Экзамен
(ну-ка, посмотри, не закипела ли вода, скорее, скорее, навер-
няка уже закипела. Господи Боже мой, ну что же это такое,
ни на минуту нельзя отвернуться...).
— Мате — вещь серьезная, — сказал Андрее.
— А то еще боятся опоздать на поезд, а поезда ходят каж-
дые десять минут. Знаешь, один раз я купил абонемент на
цикл квартетов. Рядом со мной сидела сеньора, которая все-
гда уходила перед последним квартетом. На третьем кон-
церте мы уже стали друзьями, она мне объяснила, что если
она опоздает на поезд до Ломас-де-Самора, то ей придется
двадцать минут ждать на площади Конституции. И, таким
образом, она меняла аззег чН е1 гЬуЛтб1 Равеля на двадцать
минут.
— И не такое еще меняли на чечевичную похлебку, — ска-
зал Андрее. — Обрати внимание: в той или иной форме че-
ловек постоянно повторяет основные преступления. Се-
годня — Иксион, завтра — маленький конторский Макбет.
И мы еще осмеливаемся просить сертификат о хорошем по-
ведении.
— Может, поэтому я, входя в полицейский участок, все-
гда испытываю страх, — сказал Хуан. — Кристально чистым
досье никто похвастаться не может, че.
— Поди знай, — сказал Андрее, — может, беды, что на нас
сваливаются, или болезни — всего-навсего наказание? Сдает-
ся мне, Фрейд об этом и писал; взять, к примеру, лысину.
Не кажется ли тебе, что лысые — возможно, жертвы какой-ни-
будь не осознавшей себя Далилы, а страдающие артритом —
просто-напросто когда-то оглянулись посмотреть на то, на что
не должны были смотреть? Однажды я видел сон, будто меня
приговорили к высшей мере. Но я имею в виду не смерть, на-
оборот. Высшей мерой наказания было жить по ту сторону
сна и все время вспоминать то, что я уже забыл; наказание за-
ключалось в том, что я все забыл.
— Вот так иногда рассуждал Абель, — сказал Хуан. — Са-
мо имя обрекало его быть тучной жертвой. Может, потому
он и ходит с таким видом, потому спит и видит поменять
роль и строит из себя злодея.
1 Весьма живого и ритмичного (франц.).
141
Хулио Кортасар
Андрее ничего не ответил. Они пошли вниз по Кангальо,
жар дышал в лицо.
— Осторожней с пакетом, — попросил Хуан, нагоняя де-
вушек. — Лучше дай его мне, Кларита, ты, моя дорогая,
на улице — сущее бедствие.
Хуан снова поравнялся с Андресом. Стелла предложила
пойти куда-нибудь, где мясо жарят на парилье, и переку-
сить. Они дошли до Сармьенто, собираясь сесть на 86-й
трамвай, но Клара захотела позвонить домой, и вся компа-
ния остановилась на углу ждать ее. Андрее пытливо смотрел
на Хуана.
— Ты — потрясающий тип. А не надо вам пойти позани-
маться?
— Нет, я лучше выпью литр вина и поболтаю с тобой. Мы
стали редко встречаться, почти как близкие друзья.
— Спаси нас Бог от этого, а тебя пусть заодно спасет от
плоских парадоксов. Ничего не чувствуешь в воздухе?
— Туман, золотце мое, — сказала Стелла. — В этот час
всегда поднимается туман.
— Ах ты моя ненаглядная. В этот час поднимаются одни
только проститутки и танцовщицы. Но туман, пожалуй, дей-
ствительно есть.
— В центре всегда сыро, — зачем-то сказал Хуан.
— Одежда к телу прилипает, — сказала Стелла. — Я сего-
дня проснулась и подумала даже, что простыни мокрые.
— Когда ты просыпаешься,
будильник истекает кровью.
Когда ты просыпаешься,
на часах без двадцати двенадцать.
А простыни — хоть выжимай, любовь моя,
когда ты просыпаешься, — сказал Андрее. — Я дарю эти
слова для болеро тебе, любительница кандомберо, порадуй
свое сердце.
Стелла, довольная, ущипнула его за ухо и звонко шлеп-
нула.
— Когда я просыпаюсь, — сказал Хуан, — я принимаю
срочные меры, чтобы опять заснуть.
— Как говорится, закрываешь глаза на суровую дейст-
вительность, — сказал Андрее. — А теперь задумайся вот
142
Экзамен
над чем, это важно. Ты говоришь, что тебе хочется заснуть
снова, и ты стараешься заснуть. Но ты ошибаешься, если
думаешь, будто таким образом возвращаешься к самому се-
бе и как за каменной стеной прячешься за тем, что отгора-
живает тебя от внешнего мира. Спать — значит всего-на-
всего затеряться, и, стараясь уснуть, ты стараешься
убежать от всего.
— Я знаю, это короткая, легкая смерть без последствий, —
сказал Хуан. — Но в том-то, старик, и величие сна. Канику-
лы от самого себя — не видеть ничего вокруг и самого себя
не видеть. Замечательно, че.
— Может быть. Человек присасывается к себе, как пияв-
ка, так что даже в полусне не причинит себе вреда. Я, напри-
мер, всегда в четыре утра встаю пописать, поскольку привык
допоздна тянуть мате. И когда я снова залезаю в постель, я
замечаю, что тело само («Ищет тепленькое местечко!* —
крикнула Стелла), вот именно, дорогая, ищет тепленькое ме-
стечко, ищет свой отпечаток, понимаешь, свой теплый жи-
вой след. Ноги ищут теплый уголок, человека тянет забить-
ся в свою теплую норку... И ничего не поделаешь, старик,
недаром мы считаем, что А есть А.
— Единственное, что ищет прохлады, — это голова, — ска-
зал Хуан. — А это доказывает, что голова есть думающая
часть человеческого существа. Вон Клара идет, а там, кажет-
ся, и восемьдесят шестой.
Трамвай словно повис сам на себе — так ковыляет женщи-
на, нагруженная свертками и пакетами. Хуану (который
пристроился в углу и завладел окошком благодаря непонят-
но как вспыхнувшему азартному столкновению, которые
всегда происходят при конфликте разнонаправленных воле-
вых усилий и почти всегда разрешаются по воле случая,
«а ты стоишь, как стояла, — думала Клара, — в то время как
здоровенный оболтус радостно захватывает место*), Хуану
нравилось смотреть на туман за окном и на огни, которые,
будто стремительные ягуары (но как красиво, как красиво!),
мелькали по запотевшему стеклу. Как всегда, стоило ему вой-
ти в трамвай, им овладевало чувство отрешенности и покоя.
143
Хулио Кортасар
Он вручал себя трамваю, и тот обплывал город медленно,
часть за частью, со многими поворотами, остановками и рез-
кими рывками. Туман усиливал ощущение пассивности
и помогал соскользнуть в короткую пятнадцатиминутную
нирвану длиною в десять кварталов, которые настоящий
портеньо никогда не пройдет пешком, если этого можно из-
бежать. Древо бодхи Будды звалось 86-м. С точки зрения
каббалистики, 86 составлено двумя четными цифрами и де-
лится на 2 в 43. И в кармане у него была как раз одна пачка
сигарет, однако КУРИТЬ ЗАПРЕЩЕНО, ПЛЕВАТЬ ЗА-
ПРЕЩЕНО. Под древом бодхи.
«Как мало надо человеку, — подумал он. — Можно даже
без поцелуя. Совсем мало. Чашечка кофе, сваренного с ми-
нимальным священнодействием, насекомое, заснувшее на
книжной странице, старый аромат духов. Да почти что ниче-
го...» Каждый раз, намереваясь затеряться под сенью древа
бодхи, он соглашался стать трамвайно-счастливым на не-
сколько кварталов.
Многочисленное и деятельное семейство сошло на второй
остановке, Стелла предприняла необходимые усилия, чтобы
перекрыть подступы к освободившейся скамейке, и пропус-
тила Клару к окошку. Обе радостно улыбались, как обычно
улыбаются люди, которым удалось-таки хорошо устроить-
ся в переполненном трамвае (тема для моралистов). Они
пытались разглядеть улицу за окном, но из-за тумана видно
было не много.
— Как ужасно выглядит в темноте театр «Колон», — ска-
зала Клара, протирая запотевшее стекло.
— Уф, я уж думала, старухи никогда не сойдут, — сказала
Стелла. — Я так устаю стоять в трамвае, даже если ехать все-
го десять кварталов. Представляешь, Андресу пять лет назад
предложили «моррис* за четыре тысячи песо, а я ему сказа-
ла, лучше подождать, что скоро, наверное, будут продавать
американские автомобили, и дешевле.
— Одним словом, сунула нос куда не следует, дорогая.
В этой стране идеи не реализуются.
— Но все так говорили.
144
Экзамен
— Тем более. Но Андресу его «моррио наверняка уже
осточертел бы, или еще хуже: вас обоих переехал бы грузо-
вик с прицепом. Представляю его в машине: бросит руль
и станет рисовать что-нибудь на ветровом стекле.
— Вот и его мать то же самое говорит. Но сначала все-та-
ки всегда надо попробовать.
Клара искоса глянула на нее. Вот она какая, Стелла,
трамвайный философ: маршрут задан раз и навсегда. А что,
если у Андреса способности Дюпена: все мысли Стеллы
ему известны наперед. Это показалось Кларе занятным.
«Какая экономия», — подумала она. Стелла ей нравилась:
удобна для ношения. Самое неприятное в таких, как она,
то, что они полагают, будто могут взять инициативу в свои
руки, но Стелла всегда отставала, как любимое отечество со
своим мате. <И все равно, Андрее, какой плачевный выход.
Терпеть такую пошлячку, бедняга*. Выбор Андреса возму-
щал Клару, хотя Стелле в конце концов всегда удавалось ее
растрогать.
— Как темно в центре, — сказала Стелла. — Не нравится
он мне такой темный. Смотри-ка, вот витрина, как странно
она освещена.
— Красивая шерсть, — заинтересовалась Клара. — А что
за звонок? Почему трамвай звякнул?
— Наверное, машина выезжает из тоннеля.
— Нет, скорее трамвайные уборщики.
Стелла не поверила и решила поднять окно. Ворвался го-
рячий воздух, насыщенный туманом так, что все сразу стало
влажным. Андрее, стоявший в проходе рядом с Хуаном, рез-
ко свистнул, чтобы они опустили окно.
— Правильно, а то я простужусь, а он ужасно злится, ког-
да я простуживаюсь, — сказала Стелла. — Да, кажется, это
уборщики. Правда же, шерсть была красивая? Ты, наверное,
любишь вязать?
— Люблю, когда зачитаюсь до умопомрачения или перед
экзаменом.
— Очень успокаивает. Как горький мате, я терпеть не мо-
гу горького мате. Андрее говорит, что он очень успокаивает.
Поглядела бы ты, как он ночь напролет тянет мате.
— Он пишет по ночам?
145
Хулио Кортасар
— Да, по ночам. Наденет старую фуфайку, велит мне не
шуметь и сидит, тянет мате.
В переднюю дверцу вагона заглянул уборщик (Клара уди-
вилась, когда дверь распахнулась словно сама собой. Так
бывало, если вагоновожатый хотел сказать что-то полицей-
скому; она разочарованно удивилась, обнаружив, что на сей
раз это всего лишь трамвайный уборщик в огромных башма-
ках, похожий на крота. < Как в театре, — пришло ей вдруг
в голову. — Занавес поднимается — и н2 тебе! Ты ждал Эд-
видж Фейер, а выходит муниципальный инспектор*) и уста-
ло оглядел толпившихся в проходе людей. Когда же он про-
ворно закрыл дверь,-
но сперва внес в вагон свое тело и метлу, оставив дверь
за спиной,
потом завел руки за спину, ловким движением иллюзио-
ниста (метла и мусорное ведро с ручкой уперлись в створ-
ки двери) захлопнул дверь с сухим и резким щелчком,
точно лязгнул зубами тощий пес —
«Как, должно быть, они скучно живут*, — подумал Анд-
рее, глядя на бледное лицо уборщика. Он знал, что скука
(в его понимании) есть наказание за совершенства, и с ду-
шевной грустью предполагал, что уборщики тоже могут
страдать от скуки. Он увидел (ибо был высок), что второй
уборщик начал убирать вагон с другой площадки. Он уце-
пился за ручку, когда трамвай круто повернул у площади
Двадцать Пятого Мая, и, как всегда на этом месте, хвосто-
вой вагон тряхнуло. Хуан достал книгу и принялся читать.
«Замечательно, пишешь-пишешь, а потом тебя читают
в трамвае», — Андрее чуть было не вырвал у него книгу, вот
так: тихонько-тихонько просунуть руку за спину сеньоры,
нагруженной свертками, и выхватить книгу, прежде чем тот
поймет, в чем дело. «Вот так-то, — подумал он, уже меньше
раздражаясь. — Докатились, одним словом, трамвай у нас
стал читальным залом. В таком случае, надо подумать о здо-
ровье и писать книги, принимая во внимание обстоятельст-
ва, в которых они будут читаться. Одни главы для чтения за
кофе, другие — для трамвая, а какие-то — для субботы и вос-
кресенья, когда мы, умытые и надушенные, садимся в удоб-
ное кресло, готовые за доброй трубкой воспринять порцию
146
Экзамен
культуры. Так будет лучше*. Он увидел, как Стелла с Кла-
рой поднялись, давая уборщику возможность почистить их
сиденья. Высокий уборщик занимался скамейкой Клары
и Стеллы, а скучающий орудовал щеткой под ногами у Анд-
реса: тот сперва поднял одну ногу, потом — другую и смот-
рел, как стоявший впритык к нему парень проделал то же са-
мое; а сеньора в затемненных очках со страхом следила за
движениями щетки и все теснее прижималась к скамейке,
пока чуть ли не въехала задом в лицо сеньору пенсионного
вида, который, насколько это было возможно, откинулся на
спинку скамейки, заслоняясь «Пятым доводом», и все-таки
ему не удалось превратить книгу в ширму и как следует от-
городиться от сеньоры в очках.
— Как будто не видят, я уже два раза сказал, чтобы вста-
ли, а они хоть бы что, — проворчал уборщик. И Хуан, немно-
го смущенный, захлопнул книгу и встал со скамейки, про-
бормотав что-то, чего Андрее не разобрал. Сеньора
с пакетами вздыхала где-то у самой груди Андреса, а за ней
стоял Хуан, заложивший пальцем недочитанную страницу,
и злился, что ему помешали.
— Видишь, бедный автор совсем не рассчитывал на по-
добные забавы, — сказал Андрее. — Слово «забава* в дан-
ном случае имеет особый смысл Смотри: автор трудится
над стилем, закладывает паузу, модулирует, скандирует,
располагает слова, выстраивает период, а потом ты чита-
ешь, и вдруг в середину фразы нежданно-негаданно влеза-
ет уборщик.
— Сукин сын, — сказал Хуан, не щадя слуха сеньоры
в очках.
Андрее подмигнул девушкам, снова устроившимся на ска-
мейке. В центре вагона началась сумятица: уборщики продви-
гались к центру с обеих сторон, и пассажиры, стараясь пропу-
стить их, из последних сил жались друг к другу. Но совсем
худо стало, когда -
(Хуан уже сел обратно на свое место, но зачем,
насмешливо подумал Андрее,
если через три квартала все равно выходить) -
один из уборщиков нагнулся, нажав прежде ногою на пе-
даль, чтобы ведро открылось, нагнулся, чтобы собрать с пола
147
Хулио Кортасар
пух, использованные трамвайные билеты, газеты, пуговицы,
обрывки, засохшую на плевках пыль, волосы, ореховую
скорлупу, спичечные коробки, почтовые квитанции,
он нагнулся, хотя и не хотел нагибаться (потому что совок
был с длинной ручкой, но уж слишком много набилось
в трамвай народу, а трамвай освещен плохо, и на полу ниче-
го не видно),
и старался разглядеть, что там, на полу, и толкал пассажи-
ров кепкой, а кепкой можно толкнуть довольно здорово, если
в кепке — голова, добросовестно относящаяся к своим обя-
занностям, а на противоположном конце горизонтали столь
же энергично двигался зад уборщика, согнувшегося под пря-
мым углом к полу. И поскольку уборщики вот-вот должны
были сойтись в центре вагона («К счастью, — подумал Анд-
рее, — я вне поля их деятельности») и все время наклоня-
лись, подбирая мусор с пола, пространства у пассажиров ос-
тавалось все меньше, и они все теснее прижимались друг
к другу, так что пуговицы цеплялись друг за дружку с сухим
треском, и люди шепотом, стараясь скрыть смущение, обме-
нивались шутками. 4Как бы в этой сутолоке, — подумал Ху-
ан, — не раздавили мой кочан*. Он не хотел оглядываться на
Клару, боясь, что она догадывается о его беспокойстве. «Те-
перь уж я сам его понесу».
— Смотри, что стало с площадью Двадцать Пятого
Мая, — сказал ему Андрее многозначительно. — Помнишь,
какая она была, эта площадь?
— Конечно, помню, — сказал Хуан. — Ничего не остави-
ли. Спасибо еще, молочные бары не тронули. А придет кому-
нибудь в голову, что молоко неприлично, прикроют и эти.
— А оно неприлично, — сказал Андрее. — Не в такой, ко-
нечно, мере, как гелиотропы, те вообще — фаллические сим-
волы. Девочки, на углу выходим.
— Выходим, — сказала Клара. Ей трудно было продви-
гаться из-за Стеллы. «Просит дорогу тоном монахини-по-
слушницы, чудом оказавшейся на арене для боя быков, —
подумала Клара. — В трамвае, если не умеешь работать лок-
тями, учись управлять людьми голосом». Через голову убор-
щика она передала Хуану пакет с капустой и вышла из трам-
вая; Стелла — за ней. Когда Хуан был уже на подножке,
148
Экзамен
трамвай рванул и стал заворачивать на улицу Коррьентес.
Коррьентес была залита светом; в двух шагах от уничтожен-
ного бедного китайского квартала весело начинался добро-
порядочный город для добропорядочных семейств: красный
колпак почтового ящика, маленькое кафе, мягкий тобогган,
который унесет тебя к луна-парку и принесет столько захва-
тывающих дух впечатлений, сколько монет ты отвалишь за
это удовольствие.
Репортер слушал «Ьош!оп а^ат»1 и вспоминал множество
милых его сердцу вещей — от лавандового лосьона до мело-
дий Эрика Коутса. Аппарат «вюрлитцер*, предмет эсхатоло-
гический, таил в себе угрозу самб и матчишей, и потому ре-
портер предпочитал сидеть рядом с ним в ущерб
собственным барабанным перепонкам и бросать в щель но-
вые и новые монетки, чтобы выдавал только «ЬопсЬп а{*ат»
и еще простенькое танго —
Какою, Милонгита, ты была в расцвете,
Фартовее девчонки я не встречал на свете —
с проигрышами в левой руке, а из-под вздохов мехов — от-
рывистые звуки рояля, четкий ритм; репортер взмахом паль-
ца ответил на приветствие, посланное ему издали Андресом
Фавой, который появился с подружкой и еще одной парой
(кажется, это были Хуан с Кларой), а сам продолжал размы-
шлять в духе Хуана Д'Арьенсо над требованиями пианолы,
канарейки, соловья...
А ИМПЕРАТОР УМИРАЛ (по вине соловья, вот имен-
но, сеньор).
— Разменяйте мне песо на монетки по двадцать, — сказал
репортер. — Если этот негр с грязными глазами захватит «вюр-
литцер», готов поклясться, он поставит чамамес. Их три в ре-
пертуаре да еще чакареры. «Ненавижу фольклор, — заверил он
себя. — Фольклор мне нравится только чужой, другими слова-
ми, свободный и для меня необязательный, не тот, что навязы-
вает мне зов крови. Вообще зов крови тошнотворен. Сейчас
опрокинут по рюмашке — и пойдут разговоры. Если бы один
1 «Снова Лондон» (англ.).
149
Хулио Кортасар
Андрее, а то еще с женой, а она чудовищна Что же поставить?»
Список был длинный, в две колонки. Он выбрал пластинку
«Опе О'скх&^шпр»1. И тут подошли Хуан с Кларой.
Андрее со Стеллой у стойки хрустели жареным картофе-
лем и смотрели, как репортер здоровался, а потом придвигал
стулья. Клара с интересом разглядывала внутренности
«вюрлитцера».
«Молох из кондитерской, — подумал Андрее. — Монетки
приносятся в жертву толстопузому горластому божку. Ваал,
Мелькарт, распутные животные, выловленные в музыке.
О репортер, ты достоин сожаления*. Он очень любил репор-
тера, своего товарища по ночным зрелищам боксерских со-
стязаний, поздним посиделкам в кафе, по диалогам о любви,
о газетных статьях о грибках, —
репортер спокойный парень, у него маленькая квартирка
за четыреста песо на Алсине и повадки настоящего портеньо:
не лезь ко мне, и плевать я на все хотел; повадки человека,
живущего в этой стране, а она —
несчастная страна, тут все в порядке
до выборов, а дальше — как сказать
(это танго они, бывало, насвистывали вместе, когда встре-
чались раньше, еще до Стеллы, до этого его падения в сего-
дняшнюю жизнь — «Осторожно, — сказал себе Андрее, — не
надо поддаваться словам. В сегодня падают все и всегда*).
— Пошли, старуха, поболтаем с репортером.
— Иди, я доем картошку: ужасно вкусная, — сказала
Стелла.
Когда он добрался до столика, все трое уже удобно устро-
ились, а «вюрлитцер* опасно молчал.
— Вы поглядите на этого парня, — сказал репортер, сжимая
ему руку словно гаечным ключом. — Че, и тебе не стыдно смо-
треть мне в глаза? Пропащий ты человек, чтоб пиджак у тебя
был весь в карманах, а в каждом кармане — отсыревшая сигаре-
та, фальшивая ассигнация и шариковая ручка —
— кошмар нашего времени.
1 «Одночасовой прыжок* (англ.).
150
Экзамен
— От такого и слышу, — сказал Андрее. Они довольно пе-
реглянулись. А Клара с Хуаном развлекались, глядя на них.
— Когда вы ужинаете? — спросил репортер.
— Сейчас. Но сперва заморим червячка. Сегодня особый
вечер, знаешь, завтра ожидаются большие события.
— Большие события всегда ожидаются, но никогда не
происходят, — сказал репортер, который умел быть Ыазе1
в нужный момент.
— Нет, происходят, — сказал Андрее. — Просто они про-
исходят не с тобой. Завтра Клара с Хуаном сдают решающий
экзамен. В девять вечера.
— Не вижу в этом ничего значительного, — сказала
Клара.
— Разумеется, поскольку это касается тебя. А для нас с ре-
портером это значительное событие. Не каждый имеет дру-
зей, которые стоят на пороге события, тем более такого, как
решающий экзамен. Надо этот факт несколько приподнять
и придать ему исторический смысл. Представь себе заголо-
вок: «КАТАСТРОФА В ЕГИПТЕ: СГОРЕЛИ ДВАДЦАТЬ
ЖЕНЩИН». Люди читают и ужасаются: чудовищная ката-
строфа. А в то же самое время в других местах в мире умира-
ют десять тысяч женщин, и мир — ничего, живет себе спокой-
но. Спроси репортера, он знает, как это делается.
Но Хуан вместо этого приоткрыл пакет и показал репор-
теру краешек кочана. Клара отняла у него пакет и положила
на «вюрлитцер», но бармен издали стал делать ей грозные
знаки, и Клара переложила пакет себе на колени. «На что
идешь ради этого балды. А он тебе и аспирину не принесет,
не допросишься». Она погладила пакет — огромное лицо,
сплошь из глаз, завернутое в бумагу. Андрее с репортером
все говорили и говорили, довольные, что наконец-то встре-
тились.
— Я сегодня вышел в восемь, — сказал репортер. — Че,
а почему бы нам действительно не поужинать? Вышел в во-
семь и зашел сюда послушать «Ьопскш а^ат*. Просто ужас,
как мне нравится эта вещь.
— Ужасное дерьмо, — сказал Андрее.
1 Здесь: утонченным (франц.).
151
Хулио Кортасар
— Может быть, очень может быть. Но, понимаешь, у каж-
дого из нас есть уголок, где гнездится тоска. Моя тоска пони-
мает по-английски, только и всего. Так вот, я поставил
<Ьоп(к>п а§ат* и собирался поставить еще раз, но тут при-
шли вы. Че, давайте поедим чего-нибудь.
— Стелла хотела жареного мяса.
— Мы все хотим жареного мяса И поговорить всласть.
— Про Абеля, — невпопад сказала Стелла.
— Ты — потрясающая, — сказал Хуан без всякой радо-
сти. — Дадим тебе двойную порцию мяса. По-моему, прекрас-
но, что репортер пойдет с нами. Нарушит в нашей компании
четное число — оно всегда выглядит глупо — и украсит наше
общество.
— А глядишь, и заплатит за ужин, — сказал Андрее, под-
талкивая локтем репортера, который ласково глядел на не-
го. — Наш репортер только что вернулся из Европы, и речи
его источают мудрость. Приготовьтесь же вкусить этой муд-
рости, запивая семильоном. А кроме того, репортер читает
мои литературные опыты или, во всяком случае, читал их
в пору нашей доброй дружбы.
— Я бы, — сказал репортер, — и дальше читал их с доро-
гой душой, но ведь ты же из тех, кто пропадает вдруг на пол-
года и носу не кажет. Вы его за решеткой держите, дорогая
Стелла?
— Ох, если бы могла, — сказала Стелла. — А вот пишет он
в самом деле много и все мате пьет. Я уже сказала ему: так за-
ниматься — до добра не доведет.
— Видишь, — сказал Андрее. — Нарисовала идеальный
портрет анахорета с мате, как полагается.
— А почему другие не знают того, что ты пишешь?—
сказал Хуан. — У нас человек, как правило, пишет для дру-
зей: издатели слишком заняты листьями в бурю и семью
кругами.
— Знаешь, это такое дело: сидишь сочиняешь, потом надо
просмотреть все как следует, перепечатать на машинке...
А, собственно, какая необходимость людям читать? — стал
злиться Андрее. — Да и писать — тоже, разве это хлеб насущ-
ный? Да, я веду дневник, а скорее ночник. Что из этого? Сде-
лай одолжение, че, почитай, если интересно...
152
Экзамен
— Ты прекрасно знаешь, что друзьям читают совсем по
другой причине, — сказала Клара.
— Согласен, но когда люди сбегаются на чтение как на до-
рожное происшествие, —
— знаешь, старик, это начинает походить на похороны...
толкают речи, льют слова...
— Мы обожаем сборища, — сказала Клара. — Что такое, по-
твоему, Буэнос-Айрес? В нашем кругу роли распределены
превосходно: ты пишешь, а пятеро или шестеро твоих друзей
и близких — читают; на следующей неделе порядок меняется:
Хуан пишет рассказ, а ты, я — читаем его... Замечательная си-
стема, согласись. Мне смешно, когда я думаю, что в Заведе-
нии, наверное, сотни таких кружков, просто они не знают друг
о друге. Уйма народу пишет для того, чтобы их прочитали
три, восемь, в лучшем случае двадцать человек.
— От твоих объяснений меня чуть не вывернуло, — ска-
зал Андрее.
— Только не перед ужином, че, — встревожился репор-
тер. — Пошли скорей, зверски хочется есть.
— Туман стал гуще, — сказала Клара на улице, нюхая
воздух.
— Это не туман, это — дым, — сказала Стелла.
Репортер ответил неопределенным жестом.
— Ну?..
— Непонятно, — сказал репортер. — Сегодня в редакции
как раз говорили об этом. Точно никто не знает. Исследуют.
Хуан пошел вперед, разговаривая со Стеллой и репорте-
ром, а Андрее, дав им уйти немного, взял под руку Клару.
Та позволила и шла, чуть прикрыв глаза.
— Боишься экзамена? — спросил Андрее.
— Нет, пожалуй, это не страх, а любопытство. Обычно
в жизни ты знаешь, что и как должно произойти. И в деталях
можешь представить, что будет делать с тобой зубной врач,
что ты станешь есть в гостях у тетки... А тут — нет, тут — как
колодец, полная загадка.
— Да, тебя ждут скверные полчаса, — сказал Андрее. —
Может, пойти завтра вместе с вами? Не знаю, хотите вы
153
Хулио Кортасар
видеть там знакомых или нет. Иногда их присутствие ни
к чему, например, при прощании с покойником, который
был тебе близок.
— Я лично — за. Что бы ни случилось, по крайней мере,
по окончании выпьем вместе. Ты чувствуешь: жарко — и го-
лова кружится? — сказала Клара смущенно и крепче ухвати-
лась за руку Андреса. — Какая странная сегодня улица,
да еще туман.
— Липкий.
— Сегодня у меня нет сил переносить жару, — сказала
Клара. — Хуан смеется, когда я говорю: мне достаточно по-
думать о прохладе, и я ее ощущаю. Как будто я всегда ношу
в себе эдакую климатическую ширмочку, но сегодня она
у меня отказала. Наверное, нервы сдали, — добавила она
смиренно.
— А Хуан спокоен?
— Говорит, что спокоен, но погляди, как он размахивает
руками. И все эти ночи напролет писал как сумасшедший.
Не допишет и начинает писать стихи. Он в ярости от того,
что творится вокруг, у него душа болит за Буэнос-Айрес,
за меня, он плохо ест, зевает.
— Полная картина.
— Ты же знаешь, с ним все так непросто, — сказала Кла-
ра. — Для него даже суп сварить непросто. Сделаешь из та-
пиоки, а ему, оказывается, хотелось из вермишели. Бывает, я
целыми днями его не трогаю.
— Но зато ночью полный порядок... — сказал Андрее, от-
четливо выговаривая слова.
— О, ночью проще всего. Проблемы Хуана начинаются
в тот момент, когда мы просыпаемся. Попроси его почитать
стихи, которые он написал на этой неделе, и сам увидишь.
Я стараюсь вытащить его на улицу погулять, тащу сюда; я
считаю, ему это нужно. А вчера вечером он, засыпая, сказал
мне: «Дом проваливается*. И замолчал, но я знаю, он не
спал. Зачем я тебе все это рассказываю?..
— Ни за чем, просто надо рассказать — и все. Куда они
нас ведут? А, в ресторан напротив стадиона. Стихи, стихи,
все кончается ими.
— Все начинается, — умно вставила Клара.
154
Экзамен
— Я не это имел в виду. Заметь, сегодня, да и каждый раз,
когда встречаемся, мы только и говорим о том, что пишем
и что читаем.
— И очень хорошо.
— Ты думаешь? Всерьез считаешь, что у нас есть право?
— Объясни, что ты имеешь в виду, — сказала Клара. —
Я не понимаю.
— Объяснение будет более литературным, чем вопрос, —
печально ответил Андрее. — По правде говоря, я не очень хо-
рошо знаю, что хочу спросить. Вопрос рожден злостью, зло-
стью интеллигента на своих коллег и на самого себя.
И страшным подозрением, что все это — паразитизм, никому
не нужное занятие.
— Ты говоришь как раскаявшийся гаучо, — пошутила
Клара.
— Постарайся меня понять. Я не отрицаю основания
и права быть интеллигентом. Стихи у Хуана — очень хоро-
шие, мой дневник и мои статьи — тоже очень хорошие. Но,
Клара, заметь, ведь, по сути дела, и он, и я — все мы слишком
чванимся тем, что делаем. Иногда тем, что делаем, а бывает,
и самим фактом делания. Я пишу. Хочется парировать ко-
ротким и высокомерным английским «зо теЬаЫ.
— Но так нельзя ставить вопрос, — сказала Клара. — Важ-
но знать, что пишется. И только после этого судить. Вот Ва-
лери мог сказать: Я пишу. А тебе приходилось слышать от
него такое?
— Нет, — мирно ответил Андрее. — Я думаю, ты права.
Однако сколько разговоров вокруг, обмениваются друг
с другом страничками, а за столиками в кафе только и слыш-
но: книги, книги, книги, премьеры, картинные галереи... Вот
тут-то и начинается подмена, предательство.
— Тебе остается лишь добавить: «предательство реаль-
ной действительности, жизни, действия» — и ты готов для
любой карьеры.
— Ну, разумеется, слова, слова, слова... Но я хотел сказать
другое. Меня беспокоит качество нашего интеллектуализма.
Он отдает сыростью, как сегодняшний воздух.
1 ««Ну и что» (англ.).
155
Хулио Кортасар
— Но ты же пишешь дневник, — сказала Клара, защищая
Хуана.
— И от дневника тоже несет туманом. Дело в том, что мы
глотаем этот грязный, волглый воздух и запечатлеваем его
на бумаге. Мой дневник похож на липучку для мух, мерзкая
патока, в которой застряли и подыхают массы крошечных
живых существ.
— Это уже кое-что, да будет тебе известно, — сказала Кла-
ра, которой в детстве нравилось играть в медсестру.
Андрее пожал плечами, крепче взял ее под руку и испытал
смутное успокоение. Похоже, в этой ночи найти утешение
было нетрудно.
— Я не согласен, — сказал репортер. — Да, Стелла, я бы
съел (раз-сЬиЫе1 и вам советую то же самое. Здесь подают
замечательное энтомологическое ассорти, потрясающую
вкуснятину.
— Сгаз-сЬиЫе, — сказал Андрее. — А мне — ветчину.
Итак, ты не согласен.
— Не согласен. Я считаю: нас не много и мы не много мо-
жем; интеллигенция и разум сами выбирают себе зоны на
земном шаре, и Аргентина в эти зоны не попала.
— Чисто профессиональное искажение зрения, — сказал
Хуан. — Поскольку ты принадлежишь к тем, кого мой тесть
называет людьми слов, ты забываешь о людях цифр. У нас
разум и интеллигенция сосредоточились в точных науках.
Мы целыми днями спорим, отказывая аргентинцам в творче-
ских возможностях, не замечая, что наша область — лишь од-
на из многих и что есть другие люди, которые тоже работают
и делают свое дело. Хороший биолог, наверное, расхохотался
бы от души, услыхав наше попискивание. Потому что мы да-
же не кричим, а пищим, как мыши. Передай мне половинку
грейпфрута.
— Дорогой мой, — сказал репортер, — ни тебя, ни меня
нет в тех, других, областях, и мы с тобой не знакомы с био-
логией, чтобы рассудить, действительно ли в ней все обсто-
1 Рубец (франц.).
156
Экзамен
ит так хорошо. Однако то, что доступно моему зрению,
не представляется мне вещами из другого мира. И даже де-
лая скидку на то, о чем ты сказал, я продолжаю утверждать,
что Аргентина — страна созерцателей, страна праздных зевак,
которые, обладая короткой памятью, всегда готовы верить то-
му, что видят их глаза, и доверяться словам, которые слышат.
Пять-десять тысяч человек, глазеющих на курбеты Лабруны, —
это и есть Аргентина. А заодно можно представить себе пропор-
цию между бесполезными людьми и творческими. Ты мне ска-
жешь, что у нас есть замечательные поэты, и будешь прав.
Я уже говорил, что поэзия — вовсе не достоинство человека,
а фатальное свойство, которым он страдает. У нас уйма людей,
обуреваемых поэзией, а я тебя прошу, пересчитай, сколько
у нас активных творцов, другими словами, интеллектуалов,
одаренных умом.
— Что ты заладил? — сказал Хуан. — И почему вдруг та-
кое значение придаешь уму? Что такое ум? Аргентинец или,
скажем, портеньо, которого я знаю и с которым живу бок
о бок, всегда был умен. Творчество рождается из нравствен-
ности, а не из ума.
— Ой, — сказала Клара, — но одно о нас можно сказать
наверняка: мы — вялый народ.
— Вот именно, вялый, без напора. Что характерно для
портеньо: у него, как правило, блестящие идеи, но они совер-
шенно оторваны от жизни, они — вне контекста, возникают
ни на чем, и применения им нет. А более упорядоченное мы-
шление рождает идеи, которые влекут за собой другие идеи,
и в результате складывается целостная картина. Прости ме-
ня за такую терминологию, но, по-моему, этот образ наибо-
лее точен. Словом, нам не хватает системы (назовем эту си-
стему свободой или системой во имя свободы), и этот
нравственный недостаток серьезнее, чем какой-либо другой.
Мы растрачиваемся на бумажных змеев, а какой-нибудь
профессоришка из Лиона или Бирмингема за несколько не-
дель методической работы придумал бы способ, как уничто-
жить себя самого и всех остальных.
— Но, по сути, мы не так уж отличаемся от других, — ска-
зал репортер. — Когда я говорил об уме, я главным образом
имел в виду плоды разума, а не пустопорожние проявления.
157
Хулио Кортасар
А если взглянуть на вещи трезво, то возникает проблема это-
го, как его, з^из1. Черт подери, какими понятиями я ору-
дую!
— Вот бы опубликовать все это в дневнике, а? — сказала
Стелла, с удовольствием предвкушая флан со сливками, ко-
торый собиралась съесть на десерт.
Андрее слушал и смотрел на Клару. И почему-то вдруг
вспомнил Малапарте: «Всем известно, как эгоистичны мерт-
вые. В мире есть только они, остальные — не в счет. Они, эти
колоссы, завистливы: они всё прощают живым, кроме одно-
го — что те живые...* А спорят ли мертвые где-нибудь, поду-
малось ему, вот так же, как Хуан с репортером, и найдется ли
среди них хоть один, который смотрел бы вот так, как он сей-
час смотрит на Клару (а Стелла смотрит на него, чему-то ра-
дуясь). И на мгновение все это — и как они сидят вокруг сто-
ла, застеленного скатертью и уставленного едой, и как
поблескивает на скатерти нож, ярко, до боли в глазах, — все
это показалось ему непостижимым. Видеть вещи, знать их,
но не давать им облечься в словесную форму. А эти всё гово-
рят и говорят: Стелла, Клара, туман, ночь, ты же знаешь,
у нас все живут в долг; а в дверь входят новые посетители,
и дверь скрипит, и горьковато пахнет грейпфрутовым соком,
они всё прощают живым, кроме одного — что те живые. Он
глубоко вздохнул, чтобы отступил поднимающийся снизу
ком, который вдруг начинал душить его тоской. Если бы
можно...
Он не закончил мысли — не хватало слов, чтобы ее выра-
зить, она могла застрять на середине и раствориться в ничто,
в этой черноте, не заполненной черным изнутри, поскольку
за чернотой, казалось, не было пространства — и все смотрел
на Клару, пытаясь найти облегчение в неподвижном лице
Клары, внимательно следившей за разговором.
— Я тебе признаюсь, что сказать-то нам особенно нече-
го, — заметил Хуан, — потому что на деле мы проживаем
жизнь, стараясь никак не ввязываться в то, что называется
1 Статуса (лат.).
158
Экзамен
приключением человеческой жизни. Мы — крупицы нашей
земли и нашей реки, словом, элементы, у которых нет исто-
рии или чья история принадлежит другим. Мы заранее уста-
ли от того, что у нас нет ничего настоящего, что бы нас неот-
ступно и яростно мучило. Мы, по сути дела, так свободны
и так мало привязаны к прошлому или к будущему, что, по-
хоже, невыраженлость — самое исконное наше свойство. По-
мнишь, в тридцатые годы выпустили том в Полном собра-
нии сочинений Иполито Иригойена? Открываешь обложку,
а под ней — чистые страницы. Потому-то наши писчебумаж-
ные магазины выглядят гораздо лучше книжных.
— Человек садится за пишущую машинку и уже счаст-
лив, — сказал репортер. — Если тебе нечего сказать, то мол-
чи, или, что гораздо достойнее для таких людей, как мы —
жертв Ардолафата, демона слова, всемогущего, — занимайся
чистым творчеством, абсолютным ех шЫ11. И живи, словно
Буэнос-Айрес раскинулся на кисельных берегах молочной
реки.
— Ты ошибаешься. Всякое творчество, даже самое чис-
тое, имеет нравственную основу. А нравственной основы не
бывает без человеческого достоинства. Ты можешь вести се-
бя недостойно в личной жизни, но едва начинаешь эту мер-
зость воплощать в литературное произведение, излагать,
как тотчас же возникает необходимость нравственных ос-
нов, если, разумеется, речь идет о творчестве, а не о выпол-
нении заказов и поделок для Аргентинского общества писа-
телей или для воскресных иллюстрированных изданий.
Даже сукиному сыну и то требуются свои принципы и осно-
вы. Прости, я немножко тебя отвлек. Но то, что ты называ-
ешь чистым творчеством и с помощью чего, наверное, мож-
но было бы превосходно уйти от детерминизма и построить
нечто, хотя тебя и не обеспечили строительным кирпичом,
у нас, по-моему, это и по сей день — отвратительный эска-
пизм. Например, я сам прежде всего репортер. Но пишу сти-
хи и знаю, почему я их пишу. Это — предательство. Ибо
в стихах я пишу о ярости и вдовстве потому, что мой взгляд
устремлен вовнутрь меня, и я хожу по улицам и изрыгаю
1 Из ничего (лат.).
159
Хулио Кортасар
все темное, что есть во мне, чтобы другие поняли, какой я
мерзавец.
— Ты всегда на себя наговариваешь, — огорчилась Стел-
ла. — Давайте сначала поедим, и не трать прежде времени
желчь. Мы все о себе невысокого мнения, потому что на са-
мом деле мы — лучше многих.
— Поразительно, — сказал репортер, глядя на нее с одоб-
рением.
Клара пожала плечами и откусила сочное мясо. У нее бы-
ли повадки Хуана, частенько она пользовалась его словеч-
ками, а в свободную минуту складывала его головоломки.
Рядом на стуле лежал пакет с цветной капустой, бумага
шуршала при каждом сотрясении пола. За витринным стек-
лом виден был туман. Временами он становился гуще, а то
вдруг поднимался, и тогда открывалась улица и машины на
ней. Клара была на улице, она шла по туману. И слова, зву-
чавшие вокруг, доходили до нее словно издалека, как по те-
лефону. Она подумала об экзамене без страха и почти без
надежды. Андрее смотрел на нее и тихо улыбался. Ой, как
сурово она обошлась с ним только что! Чтобы защитить Ху-
ана, ей всегда приходилось причинять боль другим. Абель,
Андрее. Все, что говорилось здесь, — чепуха, невинная сту-
денческая болтовня, называемая греческим словом оутра-
пелия*.
— Слово «эутрапелия» пахнет гелиотропом, — сказала она
тихонько Андресу. — Какая жалость, что нам приходится
жить в такое метафизическое время, тебе не кажется? Я гово-
рю это в чисто литературном плане.
— Я не понял тебя.
— Я — тоже, — сказала Стелла-распахнутые-глаза.
— Какие вы не тонкие. Вот слушай: они — и заметь, с ка-
ким старанием — излагают свою платформу, исходя из того,
сближает ли то, что пишется, человека с человеком, сближа-
ет ли это людей не абстрактных, а людей живых, обладаю-
щих плотью и судьбой. Ты видишь, они мыслят на француз-
ский манер. Но уверяю тебя, что Мальро — это метафизика.
Потому что, помимо восьмидесяти килограммов живого ве-
160
Экзамен
са, у каждого есть еще судьба, а судьба — это его смысл бы-
тия, а смысл бытия приводит его к корневой сути, к точке от-
счета его существа, а это и есть метафизика.
— Ай, Кларита, — сказал Хуан и грустно погладил ее по
щеке.
— И наоборот: если у слова «эутрапелия* запах гелиотро-
па, то это вполне конкретно, а такая постановка вопроса
вполне в духе Малларме и его времени. Видишь, в конце
концов всегда ссылаются на Малларме, но в данном случае
эта ссылка вполне оправданна. Я бы предпочла, чтобы они
говорили —
— вернее, чтобы мы говорили, —
о чем-нибудь вполне конкретном и совсем не метафизичес-
ком, ну, к примеру, почему слово оутрапелия* в моем носу
вызывает те же ощущения, что и гелиотроп. Филология, ана-
логия, семантика, символизм — какие это прекрасные вещи,
и как бы славно мы ужились с ними! Но не получается. Ху-
ану приходится бежать из мира элегантных понятий, чтобы
взглянуть себе в лицо и осознать свой способ бытия. У него
это называется конкретизировать художественное произве-
дение или основы художественного творчества. Я же назы-
ваю это: поднести спичку к пороху —
— и все взлетает к чертовой матери, — Клара сИхй1.
— Поразительно, — признал репортер. — Эутрапелия.
Черт подери!
— Кофе, — сказал Андрее. — Нет, флан со сливками я не
хочу. Не хочу, дорогая.
— А я съем флан со сливками, — сказала Стелла.
«Абель, — подумала Клара устало. — Бедный Абелито.
Вот бы обалдел, если бы услышал меня. А завтра... Нет, Ан-
дрее, поздно смотреть на меня так. Раз и навсегда поздно,
Андрее. Раз и навсегда». Официант уронил стакан, Стелла
засмеялась, и парень стал объяснять, что стакан просто вы-
скользнул у него; Стелла перестала смеяться и, судя по все-
му, с интересом слушала его объяснения.
1 Сказала (лат.).
6 X. Кортасар
161
Хулио Кортасар
— Издержки производства, — говорил официант, ловко
подталкивая ногой осколки к стенке. — Каждый день бьют
три-четыре штуки. Патрон из себя выходит, но что подела-
ешь — издержки производства.
— Да и стекольному фабриканту надо дать подзарабо-
тать, — сказала Стелла.
— Ешь флан, — попросила Клара и искоса взглянула на
Андреса, который закрыл глаза в ожидании взрыва или чуда.
Пронзительный вопль продавца газет заставил всех вздрог-
нуть. Продавец влетел в дверь, прошелся меж столиков, вы-
крикивая новости уже не так громко. Репортер проводил его
взглядом до двери и устало махнул рукой.
— Я это пишу, а он продает, — сказал репортер. — А вы
потом читаете — вот вам и святая троица и тэ дэ и тэ пэ. Лад-
но, пошли.
«Как глупо, — подумал Хуан, когда они выходили, — раз-
говаривать, слушать разговоры и знать, что все это не совсем
так. Это еще одна, быть может, худшая, наша слабость — тру-
сость. Те из нас, кто чего-то стоит, не уверены ни в чем. Быть
безмятежно уверенным может только животное*.
— Пошли по Леандро Алема до Майской площади, — по-
просила Стелла. — Я хочу посмотреть, что там творится.
— Если удастся что-нибудь разглядеть, — сказал репор-
тер, принюхиваясь к туману.
Они прошли мимо Почтамта, воздух казался липким, раз-
говаривать не хотелось. Из луна-парка вдруг донеслись кри-
ки, взмыли вверх и мягко распались в воздухе.
— Кто-то шмякнулся на ринге, — сказал репортер. — Зна-
ешь, Хуан, боксеры — счастливые люди, они дерутся с упое-
нием, не бой, а музыка жизни.
— Апоксиомен — певец, — сказал Хуан. — Однако сего-
дня ночью здесь никто не поет. Послушай, репортер, это те-
бе мой подарок, свеженькое, неправленое. Называться будет,
наверное, «Фауна и флора реки*.
Река течет с неба, серьезно и прочно,
натягивает простыни до подбородка и спит,
а мы тут, уходим мы и приходим.
Ла-Плата, серебряная река, днем она
орошает нас ветром и студенистой прохладой;
162
Экзамен
она отрекается от востока, ибо миркончается
за фонарями Костанеры.
А дальше — не спорь, читать эти строки
лучше всего в кафе, под мелким, с монетку, небом,
бежав от всего и вся, от новых обычных будней,
чтобы вольно гулять по снам, по желтой речной слюне.
Почти ничего не осталось; разве что пристыженная
любовь,
роняющая слезы в почтовые ящики, и прячущаяся
в углах (но ее все равно все видят),
и хранящая милые сердцу предметы, фотографии,
и цепочки,
и тонкие носовые платки
там, где хранится все то, что не для чужого глаза,
на самом дне кармана, среди монет и крошек,
где шелестит короткая ночь.
Другим, может, все равно, ноя —
но я не люблю Расина,
не нравится мне аспирин,
и новый день ненавистен.
Я исхожу в ожидании,
случается, сквернословлю, и мне говорят,
что с тобою, дружище,
ты — как северный ветер, чтоб ему было пусто.
— Мне нравится, — просто сказал Андрее (потому что все
молчали и стояли вокруг Хуана, а у того блестели глаза, и он
провел тыльной стороной ладони по лицу и отвернулся, что-
бы не видели его глаз).
На набережной у стоянки клуба автомобилистов земля была
усыпана бумагой. Ветер взвихрил ее над машинами, и клочья
ложились на землю грязным снегопадом, застревая в ручках
дверей, скользя по мыльно-скользким крышам «шевроле*
и «понтиаков*. Все было усыпано обрывками газет, скомкан-
ной или разорванной в клочья оберточной и папиросной бума-
гой, конвертами, клочками шелковой и копировальной бумаги,
черновиками. Ветер забил ворохи бумаг в промежутки между
машинами, прибил к краям тротуара, разметал по газонам.
163
Хулио Кортасар
Хуан шел впереди и, когда увидел это море грязной бума
ги, едва удержался от желания обойти его и спуститься вниз,
за парапет. Остальные шли и переговаривались тихо, так за-
тихают звуки в конце сонаты, так стихают раскаты грома,
а Хуан шел впереди, сжимая в руках кочан цветной капусты,
и думал об оставшихся до экзамена часах. Экзамен представ-
лялся ему четким пределом, бакеном, к которому следовало
плыть. Хорошая вещь — четкий предел, экзамен. Четкий
предел — это вроде отметки карандашом на градуированной
линейке: отделяет предшествующее, отмеряет расстояние, —
а в данном случае — время, и срок, и импульс,
который прекращается в определенный момент:
так заводишь часы, которые должны остановиться
в семь пятнадцать,
и в семь десять часы начинают замедлять ход,
тикать лениво
и дотягивают до
семи восемнадцати, тягостно тянут,
диастола, еще диастола,
опять диастола,
робко, робко, и вот, наконец, застывают:
часовая стрелка, минутная стрелка, секундная.
С улицы Бартоломе Митре (здесь бумаг уже не было) они
увидели слепящий свет над Майской площадью. Розовый
Дворец проступал сквозь клочья тумана, балконы и двери
были ярко освещены. «Прием, — подумал Хуан. — Или сме-
на кабинета министров. Нет, пожалуй, при смене кабинета
лишних огней не зажигают*. Яркие огни Майской площади
отсвечивали в окнах соседних домов. Издали доносилась ме-
таллическая музыка, эта профанация музыки (любой музы-
ки), потому что, когда музыку передают по громкоговорите-
лям, прекрасное разрушается, это все равно что Антиноя
впрячь в телегу с мусором, жаворонка засунуть в ботинок.
«Жаворонка — в ботинок», — повторил Хуан.
Клара подошла к нему, но смотрела поверх его взгляда.
— Дай я понесу пакет, если тебе надоело.
— Не надо, я хочу нести сам.
— Ладно.
— Не понимаю, зачем мы идем на Майскую площадь.
164
Экзамен
— Стелле захотелось, — сказала Клара. — Похоже, они
по-прежнему необычайно внимательны друг к другу.
Репортер поравнялся с ними. Он шел, засунув руки в кар-
маны брюк; пиджак был застегнут, и оттого казалось, что по
бокам у него выросли плавники.
— Весь Буэнос-Айрес сбежался поглядеть на мощи, —
сказал репортер. — Вчера вечером поезд из Тукумана привез
полторы тысячи рабочих. Перед Муниципалитетом устрои-
ли народное гулянье. Смотри, на углу перекрыли движение.
Тут будет жарко.
Они поднялись по крутому склону вдоль правительственного
здания. Сверху (Андрее со Стеллой присоединились к ним,
но никто не разговаривал) хорошо было ввдно, как течет людская
толпа к противоположному концу площади, а потом расходится
по улицам Ривадавии и Иригойена. Но в середине толпа казалась
почти неподвижной, лишь время от времени по ней словно про-
катывались волны, однако заметно это было лишь издали.
— Соорудили святилище в форме пирамиды — жесткие
ребра, обтянутые брезентом, — пояснил репортер.
— Ты там был? — спросил Хуан.
— По службе, — сказал репортер. — И написал здоровый
репортаж.
— Другими словами, ты освятил это паломничество. И не
смотри на меня исподлобья, ибо это — правда. Они натяну-
ли брезент, а твоя газета натянула нос людям, по двадцать
грошей за небылицу.
— Не надо так говорить, — сказал Андрее очень серьез-
но. — Люди приходят сюда не из-за газет. Никакой газетной
кампанией нельзя объяснить некоторые взрывы ярости или
энтузиазма. Кто-то говорил мне, что ритуалы возникают
спонтанно и время от времени придумываются новые.
— Ритуалы не придумываются, — сказал репортер. — Их
или вспоминают, или открывают заново. Они существуют
испокон веков.
— Пошли на площадь, — попросила Стелла. — Здесь ни-
чего не видно.
Сзади завыла сирена, они обернулись. По улице Алема
проехали две санитарные машины, за ними — мотоциклы,
за теми — еще одна «скорая помощь*.
165
Хулио Кортасар
Они вышли на площадь к самым балконам Дома Прави-
тельства. Жара, яркие огни и скопление народа спрессовали
здесь туман в мутное, темное облако и придавили к самой
земле. Сотни людей, одетых однообразно во что-то пегое, си-
нее, табачное, а иногда темно-зеленое, собрались на площа-
ди. Под ногами чувствовалась мягкая земля —• недавно тут
сняли широкие тротуары, чтобы расчистить площадь, хоти
репортер уверял, что таким образом никогда и ничего не рас-
чистишь, и яростно топтал ногами землю, — и продвигаться
приходилось с осторожностью, то и дело цепляясь за локоть
или плечо соседа, если казалось, что он тверже стоит на этой
неровной почве, где прочной, похоже, была одна Пирамида.
Андрее увидел, что Клара покачнулась, и крепко взял ее
под руку. Хуан поднял к груди пакет с кочаном, а другую ру-
ку выставил вперед, защищая его. Они продвинулись на не-
сколько метров, стараясь разглядеть священное сооружение.
— Вам бы сейчас спать и набираться сил для завтрашнего
дня, — сказал Андрее.
— Я бы не заснула, — сказала Клара. — На экзамены луч-
ше приходить усталой, чтобы глаза блестели. Хорошо бы ме-
ня спросили о психологии толпы, я бы им рассказала вот об
этом, и дело с концом.
— Да, есть о чем рассказать, — согласился Андрее, расчи-
щая ей место, чтобы она видела лучше. Но чтобы видеть луч-
ше, надо было работать локтями —
— что же вы делаете, в самом деле, по улице не умеете хо-
дить, что ли,
скажи своему братишке, чтобы не лез напролом, Боже
мой, что за парень, просто напасть,
не толкайся, эй, ты, негр, ты меня выведешь из себя, —
пробираясь меж напирающих со всех сторон тел, затылков,
шейных платков, надо было продираться сквозь стену мол-
чаливых типов, которые словно чего-то ждали. Прижимаясь
к Андресу, Клара пролезла в щель между двумя черными пи-
джаками и заглянула внутрь магического круга. Взявшись
под руки, люди образовали круг, а в центре круга стояла
женщина в белой тунике, нечто среднее между школьной
учительницей и аллегорией Отчизны, которую никогда не
попирали тираны; длинные белокурые волосы свободно па-
166
Экзамен
дали на грудь. Двое или трое сухопарых плебейского вида
мужчин священнодействовали на этом обряде. Клара смот-
рела, как они двигались — словно нехотя, по обязанности
танцевали перикон. Ей вспомнился Прилидиано Пуэйрре-
дон, она глубоко втянула мыльный воздух, словно желая
разглядеть получше. Один из мужчин подошел к женщине,
положил ей руку на плечо.
— Она хорошая, — сказал он. — Она очень хорошая.
— Она хорошая, — повторили следом за ним другие.
— Она пришла из Линкольна, из Курусу Куатиа и из
Пресиденте Рока, — сказал мужчина.
— Она пришла, — повторили остальные.
— Она пришла из Формосы, из Ковунко, из Ногойи и из
Чападмалаля.
— Она пришла.
— Она хорошая, — сказал мужчина.
— Она хорошая.
Женщина не шевелилась, но Кларе видны были ее руки,
словно приклеенные к бедрам, а пальцы сжимались и разжи-
мались, будто она вот-вот разразится истерикой. Кларе ста-
ло страшно и до ужаса омерзительно, потому что она вдруг
поняла —
но как она могла, как она
могла,
и обратно пути нет, механизм пущен и все
НЕОБРАТИМО,
как невозвратно то, что унесено временем, —
но как она могла прошептать все-таки вместе со всеми:
«Она хорошая*. Она услыхала это обратным слухом, ус-
лыхала истинный голос, который слышен в момент его
рождения, в самой глотке
(девочкой ей нравилось зажимать уши и петь или дышать
глубоко; а когда у нее был бронхит — слушать свои хрипы,
посвистывающие, будто маленькие лягушата или совята,
а потом откашляться — и весь оркестр понемногу снова
настраивался, собирал воедино разные темы, прекрасные,
потому что она хорошая).
— Пошли отсюда, — попросила она, испуганно повисая
на руке у Андреса.
167
Хулио Кортасар
Тот посмотрел на нее и ничего не сказал. Хуан со Стеллой
заворачивали вправо, репортер плелся за ними. Клара с Ан-
дресом с трудом стали пробираться за ними, цотому что всем
хотелось увидеть женщину, потому что она хорошая, она
пришла из Чападмалаля. Прижимаясь к Андресу, Клара шла
с закрытыми глазами и тяжело дышала. «Я пела вместе с ни-
ми, молилась вместе с ними. Я подписалась, подписалась».
Глупо, однако какая-то ее часть —
какой-то кусочек, на секунду освободившись от всего ее
остального существа, воспринял ритуальную процедуру
и смиренно проглотил облатку.
— Мне страшно, Андрее, — сказала она очень тихо. Его мысли
были над всем этим, однако отправной точкой стало именно это.
«Армагеддон, — думал он. — О, бледная долина, о, смерт-
ный час».
— Осторожнее с этим проходимцем слева, у него лицо
карманника, — сказал репортер, толкая Хуана в бок. —
Идешь по улице и ничего не видишь вокруг. Со своим коча-
ном. Гляди, он тебя обчистит. Есть карманники, а есть и ка-
пустники. До чего же мне нравятся —
— проходите, сеньора, —
красивые слова. Как это — эутрапелия? Но, знаешь —
— да, молодой человек, святилище,
— да, там —
наш Дирек ненавидит стиль, он считает, что стиль в журна-
листике — эутрапелия, вот именно, эутрапелия. Он верит
в ЬеасШпез1 и готов заполнить ими все пространство, в духе
«АН Атепсап СаЫез*2. Он не дает мне развернуться, не дает
писать хорошо, че1 Унылый тип.
— Что ты называешь «писать хорошо*? — спросил Ху-
ан. — И хватит отвлекать нас. Мы пришли посмотреть, и мы
будем смотреть. Стелла, иди сюда, просунься между этими
здоровыми парагвайцами. Давай, детка, оттачивай свой
стиль, тебе никакой Дирек ничего не скажет.
1 Заголовки (англ.),
3 4Всеамериканская телефонно-телеграфная сеть» (англ.).
168
Экзамен
— Ты йлохой товарищ, — сказал репортер."— Напомни
мне потом. Я объясню тебе, что я имею в виду под стилем.
Они уже видели стойки, на которые был натянут брезент.
Но оставалось преодолеть самую сложную часть пути — пас-
сивную стражу из сотен державшихся друг за дружку женщин,
которые застыли, точно столбы, в густой атмосфере ожидания,
тяжелых испарений и перешептывания. Андрее жестом указал
направление, откуда в этот момент раздался пронзительный
детский крик. Они пошли сквозь толпу на крик. На скамеечке
сидел мальчонка лет восьми; двое мужчин, встав на колени,
держали его за плечи и за талию. Парень с раскосыми глазами
и зверской рожей стоял в метре от мальчика и целился ему
в лицо огромной сапожной иглой. Он подходил к нему все
ближе и целился сперва в рот, потом в глаз, потом в нос. Маль-
чик отбивался, вопил от ужаса, на светлых штанишках просту-
пили пятна — от страха он обмочился. И тогда парень бесстра-
стно отступал назад, а люди, стоявшие вокруг, шептали что-то,
чего Андрее (он единственный подошел ближе, чтобы видеть)
не разобрал. Что-то вроде
Посредине-посредине-посредине по-
средине
если только
Враги-враги-враги-враги.
Хуан с репортером, почуяв недоброе, крепко держали
женщин под руки и не давали им подойти поближе.
— Сукины дети, — сказал Андрее и, схватив Стеллу за ру-
ку, твердым шагом направился в сторону святилища.
— Ты белый, как лист1 — сказала Стелла.
— Уточни, какой лист, — сказал Андрее, не глядя на
нее. — Листья, как правило, зеленые.
— Филолог — до тошноты, — сказал репортер. — Че, по-
слушайте — музыка.
Плотная ограда из могучих спин остановила их метрах
в пяти от святилища. Сине-черно-сине-красно-зелено-чер-
ная ограда
169
Хулио Кортасар
— и никакой сумятицы; никаких «позвольте, сеньора»,
никаких «дайте дорогу официальным лицам» —
— Сплошная мешанина^ — пробормотал Хуан. — Никако-
го стиля.
— Стиль умер, — сказал Андрее.
— Да здравствует стиль! — сказал репортер. — Че, слыши-
те? — музыка.
Как же, конечно, они слышали. «Поэт и селяниииии-ин».
«Что за черт, — подумал репортер. — Прав Хуан. Никакого
стиля. Просто в голове не укладывается: задастые негритян-
ки в почетном карауле вокруг святилища, и все это — под
слащавую музыку фон Зуппе. Зачем в центре пампы — фри-
гидариум? И что делаем тут мы?»
— Более поносных скрипок я в жизни не слыхал, — ска-
зал Хуан. — Боже мой, просто безумие. Почему они не вре-
жут им танго?
— Потому что им нравится это, — сказал репортер. — Не
видишь разве: эти несчастные люди открыли для себя музы-
ку через кино. Ты думаешь, что мерзость под названием
«Незабываемая песня» не сделала своего дела? Мощи под
Чайковского, пиццу под Рахманинова.
— Давайте же подойдем, в конце концов, — попросила
Клара. — Я больше не могу. Ноги вязнут в земле, умираю,
хочу пить.
— Умирает от жажды у подножия Пирамиды, — сказал
репортер. — Банально, но с изюминкой.
Умирать от жажды у подножия Пирамиды —
Блистательный образ нашей Отчизны1
— Чистый Египет, — сказал Андрее. — Сеньора, позволь-
те, мы пройдем.
— Проходите, пожалуйста, — ответила сеньора. — Кто
вам мешает?
— И в самом деле, никто, — сказал Андрее.
— Что вы говорите?
— Ничего, сеньора.
Миленький мотив,
Лунный перелив,
Трам-па-рам-па-рам.
— Какие остроумные, — сказала сеньора.
170
Экзамен
Затем они наткнулись на славянскую чету, которая проби-
ралась в том же направлении, что и они, но делала все возмож-
ное, чтобы казалось, будто они двигаются в противоположную
сторону. А потом — о, эта последовательность, о, эти А, Б, В,
один за другим, — потом стало ясно, что они зашли не с того
края и оказались у той части святилища, которая была наглу-
хо затянута брезентом и выходила на Ривадавию, а потому —
как в коробке с пластинками,
как в ящике с инструментом,
как в папке для бумаг,
вход был с другой стороны, с другой стороны, с другой сто-
роны Пирамиды —
С ВЕРШИНЫ КОТОРОЙ ДВАДЦАТЬ ВЕКОВ НЕ
ВЗИРАЮТ НА ВАС-
и надо было идти на другой конец, совсем недалеко, к близ-
кому, но все время отодвигающемуся горизонту, на улицу
Иполито Иригойена.
— Мне раздолбали кочан, — сказал Хуан Стелле, которая
шла и лучилась счастьем. — Жалко до слез, видела бы ты, ка-
ким он был, просто душа радовалась.
— Завтра можешь купить новый, — сказала Стелла.
— Разумеется. Как Кокто Орфею: «Убей Эвридику. Сра-
зу легче станет».
— Ну, — сказала Стелла, — просто я хотела сказать...
— Ну конечно. Просто не всегда попадаешь на рынок
«Дель Плата» в тот момент, когда продается такой кочан.
Должны идеально совпасть тысячи разнообразных факто-
ров. К примеру, я расстаюсь с друзьями на этом углу двумя
минутами позже и упускаю покупку. Я это точно знаю, пото-
му что едва я взял кочан в руки, как —
— Педик сраный, — совершенно отчетливо произнес чей-
то высокообразованный голос в толпе.
Баю-бай, цветочный,
баю-бай, кочан.
Да-
тотчас же увидел сеньору, которая пожирала его налитыми
зеленой завистью глазами. Видишь, тысячи факторов.
— Че, как толкаются, — отдуваясь, сказал репортер, шед-
ший сзади. — Что за ночь, братец! Сидел бы я спокойно в кафе,
171
Хулио Кортасар
да надо было явиться вам; а теперь хлебай. Я готов был по-
клясться, что вход со стороны Ривадавии. Кажется, я так
и написал в репортаже.
Они обошли святилище —
*Он под звуки танго шел по мостовой* —
и добрались до насыпи, на которой возвышалась —
— Эй, Мигелито! Куда вы с отцом запропастились?
— Мы за Пиради-и-идом!
славная, неувядающая, не оскверненная никаким «джи-
пом» никакого победителя колонна свободных, трон муже-
ственных —
Партизаны спешились и коней оставили
возле Пирамиды —
Альсага — к смерти
Линье — к смерти
Доррего — к смерти
Факундо — к смерти
Бедненький покойничек
М15Ы1 'КигСг Ье <1еас11
Бедная пастушка
преставилась в поле
Сгёуопз, сгёуопз, яи'ип зап^ гплриг
аЬгеиуе поз {агйешк
ргоушсших2
Да. сегодня, наверное, можно было выгодно купить, —
сказала Стелла.
Пес. едва различимый меж мерцающей колоннадой брюк
и чулок, обнюхивал туфли Стеллы. Андрее с Кларой успели
уйти вперед и теперь обходили ребро Пирамиды. «Специ-
ально для святилища сделали насыпь выше, — подумал Ху-
ан. - Когда все это кончится, площадь станет безобразной*.
Земля под ногами была совсем мягкой, и, чтобы сохранить
равновесие, ему пришлось свободной рукой опереться о сте-
ну Пирамиды. И тут в толпе, слева, чуть позади, он увидел
Абеля. Он увидел его в тот момент, когда толпа вдруг качну-
1 Миста Курщ — он мертвый (англ.).
2 Подохнем, подохнем, пусть нечистая кровь омоет наши провинциаль-
ные кресла (франц.). Переиначенный куплет из «Марсельезы».
172
Экзамен
лась, — вот так посреди разговора вдруг на мгновение не-
ожиданно наступает тишина, —
«Тихий ангел пролетел*, — говорила бабушка,
словно колодец в воздушном пространстве, который уг-
лубляется и углубляется, и надо положить ему конец, произ-
нести первое слово, крутануть руль и выйти из штопора.
«Опять он», — подумал Хуан, не желая признаваться в под-
ступавшем беспокойстве.
— Наконец-то, — сказала Стелла. — Уф, какая жарища!
А внутри, наверное, вообще кошмар.
— Я думаю, туда впускают партиями, — сказал Хуан. —
Должно быть, там есть кондиционер.
Ему захотелось сказать Андресу, что он видел Абеля. < А мо-
жет, я ошибся, — подумал он. — Но это бледное лицо, эти на-
помаженные волосы. Да и костюм тот же, что был на нем в ка-
фе, с острыми плечами. Бедный Абелито, подумать только,
мне придется набить ему морду, доведет он меня». Брезент за-
трепетал так, словно внутри кто-то забил крыльями. Они по-
дошли уже совсем близко и должны были войти со второй или
третьей партией. Лампы на высоких стойках освещали именно
этот сектор, яркий свет пробивался сквозь туман и дым, высве-
чивал гипсово-грязные лица, желтоватые, усталые тени.
— Посмотри на этого типа. — Репортер указал на фигуру,
возникшую вдруг над толпой около входа в святилище.
Должно быть, ее подняли на помост или на стол: она появи-
лась неожиданно — белолицый паяц в ярком снопе света.
Жаркая тишина окутала паяца, тишина, пронизанная дале-
кими криками и пением тех, кто еще не увидел его.
— Настал момент понять, что есть выход, — произнес па-
яц с механическим напором сорочьим голосом. — Мы всю
жизнь пытались объяснить себе, что есть вход, какие дороги
к нему ведут, необходимые условия входа, смысл входа, ТО
БЫЛ ДЕСГЛОССАРИЙ ВХОДА!
Доверьтесь мне! Я возвращаюсь из этого путешествия,
как возвращается мореплаватель, презирающий все компа-
сы, ибо —
звезды истины в глубинах его души указывают
ему правильный путь.
— А пошел ты в Калькутту, — сказал Хуан довольно громко.
173
Хулио Кортасар
— Бога ради, держи язык за зубами, — сказала Клара,
ущипнув его так, что он подскочил.
— Сограждане, — произнесла сорока,—
настал час выхода
(^Ьо кПЫ Соек КоЫп?1),
настал час потрудиться,
причащение реликвии у вас произошло
(они вдруг поняли, что паяц обращается не к ним, а к колон-
не, выходившей из святилища и сворачивавшей к зданию
Муниципалитета),
но память о ней вы унесете в сердцах —
у Сердца нет костей —
«А лучше бы ему быть с костями, — подумал Андрее. —
Слабо вооружены мы для жизни. Кожа и кости, роуегеШ2.
Кости, броня, хитин, а внутри ткань, словно подкладка скор-
лупы*.
— И КРОМЕ ТОГО, ХОЧУ ВАМ ВЫСКАЗАТЬ, НА
АЛТАРЬ ОТЕЧЕСТВА
(икнул голосом, похожим на автомобильный клаксон)
принесены наши
(НеагЪз, а§ат?3)
смиренные
(Не из них ли небесные сонмы?)
жертвы
(Вот тут промахнулся: вылезло-таки из тебя бахваль-
ство, как шило из мешка),
иунасхватитсилпродолжатьделодальшедопобедногоконца
ДАЗДРАВСТВУЕТДАЗДРАВСТВУЕТДАЗДРАВСТВУЕТ!!!
— А мы, — сказал репортер, — не сподобились такой знат-
ной оратории. Какая глубина мысли1 Как бы сказал мой Ди-
рек: безмерная.
— Некоторые места были неплохи, — сказала Клара. —
Я не уверена, что надо выставлять Демосфена перед толпою
на Майской площади. Этот стиль отжил и не удовлетворяет
новым потребностям. По-моему, Мальро очень правильно
1 Кто убил Робина-Дрозда? (англ.).
2 Бедняжки (итал.).
3 Неужели опять — сердца? (англ.).
174
Экзамен
отметил: бывает время, когда искусства предпочитают вы-
глядеть регрессивными, нежели продолжать копировать мо^-
дули, лишенные жизненной силы, и —
— это то, что я, по сути дела, хочу сказать на экзамене, ес-
ли мне попадется четвертый билет, дай-то Бог.
— Прекрасно, — отозвался пораженный репортер. — Я то-
же не верю в модули. Но этот тип не сказал ничего. Разуме-
ется, хуже было бы, если бы он заставил нас поверить с по-
мощью определенной техники, будто он что-то сказал.
И тут из репродукторов зазвучала
Партита Иоганна
Себастьяна Баха, и скрипка прорывалась
сквозь здравицы и пересуды —
— Смотри, какой пример стиля, — сказал Андрее и нехо-
тя засмеялся. — Не думаю, что при жизни старика люди, ус-
лыхав эту музыку, преклоняли колена, и полагаю, что,
на наш взгляд, любые прошлые времена не лучше тепереш-
них. Но мы хотим постичь в стиле непреходящее: совершен-
ство в настройке скрипки, где каждая струна имеет свое не-
повторимое звучание, но этого больше нет, а перед нами —
сундук, набитый чем попало, и мы не можем в нем разо-
браться, хотя уже пора наряжаться и идти на праздник.
— Ничего нового ты не сказал, — отозвался Хуан. — По-
сле «ТЪе \Уа5^е ЬашЬ1, я полагаю, лучше помолчать. Оратор
был замечательный. Ничего не сказал, и все в восторге.
А мы, которые должны что-то сказать, мы, как видишь, раз-
говариваем тихо-тихо от страха, как бы нам не накостыляли.
Оратор в данной ситуации годится гораздо больше, чем мы.
— Ты строг как всегда, — сказал репортер. — Напомни,
чтобы я объяснил тебе мое понимание стиля. И собак сюда
тоже пускают?
— Не думаю, — сказала Стелла. — Они все изгадят.
— Правильнее было бы пускать, — сказала Клара. — Кос
ти — собачье дело.
— О, моя сладкая, моя остроумная эпиграммистка, — ска-
зал Хуан. — Ну вот, кажется, на этот раз мы войдем. И узна-
ем наконец, отразил ли наш друг в своем репортаже подлин-
1 ««Бесплодная земля* (англ.).
175
Хулио Кортасар
ную картину святилища. Не часто удается сличать журна-
листскую продукцию с действительностью.
— Ба, я не изменил ничего, кроме самого главного, — ска-
зал репортер. — И про собак забыл сказать. А их вокруг свя-
тилища — невероятное количество, просто туча. Посмотри-
те на этого фокстерьера, на этого пятколиза. Мне почему-то
не нравится, когда собаки путаются под ногами. Путаются,
гадят.
— И как будто чего-то просят, это действует на нер-
вы, — сказал Андрее. — Осторожно, дорогая, ты вляпалась
в грязь по самую щиколотку. — Он закрыл глаза, словно
бы в ярости, открыл и снова закрыл, сноп света падал ему
на лицо раскаленной манной крупой, и туман стоял такой,
что приступ ярости не пробился сквозь него. Он подумал:
заметил ли Хуан Абеля, как тот шел, прячась за спины ра-
бочих, выступавших стройными рядами, радующихся
сословной радостью людей, которые всем миром вершат
ДЕЛО ЧЕСТИ.
— Че, послушай, — сказал репортер, довольный, что
вспомнил. — Мне рассказал это один мой друг, фотограф.
Слушай внимательно, это первостатейный пример стиля.
Одна парочка сфотографировалась и через неделю пришла
смотреть пробные снимки. Думали, думали и, в конце кон-
цов, выбрали один. Девушка говорит парню: «Мне кажется,
тебе все-таки не очень нравится..> Тот, немного удивлен-
ный, отвечает: «Ну да, снимок-то хороший, и ты хорошо по-
лучилась, жаль только, что у меня не видны значок и шари-
ковая ручка*.
— «Сеста*! — завопил мальчишка-газетчик, и в мгнове-
ние ока у него разобрали все газеты.
Они уже стояли перед самым входом (брезент тут был за-
брызган чем-то черным, гудроном или клеем), и люди в оче-
реди занялись газетами. Совсем рядом завывала собака,
и все засмеялись, снопы света дрогнули и вновь упали ров-
ным ярким светом. Из репродукторов неслась «Венгерская
рапсодия*, одна из самых популярных. «Странно, что Абель
здесь, — подумал Андрее, глядя ему вслед. — Это он, я уве-
рен. И Хуан перед ужином его видел*.
176
Экзамен
Вчера все было как обычно, домой вернулись пьяными
в стельку. По словам соседей, вскоре после их прихода на-
чалась страшная ссора, быстро переросшая в драку, в ходе
которой Перес схватил нож, напал на своего противника
и нанес ему десять страшных ножевых ранений в различ-
ные части тела, отчего тот свалился бездыханным.
— Какое варварство, — сказала сеньора. — Смотри, Эс-
терсита, что творится.
— В газете написано? — спросила Эстерсита, оказавшая-
ся косоглазой.
— Все, все, от слова до слова. Бедняжка, сегодня никто не
может быть спокоен за свою жизнь. Если бы не Господь Бог,
мы бы все уже были мертвы.
— Послушай, что играют, — сказала Эстерсита. — У Куки
есть эта пластинка Брат жениха подарил, у него своя лавоч-
ка. Запись Кастеланеса. Божественная.
— Да, классическая вещь, — сказала сеньора. — Вроде то-
го, что играла та, из восьмой квартиры, в субботу, когда мы
были в гостях у тетки.
— О, божественная вещь! Грандиозная! Если бы у меня
была радиола, я бы целыми днями слушала классику. Боже-
ственно! Послушай, как скрипка играет!
— О, грандиозно, — сказала сеньора. — Похоже нд «Лун-
ную сонату*.
— И правда, — сказала Эстерсита. — Почти точь-в-точь,
только «Лунная соната» немножко романтичнее.
— Мать вашу, — сказал репортер. — Ну, пошли, наша оче-
редь. Возьмемся покрепче за руки, да смотрите в оба, как бы
в карман не залезли.
Входя, они услыхали, как следующий оратор провожал
выходящую людскую колонну. «Кажется, чешет стихами, —
подумал Андрее. — С ума сойти».
«О боги», — подумал Хуан и вспомнил:
И ходят боги среди брошенного хлама,
брезгливо подбирая полы одеяний.
177
Хулио Кортасар
И бродят меж гнилых кошачьих трупов,
открытых язв и аккордеонов,
подошвами сандалий ощущая волглость
гниющего тряпья,
блевотины времен.
Им не живется больше в голом небе,
их сбросили оттуда боль и сон тревожный,
и бродят, раненные грязью и кошмаром,
вдруг останавливаясь, чтоб пересчитать
почивших, мертвых,
и облака, упавшие ничком, и издыхающих собак
с разодранною пастью.
Они лежат без сна ночами и любятся застывшими
движеньями сомнамбул,
валяются вповалку на ложе нищенском,
обмениваясь хмурыми, как плач, лобзаньями
и с завистью заглядывая в пропасть,
где крысы ловкие, визжа, дерутся
за лоскуты знамен.
— Тише!
— О'кей, о'кей, — сказал репортер смиренно, и охранник
пристально поглядел на него.
— Поменьше «океев* и побольше уважения, сеньор. Это —
священное место поклонения. Постройтесь в цепочку, один за
другим, по очереди. И вы тоже, молодой человек. Сеньора, я
же сказал: по очереди. Тише!
В полутьме, робко ощупывая мягкую почву (оттого, что ее
огородили брезентом, земля под ногами не стала иной), пят-
надцать вошедших построились в цепочку. В почти полной
темноте охранник направил луч фонарика в пол. Снаружи
доносился собачий лай —
а брезент дрожал, как будто огромный пес
чесался об него,
и голоса, дурманящая тьма —
«Ну, сукин сын, заводи свою проповедь в децимах», — по-
думал Андрее, разъяряясь и зная, что на самом деле злился
178
Экзамен
не на оратора, а на Абеля; и даже не на самого Абеля, а на то,
что он где-то здесь, более того —
хотелось, чтобы была причина разозлиться (вообще,
на Абеля, на что-нибудь еще) и, наконец, что-то сделать.
«Вот она, великая проблема, о Арджуна: делать что-то и иметь
на то причину».
Фонарик уперся в потолок, и занятно было видеть, как бе-
лый луч ударялся о брезент, дырявил его и перебегал на дру-
гую сторону (мощные лампы снаружи освещали только кон-
туры, но не внутреннее пространство святилища), натыкался
на хрупкую колонну, повторявшую мощные очертания такой
же колонны, державшей брезент снаружи. Наверху, где концы
брезента сходились, луч разбивался о блестящий диск; и тог-
да казалось, будто два вражеских прожектора шарят по небу
— но тот, что снаружи, был слабее —
и сходятся на брезенте в яростной схватке, гонятся друг за
другом и сшибаются, кусая брезент. Внутренний луч был до-
статочно сильным, чтобы высветить фигуру охранника, це-
почку посетителей и квадратный черный ящик на четырех
ножках, возносивших его на метр шестьдесят сантиметров
над землею. (На стеклянной крышке ящика слабо отража-
лось светящееся отверстие в потолке, луч света метался по
крышке, это было красиво.)
— Можете по одному подходить поближе, — сказал ох-
ранник, резко опуская фонарь (луч хлыстом ударил по це-
почке людей) и направляя его на ящик. — Смотрите под но-
ги, земля скользкая.
Стелла шла первой с полным на то правом. Хуан забав-
лялся (не подсознательно, а всем своим существом, кожей),
глядя, как она остановилась у ящика —
высунув кончик языка, крепко прижав к груди сумку,
поднялась на цыпочки, вся дрожа в отблеске света,
падавшего на стеклянную крышку,
прелестная языческая почитательница без веры,
мощепоклонница, праздношатающаяся просительница
из породы зевак, созданных матерью-природой.
— ДАВАЙТЕ, СЕНЬОРА, ПОВОРАЧИВАЙТЕ НАЗАД. -
На вате лежала кость. В луче света она искрилась, будто
крупинками сахара. Все смотрели,
179
Хулио Кортасар
— ДАВАЙТЕ, СЕНЬОРА, ПОВОРАЧИВАЙТЕ НАЗАД,
НЕ СПИТЕ-
видно было прекрасно, хотя мощи были почти такие же
белые, как вата, чуть розовее ваты, с какими-то светло-жел-
тыми пятнышками.
— ВЫ ЧТО, ВСЮ НОЧЬ ТАМ СТОЯТЬ СОБИРАЕ-
ТЕСЬ? -
Пройдя мимо ящика, цепочка людей оказывалась у выхо-
да — незакрепленного куска брезента. Репортер, замыкав-
ший цепочку, задержался около ящика, не спеша разгляды-
вая мощи. Охранник погасил фонарь
— СЕАНС ОКОНЧЕН: ВЫХОДИТЕ, -
и пришлось выходить, натыкаясь на людей, остановившихся
у помоста послушать оратора. На их долю выпал рыжий тол-
стяк в жилете с золотой цепочкой на брюхе.
— Хорошо бы произнес что-нибудь эдакое, — сказала
Клара. — Для полноты впечатлений.
Шеренга на выходе рассыпалась, люди столпились у по-
моста. Сверху лились потоки света (лучи прожекторов ино-
гда двигались), пришпиливая людей, словно насекомых
к картонке. Ничего не оставалось, как сбиться в кучку, при-
жаться друг к другу, Андресу к Стелле, Кларе к Хуану,
а в центре — репортер. В двадцати метрах от них рокотал ба-
рабан, пели женщины, но все глаза были устремлены на ора-
тора, который чего-то ждал.
— Я не буду говорить, — произнес, наконец, оратор,
поднимаясь на цыпочки. (Он был маленького росточка,
похожий на певца.) — Наоборот. — Розовым пальчиком он
указывал на святилище. — Я прошу минутку молчания. —
Но все и так молчали. — Чтобы почтить великое. — (Нере-
шительная пауза.) — Величайшее из величайших. — Все
продолжали молчать. — Уникальное, единственное в сво-
ем роде.
— Только этого нам не хватало, — сказал репортер. —
Ждешь захватывающей речи, а нарываешься на тягомотину.
— Тише, — сказал сеньор в черном галстуке.
— Тише, — сказал Андрее. — Одну минуту.
— Помолчи, пожалуйста, — взмолилась Стелла, озираясь
по сторонам.
180
Экзамен
Оратор снова поднялся на цыпочки и замахал ручками,
отгоняя москитов. «Считает секунды, как рефери на рин-
ге*, — подумал Хуан. Оратор раскрывал и закрывал рот,
и люди ждали, но тут поднялся брезент над выходом и из
святилища вышла следующая партия; у подмостков стало
тесно, люди начали роптать и вдруг разом смолкли: так отча-
янно замахал ручками оратор. «Самый момент выбить ска-
мейку у него из-под ног и послать в задницу этот рыжий ку-
сок мяса*, — подумал Хуан. Он отстранил Стеллу, расчищая
пространство и становясь так, чтобы выходящие из шатра
вытолкнули его вперед, но в этот самый миг оратор издал
пронзительный клич и застыл, закатив глаза и выбросив
ручки вперед (золотая цепочка раскачивалась на брюхе).
— О, минута! — завопил он. — Что такое минута, если веков
не хватило молча умиляться, глядя на это свидетельство, —
— Послушайте, вы думаете, у меня ноги железобетон-
ные?
в сравнении с которым, дамы и господа; ничто —
— Давайте рвать отсюда когти, — сказал репортер. —
У него заготовлена целая речь.
величие самых великих святынь —
— Убери свой локоть, всем святым заклинаю!
и властителей, ибо настало время сказать это:
Мы-АРГЕНТИНЦЫ!
— Наконец-то произнесено словечко, которое все объяс-
няет, — сказал Андрее. — Давайте выбираться отсюда, вот
здесь просвет. Пошли за этим лохматым псом, он знает, что
делает!
Пес в мгновение ока вывел их из толпы, и репортер даже
отважился почесать его за ухом в знак благодарности. Пес
в ответ попытался куснуть его.
В кафе «Боливар* они немного стряхнули с себя пыль
и усталость. Официант, бровастый испанец, отозвался о ту-
мане как о своем личном недруге. Труднее всего было с гли-
ной: Стеллины туфли пришлось отчищать ножом, а Кларе
стыдно было даже смотреть на свои чулки. Официант ока-
зался потрясающим парнем; его волновал только туман, это
181
Хулио Кортасар
действительно дело серьезное. Он принес сигары, лимонный
сок и опять пустился в рассуждения о тумане.
— А может, это и не туман, — сказал репортер. — Никто не
знает, что это такое. Исследуют в лаборатории.
— Да еще ягуар, — сказал официант, который был знаком
с репортером. — Не читали? В Колонии, в Серильос, в Энт-
ре-Риос. Такой ягуарище, полсвета напугал. Просто кош-
марный.
— Все звери семейства кошачьих — свирепы, — сказал
Андрее. — А ягуар из семейства кошачьих.
— А ягуары свирепы? — спросила Клара.
— Ну да, — сказала Стелла. — Все звери из семейства ко-
шачьих — свирепы.
Репортер со Стеллой говорили о мощах. Официант ино-
гда отлучался к стойке или к другим столикам, а потом воз-
вращался поговорить. Поскольку стол был большой, то за
ним сидели —
Клара с Хуаном (но между ними еще стоял стул, на кото-
ром лежали кочан и Кларина папка) и Андрее, совсем близ-
ко к Хуану, занимая, таким образом, весь этот край,
а на другой стороне — Стелла болтала с репортером (да
еще официант втиснулся между ними).
В зале стоял ровный, густой гул, который туман приносил
снаружи, и он расползался по залу и существовал сам по се-
бе; это был не шум кафе, где ложечки отзванивали коло-
кольчиками наподобие «Лакме», и официанты выкрикива-
ли заказы: ШЕСТЬ СМЕШАННЫХ САНДВИЧЕЙ, ДВА
САНЧОУСАМИ1
Андрее не был уверен, что они смогут поговорить с Хуа-
ном так, чтобы Клара не слышала. Клара смотрела на здание
Муниципалитета: пористая громада в тумане, красноватые
фонари, балкон, а на нем — тени. А на одном балконе — гус-
той туман и много теней.
— Мне кажется, ты его тоже видел, — сказал Андрее.
— Абеля? Конечно, видел, — сказал Хуан. — Это был он, он.
— В Заведении ты мне сказал, что уже видел его сегодня.
А теперь он здесь — стоит задуматься.
— Ты же знаешь, он сумасшедший, — сказал Хуан. — Мо-
жет быть, чистое совпадение.
182
Экзамен
— На Майской площади Абелю делать нечего, — сказал
Андрее. — А если пришел, значит, шел за нами.
— Пускай его развлекается.
«А мне не нравится, что он развлекается за счет Кла-
ры», — хотел сказать Андрее.
— Я бы на твоем месте покончил с этим делом, — сказал
Андрее.
«Она грустна*, — подумал Андрее.
«А все туман, — думала Клара. — Приходим туманом, го-
ворим туманом, но ведь это даже и не туман».
— Правда, что это не туман?
— Правда, — ответил репортер, оборачиваясь. — Никто не
знает, что это такое. Наша газета занялась этим вопросом.
— Ничего, — сказал Хуан. — Он сумасшедший. Какое мне
до него дело.
— Послушай, — сказал Андрее. — Горячие души более
других открыты для гнева. Люди рождены неодинаковыми;
они подобны четырем стихиям природы — огонь, вода, воз-
дух и земля.
— Что это?
— Сенека. Прочитал сегодня утром. Но это относится
и к Абелю.
— К Абелю? У Абеля, бедняжки, душа не горячая. Все его
горение — внешнее, как одежда. Он может сбросить с себя
горение, как галстук.
— Я в этом не очень уверен, — сказал Андрее. — Слежка,
преследование — такое занятие требует постоянства чувств.
— Или скуки.
— Еще хуже. В таком случае, дело гораздо серьезнее.
— А может быть, — сказал Хуан, пристально глядя на Ан-
дреса, — может быть, Абель просто обучается на бойскаута.
Проходит практику.
— Ладно, — Андрее пожал плечами. — Не хочешь гово-
рить об этом, не надо.
«Хочу, — подумал Хуан, оборачиваясь, чтобы улыбнуться
Кларе. — Мне бы хотелось поговорить об Абеле, вместе с Ан-
дресом защититься от Абеля*.
— Все эти пумы, дикие кошки — очень вредные живот-
ные, — сказал официант, отходя от стола. Репортер кивнул
183
Хулио Кортасар
с излишней готовностью, а у фгеллы мурашки побежали по
коже при мысли о ягуаре.
— Я устала, — сказала Клара, потягиваясь. — Спать не хо-
чется, я бы не заснула. Самной никто не разговаривает, я си-
жу тут такая одинокая, словно персонаж Вирджинии Вулф,
вокруг огни, разговоры, а я — как персонаж Вирджинии
Вулф, ужасно усталая.
— Пошли домой, — забеспокоился Хуан. — Возьмем так-
си и Андреса со Стеллой подвезем. А репортера оставим
газете.
— Я все равно не усну, накануне события наверняка бу-
дут сниться кошмары. Ты же знаешь, какие мне кошмары
снятся. Модель А и Б. Модель А — специально для канунов.
Модель Б для Ьпёешашз1. — Она провела кончиками паль-
цев по лицу, словно нащупывая паутину. — Нет, Джонни, до-
мой не пойдем. Мы встретим рассвет в городе, будем бро-
дить и петь старые песни.
— Ты и вправду персонаж Вирджинии Вулф, — сказал ре-
портер. — Меня в расчет не берите, я буду спать, как гово-
рится, в фойе клуба.
(II Кап; 1го15 реШз еп!ап1з
Ош 5'еп а1Ыеп! #1апег аих сЪатрз
5'еп У1пгеп1 ип 50гг сЬех ип ЪоисЬеп
«ВоисЬег/тоиага1$-1лк1юг151о#ег?> —
<Еп1гег, ехйгех, реШз еп!ап1$.
У'а с!е 1а р1асе аюигетепи.)2
— Выпей еще лимонного соку, — сказал Хуан. — Набе-
решься сил и едкости для своих статеек. Че, какую славную
песенку ты напеваешь.
«Как она красива с закрытыми глазами», — подумал Ан-
дрее.
1 Следующего дня (франц.).
2 Три малыша, резвясь на воле,
Пошли за колосками в поле.
В дом мясника поздней порой
Стучат: 4Дай нам приют ночной*. —
4 Зайдите, детки, знайте — тут
Всегда найдете вы приют* (франц.).
184
Экзамен
(1Ь п'&доп! раз 5&о1 ед1гёз,
Оце 1е ЬоисЬег 1е$ а Шёз,
Ье5 а соирбз еп реШ тогсеаих,
М15 аи 5аЫг сотте роигсеаих...)1
— Клара, — сказала Стелла, дотрагиваясь до нее. — А го-
воришь, что не хочешь спать. Сумасшедшая женщина.
— Я не сплю, — сказала Клара. — Я просто вспоминала..
Да, и песня тоже была будто в страшном сне. Какая страш-
ная пора — детство, Стелла. Ты девочкой не испытывала
страха, постоянного, непрекращающегося страха? А я испы-
тывала, и он возвращается ко мне каждую ночь. Только эти
образы из детства и остаются прочными и яркими. А может,
это просто ощущение, что они были прочными и яркими.
А все, что я вижу теперь, — как здание Муниципалитета, по-
гляди на него, белесый сгусток в тумане.
— Очень хорошо говоришь, — одобрил Хуан.
— А может, это вовсе и не туман, — вздохнул Андрее. —
Может, если продолжить мысль Клары, просто сгусток про-
житых лет.
— Раньше у вещей был объем, они кончались, сверка-
ли, — сказала Клара. — А теперь нам приходится довольство-
ваться знанием, что они есть, и пялиться на них, как обезья-
ны. Меня это до того бесит, что я приглушила все свои
чувства и не даю им воли. Когда я на углу жду Хуана, один
Бог знает, как сосет у меня внутри, и, прежде чем он появит-
ся, я два или три раза вижу его: вижу его лицо, походку, все.
Сегодня со мной случилось то же самое.
— Он такой обычный, можно спутать с любым, — сказал
Андрее.
— Не смейся, все это довольно грустно. Это — смазанная
проекция мыслей, логический механизм. Однажды я ждала
письма от мамы; почтальон всегда оставлял письма на стуле
в гостиной. Я вошла в комнату и вижу: три письма. Еще
в дверях я увидела верхнее письмо (мама всегда посылала
1 Вошли — он сразу их схватил
И всех троих тотчас убил,
Разрезал маленьких ребят
И засолил, как поросят... (франц.).
185
Хулио Кортасар
письма в длинных конвертах), я увидела ее почерк, круп-
ный, красивый. Увидела свое имя на конверте, первую бук-
ву, хорошо выписанную. И только когда взяла письмо в ру-
ки, увидела его: и конверт оказался не продолговатый,
и почерк не мамин, и первая буква не К, а М.
— Желание — волшебный фонарь, — сказал Хуан. — Бед-
ная Клара, как бы тебе хотелось упразднить посредников.
— Мне бы хотелось знать, кто я есть и кем была. И быть
ею, а вовсе не той, за кого принимаешь меня ты, за кого при-
нимаю себя я и все остальные.
— Со мной происходит то же самое, — сказал Хуан. — По-
чему, ты думаешь, я пишу стихи? Бывает такое состояние,
такие моменты... Знаешь, перед тем, как проснуться, иногда
возникают удивительные ощущения: кажется, например,
будто ты, словно клин клином, разом выбьешь все препятст-
вия. И когда просыпаешься (с тобою бывает такое, Андрее?),
в тебе остается память об этом. И ты оглядываешься вокруг
рядом тумбочка, а на ней — часы, только и всего, а поодаль —
зеркало... Поэтому по утрам я бываю печален, во всяком слу-
чае до завтрака.
— Память о потерянном рае, — сказала Клара. — То, что
ты рассказал, представляется мне смутным перепевом Пла-
тоновых идей. Быть может, в некоторых снах человек спосо-
бен подступиться к Идеям.
— Хорошо бы, — сказал репортер. — Беда лишь, что
сны битком набиты телефонами, лестницами, дурацкими
полетами и преследованиями, совершенно не вдохновля-
ющими.
— Знаешь, — сказал Андрее, — я иногда испытываю нечто
похожее на то, о чем рассказывает Хуан, только я восприни-
маю это не как отголосок сна, а гораздо хуже. Например, та-
кое: утром я открываю глаза и вижу: встает солнце. И меня
судорогой пронзает ужас, словно воспротивилось все мое
существо — и тело, и душа (простите мне такое выражение).
Я понял, что пережил ужас потери рая, ужаснулся тому, что
нахожусь в подлунном мире. Солнце — каждый день, сно-
ва — солнце, солнце, нравится оно тебе или не нравится,
солнце взойдет в шесть часов двадцать одну минуту, даже ес-
ли Пикассо рисует «Гернику*, даже если Элюар пишет
186
Экзамен
4Сарка1е <1е 1а Е)ои1еш>\ даже если Флагстад поет Брун-
гильду. Человечек — к солнцу. Солнце — к своим людишкам,
и так — день за днем.
— Черт возьми, — сказал репортер. — Они рассуждают
все сложнее и сложнее.
— Хватит, — сказала Стелла. — Может, пойдем отсюда?
Клара, разглядывавшая в окно витрину напротив, жестом
выразила удивление.
— Конечно, пойдем, — сказал Андрее. — ТЬе тфЬ \з
уоип§2, как, наверное, поется в «ЬопсЬп а§аш*.
— <Ьожк>п а§ат* — музыка без слов, — сказал репортер
обиженно. — По-моему, пора отваливать, че. Но я вижу ки-
тайца, и, по правде говоря, мне хотелось бы задать ему во-
прос.
— Он знаком с китайцем! — сказала Стелла и всерьез за-
ломила руки.
— Он китаец в смысле мышления, — пояснил репор-
тер. — Немного вроде Андреса, только у Андреса китайская
диалектика, а у этого китайца все формы поведения китай-
ские.
Андрее смотрел на Клару, как она ищет в сумке то, чего
там нет, делая вид, что страшно занята. Ему показалось, что
Клара побледнела.
— Отдай десять монет, негр, бля, — закричал разносчик
газет на углу. — Мать твою так-разэтак, бля, сукин сын,
падло.
— 01x1^ — возвестил репортер в полном восторге. —
Какая скотина! Шесть дней в неделю он не слазит с матер-
щины.
— В этом мы тоже чемпионы, — сказал Хуан. — Сила
сквернословия, должно быть, находится в обратно пропор-
циональной зависимости от силы народа
— Не так это просто, — сказал Андрее. — Все дело в на-
пряжении. Ты, видно, хочешь сказать, что наше скверно-
словие — вялое, оно служит для заполнения жизненных
пустот. Мы материмся просто так, чтобы подстегнуть себя,
1 «Град скорби* (франц.),
2 Ночь юна (англ.).
187
Хулио Кортасар
чтобы перекинуть мостик над тем, что вдруг разверзается
под ногами и может поглотить нас. Матерщина дает нам за-
пал преодолеть эту пропасть и еще какое-то время поддер-
живает нас до следующего раза. У Гюго, напротив, человек
выпаливает ругательства, разряжаясь от напряжения,
и они вылетают из него, как заряд из арбалета, когда Ватер-
лоо уже позади.
— На, на, возьми свои десять монет, — проверещал голо-
сок. — Какой визг поднял.
— Я защищаю свои права, — сказал разносчик газет.
— Давайте я познакомлю вас с китайцем, — сказал ре-
портер.
— А с другой стороны, мы испытываем гораздо большие
напряжения, чем другие народы, — продолжал Андрее. —
Жаль только, что они негативные — подавленные.
— Ну вот, старая песенка, — сказал репортер. — Скажи
еще, что, если бы мы умели откладывать про запас, у нас бы
не подводило животы, и тому подобное.
— Нет, это не то, психоаналитик ты наш из кафетерия.
Просто я хотел сказать, что у нашего сквернословия две сто-
роны: полная бесполезность с точки зрения рассудка, хотя
оно и стимулирует нас, и крайняя необходимость ввиду тра-
гической напряженности (прошу прощения), которая захле-
стывает нас. Другими словами, оно имеет право на сущест-
вование, по сути, это — трагедия, видишь, как это понятие в
виду его существенности превратилось у меня из прилага-
тельного в существительное. Что есть трагедия? Грандиоз-
ная ошеломляющая брань, направленная против Зевса.
Не думай, что и муки, терзающие мозг Эсхила, не имеют по-
следствий. Паскаля, обратись он к Зевсу вместо Господа Бо-
га, уверен, поразило бы громом.
— А туман все гуще, — сказал официант, принесший кофе
для Клары. — Сколько машин столкнется. Вон тот сеньор,
кажется, знает вас.
— Да, это Салавер, — сказал репортер. — Иди сюда, ста-
рик. Сейчас я вас познакомлю с китайцем, я хочу сказать,
с Хуаном Салавером. Хуан, мой друг, сеньорита; сеньорита
Стелла, тоже друг. Садись, Салавер, поговорим немножко,
прежде чем разойдемся. Что ты поделываешь?
188
Экзамен
— Я — ничего, — сказал Салавер. — А вы что?
— Я? — спросил репортер. — Я пишу «Юдоли*.
— А, — сказал Салавер, который обошел вокруг стола
и теперь протягивал ему шершавую и довольно грязную ру-
ку. — Хорошо.
— Вы журналист? — спросила Стелла Салавера, остано-
вившегося справа от нее.
— Да, точнее, хроникер, — сказал Салавер. — А сегодня
как раз хожу собираю материал для заметки —
НА КРЕСТНОМ ПУТИ ЖЕЛАНИЙ
(у типа, который шел от улицы Иригойена и пел, наверное,
были аденоиды; проходя мимо кафе, он запел во всю мочь)
МГЛОЮ ЗАЛЬЕТ МНЕ ДУШУ,
ПОМЕРКНЕТ ЛАЗУРНОЕ НЕБО,
И СНА Я ЛИШУСЬ НАВЕКИ,
КОГДА ТЫ УЙДЕШЬ ОТ МЕНЯ.
— Узнаю тебя, Общество аргентинских писателей, узнаю
твой почерк, — сказал Хуан, ежась. — Но обрати внима-
ние, — какая символика. Туман проникает этому типу в са-
мую душу. Он называет его мглою, что поделаешь, не всем
дано подняться до высокого уровня культуры.
— ...и религиозного восприятия, — сказал Салавер. Ре-
портер смотрел на него ласково, задержавшись взглядом на
лысине, на треугольных бачках, на его удлиненном лице.
4Китаец, — подумал он, — потрясающий тип*.
— Ладно, поговорим о Евгении Гранде, — улыбнулся ре-
портер. — Когда ты отправляешься в Испанию?
— Если все будет хорошо, через пять квадратов, — сказал
Салавер.
— Он хочет сказать, через пять месяцев, — перевел репор-
тер. — Ну-ка, объясни сеньорам свою систему.
Салавер достал портмоне, из него — кошелечек для визит-
ных, карточек, а из кошелечка целлулоидный футлярчик,
на обороте которого была изображена §1атоиг &т11 в темных
очках и реклама оптики Киршнера, а внутри — великолеп-
ный календарь из клеточек-дат на 1950 год. Год Освободите-
ля генерала Сан-Мартина —
1 Шикарная девица (англ.).
189
Хулио Кортасар
(именно тогда в Париже Ие1уди- Менухин исполнял
- сонаты Баха для скрипки без сопровождения, а в Падуе
находился Эдвин Фишер,
и Арлетти представляла «Трамвай "Желание"» (в Па-
риже), а в Барракасе умирала сеньора Энкарнасьон
Робледо де Муньос.
И кто-то в гостинице плакал, закрыв лицо руками, ду-
мая о сонате для скрипки Прокофьева,
и какой-нибудь надсмотрщик из Чивилкоя, остановив
машину возле кондитерской «Галарсе и Треза», прика-
зывал батраку: «Ну-ка, Синяя Птица, слетай купи сла-
стей!» А в Монреале шел мелкий дождь).
— Пять квадратов, — сказал Салавер и положил кален-
дарь временем кверху между двумя тарелками с жареными
овощами.
— А, — сказала рассеянно Клара, — понятно.
— Действительно, понять довольно легко, — подтвердил
Салавер. — Вы знаете, что моя тетушка Ольга живет в Мала-
ге. Я желаю встретиться с тетушкой Ольгой с целью конкре-
тизировать мои планы относительно окончательного пересе-
ления на полуостров.
«Рассказывает по пятому разу», — подумал Андрее, и ему
вспомнились слова Мурены, с которым он не был знаком, но кто
был его товарищем по одиночеству и антагонистом по двадцати
разным пунктам, однако союзником по многим другим:
«Содействуя — посредством извращения слова — тому,
чтобы человек превратился в ничего не уважающего цир-
кового зрителя, пресса...»
«Но китаец не похож на человека, ничего не уважающе-
го, — подумал Андрее. — Он, бедняга, просто дурак».
— Вследствие этого, — сказал Салавер, — я привел в по-
рядок этот беспорядок и полагаю, что в пятый квадрат как
раз попадает Малага. Справа внизу.
— Между двадцать пятым и тридцатым августа, — сказал
репортер, разглядывая квадратики, заполненные красными
и черными цифрами.
— Но у меня нет уверенности, потому что контрслучай
способен на самое худшее.
190
Экзамен
— Объясни нам про контрслучай.
— Все на свете — дело случая, — сказал Салавер. — Все.
Философы этому учат, об этом написано во многих книгах.
А, значит, надо идти наперекор случаю, и я изобрел контр-
случай — особый способ жить. Вот здесь все объяснено. Все
мы живем в квадратах. И потому сначала надо сформиро-
вать суперслучай, чтобы естественный случай при входе
в квадрат столкнулся с препятствием. Мой метод таков: каж-
дое утро, глядя в потолок, я прокалываю булавкой мой ква-
драт и смотрю: если булавка попала на уже прожитые дни,
то не считается и надо колоть снова. Когда же булавка попа-
дает на тот период времени, к которому мы подходим, я смо-
трю на условный знак, обозначающий длину светового дня
в этой части земли. А потом думаю. Води.
— Держи. — Репортер подал ему сок.
— Теперь надо создать второй суперслучай, а это самое
тонкое дело. Если, например, проколешь день, до которого
остается, скажем, две недели, то принимаешься думать, как
будешь жить этот кусок квадрата. Сначала обдумываешь
физические обстоятельства: будет ли дождь, сильным или
слабым будет ветер, придется ли тебе писать заметку отно-
сительно горючих материалов, которые самовозгорятся в го-
роде под названием Буэнос-Айрес, или человек, облеченный
полномочиями секретаря редакции, велит тебе подготовить
справку по вопросу о рождаемости. Предположим, все это
должно произойти. Ты предполагаешь эти обстоятельства.
Это и есть суперслучай. И тогда, — Салавер выпрямился, —
тогда ты подготавливаешь контрслучай. Я говорил о дожде
и ветре; так вот, когда наступает указанный день, ты выхо-
дишь из дому в светлом костюме независимо от того, идет
дождь или нет; я говорил о пожаре: в этот день ты прихо-
дишь в редакцию и пишешь о Бетховене, даже если горит
Троя или Альбион-Хауз. Не важно, были или не были пожа-
ры. Заказали тебе или не заказали материал о рождаемости.
Ты предусмотрел суперслучай и уничтожил его при помощи
контрслучая.
— Ясно, — сказал Хуан в полном восторге.
— Разве я не говорил, что это грандиозно? — сказал ре-
портер, до того не проронивший ни слова.
191
Хулио Кортасар
— По-моему, здорово, — сказал Андрее. — Значит, вы
сможете отправиться в Малагу?
— Вполне вероятно, — сказал Салавер. — Пятый квадрат
внизу справа, довольно-таки просто.
— Ах, так?
— Суда отходят в определенные дни, — сказал Салавер. —
В этом преимущество: случай тут преодолевается грубо
практически, надо просто подняться на судно, другими сло-
вами, не остаться на берегу. А против всего остального будет
действовать суперслучай, подкрепленный контрслучаем.
— Вам бы, — сказала Клара тусклым тоном, — следовало
зваться Саласаром1.
— В моем имени тоже содержится знак, имеющий ко мне
прямое отношение, — сказал Салавер2. — Я — Опередивший
Свое Время, и судьба велит мне смотреть, что ждет впереди.
— Очень интересно, — сказала Стелла, погруженная в ка-
лендарь. — Так мы идем или нет?
— Идем, идем, здесь жарко.
— Всего хорошего, — сказал Салавер и быстро поднял-
ся. — Мне было чрезвычайно приятно.
— Всего хорошего, — ответили ему все.
А В ВИТРИНЕ ОТРАЖАЛСЯ АБЕЛЬ.
— Пусть репортер платит за всех в наказание за квадраты
й тетушку Ольгу, — сказал Хуан. — Допускаю, что он впол-
не китаец, если ты имеешь в виду то же самое, что и я.
— Расплачиваемся по-английски, — сказала Клара и по-
ложила на стол два песо. «Ил и я сошла с ума, или это опять
Абелито. Только бы Хуан его не видел, только бы Хуан — >
— Пошел прочь! — закричал официант, пинком выбрасы-
вая иссиня-черного песика, подбиравшегося к огрызку на
полу. Потом отсчитал сдачу и сердечно попрощался,
до крайности довольный тем, как ему удался пинок и как
визжала собака.
Женщины вышли первыми, репортер еще прощался
с официантом, а рука Андреса тихонько прикоснулась к пле-
чу Хуана, шедшего впереди.
1 А1 атаг — по воле случая (исп.).
* Концовка фамилии Салавер — глагол «смотреть* (уег).
192
Экзамен
— Да, я его тоже видел, — сказал Хуан, не оборачива-
ясь. — Что поделаешь, он такой. Поразительно одно: как он
улетучивается в мгновение ока, словно дым.
Андрее подождал репортера.
— Как дым — над этим следует подумать, — сказал он. —
А ведь именно дым замечают прежде всего. Ты можешь про-
славиться: предложи через свою газету, чтобы благодарные
пожарные воздвигли статую в честь дыма.
— Обязательно предложу, — сказал репортер. — А статую
можно заказать Тройяни. Ну, ребята, туман совсем сгустил-
ся. Ничего себе ночку выбрали для прогулки. Одни мы... Ну
да ладно, нужно проводить наших экзаменующихся.
Две колонны женщин шли в направлении Майского про-
спекта. Шли стройными рядами в сопровождении молодых
людей с факелами и электрическими фонарями. В тумане
процессия походила на гусеницу из японского сада, которая
ползла, медленно подтягивая туловище. Кто-то вдруг закри-
чал, и Хуан вспомнил —
— но Абель, этот болван, опять тут, —
сирены машин «скорой помощи», мчавшихся по улице
Леандро Н. Алема. Он переложил сверток с кочаном под ле-
вую руку и крепче прижал к себе Клару.
— Ну, как ты, старушка?
— В порядке, все вижу и слышу, все понимаю и немного
грущу.
— Клара, — сказал Хуан тихо.
— Да, я видела. А почему ты беспокоишься?
— Я не беспокоюсь. Просто мне это кажется абсурдным.
Андрее тоже видел его.
— Бедный Андрее, — сказала Клара.
— Почему Андрее бедный?
— Потому что ему видятся призраки.
— А мы с тобой?
— И мы — тоже, — сказала Клара. — Но Абель живой, а не
призрак.
Ей вдруг страшно захотелось плакать. Хорошо бы достал-
ся четвертый билет.
Репортер купил газету, и они пошли по улице Боливара
к Алсине. Моросил теплый мелкий дождичек.
7 X. Кортасар
193
Хулио Кортасар
— Замечательно, — сказал репортер. — Депутаты утвер-
дили проект защиты диких животных.
Когда подходили к проспекту Колумба, скользя на пока-
том спуске улицы Алсина, Андрее выпустил Стеллину ру-
ку, — та всегда заставляла его вести ее под руку, — и чуть от-
стал, прислушиваясь к резкому голосу репортера
и вспыльчивым репликам Хуана; он смотрел, как Хуан ведет
Клару — будто ее хотят у него отнять. Хуан выглядел неле-
по: прижимал к себе сверток и Клару и что-то выкрикивал
в ответ репортеру, да еще останавливался время от време-
ни, поджидая Стеллу и оглядываясь на нее, словно за под-
держкой.
— Как я устал, — сказал Андрее. — Ну и ночь.
Свет фонарей падал с высоты, высвечивая щиколотки
Клары, ее стремительную поступь. К утру, наверное, пойдет
тонкий, горячий дождь, который всегда наводит уныние.
«Я в это не верк>1* — выкрикнул Хуан, останавливаясь на уг-
лу. Свет омывал волосы Клары и половину лица; Андрее ос-
тановился и смотрел на нее; он увидел, как репортер, знака-
ми попросив подождать его, побежал на противоположную
сторону улицы. Стелла и Клара разговаривали с Хуаном
и совсем позабыли об Андреев, стоявшем в тени. <Я — свиде-
тель, — подумал он. — Свидетельствующий... О чем я могу
свидетельствовать, кроме как о себе самом, да и то...»
Из подъезда вышла женщина и тихонько свистнула. Вы-
сокая худая жгучая блондинка в черном платье, обтягиваю-
щем груди. Она остановилась в тени и снова свистнула, гля-
дя на Алдреса.
— Простите, что я не виляю хвостом, как воспитанный
пес, — сказал Андрее, — но я не люблю, когда мне свистят.
— Пошли, — сказала женщина. — Пошли со мной, красав-
чик.
Андрее указал ей на группу на углу, на обернувшуюся
Стеллу. Репортер уже возвращался с пакетом в руке.
— А, — проговорила женщина, сникая. — Так бы и сказал.
— Что поделаешь. Ты всегда тут?
— Иногда. Можешь найти меня в час в <Афмуне*.
19.4
Экзамен
— Заметано, — сказал Андрее и помахал ей рукой на
прощание. Он видел, как она снова отступила в глубину
подъезда, как сразу стали темными ее волосы. «Кто его зна-
ет, — подумал он. — Может, лучше напиться с этой бедняж-
кой, чем..>
— Винцо первосортное! — кричал репортер. — Пришла
пора для эутрапелии, старик, час ночи. АпсИато а Ьге ипа
{езйсскЛа1 на площади Колумба, и пусть полиция яиез!а зега2
будет слепа и нема.
— Андрес1 — крикнула Стелла, глядя, как он медленно
подходит к ним, опустив руки в карманы. — Одинокий кры-
сеныш, иди сюда, к своей кошечке.
— Кисеныш, — сказал Андрее, — ты — ангел, удерживаю-
щий меня от искушений.
— Ах так, значит, правда, — сказала Стелла. — Кларе по-
казалось, что ты разговариваешь с... — Она вдруг замолчала,
смутившись. «Зря я помянула Клару», — подумала она,
но мысли этой не высказала, потому что
Андрее, котенок,
блондинка, винцо и (езйссюЬ', проститутка, голос Клары,
голос такой, будто она сердится, однако глупый, котенок,
котик-обормотик, все-таки я—
имею ПРАВО,
руки, такие тонкие,
он никогда,
а как он пахнет, какой он жаркий
в любви, о, какое блаженство.
— Чмок, — сказал Андрее, наклоняясь к ней всем телом
(как наклоняются, когда руки — в карманах, наклоняются
словно на шарнирах), и звонко чмокнул ее в волосы. «Кларе
показалось... — подумал он, испытывая смущение и счас-
тье. — Она видела, что я разговаривал с этой женщиной».
Клара шла и слушала тишину, наполнявшую все ее сущест-
во, этот бархат, что трепещет на самом дне ушей; слушала,
как ночь в ее теле сопротивлялась вторжению улицы с ее
1 Пойдем кутнем (итал.).
2 В этот вечер (итал.).
3 Вечеринка (итал.).
195
Хулио Кортасар
шумами и огнями. Рядом с ней разговаривали, слова прохо-
дили сквозь ее волосы, сквозь уши, сквозь кожу. «Беер
пуег, — подумала она, — ту зои115 *Ье ^ккш»1. И приходи-
ли нелепые желания — остаться одной, оказаться в объятиях
Хуана, слушать Мариан Андерсон, читать о приключениях
Пуаро, статью Сесара Бруто, выпить воды с лимоном, уви-
деть прекрасный сон, какие снятся рано утром, когда внут-
ренним взором видишь, что уже шесть часов, но так сладко
потянуться, вытянуть ноги, прижаться к теплой, плотной
спине и позволить себе снова опуститься в глубину и —
хищный стервятник,
зато — кольцо и жестокая принцесса,
а потом — водоворот, да, баллада —
— Ты грустная, — сказал Андрее.
Они шли по проспекту Колумба, и клочья тумана то и де-
ло окутывали их, а мимо проходили люди и машины, такие
им чужие и чуждые.
— Нет, просто ночь существует для того, чтобы думать, —
ответила она чуть насмешливо.
— В таком случае прошу прощения, — сказал Андрее. Она
коснулась кончиком пальца его руки.
— Я не тебя имела в виду. Говори, ты же знаешь, что...
— Да, да. Но это еще не значит...
— Что не значит?
— Что ты на самом деле хочешь, чтобы я говорил.
— Не глупи. Ах, какой ты обидчивый. Хуан, Андрее на
меня обиделся.
— Жаль, — сказал Хуан, догоняя их. — Обиды Андреса
благородны, потому что они, как правило, метафизические.
Когда сосредоточиваешься на объекте, эффективность пада-
ет. Аяш1а поп сарй; е\. сенега2.
— Отвратительно, — сказала Клара. — Ты относишься ко
мне как к мошке.
— Накануне экзамена тебе бы следовало вспомнить, что
в устах Гомера это звучало бы почти хвалой. А у Лукиана,
1 Глубокая река, моя душа — Иордан (англ.).
3 Орел не ловит, и так далее — часть латинского выражения Аяш1а поп
сарк пшзсаз — Орел не ловит мух.
196
Экзамен
дорогая? Я люблю мошек, так грустно видеть, когда они
с приходом зимы начинают умирать на оконных стеклах,
на занавесках. Мошки — камерная музыка фауны. Ты и на
самом деле псиная мошка инвективы. Псиная мошка, потря-
сающе! — И, сжимая кочан, захохотал как сумасшедший —
(только сумасшедший мог бы так смеяться,
а он не сумасшедший).
А разносчик газет на углу Иполито Иригойена смотрел,
смотрел на него и тоже начал смеяться, сперва тихо, словно
не желая.
— Псиная мошка! Собачья блоха! — завывал Хуан и сги-
бался в три погибели от хохота. — Потрясающе!
— Что же с ним будет, когда он хлебнет старого трапи-
че, — сказал репортер, испытывая неловкость. — Че, пере-
стань, пошли, хватит ребячиться.
Андрее, ушедший на несколько шагов вперед, обернулся.
Туман мешал разглядеть их. Он вспомнил мальчонку на
Майской площади и жаждущие ритуального зрелища нена-
сытные лица присутствующих. «Не за тем ли и он пошел ту-
да?» — подумал Андрее. Очень может быть, у него самого бе-
лое лицо, как у тех, кто идет следом за ужасом. Он провел
ладонью по влажному лицу.
— Пойдемте на прекрасную площадь Христофора, — рас-
поряжался репортер. — Стеллита, вашу руку. Да, это старое
вино, трапиче, надо вернуться к простым ритуалам, к эутра-
пелии.
Высокий призрак вынырнул из тумана спиной к ним, во-
круг его ног суетились неясные тени, хлопотливые фигуры,
проступил крест. «Еще один стоит спиной ко всему, — поду-
мала Клара. — Еще один созерцает воды ностальгии, беспо-
лезную тропу бегства*. Пес обнюхал Кларину юбку и уста-
вился на нее ласково и преданно. Она почесала его
щетинистую шею; он был мокрый, как Томас, —
Томас, ее медвежонок,
она оставляла его на улице, под открытым небом,
а утром, когда вставало солнце:
«Клара, Клара, что за девочка! Разве для этого
тебе дарят игрушки!»
Какой ужас, как стыдно, Томас замерз,
197
Хулио Кортасар
Томас намок, бедный мой Томас, промок, бедняжка, всю
ночь один, а вокруг домовые и мохнатые совы, прости,
прости, Томас, я никогда больше не буду так делать —
— Военное министерство — как будто из картона, — ска-
зала Стелла.
— Тонкое наблюдение, — сказал репортер. И все равно было
странно обнаружить, что Андрее так непрост, оказывается, он
любит тишину, а это так некстати в Буэнос-Айресе, и немного
рисуется, то и дело отставая от других на несколько шагов —
а женщина была блондинкой; вышла из подъезда неожи-
данно, как в кино, —
или уходит вперед, а потом с видом статуи поджидает ос-
тальных. «Он как будто чего-то ждет от меня, — подумала
Клара. — Как будто я ему что-то должна».
— А она подошла и положила на ладонь.муравья, — рас-
сказывала Стелла репортеру. — Ужасно. Никогда не знаешь,
что она натворит. Такая озорница.
— Дети, — сказал репортер, — трагичны.
— Ой, они такие славные!
— Кошмарные, — сказал репортер. — Мерзкие дикари.
Вы любите их кожей, ваш нос, ваш язык любят их. Но если
вдумаетесь...
— Все мужчины одинаковые, — сказала Стелла. — А по-
том у них появляется ребенок, и они распускают слюни.
— Я не распущу слюни, даже лежа щекою на животе Гейл
Рассел, — сказал репортер. — Че, надо сесть на хорошую ска-
мейку и одурманить себя как следует, созерцая Колумба
и звездное коловращение.
— Вы гораздо более чувствительны, чем кажетесь, — ска-
зала Стелла, проявляя интерес. — Насмешничаете, а сами
добрый.
— Я просто ангел, — сказал репортер. — А потому не бо-
юсь, что от меня будут дети. Что с тобою, Хуан?
Но Хуан смотрел куда-то вдаль, на деревья, терявшиеся
в тумане. Потом достал платок и швырнул его на скамейку —
как Дарио — в море, —
и Клара села, вздохнув с облегчением, справа от нее сел Ан-
дрее, и Клара подвинулась, давая место Хуану; Стелла села
на самый край, а репортер — между нею и Хуаном. И тогда
198
Экзамен
Андрее поднялся со скамьи, а за ним и Хуан, по-прежнему не
отрывая глаз от деревьев.
— Че, отдохните немножко, — говорил репортер. — Мы
находимся на самой красивой, самой центральной, самой
шикарной площади Буэнос-Айреса. Никто сюда не ходит,
только влюбленные и министерские служащие. Однажды
ночью я видел тут негра — он целовал мальчика лет четыр-
надцати. Мальчик слабо сопротивлялся, ему было стыдно —
он видел, что я наблюдаю за ними.
— А зачем ты это делал? — спросил Хуан. — Ведь в твоих
репортажах любовью не пахнет.
— Что вы такое говорите, — запричитала Стелла. — Неф
целовал мальчика, какая гадость.
— Не скажите, в этом что-то было, — возразил репор-
тер. — Некая статуарность в позе, на площади это хорошо
смотрится. Ну-ка, Хуан, дай твой знаменитый штопор.
— Я больше не ношу его с собой. А если и у тебя нет,
то плохо дело.
Но у репортера был, просто он стеснялся вынимать ог-
ромный перочинный нож с рукояткой из пожелтевшей кос-
ти и семью лезвиями из фирменной золингеновской стали.
— Придется пить из горла. Сначала — дамы, и не забудьте
чокнуться с Колумбом, задрапированным в туман. Стелла,
не жеманьтесь, берите пример с Клары, она, сразу видно,
из племени пьющих.
— Выпьешь, и туман не будет к тебе липнуть, — сказала
Клара, передавая бутылку Стелле. — По правде говоря, на-
до было купить белого вина.
— Белого у них не бывает, — ответил репортер. — Как го-
ворится, совершенно не их профиль. Это все равно что про-
сить Чарли Паркера сыграть мазурку. Ну, а теперь ты, Хуа-
нито. Да что ты застыл, как часовой? Кто там, Хуан?
— Я бы сам хотел это знать, — сказал Хуан, завладевая бу-
тылкой. — Думаю, и Андрее не прочь бы узнать. Ты что-ни-
будь видел, Андрее?
— Не знаю. Такой туман. По-моему, да.
Клара остановилась и глядела в сторону клуба автомоби-
листов, проследив взглядом все изгибы непрямой улицы,
огоньки автобусов «А» и «С», застывших на остановке.
199
Хулио Кортасар
— Совсем как начало «Гамлета», — сказал репортер. —
Или «Макбета*?
— Пускай их, — сказала Стелла. — Они все трое обожают
сочинять романы. Что это у вас на лице прилипло? Позволь-
те, я сниму.
— Это пушинка, — сказал репортер в некотором удивле-
нии. — Странное дело: у меня на лице — пушинка.
— Ветер, — пояснила Стелла. — И влажность, вот она
и прилипла к носу.
Две женщины с мальчиком шли по площади и останови-
лись, чтобы мальчик пописал на газон. В тишине площади
слышно было, как струйка упала на гравий.
— Так всегда, — сказала одна из женщин. — Сколько вре-
мени сидели у тебя, и ему в голову не пришло пописать,
а только вышли — сразу приспичило.
— Ничего страшного, если только это, — сказала другая.
— Вот и имей детишек, — сказал репортер, забавляясь от
всей души.
— А что такого? Что особенного? Слышишь, Клара?
Представляешь?
— Нет, я замечталась, — сказала Клара. — Андрее, что мы
так нервничаем? Можно подумать, он собирается нас съесть.
— Кто? — спросил репортер.
— Никто, Абель, — сказала Клара. — Один парень.
Андрее устало сел на скамейку.
— Ну, раз уж мы его назвали, давайте поговорим, — ска-
зал он. — Третий раз я его вижу сегодня.
— И я два раза, — сказали Клара и Хуан одновременно.
— А может, нам показалось. Туман...
— Это не туман, — сказал репортер. — Я уже устал повто-
рять. Но вы что-то скрываете. Что за история с этим Абелем?
— Ничего не скрываем, — сказал Хуан, отдавая ему бу-
тылку. — С этим парнем что-то не в порядке последнее
время.
— Абелито немного странный, — сказала Стелла. — Но
чтобы три раза за ночь... Он же не преследует нас.
— Блестящая мысль, — захлопал в ладоши Андрее.
— Перестань.
— Хорошо. Я перестану. Скамейка мокрая.
200
Экзамен*
— Пошли домой, — сказал Хуан Кларе на ухо, но не пони-
жая голоса.
— Нет, нет. Ты что, нервничаешь?
— Нет, я не поэтому. Просто боюсь, как бы ты не заболе-
ла, такая ночь. А завтра надо быть в порядке.
— Завтра никогда не бывает в порядке, — сказал репор-
тер. — У меня такие ловкие фразочки здорово получаются,
видели бы вы, как они нравятся нашему Диреку. Он называ-
ет меня афористом.
— Аферистом, — сказал Андрее. — Кто говорит «завтра»?
Завтра — вот оно, эта мучнистая липкость, что наваливается
на нас, и есть завтра.
— Ну и ну.
АБЕЛЬ. БЕАЛЬ. ЛЬЕБА. АБЬЕЛ. ЛЬАБЕ.
ЕЛЬАБ. БЬЕАЛ. АЛЬБЕ. АЛЬЕБ. ЕЛЬБА.
— В воздухе полно пуха, — сказала вдруг Стелла. — Я про-
глотила пушинку.
— Это не пух, а слова, произнесенные людьми, туман их
подхватывает и носит, — сказал Хуан. — В такую ночь...
Такая ночь нам
красит жизнь,
в такую ночь
забудет сердце
свои сомненья и раздоры,
и звездный свет сияет в выси,
как свет лампад у алтаря,
и полная луна,
неспешно встав
над гладью моря,
к нему несет свои моленья. — Спорю на десять монет,
что не назовете автора.
— Кто-то из испанских романтиков, — сказал Андрее. —
Такая ночь — превосходный материал для децим.
— Разумеется. Я заклинал стихами ночь. Здравствуйте,
звезды, здравствуй, Беласель, сладкий, как сахар, свей лиа-
ны в косу, пусть нас не жалят осы! Я знаю много закля-
тий. Уйму.
БЕАЛЬ ЛЬЕБА ЕЛЬАБ
АЛЬБЕ ЛЬАБЕ
201
Хулио Кортасар
— Кампоамор, — сказал Андрее.
— Нет.
— Герцог де Ривас.
— Габриэль-и-Галан, — сказал репортер.
— Нет. Кто еще? Нуньес де Арсе.
СЕРААРЕСРЕСА
САРЕ АСЕР РАСЕ
— Ладно, — сказал Андрее. — Ты подобрал хороший пример.
Пройдя перекресток улиц Леонардо Алема и Митре,
Абель свернул в боковую улочку, зашел в подъезд и закурил
сигарету. Почему-то (может, из-за разницы температур или
еще почему-то) в этом закоулке не было тумана. Возвращав-
шиеся с Майской площади шли по улочке, словно по свето-
вому туннелю, потому что яркие фонари тут стояли через
каждые восемь метров (после покушения на Кардинала-
примаса, произошедшего как раз напротив книжной лавки
«Знания*).
Закурить сигарету для Абеля всегда было делом кропот-
ливым и долгим.
БЕЛЬААЛЬБЕ
— У Марии-Андреа корзинки,
корзинки, одни корзинки, — пропел негритенок — разно-
счик газет.
Абель порылся в кармане жилета, потом в правом наруж-
ном. Нужна была почтовая марка. Аккуратно достал какую-
то бумажку, оглядел ее. Розовый автобусный билетик. Мо-
жет быть, в другом кармане.
— В ночь, когда мы поженились,
я не спал ни минутки...
БАЛЬЕ
— Мы уже больше двух часов не говорим о литературе.
Невероятно, — сказал Хуан, опрокидывая вверх дном пус-
тую бутылку. — Погасим фонарь?
— Настоящий портеньо, — сказал Андрее. — Гаси, не ос-
тавляй неудовлетворенных желаний.
202
Экзамен
Но Хуан, устыдившись, сунул бутылку под скамью.
— Хорошо здесь, — сказала Стелла. — Не так жарко, как
на площади.
— Воспользуемся случаем и проведем опрос, — сказал ре-
портер. — Какое образование получил ты, Андрее? Не злись,
че, я журналист как-никак, шЫ1 Ьиташ а те аИепит риСо1.
Заметил, как смехотворно выглядит человек, употребляю-
щий латинские цитаты?
— И всякие иные. А потому лучший способ — цитировать
на своем родном языке, но не говорить, что это цитата.
Именно это я проделываю сейчас.
— Ты — потрясающий, — сказал репортер. — Но серьезно:
я бы хотел обойти всех и спросить: <Какое образование вы
получили? Что вы читали в десять лет? Какие фильмы смо-
трели в пятнадцать?»
— Только и всего? — сказал Хуан насмешливо. — Только
об изящных, до невозможности изящных искусствах и лите-
ратурной чепухе?
— Дай репортеру сказать, — проговорила Клара. — Это
великий час, мы на великой площади, в великом тумане —
самое время и место говорить о таких вещах.
— Я думаю, можно много узнать об Аргентине, исследуя
эволюцию нашего поколения. Проку от этого нет, но знаешь,
старик, все-таки статистика... Какая наука! — воодушевился
репортер. — Сперва допытываются, сколько собак было раз-
давлено за пять лет и сколько рек выходит из берегов в Су-
дане.
— В Судане нет рек, — сказал Хуан.
— Я имел в виду Трансвааль. Потом сопоставляют ре-
зультаты и на основании полученного выводят закон о рож-
даемости в семьях певцов итальянской школы.
— Статистика, имейте в виду, — это демократия в ее науч-
ной ипостаси, определение сути в расчете на душу населе-
ния.
— Как плетешь, — захохотал Андрее.
Клара слышала, как он смеется, и удивилась своему удив-
лению. «Как странно, — подумала она. — Он хороший, пусть
1 Ничто человеческое мне не чуждо (лат.).
203
Хулио Кортасар
посмеется*. Она тихонько дотронулась до его колена, он по-
смотрел на нее.
— Репортер хочет знать, где ты черпал культуру. Ты бу-
дешь его первым подопытным кроликом.
— Вторым, — сказал репортер. — Первый — я сам. Стати-
стик должен жертвовать собою в интересах науки и первым
заполнять анкету для истории.
— У меня было дурацкое детство, — сказал Хуан. — Гово-
ри ты первым, Андрее.
— Я не люблю говорить о своем детстве, — сказал Андрее
угрюмо, и Клара вдруг почувствовала во рту отчетливый
вкус чего-то нежного, отдававшего плодами рожкового дере-
ва, ощутила сладкую слюну лета.
— Детство —
лучше не говорить о нем, лучше не трогать его,
пусть остается в темном уголке памяти, в своей клеточке,
лучше его не предавать —
Укромный уголок, арбузы, шепот на ушко,
сиеста,
улитка, улитка, высуни рога.
Боженька, Боженька, запахи,
карнавал, считалочки —
Я буду тармангани, а ты гомангани, ой, хватит —
— ...Итак, вперед. Я только хочу знать, как ты из него вы-
скочил. Когда распрощался с отрочеством, с порою изгры-
зенных ногтей и повышенного интереса к физиологическим
отправлениям.
— Дорогой репортер, ты, я вижу, заинтересовался не на
шутку, — сказал Андрее. — Ну что ж, я, пожалуй, помогу те-
бе. Итак, я не был скороспелкой, однако отважно принялся
писать о вещах, о которых сейчас не отважился бы говорить.
Интересно, что я писал языком фальшивым, ханжеским,
без единого непристойного словечка. Персонажи говорили
правильно, как в книжках, а действие всегда происходило
апу^Ьеге, оиЪ о( Виепоз Аигез1. Уму непостижимо, до чего я
тяготел к глобальному и приходил в ужас от одной мысли
написать что-нибудь конкретное об окружающей жизни; я
1 Где-то, не в Буэнос-Айресе (англ.).
204
Экзамен
старался, чтобы мои стихи — да, Хуанчо, именно тогда я раз-
разился жестокими сонетами — и мои рассказы были одина-
ково понятны как в Упсале, так и в Сарате. Язык был дурац-
кий, однако то, что я пытался с его помощью выразить,
обладало большей силой, чем то, что я пишу сейчас.
— Ты глубоко ошибаешься, — сказал Хуан. — Но продол-
жай, посмотрим, какой путь ты прошел.
Андрее сидел, опершись затылком на спинку скамейки,
и курил.
— Иногда, — продолжал он, — хлесткий детерминизм
бьет по струнам и рикошетом в кровь разбивает тебе лицо.
Например, я до двадцати пяти лет испытывал подлинное
творческое горение. Нельзя сказать, что я писал много по
объему; но я без конца отрабатывал, тщательно отделывал
свои вещи. И все равно я тогда писал больше, чем за всю
дальнейшую жизнь, и теперь, перечитывая, вижу, что шел
правильным путем. Я лез во все, перевел понапрасну горы
бумаги, но сегодня мне бы не хватило духу сказать некото-
рые вещи или таланта, чтобы написать хотя бы один сонет,
подобный тем. Мне просто нравилось писать, я получал на-
слаждение. Сладостное мучение, похожее на то, когда че-
шешь место, которое чешется, расчесываешь до крови, но по-
лучаешь удовольствие.
— И почему же источник иссяк? — спросил репортер.
— Влияния и предрассудки под личиною опыта сгубили
его. Плохо, что они были необходимы и выглядели благими.
Но в конечном счете благо, что они подействовали на меня
плохо. Это нелегко объяснить, но я попробую. У меня было
двое друзей, которые меня очень любили и, наверное, поэто-
му почти никогда не хвалили моих вещей, а, наоборот, суро-
во и самоотверженно критиковали их. Я никогда не ждал от
них восторженных оценок. Они отмечали все погрешности
моего пера, указывали на все ненужное и считали, что мой
долг — исправлять. И это вынудило меня — из верности на-
шей дружбе и благодарности — привернуть кран, оставить
лишь тонкую струйку. Несколько дней и ночей я перелопа-
чивал написанное, чистил, вылизывал и перетряхивал, пока
не начинало вытанцовываться то, что можно было оставить.
Да еще чтение: именно в ту пору я первый раз прочитал Кокго,
205
Хулио Кортасар
мне было девятнадцать лет, и я просто бредил «Опиумом*.
чОршт». Сейчас я произношу название по-французски,
но тогда это мне было не по карману, я достал дешевенькое
испанское издание. Ты не представляешь, чем был Кокто
для меня. После «Илиады», моего первого рывка к абсолю-
ту, я вдруг погрузился в Кокто. Просто невероятно, я неде-
лями не причесывался, дошел до того, что сестра и мать ста-
ли называть меня идиотом, я забивался в кафе и проводил
там долгие часы — нейтральная обстановка способствовала
одиночеству. Каждая фраза Жана точно стеклянным остри-
ем пронзала мозг. Все — по сравнению с этим — казалось мне
жидким дерьмом. И представь, старик, всего за два года до
этого я читал Элинор Глин. И мог плакать над Пьером Лоти,
чтоб пусто было его японской душе. И вдруг я натыкаюсь на
эту книгу, итог целой жизни, но жизни, которая не чета тво-
ей, жизни девятнадцатилетнего мускулистого портеньо.
Я погружаюсь во все это с головой и открываю рисунок, да,
еще и это: я открыл пластику в рисунках, их крайнюю наив-
ность, самую прекрасную; теперь-то я знаю, они недостойны
такого изумления, однако эти геометрически простые бу-
кашки, эти матросы, эти опиумные безумства, знаешь, я но-
чи напролет разглядывал, изучал и разглядывал, просто не
отрывался от них — рачки, рачки, рачки, какое-то безумие.
— Черт возьми, — сказал репортер.
— Такая она, эта книга. На первый взгляд она трудна
и сложна для понимания даже не тем, что там говорится,
а тем, что подразумевается; об этом я не имел тогда даже от-
даленного представления. Рильке, Виктор Гюго, серьезный
Гюго, Малларме, Пруст, «Броненосец "Потемкин"», Чап-
лин, Блез Сандрар, и я открыл, сам того не сознавая, на-
сколько все это серьезно. И стал бояться писать; я стал вы-
брасывать бумажки, на которых нацарапывал что-нибудь на
площади Сан-Мартина или в «Ла-Перла* на Онсе. Эта кни-
га и двое моих друзей прямым ходом отсылали меня к Мал-
ларме, я хочу сказать, к тому, что делал сам Малларме.
Но меня иссушали, с одной стороны, неверие в себя, а с дру-
гой — страстное желание прикоснуться к абсолюту. Я стал
писать герметические стихи, такие, что, наверное, не найдет-
ся и четырех человек, которые бы одолели даже первые стро-
206
Экзамен
ки. Я начал предавать исключительное значение обстоя-
тельствам: писать только тогда, когда имелся совершенно
необходимый повод. Так я написал плач на смерть Д'Аннун-
цио, которого безумно любил, написал, чтобы, как говорит-
ся, клин клином, и еще потому, что с ним, по сути, происхо-
дило то же самое, разве что он писал очень мало, но многими
словами.
— А потом?
Но Андрее сидел с закрытыми глазами и, казалось, за-
снул.
— Потом я стал писать хорошо, — сказал Хуан, прикос-
нувшись пальцем ко лбу Андреса. — Смотри, на нем, как и на
нас всех, — лунный свет. Он — здесь, а свет идет к нему из
дальнего далека. Кокто... Мой свет иногда зовется Новалис,
а иногда — Джон Ките. Мой свет — это Арденнский лес, со-
нет сэра Филипа Сидни, сюита для клавесина Пёрселла,
картина Брака
— И я, — сказала Клара, неприлично потягиваясь.
— И ты, мышонок. Ах, репортер, только провинциалы,
и то иногда, лишь иногда, способны создавать автономную
культуру. Обрати внимание, я не говорю: автохтонную, по-
тому что... Но, во всяком случае, со значительным местным
колоритом. И правильно делают, как ты считаешь, репортер,
правильно они делают?
— Ты себе противоречишь, — возразил репортер. — Мож-
но специализироваться и на местном колорите, однако куль-
тура по самой сути своей экуменична. Должен ли я пояснить
свои слова? Только на втором этапе можно оценить собст-
венное своеобразие. Я понимаю Роберто Пайро постольку,
поскольку я прочитал моего Мериме и мою < Бесплодную
землю*. Останавливаться на сиюминутном и полагать, что
оно самодостаточно, свойственно моллюскам и дамам, про-
шу прощения у присутствующих здесь дам.
— Это так грустно, репортер, — сказал Хуан, вздохнув. —
Так грустно чувствовать себя паразитом. Молодой англича-
нин определенного толка есть сонет Сидни или рассужде-
ния Порции. А какой-нибудь соекпеу1 — это твой «ЬопсЬп
1 Кокни — насмешливое прозвище лондонского жителя (англ.).
207
Хулио Кортасар
а^аш». А я, при том, что так люблю и знаю первых, я — все-
го лишь тонкая стопочка стихов и прозы, я — всего лишь по-
гоня и ловля, лишь закованный в кожу гаучо.
— По-моему, это мелочные жалобы, — сказала Клара, вы-
прямляясь. — И не к лицу человеку, который всерьез, как ты,
занимается настоящей, интересной поэзией.
— Если взглянуть трезво, — сказал Хуан, — мало радости
принадлежать к культуре пампы исключительно в силу слу-
чая, носящего демографический характер.
— А, в конце концов, какая разница, к какой культуре ты
принадлежишь, если ты создаешь свою собственную, как
Андрее и многие, ему подобные? Тебя беспокоит, что ты не
известен людям, собравшимся на Майской площади?
— Этим нужны химеры, — сказал репортер. — Они —
здешние больше, чем мы с вами.
— Меня не волнуют эти люди, — сказал Хуан. — Меня бес-
покоят мои взаимоотношения с ними. Беспокоит, что какой-
нибудь подонок именно потому, что он подонок, становится
моим начальником в конторе, и вот он, заложив пальцы за
жилет, говорит, что Пикассо следовало бы кастрировать. Ме-
ня бесит, когда какой-нибудь министр заявляет, что сюрреа-
лизм —
ах, зачем повторять все это,
зачем?
Меня бесит, что я не могу с ними ужиться, понимаешь?
Не-мо-1у-у-жить-ся. И вопрос тут вовсе не в интеллектуаль-
ном уровне Брака, не в Матиссе, не в двенадцати ладах, в ге-
нах или в архимедузе. Эта несовместимость у нас в коже
и в крови. Я скажу тебе страшную вещь, репортер. Я тебе
скажу, что каждый раз, когда я вижу эти прилизанные чер-
ные волосы, эти удлиненные глаза, эту смуглую кожу, когда
слышу этот провинциальный говорок, —
— меня с души воротит.
Каждый раз, когда вижу представителя этой породы, эда-
кого портеньо, воротит с души. И от этих служащих — их ни
с кем не спутаешь, они — продукт этого города, — с их па-
рикмахерской прической, с их дерьмовой элегантностью,
с их манерой насвистывать на улице — от них меня воротит
с души.
208
Экзамен
— Ну что ж, понятно, — сказала Клара. — Вижу, ты и нас
не обойдешь.
— Нет, — сказал Хуан. — Такие, как мы, вызывают у меня
жалость.
Андрее слушал, сидя с закрытыми глазами. «Какое убо-
жество, — думал он. — Только в страстях, только в элемен-
тарных вещах мы похожи на других. А там, где зарождаются
отношения пары, где возникает сложная шкала ценностей,
где образуются тонкие связи между человеком и окружаю-
щим его миром, где вспыхивают противостояния, там мы
теряемся..>
Пух, отяжелев от влаги, срывался с мокрых листьев и па-
дал на гравий. Сапог полицейского прошагал рядом, едва не
придавив его. Легкий ветерок приподнял его над землей,
и он закрутился на своих тоненьких щупальцах-волокнах,
прихватывая пылинки, крошечные частицы волокон, а по-
том струя воздуха подхватила пушинки и подняла вверх,
к горящим фонарям. И пух летел от фонаря к фонарю, каса-
ясь светящихся опаловых шаров. А потом силы у него иссяк-
ли, и он стал падать вниз.
Закрыв глаза, Андрее слушал разговор друзей. Репортер
стал вспоминать стихи, которые Хуан написал давным-дав-
но. Клара помнила их лучше и прочитала немного усталым
тоном, но усталость, казалось, шла не от голоса, а была рож-
дена словами. Стихи были несколько выспренные и отража-
ли его тогдашнее настроение, о чем Хуан как раз и говорил.
«Можно блевануть в цинковый таз и в севрскую вазу», —
с горечью подумал Андрее.
— Как элегантно, — сказал Хуан, нарушая затянувшееся
молчание. — Совсем неплохо, но эти приливы, эти морские
раковины...
— Очень красиво, — сказала Клара. — Чем дальше, тем
все больше ты боишься слов.
— Это хорошо, что хоть кто-то их боится, — пробормотал
Андрее. — Я с Хуаном заодно.
209
Хулио Кортасар
— Но мы рискуем прийти к обнищанию, если будем
и дальше бояться чрезмерности в манере выражения. Если
вы думаете, что вернее сможете выразить суть, ограничивая
себя в средствах выражения, то вы ошибаетесь.
— Может, прежде чем затевать столь жаркую дискуссию,
договоримся о терминологии? — предложил репортер. —
Средства выражения, например, и тому подобное.
Но Клара не желала терять время, ей нравились стихи Ху-
ана, и она считала, что и приливы, и морские раковины — все
на месте.
— Что ни говорите, мы отступаем, — настаивала она. —
Наши деды обильно уснащали свое письмо цитатами,
а теперь это считается вычурным. Однако цитаты спаса-
ют нас от того, чтобы выразить плохо то, что кому-то уже
удалось выразить хорошо, и, к тому же, указывают на-
правление, наши предпочтения, помогая понять того, кто
их использует.
— СиоЛ Ле гауеп: Кеуегтоге1, — сказал репортер. — Со-
рока тоже может произнести: Рап1а КЬеР.
— И этим нас не возьмешь, — сказала Клара. — Боязнь ис-
пользовать цитаты, отыскивать сопоставления с классикой
и есть форма стремительного обнищания. И потому настаи-
ваю: худшее из зол — боязнь слов, тенденция замкнуться
в своего рода Ъазю ЗрашзЬ3.
— Лучше уж Ьазю ЗрашзЬ, чем лексикон «Войны гау-
чо*, — сказал репортер.
— Даром теряете время, — сказал Андрее как бы сквозь
сон. — Опять эта дурацкая путаница целей и средств, формы
и содержания. «Война гаучо* — блистательна, потому что
она блистательно —
— простите мне великодушно это наречие —
осмыслена. О чем мудро замечено: скажи мне, как ты пи-
шешь, и я скажу тебе, что ты пишешь. Блистательная манера
приводит к блистательному качеству, старик.
— С кем поведешься, от того и наберешься, — сказал ре-
портер, глядя на Стеллу, почти засыпавшую на краю скамей-
1 Каркнул Ворон: «Никогда* (англ.),
1 Все течет (греч.).
9 Здесь: упрощенный испанский (англ.).
210
Экзамен
ки. — Не хватало только краткого экскурса в музыку, слегка
коснуться живописи, разок-другой пройтись по психоанали-
зу, и — можно по домам, завтра всех ждет работа.
— Завтра, — сказал Хуан, — надо сдавать экзамен.
Андрее снял прилипшую к губе пушинку.
— Если говорить все меньше и меньше, — пробормотал
он, — то в конце концов придется говорить больше. Хуанито,
поэту следует быть монофонным.
— Вот именно, — сказал Хуан насмешливо. — И кончить,
как семинаристы Германа Гессе, — онанизмом.
— Интересно, меня тоже тошнит от этого швейцарца, —
сказал Андрее. — Однако справедливо признать правоту
Клары. Язык аргентинцев богат лишь восклицательными
формами в выражении нашей фальшивой трескучей агрес-
сивности да еще тем, что в провинции передается изустно.
Самое удивительное — это как мы разделались с прилага-
тельными. Послушай простую испанскую кухарку, как она
расписывает паэлью или пирог: она пользуется прилагатель-
ными гораздо богаче, чем любой из нас, рассказывая о книге
или о чем-то очень важном.
— Это совсем неплохо — опираться на существительное.
— Согласен, однако делаем ли мы это? Далеко не уверен.
Боязнь цветистости приводит к поляризации эпитета.
И возникает невероятный перечень —
ну и зверь, как он играл Дебюсси,
зверский виртуоз,
ну и талантище, звериный, —
возьми, к примеру, магические прилагательные, циркули-
рующие в узких кругах, прилагательные для удобства, удоб-
но подменяющие целый ряд слов. ««Потрясающий» — одно
из таких прилагательных. А раньше было и до сих пор еще
сохранилось — «убойный».
— Не думаю, что эти механизмы свойственны только Бу-
энос-Айресу, — сказал Хуан. — Ты верно заметил, что слова
эти играют роль знаков. Я сейчас вспоминаю: довольно дав-
но я был в одном доме в Вилья-Уркиса, и там был буэносай-
ресец с каталонской фамилией, так вот от него я в первый
раз услыхал то, о чем ты рассказываешь. У него все подряд
было «чудовищным»: так он определял то, что считал заме-
211
Хулио Кортасар
чательным, что вызывало у него восторг. «Чудовищный ро-
ман, вы должны прочесть его сегодня же..> Я ходил туда,
чтобы быть счастливым и овладеть техникой перевода. Чу-
довищные были годы, — добавил он тихо, улыбаясь своим
воспоминаниям.
— Если по состоянию языка можно понять, как живется
народу, который говорит на этом языке, — сказал репор-
тер, — тогда мы в полном дерьме. Язык наш вязкий, пожел-
тевший, высохший. Требуется срочно хлебнуть лимонаду.
— Есть, к счастью, люди с языком без костей, — сказал
Хуан. — Думается мне, я — один из них, и едва ли Андрее по-
боится самых, я бы сказал... я бы сказал, достойных выраже-
ний. Выражаться достойным образом, не поддаваясь на
удобные уловки —
— ибо, по сути дела, это не что иное, как, мать твою, ос-
копленный семинаристский язык, некий 1:гоуаг с1из1, уже не
имеющий смысла
— Нет, смысл имеется, — сказал Андрее. — Только свой
собственный смысл. Зачем отказывать артисту в возможно-
сти выражаться в точном соответствии с его поэтической
или пластической сутью? Ты хорошо подобрал слово — «до-
стойность*, — ты видишь, мы с тобой, во всяком случае,
стремимся к достойности выражения. Однако допусти
и другие возможности, например, возможность 1;гоуаг с1из,
который служит свою службу в той же мере, что и твой не-
посредственный и сущностный язык.
— Андрее прав, — сказала Клара. — Главное, чтобы язык
выражал суть вещей, а у нас это случается редко. Но суть ве-
щей многозначна, и соловьи в листве деревьев — это одно,
а дичь в соусе — совершенно другое. Важно не называть ам-
брозией водку и наоборот.
— Кошмар, — сказал репортер. — Если ты изложишь эту
мысль завтра, тебя пинком выбросят с факультета.
— Очень хорошо, — сказал Андрее и поглядел на Клару,
словно чему-то удивляясь. — Превосходно. Роберто Арльт
лучше всех усвоил урок «Мартина Фьерро» и бился изо всех
1 Темный, замкнутый стиль (прованс.), в отличие от «ясного* — поэтическая
манера трубадуров, характеризующаяся выспренностью и усложненностью.
212
Экзамен
сил над тем, чтобы постичь и утвердить это единство языка
и смысла. Он одним из первых понял, что аргентинскому ха-
рактеру, в определенном смысле характеру национальному,
свойственно выходить за рамки, установленные культурным
языком (который ты называешь семинаристским), и что
только поэзия и роман могут вобрать в себя весь язык в пол-
ной мере. Он был романистом, и потому он бросился на ули-
цу, по которой катит роман. Он дал такси ехать своей доро-
гой, а сам вошел в трамвай. Он был красив, и пусть его
никогда не забудут.
— Все гораздо сложнее, — сказал Хуан, ерзая на скамей-
ке. — Я согласен, что каждая суть должна иметь свой язык,
должна сама себе быть языком и тому подобное. Предостав-
ляю также тебе полное право на словоплетство. Эдуардо Ло-
сано, на мой взгляд, имеет такое же право на свою поэзию,
как я — на мою или Пети де Мюра — на свои элегии в откры-
том море или жестокие грезы. Проблема, по сути дела, всегда
не в языке, а в смысле. Мы действительно хотим выйти на
улицу? Короче говоря, это стоит делать? Конечно, мы не-
медленно ответим утвердительно, только ненормальному
взбредет в голову выражать улицу в стиле «Ла Насьон* или
писаний доктора Рохаса. Ясно, что для умного романиста
нет другой дороги, кроме той, которую моя жена так славно
определила: язык, единый со смыслом. Но возникает еще
один серьезный вопрос: что такое улица? Она представляет,
вмещает больше, чем, скажем, салон Эдуардо Уайлда или
квартира с видом на реку у Эдуардо Мальеа?
— Не надо лишних слов, — сказала Клара. — Ты прекрас-
но знаешь, что улица — это улица и ходят по ней люди: а по-
тому улица, по сути дела, представляет собой то же, что и са-
лон, квартира или иное сообщество. До сих пор мы
внимательно следили за твоими рассуждениями, но если ты
поддаешься обману символов, то ты сам перестаешь себя по-
нимать.
— Ох, старик, — сказал репортер. — Девочка, как всегда,
попала в точку.
— Конечно, в точку, — сказал Андрее. — Арльт ходил по
улице людей, и его романы — романы о человеке более рас-
кованном и менее Ьото зар1еп5, он гораздо больше человек,
213
Хулио Кортасар
чем персонаж. Обрати внимание, термин «персонаж» не вя-
жется с существами из романа об улице. И при этом доктора
Такого-то мы совершенно справедливо называем персона-
жем. Возьми это в толк, друг мой репортер.
— Я бы с боглыпим толком выпил кофе, — сказал Хуан. —
Итак, я возвращаюсь к своей мысли. Возьмем человека, уже
не типичного романного персонажа, но аргентинца, который
бродит по романным улицам, в книгах, которые нам инте-
ресны и так немногочисленны, —
ты полагаешь, мы можем охватить его всего, с ног до го-
ловы, можем познать его и помочь ему познать самого се-
бя, и для этого следует говорить о нем, выговариваться за
него —
на этом языке-абсолюте, раскрепощенном языке, который
не считается ни с чем, кроме смысла, и не имеет иного назна-
чения, кроме службы своему человеку-романисту и его ро-
манным людям?
— Да, полагаю, — сказал Андрее. — Полагаю, черт подери,
полагаю.
— Аминь, — сказал репортер.
А РЕКА БЫЛА СОВСЕМ РЯДОМ, НЕВИДИМАЯ,
УСЕЯННАЯ ГРЯЗНЫМИ БАКЕНАМИ.
Площадь почти опустела; остались лишь редкие группки,
несколько человек в белом несли длинный ящик, да еще по-
лиция; на углу у Национального банка муниципальная по-
ливочная машина (рабочие в резиновых сапогах уже вышли
на площадь и собирали бумажки, апельсиновую кожуру) на-
чала смывать грязь с мостовой и закраин тротуаров. Два по-
лицейских инспектора несли караульную службу в черном
«меркури*. Дело близилось к рассвету.
— Начальник, — страшная сука, че, — сказал низенький
инспектор.
— А уж об этом вонючем козле из отдела парков и про-
спектов и говорить нечего, — сказал инспектор, сидевший
за рулем «меркури*. — Не поверишь, этот мерзавец поло-
жил под сукно мои документы на повышение и притворя-
ется телеграфным столбом. Я знаю, что они у него, но мне
неохота —
214
Экзамен
— Ну, понятно —
— сказать ему —
— Конечно —
— Ты же знаешь, какой он. Ударит ему в голову моча, пе-
рекроет тебе кислород — и привет.
— Да, у нас карьеры не сделаешь, че.
— Да уж.
— Ну, ладно, тут дело сделано. Ты думаешь, одной поли-
валки хватит?
— Само собой, — сказал инспектор, водитель <мерку-
ри». — Прибрать немножко сверху, и все дела, утром — опять
все сначала.
Из отверстия, изнутри черного, с чуть дрожащими края-
ми, где розоватая пленка то втягивалась вовнутрь, то высту-
пала наружу, на мгновение застывая идеальной полусферой,
или вытягиваясь овалом, эллипсом, а то и тупым углом,
вдруг выдавливалась густая клеистая змея, точно желеоб-
разный фаллос.
И Абелито два раза лизнул языком марку: первый — что-
бы размочить клей, а второй — чтобы почувствовать,
что это не меняется —
сменяются правительства,
уходят республики,
но эта основа,
этот липкий утверждающий состав,
этот вкус национального клея, сладковатая мерзост-
ность тоненькой прочной пленочки, это желе, покрываю-
щее с изнанки лицо Бернардино Ривадавии, триумвира,
героя этой земли, великого, нашедшего последнее прибе-
жище на марке —
что становится родиной героев —
важная штука — марка,
она становится родиной героев,
уже отшумевших и выброшенных в историю, —
но что такое история?
Вот именно,
история — это момент, ничтожное слово,
215
Хулио Кортасар
ничтожное слово, которое звучит высокопарно, и вооду-
шевляет?
И на все это Абель наклеил маржу в соответствии с инст-
рукциями Почтового ведомства. Быть может —
в силу мятежного духа,
свойственного каждому портеньо,
наклеил ее чуть-чуть не на месте,
словно затем, чтобы труднее было машине проштемпелевать
ее, чтобы машина нащупала ее и еще раз своей огромной же-
лезной лапой пришлепнула несчастный голубой конвертик,
расплющила и сделала его совершенно плоским —
плоский почерк, плоский конверт
и марка
(которая становится родиной героев)
— совершенно плоская.
За пятачок — Сан-Мартин, за гривенник — Ривадавиа,
в ночной тиши, под сенью распростертых крыльев ро-
дины.
Нет-нет, не собственной персоной, на марке им не умес-
титься, да и каким декретом можно лишить их грандиозного
величия, что простирается за пределы плоской марки? Сто-
ит ли родиться, чтобы потом кто угодно лизал тебе с изнан-
ки затылок в мутный предрассветный час? Чтобы штемпе-
лем раскраивали тебе лицо два миллиона раз на дню —
(согласно статистическим данным Почтового ведомства.
Конверт с марками дороже одного песо —
аккуратненько —
не шлепайте так —
не швыряйте, потихоньку) — и это называется «войти-в-
историю*.
Самое страшное — ты сам себе не принадлежишь: ты про-
возглашаешь себя, а потом уже тебя провозглашают, тебя че-
ствуют, тебя нарекают, эксгумируют, возвращают на родину,
возят по всему свету, захоранивают в мавзолей, заштемпеле-
вывают в марку, суесловят в речах.
Вот так.
И марка становится родиной героев: красивое лицо,
не знающее — не ведающее о том, как красиво с ним
разделались,
216
Экзамен
и трам-па-ра-рам,
трам-па-ра-рам,
неувядающая слава, знамена по ветру, все —
все свелось к всеохватному культу:
миллионы языков лижут тебе шею с изнанки,
миллионы штемпелей расплющивают тебе лицо.
Почтовый ящик — Абель — туда его! — а завтра —
он уже у адресата,
а конверт — на помойку, вместе с этим лицом,
с его неувядаемой славой,
и Сан-Мартин — среди объедков лапши и комьев манной
каши.
II
И вдруг он вспомнил. Ему было, наверное, три или четы-
ре года, его укладывали спать в совершенно пустой комнате
на широченном ложе, в изножье которого зияло огромное
окно. Было лето, и окно распахнули настежь. Вспоминались
мельчайшие подробности, просыпаясь, он видел белесое не-
бо, словно вставленное в оконную раму вместо стекла, небо
вязкое, грязноватое — рассвет. И тут пропел петух, словно
разодрал застывший в тишине воздух. Ужас налетел на него,
отвратительная машина страха. К нему прибежали, его уте-
шали, взяли на руки.
— Боже мой.
Такси медленно выехало на улицу Леандро Алема. Зда-
ние Почтамта казалось декорацией, картинкой из книги по
истории Мале. «Раненный во время восстания Ликург..>
— Поезжайте, пожалуйста, как можно медленнее, — по-
просила Клара. — Мы хотим посмотреть восход.
— Хорошо, сеньорита, — сказал шофер. — Славный будет
денек.
— Как знать, — сказала Клара. — Воздух какой-то стран-
ный. Уже половина седьмого, должно бы развиднеться.
Она зевнула и откинулась головой на холодную кожаную
спинку. Хуан сидел с закрытыми глазами.
— Петух, — пробормотал он. — Какой мерзавец.
— Ты о чем, дорогой?
— Да так, вспомнилось. Вначале было ку-ка-ре-ку.
— О У1Уе 1ш, сЬаяие Ыз
Яие сЬапСе 1е соя баиЫз1.
— А ты заметил, репортер все время закидывал удочку,
чтобы ты подарил ему свою капусту?
1 Слава тебе, галльский петух,
Твой крик нам услаждает слух (франц.).
218
Экзамен
— И не на шутку...
— Не для того ты так к ней привязался, — сказала Кла-
ра, — чтобы он ее съел.
— Само собой. Мой кочан, и все тут.
Клара погладила его по волосам и уложила его голову се-
бе на плечо.
— Вот теперь мне немножко захотелось спать, — сказала она
— И мне тоже. Ну и ночка.
— Да уж, — сказала Клара, открывая глаза.
— Не шевелись, — попросил Хуан. — Мне хочется слы-
шать запах твоих волос. Послушай, как надрывается поезд.
Как тот мой петух.
— Ах, тот петух. И правда, надрывается. Наверное, коро-
ва на путях, — догадалась Клара. — Обычная вещь — коровы
на путях.
— В порту коровы не гуляют на свободе.
— Может, какая-нибудь забрела. Но поезд не задавит ее.
Во-первых, поезда в порту двигаются очень медленно. А во-
вторых, поезд надрывается из-за тумана, а не из-за коровы.
— Туман, туман. Репортер... Водитель, поезжайте вверх
по Коррьентес. И тихо-тихо.
— Заметил, — сказала Клара, — что репортер углядел сра-
зу два такси? Вот зрение1
— У него — в отличие от нас — сна не было ни в одном
глазу, — сказал Хуан. — Не понимаю, как нам удалось про-
шататься всю ночь. А сколько времени на Майской площади
простояли... Потрясающе, а потом еще этот китаец.
— Китаец, да еще Абель, а уж когда женщина прицепи-
лась к Андресу...
— Да, ведь еще женщина и Абель.
Он притронулся кончиками пальцев к ее губам, пощеко-
тал нос. Клара куснула его, лизнула языком пальцы.
— Отдают сырой капустой, — сказала она. — Гляди, поли-
цейские, вон там.
На углу Коррьентес и Майпу двое полицейских и не-
сколько прохожих разглядывали мостовую. Шофер притор-
мозил, и они увидели, что кусок мостовой длиною в два-три
метра провалился. Не очень глубоко, но вполне достаточно,
чтобы машина сломала ось.
219
Хулио Кортасар
— А все — Муниципалитет, — сказал шофер. — В нашем
квартале фонарный столб завалился. Сперва осел в землю на
полметра, а потом завалился. Плохой цемент, Муниципали-
тет совсем не следит.
— Не думаю, что асфальт мог так провалиться под грузо-
виком, — сказала Клара сонным голосом. — Репортер нам
все бы объяснил, все бы объяснил.
— Она хорошая, — занудел Хуан, не борясь больше со
сном. — Она очень хорошая...
И БЕЛЕЛО, БЕЛЕЛО ЛИЦО
ПОД КРУГЛОЮ СИНЕЙ ШЛЯПОЙ.
— Она пришла из Формосы, из Ковунко...
— Не надо, — попросила Клара. — Пожалуйста, не надо.
Ведь это все, если разобраться, ужасно.
— Ужасно, как мой петух.
Клара свернулась в клубочек и прижалась к нему.
— Скажи, чтоб он ехал потише. Безумно хочется спать.
— А я, — сказал репортер, — думал.
— Возможно, — сказала Стелла, у которой по временам
пробивалось чувство юмора. — Такое случается.
— И не считаю, — продолжал репортер, — что все, что вы
говорили о литературе, верно.
— Попроси шофера, чтобы поехал по улице Кордова, —
пробормотал Андрее, которого считали спящим. — И оставь
в покое литературу.
— Но я хочу сказать важную вещь, че. Сперва я принял
вашу теорию о том, что мы не можем создать ничего из-за на-
шей вялости. А теперь я, пожалуй, не уверен, что причина
в этом. Ответь мне, ты почему пишешь?
— Чтобы чем-то заняться, как и все, — сказал Андрее.
— Прекрасно, именно этого я и ждал. Ты не сказал «для
развлечения*, что потребовало бы некоторых разъяснений.
— Хочу добавить, — продолжал Андрее, — что чаще всего
я испытываю в этом необходимость и поддаюсь. Испытываю
некую напряженность, которая разряжается только на листе
бумаги. Истые писатели называют это «своей миссией», ис-
ходя из разумной мысли, что всякий заряженный арбалет
220
Экзамен
предполагает наличие стрелы, а миссия стрелы — вылететь
и вонзиться во что-то.
— Но эта необходимость, — забеспокоился репортер, —
находится вне тебя? Назовем ее —
нравственный императив,
пропедевтика, да хоть акушерство-гинекология, все рав-
но, главное, что это нечто обязывает тебя этически, так?
— Нет, старик, — сказал Андрее, открывая глаза. — Это
мы всё придумываем потом, как охотник разглагольствует
о вреде, который наносят ферме лисы, и о целесообразности
их уничтожения. По сути дела, писать — то же, что смеяться
или заниматься любовью, даешь волю чувствам и все.
— Согласен. Однако следует различать, скажем, «чис-
тую* литературу, да простит мне Бог скверное выражение,
и то, что пишется с достойными целями. Во втором случае —
это более чем развлечение; как правило, тот, кто учит,
не очень-то развлекается.
— По сути, это так, — сказал Андрее. — А если он учит по
призванию, если в принципе он поступает так для того, что-
бы выполнить свое предназначение, то, на мой взгляд, это
тоже развлечение. Реализовываться — значит развлекаться.
Ты так не считаешь?
— Все-таки это очень тонкая материя, — сказал репортер,
пользуясь фразой из «Трех мушкетеров* в испанском пере-
воде.
— Поэты, например, счастливы своими стихами, хотя бо-
лее элегантным считается полагать обратное. Поэты пре-
красно понимают, что стихи — это их способ реализоваться,
и смакуют их как могут. Не верь в россказни, будто стихи
пишутся слезами, — если слезы и случаются, то они — в удо-
вольствие, как у читателей. Настоящие слезы, с хлористым
натрием, льются наедине с собою или только для себя, а не
для того, чтобы разбавлять ими лирические чернила. Вспом-
ни святого Августина, когда у него умер друг. «Я плакал не
по нему, а по сеое, я оплакивал то, что потерял*. Поэтому
элегии пишут много спустя, воссоздавая заново боль и ис-
пытывая счастливый восторг, подобный тому, какой испы-
тываешь, слушая, как умирает Изольда, или присутствуя
при бедах Гамлета.
221
Хулио Кортасар
— Принца Датского, — сказала Стелла.
— Конечно, это тонкая материя, как ты выразился. Я до-
пускаю, что Вальехо мог плакать, когда писал свои послед-
ние страницы. Или, если хочешь, Мачадо. Но их боль была
их человечностью, они были открыты для боли, подвластны
боли. Поверь мне, репортер, их последние страницы, навер-
ное, были лучшими моментами в их жизни, потому что во-
площали их личную боль в гистрионизм высшего класса, что
является необходимой составляющей поэзии. И страдания
их в тот момент были подстать страданиям звезды или бури.
Худшее начиналось потом, когда они закрывали тетрадь
и предавались личной скорби. На этот раз страдали они са-
ми, страдали, как страдают собаки, как люди, сломленные
судьбой. И поэзия, точно сломанная игрушка, уже ничем не
могЛа им помочь до нового озарения, до новых мгновений
счастья.
— Наверное, так оно и есть, — сказал репортер. — А заод-
но объясни, пожалуйста, почему на меня всегда наводят тос-
ку так называемые профессиональные писатели, которые
представляются эдакими мучениками своей профессии. По-
чему мученики? Даже если они на самом деле страдают, ког-
да творят, они должны были бы испытывать удовлетворе-
ние, как святые, поскольку страдания посылаются для
испытания, для укрепления духа.
— Когда я слышу, что писатель, сочиняя, безумно страда-
ет, мне хочется послать его в задницу, — сказал Андрее. —
У поэта только один девиз: в моих страданиях — моя ра-
дость. Но вернемся к нашим, аргентинским, баранам: мы,
старик, не страдаем так, чтобы творческая радость прорвала
плотину и затопила все. Говоря о страдании, я имею в виду
высокое чувство, то, что породило, например, поэзию Данте.
А наша Аргентина сегодня — это крошечное преддверие, не-
кое межсезонье, вялое существование между небытием про-
шлым и небытием будущим, как удачно заметил однажды
Хуан.
— Значит, ты считаешь, что радостям обязательно долж-
ны предшествовать страдания? — испугался репортер.
— Необязательно, поскольку случайность для судьбы —
не более чем эпидермис. Глупо утверждать, что тот, кто не
222
Экзамен
плакал, не будет смеяться, ибо, по существу, в центральной
лаборатории нет ни смеха, ни плача, ни боли, ни радости.
— Нет? — переспросил репортер. — Как это?
— Я говорю о поэте, — сказал Андрее. — Я подозреваю,
что поэт — это такой человек, для которого в конечном счете
боль не является реальностью. Англичане говорят, что по-
эты, страдая, обучаются тому, чему затем учат в своих пес-
нях; однако эти страдания не воспринимаются поэтом как
реальные, и доказательством служит то, что поэт обращает
страдания в метафору, находит им иное применение. В этом
весь ужас таких страданий: ты их переживаешь, зная, что
они нереальны, что над поэтом они не властны, потому что
поэт пропускает сквозь "них, как сквозь призму, свои стихи,
он лепит стихи из боли и к тому же испытывает удовольст-
вие; так играешь с котенком и радуешься, хотя он царапает
тебе руки. Страдания реальны лишь для тех, кто страдает по
воле судьбы или случая, принимая их, допуская их в душу
По сути, поэт никогда не принимает боли; он страдает и од-
новременно является тем, другим, что смотрит на его страда-
ния, стоя в изножье его постели и думая, что за стенами до-
ма сейчас солнечно.
— Я сойду на углу, — сказал репортер. — В общем, мне не
удалось добраться, куда хотел. Я имею в виду тему нашего
разговора, а не свою квартиру. Во всем остальном я с тобой
согласен. Вот здесь притормозите, у этой элегантной двери.
Че, потрясающая была ночь. Особенно китаец...
— Бедный китаец! — сказала Стелла.
Они ехали по улице Кордова, по широкой ее части, где по-
падаются островки деревьев, и вдруг оказываешься на Ан-
хель Гальярдо, и открывается парк Сентенарио, где смутно
пахнет утром первого дня творения. Стелла смотрела
в окошко без внимания, отмечая только знакомые углы: вон
аптечная вывеска, а вот плезиозавр, вывеска Музея, жилые
дома, извилистые улочки парка, где робкие автомобилисты
обучаются искусству вождения на древних распотрошенных
колымагах.
— Славный будет денек.
223
Хулио Кортасар
Андрее как будто спал, ноги поджаты, затылок упирается
в спинку сиденья. Он чуть улыбался и кивал на Стеллины
слова, не вникая в их смысл.
««Какое чудо быть вместе, — думал он. — Встречаемся,
и сразу возникает контакт. Просто шли рядом, иногда я брал
ее под руку, а иногда мы спорили —
порою она бывала недоброй, или забывчивой,
или чуть-чуть, —
ну и что,
раз мы были рядом, вместе,
невыразимый миг, когда что-то отделяется от твоего ияп и го-
ворит "ты*. Говорит так, и так оно есть —
вот тут, есть, вот она, пресветлая..>
Обрывки образов, и не надо, чтобы они облекались в слова,
слова разобщают. Лучше просто вспоминать, или просто —
быть там, быть все еще там и без слов возносить хвалы
этому дару, этой безумной ночи —
«А дню — нет, — подумал он. — Дню — нет». После всего,
что было, невыносимо знать: во всем долгом дне не найдется
мига, чтобы встретиться на улице, чтобы поговорить хотя бы
немного и вместе пережить какой-нибудь образ. Сегодня но-
чью мы делили с ней хлеб —
и она налила мне стакан вина и сказала: «Хуан, Андрее
обиделся на меня*, — и играла в ту Клару, будто верила, что
эта Клара все еще может смотреть на меня, принимать мое
присутствие. Но придет время —
воробьи прыгают и купаются в пыли,
первозданное счастье,
каникулы, время, когда камень обращается птицей, —
но дню — нет. Только она или я. И вдруг — телефон: это
смерть. Да, случилось неожиданно. О любовь моя, моя лю-
бовь—
и тогда реванш взяло слово, лавина тропов, но это ужас-
но, ужасно не видеть ее больше и знать, что безвозвратно, —
утро было совсем, совсем близко, —
и вдруг все рушится, все рушится —
5о з^ее!;, зо со1<1, зо Баге1.
1 Так сладко, так прохладно, так пусто (англ.).
224
Экзамен
— Остановите на углу. Выходим, милый. Ой, какой же ты
сонный.
«Во всем свете нечем заплатить за истинность этих ми-
нут, — думал Андрее, ища бумажник. — Счастье возможно
только потому, что человек способен забывать. Нет ничего
ужаснее дара предвидения. Порхай, веселись, гуляй безза-
ботно, вкушая свежесть ветра и сладость плодов. А я знаю,
знаю, другое время грядет —
это медленное ленто, ужасное анданте,
все это было раньше, до этой быстротечной лжи,
этого настоящего времени, изъявительного наклоне-
ния».
Он думал о Кларе. Перед сном (Стелла сварила кофе с мо-
локом, а он долго купался в ванной, глядя сквозь приоткры-
тое окно на улицу, на платаны) —
был покой, и сон опутывал руки —
он снова увидел ее, ее суровость и горечь (для него,
только для него и, быть может, еще для Хуана) прятались за
вызывающим спокойствием: «Андрее, зачем так нервничать?
Можно подумать, он нас съест». А репортер спросил: «Кто?»
И Клара сказала: «Никто, Абель, один парень». Когда-ни-
будь — он уже спал, но мысль эта причинила ему боль, — ког-
да-нибудь, быть может: «Никто, Андрее, один парень».
А этот «никто» — субъект высказывания.
Стелла во сне постанывала, а потом положила ему руку на
пояс. Андрее поддался сну, какая мягкая... Он уже шел ря-
дом со Стеллой и не заметил, как его рука, отозвавшись на ее
руку, легла ей на бедро.
С третьей попытки ключ застрял вообще. Хуан потихонь-
ку выматерился. Хосе, сторож из углового дома, издали на-
блюдал за ними с удовольствием.
— Хосе1 — крикнула Клара, потрясая пакетом. — Ника-
кой опасности, что нас обворуют! И сами войти не можем!
Лицо Хосе, похожего на заспанного китайца, расплылось
в смехе.
8 X. Кортасар
225
Хулио Кортасар
— Подумать только, — сказала Клара, — а мы такую заме-
чательную капусту купили.
— Поосторожней с кочаном, — в ярости пробормотал Ху-
ан. — Раскрошишь мне его в двух шагах от вазы,
— А ты собираешься ставить его в вазу?
— Разумеется, если мы, конечно, войдем в дом.
— Хосе, Хуан говорит, что, может быть, войдем в дом.
— Уже хорошо, сеньора, — сказал Хосе, испытывая неве-
роятное удовольствие.
— Это не замок, — бормотал Хуан. — Язычок заклинило,
как если бы дверь осела.
Но дверь неожиданно поддалась, и из подъезда пахнуло
мыльными ночными испарениями. Хуан открыл дверь, на-
валившись всем телом, и они увидели, отчего она осела.
Плитчатый пол немного просел с краю, и дверь вместе с ним.
Клара удивленно вздохнула. Они махнули Хосе рукой на
прощанье и пошли к лифту навстречу тугой волне прохлады.
Не потребовалось много времени, чтобы понять: лифт заст-
рял между этажами.
— Как бы в нем покойника не оказалось, — сказала Кла-
ра. — Обычное дело — покойник каким-то образом всегда ос-
танавливает лифт между этажами.
— Держи кочан, — сказал Хуан, еще в дверях взявший
у Клары пакет. — Пойду посмотрю.
— Всего восемь этажей, — подбодрила его Клара, — а он,
может, между пятым и шестым.
— Наверняка, — сказал Хуан, шагая через две ступень-
ки. — Чертова лестница.
Потом они заснули, но Клара и во сне продолжала ждать,
когда спустится лифт с Хуаном. Дом огромный, и коридор
(после улицы, где на другой стороне стоял Хосе, такой бди-
тельный и такой бесполезный) казался еще более длинным
и темным. Лифтная шахта терялась в темноте —
нет, конечно, сейчас не белый день, не белый день там,
где Хуан, без сомнения, уже возился с лифтом —
(почему, стоит сказать «без сомнения», как тотчас возникает
самое что ни на есть серьезное сомнение? Конец главы:
226
Экзамен
«И он нежно распрощался с супругой, которая, без сомне-
ния, будет пребывать в полном здравии до его возвраще-
ния». Хороший читатель сразу понимает: «Ба, сейчас нач-
нется»).
А ХУАН ЗАДЕРЖИВАЛСЯ -
и капуста, этот тяжеловесный плод, этот белесый предмет,
обернутый в свои зеленые одеяния, становился все тяжелее
и тяжелее. Это от усталости, все на свете относительно, —
а может, потому, что, вопреки ожиданиям, задерживался
лифт и все не шел, все не шел —
как темно в этой зарешеченной клетке фирмы «Отио —
ЗА НЕСЧАСТНЫЕ СЛУЧАИ НА ЛЕСТНИЦЕ
ВЛАДЕЛЕЦ ОТВЕТСТВЕННОСТИ НЕ НЕСЕТ
а Хуан между пятым и шестым
51з{ег Не1еп
Ве^ееп Не11 ап<1 Неауеп1,
но вот свет-огонек —
— свет указал пастухам путь —
спускается огонек, спускается —
фонарик на столбе, нет,
это лифт, ну, наконец-то лифт, наконец-то Хуан —
лифт в облаке света скользит вниз, наконец-то
вниз,
и Абель хохочет,
— только не смотреть на пол, только не смотреть на но-
ги Абеля, потому что —
там, на полу —
Хуан проснулся от крика. Клара вся дрожала и закрывала
лицо руками. Он потормошил ее, Клара, всхлипнув во сне,
расслабилась, затихла, и он решил, что лучше оставить ее
в покое. Он стал гладить ее по волосам, и рука застыла на
полдороге, сон сморил его. И почти сразу же стало сниться:
дым пробивался из-за двери, и то было естественно — от
провала в полу дверь осела, и у дверных петель образовалась
1 Сестра Елена
Между раем и геенной (англ.).
227
Хулио Кортасар
довольно широкая щель. Дым сочился и в оконный проем.
Проем-водоем — Ранкагуа-Писагуа — и девушка вдвоем —
с малышом —
да это кочан (какая чушь, думал Хуан, поправляя на себе
халат)
— дым может повредить Кларе —
— от дыма любая цветная капуста завянет. Но все не
так страшно, потому что есть замечательный выход (он завя-
зал пояс узлом и подтянулся, как завзятый боксер) — объя-
вить—
СОН ЛЖИВЫМ
— Вы ничего со мной не сделаете, — сказал он, целясь
двумя пальцами в дым, клубившийся вокруг постели. —
Поднимайся, Брунгильда. — Но Клара оставалась словно
бездыханной, и у него защемило сердце; надо было искать
другой способ.
— Лучше всего, чтобы меня разбудили, — нашелся Хуан
и тут же проснулся. Он сидел на постели, прижимая руки
к животу. В приоткрытое окно сочился туман.
Она этого не осознала, но ласка Хуана успокоила ее; все
прошло, это был лишь страшный сон. На мгновение лицо,
зубы Абеля вновь промелькнули и исчезли. Все. Галерея от-
личалась благородной красотой, драпировки и столы как во
дворце Питти, сверкают кусочки мрамора, тщательно подо-
бранные в мельчайшем, геометрически правильном рисун-
ке. Она шла и разглядывала портреты своей сестры Тересы,
все подписаны художником крупными, но неразборчивыми
буквами; и в то же время чувствовала, что ее ведут за руку
(однако не видела, кто), и знала, что надо спускаться в под-
вал. Под хрупкой воздушной аркой она увидела русского
императора: бело-розовый человек, он и сам был аркой,
и следовало пройти мимо него молча. Потом шли лестницы,
лестницы, все сплошь в итальянском стиле, открытые, вин-
товые, скользить по ним вниз было бы удовольствием, если
бы это делалось не по принуждению. По стенам вдоль вин-
товых лестниц висели картины, и на одной подпись худож-
ника была самою картиной, она шла через все полотно из
228
Экзамен
нижнего левого угла в верхний правый, и на свободном ме-
сте едва помещалась зеленоватая рука, сжимавшая очки
кончиками пальцев.
Словно звенела капель, слегка меняя тон: выше, выше, ни-
же, выше. Андрее был уверен, что это — сердце Мадам Ролан:
он проснулся с чувством веселой уверенности. «Какой ду-
рацкий сон», — подумал он, садясь на постели. Его опять ра-
зозлило, что он поддался обману, поверил, будто шум — не
шум, а что-то другое. Всего минуту назад им владела радост-
ная уверенность, уверенность человека, верящего в силу сво-
ей веры; и вот он уже стыдится этой своей радости, того, что
наслаждался своей уверенностью. Он сидел в потемках,
упершись затылком в изголовье постели, и слушал, как ды-
шит Стелла. Потом нащупал стакан и с удовольствием выпил
воды: «В стакане — вода? Кто может утверждать, что эта суб-
станция, оставленная в потемках, продолжает сохранять
свою видимость?» И подумал: отчего ему снятся такие глу-
пые сны, почему ему не снятся чудеса, о которых рассказыва-
ют другие? Жена одного его приятеля снилась себе мертвой,
похороненной наподобие того, как это описано в «Необычай-
ном приключении Дэвида Грея»; из хрустальной глубины
она видела лица людей в слезах, склонившихся над ее моги-
лой. Все совершалось в полном спокойствии, а ей хотелось
закричать, что она есть, пусть не живая, не та, что раньше, —
но она тут,
и что она все видит —
но устройство могилы не давало ей этого сделать. И она
видела, как ее мать, вся в слезах, посадила розовый куст на
ее могиле; из своей прозрачной глубины она видела все.
А потом мать ушла, а куст остался; он рос, и корень его тоже
рос вглубь и становился похожим на белую шпагу. Она по-
чувствовала, как он дорос до нее и пронзил ей грудь.
Кончики пальцев сжимали очки. Оправа ветхая, будто
изъеденная кость с зелеными и розовыми прожилками. Ти-
хонько ступая на цыпочках, Клара перевела дух. Ее опять
229
Хулио Кортасар
звали, она должна была спуститься в подвал. Смеясь, она во-
шла в столовую своего дома.
— Со мной такая чудесная штука приключилась, — сказа-
ла Клара, и мать подняла на нее глаза от вышивания.
— Я шла на работу, а Андрее поджидал меня, он хотел
продать мне газету. На нем была форменная шапочка, как
у разносчиков газет, а вид — свирепый.
— Странно, военные обычно совсем не такие, — сказала
мать.
Кларе не понравился ее тон, и она подошла поближе, что-
бы заглянуть ей в глаза. Девочкой она всегда делала так.
«Я хочу услышать твои глаза», — говорила она матери. И по
глазам она узнала, что мать умрет, задолго до того, как у нее
случился паралич. «Ох, этот стол, — подумала она с досадой,
стараясь обойти стол, который, словно разлившаяся река,
лег между нею и матерью, опять погрузившейся в работу. —
Почему она считает, что Андрее не может продать мне газе-
ту? Да еще не смотрит на меня, что-то скрывает...* Клара
толкала стол животом, руками и шла — будто по песчаному
берегу, по гладкой воде — по столешнице из каобы, в центре
которой раскинулась плетеная салфетка.
На этот раз ему приятно было ощущать в ладони пояс ха-
лата. Стараясь не разбудить Клару, которая спала неспокой-
но, все время ворочалась и стонала, он подошел к окну и за-
крыл его. Туман пах жареными каштанами, хлором. «До чего
густой, просто невероятно, — подумал Хуан. Он внюхивался
в него с удивлением. — А может, репортер прав и это что-то
новое*, — подумал он. Ткнувшись носом в оконное стекло,
он увидел сквозь щели жалюзи дом напротив, улицу, мут-
ный фонарь в огромном светящемся нимбе. Упершись лбом
в теплое стекло, он полуспал, не сводя глаз с фонаря на углу.
Детство на берегу Параны, сырое лето, парк Уркиса, речной
откос, а внизу стена для игры в пелоту — ручной мяч. Он иг-
рал в пелоту и пил чинчибирру, купался на острове, ослеп-
ленный солнцем и водяным простором, а после купания,
умирая от голода, до отвала наедался бутербродами. Но был
еще свет, тот, что вспоминался ему теперь, ночные фонари
230
Экзамен
на углах: целый мир, миллионы насекомых в безумном стре-
мительном коловороте вокруг фонаря вибрируют в унисон
со слепящим биением и, ослепленные, ударяются, жужжат,
бьются крылышками и отскакивают от горячего стекла. А по
земле ползают жуки, а иногда мамборета разворачивала
свой зеленый кошмар; да еще сороки, жуки-носороги, осы,
а то и маленькая золотистая заблудившаяся планета — рас-
терявшаяся пчела, неловкая, которую ничего не стоит сразу
прихлопнуть рукой.
«Комары Успаллаты», — подумал он и, не проснувшись,
вернулся в постель, на ходу роняя халат. Ему привиделся яс-
ный свет в зените, горный ручей, листья кресса и тростники;
он услыхал далекое блеяние, крик пастуха. В пронизанном
солнцем воздухе столбом вились комары, миллионы сверка-
ющих точек. Воздушная сеть, нечто, угрожающее воплотить-
ся в конкретную суть, геометрическая форма из живых кри-
сталлов — комары! Они закручивались веретеном, живым
веретеном, сами себе предел и содержимое этого прозрачно-
го мира, повисшего в воздухе. Сидя неподалеку, он смотрел
на это веретено, зависшее в пространстве так, словно это
пространство было его владением, а дальше, выше оно дви-
нуться не могло. Он никогда не мог поймать момент прекра-
щения танца и не знал, куда девались комары, когда рассы-
пался в жидком воздухе этот прозрачный призрак.
— Да, да, он хотел продать мне газету. Почему я не могу
подойти к тебе, мама?
— Потому что папа обидится.
— Ой, как смешно, — говорила Клара, увязая по пояс,
точно в болоте, в обеденном столе. А когда, удивившись, что
ее сдерживают, оглянулась назад, то увидела, что она уже
в центре стола, уже добралась до середины, и держит ее,
не пускает балерина, стоящая посреди стола в классической
позе. «Андрее, Андрее*, — подумала она. И голос ее прозву-
чал словно в пустой комнате, а мать продолжала вышивать,
не поднимая глаз. «Андрее, давай послушаем фанфары». На-
до было слушать фанфары вместе, потому что это было зна-
ком примирения, встречи. И неважно, что мать произнесла
231
Хулио Кортасар
ужасные слова: <Ей — фанфары, ему — контрапункт*. Вот
это было бы здорово. <А можно одни фанфары». Вдалеке от-
далось—
фанфары ей а фары фары фары —
фанфан тюльпан
фан-кто фан-гог ван-гог с'ез!; ГОрЬап1.
-«Надо быть полным дураком, — думал Андрее, раскачива-
ясь, пока не откинулся на спину. — Мадам Ролан! Гипноз,
сколько глупостей совершается под твоей маркой». Он
окончательно проснулся: усталость вдавливала голову в по-
душку, и он чувствовал, что уже не заснет. Он стал обдумы-
вать план действий, необходимо было найти что-то, что бы
отвлекло его от мысли, которая привязалась, точно муха.
Жизненная насущность: перестать посещать Заведение, сой-
ти с привычной колеи, завязать какие-нибудь дурацкие ни-
точки, которые бы держали его в этой жизни по методу кон-
трудара. Не ходить больше в Заведение. Зачем ходить туда,
Стелла обойдется там и без него. Выбрать ей Чтеца, и пусть
ходит одна, получает образование. А между тем... <В том-то
и дело, — подумал он. — В том-то и беда, что жизнь — это ог-
ромное "между тем"». О, одиночество! Дело не в том, чтобы
остаться одному, а чтобы уметь объединиться, находясь сре-
ди людей, достичь полного самопознания, и тогда все равно,
где ты — на улице Флорида или на высокогорье Атакамы.
Нет, ему никогда не познать себя, никогда; ходить в Заведе-
ние, подходить к Кларе, слушать голос Клары, жить со Стел-
лой означает отсрочку, промедление, которые длятся всю
жизнь и отодвигают на самый конец единственный долг, ко-
торый у него есть: !о Шпе очга зеК Ье 1гие2. «Как я не знал
этого раньше и ничего не сделал, чтобы знать? В моем дейст-
вии — мое бездействие, — подумал он с горькой усмешкой. —
Каждый день я решаю — ничего не решать». Он засыпал,
улыбаясь. И в конце концов подумал, что проблем нет, что
любая проблема — это всегда решение, повернувшееся к те-
1 Это Офан (франц.).
2 Быть верным самому себе (англ.).
232
Экзамен
бе спиной. Решиться, выбрать... эпифеномены; а другое, ко-
рень ветра, кроется в самой плоти вины. «Жаль, если про-
блема в этом; потому что проблема совсем в другом. Кто же
это сказал?* И, засмеявшись, он уснул.
А до того — до того, как сладкое видение о комарах напол-
нило его нежностью и грустью, — Хуан думал, чем может
обернуться экзамен: «Я начну с общего изложения основных
положений метафизики Уайтхеда. Надо сказать, что струк-
тура знания, по Уайтхеду, имеет под собой сжатую солид-
ную логическую основу Парменидова мира; и доказательст-
во этого такое: едва наметив аналитическое видение
вселенной, он показывает почти чудовищную взаимозави-
симость между любым живым существом и всеми осталь-
ными живыми существами, приобретающую характер игры,
которая...
— А нельзя ли узнать, молодой человек, что означает сло-
во "чудовищная"?
— Разумеется, профессор, можно. Уайтхед —
Уайт хед — белая голова —
Уайт хос — белая лошадь
О, з1еер згагее* етЬа1тег о( Йш пц^й1».
В своей комнатушке, совсем близко к звездам, спал ре-
портер.
1 О, сладкий благоуханный сон ночи (англ.).
III
— Но правительство самым категорическим образом это
опровергло, — сказал сеньор Фунес.
— Не верь категорическим категориям, папа, — сказала
Клара.
— Ах, оставь свои неологизмы.
Хуан так присвистнул, что напугал Бебе Фунеса, гениаль-
но (если только гениальность означает терпение) вычищав-
шего мундштук с антиникотиновым фильтром.
— СЬе беИйа ташпа, — пропел Хуан, подзадоривая Кла-
ру, которая сердито смотрела на отца. — АпсКато ш систа,
сага. 1о /ате1.
— Подожди немножко. Вчера мы видели это своими гла-
зами. И заявления правительства ни гроша не стоят.
— Ни гроша, — сказал Бебе, продувая мундштук и рас-
сматривая его на свет. — Оптимистическая фразочка из тех
времен, когда еще существовали гроши. А теперь, детка, до-
вольствуйся одними правительственными заявлениями.
— Ты ее срезал, старик. — Хуан захлопал в ладоши. — Не
совсем понял, что она имеет в виду, но ничего, все равно ты
сказал вещь. А Клара совершенно права, сеньор тесть. Вчера
мы это видели своими глазами, и никому не удастся опро-
вергнуть тот факт, что настоящий момент характеризуется
массой диковинных предзнаменований, и еще более дико-
винно, что многие из них сбываются.
Клара улыбнулась.
— Может быть, у нас завелась чертовщина, — сказала
она. — СШез еХ, Ботешяие. Ботешдие е* СШез2.
1 Холодная ручонка (шпал.) — начало арии Рудольфа из оперы Пуччини
«Богема*. Далее слова Хуана: «Милая девчонка, сходи на кухню. Я голо-
ден* (гопал.),
2 Жиль и Доменик. Доменик и Жиль (франц.).
234
Экзамен
— Кое-какие признаки, — пробормотал Хуан, разгляды-
вая мундштук Бебе на свет; свет заливал стол, искрился
в хрустальных бокалах. — А по сути — ничего.
— Некоторые просто ошалели, — сказал сеньор Фунес,
всем своим видом давая понять, что лично он не имеет
с ошалевшими ничего общего. — Такова психология масс,
иррациональный страх. Как в отношении комет. Правитель-
ство правильно делает, что успокаивает население. Смешно
было бы поддаваться таким глупостям. Помните, как с этим
полно... как его?..
— Полиомиелитом, — сказал Бебе очень серьезно.
— Он самый. Точно так, — сказал сеньор Фунес, совер-
шенно убежденный в собственной правоте. — Зачем сеять
беспорядок, когда неясно, что на самом деле происходит.
— Итак, положение — лучше некуда, — сказал Хуан. —
Однако давайте кушать, Клара. Скажи кухарке, чтобы поше-
веливалась.
— Концерт в два часа, — сказал сеньор Фунес.
— Так рано?
— Это дневной концерт.
— А-а. Ну что ж, наверное, уже пора обедать, папа. Я ска-
жу Ирме?
Но Ирма уже сама вошла с салатом, и все четверо живо
уселись за стол и развернули салфетки. У Бебе все пальцы
были в никотине, он недовольно понюхал их и пошел в ван-
ную комнату. Хуан воспользовался случаем, пробормотал
извинение и вышел вслед за ним. Бебе не спеша умывался
и отфыркивался. Он не просто вымыл руки с мылом, но тер
лицо и отдувался.
— Че, откуда взялся этот концерт?
— Я ничего не знаю, — сказал Бебе. — Лично я признаю
только Пичуко или Брунелли да еще хорошую милонгу.
И никакой классики, старик, никакой классики. Меня толь-
ко один раз водили в театр <Колон» на оперу: какая-то пеще-
ра и все такое прочее. Так что оставьте меня в покое.
— Но что за концерт?
— А я откуда знаю? — сказал Бебе. — Идете-то вы.
Хуан вернулся в столовую. ««Просто поразительно, приду-
мать такое — засунуть нас в концерт именно сегодня, — думал
235
Хулио Кортасар
он, поедая с огромным аппетитом салат под майонезом. —
Конечно, я вчера согласился, но лучше бы поспать сегодня
подольше, отдохнуть перед вечером». У Клары под глазами
были круги, у рта залегла усталая складка, и говорила она
тихим голосом. «Только бы не перепугалась, — думал Ху-
ан, — как в тот раз, на первом курсе —
— ну-ка, нет, это было на третьем, философия была на
третьем курсе. Ее спросили, кто такой Гегель, и она ответи-
ла: друг Коперника». Он подавился вином, и вошедший
в комнату Бебе стал хлопать его по спине. Хлопал по-насто-
ящему, очень довольный.
— Он смеется сам с собой, будто сумасшедший, — сказа-
ла Клара, ласково проведя ладонью по его щеке и вытирая
сбежавшую слезу.
— Позаимствую мысль у Честертона, — пробормотал Хуан,
прокашливаясь, — но скажу тебе, что ни один сумасшедший не
смеется сам с собой. Если мы имеем в виду то, что называется
смехом; ты меня понимаешь. Только самым высокоорганизо-
ванным существам дано право абстрагироваться от собеседни-
ка и смеяться самому с собой; этот смех божественный, ибо он
возникает сам собой и доставляет удовольствие себе. Своеоб-
разная мастурбация гортани.
— Вчера вечером было нечто подобное, — пожаловалась
Клара капризным тоном. — Назвал меня собачьей блохой,
а потом сам пять минут надрывался от смеха. Бебе, как себя
чувствует сеньора из восьмой квартиры?
— Я полагаю, лучше. Папа посылал вчера спросить.
— Умирает, — сказал сеньор Фунес. — Это от возраста.
Она очень тебя любит, всегда про тебя спрашивает. Вообще
меня все соседи всегда спрашивают о тебе.
По скатерти скользнула тень голубя. Ирма принесла жа-
реное мясо и подала Кларе телефонный аппарат.
— Титина? Откуда ты узнала, что я у папы? А, ну ко-
нечно!
— Титина — это сарделька необъятных размеров, — сооб-
щил Бебе Хуану. — Школьная подруга. Это — нечто. Зани-
мается греблей и обожает наркотики.
— Так вот оно что, — сказал Хуан. — Вот для чего я пасу
твою сестрицу — чтобы подцепить Титину. Верно, Клара?
236
Экзамен
— Враки, — сказала Клара, прикрывая трубку рукой. —
Ну конечно, Титина, когда хочешь. Я в восторге. А, это... Да,
вчера было очень странно.
— Видишь, и она о том же, — сказал сеньор Фунес. —
Представляю, сейчас половина Буэнос-Айреса звонит дру-
гой половине и пугает этой чушью. Говорят даже, будто
в порту пароход затонул.
— Очень может быть, — сказал Бебе. — Во всех фильмах,
где туман, всегда ревет пароход. Клара, чмокни ее от моего
имени.
Но Клара уже повесила трубку и принялась за мясо.
— Включи потихоньку радио, Бебе, — сказал сеньор Фу-
нес. — Послушаем, что там сообщают. По-моему, солнце
уходит.
— На самом деле того, что называется солнцем, и не бы-
ло, — заявил Хуан, насмешливо поглядывая, как Бебе возит-
ся с радиоприемником. — Очень странно: при таком облач-
ном небе — такой яркий свет. Заметили: по скатерти
скользнула тень — пролетел голубь? Малую секунду,
не больше.
— Да, тень была, значит, и солнце было, — сказал сеньор
Фунес. — Найди национальное радио, Бебе.
<« Боится, — подумал Хуан. — Здорово боится мой сеньор
тесть». И сразу понял все про концерт: ему необходимо что-
то делать, чтобы уйти от обложившего его со всех сторон —
— со всех сторон —
А ДЕВУШКИ - НЕ КУКЛЫ
ДЛЯЛЮБВИ
— Оставь это танго, — сказал сеньор Фунес. — А ты не хо-
чешь, деточка, сыра и сладкого?
— Хочу, папа, — сказала Клара сонно. — Девушки — не
куклы для любви. А для чего же они в таком случае?
— Для кукольной любви, — сказал Хуан. — Прелестно.
Кто первым угадал величие Делакруа?
— Третий билет, — сказала Клара. — Никто этого не зна-
ет, возможно, даже сам Делакруа. Следующий билет —
Бодлер.
— Очень хорошо. А как называется знаменитая книга
Тристана Корбьера?
237
Хулио Кортасар
— «Ьез Атоигз ^ипез»1. А кто плохо отзывался об Эмиле
Фаге в эссе, посвященном Бодлеру?
— Меналк, — сказал Хуан и подмигнул. — А что ты дума-
ешь о символизме?
— Ввиду экзаменов о символизме я думаю то же самое,
что и доктор Лефуматто.
— Ты сдашь, но ты чахнешь на глазах, — сказал Хуан. —
Дон Карлос, я считаю, ваша дочь сдаст экзамен, если только
в добром здравии добредет до конца.
— Что ты хочешь сказать?
— Ничего, все в порядке, — сказал Хуан, немного застиг-
нутый врасплох. — Никто не знает, удастся ли благополучно
перебраться через Стикс седьмого, билета. И потом, прости-
те меня, но идти на концерт перед самым экзаменом...
— Неизвестно, — пробормотала Клара. — Может, даже
к лучшему. Бесполезно учить и учить. — Зазвонил теле-
фон, стоявший у самой Клариной тарелки, она дернулась
и опрокинула стакан с водой. — Привет. Да. Ах, сеньора де
Васто. Очень хорошо, сеньора. — Она знаком попросила
Бебе сделать потише радио, из которого неслось звучное,
во весь оркестр, аллегро. — Мы все в порядке. Ах, какая бе-
да. Ах, уже лучше? Ну, конечно, в это время года... Нет,
а почему?
— Ну вот, — сказал сеньор Фунес. — Еще одна распуска-
ет слухи.
«Здорово боится, — подумал Хуан почти с завистью. —
Ложа в концерте. Нашел способ физически запереть себя
в ящик на три часа. Ложа — замечательное убежище, улитка
несчастная. Старик, я в долгу перед тобой».
За обедом и за ужином вы получите полное удовольствие,
если
бщил Спленд
ап<11Ьеу з\уат ап<1 Леу згагат а11
оуег 1Ъе йат2
бботу Уго дель Карр
1 ««Желтая любовь* (франц.).
2 Плыли и плыли вперед
по глади вод (англ.).
238
Экзамен
вет безопасности Организации Объединенных Наций, ко-
торый собрался в
— Жаль, — сказал сеньор Фунес. — «Аргентинские ново-
сти» уже прошли. Теперь ждать до следующего выпуска.
— Желаю всем поправиться, — закончила Клара, которая
говорила по телефону с закрытыми глазами, как, впрочем,
и следует разговаривать по телефону. Она повесила трубку
и оглядела свою ладонь. — Какая влажность. Ко всему при-
ливаешь.
«"Расинг" открыл ему золотые двери, чтобы он взлетел
высоко. аУракан" дал ему всю ширь неба, чтобы он достиг
высот, где парят кондоры. И Усал с совершенным чутьем
профессионального игрока целиком отдался игре в новой
лиге. И таким мы его видим сегодня, великолепным, при-
хотливым в своих летучих пробежках, умным и энергич-
ным, готовым в любой момент обуздать любые замыслы
буэносайресских игроков*.
— Выключи радио, Бебе, — сказал сеньор Фунес, — и иди
есть салат с майонезом. Ирма, в шесть спуститесь и купите
газеты, даже если я еще не вернусь.
— Хорошо, сеньор, — сказала Ирма. — Купить все три?
— Все три. Давай тарелку, Клара
— Немножко, папа. Папа... ложа на четверых?
— Да. Давай тарелку, Хуан. Ты хочешь кого-нибудь при-
гласить?
— Репортера, — сказал Хуан. — Заметано: пригласим ре-
портера. Смотрите1
Но тень на этот раз оказалась такой бледной и мелькнула
по скатерти так быстро, что все увидели лишь палец Хуана,
смешно тыкавший в ничто.
— Хорошо, — сказала Клара осторожно. — Пригласим ре-
портера.
— У тебя был другой кандидат?
— Я никого не имела в виду. — Она протянула ему теле-
фонный аппарат. Ирма вошла за блюдом из-под салата и по-
ложила письмо возле свободной руки Хуана, который засме-
ялся, услышав заспанный голос репортера. Клара взглянула
на конверт, потом на Бебе и снова на конверт. Почерк круп-
ный, неровный. Резким движением она вскрыла конверт.
239
Хулио Кортасар
— Слушай, старик, оставь свои штучки, — говорил Ху-
ан. — Мы и без того знаем, что газета высасывает твою спин-
номозговую жидкость, но сколько можно? Когда у тебя бу-
дет хотя бы один свободный день?
— Целую ночь вчера шатались, и тебе все мало? — гово-
рил репортер простуженным голосом.
— Пошли с нами. Ложа, не баран начхал.
— Не могу. Что ты пристал ко мне со своей ложей? Не по-
хоже на тебя. Зачем вам это? *
— Откуда я знаю? — сказал Хуан. — Экзамен на носу, не-
плохо развлечься немного. Так ты идешь?
— Нет. В редакции все как с ума посходили. Чуть не отст-
ранили меня от работы из-за того, что вчера я не звонил им
каждый час, уверяют, что мне так было приказано.
— А что оказалось?
— Ничего особенного, грибы, — сказал репортер. — Про-
исходит чепуха. Анализов тумана еще нет, но полиция уже
дала два сообщения, и какая-то старуха страшный скандал
закатила на углу Диагонали и Суипачи с полчаса назад. Сло-
вом, дорогой, истерия ширится.
— Другими словами, у тебя свои развлечения, — пробор-
мотал Хуан. — Я понял, ты не идешь.
— Рад, что ты понял, — сказал репортер. — Вчера ночью,
чтобы заснуть, я читал твои стихи. Чао.
Хуан, смеясь, положил трубку. Он почувствовал руку
Клары в своем кармане, почувствовал шуршание бумаги.
— Не читай сейчас, — сказала Клара, глядя в тарел-
ку. — Нет, папа, я не хочу больше мяса. Положи Бебе, он
худой.
Хуан закрыл задвижку, опустил крышку унитаза, закурил
сигарету и, устроившись поудобнее, взялся за письмо.
Сквозь матовое оконное стекло сочился отсвет густых жел-
товатых клочьев тумана; с другого этажа по радио доносил-
ся голос Тоти Даль Монте, вовсю дававшей петуха. В столо-
вой сеньор Фунес, ожидая сводки новостей, опять шарил по
шкале радиоприемника с помощью Бебе. Он хотел было по-
звонить в редакцию <Ла Пренса», обратиться к последнему
240
Экзамен
источнику прорицаний за консультацией т ехСгепиз1, но ус-
тыдился.
Клара попросила позволения уйти на минуту, взяла теле-
фонный аппарат и пошла в комнату, принадлежавшую рань-
ше матери, где теперь Бебе пришпилил на стены снимки де-
виц. Она подумала, что Хуан сейчас читает письмо Абеля, она
была уверена, что Хуан читает его в ванной комнате, в этом
укромном месте, где выкуривается первая сигарета и в пер-
вый раз со стоном обнимают бесплотный призрак. Она набра-
ла номер Андреса.
— Тень богов, — сказал голос Андреса. — Привет.
— Очень мило, — поздравила его Клара. — Прекрасно. У те-
бя большой набор, или ты всегда повторяешь одно и то же?
— Дело в том, что я дверью прищемил палец, — сказал
Андрее, немного смущенный. — Чему я обязан столь высо-
кой честью?
— Если, конечно, ты меня услышишь, — сказала Клара. —
Такое впечатление, что в комнате на пальме верещит сорока.
Прелестная.
— Телефон существует для больших шумов, другими
словами, для пустяков.
— Вот именно ради них я тебе и звоню, — сказала Клара.
«Почему все по-настоящему важное мне всегда приходится
говорить по телефону*, — думала она, между тем как на дру-
гом конце провода наступило долгое молчание.
— Я не это хотел сказать, — проговорил, наконец, Андрее.
— Я и не думаю, что ты хотел. Но так оно и есть. Правда,
мы с тобой почти никогда не разговариваем.
— Но зато, куда бы ни пошли, встречаемся.
— Да, это так.
— А сейчас хорошо, что ты позвонила, — сказал Андрее,
и Клара отметила уловку — как он избежал слова «мне»,
скромность паче гордости. «Я должна ему сказать об этом, —
подумала она и почувствовала странную боль в висках
у корней волос. — Вот так жгутся нимбы у святых». Она ус-
лыхала, как Андрее, отстранившись от трубки, кашляет.
— Жарко, — услышала она. — Тебе удалось поспать?
1 В крайних обстоятельствах (лат.).
241
Хулио Кортасар
— Кое-как, — сказала Клара, испытывая странное жела-
ние заплакать, как будто он сказал ей что-то крайне необыч-
ное. — А тебе?
— Более-менее.
— Из-за жары?
— Да, наверное.
— Послушай, — сказала Клара, мысленно представляя се-
бе Хуана с письмом в руке, его лицо. — У папы ложа на кон-
церт какого-то там Хаиме. Мы идем втроем, хочешь пойти
с нами? Выходим через десять минут.
Молчание донесло до нее явные колебания Андреса.
— Тени богов, — сказала Клара, ничуть не собираясь на-
смешничать, а скорее чтобы поддержать его. «Нет, не смогу
сказать ему по телефону, — подумала она. — Скажу там, улу-
чу минутку в аванложе. Но зачем, раз уж..>
— Знаешь, Кларита, большое спасибо, — сказал Андрее.
— Понятно. Если не хочешь идти, не надо.
— Спасибо. Я думаю, лучше без экивоков. Честно говоря,
я сегодня не настроен на музыку.
«Значит, надо ему сказать сейчас», — подумала Клара.
Она услышала, как сеньор Фунес в гостиной стучит палкой
в пол, созывая всех к столу.
— Знаешь, я бы хотела поговорить с тобой.
— Сегодня вечером я собирался на факультет.
— А, ну тогда... а зачем тебе на факультет? — закричала
она истерично. — Тебе нравится наблюдать за казнью?
Прости.
— Да, я понимаю. Жара, — сказал Андрее странным кло-
унским тоном.
— До свидания. Прости меня.
— До свидания.
Когда Хуан вошел, она сказала:
— Я звонила Андресу, не хочет ли он пойти на концерт.
— Его подцепить трудно.
— Да, он не захотел. Жаль.
— Да, жаль, — сказал Хуан, глядя на нее. — Полагаю, ты
хотела поговорить с ним об этом.
242
Экзамен
— Да. Он должен быть в курсе. Ты знаешь, как он нас
любит.
— Твой отец тоже нас очень любит, но ему мы не расска-
жем ни о чем.
— Это совсем другое дело, — сказала Клара, не глядя на
него. — Впрочем, все не так страшно. Надо только не обра-
щать внимания. Мы же не собираемся доносить на него, ни-
чего подобного.
Хуан сел на постель Бебе. Палка сеньора Фунеса стучала
уже в коридоре, и вот он, разъяренный, вошел в комнату.
Два удара. Еще один. Мольер, да и только.
— Какого черта вы тут делаете?
.— Телефон, — сказала Клара, кивая на телефон, словно
он был живым существом.
— Пойдемте в столовую, — сказал сеньор Фунес. — Вы
что, забыли о десерте?
— Нет, конечно, но зачем спешить, папа?
— Уже половина второго, — сказал он. — Чем раньше
выйдем, тем лучше.
Ну что ж, пойдем в концерт, хуже просто ждать, курить,
ходить из угла в угол. Проходя мимо зеркала, Хуан увидел
свое мокрое, все в поту, лицо. За окном мальчишка повто-
рял: «Вот увидишь, увидишь, увидишь, увидишь, вот!»
Клара доедала десерт, Бебе вырезал из «Лайфа» жен-
скую фигурку; сыр на тарелке у Хуана распластался жел-
той резиной.
— Сливок двойную порцию, — сказал он Бебе. — Экзаме-
нующимся очень полезно.
— Возьми те, что из холодильника, — сказал сеньор Фу-
нес.
— Ты доволен холодильником? — рассеянно спросила
Клара, не отрываясь от еды.
— О, замечательный. Девять кубических футов, чудес-
ный.
— Такой огромный, — сказал Бебе. — Так и хочется за-
лезть в него.
Хуан слушал, думая о своем. Принесли желе, и он поел
еще немного, однако слова репортера не давали ему покоя,
что-то насчет грибов. Бедный репортер.
243
Хулио Кортасар
— Шестифутовые никуда не годятся, — говорил отец сыну.
— Очень маленькие, — сказал Бебе. — Кладешь кочан ка-
пусты, одну морковку и все — больше ничего не влазит.
— А кроме того, в этом сухой лед.
Клара ела желе, прикрыв глаза и подперев голову рукою.
— А бывают еще четырехфутовые на керосине. Кош-
марные.
— Какая пакость. Только не говори, что при помощи ке-
росина можно делать холод.
Хуан взглянул и поднялся, чтобы отсесть подальше, на со-
фу, бывшую излюбленным местом его тещи. И принялся
грустно писать, забыв и об Абеле, и об экзамене. И когда
Клара села рядом, протянул ей бумагу. Клара увидела, что
стихи написаны на конверте от письма, разъятом по швам
и принявшем форму креста. А в углу дурацкий рисунок —
холодильник, нарисованный рукою Хуана.
— Восшествие на трон, — прочитала Клара вслух.
Вот она, ее принесли, поглядите: о,
белоснежный сахар, о,
дарохранительница!
Денек был славный, и мама пошла за цветами,
а сестры вздыхали, сраженные.
Все — в ожидании, в предчувствии радости, и вот —
Аллилуйя!
Размягшие сердца, сплошь стеклянная башня,
мозаика, инкрустагщя!
(Отец хранит молчание, поддерживает тишину
скрещенными руками: он
созерцает.
И мы были там. Мы отважились,
еле-еле —)
Вот она, ее принесли, белоснежную
дарохранительницу.
И пока она с нами — мы живы.
Мы живы, покуда ей это по нраву.
Осанна, Вестингхауз, осанна, осанна.
— Ты сумасшедший, — сказал Бебе.
— Под конец ничего не понятно, как всегда, — сказал се-
ньор Фунес. — Мясо есть больше не будете? — Он позвал
244
Экзамен
Ирму, чтобы она принесла приборы, вытертые как следует,
но Ирма сказала, что это воздух такой влажный, она принима-
ла близко к сердцу все замечания. Она поблагодарила Бебе,
который удачно заступился за нее, и тщательно вытерла мел-
кую тарелку, чтобы сеньор Фунес положил себе еще мяса.
— Жестокие стихи, — шепнула Клара, прислонясь к Хуа-
ну. — Все, что ты пишешь в последнее время, кажется мне
жестоким.
— Совершенно верно. А причина — злость.
— Бедные мы, бедные, — сказала Клара словно сквозь
сон. — Нам еще столько идти, а мы уже так устали.
— Сколько идти и как устали — не одно^и то же. Если бы
можно было разделить эти понятия.
И очень тихо (что выводило из себя сеньора Фунеса) про-
должал:
— Мне нужна поэзия обличения, понимаешь? Не соци-
ально-подобная чушь, не заочный курс по изучению дейст-
вительности. Меня не волнуют фактыгя обличаю то, что им
предшествует, а именно: то, что есть ты, я и все вокруг. Как
ты думаешь, может получиться поэзия из такого разрушен-
ного, внушающего такое бешенство материала?
— Послушай сводку новостей, в антракте я позвоню тебе
из театра.
— Хорошо, папа.
— Не знаю, — сказала Клара. — Так необычно, что поэзия
не дитя света.
— Но такое может быть, дорогая, — прошептал Хуан. —
Поэзия сама отыскивает свою истинную родину. Сама знает,
где песнь невозможна, и сама развязывает битву за то, чтобы
сбросить путы.
— Будь внимателен к любой мелочи. Нет ничего хуже па-
ники.
— Разумеется, старик.
— Не знаю, — потерянно прошептал Хуан. — Я готов был
бы плакать всю ночь напролет, лишь бы, проснувшись, най-
ти истину. Я шатаюсь по дому, я сплю у дороги.
— Я — крупинка истины, — сказала Клара. — Как глупо
звучит — истина, — тебе не кажется? Дешевые радиопьесы
прикончили нежность.
245
Хулио Кортасар
— Мои ключи!
— Ирма, ключи — сеньору!
— Шагом марш, — прошептал Хуан, поднимаясь. — Пош-
ли, старуха. Ты как?
— Ужасно. Я хорошо пройду испытания, по-моему, я бу-
ду вся светиться.
— Гегель — друг Коперника?
— Смейся, смейся надо мной.
Но Хуан не смеялся. «Ну вот, — подумал он. — Улица, ос-
талось несколько часов. Что за идиот, вздумал угрожать ей.
Тоже мне аноним выискался, дурак, его куриный почерк нам
известен уже тысячу лет». Ему стало почти жаль Абеля,
но все равно, надо было что-то делать, остановить это на-
ступление на них: сперва лицо —
БЕЛЕЛО
под круглою синей шляпой,
а потом — письмо, первое прямое действие. Теперь уже
мало было не обращать на него внимания. «Вот сдадим экза-
мен, — подумал Хуан, встряхиваясь, точно мокрый пес, —
и пойду его искать». Как всегда, придумав план, он почувст-
вовал удовлетворение, мысли пришли в порядок. Нотлг Ьо
$й)р луоггушё апс! вХагЬ Нуш^1, двадцать песо, звон, по тел.
1 Как перестать волноваться и начать жить (англ.).
IV
Превосходно заметил Сесар Бруто: после того как
принялись сносить здания, Буэнос-Айрес перестал быть
тем, чем был раньше. Коп зит ^иа1^з егат Ьопае зиЬ ге§по
Супагае1.
И когда такси выехало на улицу Девятого Июля, сень-
ор Фунес вдруг застыл, увидев фасад театра «Колон*,
к которому власти недавно пристроили навес роиг Ыге
репсЬп!;2.
— Но ведь здесь, перед театром, было кафе, — сказал се-
ньор Фунес.
— Было, — согласилась Клара.
— Кафе, где собирались музыканты.
— Угу.
— Поразительно, — сказал сеньор Фунес, — как измени-
лось все за такое короткое время.
Он глядел в глубь проспекта, машины двигались беспоря-
дочно, перспектива заслонялась клочьями тумана. При по-
вороте на Тукуман такси занесло, и на мгновение Клара по-
чувствовала, что соскальзывает в дурноту.
— Когда умираешь, наверное, похоже на это, — сказала
она Хуану. — Вроде перемены движения. Машина едет рав-
номерно, но вот ее заносит, и качество движения меняется:
становится нереальным, словно машина не касается земли.
— Касается, но колеса не крутятся.
— Именно это. Умирающий похож на такое колесо: зами-
рает и вступает в новое движение — покоя. Папа, пять семь-
десят.
— Ну что ты, глупышка, — сказал Хуан, доставая бумаж-
ник. — Все в порядке, дон Карлос.
1 Уж не тот я, каким был при Динаре моей (лат.).
2 Для симметрии (франц.).
247
Хулио Кортасар
— Меня огорчает, что снесли кафе, — сказал сеньор Фу-
нес. — И театр так странно выглядит с обнаженной стеной...
4 Непристойно, — подумал Хуан. — Если обнажить неко-
торые фасады, получится просто порнография». И тут же за-
дал себе вопрос: этот тип на ступенях не —
— ну, конечно, он.
— По правде говоря, я пришел по долгу службы, — сказал
репортер, немного смущенный.
— Просто замечательно!
— Да нет, что такого. Работы у нас... — И он приветство-
вал сеньора Фунеса, с которым не был знаком, одновремен-
но подмигнув Кларе. — Знаешь, ложа — это воодушевляет,
че. Я театр «Колон* знаю, как говяжью тушу, от рогов до
хвоста, кроме вырезки. Славная шутка.
— Ах, торговец ты наш крупным рогатым скотом, — ска-
зала Клара, разглядывая публику в фойе — белые лики, се-
рые лица, личины, облики, образины, — бросая быстрый,
оценивающий взгляд на декольте, и на сумочки (потому что ей
нравились красивые сумки), и на лампы, и на хромого госпо-
дина, который невообразимо медленно поднимался по лест-
нице, с той нереальной плавностью, какую придают скрады-
вающие звук ковры, и слушая квохтанье сбивавшихся
в группки людей, уже двинувшихся по лестнице, чтобы за-
полнить заготовленные для них футляры; и вдруг в первый
раз — пронзительно, со страхом — вспомнила: экзамен.
Она стиснула руку Хуана и прижалась к нему глупо, всем
телом. Слышала, как репортер объяснял сеньору Фунесу,
что в газете получены две дополнительные сводки и следую-
щая поступит в четыре часа.
— Газета хочет зондировать настроение самых различных
слоев населения —
(смешно было слышать, как репортер повторяет редакци-
онную тарабарщину)
и, принимая во внимание мой культурный уровень, мне
поручили наблюдать за атмосферой на этом концерте.
— За этим тебе следовало бы отправиться в раек, — ска-
зал Хуан.
— Ты прекрасно знаешь, что все сведения о рае всегда из-
готавливаются на земле. Славная шутка.
248
Экзамен
— Твоя газета и ее опросы представляются мне довольно
дурацкими, — сказал Хуан.
— А как иначе: люди уже не довольствуются тем, что со-
бытия происходят, они происходят для них лишь в тот мо-
мент, когда они читают про это на пятой или шестой стра-
нице.
— Вы полагаете, что имеет место паника? — спросил се-
ньор Фунес, полагавший именно так.
— Ну, знаете, паника — слишком громкое слово. Имеет
место некоторая необычность, и все готовы верить любым
выдумкам, вот почему правительственные сообщения поль-
зуются фантастическим успехом.
— ТЬе уеПоиг ргезз шее!з 1Ье уеИоду шпеф-шпе1, — пошу-
тил Хуан. — Внимание, звонок.
Ложа помещалась на правой стороне. Над ложами бенуа-
ра, уже заполненными публикой, стоял торопливый гул,
словно все старались расхватать новости до того, как погасят
свет. Сидящая перед Хуаном Клара слышала, как отец не-
терпеливо расспрашивал репортера, который, похоже, вовсе
не был расположен рассуждать о своей работе и последних
новостях.
— Следует соблюдать сдержанность, — говорил он. —
К чему швыряться гипотезами, если анализы и экспертиза
их опровергнут.
— Анализы? — переспросил сеньор Фунес.
— Ну, конечно. Газета делает анализы, исследует туман.
Результаты пока неизвестны.
— Исследует туман!
— Да, сеньор, исследует туман.
Хуан погладил Клару по волосам — очень красивые во-
лосы.
— Хочешь, покажу истинную драгоценность великих но-
чей?
— Хочу, — сказала она, словно вдруг вспомнив. — Скорее,
пока не погасла.
Хуан снял очки и аккуратно установил их на уровне груди.
Клара наклонилась и увидела в стекле отражение: огромная
1 Желтая пресса находит желтое большинство (англ.).
249
Хулио Кортасар
люстра, уменьшенная до размеров золотой монеты, сверка-
ла, словно желтыми глазами, мозаикой крошечных огней.
— Бальзаковские глаза, — сказал Хуан. — Золотая пыль,
помнишь? Не знаю, кто это сказал.
— И глаза персонажа Фелисберто Эрнандеса, — сказала
Клара, — кажется, он был капельдинером, тот, чьи глаза из-
лучали свет.
— А йгеайМ ^гайе1, друг мой. Смотри, смотри, гаснет.
Глаза меркли, не закрывшись, и на месте света возникли
своды зала, розовый диск, в котором зрачки, теперь уже по-
темневшие, казалось, смотрели вовнутрь себя, словно глаза
обезумевших бодхисатв. Хуан наслаждался синхронным
угасанием света и перешептываний. «Гаснут голоса, — поду-
мал он, — и уместно сказать: смолкают огни. Однако в этом
зале присутствует страх*. Наверху кашляли сухо, неприят-
но. «А скоро начнут задыхаться от жары, уже и сейчас нехо-
рошо. Лишь бы туман не просачивался — *
— Кто играет, че? — спросил репортер. — Хорошо бы сы-
грали что-нибудь Бородина.
— Какой прогресс с тех пор, как мы застукали тебя на сим-
патиях к Эрику Коутсу, — сказал Хуан. — А вот и он, мудрый
и древний, как Гомер, и, как он, — с посохом и поводырем.
— Уникальный случай приверженности искусству, —
сказал сеньор Фунес.
Слепого вели двое служащих в ливреях и париках. Музы-
кант сжимал в руках скрипку и продвигался по сцене коро-
тенькими шажками, походившими на балетные па. Акком-
паниатор, плотный мужчина, шел позади, он сразу
направился к роялю и принялся разбирать ноты, а музыкант
остановился в определенном месте (должно быть, на полу
мелом была проведена черта, чтобы служащие не ошиблись)
и приветствовал публику: кланялся с серьезным видом, за-
тем встряхивал головой, словно принюхиваясь к воздуху,
довольный, что служащие, похоже, ушли и оставили его на-
едине с залом.
— Что за фигня, — сказал репортер, аплодируя. — Я ду-
мал, что будет пианист.
1 Ужасное ремесло (англ.).
250
Экзамен
— Смотри-ка, и ты тоже? — разозлился Хуан.
— Скрипка — благородный инструмент, — сказал сеньор
Фунес.
«Говорит, как Андрее в худшие свои минуты, — подумал
репортер. — Сейчас скажет, что этот инструмент более дру-
гих похож на человеческий голос*. Из соседней ложи до-
несся шепот: «...цензура. Но цензурой дела не поправишь*.
Кто-то настойчиво продолжал хлопать; с галерки на него
Зашикали. Наступила глубокая тишина, скрипка подня-
лась к подбородку артиста, и послышались звуки — словно
бились и жужжали насекомые: это скрипач, чуть наклонив-
шись к пианисту, настраивал инструмент. «Великий дере-
вянный сверчок, — подумал Хуан. — Твердое, непреклон-
ное существо, ключ ко всем песням*. Он поискал руку
Клары, влажные ладони столкнулись, но неприятное ощу-
щение не поднялось выше запястья.
Аккомпаниатор встал и застыл, всей своей позой взывая
к тишине.
— Маэстро, — произнес он с сильным балканским акцен-
том, — должен будет отдыхать между частями «Крейцеровой
сонаты*, поскольку его хрупкое здоровье —
Наверху уже аплодировали, и конец фразы остался неус-
лышанным.
— Какого черта они хлопают? — сказал репортер на ухо
Хуану.
— Потому что для этого рождены, — сказал Хуан. — Од-
ни что-то делают, а другие им хлопают, и это называется му-
зыкальной культурой.
— Не строй из себя чистопробного Зоила, — сказала Кла-
ра. — Хватит злиться на людей.
— Тихо, — приказал сеньор Фунес, явно взволнованный.
И звучно высморкался, заглушив для всех сидящих рядом
начало сонаты.
Клара сидела с закрытыми глазами, и Хуан хотел, было,
мстительно заметить ей, что сама она — чистопробный
Джорджоне, но музыка победила. Он собирался подумать
о чем-нибудь, укрепиться в своем скором гневе на истериче-
ские бараньи аплодисменты; а вместо этого погрузился в рит-
мы, в звучание скрипки, немного сухое и как бы ученическое.
251
Хулио Кортасар
Сквозь полуприкрытые веки худенькая фигурка слепого ар-
тиста казалась ему просто заштрихованным силуэтом, кук-
лой с резкими движениями и белыми волосами, раздувае-
мыми невесть откуда взявшимся ветром. Что-то было в нем
от козла отпущения, напоминало путь на Голгофу, из его рук
исходили все грехи мира; бесполезно прекрасная, злокоз-
ненная песнь. И рождалась она в мире мрака, как все голоса,
что имеют значение, и падала в зал ложнотемный, а на самом
деле наполненный скрытыми отблесками, спрятанными
лампочками запасных выходов, переливом драгоценностей,
перешептыванием. Сверчок заливался, и театральный зал де-
лал вид, что безотрывно внимает (вниманием, настоянным на
праздности, на любви, на желании убежать и не видеть жизни
вокруг) его языку, его смехотворно гневному диалогу с развер-
стым роялем, смене голосов, сшибке тем, фугам, языку, всей
раздраженной разнородной материи, сплавленной воедино
кузнецом из Бонна. «Слепец играет глухому, — подумал
Хуан. — Пусть потом говорят об аллегориях». Аплодисменты
хлынули как песчаный ливень, и свет вспыхнул почти одно-
временно с последним аккордом.
— Какая чушь, — сказала Клара. — Я понимаю, он очень
старый, но делать перерывы между частями — разбивать
целое.
— Сейчас посадят его в угол и станут обмахивать поло-
тенцами, — сказал репортер, глядя, как служащие в париках
и ливреях уводят артиста Аккомпаниатор остался на своем
месте, но, поскольку публика продолжала хлопать, стал рас-
кланиваться, сперва из-за рояля, а потом поднявшись на но-
ги и даже выступив вперед, на авансцену.
— Рождается от нечестивого имени Иеговы, — сказал
Хуан, глядя на рыжуху в бенуаре, красившую губы.
— Тебе скучно, — сказала Клара.
— Скучно.
— Но дома было бы так же.
— Если не хуже. Самая мерзкая форма скуки та, что
застает тебя в пижаме. Тогда нет спасения. Репортер, по-
курим?
Они пошли по кругу, разговаривая и заодно поглядывая на
женщин. Группки людей в фойе и в зеркальном салоне более
252
Экзамен
чем обычно были заняты разговором; и говорили они не
о концерте.
— Проверь свои наблюдения на практике, — предложил
Хуан. — Я тебе помогу, например, скажу вон той сеньоре, что
минуту назад упала Английская башня. А ты иди на галерку
и считай, за какое время новость долетит туда.
— Перестань, дело серьезное, — говорил репортер, кося
глазом на совсем молоденьких девушек. — Отсюда я должен
идти в город, не знаю только куда — в Ла-Боку или в Мата-
дерос, там народ пьющий и рот на замке не держит. Плохо
только, что вчерашняя усталость не прошла, работка меня
ожидает та еще...
— Почему ты не уйдешь из газеты?
— Потому что не нахожу ничего лучшего.
— Все что угодно лучше, чем газета.
— Не скажи, — ответил репортер, глядя в пол. — Иной раз
пошлют на концерт, а то, глядишь, в числе немногих тебе по-
счастливится увидеть труп вдовы. По-твоему, имеет место
паника?
— Нет, — сказал Хуан, оглядываясь вокруг и обнаружив
вдруг в зеркале себя, худого и непричесанного. — Просто
римляне наблюдают нашествие варваров, с одной лишь раз-
ницей: пришельцев не видно. Заметь, наука, показав, что са-
мые страшные смерти невидимы, излечила нас от многих
физических страхов. Вполне можно представить нашего со-
временника, который дрожит перед букетом цветов от мета-
физического страха, от того, что есть в прекрасном, этой пер-
вой ступени прекрасного, —
и он же почти не огорчается, когда какая-нибудь «летаю-
щая крепость* вываливает ему на голову мелинит.
— Как ты отстал, — сказал репортер. — Мелинит. «Лета-
ющая крепость*. Фу1
— Спасибо, что оставляешь мне букет цветов, — сказал
Хуан.
И они вернулись в ложу, а между тем артист, на этот раз
вышедший на сцену самостоятельно, начал ленто, не дож-
давшись, пока погасят свет. Хуан принес Кларе мятные пас-
тилки — та кротко осталась в антракте сидеть с отцом, кото-
рый все чаще поглядывал на часы.
253
Хулио Кортасар
— Когда пойдем?
— Сразу отсюда, — сказал Хуан. — А кофе с молоком вы-
пьем в баре на Виамонте.
— Начнется поздно, как всегда.
— Ничего страшного.
— И поговорим с Андресом, — сказала Клара. — Он обе-
щал прийти.
Луч фонарика скользнул по полу ложи. Хуан почувство-
вал, что ему протягивают бумажку. Они слышали, как ка-
пельдинер, выходя, наткнулся на стену. Кто-то шикнул.
Клара прижалась ртом к бархату перил и вдохнула глубоко;
музыка ранила, и в то же время была в ней какая-то просто-
ватость и скука, от которых веяло консерваторским учебни-
ком. Плодородная долина Нила давала египтянам обильные
урожаи зерна, а разливы и спады полноводной
реки —
программа на четверг:
три концерта для фортепиано с оркестром, ложа —
восемнадцать песо —
«...прямо домой», — донеслось из соседней ложи. Дело
шло к концу, и когда, словно жир на огне, затрещали первые
аплодисменты, слепой угрожающе вскинул вверх смычок
и набросился на аллегро. Похоже, что и пианист поддался
волнению, во всяком случае теперь оба играли очень хоро-
шо. В зале возникли те самые флюиды, которые позже усту-
пят место слову «успех*; в публике почти не кашляли. Ког-
да соната отзвучала, в ложах многие вскочили на ноги,
а с галерки несся рев и визг, словно работали сверло и руба-
нок. Сеньор Фунес хлопал за четверых, и даже Клара рас-
трогалась, и слепота артиста вдруг представилась неким
близким ей качеством, словно она была ее слепотой, приме-
той того звучащего мира, где слепец, эта милая певчая му-
мия, передвигался коротенькими прыжками вместе со своим
сверчком, своим лакированным гробиком, — и прорицал.
Артист кончил кланяться — на этот раз служащие в париках
стояли по бокам — и пошел со сцены, останавливаясь на
каждом шагу и поворачиваясь всем телом к залу, к роялю,
жестами выражая удовольствие, отмахиваясь от готовых
прийти на помощь служащих.
254
Экзамен
— Пошли покурим, — позвал Хуан Клару, которая про-
должала сидеть, уткнувшись носом в бархатные перила.
— Вдохни, — сказала она, заставляя его понюхать бархат.
— Пахнет гнильцой и салицилатом.
— Наверное, это и называют запахом времени. — Клару
передернуло. — Просто замечательно. Как идет Бетховену
этот бархат.
— И нам, — сказал Хуан совсем тихо. — Нам, сидящим
в ложе.
Выйдя из зала, они столкнулись с Уолли и Пинчо Лопе-
сом Моралесом, большим специалистом в области Ьо1 ^а221
и поэзии Хавьера Вильяуррутии. Тот сообщил им, что за
сценой с артистом приключился обморок и, скорее всего,
концерт не будет продолжен. Репортер затерялся среди пуб-
лики в фойе, где-то около гардероба, и сеньор Фунес отпра-
вился искать его, чтобы обсудить новость. Пинчо больше
всего беспокоило, чем заполнить два часа, оставшиеся до
первой вечерней рюмашки.
— Выходить на улицу — такое солнце шпарит, ты же по-
нимаешь.
— А если не шпарит, — сказала Клара. — Придумываешь
нарочно, себя заводишь. Ты не изменился, Пинчо. Эгоист
чистой воды.
— Послушай, дорогая моя бывшая соученица, я не же-
лаю зла артисту, однако несправедливо расстраивать чело-
веку планы. Ты прекрасно знаешь, что каждый строит свои
планы. И эти два часа теперь — как дырка в стене. Ну, я по-
смотрю в нее и что увижу? Улицу Свободы, Коррьентес,
просторный и чуждый мир. В то время как стены служат
для того, чтобы на них развешивать картины между тем
и этим...
— Так оно и есть, Пинчо, так оно и есть.
— А кроме того, — сказал Пинчо, — улица, как бы это ска-
зать, улица сегодня довольно странная. Мама хочет, чтобы мы
поехали в Лос-Оливос. И я начинаю думать, что она права.
— Страусиная политика, — сказал Хуан. — Разумеется, я
так говорю потому, что у меня нет имения. Да, Уолли, я думаю,
1 Горячий джаз (англ.).
255
Хулио Кортасар
что у Шумана — не музыка в обычном понимании этого сло-
ва, язык его «ОауккЪшкНег»1 и «Карнавала» находится на
пороге совершенно иного искусства.
— Да? — удивилась Уолли Лопес Моралес. — Но элемен-
ты — те же самые.
— Словами пишется и проза и поэзия, а между тем они
друг на друга совсем не похожи. Музыка Шумана содержит
интенцию —
прошу извинить меня за выражение —
и приближается к повествовательной категории, которая
уже не является эстетикой —
или, лучше сказать, является не только эстетикой, —
но, разумеется, не есть и категория литературная, други-
ми словами, кота не выдают за зайца. Его музыка немного
напоминает мне обряд посвящения. Такое не приходит в го-
лову сказать о музыке Равеля или, например, Шопена.
— Да, Шуман странный, — сказала Уолли, хорошая собе-
седница. — Может, безумие...
— Как знать. Понимаешь, Уолли, Шуман знал, что он
владеет тайной, я не хочу сказать, что эта тайна трансцен-
дентальная; просто в его произведениях чувствуется неяс-
ное ощущение этого знания, однако сама тайна ему так же
неведома, как и всем остальным. Перефразируя Сократа: я
знаю только то, что кое-что знаю, но не знаю, что. Похоже, он
надеялся, что об этом расскажет сама музыкальная система,
подобно тому, как Арто надеялся на свою позицию. Обрати
внимание, они похожи.
— Бедный Арто, — сказала Уолли. — Как в калейдоскопе:
произведение переходит из рук в руки, и в тот же миг меня-
ется рисунок, смена рук — и это уже совсем другая вещь.
— Может быть, — сказала Клара, стоявшая рядом, — зна-
чительны не те произведения, которые значат что-то сами по
себе, но те, которые способны отражать. Как говорил Вале-
ри, «малая достаточность*.
— Из чего делается тщеславный вывод, — сказала Уол-
ли, — сколь значительны мы сами. Твоя мысль может стать
первым пунктом устава для клуба читателей. А я лично
1 «Танцы давидсбюндлеров» (нем.).
256
Экзамен
предпочитаю быть маленькой-маленькой, и чтобы книга все-
гда была выше меня.
— Ты, наверное, из тех, кто читает по две книги в день, —
сказала Клара чуть насмешливо.
— Бывает и так. Столько книг издается, хорошо бы и чи-
татели были жадны до книг.
— Одно плохо, — сказала Клара, — писатели рассчитыва-
ют на другого читателя, на того, кто носит книжку в кармане
и не расстается с ней.
— Зачем же тогда тиражи по пять тысяч экземпляров?
Зачем писатели пишут по пять-десять книг? Как в боулинге:
за каждой новой книгой выскакивают другие. — Последние
слова Уолли проговорила с улыбкой и в знак прощания гу-
бами изобразила поцелуй. Пинчо взял ее под руку, и они ста-
ли подниматься по боковой лестнице; Уолли, чуть перегнув-
шись через балюстраду, показывала на продавщицу сластей,
а Пинчо, похоже, не соглашался на ее уговоры.
— Колоссальная парочка, — сказала Клара. — Такие жиз-
нелюбы.
— Такие жизнелюбы, — пробормотал Хуан, — что завтра
утром уже будут у себя в имении. Посмотри вон на тех, сле-
ва, нет, дальше. Женщина с голубоватыми волосами.
— Она как будто что-то скрывает, — сказала Клара. — Не-
множко как мы, как я. — Она сжала руку Хуана, а тот смотрел
на нее и улыбался. — Хоть бы скорее прошел сегодняшний
день, Хуан. Четверть четвертого, еще всего четверть четвер-
того.
— Всего на час меньше, — сказал Хуан. — И договорю за
тебя: разве у тебя такое состояние только из-за экзамена?
Она не ответила ему, и они медленно вернулись в ложу,
где репортер объяснял сеньору Фунесу, как стать акционе-
ром Национальной лотереи и к чему привела забастовка ра-
бочих на севере страны. Едва они уселись, как свет резко по-
гас, и господин в жемчужно-сером костюме быстрым шагом
вышел на сцену.
— Театр считает своим долгом опровергнуть злостные
слухи относительно физического состояния артиста, кото-
рый оказал нам честь своим выступлением, — выпалил он. —
Артист чувствует себя превосходно.
9 X. Кортасар
257
Хулио Кортасар
Кто-то — один-единственный — захлопал: один хлопок,
два, три.
— Убедительно просим публику не обращать внимания
на необоснованные слухи. Через несколько минут начнется
вторая часть концерта. Благодарю вас.
— Никогда не мог понять, за что благодарят в подобных
случаях, — сказал репортер. — А с другой стороны, у него
действительно был самый настоящий обморок.
— Верим тебе, — сказал Хуан. — Знать — твоя профессия.
Что ты еще знаешь?
— Ха, разное. Я скоро буду в редакции. Если хочешь, по-
звони мне вечером попозже, и я сообщу тебе самые послед-
ние сплетни. В фойе я видел Маноло Саэнса из <Ла Расон»,
и он мне вывалил целую кучу новостей насчет грибов и бес-
покойства в городе. Но он не слишком этим озабочен, гораз-
до больше его взволновало то, что рассказала какая-то сень-
ора о закулисной жизни артиста: и что никакой он не слепой,
и что прабабка у него негритянка. Интересно, как ей удалось
это пронюхать. Маноло считает, что она мифоманка и очень
ловко собрала все сплетни; видно, у нее закваски газетчика
гораздо больше, чем у меня, я-то родился для созерцания
и для музыки. Ну, ладно, пора идти, кинуть что-нибудь
в пасть секретарю редакции, хотя добыл я не так уж много.
Хуан собирался задать вопрос, но тут раздались аплодис-
менты. Двое служащих в париках поставили артиста на его
место; тот говорил что-то на ухо одному из них, но служа-
щий вел себя так, словно не понял. Тогда артист повернулся
к другому, но результат был тот же самый.
Переглянувшись, служащие повернулись и ушли гораздо
быстрее, чем было необходимо. Артист покачнулся, отсту-
пил сперва назад, словно ища защиты у рояля, потом дви-
нулся к оркестровой яме; в ложах бенуара испуганно зашеп-
тались, зашумели. Сеньор Фунес, вскочив на ноги, замахал
руками, шумно дышал; в соседней ложе завизжала сеньора,
пронзительно, точно мышь, попавшая в мышеловку. Клара
почувствовала, как голова у нее закружилась, и обеими ру-
ками ухватилась за бархатные перила. Люди вскакивали
с мест, свет в зале замигал и снова погас. Артист поднял смы-
чок, словно ощупывая воздух перед собою, и с видом нашко-
258
Экзамен
дившего сорванца вернулся на свое место. Публика еще не
успела смолкнуть, а он уже играл «Партиту ре-минор» Баха.
— Во всяком случае, — пробормотал репортер, — еще
двадцать сантиметров, и он бы стал газетной сенсацией.
— Не будь скотиной, — сказал Хуан. — Думаешь, он сде-
лал это специально?
— Конечно. Тип этот, видно, с характером. Поразительно,
как они его опекают, посмотри налево.
Сеньор в жемчужно-сером костюме был явственно виден
за спинами служащих в париках. Стоя у приоткрытой двери
цвета увядшей розы, которая вела на эстраду, они притворя-
лись безразличными.
Аллеманда
Куранта
Сарабанда
Жига
Чакона
— Длинновато, — была эпитафия сеньора Фунеса. —
И скрипка наполовину теряется, когда рояль не сопровождает.
— Разумеется, — сказал репортер, в его голосе дрожала
ярость. — Гораздо лучше, когда играют все сорок скрипачей
в увертюре к «Травиате».
Клара посмотрела на отца и увидела, что он доволен под-
держкой репортера. Она возвращалась из Баха, словно из го-
ловокружительного путешествия. Не хотелось говорить,
а лучше бы остаться здесь и сидеть много часов (чтобы толь-
ко вокруг не хлопали, и артист не уходил бы и не выходил
снова в сопровождении служащих в париках). Она обрадо-
валась, когда в антракте ее оставили одну. Погрузившись
в тайну бархатных перил, она спрятала лицо в ладонях и за-
крыла глаза. Спать, Бах, прекрасная сарабанда, спать, Бах,
спать — ей виделись звезды, пурпурные точечки; она силь-
нее надавила на глаза, по телу пробежала дрожь. Боязнь пуб-
лики, страх. Берите билет. Какое это теперь имеет значение.
Она услыхала (протекло долгое время внутри нее, может
быть, она даже задремала) далекий крик, топот бегущих ног.
Нет, ничто не имеет значения. Снова закричали. Обращать
внимание на необоснованные слухи. Большое спасибо.
Спать, взять билет. Спать.
259
Хулио Кортасар
Хуан с репортером — и сеньор Фунес посередке — гуляли
по коридорам. Кто-то заметил, что надо было бы зайти в по-
мещение с табличкой «Кавалеры*, но в театре «Колон* таб-
личка извещала: «Мужчины* —
а Пинчо с Уолли пожирали мятные пастилки —
— Че, тип-то оправился! — закричал Пинчо в восторге от
того, что видит Хуана. — Мы решили: едем на машине.
— Не знаю, знаком ли ему иной способ передвижения, —
сказал Хуан репортеру. — Прелестный мир: ужас перед не-
предвиденным здесь заглушают тем, что перестраивают пла-
ны. Никто не обскачет наших портеньо на этом маскараде
построения жизненных планов.
— Ты слишком категоричен, — сказал репортер. — По су-
ти дела, жизнь ни из чего другого и не состоит. Строить пла-
ны означает идти наперекор случаю, вспомни китайца.
— Случай не существует. Случай — это издержки наших
слабостей, промахи в наших жизненных планах.
— Ах, так? Значит, землетрясение, которое накрывает те-
бя в постели...
— Но это — не случай, — сказал Хуан удивленно. — Это —
поэзия.
Они пропустили вперед сеньора Фунеса и вслед за ним
вошли в туалет. Тут было много мужчин, уже облегчивших-
ся, одни курили и смеялись, другие сосредоточенно мыли
руки и ожидали очереди воспользоваться нейлоновой расче-
ской, висевшей на хромированной цепочке под зеркалом.
— Ты обожаешь формулы, — говорил репортер, немного
сердясь. — Если принять случай за поэтическую категорию,
то из этого не следует, что это — поэзия, а не случай.
Но Хуан уже увидел Луисито Стеймберга и внимательно
слушал, что тот говорил о концерте. Вошел Пинчо и тоже
подошел к ним, в восторге от того, как все здорово складыва-
ется, а репортер, отойдя в сторону, смотрел на сеньора Фуне-
са, стоявшего в очереди за расческой. Делалось все жарче,
а когда раскрывались дверцы, стыдливо отделявшие убор-
ные, врывался запах отдушки и горячего талька, который,
смешиваясь с запахом мочи, бил в нос, а это, сказал сеньор
Фунес молодцеватому сеньору, стоявшему за ним в очере-
ди, — это просто позор —
260
Экзамен
можно подумать, что театр «Колон» не в состоянии при-
обрести приличные дезодоранты, сильные, вроде тех, о кото-
рых пишут в 4Ридерс дайджест*.
Молодцеватый сеньор заметил с немецким акцентом, что
это дело обычное, но ответ не удовлетворил сеньора Фунеса,
уже дождавшегося своей очереди. Репортер подошел к Хуану:
тот позвал его, чтобы представить Пинчо и Стеймбергу, кото-
рые желали знать, что такое журналист. Они собирались за-
дать вопросы, и репортеру было неловко: он не боялся вопро-
сов, но со скукой догадывался, какие вопросы зададут, и как
он будет врать или выкручиваться в ответ; в дверь входили
новые посетители, а из кабинок выходили мужчины (кавале-
ры) с фальшивой естественностью, с какой всегда выходят от-
туда, и шли к умывальникам (очередь к умывальникам росла,
вытянулась из конца в конец зала и начала закручиваться);
набилось полно народу, и кто-то, слышно было, сказал, что,
мол, кто пописал, пусть выходит, зачем зря толпиться.
— Всегда — одно и то же, — изумился сеньор Фунес. —
Маленький куренок строит из себя петуха. Не успели войти,
как уже распоряжаются.
— А, — сказал молодцеватый сеньор, — молодежь, она
такая.
— Дурно воспитана, — сказал сеньор Фунес и оказался
перед умывальником, на том самом месте, где его предшест-
венник аккуратно вытер расческу и положил на место, на по-
лочку. Сеньор Фунес отступил на шаг влево, встав прямо пе-
ред зеркалом, и протянул руку за расческой. (Репортер
следил за ним и слушал несшиеся издалека хлопки в ладо-
ши — это капельдинеры призывали публику вернуться в ло-
жи),-
а Пинчо говорил Хуану, что у полицейских кури-и-ный
менталитет, они чудо-о-овищно неэффективны, — что, похо-
же, доставляло удовольствие Стеймбергу,—
расческу на хромированной цепочке вдруг резко дернули:
репортер видел лишь, как она взлетела, подобно блестящему
снаряду, вырвавшись из рук сеньора Фунеса, который за-
стыл словно громом пораженный, —
и, описав короткую траекторию, оказалась в руках у типа,
стоявшего спиною к сеньору Фунесу; как выяснилось, он-то
261
Хулио Кортасар
и дернул хромированную цепочку; затем он сделал шаг
вправо, прямо перед носом у сеньора Фунеса, и оттер его от
зеркала, да еще наклонился немного, чтобы удобнее было
причесываться —
ЦЕПЬ БЫЛА НЕ ОЧЕНЬ ДЛИННОЙ.
— Ну, это уже верх всего, — сказал репортер, хватая Хуа-
на за руку, чтобы он поглядел.
— Подожди, — торопливо сказал Хуан, который в этот
момент спросил что-то у Стеймберга (министерские служа-
щие всегда много знают) и не хотел пропустить ответ. Когда
репортер дернул его за руку второй раз, он обернулся, и как
раз в этот момент сеньор Фунес, покрасневший от гнева,
шагнул вперед так, что тип с расческой потерял равновесие,
выпустил расческу из рук и, чтобы не упасть, ухватился за
блондина с сигарой.
— Что там происходит? — спросил Хуан. — Пойдемте, дон
Карлос... — Ему не было видно, что происходит, потому что
очередь заволновалась и рассыпалась, и, кроме того, Пинчо
со Стеймбергом стояли между ним и умывальником. Он хо-
тел подойти поближе, но туда уже подоспел репортер, видя,
что тип с расческой, белый от ярости, ответно толкнул сень-
ора Фунеса, одной рукой упершись ему в грудь, а другой вы-
стрелив точно пружиной. Репортер сзади взял его за пиджак
и притянул к себе, неизвестно зачем, но тот вырвался (еще
раз ухватившись для равновесия за блондина с сигарой)
и развернулся лицом к репортеру, въехав, сам того не желая,
локтем в лицо низенькому толстенькому человечку, кото-
рый закачался, истошно вопя. Изрыгая ругательства, репор-
тер подскочил к типу с расческой, у которого на лице было
написано удивление и в то же время проницательная готов-
ность, но именно в этот момент подоспели Хуан (который
понял ситуацию и поспешил вмешаться) и Луисито Стейм-
берг, разбив очередь, которая замельтешила и потеряла уве-
ренную стройность. Неразбериха и толчея росли, и в них
совсем затерялся низенький сеньор с залитым кровью ли-
цом,—
все старались пробиться к выходу, а для этого надо было
преодолеть самую узкую часть помещения — подступы
к умывальникам, — а это шло вразрез с намерениями сеньо-
262
Экзамен
ра Фунеса добраться-таки до расчески (которая болталась
на цепочке ниже раковины) и завладеть ею в знак, надо по-
лагать, самоутверждения и победы над противником, кото-
рый в этот момент, находясь совсем близко от репортера, хо-
тя их разделяли Хуан и Стеймберг, словно бы приглашал его
ударить первым и что-то при этом говорил, чего оглуши-
тельные причитания низенького окровавленного сеньора не
позволяли расслышать; гвалт стоял страшный, и в доверше-
ние все время хлопали двери — новые кавалеры валом вали-
ли в уборную. Видно было, как сеньор Фунес взмахнул на-
конец расческой и почти тотчас же потерял ее, потому что
Пинчо, по-видимому, желая успокоить разволновавшегося
сеньора Фунеса, дернул за цепочку и таким образом вырвал
расческу у него из рук, и в то же самое время (репортер, на-
прочь отрезанный от агрессивного типа, видел, как подходи-
ли все новые и новые люди, и среди совершенно незнакомых
различал знакомые лица, видел, как они толпились в дверях
и пытались протиснуться внутрь) —
со всех сторон к злосчастной цепочке тянулись руки, каж-
дый дергал ее на себя в меру сил, так что Пинчо вскрикнул
от боли и выпустил расческу, но она успела порезать ему два
пальца, он выматерился и окровавленной рукой влепил здо-
ровенную оплеуху блондину с сигарой, так что сигара у того
вылетела изо рта и опустилась догорать в углу, точно горя-
щий глаз наблюдал за бешеным топтанием и кручением де-
сятков пар штиблет, —
Хуан кричал тестю, чтобы он выбирался из этой свалки,
но сеньору Фунесу в этот миг уже удалось вцепиться в це-
почку, совсем близко к расческе, и тут наконец-то появился
первый капельдинер, совсем белый от страха, он воздевал
руки кверху, —
но крики, слившись в единый вопль, усиленный акусти-
кой, разносились по всем этажам театра, сея тревогу, —
массажист сделал знак слепому не вставать с канапе и, на-
бросив на его обнаженный торс одеяло, побежал к двери
послушать, что происходит (Клара, сидя в ложе, тоже
слышала крики), —
хотя никто не мог точно указать место потасовки с того
момента, как капельдинер застрял в толпе, которая ринулась
263
Хулио Кортасар
за ним, до того, как двери уже невозможно было открыть
снаружи, и в узком коридорчике перед умывальниками ско-
пилась тьма народу, —
в силу странного акустического эффекта сквозь весь этот
гвалт совершенно отчетливо разносился наводящий тоску
стук —
это стучали те, кто оказался запертым в кабинках, потому
что дверцы снаружи подпирали спины и плечи кавалеров,
набившихся в тесное помещение так, что Луисито Стейм-
берг чувствовал себя мумией, втиснутой в узкий старинный
писсуар, —
старинный писсуар, какие в давние времена ставились на
улицах, —
и ругательства на идиш слетали с его языка, точно раска-
ленные гвозди, однако выйти он не мог, хотя репортер (ко-
торый сперва подумал, какого черта, а потом, что, пожалуй,
нет, он ошибся) пытался протянуть ему руку над головою
низенького сеньора с залитым кровью лицом, чтобы выта-
щить его, —
и в то же время не переставал думать, не обознался ли он
и действительно ли был среди последней партии вошед-
ших—
а впрочем, что тут странного, мир так тесен, а если еще к то-
му же он любит скрипку —
без сомнения, он ошибся, —
а вот сеньор Фунес, его просто вытолкнули, в руке у него об-
рывок цепочки, а Пинчо сосет ранку на руке, а сам бледный
как полотно —
стена спин, и Хуан ввинчивается в нее, расталкивает, про-
бираясь к тестю, расческа уже в руках у здоровенного типа
и он поднял ее над головой с криком: -«Отпустите, отпусти-
те! >, будто она не у него в руках, и дверца одной из кабинок
сантиметр за сантиметром открывается рядом с той, откуда
только что выбрался-таки Луисито Стеймберг, который те-
перь тупо оглаживал на бедрах пиджак, —
дверца сантиметр за сантиметром открывается, и в нее
протискивается стриженая голова в очках, ни дать ни взять —
черепаха высунула голову посмотреть, что творится, —
в отличие от добропорядочных черепах —
264
Экзамен
в дверцы кабинок колотят со страшной силой и наконец
последняя решительная схватка, в результате которой рас-
ческа взлетает в воздух —
и падает в раковину.
Но туда за ней уже никто не протягивает руки, потому что
в раковине вода и плавают волосы, а кроме того, мгновенно
воцаряется тишина, первым стихает агрессор, с которого все
началось, — теперь он стоит у входа в узкий коридорчик,
опустив руки, и смотрит на полицейского, который врывает-
ся в туалет словно пуля, пробив броню, — свирепый, внуша-
ющий уважение, —
и — конец — делу венец.
Репортер (теперь он уверен, что обознался, принял не за
того человека в глубине туалетной комнаты, и там уже его
нет, он выскочил вместе с другими) —
репортер вздохнул, словно выходя из глубокого наркоза.
«Как глупо, — подумал он. И тут же: — Именно потому
и происходит*.
— Вот увидишь, — говорил Пинчо Хуану, поправлявше-
му одежду на сеньоре Фунесе. — Артиста этот скандал рас-
сердит. Бьюсь об заклад, он не станет играть третью часть,
словом, день испорчен.
Хуан хохотал, одергивая пиджак на доне Карлосе, поправ-
ляя плечи. Потом вынул из кармана свою расческу и протя-
нул ему. Руки слушались с трудом.
Услыхав приказ полицейского, репортер показал ему
журналистское удостоверение. Полицейский, похоже, соби-
рался отправить его вместе с остальными.
— Вы меня не узнаете? — спросил репортер. — А помните
историю с парнишкой на улице Пенья?
— Ах да, сеньор. Все в порядке.
— Я предупрежу Клару, — сказал репортер Хуану. — Ска-
жите, куда вы их ведете?
— В зал прессы. Там разберемся.
— В общем, ничего страшного. Не стоит беспокоиться.
До свидания.
«Как он умеет себя вести, — подумал Хуан, развлекаясь от
всей души, хотя все еще не мог вздохнуть после удара, кото-
рый получил в подреберье. — Ну что ж, во всяком случае,
265
Хулио Кортасар
избавлюсь от экзамена*. Он аккуратно спрятал расческу, ко-
торую ему вернул дон Карлос, и они двинулись между двух
рядов зрителей, наводнивших коридоры. В зале уже погаси-
ли свет. Уолли смотрела на них, сложив губы трубочкой,
словно собиралась свистнуть.
— Невероятная история, — сказал репортер. — Даже не
пытайтесь представить, Кларита. Просто апофеоз, конец
света, апокалипсис, вселенский бардак.
— Но сами они в порядке? — спросила Клара, удивляясь
своему спокойствию.
— Хуан накостылял кое-кому, да и папа ваш дрался как
лев, — ответил репортер с поклоном. — Все в полном поряд-
ке, за исключением того, что их замели.
— Ну что же, прекрасное завершение дня, — сказала Кла-
ра, не слишком расстраиваясь.
— Верите, такой шум поднялся, что полиция просто вы-
нуждена заняться этим делом. И тем самым только усугубит
нервную обстановку и через полчаса —
но я не понимаю, зачем гасят свет, если концерта не будет,
и кроме того, — сказал репортер, неожиданно вспомнив, —
очень странная вещь. Я видел там одного вашего знакомого.
Того, что вчера ночью ходил за вами следом.
В Дирекции срочно созвали совещание. Сеньор в жем-
чужно-сером костюме подвел итоги:
— Одним словом, играть отказывается. Меня грубо ос-
корбил — завел канитель насчет искусства, уважения и все-
го такого прочего.
— Заставить его нельзя, — сказал директор.
— Да, но выходить к публике и строить из себя дурака
опять придется мне.
— Ты это умеешь лучше всех, — сказал директор. — Я хо-
чу сказать, лучше всех умеешь разговаривать с этими суки-
ными детьми.
— Абеля?
— Да, вы, кажется, так его называли.
266
Экзамен
— Но вы же его не знаете, — сказала Клара, глядя на него
с удивлением.
— Сеньора, — сказал репортер, — я — газетчик, ег^о1,
пользуюсь собственными глазами, ег#о, вчера для меня не
составило труда заметить парня, который так действовал
вам на нервы под сенью деревьев на площади Колумба.
— И он участвовал в этой свалке?
— Участвовать не участвовал. Наблюдал за финалом.
Я думаю, полицейский появился раньше времени и не дал
ему поразмяться. Ну, кажется, начинаем.
Сеньор в сером сделал знак публике поскорее усаживаться.
В зале громко разговаривали и было душно — не продохнуть.
— Дамы и господа, — сказал сеньор. — Мы с сожалением
должны сообщить, что последняя часть концерта не состоит-
ся. Легкое недомогание артиста —
КАК ОН РЫДАЛ, ЛЕЖА НИЧКОМ НА КАНАПЕ, -
лишает нас возможности насладиться его великолепным ис-
кусством. Я хотел бы также успокоить дам, которых мог
взволновать незначительный инцидент, имевший место не-
сколько минут назад. Ничего страшного не произошло —
КАК ВСХЛИПЫВАЛ, ЗАКРЫВ ЛИЦО РУКАМИ,
А МАССАЖИСТ СМОТРЕЛ НА НЕГО, -
итак, все выходы из зала —
к вашим услугам.
— Абелито? — переспросила Клара. — Значит, это правда.
— Что?
— Что он сумасшедший. — Она невольно оглянулась на
темноту аванложи. — Уму непостижимо. А где Хуан, скажи-
те, пожалуйста?
— В зале для прессы вместе с остальными.
— Пойдемте.
— Пойдемте, но спешить не будем. Пусть сначала выйдут
все, смотрите, как они недовольны.
Господина в сером проводили тремя хлопками и чудо-
вищным свистом с галерки; в ложах недовольная публика,
1 Следовательно (лат.).
267
Хулио Кортасар
полумертвая от жары, начала двигаться, громко переговари-
ваясь через головы.
Значит, Абель —
но абсурд имеет свои пределы и для тех, кто исповедует афри-
канский культ вуду как на улице Диагональ, так и на улице
Флорида. И надо было выбраться из ложи, этой крепостной
башни (репортер, полный доброй воли, ждал, повернувшись
спиной к аванложе —)
Ланселот, Галаад, Геррэт
СБЫВАЮТСЯ МРАЧНЫЕ ПРОРОЧЕСТВА
«Неверно*, — подумала Клара, оглядываясь на себя с пре-
зрением (глаз, нос, половина рта, другой глаз, очечки, это от-
ражение души, это вечное дробление целого на отдельные
части —
и пусть твоя левая рука не знает того, что —
но это так, это действительно так, она никогда этого не зна-
ет. Что знает мой язык о том, как живется моей ноге). «Ка-
кой ужас*, — и уже нет мыслей, нет слов, чтобы выразить
гнездящееся в сердцевине ее существа недовольство центро-
бежными устремлениями, этим намерением бежать от себя
самой, которые центр должен был бы предотвратить, упоря-
дочить, упразднить. Теперь, когда Хуан, неделимая часть ее
кожи, отделился куда-то —
найти его и —
однако куда же его увели. «Я ведь просила его прийти*, —
и чувствовать, что Андрее ей нужен (потому что — ку-
да же все-таки увели Хуана) —
бедняга репортер, бедняга —
«Я просила его прийти, а он не захотел. Наверное, пойдет...*, —
и в последний раз бросила взгляд (невидящий) на сцену, где
служащий в парике аккуратно запирал крышку рояля.
Присутствовали полицейский инспектор в штатском, по-
лицейский, арестовавший их, и еще один полицейский. Сна-
ружи доносился ропот тех, кто уходил из театра, так и не уз-
нав ничего толком. Но родственники и друзья арестованных
толпились у дверей и ждали.
— Встаньте в ряд, — сказал инспектор.
268
Экзамен
Он стоял позади стола, уверенный в твердости этого бас-
тиона.
— Сделайте одолжение, не говорите все разом, — сказал
он. — Кто начал драку?
Сеньор Фунес выступил вперед, но один из полицейских
опустил ему руку на плечо.
— Дайте мне сказать, — пробормотал сеньор Фунес, чуть
пошатнувшись. — Начал я, сеньор, но я действовал, защищая
свои права.
— Вот как? — сказал инспектор вроде бы рассеянно.
— Этот сеньор — мой тесть, — выступил вперед Хуан, —
и вы видите, что он пси-хо-ло-ги-чес-ки не в состоянии ни-
чего объяснить.
— Вернитесь в строй, — сказал инспектор.
— Хорошо, но дайте мне объяснить.
— Ладно, говорите.
Хуан вдруг осознал, что он ничего не знает о случившем-
ся. Что-то там происходило с расческой, из-за нее началась
война, а потом в силу диковинной сублимации она превра-
тилась в знамя битвы. Он улыбнулся, не желая того, инспек-
тор смотрел на него, прищурившись.
— Я знаю, что произошло, — сказал Луисито Стейм-
берг. — Этот сеньор с челочкой отнял расческу у сеньора те-
стя этого сеньора.
— Вы это видели?
— Видеть не видел, потому что в этот момент...
— Совершенно точно, — сказал сеньор Фунес. — Как раз
подошла моя очередь причесываться.
— Как сказать, — возразил сеньор с челочкой, выглядев-
ший уязвленным. — Я увидел: расческа на полочке —
и взял ее.
— Неправда, — сказал сеньор Фунес, делая попытку вый-
ти из строя. — Вы не стояли в очереди, и схватились вы не за
расческу, а за цепочку.
— Какая разница, — сказал сеньор с челкой. — Если к вам
ближе цепочка, вы дергаете за нее и получаете расческу.
— Но очередь на расческу была моя. И я уже держал ее
в руке. Только взял, как вы дернули за цепочку и вырвали ее
у меня из рук.
269
Хулио Кортасар
— С серьезным риском для рук сеньора, — сказал Пинчо
Лопес Моралес. — Посмотрите на мои пальцы: порезаны
расческой, какой-то негодяй вырвал ее у меня из рук.
— Умерьте свой пыл, — сказал инспектор, — и не говори-
те, пока вас не спросят, к вам это тоже относится — и к вам.
— Из-за ничего такой шум поднимают, — сказал сеньор
с челкой не слишком спокойно.
— Замолчите. Значит, имело место рукоприкладство?
— Совершенно верно, — сказал сеньор Фунес, немного
успокаиваясь. — Он меня так толкнул, да, сеньор, толкнул —
я чуть не упал на других сеньоров.
— Фигня, — сказал сеньор с челкой. — Видели бы, какого
пинка отвалил он мне.
— А вы чего хотели? — закричал сеньор Фунес. — Чтобы
я отвалил вам благодарность?
— Замолчите! — крикнул инспектор. — Что было потом?
— Видите ли, потом все перемешалось, — сказал Пин-
чо. — Я бы взял на себя смелость определить дальнейшее
как стремление двадцати человек покончить с другими де-
вятнадцатью с целью завладения расческой. С социологи-
ческой точки зрения... — И он расхохотался, глядя на Хуа-
на, которого мучило точно такое же желание. «Ну и псих, —
подумал Хуан. — Называется, построил план на весь оста-
ток дня».
— Вам, — инспектор выбросил вперед палец-телескоп, —
вам не поздоровится, если будете так резвиться. Ну-ка, ска-
жите, — он нацелил палец на парнишку с перепуганным ли-
цом, который до сих пор не проронил ни слова, — что было
потом?
— Страшная свалка, — ответил допрашиваемый. — Меня
толкали со всех сторон.
— А вы, конечно, святой и пальцем не шевельнули.
— Сначала — нет, — неожиданно ответил вопрошае-
мый. — А потом сделал все возможное, чтобы расческа ока-
залась у меня.
— И вы — тоже.
— Но она переходила из рук в руки.
— Как фальшивая монета, — пробормотал Пинчо.
— Когда же драка закончилась?
270
Экзамен
— Когда вошел я, сеньор, — свирепо сказал полицей-
ский. — И вот привел их всех сюда.
Инспектор поглядел на сеньора с челкой. Потом вытер
лицо грязным платком. За дверями кто-то тревожно свист-
нул, и дверь немного приоткрылась. И осталась так, словно
кто-то собирался войти.
— Давайте документы, — сказал инспектор, оглядев пла-
ток и снова вытирая им лицо. Никак не реагируя, он слушал
бормотание: да, но у меня нет ничего с собой, кому же при-
дет в голову идти в концерт со всеми своими бумагами, мо-
жете позвонить мне домой, вы не имеете права, я к этому аб-
солютно не причастен —
на улице меня ждет жена.
— Замолчите, — сказал инспектор, стукнув ладонью по
столу. — Давайте имена, фамилии.
Он сел и раскрыл синюю тетрадку. Резко зазвонил теле-
фон, полицейский посмотрел на инспектора, ожидая, что тот
велит ему снять трубку. Сквозь приоткрытую дверь доноси-
лись разговоры ожидавших, пронзительный крик разносчи-
ка газет, снова свист.
— Возьмите трубку, Кампос, — сказал инспектор поли-
цейскому, производившему арест. — Почему дверь открыта?
— Пришел офицер из Управления, сеньор, — сказал поли-
цейский, стоявший у двери. — Хотел войти, но остановился с...
— Ну-ка, вы, — сказал инспектор сеньору Фунесу. — До-
кументы.
— У меня их нет, — сказал сеньор Фунес, тяжело дыша,
воротник его рубашки был мокрым от пота. — Может, вам
сгодится мое пенсионное удостоверение?
— Ну да, ну да, — говорил полицейский в трубку. — По-
звоните попозже, сейчас никого нет.
Инспектор посмотрел в удостоверение, потом на сеньора
Фунеса, снова в удостоверение.
— Я целиком и полностью к вашим услугам, — сказал се-
ньор Фунес. — Я действовал в соответствий со своими обя-
занностями перед лицом невообразимого нарушения спра-
ведливости. И отдаю себя в распоряжение правосудия.
— Я уже понял, что вы отдаете себя в распоряжение, —
сказал инспектор, — так что замолчите.
271
Хулио Кортасар
Хуан выскочил вперед, и теперь только стол отделял его
от инспектора.
— Это вы замолчите, — сказал он. — Вы не имеете права
так обращаться с этим сеньором.
— Иди сюда, — сказал за спиной Пинчо. — Не затевай
скандала.
Инспектор встал. Полицейский, отвечавший по телефону,
в мгновение ока оказался рядом с Хуаном, рука схватилась за
пистолет. В приоткрытую дверь вошел офицер, чудовищно
толстый мулат. За ним ворвался шум. кончайте там!.> —
крикнул кто-то пронзительно, но дверь захлопнулась, обо-
рвав фразу на половине.
— Подождите минуту, — сказал инспектор тихо, сверля
глазами Хуана так, что тот почувствовал холод внизу живо-
та. Инспектор вышел из-за стола и подошел к офицеру, оста-
новившемуся у двери.
— Я все уже знаю, — сказал офицер. — Немедленно воз-
вращайся на Морено. Там серьезно.
— А эти люди...
— По домам, сию же минуту. Тут ничего страшного. От-
пускайте их.
— Видите ли...
— Приказ сверху, че.
Пинчо вышел первым, вежливо попрощавшись. Хуан за-
брал удостоверение дона Карлоса — тот оставил его на сто-
ле—и вышел вместе с тестем и со Стеймбергом. Инспектор
повернулся к ним спиной, полицейский стоял у открытой
двери, как тюремный надзиратель.
— Наконец-то, — сказала Клара, пытаясь улыбнуться. —
Вас пытали?
— Да, бенгальскими огнями. Пошли, пошли отсюда ско-
рее.
— Какая жара, — сказал Пинчо, вздыхая. — Че, сколько
народу собралось, как на Нюрнбергском процессе. Позволь-
те, сеньора, позвольте.
Когда вышли на дневной свет, он недоуменно заморгал.
— Я и забыл, что еще белый день, — жалобно сказал он. —
Уолли, образец верности, пошли в какое-нибудь прохладное
и темное местечко.
272
Экзамен
Стеймберг, примолкший и как будто напуганный, вышел за
ними и ушел, не попрощавшись. Хуан с репортером эскорти-
ровали сеньора Фунеса и Клару. На углу Тукуман и Свободы
подвернулось свободное такси. Хуан посмотрел на часы.
— Поезжайте домой, дон Карлос, и отдохните немного.
А мы с Кларой пойдем пешком в центр.
— У вас еще есть время, — сказал сеньор Фунес. — Мож-
но выпить шоколаду.
— Нет, нет, — сказала Клара. — Поезжай, папа, поспи не-
много и прими бром. А завтра...
Проехала пожарная машина и заглушила ее слова. Хуан
с удивлением принюхивался к воздуху и смотрел на Луиси-
то Стеймберга, который на остановке ждал трамвай. Трамва-
ев не было, только редкие машины.
— Ну ладно, — сказал сеньор Фунес. — В таком случае
желаю вам обоим всего хорошего.
— Спасибо, папа.
— Спасибо, дон Карлос.
— Может быть, я вас подвезу? — спросил сеньор Фунес
репортера.
— Нет, спасибо. Я пройдусь немного с ребятами.
Полицейская машина, проревев сиреной, свернула на Ту-
куман. Они думали, что она остановится у театра, но она по-
ехала дальше, вверх по Свободе. Они смотрели вслед такси,
увозившему сеньора Фунеса, тот махал им рукой.
— Бедный старик, — сказал Хуан. — Как они с ним. Пош-
ли выпьем пива, умираю, хочу пить. Как хорошо, что ты с на-
ми, репортер. Я тебе расскажу, как нас допрашивали, это по-
трясающе.
— Подумаешь, новость, — сказал репортер, сплевывая
пух. — А вот пиво — это дело.
В «Эдельвейсе* пива не было; беловолосый официант по-
пытался уговорить их выпить сидра. Они не стали подни-
мать шума, потому что знали: уже несколько дней пива
в столице не хватает. И пошли в «Нобель»; Хуан смыл све-
жую кровь с левой руки. И, смывая, увидел, что кровь эта —
чужая.
273
Хулио Кортасар
— Я бы хотела послушать Етйегзхепеп1, — говорила Кла-
ра репортеру. — Когда я была девочкой, один друг нашей се-
мьи играл это по вечерам у нас в темном салоне.
— Ну, конечно, в салоне.
— Конечно. Я выросла в доме с салоном и сделала все воз-
можное, чтобы точно такой же салончик образовался у меня
в голове. Не смейтесь, у дядюшки Роке был изумительный
маленький салон культурного назначения. Где рассказывали
анекдоты о генерале Мансилье, восхищались альманахами
и где плавали ароматы душистого мыла. Я обожала сидеть
там и вдыхать его изысканную пыль.
— Иногда ты хватаешь через край, — сказал Хуан, потяги-
ваясь в кресле. — Не бойся, нынешнее культурное ведомство
тоже держит салон. Он невидимый, но угроза его повсюду,
во всем, что отдает старьем, — все эти детекторные приемни-
ки, проспекты с обещанием панацеи, все это — тот же салон.
— Большая деревня, — сказал репортер таким тоном, ка-
ким говорят: «Большая флейта». — Во всяком случае, в тво-
ем невидимом салончике наверняка нет ни консолей, ни ма-
краме, ни зачехленных арф.
— Не надо слишком сурово относиться к салонам, — ска-
зала Клара. — Там не было ничего, имеющего отношение
к физиологии, единственное место, куда не было доступа
сладким пирогам, грязной сиесте, одним словом, занятиям,
связанным с продолжением рода.
— Жарко, — сказал Хуан, отпивая из своего стакана. —
И все тяжелее становится, как-то не по себе... — В открытые
окна доносились выкрики негритенка, продававшего газеты.
Голос звучал одиноко — улица почти обезлюдела, редкие
прохожие торопились. Очень далеко (и Кларе сразу вспом-
нилась ночная улица Леандро Алема) завыла сирена «ско-
рой помощи».
— Второй выпуск «Критики», — сказал репортер. — По-
ловина пятого. Пунктуальны, как шотландцы. Какая газета,
старик! А мне уже давно пора быть в редакции.
— Садись с нами в метро, и через десять минут — на месте.
— Ну да. Одним словом, концерт удался.
1 Букв.: одна из сценок (нем.).
274
Экзамен
— Бедный папа, — сказала Клара. — В кои-то веки со-
брался послушать музыку.
— Не беспокойся, я думаю, он даже получил удовольст-
вие, — сказал Хуан. — Вот отдохнет и еще будет гордиться
приключением. Видела бы ты, как он раздавал пинки напра-
во и налево. Я думаю, для него это — большой день, он будет
вспоминать это, как подвиг во имя святого Грааля.
— Не будь злым.
— Но ведь это правда, — заступился за Хуана репортер. —
Будет что вспомнить, это его <Эрнани*. С каждым днем ос-
тается все меньше воспоминаний. Вы заметили, как люди
стали все забывать?
— Дымом нос забило, — сказала Клара. — Однако не ду-
маю, что мы стали забывать больше, чем прежде. Просто
прежде люди бежали прошлого, эскапизм и так далее.
И более того: религия ориентировала на будущее и тому
подобное. А сейчас... вот именно: сейчас по р1асе Гог тешо-
пез1.
— Но вы же знаете, что на самом деле «сейчас» не суще-
ствует, — сказал репортер.
— Не существует?
— Репортер хочет сказать, что важно лишь то, что дает
смысл настоящему моменту, впрочем, так же, как и прошло-
му и будущему.
— Я хотел сказать совсем другое, — возразил репортер. —
Однако это вполне вяжется с моей главной мыслью. Люди
теперь вспоминают меньше, потому что всякое воспомина-
ние в определенном смысле — обвинение.
— Как ты прав, — сказал Хуан. — Именно это носится
сейчас в воздухе — ощущение, что все мы виноваты в чем-то,
что все мы — обвиняемые... -
(А порою это и находит свое воплощение, Вильям Виль-
сон^е зшз Ьап1;6, ЬапЙ, ЬапЙ, Ьап1:6, Ьап#2. А бедняга Йозеф
К... А сами мы, зачем ходить далеко —)
— Но какое право у прошлого обвинять нас? — сказала
Клара, осторожно открывая губную помаду.
1 Нет места воспоминаниям (англ.).
2 Я преследуем, преследуем, преследуем^, (франц.).
275
Хулио Кортасар
— Никакого, — сказал Хуан. — Не прошлое обвиняет нас,
а мы сами. Просто эпизоды на этом процессе приходят из
прошлого. То, что сделали мы. Или то, чего не сделали, а это
еще хуже. Губительное несовпадение.
— На эту тему много говорят, но мало понимают, — сказал
репортер. — Говорят, будто мы терпим неудачу потому, что нам
не хватает стиля, потому, что мы соскочили с катушек, забыли
золотое правило пропорции. Может, отсюда наши неврозы?
— Причина гораздо серьезнее, — сказал Хуан и, вытерев
руки бумажной салфеткой, положил грязный бумажный ша-
рик на край тарелки. — Если бы мы утратили только то, что
ты называешь стилем. Нет, мы как те воскресшие из мертвых
в день Страшного суда на каменном барельефе в Бурже —
помнишь эту репродукцию, Кларуча: одна нога наружу,
а другая еще в гробу; он силится выйти, но привычка смерти
цепко держит. Мы — между двух вод, как господин Вальде-
мар, и будем страдать от бесчестья, пока не пройдем наш не-
долгий жизненный круг.
— Красиво говоришь, — вздохнула Клара, — но путано.
— Путано то, что я хочу выразить. Согласись, репортер.
Лучше всех других ужас существования видел Рембо: «Мо1,
езс1ауе йе топ ЪарЪёте*1. Ты веришь в христианское Писа-
ние, которое подобно черепашьему панцирю: можешь вытя-
нуться и расположиться в нем, пока не заполнишь его цели-
ком. А если ты кролик, а не черепаха, ясно, что тебе
неудобно. Черепахи, как и великий бог Пан, умерли, а обще-
ство — подобно слепой кормилице — старается втиснуть
кроликов в жесткую черепашью оболочку.
— Хорошее сравнение, — сказала Клара, отхлебывая из-
рядный глоток русского императорского пива.
— Ты считаешь себя одержимым великими идеями-фикс,
но в один прекрасный день совершаешь первое личное от-
крытие — идеи эти не очень применимы в жизни; а посколь-
ку ты не идиот и любишь жизнь, выясняется, что ты жаж-
дешь свободы действия. Хлоп! — и натыкаешься на те самые
идеи, которые получил при крещении. И не в форме внеш-
них законов и установлений —
1 лЯ раб со дня своих крестин* (франц.).
276
Экзамен
заметь, это очень важно. Не в формах практического при-
нуждения, которые так разочаровывают мятежную шпану, —
потому что привычные формы принуждения, встречаю-
щиеся в обычной жизни на каждом шагу, так или иначе мож-
но обойти, —
но ты наталкиваешься на самого себя: на то, что получил
с крещением, на свое вероисповедание, старик.
— Орестовы фурии, — сказала Клара.
— Ты христианин во всем, начиная с манеры стричь ног-
ти и кончая видом твоих военных знамен —
итак, ты схвачен, ты начинаешь задыхаться. Вообрази се-
бе орла, воспитанного среди овец, который в один прекрас-
ный день начинает ощущать в себе орлиные силы и потреб-
ности —
или наоборот (поскольку не следует быть чересчур само-
надеянным), —
вообрази себе все это — и увидишь, что получится.
— Да, — сказал репортер. — Одно плохо: ничего не поде-
лаешь.
— Это еще что, — сказала Клара. — Важно, чтобы это все-
таки было именно так. Но я в этом вовсе не уверена.
— А мне кажется, что это так, — сказал Хуан. — Во всяком
случае, лично я склонен этому верить. Я чувствую, как каж-
дое истинное мое движение тормозится, лишается запала
конформизмом моей натуры. На каждом шагу, стоит мне ре-
шиться, тотчас же происходит бунт: ««Потом, завтра — ►.
А что такое завтра, что такое потом? И почему потом?
И швейцарские часы начинают тикать отлаженно и исправ-
но, а кукушка, что сидит у меня в голове, напевает: «Завтра
будет новый день, утро облачное, в течение дня температура
будет подниматься, восход солнца в шесть двадцать две, день
святой Цецилии. Ты встанешь в восемь, умоешься — *
обрати внимание; ты встанешь —
ты умоешься —
вот оно, твое христианское воспитание, твои оковы, твоя
структура западного человека.
— И потому ты так плохо себя чувствуешь? — спросил
репортер. — Попробуй другое, вставай в одиннадцать и про-
тирай лицо спиртом.
277
Хулио Кортасар
— Глупо, и никого не обманешь этим. Если уж родился
овцою, то и живи как овца, а орлу нужно пространство, что-
бы взорлить. Я могу принять форму консервной банки, в ко-
торую я втиснут с тех пор, как Христос превратился для лю-
дей Запада в третье око; но одно дело — консервная банка,
а другое — консервированная сардина. Мне кажется, я знаю,
что представляет собой моя консервная банка, а этого доста-
точно, чтобы отличить себя от нее.
— А отличив себя от нее, — бежать...
— Не знаю, смогу ли я убежать, — сказал Хуан. — Но
знаю, что мой долг перед самим собою — сделать это. В дан-
ном случае результаты значат меньше, чем поступок.
— Твой долг перед тобою, — прошептала Клара. — Счита-
ешься только с собою?
— Только с собою, и то в малой степени, — сказал Хуан. —
При этом я еще должен вычесть из себя ту свою враждебную
часть, которая взросла во мне с целью убить вольную часть
моего существа. Того, который должен был быть хорошим,
любить своего папочку и не залезать с ногами на стул —
в гостях. И остается так мало меня самого, но это малое бдит,
оно всегда начеку. Бодлер прав, дорогой мой репортер: это
Каин — мятежный и свободный — должен остерегаться мяг-
кого, вязкого, хорошо воспитанного Абеля —
Он пристально посмотрел на Клару.
— Кстати говоря, — сказала Клара. — Однако продолжай,
не стану тебя прерывать.
(«Он не вязкий», — подумала она с нелепой нежностью.)
— Все сказано, — продолжал Хуан. — Я рад, что не имею
Бога. Меня некому прощать, и мне не надо заслуживать про-
щения. У меня в жизни нет этого преимущества, этого вели-
кого средства — раскаяния. Мне нет смысла раскаиваться,
потому что во мне самом нет прощения. Возможно, раская-
ния и вообще не существует, а это значит, что судьба полно-
стью в моих руках; я знаю — за отсутствием шкалы ценнос-
тей, — что я делаю; и знаю, во всяком случае, полагаю, что
знаю, почему это делаю; а значит, мой поступок не подлежит
прощению. И если бы я даже раскаялся, все равно бесполез-
но: я бы впал в сострадание к самому себе, а это уже казуис-
тика — лучше умереть сто раз.
278
Экзамен
— Это называется гордостью, — сказал репортер, собирая
чеки.
— Нет, это называется быть самим собою, быть самому по
себе и верить только в себя. Потому что считаю: только тот,
кто не собирается кататься на коньках, способен ясно видеть
риск этого занятия, и наоборот.
— Маленький сартровский Орест, — усмехнулся репор-
тер ласково.
— Спасибо, — сказал Хуан. — Мийо оЪтщзАо1.
На углу Талькауано им пришлось пойти в обход, повинуясь
путаным указаниям муниципального служащего, распоряжав-
шегося уличным движением. Бочки, фонари и разноцветные
флаги придавали улице вид боевых баррикад, довершенный
заблудившимся «шевроле*, который, переехав запретную чер-
ту, въехал передним колесом в провал и выглядел гротескно,
как всякая машина, вырванная из привычной обстановки. Ди-
алог шофера с муниципальным служащим достиг такого нака-
ла, что, — как заметил репортер, — недалеко было до рукопаш-
ной. Казалось странным, что вокруг ссорившихся было мало
народу, и зрелище тонуло в тумане, который здесь был очень
низким и зловонным.
— Ладно, можем подняться по Талькауано до улицы Ла-
валье, а там свернуть к метро, — сказал репортер. Он шел
впереди, чтобы оставить вдвоем Хуана с Кларой, молча шед-
ших под руку.
На углу площади Правосудия работал автоматический
насос, и водяной поток низвергался с лестниц Дворца на
площадь. Репортер собирался, было, задать вопрос пожарни-
ку, но в этот момент властная команда «пуск!» снова приве-
ла насос в действие. Два служебных автобуса с открытыми
дверями ждали у въезда на улицу Лавалье. Точно ручьи му-
равьев, по ступеням вверх и вниз текли вереницы служащих
с папками и кипами бумаг; один автобус уже почти запол-
нился. «Отправляются куда-то со всей своей музыкой?* —
подумал репортер.
1 Большое спасибо (португ.).
279
Хулио Кортасар
— Не знаю, нарочно ли ты это сделал, — резко произнес-
ла Клара. — Но, называя его, ты смотрел на меня.
— Я понял это, когда уже сделал, — сказал Хуан. — Совер-
шенно случайно и, естественно, посмотрел на тебя, заметила
ли ты это.
— Как не заметить, — сказала Клара. — Репортер сказал,
что видел его во время свалки в театре.
— Не может быть! — Хуан остановился.
— В самом конце, среди зевак, вошедших последними.
И ему удалось уйти прежде, чем всех вас сгребли.
— Наверное, обознался, — сказал Хуан вяло. — А впро-
чем, все равно.
— Конечно, но все-таки слишком, — сказала Клара. — Не-
приятно ходить и все время оглядываться. В ложе мне даже
стало страшно. Сейчас-то я с тобой, но может случиться, что
я снова почувствую страх, а мне это не нравится.
— Че, поглядите, — крикнул им репортер с угла улицы
Уругвай. Огромная машина перевернулась, десятки ящиков
с яйцами вывалились, и те растеклись по мостовой.
— А они такие дорогие, — сказала Клара. — Прошу про-
щения за лишнее замечание.
Хуан молчал, глядел на яйца, растекшиеся по улице, вды-
хал туман, и он скапливался во рту, так что приходилось
сплевывать что-то вроде пуха. На углу в дверях дома стоял
огромный негр. Клара похолодела, потому что негр насвис-
тывал одну за другой мелодии из «Петрушки», накручивал
их одну на другую и высвистывал в туман.
«Словно пузырьки в дыму», — подумала Клара, размягча-
ясь. И хотела уже сказать Хуану, но тот шел, опустив глаза
в землю.
«Словно глазами катит по льду на коньках», — подумала
Клара, испытывая удовольствие от получившегося сравне-
ния. Удовольствие было горьким и поднималось изнутри
кверху. По руке оно переходило к Хуану, оставалось в нем
и приближало ее к ровному и спокойному его дыханию.
«Осталось совсем недолго». На часы смотреть не хотелось.
«Уже пятый час». Она подумала об Андресе, который, навер-
ное, сейчас там, молчит, полный дружеских чувств, с книгой
под мышкой (всегда что-нибудь самое неожиданное — Де Ку-
280
Экзамен
иней, Роберто Арльт, или Диксон Карр, или «Адам Буэнос-
айрео, который так ему нравился, или Тристан Л'Эрмит,
или Колетт, — и такой не от мира сего, такой погруженный
в дебри своих авторов. Андрее, далекий привет былой бури,
запорошенный пеплом образ, иногда вдруг вспыхивающий,
разгорающийся пожаром ярости, обличения, —
и как он мог спокойно ходить по улицам тогда, то чуть
впереди, то отставая немного, заходил в подъезд, чтобы ис-
следовать дверной молоток или эхо собственных шагов—).
Как Хуан, который —
да, как Хуан без стихов, зеленое растение без плодов
и почти без цветов. «Андрее, — подумала она, сжимая губы,
чтобы не пробрался туман. — Как я позволила тебе упасть?»
— Че, да тут объявление, и оно мне совсем не нравится, —
сказал репортер, переходивший через улицу. — Как бы не ос-
таться без метро.
Объявление было написано от руки (зелеными чернилами)
и приклеено к дощечке, которая, в свою очередь, была при-
кручена к решетке над входом в метро на улице Коррьентес:
«Фирма не несет ответственности за регулярность движе-
ния поездов».
— Какая фирма? — спросил Хуан, разъяряясь. — Разве
эта мерзость не государственная?
— Писал какой-нибудь десятиразрядный служащий.
— В безумной спешке, — сказал репортер. — Зелеными
чернилами. Какая пакость.
— Ладно, пошли, — сказала Клара. — Как-нибудь довезут
нас до центра. Хоть и без ответственности.
По скользкой лестнице они спустились в длинный под-
земный переход. Множество людей столпилось в баре,
в грязном, спертом воздухе плавал дух жареных сосисок. Ту-
ман сюда не опустился, но на стенах осела влага, на полу со-
брались лужи и огромные кучи мусора.
— Уже несколько дней не убирают, — сказал репортер. —
Я бы зажал нос классическим жестом —
если бы из-за этого не пришлось открывать рот, что еще
хуже. Я всегда считал, что запах — это вкус, только ущерб-
ный; если запах вдыхаешь ртом, можно почувствовать вкус
запаха, а представляете, какой вкус у этого желе?!
281
Хулио Кортасар
— Слишком ты деликатный, — сказал Хуан. — Сразу вид-
но, не проходил военной службы.
— Не проходил, — сказал репортер. — Зато часто хожу на
футбол. Че, остальные-то палатки закрыты. Вот это новость:
палатки закрывают, когда людей мало или вообще нет.
— Ты думаешь? Смотри, какое столпотворение у стойки.
— Еще бы. Я убедился, что испанцы дышат языком
и умирают от удушья, если не могут говорить, —
а вот буэносайресцы дышат желудком. Едят, едят, сколь-
ко едят, мамочка родная! «ВаЪу Ъеек1 — слышали вы подоб-
ное где-нибудь еще?
— Машина по производству какашек. Кто нас так назвал?
— Тот, кто проходил мимо этого бара. Че, беру назад все
свои слова. Эти люди не едят.
Издали они увидели, как две девушки помогали поднять-
ся поскользнувшейся женщине. Репортер был прав. Люди
в баре складывали что-то в пакеты, а толстый продавец
в грязном плаще торговал.
— Закупают съестное, — сказала Клара и почувствовала
страх,—
и ощутила, как рука Хуана сжала ей локоть.
— Ну и сукины дети, — сказал репортер. — Где здесь теле-
фон? Это же начало черного рынка
— В вашей газете, конечно, знают об этом, — сказала Кла-
ра с горечью. — У вашего Дирека, наверняка, гараж забит
мешками с сахаром и картошкой.
— Чтоб они сгнили, — сказал репортер. — Хуан, дорогой,
есть монетки?
— Две.
У начала лестницы валялись скомканные газеты, палка от
швабры и обложка журнала «Куэнтаме*. Из шахты туннеля
донесся лай. Клара взялась, было, за перила, но с отвращени-
ем отдернула руку: они сочились жижей.
— Возьми вытри. — Хуан протянул ей носовой платок
и поддержал под руку. — Это мне напомнило случай: однаж-
ды ночью я вошел к себе в комнату и в темноте взял со сто-
ла ноты Седьмой симфонии, у которой есть еще одно назва-
1 Беби-говядина (англ.).
282
Экзамен
ние — «Апофеоз танца*. Я взял ноты в полной темноте
и вдруг почувствовал: что-то шевелится в ладони. Представ-
ляешь мою реакцию: Седьмая полетела в угол комнаты, а я
как сумасшедший шарил выключатель. Когда я увидел свою
ладонь, на ней еще дергались приклеившиеся лапки сороко-
ножки. Огромное мерзкое членистоногое нашло приют в ко-
решке тетради.
— Я полагаю, — сказала Клара, — ты стер в порошок зло-
получную Седьмую.
— Нет, че. В таких случаях надо сдерживаться.
— Слышишь лай? — спросил репортер.
«Представить только, что было время, когда меня волно-
вал Сезар Франк, — подумал Хуан. —И мне нравилось пра-
лине...» А Клара думала: «Лай — Бетховен — дом в Кастела-
ре — Моцарт — "Турецкий марш" — рожки в Пятой
симфонии —
все это имело смысл —
непонятный —
глубокий (колодец в лунном свете, жабы) —
гранат-карбункул, слова, прекрасные, как карбункул,
как самоцветы —
прикосновение, да, это было —
видение, кто может сказать, о чем — собачий лай,
для чего
видение, прикосновение в ночи, стук
сердца и никаких слов — родник —
обнаженная жизнь —
Так лает, так стучится в дверь судьба —
жизнь, точно
недвижное падение в музыку —
в водоворот звуков,
имеющих название: жар души, красота, останься, завтра —
смерть, самопожертвование, самоцветы, Сандокан» —
— Осторожно, — сказал им сторож. Они наткнулись на
него у лестницы, видимо, он дежурил у выхода на платфор-
му. — Очень возможно, что бешеный.
— Кто, — сказал репортер, — этот пес, что ли?
— Да. Они прибегают из туннеля, этот сегодня уже пя-
тый.
283
Хулио Кортасар
— Раз лает, значит, не бешеный, — сказал Хуан, который
читал жизнеописание Пастера. — Пес, страдающий водобо-
язнью, — существо издыхающее, глаза у него налиты кро-
вью, и кусает он потому, что не может плакать.
— Вы шутите, а вот тяпнет за ногу...
— Пятый за день? — спросила Клара — А откуда они бе-
рутся?
— Не знаю, уже несколько дней такое творится. Вон смо-
трите, тащится.
Инстинктивно они отпрянули. Пес брел по платформе,
тощий и лохматый, голова опущена к земле, язык болтается
тряпкой. Немногие пассажиры, ожидавшие поезда на плат-
форме, закричали, чтобы привлечь внимание дежурного,
и тот суетливо замахал шваброй. Пес остановился метрах
в двух от швабры и одышливо заскулил. Вполне мог оказать-
ся и бешеным. Из глубины туннеля ему приглушенно отве-
тил лай.
— Как они сюда попали? — сказала Клара, прижимаясь
к Хуану.
— Эти куда только не влезут, — сказал дежурный, не сво-
дя глаз с пса. — Я уже десять раз звонил на центральную
станцию, чтобы прислали живодеров и отстреляли собак,
да там, видно, спят. А еще эта заваруха с поездами, в Агуэро
поезда столкнулись, ну и жизнь пошла.
— Наверное, бегут от жары, — пробормотал Хуан. — А мо-
жет, от тумана. Спускаются в темноту. Но почему лают, по-
чему у них такой тоскливый вид?
— Бедный пес, — сказала Клара, глядя на собаку: та, тя-
жело дыша и дрожа, легла на край платформы и озиралась.
— Не бешеная, так сбесится, — сказал репортер. — От
жажды и от страха. Че, погляди-ка там, в глубине, в глубине
туннеля.
Из глубины туннеля, почти у самой земли, на них смотрели
два глаза. Секунда-другая, и показался белый ком — из тунне-
ля бежала собака. Послышался гул — с запада шел поезд.
— От него же мокрого места не останется, — сказала Кла-
ра. — Может собака уйти от поезда?
— По обе стороны путей есть узкие тротуары. Пойдем,
это наш.
284
Экзамен
Они сошли с лестницы, прошли мимо дежурного, кото-
рый со шваброй наготове не отрывал глаз от пса. Поезд быс-
тро приближался и, подходя к платформе, дал свисток. Кла-
ра с Хуаном глядели на пса: животное не трогалось с места,
безучастное ко всему, только чуть подрагивала голова. Де-
журный кинулся к нему и хрястнул шваброй поперек туло-
вища; он хорошо рассчитал: пес рухнул на рельсы за секунду
до того, как поезд промчался по ним, и псиный вой, как
и крик Клары, потонул в визге тормозов и лязге железа.
V
— Смотрите.
Продавец Лопес с видом энтомолога демонстрировал вы-
резку из газеты «Ла Насьон».
«Население предупреждают, что до результатов анализов,
которые в настоящее время проводятся Министерством об-
щественного здоровья, —
он читал и прищелкивал языком, внутренне осуждая,
откашливался, —
не следует употреблять в пивцу грибы, появившиеся вчера
вечером, в очень небольших количествах, в столице*.
— Ну, сеньор, это уже конец света.
— Что — грибы или то, что их нельзя есть? — спросил Ан-
дрее со вздохом.
— То, как об этом сообщают. Лицемерие, сеньор Фава, —
вот как я это называю. Лицемерие. Пудрят людям мозги. Как
будто кто-то собирался есть эту пакость.
Он загадочно понизил голос. Знаками пригласил Андре-
са (старый продавец — старый клиент) за высокую пирами-
ду продукции издательств «Сантьяго Руэда», «Акме», «Ло-
сада» и «Эмесе». Согнулся, разглядывая что-то на нижней
пустой полке. Потом выпрямился, торжествующе сопя и ог-
лядываясь по сторонам с невинным видом, и знаком предло-
жил Андресу наклониться и поглядеть. В глубине полки сла-
бо фосфоресцировали серебристые грибочки. Андрее
оглядел их с интересом, такие он видел в первый раз.
— От этой грязной сырости, — сказал продавец Лопес. —
Пусть рассказывают сказки, я-то знаю, что к чему. В жизни
не помню такой жары и такой жуткой сырости.
— Верно, — сказал Андрее. — Липкая к тому же, как Рах-
манинов. Однако не верю, что эти грибы...
— Верьте, сеньор Фава. Это от сырости началось, от сы-
рости. Я говорю сеньору Гомаре: надо что-то делать. Смот-
рите, как книга покоробилась, на что это похоже...
286
Экзамен
Андрее взял в руки том под названием «Радуга», книга
была мягкой и пахла жиром.
— Никогда не думал, что книга может гнить, как чело-
век, — сказал он.
— Ну уж... — Продавец, похоже, был шокирован, — гнить —
есть же слова, вполне пристойные,
обозначающие то же самое,
но эта молодежь, как она любит —
просто для эпатажа, только и всего —
Андрее расхаживал по просторному залу в нижнем этаже
книжного магазина «Атенео». «Студенческие годы, — думал
он, вытирая ладони, — мои жалкие песо, бумажки по пять
песо... А здесь все, как тогда. Какую книгу я купил первой?
Не помню —
но не помнить — все равно что убить, предать. В один пре-
красный день я пришел сюда, вошел в эту дверь, нашел про-
давца, попросил книгу —
а теперь не помню, какую*.
Прислонившись к красноватой колонне из словарей Каса-
реса, он закрыл глаза. Постарался вспомнить. Голова закру-
жилась, и он открыл глаза. Тихонько стал насвистывать:
П'з еазу 1о гететЪег
Ьи150 Ьаг4 Ьо Гог^е!1.
Но одно из своих первых посещений вспомнил: он купил
тогда Эсхила, Софокла, Феокрита, выпущенных в Валенсии
издательством «Прометей», по одному песо за книжку, —
а разве не Бласко Ибаньес вел эту серию?
а еще (в другой раз) «Портрет Дориана Грея» в серии
«Новая библиотека». Ему вспомнились магазины старой
книги, где книги продавались на вес. Там он купил О'Нила,
«Двадцать стихотворений о любви», «Сыновья и любовни-
ки». И оттуда — сразу в кафе («Официант, пожалуйста, чаш-
ку кофе и нож»), разрезать книги, предвкушая удовольст-
вие; какое счастье! Дни были высокими, а нужда только
помогала счастью.
1 Но вспомнить так легко,
а вот забыть — непросто (англ.).
287
Хулио Кортасар
«Вкус, аромат сигарет, — подумал он. — И тень деревьев
на площади*. Он взял книгу из стопки, положил обратно.
Каждую минуту приходилось вытирать руки. Он поднял
глаза и увидел служащих, ходивших на втором этаже вдоль
перил; они походили на насекомых, один насвистывал «Пес-
ню Сольвейг». «Вот бестия», — подумал Андрее с нежнос-
тью. В «Атенео» он зашел купить последнюю книгу Рикардо
Молинари; входя, он остановился в дверях, глядя на шество-
вавших мимо членов организации «Восемьдесят женщин».
Первая несла странный плакат — некоторые газеты уже об-
судили его — что-то насчет Сивилловых пророчеств и при-
зывы вступать в их ряды, —
НЕ ТЕРЯЯ НИ ДНЯ,
ИБО И ОДИН ДЕНЬ МОЖЕТ ПОГУБИТЬ ТЕБЯ,
О, ЖЕНЩИНА,
СЕСТРА ВОСЬМИДЕСЯТИ,
КОТОРЫЕ МОЛЯТСЯ, МОЛЯТСЯ -
и все это под музыку, под бешеный треск пластмассовых ка-
станьет,
О, ЖЕНЩИНА-
а с грузовика, на котором были установлены репродукторы,
заунывно вещала прозелитка.
«Очищение, — подумал Андрее, глядя на них. — Чего они
боятся, какие знамения разгадывают...» Процессия ненадол-
го остановилась и потом затерялась, уйдя вверх по улице
Флорида. Когда Андрее вошел в «Атенео» (было четыре ча-
са пополудни), еще один грузовик быстро проехал мимо, вы-
крикивая в усилитель официальное сообщение, в котором
упоминались грибы.
— Какая жара, Фава, — сказал Артуро Планес из-за стоп-
ки книг серии «Колексьон Аустраль». — Как поживаешь,
старик?
— Да ничего. Вот слушаю, что говорят.
— Говорят еще и не такое, — сказал Артуро, протягивая
ему большую красную руку, по которой струился пот. — Я сыт
по горло разговорами. Ты-то, кажется, живешь не в центре,
а мы тут...
— Представляю. Быть продавцом на улице Флорида —
да уж — кошмар, да и только —
288
Экзамен
— К тому же — продавцом книг, это так скучно, — пожа-
ловался Артуро. — Хорошо хоть в последние дни у нас есть
чем развлечься. Ты не поверишь, но на втором этаже —
(он давился от смеха, поглядывая наверх) —
че, потрясающе —
там, наверху, знаешь, притащили. Сказали, мол, — с брач-
ком, что-то в этом роде. И вот с позавчерашнего дня, как
поднялся северный ветер...
— И что они делают? — спросил Андрее, рассеянно погла-
живая томик рассказов Луиса Сернуды, и вспомнил:
Какой тебе прок от лета,
соловей, на снегу застывший,
коль жизненный краткий путь
не даст свершиться мечтаньям?
— Моются, — сказал Артуро, отступая.
Продавец Лопес прошел мимо со стопкою изданий Капе-
люша в руках, и две робкие отроковицы шли за ним по пя-
там, словно боясь, что их книги потеряются. Андрее глядел
на них отрешенно. «Все проходит, — подумал он, — и эти
угомонятся, сядут изучать реки Азии, изобары —
унылые изотермы». Одна из девушек поглядела на не-
го, и Андрее чуть улыбнулся ей; она опустила глаза, по-
том снова поглядела на него и окончательно о нем забы-
ла. Он почувствовал: его образ распадается в сознании
девушки, превращается в ничто. Капелюш, изотермы, сред-
нее статистическое, Тайрон Пауэр, «Г11 Ье зеет^ уои»1, Ви-
ки Баум.
— Че, да ты слушай, что я говорю, — жалобно сказал Ар-
туро. — Ты что, тоже шарахнутый?
— Конечно, — сказал Андрее. — Так, значит, моются?
— Да, посреди конторы. Клянусь тебе всем самым
святым. Погляди сам, поднимись наверх, иди, иди, не бой-
ся. Я просто не могу оставить отдел. Иди и потом мне рас-
скажешь. Кстати, может, купишь какой-нибудь кирпич у ме-
ня в отделе?
— А какой у тебя отдел?
1 «Я увижу тебя* (англ.).
10 X. Кортасар
289
Хулио Кортасар
— Градостроительство и дорожное дело, — сказал Артуро,
немного стыдясь. — Про железобетон и функциональные го-
рода.
— Это действительно не по моей части, — сказал Анд-
рее, кладя на место томик Сернуды. «Не знать забот, —
вспомнилось ему. — Построить жизнь так, чтобы в один
прекрасный день оказаться в каменном доме, а у порога —
песчаный берег и водная гладь без конца и края...* Он
улыбнулся, услыхав новый лай репродуктора на улице.
Монахиня, сопровождавшая перепуганную молоденькую
девушку, разглядывала стопки серии «Му йгз!: Еп^ПзЬ
Ьоокз»1, капельки пота собрались на тонком темном пушке
над верхней губой, время от времени нетерпеливым движе-
нием она отгоняла муху. Продавец Лопес с сеньором Гома-
рой закрывали двухстворчатую дверь, чтобы не впускать
туман, уже скрывший от глаз противоположную сторону
улицы.
Лестница была пуста. Он прошел меж столов и полок бе-
зо всякого воодушевления, ища то, что доставляло такое
удовольствие Артуро. Перегнулся через перила («Теперь и я
похож на насекомое*, — подумал Андрее), знаком выразил
недоумение. Артуро энергично указал пальцем в сторону
служебных помещений. Андрее увидел маленькие окошечки
и вспомнил, как однажды просил кредит на покупку Фрей-
да, Жироду, Гарсиа Лорки; все прочитано, за все заплачено,
почти все забыто. Из небольшой двери справа чересчур рез-
ко выскакивали служащие, дверь почти примыкала к пери-
лам, и Андресу показалось —
СЕСТРА ВОСЬМИДЕСЯТИ,
КОТОРЫЕ МОЛЯТСЯ,
МОЛЯТСЯ
— голос был приглушенный,
но в нем слышался отзвук уличной трескотни и автомобиль-
ных клаксонов, —
показалось, что они чудом сдерживались (один был неве-
роятно бледен, другие, наоборот, красные и слишком суети-
лись), —
1 «Мои первые английские книги* (англ.).
290
Экзамен
словно повинуясь строгому приказу. «Меня туда не пус-
тят, — подумал Андрее. — Какая жалость, что нет рядом Ху-
ана с репортером». Слева зазвонил телефон, и бледный слу-
жащий—
теперь уже семь или восемь служащих, выйдя из контор-
ских дверей, поднимались по лестнице —
подскочил к трубке. «Вы ошиблись*, — услышал Андрее.
Не успел служащий положить трубку, как телефон зазвонил
снова.
— Нет. Нет. Вы ошиблись, — повторил бледный молодой
человек и умоляюще поглядел на Андреса, словно тот мог
ему помочь.
— Сейчас снова позвонят, — сказал Андрее, и телефон за-
звонил.
— Добрый день. Нет, нет. Вы ошиблись. Набирайте акку-
ратнее. Да, другой номер. Нет. Звоните на станцию. Не знаю.
— Скажите, чтобы набрали девяносто шесть, — сказал
Андрее.
— Набирайте девяносто шесть. Все, я вешаю трубку. —
И он замер, глядя на трубку в ожидании. С середины ле-
стницы позвали: «Филиппелли, Филиппелли!* — и блед-
ный продавец удалился, оставив Андреса наедине с теле-
фоном, который снова зазвонил. Андрее, смеясь, поднял
трубку.
— Я попала к Менендесам? — произнес тонкий, но до-
вольно требовательный голос.
— Нет, в «Атенео*.
— Но я набираю номер...
— Лучше, если вы закажете разговор через телефонист-
ку, — сказал Андрее.
— А как это сделать?
ИБО И ОДИН ДЕНЬ МОЖЕТ ПОГУБИТЬ ТЕБЯ -
— Наберите девяносто шесть, сеньорита.
— Ах, девяносто шесть. А дальше —
О, ЖЕНЩИНА-
— А дальше попросите телефонистку. И расскажите, что
происходит с номером...
— Менендесов, — сказал голос. — Благодарю вас, сеньор.
— Желаю удачи, сеньорита.
291
Хулио Кортасар
— Мне нужно... — снова сказал голос, и затем в трубке
щелкнуло. Андрее немного подержал трубку в руке, ни о
чем не думая, вживаясь в телефон, —
а телефон — это такая вещь, в которой на секунду
что-то твое и что-то другого человека
соединяются, не становясь единством,
О, ЖЕНЩИНА-
и слушают друг друга, но зачем, —
и кто это будет в следующий раз — с кем ты соединишься,
не становясь единством,
на секунду прикоснешься
к ничто,
к Кларе, например, как в тот раз — к Кларе —
НЕ ТЕРЯЯ НИ ДНЯ,
СЕСТРА ВОСЬМИДЕСЯТИ!
Он положил трубку на рычаг. Посидеть немного на оби-
той кожей скамье, посмотреть сверху, утешаясь мыслью, что
смотришь на других сверху вниз, на лысину продавца Лопе-
са, на подобные вареным крабам руки Артуро Планеса,
на книги —
КОТОРЫЕ МОЛЯТСЯ, МОЛЯТСЯ.
Но он воспользовался тем, что путь к двери в служебное
помещение был свободен, поскольку служащие, похоже,
не обращали внимания на посторонних. Дверь слабо све-
тилась; из-за перегородки матового стекла слышались
плеск воды, глухое покашливание, шепот многих голосов.
Он вошел, засунув руки в карманы пиджака, не глядя ни
на кого в отдельности, пропустив прежде толстого седого
сеньора, который наткнулся на дверь и чертыхнулся (не
столько в адрес двери, сколько в свой собственный) и, вой-
дя, расчистил для Андреса широкое пространство, так что
тот мог, прислонясь к полкам, набитым библиоратами, на-
блюдать сцену, немного ослепленный желтым светом, па-
дающим в огромные окна, за которыми туман уже стирал
очертания зданий напротив. Когда он привык к желтому
свету и смог уже разглядеть ванну посередине (письмен-
ные столы были сдвинуты, образуя как бы маленькую цир-
ковую арену, маленький уличный цирк, и даже опилки на
полу), -
292
Экзамен
Не следует употреблять в пишу —
он увидел у края ванны начальницу отдела кредитов, а по
обе стороны от нее — двух девушек и еще мужчин (восемь
или девять поодаль, теснившихся у края этой самой), —
да, конечно, это была ванночка, цинковая детская
ванночка, формой напоминающая плавучий гробик,
изящно окантованная серенькая ванночка, которую
вода наполнила белыми звездами,
синими отсветами, —
как бы прервавших на минуту какую-то церемонию. Задняя
часть помещения тонула в полумраке, желтый свет освещал
только круг в центре (но Андрее успел увидеть и других слу-
жащих, толпившихся в глубине, кожаный диван и длинную
фигуру, лежащую на нем, не то спящую, не то в обмороке).
Никто почти не разговаривал в этот момент, и, хотя женщи-
ны посмотрели на Андреса, и он был совершенно уверен, что
его присутствие замечено, тем не менее, все шло своим чере-
дом, и начальница кредитного отдела сделала знак одному
из мужчин, и тот выступил вперед —
в ожидании результатов анализов —
(«Как они долбят по темечку этими анализами», — сказал
кто-то в глубине комнаты) —
и подошел к ванночке, ожидая от начальницы кредитного
отдела следующего знака, чтобы, повинуясь ему, медленно
нагнуться, опустить ладонь в воду, зачерпнуть ее и, накло-
нив голову, омыть рот и подбородок, —
меж тем как одна из девушек поджидала с полотенцем, уже
довольно мокрым, и начальница кредитного отдела сказала
что-то, чего Андрее не расслышал, потому что как раз в этот
момент шел мимо окон к людям, столпившимся вокруг чело-
века на диване. Продавец Лопес направлялся туда же с друго-
го конца комнаты, страшно возбужденный, неся в руках губку,
смоченную в уксусе (пахло уксусом, хотя позже Андресу поду-
малось, что это мог быть и нашатырный спирт или смесь солей
вроде тех, что Стелла носила в сумочке в те дни, когда —
хотя больше всего это походило на уксус). За спиною он
слышал перешептывания, плеск воды. «Они потеряли голо-
ву», — подумал Андрее, а потом подумал, что нет, что как раз
голову-то они и спасали; техника очищения —
293
Хулио Кортасар
потому что это был один из способов,
О, ЖЕНЩИНА,
хитроумных способов —
да, проводили губкой по губам, и тут Андрее в подробнос-
тях разглядел человека на диване: вытянувшуюся непо-
движную фигуру, лицо (да, теперь-то он понял, с него сняли
очки, один из служащих держал их в руках), которое столь-
ко раз видел на лекциях, густые брови, щеки без раститель-
ности, тощую шею, на которой висел мятый и смешной си-
ний галстук, узел галстука был отпущен. Он не знал, кто это,
но испытал шок узнавания, чувство братства, возникающее
в группе, команде, в помете —
««Только не братства, — подумал он, — скорее чувство уве-
ренности от мысли, что всеща будем встречать те же самые ли-
ца в книжных магазинах, и в Обществе писателей, и в Заведе-
нии, и в концерта И этот..> Он встречал его в картинных
галереях, в кинотеатрах, где они оба (теперь он осознал этот
параллелизм) досиживали до конца на фильмах Марселя Кар-
ие или Лоуренса Оливье. <Он бывал на концертах Исаака
Стерна, — подумал Андрее, вдруг испытывая тоскливое чувст-
во, — был на последней выставке Батле Планаса, на лекциях
дона Эсекьеля, на занятиях Борхеса в Обществе культуры — к
— Ему стало плохо у двери, — сказал продавец Лопес, уз-
нав Андреса.
— Стоял, отбирал книги, а потом видят: он падает. Вот
это приведет его в чувство, а ты, Освальдо, принеси лучше
воды, да погляди, нет ли коньяку. Такая жара —
но он знал (и Андресу было ясно, что он знал — все это зна-
ли), что губка была просто жестом и уксус (или нашатырь) —
тоже жестом.
— А врача нет? — прошептал он устало, цепляясь за край
дивана.
— Ничего страшного, просто обморок. Такое тут не в ди-
ковинку.
Андрее смотрел на тело: темные волосы, короткие и нечис-
тые, грязные ботинки, длинные ноги. Рука (огромная, худая)
покоилась на колене, другая, вывернутая ладонью кверху,
словно просила что-то. Из-под ресниц сквозило зеленым. «Кто
бы это мог быть? — подумал Андрее. — И почему вдруг — >.
294
Экзамен
Он прикрыл глаза, чуть покачнулся. Продавец Лопес ки-
нул на него беспокойный взгляд, Андрее открыл глаза, по-
чувствовав в носу ожог нашатыря. Глубоко вдохнул, улыб-
нулся.
— Ничего, чепуха, — сказал он, отстраняя губку. — Кто
этот человек?
— Не знаю, — сказал продавец Лопес. — Приходил часто,
но его счета у нас не было. По-моему, очень молодой, я ино-
гда его обслуживал.
Все смотрели на тело. Андрее снова услыхал плеск воды
за спиной, шепот. Прежде чем уйти — потому что, действи-
тельно, ему тут нечего было делать, — он остановился в из-
ножье дивана и поглядел на мертвеца, охватил его взгля-
дом с головы до ног. Ему показалось, что рука, лежавшая
ладонью кверху, чуть заметно сжималась: но это была игра
света.
Сидя на ступеньках спиной к стене, он смотрел на ботин-
ки, бегавшие вниз и вверх по лестнице. Прошел продавец
Освальдо со стаканом воды. Прошел бледный молодой чело-
век, подходивший к телефону.
— Не знаю, что и думать, — прошептал Андрее. — Умер
ли он вовремя или достоин был продержаться еще какое-то
время? Какое право имел он умереть так, именно сейчас? Ну
и фокус.
Он чувствовал раздражение, перед глазами стояло лицо,
такое белое, невыразительно-гладкое, с выступающими ску-
лами, слабым подбородком, запавшими висками. «Эскапист,
смылся, — подумал он зло. — С одной стороны — туман,
с другой — "Восемьдесят женщин", вот и сбежал. Трус».
Но жалость побеждала. Теперь ему отчетливо представля-
лась тощая фигура в коридорах «Одеона», вспомнилось, как
однажды они случайно наткнулись друг на друга, обменя-
лись извинениями возле касс в кинотеатре. И всегда — один,
иногда разговаривал с друзьями, но всегда — один. Кто он
был? Должно быть, от него остались книги, пластинки. Горь-
ко усмехнувшись, Андрее упрекнул себя в потребности все
квалифицировать. Единственно ценное, что он мог сказать,
295
Хулио Кортасар
была фраза Марло по поводу Лорда Джима: «Не \уаз опе о(
из»1. Но, по сути дела, она ничего не объясняла.
«Ну вот, — подумал он. — Теперь он начнет гнить. Прой-
дет через все стадии нормального трупа». Странно, при этом
он видел себя самого, он думал о том мертвеце, а видел себя,
видел, как разлагается он сам. А как же иначе? Если в чем-то
и можно быть уверенным, то именно в этом финальном пре-
вращении в мыло; предвидеть это (даже если тело само от-
прядывает назад, словно конь, увидевший скелет) означает
почти достичь нравственного совершенства. Пронести до
последнего вздоха, до последней черты ощущение жизни,
своей человеческой ипостаси. «Я не кончаюсь со смертью, —
подумал он, обжигая рот сигаретой. — Я был моим телом, и я
должен быть верен ему, быть с ним до самого конца. Вообра-
жение доходит до двери и там прощается, любезная гостья.
Нет, давайте выйдем на улицу, пойдем и дальше вместе. Ес-
ли со смертью я кончаюсь, то что это за ощущение жизни,
которое я сейчас испытываю, это ощущение себя, которое
ужасным образом продолжается во мне ночь за ночью, раз-
дувается, разрастается, разрывается и съеживается. Самое
меньшее, на что я способен, — это предвидеть его разруше-
ние, взглянуть на него еще из жизни. О, Орканья, художник,
живописующий гниение — ».
Мимо проходили люди, украдкой бросали на него взгляд.
Прошел один с чемоданчиком. Должно быть, вызвали врача.
«К чему? — подумал Андрее. — Исколют ему руки и грудь,
станут вводить корамин, доказывая полную свою бесполез-
ность, примутся трясти, раздевать, унижать». Ему хотелось
вернуться и прокричать им, что этот человек уже мертв. Все
это прекрасно знали и все-таки надеялись, что это простой
обморок, не более.
— Я становлюсь старым, — прошептал Андрее. — И сен-
тиментальным.
Со своей ступеньки он видел людей, покупавших книги,
видел Артуро, трудившегося в своем отделе. Снова открыли
двери, как будто тумана стало меньше, но с улицы уже не до-
носились прежние шумы. Прошел продавец Освальдо с тем
1 4Он был один из нас» (англ.).
296
Экзамен
самым стаканом воды. Андрее видел, что стакан полон.
«Странно, что он не додумался выплеснуть его в ванночку».
В голову пришла ужасная мысль: может, они положили
в ванну мертвеца, чтобы он очухался. < Ну конечно, и форма
у него подходящая». «Агз глопепсЦ*1, однако умирать — во-
все не искусство. «В тот день я узнал, что уже умирал не од-
нажды —*, так отчетливо, безо всякой торжественности; это
не спектакль, как сны, это легкий переход, легкий, как птица:
смерть повторяется —
возвращается —
4Гнить еще раз, сгнить столько раз, сколько она вернется.
Принудительное освобождение на определенное время —
к солнцу» —
ТЬе Зиппе чуЬо ^ое$ 50 шапу шИез ш
а ттиЪе, 1Ъе 51агте5 011Ъе Пгтатеп*,
>уЫсЪ #ое5 тапу тоге, #ое5 по! 50&51,
аз ту Ъск1у 1о 1Ье еаг1п.
йоппе2
* Шантаж души, какая чушь, — подумал Андрее. — Трубы
воскресят тела. Разве не так сказано? Из них — все солнце,
весь космос. Каждая смерть отрицает мир: я— не есть моя
смерть, я есть мир, и я его утверждаю, как апельсин утверж-
дает солнце. Я не есть моя смерть: я отбрасываю ее в глуби-
ну моего существа, в такую далекую даль, что неизвестно,
где она; это мой предел, а поскольку предел моего тела не
есть мое тело — хотя и вычленяет его из воздуха и делает его
сущим — *.
Он был готов поклясться, что эта круглая шляпа в отделе
прозы, —
но ее уже не было видно.
«Умереть — это как писать, — думал Андрее. — Да, дорогой
Паскаль, да, каждый умирает в одиночку». Он вспомнил свои
первые литературные опыты, свои первые неуклюжие рас-
сказы. И как он потом обсуждал их с товарищами: и мысли,
1 Искусство умирать (лат.).
2 Солнце, проходящее много миль за одно / мгновенье, звезды на небо-
своде, / летящие еще стремительнее, не движутся с такой неумолимостью,
/ с какой мое тело движется к земле. Донн (англ.).
297
Хулио Кортасар
и постановку вопроса; вспомнил всю ту атмосферу. А потом
он писал пьесу и пил горький мате ночами, иногда черный
кот сидел у него на коленях, такой чужой, но такой теплый.
А он один на один с чистым листом бумаги, без свидетелей.
Как в минуты смерти — ведь служащие не видели, как тот
человек умирал, видели только, как он падал. А может, в этот
миг он был с людьми, думал о ком-то; а может, последним
промелькнувшим перед ним образом был корешок книги
или торопливый цокот каблуков за спиной. «Если бы хоть
одна книга могла подняться до высокого достоинства смер-
ти, — подумал Андрее, — или наоборот — >. Вот оно, искуше-
ние метафорой, смерть просто приглашала объять ее словом,
увести с улицы, наделить ее свойствами, дабы отринуть от-
рицательное.
Ну конечно, он опять тут. Что за совпадение. И Артуро
разговаривает с —
«А раз так — смерть меня не касается, — подумал Андрее
шутливо, и горло у него перехватило при воспоминании
о человеке, лежавшем наверху. — Если я есть, то это —
жизнь, разве не так? Я жив, я есть, потому что жив. И я не
вижу, как я могу перестать жить без того, чтобы перестать
быть тем, что я есть. Вот это довод, просто чудо. А из этого
совершенно очевидно следует, что —
если, умерев, я перестаю быть собой,
значит, умерший — другой человек. А следовательно, ка-
кое мне до этого дело? Я могу пожалеть его отсюда, из сей
минуты. Это сия минута жалеет, что тот, кем был я, умер.
Бедняга, такой достойный человек. Писал эссе и все такое
прочее. У него было будущее, а теперь — сплошной плюск-
вамперфектум...» Он закурил еще одну сигарету, с удивле-
нием глядя, как дрожат у него пальцы. Абель стоял перед
книгами по экономике, опустив руки в карманы —
да, да, обе руки в карманах, —
и отрицательно чуть мотал головой, наверное, каким-то
своим мыслям, синяя широкополая шляпа покачивалась.
Андрее сразу забыл о нем
фигура, вытянувшаяся на диване, заслонила все, жесткая
и бесполезная. Труп чудовищным препятствием заступал
путь.
298
Экзамен
«Этот парень должен был бы подойти и сесть со мной ря-
дом, — подумал Андрее. — Оставить того, другого, на диване,
если его, конечно, не сунули в ванночку, — '
прийти сюда и сказать мне: "Да, умер, но мне, который
был его жизнью, какое мне до этого дело". И мы бы вместе
покурили».
А если он не идет, если он не идет, —
значит, дело серьезное. «Если он не идет, значит, это не
продумано до конца; что-то ужасное препятствует такому
раздвоению. Значит, живой уходит вместе с мертвым. Но та-
кого не может быть, это несправедливо, это недостойно.
Только что я так отчетливо чувствовал, что это не я умру
в один прекрасный день... Не может быть, чтобы он, в том
или ином виде, в виде воздуха, или образа, или звука, не был
бы здесь, не ходил бы тут, как ему вздумается...*
Андрее опустил голову — устал. «Все это — не более чем
рассуждения, ты придумал себе двойника, как другие — ду-
шу. Ты опоздал, старик, ты повторяешь уже сказанное...»
И тем не менее, он сам только что познал, что его удел —
только жизнь, жизнь — это он, а другое...
— В таком случае, это — грабеж, — пробормотал он, швы-
ряя окурок и давя его ногой. — Хватит фантазировать.
Не проси от прозы того, что дает только поэзия. Неплохо
сказано? Десять минут шестого, у ребят экзамен. Ну-ка,
взбодрись, жизнелюб.
У лестницы Артуро встретил его смехом.
— Тебе тоже лицо умыли?
— Нет, но этого мне как раз и не хватает, — сказал Андрее,
оглядывая свой грязный и мокрый носовой платок. — Я по-
думал, что неудобно, что я для «Атенео» всего лишь посто-
янный клиент с десятипроцентной скидкой...
— Да они с ума сдвинулись, — сказал Артуро, приходя
в возбуждение. — Этот идиот Гомара заставлял и меня. Они
чокнутые, че.
— Помыться никогда не лишне, — сказал Андрее. — Я бы
на твоем месте пошел. Вышло очень забавно: там мертвец,
а ему оказывают первую помощь.
— Скажешь тоже. — Артуро бросил на него взгляд ис-
коса.
299
Хулио Кортасар
— Поди посмотри, если не веришь.
— Ты меня дурачишь. — Он смотрел на него, не видя, изо
всех сил сдерживался. И вдруг хохотнул (но Андрее уловил
хрупкую грань, когда хохоток сорвался на рыдание) и ки-
нулся вверх по лестнице. Андрее медленно поднял голову,
дал ему время взбежать и проследил за ним взглядом; тот
шел совсем близко к перилам и не свернул, столкнувшись
с продавцом Лопесом. Отступив в сторону, продавец Лопес
посмотрел ему вслед. За Лопесом шел врач с чемоданчиком.
«До чего странно, — подумал Андрее с интересом. — Как
он всегда ускользает».
Он искал Абеля за полками, за лифтом на лестничной
площадке, возле кассы. Он вышел на улицу, хотелось прой-
тись пешком, понюхать желтый запах. На углу улицы Кор-
рьентес развернули пункт медицинской помощи; сквозь
туман были видны практиканты в белых блузах и медицин-
ские сестры; медпункт расположился на тротуаре Майорги
(там делали инъекции и раздавали памятки насчет опасных
грибов), но, по сути дела, медпункт простирался до самой
середины улицы —
где сразу же за провалами мостовой на углу Майпу, —
муниципальный служащий лично распорядился пере-
крыть движение как на Майпу, так и на улицах Эсмеральда
и Лавалье. Проезжать могли только машины «скорой помо-
щи», и то лишь по северному тротуару Коррьентес, а заезжа-
ли со стороны Суипачи, и санитары ждали возле «Биньоли»,
чтобы подбирать тех, кому станет дурно, или интоксициро-
ванных. На тротуаре у «Трапиче» стоял грузовик федераль-
ной полиции в полной боевой готовности на тот случай (че-
ресчур живое воображение буэносайресцев всегда тяготеет
к преувеличению), если вдруг возникнет паника на террито-
рии медпункта.
— Пожалуй, они не смогут пробраться на Факультет, —
сказал Андрее, по старой доброй привычке разговаривая сам
с собою на улице. Он рассеянно слушал сообщение по гром-
коговорителю: перечислялись санкции против торговцев,
которые закрывали лавки раньше установленного времени.
300
Экзамен
Магазин «Биньоли» был закрыт, и «Рикорди* тоже. На тро-
туаре остановился пикет, с интересом наблюдая за свирепо
дерущимися дворнягами. И хотя был еще белый день, вся
зона вокруг медпункта освещалась прожекторами, установ-
ленными на крышах и балконах. То и дело слышался вой си-
рены. Машины «скорой помощи* (наверное, их было очень
много) издали короткими гудками оповещали о своем при-
ближении. Люди, похоже, уже не слышали их, однако стран-
но, что столько народу толпилось на улице и на углах, и по-
лиция не мешала им скапливаться, хотя они и мешали
медпункту работать. Людская колонна (точнее, плотная
группа людей) поднялась по улице Флорида, прошла мимо
медпункта и пошла дальше —
когда они пересекали Коррьентес, лучи света метались по
грязным лицам, по всклокоченным волосам, по детишкам,
жующим орехи и запивающим их кока-колой, по волглой от
тумана одежде, и видно было, что в толпе жара еще нестер-
пимее, —
в сторону Лавалье, и там снова пропала в желтоватой ту-
манной полутьме. Андрее скользил вдоль медпункта, стара-
ясь сквозь глазки в брезенте увидеть, что творится внутри.
И никто не сказал ему ничего, когда он вошел в первый же
проем, туда, где устанавливали носилки с отравленными.
Свет падал сверху, как на цирковой арене, и все выглядело
по-цирковому, начиная белым, с огромными пятнами крови,
халатом врача, склонившегося над телом парнишки; две
медсестры рывком стаскивали с него штаны, чтобы сделать
укол в ягодицу. Парнишка постанывал с закрытыми глаза-
ми, словно ему было страшно или стыдно. Медсестра засме-
ялась и шутливо потрепала его по щеке. Наверху у прожек-
тора кружились летние насекомые, предвосхищая ночь;
бабочка с пепельными крыльями, трепеща, двинулась по ру-
каву Андреса. Андрее нежно притронулся к ней, словно это
была щека ребенка. Внесли двух пострадавших в дорожной
катастрофе, а со стороны пассажа «Майорга» подошли прак-
тиканты и медсестра. Одна из медсестер поглядела на Анд-
реса, застывшего на месте. Справа на носилках беспокойно
двигалась старая женщина, бабочка слетела с рукава Андре-
са и упала на волосы женщине.
301
Хулио Кортасар
— Иди отдыхай, — сказал один из вновь пришедших вра-
чей тому, что делал укол парнишке. — Есть горячий кофе.
— Ладно, посмотри, что с этой.
Он прошел мимо Андреса. Они узнали друг друга и не
удивились.
— Ты что, старик, — сказал врач, — неважно себя чувствуешь?
— Нет, просто зашел посмотреть.
— А, да что тут смотреть? Пошли выпьем кофе. Че, столь-
ко лет не виделись.
— Со времен наших сборищ в подвальчике, — сказал Ан-
дрее. — Тысячу лет назад —
(и по старинной насущной ассоциации вспомнил старую
пластинку Кюленкампфа, исполнявшего «Сицилианку*
фон Парадиза, хотя на сборищах в подвале эту пластинку не
играли. Там больше шли Армстронг и «Петрушка» или <Ьа
Сгёасюп йи Мошк*1).
— Я вижу, ты занят, — сказал Андрее, лишь бы что-то ска-
зать, и надеясь уйти от этого пустого, ненужного —
как и многие другие —
катализатора воспоминаний.
— Тут с ума сойдешь, — сказал врач. — За несколько ча-
сов я повидал сотни четыре задниц, и, надо сказать, попада-
лись весьма недурные. Иди сюда.
Они вошли в другой отсек, почти темный, где родственни-
ки ожидали, когда им вернут больных. Врач расчищал доро-
гу локтями, но Андрее видел: делал это он не по злобе, а про-
сто устал до крайности, и все ему опостылело. Они
пристроились в отгороженном углу, три квадратных метра,
не более. Солдат, распоряжавшийся полевой кухней, скроил
недовольную мину, когда доктор попросил кофе.
— Придется подождать. Этот злосчастный Ромеро...
— Что случилось?
— Сбежал. Обделался со страху и смылся. Все хозяйство
оставил на меня.
— Ничего, — сказал доктор, доставая сигарету. — Он —
несчастный гаучо и мало чего понимает. — Потом заговорил
тише, пристально глядя на Андреса: — Если бы я тебе сказал,
1 «Сотворение мира* (франц.).
302
Экзамен
что только что ушел самолет и что... — Он остановился, гля-
ТЯ на солдата. — А, да зачем горячиться!
— И давно ты тут?
— Два дня не сплю. Сначала дела были плохи в Линье
и в Ла-Боке. А со вчерашнего вечера... — Он затягивался дол-
го и глубоко, а потом со стоном выпускал дым. — Ну
и жизнь, старик.
Он глядел на Андреса равнодушно и, по сути, разговари-
вал сам с собой, а Андрее служил ему просто удобным зерка-
лом. Андрее улыбнулся, довольный, что тот по крайней мере
не соскользнул на доверительный тон. Мухи расхаживали
у него по рукам, и он их не трогал. «Молодость, прекрасная
пора, — подумал он вяло. — Какой кошмар эти встречи. Встре-
чи выпускников, серебряные свадьбы, вручение почетных
грамот, помнишь, старик, какие были славные времена ->.
Его передернуло, и он отвел взгляд. Доктор разговаривал
с солдатом, тот показывал ему пятно на тыльной стороне ла-
дони. Андрее молча попятился и через отверстие в брезенте
вышел на улицу. Моросил дождь.
— Но у тебя же все брюки мокрые, — сказала Стелла. —
Это вода?
— Хуже: вино, — сказал Андрее и рухнул на стул.
— Вино! Как тебя угораздило вымокнуть в вине? Вся ле-
вая нога.
— Рядом с Сан-Мартином в битве при Тукумане, детка, —
сказал Андрее. — Официант, пива! Тащи бутылку!
— Я уж думала, ты никогда не придешь, — сказала Стел-
ла. — Что произошло?
— Сначала расскажи мне, каким чудом ты добралась.
— Не чудом, — сказала Стелла, — а девяносто девятым.
— Разве они еще ходят?
— Ходят, но одна сеньора сказала, что этот был послед-
ний, — один полицейский слышал, как об этом сообщили
инспектору.
— Итак, — сказал Андрее, — главное, что ты добралась. —
Он выпил два стакана пива и еще стакан воды. И почувство-
вал, что он глупо счастлив. Он протянул руку и коснулся
303
Хулио Кортасар
Стеллиных волос. На пальцах осталась пушинка, и ему при-
шлось поработать другой рукой, снять пушинку. А Стелла
ждала его рассказа.
— Ну вот, чтобы ты поупражнялась в английском, я про-
чту тебе кусочек из Уильяма Блейка, — сказал Андрее, со-
вершенно счастливый. — 5ип(Гпп8, йагк'ппб, {ЬшкГгшз!
Кеп!: ал^ау \\пйЬ а 1ягпЫе сгазЬ...1
— Переведи, — попросила Стелла.
— Не стоит, — улыбнулся Андрее. — Ыо МфА, Ггот 1Ье
йгез, а11 тоаз йагкпезз т 1Ье Яатез о1 Е1#гпа1 илу2. Что при-
близительно означает: свернув к Железнодорожному банку,
я оказался в натуральном аду. В недобрый час надумал я уй-
ти с Флориды. На Флориде было так хорошо.
— А вино-то... — начала Стелла.
— Грузовик с вином. Сломалась ось. Ты же знаешь, доро-
гая, мостовая проваливается —
А на диване в желтом свете —
под репродукторами, которые
МОЛЯТСЯ, МОЛЯТСЯ -
а кожа, такая белая, того гляди, провалится тоже —
— И тебя забрызгало, — сказала Стелла.
— Меня забрызгали. Грузовик сломался. Кажется, поста-
вили сторожа охранять его. Я говорю «кажется*, потому что
в момент, когда он сломался, меня там не было. Я застал уже
тучу людей, — они развлекались, кто как умел. Пустые бу-
тылки выставили к дверям Железнодорожного банка и пля-
сали на уцелевшем тротуаре. Плясали под радио — отобрали
у случайного прохожего, бедняга умолял вернуть ему при-
емник. Когда я подошел, они как раз поймали уругвайскую
станцию и танцевали, по-моему, танго Педро Маффии. Ты
ведь наверняка знаешь, что здешние станции передают
сплошь последние известия.
— Да, я как раз слушала, — сказала Стелла. — Но как ты
все-таки испачкался?
— Имел неосторожность пересечь траекторию блевоти-
ны, — сказал Андрее. — Возможно, бедной девушке не по-
1 Свет, тьма, гром небесный! Все низвергается со страшным грохотом (англ.).
2 Нет света от огня, все стало тьмой в пламени вечной ярости (англ.).
304
Экзамен
нравилось танго Педро Маффии. К счастью, возле Банка на-
шелся кран. Я снял штаны и довольно тщательно замыл по-
страдавшую часть. Потом выжал их и снова надел. Кстати,
отмечу, что эту злоумышленницу выносили ногами вперед,
и в желудке у нее оставалось для меня совсем немного.
Он провел рукою по лбу и осмотрел капельки пота, преж-
де чем вытереть их бумажной салфеткой.
Кафе «Флорида» почти опустело. Студенческое кафе нрави-
лось Андресу своей атмосферой, потому что он все никак не
мог окончательно оторваться от ночного времяпрепровожде-
ния, которому еще совсем недавно предавался, от сборищ,
единственным поводом которых было отсутствие такового,
от словесных перепалок, стремительной любви, от кофе, от кар-
тин, от Клары и Хуана, от этих ночей. Он с каждым днем отда-
лялся от этого все больше и больше, —
— однако бумажному змею, который удаляется, — он
улыбнулся жестко, —
нитка все больше в тягость, нитка, с которой он начинает-
ся и на которой держится, —
еще одно пиво и жареной картошки (да она сырая и вовсе
не картошка).
— А я так хорошо добралась, со мной ничего не случи-
лось, — сказала Стелла. — Да, действительно, около Факуль-
тета стояло несколько грузовиков, подпирали стену инсти-
тута.
— Половина седьмого, — сказал Андрее. — И на улице
почти ничего не видно.
— Все уже разошлись по домам, — сказала Стелла. —
Только смотритель стоял в дверях Факультета. Я поздоро-
валась с ним, но он меня не узнал. А изнутри слышались го-
лоса, но, по-моему, народу немного было.
— Пошли туда, — сказал Андрее, — там-то уж с ребятами
не разминемся.
Но они ушли не сразу. Парень за столиком у стены про-
глядывал странички, что-то писал. Иногда он проводил ру-
кою по растрепанным волосам, беспокойно ерзал на стуле,
а потом снова погружался в свое занятие. «Этот гнет свое, —
подумал Андрее. — Когда видишь такого, начинаешь думать,
что как бы то ни было —
305
Хулио Кортасар
а, может, всего-навсего царапает диалог для радиопьесы».
Он чувствовал себя глупо, когда размягчался, словно раскис-
ший жареный картофель. «Нам бы следовало обучиться ис-
кусству губки: вся пропитана водой, но она сама по себе, со-
бирает воду, но существует от нее совершенно отдельно —>.
Стелла ждала его у двери: синяя шелковая блузка и строй-
ные ноги в золотистом пушке. Проходя мимо парня, Андрее
едва удержался от искушения остановиться и заговорить
с ним. «Может, он одинок, как я, — подумал вслух Андрее,
отчетливо прокатывая каждый слог в сухой глотке. — Запо-
ведь писателя поН те Хапаете1. С этим приходишь, но с этим
и умираешь. Как — >
Больше слов не хватило —
а только видение — кожаный диван — длинные вытя-
нутые ноги —
рука вверх ладонью —
(и очки, вспомнилось ему, плясали в руке у служащего,
сквозь которые уже никогда не проникнут предметы к чув-
ствительным клеткам, чтобы те их увидели, —
он подозревал, что то, вне его, и есть МИР
мир — мир — мир)
— Невероятно, — прошептал он, стоя уже рядом со
Стеллой в дверях, —
это — я, тот, что влачится в дыму,
подражая сам себе, переделывая себя, спасаясь —
О, финальное единение, подступ! («Но у меня уже есть
доказательства, что это не так, — предупредил он сам себя. —
Я великолепнейшим образом видел, что не имею ничего об-
щего с тем, который умирал. Он умер, а я есть, я продолжаю
жить. Пустые слова? Но вот он я, вот я до себя дотрагива-
юсь. Дышу глубоко. Вот он я. Я — все еще, я — всегда. Что
может поделать со мной небытие?»)
— Стелла, дорогая, — сказал Андрее. — Небытие нам не
грозит.
— Небытие?
— Да, Стелла. Нам не грозит, а мы и не знали. Я не знал
этого точно и только теперь начинаю вживаться в это.
1 Не тронь меня (лат.).
306
Экзамен
Не грозит, не грозит. Небытие, Стелла, — для других.
Для того, который умер в книжном магазине. Для него, кото-
рый уже не может его отрицать. Но какое отношение имеет
к нему небытие, если он — уже не он? Мы никоим образом
не можем быть небытием, а значит, мы не имеем с ним ниче-
го общего. Оно нас не касается. Когда мы перестаем быть
тем, что мы есть, оно подступает, но оно — не мы. Бесполез-
но искать слова. Когда перестаешь петь, кажется, что тиши-
на падает на музыку, но это ложь, Стелла. Тишина тоже не
существует. Просто музыка есть или ее нет. Не принимай
этой концепции — существования тишины. Смотри, такси.
У аптеки на углу Сан-Мартина и Виамонте они перешли
на другую сторону и пошли к тусклым огонькам, маячив-
шим у тротуара, где два красных фонаря обозначали место
провала. То, что они приняли за такси, оказалось черным ав-
томобилем со служебным номером, набитым полицейскими,
что-то охранявшими.
— Вообще осторожней с концепциями, — прошептал Ан-
дрее, и Стелла поняла, что говорил он это вовсе не ей.
— Документы, — попросил полицейский, возвышавший-
ся в дверях.
Андрее и Стелла остановились на середине лестницы
и смотрели на него.
— Без документов сюда нельзя.
— Почему? — спросил Андрее.
— Такой приказ, и все, — сказал полицейский. Стелла вы-
нула сберегательную книжку, а Андрее переворошил все
в бумажнике, пока не нашел удостоверение личности. Когда
он поднял глаза, с тротуара на него смотрела Клара. Хуан
с репортером чуть отстали, занятые спором.
— Привет, — сказала Клара.
— Привет, — повторила Стелла, поднимаясь по ступень-
кам. Предъявила книжку полицейскому и вошла.
Клара подошла к Андресу. Они молча поднялись по сту-
пенькам. Полицейский посмотрел их документы и пропустил.
VI
Хуан с репортером шли и разговаривали от самого метро,
от конечной станции —
потому что выходы на Флориду были закрыты, говорили,
(Клара слышала это от какого-то солдатика), что станция
использовалась в качестве госпиталя -«скорой помощи», ку-
да относили отравленных после того, как им оказывали пер-
вую помощь в медпункте на углу, —
и никак не могли прийти к согласию относительно Заве-
дения и Факультета. Знали одно: между ними существова-
ла ненависть, и однажды Чтец из Заведения так определил
Факультет: «Это выдающееся учреждение благодаря сво-
ей массивной лестнице*, а декан оскорбленного Факуль-
тета придумал для Заведения название «Н1з шаз^ег'з
уоюе»1.
Репортеру казалось, что —
однако, увидев в дверях Андреса, они так обрадовались,
что перестали спорить («Тема выеденного яйца не стоит», —
сказал репортер) и прямо в вестибюле, где возносилась
массивная лестница, —
сошлись впятером, чтобы наконец-то поговорить, и вы-
жидали, когда можно будет захватить скамейку возле око-
шечка, —
и с некоторым удивлением наблюдали за столом, где сиде-
ли два смотрителя, занимая самую середину и без того до-
вольно ограниченного пространства, отчего поток студентов
двигался медленно и все время стопорился.
— Первый раз вижу смотрителей такими важными, —
сказал Хуан, хлопая по рукавам пиджака, будто таким обра-
зом мог стряхнуть влагу, от которой пиджак помялся. — Ве-
личественны, как боги на Олимпе.
1 4 Голос его хозяина* (англ.).
308
Экзамен
— Они всегда были величественны, — сказала Клара,
опираясь на Хуана, словно у нее не осталось больше сил. —
Но чтобы так сидеть за столом — это, пожалуй, слишком.
Пошли сядем где-нибудь на лестнице.
— Можно войти в аудитории? — спросил Хуан у смотри-
теля.
— Нет.
— Почему?
— Они заперты на ключ.
— А ключи у кого?
Смотритель поглядел на своего напарника, а Андрее от-
ступил на шаг и занял крайнее место на скамейке. Тронув
Клару за плечо, подождал, пока она сядет. Репортер подо-
шел к ним, и студенты на скамейке подвинулись, давая ему
место. «Только мне может прийти в голову так одеться на
улицу», — сказал один из них, словно бы сам себе.«Прелест-
ный костюмчик, пальчики оближешь*. Клара слушала, чув-
ствуя, что ее воля куда-то делась, внезапно и стремительно
нахлынула усталость. «А ей нравится, когда я помыкаю
ею*, — услышала она разговор студентов на другом конце
скамейки. Андрее смотрел на нее, стоя напротив и чуть при-
гнувшись, изо всех сил стараясь не задеть ее.
— Ты совсем изнемогла, — сказал он. Это прозвучало как
врачебный диагноз.
— Да, больше не могу. Ну и денек был...
— Был? — сказал Андрее. — Не знаю, но у меня такое впе-
чатление, что он только начинается. Все вот-вот должно про-
изойти.
— Ты выражаешься как в историях с привидениями, — ска-
зал репортер. — Если бы, старик, я мог снять ботинки. Будь я
в редакции, я бы их снял. Мне, правда, надо в редакцию.
Потом он объяснил, что пришел на Факультет специаль-
но побыть с ними, но на экзамен оставаться не собирался,
потому что, без сомнения, его долгое отсутствие в редакции
заметят.
— Ты думаешь? — сказал Хуан, усевшийся на пол напро-
тив них.
— Ну уж, если совсем по правде, — сказал репортер, —
мне кажется, в эту пору им совершенно наплевать, кто есть
309
Хулио Кортасар
в редакции, а кого нет. Какая на тебе миленькая блузочка,
Стелла.
— Нарядненькая, — сказала Стелла. — И очень легонькая.
Я вижу, у вас хороший вкус.
— На удавленнице с улицы Ринкон была точно такая
же, — сказал репортер, разглядывая ножки студентки, под-
нимавшейся по лестнице. Он услышал визг («Настоящая
крыса», — подумал он) толстого смотрителя, ножки замер-
ли, — приказ: немедленно спускаться обратно.
— А если мне надо что-то посмотреть наверху, — сказала
студентка.
— Спускайтесь немедленно! Наверх нельзя!
— Почему нельзя? — спросил Хуан. — Если захочу, под-
нимусь, и все. Хотите, я пойду с вами?
— Нет, нет, — сказала побледневшая студентка. — Луч-
ше я—
— останусь здесь —
— Правильно, — сказал студент. — Они потом могут ее не
выпустить, с них станется.
Хуан видел: смотрители разлиновывали зеленые листоч-
ки со списками — пунктирные линии, порядковые номера,
сноски. 4Выродки, списочные выродки, — подумал Хуан,
глядя на студента, заглядывавшего в записи лекций, отпеча-
танных на мимеографе. — До каких же пор -*. Дверь, выхо-
дившая на галерею, тяжело заскрипела.
— Мамочка родная, ветер, — сказал репортер. — Не может
быть.
С глотком воздуха вошел запах, сладковатый и против-
ный, сначала едва различимый. Запах вареного клея, мокрой
бумаги, сырости, разогретой еды. «Запахи начальной шко-
лы, — подумал Андрее, ежась, — это таинственное мыло, пла-
вавшее в воздухе классов, во дворе. Запах, никогда и нигде
больше не повторявшийся, незабываемый. Это был действи-
тельно запах или игра восприятия? Как некоторые звуки
и краски детства, то, что сразу воспринималось зрением
и обонянием и до сих пор вызывает беспокойство —». Это
был запах из многих составляющих, запах усталости, запах
итога, носящегося в воздухе, что растворял двери. И даже го-
лоса, приглушенные сыростью, казались частью этого запа-
310
Экзамен
ха. И они поняли, что почувствовали его сразу же, как толь-
ко вошли, а горячий воздух, ворвавшийся с улицы, просто
сгустил эту непрекращавшуюся сладковатую и приторную
тошнотворность.
— Старик, за мною долг, — говорил репортер. — Такой
концерт, как сегодня, не каждый день случается. Я не могу
тебе описать, какое лицо было у Клариного отца, когда он за-
тевал всю эту петрушку. Потрясающе славный вышел меж-
дусобойчик. Жаль, что тебя не было с нами. Даже вчераш-
ний тип и тот зашел на шум. Я уж не говорю, кто сколько
пинков роздал, и сколько кому перепало.
— Действительно, у меня ребро болит, — сказал Хуан. —
Тебе не кажется, репортер, что пора и мне попользоваться
скамейкой?
— Разумеется. А я посижу на полу и почтительно послу-
шаю вашу высокочтимую университетскую беседу. Жалко,
Кларита заснула.
— Жалко, — сказала Клара. — Жалко, но ничего не поде-
лаешь.
— Почему ты не заставил ее отдохнуть?
— Достигнув совершеннолетия, она взяла за правило рас-
поряжаться собой сама, — сказал Хуан.
— В таком состоянии не на экзамен ходят, а к врачу.
— Ничего подобного, — сказала Клара, закрывая глаза. —
Я вся фосфоресцирую — свечусь. И знаю всю таблицу умно-
жения, вплоть до умножения на восемь. Знаю весь материал.
Ше раухаппе, гаппе, гаппе, хаппе1, — пропела она, покачивая
в такт головой.
— Мы не думали, что все так обернется, — сказал Хуан. —
Я сам уже дошел. Представляешь, мой тесть потащил нас на
концерт, чтобы отдохнула голова. А потом путешествие по
Лакросе, столпотворение на Карлос Пеллегрини. Мы слы-
шали, что в квартале Траст Хойеро был пожар, во всяком
случае, дым, говорят, был, и многие, говорят, не выдержива-
ли жары.
х Крестьянка (франц.).
311
Хулио Кортасар
— А нас, когда мы выходили из подземки, заперли, —
сказал репортер. — В ста метрах от выхода. И вот: выйти не
можем, а жара такая, что некоторые женщины даже кричали.
Передо мною —
а, да что я надоедаю тебе своими россказнями.
— Давай, давай, — сказал Андрее. - А потом я расскажу
тебе свои приключения.
— Одна женщина разрыдалась. Че, такое творилось,
не поверишь. Ее так сдавили, она не могла выпростать руки
и стоит смотрит на меня, а сама плачет, слезы катятся по ли-
цу, размывают косметику, такие, знаешь, потеки из краски,
просто ужас. Стоит, не может двинуться, представляешь.
И плачет. Я не мог оторвать глаз от ее лица, а она не могла
перестать плакать. Наверное, так бывает в тюрьме или
в больнице. Но там, по крайней мере, ты можешь отвернуть-
ся к стенке и не видеть, или чтобы тебя не видели.
— И так — двадцать минут, — сказал Хуан. — Не пожелаю
тебе такого, старик. И вдруг мы почувствовали: над нами
земля. Не знаю, как объяснить, но в подземке, в туннеле,
для тебя не важно, на какой ты глубине, движение снимает
это ощущение. Но когда движение прекращается, тебя начи-
нает душить. И ты смотришь на потолок вагона и понима-
ешь, что у тебя над головой — земля, метры, метры. Из меня,
старик, шахтер был бы очень плохой: геофобия, с твоего поз-
воления, назову это так.
— Славное словечко, — сказал Андрее. — Растягивается,
как жевательная резинка.
««Тихо» (голос смотрителя) —
«Не дают работать» —
— Это вы — мне? — спросил Андрее.
— Это я всем, — сказал смотритель. — Черт возьми, какие
мы обидчивые. Разве не видите, что мы готовим списки?
— По правде говоря, — сказал Андрее, — списки вижу,
а вас нет.
— Не разговаривай с ними, — прервал его репортер. Достал
удостоверение и сунул под нос смотрителю, стоявшему к нему
ближе. — Это видите? Будете цепляться, тисну заметочку в га-
зете, обоим не поздоровится. — Он подмигнул Хуану. — Я там
человек влиятельный, че, и злоупотреблений не потерплю.
312
Экзамен
— Никто не злоупотребляет, — сказал смотритель. —
Только говорите потише. Войдите, сеньор, в наше положе-
ние, на нас — ответственность.
— Абсолютно никакой, — сказал Хуан. — Вы к нам не
имеете -никакого отношения. Пусть придет секретарь Фа-
культета или кто-нибудь из профессоров.
— Че, не затевайте, — сказал студент, читавший записи
лекций. — Сперва сдадим экзамен, а потом уж будем проте-
стовать.
— Вы ведь Хуарес, верно? — спросил Хуан, поднимаясь
на ноги.
— Нет, я Мигелетти.
«Ловко он выведал имя у этого заморыша*, — подумал ре-
портер.
— Ах, так вы Мигелетти. И сдаете экзамен вместе с нами,
не так ли?
— Так, если только его не отменят. По-моему, там нет ни
одного профессора.
— Ах, так вы прекрасно обо всем осведомлены, — есть
профессора или их нет.
— Че, кончай, — сказал Мигелетти. — Если тебе не нра-
вится, зачем пришел на экзамен? Остался бы на улице, че.
Андрее схватил Хуана за руку и потянул к Кларе. «А здо-
рово он ему ответил, — подумал Андрее с холодной злос-
тью. — Мы всегда там, где нам не следует быть». Хуан с вож-
делением глядел в сторону Мигелетти, но Клара заставила
его сесть и тихо, так, чтобы другие не слышали, укоряла. Де-
вушки, которые только что слушали разговор и смеялись,
повернулись спиною к столу и подошли ближе. Две из них,
похоже, были близнецами, а на третью, рыженькую, репор-
тер тут же положил глаз.
— Он, конечно, дурак, — сказала одна из близняшек ти-
хо, — но он прав — профессоров-то действительно нет. Уже
время, а их — ни одного. На ваших часах — сколько?
— Без двадцати восемь, — сказал репортер. — Вы из тех,
кто готовится блеснуть у экзаменационного стола?
— Вот именно, — сказала рыженькая. — Я думаю, все мы
здесь сдаем один и тот же экзамен. И другого стола, кроме
этого, не будет.
313
Хулио Кортасар
— А если будет? — сказала близняшка, сморкаясь и ук-
радкой оглядев платок. Дверь на галерею снова заскрипела,
но на этот раз вместе с запахом вошел служащий из бухгал-
терии в костюме цвета электрик. Бросил невыразительный
взгляд на собравшихся и углубился в долгое перешептыва-
ние со смотрителями. Свет на галерее погас, потом снова за-
жегся, замигал, потускнел.
— Будет экзамен? — спросила рыженькая. Служащий
вскинул руки кверху, словно на него нападали, и замахал
ими, будто протирал стекло. И бодрым шагом удалился, вид-
но было, как он вошел в приемную деканата. В приемной за-
жегся свет, и служащий затворил за собой дверь.
— Я тут задыхаюсь, — сказала Клара. — Пойду пройдусь
по галерее.
— Тебя не пустят туда, — сказала рыженькая.
Андрее поглядел на Хуана, который что-то писал в запис-
ной книжке. Андрее встал и пошел вместе с Кларой к двери,
придержал дверь и пропустил Клару вперед. Они молча по-
шли по галерее, Андрее тронул дверь одной аудитории
и убедился, что она заперта.
— Здесь пахнет еще хуже, — сказал он. — Чем дальше, тем
невыносимее становится, но и мы, наверное, приспосабливаем-
ся. Странно, что с каждым днем нас это все больше раздражает.
— Вполне может статься, как ни странно, что к каким-то
вещам мы не приспосабливаемся, — сказала Клара. — Дай
мне, пожалуйста, руку.
Так, словно в руке у него была сама ее жизнь, он осторож-
но поддержал Клару, которая не решалась идти дальше.
— Ты холодная как лед, — сказал он. — Плохо себя чувст-
вуешь?
— Нервы. Никак не совладаю с собой.
Он изо всех сил старался, чтобы она не заметила, как дро-
жат его руки. Ему вспомнился их ночной поход и как потом,
уже вдали от нее, он сравнивал все это —
— немного, пожалуй, разочарованный —
с движением сонатной темы, которая возникает и нарас-
тает, - потом, после концерта, на площади под деревья-
ми, - и ничто, даже лишний звук не способен испортить ее
красоты —
314
Экзамен
Но сейчас она была тут, он чувствовал ее руку в своей ру-
ке. Звук — вещь необходимая, плоть любой недостижимой
мысли.
— Все чересчур затянулось, — сказала Клара. — Странно,
что столько всего навалилось на нас сразу. Вчера вечером я
слишком много ходила, слишком много всего видела во сне,
сегодня слишком много ела, концерт тоже был слишком,
и уж совсем слишком — переживания в метро, когда пса
столкнули на рельсы, когда —
— Значит, пса столкнули.
— Это было мерзко. Он у меня до сих пор перед глазами.
— Да, такие вещи потом долго стоят перед глазами, — ска-
зал Андрее. — Мы такие мягкие. Я не знаю, известно ли тебе,
что чувствующие пластины — из желатина.
— Сегодня мне хочется не быть собою, — сказала Кла-
ра. — Как только вспомню, что еще вчера я была счастлива,
хотя мне казалось, что я страшно зла. Целую драму устрои-
ла из-за того, что ждала Хуана, а он опоздал на полчаса.
— Смотри, — сказал Андрее, легонько сжав ее руку.
За поворотом, к которому они подошли, два человека снима-
ли портрет. Один снял портрет с гвоздя и передал другому,
который ногою поддерживал лестницу. Еще два портрета
были уже сняты и стояли в углу на полу.
— Полная перемена, — сказала Клара. — Какие идиоты.
— Нет* не полная. Они хотят сменить и всех остальных,
но начинают с самых беззащитных.
— Ты о ком говоришь? — спросила Клара, глядя на него.
— Пожалуй, о нас, — сказал Андрее. — И о портретах на
стене. Однажды мне пришла в голову мысль: что бы чувство-
вала прекрасная музыка, обладай она сознанием? Не так уж
невероятно представить такое, правда?
— Прелестная мысль, — сказала Клара. — Жаль только,
о чем-то похожем уже написано в журнале, который ты на-
верняка не читаешь, он называется «Страшные истории».
— Неужели? — сказал Андрее. — Ну-ка, расскажи.
— Рассказ совершенно дурацкий, — улыбнулась Клара. —
Единственная его прелесть — в главной идее: можно вообра-
зить такое измерение (на другой планете, например), где то,
что мы называем музыкой, есть форма жизни.
315
Хулио Кортасар
— Прекрасно, — сказал Андрее. — Отныне я буду сотруд-
ничать с этим журналом.
— А я буду твоей усердной читательницей. А что было
бы, если бы музыка обладала сознанием?
— Ничего, просто я вообразил себе ужас прекрасной му-
зыки, которая чувствует, что живет в недостойных устах, ка-
кая-то посредственность, например, ее насвистывает. Напри-
мер, Моцарт, которого играет этот Мигелетти. Я подумал об
этом, когда понял —
— то есть я вижу это уже давно, но сегодня —
увидел, как некие ценности, эти портреты, если хочешь,
совершенно безоружны в руках типов, которые складывают
их в углу. Они даже не уничтожают их, просто засовывают
в угол.
— Никто не позволит засунуть себя в угол, если он сам
к этому не склонен, — сказала Клара, с интересом вслушива-
ясь в свистящие. — Но вот что ужасно. Ты, по крайней мере,
чувствуешь себя загнанным, хотя и не знаешь точно, кто те-
бя загоняет и почему. А подумай о тех, кто уже не висит на
своих гвоздиках, но по-прежнему чувствует себя портретом
на стенке и не понимает, что его уже давным-давно заброси-
ли в угол.
— Вроде того, кто среди ночи надел маску, маскарадный
костюм, да так и остался, один в потемках.
— Не знаю, — сказала Клара. — Одно могу сказать: я себя
чувствую так, будто за мной гонятся. И не думай, что только
из-за Абеля. Это совсем другое. Со вчерашнего вечера, когда
почувствовала, что ноги вязнут в земле... Это так трудно
объяснить, Андрее. Гораздо труднее, чем сдать экзамен.
— У вас, по крайней мере, есть экзамен, — сказал Андрее
и, выпустив ее руку, пошел вперед, к открытой галерее.
— Есть, а потом? — донесся до него голос Клары.
— Свое «потом» тебе придется открывать самой, — сказал
он и повернулся к ней лицом к лицу, враждебный. Клара
продолжала смотреть на него вопросительно. Поскользну-
лась на сыром полу, и Андрее поддержал ее. Теперь он дер-
жал ее обеими руками, остановив в пространстве, прямо пе-
ред собой. Кожа на щеках и на носу у нее блестела влагой,
и она смотрела на него, ожидая большего. «Что я могу дать
316
Экзамен
тебе, чего бы у тебя не было, — подумал Андрее. — Ах, если
бы ты могла спастись, ты и Хуан..> Он вдруг увидел,
— ему показалось, что увидел, —
чудовищным видением череп Клары под ее лицом, под ее
волосами, как будто черный ветер вырвался из нее и ударил
ему в лицо.
— Какой ты грустный, — сказала Клара. — Какой глу-
пенький, бедный мой Андрее.
Череп разговаривал. Близкая смерть жила под этим ды-
мом, под этим зловонием, которое выдыхал город. Андрее
измерил (закрыв глаза, старясь отделаться от образа) пре-
дел своего пути. Зачем-то снял очки и держал их на весу.
Ничего еще не было сформулировано, он только видел (тем
взглядом, которому не требуются четкие образы, тем, кото-
рым он только что увидел череп Клары), видел решение,
шаг, —
смутно видел жест, который следовало сделать.
— Сразу два качества, — сказал он, снова надевая очки. —
Грустный и глупый. Глупый, потому что грустный, но не на-
оборот. Моя глупость заключается в своеобразной, совер-
шенно бесполезной и никому не нужной ясности ума.
А главное, поверь, мне не хватает того, что у Хуана есть в из-
бытке, — жизнерадостности.
— Иногда, — сказала она, опуская голову, — он кажется
мне совсем ребенком рядом с тобой.
— Красивая похвала, — сказал Андрее, касаясь пальцами
ее волос.
— Ты ее заслуживаешь, — сказала Клара.
— Нет, я не о себе.
— А-а.
— Она и тебе подходит. Ты сейчас — накануне важного
события, ты вся — ожидание. А завтра экзамен будет позади,
все вернется на прежние места, и мы снова будем встречать-
ся в кафе и на концертах, а от этого останется —
«Но это неправда, — подумал он, — я вру, как — »
только воспоминание, как о многих других вещах.
— Ты прекрасно знаешь, что это не так, — сказала Кла-
ра. — Что за нужда тебе бросаться передо мной пустыми сло-
вами?
317
Хулио Кортасар
— Мне не по душе преувеличения, — сказал Андрее. —
Мы поддаемся дурацкой привычке делать проблему из лю-
бой малости. Я имею в виду не только отношения, но все во-
обще, сегодняшний день, например, или когда кого-то встре-
чаешь несколько раз подряд, взять, к примеру, Абеля.
Не поддавайся этому, Клара, ведь тебе удалось избежать
стольких глупостей.
— Кажется, ты мне даешь совет закрыть глаза, — сказала
Клара. — Это старый и популярный совет в нашей стране.
— Я прошу тебя только об одном — чтобы ты не сдава-
лась, — сказал Андрее. — Прошу тебя, чтобы ты всегда была
на подъеме, как бы накануне экзамена.
Они повернули назад и, проходя мимо, увидели, что рабо-
чие уже сложили в угол все портреты. С нижнего этажа по
шахте лифта и лестничной клетке поднимался неясный
шум. Что-то черное прошмыгнуло по плитчатому полу
и скатилось по лестнице так стремительно, что они не успе-
ли разглядеть —
похоже на крысу, —
хотя так быстро по лестнице, скорее всего, котенок —
но как прошмыгнуло по полу, —
а может, показалось, ведь свет все время мигал и тускнел,
и только в коридоре, который вел к открытым галереям, свет
был ярким, но, прежде чем они успели привыкнуть к нему
и различить очертания предметов, свет уже опять горел
вполнакала.
— Крыса, — сказала Клара с безмерным отвращением.
— Может быть, — отозвался Андрее. — Пойдем назад, ес-
ли хочешь.
— Нет, не хочу. Меня эти люди раздражают. Я собиралась
поговорить с тобой, а, по сути, мы ничего не сказали.
— Мы так мало можем сказать друг другу, если речь идет
о том, что можно сказать.
— Ты прав. Всегда так: слова и время, чтобы их сказать,
расходятся —прости, если я выражаюсь немного заум-
но, — дело в том, что если я должна тебе что-то сказать,
то это оказывается не к месту или приходится на тот день,
когда мы не с тобою, и получается, что сказать ничего не-
возможно.
318
Экзамен
— Красиво звучит, — сказал Андрее без иронии. — Поми-
мо всего прочего, потеря доверия к словам оголяет нас, чем
дальше, тем больше. Что можно сказать, стоя перед карти-
ной Пикассо? Мы так приблизились к источникам, что опи-
сания путешествий отошли в прошлое. Мы уже не верим
в то, что говорим, если речь идет о том, что трогает не толь-
ко нашу голову.
— Беда в том, — сказала Клара, — что мы не научились
также и отказываться от слов. Если бы мы, по крайней мере,
научились смотреть в глаза друг другу, видеть друг друга —
— Был такой момент, — сказал Андрее. — Но мы этого не
заметили. Мы не способны были знать тогда, чего ждет от
нас судьба, другими словами, мы сами. А теперь легко испра-
вить ошибку на бумаге, но время уже прочитало оригинал.
К вопросу о заумном: как тебе нравится эта метафора?
— Совсем не нравится, — сказала Клара. — Однако она
точна, если ты имеешь в виду то же самое, что и я. Знаешь,
с Абелем тоже вышла немного похожая история. Что он
ищет? То, что мог найти, когда этого не искал.
— Тебя? — спросил Андрее.
— По правде говоря, не знаю. Но думаю, что да, хотя все
уже как в давнем сне. Причин для этого нет никаких, Андрее,
никаких причин — теперь.
— Движут людьми совсем не причины, — сказал Андрее.
— Смотри, — сказала Клара и дала ему прочитать письмо.
Им пришлось встать под фонарем, свет становился все сла-
бее и слабее; и, словно в возмещение, обострился слух, — из
глубины галереи до них донесся хохот (может, дверь была
открыта? Да, распахнута, и за ней виднелась спина репорте-
ра, стол смотрителей) и шорох скомканных бумаг. У Клары
запах странно мешался —
— а пахло здесь сырой ватой —
с очертаниями предметов — пиджаки, головы, белые блуз-
ки на фоне стен и доски объявлений. Не глядя, она взяла
у Андреса письмо и спрятала в карман.
— Полагаю, — сказал Андрее, — что Хуан носит с собой
револьвер.
— Нет, — сказала Клара. — Он считает, что это угроза су-
масшедшего.
319
Хулио Кортасар
— Именно поэтому. Ну что ж, я рад, что догадался при-
хватить пистолет. Ни с того ни с сего взбрело в голову —
(вранье)
не знаю, зачем, просто когда все вдруг начинает сы-
паться —
— Мне это кажется таким глупым, — сказала Клара. —
Я не представляю у тебя в карманах ничего, кроме книг
и табака.
— Ну вот, — сказал он. — Видишь, как все глупо.
«Оружие, — подумала Клара. — Странные отношения
сложились у нас с ним; какой смысл вдруг приобретают не-
которые жесты, поступки: вдруг обернуться назад, чтобы
найти опору. От револьвера до святой воды — один шаг*.
— Наверное, тебе следует изгнать злых духов, словом,
предпринять что-то в этом роде, — сказала Клара. — Абель
не стоит у тебя на пути, а если бы и стоял, что ты можешь
с ним сделать?
— Я ношу пистолет не из-за Абеля, — сказал Андрее. —
Но я всегда могу дать его Хуану в нужный момент. Я думаю,
ты права, я бы не смог защитить тебя.
— И никто бы не смог, — сказала Клара. — Во всяком слу-
чае, при помощи пистолета.
— Это хорошо, что ты не веришь в защиту, — сказал Анд-
рее. — Но ни в коем случае не забывай и о нападении.
— А, — сказала Клара почти с нежностью. — Все это... —
она обвела рукой сложенные в углу портреты, туман в глу-
бине, плитчатый пол, по которому проскользнул черный ко-
мок, — вряд ли я смогу это забыть. Все против нас, Андрее.
Хуан издали делал им знаки, что-то говорил репортер.
Клара, глядя в пол, пошла по галерее.
— Это бесполезно, и тебе бы ничего не дало, — проговори-
ла она голосом, который показался Андресу давним, из той
поры, когда она с ним не разговаривала таким голосом. — Но
хочу, чтобы ты знал: я очень жалею.
— Клара, — сказал Андрее.
— Ты хорошо знаешь, как я тебя люблю. Я не раскаива-
юсь, что ушла к нему. Но если разобраться, мне больно отто-
го, что ты и он — не один человек или что я не могу быть сра-
зу двумя.
320
Экзамен
— Пожалуйста, — сказал Андрее, — так хорошо. Не гово-
ри больше ничего.
— Нет, вовсе не хорошо, — сказала Клара. — Ничего хоро-
шего. Все как обычно.
— Не жалей, — сказал Андрее. — Главное, ни о чем не жалей.
— Дай мне, по крайней мере, пожалеть о себе, — сказала
Клара.
— Помешать твоим чувствам я не могу, — сказал он. — Но
о том, что ты будешь испытывать такие чувства, я и мечтать
не мог, когда —
— По крайней мере, теперь ты знаешь, что я жалею, —
сказала Клара. — Никогда в жизни я не говорила большей
правды, чем сейчас.
Они уже подошли к дверям: в ушах стоял гам, перед гла-
зами мельтешили фигуры.
— Спасибо тебе, — сказал Андрее. — Только не размяг-
чайся чересчур в доброте. Зачем жалеть, если все не так уж
плохо,
какая ужасная ваза —
знаешь, это все равно что обрекать себя —
потерять право каждое утро по своему вкусу выбирать,
что ты наденешь на себя, какой мотивчик станешь на-
свистывать, какую книгу прочтешь —
нет, только не это. Глаза — у самого лица — любимая —
не твоя вина, что я стал немного твоей тенью, твоим от-
звуком, —
судно, когда плывет, всегда рассекает волны, смотри,
как красиво —
— Ты — добрый, — сказала Клара и улыбнулась.
— И еще одно, — сказал Андрее. — Думаю, это действи-
тельно была крыса.
Смотрители сложили листки со списками, и один из них
понес их в деканат, будто —
но все прекрасно знали, что деканат был —
— Невероятно, как разрастается культура, — сказал ре-
портер, расчищая место на скамейке, чтобы одна из близня-
шек тоже отдохнула немного. — Нас уже больше тридцати.
11 X. Кортасар
321
Хулио Кортасар
— А какая духота, — сказала рыженькая. (Свет погас.
Снова зажегся.)
— Без четверти девять, — сказал Хуан, словно это было
очень важно, и снова углубился в тетрадь.
— Поэтическое вдохновение овладело, — сказал репор-
тер. — Ой, Андрее, действительно, мне надо бы в редакцию.
Я думаю, несложно будет добраться на —
С запада донеслось несколько взрывов, один за другим,
приглушенных расстоянием, странно, что звук пробежал по
земле вроде той крысы, что недавно —
— Раз уж ты тут, оставайся и составь мне компанию, пока
эти будут сдавать свой славный экзамен, — сказал Андрее.
— Его отложат, — сказал репортер. — Обрати внима-
ние, никто не заинтересован ни в каком обучении. В то
время как — погляди на юного Мигелетти — он просто,
как фагоцит, пожирает тезисы лекций, кем-то усердно за-
писанные, —
а я писать на них хотел —
(В полной темноте. От рыженькой пахло хвойным мы-
лом, спичками.)
— Туалетное мыло ««Фиат-люкс», — сказал ей репортер,
понюхав прежде ее шею. — Подруга, у вас потрясающе ду-
шистая кожа. Не отодвигайтесь от меня, пока воздух бьет
в нос миазмами.
— Бьет в нос чем? — спросила рыженькая так, словно
спрашивать ей не хотелось.
— Миазмами, — сказал Андрее. — Их приносит ветер
и бьет ими в нос. Но Клара имеет обыкновение носить в сво-
ей модной сумочке одеколон.
— Для пользы дела, — сказала Клара, нашаривая в сумоч-
ке флакон. «Да, это была крыса, — подумала она. — Скати-
лась по лестнице и теперь, наверное, бегает по нижнему эта-
жу, а там люди, я слышала их голоса — >
Все продолжали толпиться вблизи деканата —
но все знали, что деканат, —
и только близняшки вышли на галерею, чтобы еще раз
проглядеть тезисы, и искали место, где посветлее.
— Хороший одеколон, — говорил репортер, слегка смачи-
вая им волосы. — Настоящая мирра Аравийская.
322
Экзамен
Свет понемногу становился ярче. Хуан спрятал тетрадь
в карман пиджака и указал на деканат.
— Вон, — сказал он. — Смывается.
Вышли смотрители, а между ними низенький смуглый че-
ловек шел, заложив руки за спину (и при этом крутил боль-
шими пальцами), шел, словно под защитой смотрителей, —
которые расчищали себе дорогу зычными «позволь-
те\>, и юный Мигелетти поздоровался с профессором,
а профессор не поздоровался с юным Мигелетти —
все трое дошли до галереи и захлопнули за собою дверь.
— Мелкие подлецы ищут защиты у власть предержа-
щих, — сказал Хуан. — Дольше это длиться не может.
— Как убивает ожидание, — сказала Стелла, вынимая изо
рта пушинку. — По-моему, я даже заснула. Какая жесткая
скамейка.
— Бедняжка, — сказал Андрее и погладил ее. — Тебе не
следовало сюда приходить.
— Почему? Раз ты пришел, то и я.
Он смотрел на нее, улыбаясь, и ничего не сказал. Дверь за-
скрипела, и снова появились смотрители; бросая косые
взгляды на Хуана и его группу, принялись заполнять какие-
то бланки. Приступая к новому бланку, они справлялись
в клеенчатых тетрадях, телефонном справочнике и в книге
с горящим золотом гербом на синей обложке. Один из служа-
щих, что снимал на галерее портреты, подошел и сказал им
что-то, но толстый смотритель знаком показал, что знать ни-
чего не знает, и широко махнул рукою в сторону студентов.
— Опять идет профессор, — сказал репортер. — Что за
странные, скользкие манеры у этого —
как ты его назвал, Хуан? Ах да, мелкого подлеца! Че, да он
совсем зеленый.
— Может, увидел привидение, — сказала Клара.
«Крысу, — подумала она. — Наткнулся на крысу». Они
видели, как он обошел группу студентов (те в углу играли
в карты, используя папку вместо стола) и вошел в деканат.
В деканате было темно, профессор попятился и позвал смо-
трителей зажечь свет. Толстый смотритель и бровью не по-
вел, но другой со злым видом направился к двери и вошел
в деканат; профессор вошел следом за ним.
323
Хулио Кортасар
— И — ничего, слабое напряжение, — сказал Хуан. Он снял
пиджак, засунул его меж балясин перил, засучил рукава. Он
был весь в поту, и Клара стала протирать ему лицо одеколо-
ном. Другие студенты последовали примеру Хуана, и репор-
тер заметил рыженькой, что она почувствовала бы себя на-
много удобнее, если бы сняла блузку, и что в противном
случае ее подстерегает опасность внезапного самовозгорания.
Потом рассказал ей о психических гибридах, чем сразу же
возбудил ее интерес. Никто не видел, как профессор вышел из
деканата, но неожиданно он возник около стола смотрителей
в сопровождении менее толстого смотрителя, нагруженного
свитками из плотной бумаги. Чтобы свитки не рассыпались,
он вложил их в плетеную проволочную корзину.
— Похоже на букет калл, — сказал Андрее Кларе. — Смо-
три, какое блистательное упрощение формы. Обрати внима-
ние: бюрократия всегда стремится имитировать искусство.
— И, в общем, достигает цели: значительная интонация,
элегантная игра пластических форм, — сказала Клара, глядя
на Андреса с —
да, с благодарностью, желая донести до него свое чувство,
быть рядом, оставаясь ужасно далекой из-за усталости, сов-
сем раздавленной и сраженной —
— Не надо таких слов, — сказал ей Хуан. — Если только
ты не собираешься выступить в «Голосе смотрителя», — так,
наверное, должен называться журнал, издающийся на Фа-
культете. Но что же, в конце концов, происходит? — закри-
чал он, влезая на скамью.
Смотрители уставились на Хуана (злобно), но профессор
продолжал тихим голосом отдавать распоряжения, боязливо
косясь на галерею, где свет, в конце концов, погас совсем.
Одна близняшка уселась на пол в ногах у репортера, а дру-
гая попросила у Клары одеколон. «Ей плохо, — подумал ре-
портер. — Как бы ее не начало рвать». Он сказал это Андре-
су тихо, и тот принялся расталкивать студентов, сидевших
рядом, и тех, что сидели поодаль, —
если только можно сказать «поодаль» о людях, сбивших-
ся в плотную массу вокруг стола, поверхность которого ка-
залась дном колодца, знаете, такая неприятность на фоне
общей, —
324
Экзамен
чтобы до девушки, почувствовавшей себя дурно, доходил
воздух.
— Нет, нет, рвать ее не будет, — сказал Андрее репорте-
ру. — А ты что волнуешься?
— Знаешь, я совершенно не выношу, когда блюют.
— Полагаю, — сказал Андрее, — это оттого, что рвота
представляет собой реверсию. Рвота ассоциируется с люци-
феровой виной, с титаномахией. Обрати внимание, что ми-
фология бунта есть космическая рвота. Когда мы извергаем
в рвоте съеденное, мы выполняем естественный акт, кото-
рый неясным образом совпадает с потаенным человеческим
желанием — желанием послать природу к чертям собачьим
со всеми ее жареными вырезками и салатами.
— Ты потрясающий, — сказал репортер.
— Я открою тебе огромный секрет, — сказал Андрее. —
Грех состоял не в том, что Ева съела яблоко, а в том, что она
его сблевнула.
— Слезьте со скамьи! — закричал толстый смотритель
Хуану.
— Неохота, — сказал Хуан. — Видишь, Андрее, ну и типы.
— Погляди, что там на улице, — попросил репортер, и ему
пришлось кричать, потому что студенты пришли в возбуж-
дение и задвигались, зашумели, а воздух поглощал слова —
хотя репортер имел в виду сирену «скорой помощи» (или
пожарной машины), которая непрерывно и пронзительно
ревела, проезжая совсем рядом —
— Ну и дела, — сказал Хуан. — Нашествие варваров. И, ра-
зумеется, свет гаснет. ВЬскои*!1
Никто не двинулся, однако в темноте жара казалась гуще,
и все заметили (и отметили), что воздух стал смердеть еще
больше. Близняшка тихо постанывала на полу. В полутьме
голова ее оттягивала Кларину руку, Клара наклонилась над
ней с платком, смоченным в одеколоне. Шум нарастал, кри-
ки, хоть и шутливые, звучали все громче. Резкий щелчок,
словно удар хлыста, стон —
ах, так-разэтак, сволочь —
старик, это не я на тебя наступил —
1 Отключение света, затемнение (англ.).
325
Хулио Кортасар
Кто-то чиркнул спичку, игривый смех рыженькой — это
репортер пощупал на ней блузку, поцеловал в затылок, при-
жал к себе и почувствовал, как горячей волной его обдал за-
пах ее волос, ее кожи, —
спички —
паломники в Эммаусе —
— Черт подери!
— Слушайте, ребята, перестаньте, тут все-таки женщины.
Близняшка на полу плакала. Андрее испугался, как бы
в этой свалке на нее не наступили, и встал рядом с ней, рас-
кинув руки в стороны. Хуан смеялся где-то наверху, и, когда
чиркнули спичкой, все увидели его, стоящего посреди лест-
ницы: волосы взлохмачены, грудь нараспашку. Внезапно де-
канат осветился, кто-то постучал в дверь три раза, четыре.
Лампочка слабо осветила ближайшую к ней группку, стол
смотрителей был едва различим, лишь белели свитки в кор-
зине. В деканате зазвонил телефон, и толстый смотритель,
чертыхаясь, пошел взять трубку. Звонки прекратились,
и тут же воцарилась тишина, лишь в унисон прозвучал плач
близняшки и хохот Хуана на лестнице. Голос смотрителя до-
носился приглушенно, однако доносился:
— Да, сеньор —
добрый вечер, сеньор —
нет, сеньор —
думаю, что так, сеньор —
мне кажется —
добрый вечер —
надо полагать, сеньор —
значит —
как прикажете, сеньор —
да, сеньор —
— 4Голос смотрителя^ — прокаркал Хуан. Вверху засве-
тилась оранжевая полоска, стала шире, остановилась, мер-
цая—
свет —
— Мне лучше, — сказала близняшка. — Одеколон помог,
спасибо.
Свет —
сию минуту, сеньор —
326
Экзамен
свет в тумане — это не дым — пар от тел, но только
плотный —
— Это дым, — сказал репортер, глядя на рыженькую, ко-
торая приводила себя в порядок, посмеиваясь. — Под потол-
ком полно дыму.
Игроки снова сдали карты, послышались три щелчка,
один за другим, словно удары хлыстом, вызывающий крик
игрока, довольное кошачье урчание близняшки на полу, ко-
торая подымалась на ноги с помощью сестры и Клары. Ни-
кто не ждал, что смотритель вернется так скоро, —
никто не думал, что этот смотритель и другой, который
глядел на свет и скреб в затылке —
— Человеческое море, — сказал Хуан, стоя у перил. — Ан-
дрее, у тебя плешь. А у тебя, репортер, перхоть в волосах.
Но ты, Клара, как ты красиво смотришься, я тебя боготворю!
— Хватит, — сказала Клара — Иди сюда и успокойся.
— Я тебя всеобожаю, — кричал Хуан. — Многообъемлю!
Я тебя разноцвечу, я тебя переосознаю!
— Невероятно, — сказала близняшка. — Уже половина
десятого. Пойди позвони маме, Кока.
— Откуда? У дверей сторож, и потом на улицу идти я...
— Ладно, я пойду сама.
— Нет, пойдем вместе...
— Хорошо.
4 Из таких диалогов делаются значительные книги*, — по-
думал репортер, глядя, как Хуан спускается по лестнице, ос-
танавливаясь на каждой ступеньке, чтобы рассмотреть как
следует сцену, с такой миной, будто он не видит того, на что
смотрят его глаза. Возвратившийся смотритель что-то воз-
бужденно шептал на ухо сотоварищу. Мало кто забеспоко-
ился, когда худенькая девушка с большими беличьими гла-
зами вдруг рухнула в обморок у самого стола и, падая,
ухватилась за списки и потащила их за собой. Добраться до
нее, преодолеть полметра, пронизанные потом и злобой, бы-
ло делом безнадежным. Клара села на скамейку рядом с Ан-
дресом, тот спал.
— Всем хочется спать, — сказала Клара — Это от...
— И от дыма Посмотри на пол, вон там, под столом.
— Мне не видно, — сказала Клара. — Отсюда не видно.
327
Хулио Кортасар
Стелла довольно улыбнулась. По случайности у нее перед
глазами был просвет — юбки и брюки не заслоняли ей этого
куска пола под столом, и ей было видно. Ей действительно
хорошо было видно.
— Ее понесли в деканат, — сообщил Хуан. — Они не пра-
вы, в таком месте можно, не приходя в себя, снова упасть
в обморок. Все, Кларита, мне кажется, дело идет к концу. По-
гляди, —
и он указал ей пальцем на стол; палец дрожал, и несколь-
ко человек проследили взглядом, куда он показывал, даже
Андрее открыл глаза и возвратился из своего головокружи-
тельного путешествия. «Мы рядом, — подумал он, — я так
мечтал об этом. — Он поглядел на профиль Клары, на ее лег-
кое плечо. — Но необходимо держать дистанцию, какая
гнусность все-таки, отвратительно...»
— Че, просто невероятно!
— Вот это да!
«Ничего не кончилось, — подумал Андрее почти с удивле-
нием. — Эта рука была в моей руке и вела себя так же, как —»
— Да они с ума сошли, че, это же просто бардак!
— А ты чего хочешь! На, хватай, это — для всех!
«Как интересно: красота, которую мы любим, находится
на оборотной стороне побед. Как красиво. Умереть вот так,
когда все завершено. Искать смерти потому, что у тебя не ос-
талось больше ничего, кажется странным... У того мертвеца
что-то оставалось, во всяком случае, он рухнул внезапно, за-
нимаясь делом, умер, а он не хотел этого...»
Репортер захохотал так, что Андрее посмотрел на него,
и даже Хуан перестал указывать на стол. «Сошел с ума, —
подумал он. — Сбрендил*. А репортер все хохотал, глядя на
то, что творилось у стола, а рыженькая уже тянула руки за
свитками, которые раздавали смотрители, —
— Кончайте шутить, быть того не может!
а студент Мигелетти успел схватить свой, и рыженькая тоже
схватила и сразу же принялась разворачивать, держа высоко
над головой.
«Лучше остаться здесь, — подумал Андрее. — Кто знает,
чем для нас кончится эта ночь. Возвращаться всегда озна-
чает искать укрытия в знакомых закоулках. А может, там,
328
Экзамен
за этими стенами, нас ждут новые просторы — ». Взрыв хо-
хота, которым разразился Хуан, прервал его мысль. Но-
вые просторы. Вот он, новый простор; время: половина
десятого —
(кажется, так сказала близняшка —
но они ушли, горемыки, раньше времени, вот и оста-
нутся без дипломов) —
— Смотрите, хорошенько смотрите! — Хуан на лестнице
рыдал от смеха. — Репортер, репортер, ты должен рассказать
об этом! Это — вершина всего, седьмой день творения!
Но репортер уже держал в руках свиток рыженькой и на-
мекал ей насчет ужина в «Охотничьем рожке».
Клара глядела на смотрителя —
потому что уже образовались просветы, студенты расхо-
дились, —
он протягивал ей свиток, но Клара повернулась и оказа-
лась лицом к лицу с Хуаном, который глядел на нее — после
того как спрыгнул на пол —
и Андрее подумал с улыбкой: < Бедные ребята, как им гад-
ко», потому что у Клары глаза были полны слез, и она пла-
кала, глядя на Хуана, на Андреса, на лестницу, повернув-
шись к смотрителю, который протягивал ей ее диплом —
чистое место оставлено для имени —
а внизу так красиво, все написано тушью —
и печать круглая —
и все выглядит как торжественный финал симфонии,
которого достоин всякий хороший диплом —
УНИВЕРСИТЕТ БУЭНОС-АЙРЕСА
Настоящий диплом выдан —
надо просто заплатить десять песо какой-нибудь учи-
тельнице с хорошим почерком —
Настоящий диплом выдан («Возьму-ка и я один, — поду-
мал репортер, пятясь. — Повешу его над письменным сто-
лом, отнесу в редакцию —»).
Хуан прижал Клару к себе. Через плечо жены он глядел
на смотрителей, созерцавших свои труды и очень спешив-
ших, потому что свет опять начал тускнеть. Послышалось
шуршание, деликатный скрип, что-то треснуло. Какая-то до-
ска во внутренностях стола, видно, отклеилась, фанеровка
329
Хулио Кортасар
из настоящего кедра, гарантированная. Однако при такой
влажности никакая гарантия — слабое потрескивание, слов-
но где-то в пространстве заспорила пара проворных сухих
насекомых. Хуан плохо видел (его раздражало, что он плохо
видит, и он приложил ладонь козырьком к глазам, как дети),
однако отчетливо слышал короткий спор — разлад за сто-
лом. Они покорно согласились (Клара все еще плакала), ког-
да Андрее взял их обоих под руки и повел, а Стелла шла по-
зади и спрашивала, почему они не дождались своей очереди,
а репортер следовал за ней и хвалил ее прическу и какая она
сама свежая, ну просто роза в позднюю ночную пору. Дверь
деканата была открыта, свет горел. И хорошо видна была ме-
бель, вешалка, стойка для зонтиков, портрет Сан-Мартина;
а сторож, который прежде стоял на входе, теперь караулил
выход —
— ибо все на свете относительно —
и не помешал им выйти, наоборот, но только был удивлен
и все смотрел на их руки, на карманы, искренне был удив-
лен — отчего же это они уходят с пустыми руками.
VII
Что затих веселый клест,
длинный клюв, короткий нос!
Веснушчатый мальчишка злился и кричал. Другой стоял
чуть поодаль, возле книжного магазина «Летрас*. Он тоже
крикнул что-то, но они не поняли, что именно.
— Длинный клюв, короткий нос1
С середины лестницы Андрее оглянулся на реку. Стран-
но, что реки не было видно за домами; ему смутно помни-
лось, что между поднимавшимся по склону городом и рекою
не было никаких препятствий. Фонарь на углу Виамонте
и Реконкисты утонул в тумане, когда они молча пошли вниз
по улице, понимая, что дальше тут делать нечего. Из центра
города полз еще более густой туман, от которого почему-то
пахло паленой одеждой. Проходя под фонарем, Стелла
вскрикнула: на шею ей упал жучок и царапнул колючими
лапками. Хуан снял с нее насекомое и внимательно оглядел:
жучок перебирал лапками в воздухе; а потом мягко выпус-
тил его из рук. Никто не разговаривал, и Андрее слушал (не
глядя, смотреть не хотелось) глухой плач Клары, которая
старалась сдержаться.
— Смотри, — Хуан указал на дощечку, висевшую под
трамвайным проводом. Прочитать было нелегко, Андрее
поднес ладони к глазам:
СТУПАЙТЕ И СПУСКАЙТЕСЬ ВНИЗ ПО СКЛО-
НУ, НЕ СПЕША
— Не поймешь, — сказал Хуан, — что это: предупрежде-
ние или побуждение?
— Неплохо, — сказал Андрее. — Однако я голоден.
— И я, — сказала Клара, шмыгая носом, как маленькая. —
Я готова съесть репортера и Андреса заодно...
— Ах ты, жук-богомол, — сказал Хуан. — Тебе нравится
бар «Швейцарский*?
— Нет. Я мечтаю поесть в каком-нибудь элегантном мес-
те, где для каждого найдется салфетка, как говорит Сесар
331
Хулио Кортасар
Бруто. — Она ухватилась за руку Андреса, который, остано-
вись на углу, позволил ей опереться на него. — По сути, ме-
ня мучает жажда. Там, внутри... Но ты понимаешь, что это —
— Нет, не понимаю, но подтверждаю, — сказал Андрее. —
Бедные ребята такого не заслужили.
— Кто его знает, че, — сказал Хуан, подталкивая их, что-
бы они наконец-то — ну:
СТУПАЙТЕ И СПУСКАЙТЕСЬ ВНИЗ ПО СКЛОНУ
— Вот именно, — сказал репортер, вздыхая. — Да еще в та-
кую жару.
— Я слышал раскаты грома там, на юге, если это только
раскаты грома.
— Сейчас их мигом исследуют в твоей лаборатории, —
сказал Хуан. — А я не очень уверен, что не заслуживаю тако-
го. На свадьбу опоздали, и торт уже прокис.
— А я знала материал, — по-детски пробормотала Клара
— Да не об этом же речь, старуха. Ты прекрасно понима-
ешь, что никому нет дела ни до каких знаний. Слушайте, да-
вайте все пойдем в *р1гз{; апс! ЬазЫ и насосемся там, пока
еще не вечер, как сказал один мой знакомый поэт. Посмот-
ри-ка, Андрее, —
Из бара на углу вышел —
по старой привычке задрав голову (бросал вызов — ко-
му? туману?) —
далекие взрывы, приглушенные —
вышел придавленный, как будто грязный —
быстрые огоньки — машины ехали по улице Леандро
Алема —
— Профессор, — пробормотал Андрее. — Какого черта он
делает в кафе в то время, как вы? Лучше, чтобы он нас не
видел.
ВНИЗ ПО СКЛОНУ, НЕ СПЕША
— Не получится, — сказал Хуан. — Добрый вечер, про-
фессор.
— Добрый вечер, юноша, — сказал профессор и медленным
поклоном головы распространил свое приветствие и на Кла-
ру. Он улыбнулся половиною рта, а другая половина остава-
1 -«Первый и последний* (англ.).
332
Экзамен
лась тяжелой и недвижной, словно из рубероида. Они увиде-
ли, что лицо у него в поту и он вытирал ладони о брюки.
— Ну и ночь, — сказал он, внимательно поглядев на Анд-
реса, а потом — на репортера. — Как будто в воздухе носится
что-то и ты этого наглотался и —
— В воздухе пух, — сказал репортер, — и летучие грибы,
которые мы у себя в редакции исследуем.
— Грибы? — спросил профессор.
— Да, тримартиносы скромникусы, — сказал репортер.
— А-а. В правительственных сообщениях...
— Посмотрите, — сказал Андрее, указывая на запад, где
по облакам пластались и дрожали красноватые полосы,
словно лучи прожекторов. — Этого, насколько мне известно,
в правительственных сообщениях нет.
— Дело в том... — профессор хотел что-то сказать, но за-
молк, и им показалось, что он согнулся еще больше и умень-
шился в размере. «А как же его лекции о хеттах, — подумала
Клара, глядя на профессора с ненавистью. — И библиогра-
фия на восьми страницах. Какой же он трус> Профессор
взял Хуана за руку, подошел к ним ближе, словно прося вни-
мания.
— Я провел тут весь вечер, — он указал на бар «Швейцар-
ский». — Меня ждали к семи, декан... Но мне из-за моего сто-
лика, вот он —
фасад Факультета, как на ладони, ну, конечно, надо не-
много нагнуться и я могу сказать вам —
«Мертвый», — подумал Андрее, —
потому что, строго говоря, —
это точно —
машина декана так и не приехала. А когда уже стемне-
ло, да еще туман —
(и он задвигал рукою, словно разгребал в воздухе шпа-
телем желтое вещество), —
и тогда мне стало так страшно, что —
вы — молодые и вы должны понять, что —
Хуан мягко отстранил его. Профессор собирался говорить
и дальше и знаками давал понять, что они должны его вы-
слушать, но Хуан взял Клару под руку, и они пошли вниз по
склону. Андрее отстал и попросил репортера дать Хуану
333
Хулио Кортасар
с Кларой уйти немного вперед, и Стелле, которая шла за ни-
ми следом, — тоже.
— Оставь их ненадолго наедине. Они так расстроены.
— Ты прав, — сказал репортер. — Знаешь, старик, это —
Профессор шел следом за ними, что-то бормоча и ломая
руки. Репортер оглянулся на него.
— Постарайтесь пересмотреть свой метаболизм, — сказал
он ему вежливо.
— Я... — сказал профессор, но остановился, и туман тот-
час же стал разъедать его, как кислота.
Они жадно схватились за сигарету и остановились раскурить
ее перед жилым домом с садиком, из которого пахнуло лугом,
топтаным клевером. Не верилось, что такое может быть, и они
вошли в сад, прошлись по влажным плитам. Репортер сорвал
листик и сунул в рот. Курил и фыз листик. Они уже выходили
из сада, когда Хуан, стоявший на углу, стал делать им знаки.
— Похож на призрак, — сказал репортер. — Че, этот туман
искажает образы. Первый раз я...
Андрее прихлопнул букашку, застрявшую в волосах у ре-
портера. Они оглянулись назад, на Реконкисту, но профес-
сора уже не было.
— Наверное, сидит за своим столиком в «Швейцар-
ском*, — сказал репортер, — где у него весь фасад, как на ла^
дони. А машина декана, заметь —
— Хватит, прошу тебя, — сказал Андрее. — Ну вот, мы
уже почти дошли до деревьев, до их тени. И не возвращайся
больше к этой блевотине.
— Хуан зовет нас.
— Пошли, они уже, наверное, успокоились. Слышишь,
рояль?
— На верхнем этаже, — сказал репортер, принюхиваясь
к воздуху. — Как хорошо, что кто-то еще... Танго, че, надо
же — «Бабочка*.
Они нагнали Стеллу, которая ждала их, молчаливая и как
будто немного сонная.
— Я не околею>,
что тебя любил безумно, —
пропел репортер. — Танго, Андрее, а не правительствен-
ные сообщения. Я берусь написать тебе историю с тысяча
334
Экзамен
девятисотого года по сегодняшний день из одних только
танго.
— Наверно, занятно, — сказал Андрее, совсем его не слу-
шавший.
— Но ты, безумная, другого полюбила, —
Ты полюбила, —
Я тебе прогцаю есе. — Аптека «Сориа*.
— Итак, всем коллективом решено отправиться в «Игз!
апс! Ьаз1>, — говорил Хуан, прислонясь к витрине, в которой
Клара разглядывала духи и пудру. — Но никакого ужина, че,
только выпивка и фирменный копченый окорок.
— А потом... — сказала Стелла бодро.
(«Потом по домам».)
— Потом — ничего, — прервал ее Андрее. — Забудь ты это
словечко хоть на минуту и погляди на пожарных, какие бра-
вые ребята.
Они услыхали вой сирены, что-то прокатило мимо, в гла-
зах зарябило. Вблизи реки жара была еще более влажной
и моросил мелкий дождь.
— Объясни мне, пожалуйста, как может в одно и то же
время стоять туман и идти дождь, — сказал Хуан. — Инте-
ресно: вода проливается сквозь туман? Или это происходит
в разных измерениях?
— Ему интересно, — сказала Клара, переходя улицу. —
А объяснений не дают. Лучше бы... — она замолчала и оста-
новилась в дверях кафе, глядя на то, что происходит внутри.
Андрее, который шел за ней следом, увидел их почти в тот
же момент. Самый молодой только что сидел рядом с ними
в вестибюле Факультета; другой — тот, что играл в карты
и пререкался со смотрителями. Они сидели за столом по-
среди зала, а на столе перед ними лежали развернутые дип-
ломы, —
и они смотрели на дипломы —
а на столе рядом с дипломами — бутылка грапы и жаре-
ный картофель —
(мощный вентилятор перелопачивал воздух и шевелил
их волосы, ко всеобщему удовольствию) —
Хуан встал в дверях и сложил руки рупором:
— Дипломники липовые!
335
Хулио Кортасар
Андрее с репортером ухватили его за руку и потянули —
ВНИЗ ПО СКЛОНУ, НЕ СПЕША
Стелла смеялась с перепугу, Клара шла впереди, холодная
и онемевшая, как будто безразличная ко всему. Студенты
даже не выглянули за дверь.
— Невероятно, старик, — жаловался репортер. — Мало
тебе одного скандала, ты еще хочешь устроить шум в таком
кафе? Ты думаешь, я затем пошел, чтобы мне напоследок
расквасили физиономию?
— Уа Ьепе1, — сказал Хуан. — Ты прав. Организованность
и порядок — превыше всего. Хочешь видеть, как ставят фин-
галы, — плати пятнадцать песо за место у каната и смотри,
как на ринге молотят друг друга.
— Слушай, старик, — говорил жалобно репортер, ожидая,
что скажут Клара и Андрее, но те ни слова не проронили;
они завернули за угол и нос к носу столкнулись с людьми,
бежавшими со стороны улицы Кордова. Свистки (с Кордо-
вы, а может, и еще дальше), и один из бежавших, пулей про-
несясь мимо Клары, выдохнул ей что-то вроде: «Живые, спа-
сайтесь» или «Живей, опасайтесь», потом он споткнулся,
на мгновение застыл на одной ноге, обретя равновесие, и ки-
нулся дальше, а за ним темными комьями неслись другие,
словно подстегиваемые полицейскими свистками. Репортер
отдал приказ прижаться к стене за выступом дома и огля-
деться, что происходит; они сбились в кучку в тени дома
(здесь не было фонарей, а кафе на углу закрыто, как и табач-
ный киоск) и смотрели на бегущих людей.
— Какая-то демонстрация, — сказал репортер. — Их раз-
гоняют.
— Не думаю, — сказала Клара. — За ними бы не бежали
так далеко.
— Смотри-ка, там, за углом, несут раненого, — сказал Ан-
дрее.
— Тяжелораненого, — сказал репортер, который уже уви-
дел руки раненого, свисавшие до земли; группа молча
и очень медленно двигалась в их сторону и остановилась
совсем рядом, повинуясь приказанию высокого мужчины
1 Ладно (итал.).
336
Экзамен
в серой рубашке и в берете. «Славный подарочек*, — поду-
мал репортер, когда они положили раненого почти к его но-
гам, что-то бормоча и перешептываясь, —
лучше бы на Майскую площадь, и там
рассыпаться —
такой молодой, ну все, а ты и не понял,
что конец, —
почему это конец —
я тебе говорю —
— Положите мой пиджак ему под голову, — сказал светло-
волосый парень, дрожавший (возможно) от возбуждения. —
Мне кажется, что... — Он недоверчиво поглядел на Андреса,
потом на Клару. Раненый хватал воздух ртом, на губах у него
застыли слюна и пух; его посадили, прислонив к стене, кто-то
подложил ему под затылок свернутый пиджак. Все не столь-
ко смотрели на раненого, сколько переглядывались между
собой. Раненый вдруг вскрикнул сухо и коротко, как прола-
ял, и, выпростав руку, прижал ее к животу. В темноте видно
было плохо. Андрее заметил, что ноги мужчины то и дело
пропадали в стелившемся по земле желтом пару. Только го-
лова в черных кудрях ясно рисовалась в тумане.
— Что произошло? — спросил репортер человека, стояв-
шего рядом с ним.
— А что, вы думаете, произошло? — сказал другой. — Мы
шли себе в парк Ретиро и —
— 51ато &е§аи, — сказал еще один. — АпсНато у'хз, 5иЫ&),
Епго1.
— Да щас, погоди. В общем —
Но Андрее уже видел, как они поспешно уходили, один за
другим ныряли в туман. Репортер потребовал, чтобы стояв-
ший рядом с ним парень все-таки объяснил ему, но вдруг
уввдел, что его тоже нет, он уже завернул за колонну, и те-
мень поглотила его. Остались только раненый и светловоло-
сый парень, снявший пиджак. Остальные уходили группка-
ми или просто убегали по одному, бежали посередине
улицы, меж немногочисленных машин, спускавшихся от Ре-
тиро, — и репортер заметил, что ни одна машина не проехала
1 Мы влипли... Смываемся, Энцо (итал.).
12 X. Кортасар
337
Хулио Кортасар
по улице вверх. ««Бледное бормотание, — слова механически
приходили сами. — Бледное бормотание. Бледное*. Он по-
вторял: бледное, бледное, — пока не вытряс из слова смысл,
пока не снял с него шелуху всех ассоциаций и не раскрыл его
голое звучание, не обнажил его форму — бледный, — его
звучное ничто — бледный, — пустота, в которой помещалась
эта, другая бесцветная противоположность розового, отри-
цательная суть того, что в свою очередь —
— Он умирает.
Голос Андреса. Лай, стон, человек в берете, скрывшийся
за выступом дома. Аптека «Сориа», Клара? —
Грузовики —
— Че, Карлитос, Карлитос! — кричал светловолосый, на-
клонившись и вглядываясь в мучнисто-серое лицо ранено-
го. — Карлитос!
Андрее с Хуаном отвели Клару к краю тротуара, и Стелла,
ушедшая за угол, чтобы не видеть, тоже подошла и уцепи-
лась за руку Андреса.
— Вы подождите здесь или идите вниз по улице, а я зай-
ду в эту закусочную и позвоню в полицию.
— Я пойду с тобой и принесу воды, — сказал репортер. —
Бледное бормотание.
— Поспеши, — сказал Хуан. — Он бросает его.
Когда они переходили улицу, светловолосый парень уже
бежал вверх по Виамонте, а Клара закрыла лицо руками
и кричала что-то, они не поняли, что, а потом она вернулась
к раненому, хотя Хуан и не пускал ее. Стелла, державшая ее
под руку, тоже поплелась за Кларой и Хуаном в тень, к чело-
веку, который теперь лежал на боку и совсем замолк.
— Разве не видишь — он отобрал у него свой пиджак! —
кричала Клара. — Отобрал!
— Подожди, — говорил Хуан, удерживая ее. — Дай лучше а
Но она стонала, отбивалась и в конце концов склонилась
над раненым. И с криком отпрянула. Стелла, не успев по-
нять, в чем дело, опять убежала на угол, где для нее было
больше ясности. Хуан с силой похлопал Клару по спине,
встряхнул за плечи и сам наклонился в темноту. Репортер
бежал к нему со стаканом воды.
— Телефоны не работают, — сказал он. — На, дай ему...
338
Экзамен
— Умер, — сказал Хуан. — Я тебе советую не смотреть на
него. Дай воды Кларе. Да, старик, Кларе.
— Ладно, — сказал репортер. — Выпей, Клара. — И всы-
пал в стакан порошок. — Это ей поможет.
Ведя женщин под руки, они подошли к Андресу, стоявше-
му на тротуаре у закусочной, и перешли улицу Леандро Але-
ма, не встретив ни одной машины, только редкие пешеходы
кое-где прятались по углам. Андрее сказал, что закусочная
не работает, днем была попытка разграбить ее. Хозяин, ло-
щеный франт с кольтом в руке, ждал новых событий. Потря-
сающий тип. А телефон сдох.
— А мне что делать со стаканом? — спросил репортер,
когда Клара отдала ему стакан назад. На дне оставалось не-
много воды, и он выпил ее медленно, глядя через донышко
на низкое красноватое небо. Над Почтамтом он увидел само-
лет, который тяжело удалялся.
— Кто в нем летит? — пробормотал Хуан. — Самолеты
всегда угоняют. Держись крепче, старуха, вот так.
Клара подчинилась и шла медленно, будто спала на ходу,
а Андрее поддерживал ее с другой стороны и оглядывался на
репортера, чтобы тот позаботился о Стелле, которая все вре-
мя оборачивалась назад, полумертвая от страха.
— Я, правда, ничего не понимаю, — сказала Стелла.
Репортер пожал плечами, и, когда они проходили по уз-
кой дощатой мостовой вдоль огороженного забором дома,
где шел ремонт, осторожно поставил стакан на землю, рядом
с дощатым настилом.
— Здесь столько виски — столько грапы — столько пива,
4р1гз1; апс! Ьаз1> — отличное питейное заведение — на возду-
хе, открыто всем ветрам — орошается водяной пылью реки,
грязь — ну и что — подумаешь, грязь, — горячительное бод-
ро вливается в чужие глотки.
<р1гз1; апс! Ьа§1>: все, что случается, случается
с другими прихожанами (здесь их называют клиента-
ми) — так что заведение — отличное, здесь собираются
люди с реки, чтобы прикончить жажду, —
посидят — попользуются, а потом уходят —
339
Хулио Кортасар
— Мораль всех питейных заведений, — сказал Андрее, вы-
тягивая ноги. — Кто-то теряет, а кто-то находит, и наоборот.
— Мораль тонкая, как южный ветер, — сказал репор-
тер. — Годится для рулетки, для фильмов, для самых различ-
ных вещей.
— Для нас, — сказал Хуан, вытирая лицо. — Совсем чу-
жие жизни, чтобы взбодриться самим. Я говорю с тобой?
Нет, я не говорю с тобой. Я отбираю у тебя слова и прячу их.
Снимаю с тебя улыбку или вот этот взгляд.
— Отобрал у него пиджак, — сказала Клара, вздохнув. —
Простите меня, я очень устала. Нельзя...
«Отбирать, — подумал Андрее. Ему снова увиделся аАте-
нео", очки, покачивающиеся в руках у продавца. — Нельзя
отбирать ничего, если кому-то не хочется этого потерять.
Вот так-то». Он улыбнулся насмешливо. Какая сентимен-
тальность.
— К вопросу о пиджаке, — сказал репортер, пошел за сту-
лом и повесил на него свой пиджак. Андрее с Хуаном после-
довали его примеру, сразу почувствовав, что усталость спа-
дает, как всегда происходит, когда переоденешься. Ибо, как
сказал Хуан, одежда является частью души человеческой
и сама может чувствовать, а потому чем раньше ее повесишь,
тем лучше. Им принесли пиво в бутылках —
не слишком холодное, поскольку —
(что-то насчет электричества) —
и огромные сандвичи с колбасой и сырокопченым окороком.
Они устроились справа у стены, относительно уединенно,
видно, темнота разогнала клиентуру. Раскосый парнишка
у стойки не сводил с них глаз и только иногда оборачивался
посмотреть, сколько времени на старых стенных часах, ви-
севших между прейскурантом и вытяжкой (которая не рабо-
тала).
— Сюда, — сказал репортер, — я пришел с девушкой в Ту
ночь, когда умер Рузвельт. Она так плакала, что мне при-
шлось глушить ее горе катамаркской грапой. По-моему, она
тогда здорово на меня обиделась.
— А мы здесь были много раз, — сказала Клара. — От цен-
тра удалено и в то же время в двух шагах, из-за этого нравит-
ся. Андрее, помнишь ночь забастовки?
340
Экзамен
— Бедный Хуан, — сказал Андрее. — Как ему тогда доста-
лось.
— А тебе? Тебе это стоило нового костюма. Пей, пожа-
луйста, Стелла. И хватит вам сидеть, будто в воду опущен-
ным.
— Я смотрю на того сеньора, — сказала Стелла, боязливо
указывая на клиента, который сидел за столиком в центре
зала, под одним из вентиляторов (неработавшим), и потел,
точь-в-точь как бывший президент Агустин П. Хусто, толь-
ко один глаз у него был воспаленный, красный, а во рту —
сигара. Четыре другие сигары частоколом торчали у него из
кармашка для платка (платка не было).
— Полный набор, — сказал Хуан. — Погляди на его коль-
цо, трехкратное. Очки, лысина, черный галстук. Совершен-
ство. Сейчас он поднимется и подойдет к нам, предложит ку-
пить отрез кашемира.
— Однако он пьет кофе, — сказал репортер. — Это скан-
дал, потому что такой тип должен пить не кофе, а геспери-
дин. Официант!
— Слушаю вас, — сказал официант, глядя на дверь, в кото-
рую влетели сразу трое. Один обернулся и посмотрел на ули-
цу, а двое оглядывались вокруг, как люди, вышедшие из тем-
ноты на свет, и, наконец, выбрали столик в углу. Первый
махнул рукой и присоединился к ним; лицо у него было в ко-
поти, волосы на висках склеены потом, как бриллиантином —
— Еще сандвичей, — сказал репортер. — А что, вентиля-
торы...
— Не работают, — сказал официант. — Еще сандвичей?
Не знаю, осталась ли ветчина, пойду посмотрю. Смотри-ка,
еще идут!
Вошли две пары.
— А что ты хочешь? — сказал репортер. — По-моему, глав-
ное их желание — смыться. Пейте, Клара, вы белее Грока.
— Я — круглая дура, — сказала Клара. — Ашти1а уа#и1а
ЫапсЫа1. Но было так —
— Ладно, — сказал Хуан, улыбнувшись. — Все было до-
вольно мерзко, но ты вела себя хорошо. Иногда, правда,
1 Здесь: жалкая, заблудшая душка (лат.).
341
Хулио Кортасар
падала духом. Посмотри на эту девушку в желтой блузке.
Че, да этот тип ей угрожает.
— Разумеется, — сказал Андрее. — Истерия греческое
слово. А не лучше ли тебе увезти Клару отсюда? Я имею
в виду — из Буэнос-Айреса.
— Система Пинчо, — сказал Хуан с горечью. — Зачем?
Это не может длиться дольше, чем... — Он по-мальчишески
махнул рукой и уставился на курильщика сигары. Попла-
кать бы наедине с самим собой. Поплакать бы, закрывшись
с головой простынею. Принять бы душ, да еще... Он смотрел,
как мужчина за столиком у стены, где перегородка делила
часть зала на маленькие отдельные кабинетики, нащупывал
коленом колено женщины. Женщина смеялась, как крыса.
«Тоже боится», — подумал Хуан и вдруг разглядел в глазах
Андреса нечто, удивившее его. В голову пришла дурацкая
мысль: хорошо бы рядом был цветной кочан. Некоторое вре-
мя они сидели молча, но слушать отдаленные взрывы было,
пожалуй, еще хуже. К тому же — туманные нимбы вокруг
электрических лампочек, неработающая вытяжка, портрет
Президента рядом с прейскурантом, <Старый Смаглер», пи-
во «Омбу*, вино «Амаро Пагильотти*.
— Невероятно, — заговорил вдруг репортер. — Видишь
типа с сигарой? Сидит как ни в чем не бывало. Наверное, на-
до бы написать о нем.
— Напиши, — сказал Хуан. — Развлечешься немного.
В противовес общему ощущению беспокойства, порожден-
ному будоражащими общество элементами, —
у тебя, наверное, такой стиль, —
мы рады познакомить наших читателей с благоразумным
человеком, который, сидя за столиком в «Р1гз1; апс! Ьаз1>...
— Черт возьми, — сказал репортер. — Если бы я писал та-
кие репортажи, я бы уже стал знаменитым.
— А ты старайся, — сказал Хуан. — Вспомни Бернара Па-
лисси.
Стелла встрепенулась, услыхав имя, но ничего не ска-
зала —
— Юность, пора золотая, —начал репортер, ожидая, что
Хуан продолжит. Но Хуан смотрел на Клару, как старатель-
но она ест свой сандвич, и последовал ее примеру: присло-
342
Экзамен
нившись головою к ее голове, стал в унисон с ней жевать, так
что Андрее, глядевший на них, заулыбался.
— Знаете, — сказал Андрее словно о чем-то неважном, —
вам обоим лучше бы уехать отсюда.
— Почему именно нам? — спросила Клара. — И почему
уехать лучше? Прочти ему свое прелестное онтологическое
стихотворение, Хуан, «Уйти, остаться..>
— Слушай, — сказал Хуан. —
Уйти, остаться,
С жизнью игра.
Кто его знает,
Когда —
пора.
— Я имею в виду географическую карту, а ты мне — про
карту души, — пробормотал Андрее. — Хватит играть словами.
— Географическая карта, — повторил Хуан. — Географи-
ческих карт давно нет, дорогой.
«А мы знали материал —*. Она думала об этом, наклонив
голову и глядя на ломтик ветчины, который зажала в паль-
цах. Это лицо... Он отнял у него пиджак, который сам же по-
ложил ему под голову. Она старалась проглотить, потяну-
лась за своим стаканом; может, если запить глотком пива, —
вкус получился отвратительный, интересно, что если снача-
ла съесть сандвич, а потом — пиво, потом опять сандвич,
то еще ничего. А вот если (все равно как хватануть ложку го-
рячего жаркого и запивать вином, чтобы охладиться; такая
смесь во рту получается, просто мерзость —).
Хуан откинул ей волосы со лба, дунул на лоб. Улыбнулся.
— Тепка-растрепка, лягушачья попка, не печалься, не бо-
лей, выздоравливай скорей.
Клара положила сандвич на тарелку и прижалась лицом
к груди Хуана; тот обнял ее рукою, отгораживая от всего во-
круг.
— Пошли, подышим на улице, — сказал Андрее репорте-
ру. — А ты, Стелла, останься.
На улице еще не совсем стемнело, свет, казалось, падал
сверху. Порт тонул в тумане, люди выныривали из тумана,
343
Хулио Кортасар
переходили через улицу или останавливались на углу (не-
сколько человек уже стояли там и тихо разговаривали). Че-
ловек на другой стороне осторожно раскуривал сигарету.
Репортер некоторое время рассеянно смотрел на него.
На лицо, на руки налипала влажная, вязкая пленка. Каза-
лось, будто ты грязный.
— Знаешь, — сказал Андрее. — Надо их каким-то образом
вытащить отсюда.
— Согласен, — ответил репортер. — Скажи — каким.
— Скажи, скажи... Посмотри на эту букашку.
Бабочка отыскивала
двери
в бар.
— Уху.
— Бедняжка из кожи лезет вон, а открытая дверь у нее пе-
ред носом. Поразительно, до чего бабочки удобное пособие
для практической философии.
— Все мои симпатии — на стороне бабочек, — сказал ре-
портер.
— Они оба упрямятся, — сказал Андрее. — Сам не знаю,
как мне их убедить.
— Понятно.
— В конце концов, мы с тобой можем остаться. И Стел-
ла — тоже. Что с нами может произойти?
— Ничего. Здесь вообще никогда ничего не происходит.
— Они — другое дело. Не знаю, но мне так кажется.
— Да, — сказал репортер и раздавил букашку, которая
ползла по его ботинку; букашка треснула сухо и весело. Глядя
в глубину улицы (там, на земле, рядом с дощатым настилом
стоял оставленный им стакан), он различил слабое свечение
(его поглощал туман) — это меж желтых лоскутьев тумана го-
лубоватым огнем светились доски, служившие тротуаром.
— Смотри, дурной свет, — сказал он. — Сырость, гниение,
а в результате всегда — прелестный голубой свет.
— Небо — это брюхо мертвого прошлого, — произнес го-
лос Хуана. Он поравнялся с ними. — Красивые вещи гово-
рятся сегодня ночью...
Андрее собрался, было, ему ответить, но тут послышался
пронзительный свист и хриплый крик со стороны центра,
344
Экзамен
а над Виамонте занялся красноватый отсвет, окрасивший
и туман, и воздух далеко, насколько хватало глаз.
— Са сЬаиЯе1, — сказал репортер и тихо присвистнул.
Группа людей на углу тотчас же рассыпалась, на бегу ро-
няя обрывки фраз. Остались только человек, спокойно ку-
ривший на углу Бушара, и черный грязный пес, лаявший
в небо.
— Дай мне поговорить с ним, — сказал Андрее репорте-
ру. — Хуан, пройдемся немного.
— Давай, — сказал Хуан, глядя вслед репортеру, возвра-
щавшемуся в бар. — Пусть он посидит с девочками. Ты слы-
шал крики?
— Посмотри туда, — сказал Андрее. Отсюда зарево в небе
казалось еще ярче. — Интересно, что это не похоже на пожар.
— Туман, — сказал Хуан. — Начинает по-настоящему
действовать на нервы. Да еще стреляют...
Грузовик, набитый людьми, въехал на территорию порта,
развернулся за баром, словно выбирая направление, и пока-
тил в сторону реки. Фары стригли туман.
— Вот, — сказал Андрее, — точно так должны поступить
вы, и сейчас же, не раздумывая. Увези ее отсюда.
— Ничего себе условие ставишь, — сказал Хуан. — Не
раздумывая. Правильно. Правильно.
— Пожалуйста, — сказал Андрее. — А если снова все огра-
ничится словами...
— Действительно, прости. Я ничуть не сомневаюсь в тво-
их добрых намерениях. Но это же глупо. Легко сказать: уве-
зи ее, но, во-первых, я не вижу, почему —
— Если что-то еще и можно увидеть, то именно это, —
сказал Андрее. — И, пожалуйста, отбрось самолюбие.
— Но ты сам собираешься остаться, — сказал Хуан, оста-
навливаясь.
— Не знаю еще. Отвезу Стеллу к матери, в Касерос.
Не думай, что я собираюсь оставаться тут, в центре, как при-
кованный.
— Касерос, — сказал Хуан. — Лично мне кажется, что уже
и до Касероса добраться нельзя.
1 Это греет (франц.).
345
Хулио Кортасар
Андрее пожал плечами. Ему не приходило в голову поду-
мать о себе, заранее подумать о том, что он будет делать. Ре-
шение всегда приходило само собой: просто вдруг хотелось
сделать то или иное, и это было свободно принятое решение.
А Хуану он сказал неправду, сказал первое, что пришло в го-
лову, — дружеский упрек Хуана толкнул его на это.
— Может быть, — сказал Андрее. — Но тебя я прошу: ухо-
дите с ней сейчас же. Я тебя прошу.
— Почему? — сказал Хуан задиристо, как большой ребенок.
— У меня нет объяснений, есть только страх. Ты же ви-
дишь, в каком состоянии Клара.
— Еще бы, такое нам устроили.
— Увози сейчас же.
Поскольку Стелле хотелось есть, для нее заказали еще
сандвич.
— Прошу тебя, ешь поскорее и пойдем, — сказала Кла-
ра. — Вы не чувствуете, что-то горит?
— Это запах от цинковых крыш, — сказал репортер. — Но
жара должна бы уже спадать. Да, здесь становится много-
людно. Какие лица. Боже мой. Я бы не удивился —
(и тут он удивился, вспомнив спину человека, закури-
вавшего сигарету на углу улицы), —
если бы сюда вошел этот ваш славный профессор.
— Не думаю, — сказала Клара. — Он, наверное, уже сгнил
наполовину за своим столиком в «Швейцарском*.
— В ожидании автомобиля декана, — сказала Стелла,
и репортер горячо поздравил ее и помог освободиться от ги-
гантской бабочки, которая вознамерилась пройтись по ее
лицу. Среди вошедших многие были в рубашках, но боль-
шинство — матросы. Один, уже совсем пьяный, подошел
к столику —
ЗотеИтез а ттдег ^Ьу I зреш!
а 1опе1у ш^Ы:
Дгеатшб 01 а 5оп&1
1 Иногда, отчего — не пойму,
всю ночь напролет
во сне слышу песню (англ.).
346
Экзамен
— Красивый голос, — сказал репортер, допивая пятый
стакан пива. — Правду говорят: что выпил, то и спел. Чего
тебе, сынок?
Худой человек в синей пижамной куртке склонился над
ним.
— Прошу прощенья... — говорил он, оглядываясь. — Все-
го сто песо.
— Ах, так? — сказал репортер. — Очень дешево.
— Сейчас просто, потому что ночь, — сказал человек. —
Река ушла далеко от берега. Совсем обмелела.
— Ах, так.
— Главное, добраться до канала. Я знаю дорогу, ну —
(«Сейчас скажет: как свои пять пальцев*, — подумала
Клара) —
как свои пять пальцев. Главное — добраться до канала.
— За сто песо, — сказал репортер, начиная понимать.
— За всех четверых. Прямо сейчас.
— Че, Калимано, — позвал голос из глубины помеще-
ния. — Иди сюда.
— Иду, — сказал Калимано. — Ну, как?
— Я бы хотел знать, — сказал репортер, — у меня что, вид
человека, который хочет сбежать?
Калимано улыбнулся, но продолжал ждать, хотя его сно-
ва позвали.
— В общем, я тут, — сказал он, наконец. — Если надумае-
те, свистните.
— Я свистну, — сказал репортер, открывая новую бутыл-
ку. — Пиво совсем теплое. Пейте, девочки.
— Не хочу. — Клара видела, что Калимано, сидя за столи-
ком в глубине, смотрел на них выжидающе —
(«Да я же его знаю, — подумал репортер. — Того, кто за-
куривал сигарету, ну, конечно...») —
и иногда оборачивался, чтобы обменяться словом с другими
двумя, попивая —
судя по форме бутылки и стаканов, скорее всего — се-
мильон.
— Ладно, — сказал репортер, наливая себе пиво. — Это
начинает повторяться чаще, чем тема Зигфридова рога. Эй,
Хуан, послушай.
347
Хулио Кортасар
— Пей и оставь меня в покое, — сказал Хуан и сел на свой
стул, не глядя на Клару, которая, подняв глаза, наблюдала за
лицом Андреса, — время от времени левая бровь Андреса
подрагивала в тике. «Как будто подмигивает, только наобо-
рот, как странно!» Паутинка копоти тянулась от волос ко
лбу; Клара дунула, и паутинка полетела на чужой столик,
к тарелке. Бабочка из копоти, чего только не было сегодня
ночью, — на память пришла фраза из девятой симфонии
Брукнера. Слово «оцелот*. Золотистый... стихотворение Ху-
ана: золотистый оцелот.
— Прочти мне маркополо, Хуан, — попросила она. — Ког-
да я устаю, мне нравится маркополо.
— Не хочется. Че, давайте лучше пойдем.
— Куда? — сказал Андрее. — Не видел, на улице?
— Прочти мне маркополо, — сказала опять Клара, и Стел-
ла повторила за ней как эхо: «Прочти маркополо*.
— Да это шантаж, — пробормотал Хуан, бросая рассер-
женный взгляд на Андреса. — Сначала ты, а теперь они
с этим маркополо, и...
— И сто песо, — сказал репортер. — Вот того сеньора зо-
вут Калимано, и он за сто песо предлагает вам лодку.
— Что ты говоришь?
— То самое, что ты слышишь. Это первая из двух ново-
стей. А вторая — не такая уж новость, так что спешки ника-
кой. Че, что за нервы!
Но Андрее уже шел через бар (вставая, он опрокинул ста-
кан репортера, к счастью, пустой; репортер его тотчас же на-
полнил) —
(«я хотела послушать маркополо*) —
Да, Хуан, прочитай -
— Куда он пошел?
— К Калимано, - сказал репортер. - По сути дела,
для вас с Кларой это лучший выход.
— Ладно, - сказал Хуан и достал еще одну сигарету.
— Я... — сказала Клара, глядя на Андреса, склонившегося
над столиком в глубине, на его худощавое тело, четко рисо-
вавшееся на фоне дощатой стены, где вверху — поддельный
(поддельный ли?) занавес, как в варьете, а рядом — дверь ту-
алета, а на ней нарисована рука, указывающая направление,
348
Экзамен
и все это в голубоватом мареве дыма и тумана, сочащегося
в отверстие неработающей вытяжки. В бар вбежал мужчина
и что-то сказал парню за стойкой. Когда он выбегал, натк-
нувшись по дороге на стул, бармен крикнул ему: «Пого-
ди1* — но увидел, как тот выскочил в дверь, и тогда одним
прыжком —
(«поистине, золотистый оцелот»)
перемахнул через стойку и стремглав помчался за ним сле-
дом.
— Кто же теперь принесет нам пиво? — посетовал репор-
тер. — По-моему, официант не имеет права на такую само-
стоятельность, однако, кажется, все уже смылись. А пивные
краны без присмотра? Представляю, что тут начнется, когда
оживут насосы.
Хуан улыбнулся ему почти спокойно. «Хороший заклю-
чительный аккорд для сегодняшнего дня, — подумал он. —
Каждый вечер мы видим, как люди расходятся по домам,
с кем-то из них мы прощаемся, вешаем одежду в шкаф —
и все это проделываем не задумываясь, без драматизма — за-
втра все начнется сначала Но эти двое уже не придут сюда
больше. Этот бар завтра для нас не откроется».
— Хотим маркополо, — сказала Стелла..— Наверное, кра-
сивое.
— Давай маркополо, — сказал репортер. — Разобьем,
по крайней мере, монотонность, единственное, что осталось
неразбитым.
— Боюсь, не вспомню, — сказал Хуан. — Дурацкое стихо-
творение, написано совсем в иные времена.
— Именно поэтому, — сказала Клара и легла щекою ему
на плечо. — Именно поэтому, Хуан.
— Ладно, ладно, сейчас, — пробормотал Хуан. — Я напи-
сал его, когда мне нравились слова, эта поэтическая игра.
Иди сюда, Андрее, присоединись к публике. Тайфер вновь
шествует по Гастингскому полю, но вместо песни о сраже-
нии дарит нам утреннюю серенаду или мадригал —
— видишь, все возвращается, слова (1оп1: ]е {из йире1.
Да, старуха, мы достойны маркополо, а потому —
1 Которыми я был одурачен (франц.).
349
Хулио Кортасар
МАРКО ПОЛО вспоминает:
Твои рабы искали дни за днями
мой след, чтоб для меня открыть ворота.
Пути и годы сбили их со счета —
вернулся караван, гремя цепями.
Но лунная тропа со мной, как прежде,
и гиелка шум, и грозный гул ночами...
Вернулся караван, гремя цепями,
а отплывал я —с парусом надежды!
Твой край далекий, крохотный и строгий,
где Карлики-деревья длят досаду,
кроты взрыхляют борозды по саду
и рой огнистый реет над дорогой!
Твоих земель размытая граница —
в пометках ливня, в зелени таможен.
В мою котомку амулет положен,
что на границе чуждой пригодится.
А речь твоя — лишь те ее узнали,
кто облаков следил метаморфозы —
дыханье ночи, лезвие угрозы
и ожиданье, там, на перевале.
Ворота выгнул времени избыток,
ты — за преградой из обсидиана,
за временем, и гонг звучит нежданно —
к дверям бросаю имя, точно свиток.
Тринадцать лун в кровавом омовенье,
цикад хрустальных музыка слепая,
луна в воде скользит, не утопая,
и ты — стократ прекрасней в отдаленье!1
— Замечательно, — сказал репортер. — Сверкающее, мно-
гоцветное стихотворение.
1 Перевод Н. Ванханен.
350
Экзамен
— Помолчите, — сказала Клара. — Это — мое, оно мне
нравится, и, кроме того, оно из иной поры. Небольшое вос-
поминание специально для меня, колечко на память.
— Действительно, отдает иным миром, — сказал Хуан. —
А вообще-то, Клара, тому назад совсем немного лет...
Сердце — калейдоскоп живой,
шаг, другой — и ты сам иной!
— Ты прав, — сказал Андрее, наклоняясь к репортеру, ко-
торый уставился в стакан. — Этот тип повторил мне свое
предложение.
— Понятно, но они не хотят уезжать.
— Конечно, не хотим, — сказал Хуан, и ему вдруг вспом-
нилась его квартира и ваза, а в ней — цветной кочан, один
в доме, цветной кочан в квартире, один-одинешенек.
— И плохо делают, — сказал репортер. — Потому что, кро-
ме всего прочего, там, на улице, человек, который все время
ходит за ними по пятам.
— Как? — сказал Хуан и выпрямился. Рука Андреса лег-
ла на его плечо. Он сел на стул. Клара схватила его за пид-
жак. — Абель —
— Спокойно, — сказал Андрее. — Бежать на улицу — не
выход.
— Как странно, но я это понял только сейчас, — сказал ре-
портер Стелле. — А все из-за теплого пива —
этой мерзкой мочи, сваренной орангутангом в полотня-
ном костюме, тухлой мочи, приготовленной женщиной, пи-
тающей пустые иллюзии —
из-за этого пива, что бродит у меня под кожей лица.
— Да, вижу, ты здорово набрался, — сказал Андрее. — Но
ты его видел или нет?
— Сигарету закуривал, — сказал репортер. — На углу Бу-
шара.
— Дайте я выйду на минуту, — сказал Хуан очень спокой-
но. — Посмотрю — и все. Ты не представляешь, как мне хо-
чется поговорить с Абелем.
— А поговорить тебе надо не с Абелем, а с Калимано, —
сказал Андрее. — Стелла, пойми хоть ты, что —
Стелла взвизгнула, бабочка (а за ней еще одна) запута-
лась у нее в волосах. Матрос в глубине зала передразнил
351
Хулио Кортасар
ее — тоже взвизгнул, а следом за ним и другой. Женщина,
только что вошедшая в зал, быстро обернулась на визг
и вскинула вверх руки, словно защищаясь.
— Бедное чешуекрылое, — сказал репортер. — Вот оно,
смотрите, какое у него шелковистое брюшко.
— Жуть, — сказала Стелла. — На крыльях — как будто
буквы.
— Реклама, — сказал репортер. — Какие-нибудь мерзкие
призывы. Смотри-ка, Джонни, смотри, начинается. Пошли
опсюда скорее, пахнет жареным.
Кто-то на улице, видно, бросил камень, и тот гулко уда-
рился о крышу. В глубине зала закричали, визгливо захохо-
тали и полупьяный матрос —
5о I <1геат ш уаш
Ъи1 ш ту ЬеаЛ & аЬюауз л^т11 геташ —
сгреб в охапку бутылки с полки за стойкой, —
ту 51аг<1ш1 теЬДу1.
но одна (с грапой) выскользнула и разлетелась вдребезги,
наполнив воздух сладковатым запахом, заглушившим и та-
бачный дым, и туман —
!Ъе тетогу оИоуе — геЛгашесР.
«Куда дальше, — подумал Андрее, вскакивая на ноги. —
Ну, старик, теперь каждый думает сам. В такой миг каждая
жаба ищет свой колодец».
— А теперь, когда ты решилась оставить в покое мой пид-
жак, — сказал Хуан, — я думаю, ты не станешь противиться
тому, чтобы я вышел и посмотрел, там ли Абелито.
— Бывают поступки и поступки, — устало сказал Анд-
рее. — Настоящие и все остальные. И лучший твой поступав
на данный момент называется Калимано.
— Но мы не хотим уезжать, — сказала Клара, глядя на не-
го с нежностью.
1 Я погружаюсь в пьяный сон,
но в сердце навсегда запечатлен
мотив 5(агс1из1 (англ.).
2 Память любви сохранила (англ.).
352
Экзамен
— Остаться означает Абель, — сказал Андрее. — Послу-
шайте, ребята, вам никак нельзя остаться. Этот камень, бро-
шенный в крышу, предназначался не ему, не Стелле и не
мне. Его бросили в вас. — В зале стоял такой гвалт, что Анд-
ресу пришлось повысить голос. — Какая жара... Посмотри на
свои руки, Клара. Дотронься до лица. Нужен другой воздух,
чтобы твоя кожа высохла от пота.
— Дело не в том, что я хочу остаться, — сказала Клара. —
Просто я не вижу, почему надо уезжать.
— Давайте втроем выйдем на улицу, — пробормотал Анд-
рее. — Возможно, там вы увидите.
— Увидим Абеля? — спросил Хуан, поднимаясь.
— Возможно, — сказал Андрее. — Стелла, останься с ре-
портером, он совсем засыпает.
— Расскажете потом, — сказал клевавший носом репор-
тер. — I ат ОгхтапсИаз, кт^ оГктбз1 —
что в переводе означает... Ладно, материала — на полную
колонку корпусом...
— На много колонок, — сказал Хуан. — Для Озимандиа-
са. Спи, репортер, а Стелла заботливо будет охранять твое
похмелье.
— Я, — сказал репортер, — не сплю.
Андрее отступил ь сторону, пропуская вперед Клару с Ху-
аном. Положил, было, свой бумажник в карман Стеллы,
но снова достал и вынул из него пару купюр.
— На всякий случай...
Стелла посмотрела на него, зажала бумажник в руке
и опустила себе в карман.
— Иди, не беспокойся, — сказала она — Я сама управ-
люсь.
— Может, я немного задержусь, — сказал Андрее. — Но
лучше мне пойти одному. Если тебе станет тут неуютно или
начнут донимать, оставь репортера спать, а сама —
— Иди, не беспокойся, — сказала Стелла.
— А если все будет нормально, подожди меня тут не-
много. — Он коснулся ее щеки тыльной стороной ладони
и пошел к двери, а на пороге обернулся и, вложив два
1 Я — Озимандиас, король королей (англ.).
353
Хулио Кортасар
пальца в рот, свистнул, подзывая Калимано. В глубине за-
ла задвигались стулья, эдакое маламбо без музыки, звяк-
нули разбитые бутылки, Калимано вынырнул из-под гру-
ды чего-то и, не торопясь, твердо ступая, направился
к двери.
— Останься здесь, — сказал Андрее и вложил ему в руку
одну бумажку. — Когда я опять свистну, выходи к нам.
— Как прикажете, — сказал Калимано. — А покудова про-
пущу стопочку для освежения тела, чтобы не потеть.
Хуан смотрел в сторону Бушара, но из-за тумана и краснова-
того зарева, становившегося все ярче, трудно было разобрать
очертания фигур и даже зданий. Они вдруг поняли, что в кафе
было прохладнее и не чувствовалось этой вибрации, этого дро-
жания воздуха, запаха паленой резины и сырого луга —
и вот этого чего-то на земле —
потому что иногда казалось —
Люди, группками проходившие по улице, не разговарива-
ли, дышали тяжело. Почти не было прохожих-одиночек,
шли или парами, или группками, впятером, вшестером, вниз
по Виамонте к порту. Кто-нибудь вдруг отделялся от группы
и нырял в «Р1Г& ап<1 Ьа$0. И никаких признаков Абеля.
— Как у Поля Жильсона, — пробормотал Хуан.
АЬе1 е! Сат
Той! 1е топ<1е а Ье1 е! Ыеп
сНзраги.1
— Смотри, — прошептала Клара, приникая к нему. —
Смотри туда.
При таком тумане — пламя (или просто в воздухе отража-
ется что-то, чему надо найти объяснение)? А доски настила
словно плыли в тумане, совершенно голубые, и светились —
— Красиво, — сказал Хуан. — Смотри-ка, бегут.
— Скоро тут бегать перестанут, — сказал Андрее. — Гово-
рят, на Леандро Алема провалилась мостовая в нескольких
местах, смотри-ка.
1 Авель и Каин / Исчезли, и тот и другой (франц.).
354
Экзамен
Парнишка подцерживал женщину в красном и сказал что-
то насчет —
и красная спина женщины, точно красное знамя на
плечах, —
насчет провалившейся канализации и газовых труб —
— А спящий город кажется с балкона, — продекламировал
Хуан, —
полуночной поляной, освещенной
мильонным иретом белых маргариток.
Написано в четырнадцать лет на тетради в зеленой облож-
ке. Что скажешь, Кларита?
Она смотрела на небо, в котором что-то происходило, сов-
сем низко, почти у земли. «Хоть бы птица какая-нибудь, чай-
ка, что ли, — подумала она. — И луны сегодня нет*. Она уви-
дела, что Андрее уходит, словно желая оставить их наедине.
На углу Бушара он закурил сигарету, огонек спички высве-
тил его профиль, склонившийся над сложенными корабли-
ком ладонями.
— Той!: 1е топйе а Ье1, — сказал Хуан. — А Ье1 еЬ Ыеп <Из-
раш1. Как далеко отсюда маркополо, старуха.
— И экзамен, — сказала Клара тоненьким, в ниточку, го-
лосом. — Смотри-ка вон туда, как разрастается.
— Да, и со стороны Кордовы тоже.
— Как будто музыка ищет тонику. Лови.
— Как будто перчатка, один за другим, принимает пальцы
руки. Получай.
Они обнялись, крепко, смятенно, почти как сама ночь —
— Я потею, — сказал Хуан. — Следовательно, существую.
Я писал стихи.
— А я все училась и училась, — сказала Клара. — И убила
человека, который все курит и курит.
— Андреса? — сказал Хуан. — Абеля?
— Абель жив. Абель бродит где-то здесь.
— Незнаю, —сказал Хуан. —Мне кажется, что Абель—как
город нечто такое, что а Ье1 еЬ Ыеп сИзрага. Значит, Андреса?
— Да, — сказала Клара. — Я его убила, но мы этого не знали.
1 Игра слов: А Ье1 (франц.) образует имя Абель. Все выражение перево-
дится как: 4 Абель совсем исчез к
355
Хулио Кортасар
— Убивать — не есть предмет познания. Посмотри туда,
на площадь.
— Вижу, — сказала Клара. — Дерево на пригорочке, омбу.
— Ты не можешь его видеть.
— Свет поднимается над ним. Он был как омбу, малень-
кий и веселый. Чего он хочет?
— Ничего, — сказал мужчина, чуть, было, не столкнув-
шись с ними. Он крутанул назад, нетвердым шагом, словно
колеблясь, прошел немного по улице, решительно свернул
к «Р1Г51; апй Ьаз1> и скрылся. Воротник пиджака у него был
поднят, как будто —
— А теперь гораздо ближе, — сказал Хуан, указывая в на-
правлении улицы Леандро Алема.
— Да, — сказала Клара. — И я думаю, еще немного и —
— Вон там, где копают фундамент.
— Да, там.
— Бедняга репортер, — сказал Хуан. — Как он заснул.
— Он очень добрый, репортер.
— Бедняга. И Андрее —
— Бедняга Андрее, — сказала Клара. — Бедняжка.
Калимано услыхал свист, поставил стакан на стойку и бы-
стро вышел. Он увидел Андреса: тот смотрел в сторону цен-
тра, и на его лице лежал отсвет красноватого зарева. Дальше,
почти на углу, силуэт обнявшихся Клары и Хуана походил
на ствол без ветвей, жалкий обрубок.
— Порядок, — сказал Андрее. — Готовьтесь, мы едем. — И он
не торопясь направился туда, где стояли Клара с Хуаном, ощу-
щая на ходу только что появившийся во рту вкус — вкус копо-
ти, проглоченной с воздухом. «Вкус пепла, — подумалось ему. —
Прекрасные слова, голубка в ковчеге. Последним звуком на зёМ-
ле, наверное, будет слово — возможно, личное местоимение».
— Тронулись, — сказал он, упруго наклоняясь вперед
и беря их обоих под руку; они не сопротивлялись.
— Пошли, — сказал Хуан. — Какая разница.
— Осторожно, провод, — сказал Андрее. — Моя школьная
учительница всегда говорила, что электричество — зловред-
ный ток.
356
Экзамен
— Куда мы идем? — сказала Клара, и ее рука потянула на-
зад. — Сперва объясни мне, почему —
— Идем, и все, — сказал Андрее. — Этого достаточно.
— Для меня — недостаточно. Нам было хорошо в ба-
ре, и -
— Иди, старуха, — сказал Хуан. — Не строй из себя
«ивич*, эти машинки по нашим дорогам не бегают.
«Уметь иногда быть жестким, — подумал Андрее. — А я
умру, так и не научившись этому*. Он свистнул Калима-
но, и тот пошел впереди. Хуан, высвободившись из рук
Андреса, повернулся и взял Клару под руку с другой сто-
роны. Теперь, когда они повернулись спиною к центру го-
рода, туман казался занавесом в кинозале, который раз-
двигается перед началом картины, когда перед первыми
титрами по порошкообразной поверхности экрана про-
сверкивают, потрескивая, искорки. Широкая улица была
пуста, а вот и караульная будка у входа на территорию та-
можни —
Справа — железнодорожная колея, уходящая в заросший
травою пустырь (но Калимано шел, не глядя по сторонам) —
— Почему-то мне вспомнился скорпион, — сказала Кла-
ра. — Как видите, я не собираюсь устраивать сцен. Я пони-
маю, что меня волокут силком, все это так глупо —
в конце концов, —
вот и вспомнился скорпион.
— Скажешь тоже. — Хуан наклонился и поцеловал ее
в волосы. — Иногда очень правильно поступает. Вспомни
скорпиона.
— Скорпиона, — сказала Клара. — Кто-то рассказывал
о скорпионе, о его участи. Что за участь быть скорпионом
и как ему необходимо следовать своей участи — быть скор-
пионом.
— Парафраз Иудиной участи, которая, в свою очередь,
является парафразом участи Сатаны, — сказал Хуан. -
И, отступая так дальше и дальше, в конце концов, увидишь,
что сам Господь Бог... ой, слишком жарко, чтобы —
— Я все-таки вернусь к скорпиону, — сказала Клара -
Я думаю: неужели необходимо, неужели действительно не-
обходимо скорпиону знать, что он — скорпион?
357
Хулио Кортасар
— Да, — сказал Андрее. — Для того, чтобы его бытие име-
ло смысл.
— Но имело бы смысл только для него, — сказал Хуан.
— Да, а это — главное. Для остальных же это выглядит
чистой случайностью.
— Я спрашиваю потому, — сказала Клара, — что думаю об
Абеле. Я хотела бы знать: действительно ли ему необходимо
делать то, что он делает?
— Не переживай так из-за Абеля, — сказал Хуан. — Абе-
лю нравится привлекать к себе внимание, в этом разгадка.
«А я так не считаю», — подумала она с неожиданной строп-
тивостью, и ей захотелось остановиться, повернуть назад, вер-
нуться. Они пошли по берегу мимо снастей, скользя по булыж-
ной мостовой. Несмотря на туман, было видно довольно —
кирпичные строения справа —
синяя шляпа —
но, может быть, это от —
первые причалы, канал —
это — от неба, синяя шляпа —
Калимано остановился и поджидал их —
от синего неба Буэнос-Айреса —
— Река, — сказал Калимано, — ушла в задницу.
— А, — сказал Хуан, — значит...
— Ничего, просто надо дойти до нее, ну, конечно, —
— Ну и дойдем, — перебил его Андрее. — Идите вперед,
только и всего.
— Смотри-ка, шоколадная площадка, — сказал Хуан. —
Помнишь?
— Помню, — сказала Клара. — Безобразная шоколадная
площадка —
— Сколько песо ты у меня вытянула тут на сладкое!
— Чтобы приукрасить немного эту площадку, мерзкий
скупец. Ведь всем известно, какая она некрасивая.
— Похожа на остров, выплывающий из тумана, — сказал
Андрее. — Правда, я никогда не ел шоколада на этой площадке.
— И потерял прекрасные мгновения, — сказала Клара.
— Конечно, потерял, — сказал Андрее и выругал себя за
сентиментальность. «Даже у самого края я не способен быть
жестким». За что ни возьмись — Хуан, каждое слово — Хуан —
358
Экзамен
а почему, собственно, этого не должно быть, почему скор-
пион. Они обошли маленькую площадку по краю. «Лужайка
для прогулок ■—*.
— Здесь мы считали суда, — прошептала Клара. — Я зна-
ла их все по именам.
— Только смотри, не плачь у меня, — сказал Хуан мрачно.
— Нет, нет. А вот здесь есть одна скамейка...
— Одна из двух, — сказал Хуан. — И старые деревья, как
живые существа.
— С этой скамейки мы смотрели на суда у причала. По-
мню, там были «Графиня*, «Тоба*... Ты знал гораздо больше
названий, но я помнила их дольше.
— Как прекрасно смотреть на морские суда, — сказал Ху-
ан. — Мы плавали на них на всех.
— Дешевое путешествие, но прекрасное, — сказала Кла-
ра. — Как легко было ненавидеть Буэнос-Айрес, когда он
был тут, всегда —
— Смотрите под ноги! — крикнул Калимано. — Мостовая!
— Давайте обойдем здесь, — сказал Андрее. — Как это не
поставить знак в таком месте...
— Зачем его ставить, — сказал Хуан, — если, кроме нас,
его все равно никто не увидит. Мы говорили о площадке так,
будто видели ее, а мы ее не видели.
— Я видела, — прошептала Клара.
— Нет, старуха. Ты просто помнишь ее.
(А вот и голубой свет на караульной будке) —
Потом, не разговаривая, они медленно пересекли еще од-
ну площадь, которая шла на подъем. Калимано шагал, нащу-
пывая ногою булыжник, напуганный провалом в мостовой,
и теперь уже не верил тому, что видели глаза. «Скорей бы
конец*, — думал Андрее, по временам оглядываясь назад, ту-
да, где туман казался не таким густым из-за звуков, из за
света фонарей вверху, из-за жары, которая словно бодала их
лбом. «Наверное, с факультетской лестницы сейчас была бы
видна река —>. Клара и Хуан шли, спотыкаясь, и не разгова-
ривали. Раз или два Клара сказала: «Похоже на Онеггера»,
но не объяснила, что имела в виду. Хуан бормотал строчки
стихов, что-то придумывал, развлекался как мог в своем
крошечном портативном аду. От реки низом шел липкий
359
Хулио Кортасар
дух, пахло уже не сыростью, а гнилой соломой, — глинисто-
аммиачная вонь. «Высунь язык, — подумал Хуан. — Ну-ка,
река, высунь язык —
Но если я — язык,
если это —
мой язык —
О, какой грязный, он мне
не нравится —
ну-ка, река, будьте добры, сейчас же —
(А завтра?)
Но я живу в своем ложе, раз я — река».
— Глядите кругом, — сказал Калимано. — По-моему, клуб
где-то тут.
— Надо же, — сказала Клара, ища руку Андреса. — Ока-
зывается, мы идем в клуб.
— Жизнь — это клуб, — сказал Хуан, — только второраз-
рядный. Ишь ты, как славно у меня получилось. Андрее...
Но Андрее, несмотря на Кларину настойчивость, отнял
руку и отошел в сторону поговорить с Калимано. «Ни того,
ни другого — подумал он. — Остается совсем мало. Если они
от меня уедут». — Что дальше — он не знал.
— Вот, видна караульная будка, — крикнул Калимано. —
А там и лодка недалеко. Мать моя, река ушла к чертям собачьим.
— Скорее наоборот, — сказал Хуан. — Или очень скоро
так будет.
— Скорее, — прошептала Клара. — Пожалуйста, пойдем-
те скорее. Там...
Но там ничего не было, Андрее отпрянул, держа руку на
пистолете, но не увидел ничего, кроме далеких огней, похо-
жих на бенгальские, маячивших среди шлюпок. Тогда он
вспомнил, что у причала не было никаких судов. Но более
того, он был твердо уверен, что и в порту не видел судов.
«Бедняжка моя, ей страшно. Первый раз она говорит: "Ско-
рее"». И радость, оттого что он видел: они решились, — подни-
малась в нем, точно дерево. Слова, слова.
— Скорее, — говорил Калимано. — Вот она — караулка.
Хуан прочитал слова над входом: «Аргентинская рыбо-
ловная ассоциация». Рыба — бонито, багре — воскресенья,
яхты — все открыто, все разобрано, здание окутано темно-
360
Экзамен
той, а под ногами — вязкий ил, все, что осталось тут от реки,
одна насмешка. Хуан повернулся (он шел последним). Буэ-
нос-Айрес. Если все еще —
— Скорее, — донесся голос Клары. — Иди скорее, Хуан.
Он догнал ее, и Андрее наклонил голову, чтобы не оби-
деть его своим взглядом. По молу они почти бежали, Кали-
мано с кошачьей ловкостью вел их и заставлял прибавить
ходу. Туман поднимался от реки, они увидели мерцавший
бакен канала. «Одни, — подумал Андрее. — Не может быть,
чтобы мы были тут одни». Мысль эта не казалась ему неве-
роятной, просто он не соглашался с нею.
— Здесь начинается вода, — сказал Калимано и указал на
полосу как будто из шоколада. — Хорошо еще, что я рассчи-
тал так, что лодка теперь у самой кромки. Видать, четыре,
не меньше, сегодня повиснут на привязи, — бормотал он, пе-
регнувшись через перила.
Андрее тоже смотрел вниз с неожиданно подступившим
страхом, а вдруг —
Но Хуан с Кларой были словно далеко отсюда, — остано-
вившись посреди причала, они смотрели друг на друга.
— Собачья блоха, — сказал Хуан нежно.
Андрее подошел к ним.
— Надо спуститься по этой лестнице, — сказал он и потя-
нул их за руки. — Чао, ребята, Калимано ждет.
— А ты? — сказала Клара почти таким же тоном, (это по-
думал Андрее, если он действительно так подумал), каким
говорят: 4 Не уходите, почему вы уходите так рано?* Это бы-
ли искренние слова, однако не необходимые, не те, что ино-
гда хотелось бы услышать.
— А я пойду обратно, к Стелле, — сказал Андрее. — За все
заплачено, Хуан. Не давай ему больше денег.
} — Спасибо, — сказал Хуан и сжал ему руку до боли. —
Что я могу тебе сказать —
— Ничего. Ступайте.
— Это невероятно, что ты остаешься, — прошептал Ху-
ан. — Но почему мы?
— По сути, я тоже уезжаю, — сказал Андрее, улыбаясь. —
Разница всего в несколько часов. Не расстраивайся, уводи
Клару. Вот она, лестница.
361
Хулио Кортасар
Хуан махнул рукой. Потом сунул руку в карман и вынул
мятую тетрадь.
— Здесь то, что я написал за последние дни, — сказал
он. — Сохрани ее для меня.
— Ну конечно, — сказал Андрее. — А теперь поторопитесь.
— Андрее, — сказала Клара.
— Да, Клара.
— Спасибо.
— Не за что, — сказал Андрее совершенно осознанно.
Как просто: сказать «спасибо» — и в расчете. Одно «спаси-
бо* — и ты спокоен. Он смотрел, как она ставила ногу, как
нащупывала первую ступеньку, и спросил себя с ясной жес-
токостью: а не искал ли ее Абель затем, чтобы услышать еще
одно «спасибо»? Как несправедливо, как глупо. «Я перестаю
видеть ее такой, какой она была», — подумал он, оставшись
один на молу. Он слышал разговор, плеск весел. Голос Хуа-
на, что-то крикнувшего ему. Но вместо того чтобы пере-
гнуться через перила, он повернулся и зашагал обратно,
в упор глядя на красноватый занавес из тумана, в недрах ко-
торого словно закипало что-то.
У мостика он увидел худого черного пса. Он подошел
к нему и погладил, пес отстранился и показал зубы. Шоко-
ладная площадка была рядом — черный круг на серовато-си-
ней булыжной мостовой. Андрее направился туда, но, преж-
де чем ступить на нее, закурил сигарету и поглядел, там ли
еще пес. Странно, но тишина, царившая на маленькой пло-
щади, казалась еще глубже оттого, что где-то вдалеке грохо-
тал город. «Хуан был прав, — подумал он, доставая писто-
лет, — этого уже нет, это осталось только в бережливой
памяти Клары». И когда он медленным, размеренным шагом
дошел до середины площади и увидел силуэт, прижимав-
шийся к стволу дерева, он подумал, что и это тоже было час-
тью Клариных воспоминаний.
— Привет, — сказал Абель. — В добрый час мы с тобою
встретились.
— Что поделаешь, — сказал Андрее. — Откуда человеку
знать, что его ищут?
362
Экзамен
— Не тебя, — сказал Абель. — Ты это прекрасно знаешь.
— Какая разница.
— Но ты помог им уйти.
— Ты так думаешь? — сказал Андрее, куря сигарету.
— Да, ты, тысячу раз сукин сын.
— Довольно и одного раза, — сказал Андрее. — К чему та-
кой размах?
Он заметил движение Абеля и почувствовал, как тот нава-
ливается сверху. Андрее снял пистолет с предохранителя.
«Отсюда она смотрела на морские суда», — успел он поду-
мать, и тотчас же на него обрушилась огромная, точно взрыв,
тишина.
VIII
Стелла убедилась, что репортер мирно спит, поправила
ему голову поудобнее и вышла из бара, ощущая радость от-
того, что после долгого оцепенелого сидения наконец-то
двигалась. На Леандро Алема она купила свежий выпуск
«Эль Мундо* и подождала 99-й — трамвай уже спускался по
Виамонте. Удобно устроившись у окошка, она проехала по
всему центру, не глядя на улицу, ей интереснее было читать
газету; а когда 99-й стал грохотать за Пуэрредоном, ее смо-
рил сон, и она немного отдохнула, прислонившись головою
к окошку. Трамвай был почти полон, и неясный говор убаю-
кивал ее.
Потом она быстро прошла оставшиеся полтора квартала,
предвкушая, как сейчас сварит себе кофе. Она выпила кофе
в постели, думая, успеет ли Андрее придти, чтобы поспать
хоть несколько часов. И только поставила чашку на тумбоч-
ку, как усталость свалила ее, будто ветром.
Она проснулась в одиннадцатом часу, постель была зали-
та солнцем. Комната в солнечном свете казалась необычай-
но красивой, точно на картинке. Какая прелесть.
Стелла встала отдохнувшая и довольная. Андрее, навер-
ное, придет прямо к обеду, а потом засядет за свои книги-бу-
маги. Ну что ж, супчик был бы кстати. На улице разговари-
вали соседки. На столе лежал исписанный лист, Андрее
вечно что-то писал, надо спрятать в письменный стол.
Стелла поменяла воду канарейке, насыпала в чашечку се-
мя. Радио было включено, и она послушала очень красивое
болеро, и слова страстные, Андресу такие вещи не нрави-
лись. Ничего, она успеет выключить радио, если Андрее
придет.
21 сентября 1950 года
ПРИМЕЧАНИЯ
ДИВЕРТИСМЕНТ
Роман «Дивертисмент* («ОпгеЛцпепи)») впервые был опубли-
кован спустя два года после смерти Хулио Кортасара — в 1986 го-
ду, в Мадриде.
Стр. 11. Вилъя-делъ-Парке — район, расположенный в западной
части Буэнос-Айреса. В дальнейшем — и в «Дивертисменте»,
и в «Экзамене* — постоянно упоминаются различные районы, ули-
цы, площади аргентинской столицы. Если в контексте произведе-
ния ясно, о чем идет речь, — то это не комментируется. Отмечу сра-
зу: большинство упоминаемых улиц названо в честь политических
и военных деятелей Аргентины, участников Войны за независи-
мость испанских колоний в Америке 1810—1826 годов. (Это прида-
ет произведениям Кортасара дополнительный, исторический,
фон, — для автора, хотя постоянно и иронизирующего, несомненно
важный.)
Стр. 13. Алоха — кукурузная водка с добавлением меда и пря-
ностей.
Тукуман — город на северо-западе Аргентины. Здесь, 9 июля
1816 года, на Тукуманском конгрессе была провозглашена незави-
симость Объединенных провинций Ла-Платы.
Мендоса — город (и провинция) на западе Аргентины, у подно-
жья Анд. В 40-е годы Кортасар работал в Мендосе школьным учи-
телем.
Мостпо — молодое виноградное вино.
Сан-Хуан — провинция (и административный центр этой про-
винции) на западе Аргентины.
Стр. 14. «Стихи с мягкими медведями*... плагиат. — В книге
Кортасара «Истории хронопов и фамов» (1962) есть миниатюра
«Эпизод с мягким медведем», возможно, созданная еще в 40-е годы.
И здесь же отмечу: стихи героев и «Дивертисмента*, и «Экзамена*
принадлежат самому Кортасару. Некоторые из них (чаще всего,
в новой редакции) включены как самостоятельные произведения
в книгу «Только сумерки» (1984).
365
Примечания
Мате (парагвайский чай) — тонизирующий напиток, популяр-
ный в юго-восточных странах Латинской Америки. Приготовляет-
ся из высушенных и измельченных листьев и стеблей йербы-мате
(дерева семейства падубовых).
Стр. 17. С-цепи-он Африканский — каламбурный намек на
Сципиона Африканского. В древнем Риме было два Сципиона
Африканских: Старший (235—183 до Р. X.) и Младший (185—129
до Р. X.).
Капуя — город в Италии (близ Неаполя). В 215 году до Р. X. кар-
фагенский полководец Ганнибал, после длительной осады» захва-
тил Капую и провел в ней зиму («капуанская нега*).
Стр. 20. Ье (етрз а"ип $егп пи епЬге Аеих сНетгзе$... — Цитата из
стихотворения П. Валери «Сильф». Поэтически, сохраняя смысл
этой строки в полном объеме, перевести ее весьма непросто,
а «прозаический» ее смысл таков: «Тот период времени, когда
женщина обнажается перед сном, меняя дневную рубашку на ноч-
ную».
Эуфемия — имя значимое; в переводе с греческого — добрая
судьба, доброе предсказание. Кортасар, вероятно, знал значение
этого имени и сознательно придал ему иронический оттенок.
<Эль Огар> («Очаг») — буэносайресский литературный жур-
нал, в котором печатались Борхес, Биой Касарес, Мальеа и др. По-
испански «Огар» пишется Но#аг, и с именем «Хогарт» (НодагЬ)
в тексте оригинала это соединено более крепко, чем в русском пе-
реводе.
Стр. 22. ...он взбесился, когда узнал, что вся компания называет
их Вихилями. — В древнем Риме «вихили» — ночные сторожа.
Стр. 23. ...за исключением Инсекто, который абсолютно
безвреден... — Снова кортасаровская ирония. Кличка героя-рас-
сказчика «Инсекто» на русский язык переводится как «насеко-
мое».
Стр. 25. Это был кот по имени Тибо-Пьяцицни. — Первая часть
клички кота — фамилия французского скрипача Жака Тибо
(1880—1953). Вторая часть образована, видимо, от итальянского
Р1а22а (площадь), и тогда на русский язык ее можно перевести как
«площадной».
Стр. 32. Жильят — герой романа В. Гюго «Труженики моря»;
имеется в виду сцена из романа, где он сражается со спрутом.
Бекар — знак отмены альтерации.
Альтерация — повышение и понижение на тон либо полтона
ступени основного звукоряда.
366
Примечания
Ьа МаШте е$С ип 1етпр1е... — Начало сонета Ш. Бодлера «Соответ-
ствия».
Стр. 33. Канья — водка из сахарного тростника.
Экзорцистп — тот, кто изгоняет из тела беснующегося человека
злых духов.
Стр. 34. Дюпен — герой ряда рассказов Эдгара По, сыщик.
Стр. 37. Полента — каша из кукурузной муки.
Стр. 38. Выхода нет, если не считать способа Александра Ма-
кедонского... — Речь идет о том, что Александр Македонский, не су-
мев развязать Гордиев узел, разрубил его мечом.
Стр. 39. Есть многое на свете, друг Горацио... — Шекспир, «Гам-
лет*, д. I, сцена V.
Стр. 41. Ипиранга — селение в Бразилии (в штате Сан-Паулу).
В этом селении 7 сентября 1822 года была провозглашена незави-
симость Бразилии от Португалии («Клич в Ипиранге»). 7 сентяб-
ря — национальный праздник Бразилии.
Стр. 43. Ты нас видишь, Платеро? — Цитата из самой знамени-
той книги X. Р. Хименеса «Платеро и я*.
«Какой тебе прок от лета...* — из стихотворения Л. Сернуды
«Бежать?.. Тепло и пустынно..>
...у меня болит этот дом... — Иронический парафраз слов М. де
Унамуно «У меня болит Испания».
Стр. 44. ...оставь мертвых мертвым... — Библейская аллю-
зия. Ср.: «...предоставь мертвым погребать своих мертвецов...*
(Мф 8: 22)
Стр. 45. Кальяо — улица в центральной части Буэнос-Айреса.
Названа в честь перуанского города Кальяо (близ Лимы), где в фе-
врале 1826 года армия Боливара разгромила последний в Южной
Америке испанский гарнизон.
Стр. 46. «Рокамболь* — какой-либо из многочисленных рома-
нов Понсона дю Террайля о Рокамболе.
Стр. 47. ...пересказывали фильм Марселя Карне... — Речь идет
о фильме «Вечерние посетители» (1942).
43а закрытой дверью* — театральный манифест Ж. П. Сартра.
Стр. 49. «Гомон* — кинотеатр назван по имени французско-
го кинопромышленника Леона Гомона либо по названию его
фирмы.
«Школа сирен* — возможно, имеется в виду чешский фильм
«Сирена» (режиссер К Стекла, по роману М. Майеровой; главный
приз Венецианского фестиваля 1947 г.). В 40-е годы этот фильм
пользовался известностью во всем мире.
367
Примечания
Стр. 50. ...антифаррелистские настроения... — Генерал Фаррел
стал президентом Аргентины в 1944 году после военного переворо-
та. В годы его правления в стране были ликвидированы конститу-
ционные гарантии. В антифаррелистском движении большую роль
играли студенты.
Годой-Крус — город в западной части Аргентины, в провинции
Мендоса.
Трапа — виноградная водка.
Стр. 51. «Кошачьи экскременты»... Марта обижалась, полагая,
что здесь скрыт некий намек на ее персону... — В разговорном ис-
панском языке одно из значений слова таги — кошка.
Адельфогамия — вероятно, неологизм Кортасара. Первая часть
слова — от названия комедии Теренция «Адельфы» («Братья»).
Вторая часть: гамия (греч.) — брак, семья.
Стр. 62. Прогнило что-то в моем левом ботинке... — Ирониче-
ский парафраз слов Марцелла в шекспировском «Гамлете» (д. I,
сцена IV): «Прогнило что-то в Датском королевстве...»
Стр. 64. ...книжечка сонетов — это то, что всегда пригодится
в жизни. Я их сочиняю и коплю. — В 1938 году Кортасар издал сбор-
ник сонетов «Присутствие» (под псевдонимом Хулио Денис).
Стр. 66. Примера Хунта — улица в центральной части Буэ-
нос-Айреса. Названа в память о первой Временной (Патриотиче-
ской, Правительственной) хунте Ла-Платы, созданной в Буэнос-
Айресе в мае 1810 года и просуществовавшей до октября 1812
года.
Стр. 70. Директория — улица в Буэнос-Айресе. Названа в па-
мять о Верховной Директории Объединенных провинций Ла-
Платы — Патриотическом правительстве Аргентины в 1813—
1820 годах.
Стр. 73. Архонт — высшее должностное лицо в древних
Афинах.
Стр. 76. Куйо — район в западной части Аргентины, у подно-
жья Анд.
Чако — провинция на севере Аргентины.
«Мистер Джеймс* (полное название «Мистер Джеймс ищет че-
репа») — роман Б. Линча.
Стр. 87. Река — так жители Буэнос-Айреса называют залив
Рио-де-ла-Плата (букв.: Серебряная река).
Стр. 90. Прерафаэлиты — группа английских художников
и писателей второй половины XIX века (Росетти, Мил лес, Хант,
Рескин и др.).
368
Примечания
Музей Гревин — парижский музей восковых фигур, основанный
в 1882 году художником Альфредом Гревином.
Конкордия — здесь: город на северо-востоке Аргентины (провин-
ция Энтре-Риос).
Трес-Арройос — город в южной части провинции Буэнос-
Айрес.
Стр. 103. Гештпалып {нем.) — целостная форма, образ, структу-
ра. От этого термина получила свое название гештальтпсихоло-
гия — одна из крупнейших школ психологии в первой половине
XX века.
Стр. 104. Тапиока — мука из клубней маниоки (маниока — кор-
неклубневое растение семейства молочайных; растет в тропиках
Америки).
Стр. 106. Распад и падение Римской империи. — Отсылка к кни-
ге Эдуарда Гиббона «История упадка и разрушения Римской импе-
рии*.
Двенадцать Цезарей. — Отсылка к книге Светония «Жизнь две-
надцати Цезарей*.
Ариэль, или жизнь Шелли. — Так называется книга А. Мо-
руа о П. Б. Шелли. Ариэль — дух воздуха в «Буре* Шекспи-
ра (строки из песни Ариэля выбиты на могильной плите
Шелли).
История Освободителя — дона Хосе де Сан-Мартина. — Отсыл-
ка к книге Б. Митре «История Сан-Мартина и освобождение Аме-
рики*.
Стр. 107. «Алиса* — здесь: сказочная повесть Л. Кэрролла
«Алиса в Зазеркалье*.
Стр. 108. ...из-за Гарсиа Лорки теперь корицу в стихах и помя-
нуть нельзя! — Слово сапе1а (корица) в произведениях Гарсиа Лор-
ки встречается неоднократно, в частности и в его знаменитом «Ро-
мансе об испанской жандармерии*.
Стр. 109. ...текст антифарреловского плаката. — См. примеч.
к стр. 50.
Стр. 113. Милонга — песенно-танцевальный жанр городского
фольклора Аргентины (главным образом, Буэнос-Айреса).
Анчоус (хамса) — рыба отряда сельдеобразных.
...теНг ЫсЫ... — По преданию, последние слова, сказанные перед
смертью И. В. Гете.
«Мадам Баттерфляй* — опера Дж. Пуччини.
Пинкертон — герой многочисленных детективных произве-
дений второй половины XIX — начала XX века. (Пинкертон —
13 X. Кортасар
369
Примечания
фамилия американского сыщика, открывшего в 1850 году сыскное
агентство.)
Стр. 114. ...нашей 1у$ йапв 1а хтйее... — «Лилия долины» — на-
звание романа О. Бальзака.
Стр. 116. Уже приближается шествие... сверкает воителя
меч... — Начало стихотворения Р. Дарио «Триумфальный
марш».
Стр. 117. Ве1а\титпопс*есег(е22а...сЫюио1е88ег11е1о,^. — 1^Лг
тата из «Декамерона» Дж. Боккаччо.
Ява — французский народный танец (разновидность мю-
зетта).
Стр. 121. «Колода* — меч Сида.
«Экскалибур* — меч короля Артура.
Портеньос — множ. число слова «портеньо» (от исп. риеЛо —
порт) — так называют себя коренные жители Буэнос-Айреса.
ЭКЗАМЕН
Роман «Экзамен» («Ехатеп») был впервые опубликован в
1986 году.
Стр. 125. ...увидели предвестье событий... — Жена президента
Аргентины генерала Перона Эва Дуарте умерла в 1952 году.
...кошмар... по сей день жив... — В начале 80-х в Аргентине у вла-
сти вновь находились военные. (В последние годы своей жизни Ху-
лио Кортасар был лишен аргентинского гражданства.)
Стр. 126. Пуаро — герой многочисленных произведений Агаты
Кристи.
Стр. 127. Тапиока — см. примеч. к стр. 104.
«Марианела* — роман Б. Переса Гальдоса.
Стр. 128. Гештальтская школа — см. примеч. к стр. 103.
Портеньо — см. примеч. к стр. 121.
«Лоэнгрин* — опера Вагнера.
«Зогоиби* — роман Э. Ларреты.
Стр. 131. Рамос Мехиа — район аргентинской столицы; город
в провинции Буэнос-Айрес.
Стр. 132. Че — характерное аргентинское словечко: междоме-
тие и обращение к собеседнику.
Стр. 133. «Волчий романс* — пьеса Р. Валье-Инклана.
370
Примечания
Стр. 139. Плеоназм — оборот речи, в котором сочетаются од-
нородные по значению слова, излишние с логической точки
зрения.
Стр. 140. «Новая Элоиза» (полное назв.: «Юлия, или Новая
Элоиза») — роман Ж.-Ж. Руссо.
Эскапизм — бегство от действительности.
Мате — см. примеч. к стр. 14.
Стр. 141. Ломас-де-Самора — пригород Буэнос-Айреса.
„меняли на чечевичную похлебку... — Библейская аллюзия:
на «хлеб и кушанья из чечевицы* променял свое первородство
Исав (см.: Быт 25:31-34).
Иксион — в греческой мифологии: царь лапифов, за свои пре-
ступления прикованный в подземном царстве к вечно вращающе-
муся огненному колесу.
Долила — возлюбленная древнееврейского героя Самсона. Сила
Самсона была скрыта в его волосах. Узнав об этом, Далила усыпи-
ла Самсона, велела отрезать «му волосы и передала его, уже бес-
сильного, в руки филистимлянам (см.: Суд: 16).
...оглянулись посмотреть на то, на что не должны были смот-
реть? — Библейская аллюзия (см.: Быт 19:17—26).
...само имя обрекало его... — Абель и Авель — одно и то же имя.
Стр. 142. Парилья — решетка, на которой жарят мясо, а также
заведение, где такое мясо является основным блюдом.
Кандомберо — танцовщик кандомбе (народного танца латино-
американских негров).
Стр. 144. Древо бодхи - древо просветления; согласно предани-
ям, на Будду, сидевшего под этим древом, снизошло озарение.
«Колон* («Колумб») — оперный театр в Буэнос-Айресе, круп-
нейший в Латинской Америке.
Стр. 145. Дюпен — см. примеч. к стр. 34.
Стр. 146. Площадь Двадцать Пятого Мая — площадь в Буэ-
нос-Айресе. 25 мая — национальный праздник Аргентины. В этот
день, в 1810 году, в результате победы Майской революции в Бу-
энос-Айресе было создано Первое Временное правительство Ла-
Платы.
Стр. 149. Тобогган — сани с одним широким полозом, загнутым
на переднем конце.
...предмет эсхатологический... — Эсхатология — учение о конце
мира.
...император умирал (по вине соловья, вот именно, сеньор). — От-
сылка к сказке X. К. Андерсена «Соловей».
371
Примечания
Стр. 149. Чамамес, макарера — музыкальный фольклор Ла-
Платы.
Стр. 150. <Опе О*с1оск]итр> — имеется в виду пластинка Бен-
ни Гудмена (1937).
Молох — в библейской мифологии: языческий идол-людоед.
Ваал — в иудейской мифологии: владыка неба.
Мелькарт — в иудейской мифологии: верховный бог города
Тира.
Стр. 155. Гаучо — пастухи и скотоводы в Аргентине. Воль-
нолюбивый гаучо — герой многих произведений аргентинской
литературы (Эрнандес, Гуиральдес, Лугонес, Линч, Ларрета
и ДР.).
Слова, слова, слова,.. — Шекспир, «Гамлет», д. II, сцена И.
Стр. 156. ...интеллигенция и разум сами выбирают себе зоны на
земном шаре... — Слово «зона* в дальнейшем стало в творчестве
Кортасара одним из ключевых, в частности в романе «62. Модель
для сборки» (1968). Как термин оно взято Кортасаром, вероятнее
всего, у Гийома Аполлинера (одно из его самых знаменитых стихо-
творений называется «Зона»).
Стр. 158. Флан — сладкое желеобразное кушанье.
Стр. 159. Река — залив Ла-Плата (см. примеч. к стр. 87).
Стр. 160. Эутрапелия — ловкость, вежливость, приятность, ос-
троумие.
Стр. 162. Майская площадь (Пласа де Майо) — центральная
площадь Буэнос-Айреса. Названа в память о Майской революции
1810 года, свершенной в Буэнос-Айресе и ставшей частью Войны за
независимость.
Апоксиомен — древнегреческий атлет, позировавший Ли-
сиппу.
Стр. 163. Костанера — набережная в Буэнос-Айресе.
Стр. 164. Диастола — букв.: расслабление предсердий или же-
лудочков сердца.
Розовый Дворец — Дом президента.
Стр. 165. Тукуман — см. примеч. к стр. 13.
Стр. 167. Перикон — латиноамериканский парный танец. Осо-
бенно популярен в Аргентине и Уругвае. Произошел от европей-
ского контрданса.
Линкольн.... Чападмалаль... — Перечисляются города различных
районов Аргентины.
Армагеддон — место последней битвы между Богом и силами
Сатаны.
372
Примечания
Стр. 171. ...с вершины которой двадцать веков не взирают на
вас... — Иронический парафраз слов Наполеона, с которыми он об-
ратился в Египте к своим солдатам: «Двадцать веков взирают на
вас с вершины этих пирамид».
Стр. 172. ..МЫаН КиПг Не Аеаа1... — Цитата из романа Дж. Кон-
рада «Сердце тьмы». Эти слова были выбраны Т. С. Элиотом в ка-
честве эпиграфа к поэме « Полые люди».
Стр. 173. Десглоссарий — вероятно, неологизм Кортасара: нечто
противоположное глоссарию (глоссарий — словарь к какому-либо
тексту).
Стр. 174. Кто убил Робина-Дрозда? — Строчка из английского
детского фольклора XVIII века.
Стр. 175. «Бесплодная земля» — поэма Т. С. Элиота.
Стр. 176. «Венгерская рапсодия» — произведение Ф. Листа.
Стр. 177. «Лунная соната» — произведение Бетховена.
Стр. 178. Децимы — стихотворения, состоящие из десятистроч-
ных строф. Децимы были изобретены испанским поэтом Висенте
Эспинелем.
Стр. 179. Арджуна — царь-воин из индийского эпоса «Махаб-
харата». Арджуна, заколебавшийся перед решающим боем, был
ободрен возничим — богом Кришной.
Стр. 182. Колония — город в Уругвае, на берегу Ла-Платы.
Серильос — округ в провинции Буэнос-Айрес.
Энтре-Риос (Междуречье) — провинция на северо-востоке Ар-
гентины. Расположена между реками Парана и Уругвай.
«Лакме» — опера Л. Делиба.
Стр. 184. Три малыша, резвясь на воле... — песенка из француз-
ского детского фольклора.
Стр. 187. «Град скорби» — один из главных поэтических сбор-
ников П. Элюара (1926).
Брунгильда — здесь: героиня оперы Вагнера «Зигфрид» (тетра-
логия «Кольцо Нибелунга»).
Стр. 189. Евгения Гранде — Заглавная героиня романа
Бальзака.
...1950 год. Год Освободителя... — В 1950 году в Аргентине с пом-
пезной торжественностью отмечали столетие со дня смерти Сан-
Мартина (Освободителя).
Стр. 190. «Трамвай "Желание"» — пьеса Т. Уильямса.
Барракас — южный пригород аргентинской столицы.
Чивилкой — город в провинции Буэнос-Айрес.
Малага — город на юге Испании (в Андалусии).
373
Примечания
Стр. 193. Майский проспект (Авенида де Майо) — улща в цен-
тральной части Буэнос-Айреса. Названа в память о Майской рево-
люции (см. примеч. к стр. 162).
Стр. 197. Инвектива — букв.: резкое выступление против кого-
либо, оскорбительная речь.
Стр. 201. Афорист — вероятно, неологизм Кортасара: от слова
«афоризм».
Стр. 204. Рожковое дерево — дерево семейства цезалышниевых;
растет в субтропиках. Плоды используются в пищу как лакомство.
Стр. 205. Упсала — город в Швеции.
Сарата — город на Украине (в Одесской области).
«Броненосец "Потемкин"» — фильм С. М. Эйзенштейна (1925).
Стр. 206. «Ла-Перла> («Жемчужина») — кафе на площади Он-
се в центральной части Буэнос-Айреса.
Стр. 207. ..Арденнский лес... — Кортасаром в данном случае Ар-
деннский лес упомянут, видимо, потому, что он — место действия
многочисленных средневековых легенд. Арденны — гористый мас-
сив, расположенный на северо-востоке Франции и юге Бельгии.
И здесь же отмечу:. Хулио Кортасар родился и первые четыре года
прожил в Бельгии.
Обрати внимание, я не говорю: автохтонную... — Автохтоны —
коренное население какой-либо местности.
...культура по самой сути своей экуменична. — Экумена (ойкуме-
на) — весь обитаемый мир (греч.).
Порция — героиня комедии Шекспира «Венецианский ку-
пец».
Стр. 210. Каркнул Ворон: «Никогда*... — Строка-рефрен в сти-
хотворении Э. По «Ворон». Это стихотворение — первое произве-
дение По, которое Кортасар прочитал — еще в детстве. Строки из
«Ворона» в кортасаровских произведениях цитируются неодно-
кратно.
Все течет — выражение, традиционно приписываемое Герак-
литу.
«Война гаучо* — книга Л. Лугонеса.
Стр. 211. Паэлья — кушанье из риса с мясом, рыбой, овощами
и т. п., популярное в испаноязычных странах.
Стр. 212. «Мартин Фьерро* — поэма Хосе Эрнандеса о гаучо,
ставшая в Аргентине хрестоматийной.
Стр. 213. «Ла Насьонр («Нация») — буэносайресская газета.
Стр. 218. Слава тебе, галльский петух... — Из французского по-
этического фольклора.
374
Примечания
Стр. 219. Майпу — улица в Буэнос-Айресе. Названа в память
о победе, которую в апреле 1818 года армия Сан-Мартина одержа-
ла над испанцами в сражении на равнине Майпу (к югу от Сантья-
го-де-Чиле).
Стр. 221. Пропедевтика — подготовительные занятия; введе-
ние в науку.
Изольда — здесь: героиня оперы Вагнера «Тристан и Изольда*.
Стр. 222. ...гистрионизм высшего класса... — Гистрион — перво-
начально: актер в древнем Риме.
Стр. 223. Сентенарио — парк в Буэнос-Айресе, заложенный
в 1910 году в честь столетия Майской революции.
Стр. 224. Троп — слово, словосочетание, употребленные в пере-
носном значении.
Стр. 228. Ранкагуа — город в центральной части Чили, где
в 1814 году состоялось сражение Освободительной армии О'Хиг-
гинса с испанскими войсками. (Бернардо О'Хигганс, 1778—1842 —
национальный герой Чили, Отец независимости.)
Писагуа — округ на севере Чили, на границе с Перу, где в 1879 го-
ду (во время Тихоокеанской войны) произошло сражение между
чилийскими и перуанскими войсками.
Питти — художественный музей во Флоренции.
Стр. 230. Каоба — дерева семейства мелиевых, растет в тропи-
ках Южной Америки.
Чинчибирра — газированный напиток.
Стр. 231. Мамборета (пророк) — американское прямокрылое
насекомое из семейства богомоловых.
Успаллата — город в провинции Мендоса; перевал в Андах, кото-
рым в 1817 году прошлав Чили дивизия Освободительной армии под
командованием генерала Хуана Грегорио Лас-Эраса (1780—1866).
Кресс (кресс-салат) — растение семейства крестоцветных
Стр. 232. Флорида — здесь: улица в Буэнос-Айресе.
Атакама — провинция на севере Чили.
Стр. 233. Эпифеномен — побочное явление, сопутствующее
другим явлениям (феноменам), но не оказывающее на них никако-
го влияния.
Стр. 234. Жиль иДоменик. — Возможно, речь идет о двух авто-
рах, писавших под псевдонимами Жиль и Доменик песни для Эдит
Пиаф.
Стр. 235. Милонга — см. примеч. к стр. 113.
...водили в театр <Колон> на оперу: какая-то пещера... — Речь
идет, видимо, об «Аиде* Дж. Верди.
375
Примечания
Стр. 236. Меналк — пастушка из идиллий Феокрита и эклог
Вергилия.
Стр. 238. Уго дель Карр — то есть: Уго дель Карриль.
Стр. 239. «Расинг>, «Уракан> — аргентинские футбольные
клубы.
Стр. 240. Суипача — улица в центральной части Буэнос-Айре-
са. Названа в память о победе, которую в ноябре 1810 года армия
патриотов под командованием аргентинского генерала Антонио
Балькарсе (1774—1819) одержала в сражении с испанскими вой-
сками в округе Суипача (Боливия).
Стр. 247. Уж не тот я, каким был при Динаре моей... — Гора-
ций, «Оды*, IV, I; перевод Г. Церетели. (Памяти своей умершей
возлюбленной Динары Гораций посвятил несколько стихотво-
рений.)
Девятое Июля — здесь: улица в центральной части Буэнос-
Айреса. Названа в память о 9 июля 1816 года, когда на Тукуман-
ском конгрессе была провозглашена независимость Объединенных
провинций Ла-Платы.
Стр. 250. Бодхисатва — в буддизме: праведник, подвижник.
Стр. 251. «Крейцерова соната> — произведение Бетховена.
Стр. 252. Кузнец из Бонна — Бетховен. Кортасар, называя Бет-
ховена «кузнецом», имеет в виду, вероятно, начальные такты его
Пятой симфонии (обычно их называют «стук Судьбы», звучат они
словно удары молота).
Стр. 253. «Летающая крепость* («Б-17*) — американский тя-
желый бомбардировщик, созданный в 1935 году.
Мелинит (тринитрофенол) — взрывчатое вещество. Широко при-
менялось для снаряжения боеприпасов в первой четверти XX века.
Стр. 255. Салицилат — болеутоляющее и жаропонижающее ле-
карство.
Горячий джаз — направление в джазовой музыке, возникшее
в 40-е годы.
Стр. 256. «Танцы давидсбюндлеровР, «Карнавал* — программ-
ные фортепианные сочинения Р. Шумана.
Интенция — как философское понятие: направленность созна-
ния, воли на какой-либо предмет.
Стр. 259. «Травиата» — опера Дж. Верди.
Стр. 268. Буду (вудуизм) — афрохристианский культ, получив-
ший наибольшее распространение на Гаити.
Ланселот, Галаад, Геррэт — герои романов Артуровского цикла
(«Круглого стола*), а также оперы-мистерии Вагнера «Парсифаль».
376
Примечания
Стр. 275. Грааль — священная чаша, в которую была собра-
на кровь распятого Христа. На ее поиски отправляются, в част-
ности, рыцари < Круглого стола» и герои вагнеровского «Парси-
фаля».
«Эрнани* — драма В. Гюго. Постановка этой драмы в 1830 го-
ду стала началом знаменитой «битвы романтиков с классика-
ми», завершившейся триумфом сторонников романтического
искусства.
Вильям Вильсон — заглавный герой рассказа Эдгара По.
Я преследуем... — из стихотворения С. Малларме «Лазурь».
Йозеф К. — герой романа Ф. Кафки «Процесс».
Стр. 276. Бурж — город в центральной части Франции. Одна
из главных достопримечательностей Буржа — готический собор
XIII века. Этому собору посвящено стихотворение Кортасара «Ви-
тражи Буржа».
Вольдемар — спиритически воскрешенный герой рассказа Э. По
«Правда о том, что случилось с месье Вальдемаром».
Стр. 277. Орестовы фурии... — В греческой мифологии Орест —
сын аргосского царя Агамемнона и Клитемнестры. Агамемнон был
убит Клитемнестрой и ее возлюбленным Эгисфом. Мстя за смерть
отца, Орест убил и мать, и Эгисфа. Богини мщения фурии (эри-
нии) преследовали Ореста за пролитую им кровь матери, обвиняя
его в бесчеловечной жестокости: нет более тяжкого преступления,
чем матереубийство. Миф об Оресте стал сюжетом для многих про-
изведений мировой литературы. В данном случае имеется в виду
пьеса Ж.-П. Сартра «Орест».
День святой Цецилии — 22 ноября.
Стр. 278. Бодлер прав... — Речь идет о стихотворении Ш. Бод-
лера «Авель и Каин». (На русском языке оно известно в переводе
Н. Гумилева).
Стр. 280. «Петрушка» — балет Стравинского (1911).
Стр. 281. <Адам Буэносайрес* — роман Л. Маречаля.
Стр. 282. Седьмая симфония — произведение Бетховена. «Апо-
феозом танца» Седьмую симфонию назвал Вагнер.
Стр. 283. Пралине — сорт шоколадных конфет.
...стучится в дверь судьба... — Имеются в виду начальные такты
Пятой симфонии Бетховена.
Сандокан — главный герой романа Э. Сальгари «Владыка мо-
рей».
Стр. 287. Валенсия — город на востоке Испании, на средизем-
номорском побережье.
377
Примечания
Стр. 287. 4Портрет Дориана Грея* — роман О. Уайльда (1891).
Двадцать стихотворений о любви* (полное назв.: «Двадцать
стихотворений о любви и одна песнь отчаяньям) — книга П. Неру-
ды (1924).
«Сыновья и любовники* — роман Д. Г. Лоуренса (1913).
Стр. 288. «Песня Сольвейг* — из музыкальной драмы Э. Грига
«Пер Гюнт*, созданной по одноименной пьесе Г. Ибсена.
...вещала прозелитка. — Прозелитизм — стремление обратить
других в свою веру.
Стр. 289. Какой тебе прок от лета... свершиться мечтаньям? —
из стихотворения Л. Сернуды «Бежать?.. Тепло и пустынно..>
Изобары — изолинии атмосферного давления.
Изотермы — изолинии температуры воздуха, воды или почвы.
Стр. 296. Марло, Лорд Джим — герои романа Дж. Конрада
«Лорд Джим* (1900).
Стр. 302. «Сотворение мира* — оратория Й. Гайдна (1798).
Стр. 303. Рядом с Сан-Мартином в битве при Тукумане... — Иг-
ра с названиями буэносайресских улиц: Сан-Мартин и Тукуман.
Битва под аргентинским городом Тукуман произошла в сентябре
1812 года. В этом сражении армия патриотов под командованием
Мануэля Бельграно разгромила испанские войска.
Стр. 308. «Голос его хозяина* — название английской фирмы,
выпускавшей в конце XIX — начале XX века грампластинки с изо-
бражением пса, слушающего граммофон, рядом с надписью «Голос
его хозяина*.
Стр. 310. Мимеограф — простейший печатный аппарат.
Стр. 312. Геофобия — букв.: боязнь земли.
Стр. 320. От револьвера до святой воды — один шаг... — Снова
иронический парафраз слов Наполеона. В данном случае его зна-
менитой фразы: «От великого до смешного — один шаг*.
Стр. 322. Фагоцит — клетка, обладающая способностью захва-
тывать и поглощать чужеродные организмы.
..мирра Аравийская. — Отсылка к трагедии Шекспира «Макбет*
(д. V, сцена I) или же, скорее всего, к арии леди Макбет из оперы
Верди.
Стр. 325. Титаномахия — борьба титанов (сыновей Урана
и Геи) с богами.
Стр. 326. Паломники в Эммаусе — с таким названием известны
картины Веронезе, Рембравдта и Тициана. Эммаус (Еммаус) — се-
ление близ Иерусалима, где Христос в первый раз после Воскресе-
ния явился двум своим ученикам.
378
Примечания
Стр. 331. Реконкиста — улица в Буэнос-Айресе. Реконкистой
называется период отвоевания испанцами своей территории у мав-
ров (УШ-ХУ века).
Стр. 333. Шпатель — инструмент в виде лопаточки для равно-
мерного нанесения краски на холст.
Стр. 334. Метаболизм — букв.: обмен веществ.
Стр. 340. ...умер Рузвельт. — Франклин Рузвельт скончался 12 ап-
реля 1945 года.
...катамаркской грапой... — Катамарка — город и провинция на
северо-западе Аргентины. Грапа см. примеч. к стр. 50.
Стр. 341. Гесперидин — сок из гесперидов (субтропических
фруктов, представляющих собой нечто среднее между апельсином
и лимоном).
Апгти1а юа&и1а Ыапйи1а... — Первая строка предсмертной
эпиграммы императора Адриана. Она неоднократно использо-
валась поэтами разных стран (Элиот, Паунд, Сернуда и др.).
Кортасаром цитировалась несколько раз. А также вынесена
в эпиграф к роману французской писательницы Маргерит Юр-
сенар 4Воспоминания Адриана», переведенному Кортасаром на
испанский.
Стр. 342. Президент — здесь: Хуан Доминго Перон.
Стр. 343. ...онтологическое стихотворение... — Онтология —
раздел философии, в котором рассматриваются всеобщие основы,
принципы бытия, его структура и закономерности.
«Уйти, остаться...> — парафраз стихотворной строки Лопе де
Веги «Уйти, чтобы остаться, остаться, чтобы уйти».
Стр. 345. Касерос — город в провинции Буэнос-Айрес.
...чаще, чем тема Зигфридова рога. — Зигфрид — одноименный
герой оперы Вагнера (из тетралогии «Кольцо Нибелунга»).
Стр. 348. Оцелот — хищник семейства кошачьих; распростра-
нен в Южной Америке от Мексики до Аргентины.
Стр. 350. Обсидиан — твердая вулканическая порода, имеющая
вид темноватого стекла.
Стр. 352. *81аг(1и$1> (букв.: «Звездная пыль») — композиция,
написанная в 1927 году Хогландом Кармайклом на слова Митчел-
ла Пэррриша; исполнялась многими знаменитыми джазовыми му-
зыкантами.
Стр. 353. / от ОггтапсИаз, Ыщ о/ Ып&$... — Из стихотворения
П. Б. Шелли «Озимандия».
Маламбо — аргентинский народный танец, особенно популяр-
ный у пастухов-гаучо.
379
Примечания
Стр. 355. А спящий город кажется с балкона/полуночной поля-
ной.... — Концовка сонета, написанного Кортасаром в 1928 году.
Данный терцет приведен в кортасаровской книге «Только сумер-
ки» с примечанием автора: «Хорошо? плохо? Полуночной поляной...
мальчишка уже не боялся слов, хотя еще и не знал, что с ними де-
лать».
Омбу (умбу) — дерево семейства лаконосных; растет в Аргенти-
не и других странах Ла-Платы.
Стр. 360. Бонито — южноамериканская рыба, напоминающая
тунца.
Багре — костистая рыба тропических и субтропических морей.
В. Андреев
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Августин (Святой Августин; 354—430) — христианский бого-
слов, один из Отцов Церкви 221
Адриан Публий Элий (76—138) — римский император с 117 го-
да 341
Александр Македонский (356—323 до Р. X.) — царь Македонии
с 336 года, один из величайших полководцев древнего мира 38
Алем Леандро (1842-1896) — аргентинский политический дея-
тель, юрист 162,165,193,202,218,274,339,354,356,364
Альсага Мартин де (1775-1812) — аргентинский политический
деятель. В 1806-1807 годах мэр Буэнос-Айреса, руководил защи-
той города от нападений английской экскадры. В 1812 году был об-
винен в антиреволюционной деятельности и расстрелян 172
Андерсен Ханс Кристиан (1805-1875) — датский писатель-ска-
зочник 149
Андерсон Мариан (1902-1993) — американская певица 196
Антиной (II в.) — юный грек, любимец императора Адриана; во-
площение мужской красоты 164
Арлетти (наст, имя Леони Батиат; 1898-1993) — французская
актриса театра и кино 47,190
Арльт Роберто (1900-1942) — аргентинский писатель. Опре-
деляя значение его творчества для аргентинской литературы
XX века, Кортасар сказал так: « Все мы вышли из Арльта» 212,
213, 281
Армстронг Луи Даниэл (1900-1971) — американский трубач
и певец. Кортасар посвятил ему несколько эссе и неоднократно пи-
сал о нем в своих художественных произведениях 302
Арто Антонен (1896-1948) — французский драматург, теоретик
театра 256
Артур (У-У1 вв.) — король бриттов. С именем и образом коро-
ля Артура связаны многочисленные произведения о рыцарях
«Круглого стола* 121,268
Архимед (287-212 до Р. X.) — греческий математик и меха-
ник 128
381
Указатель имен
Арчгшбольдо (Арчимбольди) Джузеппе (1527-1593) — итальян-
ский живописец 103
Бальзак Оноре де (1799-1850) — французский писатель 114,
129.189, 250
Бальмес Хайме Лусиано (1810-1848) — испанский священник,
эссеист и философ 133
Барток Бела (1881-1945) — венгерский композитор 50
Батле Планас Хуан (р. 1911) — аргентинский художник 294
Батлер Орасио (1897-1983) — аргентинский художник 48
Баум Вики (1888-1960) — австрийская писательница 138,289
Бах Иоганн Себастьян (1685-1750) — немецкий композитор
175.190, 259
Бельграно Мануэль (1770-1820) — аргентинский политический
и военный деятель, участник Войны за независимость, сподвижник
Сан-Мартина 72, 303
Бенда Жюльен (1867-1956) — французский эссеист, противник
модернистских течений в литературе, автор книги «Предательство
клерков* 81
Бернар Сара (1844-1923) — французская актриса 21
Берни Антонио (1905-1981) — аргентинский художник 140
Бетховен Людвиг ван (1770-1827) — немецкий композитор 72,
177.191, 251, 252, 255, 282,283
Бласко Ибаньес Висенте (1867-1928) — испанский писатель 287
Блейк Уильям (1757-1827) — английский поэт и художник 304
Бодлер Шарль (1821-1867) - французский поэт 32,237,238,278
Богарт Хогарт (1900-1957) — американский киноактер 42
Боккаччо Джованни (1313-1375) — итальянский писатель 117
Боливар Симон (1783-1830) — государственный и военный дея-
тель Латинской Америки (родом из Венесуэлы), один из руководи-
телей Войны за независимость 181,193
Болчин Найджел (1908-1970) - английский писатель 97,98,129
Бородин Александр Порфирьевич (1833-1887) — русский ком-
позитор 43, 250
Борхес Хорхе Луис (1999-1986) — аргентинский прозаик, поэт,
эссеист. Кортасар неизменно называл Борхеса своим литератур-
ным учителем 294
Брак Жорж (1882-1963) — французский художник, основатель
кубизма 207, 208
Брамс Иоганнес (1833-1897) — немецкий композитор 79
Брауэр Корнелис (1885-?) — немецкий историк искусства 127
382
Указатель имен
Бриттен Бенджамин (1913-1976) — английский композитор,
пианист, дирижер 53
Брукнер Антон (1824-1896) — австрийский композитор, орга-
нист 348
Брунелли Фелисиано (1903-?) — аргентинский композитор
и исполнитель танго 235
Бруто Сесар (наст, имя Карлос Уорнес; ?-1984) — аргентин-
ский художник-карикатурист и писатель-сатирик 196,247,332
Бустаменте Рикардо Хосе (1821-1880) — боливийский поэт
129
Бутар Иполито (1783-1843) — аргентинский флотоводец 345,
351,354,355
Вагнер Рихард (1813-1883) — немецкий композитор 128, 187,
221,268,275,282,345
Валери Поль (1871-1945) - французский поэт 20,155,256
Валье-Инклан Рамон Мариа дель (1869-1936) — испанский про-
заик, драматург, поэт 133
Вальехо Сесар (1892-1938) — перуанский поэт. Свою главную
книгу, принесшую ему всемирную славу, — -«Человечьи стихи*, —
написал незадолго до смерти 62,222
Ван Тог Винсент (1853-1890) — нидерландский художник 232
Вега Лопе де (1562-1635) — испанский драматург 343
Вергилий (Публий Вергилий Марон; 70-19 до Р. X.) — древне-
римский поэт 236
Верди Джузеппе (1813-1901) — итальянский композитор 235,
259,322
Вестингауз Джордж (1846-1914) — американский изобретатель
и промышленник, основатель электротехнической фирмы 244
Виамонте Хуан Хосе (1774-1843) — аргентинский политичес-
кий и военный деятель, губернатор Буэнос-Айреса в 1821, 1829
и 1833 годах 307,331,338,345,354,364
Виана Хавьер де (1868-1926) — уругвайский писатель 133
Вильяуррутиа Хавьер (1903-1950) — мексиканский писатель
255
Вулф Вирджиния (1882-1941) — английская писательница 184
Габриэлъ-и-Галан Хосе Мариа (1870-1905) — испанский поэт 202
Гайдн Йозеф (1732-1809) — австрийский композитор 302
ГальвеСу братья: Оскар (р. 1913) и Хуан (р. 1916) — аргентинские
автогонщики 73
383
Указатель имен
Гальярдо Анхель (1867-1934) — аргентинский биолог 223
Ганнибал (247-183 до Р. X.) — карфагенский полководец 17
Гарсиа Лорка Федерико (1898-1936) — испанский поэт 108, 290
Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770-1831) — немецкий фи-
лософ 236,246
Гераклит Эфесский, прозв. Темный (554-483 до Р. X.) — древ-
негреческий философ 18,210
Гессе Герман (1877-1962) — швейцарский писатель; лауреат Но-
белевской премии (1946) 211
Гете Иоганн Вольфганг (1749-1832) — немецкий поэт, прозаик,
мыслитель ИЗ, 129
Гиббон Эдуард (1737-1794) — английский историк 106
Глин Элинор Сазерленд (1864-1943) — английская писательни-
ца 206
Годой Крус Томас (1791-1852) — аргентинский политический
и военный деятель, соратник Сан-Мартина 50
Гомер — древнегреческий поэт, традиционно считающийся авто-
ром «Илиады* и «Одиссеи* 196, 206, 250
Гомон Леон (1864-1946) — французский кинопромышленник,
основатель киноконцерна 49
Гораций Флакк Квинт (65-8 до Р. X.) — римский поэт 247
Гревин Альфред (1827-1892) — французский художник;
в 1882 году создал в Париже музей восковых фигур (музей
Гревин) 90
Григ Эдвард (1843-1907) — норвежский композитор 288
Грин Грэм (1904-1991) — английский прозаик 50
Грок — сценическое имя швейцарского клоуна Адриана Ветташа
(1880-1959)341
Гудмен Бенни (1909-1986) — американский джазовый музы-
кант (кларнет), руководитель оркестра 150
Гуиральдес Рикардо (1886-1927) — аргентинский прозаик, ав-
тор романа о гаучо «Дон Сегундо Сомбра» 131
Гутенберг Иоганн (1394-1468) — немецкий изобретатель, со-
здавший европейский способ книгопечатания 85, 99
Гюго Виктор (1802-1885) — французский поэт, прозаик, драма-
тург 32, 188,206, 275
Дали Сальвадор (1904-1989) — испанский художник 50
Даль Монте Тоти (наст, имя Антониэтта Менегелли;
1893-1975) — итальянская певица 240
Д'Аннунцио Габриэле (1863-1948) — итальянский писатель 207
384
Указатель имен
Данте Алигьери (1265-1321) — итальянский поэт, автор «Боже-
ственной комедии» 222
Дарвин Чарлз (1809-1882) — английский естествоиспытатель
131
Дарио Рубен (наст, имя Феликс Рубен Гарсиа Сармьенто;
1867-1916) — никарагуанский поэт, глава испаноамериканского
модернизма 116,198
Д'Аръенсо Хуан (1900-1976) — аргентинский композитор, автор
популярных в Аргентине танго 149
Дебюсси Клод (1862-1918) — французский композитор 211
Дега Эдгар (1834-1917) — французский художник и скульптор
96
Де Куинси Томас (1785-1859) — английский прозаик 281
Делакруа Эжен (1798-1863) — французский художник 237
Делиб Лео (1836-1911) — французский композитор 182
Демосфен (384-322 до Р. X.) — афинский оратор 174
Джеймс Генри (1843-1916) — американский прозаик 71
Джорджоне (наст, имя Джорджо Барбарелли де Кастельфранко;
1476-1510) — итальянский художник 251
Диксон Карр Джон (1905-1977) — англо-американский писа-
тель, автор детективных романов 281
Донн Джон (1572-1631) — английский поэт, священник 297
Доре Гюстав (1832-1883) — французский график 44
Доррего Мануэль (1787-1828) — аргентинский военный дея-
тель, участник Войны за независимость. Губернатор Буэнос-Айре-
са в 1820 и 1827 годах. Расстрелян по приказу Хуана Лавалье, сво-
его политического противника 172
Достоевский Федор Михайлович (1821-1881) — русский рома-
нист; оказал на Кортасара значительное влияние 131
Дюма Александр (1802-1870) — французский писатель 221
Жид Андре Поль Гийом (1869-1951) — французский поэт, про-
заик, эссеист; лауреат Нобелевской премии (1947) 133
Жильсон Поль (1906-1962) — французский поэт 354
Жироду Жан (1882-1944) — французский прозаик, драматург 290
Зоил (400-330 до Р. X.) — древнегреческий ритор. В его сочине-
ниях «Порицание Гомеру* и «Против творений Гомера» содержа-
лись резкие и мелочные нападки на образы и язык великого рапсо-
да. Имя «зоил» стало нарицательным для обозначения злобного,
несправедливо придирчивого критика 251
385
Указатель имен
Зуппе Франц фон (наст, имя Франческо Эцекьеле Эрменед-
жильдо Зуппе-Демелли; 1819-1895) — австрийский композитор,
автор оперетт 170
Ибсен Генрик (1828-1906) — норвежский драматург 288
Иригойен Иполито (1852-1933) — аргентинский государствен-
ный деятель, президент Аргентины в 1916-1922 и 1928-1930 годах
133,159,165,171,189
Калигула Гай Юлий Цезарь (12-41) — римский император
с 37 года 134
Кампоамор Рамон де (1817-1901) — испанский поэт-романтик
202
Капелюш Адольфо (7-1947) — аргентинский издатель учебной
литературы 289
Каракалла Септимий Бассиан (186-217) — римский император
с 211 года 133,134
Карпе Марсель (1909-1994) — французский кинорежиссер 47,
53,294
Карриего Эваристо (1883-1912) — аргентинский поэт, певец бу-
эносайресских предместий 118
Карриль Уго дель (наст, имя Пьеро Бруно Уго Фонтана; р. 1912) —
аргентинский киноактер, режиссер, певец ИЗ, 238
Касарес Хулио (1877-1964) — испанский филолог и лексико-
граф 287
Кафка Франц (1883-1924) — австрийский прозаик 275
Келлер Готфрид (1819-1890) — швейцарский писатель 51
Ките Джон (1795-1821) — английский поэт-романтик; Корта-
сар написал о его жизни и творчестве книгу — <Образ Джона Кит-
са» (полностью опубликована после смерти Кортасара) 207
Клодель Поль (1868-1955) — французский драматург 50
Конто Жан (1889-1963) — французский поэт, прозаик, драма-
тург, художник, театральный деятель 171, 205-207
Колетт Габриэль Сидони (1873-1954) — французская писа-
тельница 281
Колумб (исп. форма — Колон) Христофор (1451-1506) — один
из величайших мореплавателей мира, первооткрыватель Америки
141,144,194-197,235,247,248, 260, 267
Конрад Джозеф (наст, имя Юзеф Теодор Конрад Коженевский;
1857-1924) - английский прозаик 172, 296
Коперник Николай (1473-1543) — польский астроном 236,246
386
Указатель имен
Корбъер Тристан (наст, имя Эдуар Жоашен; 1845-1875) — фран-
цузский поэт 237
Коутс Эрик (1886-1957) — английский композитор 149,250
Кристи Агата (1890-1976) — английская писательница, автор
детективных произведений 126
Кэванах Патрик (1904-1967) — ирландский писатель 131
Кэрролл Льюис (наст, имя Чарлз Латуидж Доджсон;
1832-1898) — английский писатель, математик, логик 107
Кюленкампф Георг (1898-1948) — немецкий скрипач 302
Кюни Ален (1908-1994) — французский киноактер 47
Лабрюйер Жан де (1645-1696) — французский писатель-моралист
127
Лавалье Хуан (1797-1841) — аргентинский военный и полити-
ческий деятель, участник Войны за независимость; губернатор Бу-
энос-Айреса в 1828 году 279,300,301
Ларрета Энрике (наст, имя Родригес Маса; 1875-1961) — ар-
гентинский писатель, дипломат 128
Леманн Розамон (1903-1997) — английская писательница 71,72
Ликург (Х1-УШ вв. до Р. X.) — законодатель Спарты 218
Линч Бенито (1885-1951) — аргентинский прозаик 76
Линье Сантьяго де (1753-1810) — аргентинский государствен-
ный и военный деятель. В 1806-1809 годах — вице-король Ла-Пла-
ты. Проявил себя как выдающийся военачальник во время нападе-
ний английской экскадры на Буэнос-Айрес в 1806-1807 годах.
В 1810 году отказался признать законность Патриотической хунты
Ла-Платы и был расстрелян 172,303
Лист Ференц (1811-1886) — венгерский композитор, пианист
176
Лоренцо Великолепный — см. Медичи Лоренцо
Лоти Пьер (наст, имя Жюльен Вио; 1850-1923) — французский
прозаик 206
Лоуренс Дэввд Герберт (1885-1930) — английский писатель 287
Лугонес Леопольдо (1874-1938) — аргентинский поэт и прозаик,
один из крупнейших писателей Аргентины первой трети XX века 210
Лукиан (120-190) — греческий писатель-сатирик 196
Малапарте Курцио (наст, имя Курт Сукерт; 1898-1957) — ита-
льянский писатель 158
Малларме Стефан (1842-1896) — французский поэт 161, 206,
275
387
Указатель имен
Мальва Эдуардо (1903-1982) — аргентинский прозаик 213
Мальро Андре (1901-1976) — французский писатель 160,174
Мансилья Лусио Виктор (1831-1913) — аргентинский военный
деятель 274
Мантегацца Паоло (1831-1910) — итальянский врач и антропо-
лог 70,75
Маньяни Анна (1908-1973) — итальянская киноактриса 73
Маречаль Леопольдо (1900-1970) — аргентинский прозаик, ав-
тор романа < Адам Буэносайрес» 281
Матисс Анри (1869-1954) — французский художник 208
Маффиа Педро Марио (1900-1967) — аргентинский компози-
тор и исполнитель танго 304,305
Мачадо Антонио (1875-1939) — испанский поэт. В период
гражданской войны 1936-1939 годов был на стороне республи-
канцев. Последнюю книгу выпустил в 1937 году. Умер во Фран-
ции 222
Медичи Лоренцо, прозв. Великолепный (1449-1492) — прави-
тель Флоренции с 1469 года; поэт, покровитель искусств 117,128
Менухин Иегуди (1916-1999) — американский скрипач 190
Мериме Проспер (1803-1870) — французский писатель 207
Митре Бартоломе (1821-1906) — аргентинский военный и по-
литический деятель, историк, публицист; президент Аргентины
в 1862-1868 годах 106,164,202
Митре Эмилио (1854-1909) — аргентинский журналист, писа-
тель 70
Миию Анри (1899-1984) — французский поэт и художник 64
Модильяни Амедео (1884-1920) — итальянский художник, пред-
ставитель парижской школы 50
Молинари Рикардо (1898-?) — аргентинский поэт 288
Мольер (наст, имя Жан Батист Поклен; 1622-1673) — француз-
ский драматург 243
Морган Чарлз (1894-1958) — английский прозаик 118,137
Морено Мариано (1778-1811) — аргентинский политический
деятель, юрист; один из руководителей Майской революции 1810 го-
да в Буэнос-Айресе 272
Моруа Андре (1885-1967) — французский писатель, автор мно-
гочисленных популярных биографий 106
Моцарт Вольфганг Амадей (1756-1791) — австрийский компо-
зитор 283,316
Мурена Эктор (1923-1975) — аргентинский писатель 190
388
Указатель имен
Наполеон 1Бонапарт (1769-1821) — французский государствен-
ный и военный деятель, император Франции в 1804-1814 годах
171, 320
Нерваль Жерар де (наст имя Жерар Лабрюни; 1808-1855) —
французский писатель-романтик ПО
Неруда Пабло (наст, имя Нефтали Рикардо Рейес Басоальто;
1904-1973) — чилийский поэт, лауреат Нобелевской премии
(1971)50,118,287
Новалис (наст, имя Фридрих фон Харденберг; 1772-1801) — не-
мецкий писатель и мыслитель 207
Нуньес де Арсе Гаспар (1834-1903) — испанский поэт-роман-
тик 202
Оливье Лоуренс (1907-1989) — английский актер 294
Онеггер Артюр (1892-1955) — французский композитор 359
О'Нил Юджин (1888-1953) — американский драматург, лауреат
Нобелевской премии (1936) 287
Орканья Андреа (?-1386) — итальянский живописец и скульп-
тор 296
Пайро Роберто Хосе (1867-1928) — аргентинский писатель 207
Палисси Бернар (1510-1589) — французский художник-кера-
мист 342
Паркер Чарлз (1920-1955) — американский джазовый музы-
кант. Жизни и творчеству Паркера посвящена повесть Кортасара
«Преследователь» (1959) 199
Парменид (540-480) — древнегреческий поэт и философ, глава
элейской школы 233
Пас Хуан Мариа (1791-1854) — аргентинский военный деятель
37, 66, 67,84
Пасенса Онофрио (1904-1971) — аргентинский художник и ар-
хитектор 50
Паскаль Б лез (1623-1662) — французский ученый, философ,
писатель 188, 297
Пастер Луи (1822-1895) — французский микробиолог 284
Пеллигрини Карлос (1846-1906) — аргентинский государствен-
ный деятель, президент Аргентины в 1890-1892 годах 130,311
Пенья Давид (1865-1930) — аргентинский прозаик и драматург
265
Перес Гальдос Бенито (1843-1920) — испанский романист 127,
131
389
Указатель имен
Перес Сантос (?-1836) — капитан аргентинской армии, убив-
ший в 1835 году Факувдо Киро1у. Год спустя был казнен 59
Перон Хуан Доминго (1895-1974) — военный и политический
деятель Аргентины; президент (диктатор) страны в 1946-1955
и в 1973-1974 годах. Кортасар принимал участие в антиперонист-
ском движении 342
Перро Шарль (1628-1703) — французский поэт, критик, сказоч-
ник 128
Пёрселл Генри (1659-1695) — английский композитор, органист
207
Пети де Мюра Улисс (1907-1983) — аргентинский поэт и жур-
налист 213
Пикассо Пабло (1881-1973) — французский хвдожник; по про-
исхождению испанец 186,319
Пичуко — см. Троило
Платон (427-348 до Р. X.) — древнегреческий философ 186
По Эдгар Аллан (1809-1849) — американский поэт и прозаик.
Оказал на Кортасара существенное влияние. В 1956 году Кортасар
выпустил двухтомник произведений Эдгара По в своих переводах
на испанский язык 34,145, 210,275,276
Поло Марко (1254-1324) — итальянский купец, путешествен-
ник, писатель 348-350
Понсон дю Террайль Пьер Алексис (1829-1871) — французский
писатель, автор приключенческих романов о Рокамболе 46
Прокофьев Сергей Сергеевич (1891-1953) — русский компози-
тор, пианист 190
Пруст Марсель (1871-1922) — французский прозаик 206
Пуссен Никола (1594-1665) — французский художник-класси-
цист 11
Пуччини Джакомо (1858-1924) — итальянский композитор 113,
234
Пуэйрредон Прилидиано (1823-1870) — аргентинский худож-
ник 167
Пуэйрредон Хуан Мартин де (1776-1850) — аргентинский воен-
ный и политический деятель 364
Равель Морис (1875-1937) — французский композитор 141,256
РамосМехиа Ильдефонсо (1769-1854) — аргентинский полити-
ческий деятель, губернатор Буэнос-Айреса в 1820 году 131
Расин Жан (1639-1699) — французский драматург-классицист
163
390
Указатель имен
Рассел Гейл (наст, имя Розалицд; 1911-1976) — американская
киноактриса 198
Рахманинов Сергей Васильевич (1873-1943) — русский компо-
зитор, пианист, дирижер 170,286
Рембо Артюр (1854-1891) — французский поэт 276
Ривадавиа Бернардино (1780-1845) — аргентинский военный
и государственный деятель, президент Аргентины в 1826-1827 го-
дах 165,171,172,215, 216
Ривас Сааведра Анхель, герцог де (1791-1865) — испанский по-
эт и драматург 202
Рильке Райнер Мариа (1875-1926) — австрийский поэт 206
Ригие Шарль (1850-1935) — французский физиолог; лауреат
Нобелевской премии (1913) 80
Рока Хулио (1843-1914) — аргентинский политический дея-
тель, президент Аргентины в 1880-1886 и 1898-1904 годах 167
Ролан деля Платьер(Мадам Ролан; 1754-1793) — жена француз-
ского политического деятеля Жан-Мари Ролана. В конце XVIII ве-
ка салон Мадам Ролан играл важную роль в общественной жизни
Парижа и Франции 229,232
Рохас Рикардо (1882-1957) — аргентинский писатель, литерату-
ровед 213
Рузвельт Франклин (1882-1945) — американский государст-
венный деятель, президент США в 1933-1945 годах 340
Руссо Жан-Жак (1712-1778) — французский писатель и фило-
соф 140
Руссо Теодор (1812-1867) — французский художник, ведущий
мастер барбизонской школы 11
Сабло Жан (1906-1994) - французский певец 40,41,43
Салас Альберто (1795-1860) — эквадорский художник 31
Сальгари Эмилио (1863-1911) — итальянский писатель, автор
приключенческих романов 283
Сандрар Блез (наст, имя Фредерик Сосе; 1887-1961) — фран-
цузский поэт и прозаик 206
Сан-Мартин Хосе де (1778-1850) — национальный герой Ар-
гентины, один из руководителей Войны за независимость испан-
ских колоний в Латинской Америке в 1810-1826 годах. Аргентин-
цы называют Сан-Мартина Освободителем 27, 85, 106, 189, 216,
217,303,307,330
Сармьенто Доминго Фаустино (1811-1888) — аргентинский го-
сударственный деятель, писатель, историк; презвдент Аргентины
391
Указатель имен
в 1868-1874 годах. Автор книги «Факундо» (полное назв. «Циви-
лизация и варварство. Жизнь Хуана Факундо Кироги*), оказавшей
большое воздействие на развитие философии и литературы в Ла-
тинской Америке 45, 73
Сартр Жан-Поль (1905-1980) — французский писатель, фило-
соф; лауреат Нобелевской премии (1964) 47,277,279
Светоний Гай Транквилл (70-122) — римский историк 106
Сезанн Поль (1839-1906) — французский художник, ведущий
мастер постмодернизма 28
Сенека Луций Аней (4 до Р. Х.-65 по Р. X.) — римский полити-
ческий деятель, философ, нисатель 183
Сен-Сане Камиль (1835-1921) — французский композитор 39
Сернуда Луис (1902-1963) — испанский поэт, прозаик, эссеист
43, 289, 290
Сид (наст, имя Родриго Диас де Бивар; 1040-1099) — испанский
дворянин, участник Реконкисты (отвоевания испанцами своей тер-
ритории у мавров). Главный герой испанского национального эпо-
са «Песнь о моем Сиде> 121
Сидни Филип (1554-1586) — английский поэт 207
Синатра Фрэнк (наст, имя Фрэнсис Алберт; 1915-1998) — аме-
риканский певец и киноактер 138
Скрябин Александр Николаевич (1871-1915) — русский компо-
зитор, пианист 72
Сократ (469-399 до Р. X.) — древнегреческий философ 256
Софокл (496-406 до Р.Х.) — древнегреческий драматург 287
Стендаль (наст, имя Анри Мари Бейль; 1783-1843) — француз-
ский прозаик128,133
Стерн Исаак (р. 1920) — американский скрипач 294
Стравинский Игорь Федорович (1882-1971) — русский компо-
зитор; с 1914 года жил вне России (в Швейцарии, Франции
и США) 280,302
ТангиИв (1900-1955) — французский художник-сюрреалист 31,
32
Тайрон Пауэр Эдмунд (1913-1958) — американский актер теат-
ра и кино 289
Тайфер (XI в.) — воин и менестрель в армии Вильгельма Завое-
вателя. Своими песнями воодушевлял норманнов в битве при Гас-
тингсе (1066) 349
Тейлор Диме (1885-1966) — американский композитор 99
Теннисон Альфред (1809-1892) — английский поэт 119
392
Указатель имен
Тирадентес (наст, имя Жоакин Жозе да Силва Шавьер;
1748-1792) — национальный герой Бразилии, руководитель анти-
колониального заговора «Инконфидентов*. Выданный властям,
принял всю вину на себя и был казнен 41
Торрес Гарсиа Хоакин (1874-1949) — уругвайский художник 76
Тристан Л'Эрмит Франсуа (1601-1655) — французский поэт 281
Троило Анибал, прозв. Пичуко (1914-1975) — аргентинский
композитор и исполнитель танго 235
Тройяни Тройяно (1885-1963) — аргентинский скульптор 193
Уайлд Эдуардо (1884-1913) — аргентинский писатель, врач,
дипломат 213
Уайльд Оскар (1854-1900) — английский (ирландский) писа-
тель 287
Уайтпхед Алфред Норт (1861-1947) — американский математик
и философ 233
Уильяме Тенниси (наст, имя Томас Ланир; 1911-1983) — амери-
канский драматург 190
Унамуно Мигель де (1864-1936) — испанский писатель и фило-
соф 43
Уотперс Этель (1896-1977) — американская (негритянская) пе-
вица 43
Уркиса Хусто Хосе де (1801-1870) — аргентинский военный
и государственный деятель, президент Аргентины в 1854-1860 го-
дах 211,230
Учелло Паоло (1397-1475) — итальянский живописец 112
Фаге Эмиль (1847-1916) — французский историк литературы,
критик 238
Факундо Кирова Хуан (1793-1835) — аргентинский военный де-
ятель; убит армейским капитаном Сантосом Пересом по приказу
президента-диктатора Росаса. Широкую известность в Латинской
Америке получила книга о Факундо Кироге, написанная Сармьен-
то 20,22,56,57,59,172
Фанхио Хуан Мануэль (1911-1995) — аргентинский автогон-
щик, пятикратный чемпион мира 73
Фаррел Эдельмиро Хулиан (1887-1980) — аргентинский воен-
ный и государственный деятель, президент Аргентины в 1944-
1946 годах 50,109
Фейер Эдвиж (наст. фам. Кунати; р. 1907) — французская актри-
са 146
393
Указатель имен
Феокрит (III в. до Р. X.) — древнегреческий поэт 236,287
Фити/джеральд Элла (1918-1996) — американская певица
128
Фишер Эдвин (1886-1960) — швейцарский пианист и дирижер
190
Флагстад Кирстен (1895-1962) — норвежская певица 187
Франк Сезар (1822-1890) — французский композитор, органист
283
Фрейд Зигмувд (1856-1939) — австрийский психиатр, психолог
141,290
Фридрих II (1712-1786) - король Пруссии с 1740 года 133
Хименес Хуан Рамон (1881-1958) — испанский поэт; лауреат
Нобелевской премии (1956) 43
Хорн Лена (р. 1917) — американская певица 20, 27
Хусто А1устин Педро (1878-1943) — аргентинский государст-
венный и политический деятель, президент Аргентины в
1932-1938 годах 341
Хьюз Ричард (1900-1976) — английский писатель 10
Цезарь Гай Юлий (102-44 до Р. X.) — римский государственный
и политический деятель (диктатор), полководец, писатель 133
Цецилия (ум. 232) — христианская великомученица (из Рима),
покровительница музыкантов 277
Чайковский Петр Ильич (1840-1893) — русский композитор 170
Чаплин Чарлз (Чарли; 1889-1977) — американский киноактер,
режисер, сценарист 206
Честертон Гилберт Кийт (1874-1936) — английский прозаик,
критик, эссеист 236
Шекспир Уильям (1564-1616) -^ английский драматург 39, 62,
106,110,155,207,322
Шелли Перси Биш (1792-1822) — английский поэт-романтик
106,353
Шмитт Флоран (1870-1957) — французский композитор 50
Шопен Фридерик (1810-1849) — польский композитор, пианист
77,256
Шуберт Франц (1797-1828) — австрийский композитор 83
Шуман Роберт (1810-1856) — немецкий композитор, самый яр-
кий представитель музыкального романтизма Германии 256
394
Указатель имен
Эйзенштейн Сергей Михайлович (1898-1948) — русский кино-
режиссер 205, 206
Элиот Томас Стернз (1888-1965) — англо-американский поэт;
лауреат Нобелевской премии (1948) 172,175, 207
Элюар Поль (наст, имя Эжен Грендель; 1895-1952) — француз-
ский поэт 186
Энсор Джеймс (1860-1949) — бельгийский художник 119
Эрнандес Фелисберто (1902-1963) — уругвайский писатель 250
Эрнандес Хосе (1834-1886) — аргентинский поэт, автор поэмы
«Мартин Фьерро» 212
Эсхил (525-456 до Р. X.) — древнегреческий драматург 188,287
Ясперс Карл (1883-1969) — немецкий философ-экзистенциа-
лист, психиатр, психолог 138
В. Андреев
СОДЕРЖАНИЕ
В. Андреев. Возвращение к себе 5
ДИВЕРТИСМЕНТ. Перевод В. Правосудова 9
ЭКЗАМЕН. Перевод Л. Синянской 123
Примечания 365
Указатель имен 381
Литературно-художественное издание
Хулио Кортасар
ДИВЕРТИСМЕНТ
ЭКЗАМЕН
Ответственный редактор Алексей Балакин
Редактор Виктор Андреев
Художественный редактор Алексей Горбачев
Технический редактор Татьяна Харитонова
Корректор Ольга Пивоварова
Верстка Максима Залиева
Налоговая льгота — общероссийский классификатор
продукции ОК-005-93, том 2; 953000 — книги, брошюры.
Подписано в печать 21.07.2000.
Формат издания 84ХЮ87з2- Печать высокая.
Тираж 10 000 экз. Усл. печ. л. 21,00.
Заказ № 1220.
ЛП № 000029 от 04.11.98.
Издательство «Амфора».
197101, Санкт-Петербург, ул. Льва Толстого, д. 1»9.
Е-таП: атрпога@таП.ги
Отпечатано с готовых диапозитивов в ГПП «Печатный Двор»
Министерства РФ по делам печати,
телерадиовещания и средств массовых коммуникаций.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.
издательство «АМФОРА» представляет
ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ
/ I
мшшм
«М1ЫЛЙТОГОМ» - ЭТО СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ
ВЫДАЮЩИХСЯ ПИСАТЕЛЕЙ ВОСТОКА И ЗАПАДА
«М1ЫЕМШМ. - ЭТО САМЫЕ ЗНАМЕНИТЫЕ КНИГИ
ЗАКАНЧИВАЮЩЕГОСЯ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ
«М1ШЫШШМ» - ЭТО ИМЕНА,
ИЗВЕСТНЫЕ ВСЕМ
ФРАНЦКАФКА
ОЛДОС ХАКСЛИ
ХУЛИО КОРТАСАР
ГЕРМАН ГЕССЕ
МАРСЕЛЬ ПРУСТ
ХОРХЕ ЛУИС БОРХЕС
Собрания сочинений этих авторов
издательство «Амфора» выпустит в свет
в течение 2000 года
По вопросам оптовых поставок
обращайтесь:
Москва: (095) 116-68-06
ул. Судостроительная, д. 30, корп. 1, подъезд 4
(рядом с метро «Коломенская »)
Санкт-Петербург: (812) 234-56-25; 234-29-88
Оптовая торговля:
Эксклюзивный дистрибьютор издательства
в Северо-Западном регионе —
компания «Снарк*
Телефон: (812) 327-54-32
Сеть фирменных магазинов
Книжный клуб «Снарк»
Санкт-Петербург, Загородный пр., д. 21
Телефон: (812) 327-62-60
Дистрибьютор издательства по регионам России —
<Клуб36'6»
Москва, Рязанский пер., д. 3, этаж 3
Телефон / факс (095) 265-13-05,
267-29-69, 267-28-33, 261-24-90
Е-таП: с1иЬ_36,6@аЬа.ги
Интернет-магазин
^^^.куе$1.сот
Книга-почтой
191186, Санкт-Петербург, Невский пр., д. 2^
Петербургский «Дом книги», отдел «Книга-почтой»
Телефон: (812) 219-63-01