С. А. Есенин. 1923 г.
РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ О ЕСЕНИНЕ
Воспоминания, эссе, очерки, рецензии, статьи
В двух томах
Вступительная статья, составление и комментарии Н.И. ШУБНИКОВОЙ-ГУСЕВОЙ
МОСКВА
"ИНКОН"
1993
РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ О ЕСЕНИНЕ
Том 2
Эссе, очерки, рецензии, статьи
МОСКВА
"ИНКОН"
1993
ББК 83.3Р6
Р89
Подбор иллюстраций, указатель имен, Н.И. ШУБНИКОВОЙ-ГУСЕВОЙ Рецензент А.А. КОЗЛОВСКИЙ. Фотограф А. ЗАДИКЯНЦ.
Компьютерная верстка, редактирование фотографий: М.А. КУНАВИН
В качестве иллюстративного материала в книге используются архивные, а также плохо сохранившиеся фотографии из эмигрантских изданий, которые подвергались компьютерной обработке.
На обложке портрет С. Есенина художника С. Залшупина.
Р 89 Русское зарубежье о Есенине: В 2 т. Т. 2: Эссе, очерки, рецензии, статьи / Сост., коммент. Н.И. Шубниковой-Гусевой. — М.: Инкон, 1993. — 205 с.
ISBN 5—88546—003—5
Издание впервые знакомит читателей с различными по жанру работами эмигрировавших из советской России писателей, критиков, художников, актеров, музыкантов, ученых и публицистов о Есенине. Второй том включает рецензии и прижизненные статьи о творчестве поэта, отклики русских эмигрантов на смерть Есенина, а также эссе, очерки и статьи, написанные после его смерти с 1926 г. до нашего времени в Берлине, Париже, Нью-Йорке, Харбине и др. городах русского рассеяния.
Большинство материалов, ранее закрытых в спецхранах, публикуются у нас в стране впервые и без купюр.
Имеется аннотированный указатель имен.
Издание рассчитано на широкий круг читателей, интересующихся жизнью и творчеством Есенина и литературой русского зарубежья.
ББК 83.3Р6
ISBN 5—88546—003—5(Т.2)
ISBN 5—88546—002—7
© Н.И. Шубникова-Гу сева.
Вступ. ст., составление, подготовка текста, указатель име*’ и подбор иллюстраций.
© "Инкон". Оформление.
_________________________________________СОДЕРЖАНИЕ
Марина Цветаева. Из статьи ’’Поэт и время”...............................8
♦ ♦ ♦
Федор Иванов. Мужицкая Русь. Николай Клюев. Сергей Есенин............10
Алексей Толстой. Исповедь хулигана. Трерядница..........................15
Илья Эренбург. Трерядница. Исповедь хулигана..........................18
Михаил Цетлин. Сергей Есенин. Пугачев.................................21
Нина Петровская. С.А. Есенин. Собрание стихов и поэм....................24
Александр Бахрах. С.А. Есенин. Собрание стихов и поэм....................29
Роман Гулы Есенин. Избранное......................................34
К. Мочульский. Мужичьи ясли. (О творчестве Есенина)...................37
Николай Светлов. ’’Стихи скандалиста"...................................42
Михаил Осоргин. ’’Отговорила роща золотая..." (Памяти Сергея Есенина).	45
Сергей Горный. Есенин.................................................48
Александр Яблоновский. Есенин.................................................52
Ал. Фовицкий. Смерть поэта. (Памяти Сергея Есенина)..................55
Д. Святополк-Мирский. Есенин.................<...............................61
Ив. Бунин. Самородки..............................................67
Н.В. Устрялов. Есенин. (К трехлетию со дня смерти)....................73
Владислав Ходасевич.
5
О Есенине.............................................85
Евг. Замятин. Из статьи ’’Москва — Петербург”.......................88
Марк Слоним.
Сергей Есенин.........................................90
В. Александрова. К 50-летию со дня рождения Есенина....................98
Вячеслав Завалишин.
Творчество Сергея Есенина............................103
Михаил Коряков.
"Есенинщина" и советская молодежь....................112
Ив. Бунин. ”Мы не позволим”.....................................123
Владимир Марков. О поэтах и о зверях..................................128
Сергей Маковский. Из книги "На Парнасе "Серебряного века” .............139
Б. Ширяев.
Возрождение духа. С. Есенин..........................142
Александр Солженицын. На родине Есенина....................................150
Комментарии.............................................152
Указатель имен..............,...........................180
6
"...Стихам Есенина обеспечена исключительная "гениальная" судьба".
Георгий Иванов 1950 г.
МАРИНА ЦВЕТАЕВА
ИЗ СТАТЬИ "ПОЭТ И ВРЕМЯ"
Гений дает имя эпохе, настолько он — она, даже если он этого не доосознает (якобы, прибавим, ибо Винчи, Гете, Пушкин — сознавали). Даже в учебниках: Гете и его время (то есть собирательное и его собираемое). Гений с полным правом может сказать о времени то, что о государстве Людовик — бед никакого: le Temps c’est moil (вся плеяда: mon temps — c’est nous) . Это о гении, опережающем. Насчет же якобы на век или три запаздывающих приведу один только случай: поэта Гельдерлина, по теме, источникам, даже словарю — античного, то есть в свой XVIII в. запоздавшего не на век, а на все восемнадцать, Гельдерлина, которого в Германии начинают читать только теперь, то есть сто с лишком лет спустя, то есть усыновленного нашим веком, уже вовсе не античным. Запоздавший в свой век на восемнадцать веков оказался современником XX века. Что сие чудо означает? А то, что запоздать в искусстве нельзя, что само искусство, чем бы ни питалось и что бы ни пыталось восстановить, уже само есть продвижение. Что возврата в искусстве нет: безостановочно, то есть невозвратно. Не безоглядно, но невозвратно. Не на поворот головы идущего глядите, а на версты отмахиваемые. Можно идти и вовсе закрыв глаза — с палкой слепого — и вовсе без палки. Ноги сами выведут, будь ты мысленно от них за тридевять земель. Глядел назад, а шел вперед.
Одиночка Тютчев? Лесков, вместо своего поколения, попавший в наше? Но так ведь можно дойти до Есенина, запоздавшего в свой край всего на десять лет. Родись он на десять лет раньше — пели бы — успели бы спеть — его, а не Демьяна. Для литературы эпохи показателен он, а не Демьян — показательный может быть, но никак не для поэзии. Есенин, погибший из-за того, что заказа нашего времени выполнить не мог — из-за чувства очень близкого к совести: между завистью и совестью — зря погиб, ибо даже гражданский заказ нашего времени (множеств — единоличному) выполнил.
”Я последний поэт деревни...’’
Всякая современность в настоящем — сосуществование времен, концы и начала, живой узел — который только разрубить. Всякая современность — пригород. Вся российская современность сейчас один сплошной огромный духовный пригород с деревнями-не деревнями и городами-не городами — место во времени, на котором Есенин, так и
Время — это я (фр.)
Мое время — это мы (фр.)
8
Марина Цветаева оставшийся между деревней и городом, и биографически был уме-стен.<...>
Из Истории не выскочишь. Пойми это Есенин, он спокойно пел бы не только свою деревню, но и дерево над хатой, и этого бы дерева никакими топорами из поэзии XX в. не вырубить.<...>
Есенин погиб, потому что не свой, чужой заказ (времени — обществу) принял за свой (времени — поэту), один из заказов — за весь заказ. Есенин погиб, потому что другим позволил знать за себя, забыл, что он сам — провод: самый прямой провод!
Политический (каков бы ни был!) заказ поэту — заказ не по адресу, таскать поэта по Турксибам — не по адресу, поэтическая сводка вещь неубедительная, таскать поэта в хвосте политики — непроизводительно.
Посему: политический заказ поэту не есть заказ времени, заказывающего без посредников. Заказ не современности, а злободневности. Злобе вчерашнего дня и обязаны мы смертью Есенина.
Есенин погиб, потому что забыл, что он сам такой же посредник, глашатай, вожатый времени — по крайней мере настолько же сам свое время, как и те, кому во имя и от имени времени дал себя сбить и загубить.<...>
Январь 1932
ФЕДОР ИВАНОВ
МУЖИЦКАЯ РУСЬ Николай Клюев, Сергей Есенин
Одинаковые и как будто разные. Одинаковые оттого, что пришли в литературу от подлинной, избяной, соломенной Руси, внеся в нее здоровый воздух родимых полей, чуть попорченный, пройдя лабораторию литературных течений и вкусов. И оба разные. Один — воплощение мужественного, крепости, которая чувствуется во всем: в кряжистости и напористости языка, в скупости и суровости чувства и обилии образов. Это — Клюев. Есенин — женственен, мягок, всегда с уклоном в лиризм. Оттого немного расплывчат в чувстве. Тоска Клюева — бесслезна и бессловна. Есенинская грусть увлажнена слезой.
Бабье и мужицкое — в русской литературе.
И еще. Оба хотели стать революционными поэтами наших дней, пророками грядущего в мир Мессии. И оба выполнили эту миссию не всегда достаточно удачно.
Клюев силился стать российским Руже де Лилем. Его "Красная песня" — попытка селянской Марсельезы. Но в ней нет революционного пафоса. Куда девался подлинно "яровчатый" клюсвский стих? Холодные шаблонные строфы:
За землю, за волю, за хлеб трудовой
Идем мы на-битву с врагами.
Довольно вам властвовать нами!
На бой, на бой.
(Красная песня).
И в "Песне Солнценосца" нет трепетного, революционного горения. Напрасно автор старается заворожить читателя мудреными затейливыми словами.
Мы рать солнценосцев на пупе земном.
Воздвигнем стобашенный пламенный дом, Китай и Европа, и Север и Юг, Сойдутся в чертог хороводом подруг. Чтоб бездну с Зенитом в одно сочетать, Им Бог — воспреемник, Россия же мать.
И тот же Клюев умеет быть простым, когда, сняв костюм Баяна селянской бунтующей Руси, становится автором подлинно избяных песен, певцом привычного родного ему быта.
Как жив в своеобразном, затейном стихе поэта этот крепкий му
10
Федор Иванов
жицкий жизнеуклад. Как чувствует душу его Клюев. Он одушевляет предметы. Они живут — его вещи, словно живые существа:
♦
Осиротела печь, заплаканный горшок, С таланом шепчутся, чтр умерла хозяйка, А за окном чета доверчивых сорок Стрекочет: близок май, про то дружок уэнай-ка.
-4
И дальше:
Иэждалася бадью вихрастая мочалка, Тоскует, что давно не моется крыльцо, Теперь бы плеск воды с веселою уборкой, В окне кудель лучей и сказка без конца.
На фоне этого традиционного уклада деревенской жизни — свое мироощущение, здоровое и цельное в своей примитивной простоте. Мысли о жизни и смерти, без интеллигентского надрыва и страха перед всеуничтожающим концом, подлинная земляная мудрость.
Беседная изба — подобие вселенной,
В ней шолом — небеса, палаты — млечный путь, Где кормчему уму, душе многоплачевной Под веретенный клир усладно отдохнуть. Неиэреченен дух и несказанна тайна Двух чаш, двух свеч, шести очей и крыл.
Беседная изба на свете не случайна, Она судьбы лицо, преддверие могил. Мужицкая душа, как кедр эеленотемный, Причастье Божьих рос неутомимо пьет.
О радость — быть простым, носить кафтан посконный И тельник на груди сладимей диких сот.
В этих песнях — подлинный Клюев, смиренномудрый, как вид родимых ему сел, тот Клюев, которого вспомнит будущая Россия, какая бы она ни была, как своего, народного поэта. "Песнь Солнценос -ца" и "Красная песня" — дань увлечения временем, любопытный исторический документ, будущий литературный материал будущего литературного архива.
Избяные песни — истинное творчество, суровое в своей простоте и, как всякое творчество за гранью времени, вне эпохи.
И не о нем ли пишет поэт:
Все прах и дым, но есть в веках Богорожденный час. Он в сердобольных деревнях зовется Светлый Спас. Не потому ль родимых сел смиренно-мудрен вид, Что жизнедатсльный глагол
11
Мужицкая Русь
Им явственна звучит,
Что небо теплит им огни, И дева благодать, Как тихий лен, спрядает дни, Чтоб вечное^оздать.
Не устрашуся гибели Ни копий, ни стрел дождей. Так говорит по Библии Пророк Есенин Сергей.
В пророчестве — всегда что?то обжигающее, суровое и действенное. Пророки —разрушителе и фанатики. Единоспасающая правда — их кормчий. Они не жалостливы, не знают сомнения. Тихая вера чужда им, как и грустное раздумье, столь присущее Есенину, претендующему на роль Иезагудиила наших дней.
Мягкий, женственный, весь в ладанности церковной, в мерцании вечерних свечей, тихой доступью монашки идет он по дороге русской литературы. Говорит часто о резвости сам, но не к лицу ему она. Пейзаж его любимый — тихий вечер, настроение — грустное раздумье. Он так чужд бег^ца.шей жизни. В тихой келье натеплить бы свечу, посидеть задумавшись над развернутой страницею жизни.
Неудачливость "Инониц" — в свойстве дарования самого Есенина. От послушания — к богоборчеству. Это не его тема. И потому выкрики Есенина в Инонии не действуют. В старину это звалось кликушеством, ныне зовут это истерией.
Время мое приспело, Не страшен мне лязг кнута, Тело, Христово тело Выплевываю изо рта.
Все это кощунственно грубое для того, чтобы повести в новый Китеж, созданный якобы новой верой, в град невидимый Инонию, о которой тоскует современный псалмопевец.
Языком вылижу на иконах Лики мучеников и святых. Обещаю Вам град Инонию, Где живет божество живых.
И Есенин чувствует свое бессилие. Поэма блещет преувеличенностью образов. Постоянное форсирование таланта. Крикнуть посильнее, чтобы скрыть свою собственную немощность. Напряженность в каждой строфе, каждом словец :г;.
12
Федор Иванов
До Египта раскорячу ноги, Раскую с Вас подковы мук, В оба полюса снежноро/’ие Вопьюся клещами рук.1
И рядом маленький оазис в пустыне революционной риторики, типичный в устах прежнего Есенина, творца "Триптиха” и "Голубени”.
В синих отражаясь затонах Далеких моих озер Вижу нивы твои и хатЫ, С золотыми шапками гор. Вижу нивы твои и хаты На крылечке старуху мать, Пальцами луч заката Старается она поймать. Прищемит его у оконца, 4 Схватит на своем горбе,; А солнышко, словно кошка, Тянет клубок к себе.
От действенности к мечте. Усладность Есенина именно в этой мечте о светлорожденном Китеже. В 1йк6й вере монашка —-подлинная его стихия. Алеща Карамазов, идущий мимо революции тихой межой, тихо перебирая четки. В "Триптихе" — та же тема, что и в Инонии, но иной подход. В "Инонии" -^наигранное богоборчество. В "Триптихе” — покорная женственная сксфбь.
По тебе молюсь я Из мужицких мест, Из прозревшей России ' Он несет свой крест. Но пред тайной острова Безначальных слов Нет за ним апостола, Нет учеников.
Здесь — ни гнева, ни злобы. Только благостная грусть, вечерняя молитва о чаемом преображении. ' '
Зреет час преображенья. Он сойдет, наш светлый гость. Из распятого терпенья Вынут выржавленный гвоздь.
В мягкости, задушевности дарования — тайна очарования есенинской поэзии. Скорбь тихая, женственная вера в чудо — ее содержание.
13
Мужицкая Русь
И оттого в смелых своих образах он далеко не всегда кощунственен. Разве не смел, но в то же время не трогательно благоговеен этот образ крестьянской Богородицы:
Не потому ль в березовых Кустах поет сверчок О том, как ликом розовым Окапал рожь восток, О том, как Богородица, Накинув синий плат, У облачной околицы Скликает в рай телят.
Ласковость спасает от надругательства. И как приятно уйти от “Инонии”, увы, последнему детищу есенинской музы, в иные его стихи, от которых действительно пахнет крестьянской Русью, тихой печалью ее вечеров, так гармонирующих с задумчивым обликом ласкового послушничка русской поэзии Сергея Есенина:
Запели тесаные дроги, Бегут равнины и кусты, Опять часовни на дороге И поминальные кресты. Опять я теплой грустью полон От овсяногОДетерка, И на известку колоколен Невольно крестится рука. О Русь, малйиовое поле, И синь, упавшая в реку, Люблю до радости, до боли Твою озерную тоску.
От Руси — к Инонии, от тихой веры к пафосу разрушения, от Китежа мечты родной к Китежу суровой действительности. Таков крестный путь Есенина. Опалит ли он крылья в разрушительном огне его, или это новый искус таланта — покажет будущее.
<1921>
АЛЕКСЕИ ТОЛСТОЙ
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН. ИСПОВЕДЬ ХУЛИГАНА.
ТРЕРЯДНИЦА
Издательство "Имажинисты". Москва. 1921 г.
Фамилия Есенин — русская — коренная, в ней звучат языческие корни — Овсень, Таусень, Осень, Ясень — связанные с плодородием, с дарами земли, с осенними праздниками. Сам Сергей Есенин, действительно, деревенский, русый, кудреватый, голубоглазый, с задорным носом. Ему бы холщовую рубашку с красными латками, псрепояску с медным гребешком, — ив Семик —'плясать с девками в березовой роще. Такие, должно быть, в давно минувшие времена девкам этим в саду слагали, пели от избытка, от радости таинственного рождения слов, от хитрости, от веселья, новые песни, слагали новые сказки.
Есенину присущ этот стародавний, порожденный на берегах туманных, тихих рек, в зеленом шуме лесов, в травяных просторах степей, этот певучий дар славянской души, мечтательной, беспечной, таинственно-взволнованной голосами природы...
15
С, Есенин. Исповедь хулигана. Трерядница.
Он пришел целовать коров Слушать сердцем овсяный хруст. Глубже, глубже, серпы стихов! Сыпь черемухой, сердца куст!..
Он весь растворен в природе, в живой, многоголосной прелести земли...
Я сегодня влюблен в этот вечер, Близок сердцу желтеющий дол. Отрок-ветер по самые плечи Заголил на березке подол.
Живи Есенин триста лет тому назад, сложил бы он триста чудесных песен, выплакал бы радостные, как весенний сок, слезы умиленной души; народил бы сынов и дочерей, и у порога земных дней зажег бы вечерний огонь, — вкушал бы где-нибудь в лесном скиту в молчании кроткую и светлую печаль.
Но судьба сулила ему родиться в наши дни, живет он в Москве, в годы сатанинского искушения, метафизического престидижаторст-ва,среди мерзлых луж крови и гниющих трупов, среди граммофонов, орущих на площадях проклятия, среди вшец, тухлой капусты и лихорадочного бреда о стеклянно-бетонных городах, вращающихся башнях Татлина и электрификации земного шара.
Единый от малых сих искушен. Обольщенный, обманутый, раздробленный душевно, Есенин ищет в себе этой новорожденной мировой правды, ищет в себе подхода, бунта, разинщины.
Только сам я разбойник и хам И по крови степной конокрад...
Милый, талантливый Есенин, никогда, сроду не были вы конокрадом и не стаивали с кистенем в голубой степи, — ведь только что еще вы говорили:
Буду петь, буду петь, буду петь
Не обижу ни козы, ни зайца...
И вдруг, ни с того ни с сего:
Я нарочно иду нечесаным
С головой, как керосиновая лампа, на плечах...
Но, ведь конечно, не приставив себе вместо головы керосиновую лампу, не скажешь:
О электрический восход,
16
Алексей Толстой
Ремней и труб глухая хватка,— Се изб бревенчатый живот Трясет стальная лихорадка...
Кому нужно, чтобы вы изо всей мочи притворялись хулиганом? Я верю вам и люблю вас, когда вы говорите:
...Стеля стихов злаченые рогожи, Мне хочется вам нежное сказать...
Но, когда вы через две строчки выражаете желание:
...Мне сегодня хочется очень Из окошка луну об... ть...
Не верю, честное слово... Милый Есенин, не хвастайте... Вас обманули, что луна — контрреволюционна... А"хул иганы", скифы, вращающиеся башни и поээобетоны превратились уже просто в уездный эстетизм. Станьте снова покрепче на землю, повторите:
...Я еще никогда бережливо
Так не слушал разумную плоть...
<Янв. 1922>
ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН. ТРЕРЯДНИЦА. ИСПОВЕДЬ ХУЛИГАНА.
Издательство "Имажинисты". Москва. 1921 г.
ФотоМ. С. Наппельбаума. 1926 г.
При рождении большого поэта вслед за традиционными феями, несущими поэтовы дары, приходит одна, последняя, редкая гостья; она ничего не дает, а что-то уносит, не разверзает пелену, а завязывает глухо узел жизни — это дар трагедии. И странно и страшно думать, что кудрявый беленький паренек, которому жить да жить, добро наживать, — испытал это ночное посещение.
У других трагичность — ясновзорность или неудачная биография, чересчур крепкая стенка и чересчур нежный лоб. Истоки трагизма Есенина вне его, в годах и мечтах, в раскольническом огне, который пожирает его любимую животной, когтистой, отчаянной, щенячьей любовью — "деревянную Русь".
Там, где камень, там другое, там чужая Россия, фабрики, митинги, диспуты, может, и красноглазая электрификация. Горят дрова —
18
Илья Эренбург
движется локомотив, но ведь дерево нежное, мягкое, хрусткое — гибнет, гибнет навек. "Вечер имажинистов". Грохочет Шершеневич. Полный сбор. Читал Есенин. Но, выйдя на Лубянскую, где заколоченные ларцы, снег и моченые яблоки на лотке пахнут деревней, завопил:
Хорошо вам смеяться и петь, Красить рот в жестяных поцелуях, Только мне, как псаломщику петь Над родимой страной "Аллилуйя".
Всюду он слышит этот запах, и в столице Руси чужд и затерян, как чужда и затеряна столица среди дикой Руси.
ГЙ	«
wPOCCIW
г ЙФНОЙвйь




Объявление о выходе трех книг С. Есенина в издательстве "Россия", Берлин. Опубликовано в газетах "Голос России” (Нью-Йорк), "Накануне" в мае — июне 1922 г. Книги не изданы.
Как в поэте-имажинисте не узнать "деревенского озорника"? И эти трагические обряды — глубокий поклон корове на вывеске мясной, и обтрепанный хвост клячи, проносимый "как венчального платья шлейф"!
Только в годы революции мог родиться поэт—Есенин. В ее пламенах немеют обыватели, и фениксом дивных словес восстают испепеленные поэты. Русская деревня, похерившая Бога и хранящая как зеницу ока, храм, схватившая свободу и спрятавшая ее вместе с керенками в сундучок, ревет и стонет в этих книгах. Город, потеряв, — обрел; деревня, обретя, — потеряла. Дышит на нее "железный гость", и она трепещет:
Оттого-то вросла тужиль В переборы тальянки звонкой, И соломой пропахший мужик
19
Сергей Есенин. Трерядница. Исповедь хулигана.
Захлебнулся лихой самогонкой.
Когда же вы поймете, церемонные весталки российской словесности, что самогонкой разгула, раздора, любви и горя захлебнулся Есенин? Что "хулиган” не "апаш" из костюмерной на ваших былых bal-masquc , а огненное лицо, глядящее из калужских или рязанских рощиц? Страшное лицо, страшные книги. Об этом оскале говорил в трепете Горький, и о нем писал в предсмертном письме Блок: "гугнивая, чумазая и страшная Россия слопала меня, как чушка своего поросенка”.
Но "любовь все покрывает", и такие слова находит Есенин для этой "гугнивой", что, страшась, тянешься к ней, ненавидя — любишь. И здесь мы подходим к притину, к преображению поэта. Кончается быт, даты, деревня, даже Россия — остается только любовь и Глагол. Ведь Есенин не только деревенский или русский поэт, он еще поэт:
Засосал меня песенный плен, Обречен я на каторге чувств Вертеть жернова поэм.
И в этом "песенном плену" он понял — "зачем?" — зачем и самогонка, и железный гость, и грустный Есенин на вечере в Политехническом музее.
Еще прежде (в "Сельском часослове"):
Все люблю и все приемлю, Рад и счастлив душу вынуть. Я пришел на эту землю, Чтоб скорей ее покинуть.
Теперь:
В сад зари лишь одна стезя — Сгложет листья осенний ветр. Все понять, ничего не взять Пришел в этот мир поэт.
Этим все оправдано, и видно, далеко средь голодных и угрюмых, средь ругающихся матерью и ползающих перед богачевским окладом на брюхе — идет Любовь, голая, пустая, которой ничего не надо, Любовь, ожидаемая тщетно разумными хозяевами и приходящая только к самосжигателям и блаженным погорельцам.
"Звериных стихов моих грусть" — говорит Есенин. Да, но есть мгновение, когда зверь возревновавший становится Богом.
<Янв. 1922>
* бал-маскарад (фр.)
МИХАИЛ ЦЕТЛИН СЕРГЕЙ ЕСЕНИН. ПУГАЧЕВ Русское универсальное издательство. Берлин <1922>.
Фото <1931 г.>
Когда кто-то из "эмигрантских" критиков позволил себе усомниться в таланте Есенина — "Накануне" возмутилось: как смеют развенчивать того, кто признан первым поэтом 150-ю миллионами населения России. А мы-то думали, что в России не существует всеобщего голосования. Вот идея, которую можно рекомендовать Луначарскому: советский режим ведь поощряет театр и изящные искусства, как это делали когда-то Николай I или Наполеон III. Только бы не занимались политикой. Почему же не устроить выборы первого русского поэта?
При таких выборах Есенин имеет шансы стать русским принцем поэтов. Недаром в нем есть некоторое сходство с "prince des poetes" Поль Фором: некоторая легкость однообразной манеры, неглубокая, но истинная певучесть. Лиризма больше у французского поэта, зато Есенин богаче образностью. Обязанности представительства его бы
* "король поэтов" (нем.)
21
Сергей Есенин, Пугачев.
тоже не испугали, недаром он воспевает цилиндры и фрак к ужасу другого поэта из народа, Клюева:
Говорят, что я скоро буду Знаменитый русский поэт.
Эти слова Есенина сбылись. Первый, не первый, но несомненно знаменитый!
И столь же несомненно талантливый. Из деревни, из своей крестьянской юности он вынес любовь к природе и много свежих образов. Как настоящий крестьянский мальчик, он влюблен в коров, в жеребят. О них его лучшие стихи, отсюда его метафизическое восклицание, вызвавшее много напрасного смеха:
Господи, отелись!
У него есть дар напевности, мягкой, как малороссийские песни. И добрая или злая фея положила ему в колыбель еще один дар, ценный и опасный, дар образности. Казалось бы, что выше этого дара?
Но образы хороши, только если строгий вкус вырывает в их богатом цветнике чертополох и сорную траву; когда лирическое чувство и творческая воля владеют ими. Иначе получается бешеная скачка троп и гипербол, порой захватывающих читателя, как в поэме "Инония", порой его просто раздражающих. Так было, когда поэт еще бессознательно следовал своей естественной склонности. Но когда он, не без помощи добрых людей, осознал свой дар и как "имажинист" стал его форсировать — получилось уродливое "jeu de societe” , погоня за нарочитыми, пустыми, ненужными образами. Есть немецкое выражение: сделать из необходимости достоинство. Из недостатка Есенина (чрезмерной образности) несколько менее талантливых поэтов попытались создать крикливую школу имажинизма.
Интересна эта школа не сама по себе, а по ее успеху в России. Есть, по-видимому, сейчас там в некоторых кругах болезненная жажда новизны. ’’Удивили мир злодейством” в политической области, неужели же не удивим в области культуры? И как дети, как дикари бросились на все, что блестит. Блестела ярко и стекляшка имажинизма.
Та же жажда новизны заставила прокричать Есенина, как создателя новой русской трагедии. Для этого достаточно было ему написать ряд сцен в стихах под названием "Пугачев”. В этих сценах есть обычные качества и недостатки Есенина. Есть в ’’Пугачеве” и удачные сравнения: "грядки, пенные от капусты”, в которых "ныряют челноки огурцов”, "птицы, привязанные к нитке дождя” или
О, Азия, Азия, голубая страна, Обсыпанная солью, песком, известкой,
"салонная игра" (фр.)
22
Михаил Цетлин
Там так медленно по небу идет луна, Поскрипывая колесами, как киргиз с повозкой.
Но плохо:
Воском жалоб сердце Каина Состраданью не окапить.
Или о странниках (хотя образ, как всегда, ярок):
Кто их сослал на каторгу Вертеть ногами Сей шар земли.
Или	4
Если Россия — пруд, То черными лягушками в тину Пушки мечут стальную икру.
Или Екатерина, разбившая "белый кувшин головы Парла". Или весть, которую мужики сосут "как большие коровьи сиськи4'; или характерно выдуманное:
Кустов деревянных табун Безлиственной ковкой звенит.
И таким языком, как настоящие имажинисты, говорят все герои трагедии. На это могут возразить, что и в трагедиях Корнеля или Елизаветинцев все герои говорят одинаковым искусственным языком. Это верно. Мало того, у Елизаветинцев есть даже некоторый имажинизм, avant la lettre чрезмерная пышность образов. Но беда Есенина не в этом, беда в том, что "Пугаче®" не содержит никаких элементов трагедии и что Есенин всей сущностью своей чужд трагизму. Не трагический набат, а скорее "малиновый звон бубенцов под дугой" — характерен для этого поэта.
1922
<здесь> воистину (фр.)
НИНА ПЕТРОВСКАЯ
С.А. ЕСЕНИН. СОБРАНИЕ СТИХОВ И ПОЭМ
Издательство З.И. Гржебина. Берлин, Москва, Петербург. 1922
Фото Эйхенвальд. Москва, 1905 г., ноябрь. РГАЛИ
Жаль, что нельзя пустить уэльсовскую "машину времени" задним ходом лет на десять назад, к эпохе расцвета и блеска русского символизма, и, вырвав оттуда какого-то человека, насыщенного, упившегося до отравления поэзией тех дней, погрузить его в гипнотический сон. А потом разбудить, изолируя от всяких промежуточных дорог между прошлым и настоящим, и дать прочесть сборник Есенина.
Что бы сказал этот "спящий, который проснулся", прочитав книгу поэзии, точно висящую в воздухе, опирающуюся лишь на силу самодовлеющего таланта да на буквальную "пастораль" своего прошлого?
Он бы, наверно, сказал: "Это чудесно, как чудесен бальмонтовский "гампак, цветущий в столетие раз", или комета, вдруг раскинувшая по небу лучезарный хвост.
И Есенин, действительно, чудо чудесной эпохи русской жизни,
24
Нина Петровская
умеющей сочетать в колоссальном размахе и гибель, и возрождение. Он плоть от плоти ее, но не рассудочный теоретик строительства новой жизни, а только поэт ее, запевший утром под немеркнущей лазурью русских полей.
Ее голубая чаша благодатно опускается над поэзией Есенина.
Это "голубое”, — стихия его простой, сотканной из музыки души. Оно расплескалось волнами в стихах, и Есенин не боится ни повторности, ни однообразия своих эпитетов; он ими пользуется не от скудости поэтической фантазии, а просто потому, что не хотел бы и не мог бы сказать иначе.
У него все синее и голубее: "синь” во взорах; "синие окна”, "синеющий залив", "голубая долина", "голубое поле", "голубая Русь", "голубая осень", "синие звоны", "синяя вьюга", "голубые глаза".
Земная ласковая "синь", образ его вечности, и сама природа. — вторая мать, — для него не бездушна, не костна, не тяжела, а воздушно легка в голубом покрывале.
Через природу, через молитвенно-созерцательное касание к Мировой Душе он приобщается к вечному источнику поэзии.
...Голубого покоя нити
Я учусь в мои кудри вплетать.
* * *
Я хочу быть тихим и строгим, Я молчанью у звезд учусь. Хорошо ивняком при дороге Сторожить в задремавшую Русь.
Пастух, овеянный "голубым покоем полей", вырезал из ветки свирель и запела она. Сгрудились вокруг звери и слушали эту песнь, зазвучавшую, может быть, в первый раз только для их темного сердца, и вероятно, тогда сам Есенин не знал, что потом ее будут слушать где-то в больших, далеких, чужих городах.
Есенин — певец русской природы в ее прекрасной статике, в ее гармонически напевном покое. Когда он говорит о природе, язык его приобретает совсем особую, символическую, почти религиозную точность:
Черная, потом пропахшая выть, Как мне тебя не ласкать , не любить! Выйду на озеро в синюю гать, К сердцу вечерняя льнёт благодать.
или:
25
С.А, Есенин, Собрание стихов и поэм
За темной йрядью перелесиц
В неколебимой глубине Ягненочком кудрявый месяц Гуляет в голубой траве.
Природа для него вся высветлена, ее ’’голубой покой” отражается на всем, что любит и хочет лйзбить душа. Но исчезнуть, раствориться в ее пантеистической безличности поэт, как Есенин, с обостренными личными началами, не может. Он из природы лишь исходит, он только ее благодарный, нежный сын.
В душе, насквозь пронизанцой лазурью, смягчаются острые углы личных и жизненных противоречий, ее не опьяняет тонкая отрава уязвленных чувств, она незнает демонических срывов в пустоту.
Буду петь, буду петь, буду петь Не обижу ни козы, ни зайца. Если можно о чем скорбеть, Значит можно чему улыбаться.
Потому мотивы современности не звучат в его напевах, как крик, как "скрежет зубовный”.
Когда Есенин с горечью говорит:
Город, город, ты в схватке жестокой Окрестил нас, как падаль и мразь —
веруя сердцем, что
Все же песню отмщенья за гибель
Пропоют мне на том берегу —
Он через несколько страниц снова улыбается и знает, что
С иными именами встает иная степь...
Образы революции в поэзии. Есенина не своеобразны. За ними слишком чувствуется торжественно тяжелая поступь Блока последних лет, Блока ’’Двенадцати”, пленившего его нарочитым, мастерским изломом стиха, ритмом, падающим, как свинцовые капли. Эти страницы сборника и юношеские поэмы, — иногда весьма дурного вкуса дерзания, целиком заимствованные от чуждых его таланту футуристических устремлений, — самые слабые в книге.
В сборнике есть самоцветы чистой воды, перлы в будущей короне
26
Нина Петровская
поэта: (...Если он сумеет носить ее!..) "Корова”, "Лисица” и "Песнь о собаке", которую хочется и, кажется, необходимо привести целиком:
Утром в ржаном закуте.,. Где златятся рогожи в ряд, Семерых ощенила су^а,; Рыжих семерых щенят.
До вечера она их ласкала, Причесывая языком, . И струился снежок подталый Под теплым ее животом.
А вечером, когда куры Обсиживают шесток; ' Вышел хозяин хмурый;1 Семерых всех поклал в'мешок.
По сугробам она бежала, Поспевая за ним бежать,1 И так долго, долго дрожала Воды не замерзшая гладь.
А когда чуть плелась обратно, Слизывая пот с боков, Показался ей месяц над хатой Одним из ее щенков.
В синюю высь звонко Глядела она, скуля. А месяц скользил тонкий И скрылся за холмом в полях.
И глухо, как от подачки;
Когда бросят ей камень в смех, Покатились глаза собаки Золотыми звездами в снег.
Чистый эпос вдруг расширяется, отодвигает все условные рамки и принимает в себя глубину глубочайшей волнующей лирики. И "Песнь о собаке” просто о "суке”, у которой по житейской простодушной жестокости утопили "семерых щенят4" звучит, как Requem.
Книга Есенина чудесна не по мастерству, не по манере, не по приемам, — ничем уже нельзя удивИТь людей, вкусивших русской символической поэзии В. Брюсова, А*. Белого, А. Блока, она чудесна
Реквием (лат.)
27
С. А. Есенин. Собрание стихов и поэм
полевой свежестью своих “голубых” песен, вдруг зазвеневших над "голубой Русью” летним утром.
Пусть где-то там ”и крик и стон и дым пороховой пусть едок" (А. Белый), — С. Есенин не сорвется, не упадет в мрачные бездны совершающейся мистерии. Он сам цветок, взросший на полях, вспоенных кровью — лучший образ своей эпохи.
1922
АЛЕКСАНДР БАХРАХ
С.А. ЕСЕНИН. СОБРАНИЕ СТИХОВ И ПОЭМ
Том первый. Издание З.И. Гржебина. Берлин. 1922.
Фото 1923 г.
Вышедший том стихов и поэм Сергея Есенина, являющийся уже первым томом ’’Собрания сочинений”, обнимает значительнейшую долю его творчества и заключает в себе зигзагообразный путь от тихих и спокойных юношеских поэм к вызывающей, бунтарской "Инонии”, к "Исповеди хулигана".
Подобно тому, как футуризм явился естественной необходимостью для освежения и выявления звука, — имажинизм был такой же насущно необходимой школой для освежения вымиравшего и истасканного образа. Однако имажинистам не удалось долго удержаться на высоте положения — они перетянули струну — и очень скоро их целебное новаторство оказалось не свежей струей в высыхавшее русло русской поэзии, а искусственным и утрированным акробатизмом. Акробатизм же в лучшем случае может играть роль паллиатива и потому вскоре сгруппировавшаяся в Москве кучка имажинистов, руководимая Есениным, единственным подлинным дарованием в созвездии
29
С. А. Есенин. Собрание стихов и поэм
Мариенгофов, Кусиковых, Шершеневичей ит.д., и поставившая образ краеугольным камнем своего творчества, уткнулась в невылазный тупик и пошла по линии перепевов нескольких сходных тем в различных вариациях, неизменно конструируя свой стих на один и тот же лад. Воспользовавшись приемами Есенина — "ученики" чисто внешне расширили его манеру, не прибавив к ней, впрочем, ничего нового — прокламировали программу *все для образа, все ради образа" и став более имажинистами, нежели он сам, рикошетом начали влиять и на него, отчего после естественности, ощущаемой в ранних периодах его творчества, стала выявляться известная надуманность, отягощающая повторность и подчас даже, ненужная, замедляющая риторичность. Этим в сильной степени тормозилась его первичная, природная динамичность. Вписав себя, как известная школа, на страницы истории русской поэзии, в настоящее время имажинизм уже безвозвратно отцвел и пошел по скользкому пути эпигонства.
Но стихи Есенина, "последнего поэта деревни", как он себя именует, будут всегда звучать и чаровать прелестью своей непосредственности, своей образностью и звучностью.
Прежде всего Есенин—ли^ик. Его родная стихия — чистая лирика без какой бы то ни было примеси, в глубине и сам имажинизм для него в известной мере бутафория. Есенин — л ирик, впадающий порой даже в сентиментальность. Хотя в его сентиментальности явно просвечивают ноты лукавства. Его "хулиганство” — явление чисто наносное, носит он его сегодня, как приклеенййй ярлык — из озорства, из жажды слыть оригинальным — завтра надоест, снимет — и мы не застрахованы, чтобы после этого не приклеил ой на себя позу эстетства. Предоставленный самому себе, он бы прошел спокойной и некрикливой дорогой.
Его надо еще ценить и как летописца последних лет жизни предреволюционной русской деревни. В томике стихов этого взъерошенного эпика можно найти больше материалов, чем в десятках диссертаций!
Наедине с собой пост Есенин:
Все встречаю, все приемлю.
Рад и счастлив душу вынуть. Я пришел на эту землю, Чтоб скорей ее покинуть...
В этом равнодушйи ко всему — в этом философском безразличии таится его настоящее "я".
Начало поэтической его деятельности — некое послушничество. "Пойду в скуфье смиренным иноком"... — поет он в "Радунице". Тишь, кротость, непритязательность, примитивная, слегка лубочная религиозность — таковы основные моменты его первых вещей.
Я поверил от рожденья В Богородицый Покров...
30
~______Александр Бахрах
Ему всюду мерещится незримый Христос, голодный Спас. Тогдашний лейтмотив:
Я хочу быть тихим и строгим Я молчанью у звезды учусь.
Любимые пейзажи: тихий, безоблачный вечер, сумерки; любимые краски: нежные, ало-закатные. Никогда не живописует он грозы — только послегрозовую радугу.	’
Я молюсь на алы зори...
Я сегодня влюблен в этот вечер,
'летний вечер голубой", "вечерняя благодать" — постоянные его выражения.
Но уже вскоре начинается преображение. Начинает влиять город. Распознаются моменты накипающей революции и грядущего своеобразного богоборчества. Сначала едва слышно:
А там за взгорьем смелым Иду, тропу тая,	,
Кудрявый и веселый, Такой разбойный я.
Долга, крута дорога, ;
Несчетны склоны гор, Но даже с тайной Бога * Веду я тайно спор.
Уже начинают западать мысли о Новрм Назарете.
Верю: завтра рано Чуть забрезжит свет Новый над туманом Вспыхнет Назарет.
И дальше:
В мужичьих яслях Родилось пламя К миру всего мира Новый Назарет Перед Вами ,	/
Уже славят пастыри	.
Его утро Свет за горами...
Из-под подрясника келейного црдоуцшика выступает буйство, та-
31
С.А Есенин. Собрание стихов и поэм ившаяся удаль выползает наружу. И чем дальше — тем сильней, самоуверенней и хвастливей.
Говорят, что я скоро стану
Знаменитый русский поэт...
Городу сыплются проклятья — на нем уже "цилиндр", но в нем живо тяготение к деревне. Происходит борьба двух начал: деревни — шири, буйства, "хождения босиком" и города — хулиганства, "лакированных башмаков".
Революция втягивает его в свою центростремительную воронку. В ней ощущает он недостававшую ему в оковах городских стен — ширь и стихийность.
Убита вера:
Залаял медный груз, И пал, сраженный пулей, Младенец Иисус...
И звонким эхом раскатывается протяжный вопль, обращенный как к равному к... пророку Исайе:
Время мое приспело.
Не страшен мне лязг кнута, Тело, Христово тело, Выплевываю изо рта...
Вместо Китежа, вместо Радонежа строится Инония, своя, самосоз-данная. И лириком, претворявшим в созвучия закатно-нежные краски, овладевает пророк — и уже Есенин не шепчет, не говорит, не поет, не кричит — а вещает по-библейски:
Обещаю Вам град Инонию Где живет Божество живых.
Но зов этот немощен — это не безверие, а ересь. Удаль только ради удали, она не органична, это опять-таки только известная поза. Потому он и срывается.
Но залог к спасению у него есть. Это то, что:
Так хорошо мне вспоминать
Заросший пруд и хриплый звон ольхи, Что где-то у меня живут отец и мать, Которым наплевать на все мои стихи!..
Это спасет его — чувство, что и ему самому подчас "наплевать" на все это — это помимо его — поэзия наитием, ибо в поэзии он —
32
Александр Бахрах
Моцарт. Слишком больно было бы думать, что вдохновение его истощается, что блекнут краски, что ему уже не вылезти из тупика. Вместе с ним понадеемся, что —
Ничего, что споткнулся о камень. Это к завтраму все заживет.
1922
РОМАН ГУЛЬ
ЕСЕНИН. ИЗБРАННОЕ
Государственное издательство. Москва. 1922.
О Есенине часто говорят: "какой же он имажинист!" Многие критики пытаются отделить Есенина от имажинизма, как поэтического направления. Думаю обратное: "имажинизм" — органическая стихия Есенина, создавшего это направление.
Структура имажинизма не сложна: примат "образа" (image) над остальным поэтическим материалом. Творчество Есенина ничем не согрешит против такой теории. Образ — его стихия. И свой "поэтический глас" он сам изумительно определяет:
И невольно в море хлеба Рвется образ с языка: Отелившееся небо Лижет красного телка.
Сергей Есенин безусловный, ярый и яркий имажинист!
Символист Белый воспринимает слово лишь как "звук". Цветовая сторона ему не видна. У имажиниста Есенина "цвет" почти побеждает все. У поющего рязанского парня в руках еще и кисть. У него, слава Богу, не колоратура, а песенность. У него не "поставлен" голос. Он, как цыган, душой поет. И если колоратура враждебна "живописности", то песенность с живописной образностью в дружбе.
Гой ты, Русь, моя родная, Хаты — в ризах образа... Не видать конца и края — Только синь сосет глаза.
Вот череда меж песней и живописью образа.
Правда, очень редко у Есенина, но бывает: "образ в своей живописной красочности становится настолько тяжел, массивен, что ломает строфу, выпадая из нее.
Схимник-ветер шагом осторожным Мнет листву по выступам дорожным, И целует на рябиновом кусту Язвы красные незримому Христу.
34
 Роман Гуль
"На рябиновом кусту язвы красные" — кровь, кармин, отстраняя все, выступают из строфы, гнут ее.
Порой от переобремененности образом строфа мякнет, теряет металл, не звучит.
О красном вечере задумалась дорога, Кусты рябин туманней глубины Изба-старуха челюстью порога Жует пахучий мякиш тишины.
Но это лишь частные неурядицы "живописности" и "песенности". Они редки. Слишком крепко срослись они в Есенине. И о чем бы он не запел — о полях, о лесах ли, о любви, ветре, о вечере — всегда великолепны узорные песни молодого гусляра.
Я покинул родимый дом, Голубую оставил Русь. В три звезды березняк над прудом Теплит матери старой грусть.
Золотою лягушкой луна Распласталась на тихой воде. Словно яблонный цвет, седина У отца пролилась в бороде.
Я не скоро, не скоро вернусь!
Долго петь и звенеть пурге Стережет голубую Русь Старый клен на одной ноге.
И по музыке своих песен и по темам песен — Есенин не европеец. Он — восточник, из "Евразии". Это многим нравится. И в этом есть прелесть. Но еще лучше, когда вдруг из русского рязанского парня выглянет пращур-язычник. Когда заговорит Есенин языком древнего земляного эроса.
Хороша ты, о, белая гладь!
Греет кровь мою легкий мороз. Так и хочется к телу прижать Обнаженные груди берез.
О лесная дремучая муть, О веселье оснеженных нив! Так и хочется руки сомкнуть Над древесными бедрами ив.
Эти дивные древние песни пантеистического эротизма пронзают
35
Есенин. Избранное
всю лирику Есенина. Они его сила и собственность в музее русской поэзии.
Есенин — могучий русский лирик с исключительным даром чувства. И не надо убегать ему из песенного плена. Не надо искать попытки к освобождению "Инонией" и "Пугачевым" от своей же силы — лирики. Его поэмы — "нетяжелы". Эта же прекрасная книга, —"томов премногих тяжелей".
<1923>
К. МОЧУЛЬСКИИ
МУЖИЧЬИ ясли (О творчестве Есенина)
Фото <1931 г>
Все стихи Сергея Есенина — песни одной большой поэмы. Отдельные сборники ’’Радуница”, ’’Голубень", "Преображение", "Трерядни-ца", "Господи отелись", "Инония" и другие — только главы ее. Замысел могучий, план простой, тема — едина. Годы, разделяющие циклы стихотворений, не изменяют общего построения. Бесконечно, неустанно повторяется однообразный напев, проходит по всем ладам, то усиливается, то ослабевает. Вбирая в себя все звуки, окрашивает их однотонно. Мелодия управляет ровным, мерным течением ритмов. И это единство — упорная, напряженная сосредоточенность на одном. Есенин — пророк и его поэма о России должна быть новой Библией:
Так говорит по Библии Пророк Есенин Сергей
(" Инония" ).
Поэзия может не считаться с временной перспективой. Время,
37
Мужичьи ясли
когда Бог говорил с пахарями и пастухами не было, а есть. Этот избранный народ, стоящий во всех делах своих перед лицом Господа, живет и поныне в "деревянной" России. Для него быт и религия — одно, труд освящен верой, а житейский обиход складывается в обряд. Он творит мир, с наивной мудростью одухотворяя природу, обожествляя стихии. Его воображение — могуче и первобытно. Он мыслит образами, живет в мифах. Русский пастырь Есенина — создание искусственное. Автору не удается убедить читателя в своей примитивности и "библейской непосредственности". Сколько он ни кричит о том, что он деревенский парень, последний поэт деревни и хулиган, сколько он ни озорничает и ни грубит — все это ни к чему. Спокойной важности древнего патриарха у него столько же, сколько у его учителя Маяковского. А подделки под звериную шкуру и пророка Исайю — всегда неудачны. Есенин слишком нервен, чтобы до конца донести тяжелое благолепие своего вымысла. Иногда ему трудно удержаться, чтобы не похвастаться:
Бедные, бедные крестьяне... О, если б вы'понимали, Что сын ваш в России Самый лучший поэт!
Совсем, как Игорь Северянин!
К счастью, такие признания редки: первые сборники его, на которых лежит благородная печать Александра Блока, проникнуты упрямой верой в созданный им мир. Поэт ограничивает свои художественные средства: в технику стиха, усвоенную им от Кольцова, Ал. Толстого и Блока он не вносит нового. Он творит в ритмических формах прошлого. И новая "мифология" выглядит в этом утонченно-культурном обличии довольно странно. Словесный материал, слегка расцвеченный провинциализмами и архаизмами, не соответствует мелодии. Представьте себе былины, написанные гекзаметром.
Излюбленный — и быть может единственный — прием, которым оперирует Есенин — метафора. Он как будто специализировался на нем. У него огромное словесное воображение, он любит эффекты, неожиданные сопоставления и трюки. Здесь он — неисчерпаем, часто остроумен, всегда дерзок.
Мифология первобытного народа должна отражать его быт, об этой "апперцепции" говорится и в учебниках эстетики. Скотовод воспринимает мироздание сквозь свое стадо. У Есенина это проведено систематически. Вот несколько примеров: "Ягненочек кудрявый — месяц гуляет в голубой траве... бодаются его рога". "Вздрогнувшее небо выводит облако из стойла под уздцы". "И невольно в море хлеба рвется образ с языка: отелившееся небо лижет красного телка". "Тучи ... ржут, как сто кобыл". "Небо, словно вымя, звезды, как сосцы". "Я люблю, когда синие чащи, как тяжелой походкой волы, животами, листвою хрипящими, по коленкам марают стволы". Так и осень пре
38
К, Моч улье кий
вращается у него в "рыжую кобылу", которая запрягается в сани. Острота этого, я сказал бы, зоологического претворения мира, притупляется очень скоро. Удивляешься изобретательности, но когда узнаешь, что и ветер тоже "рыжий", только не жеребенок, а осленок, это уже перестает радовать.
Более тонко проведен другой ряд метафор; быстрыми, всегда неожиданными переходами из одной плоскости образов в другую, — из религии в быт и из быта в религию, поэт пытается снять разделяющую их грань: русский пейзаж становится храмом, убогий и унылый крестьянский быт — богослужением в нем. Подмена живописи иконописью, растворение крестьянского быта в "литургии" определяют собой всю систему образов. Контуры Христова Лика слагаются из линий полей, оврагов, лесов: рисунок, данный Блоком в "Стихах о России" бережно сохраняется Есениным. Он только разрабатывает детали, подчеркивает неуловимые штрихи, нагромождает параллели. Его пейзаж слишком вырисован, перегружен, натуралистичен. Тождество: "природа России — Богородицын покров" распространяется на все мелочи. Поэт считает себя обязанным каждую березу, каждую поросшую мхом кочку интерпретировать мистически. Приемы чисто словесные: кропотливо записывается "земной" вид: деревня, гумно, поле, но он весь — сквозной: через метафоры просвечивает небо. Вот пример:
Под соломой — ризою
Выструги стропил, Ветер плесень сизую Солнцем окропил.
Здесь грузный реализм описания заслоняет еще заключенное в нем священнодействие: "Риза" и "окропил" смутно на него намекают.
В других стихах эта "литургичность" природы выявляется полнее. Сопоставим несколько образов: "Звенят родные степи молитвослов-нымкъъътыл", "Мир вам, рощи, луга и липы", "Литии медовый ладан". "Я пришел к твоей вечерне, полевая глухомань", "Ты, как я, в печальной требе... о розовом тоскуешь небе". "Выплыл мрак. Чудотворные мощи он принес на крылах", "Заря молитвенником красным пророчит благостную весть". "За прощальной стою обедней кадящих листвой берез". Поэтому и звезда горит "свечкой" ("свечкой чисточетверговой над тобой горит звезда" или "Вечер синею свечкой звезду засветил"), и ночной холодок стелется "синею рясой" и ветер, "панихидный справляет пляс", и поэт не просто пьет воду, а "причащается у ручья". Впрочем, мистика Есенина дальше словесного эффекта не идет. В его "обрядности" — нарочитость не искупается пафосом веры. "Церковность" вмещает слишком уж много и ей не доверяешь. Читаю о том, что:
У лесного аналоя
Воробей псалтырь читает
39
Мужичьи ясли
и это меня нимало не умиляет. Слышу о том, что
Пухнет божье имя В животе овцы
и это кажется мне чудовищной безвкусицей. У Блока — Христос ходит по голым русским степям, плывет, распятый, по глади ее свинцовых рек в ’’цепях и розах”, стоит за окошком тюрьмы, ведет двенадцать разбойников сквозь снежную вьюгу. Есенин варьирует эти мотивы. ”3а горой нехоженной, в синеве долин снова мне, о Боже мой, предстоит Твой Сын”. Он спрашивает себя: "В каждом страннике убогом нс помазуемый ли Богом стучит берестяной клюкой?” И верит, что "Господь — нищий с клюкою железной”. Особенно напоминают Блока стихи:
И целует (ветер) на рябиновом кусту Язвы красные незримому Христу.
Концепция Есенина завершается пророчеством. В нем — объяснение и его мифологии и его ’’богослужения”. Россия — Назарет: в ’’мужицких” яслях рождается Христос. Живописные — все эти телята, кобылы, ослята — склоняют колени перед Иисусом. Оттого и звуки сливаются в молитву и движения торжественны, как церковный обряд. В мире совершается таинство.
Верю: завтра рано Чуть забрезжит свет, Новый под туманом Вспыхнет Назарет. Новое восславят Рождество поля.
Революция показалась поэту исполнением этого пророчества. В сборнике ’’Февраль” он восклицает, ликуя:
В мужичьих яслях
Родилось пламя
К миру всего мира!
Новый Назарет перед вами.
Исполнились сроки, сбылось писание: избранный народ — ’’чудотворец”, ’’широкоскулый и красноротый” принял в свои ’’корузлые руки” Младенца. Значит правда, что ’’деревянная Русь” — рай, что русский мужик — священен и величав, как библейские пастыри. Вот ’’рыжий дед” автора сидит под Маврикийским дубом и
Светится... шуба
Горохом частых звезд.
40
К. Мочульский
После дней крови — Страстей Господних — должно наступить "Преображение” русской земли. И неожиданный финал: в поэме "Мнения, написанной немногим позже, Есенин, кощунбтвуя, отрекается от Христа и проповедует "иное учение":
Наша вера — в силе
Наша правда — в нас!
<1923>
НИКОЛАИ СВЕТЛОВ
"СТИХИ СКАНДАЛИСТА"
Нежность и печаль, соединенные с озорством хулигана, трогательная, почти девичья религиозность с отвратительным богохульством...
Удивительная книга!
Сергей Есенин любит деревню, проселочную давнюю Русь; как художник он весь в деревенском пейзаже. Природу он воспринимает по-мужицки, по-крестьянски — бытом села ’’отдают" все его образы, все его метафоры. Волосы девушки ему кажутся овсяным снопом, мельница "навастривает мукомольный дух", месяц "под уздцы" выводит облако.
Любовь к деревне, ко всему деревенскому у Есенина столь же напряженная, как и у учителя его — Николая Клюева. Но последний цельнее; пусть "бревенчатый живот" деревни "трясет стальная лихорадка" — Клюев отгораживается от нее поморскими лесами и болотами. Он уходит к былому, к скитам, — в ту сказочную святую Русь, где святой Никола и другие святители так часто "запросто захаживали" в избу правильного помора —t сектанта, не брезгуя испить ключевой воды из берестового мужицкого ковша.
Драма Есенина глубже. Он, любя умирающую деревню, в плену у города. Хоть и сладко ему:
...вспоминать
Заросший пруд и звонкий стон ольхи, Что где-то у меня живут отец и мать, Которым наплевать на все мои стихи, —
город окончательно захватил его в свои оболыпевиченные лапы, и:
...Теперь решено! Без возврата!
Я покинул родные поля.
Уж не будут листвою крылатой Надо мною звенеть тополя.
Отход поэзии от деревни, от сельских красот и сельской тишины, как известно, начался давно: с распадом дворянско-помещичьего быта. Мотив тоски о природе, тоски как следствия разрыва с нею не нов на фоне всеобщей урбанизации искусства. В устах Есенина, "последнего поэта деревни", он интересен как отражение в искусстве распада уже не дворянской России, а крестьянства, подавляемого городом, уничтожаемого как класс.
Распад этот патологичен. Гибель деревни и уход — куда?— В бродяжничество, в босячество, в хулиганство:
42
Николай Светлов
Город, город, ты в схватку жестокой Окрестил нас, как падок и мразь, Стынет поле в тоске волоокой Телеграфными столбами давясь...
И дальше:
О привет тебе, зверь мой Любимый! Ты не даром даешься ножу. Как и ты, — я, отвсюду гонимый, Средь железных врагов прохожу,
Как и ты, — я всегда наготове, И хоть слышу победныйрожок, Но отпробует вражеской крови Мой последний, смертельный прыжок!
Порвана кровная связь с тем, чем жил художник, и Есенин, поэт деревни, уступает место Есенину-скандалисту и хулигану, вкрапли-вающему в свои стихи строки, столь грубые, столь отвратительные, что ни одно издание не решится их цитировать.
В этих строках — острая, но еще слёйая ненависть, глаза злобы едва различают очертания своего врага. Все же пелена неведения уже сброшена... Что-то страшное свершается С поэтом. Вместо прелестных в грусти своей и яркой образности деревенских песен встает, жуткая "Москва кабацкая", отдаленно напоминающая переходами на песенный простонародный ритм — "Двенадцать" Блока. В ней бушует не революционная стихия великолепной* блоковской поэмы, но уже скользят какие-то подреволюционные, глубоко разрушительные силы...
Известный московский критик А. "Веронский посвятил "Стихам скандалиста" подробную статью, где пытался объяснить появление этой книги... нэпом и мрачным уклоном московской художественной богемы в кабацкую жизнь. Все же он отнесся к стихам Есенина очень серьезно, усмотрев в них "печальное знамение времени".
Но мы думаем, что "Стихи скандалиста" — не результат упадочных нравов московской богемы, всегдДй везде одинаковой, и не нэп надо винить в хулиганском (как школй/что ли?) уклоне лирики части московских поэтов. В этом виноват тупик, куда пронизавшая искусство коммунистическая тенденция гонит поэзию. Темы сужены заданиями "пролетарской полезности", романтизм изгоняется как "мелкобуржуазное бунтарство", возможность, по выражению Гумилева, "влечь сердца к высоте" — у поэзии отнята: остается Лишь пропаганда коммунистических идеек, к которой искусство понуждается, но которая обескрыливает самого темпераментного мастера. Не это ли понуждение превратило поэта Маяковского 1917 года в унылую советскую фельетонную клячу наших дней.
43-
Скандалист
Критик-коммунист, конечно, должен был проглядеть истинную разгадку явления. А она дана самим Есениным, она есть в самой поэме "Москва кабацкая". Вот она:
Жалко им, что октябрь суровый
Обманул их в своей пурге, Но уж удалью точится новый Крепко спрятанный нож в сапоге.
Это поет деревня, обреченная большевиками на гибель, это народ сопротивляется коммунистическим нажимам, отстаивая свою веру и свою волю. Новая удаль накапливается в оторванном от привычного быта бездомном бродяге-хулигане — не крестьянине и не рабочем, — еще тоскующем в кабаках, но уже разглядевшем "в суровой пурге октября" очертания своего смертного врага.
Это показал нам С. Есенин в своих "Стихах скандалиста". И в этом заслуга книги.
<1924>
МИХАИЛ ОСОРГИН
"ОТГОВОРИЛА РОЩА ЗОЛОТАЯ»" (Памяти Сергея Есенина)
Покончил с собой прекрасный поэт Сергей Есенин.
Не только безвкусицей, но и неуважением к памяти покойного было бы пользоваться его последним трагическим жестом для политических намеков и выводов. Если Есенин ушел из жизни, значит она утратила для него силу страстного притяжения, какую имела прежде, значит он исчерпал для себя и ее радости и ее огорченья. Пусто стало — и он ушел, и никто ему не судья, как никто не мог быть советчиком. И хотя умер он молодым, слишком молодым (29 лет), но от жизни он успел взять все, что мог, хотел и был способен. Да и трудно было представить себе Сережу Есенина не только пожилым, но и совсем взрослым.
Обычная и принятая характеристика Есенина: талантливый поэт и хулиган. Последний эпитет он дал себе сам и от него не отказывался. А так как он был из семьи крестьянской и хулиганил соответственно уровню своего воспитания и развития, то ему вменялось в сугубую вину то, что в прежнее время поэту пушкинской поры из светской золотой молодежи часто ставилось почти в заслугу и уж во всяком случае прощалось. Можно одно сказать: от хулиганства Есенина никто никогда не страдал, кроме него самого.
45
"Отговорила роща золотая..."
Каким он был поэтом — п0о то напишут поэты и критики поэзии. Для меня же Есенин был — среди живых и творящих — самым большим и чистым, подлинным, настоящим русским поэтом его поколения. Вероятно, на поэте л ежит много обязанностей: воспитывать нашу душу, отражать эпоху, улучшать и возвышать родной язык; может быть еще что-нибудь. Но несомненно одно: не поэт тот, чья поэзия не волнует. Поэзия Есенина могла раздражать, бесить, восторгать — в зависимости от вкуса. Но равнодушным она могла оставить только безнадежно равнодушного и невосприимчивого человека. Стихи же его последних двух лет, не все, но многие, большинство (особенно — "Москва кабацкая") волновали таким высоким волнением, какого давно уже не дают нам переживать другие поэты. Пусть Пастернак создал или создаст новую школу поэзии, пусть Ходасевич "привил классическую розу к советскому дичку" им и прочим почет и уважение, — но на простых и чутких струнах сердца умел играть только Сергей Есенин, и, после Блока, только etp Поэзия ощущалась, как дар свыше, как то, за что можно простить не одно "хулиганство". Я говорю не о "литературщине", не об Одном содержании его стихов, а об его поэзии, о том, что под этиМ словом понимаю и считаю правильным понимать.
Вряд ли многие из здешйих, зарубежных знали Есенина лично; он "расцвел" в революции, а до нее был известен мало. Характеризовать его, как человека, в такую минуту неуместно. У него было чистое и отличное сердце, русское, широкое и свободное, — вот все, что я могу и хочу сказать сейчас. Его трудно было не любить.
Лучше всех знал себя 1глучше всех сказал о себе сам Есенин. И лучше всех объяснил он лежавшую на нем "роковую печать" тем, что он хотел повенчать "розу белую с черной жабой", что он "похабничал и скандалил для того, чтобы ярче гореть". И этот внутренний разлад сердца и ума, чистоты и порока, веры и безверия, поэзии и хулиганства, — он сумел выразить изумительными строками признания:
Стыдно мне, что я в Бога верил, Горько мне, что не верю теперь.
"Чертей" в своей душе он не отрицает, но он знает и то, что —
...коль черти в душе гнездились, — Значит ангелы жили в ней.
В сознании этой путаницы в душе поэта — веры и безверия, Божьего дара и кабацкого разгула, — он оставил нам строки своего завещания, обращенного к тем, кто будет свидетелем ухода его многогрешной души:
Вот за все эти веселые мути, Отправляясь с ней в край иной — Я хочу при последней минуте
46
Михаил Осоргин
Попросить тех, кто буд$г со мной, —
Чтоб за все за грехи мои тяжкие, За неверие в благодать, Положили меня в русской рубашке Под иконами умирать,..
Но сам он выбрал и принял смерть иную... Поэтически-покаянны-ми словами С. Есенин в последнее время сам себя "вывел из моды". Он это знал и, по-видимому, считал свою поэтическую карьеру вообще завершенной. Его позднейшие стихи полны грусти неподдельной и чувств осенних. Я закончу отрывком из прошлогоднего его стихотворения "Отговорила роща золотая..."
Не жаль мне лет, истраченных напрасно, Не жаль души сиреневую цветь.
В саду горит костер рябины красной, Но никого не может он согреть. Не обгорят рябиновые кисти, От желтизны не пропадет трава. Как дерево роняет тихо листья, Так я роняю грустные сдрва.
И если время, ветром разметая,
Сгребет их все в один ненужный ком, —
Скажите так, что роща золотая Отговорила милым языком.
Менее года тому назад Сергей Есенин женился. Его вдова — внучка Льва Толстого.
Конец декабря 1925
СЕРГЕИ ГОРНЫЙ
ЕСЕНИН
Как странно. Было это месяц назад. В каком-то "большевистском" журнале прочел: Есенин. Сперва скользнул глазами — потом вдруг словно что-то с мягкой властностью остановило, приблизило, придержало. Прочел еще раз, уже сдаваясь. Еще и еще, совсем покоряясь, уже в тревоге, уже в ответной скорби.
Строчки были странными, пророческими. Точно шутливо говорил с собой, чуть (самую малость) с издевкой — но с такой страшной тоской, так "невтерпеж"...
Взял ножницы, вырезал эту узенькую полоску стихов. Всего одна только полоска.
Гори, звезда моя, не падай, Роняй холодные лучи. Ведь за кладбищенской оградой Живое сердце не стучит.
Ты светишь августом и рожью И наполняешь тишь полей Такой рыдалистою дрожью Неотлетевших журавлей.
48
Сергей Горный
И голову вздымая выше, Не то за рощей, за холмом Я снова чью-то песню слышу Про отчий край и отчий дом.
И золотеющая осень, В березах убавляя сон, За всех, кого любил и бросил, Листвою плачет на песок.
За эти недели как часто брал эту узенькую, отложенную в сторону полоску стихов и читал, — и мгновенно в сердце вскипало что-то ответное, тревожное. Точно настораживался, прислушивался.
И вот услышал.
Такая простая черная, жирным набранная строчка:
"Покончил с собой известный поэт Есенин".
Всмотритесь, вчитайтесь. В последних строчках есть пророческий напев. Точно ветви, — выгнувшись, — стонут эти строчки.
Здесь не простая ’’изобразительность”, даже не просто вдохновенность. Эти строчки, — решительно просящиеся в хрестоматию — за гранью "простого” творчества. В них ясновидение. В них сила, которая даром не дается. Она обрекает того, кем овладела. С отчаяньем, словно ударяясь (даже слышно!) падают эти строки — листья-слова на песок. "За всех, кого любил и бросил". Золотая осень. Прощается. "В березах убавляя сок".
Только четыре строчки. В них — безысходность. В них безнадежность. Там жить невтерпеж.
И уже задолго до выстрела (последний стих Есенина "За отчий край и отчий дом") о том же сказали его четыре строчки:
Я знаю, знаю. Скоро, скоро.
Ни по моей, ни чьей вине
Под низким траурным забором
Лежать придется также мне.
Так говорит он дальше.
Ни по моей, ни чьей вине.
В этом горестная резиньяция, — (не итог ли революции? Не признание ли ее неотвратимости? "Никого обвиноватить нельзя” Платона Каратаева).
И в пророческих словах о низком траурном заборе и в ритме покорности "знаю, знаю” — "скоро, скоро" страшное до осязания предвиденье.
Вот теперь она пришла, эта черная строчка. И забор. И траур. И случилось это "скоро, скоро".
В эту минуту тайны — разве смеешь вспоминать, что о нем пере-
49
Есенин
Раз бродили с ним по Москве, снег навален с боков террасами, На какой-то кривой версте завернули в "Стойло Пегаса".
И в дыму под стук кастаньет, он читает "Москву кабацкую", был во фрак и цилиндр одет, под манеру одну залихватскую.
"Мы с Москвой стережем друг друга, нацелившись, как два стрелка, я хочу ее сделать другом, а она из меня врага".
И под ржавым, слепым фонарем, На трубе он повис мишенью, удавился поэт рукавом на полу отпечатавшись тенью.
Иосиф Левин, "Человек в цилиндре". Поэма С.А. Есенину Нью-Йорк. 1949
И.М. Левин. Есенин в гробу. Рисунок. 31 декабря 1925 г.
50
Сергей Горный
кликалась холодно-любопытствующая хроника газеты, говорила о за-бубенности, топоте, гомоне, гике. Может быть, ему давно уже было невтерпеж.	*
Там одаренным, отмеченным Божьим дыханьем — жить нельзя. Они уходят. До ухода — они маются. Видят наперед свою смерть. Ибо вокруг — смерть.
Погаснет ласковое пламя И сердце превратится в прах, Друзья поставят серый камень С веселой надписью в стихах.
Но погребальной грусти внемля, Я для себя сложил бы так: — Любил он родину и землю, Как любит пьяница кабак.
Вот она где — горечь. Горькая — полынь — любовь.
Эта смерть, может быть, самое громкое осуждение большевизма.
Вольному, светлому, Божьему духу там невтерпеж.
Может быть, потому сперва и голосил, и топал, и даже буянил. Волюшки вольной искал.
Затем затихло 'ласковое сердце". Прислушался глубже.
И там в глубине встала золотеющая осень. За всех, кого любил и бросил — она листвою заплакала на песок. Встала Русь молитвенной осеннею картиной Нестерова. И из Руси, из жизни он ушел.
...Духу нет места в СССР.
Духу, любившему свой "отчий край и отчий дом".
Духу, знавшему уже за месяц о низком траурном заборе. Любившему мучительной любовью забвения "родину и землю". Вот оно, наступило, полное забвение.
Ведь за кладбищенской оградой Живое сердце не стучит.
Конец декабря 1925
АЛЕКСАНДР ЯБЛОНОВСКИИ ЕСЕНИН
Фото. РГАЛИ.
Пьяный, дикий, разнузданный и морально растерзанный, но талантливый, несомненно талантливый...
Невероятный кощунник, отъявленный нахал, нестерпимый забияка и хулиган с головы до ног. Но с надрывом, с тоской, с тайной слезой и с пьяным рыданием...
Это был один из тех озорников, которые, придя в гости, любят срывать со столов скатерть со всеми бутылками, рюмками, тарелками и соусами...
Сорвет, а потом сядет в уголок и заплачет... Или песню со слезою запоет:
Две гитары за стеной Жалобно заныли...
Такой человек, как Есенин, мог выстрелить в икону ил ” ’’причастие”, а потом ночью повалиться на колени и плакать пьяным, тезами пред распятием...
Все мог.
52
Александр Яблоновский
Мог слагать гимны в честь советской власти, но мог и "жидов" бить.
Мог подняться до настоящего вдохновения, но мог упасть и до стихотворной матершины...
С пьяных глаз женился на старой женщине.
С пьяных глаз поехал в Америку, но из американских впечатлений помнил только один эпизод: как его били.
— Какие-то, понимаете, два джентельмена в тугих воротниках и с перстнями на пальцах... Пришли за кулисы и стали мне накладывать... Очень здоровы драться эти американцы! Шею так накостыляли, что лучше быть не может!..
— А правда ли, что ты жену бил в Америке и что полиция даже прибежала?
— Вот уж не помню... Но едва ли, впрочем, ножкой от стула...
С именем Есенина как-то само собой связывается представление о нестерпимом скандале:
— Полиция, драка, дом терпимости, протокол, женский визг и дребезжание разбитых стекол...
Но зла в душе, но сосредоточенной, острой ненависти у него не было и в помине.
Даже жен своих (а Есенины очень любят жениться) такие люди бьют не со зла, а с пьяных глаз.
И о женитьбе своей они объективно рассказывают с каким-то публичным юмором:
— Утром, понимаете, просыпаюсь и думаю, что такое за история с географией? Комната приличная, постели приличные, и я на постели лежу. Куда это, думаю, угораздило меня вчера? Должно быть, учреждение это приличное и дорогое, еще хватит ли денег расплатиться? Как смотрю, приличная дама входит и кофий на подносе несет: "Доброго утра, муженек..." Оказывается вчера женился...
Но не все же скандал, но не все же драка, "мочемордия" и полиция...
Было и творчество у этого бедного малого, была и душа, которая улыбалась, был талант, который горел настоящим огнем. Ведь талант — это подарок судьбы: он может очутиться и в суме нищего и за обшлагом хулигана.
Нужды нет, что Есенин топил свое дарование в вине и не умел "носить" свой талант (талант, как и одежду, можно носить, но можно и таскать). Но что он был отмечен, но что он был из числа званных и избранных — это не подлежит сомнению.
Это несчастие и его проклятие составляло дурное общество. В обезьяньих лапах большевизма и советчины он чувствовал себя, как гость в публичном доме.
Его хвалили, его ласкали, его отметил "сам Троцкий"... Но чем больше хвалили, тем сильнее было желание сорвать скатерть с советского стола...
И еще не хватало Есенину (до ужаса не хватало!) школы.
Если бы он жил среди людей, а не среди коммунистической знати, и если бы его талант развивался не на сквозном ветру кабака, а в
53
Есенин
настоящей литературной школе, то вероятно, из него вышел бы второй Горький.
Но Горькому повезло, а Есенину не повезло.
Горький получил выучку у буржуев. Буржуазная литература и буржуазные писатели поддерживали его, лелеяли его дарование и носились с ним, как с писаной торбой.
А бедный Есенин был брошен судьбой в помойную яму большевизма. У него не было руководителей, а были льстецы. У него не было школы, а была партия межеумков. Короче сказать, это был колокольчик, подвешенный на шею советского осла.
И оттого такой печальный, нелепый, жалкий конец^
Веревка...
Перерезанные жилы.
Стихотворение, написанное кровью...
Конечно, советский осел не поймет, почему с его шеи упал колокольчик...
Но пора уже и понять...
Ведь, это, милостивые государи, уже третий поэт, который задохнулся в ваших обезьяньих лапах:
— Гумилева вы убили, Блока уморили голодом, а Есенина довели до веревки.
Конец декабря 1925
АЛ. ФОВИЦКИИ СМЕРТЬ ПОЭТА (Памяти Сергея Есенина)
Фото труппы японского Государственного театра. В центре А.Л. Фовицкий. Нью-Йорк. <1924 г.>.
Стеля стихов злаченые рогожи, Мне хочется вам нежное сказать...
С. Есенин
Милый, милый смешной дуралей, Ну куда он, куда он гонится?
Неужель он не знает, что живых коней Победила стальная конница?
С. Есенин
Сложно скорбное чувство, вызываемое этой преждевременной утратой...
Печальна судьба самого поэта, душой от полей и лесов, певца и ’’смиренной” и ’’буйственной” Руси, двух ее стихий, поглощенного пучиной взбаламученной жизни...
Печальна ранняя гибель его музы, отразившей это мятежно-неж
55
Смерть поэта____________________________________________________
ное сердце в созвучьях совсем особых, требующих изучения, словесных форм его поэзии.
Поэзии такой насыщенно образной...
Изба-старуха челюстью порога Жует пахучий мякиш тишины.
Поэзии то принимающий вид чудовищный, дерзостно-выспренный и крикливый:
Языком вылижу на иконах Лики мучеников и святых.
То нежнейшей и интимнейшей, как первые злаченые оттенки зари, как дуновенья — поцелуи среднерусской ранней весны.
В только что цитированной "Инонии" рядом с революцинными грозами, ясньщ и тихие пейзажи-акварели...
В синих отражаясь затонах Далеких моих озер, Вижу нивы твои и хаты С золотыми шапками гор...
А еще раньше — совсем особая, есенинская певучесть — ласковость — ласковость, обнаженной грудью березы, шелестом ржи — подсказанная...
Опять я теплой грустью полон От овсяного ветерка, И на известку колоколен Невольно крестится рука. О Русь, малиновое поле, И синь, упавшая в реку Люблю до радости, до боли Твою озерную тоску...
Любит он край "задумчивый и нежный", "кудрявый сумрак", "звон надломленной осоки", "грусть вечернюю", "сад в голубых накрапах", "купола церковных глав", любит да же тогда, когда скорбно восклицает к концу недолгих дней своих:
Рассея моя, Рассея... Азиатская сторона!
Он любит молитвы дымящейся крестьянской земле "о невозвратных и далеких", иногда ему хочется уйти "по утуманенной росе", "степной тропой к монастырям", измерить концы земли и "в счастье
56
 Ал. Фовицкий ближнего поверить" за синею далью родных лесов, но вновь он молится на копны и стога.
В его стихах то буйствует, то дремлет Русь "в тоске своей веселой" и от этой деревенской Руси пахнет "мягкостью хлеба" и "укропом вялым", а мелкий утренний дождь здесь "молитвой ранней стучит по мутному стеклу".
Но сложна русская стихия, впитавшая в себя и Разина и "смиренных иноков".
И предчувствовавший грозы Есенин, этот "милый, милый, притворяющийся хулиганом", по определению гр. А. Толстого, талантливый юноша, уже нежит мечту кого-нибудь ("поэтически", конечно) зарезать "под осенний свист" или "в ночь, в голубой степи где-нибудь с кистенем стоять", когда "бродит черная жуть по холмам".
Заглянем, однако, мимолетно в самую жизнь этого "последнего деревенского поэта", как называет себя Есенин.
Белокурый крестьянский мальчик с голубыми глазами... Деревенская глушь Рязанской губернии... "Озорство" задорного паренька смешано с запахом гарного масла...
Да вот он сам расскажет:
"Среди мальчишек я всегда был коноводом и большим драчуном и ходил всегда в царапинах. За озорство меня ругала только одна бабка, а дедушка иногда сам подзадоривал на кулачную и часто говорил бабке: "Ты у меня, дура, его не трожь. Он так будет крепче".
Бабушка любила меня изо всей мочи, и нежности ее не было границ. По субботам меня мыли, стригли ногти и гарным маслом гофрили голову, потому что ни один гребень не брал кудрявых волос. Но и масло мало помогало. Всегда я орал благим матом и даже теперь какое-то неприятное чувство имею к субботе.
По воскресеньям меня всегда посылали к обедне, и, чтобы проверить, что я был за обедней, давали 4 копейки. Две копейки за просфору и две за выемку частей священнику. Я покупал просфору и вместо священника делал на ней перочинным ножом три знака, а на другие две копейки шел на кладбище играть с ребятами в свинчатку.
Так протекало мое детство".
С десяти лет он пишет стихи... К концу 1916 года, когда ему исполнилось 20, он уже "сознательный" поэт, по собственному признанию...
Его обласкали Блок и Городецкий...
Но вот вместе с развернувшейся в громадный ужас войной, революция охватывает своим дыханием и мчит из края в край, от Ледововитого океана до Персии и Индии...
Он становится "поэтическим бродягой" и, по его словам..., куда левее РКП".
Из деревенское "озорника" вырастает стихийный русский бунтарь, готовый "выщипать бороду самому Богу", но конечно согласно русской традиции, во имя Бога нового забрезжившего, казалось ему, в революции. И в "Инонии" он кощунствует молясь.
Далее в жизнь поэта врываются новые события. В пьянящей жажде
57
Смерть поэта
узнать все о путях бытия он, деревенский, хотя уже и надевший, под аплодисменты цивилизации, лаковые ботинки и цилиндр, такое все чужое, делает опыт сближения с цивилизацией.
Здесь его становящийся символом "неравный" брак со знаменитой танцовщицей Айседорой Дункан, односторонне беглое знакомство с Европой, а затем с многошумной, лязгающей железом и черствой Америкой... И тогда, по-видимому, поэтически пройдены последние пути: революционные откровения "в грозе и буре" и острота недеревенских впечатлений...
И скорбь крепнет в сердце...
И вновь русский гусляр, со струнами, частью оборванными надрывно от чрезмерных порывов русской романтической души, снова хочет "уйти", как привыкли уходить русские люди "ото зла", начиная со "старца" Питирима до великого старика Льва.
Трудно дается нам олимпийское спокойствие стража культуры—Гете.
Брошу все. Отпущу себе бороду И бродягой пойду по Руси.
Теперь ему не нужно лучшей удачи —
Лишь забыться и слушать пургу Оттого, что без этих чудачеств Я прожить на земле не могу.
И в самых своих последних стихотворениях, возвращаясь мечтой к хатам, где уже не ждет его старушка-мать "в шушуне", поэт, когда-то влюбленный в гоголевскую "Тройку" (так было и с Блоком) — пишет о тройке своей, которой настало время остановиться, а седоку вылезать... Станцией глубокого разочарования в "планетарных" мечтаниях и надеждах назовем мы это стихотворение...
Неизбежная проза жизни осилила и взглянула прямо в лицо...
И тут главный ключ к довременной смерти поэта...
К его не "смешному", как он думал, а трагическому "разладу".
И вот одна мысль вплетается в чувство печали.
Почему так часто и именно так трагически "переводились" богатыри поэзии "на святой Руси", старой и новой?..
От Пушкина — до Блока...
От Лермонтова — до Есенина...
От широкого ли разлива русских рек, от ее ли безбрежных полей, от ее ли бродячей истории, оставившей след в разбросанных, как кочевья, приволжских селах, в наследиях ли еще большей шири, занесенной кровью Азии, так раскидист хмель русской поэтической мечты?
Тесно его анархистской беспредельности полета.
Еще славянофилы уверяли, что
Русской правды идеал
58
Ал Фовицкий
Не вместится в рамки узкие Юридических начал.
А поэтический хмель раскидистее ’’правды” и уже, конечно, "юридические формы" русской жизни далеко не согревали и не согревают его роста...
Да и кто согреет вечного странника-искателя?
Впрочем, было бы неправильно укладывать скорбь Есенина в рамки... "трагических несовершенств", она, как его великого предтечи Лермонтова, гораздо шире, но только одета в зипуны и убрана полевыми цветами.
Широкая печаль — тоска Есенина о красоте сказочной лишь оттенена грустью деревенской и не об одной тяжко ступавшей победе города, а о большем.
Книга "Москва кабацкая" и поэма "Пугачев" говорят об этом.
За дикими взвизгами проституток, куда громче, чем в смягченных "Двенадцати" Блока, здесь вечная печаль.
О мечте гибнущей, о красоте поруганной.
И уже о бессилии "пропащего" выйти твердо к ясному...
"Москва кабацкая" написана в 1924 году, когда "простыла этих дней кипятковая вязь", когда на стихах поэта отражается лишь "прежняя удаль забияки и сорванца", но с новыми ее устремлениями.
Звучит здесь скорбь о том, что поэт "прослыл шарлатаном" и "скандалистом", говорится, что "проясниласьомуть в сердце мглистом" — и на смену идет новая песнь о чистой, покорной любви, чуждой "кабаков", об "иконном и строгом" лике ясной, светлой...
Не странно ли, что его вторая жена — внучка Льва Толстого?
Я на эти иконы плевал
Чтил я грубость и крик в повесе...
А теперь вдруг растут слова
Самых нежных и кротких песен.
Но тут же и ноты безнадежности...
И мысль о довременной гибели на "вязовых", "извилинных" улицах милой сердцу поэта полуазиатской Москвы.
Отговорила роща золотая...
А хотелось бы тому, кто "в городской и горькой славе" думал "прожить пропащим", прильнуть к чарованью осенних кленов и лип.
И под шум молодой лебеды
Утонуть навсегда в неизвестность И мечтать по-мальчишески — в дым. ’Но мечтать о другом, о новом, Непонятном земле и траве, Что не выразить сердцу словом
59
Смерть поэта
И не знает назвать человек...
Это уж не только печаль деревни о торжестве города... Это шире... Это по-лермонтовски.
И как бы по-пушкински широко заканчивает Есенин свой сборник:
Все мы, все мы в этом мире тленны, Тихо льется с кленов листьев медь. Будь же ты вовек благословенно, Что пришло процвесть и умереть...
К нашей печали, однако, примиренья с бытием (нс с бытом) сменялись в последние месяцы жизни поэта новыми скорбными вспышками, припадками нервной болезни, о которой он сам рассказал нам...
О быте же, его трагических уродствах, символ которых — веселый гармонист, лечащий спиртом тяжкую болезнь, о быте, смертельно ранившем поэта тяжелым разочарованием, он написал глубокие, проникновенные строки:
Что-то всеми навеки утрачено Май мой синий! Июнь голубой! Не с того ль чадит мертвячиной Над пропащею этой гульбой. Что-то злое во взорах безумных, Непокорное в громких речах Жалко им тех дурашливых юных, Что сгубили свою жизнь сгоряча...
"Сгоряча", по буйной безудержности русской, сжег свою жизнь и Сергей Есенин.
Сам он признал это:
Как мало пройдено дорог, Как много сделано ошибок.
Но кто не простит ему его "веселые мути" такие, сравнительно, маленькие перед его громадным, задушевным, глубоким, в конце концов и в главном пробуждающем самые "нежнейшие" и красивейшие чувства, поэтическим талантом? Ведь он просил, чтобы "при последней минуте" —
За все грехи мои тяжкие За неверие в благодать Положили меня в русской рубашке Под иконами умирать.
1926
Д. СВЯТОПОЛК-МИРСКИИ ЕСЕНИН
А казалось... казалось еще вчера Дорогие мои...дорогие... хор-рошие.
Пугачев
Есенин сейчас самый любимый из новых русских поэтов. Причина тому не одно только свежее и сильное впечатление его смерти. Она только подчеркнула давно уже определившуюся любовь к нему читателей. Чувство, вызванное его смертью, не взрыв отчаяния от смерти великого поэта. Смерть Есенина не показалась ни неожиданной, ни бессмысленной. Она усилила общую любовь к нему не только потому, что всякая потеря увеличивает ценность теряемого, но и потому, что самой своей смертью Есенин как бы заслужил любви еще большей, — она оправдала и осветила его жизнь.
Чувство, вызванное его смертью, не похоже на чувство вызванное смертью Блока, как любовь к Есенину не похожа на любовь к Блоку. В любви к Блоку господствовало поклонение, сознание неоспоримого и удаляющего превосходства. Любовь к Есенину замешана на жалости и сострадании, на полном понимании и сочувствии. Его любят нежней и ласковей, более по-человечески, чем обыкновенно любят поэтов —
61
Есенин
слишком божественных для человечного к ним отношения. Чувство это разделяется всеми, кроме очень немногих озлобленных, не умеющих в "большевике" расслышать человека. Не любить Есенина для русского читателя теперь, признак или слепоты, или, если он зряч — какой-то несомненной моральной дефектности.
Есенин не великий поэт, не Блок, не Анненский, не Пастернак. В любви к нему есть всегда сознание равенства, соизмеримости с ним, полной допонятости. Он "один из нас". В нашем сердце он занимает то место, которое сорок лет назад занимал Надсон. Сравнение это, я знаю, нынче звучит обидою, и я должен сразу же оговориться, что о сравнении дарований Есенина и Надсона не может быть и речи: просто Есенин был, Надсон не был поэтом. Но их функции в общественном организме сходные. И тот и другой сосредоточили в себе, с особо убедительной для среднего современного читателя силой, все слабости и всю тоску своего поколения. Знаменателен образ смерти того и другого — чахотка Надсона и веревка Есенина. Первая символична для расслабленности, бессилия, бесплодия "восьмидесятников". Вторая — для пустоты, неприкаянности, ограблеиности нашего поколения. Болезнь Надсона была болезнь силы. Болезнь Есенина — болезнь веры. Надсон не мог делать. Есенин не мог верить. Безверие — корень трагедии Есенина.
♦ ♦ ♦
Обычное, "вульгарное", представление о Есенине, как о поэте "левом" и "крестьянском" покоится на недоразумении. Ни тем, ни другим он не был. Представление о его "левизне" основано на его имажинизме. Имажинисты (помимо Есенина) не были "левыми" поэтами по той простой причине, что они не были поэтами. Имажинизм самого Есенина был, конечно, вполне ограничен: зачатки его совершенно очевидны уже в первой из его книг ("Радуница" 1916). Но имажинизм как теория не так уж далек от старого доброго "мышления образами" Белинского и Потебни. Даже неразличение "чистого" от "нечистого" (помимо его бытовой, "хулиганской" подкладки) имеет почтенную традицию в русской литературе (с одной стороны — Андреев, Горький, натурализм Гоголя, с другой — непристойная традиция Лермонтова и Пушкина). По существу своему поэзия Есенина совершенно "правая”, тесно связанная с большим прошлым (Блок, декоративное народничество стихов А.Н. Толстого, сентиментальное народничество 70-х годов и т.д.). В ней нет ничего против шерсти традиционного отношения к поэзии. Идеолог крайнего поэтического консерватизма, С.А. Андреевский ограничивал область поэзии "красотой и меланхолией”. Заменим нерусскую "меланхолию" русской тоской и это определение совершенно подойдет к поэзии Есенина, — красота старой деревни, и тоска — по чем? (Вне этого определения останутся только лже-пророческие поэмы скифской эпохи, явно не настоящие). Тоска, "сердечная тоска", которую Пушкин слышал в песнях ямщика, которая звучит в старой
62
Д. Святополк-Мирский
народной песне, и во всей той полосе русской поэзии, которую можно назвать народно-романтической, — у Григорьева, у Некрасова, у Блока, и у безвестных поэтов-народников вроде Сурикова и Садовникова, и в лирической прозе пленительного и забытого Левитова, и в репертуаре Плевицкой. За эту тоску мы и любим Есенина. Все его хулиганство, конечно, не более, как одно из проявлений этой тоски: сочетание традиционно русское. И тоска эта звучна у Есенина в стихах, по своей легкой, доступной и сладостной мелодичности, единственных в современной поэзии. По "музыкальности", в том смысле, как это слово понимается средним читателем стихов, Есенин стоит рядом с Блоком и имеет то преимущество, что его музыка не отягчена и не осложнена слишком внемерной музыкой сфер.
И песенность Есенина, и его тоска,конечно, очень русские, но не непременно "народные" или "крестьянские”. По паспорту крестьянин, и романтик крестьянства в своей ранней поэзии, Есенин не был крестьянским поэтом. Народную песню и народную легенду он воспринимал сквозь их литературные отражения, #отя бы через Клюева. Клюев был более, чем Есенин, связан со своей, обонежской почвой, но и у него литературная традиция преобладает над народною.
"Литературность" же Есенина особенно ясно выступает из сопоставления его близости с литературной поэзией, при полном отсутствии близости с живым народным творчеством. В его первых книгах постоянно звучит Блок, и никогда не звучит частушка. Русское крестьянство сейчас создает удивительную живую и живучую поэзию (и как раз Рязанская губерния один из центров этого творчества), а поэт, вышедший из рязанского крестьянства, совершенно с этой поэзией не связан.
Народничество Есенина — литературного происхождения, и обусловлено литературными влияниями. Сначала ретроспективная романтика Клюева, потом социалистическая романтика Иванова-Разумника. И Клюев, и Иванов-Разумник, люди противоположного есенинскому складу, люди с прочным идейным стержнем, без сомнений и без тоски. Подчиниться им Есенин должен был очень легко. Но это было именно подчинение внешней воле. Имажинизм же, с его анархической богемностью, был для Есенина освобождением и обнаружением, — он оставался один с собою и своей тоской.
После того, что он изверился и в клюевскую Русь, и в разумников-скую Инонию, Есенину осталось только одно — вера в себя как поэта и любовь к своей славе. Многие поэты любили и любят свою поэзию и свою славу, веруют в свое величье и требуют себе поклонения. Но у Есенина как раз не было этой преданности себе. Поэзия и слава были для него соломинкой утопающего. Поэтому и в самой своей самовлюбленности он так глубоко человечен и т(югателен, что мы его еще больше любим за нее. Подлинной веры £ себя у него не было и все его самопоклонение, как и все его хулиганство, было только одной из форм его беспредметной и безнадежноЙ'тоски.
От другой его веры и любви, романтической любви к некоторой
63
Есенин
поэтической Руси, у него тоже осталась одна тоска, одно разочарование. Революция, которую он сквозь клюевские и разумниковские очки увидел, была как осуществление какой-то эстетически-мистической утопии, рано обернулась Есенину крушением всякой романтики, — предстала ему уродливым, прозаически-пресным, механически-без-душным своим лицом, — плугом, вырывающим из родной земли все, что было дорого ему своей красотой и поэзией. В подлинной революции, не утопической революции скифов, но революции чеки и комсомола — романтик Есенин не мог найти ни красоты, ни предмета веры. Эта жгучая и острая тоска, безнадежное разочарование в обманувшей его родине звучит с изумительно искренней силой в двух из его поздних стихотворений, которые, несомненно, останутся в числе самых подлинных и памятных стихов нашего времени — "На родине” и "Русь советская". Но вообще стихи его последних лет (напр. "Персидские мотивы") свидетельствуют о явном упадке его поэтической силы, и когда последняя его вера — в свои стихи — рушилась, оставался единственно неизбежный конец.
♦ ♦ ♦
У Есенина много плохих стихов, и почти нет совершенных. Но (если исключить фальшивую и не настоящую "Инонию" и примыкающий к ней цикл) во всех его стихах есть особое очарование, какая-то особая трогательность, которая так влечет к нему и заставляет так человечески его любить. Кроме той тоски, за которую русский человек все прощает, в Есенине был еще какой-то огромный запас человеческой нежности. Она особенно заразительна в его чудесных стихах о животных. Все помнят его Жеребенка и его Собаку. Это не "стихийные", не "настоящие", а совершенно очеловеченные животные. Ни у одного русского поэта я не знаю таких трогательно-человеческих стихов.
Нигде, может быть, тоска Есенина не звучит так ясно, как в "Пугачеве". "Пугачев", конечно, слабая вещь. Формально, трудно что-нибудь возразить тому критику, который назвал ее "жалкой и смехотворной". Но надо все-таки быть человечески глухим, чтобы не расслышать за этими слабыми стихами и нелепыми образами самой страшно подлинной, пожирающей и безысходной тоски писавшего ее человека. Особенно последние слова Пугачева, когда изменившие ему товарищи бросаются его вязать, несравненны по своей хватающей заразительности:
Где ж ты? Где же ты, былая мощь?
Хочешь встать и рукою не можешь двинуться. Юность, юность! Как майская ночь, Отцвела ты черемухой в степной провинции. Вот всплывает, всплывает синь ночная над Доном, Тянет мягкою гарью с сухих перелесиц,
64
Д. Святополк-Мирский
Золотою известкой над низеньким домом Брызжет широкий и теплый месяц.
Где-то хрипло и нехотя кукарекнет петух, В рваные ноздри пылью чихнет околица. И все дальше, все дальше встревоживши сонный луг, Бежит колокольчик, пока за горой не расколется. Боже мой!
Неужели пришла пора?
Неужель под душой так же падаешь, как под ношей?.. А казалось...казалось еще вчера...
Дорогие мои... дорогие... хор-рошие...
Пугачев, предаваемый своими сообщниками — Есенин, предаваемый своей последней верой — в свои стихи. "Пугачев был началом упадка Есенина. Лучшие его стихи принадлежат ко времени непосредственно предшествующему, ко времени его московской жизни с имажинистами, когда он уже успел освободиться от фальши разумниковского псевдомистицизма. Сюда принадлежат "Трерядница", "Песни забулдыги" и "Кобыльи корабли", с пленительным "Сорокоустом". Правда, и в этих циклах мало стихотворений вполне удовлетворительных, как "Жеребенок" или "Песнь о собаке". Почти в каждом есть или слишком явная реминисценция (обыкновенно из Блока, например, чудные стихи "Не жалею, не зову, не плачу...", слишком неизбежно вызывают "Осеннюю волю")', или "пустые", мало-убедительныестихи; или чрезмерно неоправданные образы; или совсем неубедительная лжемисти-ка ("Или, Или, Лима Самахфани", — с характерными для книжности Есенина неверными ударениями). Но зато есть в них отдельные стихи, до краев наполненные такой безмерной и такой совершенно излившейся "сердечной тоски", что их место рядом с самыми лучшими, самыми чистыми, самыми незабвенными стихами русских поэтов; как, например, это начало:
Проплясал, проплакал дождь весенний, Замерла гроза.
Скучно мне с тобой, Сергей Есенин, Подымать глаза...
Или
Режет серп тяжелые колосья, Как под горло режу! лебедей.
Или
Не жалею, не зову, нс плачу, Все пройдет, как с белых яблонь дым.
65
Есенин
Или конец стихов к Клюеву —
Так мельница крылом махая С земли не может улететь.
Или эти три строфы.
И вновь вернуся в отчий дом, Чужою радостью утешусь, В зеленый вечер под окном На рукаве своем повешусь.
Седые вербы у плетня Нежнее головы наклонят. И необмытого меня Под лай собачий похоронят.
А месяц будет плыть и плыть, Роняя весла по озерам, И Русь все также будет пить, Плясать и плакать у забора.
1926
ИВ. БУНИН
САМОРОДКИ
Прочел "Роман без вранья" Мариенгофа, то есть его воспоминания о Есенине, и потом, как нарочно, новый "маленький фельетон" Дона-Аминадо о самородках. Какой удивительный талант! Опять что ни слово, то золото:
Осточертели эти самые самородки От сохи, от земли, от земледелия, Довольно этой косоворотки и водки И стихов с похмелия!
В сущности, не так уж много Требуется, чтобы стать поэтами: Запустить в Господа Бога Тяжелыми предметами, Расшвырять, сообразно со вкусами, Письменные принадлежности, Тряхнуть кудрями русыми, И зарыдать от нежности.
Не оттого, говорит, я хулиганю, .
67
Самородки
Что я оболтус огромный, А оттого, говорит, я хулиганю, Что я такой черноземный.
У меня, говорит, в одном нерве И сказуемые, и подлежащие. А вы, говорит, все — черви Самые настоящие!
В самом деле, не довольно ли с нас , наконец, этих русых кудрей, рыданий от нежности после самого полосатого свинства и вообще ’’ищущих, протестующих, мятущихся душ"?
Пел в одесском порту ’’мальчонка":
Я мать свою зарезал, Отца сваво убил, А старшую сестренку Невинности лишил.
Пел и захлебывался от восхищения самим собою, от умиления к самому себе, главное, к тому, что "пропал я, мальчонка, пропал навсегда!" И пришел Горький и сделал из этого острожного лирика соль земли, и мы двадцать лет надрывались от восторга перед Горьким, и перед его героем, равно как и перед прочими "скитальцами", оравшими на нас: "вы жабы в гнилом болоте!" и вообще "запускавшими тяжелые предметы" не только в Господа Бога, но и во вся и во всех. После того, как вся эта братия, во главе "великой и бескровной", камня на камне не оставила от всех наших "идеалов и чаяний", перебила нас сотнями тысяч, на весь мир опозорила Россию, довела ее до пожирания трупов и нечистот, мы как будто опомнились. Но точно ли опомнились? Думаю, что не очень, думаю, что Дон-Аминадо не напрасно кричит: довольно, дорогие соотечественники, довольно!
Второе тысячелетие идет нашей культуре. Был у нас Киев, Новгород, Псков, Москва, Петербург, было изумительное зодчество и иконописное искусство, было "Слово о Полку Игореве", был Петр Первый и Александр Второй, мы на весь свет прославились нашей музыкой, литературой, в которой был Ломоносов, Державин, Кольцов, Пушкин, Толстой... Но нет, нам все мало, все не то, не то! Нам все еще подавай "самородков", вшивых русых кудрей и дикарских рыданий от нежности. Это ли не сумасшествие, это ли не последнее непотребство по отношению к самому себе? Вот в Москве было нанесено тягчайшее оскорбление памяти Пушкина (вокруг его памятника обнесли тело Есенина, то есть оскорбление всей русской культуре). А как отнеслась к этому русская эмиграция? Отнеслась, как к делу должному, оскорбления никакого не усмотрела. Большинство пошло даже гор пцо дальше: стало лить горчайшие слезы по "безвременно погибше». белой березке", в каковую превратило оно Есенина, произведя этого маляра (правда, от природы весьма способного) чуть нс в великого художника
68
Ив. Бунин и убедив себя (в который уже раз?), что Есенины и есть подлинная соль русской земли, самый что ни на есть основной русский дух.
Сергей Есенин. Силуэт. Е.С. Кругликовой. 1921 г. ИМЛИ.
Дело, конечно, не в Есенине и не в Есениных, а в нашем отношении к ним, к тому, из чего состоят они. Дело в очень серьезном вопросе, вытекающем из этого отношения: так что же, — значит, нам и наше десятилетнее пребывание в Европе не помогло, и нас опять тянет на сиволдай, на самогон, и мы именно на него, на этот сиволдай, на самогон, и должны равняться? А если так, если, например, этот самый Есенин со всеми его качествами есть и в самым деле "наш национальный поэт" (как уже сто раз писалось в эмигрантских газетах), чего же нам, позвольте спросить, воротить рыло и от большевизма?
В.Ф. Ходасевич надавно напечатал в "Возрождении" статью по поводу "Романа без вранья" Мариенгофа и по поводу Есенина, героя этого романа. Статья прекрасная, но все же я совсем не согласен с основной ее мыслью, будто в "трагедии" и во всех качествах Есенина виновата "цыганская власть", как называет Ходасевич власть большевистскую. Нет, "трагедия" Есениных и сами Есенины страшно стары, на тысячу лет старше большевистской власти, так стары и банальны со всей своей то острожной, то писарской лирикой, что просто уже тошнит от них. "Власть, Чека покровительствовала той банде, которой
69
Самородки
Есенин был окружен..., которая была полезна большевикам, как вносящая сумятицу и безобразие в русскук^ли^сратуру..." Все так. Еще в "Бесах" было это предусмотрено: "Нам каждая шелудивая кучка пригодится". Но разве "шелудивую кучку" оправдывает то, что сю пользуются? Большевистской власти, конечно, было очень приятно, что Есенин был такой хам и хулиган, каких даже на Руси мало, что "наш национальный поэт" был друг-приятель и собутыльник чекистов, "молился Богу матерщиной", по его собственному выражению, Европу и Америку называл "мразью", и в то же время наряжался в шелковое белье на счет американской старухи, мордуя ее чем попадя и где попало, и вообще по всему свету позорил русское имя. Но что ж с того, что большевикам все это было приятно? Тем хуже для Есенина. Он талант, трагическая натура, и посему ему все прощается? Но талант у него был вовсе не такой, чтобы ему все прощать, а "трагедия" его стара, как кабаки и полицейские участки. Ведь и до Есенина был вышеупомянутый "мальчонка", ведь и до него пели: "Я мою хорошую в морду калошею", и во веки веков процветала на Руси белая горячка, в припадках которой и вешаются, и режутся. И думаю, что все это отлично знают все проливающие слезы над погибшей белой березой. А если знают, то почему же все-таки проливают? А потому, очевидно, что и до сих сидит в нас некое истинно роковое влечение к дикарю и хаму.
Один писатель как-то жаловался Чехову:
— Антон Павлович, что мне делать? Меня рефлексия заела! Чехов сумрачно ответил ему:
— А вы поменыр- водки пейте.
"Рефлексия", тоска, "надрывы", гражданская скорбь. Помню, мы не раз беседовали об этом с Чеховым, и он упорно твердил:
— Как врач вам говорю: это все от некультурности. Державин, Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Толстой, Тютчев, Майков и все прочие, подобные им, не пьянствовали и не надрывались. А вот как пошли разночинцы, все эти Левитовы, Нефедовы, Омулевские, так и пошла писать губерния...
Кстати: в нынешнем году исполняется, кажется, сорок лет с тех пор, как погиб один из замечательных русских писателей, принадлежавший к числу тех, кого упоминал Чехов, Николай Васильевич Успенский. В шестидесятых и семидесятых годах он занимал в литературе одно из самых видных мест и совсем не в силу каких-нибудь посторонних обстоятельств, а исключительно в силу своего очень большого художественного таланта. Однако, он сделал, кажется, буквально все, что от него зависело, чтобы погубить и свою славу, и свой талант. Он быстро бросил работать, стал пьяницей и бродягой, писать стал как попало и что попало и кончил свое ужасное существование в Москве на улице: перерезал себе горло бритвой. Существование это было, действительно, ужасное и позорное. Мы были с ним земляки, и я о нем много наслышался в Ефремове (уездный город Тульской губернии) и в деревнях Ефремовского уезда, а потом от его тестя и тещи. Эти последние (поп и попадья) жили от нас в верстах тридцати. Узнав о смерти
70
Ив, Бунин
Успенского, я с мальчишеской горячностью тотчас ж^е поскакал к ним. Батюшка принял меня ласково, но от разговоров о зяте уклонился, поспешил уйти на пасеку. Зато матушка, с которой Успенский долго жил, как муж с женой, проявила редкую откровенность:
— Да, — сказала она, — это все правда, что говорят и говорили о Николае Васильевиче. Несколько лет тому назад он явился к нам вполне босяком, поселился у нас и вскоре увлек и обесчестил мою дочь, на зло мне, как он сам выразился. На зло за что? Но он и сам этого не знал: просто, говорит, захотелось сделать гадость и все тут. Затем он на ней женился, свел ее в гроб, а девочку, прижитую с ней, увел с собой, уходя от нас. Жил он тем, что потешал купцов, мещан и мужиков всяким шутовством, игрой на гармонике, тем, что заставлял своего несчастного ребенка плясать под гармонику и приговаривать всякую похабщину. Он иногда даже брал ее, как щенка за шиворот и на забаву мужикам, бросал в реку, в пруд. Вот, говорил он, вы сейчас увидите, православные, образец рационального воспитания, — и трах ребенка в воду! Богему судья, замечательный, но ужасный был человек. Тургенев, желая его спасти, целое имение ему подарил. Так нет — он и именье бросил. Оскорбил ни за что, ни про что Тургенева и опять ушел шататься..."
И еще кстати о Левитове. Теперь и Левитова никто не знает, не помнит, а меж тем и он когда-то гремел и опять с полным основанием, так как тоже обладал замечательным талантом: из того, что он написал и напечатал, по крайней мере, треть принадлежит к истинным перлам русской литературы. Но и Левитов погиб в белой горячке в одной из московских больниц. И Левитов был горький пьяница и бродяга. И его сто раз пытались (совершенно тщетно, разумеется) спасти, устроить. Я знал одного из этих спасителей, и он мне рассказывал:
— Я однажды Левитова подобрал в такой грязи, в такой нищете, которой вы представить себе не можете. Он у меня отдышался, отъелся, я его одел, обул, предоставил ему прекрасную комнату, снабдил карманными деньгами, — мол, живи, сколько хочешь, поправляйся, работай... И чем же он мне отплатил за все это? Выхожу раз утром, а он ходит по гостиной, куда только что поставили новую шелковую мебель, и мочится на кресла, диваны. Увидал меня и сделал этак ручкой: "Вот вам, говорит, полюбуйтесь на свою мебель!" А затем вышел в прихожую, взял свой картуз и палку — и исчез...
Впрочем, я, конечно, не сравниваю Успенских с Есениными, — разница между ними безмерная. Все, мною рассказанное о Левитове и Успенском, сущие, конечно, пустяки по сравнению с той чудовищной низостью, до которой дошли прозаики и поэты из острожников и полотеров. Мы о них уже много наслышались и начитались. Например, мы читали в "Современных записках" статью Ходасевича все о том же Есенине, где, между прочим, рассказывается, что у Есенина, в числе прочих способов обольщать девиц, был и такой: он предлагал девице посмотреть расстрелы в Чека, — я, мол, для вас легко могу
71
Самородки
устроить это. Но все-таки рекомендую непременно прочитать "роман” Мариенгофа. Как документ, это самая замечательная из всех книг, вышедших в России за советские годы. Мариенгоф — сверх-негодяй — это ему принадлежит, например, одна такая строчка о Богоматери, гнуснее которой не было на земле никогда. Но чудовищный "роман" его очень талантлив, действительно лишен всякого вранья и есть, повторяю, драгоценнейший исторический документ.
Я приведу из него всего несколько строк, сравнительно невинных, но все-таки удивительно постыдных для почитателей Есенина: о том, как жулики гримируются под самородков и сколь уже не ново это искусство. Есенин, в зависимости от необходимости, то воспевавший сладким тенором Иисуса, то с балаганно-наигранной удалью "крывший матом" все и вся на земле и на небе, поучает Мариенгофа, как надо делать поэтическую карьеру:
— Так, с бухты барахты, не след лезть в русскую литературу, Толя, искусно надо вести игру и тончайшую политику. Трудно тебе будет в лаковых ботиночках. Разве можно без поэтической рассеянности? Разве витают под облаками в брюках из-под утюга? Вон, смотри — Белый. И волос уже седой, и лысина, а даже перед своей кухаркой и то вдохновенно ходит. А еще очень невредно прикинуться дурачком. Шибко у нас дурачка любят. Да и вообще каждому надо поставить свое удовольствие. Знаешь, как я на Парнас всходил? Тут, брат, дело надо было вести хитро. Всходил в поддевке, в рубашке расшитой, как полотенце, с голенищами в гармошку. Один говорит, что это его, Есенина, в литературу ввел Городецкий, другой — что это ввел Клюев, третий — что это Сологуб, четвертый — что это Мережковский, Гиппиусиха, Блок... А я со всеми соглашаюсь: ввел, ввел... Все на меня в лорнеты, — "ах, как замечательно, ах, как гениально". — а я-то краснею, как девушка, никому в глаза не гляжу от робости! Потеха! Знаешь, я никогда в жизни не носил таких рыжих сапог и такой драной поддевки, в какой перед ними предстал. Говорю, еду в Ригу бочки катать, жрать, мол, нечего. А какие там бочки — за мировой славой в Санкт-Петербург приехал, за бронзовым монументом... Вот и Клюев тоже так. Тот маляром прикинулся. К Городецкому с черного хода пришел, — не надо ли, мол, чего покрасить, — и давай кухарке стихи читать. А кухарка сейчас к барину, а барин зовет поэта-маляра в комнаты, а поэт-то упирается: где уж, мол, нам в горницу, креслица барину перепачкаю, пол вощеный наслежу... Барин предлагает садиться, — Клюев опять ломается, мнется, да нет, мол, мы постоим... Так, стоя в кухне, и читал ему стихи...
— Тут, — рассказывает Мариенгоф, — Есенин помолчал, глаза его обернулись в серые, злые. "Меня, — продолжал Есенин, — нежели три по салонам таскали, я им похабные частушки распевал под тальянку... Ух, как ненавижу я всех этих Сологубов с Гиппиусихами!"
1927
Н.В. УСТРЯЛОВ
ЕСЕНИН
(К трехлетию со дня смерти)
"Мы потеряли Есенина — такого прекрасного поэта, такого свежего, такого настоящего", — писал Троцкий о смерти Есенина.
"Мы осиротели, мы потеряли поэта великой мощи и таланта", — отзывался на эту смерть Воронский.
И таково было тогда общее настроение, единодушное чувство. Недаром Госиздат в предисловии к Полному собранию сочинений Есенина назвал его "одним из замечательнейших русских поэтов последнего десятилетия”.
Прошло три года. Они не могли изменить этой оценки. Скорее, напротив, они ее утвердили и углубили. Дали время ее осознать. И облик ушедшего поэта в свете всей его короткой жизни предстоит выразительным, хотя и печальным знаком нашей эпохи:
Вихрь нарядил мою судьбу
В золототканное цветенье...
Трудно найти поэта, в котором жизнь и творчество были бы столь неразрывны, как у Есенина. Жизнь у него служила творчеству, воистину была средством для горьких и буйных стихов:
Осужден я на каторге чувств Вертеть жернова поэм.
И еще:
Быть поэтом — это значит то же, Если правды жизни не нарушить, Рубцевать себя по нежной коже, Кровью чувств ласкать чужие души.
"Искусство живет в нас и помимо нас” — надписывает он одному из поэтов свою книжку "Персидские мотивы". А за два дня до смерти говорит другому: "Я ведь "божья дудка"... В стихах своих он жил и горел. И остались они после него каким-то самодовлеющим образом, воплощенной темой грозовых лет России...
Подлинный поэт всегда касается подлинных реальностей. "Поэты очень много лгут" — сказал Заратустра. Но их "ложь" есть истина в
73
Есенин
высшем смысле слова: истина кажется ложью лживому миру подобий и его искаженному плоскостному рассудочному сознанию. "Я сердцем никогда не лгу" (Есенин).
Еще древние поняли пророческую миссию поэтов, предметность их вдохновенной одержимости. Гений Платона запечатлел эту истину знаменитым изображением поэтов в "Апологии":
— Не мудростью могут они творить то, что они творят, а какою-то прирожденной способностью и в исступлении, подобно гадателям и прорицателям...
Завистливая даль веков не поглотила этой старой правды. Словно и впрямь: старая правда — вечная правда.
Действительно "лгут" поэты только тогда, когда гасят в себе "большой разум” интуиции и предаются "малому разуму" утлого рассудка. Тогда щелкают и свистят "стальные соловьи", но безмолвны сады богдыхана, молчит, потупя очи долу небом избранный певец, и пустует жертвенник Аполлона...
♦ ♦ ♦
Но дело, конечно, не только в”искренности”. Кажется, Оскар Уайльд где-то обмолвился, что "любовные стихи парикмахеров — произведения самого искреннего чувства". Однако, вряд ли к ним приложимы вечные формулы Платона. Дело не только в подлинности, но и в содержании интуиции, в качестве и значимости ее предмета,
С этой стороны у Есенина много критиков и недругов, особенно с тех пор, как Бухарин в своих "Злых заметках" предложил "дать по есенин-щине хорошенький залп". Нашлось, разумеется, много послушных солдат и ретивых добровольцев, и загремели залпы установленного образца.
В этой жизни умереть не трудно, — Сделать жизнь значительно трудней, —
откликнулся Маяковский на последний аккорд есенинской лиры.
"Все наше рабское историческое прошлое, еще живущее в нас, возвеличивается, ставится на пьедестал лихой и в то же время пьяно-рыдающей поэзией Есенина". Так гласит руководящий тезис Бухарина.
Нужно ли цитировать старателей-добровольцев? Они не жалеют патронов:
"Певец собачьей старости, поэт всевозможного старья и рухляди”... И потребители его вдохновений — "клопье, тараканье и паучье" (Крученых).
Попробуем разобраться в самом предмете есенинского творчества, в его содержании, существе и смысле. В частности, вопрос, поставленный Бухариным, несомненно, заслуживает размышления.
Я люблю родину, 74 •
Н.В. Устрялов
Я очень люблю родину!
Хоть есть в ней грусти ивовая ржавь...
Едва ли не ясна основная тема Есенина, единственная большая любовь его жизни в поэзии.Конечно, это — родина, Россия.
"Он был национален и умел писать только о российском" (Ворон-ский). Можно сказать, был он в этом отношении однодумом и однолюбом. И сам сознавал это.
"Обратите внимание, — говорил он И.Н. Розанову в 1921 году, — у меня почти совсем нет любовных мотивов... Моя лирика жива одной большой любовью к родине. Чувство родины — основное в моем творчестве".
Характерно, что эта любовь его необузданно ревнива, исключительна. У Ал. Блока она все же сочеталась с органической привязанностью к Европе, "нашей второй родине" (Достоевский), к "острому галльскому смыслу и сумрачному германскому гению", к "аду парижских улиц, венецианским прохладам, дымным громадам Кельна". У Есенина — она самодержавна, нетерпима, тиранична. Что-то стихийное, звериное, "зоологическое" лежало в ее основе:
Звериных стихов моих грусть
Я поил резедой и мятой.
Понятно, что ему не по душе блоковский патриотизм: "Блок много говорит о родине, но настоящего ощущения родины у него нет. Недаром он и сам признается, что в его жилах на три четверти кровь немецкая". Толи дело рязанская деревня и потомственная мужицкая кровь?..
Его длинное заграничное путешествие с Дункан удивительным образом проходит совершенно бесплодно для его творчества. "Здесь такая тоска, такая бездарнейшая северянинщина жизни", — пишет он из Остенде Мариенгофу. "Как я там скучал... умереть можно", — твердит он друзьям по возвращении. "Жив только русский ум, его я люблю, его кормлю в себе" — таково всегдашнее его чувство и стремление. На совет приятелей изучить какой-нибудь иностранный язык он отвечает, не задумываясь:
— Не знаю и не хочу знать, — боюсь запачкать чужим свой родной!..
Никакая родина другая
Не вольет мне в грудь мрю теплынь.
А уже незадолго до смерти, больной, надорванный, внутренне измученный, — хриплым шепотом жалуется в Госиздате Евдокимову:
— Евдокимыч, я не хочу за границу! Меня хотят отправить лечиться к немцам! А мне противно! Скучно там, скучно! Был я за границей — тошнит меня от заграницы. Я не могу без России. Я сдохну там. Мне надо в деревню в Рязанскую губернию, под Москву куда-нибудь в
75
Есенин
санаторий... Ах, Евдокимыч, если бы ты знал, как я люблю Россию! Был я в Америке, в Париже, в Италии — скука, скука, скука...
Как Гоголю в прекрасном его далеке мерещились лишь русские просторы и летящая по ним птица-тройка, так и есенинская муза, — ’’простая, как воздух, пахучая, как роза, и нежная, как молодой месяц” (Р. Ивнев), — нема и бессильна вне родины. Пусть идет в мир мировое братство, —
Но и тогда,
Когда во всей планете
Пройдет вражда племен, Исчезнут ложь и грусть, — Я буду воспевать Всем существом в поэте Шестую часть земли С названьем кратким "Русь”.
* * *
"Принял" ли Есенин революцию? — Тут прежде всего нужно уяснить понятие "революции".
Оно двоится. Революция, во-первых, — стихия, великая и сложная национально-историческая данность. И, во-вторых, революция — догма, умысел, заданность. Иначе говоря, революция тоже имеет и "большой разум", и "малый разум". Последний входит в первый, связан с ним и хочет слиться с ним. "Теория" стремится овладеть "стихией". Частично это ей обычно удается. Но именно только частично. Революционная догма есть часть революции, но ею не исчерпывается революция ("вырывается машина из рук"). Как историческая стихия, революция не умещается целиком в свои официальные каноны: она шире их, глубже, значительнее.
Принимал ли Есенин революцию в первом смысле? — Неверная в корне постановка вопроса. Ему нечего было ее "принимать" или "не принимать", — он сам был в ней. Он был органически человеком революции:
Мать моя — родина, Я большевик!
Старое поколение наших писателей, — Бунины, Куприны, Мережковские, Зайцевы, — очутились всецело по ту сторону революции: и как "стихии" и как "догмы". Они живут прошлым, прикованы к прошлому. У них — свой "малый разум", упрямый и докучный. Они -на другом берегу. И, неизбежно, они отходят, уходят от России.
Бунину непонятен Есенин, как непонятна революция. Непонятна и ненавистна. Для его затуманенного злобой взора советские писатели — ’’прозаики и поэты из острожников и полотеров... друзья-приятели
76
Н.В. Устрялов
и собутыльники чекистов”. И только. Старому литературному поколению чужда новая Россия.
Не то — Есенин. Россия в революции: он тоже захвачен революционным циклоном. Но он — в "большом” его разуме, сложном для рассудка, "иррациональном", противоречивом, "диалектическом". Он — плоть от плоти буйных русских лет.
Троцкий о Есенине: "Поэт не был чужд революции, — он был несроден ей. Есенин интимен, нежен, лиричен, — революция публична, эпична, катастрофична. Оттого-то короткая жизнь поэта оборвалась катастрофой".
Мне кажется, ^Троцкий здесь неправ. Есенин не всегда только интимен, нежен и лиричен. Вспомним хотя бы "Инонию" и "Панток-ратора", закономернейший и подлинный этап его духа: они публичны, катастрофичны, апокалиптичны. Равным образом, ведь и революция отнюдь не всегда и не безусловно исключает нежность и лирику; глубоко неверно символизировать ее лишь барабаном да громом. Как известно, Луначарский, а вслед за ним и Бухарин вскрывали нежность и лирику в душе самого Дзержинского...
Трагедия Есенина — в другом.
♦ ♦ ♦
Он был в революции, в ее реальной национальной стихии. Но "догматы" революционной доктрины, каноны партийной ортодоксии не были для него перлом создания, откровением истины:
Конечно, мне и Ленин не икона...
"Я знаю, вы коммунист, — говорил он Веронскому в первой своей с ним беседе. — Я тоже за Советскую власть, но я люблю Русь. Я по-своему. Намордник я не позволю надеть на себя и под дудочку петь не буду. Это не выйдет".
Или иначе в стихах:
Отдам всю душу октябрю и маю, Но только лиры милой не отдам.
"Революцию Есенин принял по-блоковски", — замечает В. Кир-шон в своем очерке о поэте. Это не совсем так, но верно одно: "музыка революции" была для него родною музыкой России.
Учусь постигнуть в каждом миге Коммуной вздыбленную Русь.
Драма Есенина — в глубочайшем смысле имманентна драме всей русской революции. В этом отношении он интересней Блока: его корни — органичней. Пусть проще, элементарнее, но цепче, ухватистей.
77
Есенин
Драма революции — в диалектике ее большого и малого разума. Эта диалектика, конечно, не погубит России, — Есенина она погубила.
Он ее не осилил. Агент и медиум великой национальной реальности, поэт атакуется всеми моментами этой реальности в их эмпирической разладице. Гармония дана богам и детям богов: Гомеру, Гете, Пушкину. Смертные — добыча времени, его кусков, его отвлеченных отрезков, прожорливых и ревнивых.
Один из таких кусков нашего времени — тяжелые марксовы книги:
Ни при какой погоде, Я этих книг, конечно, не читал.
Но они настойчивы, они шумят и гремят, они везде и повсюду, как необъятная марксова борода, они полонят сознание. Разве они — не реальность? Они не довольствуются молчаливым почтением, они подбираются и к "лире'*. Вот из-за них уже не видно березок, сини, сосавшей глаза, старого клена на одной ноге, не слышно дыма белых яблонь... Они побеждают. Видно, нужно смириться:
Давай, Сергей,
За Маркса тихо сядем, Чтоб разгадать Премудрость скучных строк.
И вот раскол интуиции и рассудка, клена и Маркса. Непереваренный Маркс опасен клену. Потуги рассудка стать интуицией: подделка, бессилие (’’Стансы”, вообще ’’революционные” вещи). Катастрофа. Неизбежная, жданная:
Здравствуй ты, моя черная гибель, Я навстречу тебе выхожу...
Нельзя ли попроще, яснее, конкретнее?
Трудно сложное трактовать просто. Упрощение — искажение. Мир не прост. Душа человеческая не проста.
Воспользуемся "инструментально” методом марксистского анализа. Тема: роль деревни и города в трагедии Есенина.
Отзыв Троцкого: "Крестьянская подоплека, творческим даром преломленная и утонченная, у Есенина сильна; из старого его вырвало с корнем, а в новом корень не принялся. Город не укрепил, а расшатал и изранил его".
Отзыв Радека: "Есенин умер, ибо ему не для чего было жить. Он вышел из деревни, потерял с ней связь, но не пустил никаких корней в городе. Нельзя пускать корни на асфальте. А он в городе не знал ничего другого, кроме асфальта и кабака".
78
Н,В. Устрялов
Такова общепринятая схема. В общем, если угодно, она верна. Но, как и полагается схеме, она формальна и абстрактна. Нужно ее облечь плотью и кровью.
Действительно, деревня и город — одна из любимых тем Есенина. В его сознании родина, "страна березового ситца" — деревня по преимуществу:
О, Русь, малиновое поле, И синь, упавшая в реку...
Деревня, природа в его глазах — знамение духа, свободы, жизни; город — знак бездушного механизма, мертвящей машины. Целый цикл, наиболее прославленный, его стихов посвящен "миру таинственному и древнему", овсяному лику полей, духовитым дубровам и гречневым просторам, хате, корове, горькой звериной доле.
Крестьянская подоплека? — Но, "творческим даром преломленная и утонченная", она порождает культуру народную и национальную. Разве крестьянство не в порядке нашего исторического дня? В свое время дворянская "подоплека" создала же ослепительные явления национальной русской культуры. Черед — за крестьянством. Нужно думать, Есенин — только предвестие, утренняя заря...
Но откуда же тогда его трагедия? Если деревня им только начинает, зачем же тоска и жалобы:
Я последний поэт деревни...
Если родина в нем живет, зачем причитания:
Только мне, как псаломщику, петь Над родимой страной Аллилуйя...
Откуда эта путаница начал и концов?
Юноша с васильковыми глазами и копной волос цвета спелой ржи — появился на городском "асфальте".
В мудренейшую из эпох нашей тугой, по-азиатски витиеватой и по-европейски одаренной истории.
Революция пела в нем свои буйные песни. Но ведь и сама революция, как известно, "развивается через противоречия". Одно из таких ее противоречий — деревня и город. Выдерживая классовую точку зрения, скажем: рабочий класс и крестьянство.
Будь я марксистом, я не только присоединился бы к тезисам Троцкого и Радека, но даже попытался бы несколько их развить. Я сказал бы, что драма Есенина есть идеологический рефлекс своеобразных хозяйственных затруднений, переживаемых русским крестьянством. Деревня не
79
Есенин
только ’’приняла”, но и "проделала” революцию. Но когда внутри самого революционного процесса наметилась неизбежная дифференциация, подавляющая масса крестьянства погрузилась в сложные чувства. Город, "ведя за собой" деревню, обнаружил стремление в значительной мерс жить на ее счет; наиболее пылкие из его представителей напрямик объявили ее "колонией”, другие, более осторожные, говорили о "долге", о городских "векселях", обещали поторапливаться платежом. По селам и весям покатился встревоженный гул, ибо классы обмануть нельзя.
"Железные гости", "электрический восход", "стальная лихорадка" и прочая символика есенинских "антигородских" стихов — все это не следует понимать буквально. Ну, какая там "сталь" в нынешней русской деревне?!.. — Нет, подсознательно здесь идет речь не о чем ином, как об экономическом нажиме города на крестьянство, о городской политике расслоения деревни (divide et impera ), о препонах хозяйственному развитию мужика. Классовая реакция претворяется поэзией нашего "мужицкого Глана" в утонченные образы, в романтическую грусть. На деле, конечно, не город индустриализующий, а город эксплуатирующий сеет тужиль в переборы звонкой деревенской тальянки. А затейливые ухищрения идеологических надстроек увешивают классовый интерес прихотливыми идейными и эстетическими погремушками.
Но, — прибавил бы я, невольно предаваясь марксистски изучающему раздумью, — Есенин напрасно впал в отчаяние. Коварный город сумел отменно провести бедного деревенского соловья. Он и в самом деле уверовал в непобедимую силу "стальной конницы", в неизбывность горькой доли самогонкой залитого мужика. И когда, начиненный этим настроением , побывал у себя в селе, вообразил и деревню изнутри наполненной хищным воинством города. И загрустил, застыл в лирической истоме, "душой бунтующей навеки присмирев":
Вот так страна!
Какого ж я рожна
Орал в стихах, что я с народом дружен? Моя поэзия здесь больше не нужна Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.
Между тем, он ошибся. И за ошибку заплатил жизнью. Оглушенный шумом исторического мига, он просмотрел историческую эпоху. Город внушил ему неверие в силы собственного класса, отнял у него сознание и чутье перспективы. Город его деклассировал и тем самым погубил. Радек прав: "он вышел из деревни, потерял с ней связь". Иначе не впадать бы ему в уныние и меньше всего сокрушаться агиткам Бедного Демьяна в устах и на гармонике деревенского комсомола. Напротив: быть бы ему бодрым бардом восходящего класса.
Все это сказал бы я, будь я марксистом, или, точнее, поклонником марксистской "вульгаты".
разделяй и властвуй (лат.)
80
Н.В. Устрялов
Но я не марксист. И потому я этого не говорю.
♦ ♦ ♦
Не говорю, ибо нельзя душу человеческую исчерпать мерою классовой философии. Уйдет, ускользнет и самоцветная энтелехия есенинской поэзии сквозь решето социологического анализа. Нужны иные, более приспособленные, более ’’нежные” приборы. Нельзя забывать, что всякая душа — "цветок неповторимый".
Он и впрямь жил образами своих песен, этот обреченный, несчастный поэт. Были они для него реальнейшими реальностями: и красногривый жеребенок, бегущий за поездом, и крылья херувима в елях, и разум-вол с его голубою пашней, и черный человек,
В конце концов, все-таки неотступной, интимнейшей и мучительной реальностью была ему — родина.
И в городе нашего времени сердце его смутилось о ней:
Сердцем я продрог.
Помутился, задрожал ее лик в его поэтическом созерцании. Словно какой-то сверхчеловеческий кубизм истории разъял дорогие черты. И нет уже силы творческого синтеза.
Когда незабвенные "двенадцать" пальнули пулей в Святую Русь, он был с ними, ибо ведь это сама Русь палила в себя, преображаясь в огне. И он пел ее преображение, слушал новое слово, подобное яйцу с проклевавшимся птенцом. Вместо Китежа и Радонежа — Инония, вместо плачущих стен Кремля, — звездами спеленутая богом телица Русь. Отрекаясь от евангельского, исторического Христа, неистово кощунствуя, иконами растапливая самовары, он в то же время славил новый радостный завет:
Я иное постиг учение.
Прободающих вечность звезд.
Я иное узрел пришествие,
Где не пляшет над правдой смерть...
Я иным тебя, господи, сделаю, Чтобы зрел мой словесный луг...
Древнее дерзновение, творческое богоборчество, имманентное большому разуму дней:
Не хочу я небес без лестницы!..
Весть о новом Назарете, на кобыле новый Спас... Но что общего между этим складом представлений и уставами официальной революции, строгими схемами марксовых книг?	ч
81
Есенин
Страшись по морям безверия Железные пускать корабли!.. Не построить шляпками гвоздильными Сияния далеких звезд!..
Разлад не мог не обнаружиться, духовная реакция была неотвратима. Она не замедлила, нарастая по мере победоносного самоутверждения малого разума революционной эпопеи.
"Мне очень грустно сейчас, — пишет поэт летом 1920 года, — что история переживает тяжелую эпоху умерщвления личности, как живого. Ведь вдет совершенно не тот социализм, о котором я думал, а определенный и нарочитый, как какой-нибудь остров Елены без славы и без мечтаний. Тесно в нем живому, тесно строящему мост в мир невидимый, ибо рубят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений!." И еще, в имажинистских "Ключах Марии": "Мы считаем преступлением устремляться глазами только в одно пространство чрева".
Говорят: крестьянский поэт-романтик убоялся будней нашего социального строительства. — Совсем не то. Национальному русскому поэту душно в тисках самодержавной идеологии экономизма и материализма. Отсюда — образы "Сорокоуста", надорванная лирика последних лет. Понятный плод несбывшихся надежд, гордых заветов "Инонии":
Не оттягивай чугунной радугой Нив и гранитом рек.
Только водью свободной Ладоги Просверлит бытие человек.
* * *
Как будто нет свободной Ладоги, раз есть гранит и чугун! Как будто машина несовместима с духом живым, а электричество — с богом!
И сойдутся явно в благодатной цели
Двигатель бездушный с жизнью недвижимой, —
некогда мечталось Вл. Соловьеву в поезде, под впечатлением мертвых громов мчащегося паровоза и неподвижного блеска одухотворенной природы.
Но формулы наших дйей чужды таким синтезам. Сурова и ревнива материалистическая философия. Нет для нее Иноний и Ладог, взором рыси ищет она за ними лишь классовые "подоплеки", лишь дьявольские усмешки экономического фактора...
Нелегко противостоять ей. Вода и камень точит. А сердце — не камень. В нынешнем русском городе сам воздух взывает: будь созвучен эпохе! Всякий "день" выдает себя за "эпоху": плох тот солдат, который не хочет быть генералом!
82
Н.В. Устрялов
Разрушена Ладога в душе поэта. Разрушена не столько даже городом, сколько вот этим монотонным идеологическим гримом современного нашего города. Долбит литературная критика: ты отстал, поешь дерево и корову, а надо петь сталь и приводной ремень; недалеко ты с кобыльим своим Спасом ушел от церковных акафистов деда. И вдолбила:
Остался в прошлом я одной ногою, Стремясь догнать стальную рать, Скольжу и падаю другою...
Может, и вправду "фонари в Баку прекрасней звезд?" Может, и на самом деле — "я полон дум об индустрийной мощи", и, "внимая моторному лаю, в сонме вьюг, в сонме бурь и гроз, ни за что я теперь не желаю слушать песни тележных колес?"
К недавней Инонии возврата нет. Но что же на ее месте? Как ни храбрись: — не скроешь: оторопь, сердечная дрожь. Бездорожье. И отзвуки чего-то давно, казалось, навсегда отзвучавшего:
— Уйду в монастырь (Из воспоминаний Старцева).
Или еще:	*
"Идем втроем по Газетному переулку.
— Снятие креста с колокольни... Были такие случаи в истории... Это пройдет..." (Из воспоминаний Грузинова).
И стихи:
Стыдно мне, что я в Бога верил...
Горько мне, что не верю теперь...
В известном смысле Есенин, если угодно, действительно стал "жертвою города". Но не кабак и асфальт надломил его, — его подкосило бессилие устоять против идеологического гипноза нашей нынешней "идеи правительницы". Она не смогла привить ему себя, но сумела убить в нем прежнюю цельность. Именно здесь — почва, "ландшафт" глубочайшей личной драмы, последняя сущность которой — по ту сторону наших объяснений: неисповедима последняя тайна чужой души.
"Было до очевидности ясно, — свидетельствует Евдокимов, — что поэт горел каким-то внутренним огнем, растравлял этот огонь, тушил в вине слезы... Пьяный разгул Есенина не мог ввести в заблуждение, не мог казаться случайным, под ним грустно видели тягчайшую душевную драму, тайну которой мы не знаем".
"Ноябрь, 1925. Столовка. Тихим охрипшим голосом, совершенно трезвый:
— Я устал, я очень устал, я — конченый человек.
— Ты отдохни, перестань пить, и все пройдет.
— Милый мой, я душой устал, понимаешь, душой... У меня в душе пусто." (Из воспоминаний Кириллова).
83
Есенин
Это одна из характерных сцен последнего периода его жизни. Опустошенная душа. Опять-таки подобно Гоголю: ’’испепеленный”. Но душа его не терпела пустоты. И, предавшись высшей каре, он, по словам Клюева, ’’казнил себя”.
* * *
Но умирая, заверил — кровью:
Предназначенное расставанье Обещает встречу впереди.
Перед смертью — зорки очи души. В стране материалистической метелицы и суровых марксовых уставов — такие строки!
Они пребудут. Они — неразрывны с поэтом, как сам он неразрывен с Россией наших буйных и вещих лет.
Троцкий о революции и Есенине:
— Во имя будущего она навсегда усыновит его.
Верно: революция его усыновит. Как саму революцию навсегда усыновит русская история.
<Январь 1929>
ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ
О ЕСЕНИНЕ
На столе у меня лежит книжка: Сергей Есенин. "Стихи и поэмы". Надо бы сказать: "Избранные стихи и поэмы", потому что сюда вошло сравнительно лишь немногое из написанного Есениным. Однако же — как характерно сейчас появление этого томика, и как выразительно все в нем: состав, предисловие, даже объем, даже внешний вид!
В книжке всего 228 страниц небольшого, почти карманного формата. Издание самое скромное. Бумага тонкая, чтобы томик вышел не толст, переплетец коричнево-серый, мышиного цвета, и на нем всего только монограмма: С.Е. На коленкоровом корешке — полнее: "Сергей Есенин". И ничего больше. Какая разница по сравнению с теми изданиями, которые выходили при жизни Есенина и в первые месяцы после его смерти! Вся книжка словно старается не бросаться в глаза, пройти сторонкой, проскользнуть незаметно в карман читателя... У нее есть к тому основания.
Самоубийство Есенина так очевидно связано было с его разочарованием в большевистской революции и нашло такой сильный отклик в кругах комсомола и рабочей интеллигенции, что начальство встревожилось и велело немедленно "прекратить есенинщину". Бесчисленные портреты Есенина, портреты его родных, знакомых и просто односельчан, виды деревни, где он родился, и дома, в котором он вырос, бесчисленные воспоминания о нем и статьи о его поэзии — все это разом, точно по волшебству, исчезло из советских газет и журналов. Зато появилось несколько статей, разъясняющих заблуждения Есенина и его несозвучность эпохе. Потом о Есенине замолчали вовсе. Самое имя его почти перестало упоминаться. Распродав (а может быть и припрятав) сочинения Есенина, Госиздат новых изданий уже не печатал. Запретить Есенина было слишком неловко — его приглушили.
Став полузапретным, Есенин однако же не стал забвенным. Его помнят и тайно любят в России по сию пору. Издавать Есенина там сейчас дело не то, чтобы нелегальное, но все же и не похвальное. Книжка, о которой идет речь, выпущена частным издательством. Психология издателей отразилась на ее внешности. Она вышла потому, что отвечает читательскому спросу. Но она старается не слишком бросаться в глаза, потому что и спрос этот — полузапретный.
Полузапретных книг много в СССР: это как раз те самые, которые читаются наиболее охотно. Они появляются нс иначе, как с казенными предисловиями, в которых изобличаются заблуждения авторов. Предисловий этих никто, разумеется, всерьез не принимает, но они делают свое дело: во-первых, играют роль фигового листа, во-вторых — приносят доход авторам — коммунистам. Это род косвенного налога
85
О Есенине 
или акцизного сбора: хочешь издать или прочитать неказенную книгу — уплати пошлину. Авторы предисловий суть служилые люди подсоветской Руси, кормящиеся за счет населения.
"Есенин не нашел в себе силы разлюбить то, что наш век велел ненавидеть... В свете грандиозных сдвигов последних лет, определивших путь крестьянского хозяйства к социализму на основе сплошной коллективизации, явственно обнаруживаются реакционные корни есенинского творчества. Теперь совершенно очевидна нелепость скороспелых попыток объявить Есенина после его смерти "национальным" и "подлинно-крестьянским" поэтом. Место Есенина не в нашей эпохе, а позади ее."
Так сказано в предисловии. Объяснять трагедию Есенина тем, что он не предвидел и не оценил благ "сплошной коллективизации", есть, разумеется, лживая ерунда, порождение тупости и лакейства, но что касается "несозвучности" Есенина советской эпохе — тут автор предисловия прав: тут он заметил то, что все знают и без него. Именно "несозвучность" и определила всю драму Есенина. Он уверовал в революцию, увидел в ней правду или, по крайней мере, путь к правде, связал себя с ней неразрывно — и, наконец, в ней разочаровался.
Друг мой, друг мой! Прозревшие вежды Закрывает одна лишь смерть.
Когда Есенин прозрел, ему осталось лишь умереть. Его смерть потрясла великое множество людей (особенно молодежи), переживавших в ту самую пору приблизительно то же, что пережил Есенин. Как я уже говорил, правительству это потрясение показалось опасным, оно наложило на память Есенина род запрета — и с точки зрения своих интересов было в значительной мере право.
Но время шло. Со дня смерти Есенина минуло более шести лет. Обстоятельства изменились. Из тех, кто отраженно пережил драму Есенина, как свою собственную, — одни последовали за ним (припомним волну самоубийств, которой отмечены были в России 1925—1927 годы); другие, надломленные, но не сломанные, смирились иль затаились, третьи, махнув рукой, приспособились. Надо еще заметить, что кончилась и эпоха нэпа, которой, в особенности, было обострено разочарование Есенина и ему подобных. Словом, постепенно история Есенина перестала восприниматься так, как она воспринималась некогда и стала значить совсем не то, что значила. Изменив свой смысл, она, Однако ж, его не утратила. Можно даже сказать, что несколько потеряв в политической остроте, она приобрела оттенок более глубокий, более отвлеченный, более возвышенный. Она стала общечеловечнее, сделалась близкой каждому, а не только тем, кто сам пережил то же самое.
Мне кажется, что сегодняшний читатель уже не воспринимает историю Есенина в конкретной связи с историей большевизма. Трагедия Есенина превращается вообще в трагедию человека, оскорбленного низостью того, что считал он своим идеалом. Раскаяние и бунт,
86
Владислав Ходасевич
отчаяние и разгул — вот что вычитывают сейчас в Есенине, уже не придавая особенного значения тому, в чем именно он раскаивается и против чего бунтует. Если угодно, мы тут присутствуем при очищении поэзии от слишком преходящего, слишком ’’гражданского”. Время подергивает туманом частности, остается лишь сущность: драматическая коллизия и страдание, ею вызванное. Это страдание и этот мятеж сейчас особенно ясно вычитываются в Есенине; и то и другое дано на фоне такой же страдающей, такой же мятежной, так же утратившей свет России. Есенинский надрыв, с его взлетами и падениями, оказался сродни всей России. За это Есенина любили и любят, за это и должно его любить.
Впрочем, народы вообще любят смотреть на мучения поэтов. Русский народ — не менее, а кажется, даже более, чем другие. Может быть, это потому, что сам он страдал более других; может быть, в муках поэтов он изживает свои собственные мучения — не только психологически, но и мистически, что уже гораздо серьезнее. В изничтожении русских поэтов, начавшемся вместе с началом самой поэзии, в ту ночь, когда Волынский избивал Тредьяковского, порой проступает нечто, похожее на заклание жертв. Не будем, однако же, углубляться в это. Каковы бы ни были причины, — люди любят смотреть на такие вещи, как дети на трепетание бабочек, умирающих на булавках; со смесью жалости и жестокости, ужаса и восторга, с ясно сознаваемым любопытством и смутным благоговением перед совершающейся тайной. Когда поэтический путь кончается трагической гибелью, народу кажется, что эта последняя точка прибавляет нечто и к самому творчеству. Должно быть, это потому, что такая гибель придает окончательную достоверность пройденным страданиям. Простодушные поклонники искусства всегда боятся искусственности. Они боятся истратить свое сочувствие на страдания ненастояшиё. Трагическая смерть поэта успокаивает их, убеждая, что сочувствие было истрачено не напрасно. Фома неверный принял на себя тяжкий подвиг — знаменовать толпу, народ, хор.
Поэзия Блока в основах своих была большинству непонятна или чужда. Но в ней очень рано и очень верно расслышали, угадали, почуяли ’’ роковую о гибели весть”. Блока полюбили, не понимая по существу, в чем его трагедия, но чувствуя несомненную ее подлинность. Любят всякое творчество, свидетельствующее об испепеляемой жизни, всякое, над которым можно поставить эпиграф: "Здесь человек сгорел.” У нас это, в особенности, так. Может быть, впрочем, истинно велико только такое творчество. Точнее, может быть, всякое подлинное творчество есть самосожжение поэта, — "священная жертва”. Трагедия Есенина была гораздо менее сложна, менее значительна по внутреннему своему смыслу, чем блоковская, Есенин к тому же был менее мастером, своим страданиям, как и страстям, не умел он придать столь возвышенной формы — но подлинность самой его трагедии остается несомненной.
1932
ЕВГЕНИИ ЗАМЯТИН
ИЗ СТАТЬИ "МОСКВА — ПЕТЕРБУРГ"
...Новая литературная группа, вскоре начавшая конкурировать с футуристами, оказалась тоже группой поэтов и родилась тоже в Москве. Это были имажинисты, оспаривавшие у футуристов право именоваться самыми левыми — и, следовательно, самыми модными. Если футуристы размахивали пролетарской эмблемой нового российского герба — молотом, то имажинисты имели все основания взять своим символом еще оставшийся неиспользованным крестьянский серп, потому что к этому времени, к началу НЭПа крестьянство уже начинало выступать в качестве новой социальной силы. Так рожден был крупнейший крестьянский лирик — Есенин, начавший писать до революции. С таким же правом, как Маяковский, мог сказать: ’’Футуризм, это — я!”, ’’Есенин мог заявить: ’’Имажинизм, это — я!” Построение поэтической работы на образе, хотя бы и очень новом, ничего нового по существу не представляло, и нужно было очарование песенного таланта Есенина, нужен был романтический соблазн самой биографии
88
Евгений Замятин
&тогъ московского Франсуа Вийона, чтобы заставить слушать себя после чугунных громов Маяковского, чтобы занять на московском Парнасе тех лет место рядом с Маяковским.
Очень любопытно и характерно, что футуризм и имажинизм, как поэтические школы, не смогли пустить корней среди петербургской литературной молодежи: здесь был другой дух, более "мужской”, более скептический, более склонный строить новое не на опустошенном догола пустыре, а на фундаменте прежней, западной культуры, хотя бы она и называлась страшным именем "буржуазной”. И Есенин, и Маяковский, оба были враждебны Западу: первый — во имя своеобразного славянофильства, во имя веры в большевистско-мужицкую Русь; второй — во имя новой, московско-американской, сверхмашинной коммунистической России. Из всех петербургских поэтов тех лет только один Блок был антизападником (великолепные его поэмы ’’Скифы” и "Двенадцать”). Врочем, его отталкивание от Запада доходило до такой степени, что оно перешло в некоторое отталкивание и от революции, когда в ней, из-под первоначальных стихийных форм, стал все сильнее выпирать сухой марксистский каркас.
<Декабрь 1933>
МАРК СЛОНИМ
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
Во время войны в петербургских художественных салонах появился молодой паренек с золотыми кудрями, в русской рубашке, подпоясанной шелковым цветным пояском. Паренек нараспев, по-мужицки, читал восхищенным слушателям стихи о полях и облаках, о жатве и коровах. Его звали Сергей Есенин. Его покровители — Блок и Городецкий — пророчили ему славное будущее.
Есенин быстро сделался литературным баловнем. Многочисленные почитатели и поклонницы заласкали этого рязанского пастушка. В ту эпоху, на пороге революции, в интеллигентских кругах столицы была чрезвычайная мода на крестьянских поэтов. Непочтительные критики утверждали, что читателя, которому надоели утонченности и философское кружево символизма, потянуло на деревенскую поэзию, как лакомку после омара и трюфелей на черный хлеб с солью и гороховую похлебку. Среди выходцев из деревни усиленно искали нового Кольцова или Никитина. А некоторые кружки в произведениях самородков открывали тайны религиозной народной мудрости или мужицкого мистицизма.
90
Марк Слоним
Первые стихотворения Есенина были перепевом'тех песен, которые он с детства слышал у себя на родине, в деревне Рязанской губернии. В несколько идиллических, порою даже приторных тонах изображал он в них грустную природу Великороссии, медлительный ход ее рек, туманы над долинами, покосившиеся избы, неприхотливое существование, однообразный труд. Их прелесть была в бесхитростности, напоминавшей по непосредственному чувству и наивности словаря народные сказания или духовные стихи. Их туманный пантеизм был принят многими за мистицизм, и Есенин совсем не пытался разубеждать в этом своих новых друзей и ценителей. Он славословил Николая Чудотворца, пел о кротчайшем Иисусе, говорил о смирении, о милосердии. Его несколько стилизованные святые молились Саваофу, восседавшему на золотой тучке, Спас ходил среди его полей с дорожною клюкой, а Богородица спускалась на землю на легкокрылом облаке. Вся Россия его с мирными и бедными селами, молитвами и росными закатами была похожа на картинку, умилявшую своими нежными красками: золотой, голубой и розовой. Он охотно противо-ставлял деревенскую простоту шумной суете города. Порою казалось, что дело цивилизации он мыслит противным законам природы и законам Бога.
Но это чуть лубочное видение родины, связанное с противопоставлением крестьянской Руси городской Вавилонской башне, не привело Есенина в угрожавший ему тупик буколической и расслабленной поэзии. Любовь к природе, кротости, тишине сочеталась у него с жаждой разгула, воли и траты сил. В нем была сильна та стихия, которая прорывалась в его песнях о разбойниках и ухарях. Под елейным обликом странников, покорных мужиков и смиренных юродивых он видел пламя русской вольницы. Его первая поэма — о Марфе Посаднице, грозной водительнице непослушных новгородцев, борющихся с царем. Его любимые герои — Васька Буслаев, мятежный Пугачев и "кандальные люди", каторжники и убийцы.
Уже в 1916 году в поэзии Есенина среди умиленной безоблачности, раздаются громовые раскаты — предчувствия будущей бури.
Когда приходит революция 1917 года, Есенин всецело поддается тому настроению революционно мистического мессианизма, который владеет поэтами этого периода и который находит такое замечательное выражение в "Двенадцати" Блока и в "Христос Воскресе" Андрея Белого.
Его лирически революционная утопия "Инонии" — мечта о мужицком рае с новыми кипарисовыми избами, с каким-то вселенским счастливым хозяйством, в котором свободные хлебопашцы, сбросив с себя гнет помещиков, чиновников и капиталистов, ведут безмятежное существование.	х
Социальный идеал Есенина оказался опять-таки огромной идиллией в духе исконной крестьянской Руси, в полном согласии с природой. Коммунистические критики с некоторым правом назовут ее "мелкобуржуазной патокой". Любопытно, что в "Инонии", этой кар
91
Сергей Есенин
тине грядущего счастья и справедливости, нет упоминаний о городе: город для Есенина продолжал оставаться символом механической цивилизации, убивающей дущу и порабощающей человека. Мотивы опрощения, возврата на лоно спасительной матери-земли, отдаленно роднящие Есенина с Руссо, звучали в этих мечтах поэта о золотом веке грядущего человечества.
К этому времени Есенин уходит от своего прежнего мистицизма, и если образы его взяты из религиозных и даже церковных представлений, то это скорее стилистическая привычка, чем выражение подлинного чувства.
В 1917 — 1919 гг. Есенин опьянел видениями новой жизни. Ему кажется, что настала истинная победа той крестьянской стихии, которую он так любил и с которой органически был связан. Он воспевает революцию, как преображение, как новую Пасху. Его замечательное стихотворение "Певущий зов" начинается строфами, напоминающими церковные песнопения:
Радуйтесь!
Земля предстала новой купели!
Догорели Синие метели и земля потеряла жало.
О, родина, Мое русское поле, и вы, сыновья его, остановившие на частоколе луну и солнце — хвалите Бога!
В мужичьих яслях родилось пламя к миру всего мира! Новый Назарет перед вами.
Уже славят пастыри его утро.
Свет за горами...
В поэме "Товарищ" Иисус Христос сходит на землю, чтобы помочь русскому люду в его борьбе за равенство и волю. Но Христос пронзен полицейской пулей, и его вновь погребают вместе с жертвами революции, на Марсовом поле, тогда как на улицах звенит железное слово: "республика".
А в "Инонии" Есенин обращается к Америке с грозным предостережением: "страшись по морям безверия железные пускать корабли".
92
Марк Слоним
Он пророчил ей, что все ее гиганты падут перед силой природы и нового воскресенья, и тогда на полях ее вырастут новые сосны, а реки, просверлив каменные преграды, потекут, синея лазурью.
Но все эти мечты Есенина были чересчур быстро разрушены действительностью. В то самое время, когда он славил революцию на своих деревенских гуслях и вводил в русскую поэзию образы, взятые из былин, народных присловий и духовных сказаний, в России гремели речи о победе пролетариата и его диктатуре, о борьбе с мелкобуржуазным крестьянством, о материалистическом понимании событий и о марксистском подходе к искусству. Он все еще пел о колосьях, телках, пашнях, о Спасе и кротости, — а вокруг него разговаривали пулеметы, свирепствовала гражданская война и руководители жизни приказывали отменить за ненадобностью Лирическую жалобу и мистическую умиленность. Тот самый железнйй век, которого страшился Есенин, шествовал непобедимым шагом, топча нивы и цветы. На гибель было обречено все то, что было близко Есенину, и он сознавал это все яснее и непреложнее. Он понимал, что революция выкинула лозунги жестокой борьбы и мирового насильственного переворота, а не идиллического преображения, что город наступает на деревню с пушками и карательными отрядами, что вожди народа мечтают не об "Инонии", а о заводах, фабриках, городских фаланстерах, о новой Америке, что кровью и железом будет выжжена прежняя избяная Русь, и что новые времена и новые песни совсем не похожи на поэтические грезы рязанского паренька.
Сперва Есенин попытался войти в этот жестокий мир и принять его. Он захотел найти иные слова для своих стихов и новую форму для собственного существования. Он отдался тому началу удали и бесшабашности, которое было в нем так живо.
В 1919 — 1920 гг. Есенин становился во главе так называемого "имажинистского течения" в русской поэзии. У него всегда была большая склонность к яркой, несколько преувеличенной и причудливой образности, к неожиданным сравнениям: заря, как волчиха, тучи, как озера, месяц, как рыжий гусь — вот некоторые из них, взятые наугад из одного стихотворения. В поэтике Есенина сказывались народные истоки его творчества, типичная для фольклора цветистость и любовь к метафоре. Вместе с несколькими второстепенными поэтами Есенин провозгласил главенство образа в поэзии. По мнению некоторых наиболее крайних сторонников имажинизма (Мариенгоф и Кусиков), образ в поэзии важнее смысла или ритма: цепь образов является существом поэтического искусства. А для того, чтобы образы эти могли дойти до читателя и поразить его воображение, необходимо, чтобы они были как можно более неожиданны и резки.
Теория имажинизма была одной из тех скоропреходящих мод, одной из тех многочисленных литературных выдумок, которыми изобиловала послереволюционная эпоха: тогда казалось, что и в области поэзии необходимо произвести радикальный, революционный переворот. Но если у разных последователей имажинизма не получилось
93
Сергей Есенин
ничего, кроме нескольких дерзких образов и скандальных выступлений в поэтических кружках, Есенин быстро преодолел "детскую болезнь" имажинизма. Он вероятно не сознавал, что искал в образности спасения от того социального приказа, который надвигался все грознее, требуя от поэзии не поэтических достоинств, а идеологических утверждений. Под видом созвучного революции новшества, он невольно защищал свое право на лирику и на поэтическое, а не рациональное видение мира.
В начале "имажинизма" Есенин был весьма близок к озорству и даже хулиганству. Он хотел поразить своих слушателей сравнениями вроде: "я нарочно иду нечесаным, с головой как керосиновая лампа на плечах". Его поэма "Пугачев" полна утомительных сближений и аллегорий. В ней все действующие лица говорят однообразно скупым языком: "клещи рассвета в небесах из пасти темноты выдергивают звезды словно зубы", "вымя зари, красношерстной верблюдицы,жадно сосут мои глаза".
Несомненно, что многое в поэтических выступлениях Есенина в 1921—1922 гг. не только было продиктовано желанием найти новый способ поэтического выражения, не только соответствовало общему состоянию русской поэзии, стремившейся разрушить заповеданные символизмом каноны, но и объяснялось внутренним состоянием, мучительными судорогами его метаний и раздвоенности.
Глубокий душевный надлом происходит к этому времени у Есенина. Он чувствует себя каким-то лишним, всему чуждым человеком. Ему нечего делать в этой атмосфере гражданской войны, коммунистических лозунгов, стальных людей, беспощадного фанатизма и суровой действенности.
Не надо думать, будто Есенин сознательно осуждал окружавшую его действительность или давал себе отчет в тех социальных и экономических условиях, которые делали из него "лишнего человека" в советском государстве. Он ощущал свою неприспособленность чисто эмоционально и разлад с окружающей средой воспринимал, как личную неудачу. Он оставался одиноким и неприкаянным в эпоху, когда все живое в стране принимало какое-то участие в общем деле, в коллективном творчестве или борьбе. Ни сам Есенин, ни его поэзия никак не могли влиться в общий поток, и обостренное сознание личного и поэтического отщепенства приводило поэта то к припадкам тоски, то к дикому разгулу. Порою Есенину казалось, что именно разгул сближает его со стихией революции, что в озорных поступках найдут выход его бунтарские порывы. Тогда он писал "Москву кабацкую" и "Исповедь хулигана", говорил, что если бы не родился поэтом, то был бы непременно разбойником и вором и являлся непременным посетителем всех столичных притонов. Он точно надеялся утопить свою нежность и женственность в вине, в кутежах, забыть свои тоскующие песни в грубых выкриках "об измызганных ляжках дорог" и "об окровавленном венике зари". Он с головой бросился в эту городскую жизнь, полную пороков, бездушия и расчета, и попытался быть как все, выть
94
Марк Слонам
по-волчьи, войти в общий хор, завертеться в карусели дешевых наслаждений, меняющихся любовниц, сайорекламы и напускного цинизма. Есенин захотел стать циником, чтобы освободиться от той "первойачальной чйстбтъГ, которая в годы революции тяготила его, точно каиново клеймо/Цинизм Есенина и все, что из него вытекало — уличные безобразия, выходки, дерзкие речи, стихи и поступки, были проявлением инстинкта самосохранения. Он хотел спасти себя — цинизмом, кабаком, женщинами. Все самосожжение Есенина — стремление освободиться от того, чего не приемлет страна, в которой он родился, эпоха, в которую ему суждено жить. Революционная Россия не принимала лирйки — и Есенин тщетно пытался заменить ее хриплой городской частушкой.
Все, однйко, 'оказалось безуспешным: кутежи, приключения со знатными иностранками, поездки в Европу и Америку, истерические восклицания о собственной гениальности, фатовато заломленный цилиндр, в котором Есенин входил в дансинги Парижа и Берлина, и вся эта безумная трата сил, которой поэт хотел заглушить свой настойчивый внутренний голос: "Живой души Не перестроить в век: прядите, дни, свою былую пряжу. Нет! Никогда с собой я не полажу — себе, любимому, чужой я человек".
Именно тогда, когда по России ходили рассказы о сумасбродствах Есенина, а самой буянил в Европе, его душевная трагедия обострялась и ширилась. Все его попытки окончились полным провалом. Он все растерял, все сжег, но себя не переделал. И с новой мукой ощутил внутреннюю пустоту и ненужность. Поэтическое его озорство обладало такой же малой степенью убедительности, как и буйство жизненное. Постоянное противоречие раздирало этого русского парня, притворявшегося, будто хулиганство — его стихия. Напрасно он говорил о себе : "только сам я разбойник и хам и по крови степной конокрад", напрасно уверял, будто хотел бы "где-нибудь с кистенем стоять". Ему свирель была милее кистеня, и он не мог освободиться от песенного плена. Не город и не кабак, а деревня, дороги, проселки манили его. Его больше всего волновали воспоминанья об утраченной свежести, о заросшем пруде, о хриплом звоне ольхи.
Его неудержимо тянут к себе старый дом, которому он изменил, родина, от которой хотел убежать. В простых лирических строках Есенин говорит о своей тоске и метаниях. Перед памятником Пушкина стоит он как пред причастьем. Отравленный горькою отравой, усталый от непутевой жизни, мечтает он вновь возвратиться в страну березового ситца, к мудрой простоте полей.
Но в то же время он сознает, что возврата нет, не может быть, потому что "вся душа в крови", молодость прошла, и он провожает ее стихотворением, которое войдет во все русские хрестоматии, как лучший образец лирики Есенина: "Не жалею, не зову, не плачу, все пройдет как с белых яблонь дым, увяданья золотом охваченный, я не буду больше молодым".
Когда Есенин понял, что все метания не привели ни к чему, но что
95
Сергей Есенин
навсегда потеряна прежняя чистота и душевная безмятежность, его поэзия достигла высокой лирической напряженности. Лучшие произведения Есенина были написаны на тему о его разладе и отрыве от жизни. Он признал свое поражение и сумел сказать о нем простыми, волнующими словами.
В одном из ранних стихотворений Есенин описывает красногривого жеребенка, пытающегося догнать поезд.
С ласковой укоризной он говорит ему: "милый, милый, смешной дуралей, ну куда он, куда он гонится! Неужель он не знает, что живых коней победила стальная конница?" Но сам Есенин пытался догнать стальную конницу своего века, и остался далеко позади нее. "О, кого же, кого же петь в этом бешеном зареве трупов", — восклицал он в страшные годы голода и братоубийства и прибавлял: "никуда не пойду с людьми, лучше вместе издохнуть с вами, чем с любимой поднять земли в сумасшедшего ближнего камень". Он про себя заявлял, что "не обидит ни козы, ни зайца" — и это в дни, когда, по выражению Гумилева, человеческая кровь была не дороже изумрудного сока трав.
Последнее бегство Есенина также не удалось. Он и на родине оказался чужим. Его никто не узнает на селе. Да и он не узнает той Руси, которую прежде воспевал. От ее идиллической тишины, от ее ласковых святынь не осталось ничего: мужики говорят о боях и войне, шумные комсомольцы спускаются с холма, распевая агитационные куплеты вместо прежних песен. И у поэта вырывается крик: "Вот так страна! Какого ж я рожна орал в стихах, что я с народом дружен? Моя поэзия здесь больше не нужна, да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен". Он никак не может попасть в ногу с современной ему жизнью. Про него могильщик скажет: "Вот чудак! Он в жизни буйствовал не мало. Но одолеть не мог никак пяти страниц из "Капитала".
Есенин прекрасно сознает свое "чудачество". "Я человек не новый, что скрывать", — пишет он в одном стихотворении. — "Остался в прошлом я одной ногою, стремясь догнать стальную рать, скольжу и падаю другою".
Ему кажется, что он прошел мимо чего-то самого важного и нужного, а жизнь прошла мимо него. Он не в силах перестроить себя, потому что он сам себе "чужой", но он не может и выдержать пустоты в себе и опустошенности вокруг себя. "Черный человек", о котором пишет он в своей замечательной предсмертной поэме, неустанно терзает его угрызениями совести. Круг безнадежности смыкается, и для Есенина нет иного пути, кроме добровольного выхода из игры. "Друг мой, друг мой, прозревшие вежды закрывает одна лишь смерть". Самоубийство страшной чертой подводит итог этому недолгому и неудачному существованию.
Последние стихи Есенина были, пожалуй, и наилучшими в его творчестве. Взамен тяжелого литературного груза символизма, вместо искусственных построений замысловатых поэтических теоретиков, вместо футуристической претенциозности и барабанной революционности, Есенин принес стихи о простых и непосредственных человече-
96
Марк Слоним
ских переживаниях. В последний период перед смертью он отказался от ухищрений имажинизма и ввел в свой поэтический обиход разговорные выражения, сознательно снижая метафоры и сближая песенный крестьянский лад или размер деревенских частушек с более изысканными формами современной ритмики. Поэт глубоко народный, национальный по всем формальным моментам своей поэзии, он обладал той "прелестью", тем несколько сладким ядом безволия, меланхолической музыкальности и растравы, которые отличают лириков женственного типа.
Он был певцом целого поколения, как и он погибшего в революционную бурю. То, что стало его личной трагедией и привело его к страшному концу, было близко и родственно тысячам русских людей. Они читают собственную биографию в истории его судьбы. Они слышат собственные жалобы в его песнях тоски и надлома.
В эпическую эпоху огромных сдвигов, безумных событий, исполинского сжигания жизней и энергии, Есенин тосковал по мирным закатам и незамутненным небесам. Он пел обо всем том, что является стихией лирики в те дни, когда все лирическое казалось навсегда погибшим. За это и любят его современники: за нежность, за человечески близкое, за воспоминание о природе и молодости, за обреченность, за метания. Его любят за то, что в мир идейного приказа, бездушия и безмузыкальности он принес тонкую, печальную как пастушеский рожок ноту сердечной печали и одиночества. Наперекор своему времени продолжает Есенин утверждать все то, что с презрением отбрасывает железный век стальной конницы и марксова "Капитала": весенние облака, грусть раскаяния, тоску воспоминания, тишину полей — идиллию природы и тайную жизнь души.
<1933>
В. АЛЕКСАНДРОВА К 50-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ЕСЕНИНА
Фото <1960 г.>
Нигде, кажется, не справляют так много и так часто юбилеев поэтов, писателей и художников, как в советской России. Мода на юбилеи возникла еще в середине 20-х годов. Но тогда в публицистике верховодили так называемые "вульгарные социологи", которые почти всех больших писателей прошлого объявили неблагополучными либо по идеологии, либо по социальному происхождению. Поэтому юбилеи справлялись только идеологически проверенных писателей: праздновали 5-летие поэтической деятельности Багрицкого, 10-летие творчества Безыменского и т.д. Победа над "вульгарными социологами" в начале 30-х годов ознаменовалась прежде всего целой серией юбилеев больших писателей прошлого. Самым крупным юбилеем, сплотившим вокруг себя самые различные слои населения, был пушкинский юбилей в 1937 году.
Празднование юбилеев с начала 30-х годов заняло прочное место в обширном, но еще бедном культурном хозяйстве страны. Скоро создалась даже рутина юбилейного торжества, на котором часто праз-
98
В. Александрова днуется не столько юбиляр, сколько организаторы юбилейной шумихи. Именно эту шумиху и высмеял В. Катаев в комедии "Домик". Но как бы ни относиться к этим юбилеям, нельзя — при всех их недостатках — не признать за ними некоторой положительной роли: юбилейные речи и статьи забудутся, но увеличенные тиражи Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Гончарова, Крылова, Грибоедова — жадно расхватываются в стране.
Основной контингент юбиляров составляют сейчас писатели и художники прошлого. Юбилеи писателей и художников советского периода занимают скромное место и обычно не привлекают к себе широкого внимания. Несмотря на энергичную пропаганду, 10-летие со дня смерти Маяковского, 5-ая годовщина смерти Горького, 60-летие Гладкова, Бахметьева и даже А. Толстого (в 1943 году) прошли вяло.
Среди юбилеев, намеченных в текущем году, одно имя привлекает внимание.
В нынешнем году, после нескольких лет острой борьбы и долгого замалчивания, литературное начальство решило отпраздновать 50-летие со дня рождения Сергея Есенина, и в последнем, дошедшем до нас номере "Литературной газеты", В. Перцов поместил большую статью, посвященную памяти поэта. Прежде чем передать ее содержание, необходимо вкратце напомнить основные факты из литературной биографии самого Есенина.
Нельзя придумать для поэта имя более легкое, хрупкое и прозрачное, чем Есенин. Оно сразу вызывает ассоциацию: весенний, и перед глазами возникает большой, немного ветреный простор в молодых березах с клейкими, едва распустившимися листьями. И творчество этого поэта прочно связано с весной русской революции, и ни посмертная злая молва, ни комья клеветы не в силах испачкать ни это имя, ни весну этой революции... Появившись в Петербурге незадолго до начала революции, молодой крестьянский поэт сразу обратил на себя внимание литературных кругов столицы органичностью своего песенного дара, свежестью своего крестьянского мира. Радостно приветствовал Есенин начало революции:
Что нам Индия? Что Толстой?
Этот ветер, что был, что не был.
Нынче мужик простой Пялится шире неба.
Но очень скоро, в расцвете славы поэт затосковал, заметался, вызывающе объявил себя "хулиганом", заговорил о близкой смерти:
По-осеннему кычет сова Над раздольем дорожной рани, Отлетает моя голова, Куст волос золотистый вянет.
99
К 50-летию со дня рождения Есенина
В "Письме к женщине" сам Есенин так рисует свое состояние:
В развороченном бурей быте С того и мучаюсь, что не пойму — Куда несет нас рок событий.
Вся земля кажется поэту кораблем на бурном море. Поэт спустился в корабельный трюм:
Тот трюм был — Русским кабаком. И я склонился над стаканом, Чтоб не страдая ни о ком, Себя сгубить
В угаре пьяном.
Зорко всматривался поэт в души обитателей "трюма", вдумывался в их чувства, пытался осмыслить их. Частично эти наблюдения, думы и чувства нашли свое воплощение в опубликованной лишь после самоубийства поэта (в 1925 г.) поэме "Номах". Как почти все широко задуманные большие вещи Есенина, она осталась незаконченной. Ес герой, вождь "закостенелых бандитов" "Номах" (Махно?) объясняет, что его бандитизм "особой марки" — "он осознание, а не профессия". Было время — рассказывает Номах, когда он "горел и шел с революцией", но скоро понял, что все это иллюзия. Обращаясь к новым хозяевам жизни, Номах говорит:
Все вы носите овечьи шкуры
Ваше равенство — обман и ложь.
Старая гнусавая шарманка Этот мир идейных дел и слов, Для глупцов — хорошая приманка, Подлецам — порядочный улов.
Есенин не скрывает своих симпатий к своему герою, уже от собственного имени заявляя:
Я не строю себе никакого чучела,
Мне только осталось озорничать и хулиганить.
И
...Славить преступников и бродяг.
Первый крестьянский поэт революции, Есенин глубоко - глянул в нее и не только сердцем, но умом (Есенин был умен особым, природным, нешлифованным крестьянским умом) понимал ее конфликты.
100
В. Александрова
Он знал, что этому миру нужно настоящее "песенное слово", а не "побрякушки" канарейки "с голоса чужого", знал и о мучениях настоящего поэта, раскрывающего "правду жизни". Вот отчего, смертельно устав, просил он:
Не буди того, что отмечталось, Не волнуй того, что не сбылось, — Слишком раннюю утрату и усталость Испытать мне в жизни привелось.
По понятным причинам литературные критики в откликах на смерть поэта старались затушевать чувство разочарования Есенина в итогах революции. Именно тогда и была пущена в ход легенда, которая изложена в предисловии к последней книжке "Избранных стихов" (1931 г.), что Есенин был певцом старой деревни, искренне хотевшим найти свое место в пролетарской революции, но крестьянское происхождение слишком крепко держало его в своих лапах.
Несмотря на то, что Есенин был официально разоблачен, как выразитель упадочничества и как "хулиган", и "Правда" напечатала грозную статью о "есенинщине", молодая Россия любила своего поэта, и публицисты не раз с изумлением констатировали, что в вещевых мешках красноармейцев, молодых рабочих — "летунов" можно найти затрепанный, зачитанный "до дыр" томик Есенина. Поэзия Есенина нашла свой постоянный уголок в душах современников и выдержала то "испытание временем", о котором тщетно мечтают иные, обласканные литературным начальством, поэты.
Сейчас, отчасти идя навстречу этой неоскудевающей привязанности к Есенину, а отчасти из-за бедности в лирике, готовится новое издание "Избранных стихов".
В своей статье о Есенине В. Перцов довольно умело обходит трудные моменты в его поэтической биографии. Перцовский Есенин — какой-то конфетный. Статья как бы продолжает впечатление, возникающее от приложенного к ней снимка с до сих пор остававшейся неопубликованной фотографии совсем юного Есенина (фотография эта хранилась в государственном архиве СССР). На ней изображен юноша Есенин в белой рубашке с мечтательно открытыми на мир глазами и нежным очертание рта не столько юноши, сколько девушки. "Многое из того, что мучило Есенина, — пишет Перцов, — отошло и кануло в прошлое, а образы, созданные в этих муках, сохранили всю свою пленительность и наполнились новым смыслом".
"Новый смысл" в интерпретации Перцова заключается в том, что Есенин был подлинным советским патриотом. Перцов вспоминает слова поэта:
...И тогда,
Когда по всей планете
Пройдет вражда племен,
101
К 50-летию со дня рождения Есенина
Исчезнет ложь и грусть, — Я буду воспевать Всем существом в поэте Шестую часть земли С названьем кратким "Русь”.
"Октябрьская социалистическая революция, — по мнению Перцова, — разбудила в Есенине мечту о свободной жизни. Он горячо принял революцию. Но ее общественный идеал представлялся ему в виде утопического мужицкого рая..." Есенин не понял, что социалистический город не враг, а друг деревни. Но "Есенин понимал высокую идейную и нравственную силу советской России".
Всматриваясь в перцовского Есенина, невольно вспоминаешь одну просьбу поэта:
Пускай я сдохну, Только ...нет. Не ставьте памятник в Рязани.
Это был, конечно, протест не против "памятника в Рязани", а против попыток будущих Перцовых причесать Есенина под аккуратную советскую гребенку и вытравить память о крестьянском поэте — бунтаре.
1945
ВЯЧЕСЛАВ ЗАВАЛИШИН
ТВОРЧЕСТВО СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА
Фото <1960 г.>
Русская народная песнь!
Теперь, в наши дни, ее швырнули под гусеницы танков, бросили под колеса стремительно летящего паровоза.
Но тогда, когда Сергей Есенин входил в историю нашей поэзии, песнь хоть и увядала, но жила: еще не была выкорчеванной из почвы. Отзвуки этой песни долетали до нас с телеги, которую волокли по размытой дождями дороге низкорослые рыжеватые лошаденки; песнь срывалась с окрыленных парусами челнов и рыбацких лодок, мчащихся по разъяренным волнам; русская народная песнь — то мрачная и грустная, то напоенная хмельной брагой неистового веселья — вырывалась из дверей кабаков и трактиров — ни один деревенский праздник не обходился на Руси без песен.
Обаяние поэзии раннего Есенина — в том, что он превратил труды и дни русского мужика с их радостями и тревогами, заботами и чаяниями, — в простую, доходчивую, сердечную песнь.
Поэт стал писать, подражая частушкам и плясовым наигрышам (вспомним: "Под венком лесной ромашки...", "Темна ноченька..." и т.д.)
103
Творчество Сергея Есенина
"Мир крестьянской жизни наши глаза застали, увы, вместе с расцветом, на одре смерти. Он умирал, как рыба, выплеснутая волной на берёг земли. В судорожном биеньи он ловил своими жабрами хоть, струйку родного ему воздуха, но, вместо воздуха, в эти жабры впивался песок и, словно гвозди, разрывал ему кровеносные сосуды".
Гибнет избяной мир, гибнет мир хижин "с петухами на ставнях, с коньками на крышах и голубками на князьках крыльца". Этот избяной мир — хранитель тайн и чар, которыми овеяна ветхая Русь. Единственным, — расточительным и неряшливым, но все же хранителем, — "этих тайн была полуразбитая отхожим промыслом и заводами деревня", — писал Сергей Есенин в брошюре "Ключи Марии", опубликованной в 1920 году. Поэт с болью в душе чувствует, что мир, с которым он сроднился, стремится навстречу гибели; и эта боль просочилась в его стихи.
Лирика ранних стихов Есенина окрашена задумчивой грустью, просветленной молитвенным настроением. Даже на природу молодой поэт смотрит, как на простую деревенскую церковь, где человек должен молиться.
Мы уже отметили, что Есенин, как поэт, вышел из русской народной песни. Но нельзя забывать, что, еще 16-тилетним юношей, он с увлечением читает классиков и современных поэтов, отбирая то, что близко душе. Первый мастер слова, с которым Есенина столкнула судьба, — Александр Блок. "Когда я смотрел на Блока, с меня капал пот, потому что я впервые в жизни видел живого поэта". Выходец из рязанской деревни встретился с одним из самых значительных национальных художников, который, к счастью для Есенина, "приложил ухо к земле":
Выезжаю в путь, открытый взорам, Ветер гнет упругие кусты, Битый камень лег по косогорам, Мокрой глины желтые пласты. Разгулялась осень в мокрых долах, Обнажила кладбища земли, Но густых рябин в проезжих селах Красный цвет зареет издали. Запою ли про свою удачу, Как я молодость сгубил в хмелю, На просторах нив твоих заплачу, Твой простор навеки полюблю. Много нас, свободных, юных, статных, Умирает, не любя.
Пропадай же в далях необъятных, Как и жить и плакать без тебя!
Блок стал "крестным отцом" Сергея Есенина. Влияние первого учителя рязанский поэт пронес сквозь все творчество, сквозь всю
104
Вячеслав Завалишин
жизнь. В. Маяковский утверждал, что Есенин — Блок второго сорта, более низкокачественный, что ли, ибо о Руси и о водке Блок писал гораздо лучше. К. Чуковский, соглашаясь с ним, склонен был думать, что Есенин — "разжиженный Блок”, — и только.
Сопоставив стихотворения обоих поэтов, мы приходим к выводу, что заключения подобного рода несправедливы.
Видели ли вы, как в позолоченных куполах собора отражается обычный русский пейзаж, ну хоть бы тот, что воспроизведен Блоком и только что цитирован нами. Кажется, что рябины и косогор и пласты желтой глины вознесены в какой-то легендарный мир, в страну из золота.
У Есенина пейзаж — такой, как он есть. Иногда привлекательный, иногда невзрачный, иногда даже грязный, но в серенькой хмури Есенин видит особую красоту, порожденную своеобразием внутренней жизни цветов и трав. Жизни доступной только поэту, потому что он открыл ее глубоким внутренним зрением. Тут имеет место не "разжижение” приемов Блока, а своя манера писать.
У Есенина находим стихотворения, в ритме и в эмоциональном тембре которых есть что-то близкое Блоку, сходное с Блоком (припомним "Я сегодня влюблен в этот вечер”), но и в этих стихотворениях сказывается способность Есенина — свойственная только ему, как индивидуальному, неповторимому мастеру — чувствовать, что растения и звери, которые населяют землю, также как и люди способны радоваться и горевать, — отсюда кровная, интуитивная связь Есенина с животным и растительным миром, позволившая поэту выстрадать такие стихи, как "Песнь о корове" или "Песнь о собаке", подарившая нам исключительно своеобычные тропы: "В сердце ландыши вспыхнувших сил", "Васильками сердце светится", "Ах, колокольчик, твой ли пыл мне в душу песней позвонил?" Подслушать, как бьются сердца трав и цветов, понять, что собаки и коровы тоже трагически воспринимают жизнь, мог только человек, связанный с почвой, еще нс отрекшийся от земли, и сам такой же простой, как травы, выращенные этой почвой, как звери, ходящие по этой земле. Обнаженность эмоций и наивная непосредственность выброшенных из сердца настроений, — вотто, что делает Есенина самим собой, оригинальным, своеобычным.
И Блок и Есенин преображали мотивы русского фольклора. Но Блок, пользуясь народной песней, рассматривал сс, как средство для раскрытия идеи, овладевшей им (по тем же принципам, которые руководили Чайковским, когда он включил в пятую симфонию лирическую народную песнь "Во поле березынька стояла"). Есенин же ограничивается гармонизацией фольклора, оставаясь более простым, более земным, если угодно.
Есенину как-то сразу удастся завоевать признание. Поэт начал пробиваться в литературу при обстоятельствах, сложившихся для него особенно благоприятно. Заканчивалась эпоха "искания Руси" — не той, которую мы знаем, а заповедной, забытой, уходящей в призрач
105
Т ворч ест во Сергея Есен ина
ный край преданий. В живописи эту эпоху возвысили Суриков, Нестеров, Левитан; в поэзии — Блок, Белый и др. Возбуждение интереса к фольклору и к творчеству поэтов, вышедших из народа, — следствие этой эпохи.
Эпоха "искания Руси" дала возможность окрепнуть новой плеяде крестьянских поэтов, из которых, кроме Есенина, наиболее выдающимися следует считать: Николая Клюева, Сергея Клычкова, Петра Орешина. Сам Есенин, обращаясь к поэтам, имена которых нами перечислены, неоднократно говорил "Мы".
Для всех этих поэтов характерна общность судьбы: в начале творчества они благословляли уходящую Русь; позднее их поэзия превращается в плач, в причитание над Русью, охваченной пожаром.
Для доказательства приводим отрывки из стихотворений:
Уму — республика, а сердцу — матерь Русь, Пред пастью львиною от ней не отрекусь! Пускай корягой стану я, болотом или мхом, Моя слеза, мой вздох — о Китеже родном.
Н. Клюев.
Приемлю все! Как есть, все принимаю. Готов идти по выбитым следам. Отдам всю душу Октябрю и Маю, Но только лиры милой не отдам. Нои тогда, когда по всей планете Пройдет вражда племен, Исчезнет ложь и грусть, Я буду воспевать Всем существом в поэте, Шестую часть земли С названьем кратким — Русь!
С. Есенин
Та же Русь, без конца и без края, И над нею дымок голубой, Что же я нс пою, а рыдаю Над людьми, над собой, над судьбой.
С. Клычков
Буду вечно тосковать по дому, Каждый куст мне памятен и мил, Белый цвет рассыпанных черемух Навсегда я сердцем полюбил. Белый цвет невырубленных яблонь Сыплет снегом мне через плетень, Много лет душа тряслась и зябла
106
Вячеслав Завалишин
И хмелела хмелем деревень.
И гармонь в веселых пальцах плачет О пропащем русском мужике.
П. Орешин.
Февральская и последовавшая за ней Октябрьская революция открыли новый период в творчестве Есенина. На значительность этого периода для дальнейшего пути поэта впервые обратил внимание Владислав Ходасевич, указавший, что у Есенина "в глубинах сознания" пробудился зов предков. Поэт, как бы возрождает, воскрешает, сам того не подозревая, древнерусскую мифологию. Ходасевичу нельзя отказать в проницательности. Интересно его стремление использовать для оценки творчества Есенина психоанализ Фрейда. Но, в данном случае, большой знаток истории русской поэзии оказался очень поверхностным: тут дело не в "глубинах сознания", а в мировоззрении Есенина, предки которого были старообрядцами. Изучая творчество поэта, мы не имеем никакого права отметать в сторону его интуитивную связь со старообрядчеством. В среде староверов бытуют легенды о Беловодье, о земном рае. Сергей Есенин, которого пытались просветить многие видные социалисты-революционеры, в том числе Иванов-Разумник, воспринял русскую революцию, как явление Беловодья русскому народу, как сошествие легенды в земной мир. Если Беловодья не существует, то русский мужик сам воздвигнет его, сам построит; вот почему у Есенина "новый на кобыле едет к миру Спас", "с дудкой пастушеской в нивах бродит апостол Андрей"; дед поэта ловит в сети солнце и пытается сбросить его на землю.
Внимательно ознакомившись с космическими поэмами Есенина ("Пантократор", "Инония", "Октоих", "Отчарь", "Певущийзов" и др.), мы должны обратить внимание на две идеи, которые особенно настойчиво и упорно проводятся им.
1. Преображение земного мира должно быть достигнуто не борьбой земли с небом, а напротив, честной и искренней дружбой. Не искоренение религии, а наоборот, провозглашение и утверждение ее в народном сердце — вот что должно быть жизненной основой нового мира.
2. Новый мир — это любовь. Долой вражду, долой кровопролитье! "Не губить пришли мы, братья, а любить и верить. Следует подчеркнуть, что Есенин в этот период является бессознательным, но последовательным и убежденным гуманистом.
В поэме "12" Александр Блок благословил Революцию именем Христа; в поэме "Товарищ" Есенин, полемизируя с ним, доказывает, что революцией расстреляна вера в Христа. Поэт выступает, как глашатай мужицкого рая, идею которого он позаимствовал не у социалистов-революционеров, не у, тем более, марксистов, а у протопопа Аввакума, у Никиты Пустосвята, да в старообрядческих легендах о Беловодье. Если эта идея вырвалась на простор общечеловеческих
107
Творчество Сергея Есенина
судеб из глубин сознания поэта, то объяснить ее возникновение можно только связью Есенина со старообрядческой религией, и ничем больше.
Формально стих поэта окреп, благодаря воздействию Велимира Хлебникова, одного из самых оригинальных и своеобразных поэтов современности. Смелость образов и обостренность ритмов — вот благотворный для Есенина результат нового влияния. Для доказательства привожу два характерных отрывка:
И золотые черепа растений застряли на утесах.
(В. Хлебников)
Облетает под ржанье бурь Черепов златохвойный сад.
(С. Есенин)
Обоих поэтов сближает отношение к революции. Вначале Хлебников восторженно приветствует Октябрь, потом не менее страстно отворачивается от него. В одном из стихотворений он изображает, как падает на землю срубленный тополь, терзаемый жестокими ударами топоров. Скоро погибнет жизнь, которая клокочет в стволе, умрут захарканные грязью листья. Хлебникову кажется, что вся Россия — это тоже срубленный тополь. И горько сердцу от предчувствия, что вековая культура нашей страны будет взята в топоры.
В маленьких поэмах "Кобыльи корабли" и "Сорокоуст" Сергей Есенин развивает сходные идеи. Две этих вещи порождены разочарованием и невыносимой болью.
Есенин мечтал о рае, о любви, о всеобщем братстве, и вдруг он увидел, что ступени, ведущие в рай, залиты кровью, покрыты горами трупов. А может быть рая и вовсе нет? Мечта воздвигнута в пустоте. Все бред и фанатизм. ("Веслами отрубленных рук вы гребетесь в страну грядущего").
В годы массового разгула террора Сергей Есенин поднимает протест против организованного насилия. Уже тогда он перестает быть крестьянским поэтом, а становится общерусским, общенациональным мастером слова.
"Кобыльи корабли" и "Сорокоуст" — последние вещи, в которых еще сказывается увлечение Есенина космическим гиперболизмом.
В творческой деятельности поэта наступает новый период. Есенин участвует в созидании русского имажинизма — нового течения в нашей поэзии. Термин имажинизм происходит от французского слова "имаже", что значит "картина", "образ". Основателями его считаются отщепенцы футуризма Поунд и Луис — английские поэты.
В каждом стихотворении есть слово, образ, чувство, ритм и мысль. С. Максимов справедливо отметил, что у настоящего большого поэта все пять элементов должны быть приведены в гармоническое единство. Футуристы же считают, что ритм — творческая энергия стиха. Остальные элементы должны вращаться вокруг него, как планеты с их спутниками — вокруг солнца.
108
Вячеслав Завалишин
Ту роль, которую футуристы отводят ритму, имажинисты предлагают предоставить образу: стихотворение должно собой представлять "не организм, а толпу образов". Единственным законом искусства "должно быть выявление жизни через образ и ритмику образов", — писал большой поэт и теоретик русского имажинизма Вадим Шерше-невич в декларации "Дважды два — пять".
В первые годы НЭПа такие имажинисты, как Шершеневич, Рюрик Ивнев, Кусиков, Мариенгоф пользовались известной популярностью.
Бесспорно, что кроме личной дружбы у Есенина были какие-то общие точки творческого соприкосновения с имажинистами: с Ивне-вым, например, его роднит исступленная любовь к России, с Кусико-вым и Шершеневичем — несколько болезненный сексуализм и т.д.
В творчестве имажинистов, как школы, как литературного течения, был один положительный момент: все они чувствовали, что строй жизни послереволюционной России становится механизированным. Будет создан мир, лишенный души. Близится торжество обесцвеченной жизни, жизни, в которой нет красок.
Верьте: мы из последней касты И жить нам — не долог срок. Это мы — коробейники счастья, Кустари задушевных строк. Скоро выйдут навстречу оравы, Не знающих чувства в крови, Машинисты железной славы И ремесленники любви.
(В, Шершеневич)
Вот почему имажинисты ввели в поэзию такое буйное цветение красок. Ведь и Виктория Регия, прежде чем скрыться под водой, незадолго до того как погибнуть, сияет особенно яркими переливами красок.
Тем не менее, несмотря на общие точки соприкосновения, Сергей Есенин был близок имажинистам скорее формально, внешне. По духу и по истокам творчества рязанский поэт отличается от своих сотоварищей.
Сергей Есенин обладал огромной силой чувств. Искренность и глубина эмоций в целом ряде случаев искупает шероховатости его стихотворений и кое-где не совсем грамотные обороты речи. Поэтому даже в стихотворениях, которые можно подвести под имажинистский канон, на первом месте у Есенина стоит чувство, а не образ.
Если мы посмотрим "Слово о полку Игорево" или такую ветвь фольклора, как заговоры и заклятья, то увидим, что все они кажутся как бы сотканными из поэтических образов. Мы уже знаем, какое значительное воздействие оказала древнерусская культура на творчество Сергея Есенина. Его манера делать стих напластованием тропов, восходит к древнерусской письменности и лишь случайно совпала с устремлениями имажинистов:
109
Творчество Сергея Есенина
Ах, увял головы моей куст. Засосал меня песенный плен, Осужден я на каторге чувств Вертеть жернова поэм!
В период совместной работы с имажинистами Сергей Есенин создает много стихотворений, которые очернили его репутацию, создав ему славу "певца хулиганства и кабацкого разгула". Слава эта Есениным незаслужена, да и раздувалась она теми людьми, которые считали, что популярность поэта среди народа и особенно среди молодежи опасна и вредна.
У Есенина есть стихи, в которых сам поэт чувствует себя зверем. Есть вещи, в которых он описывает эмоциональное воздействие алкоголя на душу человека. Но в этих стихотворениях прорывается страстное желание очиститься от скверны. Путь к очищению — учение Христа о любви:
Мне осталась одна забава.
Пальцы в рот — и веселый свист. Прокатилась дурная слава, Что похабник я и скандалист. Ах, какая смешная потеря, Много в жизни смешных потерь. Стыдно мне, что я в Бога верил. Горько мне, что нс верю теперь.
Желание поэта:
Чтоб за все грехи мои тяжкие, За неверие в благодать Положили меня в русской рубашке Под иконами умирать.
Да и в слово "хулиганство" Сергей Есенин вкладывал совсем иной смысл, нежели мы: для него хулиганство — это бешеный, страстный протест человеческой личности против порабощения ее коллективом, против тех, кто делает толпу слепым и послушным орудием своей воли.
Интересно, что Есенин очень любил песни, которые распевались в русских пивных и деревенских трактирах. Но что это были за песни?
Самой любимой была песнь о бродяге, который бежит с Сахалина:
Жена найдет себе другого, А мать сыночка — никогда.
Не перекликается ли эта песнь со стихотворением поэта, посвященным матери?
В этот период влияние русской народной песни в творчестве Есс-
110
Вячеслав Завалишин
нина вытесняется цыганским романсом, в котором поэт оценил не только огненный вихрь страсти ("Вечер черные брови насолил"), но и усталую нежность безнадежной любви ("Я помню, любимая, помню").
Роль цыганского романса в истории русской поэзии не изучена. А небезынтересно, что и Аполлон Григорьев и Блок, вслед за Пушкиным и Некрасовым, преображали мотивы цыганских песен.
И у Есенина есть стихи, которые мы имеем право сравнивать с лучшими вещами Григорьева и Блока, проникнутыми цыганскими мотивами:
Не смотри на ее запястья
И с плечей ее вьющийся шелк,
Я искал в этой женщине счастья, А нечаянно гибель нашел.
В последние годы жизни Сергей Есенин создал наиболее значительные свои произведения: "Русь уходящая", "Русь советская", "Черный человек" и "Страна негодяев" (драматическая поэма, которая поэтом не окончена и не отделана); здесь мы наблюдаем поворот Есенина к реализму. Поэт пытается разобраться в событиях, происшедших после революции и определить свое отношение к тому, что произошло.
Жизнь потеряла ценность. Жизнь утратила краски. Человек, которого объявили гордым строителем нового мира, жалок и ничтожен. Быть может, это мнение и ошибочно, но горечь от сознания ошибки не утихает, а напротив, становится еще более безысходной.
Будь проклят бунт, если он отравляет жизнь человека, если под корень подрубает устои этой жизни.
Жизнь есть ад. Нет сил жить в этом аду — вот идея "Черного человека" — самого сильного и самого страшного из того, что создано Есениным.
Неужели борьба народа за крестьянский рай привела Россию к предвериям ада?
Неправда, были люди, которые пришли в мир, чтобы принести не мир, но меч, с целью поразить им врагов крестьянских идеалов: вот центральная мысль "Стргпы негодяев". Эту мысль поэту не удалось осуществить до конца. Он умер, так и не окончив начатой им драматической поэмы.
Сергей Есенин покончил жизнь самоубийством в гостинице "Англетер", что расположена рядом с Исаакиевским собором. Бронзовый ангел, стоящий на крыле собора, по странному стечению обстоятельств, глядит в окно той комнаты, где поэт доконал себя.
В глазах ангела — страдание и скорбь, как будто ему больно, что любимый всем народом русский национальный поэт сжег себя так безжалостно и ненужно.
<1946>
МИХАИЛ КОРЯКОВ
"ЕСЕНИНЩИНА" И СОВЕТСКАЯ МОЛОДЕЖЬ
Фото <1960 г.>
Мы вспоминаем сегодня Сергея Есенина . Но для меня — как и, я уверен, для многих моих товарищей, новых эмигрантов, присутствующих на этом вечере, — это не только вечер воспоминаний о погибшем поэте. Тут мы вспоминаем нашу, увы, отшумевшую юность, потому что Сергей Есенин был не просто поэт, литератор, написавший 15 000 стихотворных строк, которые составили четыре объемистых тома, — нет, он был частью нашей жизни, нашей трижды благословенной и трижды проклятой юности.
Потому я буду говорить сперва не о Есенине, а о нас, о русских людях моего поколения, значит, и о самом себе. Юность... Вот вспоминается мне золотое июньское утро 29 г. Тогда мне шел 18-й год, и я только что окончил школу-девятилетку. То было в Канске, маленьком
Выступление на вечере памяти Сергея Есенина в "Steinway Hall" в Нью-Йорке 22 декабря 1950 года.
112
Михаил Коряков
сибирском городке между Красноярском и Иркутском. Если кому-нибудь из вас случалось проезжать по транссибирской магистрали, то вы могли видеть на желтом, крашеном охрой здании вокзала такую табличку:
КАНСК — ЕНИСЕЙСКИЙ
До Москвы — 4.368 км.
До Владивостока — 4.980 км.
Глушь... Глубокая провинция... Деревянные домики с похиливши-мися заборами, тротуары в три доски, — в дождливую погоду под досками хлюпает грязь, — на окошках пунцовые герани и олеандры; по-над рекою городской сад, пыльные тополя, по вечерам играет духовой оркестр пехотного полка, расквартированного на окраине города, а дальше — по берегам реки — густые, весною дурманные черемуховые забоки, в которых воркуют лесные голуби.
Год, как я сказал, был 29-й. Несколькими месяцами позже, в ноябре, Сталин напишет статью "Год великого перелома", произнесет речь на конференции аграрников-марксистов, в которой провозгласит переломные лозунги: ликвидация кулачества, как класса, выкорчевывание частнокапиталистического сектора в городе и деревне. Но это будет несколькими месяцами позже, а весной, в июне 29 г.', в далеком сибирском городе еще в точности никто не знал, какие планы подготавливает Москва, как московские правители замышляют переламывать хребет России. Весной 29 г. Канск жил еще как бы мирной жизнью: на Сенной площади барышничали лошадьми, на Базарной бабы торговали калачами, и "ходи", китайцы выглядывали из деревянных ларьков, завешенных шелковыми ленточками, сарпинкой, чесучей.
Но и тогда уже жизнь казалась мирной только на поверхности. В воздухе же было нечто такое, что давило на душу, предвещало грозу — новую революцию, революцию 30-го г., которая, на мой взгляд, была и страшнее, и разрушительнее революции 17-го г. Что же такое носилось в воздухе?
А вот что... Я сказал, что мне вспоминается золотое июньское утро 29 г. Накануне в канской школе-девятилетке, школе 2-й ступени, как ее тогда называли, закончился учебный год. Ночью был выпускной вечер: спектакль, концерт, речи. Мы, выпускники, 18-летние парни, кажется, даже чуть подвыпили. Помню, что расходились мы на рассвете. По улицам хозяйки гнали коров, пастухи щелкали бичами, но Базарная площадь была еще пустынна. Мы с приятелем, Костей Овчинниковым, вышли на площадь, сели на травку возле телеграфного столба и помолчали как-то, задумались:
— Ну вот, школа окончена... Что же дальше?
Вопрос был не напрасный. Дело в том, что Костя исключался из школы за то, что выпускал рукописный журнал не всегда приличного содержания, и в его аттестате было помечено: "Исключался из школы за хулиганство", а я, хотя и не выпускал неприличных журналов, тоже три раза исключался из школы, и в моем аттестате, в графе "Общественно-политическая работа", значилось буквально следующее:
113
"Есенинщина" и советская молодежь
’’Идеологически невыдержан — насаждал есенинщину”.
В моей жизни — и, я уверен, в жизни многих русских людей моего поколения — это слово "есенинщина" сыграло огромную роль. Прежде всего, каковы были последствия того, что это слово значилось в моем аттестате? Летом 29 г. я поехал в Москву — поступать в университет. Меня не допустили даже к экзаменам. Настойчивый парнишка, я пошел хлопотать и дошел до самого Вышинского, который был тогда начальником Главпрофобра. Вышинский посмотрел на аттестат и сказал:
— Нет, мы не можем принять вас в университет.
И добавил:
— Я вам советовал бы пойти на завод, просто чернорабочим. Поработайте годика два-три, проявите себя на общественно-политической работе, смойте это пятно "есенинщины", заручитесь рекомендацией заводской партийно-комсомольской или профсоюзной организации, и вот тогда приходите к нам, мы вас примем в университет.
Четыре года спустя, летом 33 г., мне пришлось быть в Сочи. Тогда как раз вводили паспортную систему. Я работал в газете "Сочинская правда", и когда моя буква "К" должна была получать паспорта, я пошел, как и все, в милицию. Там меня приняла секретарша. Так как все анкеты и вопросники заполнялись заранее и заверялись по месту службы, то процедура обычно была недолгая: просто написать в паспорте китайской тушью все, что полагается, и дать на подпись начальнику милиции. Но на мне секретарша запнулась. Взглянув на анкету и приложенные к ней документы, она вдруг подняла на меня глаза:
— Но как же... Тут вот сказано — "насаждал есенинщину". Я не знаю, полагается ли вам сочинский паспорт.
Дело в том, что Сочи был объявлен "правительственным курортом", — там дача Сталина, — и сочинский паспорт приравнивался к московскому. Человек, которому отказывали в сочинском паспорте, должен был покинуть Сочи и поселиться в другом городе по указанию милиции. То было вроде административной высылки.
— Подумаешь, "насаждал есенинщину"! — воскликнул я. — Ведь то было где — в школе? Четыре года назад! А теперь я работаю в газете. Вот только что книжка моя вышла из печати в Ростове-на-Дону.
Она взяла книжку, документы и пошла к начальнику милиции. Тот позвонил редактору. Редактор, Олег Бабинцев, ответил, что он за меня ручается, что "есенинщина" была просто детской болезнью, от которой я излечился. Паспорт мне выдали...
Как видите, Есенин чуть ли не десять лет спустя после смерти все еще как бы следовал за советским юношей на его извилистых, пересеченных жизненных путях, — путях всей русской молодежи моего поколения. Есенин был частью нашей жизни. Как ни один другой поэт во всей истории русской литературы. Не было "пушкинщины", — "пушкинизм", это другое, — и после гибели Пушкина по России не прокатилась волна самоубийств, как она прокатилась после гибели Есенина. Не было "некрасовщины", "блоковщины" или даже "маяков-
114
Михаил Коряков
щины", но была "есенинщина", необыкновенно яркое явление в истории русских общественных настроений. В этом смысле Есенин занимает совершенно особое место в истории русской литературы, и от него нельзя отмахнуться просто, как от "сельского писаря с тальянкой" или как от хулигана, писавшего стихи про "сисястых" баб. В Нью-Йорке нашлась группа русских эмигрантов, которые отметили 25-летие со дня смерти Есенина тем, что разыграли на сцене скетч: "Появление Сергея Есенина с женами", — эти господа просто не ведают, что творят. Оплевывать Есенина — значит оплевывать Россию, русский народ, потому что мы — мои ровесники, юность которых прошла под знаком Есенина — все-таки составляем немалую часть русского народа.
Нет, от Есенина не отмахнуться. Один русский писатель говаривал, что сам-то он так себе, человек посредственный, только тема у него талантливая. Не буду вдаваться в споры, какого калибра был талант Есенина. Важно то, что он, как никто другой сумел затронуть в русских сердцах нечто такое, что Россия всколыхнулась и ответила ему всенародной — поистине всенародной! — любовью. Большой ли был талант у Есенина или маленький, но "есенинщина" была явлением огромной важности, и ее никак не обойти.
Что же такое "есенинщина"? В 27 г., в Москве, в Коммунистической академии — мозговом центре большевизма — происходила большая дискуссия, длившаяся много дней — с 13 февраля до 5 марта. В дискуссии принимала участие вся "головка", определявшая направление так называемой "советской культуры". Начать с того, что основным докладчиком был народный комиссар просвещения Луначарский, а в прениях выступали Карл Радек, Преображенский, Сосновский, Вяч. Полонский, Кнорин, Фриче, Нусинов, Маяковский, Виктор Ермилов и десятки "представителей общественности". Тема дискуссии была сформулирована так:
’’Упадочное настроение среди молодежи.
’’ЕСЕНИНЩИНА”.
Издательство Коммунистической академии тогда же, в 27 г., выпустило стенограммы дискуссии отдельной книгой. Надо сказать, что незадолго перед тем вышла книжка Бухарина "Злые заметки", опять-таки посвященная "есенинщине". Бухарин писал:
"Есенинщина это самое вредное, заслуживающее настоящего бичевания, явление нашего литературного дня".
Книжка Бухарина — злая. Потому она никак нс решает вопроса — даже по-большевистски нс решает. Но она вскрывает всю тревогу
* Должен оговориться, однако, что я отнюдь нс принадлежу к числу гех, которые порицают И.А. Бунина за его недавние, очень резкие высказывания о Есенине. Напротив, я нахожу, что в этих высказываниях И.А. Бунина, как и во всех ею "Воспоминаниях”, заложена глубокая правда. 11о эго — тема для большого особого разговора, и не о Есенине, а вообще о России.
115
" Есенинщина" и советская молодежь
большевизма перед лицом "есенинщины". Бухарин ставит тревожные вопросы:
"Чем захватывает молодежь Есенин? Почему среди нашей молодежи есть кружки "есенинских вдов"? Почему у комсомольца частенько под"Спутником коммуниста" лежит книжечка стихов Есенина? Потому, что мы и наши идеологи не трогали тех струн молодежи, которые тронул — хотя бы в форме вредоносной по существу — Сергей Есенин".
На дискуссии в Коммунистической академии ставился тот же вопрос. "Товарищи! — восклицал Вяч. Полонский. — Ведьмы имеем дело с поэтом, которым увлекается наша молодежь. Плохой поэт или хороший, но где причина увлечения этим поэтом нашей молодежи?" Лев Сосновский, известнейший журналист, рассказывал:
"Тот хорошенький залп по есенинщине, который рекомендовал дать Бухарин с очень большим запозданием, этот залп нужно было дать в 1923 г., если не раньше... Я видел, товарищи, приехавшего из Орехово-Зуева редактора тамошней газеты. Я был поражен, что первая страница там вся посвящена Есенину. Первая и — вся. Оказывается, там на некоторых фабриках, в том числе и на Дулевской фарфоровой имени "Правды' — в комсомоле, наряду с официальным бюро, есть "бузбюро", от слова "бузить", из восторженных есенин-цев и есенинок, которые ставят задачей срывать организационную работу комсомола. Сотрудник "Правды" т. Володин ездил туда сам, лично разговаривал с комсомольцами и комсомолками, которые открыто говорили:"Мы за Есенина, мы считаем, что он наш учитель". Они ему заявили: "Вы нас ничем не переубедите". Они рассказывали ему о многих тревожных явлениях среди рабочей молодежи Орехово-Зуевского района, которые убедили его в том, что нужно целую страницу, первую страницу отводить этому делу. Это и есть тот кризис культуры среди молодежи, о котором здесь говорили".
Карл Радек:
"Понятно, что вопрос о Есенине есть часть вопроса об упадочных настроениях среди молодежи. Есенинщина сделалась отчасти выражением упадочных настроений среди молодежи. Это — маленький, случайный кусочек великого — социального и политического — вопроса".
Один оратор, "представитель общественности" по фамилии Иванов, рассказывал про группу в 8 человек, которые "очень увлеклись этой есенинщиной. Начали читать Есенина, потом дошли до того, что решили покончить жизнь самоубийством". И, действительно, после смерти Есенина по всей стране прокатилась волна самоубийств. Отзвуки этого слышатся в известном стихотворении Маяковского "Сергею Есенину":
Не откроют
нам
причин потери
116
Михаил Коряков
Ни петля, ни ножик перочинный.
Может,
окажись
чернила в "Англетере", вены
резать
не было б причины.
Подражатели обрадовались:
бис!
Над собою
чуть не взвод
расправу учинил.
Почему же
увеличивать
число самоубийств?
Лучше
увеличь изготовление чернил"!
"Мы за Есенина!" — так говорили в Орехово-Зуеве, так говорили и в нашем Канске, так говорили по всей стране. Так говорила не только интеллигенция, учащаяся молодежь, студенчество, но и фабрично-заводская молодежь, как это показывает пример Орехово-Зуева. Правда, что "есенинщина" была лишь выражением упадочных настроений среди молодежи, и вызвана она была не смертью Есенина, возникла раньше, — Сосновский считал, что большевизм должен был дать залп по "есенинщине" еще в 23 г.
В моем школьном аттестате было сказано: "насаждал есенинщину". Но "есенинщину" вовсе не надо было насаждать, — упадочные настроения среди молодежи распространялись, как полы по ветру. В Сибири у нас, в 28 — 29 гг. было даже два громких дела — в Томске и в Иркутске. В Томске существовал нелегальный кружок из школьни-ков-второступенцев. Назывался он — "Chat Noir" — по названию модного в те времена фокстрота. Кружок этот собирался в комнате, где под потолком тянулся сделанный из картона и освещенный изнутри "зеленый змий". Пили, читали стихи Есенина, танцевали, что в те годы — в годы дискуссий на темы "можно ли комсомолке пудриться?" — считалось занятием весьма предосудительным. По делу кружка "Chat Noir" был даже судебный процесс, к которому приплели какую-то старуху-генеральшу, будто бы развращавшую советскую молодежь и тоже "насаждавшую есенинщину".
В Иркутске в школе-девятилетке существовал кружок "Черные крылья", который имел написанную программу. Программа ставила целью "психологическую подготовку к самоубийству".
"Черный кот" (фр.)
117
"Есенинщина" и советская молодежь
В Канске у нас не было "Черных крыльев", как не было и "Chat Noir". Нас звали просто "анаховцы", по имени Ивана Анахова, молодого преподавателя литературы, талантливого поэта, который был арестован и сослан куда-то. Пока он был жив-здоров, мы собирались у него на квартире, — читали Есенина, сами писали стихи "под Есенина", а когда Анахова не стало, продолжали быть "анаховцами". Нас несколько раз исключали из школы. Однажды сразу исключили 47 человек. Это был скандал на весь город, даже на весь уезд. Так как в классы, на занятия, нас не пускали, мы целыми днями толкались возле школы. На улице к нам подходили незнакомые люди и выражали сочувствие. Помню, ко мне подошла одна женщина и сказала: "Весь город — с вами". Некоторых приняли в школу обратно, но выпустили с пометками в аттестате вроде моей: "Насаждал есенинщину".
"Чем захватывает молодежь Есенин?" — спрашивал Бухарин. "Где причина увлечения этим поэтом нашей молодежи?" — вторил Вяч. Полонский. Почему вся — повторяю вся! — советская молодежь в конце 20-х гг., в один голос заявляла: "Мы за Есенина?" Почему?
Как возникли и почему так широко распространились упадочные настроения среди молодежи?
Большевистские публицисты пытались найти ответы на эти вопросы. Это было крайне необходимо, чтобы отвратить молодежь от "есенинщины", найти какие-то лекарства от болезни упадничества. Поиски их были тщетны, потому что они искали в ложном направлении.
В докладе на диспуте о "есенинщине" Луначарский задавался вопросом: "Что же мы можем сделать для того, чтобы изжить есенинщину? На первый план я поставлю культурно-политическую пропаганду. Надо, чтобы каждый наш гражданин понимал пути революции, понимал, за что мы взялись, что мы делаем, и что нам осталось сделать, как мы осуществляем наши идеалы, каким темпом мы идем вперед". Далее он говорил о необходимости поднять "культурный уровень наших масс", о необходимости "широкого развития физкультуры", о клубной работе и т.п. В таком же духе высказывались и другие ораторы. Некоторые, правда, понимали, что суть вопроса заключалась вовсе не в том, что мало клубов и физкультуры, и даже намекали об этом в своих выступлениях. Вяч. Полонский почти с трагическим пафосом восклицал:
"Молодежь-то увлекается Есениным не потому, что он был алкоголиком!Ведь то поветриеесенинщины, котороемы наблюдаем среди молодежи, было вызвано громадной силой поэзии Есенина .
И вот только теперь мы, молодые русские люди моего поколения, пережившие это поветрие "есенинщины", только теперь, на свободе, мы можем задуматься и дать себе отчет, что же такое тогда с нами было?
Почему мы в 20-х гг., особенно в конце 20-х гг., как один, говорили: "Мы за Есенина?" Если за Есенина, то — против кого? Или — против чего? Луначарский совершенно напрасно думал, что "культурно-пслити-
118
Михаил Коряков
ческая пропаганда" могла противостоять есенинщине, напрасно предполагал, что если "наш гражданин" будет понимать "пути революции", будет понимать "за что мы взялись, что мы делаем, и что нам осталось сделать", то и выветрится "поветрие есенинщины". На мой взгляд, — и тут основная мысль моего сегодняшнего выступления, — упадочные настроения, охватившие в 20-х гг. советскую молодежь, именно тем и были порождены, что молодежь, — наиболее чуткая, наиболее отзывчивая и наиболее максималистски настроенная часть общества, — молодежь, если не понимала еще, то уже чувствовала пути революции", чувствовала — "куда мы идем, куда заворачиваем" и "за что мы взялись, что делаем, и что нам осталось сделать". Не забудем 29-й, когда в школах ставили отметки: "насаждал есенинщину", год этот был "годом великого перелома". Именно тогда, в конце 20-х гг. в России, — в особенности в России, более, чем где-нибудь в Европе, — отчетливо вырисовывалось то, что некоторые прозорливые люди заметили с первых дней июля 14 г., с начала первой мировой войны. Под пушечные залпы первой мировой войны открылась новая эра — эра тоталитарных режимов, — фашистских, большевистских, национал-социалистских, не знаю еще каких. Началось новое время, когда все люди должны были перестать быть людьми, а стать слугами государства, приказчиками тоталитарного правительства, роботами. Начался, как это хорошо сказано у английского поэта Одена, "the age of anxiety", "век тоски". Конечно, не всем это стало ясно сразу же; надо было быть человеком такого калибра, как покойный Н.А. Бердяев, чтобы уже в 14 г. написать пророческую статью "Конец Европы". Но к концу 20-х гг. в России всем было ясно, что мы вступили поистине в новый век — век тоски, беспокойства, тревоги.
Тридцать лет назад Ленин сказал, что Россию надо превратить в военный лагерь. За четверть века после смерти Ленина Россия превратилась в сплошную казарму. Недавно Сергей Максимов рассказывал мне про нью-йоркского коммерсанта-меховщика, только что пробывшего два месяца в Ленинграде.
— Ну, что же он там видел? — спросил я.
— То, что все — в форме.
Простого человека не стало. Все — в форме, все — с погонами. У одних погоны золотые, у других серебряные, широкие или узкие, но все — с погонами. Нет человека, а есть слуга государства.
Трагично то, что теперь, двадцать лет спустя после "великого перелома", мы, кажется, не так уже остро переживаем те перемены, которые нам всем пришлось претерпеть. Мы привыкли к униформе, наши мысли облечены в униформу, — какую, это не важно — в России — в большевистскую, вне России — в антибольшевистскую. И тут ничего не поделаешь — война. The age of anxiety...
Весной 45 г., когда я приехал в Париж, мне один знакомый, старый эмигрант, торговец подержанными автомобилями, сказал:
— Я познакомлю вас с одним русским журналистом.
В то время я остерегался заводить знакомства и потому спросил:
119
"Есенинщина" и советская молодежь
— А он какой? Больше красный или больше белый?
— Да никакой! — ответил мой знакомый. — Он просто любит выпить.
Это оказалось неправдой: журналист этот стал сотрудничать в "Русских новостях" и даже взял советский паспорт. "Никаких" в наше время нет — вывелись такие люди. Да я и понимаю: нельзя быть "никаким" — надо выбирать. Надо надевать ту или другую униформу. Каждый выбирает по возможностям, обстоятельствам, иногда — гораздо реже! — по собственным вкусам и наклонностям.
Вернемся, однако, к Есенину и есенинщине. Вот уж Есенина никак не представишь в униформе — ни в солдатской, ни в той, которую шутник Михаил Кольцов предлагал выдать поэтам на съезде писателей в 34 г.
Есенин, как известно, был мобилизован в 16 г. У него был друг, Михаил Мурашев, к которому он попал от Блока, как только приехал в Петербург. Мурашев во время войны служил в Морском ведомстве. В своих воспоминаниях он рассказывает, что как-то раз Есенин пообещал прийти к нему, и вот — все нс идет и нс идет.
"Через неделю звонок по телефону. Слышу: Есенин.
— Ты что пропал? — спрашиваю.
— Я, брат, в казарме. Выручай.
В казарме ему было трудно. Заели насекомые. Заставляли снять волосы. Этого-то он боялся пуще всего. Он следил за своими кудрями. Часто мыл голову. А тут на нарах, в грязи..."
Вероятно, Есенин вовсе и не понимал того, что наступили новые времена, когда не до кудрей, когда всех нас — миллионы и миллионы людей, — государства будут стричь под нолевку и выстраивать в шеренги.
Есенин же не мог быть без кудрей, — в кудрях, фигурально говоря, ведь и выражалась вся его натура. Из армии он, в конце концов, дезертировал. Но — куда бежать? Владимир Маяковский уже кричал зычным басом: "Левой! Левой!" и даже Блок написал: "Революционный держите шаг, неугомонный нс дремлет враг", и "Комсомольская правда" не раз использовала эти блоковские строки в качестве шапки, лозунга на всю газетную страницу. Есенин пытался держать шаг, пытался "задрав штаны, бежать за комсомолом". Но из этого у него ничего не вышло, потому что надо не "бежать, задрав штаны", а маршировать в боевой колонне. Солдат, маршируя в рядах, нс должен глядеть по сторонам. Командир роты то и дело кричит: "Выше голову!" и приказывает'равняться в затылок". А Есенину хотелось глядеть на многое — на поля родные, на пташек, что порхают в кустах, на все, что есть живого в мире, человеческого и звериного, но не солдатского, не машинно-роботного.
Есенин любил поля, русскую землю, — правильнее сказать, рязанскую свою сторонушку. Мы, читая Есенина, бываем захвачены потоком лиризма и не замечаем, что все подробности есенинских стихов реальны, не выдуманы. Читая в "Анне Снегиной" строки: "Иду
120
______________________________________________Михаил Коряков я разросшимся садом, лицо задевает сирень", мы переживаем это так, будто Есенин пишет о нас, обо мне и садах, по которым мы ходили. На деле Есенин писал о своем саде, — все стихи его автобиографичны. Если он вспоминает в стихах сгоревшую избу, то потому, что старая изба его действительно сгорела в августе 22 г., когда большой пожар уничтожил целый порядок дворов в селе Константинове. В поэме "Русь советская" он говорит про свое село, что там "мельница, бревенчатая птица, с крылом единственным, стоит, глаза смежив"; теперь этой мельницы уже нет, но она была тогда, когда Есенин писал эти строки, и одно крыло ее действительно было сломано.
Есенин любил русские поля, и у него было очень русское, специ-фически-русское восприятие мира, природы, которую он воспринимал, как нечто живое, органическое. Он любил животных. Он написал "Песнь о собаке", стихи "Корова", "Табун", "Лисица". Он был счастлив тем, что "зверей, как братьев наших меньших, никогда не бил по голове".
Но такой любви нет больше места в мире. Мир страшен. Что дал мир Есенину? Есенин пришел из полей в город как раз в самое тяжкое время мировой войны. Он нес в себе песню, песенную силу русского народа, но —
Кого же, кого же петь В этом бешеном зареве трупов?
Он говорил: "Не губить пришли мы в мире, а любить и верить". Но в мире не стало ни любви, ни веры. Есенин не мог принять и не принял жестокости новой, открывшейся первой мировой войной эпохи. В поэме "Русь уходящая" он писал:
Что видел я?
Я видел только бой, Да вместо песен Слышал канонаду. Не потому ли с желтой головой Я по планете бегал до упаду.
И что видели мы? The lost generation...* — это было сказано американской писательницей о том поколении, которому в России принадлежал Есенин. Но это может быть сказано и о нас. Вот мое первое, раннее воспоминание детства: мать держит меня на руках, по деревенской улице идут парни, хрипит гармошка, плачут бабы, пьяные голоса кричат песню: "Угоняют нас, братцы, в солдаты..." "Мобилизация" — едва ли не первое слово, которому мы научились в детстве. Перестали мобилизовывать на войну, начались большевистские мобилизации. Посевной фронт, хлебозаготовительный, фронт коллективизации,
Потерянное поколение (англ.)
121
"Есенинщина и советская молодежь индустриализации. Подросли, пошли в школу, там фронт антирелигиозный, идеологический. Далее — фронты второй мировой войны. Бараки диписких лагерей. И вот, по всей планете бегаем до упаду...
Последние стихи Есенина были криками отчаяния. И нам, советской молодежи 20-х гг., нужны были его стихи, потому, что и в нас — молодежи, которая всегда чутка и отзывчива — был этот испуг перед надвигавшейся эпохой "великого перелома".
Есенину ничего не хотелось, кроме одного — "звенеть в человечьем саду". Но человечий сад вырублен двумя мировыми войнами. Есенин искал "глупого счастья с белыми окнами в сад". Но нет больше счастья в мире — счастья, веры, любви. Только одно остается — тоска по счастью. Тоска — остается. И остается изошедший тоскою поэт Сергей Есенин, выразитель нашего общего горя и нашего общего отчаяния. Можем ли мы забыть его? Можем ли мы* выкинуть его из сердца? Нет! Есенин незабываем, потому что больше, чем кто-либо в русской литературе, он был и остается частью нашей жизни.
1950
ИВ. БУНИН
"МЫ НЕ ПОЗВОЛИМ"
Мы не разделяем некоторых суждений И.А. Бунина в этой статье в особенности в части, касающейся Г. Александрова.
л?а*
В моих "Воспоминаниях" рассказано, как мы с женой навсегда покинули Россию в феврале 1920 года из Одессы, занятой большевиками, как из Константинополя попали в Софию и как до нитки обкра-дены были в той софийской гостинице, куда французы, тогдашние оккупанты Болгарии, помещали русских беженцев. Рассказано и то, что болгарское правительство помогло нам доехать до Белграда, предоставив в наше полное и единоличное распоряжение отдельный вагон третьего класса, очень, конечно, потрепанный, с некоторыми разбитыми стеклами окон, забитых дранками, но с голыми, досчатыми скамьями и потому наиболее безопасный от тифозных вшей: иначе мы ехали бы до Белграда, при тогдашних железнодорожных послевоенных безобразиях, еще и в несметной толпе прочих русских беженцев в условиях поистине ужасных, для нас просто непосильных. Все это рассказано мною. Но не рассказано то, что случилось с нами однажды ночью, когда наш поезд тащился уже по Сербии. Случилось же то, что этой ночью в наш вагон, где мы занимали только одно отдельное купе, а все прочие места позволили в пути занять нескольким сербам, явилась дама при весьма молодцеватом кавалере в форме русского "зем-гусара", во френче, в галифе и крагах, с подстриженными ежиком усами, с ременным хлыстом в руке. Время было уже довольно позднее, я уже разделся и лег, постелив на досчатую скамью пальто, как вдруг раздался крепкий стук в дверь, а затем властный мужской голос:
— Отворите!
— Кто там? — спрашиваю я. Но в ответ еще более властное:
— Вам говорят, — отворите!
Бессознательно накидываю на себя пальто, отворяю и вижу эту даму и кавалера:
— В чем дело?
Дама быстро и строго отвечает вопросом:
— Вы академик Бунин?
— Да. А что?
— Ваши бумаги!
— Какие бумаги?
* Это пояснение дано в публикации редакцией нью-йоркской газеты "Новое русское слоеч" (Примечание Н.Ш.-Г.).
123
"Мы не позволим"
— Ваши паспорта и все, все другие, какие у вас есть!
— Но позвольте узнать, зачем они вам, и кто вы такая?
Кавалер хлопает себя по голенищу хлыстом и внушительно, с мутными глазами, устремленными на меня, цедит сквозь зубы:
— Так с дамами не разговаривают.
— А вы кто такой? Насколько понимаю, вы оба русские, но, очевидно, служите в сербской железнодорожной полиции? Покажите в таком случае ордер на ваши допросы и требования.
И тут дама наливается кровью и поспешно, запальчиво кричит:
— Мы нигде не служим, но, именно как русские, требуем немедленно объяснить нам, по какому праву вы едете в отдельном вагоне? Я председательница русского женского клуба в городе Нише, к которому мы сейчас подъезжаем, и я не позволю вам ехать по-царски, в то время как прочие русские беженцы...
Сдерживая себя, я перебиваю ее:
— Но вспомните сударыня, что ваше звание еще не дает вам права позволять или не позволять мне ехать по-царски: вагон болгарский, территория сербская и я не ваш подданный. Кроме того, вагон этот предоставлен болгарским правительством в мое распоряжение с тем условием, что я возвращу его из Белграда в целости и сохранности. Я пустил вот этих сербов уже в пути, в Сербии, только потому, что они не завладеют вагоном, не приведут его в совершенно безобразный вид, меж тем как русские беженцы...
— Так с дамами не разговаривают! — уже совсем грозно возвышает голос "земгусар".
Я опять не обращаю внимания на этого щеголя и уже довольно бешено хочу крикнуть даме, чтобы она убиралась к черту, как она опережает меня своим криком:
— Я завтра же телеграфирую сербскому королю! Я не позволю... Мы не позволим...
И тогда я сразу обрываю эту нелепую сцену: со всего размаха хлопаю перед самым носом дамы дверью и запираю ее на ключ. Кавалер начинает колотить в нее, но тут поднимают крик сербы — и через минуту и он и дама исчезают...
Целых 30 лет прошло с тех пор. Однако, я очень живо вспомнил эту сцену, прочитав статейку доселе неизвестного мне Георгия Александрова, напечатавшего ее 27 октября в "Новом русском слове" в восхваление Есенина, как поэта и человека, и в защиту его от моих суждений о нем в моих "Воспоминаниях". Статейка эта написана Александровым с употреблением слова "мы" и, значит, не только от его имени, но и от имени каких-то его единомышленников, и кончается так:
"Мы ни там, на родине, ни здесь, за рубежом, не позволим никому порочить память Есенина".
Как видите, опять: "Мы не позволим!" И это по запальчивости и необдуманности хуже даже криков председательницы русского женского клуба в Нише. И весьма любопытно было бы узнать, каким
124
Ив. Бунин
способом г. Александров и его друзья не позволят порочить есенинскую "светлую память", как он выражается в другом месте, не только "там, на родине", но и "здесь, за рубежом"?
Дама из Нише могла, пр крайней мере, утешать себя тем, что она где-то председательствует и может напугать меня телеграммой сербскому королю. Но где председательствует г. Александров и чем может напугать он кого-то "там, на родине", а меня "здесь, за рубежом"?
Статейку свою ("Памяти Есенина") г. Александров написал, во-первых, потому, что в нынешнем году, в декабре, исполнилось 25 лет "со дня трагической гибели замечательного русского поэта, задохнувшегося в безвоздушном пространстве, именуемом СССР", а во-вторых, по той ужасной причине, что "маститый писатель И.А. Бунин в своей книге "Воспоминаний" посвятил Есенину строки, которые оскорбительно и больно отозвались в сердце каждого из новых эмигрантов, унесших с собой с родины среди самых дорогих воспоминаний память о безвременно погибшем поэте, которого читала и пела вся подъяремная и закабаленная советская Русь..."
Насколько замечателен Есенин, как поэт, мне спорить с Александровым не стоит: у нас с ним вкусы, конечно, очень разные — уже хотя бы по одному тому, что я занимаюсь литературой лет 60 и довольно серьезно, а Александров, насколько понимаю, еще новичек в ней. И то, что вся "советская Русь" читала и пела Есенина, для меня еще не доказательство его поэтической ценности. Вот, например, одно из стихотворений Есенина, доказывающих его будто бы пламенную и трагическую любовь к деревне:
Мир таинственный, мир древний.
Ты, как ветер, затих и присел, Вот сдавили за шею деревню Каменистые руки шоссе. Как испуганно в снежную выбель Заметалась звенящая жуть!
Ну, как тут поладить мне с Александровым? "Мир, как ветер, затих и присел... Как испуганно в снежную выбель заметалась звенящая жуть..." Я всего этого просто не понимаю и то, что "вся советская Русь" распевает такие стихи, — а таких у Есенина великое множество, — еще не доказательство моей преступности перед Есениным. Да и мало ли что пели когда-то в России и задолго до большевиков и при них: вся мещанская Россия чуть не со слезами пела многие годы "Чудный месяц плывет над рекою", вся "передовая", левая — "Есть на Волге утес" — стихотворение, одно из самых глупых во всей мировой поэзии:
Есть на Волге утес, диким мохом оброс От вершины до самого края, И стоит сотни лет, только мохом одет, Ни нужды, ни заботы не зная...
125
"Мы не позволим"
Бесспорно, утес этот совершенно замечателен: стоит себе сотни лет, только мохом одет, ни нужды, ни заботы не зная, хотя, кажется, вообще не полагается утесам знать нужду и заботу. На нем, кроме того, думал свои гениальные думы сам Стенька Разин, и он — утес, мог передать эти думы тому "смельчаку", который отважился бы взлесть на него ночью. Однако, поэтические достоинства стихов про этот утес столь же невелики, как и стихов "Из за острова на стрежень" и "Солнце всходит и заходит", тоже петых "всей" Россией. Сходила с ума когда-то "вся" Россия и от Надсона, Бальмонта... А что сталось с ними теперь? Есенин был от дрироды талантлив. А Бальмонт разве нет? Даже несравнимо с Есениным.
Память, которую оставил по себе Есенин, как человек, далеко не светла. И то, что есть теперь люди, которые называют ее светлой, великий позор нашего времени. Даже нигилисты, даже самые отпетые разночинцы шестидесятых, семидесятых годов просто поражены были слухом, будто Некрасов нечисто играет в карты. А теперь нет даже самых подлых, самых бесчисленных низостей, самой бестыдной лжи, которая не прощалась бы писателю. И вот взять хоть ложь: когда-то Есенин, отбывая повинность в первую мировую войну, пустил слух, что он попал в дисциплинарный батальон — и за что же? — за то, что будто бы "отказался написать стихи в честь царя"! Кто-то требовал написать, а он, видите ли, отказался и пострадал! Он вообще не стеснялся во лжи, в актерстве на каждом шагу, всячески — то воспевал Ленина, слава которого "шумит, как ветр, по краю" и новую (ленинскую) эру, которая, по словам Есенина, была "не фунт изюма вам", то рыдая через некоторое время после того, что его деревянный мир "затих и присел, и в снежную выбель испуганно заметалась звенящая жуть". И все эти штучки неизменно служили к пущей его славе. В роли жескандалста, хулигана, пьяницы, —допившегося до белой горячки, в которой он и повесился, — в роли пролазы всюду, куда только возможно, в роли циника, путешествовавшего по Европе и Америке с весьма уже не юной Дункан и бившего ее смертным боем в каждом отеле Европы и Америки, — в этой роли ему поистине не было равного. А вот Александров в своей статейке утверждает, что поведение Лермонтова в петербургском свете и на Кавказе было ничуть не лучше поведения Есенина. И что на это скажешь? Тут надо уже просто кричать: "Караул!"
Под конец вынужден я отметить уже совершенно непростительную дерзость Александрова относительно русской миллионной эмиграции, относительно этого великого и страшного исторического события:
"Мы не знаем, говорит он, чем жило и дышало старшее поколение наших соотечественников за рубежом, вдали от родины, среди чужих людей. Может быть, для них, законсервированных в скорлупе приятных дореволюционных воспоминаний, продолжавших тридцать лет воспевать уютную жизнь двдрянских усадеб, Есенин был только пьяница..."
126
Ив. Бунин
Он, видите ли, не знает, что после того как десятки тысяч русских людей сложили свои головы в "Ледяных" и прочих походах, сотни тысяч уцелевших тридцать лет добывали себе кусок хлеба самым черным трудом в Болгарии, Сербии, Чехии, во Франции! Он даже сотням тысяч крестьян-эмигрантов приписывает мечты о дворянских усадьбах!
И вот еще что: он пугает нас, "законсервированных в скорлупе", еще тем, что русский язык за эти годы очень изменился и может случиться так, что "произведения многих наших старых, когда-то пользовавшихся заслуженной известностью писателей, не заинтересуют современного нового читателя ни своей тематикой, ни классическим устаревшим слогом, ни кругом идей, совершенно чуждых новому поколению..."
Ну можно ли так, без конца договариваться до чертиков! Александров в восторге оттого, как великолепно изменился русский язык "там, на родине" за последние тридцать лет, как блистает теперь "советская" литература новым слогом, новой тематикой, новыми идеями! Но как же после этого верить Александрову, что Есенин повесился в "безвоздушном пространстве, именуемом СССР?" Ведь там, оказывается, бесконечно многое стало так ново и чудесно! Вплоть до "круга" какйх-то "идей", перед которыми, на взгляд тамошнего "нового поколения", наши идеи — старье, убожество!
<Январь 1951>
ВЛАДИМИР МАРКОВ
О ПОЭТАХ И О ЗВЕРЯХ
Why brook’st thou, ignorant horse, subjection?
John Donne
Наше время "нетворческое". Заполнение белых пятен на карте прекратилось (отдельные примеры инерции и эпигонства не в счет), — не потому, что не осталось больше новых земель, а потому что "грюндерские" идеалы не удовлетворяют наше поколение. Пришла пора разбираться в сотворенном и разрушенном нашими предшественниками. "Пафос" (как сказал бы Белинский) нашего трезвого, скромного и несколько ученого времени в серьезной оценке прошлого. Недаром, например, сейчас так мало пишут хорошей музыки и так прекрасно (как, может быть, никогда) исполняют музыку всех веков. Партийный элемент ("что правильнее") снят, и мы без всяких внутренних конфликтов ценим Некрасова и Фета, Брамса и Вагнера, иногда удивляясь полемике их современников, настаивавших на полярности этих явлений и их взаимной исключаемости. Да и смысл абстрактной живописи, которая упорно держится, несмотря на почти полное неприятие публикой, вовсе не в бунте против традиций. Скорее наоборот: она подготовляет нас к лучшему восприятию искусства прошлого. Глаз, натренированный на абстрактниках, уже не будет искать у "классиков" только "сюжета", а увидит сочетания красок и расположения линий плоскостей. Самостоятельной же ценности она, может быть, и не имеет. Научив нас смотреть, на Вермеера и Веласкеса, она уйдет со сцены.
Поле деятельности для "оценочного" творчества необъятное. Ведь наши оценки очень многих русских поэтов, например, до сих пор строятся на шаблонах, да еще введенных каким-нибудь "деятелем" XIX века, ничего в литературе не смыслившим. Однако, новые оценки не должны ограничиваться одной эстетической стороной. Если реалисты в свое время чуть не выбросили искусство за борт, то формалисты (в широком смысле) удобно занялись эстетическим фактом, позабыв о существовании творческой личности. Принимая же во внимание оба фактора, нельзя не перейти от "хорошо-плохо" в эстетическом плане к "хорошо-плохо" иного порядка — нравственного. Наше время не напрасно имеет этическую окраску и направленность. Априорные воз-' ражения могут быть умйлительны в своей логике, обвинение в дихотомии тоже легко сделать. Однако, старая методология вряд ли одолеет новую жизненную потребность. Зато задача — объединить в оценке
♦ Строка из "Священных сонетов" Джона Донна (XII сонет): "Зачем, ручей, ты глупой кляче служишь?"
128
Владимир Марков
творца и произведение, создать предпосылки этико-эстетического подхода к искусству — увлекает своими перспективами, какой бы невозможной или чреватой эклектизмом она ни казалась.
* * •• *
Как творчество, так и личности Есенина и Маяковского очень интересно сравнивать. Тщательный анализ, отбрасывая мякину партийности, поклонения и чистого недоразумения, может привести к неожиданным выводам. Сходства у этих двух вершин плебейской русской поэзии XX века окажется больше, чем думают; различия же обозначатся не там, где их принято ожидать.
Недостаток места не позволяет сейчас предпринять такой анализ во всей широте, но остается возможность ограниченного подхода. Человеческий план сложен. Он сможет, к тому же, увести нас в болота политики, пустыни социологии и пустыри биографии и психологии. Поэтому, чтобы все-таки остаться в поставленных нами этико-эстетических рамках, мы разберем отношение обоих поэтов к животным. Такое сравнение будет и удобным и справедливым , так как оба поэта зверей любили и о зверях писали.
В стихах и поэмах Есенина животные часто встречаются. Иногда это отдельная краска, реалистическая деталь — как собачонка, лающая на возвратившегося в родную деревню поэта. Иногда это символ, почти аллегория, как знаменитый "красногривый жеребенок" из "Сорокоуста", бегущий за поездом.
Животные у Есенина не столько "крестьянский фон", сколько важный элемент общего течения есенинского лиризма. Настроение безысходности и той особенной, "есенинской", грусти, которая окрашивает его стихи, как нельзя лучше воплощается в образах животных — молчаливо страдающих, беззащитных:
У животных нет названья.
Кто им зваться повелел?
Равномерное страданье Их невидимый удел.
( Заболоцкий),
Есенин сам говорит про "звериных стихов моих грусть".
Пожалуй, любимое животное есенинской музы — собака. Все по
•	Слово "плебейский" не содержит тут неодобрительного оттенка, а только напоми-
нает, что аристократическая линия, начавшаяся где-то около Державина, кончилась где-то на Блоке.
•• Примером несправедливого сравнения может служить очерк Ю. Анненкова ("Опыты" N 3), где сравниваются "Песнь о собаке" Есенина и "Ленин" Маяковского, несмотря на то, что у Маяковского достаточно стихов о собаках, а у Есенина — о Ленине.
129
О поэтах и о зверях
мнят три его популярнейших стихотворения — "Сукин сын", "Собаке Качалова" и "Песнь о собаке".
"Сукин сын" (1924) — стихотворение позднего Есенина. Оно обманчиво своею кажущеюся веселостью и на первый взгляд выглядит голо повествовательным. Но Есенин не так прост, как любят утверждать его поклонники ( и хулители). Название стихотворения может только ввести в заблуждение. Уже во второй строфе собака (не та, что в заглавии!) перекочевывает из главного предложения в придаточное (в главном оказывается девушка), в третьей — от пса остается один ошейник, в четвертой и пятой собака совершенно отсутствует (зато появляется любимый герой стихов Есенина — "известный поэт"). "Герой", давший название стихотворению, дает о себе знать "лаем заливисто ошалелым" только в шестой строфе. Но в седьмой строфе уже ясно, что дело не в нем, а в "боли души". Восьмая и последняя строфа, несмотря на поцелуи поэта, не оставляет сомнений: целуют не собаку, а невозвратное прошлое. Очень характерны запятые, окружающие "как друга" (запятых могло и не быть, и тогда собака была бы другая, а не "как другом"). К концу стихотворения мы убеждаемся, что дело и не в девушке. И собака, и девушка важны поэту не сами по себе, а своей причастностью, косвенной или прямой, к тому времени, когда он был "моложе". Тема почти всего Есенина — невозвратная юность, утрата себя, обреченность в будущем. Все остальное меньшего значения. От де^шек остается только цвет их платья, человеческие черты исчезают . И в других стихах о любви Есенин примечателен именно отсутствием или второстепенностью самого объекта любви. Стихи эти, в сущности, и не о любви, а об "отшумевшей юности" да иногда о "пробужденном в сердце мае", — как и "Сукин сын".
Подсобность конкретных деталей стихотворения, какими бы основными они ни казались, ясно выступает во втором известном стихотворении "Собаке Качалова" (1925), таком же многослойном, как и "Сукин сын". Здесь, от первой до последней строки, все стихотворение обращено к собаке Джиму. Описана его внешность — "лапа", "бархатная шерсть". Но уже в первой строфе видно, что стихи — об одиночестве ("давай с тобой полаем при луне") и о несчастливости ("на счастье лапу"), а Джим — бессловесный наперсник постоянного и единственного героя трагедии, самого Есенина, который всю жизнь промаялся, не в силах найти из своей "души глухой" пути к чужому сердцу (он и здесь наивно и самонадеянно считает, что Джим "не знает, что такое жизнь"). Не нужно думать, что и "она", которая еще "сюда не заходила" — героиня стихотворения. Мы не узнаем даже про цвет ее платья. Последняя строфа дает нам ложную надежду на то, что эти стихи о прощении и раскаянии. Но всей тяжестью заключительного члена русской синтаксической конструкции "не был виноват" явно переве-
Название стихотворения начинает приобретать особый смысл, если его снова прочесть сразу после заключительных строк стихотворения и рассматривать как ласково-грубоватое обращение автора к самому себе.
130
Владимир Марков шивает ’’был" — и только увеличивает безысходность: ведь даже если бы она и "зашла сюда", разрешения, "катарсиса", не было бы, потому что не было бы сознания своей вины.
В ранней лирике Есенин как будто подходил к животным иначе. Его корова и лисица в "Голубени", а также собака в "Песне о собаке" (1915) из "Трерядницы", заполняют собой все стихотворение. Стихи эти — о них, о животных. Но взглянув во второй раз, мы убеждаемся, что символика в этих стихах перевешивает конкретность и приводит нас снова к знакомой личной теме. Умирающая, окровавленная лисица напоминает нам загнанного волка из стихотворения "Мир таинственный, мир мой древний...", где Есенин не скрывает, что волк это он. Корове "свяжут... петлю на шею и поведут на убой", — мотивы (особенно "петля”), знакомые по множеству стихов, где говорится от первого лица. У собаки отняли щенят, как у коровы "отняли телка" — круг замкнулся; животные во всех этих стихах символизируют личную тему поэта.
"Песня о собаке" (один из есенинских шедевров)) написана с классической сдержанностью. Привести в гармонию натуралистические детали ("обсиженный шесток", "теплый живот") и абстрактный цветовой узор, почти уальдовский в своей изощренности, мог только большой мастер. На более общем цветовом фоне большой протяженности (белый снег, "синяя высь") вкраплены здесь и там более "конкретные" точки-краски ("месяц над хатой", "рыжий щенок"). В то же время "рамка" стихотворения, его начало и конец, блестят нереальным золотым цветом ("златятся рогожи" и слезы собаки — "золотые звезды"). Камень, брошенный "в смех" собаке, перекликается с Лермонтовым ("У врат обители", "Пророк") и только подчеркивает личную тему в стихотворении.
Однажды Есенин обмолвился строчкой — "каждый стих мой душу зверя лечит". Как ни ироничен этот факт, но Есенин всякий раз, употребляя слово "душа”, делает смысловую ошибку. В данном случае все утверждение неправильно. Как мы видели, "конкретные" животные в есенинских стихах всегда подсобные образы для личной темы* когда же они становятся символами, то перестают быть животными , превращаются в самого поэта. Таким образом, жалость к зверям имеет под собой знакомую русскую черту — жалость к себе. Душу зверя эти стихи не лечат. Даже если на момент поверить, что все эти стихи — только о зверях, — страдание их никак не разрешается. Оно остается в статической безысходности, а нагромождение деталей этого страдания позволяют нам подозревать поэта во внутренней жестокости.
Правда, Есенин оставил знаменитые строки:
И зверье, как братьев наших меньших, Никогда не бил по голове.
В этом смысле характерная ошибка — "слизывая пот с боков", хотя Есенин наверняка знал, что собаки не потеют.
131
О поэтах и о зверях
Но это в счастливой ("счастлив я...") ретроспективное™. Когда же несчастье берет верх в конкретном настоящем, "зверье" бить уже можно:
Взял я кнут и ну стегать по лошажьим спинам.
♦ ♦ ♦
Маяковский, если брать количественно, написал о животных меньше. Его любовь к зверям не столь подчеркнута и более проста. Собственная личность, с ее горестями, не вмешивается в любовь, и горести не символизируются в образах животных. Если Есенина тянет к животным, чтобы приобщиться к стихии, где цветет для него невозвратимая юность, где нет чувства надвигающейсятмерти, то для Маяковского собаки — друзья; когда они страдают, он стремится активно помочь им. Есенин, как мы видели, ощущал бессознательно и другое: что судьба зверей в этом мире печальна, он чувствовал их беззащитность, большую подверженность страданиям; но использовал это как удобный образ для символической интенсификации собственных мук. Его собственные страдания, перенесенные на животных, внушали больше жалости, начинали больше заслуживать эту жалость. Маяковский более ясно сознает эту разницу между людьми и животными:
Невыносимый человечий крик, Но зверий душу веревкой сворачивает (Я вам переведу звериный рык, Если вы не знаете языка зверячьего)...
(150,000,000),
Здесь характерно, что Маяковский стремится перевести язык зверей на человеческий, чтоб сделать его яснее людям, тогда как Есенин свое переводит на зверье, чтоб выиграть в сострадании. Таким образом, жалость к страдающему животному у Маяковского совершенно конкретна и буквальна. Это не есенинская жалость к себе в зверьем образе, а страдание, вызываемое чужим страданием.
В "Моем открытии Америки" есть описание боя быков, на который поэт случайно попал. Когда первая часть зрелища кончается тем, что затравленный бык ранит одного из своих многочисленных преследователей, Маяковский пишет: "Я испытал высшую радость: бык сумел воткнуть рог между человечьими ребрами, мстя за товарищей-быков". Когда близится конец расправы, поэт уходит. "Я не мог и не хотел видеть, как вынесли шпагу главному убийце, и он втыкал ее в бычье сердце". В конце Маяковский жалеет, что у быка нет пулеметов на рогах. В этом отрывке очень верно почувствована глубока ^моральность боя быков, который принято оправдывать с эстетической < даже с философской точки зрения (по Хемингуэю). Верно почувствована и потребность наказания людей за тысячелетия издевательств над жи
132
Владимир Марков
вотными. Сам Маяковский вряд ли даже во сне мог бы "стегать по лошажьим спинам".
Трудно выяснить, что именно тянуло к животным Маяковского. Может быть, отсутствие в них ненавистного ему социального быта. Скорее же всего, просто любовь к зверям, без философских оснований. Впрочем, Маяковскому свойственна отдача себя чему-то другому, почти средневековая верность — как Лиле Брик, так и коммунизму. Интересно, что в момент отчаяния, в одном из ранних стихотворений, он сам становится собакой (футуристическая метаморфоза), а не приглашает собаку вместе "полаять при луне”. Есенину эта способность отдачи себя не была свойственна ни в какой мере. Перейти через оболочку себя ему не удалось, и в этом его трагедия.
"Конкретные" собаки у Маяковского, на первый взгляд, так же случайны, как у Есенина. Такова собака в поэме "Хорошо", едва промелькнувшая в главе о зимних холодах. Тем не менее, она значительнее, чем кажется.
Четверо
в помещении — Лиля, Ося,
я И собака Щеник.
Собака выступает здесь не для передачи письма или устного поручения, она равноправная часть семьи (не "меньший брат"). Даже Лиля тут не получает первенства. Собака так же мерзнет, как и люди, так же превращается в "сосульку" утром — и она включена в конечном выводе главы:
Понятной
стала
мне
теплота
Любовей,
дружб
и семей.
Другая собака, в конце поэмы "Про это", тоже кажется случайной. "Воскресший" поэт, в довольно грустном и мало изменившемся, по сравнению с настоящим, будущем, хочет пойти в сторожа зоосада (поэтов, по-видимому, в этом счастливом будущем уже не будет), чтобы видеть "ее" время от времени ("она зверей любила"). Эпизод с зоосадом, как будто, подчинен теме любви. Однако, четыре строчки с собакой перед воображаемым приходом возлюбленной оказываются гораздо сильнее, и все последующее выглядит уже снижением.
133
О поэтах и о зверях
Я люблю зверье.
Увидишь собачонку —
Тут у булочной одна — сплошная плешь, — Из себя и то готов достать печенку: Мне не жалко, дорогая, ешь!
Эта собачонка, "сплошная плешь", из настоящего "воскрешается" сама собой и переносится неожиданным вкраплением в будущее, заслоняя "ее", которую воскресили, потому что она "красивая", и даже поэта, которого воскресили, потому что он заблаговременно подал заявление.
♦ ♦ ♦
Если искать в стихах Маяковского о животных более высокого или широкого плана, нужно говорить не о собаках, а о лошади.
Каждый из нас легко может припомнить многочисленных лошадей из литературы и искусства всех веков. Свифт, описывая государство лошадей-гуигнгнмов, хотел создать сверхчеловеческую утопию, мечту о строе, на который человеческий род не способен. Лошади у него — пример для людей. Но чаще всего лошадь выступает символом человеческого страдания. Этим как бы признается, что лошадь "человечнее" человека, а в образе ее страдания больше благородства и художественной силы. Здесь можно вспомнить Фру-Фру как прообраз Анны, из наших современников отметить коня в "Торжестве земледелия" Заболоцкого и столь запоминающуюся лошадь с "Герники" Пикассо. Но в русской литературе есть и более сильные картины.
Может быть, первое, что вспоминаешь, это "безобразный сон" Раскольникова перед убийством (часть 1, гл. 5). Пожалуй, трудно найти в литературе более страшную сцену расправы над беззащитным существом. Пьяный хозяин "маленькой, тощей, саврасой крестьянской клячонки" заставляет ее для забавы везти тяжелый воз, на который он еще сажает целую ватагу собутыльников и толстую бабу, лузгающую семечки. Достоевский не жалеет красок и подробностей. Сцена описана на нескольких страницах. Лошадь бьют сперва в три кнута, потом в четыре, в шесть, наконец,в дело идет оглобля (четыре удара) и, в конце концов, клячонку убивают железным ломом (два удара). Читатель чувствует себя избитым после этой сцены — и убийство старухи уже не производит впечатления. Может даже пропасть охота читать самый роман. Трудно себе представить, как Достоевский мог не то что написать, а дописать этот эпизод. В нагромождении деталей истязания есть сладострастие, от которого не спасает, что маленькому Раскольникову "так жалко, так жалко на это смотреть" или что он под конец "пробивается... сквозь толпу к савраске, обхватывает ее мертвую окровавленную морду, целует ее, целует в глаза, в
134
Владимир Марков
губы". Сладострастие убийства сменяется сладострастием жалости, но ничего этим не разрешается. "Слава Богу, это только сон", — говорит Раскольников, просыпаясь. Однако, вся последующая "реальность", вся символика и соотносительность этой сцены с дальнейшим ходом романа и его идеей теряют значение и силу, потому что конкретная картина оказывается сильнее и приводит к выводу, для романа ненужному: истязания животных больший грех, чем насилие над людьми.
Еще ранее, 1859 г. ("Преступление" писалось в 1865-66 гг.), другая подобная сцена была написана Некрасовым в его замечательных стихотворных фельетона^ "О погоде". Для Некрасова избиение хозяином внезапно остановившейся лошади — одна из красок "дня безобразного", в который поэт бродит по улицам Петербурга. Большинство деталей у Достоевского и ( Некрасова буквально совпадают. У Некрасова лошадь "чуть жива, безобразно тоща" (у Достоевского "тощая... клячонка") . Когда хозяин бьет ее поленом
...по спине, по бокам
И, вперед забежав, по лопаткам, И по плачущим кротким глазам,
(У Достоевского: ”по морде ее, по глазам хлещи")
кобыл енка стоит, — Ноги как-то расставив широко, Вся дымясь, оседая назад.
(У Достоевского она "оседает всем задом")
Лошадь и там и там "зашаталась"; у Достоевского она "тяжело вздыхает", у Некрасова "вздыхала глубоко"; у Достоевского толпа хохочет, у Некрасова "это праздных прохожих смешило". Тем не менее, Некрасов в своей сцене превосходит Достоевского по художественному вкусу. Его сцена компактна, скупа, сдержанна. Ее можно читать. Хотя садизм, столь заметный у Достоевского, присутствует и тут, но он сконцентрирован в одной строчке:
И уж бил ее, бил ее, бил!
Сама ситуация (хозяин хочет сдвинуть воз с места) отличается от Достоевского (где Миколка хочет убить и наслаждается убийством). Некрасов даже находит разрешение сцене. Его лошадь, в конце концов, потянула воз, правда, "как-то боком, нервически скоро", что поэта почему-то возмущает больше, чем само избиение (очевидно, из соображений "социальных").
В "Хорошем отношении к лошадям" (1918) Маяковского пейзаж -
135
О поэтах и о зверях
уже не душное лето в провинциальном городке (Достоевский) и не мозглая петербургская осень (Некрасов), а зимний Кузнецкий (’’льдом обутый”). Как и в есенинской ’’Собаке”, уже это придает некую абстрактность, уводит от натурализма. Абстрактность усилена тем, что "страшный мир” тоже рисуется не бытовыми красками, а приемом "самовитого” слова:
Гриб, грабь, гроб, груб.
Возможность показа мучений у Маяковского "классично" исключена самой ситуацией: лошадь никто не бьет (для этого из стихотворения заранее выброшен какой бы то ни было хозяин); она только падает под стеклянно-металлический (опять абстракция) аккомпанемент смеха "зевак”. Подошедший поэт прежде всего видит "глаза лошадиные” (у Некрасова "и глядела... так люди глядят”; "глаза казни”, сказал бы Хлебников). После разговора поэта с лошадью, она "рванулась, встала на ноги, ржанула и пошла” (у Некрасова: "Лошадь вдруг напряглась и пошла”). Конец столь тонко, в своем отталкивании от реализма, начавшегося стихотворения — грубовато-лозунговый:
И стоило жить
и работать стоило.
Если мы теперь вспомним "символических” животных у Есенина, то бросится в глаза, что там: корова-Есенин, лисица-Есенин, тогда как у Маяковского — отдельная от него лошадь, с которой он, в минуту ее несчастья, чувствует нечто общее ("и какая-то общая звериная тоска плеща вылилась из меня”). Это общее — страдание (братство перенесших боль, сказал бы Альберт Швейцер), и перед лицом страдания люди и животные равны друг другу. Лошадь становится человеком ("так люди глядят”), человек — лошадью. ("Деточка, все мы лошади, каждый из нас по-своему лошадь”).
Но, может быть, самое своеобразное — это решение Маяковским проблемы страдания. У Достоевского мальчик "плачет... сердце в нем поднимается, слезы текут”. Окружающие пробуют осудить истязателя ("креста на тебе нет”), но, не вступаясь, досматривают убийство до конца (как и мальчик, как и Достоевский). Только в конце мальчик "вдруг вскакивает и в исступлении бросается со своими кулачонками на Миколку”, но отец уводит его ("не наше дело”). У Некрасова появляется мысль вступиться, но он отделывается софистикой:
Я сердился — и думал уныло: "Не вступиться ли мне за нее? В наше время сочувствовать мода,
136
Владимир Марков
Мы помочь бы тебе и не прочь, Безответная жертва народа, — Да себе не умеем помочь.
Есенин, как мы видели, тоже не "помогал" своим страдающим животным.
Проблема ставится здесь не так наивно, как, может быть, кажется. Вся подчас сложная (и нужная) символика, вся вообще эстетическая обоснованность не могут снять одного: в образе, как бы ни был он широк, содержится конкретное — и эта конкретность остается даже тогда, когда под нею или за нею стоит широчайшее обобщение. В рассматриваемых нами эпизодах и образах, несмотря на всю их символичность, конкретно содержится конкретное страдание конкретных животных, что бы оно ни означало. Маяковский единственный что-то с этим страданием сделал, как-то активно к нему отнесся.
Художественно конец его стихотворения и неубедителен и неудачен. Он сам это сознает:
"Может быть, и мысль моя ей казалась пошла" (т.е. эстетически невысокого уровня). Но Маяковский сознательно изменяет эстетике, мирящейся со страданием или со своим бессилием ему помочь, и становится на сторону чистой этики. Он чувствует потребность упразднить жестокость хотя бы в подвластной ему иной реальности художественного произведения, если уж она, эта жестокость, неуничтожима в "эмпирической" реальности. Ради уничтожения жестокости и страдания он идет на эстетическое преступление — на happy end . Этому можно отказать в глубине, но это колумбово яйцо по этической гениальности. Во всяком случае это человечнее и нравственно выше картин Некрасова и Достоевского. Символичность дела не спасает, — сознательная или бессознательная. Сам Некрасов может наивно видеть в лошади "безответную жертву народа", а более изощренный критик расширит смысл образа до выражения истерзанной души самого Некрасова. Но никакой "душой" не уберешь конкретного страдания в образе: лошадь бьют по глазам, а Некрасов, властелин слова, лепечет жалкие слова в оправдание того, что не может помочь. Возможно, что он хочет этого страдания, в нем одном находит источник творчества.
Маяковский понял простую вещь: истинное сострадание не в констатировании факта, а в активном вмешательстве; не в "уж бил ее, бил ее, бил", а в "остановите это". И он страдание уничтожает — пусть глуповато, примитивно, нехудожественно, неубедительно. Это огромный шаг вперед в нравственном отношении по сравнению с другими. Тут же есть ощущение нашей человеческой вины перед зверем, кото-
Счастливый конец (англ.)
Вряд ли Маяковскому, однако, достанутся здесь лавры первенства. Нечто подобное мы находим у Моцарта в концовках соль-минорного квинтета (К.516) и до-минор-ногоф.-п. концерта (К. 491). Критики упрекают композитора, что он испортил два величайших шедевра, ни с того, ни с сего кончив трагические вещи веселыми финалами. Причина, может быть, та же, что и в "Лошади" Маяковского.
137
О поэтах и о зверях
рого мы убиваем и мучим в течение тысячелетий. Охотник Некрасова этого шага сделать не мог; он мог быть только "певцом горя", тогда как Маяковскому удалось в этом стихотворении стать "преодолителем горя" (вещь более трудная). Интересно, что Маяковский останавливает страдания лошади, как поэт (и как футурист), не чем иным, как словом.
Поэт должен ставить себе этот вопрос каждодневно: должен ли я убить стихотворение, спася щенят, или же утопить щенят ради "золотых звезд" собачьих слез в последней строке? Выбор в моей власти, потому что реальность лирического стихотворения мне подвластна.
Если художник что-либо оставляет в строке и не выбрасывает, значит, он с этим мирится, а то и любит это. Вспомним, например, у В. Сирина в "Возвращении Чорба" пуделя, нагадившего на афишу "Парсифаля". Автору именно так хотелось, если б захотелось иначе, он мог бы, в лучшем случае, заставить пуделя по-другому приобщиться к немецкой культуре, в худшем — не связывать их в один образ (пуделю — пуделево, Парсифалю — Парсифалево).
Но мы отвлеклись в сторону. Давно пора кончать.
Мораль (если нужна): в стихах о животных Есенин выше Маяковского эстетически, но Маяковский выше Есенина нравственно. Есенин сложнее, художественнее, даже утонченнее, но Маяковский добрее и лучше.
<1955>
СЕРГЕИ МАКОВСКИИ
ИЗ КНИГИ "НА ПАРНАСЕ "СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА"
...Эмиграция не хочет простить Блоку "Исуса Христа" в заключительной строке "Двенадцати”, между тем разве не в этом сближении революции с христианством, с до-никоновским, до-имперским, прото-попо-аввакумовским православием — глубинный смысл поэмы? Этим смыслом (не совпадающим, разумеется, с богомыслием церковным) сквозят писания и непреклонного декабриста — Пестеля, и безбожника — Белинского, и Герцена — западника, проклинающего Европу, и стольких еще представителей, — далеких от Церкви, но религиозно настроенных, — "русской идеи". Блок — революционер, лишь грубее сказал то, что мерещится в патриотическом исповедании всех наших писателей, противополагавших Западу Россию, поверивших в ее "особенную стать".
Блок не первый из поэтов приблизил к русской революции образ Христа. Незадолго до него сделал это Есенин, Есенин уже революционной, но добольшевистской формации, Есенин — автор "Товарища". Первоначальный вариант этой поэмы не попал, насколько мне известно, в советские издания, — повторяю со слов ее записавшего друга Есенина, Беньямина Левина.
139
Из книги "На Парнасе "Серебряного века"
Герой поэмы мальчик Мартин (мартовские дни семнадцатого года):
Жил Мартин, и никто о нем не ведал. Грустно бежали дни, словно дождь по железу, И только за скудным обедом Отец его учил распевать Марсельезу.
У мальчика Мартина было два друга: Христос да кошка.
Кошка была старая, глухая, Ни мышей, ни мух не слышала, А Христос сидел на руках у матери И смотрел на иконы и на голубей под крышею.
Да вот задули февральско-мартовские ветры: революция. Отец Мартина убит. Мальчик Мартин —
...вбежал обратно в хату И стал под образа: "Исус, Исус, ты слышишь, Ты видишь — я один. Тебя зовет и кличет Товарищ твой Мартин, Отец лежит убитый, Но он не пал как трус, Ты слышишь, он зовет нас, О, верный мой Исус!
И сошел ’’товарищ" Мартина с иконы на землю, взял Мартина за руку и вышел с ним на улицу.
Но... залаял медный туз, И пал сраженный пулей Младенец Иисус.
Слушайте, больше нет воскресенья, Тело его предали погребенью.
И вот у поэта вырв&лись трагические слова. Как бы провидя судьбу России на много лет вперед, он затосковал:
Он лежит на Марсовом поле, А там, где осталась Мать, Там Ему не бывать боле, Сидит у окошка старая кошка, Ловит лапой муху.
Ползает Мартин по полу:
140
Сергей Маковский
’’Соколы, вы мои соколы, В плену вы, в плену!" Но спокойно звенит за окном, То погаснув, то вспыхнув снова, Железное слово: Рес - пуб - ли - ка!
Есенин еще в февральские дни понял, вернее'— почуял своим крестьянским сердцем, жалостью своей, что произошла не "великая — бескровная", а началось время темное и беспощадное, потому что "пал сраженный пулей младенец Иисус", (так же как Блок, он называет Христа и по-старообрядчески Исусом.
Политические события разливаясь, докатились до "Октября". После "Октября" образ Христа предстал и Блоку. Но впервые этот образ появился у Есенина в таком толковании, к какому лишь позже подошла, отрезвев от революции, интеллигенция; юный поэт увидел Иисуса, как бы снова распятого — революционными пулями, человеческой злобой и ненавистью, еще не воскресшего и похороненного на Марсовом поле: образ подлинно народного ощущения сердцем национальной трагедии...
Все это, на первый взгляд, кажется далеким от блоковских частушек:
Мы на горе всем буржуям,
Мировой пожар раздуем, Мировой пожар в крови, Господи, благослови!
На самом деле (независимо даже от возможного литературного заимствования) разве образ Христа, обреченного народным восстанием на смерть до грядущего воскресения, не тот же у Блока? Но Блок выразил по-интеллигентски — холодно несколькими словами то, что в поэме Есенина согрето крестьянским чувством.
<1957>
Б. ШИРЯЕВ
ВОЗРОЖДЕНИЕ ДУХА. С. ЕСЕНИН
Портрет
У молкнул и последние отзвуки арфы Давида в строках русских поэтов. Блок и Гумилев в могилах. В вынужденном иноческом уединении, замкнутый в круг принудительного молчания угасает Максимилиан Волошин. Толпы осатаневшей русской молодежи в дикой свистопляске проносятся по улицам городов и деревень с богохульным напевом:
Долой, долой монахов,
Долой, долой попов! На небо мы взберемся, Разгоним всех богов.
Оскверняются и разрушаются храмы Господни, варварски уничтожаются бесценные иконы и, что ужаснее всего, овладевшая Россией сатанинская власть всеми ставшими доступными ей средствами и силами стремится вытравить в сердцах новых поколений не только само Слово Христово, но даже память о Нем. Само имя Искупителя ставится под запрет. Казалось бы, черная тьма окончательно овладела Святой Русью, и не брезжит ниоткуда луч просвета...
142
Б. Ширяев
Но угасает ли совесть в сердцах русских поэтов того времени? Умолкают ли в них созвучия покаянной арфы?
Ответа на этот вопрос мы поищем в творчестве самого популярного поэта того времени, кумира всей русской молодежи первого десятилетия революции, голос которого и теперь заставляет трепетать сердца уже новых, народившихся и воспитавшихся в дальнейшем поколений русских людей. Спросим• Сергея Есенина, и он ответит нам своей покаянной предсмертной поэмой "Черный человек", страшным, потрясающим выкриком обугленного страданием, спаленного сердца.
Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен! Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит Над пустым и безлюдным полем, То ль, как рощу в сентябрь, Осыпает мозги алкоголь. Голова моя машет ушами, Как крыльями птица, Ей на шее ноги Маячить больше невмочь.
Черный человек, Черный, черный, Черный человек На кровать ко мне садится. Черный человек
Спать не дает мне всю ночь.
Черный человек
Водит пальцем по мерзкой книге И, гнусавя надо мной, Как над усопшим монах, Читает мне жизнь Какого-то прохвоста и забулдыги, Нагоняя на душу тоску и страх. Черный человек, Черный, черный...
Ночь морозная.
Тих покой перекрестка. Я один у окошка, Ни гостя, ни друга не жду. Вся равнина покрыта Сыпучею мягкой известкой И деревья, как всадники, Съехались в нашем саду. Где-то плачет Ночная зловещая птица
143
Возрождение духа, С. Есенин.
Деревянные всадники Сеют копытный стук. Вот опять этот черный На кресло ко мне садится...
Черный человек!
Ты прескверный гость.
Эта слава давно
Про тебя разносится! Я взбешен, разъярен И летит моя трость Прямо к морде его В переносицу.
Совесть неугасима в человеческой душе. Она тоже дар Божий. Она — предостережение от наползающего на сердце зла. Глубоко грешный в своей земной жизни Сергей Александрович Есенин, не устоявший в ней против окружавших его суетных соблазнов, вопреки их тлетворному влиянию сохранил совесть, эту последнюю искру Божию в своей душе, сохранил ее вместе с верой в ’’Светлого Спаса и Пречистую Матерь Его". Именно в силу этой сохранности веры в глубинах своей загаженной извне души он молит в своих предсмертных стихах:
И за все за грехи мои тяжкие, За неверие в благодать Положи меня в белой рубашке Под иконами умирать.
Господь не даровал ему такой христианской кончины.
Страшною, постыдною смертью закончил свой жизненный путь последний поэт крестьянской Руси, последний василек на скошенной ржаной ниве.
Сергей Есенин не только происходил из крестьянской семьи, но и был воспитан, выращен в крестьянской семье в духе и заветах патриархального мужицкого быта. А ведь эта крестьянская патриархальность неразрывна с именем Господним. Отсюда и вся поэзия Есенина, несмотря на ее порою даже кощунственные оттенки, неотделима от имени Христова, от образа Пречистой Матери Его, от облика Скорого Помощника, Спасителя на водах, Николы Милостивого, Николы Угодника, от чисто русских праздников — Радуницы, Покрова... Окружавшая мальчика природа неразрывно ассоциируется в его сердце с религиозными представлениями: спелые гроздья багряной калины кажутся ему святыми язвами на теле Христовом; заступница Царица Небесная лелеет и охраняет не только детские души, но и скот, рожденный на крестьянских дворах:
Не потому ль в березовых
144
Б. Ширяев
Кустах поет сверчок, О том, как ликом розовым Окапал рожь восток, О том, как Богородица, Накинув синий плат, У облачной околицы Скликает в рай телят?
Грубо? Примитивно? Не отвечает требованиям утонченного вкуса, написано по-мужицки? Но не забудем того, что поэт Сергей Есенин — плоть от плоти, кость от кости русского мужика. Дар Божий — его поэтический талант позволяет ему выражать свои чувства в гармоничных созвучиях, но воспринимает он эти чувства по-крестьянски, по-мужицки, с полей, из лесной тиши, с залитых солнцем лугов из милости Божией хлеборобу-крестьянину.
Потому же и сам Заступник Святой Руси епископ Мир Ликийских видится ему не в грозном облике воина Христова, победителя еретика Ария, но в нищем виде странника и богомольца за землю русскую, за ее страждущий народ, бродящего по пустынным дорогам, дебрям и весям Святой, нищей, страждущей Руси. Таким рисует его Сергей Есенин в своей’ небольшой поэме "Микола". Именно Микола, а не Никола и не Николай.
В шапке облачного скола, В лапоточках, словно тень, Ходит Милостник Микола Между сел и деревень.
На плечах его котомка, Стягловица в две тесьмы; Он идет, поет негромко Иорданские псалмы.
Злые скорби, злое горе, Даль холодная впила, Загораются, как зори, В синем небе купола.
Наклонивши лик свой кроткий, Дремлет ряд плакучих ив, И, как шелковые четки, Веток бисерный извив.
Ходит ласковый угодник, Пот елейный льет с лица. — Ой ты, лес мой хороводник, Прибаюкай пришлеца! —
145
Возрождение духа. С. Есенин._______________
Ходит странник по дорогам, Где зовут его в беде, И с земли гуторит с Богом В белой туче — бороде.
Говорит Господь с Престола, Приоткрыв окно за рай: О мой верный раб Микола, Обойди ты русский край.
Защити там в черных бедах Скорбью вытерзанный люд, Помолись с ним о победах И за нищий их уют.
Ходит странник по трактирам, Говорит, завидя сход:
Я пришел к вам, братья, с миром, Исцелить печаль забот.
Ваши души к подорожью Тянет с посохом сума. Собирайте милость Божью Спелой рожью в закрома.
На престоле светит зорче В алых ризах кроткий Спас... Миколае Чудотворче Помолись Ему за нас.
Могли человек, совершенно утративший веру в Пречистого Спаса и крепче всех излюбленного им Чудотворца написать эти строки? Ответ ясен. Конечно, не мог. Он не получил бы от Господа того вдохновенного песенного дара, которым, несомненно, обладал этот беспутный и грешный скиталец по жизненным тропам.
Есенин был в то время действительным обладателем сердец нескольких новых, выраставших на Руси поколений, не знавших, правда, великих истин христианства, но вместе с тем свободных от растлевающих влияний позитивизма и либерализма, растливших ум и душу предшествовавших им поколений русской интеллигенции XIX века. О силе господства Есенина в сердцах русской молодежи достаточно свидетельствует такой факт: после его трагической смерти по всей России стали стихийно возникать группы молодежи, обрекавшие себя на самоубийство, которое они обычно совершали под тенью березок — дерева, посвященного Есенину, русского дерева, как бы олицет-
146
Б. Ширяев
ворявшего собою его нежную, душистую поэзию. Это была трагичная эпидемия самоубийств, свидетельствовшая о глубоком кризисе, поразившем наполненные чуждым содержанием души русской молодежи. Кризис этот ни Есенин, ни оторванные от христианства его братья по духу не имели сил преодолеть. "Значение Есенина именно в том, — пишет Георгий Иванов, — что он оказался как раз на уровне сознания русского народа "страшных лет России", совпал с ним до конца» стал синонимом ее падения и ее стремления возродиться". Вера, хотя бы подсознательно, — в форме уважения "к всему, что человеку свято", все же жила в этих опустошенных душах, и она прорвалась в негодующем стихотворении того же Есенина, поднявшего свой голос за Христа, оскорбленного бездарным версификатором Демьяном Бедным, напечатавшим свое кощунственное произведение "Евангелие от Демьяна". Приводим сокращенно выдержки из этого письма Есенина, конечно, не напечатанного ни в одном коммунистическом журнале, однако, с необычайной быстротой распространенного в рукописях по всей России и получившего созвучие в миллионах сердец:
Я часто думаю: за что Его казнили?
За то, что Он пожертвовал своею головой, За то, что Он субботы враг и всякой гнили Отважно поднял голос Свой?
За то ли, что в стране проконсула Пилата, Где культом кесаря полны и свет и тень, Он с кучкой рыбаков из бедных деревень За кесарем признал лишь силу злата? За то ли, что себя, на части разрубя, Он к горю каждого был милосерд и чуток, И всех благословлял, мучительно любя, И маленьких детей и грязных проституток. Пусть Будда, Моисей, Конфуций и Христос — Далекий чудный миф, мы это понимаем, Но ведь нельзя ж, как годовалый пес, На все и вся захлебываться лаем.
Пусть миф Христос, как мифом был Сократ, Пусть не было Христа, как не было Сократа, Что из того?.. Но ведь нельзя подряд Плевать на все, что в человеке свято. Ты испытал, Демьян, всего один арест, И ты кричишь: "Ах, крест мне выпал лютый". А что, если б тебе голгофский дали крест Иль чашу с едкою цикутой?
Хватило б у тебя величья до конца В последний час по их примеру тоже Благословлять весь мир под тернием венца И о бессмертии учить на смертном ложе? Нет, ты, Демьян, Христа не оскорбил,
147
Возрождение духа. С, Есенин.
Ты не задел Его своим пером нимало, Иуда был, разбойник был, Тебя лишь только не хватало.
Но знаешь ли, Демьян, в "Евангельи” твоем Я не нашел правдивого ответа,
В нем много бойких слов, о как их много в нем, Но слова нет, достойного поэта.
Ты сгустки крови у подножия креста Хватил ноздрей, как разжиревший боров, Ты только хрюкнул на Христа, Демьян Лакеевич Придворов!
В годы, последовавшие за трагической смертью Есенина, казалось бы, черной занавес опустился над русской поэзией и замолкли в ней аккорды то покаянной, то обличительной по отношению ко злу, то полной светлой веры в искупление и торжество добра арфы псалмопевца...
...Текли года, сменялись десятилетия, медленной поступью шествовали века...
...Люди рождались и умирали, поколения сменяли друг друга и каждое из них несло с собой в жизнь духа русского народа новые веяния, новые представления и новые формы устремления души человеческой к Господу.
В стройной гармонии с этими изменениями звучала и арфа Давида — лира русских поэтов. Каждый из них отражал и выражал религиозно-психический склад своих современников...
Рожденный и живший в веке преклонения перед рационализмом, Ломоносов, неизбегнувший сам подчинения духу его эпохи, все же, несмотря на ее антихристианскую направленность, сумел отыскать тропу к Господу, познавая величие Его творений. Наследовавший от него русскую лиру, объятый стремлением к справедливости, Державин обличал ее аккордами зло человеческого бытия и боролся с ним. Вещий Пушкин рассказал людям заветы Господа, дарованные Им избранным пророкам. Сохранивший в памяти своего надсознания напевы ангелов, Лермонтов пропел их людям в своих молитвенных стихах.
Безгранична милость Господня и неисчислимы пути и тропы, по которым она изливается в сердца людей.
...Текли года, проходили десятилетия...
...Взметенная, смущенная, потрясенная отзвуками гулов грядущего, душа Александра Блока, касаясь струн той же арфы Давида,
148
Б. Ширяев
предостерегала род людей русских от грядущего возмездия. Эти громы грянули, и бесприютный в охватившем Россию хаосе Сергей Есенин ищет порою мира и успокоения в лике кроткого Спаса, молит о помощи Миколу Угодника, молитвенника за землю русскую.
Беспросветный мрак над многострадальной Россией... И вот из этого мрака снова доносятся нам напевы арфы Давида. Ни громы ее не заглушили, ни мрак ее не подавил...
<1960>
АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН НА РОДИНЕ ЕСЕНИНА
Четыре деревни одна за другой однообразно вытянуты вдоль улицы. Садов нет. Нет близко и леса. Хилые полисаднички. Кой-где грубо-яркие цветные наличники. Многопудовая царственная свинья посреди улицы чешется о водопроводную колонку. Мерная вереница гусей разом обертывается вслед промчавшейся велосипедной тени и шлет ей дружный воинственный клич. Деятельные куры раскапывают улицу и зады, ища себе корму.
На хилый курятник похожа магазинная будка села Константинова. Селедка. Всех сортов. Конфеты — подушечки слипшиеся, каких уже пятнадцать лет нигде не едят. Черных буханок булыги, увесистей вдвое, чем в городе, не ножу, а топору под стать.
В избе Есениных — убогие перегородки не до потолка, чуланчики, клетушки, даже комнатой не назовешь ни одну. В огороде — слепой сарайчик, да банька стояла прежде, сюда в темень забирался Сергей и складывал первые стихи. За пряслами — обыкновенное польце.
Я иду по деревне этой, каких много, где и сейчас все живущие заняты хлебом, наживой и честолюбием перед соседями, — и волнуюсь: небесный огонь опалил однажды эту окрестность, и еще сегодня он обжигает мне щеки здесь. Я выхожу на окский косогор, смотрю вдаль и дивлюсь: неужели об этой далекой темной полоске Хворостовского леса можно было так загадочно сказать: "На бору со звонами
150
Александр Солженицын
плачут глухари..." и об этих луговых петлях спокойной Оки: "Скирды солнца в водах лонных?"
Какой же слиток таланта метнул Творец сюда, в эту избу, в это сердце деревенского драчливого парня, чтобы тот, потрясенный, нашел столько материала для красоты, — у печи, в хлеву, на гумне, за околицей — красоты, которую тысячу лет топчут и не замечают?..
<1964>
Комментарии
МАРИНА ЦВЕТАЕВА
ИЗ СТАТЬИ ’’ПОЭТ И ВРЕМЯ”
Сведения о Марине Цветаевой см. в комментариях к публикации: Марина Цветаева. Из очерка "Нездешний вечер".
Статья М. Цветаевой "Поэт и время" впервые опубликована в журнале "Воля России" (Прага. 1932. N 1—3. С. 3—32).
Текст и датировка по этой публикации.
♦ ♦ ♦
ФЕДОР ИВАНОВ
МУЖИЦКАЯ РУСЬ. НИКОЛАЙ КЛЮЕВ, СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
Федор Владимирович Иванов (1892—1923) критик, писатель. "Ему, белому офицеру, продырявленному насквозь пулеметами мурманского фронта, — писал А. Дроздов в некрологе, — ему, заверченному смерчем революции и выкинутому по белую сторону баррикады, политика была женщиной незнакомой. И нелюбимой, и непонятной." "Чураясь всего, что отдает политическими страстями, Федор Иванов вполне определенно нашел свой литературный путь." "Суждения Федора Иванова о литературных явлениях были очень смелы, честны, интуитивно — правдивы" (Накануне. 1923. 19авг.).
В эмиграции жил в Берлине, сотрудничал в берлинских изданиях "Голос России", "Новая русская книга" и др.
Автор сборников рассказов "Узор старинный" и книги очерков "Красный Парнас" (1922).
Очерк Ф. Иванова "Мужицкая Русь (Николай Клюев, Сергей Есенин) " впервые опубликован в берлинской газете "Голос России" (1921.20 июля) под названием "Мужицкая Русь (Н. Клюев, Сергей Есенин)". Вошел в книгу: Иванов Ф. Красный Парнас (Берлин. 1922. С. 57—66).
Р. Гуль в рецензии на "Красный Парнас" Ф. Иванова, где даны намеренно противоположно заостренные, очень личностные характеристики Есенина и Клюева, так охарактеризовал книгу: "Это — живые очерки зарубежного писателя-беллетриста о поэтах и беллетристах, оставшихся по ту сторону рубежа." "Подход автора к творчеству разбираемых им поэтов и прозаиков не всегда обычен. Ф. Иванов часто берет их не в плоскости "литературы", а в плоскости живой жизни, как "человека" и поэтому, может быть, многие не согласятся с его характеристиками" (Новая русская книга. 1922. N 5. С. 8). В книге "Жизнь на фукса" Р. Гуль в главе "Как умирали эмигранты" вспоминал о Ф. Иванове.
Текст по книге, датировка по первой публикации.
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
ИСПОВЕДЬ ХУЛИГАНА. ТРЕРЯДНИЦА
153	*
Комментарии
Алексей Николаевич Толстой (1882—1945) — прозаик, драматург, академик АН СССР.
'С 1919 г. в эмиграции, сначала во Франции, затем в Германии. В 1921—1922 г., примыкал к сменовеховцам, сотрудничал в их органе "Накануне" (Берлин). В 1923 г. вернулся в СССР.
В книге "Русский Берлин" публикуются письма А. Толстого, отражающие, по словам ее авторов, "самый драматический эпизод его биографии — вхождение в газету "Накануне" и решение о возвращении в Россию" (С. 108).
Автор книг стихов "Лирика" (1907), "Сорочьи сказки" (1910), "За синими реками" (1911), романов "Чудаки" ("Две жизни", 1911), "Хромой барин" (1912), "Егор Абозов" (неоконч., 1915), научно-фантастических произведений — "Аэлита" (1922—1923) и "Гиперболоид инженера Гарина" (1925—1927), романа-памфлета "Черное золото" ("Эмигранты", 1931); сатирического романа "Похождение Невзорова, или Ибикус" (1924), трилогии "Хождение по мукам" (1922—1941); исторического романа "Петр 1" кн. 1—3, неоконч., (1929—1945) и др.; многих рассказов, пьес, очерков, публицистики, книги для детей "Золотой ключик, или Приключения Буратино" (1936).
И. Бунин в очерке "Третий Толстой" так писал о жизни А. Толстого в эмиграции:
"Это был человек во многих отношениях замечательный. <...>В эмиграции, говоря о нем, часто называли его то пренебрежительно, Алешкой, то снисходительно и ласково, Алешей, и почти все забавлялись им: он был веселый, интересный собеседник, отличный рассказчик, прекрасный чтец своих произведений, восхитительный в своей откровенности циник; был наделен немалым и очень зорким умом, хотя любил прикидываться дураковатым и беспечным шалопаем, был ловкий рвач, но и щедрый мот, владел богатым русским языком, все русское знал и чувствовал как очень немногие..." (Бунин И. Воспоминания. Париж. 1950. С. 201—202).
Алексей Толстой познакомился с Есениным, вероятно, в 1917 г. и неоднократно встречался с ним в Москве и Берлине в 1922 г., высоко ценил национальную основу его творчества. О первой встрече с А. Толстым писала его жена Н. Толста я-Кранд невская, в воспоминаниях "Сергей Есенин и Айседора Дункан" (Воспоминания. Т. 2).
В откликах на трагическую гибель Есенина А. Толстой писал:
"Умер великий национальный поэт... День его смерти должен быть отмечен в литературе трауром..." (Красная газета. 1925. 31 дек.).
"Погиб величайший поэт...
Он ушел от деревни, но не пришел к городу. Последние годы его жизни были расточением его гения. Он расточал себя.
Его поэзия есть как бы разбрасывание обеими пригоршнями сокровищ его души." ("30 дней". 1926. N 2. С. 18).
Подробнее о литературных встречах Сергея Есенина и Алексея Толстого см. в статье С. Коваленко в сб. "В мире Есенина" (М. 1986).
154
Комментарии
Рецензия на сб. стихов Есенина ’’Исповедь хулигана” и "Треряд-ница” опубликована в журнале ’’Новая русская книга”. 1922. N 1. С. 16—17. за подписью Гр. Алексей Н. Толстой.
Текст и датировка по этому изданию.
ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ
ТРЕРЯДНИЦА. ИСПОВЕДЬ ХУЛИГАНА
Илья Григорьевич Эренбург (1891—1967) прозаик и поэт. Как сообщается в справке, опубликованной в кн.: ’’Русский Берлин”, в юности — участник революционного движения (входил в одну подпольную организацию с Н.И. Бухариным), ...после ареста и тюремного заключения эмигрировал во Францию, где вошел в круг парижской художественной богемы.” В 1917 г. вернулся в Россию, а в начале 1921 г. обратился к Н.И. Бухарину с ходатайством о разрешении выехать из советской России и, получив ’’художественную командировку” от Наркомпроса, выехал во Францию. Годы 1936—1939 провел в Испании в качестве корреспондента ’’Известий”. Как советский писатель-антифашист участвовал в многих международных конгрессах в защиту мира.
Автор романов "Необычные похождения Хулио Хуренито и его учеников...” (1922), "Жизнь и гибель Николая Курбова” (1923), ’’Трест Д.Е.” (1923), "Любовь Жанны Ней” (1924), ’’Рвач” (1925), ”В Проточном переулке” (1927), "Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца” (1928), "Москва слезам не верит" (1932), "День второй" (1934), "Книга для взрослых" (1936), "Падение Парижа” (1941), "Буря" (1947), "Девятый вал" (1951—1952) и др., многих повестей, рассказов, пьес, очерков, статей, поэтических сборников, воспоминаний "Люди, годы, жизнь”, (кн. 1—6,7-я неоконч. 1961 — 1965).
И. Эренбург познакомился с Есениным осенью 1917 г. в Петрограде и затем неоднократно встречался с ним в Москве и Берлине. Записи об этих встречах вошли в книгу И. Эренбурга "Люди, годы, жизнь”. "Осенью 1917 г. в Петрограде меня позвала к себе молодая поэтесса М.М. Шкапская, которую я знал по Парижу. <...>Разговор иссякал, когда пришел новый гость, молодой красивый паренек, похожий на Леля из оперы; улыбаясь, он представился: "Есенин, Сергей, Сережа..." У него были глаза ясные и наивные. Мария Михайловна попросила его почитать стихи. Я понял, что передо мной большой поэт, хотел с ним поговорить, но он* поулыбавшись, ушел.” "Потом мы несколько раз встречались в Москве: говорили о стихах, о событиях. В отличие от Клюева, он менял роли; говорил то об Индикоплове, то о скифстве; но не играть не мог (или не хотел). Часто я слышал, как поглядывая своими небесными глазами, он с легкой издевкой отвечал собеседннику: "Я уж не знаю, как у вас, а у нас, в Рязанской...” В мае 1918 г. он говорил мне, что нужно все повалить, изменить строение вселенной, что крестьяне пустят петуха и мир сгорит. Он подарил мне свою книгу.”
155
Комментарии
Судя по воспоминаниям И. Эренбурга, Есенин поражал его своим знанием литературы, Пушкина, Маяковского, Шекспира, Верлена, Рембо, живописи Пикассо. (Эренбург И. Собр. соч. В 9-ти тт. М. 1966. Т. 8. С. 361—369).
С большим интересом относился И. Эренбург к поэзии Есенина. В 1921 г. он написал эссе о поэте, вошедшее в его книгу "Портреты русских поэтов" (1922), рецензию на "Пугачева" (Новая русская книга. 1922. N 2) и др. 15 января 1926 г. И. Эренбург опубликовал в берлинской газете "Die Literarisch Weit" статью, посвященную гибели Есенина. Другая статья "Смерть Есенина", которую писатель хотел опубликовать в России, оставалась до недавнего времени ненапечатанной и хранилась в отделе рукописей Государственной публичной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина (Санкт-Петербург). Опубликована Т. Флор-Есениной в "Лит. России" (1990, 5 окт). В этой статье И. Эренбург писал: "Перед такой потерей отступает даже негодование. Остается горе — погиб поэт. Остается радость — выпадает на человеческую долю бесценное богатство, дар самый простой и самый непонятный, как голосовые связки певчей птицы, которая поет, потому что она родилась и потому что она умрет".
В одной из дарственных надписей Есенина на книге "Голубень" (май 1918) отразились расхождения во взглядах писателей на исторические судьбы Руси: "Милому недругу в наших воззрениях на Русь и Бурю И. Эренбургу на добрую память от искренне любящего С. Есенина. Май. Москва. 1918 (Хроника. 1. С. 131). Эти расхождения проявились и в диалоге А. Толстого и И. Эренбурга о книгах Есенина "Трерядница" и "Голубень", опубликованных в "Новом русском слове". (1922. N 1. С. 17—18).
Текст и датировка по названной публикации.
МИХАИЛ ЦЕТЛИН
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН. ПУГАЧЕВ
Михаил Осипович Цетлин (1882—1945), писатель, журналист и критик, в молодости принадлежал к эсеровским кругам, в 1919 г. эмигрировал, жил во Франции и США.
В доме М.О. Цетлина в Москве, потом в Париже и Нью-Йорке собирались известнейшие русские писатели. В Москве 1917—1918 гг. постоянными участиками его вечеров были М. Цветаева, В. Ходасевич, С. Есенин, А. Толстой, И. Эренбург. Человек разносторонней культуры, М.О. Цетлин сотрудничал в парижской газете "Последние новости" с первого года ее основания, был редактором отдела поэзии в парижских "Современных записках", в Нью-Йорке стал создателем и редактором "Нового журнала" (издавался с 1942 г.).
Автор сборника стихов "Прозрачные тени" (1920) и др.
В некрологе, опубликованном в "Новом русском слове" его называли талантливым поэтом, писавшим под псевдонимом Амари, автором книги "Пятеро и другие" (Нью-Йорк. 1944).
156
Комментарии
М.О. Цетлин проявлял интерес к творчеству Есенина, писал о нем в статьях и рецензиях: "Истинно-народные поэты и их комментаторы" (Иванов-Разумник, Есенин, Клюев, Орешин) (Совр. записки. 1921. N 3). Рец. на журнал "Красная новь" (О поэме "Анна Снегина") (Совр. записки. 1925. N 25) и др.
Рецензия Михаила Цетлина: Сергей Есенин. "Пугачев" (Берлин. 1922) опубликована в парижской газете "Последние новости" (1922. 16 сент.).
Текст и датировка по этой публикации.
НИНА ПЕТРОВСКАЯ
С.А. ЕСЕНИН. СОБРАНИЕ СТИХОВ И ПОЭМ
Нина Ивановна Петровская (1884—1928), писательница, переводчица, была широко известна в кругах московских символистов первого десятилетия XX века. Автор рассказов, эссе, фельетонов, рецензий. Сотрудничала в альманахе "Гриф", в журналах "Весы", "Перевал", "Русская мысль", в газетах "Московская газета", "Утро России". Выпустила сб. рассказов "Sanctus Amor" (1908). Записью "Конец Ренаты" о Петровской, которая создала "поэму из своей жизни", открыл "Некрополь" (1939) В. Ходасевич.
По словам автора публикации "Жизнь и смерть Нины Петровской" Э. Гарэтто (Минувшее. Вып. 8. Париж. 1989. С. 7—16), свидетельства очевидцев и документы эпохи начала века создают портрет Н. Петровской — "Грифихи", жены и помощницы Сергея Александровича Соколова (Кречетова), владельца издательства "Гриф" и редактора одноименного альманаха. Н. Петровская — "участница кружка "аргонавтов", близкая подруга Андрея Белого, вдохновительница брюсовского сборника "Stephanos" и героиня его же "Огненного ангела", женщина, ставшая причиной разрыва между двумя писателями, "покорительница" поэтов всех возрастов, истеричка, наркоманка, алкоголичка, сгусток всех крайностей своего времени, и, одновременно, существо незащищенное, слабое. В 1911 г. уехала за границу. Жила в Варшаве, Париже, Риме, Берлине. После смерти своей маленькой, умственно и физически отсталой сестры отравилась газом в нищенском отеле Парижа.
Подробнее о Н. Петровской см. в указанной публикации Э. Гарэтто.
В статьях и рецензиях Н. Петровская неоднократно обращалась к творчеству Есенина.
Рецензия на кнйгу: Есенин С.А*. Собрание стихов и поэм. Берлин. 1922, опубликована в литературном приложении к газете "Накануне" (1922. 19нояб. С. 10—11).
Текст и датировка по этой публикации.
АЛЕКСАНДР БАХРАХ
С.А. ЕСЕНИН. СОБРАНИЕ СТИХОВ И ПОЭМ
Александр Васильевич Бахрах (1902—1985), литературовед, кри
157
Комментарии
тик, журналист. Среднее образование получил в Петербурге. В 1920 г. через Варшаву и Берлин приехал к деду в Париж. После второй мировой войны в Мюнхене возглавил русский литературный отдел радиостанции "Свобода". Сотрудничал в газетах и журналах: "Дни", "Воля России", "Новая русская книга", "Струги", "Числа", "Современные записки", "Новый журнал", "Мосты", "Опыты", "Новое русское слово" и др.
Сохранилась переписка А. Бахраха с М. Цветаевой. Цветаева посвятила ему ряд стихотворений.
В годы немецкой оккупации А. Бахрах жил в доме Буниных в Грассе, подружился с ним. Ив. Бунин относился к нему тепло, называл его Захаром, а себя Обломовым.
А.	Бахрах — автор книг "Бунин в халате" (1979) и "По памяти, по записям. Литературные портреты" (1980).
"...Бахрах не мифотворец, — писал поэт и проф. Ю. Иваск в статье, открывающей книгу А. Бахраха "По памяти, по записям" (1980. С. 7). — Он просто пишет свои портреты или эскизы — меткие, живые, непритязательные. Наконец, и это редкая и драгоценная черта — он умеет цитировать поэтов, находит самые их счастливые стихи (vers donnes), что недоступно многим присяжным литературоведам и критикам, не говоря уже о марксистах. Есть у Бахраха вкус, есть здравый смысл и он явно задет поэзией за живое..."
Рецензия "уравновешенного и благожелательного" А. Бахраха, как его охарактеризовал поэт Юрий Иваск, на "Собрание стихов и поэм" С.А. Есенина была опубликована в берлинской газете "Дни" (1922. 24 дек.).
Текст и датировка по этой публикации.
РОМАН ГУЛЬ
ЕСЕНИН. ИЗБРАННОЕ
Сведения о Романе Гуле см. в комментариях к публикации: Гуль Р. Сергей Есенин за рубежом.
Рецензия Р. Гуля на кн.: Есенин С. Избранное. М. 1922, опубликована в журнале "Новая русская книга" (1923. N 2. С. 14).
Текст и датировка по этой публикации.
К. МОЧУЛЬСКИЙ
МУЖИЧЬИ ясли
(О творчестве Есенина)
Константин Васильевич Мочульский (1892—-1948), литературовед. По данным справочника Н. Зернова "Русские писатели эмиграции" 1921—1972 (Бостон. 1973), окончил Петербургский университет в 1914 г. и преподавал в нем, 1916—1920. Покинул Россию в 1920 г. Преподавал в Софийском университете, 1920—1922, в Сорбонне, 1924—1944 и в Богословском институте в Париже, 1937—1947 г. В годы фашистской оккупации Парижа преследовался гестапо как руководи
158
Комментарии
тель христианско-демократической организации "Православное дело”. Был руководителем Русского студенческого христианского движения.
Автор книг: ’’Духовный путь Гоголя” (1934), ’’Владимир Соловьев. Жизньиучение” (1936), "Великие русские писатели XIX века” (1939), "Федор Достоевский” (1942), "Александр Блок” (1948), "Андрей Белый” (1955, со вступ. ст. Б. Зайцева), "Валерий Брюсов" (1962), монография К. Мочульского "Достоевский. Жизнь и творчество" (1948), переведена на многие европейские языки.
Печатался в журналах "Русская мысль” (София-Прага), еженедельнике "Звено" (Париж), журнале "Современные записки" (Париж) . "В Мочульском, — писал Г. Струве, — соединились дисциплина ученого и тонкий вкус к поэзии. На книгах о Гоголе и Достоевском отразился поворот к религии и церкви, который характеризовал зарубежное развитие самого Мочульского (Струве. С. 185). "Благожелательный по отношению к другим, мягкий по характеру, избегавший всяких резкостей, он даже в периоды острых столкновений литературных групп умел держаться в стороне от ожесточенных споров и никогда ни в какой литературной полемике не участвовал, несмотря на то, что к судьбам литературы и поэзии далеко не был равнодушен”, — так характеризовал К. Мочульского Ю. Терапиано в книге "Встречи” (С. 127).
К. Мочульский проявлял заметный интерес к творчеству Есенина еще при жизни поэта, не всегда однозначно оценивал его новые произведения. Отрицательно воспринял он "первую романтическую” поэму Есенина "Анна Снегина”, увидев в ней "сентиментальность конторщика, бренькающего на гитаре" и расценив "попытки автора возвести себя в романтические герои" как "крайне плачевные". (Мочульский К. Новая поэма Есенина "Благонамеренный”. Брюссель. 1926. N 1. С. 155—156).
Статья К. Мочульского "Мужичьи ясли (О творчестве Есенина)”, опубликована в парижском еженедельнике "Звено” (1923. 3 сект.).
Текст и датировка по этой публикации.
НИКОЛАЙ СВЕТЛОВ
’’СТИХИ СКАНДАЛИСТА”
Николай Светлов (псевд., настфам. Свиньин) поэт, критик, переводчик. В 20-е годы жил в Харбине. На первом конкурсе литературнохудожественного кружка "Чураевка”, организованного в Харбине в середине 20-х гг., получил первую премию за стихотворение "Пятна на луне" по теме "Восток". Уже из Шанхая после окончания второй мировой войны вернулся на родину. Автор сборника стихов "Сторукая” (1934) и книги переводов: Ай Цин. К солнцу. Поэма (1946), изданных в Шанхае.
Рецензия Н. Светлова на книгу Сергея Есенина "Стихи скандалиста” (Берлин. 1923) опубликована в газете "Русский голос" (Харбин. 1924.5 авг.) и за подписью Н. С.-в.
159
Комментарии
Текст и датировка по этой публикации.
МИХАИЛ ОСОРГИН
"ОТГОВОРИЛА РОЩА ЗОЛОТАЯ..."
(Памяти Сергея Есенина)
Михаил Андреевич Осоргин (псевд.,. наст фам. Ильин) (1878—1942), прозаик, мемуарист, критик, переводчик. Был известен в 20-с гг. переводом с итальянского пьесы Карло Гоцци "Принцесса Турандот", выполненным в 1921 г. по заказу режиссера Е.Б. Вахтангова. Будучи выслан в 1922 г. с группой русских интеллигентов за границу, по собственным словам, "вне России никогда не ощущал себя дома." Имея советское подданство, жил и работал во Франции. В годы второй мировой войны занял патриотическую позицию.
М. Осоргин — автор книг: "Очерки современной Италии" (1913), "Призраки: Три повести" (1917), "Сказки и несказки" (1918), "Из маленького домика" (1921), "Сивцев Вражек" (1928). "Там, где был счастлив" (1928), "Свидетель истории" (1932). "Книга о концах" (1935), "В тихом местечке Франции" (1946), "Письма о незначительном" (1952), "Времена" (1955) и др.
М. Осоргин был знаком с Есениным и обращался к его творчеству еще при жизни поэта (Осоргин М. Путешествующие в прекрасном // Последние новости. 1924.14 марта и др.). М. Осоргин —один из героев воспоминий Р. Гуля о Есенине "Я унес Россию". В статье "Противоречия" о трагической судьбе С. Есенина, А. Соболя и В. Маяковского, впервые опубликованной на шведском языке в 1940 г., а на русском в 1981 (Глагол. Ann Arbor), писал, что "имя Есенина, поэта подлинного и бесспорного, остается вопреки всем усилиям, одним из крупнейших имен позднейшей литературы."
Статья М. Осоргина "Отговорила роща золотая..." вызвала критические отклики 3. Гиппиус и Г. Адамовича. Известный сатирик русского зарубежья Дон-Аминадо в своей книге воспоминаний "Поезд на третьем пути" (Нью-Йорк. 1954) саркастически замечал: "Восторгался стихами Есенина упорствовавший Осоргин и где только мог повторял, закрывая глаза, есенинскую строчку: "Отговорила роща золотая..."(С. 305).
Статья М. Осоргина впервые опубликована в парижской газете "Последние новости" (1925. 31 дек.).
Текст и датировка по указанной публикации.
СЕРГЕЙ ГОРНЫЙ
ЕСЕНИН
Сергей Горный (псевд., наст. фам. и имя Оцуп Александр — Марк Авдеевич; 1882— 1949), поэт-юморист, пародист, прозаик. Старший брат поэтов Ник. А. Оцупа и Георг. А. Оцупа, писавшего под псевд. Г. Раевский. Весной 1919 г. вступил в белую армию; тяжело раненый, попал
160
Комментарии
в плен к махновцам и был эвакуирован на Кипр. С 1922 г. — в Берлине, сотрудничал в газете ’’Руль", в ЗО-е гг. жил в Париже.
Автор книг "По-новому" (и др. юмористические рассказы) (1912), "Почти без улыбки. Парадоксы. Силуэты" (1914, 1915), "Узоры по стеклу" (1914), "Ржавчина духа" (1917), "Строфы" (1928), Третья книга. Стихи (1953); лирической прозы: "Янтарный Кипр" (1922), "Санкт-Петербург" (1925), "Ранней весной" (1932) и др.
Некролог Сергея Горного "Есенин" опубликован в берлинской газете "Руль" (1925. 31 дек.).
Текст и датировка по этой публикации.
АЛЕКСАНДР ЯБЛОНОВСКИЙ
ЕСЕНИН
Александр Александрович Яблоновский (Снадзский) (1870— 1934), журналист.
В биографии А. А. Яблоновского, хранящейся в РГАЛИ, помеченной началом 1930 г., говорится, что после окончания юридического факультета Петербургского университета он около года занимался адвокатурой, но эта профессия была ему не по душе, и он скоро оставил ее навсегда. "Революция застала Яблоновского в Москве, где он работал в "Русском слове" и снискал жестокую ненависть большевиков, которые неоднократно угрожали его жизни." (РГАЛИ. Ф. 1697, on. 1, ед. хр. 290).
Писал повести и рассказы. Его автобиографическая повесть "Гимназические годы" в дальнейшем была им в эмиграции переиздана в 1922 г. в Берлине, рассказ "Филька" переиздавался в Берлине в 1923 г. После поражения Добровольческой армии был переправлен английскими властями с большой группой эмигрантов из Новороссийска в Александрию, затем получил визу на переезд в Париж. В эмиграции жил в Париже и Берлине. В Париже был сотрудником газет "Возрождение", "Последние новости", печатался в газете "Утро России", "Русский инвалид" и др. В Берлине сотрудничал в газетах "Руль", "Дни", "Голос России". Фельетоны А. Яблоновского публиковались также в рижских и харбинских газетах.
С 1922 г. окончательно переселился в Париж. В 1928 г. был избран председателем Совета объединения Зарубежного Союза русских писателей и журналистов в Белграде. В РГАЛИ хранится фонд А.А. Яблоновского, переданный по завещанию его дочери, балерины Т.А. Фохт, умершей в Париже в 1944 г.
Суждения А. Яблоновского о поэтах, как и оценки И. Бунина и 3. Гиппиус, М. Цветаева относила к суждениям по политическому признаку, в письме к В.Ф. Булгакову, как уже упоминалось, называла его вместе с Г. Адамовичем "хамом". "К статьям, уже непристойным, — написала она в статье "Поэт о критике", — отношу статьи А. Яблонского (таково написание фамилии в тексте Н.Ш.-Г.) о Ремизове, А. Яблонского о моей "Германии" (Цветаева М. Об искусстве. М. 1991. С. 49).
161
Комментарии
Дон-Аминадо писал о А. Яблоновском иначе: "Александр Александрович Яблоновский оставался все тем же, каким его знала читающая Россия.
"Родные картинки", перенесенные за границу, почти не изменились по содержанию.
Тем было сколько угодно.
Голубь, переночевавший в конюшне, не превратился наутро в лошадь.
Подход к трактовке, тонкий и беззлобный юмор и только невзначай заслуженные розги, удивительно уживались с тихой, укоризненной улыбкой, за которой следовал добродушный отеческий выговор по адресу пестрой эмигрансткой голубятни" (Дон-Аминадо. С. 289).
Есенину и Дункан А. Яблоновский посвятил статью "Морганатические супруги" (Сегодня. Рига. 1923. 23 марта).
Некролог С.А. Есенина, написанный А. Яблоновским, опубликован в газете "Возрождение" (1925. 31 дек.). Он отражает ту острую политическую борьбу, которая продолжалась вокруг Есенина и после его смерти. А. Яблоновский одним из первых в этом некрологе обозначил мартиролог советской поэзии XX в., который впоследствии выстраивали многие литераторы русского зарубежья.
Видный критик В.В. Вейдле в книге "О поэтах и поэзии" (1973) писал: "Двадцатые годы двигались в очень определенном направлении: от стихийных бедствий и бессистемных свирепств к систематическому искоренению всех попыток мыслить по-своему и всякой возможности делать свободно свое писательское дело. Символически — и вполе точно по датам — это можно выразить так: двадцатые годы шли от расстрела Гумилева к самоубийству Маяковского. И середину их тоже весьма точно можно определить: это год, когда повесился Есенин.
Угасание Блока было предвестьем. Через три недели после его смерти пристрелили Гумилева, как политического врага: в его лице была убита несогласная с революцией поэзия. В лице Есенина покончила собой революционная, но обманутая революцией крестьянская, пусть несбыточная мечта. В лице Маяковского поэзия, всею песней связанная с революцией, но полностью исчерпанная и упершаяся в тупик, сама не себя наложила руки."
Другой известный литературовед и критик, автор статьи о Есенине в Британской энциклопедии (1967), Глеб Струве, в книге "О четырех поэтах: Блок, Сологуб, Гумилев, Мандельштам" (Лондон. 1981. С. 5) писал: "В 1852 году, узнав о смерти Гоголя, французский писатель Проспер Мериме, один из первых в Европе заинтересовавшийся русской литературой, выучивший русский язык и переводивший Пушкина, Гоголя и Тургенева, писал своему приятелю, другу Пушкина и Мицкевича, С.А. Соболевскому, что какого-то рода фатум преследует русских поэтов. Действительно: Грибоедов, Пушкин, Лермонтов, Баратынский, Гоголь — все они погибли безвременно (а первые три — и бессмысленно), не свершив всего, что могли свершить. В новейшее время к ним надо прибавить Блока, Гумилева, Есенина, Маяковского."
162
Комментарии
Текст и датировка некролога, написанного А. Яблоновским, по указанной публикации.
АЛ. ФОВИЦКИЙ
СМЕРТЬ ПОЭТА
(Памяти Сергея Есенина)
Алексей Леонидович Фовицкий, (псевд. Альфа, 1876—1931), литературный и общественный деятель. Сын Л .Е. Оболенского, редактора-издателя "Мысли" и "Русского боггатства", много писавшего о Л .Н. Толстом и находившегося с ним в переписке. По сведениям, данным в некрологе (Руль. Берлин 18 авг. 1931), окончил историко-филологический факультет Московского университета. Во время революции редактировал "Вестник Временного Правительства". После захвата власти большевиками переехал в Омск, а затем в Иркутск и через Японию в 1921 г. приехал в Америку. А.Л. Фовицкий в 1925—1926 гг. сотрудничал в нью-йоркском журнале "Зарница", где опубликовал, в частности, отрывок из воспоминаний "У Л.Н. Толстого".
По данным Ивана Окунцова (Окунцов И. Русская эмиграция в Северной и Южной Америке. Буэнос-Айрес. 1967) А.Л. Фовицкий преподавал в Русском народном университете в Нью-Йорке, который просуществовал с 1919 г. восемь лет, входил в состав правления Общества изучения русской эмиграции в Америке (в Нью-Йорке, открылось в 1924 г.), был председателем педагогического Общества Друзей Русской культуры. В начале 20-х годов был редактором нью-йоркской газеты "Утро" и одним из редакторов нью-йоркской газеты "Новое русское слово", и состоял сотрудником этой газеты до дня смерти.
Автор книги о Московском Художественном театре, изданной в Нью-Йорке на английском языке.
Очерк "Смерть поэта (Памяти Сергея Есенина)" опубликован в журнале "Зарница" (1926. N 8. С. 9—11).
Текст и датировка по этой публикации.
Д. СВЯТОПОЛК-МИРСКИЙ
ЕСЕНИН
Дмитрий ПетровичСвятополк-Мирский (1890—1939), известный у нас в стране под фамилией Мирский — критик и литературовед.
Сын князя П.Д. Святополк-Мирского (1857—1914), министра внутренних дел при Николае II, Д.П. Святополк-Мирский окончил филологический факультет Петербургского университета, был офицером белой гвардии, в начале 1920 гг. эмигрировал на Запад. Читал курс русской литературы в Лондонском университете и Королевском колледже (1922—1932). В 1930 г. вступил в Коммунистическую партию Великобритании и в 1932 г. вернулся'из Лондона в Советскую Россию, чтобы погибнуть на Архипелаге "Гулаг".
В1911 г. выступил как поэт. В эмиграции редактировал парижский
163
Комментарии
журнал "Версты" (1926—1928), где сотрудничали М. Цветаева, А. Ремизов, Л. Шестов и др. Д. Святополк-Мирский, бесконечно любя-щий'Россию, проявлял особый интерес к творчеству А. Ахматовой. За рубежом он издал несколько антологий русской поэзии, написал на английском языке книги "Современная русская литература 1881— 1925" (1926) и свой самый значительный труд—двухтомную "Историю русской литературы" (1927), которая много раз переиздавалась и считалась лучшим пособием для английских и американских студентов.
К творчеству Есенина Д. Святополк-Мирский обращался в обзорных статьях еще при жизни поэта, включил отрывок из "Сорокоуста" Есенина в краткую антологию русской лирики в 1923 г.
Д. Святополк-Мирский опубликовал некролог С.А. Есенина на английском языке в лондонском журнале "The Slavonic Reveiw" в 1926 г.
Статья Д. Святополка-Мирского "Есенин" впервые опубликована в пражском журнале "Воля России" (1926. N 5. С. 75—80).
Текст и датировка по этой публикации.
ИВ. БУНИН
САМОРОДКИ
Иван Алексеевич Бунин (1870—1953), прозаик, поэт, переводчик. Почетный академик Российской АН (1909).
Категорически отвергал "кровавое безумие" насильственно перестроить человеческое общество, выразил яростное неприятие Октябрьской революции в "Одесском дневнике 1919 года", широко известном под названием "Окаянные дни". В начале 1920 г. эмигрировал. Жил в Париже. Мучительно переживал расставание с родиной.
В 1933 г. "за правдивый артистический талант, с которым он воссоздал в художественной прозе типичный русский характер" получил Нобелевскую премию (Из официального решения, цит. по кн.: Бабо-реко А.К. Материалы для биографии. М. 1983. С. 283).
Автор сборников стихов: "Стихотворения 1887—1891 г." (1891), "Листопад" (1901) и др., книг "Суходол. Повести и рассказы 1911 — 1912" (1912), "Иоанн Рыдалец. Рассказы и стихи". 1912—1913 гг. (1913), "Чаша жизни. Рассказы 1913—1914 гг." (1915), "Господин из Сан-Франциско". Произведения 1915—1916 гг. (1916), "Роза Иерихона" (1924), "Солнечный удар" (1927), "Божье древо" (1931), "Темные аллеи" (1943), романа "Жизнь Арсеньева" (1930, первое — полное изд. 1952) и др., литературно-философского исследования "Освобождение Толстого" (1917), "Воспоминания" (1950) и подготовленной к печати В.Н. Буниной книги "О Чехове" (1955). В нашей стране издано не одно собрание сочинений Ив. Бунина, последнее собр. соч. в 6-ти тт. М. 1987—1988.
Статьи Ив. Бунина о Есенине, ценные как позиция кру i, пго художника, ярко характеризуют его политические взгляды и понимание им исторической судьбы России и ее культуры. Ив. Бунин, которого В. Ходасевич назвал "архаистом-новатором", зло оценивал многих в ели-
164
Комментарии
ких современников: Горького, Блока, Ахматову, Брюсова, Маяковского и др. Особую ненависть Ив. Бунина заслужил "советский хулиган" Есенин, возвещающий России "новую эру".
Имеется две дневниковые записи Ив. Бунина о Есенине: 1921 г. 27 апреля (10 мая). Он (Эренбург, с которым провели вечер 27 апреля) "очень хвалил Есенина, превозносил Белого; 1923 г. 8 января (н. стиль). Записи Веры Николаевны: "Пришел интервьюер. — Ян: <...>Есенин — сознательный хулиган. <...>Маяковский тоже натура грубая." (Устами Буниных. Дневники И.А. и В.Н. Буниных и другие архивные материалы. Подред. Милицы Грин. Т. 1—3. Франкфурт-на-Майне. Т. 2. 1981 г. С. 38, 105).
В статье "Инония и Китеж". К 50-летию со дня смерти Гр. А.К. Толстого (Возрождение. 1925. 12 окт.) Бунин, противопоставляя А.К. Толстого Есенину, писал: "Что есть у какого-нибудь Есенина? Только дикарская страсть к хвастовству да умение плевать. И плевать ему легко: это истинный Иван Непомнящий. В степи, где нет культуры, нет сложного и прочного быта, а есть только бродячая кибитка, время и бытие точно проваливаются куда-то, и памяти, воспоминаний почти нет."
"Я обещаю вам Инонию!"— Но ничего ты, братец, обещать не можешь, ибо у тебя за душой гроша ломаного нет, и поди-ка ты лучше проспись и не дыши на меня своей мессианской самогонкой! А главное, все-то ты врешь, холоп, в угоду своему новому барину!"
М. Цветаева в статье "Поэт о критике" (янв. 1926) назвала "статью академика Бунина "Россия и Инония" с хулой на Блока и на Есенина и явно подтасованными цитатами (лучше никак, чем так!), должест-вующими явить безбожие и хулиганство всей современной поэзии" — прискорбной (Цветаева М. Об искусстве. М. 1991. С. 48—49).
В статье "Самородки", явившейся откликом на "Роман без вранья" А. Мариенгофа, Бунин обрушился не только на Есенина , но и на других писателей-самородков — Н.В. Успенского и Левидова. Здесь же он поставил знаменательный вопрос, раскрывающий политическую суть собственных выпадов против Есенина: "...Если ...этотсамый Есенин со всеми его качествами есть и в самом деле "наш национальный поэт" (как уже сто раз писалось в эмигрантских газетах), чего же нам, позвольте спросить, воротить рыло и от большевиков?" (Возрождение. 1927. 11 авг.).
В отличие от В. Ходасевича и М. Слонима, оценивших "роман" Мариенгофа отрицательно (см. комментарии к работам этих авторов), Бунин признал его "драгоценнейшим историческим документом". Позднее, в 1929 г. Г. Адамович также оценил книгу А. Мариенгофа как книгу "умную, резкую и смелую", "едва ли не лучшую книгу, чтобы узнать и понять Есенина." (Иллюстрированная Россия. Указсоч.)
О романе А. Мариенгофа и его комментаторах см. также комментарий "6" к очерку Ю. Трубецкого.
В конце 40-х гг. в "Новом русском слове" были опубликованы "Автобиографические заметки" Бунина, которые вошли в его книгу
165
Комментарии
"Воспоминания" (1950), где он, по словам Г. Адамовича, "как будто дал последний решительный бой всему, что ненавидит и презирает" (Адамович Г. "Воспоминания" Бунина // Новое русское слово. 1950. 22 окт.). И здесь Ив. Бунин задает мучающий его вопрос о Есенине: "За что русская эмиграция все ему простила? За то, видите ли, что он разудалая русская головушка, за то, что он то и дело притворно рыдал, оплакивая свою горькую судьбинушку...?" Комментируя воспоминания о Есенине Г. Адамовича, "бывшего приятеля" Есенина Р. Березова, статью В. Ходасевича "Есенин", опубликованную в "Современных записках" (1926) и анализируя стихотворение Есенина "Синий май. Заревая теплынь", Ив. Бунин называет стихи Есенина "лирикой мошенника, который свое хулиганство давно сделал выгодной профессией" (С. 14—21).
На рубеже 50-х гг. Бунин не упускал случая высказаться в адрес Есенина. В письме от 20 января 1949 г., адресованном А. Седых, Ив. Бунин писал: "Целую и за то, что защищаете Вы меня от клянущих за мои "Авторские заметки" (так в тексте—Н. Ш.-Г.), — за то, что не расплакался я в них на счет Блока и Есенина (о которых еще и слуху не было в ту пору, о которой говорил я в своих "Заметках", — которые, кстати сказать, ничуть не есть история русской литературы) ...и за то еще, что старик Бунин позволил себе иметь свое собственное мнение..." После появления статьи Г. Александрова памяти Есенина Бунин прислал А. Седых "необычайно гневное письмо" с бранью по адресу автора и закончил ее угрозой: "И это (т.е. выступление Александрова о Есенине) совершенно отбивает у меня охоту продолжать печататься у Вас" (Седых. С. 236—237).
Между тем, уже 7 января 1951 г. в газете "Новое русское слово" появляется огклик Бунина на статью Александрова — "Мы не позволим".
Р. Березов (Акулыпин) в письме С. Маковскому от 1 февраля 1951 г. писал о попытке опубликовать эту статью Ив. Бунина в двухнедельном литературном журнале "Дело" (Сан-Франциско): "Бунин, вероятно, хочет, чтобы мы вычеркули из поэзии Есенина, чтобы даже не упоминали о нем. А мы не можем этого сделать. Мы не хотели начинать журнал с ругани, хотя бы в угоду Великих. Наш принцип: единение, дружба" (РГАЛИ. Ф. 2512, on. 1, ед. хр. 149).
Вскоре после публикации статьи "Мы не позволим" Ив. Бунин писал в письме А. Седых от 15 января 1951 г.: "Мне Есенин уже осточертел, но не обрывать г. Александрова я все-таки не мог. А что написал Адамович о Есенине! Пушкинская свобода оказалась у Есенина! Есенинское хулиганство очень похоже на пушкинскую свободу! Есенин отлично знал, что теперешний читатель все слопает. Нужна рифма к слову гибель — он лупит наглую х... "выбель". Вам угодно прочесть, что такое зимние сумерки? Пожалуйста?
Речь идет скорее всего о статье Г. Адамовича "К спорам о Есенине” (см.комментарии к очерку Георгия Адамовича "Сергей Есенин".
166
Комментарии
Воют в сумерки долгие, зимние Волки грозные (!) с тощих полей, По дворам в догорающем инее Над застрехами храп лошадей...
. Почему храпят лошади в зимние сумерки? Каким образом они могут храпеть над застрехами? Молчи, лопай, что тебе дают! Благо никто уже не знает теперь, что застрехой называется выступ крыши над стеной. Не знает и Адамович, он вряд ли знает даже и то, что такое лошади! И умиляется до слез, как "блудный сын" Есенин возвращается к родителям в деревню, погибшую оттого, что возле нее прошло — уже 100 лет тому назад, шоссе, от которого "мир таинственный" деревни "как ветер затих и присел". Я нынче тоже написал, как именно Есенин возвращается к маме и папе — написал а Ча Есенин:
Папа бросил плести лапоть С мамой выскочил за тын, А навстречу мамы с папой Их законный сукин сын!
Целую Вас и прошу извинить меня за Есенина.
Ваш Ив. Бунин."
(Седых. С. 241—242)
Читая статьи Ив. Бунина о Есенине, можно вспомнить слова Ф. Степу на о том, что Бунин не любил Достоевского и безоговорочно отрицал его, как и Блока. "Повторять его суждения об обоих писателях не хочется, да и не стоит: уж очень они были нелепы. Но сам он, даже и тогда, когда отрицал своих врагов, был минутами великолепен" (Степун Ф. Встречи. Мюнхен. 1962. С. 7).
Текст и датировка статьи Ив. Бунина "Самородки" по названной публикации в парижской газете "Возрождение".
Н.В. УСТРЯЛОВ
ЕСЕНИН
(К трехлетию со дня смерти)
Николай Васильевич Устрялов (1890—1937, по другим сведениям 1938), публицист, историк, основатель идеологии нацонал-больше-визма. Приват доцент Московского университета. В 1918—1920 гг. — видный деятель правительства адмирала Колчака. С 1920 г. жил в Харбине. Г. Струве называл'Н.В. Устрялова "наиболее умным из сменовеховцев" (Струве. С. 31). В предисловии к сборнику своих статей "Под знаком революции" (Харбин. 1925 г.) Н. Устрялов писал: "С Россией советской я расстался в декабре 1918 г. (падение красной Перми), а с белой Россией — в январе 1920 (после падения омского правительства в Иркутске). С конца февраля 1925 г. мне приходится
167
Комментарии
практически и на собственном опыте осуществлять идею "делового сотрудничества с советской властью". За рубежом выступал со статьями, в которых развивал мысль, что преодоление большевизма уже началось, расценивая НЭП торжеством буржуазии. Посещал Москву в качестве советского специалиста. Вернулся в СССР в 1935 г., был профессором Московского университета, репрессирован, погиб во время "чисток". Р. Гуль в "Моей биографии" (Новый журнал. 1986. N 164. С. 25) излагал одну из версий его гибели, бытовавших в зарубежье: "Профессор Н. Устрялов был приглашен советским правительством приехать в Россию. Он поехал и был убит чекистами в поезде."
Автор книг "Революция и война" (1917), "В борьбе за Россию" (1920), "Под знаком революции" (1925), "Россия" (У окна вагона) (1926), "Итальянский фашизм" (1928), "На новом этапе" (2-е доп. изд. 1930), "Наше время" (1934), статей "Религия революции. Владимир Маяковский", "Россия в поэзии Блока".
По данным П.Е. Ковалевского, Н. Устрялов, блестящий оратор, человек колоссальной эрудиции, в 1920 г. был профессором, деканом юридического факультета крупного русского университетского центра в Харбине и в течение многих лет директором Центральной библиотеки КВЖД (Китайской Восточной железной дороги), богатейшего книгохранилища Харбина.
Статья Н.В. Устрялова "Есенин (К трехлетию со дня смерти)" опубликована в харбинской газете "Новости жизни" (1929. 6 янв.).
Текст и датировка по этой публикации (указана Н.Г. Юсовым).
ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ
О ЕСЕНИНЕ
Статья В. Ходасевича "О Есенине" из цикла "Книги и люди" опубликована в парижской газете "Возрождение"( 1932. 17 марта). Поводом статьи явилась книга: Есенин С. Стихи и поэмы. М. Федерация, 1931. В Ходасевич цитирует выдержки из предисловия к этому изданию "От издательства".
Текст и датировка Статьи В. Ходасевича по газетной публикации.
ЕВГЕНИЙ ЗАМЯТИН
ИЗ СТАТЬИ ’’МОСКВА—ПЕТЕРБУРГ”
Евгений Иванович Замятин (1884—1937), писатель. Сыграл видную роль в формировании молодой советской литературы. По словам художника Ю. Анненкова, который называл его самым большим своим другом и посвятил ему яркий очерк в мемуарной книге "Дневник моих встреч", превратил петербургский Дом искусств "в своего рода литературную академию". Под его влиянием сформировалась писательская группа "Серапионовых братьев": Лев Лунц, Михаил Слонимский, Николай Никитин, Всеволод Иванов, Михаил Зощенко и др. После революции I}. Замятин участвовал в редколлегии издательства
168
Комментарии
"Всемирная литература", журналах "Дом искусств", "Современный запад", "Русский современник".
Автор повестей "Уездное" (1913), "На куличках" (1914), "Алатырь" (1915), "Островитяне" (1918), рассказов, сказок, притч: "Дракон" (1918), "Ловец человеков" (1921), "Пещера" (1922), "О том, как исцелен был отрок Эразм" (1922), "Нечестивые рассказы" (1927), пьес "Огни Св. Доминика" (1923), "Блоха. Игра в 4-х действиях" (1925), романов "Мы" (1924) и "Бич Божий" (1938), книги портретов современников "Лица" (1955).
А. Солженицын писал о Замятине: "Я читал его "Мы" (блестящая, сверкающая талантом вещь: среди фантастической литературы редкость тем, что люди —живые и судьба их очень волнует)..." (Лит. газ. 1989. 31 мая).
В июне 1931 г. Замятин обратился с письмом к Сталину, где писал: "Для меня, как для писателя ...смертным приговором является лишение возможности писать, а обстоятельства сложились так, что продолжать свою работу я не могу, потому что никакое творчество немыслимо, если приходится работать в атмосфере систематической, год от году все усиливающейся, травли. ...Основной причиной моей просьбы о разрешении мне вместе с женой выехать за границу — является безвыходное положение мое, как писателя, здесь, смертный приговор, вынесенный мне, как писателю, здесь." (Опубл, в книге Е. Замятина "Лица". Предисл. М. Корякова. Лица и хари. Нью-Йорк. 1967. С. 277,282). После получения поддержанного М. Горьким разрешения на выезд Замятин в конце 1931 г. с женой выехал в Берлин, Прагу, затем опять в Берлин и с 1932 г. поселился в Париже.
"Замятин — все тот же, — вспоминал Ю. Анненков, встречавшийся с ним за рубежом не менее часто, чем в Советском Союзе. — Та же нестираемая саркастическая улыбка, тот же прирожденный оптимизм, пронизанный иронией." (Анненков Ю. Дневник моих встреч. Указ. соч. Т. 1. С. 274).
С Есениным Замятин познакомился не позже 29 февраля 1916 г. Сохранилась дарственная надпись, датированная этим числом на книге "Радуница" (1916):"Баяшнику, словомолитвенному рабу Евгению Замятину с поклоном и лютой верой. Сергей Есенин. 29 февр. 1916 г."
В 1917—1918 гг. Есенин встречался с Замятиным на квартире Иванова-Разумника в Царском Селе. Воспоминания об одном из этих вечеров оставил Е. Лундберг. О вечере "у культурнейшего джентльмена Евг. Ив. Замятина", писал Г. Гребенщиков (см. комментарий "1" к очерку Г. Гребенщикова).
В письме Иванову-Разумнику из Ташкента (май 1921) Есенин писал о заметке Замятина "Я боюсь" ("Дом искусств" N 1) и называл ее "воробьиной скороговоркой", т.к. Замятин писал в ней: "Лошадизм московских имажинистов" — слишком явно придавлен чугунной тенью Маяковского. Но как бы они ни старались дурно пахнуть и вопить — им не перепахнуть и не перевопить Маяковского. Имажинистская Америка, к сожалению, давненько открыта." (Т. 6. С. 109,303).
169
Комментарий
"Конкуренции" двух литературных групп Москвы, где "звонко пел Есенин и великолепно рычал Маяковский", Замятин уделил внимание и в своей статье "Москва — Петербург", написанной в Париже в 1933 г. для французского журнала. На русском языке статья впервые опубликована в "Новом журнале" (1963. N 72. С. 115—137).
Текст и датировка по изданию в "Новом журнале".
МАРК СЛОНИМ
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
Марк Львович Слоним (псевд." Б. Аратов", 1894—1976), критик. Эмигрировал в начале 20-х гг.
Автор книг: "По золотой тропе: чехословацкие приключения" (1928), "Портреты советских писателей" (1933), "Три любви Достоевского" (1953), воспоминаний о Марине Цветаевой, с которой дружил 17 лет, а также книг на английском языке "Современная русская литература" (1953), "Советская русская литература: Писатели и проблемы" (1964), куда вошла глава, посвященная Есенину.
В Праге редактировал "Волю России", в Париже — "Новую газету" (1931). Затем жил в США, был профессором русской литературы в колледжах, сотг””-ичал в различных американских журналах. М. Слоним выступал против отрицания советской литературы эмигрантскими критиками, считал, что русская зарубежная литература обречена на вымирание.
Проявлял большой интерес к творчеству Есенина. В рецензии на сборник: Есенин С. Стихи (1920—1924). М.-Л.: Круг. 1924, опубликованной М. Слонимом за подписью М. Сл. в "Воле России" (1925. N 12. С. 158—160), где он печатался постоянно, рассмотрел книгу Есенина как итог пути из "мира" в "дом", который прошел поэт, начиная с "Исповеди хулигана", и сделал вывод, что "несмотря на срывы, Есенин — один из лучших представителей современной русской поэзии."
"В 1920 г. Есенин — рьяный имажинист, нанизывающий образ за образом, скандалящий в литературе, щеголяющий нарочито грубыми сравнениями ("измызганные ляжки дорог", "окровавленный веник зари", "голова, как керосиновая лампа на плечах" и т.д.). Но поэтическое озорство его не обладает убежденностью, постоянное противоречие раздирает этого русского парня, притворяющегося, будто хулиганство — его стихия...
Он думает, что навсегда покинул родные поля, прослыл шарлатаном и скандалистом, и есть у него одна судьба — кабак.
Низкий дом без меня ссутулится, Старый пес мой давно издох. На московских изогнутых улицах Умереть, знать, сулил мне бог.
Но его неудержимо тянет к себе и этот дом, и эта родина, которой
170
Комментарии
изменил он. В простых скупых лирических строках говорит он о своей тоске и о своем метании. И после скандалов и озорства он обращается к Пушкину — и пред его бронзовой статуей стоит, как пред причастием. Отравленный "горькой отравой", кабаками и хулиганской позой, усталый от непутевой жизни — пытается возвратиться он в дом, в "простоту, чистоту и пустоту" (С. 158—159).
В статье М. Слонима "Биография и литература" — Роман Мариенгофа об Есенине. — О личной жизни писателя" (Воля России. N 8—9. 1927. С. 92—99) критик ставит не только принципиальные проблемы соотношения биографии и творчества поэта, но и отвечает критикам романа Мариенгофа и прежде всего Бунину, который в статье "Самородки", по мнению М. Слонима, возвел "Роман без вранья" в ранг "поучительного документа" и не преминул найти в мариенгофовской болтовне основание для очередной литературной брани по адресу Есенина." (С. 99).
В.	Ходасевич в рецензии "Цыганская власть" на книгу А. Мариенгофа (Возрождение. 1927.23 июня), расходясь с М. Слонимом в основной идее, сближался с ним в суждениях о "Романе без вранья" (См. комментарии к очерку В. Ходасевича "Есенин").
Противоречивую оценку творчества Есенина дал М. Слоним в статье "Десять лет русской литературы" (Воля России, 1927. N 10 и 11/12).
Публикуемая работа о Сергее Есенине открывает известную книгу М. Слонима "Портреты советских писателей" (Париж. 1933. С. 7—19), в которой автор поставил задачу: дать характеристику ряда видных представителей русской поэзии и прозы последнего десятилетия и включил 13 очерков портретов: Сергея Есенина, Владимира Маяковского, Бориса Пастернака, Евгения Замятина, Всеволода Иванова, Пантелеймона Романова, Алексея Толстого, Михаила Зощенко, Ильи Эренбурга, Константина Федина, Бориса Пильняка, Исаака Бабеля, Леонида Леонова.
Текст и датировка по книжной публикации.
В. АЛЕКСАНДРОВА
К 50-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ЕСЕНИНА
Вера Александрова (псевд., наст. фам. и имя Шварц Вера Александровна, 1895—1966), критик, литературовед.
Полные биографические сведения о В. Александровой даны Р. Гулем в некрологе "В.А. Александрова", опубликованном в нью-йоркском "Новом журнале" (1966. N 85. С. 261—262), с которым она сотрудничала.
В молодости В. Александрова была связана с религиозно-философскими кругами. Будучи студенткой Высших женских курсов в Одессе, затем в Москве, переписывалась с В.В. Розановым и знала П. Флоренского. Затем постепенно пришла к социализму. Вышла замуж за известного меньшевика С.М. Шварца. В 1921 г. вступила в партию
171
Комментарии
социал-демократов меньшевиков, чему, по словам Р. Гуля, осталась верна всю свою жизнь. В 1922 г. В. Александрова со своим мужем была выслана за границу. Жила в Германии, Франции, Америке. Р. Гуль писал: "В течение почти 40 лет В. А. писала литературные обзоры советской литературы, и эту трудную и неблагодарную работу, я думаю, никто за рубежом не выполнял так тщательно и добросовестно, как это делала В. А." (С. 261). Александрова была постоянным литературным обозревателем "Социалистического вестника" (Берлин) и "Нового русского слова" (Нью-Йорк) сотрудничала в немецкой, английской, а с переездом во Францию в 1933 г., и во французской прессе. С 1940 г. жила в Нью-Йорке. С 1952—1956 г. была главным редактором издательства им. Чехова в Нью-Йорке.
В 1969 г. в Нью-Йорке вышла книга избранных статей В. Александровой "Литература и жизнь". В. Александрова посвятила Есенину главу в своей книге на английском языке "История советской литературы". 1917—64. От Горького до Солженицына" (Нью-Йорк, 1964), неоднократно обращалась к творчеству поэта в обзорах и статьях, откликалась на публикацию новых работ о Есенине, напр.: "Новое о Сергее Есенине" (Новое русское слово. 1946. 28 июля), Прошлое сегодняшними глазами (Новый журнал. 1966. N 84. С. 117—133) и др.
Статья: Александрова В. "К 50-летию со дня рождения Есенина" опубликована в газете "Новое русское слово" (1945. 2 дек.).
Текст и датировка по этой публикации.
ВЯЧЕСЛАВ ЗАВАЛИШИН
ТВОРЧЕСТВО СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА
Вячеслав Клавдиевич Завалишин (наст. фам.,псевд. В. Казанский, др. псевд. В. Озеров, род. 1915 г.) критик, литературовед. Окончил Ленинградский университет. Работал в Лентехфильме как сценарист. После войны остался на Западе. Живет в США.
Автор сб. стихов "Плеск волны", книги переводов "Нострадамус. Центурии" (1974), очерков о художественных ремеслах в России и исследований по древнерусской литературе, книги "Ранние советские писатели" на английском языке (1958 и 1970 г.) и многих статей о русской, английской, немецкой литературе и искусству.
Вяч. Завалишин — автор ряда работ о Есенине. В 1944 г. под редакцией и со вступительной статьей В. Казанского "Жизнь и творчество Сергея Есенина" в Риге вышел сб.: Есенин Сергей. "Избранные стихотворения". Наряду с бытующими легендами о деде-старообрядце поэта, об обстоятельствах гибели Есенина и др., в статье содержалось немало интересных наблюдений. В. Казанский считал, что "способность поэта преобразовывать в своем творчестве немногие настоящие сердечные, задушевные мотивы кабацких песен подарила поэзии новые трепеты." Второй стихией лирической поэзии Есенина В. Казанский называл цыганский романс ("Вечер черные брови насолил...", "Я помню, любимая, помню...") (С. 7—27).
172
Комментарии
Вяч. Завалишин — автор статей: "Есенин и Маяковский" (Литературный современник. Мюнхен. 1951. N 1), "Плач о Есенине" (Новое русское слово. 1954. 11 апр.) и др.
Статья Вяч. Завалишина "Творчество Сергея Есенина" открывает сборник: Есенин С. Избранные произведения. Т. 1 .Избранные стихотворения. Т. 2. Регенсбург. 1946 г. (Т. 1. С. 7—17).
Текст и датировка по этой публикации.
МИХАИЛ КОРЯКОВ
’’ЕСЕНИНЩИНА” И СОВЕТСКАЯ МОЛОДЕЖЬ
Михаил Михайлович Коряков (род. 1911), писатель, историк, с 1946 г. в эмиграции. По сведениям, данным в сборнике-антологии "Литературное зарубежье" (Мюнхен. 1958) в течение десяти лет с 1928—1939, работал разъездным корреспондентом во многих газетах. В 1939—1940 гг. — научный сотрудник музея-усадьбы Л.Н. Толстого "Ясная Поляна". В годы Великой Отечественной войны командовал саперной ротой 35-й саперной бригады на Северо-западном фронте, потом служил корреспондентом в газете Шестой Воздушной армии "Сокол родины" и был "награжден орденом Красной Звезды." В апреле 1945 г. попал в плен. Весной 1946 г. при репатриации из Парижа, М. Коряков с помощью друзей- русских эмигрантов уехал в Бразилию. Роман Гуль в статье "Дунька" и "Коряков", вошедшей в книгу "Одву-конь" писал, что "весной 1946 года русский Париж взволновала новость: из-под рук чекистов бежал член Военной миссии капитан Коряков" (Гуль Р. Одвуконь. Указ. соч. С. 202).
Философ Н.А. Бердяев в книге "Самопознание" тепло вспоминал о встречах с М. Коряковым в Париже в конце 1944—1945 гг.: "Некоторые советские люди из посольства у меня были, и я с большим интересом расспрашивал их о России." <...>Самое приятное впечатление было от встреч с одним советским писателем, который у нас часто бывал. Это был человек очень симпатичный и талантливый. Он в это время был капитаном Красной Армии. Он защищал Москву. Коммунистическая идеология была ему чужда<...> (Бердяев Н.А. Самопознание (Опыт философской автобиографии) М., 1991. С. 340—341). Ив. Бунин в письме М.С. Цетлиной от 25 октября 1947 г. просил передать М.М. Корякову свое "неизменное восхищение" при чтении его писаний (Минувшее. Ист. альманах. Вып. 8. М. 1992. С. 326).
За рубежом изданы книги Михаила Корякова — "Почему я не возвращаюсь в Советскую Россию", переведенная на многие языки мира, в Париже на французском языке "Москва слезам не верит", а в 1952 г. в Нью-Йорке в издательстве Чехова — "Освобождение души"
Этот сборник любезно предоставлен Н.Г. Юсовым. Подробнее о сб. см.: Юсов Н.Г. Редкие издания Сергея Есенина в моей библиотеке (Радуница. М., 1990, с. 64— 67).
173
Комментарии
с предисловием Б. Зайцева, в котором он отметил "изобразительность и природный дар автора."
Выступление М. Корякова на одном из вечеров памяти Сергея Есенина в "Steinway Hall" в Нью-Йорке 22 декабря 1950 г. впервые опубликовано в журнале "Возрождение" (Париж, 1951, N 15. С. 96— 105).
Текст и датировка по этой публикации.
ИВ. БУНИН
"МЫ НЕ ПОЗВОЛИМ”
Статья Ив. Бунина "Мы не позволим" — отклик на статью Г. Александрова, посвященную 25-летию со дня трагической гибели Есенина и увидевшую свет в конце 1950 г. в газете "Новое русское слово. Опубликована в "Новом русском слове" (1951. 7 янв.).
Текст и датировка по указанной публикации.
ВЛАДИМИР МАРКОВ
О ПОЭТАХ И О ЗВЕРЯХ
Владимир Федорович Марков (род. 1920), поэт, переводчик. Война забросила его в Германию, где он начал печататься в 1946 г. Живет в США с 1949 г. Профессор русской литературы Славянской кафедры Калифорнийского университета в Лос-Анжелесе.
Автор книг "Стихи" (1947), "Американские новеллы. Книга переводов" (1948), "Гурилевские романсы" (1960) и др.
В 1952 г. в издательстве им. Чехова (Нью-Йорк) вышла под его редакцией антология послереволюционной поэзии "Приглушенные голоса. Поэзия за железным занавесом", куда он включил 16 стихотворений Есенина и его поэму "Черный человек". В предисловии к антологии (С. 16—17) дал характеристику творчества поэта: "В дореволюционных стихах Есенин близок к Клюеву, только он нежнее и его деревня выглядит более стилизованной, как это ни странно (может быть, потому что клюевский орнамент естественен в его северных стихах, тогда как для есенинской деревни средней полосы он не столь типичен). Главное же его отличие от рассудочного Клюева — почти обнаженная сильная эмоция, которая и создала ему так много почитателей. Революцию Есенин встретил кощунственно многословными имажинистскими поэмами, которые так же мало прибавляют к его славе, как "Красный зык" к клюевской, и в конечном счете являются просто модной ерундой. Но почти в то же время, с нарастанием ощущения трагичности, у Есенина начинает нарастать та пронзительность, которой полны его лучшие стихи и которая так.привлекает к нему даже его противников. Правда, в своей скорби о гибели деревни,, какою он ее представлял, Есенин пассивен, и сама эта скорбь слегка монотонна, но ее искренность неподдельна. Не меньшую роль, чем крушение придуманной им крестьянской Руси, сыграло его неумение справиться с собственной
174
Комментарии
славой, которая возросла особенно в последние годы его жизни, когда Есенин-"отрок" превратился в Есенина-"хулигана” и стал греметь уже больше как личность, а в стихах делать ставку на читателя, стоящего вне поэзии. Есенин —* наиболее читаемый из современных поэтов; его ценят за любовь к родному краю, за душевность его меланхолической и удалой музы.”
В. Марков — автор работ: Легенда о Есенине (Грани. Франфурт-на-Майне. 1955. N 25), а также "О поэтах и о зверях” (Опыты. Нью-Йорк. 1955. N 5. С. 68—80).
В1980 г. в Гисене вышел двухтомник В. Маркова "Русский имажинизм”. 1919—1924. Т. 1: История имажинизма (на англ, яз.); Т. II. Антология произведений имажинистов (на рус. яз.). Придавая большое значение имажинизму в русской литературе и противопоставляя его англо-американскому имажинизму, Марков утверждал, что Есенин не только принял имажинизм всерьез, но и нуждался в нем и был одним из его основателей.
В рецензии, опубликованной в газете "Новое русское слово" (1956. 29янв.) на пятую книгу журнала "Опыты", где была напечатана статья В. Маркова "О поэтах и о зверях", критик Г. Аронсон довольно метко охарактеризовал ее как "парадоксально-затейливую” и заметил: "...Автор пытается показать, что "в стихах о животных Есенин выше Маяковского эстетически, но Маяковский выше Есенина нравственно. Говоря по совести, эта задача не стоила бы столь тщательного труда, — если бы Марков не воспользовался случаем обронить множество весьма занимательных замечаний, выходящих за пределы его непосредственной темы."
Текст и датировка по публикации в журнале "Опыты".
СЕРГЕЙ МАКОВСКИЙ
ИЗ КНИГИ "НА ПАРНАСЕ "СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА"
Сергей Константинович Маковский (1877—1962), сын известного русского художника, портретиста и исторического жанриста Константина Егоровича Маковской (1839—1915), поэт, художественный критик, редактор журнала "Аполлон" (1909—1917), связанного с символизмом, позднее с акмеизмом. В 1921 г. эмигрировал за границу, жил в Париже. Сотрудничал в эмигранских газетах и журналах Парижа, Нью-Йорка, Мюнхена: "Возрождение", "Русская мысль", "Новое русское слово", "Опыты" и др. 4
В 1950-х гг. С. Маковский принимал деятельное участие в издании сборникоыв "Встреча", для которых он собирал и редактировал стихи русских поэтов-эмигрантов.
Автор сборников стихов: "Собрание стихов" (1905), "Вечер" (1941), "Somnium breve" (1948), "Год в усадьбе" (1949), "Кругитень" (1951), "На пути земном" (1953),"В лесу" (1956), "Еще страница" (1957), Requiem (1963), а также книг "Страницы художественной критики". Кн. первая (1906), Кн. вторая (1908), Кн. третья (1913), В.А. Серов. Очерк
175
Комментарии
(1915), "Силуэты русских художников" (1921), "Последние итоги живописи" (1922), "Графика М.В. Добужинского" (1922), "Портреты современников" (1955), "На Парнасе "Серебряного века" (1962) .
Критик и литературовед Александр Бахрах в очерке "Отец "Аполлона" из книги "По памяти, по записям" (Париж. 1980) писал:"... Даже в его высокой и худощавой фигуре было что-то Дон-Кихотское. Между тем, это был человек не только с огромным культурным багажом и необъятным грузом воспоминаний, но и с тонким вкусом и большим личным обаянием. Он нередко увлекался, чего-то недооценивал, что-то переоценивал, но отчасти в этом и заключалось его своеобразие. Когда-то в книге "Портреты современников" он называл Александра Бенуа "ретроспективным мечтателем". С неменьшим основанием такая кличка относима к нему самому. "Ретроспективным мечтателем" он оставался до своего последнего дня" (С. 95). "Маковский был... — заметил Бахрах, — человеком, любившим пожить и умевшим делать это с присущим ему "аппетитом" и вкусом" (С. 94).
С. Маковский писал о своих встречах с Есениным в дореволюционном Петербурге: "До революции, когда я встречал его на улицах Петербурга (раза два и в редакции "Аполлона") в знаменитой косоворотке и плисовых штанах навыпуск, он рисовался своим самодержавным монархизмом (первую книжку стихов посвятил императрице Александре Федоровне), но тотчас после "Февраля" он примкнул к "великой, бескровной". Затем и к большевикам (состоя в партии социалистов-революционеров левого толка). Вскоре, однако, (пожалуй и одновременно) он затосковал по разгромленной вере отцов. Каким-то умиленным обоготворением русской природы выражал он эту тоску..." (Маковский С. Есенин в Америке. РГАЛИ. Ф. 2512, on. 1, ед. хр. 56).
В РГАЛИ в фонде С. Маковского сохранились адресованные ему письма В.М. Левина 1952—1953 гг. о рукописи Левина "Есенин в Америке", которую он послал С. Маковскому для публикации (см. комментарий к воспоминаниям В. Левина, опубликованным в этой книге), а также машинопись статьи С. Маковского "Есенин в Америке" с правкой автора. Поводом к написанию этой работы послужила посмертная статья В. Левина "Большевицкий поэт — товарищ Есенин", помещенная в парижской газете "Русская мысль" его братом И.М. Левиным. Она напомнила С. Маковскому о том, что подробно рассказал ему В. Левин о Есенине.
"Тогда, лет пятнадцать тому, в Ницце, — писал С. Маковский, — я как-то сразу сошелся с В.М. Левиным, чутким, на редкость обаятельным и глубоко любившим Россию публицистом и поэтом, приезжавшим из Соединенных Штатов лечиться на "Лазурный берег". Он близко знал Есенина. <...>Правдивое его свидетельство о дружбе с ним в течение нескольких лет и об обстоятельствах, вынудивших поэта вместе с Айседорой Дункан вернуться в Россию, содержат указания, ярко характеризующие Есенина и стихи, отчасти неизданные или хорошо забытые, которые проливают свет на душевную драму "по
176
Комментарии
следнего баяна" крестьянской Руси, после его короткого увлечения революцией и мучительного в ней разочарования. Увлечение вспыхнуло от веры в Россию, в чудотворные силы народа. Но разочарование настало очень скоро. Поэт-самородок, попав из деревни в атмосферу революционного всесожжения, понял сердцем, что "чудо", на поверку оказалось только насилием над народной душой. Религиозный по натуре и сбитый с толку крушением "старого мира", буйно страстный во всех проявлениях воли, он не мог вынести этого разочарования, он — избранник, каким чувствовал себя он, пророк, связанный творческой любовью с крестьянством, с вековыми его заветами. Оттого и топил Есенин свой большой дар в вине и разгуле и кончил самоубийством.
Безотчетная любовь к родине была сущностью его лиризма<...> Все, что он писал, всегда шло от сердца. Потому и остался он, среди поэтов своей эпохи, может быть — самым волнующим выразителем ее заглушенной совести, певцом тоски о том, чему уж не вернуться, — несмотря на все свои срывы и на кабацкое буйство."
Статья С. Маковского "Есенин в Америке", где он с сочувствием передавал содержание рассказа В. Левина о вечере у поэта Мани-Лейба в Нью-Йорке (начало 1923 г.), была опубликована в газете "Русская мысль" (6 и 8 марта 1960 г.).
Книгу "На Парнасе "Серебряного века" С. Маковский посвятил аполлоновцам, друзьям и сотрудникам, и охарактеризовал ее как книгу личных воспоминаний и критических разборов, которые "объединяет религиозная настроенность, искание Бога, и как бы ей противоположная и очень русская крайность — анархическое самоутверждение" (С. 9— 10). Сюда вошли портреты Зинаиды Гиппиус, Владимира Соловьева, Иннокентия Анненского, Николая Гумилева, Николая Евреинова и др.
Текст из главы об Александре Блоке и датировка по этому изданию.
Б. ШИРЯЕВ
ВОЗРОЖДЕНИЕ ДУХА. С. ЕСЕНИН
Борис Николаевич Ширяев (1889—1959), писатель, философ, последователь Владимира Соловьева. Окончил Московский универсии-тет, занимался театром. В 1914 г. ушел на войну добровольцем, вступил в Черниговский гусарский полк. В1922 г. был сослан на 10 лет в Соловки, после скитался по Средней Азии и Кавказу. Покинул Россию во время войны. Жил в Берлине и Италии. Автор книг: "Ди-Пи в Италии" (1952), "Я — человек Русский" (1953), "Светильники Русской Земли" (1953), "К проблеме интеллигенции в СССР" (1955), а также серии романов "Овечья лужа" (1952), "Последний барин" (1954),"Ванька — Вьюга" (1-955), "Кудеяров дуб" (1958), "Хоружий Вакуленко" (неоконч. 1959). В 1954 г. в Нью-Йорке издан труд "Неугасимая лампада" — описание соловецкой каторги, посвященной "светлой памяти художника Михаила Васильевича Нестерова", сказавшего Б. Ширяеву в день приговора: "Не бойтесь Соловков. Там Христос близко!"
177
Комментарии
Как отмечено в статье "Памяти Б.Н. Ширяева", открывающей книгу Б. Ширяева "Религиозные мотивы в русской поэзии" (1960), "Неугасимая лампада" стала самой популярной из всех книг, изданных чеховским издательством. Сделанный Б. Ширяевым обзор советской литературы за период 1920—1940 гг. на итальянском языке вызвал большой интерес в Италии.
Очерк Б. Ширяева "Возрождение духа (С. Есенин, Д. Кленовский, А. Шишкова)" вошел в последнюю книгу Б. Ширяева "Религиозные мотивы в русской поэзии" (Брюссель. 1960. С. 51—61). Основная часть очерка посвящена поэзии Есенина. Обращаясь к поэзии молодых поэтов русского зарубежья Аглае Шишковой, Д. Кленовского и др. Б. Ширяев задает вопрос: "Что освещало их внутренний творческий путь? Кто звал их к струнам арфы? Маяковский ли, пытавшийся с несомненной талантливостью зарифмовать тезисы так называемого диалектического материализма, или безвременно погибший, писавший так, как поют славу Господу лесные птицы, Сергей Есенин?"
В публикуемом очерке Б. Ширяев ошибочно приписывал авторство стихотворения "Послание Демьяну Бедному" Есенину, тогда как автором стихотворения был не Есенин, а скорее всего Горбачев, см. комментарий "14" к очерку о Р. Березове.
Текст, включающий часть очерка, относящуюся к Есенину, и отрывки из послесловия к книге, а также датировка по книжной публикации.
АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН
НА РОДИНЕ ЕСЕНИНА
Александр Исаевич Солженицын (род. 1918 г.), прозаик.
Петр Паламарчук, автор путеводителя "Александр Солженицын" сообщает его краткое жизнеописание (Русский Рубеж. Спец. вып. "Лит. России" 1990 г. авг. с. 4—5), из которого приводим основные факты.
"Не довершив" обучения в Московском институте философии и литературы, А. Солженицын ушел на фронт, с 1943—1945 гг. командовал батареей, награжден орденами и медалями. В феврале 1945 г. в звании капитана был арестован из-за отслеженной в переписке критики Сталина и осужден на 8 лет. После реабилитации в феврале 1957 г. работал школьным учителем в Рязани. В 1962 г. в журнале "Новый мир" опубликован рассказ Солженицына "Один день Ивана Денисовича" (в первой публикации назван повестью), затем еще несколько рассказов и одна статья. В 1969 г. писателя исключают из Союза писателей, в 1970 — он удостоен Нобелевской премии по литературе. В 1974 г. в связи с выходом в зарубежьи первого тома "Архипелаг ГУЛАГ’ насильственно изгнан на Запад. До 1976 г. жил в Цюрихе, затем в американском штате Вермонт.
Автор рассказов "Матренин двор", "Случай на станции Кочетовка" (1983) и др., повести "Раковый корпус" (1968), "Архипелаг ГУЛАГ'
178
Комментарии
(Опыт художественного исследования) (1964 — 1968), многотомного повествования о революции "Красное Колесо", которое пишет с 1937 г., сб. статей "Из-под глыб" (1974), литературной автобиографии "Бодался теленок с дубом" (1975), "Ленин в Цюрихе" (1975) и др. Публикуется собрание сочинений с "восстановлением подлинных доцензурных текстов, заново проверенных и исправленных автором."
В книге "Бодался теленок с дубом" (Париж. 1975. С. 126) А. Солженицын писал: "Хотя знакомство с русской историей могло бы давно отбить охоту искать какую-то руку справедливости, какой-то высший вселенский смысл в цепи русских бед, — я в своей жизни эту направляющую руку, этот очень светлый, не от меня зависящий смысл привык с тюремных лет ощущать."
В ответ на вопрос, данный в анкете английского исследователя творчества Есенина, проф. Г. Маквея "...Как Вы относитесь к поэзии Есенина?" жена А. Солженицына Наталья Светлова написала из Рязани 24 октября 1965 г.: "Вам отвечает жена писателя Солженицына. Александр Исаевич находится в длительной отлучке и потому ответить на Ваши вопросы пока не может.
Я знаю хорошо, что Есенина он издавна любит и часто читает..." (Новый журнал. 1970. N 100. С. 192).
А. Солженицын в "Архипелаге ГУЛАГ’ рассказал о военном летчике, сидевшем в лагере за публичный спор с приехавшим в их часть Ильей Эренбургом и за... хранение собрания сочинений Есенина. "Крохотный рассказ" А. Солженицына "На родине Есенина" написан в Рязани и впервые опубликован в журнале "Грани" (1964. N 56), в последние годы неоднократно публиковался в отечественной печати.
Текст и датировка по изданию: Солженицын А. Собр. соч. В 6-ти тт. Франкфурт-на-Майне. 2-е изд. Т. 5.1971. С. 229.
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Аввакум Петрович (1620 или 1621 — 1682), протопоп, писатель и публицист, глава церковного раскола — 2, 107.
Аверченко Аркадий Тимофеевич (1881 — 1925), писатель, после 1917 г. в эмиграции — 1, 102.
Авраамов Арсений Михайлович (псевд. Реварсавр, 1886—1944, композитор и музыкальный критик, участник имажинистского объединения — 1, 213.
Адамович Георгий Викторович (1892, по другим сведениям 1894, 1890-1972) - 1, 89, 90-92, 93-97.
Адлер Альфред (1870—1937), австрийский врач и психолог, создатель системы индивидуальной психологии — L.78.
Айседора см. Дункан А.
Аксаков Сергей Тимофеевич (1791—1859), писатель— 1, 131.
Акулыпин см. Березов Р.М.
Алданов Марк (псевд.; наст. фам. и имя Ландау Марк Александрович; 1886—1957), писатель, с 1919 г. в эмиграции — 1, 207.
Александр II (1818—1881), российский императоре 1855г. — 2, 68.
Александра Федоровна (1872—1918), российская императрица с 1894 г.- 1,34, 73, 185.
Александров Георгий, литератор, эмигрант ’’второй волны" — 2, 123, 124, 125, 126, 127.
Александрова Вера (псевд., наст. фам. и имя Шварц Вера Александровна; 1895—1966) — 2, 98—102.
Александрович (сцен, псевд.; наст. фам. Покровский) Александр До-рмидонтович (1881— после 1955), певец, эмигрировал в 1919 г. — 1,144.
Алексеев Глеб Васильевич (1892—1938) — 1, 177—182, 205, 206.
Алтаузен Джек — Алтаузен Яков (Джек) Моисеевич (1907— 1942), поэт — 1, 244, 249, 250.
Альберт, хозяин трактирчика в Петрограде сер. 10-х гг. — 1,49.
Анахов Иван, поэт, репрессирован — 2, 118.
Андреев Леонид Николаевич (1871—1919), писатель — 1, ПО; 2, 62.
* К 1 и 2 томам. Жирным шрифтом выделен порядковый нрмер томь указатель включены имена лиц, упоминаемых в публикуемых текстах авторов русского зарубежья. Составитель выражает большую благодарность М.В. Стаховой, С.И. Субботину и В.Н. Чувакову за помощь в работе над указателем.
180
Указатель имен
Андреева (наст. фам. Юрковская) Мария Федоровна (1868— 1953), актриса, общественная деятельница — 1, 204.
Андреевский Сергей Аркадьевич (1847/1848—1918), поэт, литературный критик, юрист — 2, 62.
Анна Григорьевна, см. Достоевская А.Г.
Анненков Юрий Павлович (наст, фам., псевд. Темирязев Б., 1889—1974) - 1, 108-128; 2, 129.
Анненская Александра Никитична (1840—1915), детская писательница, переводчица — 1, 110.
Анненский Иннокентий Федорович (1855—1909), поэт, критик, драматург, переводчик, педагог— 1, 154; 2, 62.
Анненский Николай Федорович (1843—1912), публицист, экономист, общественный деятель, брат И.Ф. Анненского — 1, 110.
Архангельский Василий Гаврилович, революционер — 1,212.
Архипов Николай Архипович (псевд., наст. фам. и имя Бенштейн Моисей Лейзерович; 1880/1881—1945), прозаик, драматург, издатель -1,34.
Ахматова (псевд.; наст. фам. Горенко) Анна Андреевна (1889— 1966) — 1, 41, 90, 93, 107, 152, 190.
Афанасьев Александр Николаевич (1826—1871), историк, литературовед, фольклорист — 1, 42.
Бабель Исаак Эммануилович (1894—1940), писатель— 1, 119.
Бабинцев Олег, редактор газеты "Сочинская правда" в первой половине 30-х гг. — 2, 114.
Багрицкий (псевд., наст. фам. Дзюбин) Эдуард Георгиевич (1895—1934), поэт —2, 98.
Бакрылов Володя, вероятно, Бакрылов Владимир Васильевич (ум. 1922), журналист и писатель — 1, 212.
Балашова Александра Михайловна (1887—1979) балерина, с 1921 г. — в эмиграции — 1, 121.
Бальмонт Константин Дмитриевич (1867—1942), поэт — 2, 126.
Баратынский (Боратынский) Евгений Абрамович (1800—1844), поэт — 1, 95.
Бахметьев Владимир Матвеевич (1885—1963), писатель — 2, 99.
Бахрах Александр Васильевич (1902—1986) — 2, 29—33.
Бедный Демьян (псевд., наст. фам. и имя Придворов Ефим Алексеевич; 1883—1945), поэт — 1, 68, 85, 122, 254; 2, 8, 80, 147.
Безыменский Александр Ильич (1898—1973), поэт — 2, 98.
Бейлис Мендель Тевье (1874(3)—1934), приказчик кирпичного за
181
Указатель имен
вода в Киеве, обвиняемый по "делу Бейлиса" (1913), эмигрировал — 1,212.
Беленсон Александр Эммануилович (Менделевич), (с 1928 г. псевд. А. Лугин, 1890—1949), поэт, прозаик, издатель — 1,110.
Белинский Виссарион Григорьевич (1811—1848) — 1,81; 2,62,128, 139.
Белый Андрей (псевд., наст. фам. и имя Бугаев Борис Николаевич; 1880—1934), поэт и прозаик, теоретик символизма — 1, 71, 131, 132, 134, 139, 140, 188, 201, 213, 215, 216; 2, 27, 28, 34, 72, 91, 106.
Бениславская Галина Артуровна (1897—1926), журналист, литературный работник, близкий друг Есенина — 1, 248, 249, 251, 252, 253, 255, 256.
Бергсон Анри (1859—1941), французский философ-идеалист — 1, 78.
Бердяев Николай Александрович (1874—1948), религиозный философ. С 1922 г. в эмиграции — 1, 78, 215; 2, 119.
Березов Родион ( псевд., наст. фам. и имя Акулыпин Родион Михайлович (1896—1988) — 1, 241—256.
Билима-Пастернак Гавриил Андреевич (?—1923), эсер — 1, 147.
Блок Александр Александрович (1880—1921) — 1, 34, 41, 46, 82, 83, 84,87,90,91, 93,96,97,102,113,134,136,139,152,154,164,190, 213,215,216,236; 2,20,26, 27,38,39,40,43, 46,54,57,58,59,61,62, 63, 65, 72, 75, 77, 87, 89, 90, 91, 104, 105, 106, 107,111, 120, 129, 139, 141, 142, 148.
Блюмкин Яков Григорьевич (1900—1929), левый эсер, сотрудник ВЧК— 1,61,220.
Бодлер, Шарль (1821—1867), французский поэт — 1, 71, 115.
Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич (1873— 1955), советский государственный партийный деятель — 1, 35.
Брагинские — Брагинский Мани-Лейб и его жена Рашель — 1, 231—232.
Брагинский Мани-Лейб (наст, фам., псевд. Мани-Лейб, 1883— 1953), поэт, переводчик стихотворений Есенина на еврейский язык — 1,201, 202, 203, 222, 223, 225, 226, 227, 228, 231, 232, 234.
Брамс Иоганнес (1833—1897), нёмецкий композитор, пианист, дирижер — 2,128.
Брешко-Брешковская — Брешковская Екатерина Константиновна (1844—1934), один из лидеров партии эсеров — 1, 149.
Брик Лиля Юрьевна (1891—1978), близкий друг В. В. Маяковского — 2, 133.
182
Указатель имен
Бронштейн Лейба см. Троцкий Л.Д.
Брюсов Валерий Яковлевич (1873—1924) — 1, 48, 67, 102, 136, 150, 160, 242, 244, 246; 2, 27.
Буденный Семен Михайлович (1883—1973), советский военный деятель — 1, 119.
Бунин Иван Алексеевич (1870—1953) — 2, 67—72, 76,115, 123— 127.
Бурлюк Давид Давидович (1882—1967) — 1, 235—236.
Бухарин Николай Иванович (1888—1938), советский партийный, государственный деятель — 1, 256; 2, 74, 77,115, 116, 118.
Бэлочка, артистка, знакомая Ю. Морфесси — 1, 184, 185.
В. Р., поэт — 1, 152.
Вагнер Рихард (1813—1883), немецкий композитор, дирижер — 2, 128.
Валери Поль (1871—1945), французский поэт — 1, 43.
Ванька, знакомый С.А. Есенина — 1, 194.
Вейнингер Отто (1880—1903), немецкий писатель — 1, 67.
Веласкес, собств. Родригес де Сильва Веласкес Диего (1599— 1660), испанский живописец — 2,128.
Верлен Поль (1844—1896), французский поэт — 1, 115.
Вермеер Дельфтский (Ян Ван дер Меер, 1632— 1675), голландский художник — 2, 128.
Веселый Артем (псевд., наст. фам. и имя Кочкуров Николай Иванович, 1899—1939), писатель — 1, 249.
Ветлугин А. (псевд., наст. фам. и имя Рындзюн Владимир Ильич, 1897- после 1946) - 1, 99,129-137, 201, 203, 231, 232, 236.
Вийон Франсуа (ок. 1431—1465), французский поэт — 1, 115; 2, 89.
Виллон см. Вийон Ф.
Винчи см. Леонардо да Винчи.
Виппер Оскар Юрьевич, прокурор, знаменитый по процессу Менделя Бейлиса — 1, 212.
Володин, сотрудник ’’Правды" в 20-е годы — 2, 116.
Волошин (наст. фам. Кириенко-Волошин) Максимилиан Александрович (1877—1932), поэт —2, 142.
Волынский Артемий Петрович (1689— 1740), государственный деятель и дипломат — 2,87.
183
Указатель имен
Вольпин Надежда Давыдовна (род. 1900), поэтесса, переводчица — 1,255.
Воронский Александр Константинович (1884—1937), литературный критик, публицист — 1, 249, 250; 2, 43, 73, 75, 77.
Вышинский Андрей Януарьевич (1883—1954), советский юрист и дипломат — 2, 114.
Галя см. Бениславская Г.А.
Ганин Алексей Алексеевич (1893—1925), поэт— 1, 138,145, 146, 147, 148, 149,233.
Ганнушкин Петр Борисович (1875—1933), врач-психиатр — 1, 254.
Гаршин Всеволод Михайлович (1855—1888), писатель — 1, 219.
Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770—1831) — 1, 194.
Гейман Зинаида (Зельда) Валентиновна (Вениаминовна), секретарь газеты "Знамя труда", знакомая З.Н. Райх — 1, 213, 214.
Гейне Генрих (1797—1856) — 1, 49, 140, 181.
Гельдерлин Иоганн Кристиан Фридрих (1770—1843), немецкий поэт — 2, 8.
Георге Стефан (1868—1933), немецкий поэт — 1, 76.
Герасимова Валерия Анатольевна (1903—1970), писательница — 1,249.
Герман Александрович см. Лопатин Г.А.
Гете Иоганн Вольфганг (1749—1832) — 2, 8, 58, 78.
Герцен Александр Иванович (псевд. Искандер; 1812—1870), революционер, писатель, философ и публицист — 1,149, 201; 2, 139.
Гершензон Михаил Осипович (1869—1925), историк литературы и русской общественной мысли — 1, 102.
Гиббс Филипп, английский писатель, журналист — 1, 131.
Гиппиус Зинаида Николаевна (наст, фам., псевд. — Антон Крайний и др.; 1869-1945) — 1, 82—85, 87, 93, 190, 236; 2, 72.
Гиппиусиха см. Гиппиус З.Н.
Гладков Федор Васильевич (1883—1958), писатель — 2, 99.
Глинка Михаил Иванович (1804—1857) — 1, 89.
Глушков Матвей, красноармеец, пулеметчик — 1, 127.
Гоголь Николай Васильевич (1809—1852) — 1, 117, 118, 210; 2, 62, 76, 84, 99.
Голодный Михаил (псевд., наст. фам. и имя Эпштейн Михаил Семенович, 1903—1949), поэт— 1, 152, 249.
184
Указатель имен
Гомер (между 12 и 7 вв. до н.э.) — 2, 78.
Гончаров Иван Александрович (1812—1891) — 2,99.
Гораций (полное имя — Квинт Гораций Флакк) (65 до н. э.—8 до н. э.), римский поэт — 1, 74, 111, 120.
Горбов Дмитрий Александрович (1894—1967), литературовед, переводчик — 1,249.
Гордин Владимир Николаевич (1882—после 1926), писатель —89.
Горный Сергей (псевд., наст. фам. и имя Оцуп Александр — Марк Авдеевич; 1882—1949) — 2, 48-49, 51.
Городецкий Сергей Митрофанович (1884—1967), поэт — 1,40,46, 49, 50,51, 52, 71, 78, 84, 93, 107, 123, 190, 236; 2, 57, 72, 90.
Горшков Василий Васильевич (1885—1946), поэт — 1, 123.
Горький Максим (псевд., наст. фам. и имя Пешков Алексей Максимович, 1868-1936) - 1,35,39,40,106, НО, 115,128,136,158,159, 200; 2, 20, 54, 62, 68, 99.
Гофмансталь Гуго фон (1874—1929), австрийский писатель — 1, 76.
Гоц Абрам Рафаилович (1882— 1940), видный деятель партии эсеров — 1, 212.
Гребенщиков Георгий Дмитриевич (наст, фам., псевд. Сибиряк, 1883-1964)- 1,98-100.
Гребнев Леонид см. Файнберг Л.
Грибоедов Александр Сергеевич (1795—1829) — 2, 99.
Григорьев Аполлон Александрович (1822—1864), поэт и литературный критик — 2, 63, 111.
Гржебин Зиновий Исаевич (1869—1929), художник, издатель, в начале 20-х гг. — владелец ’’Издательства З.И. Гржебина”, Берлин — 1,45,217,228.
Грозный см. Иван IV Васильевич.
Грудский, переводчик и политрук школы Дункан — 1, 121.
Грузинов Иван Васильевич (1893—1942), поэт — 2, 83.
Груша, имеется в виду домработница Г. Бениславской Оля — 1, 249.	*
Гуль Роман Борисович (1896—1986) — 1, 198—207; 2, 34—36.
Гумилев Николай Степанович (1886—1921), поэт— 1, 41, 90, 93, 94, 107, 140, 152, 181, 190; 2, 43, 54, 96, 142.
Гусев-Оренбургский (псевд., наст. фам. Гусев) Сергей Иванович, печатался также под псевд. М. Инсарский, Мистер Доррит и др.;
185
Указатель имен
1867—1963), писатель, после революции в эмиграции — 1, 208, 209, 211.
Д.И., издатель — 1, 140.
Дальский Мамонт (псевд., наст. фам. Неелов) Мамонт Викторович (1865—1918), актер—1,35.
Дан (псевд., наст. фам. Гурвич) Федор Ильич (1871—1947), один из лидеров меньшевизма — 1,212.
Дейч Бабетт (1895— 1985), американская поэтесса и переводчица, жена Ярмолинского А.Ц. — 1, 229.
Демьян см. Бедный Д.
Деникин Антон Иванович (1872—1947), генерал, один из главных организаторов белого движения в Гражданскую войну, с 1920 г. в эмиграции — 1, 36.
Державин Гаврила Романович (1743—1816), поэт— 1,111; 2,68, 70, .129, 148.
Дзержинский Феликс Эдмундович (1877—1926) — 2, 77.
Дон-Аминадо (псевд., наст. фам. и имя Шполянский Аминад Петрович; 1888—1957), писатель и поэт-сатирик, с 1920 г. в эмиграции — 2,67,68.
Донн Джон (1572—1631), поэт — 2, 128.
Донской Борис Дмитриевич (?—1918), левый социалист-революционер — 1,220.
Достоевская Анна Григорьевна (1846—1918), жена Ф.М. Достоевского — 1, 219.
Достоевский Федор Михайлович (1821—1881) — 1, 43, 115, 218; 2, 75, 134, 135, 136, 137.
"Друг”, см. Распутин Г.Е.
Дружинин Павел Давыдович (1890—1965), поэт — 1, 249.
Дункан Айседора (Изадора; 1877—1927), американская танцовщица - 1, 32, 39, 40, 41, 42, 65, 75, 84, 121, 126, 127, 140, 141, 164, 170,180,181,184,185,186,191,192, 193,194,195,196,197,198,199, 201,202,203, 204,207, 208, 211,212, 217,220, 221,222, 223, 224, 225, 226, 227, 229, 230,231,232, 233,235, 236,237,238, 255; 2,58, 75, 126.
Дункан Реймонд (Раймонт, 1874—1966), актер, режиссер, художественный критик, брат Дункан А. — 1, 237, 240.
Дурново Иван Николаевич (1834—1903), государственный деятель — 1,35.
Дыдышко Константин Викентьевич (1826—1932), живописец, график, эмигрировал после 1929 г. — 1, 102.
186
Указатель имен
Дынник — Дынник-Соколова Валентина Александровна (1898— 1979), литературовед и переводчица — 1, 250.
Дягилев Сергей Павлович (1872—1929), театральный деятель, за границей создал знаменитую труппу ’’Русского балета Сергея Дягилева’’(1911—1929) — 1, 199.
Е.П., писатель — 1, 139.
Евдокимов Иван Васильевич (1887—1941), писатель — 2, 75, 76, 83.
Евдокимыч см. Евдокимов И.В.
Евреинов Николай Николаевич (1879—1953), драматург, театральный режиссер, с конца 1920-х гг. в эмиграции — 1, 110.
Евфалия, Евфалия Ивановна, см. Хатаева Е.И.
Екатерина II Великая (1729—1796), императрица с 1762 г. — 2, 23.
Елена В. (скорее всего Гейман З.В.), в 1923 г. студентка Высшего литературно-художественного института — 1,. 242, 248.
Елисеев Григорий Григорьевич (1858—1942), владелец известных гастрономических магазинов в Москве и Петербурге — 1, 162.
Ермак Тимофеевич (г.рожд. неизвестен — умер 1585), казачий атаман, предводитель похода в Сибирь, положившего начало присоединению Сибири к России и ее освоению — 1, 133.
Ермилов Виктор, скорее всего Ермилов Владимир Владимирович (1904—1965), литературовед и критик — 2, 115.
Ермолай, друг детства С.А. Есенина — 1, 251.
Есенина Александра Александровна (1911—1981), сестра поэта — 1,251,256.
, Есенина Екатерина Александровна (1905—1977), сестра поэта — 1,251,256.
Есенин Константин Сергеевич (1920—1986), сын поэта — 1, 151.
Есенина Татьяна Сергеевна (1918—1992), дочь поэта — 1,150,206, 256.
Есенин Юрий (Георгий) Сергеевич (1914—1937), сынС.А. Есенина и А.Р. Изрядновой — 1, 256.
Ефим, лакей Елисеева Г.Г. — 1, 162.
Женя, жена М.М. Левина, брата В.М. Левина —1,211.
Жорж, см. Иванов Г.В.
Жуковский Василий Андреевич (1783—1852) — 1, 38.
Забежинский Григорий (псевд., наст. фам. и имя Борский (Барский) (?—1967) Григорий Борисович) — 1, 71—81.
187
Указатель имен
Заболоцкий Николай Алексеевич (1903—1958), поэт — 2, 129, 134.
Завалишин Вячеслав Клавдиевич (наст, фам., псевд. Казанский В., др. псевд. В. Озеров, род. 1915) — 2, 103—111.
Заводовский Л.Н., писатель — 1, 249.
Зайцев Борис Константинович (1881—1972), писатель, в 1922 г. эмигрировал — 1, 215; 2, 76.
Замятин Евгений Иванович (1884—1937) — 1, 99, 139; 2, 88—89.
Заратустра (между 10— первой половиной 6 в. до н. э.), по религиозному преданию, иранский пророк и реформатор древнеиранской религии — 2, 73.
Зарецкий Николай Васильевич (1876—?), художник, с нач. 20-х гг. в эмиграции — 1, 201.
Зарудин Николай Николаевич (1899—1937), писатель — 1, 249.
Засулич Вера (парт, и лит. псевд. Велика, Велика Дмитриевна, Вера Ивановна, Ивалов В., Карелин Н., Старшая сестра, Тетка, В.И. и др., 1849—1919), деятель революционного движения— 1, 142, 143, 212.
Зинаида Валентиновна, см. ГейманЗ.В.
Зина, Зинаида, Зинаида Николаевна, Зинаида Есенина см. РайхЗ.Н.
Зингер Парис, муж Дункан А. — 1, 221, 226.
Зиновьев (Радомысльский-Апфельбаум) Григорий Евсеевич (Евсей — Гершен Аронович; 1883—1936), советский партийный и государственный деятель — 1, 170.
Зубов Валентин Платонович (1884(5)—1969), петербургский меценат, основатель Института истории искусств в Петербурге (1894), с 1922 г. в эмиграции — 1, 31.
Иван, друг детства С.А. Есенина — 1, 251.
ИванIV Васильевич (1530—1584), прозванный Грозным, великий князь всея Руси (с 1547), первый русский царь — 1, 133.
Иванов Георгий Владимирович (1894—1958) — 1, 30—44, 49, 76, 78, 79, 80, 89, 107, 115, 122, 188, 193, 196; 2, 147.
Иванов Федор Владимирович (1892—1923) — 1, 78, 79, 81; 2, 10—14.
Иванов — "представитель общественности", оратор на дискуссии в Комакадемии о "есенинщине" в 1927 г. — 2,116.
Иванов-Разумник (псевд., наст. фам. и имя Иванов Разумник Васильевич, 1878—1946), литературовед, критик и публицист — 1,
188
Указатель имен
35, 52, 53, 54, 59, 60, 90, 102, 133, 134, 138, 139, 145, 148, 213, 214, 217, 227, 230; 2, 63, 107.
Ивнев Рюрик (псевд., наст. фам. и имя Ковалев Михаил Александрович, 1891—1981), поэт — 1, 31, 32, 35, 71,78, 80, 88, 89, 107, 152, 155; 2, 76, 109.
Изадора, Изидора, Изадора Дункан см. Дункан А.
Измайлов Александр Алексеевич (1873—1921), писатель и критик — 1, 101, 102.
Изряднова Анна Романовна (1891—1946), в 1914—1915 гг. гражданская жена С.А. Есенина — 1, 255.
Ильинский Игорь Владимирович (1901—1987), актер, режиссер — 1, 118.
Ионов (наст. фам. Бернштейн) Илья Ионович (1887—1942), активный участник революционного движения, поэт, издательский деятель — 1, 152.
К., поэтесса — 1,61.
Казин Василий Васильевич (1898—1981), поэт — 1, 205.
Каменский Василий Васильевич (1884—1961), поэт — 1, 110.
Камков (псевд., наст. фам. Кац) Борис Давыдович (1885—1938), один из лидеров партии левых эсеров — 1, 213, 214.
Каннегисер Иоаким Самойлович (1860—1930), видный петроградский инженер, отец Л.И. Каннегисера — 1, 107.
Каннегисер Леонид Иоакимович (1896—1918), поэт — 1, 105, 106, 107.
Каннегисер Сергей Иоакимович, брат поэта Л.И. Каннегисера, студент Петербургского университета, погиб в 1917 г. — 1, 107.
Каракаш Михаил Николаевич (1887—1937), певец, в 1921 г. уехал в Рим — 1, 146.
Карлейль Томас (1795—1881), английский писатель, историк и философ — 1, 207.
Карпов Пимен Иванович (1884 или 1887—1963), писатель-самоучка, бывший батрак, чернорабочий — 1,36.
Катаев Валентин Петрович (1897—1986), писатель — 2, 99.
Катаев Иван Иванович (1902—1939), писатель — 1, 249.
Катя, см. Есенина Е.А.
Керенский Александр Федорович (1881—1970), политический деятель, с марта 1917 г. — член, с июля — министр, председатель Временного правительства, после революции эмигрировал — 1, 36, 139.
Кессель, сенатор, знаменитый по делу Веры Засулич — 1,212.
189
Указатель имен
Кирилл Владимирович, великий князь (1876—1938) — 1, 213.
Кириллов Владимир Тимофеевич (1890—1943), поэт — 2, 83.
Киршон Владимир Михайлович (1902—1938), драматург — 2, 77.
Киссин Самуил Викторович (псевд. Муни, 1885—1916), поэт— 1, 48.
Клеменов, учитель С.А. Есенина (?) — 1, 236.
Клычков Сергей Антонович (1889— 1937), поэт и прозаик — 1,36, 41, 48, 49, 50, 67, 69, 71,72, 75, 80, 213, 233, 250, 253, 254; 2, 106.
Клюев Николай Алексеевич (1884—1937), поэт — 1, 32, 35, 36, 37, 39, 41,46, 48,49,50,51,52,58,59,67,72,79,80,82,89,90, 93,98, 99, 101, 102, 103, 134, 136, 139, 144, 213; 2, 10, 11,22, 42, 63, 66, 72, 84, 106.
Ключников Юрий Вениаминович (1886—1936), ученый, специалист по международному праву, в 1921 — 1923 гг. жил в Берлине — 1, 141.
Кнорин Вилис Юрьевич (1890—1939), общественный деятель, литературный критик — 2, 115.
Ковалев М.А., см. Ивнев Р.
Ковынев Борис Константинович (1903—1970), поэт — 1, 249.
Коган Петр Семенович (1872—1932), литературовед, критик — 1, 90.
Колчак Александр Васильевич (1873—1920), один из руководителей белого движения, адмирал — 1, 36.
Кольцов Алексей Васильевич (1809—1842), поэт — 1, 40,51, 120; 2, 38, 68, 90.
Кольцов (псевд., наст. фам. Фридлянд) Михаил Ефимович (1898— 1942), писатель — 2, 120.
Комашка Антон Михайлович (1897—?), художник, ученик И.Е. Репина — 1, 108.
Корвин-Пиотровский Владимир Львович (1891—1966), поэт, в 20-х гг. в эмиграции — 1, 204.
Корнель Пьер (1606—1684), французский драматург — 2, 23.
Корнилов Лавр Георгиевич (1870—1918), генерал, один из руководителей белого движения в Гражданскую войну — 1,56.
Короленко Владимир Галактионович (1853—1921) — 1, ПО, 128.
Коряков Михаил Михайлович (род. 1911) — 2, 112—122.
Костя, см. Есенин К.С.
Крандиевская — Крандиевская-Толстая Наталья Васильевна
190
Указатель имен
(1888—1963), поэтесса, жена А.Н. Толстого в 1917—1938 гг. — 1,204, 205.
Крахт Константин Федорович (1868—1919), скульптор — 1, 72.
Крашенинников, сенатор — 1,212.
Крученых Алексей Елисеевич (1886—1968), поэт, один из создателей теории "заумного языка" — 2, 74.
Крылов Иван Андреевич (1769 или 1768—1844), писатель — 2,99.
Кузмин Михаил Алексеевич (1875—1936), поэт — 1, 88, 89, 90, 93,107,110.
Кульбин Николай Иванович (1866—1917), военный врач, художник, искусствовед — 1,128.
Куприн Александр Иванович (1870—1938), писатель— 1, ПО; 2, 76.
Курзнер Павел Яковлевич (1886—1948<1949>), актер, певец — 1, 144.
Кусиков (псевд., наст. фам. Кусикян) Александр Борисович (1896—1977) — 1, 75,76,80,99,118,121,140,153,161,162,163,164, 171-176,185,199, 200, 201, 203, 204, 206, 214, 215; 2, 30, 93,109.
Кшесинская Матильда — Мария Феликсовна (1872—1971), балерина, педагог, с 1920 г. жила во Франции, где преподавала в своей парижской студии — 1, 35.
Ландау Григорий А., критик — 1, 107.
Ландау Константин см. Ляндау К.Ю.
Лаурсаб Николаевич, критик — 1, 107.
Лебедев-Кумач (псевд., наст. фам. Лебедев) Василий Иванович (1898—1949), поэт — 1, 155.
Лев, великий старик, см. Толстой Л.Н.
Левин Вениамин Михайлович (1892—1953) — 1, 201, 202, 203, 208-228, 230, 231.232; 2, 139.
Левин, эсер, вероятно, Левин В.М. — 1, 248, 249.
Левитан Исаак Ильич (1860—1900), живописец-пейзажист — 2, 106.
Левитов Александр Иванович (1835—1877), писатель — 2, 63, 70, 71.
Лежнев А. (псевд., наст. фам. и имя Горелик Абрам Зеликович (Захарович), 1893—1938), критик и литературовед, участник и теоретик литературной группы "Перевал" — 1, 123, 249.
Ленин (псевд., наст. фам. Ульянов) Владимир Ильич (1870—1924) — 1,35, 36, 37,39,68,70, 117, 123, 207; 2, 77, 119, 126, 129.
191
Указатель имен
Леночка, дочь поэта Иванова Г.В. — 1, 188.
Леня см. Каннегисер Л.И.
Леонардо да Винчи (1452—1519), итальянский живописец, скульптор, ученый — 2, 8.
Лермонтов Михаил Юрьевич (1814—1841) — 1,116,119,172,218, 219; 2, 58, 59, 62, 70, 99, 126, 131, 148.
Лесков Николай Семенович (1831—1895) — 2, 8.
Лившиц Бенедикт Константинович (1886/1887—1939), поэт-фу-турист и переводчик — 1,110.
Ломан Дмитрий Николаевич (18867—1918), начальник Царскосельского полевого военно-санитарного поезда N 143 и Царскосельского лазарета N 17 при Федоровском Государеве соборе — 1, 52, 53, 185.
Ломоносов Михаил Васильевич (1711—1765) — 2, 68, 148.
Лопатин Герман Александрович (1845—1918), революционер — 1, 142, 143, 144.
Лорд, см. Каннегисер И.С.
Луис см. Льюис.
Луначарский Анатолий Васильевич (1875—1933), советский партийный и государственный деятель, критик, литературовед, искусствовед, писатель — 1, 35, 41, 155, 158, 159, 207; 2, 77, 115, 118.
Лундберг Евгений Германович (1887—1965) — 1, 138—141, 213.
Львов-Рогачевский (псевд., наст. фам. Рогачевский Василий Львович (1873/1874—1930), критик и литературовед — 1, 90.
Львович Григорий Федорович (?—1911), писатель, переводчик и издатель — 1, ПО.
Льюис, Уинд хем Перси (1884—1957), английский писатель и художник — 2, 108.
Людовик XIV (1638—1715), французский король (1643—1715) — 2,8.
Ляндау Константин Юлианович (1890—1969), поэт — 1, 107.
Майков Аполлон Николаевич (1821—1897), поэт — 2, 70.
Макаева Софья Карклеазовна, эсерка, работала в Обществе рас-, пространения эсеровской литературы — 1, 146.
Маковский Сергей Константинович (1877—1962) — 2, 139—141.
Максимов Сергей Сергеевич (псевд., наст. фам. Пашин, 1917— 1967), поэт, эмигрант — 2, 108, 119.
Малявин Филарет Андреевич (1869—1940), живописец, с 1922 г. в эмиграции — 1, 236.
192
Указатель имен
Мандельштам Осип Эмильевич (1891—1938), поэт — 1, 89, 106, 110.
Мани-Лейб, см. Брагинский М.Л.
Мариенгоф Анатолий Борисович (1897—1962), поэт — 1,78, 118, 121,122,149,151,152,153,155,200, 214; 2,30, 67,69,72,75,93,109.
Марков Владимир Федорович (род. 1920) — 2, 128—138.
Маркс Карл (1818—1883) — 1, 67, 68, 69, 70, 169; 2, 78.
Марфа-Посадница, Марфа Борецкая, глава партии новгородских бояр, враждебных великому князю московскому Ивану III — 2,91.
Махно Нестор Иванович (1889—1934), анархист, возглавлявший крестьянское движение на южной Украине в 1918—1921 гг. Бежал в Румынию в 1921 г. — 1, 121; 2, 100.
Маяковский Владимир Владимирович (1893—1930) — 1, 39, 80, 94,95,96,110,111,112,113,115,117,118,120,122,124,125,128,136, 150, 167, 169, 191, 199, 201, 227, 244, 245, 246, 256; 2, 38, 43, 74, 88, 89, 99, 105, 115, 116, 120, 129, 132, 133, 134, 135, 136, 137, 138.
Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874—1939), актер и реждссер, народный артист Республики (1923) — 1, 110, 217, 242, 256.
Меллер Ракель, певица — 1, 131.
‘Мережковские — Мережковский Д.С. и Гиппиус З.Н. — 1, 34; 2, 76.
Мережковский Дмитрий Сергеевич (1866—1941), писатель, критик и публицист, с 1920 г. в эмиграции — 1, 102; 2, 72.
Мери-Бран, антерпренерша, Берлин — 1, 183.
Микельанджело Буанаротти (1475—1564), итальянский скульптор, живописец, поэт — 1,115.
Милюков Павел Николаевич (1859—1943), политический деятель, историк и публицист, с 1920 г. в эмиграции — 1,35.
Минский (псевд., наст. фам. Виленкин) Николай Максимович (1855—1937), писатель, после Октябрьской революции в эмиграции - 1, 140, 181, 199,.
Мирбах Вильгельм (1871—1918), граф, германский дипломат — 1,61,220.
Мирский Борис (Миркин-Гецевич Б.; 1892—1955), журналист — 1, 131.
Митя, брат В.М. Левина — 1,211,212.
Миша, брат В.М. Левина — 1, 211.
Мольер (псевд., наст, имя Жан Батист Поклен, 1622—1673), французский драматург, актер, театральный деятель — 1, 115.
193
Указатель имен
Морфесси Юрий Спиридонович (1882—1957) — I, 183—186.
Моцарт Вольфганг Амадей (1756—1791) — 1, 204; 2, 33, 137.
Мочульский Константин Васильевич (1892—1948) — 1,37—41.
Муратова Евгения Владимировна, секретарь редакции журнала "Красная новь" — 1,255.
Мурашов (Мурашев) Михаил Павлович (1884—1957), журналист и издательский работник — 1, 120.
Мюссе Альфредде (1810—1857), французский писатель — 1,203, 232, 233.
Набоков Владимир Владимирович (псевд. Сирин, 1899—1977), русско-американский писатель, в эмиграции с 1919 г. — 2, 138.
Набоков Николай Дмитриевич (1903—197?), композитор, эмигрант — 1, 199.
Надсон Семен Яковлевич (1862—1887), поэт — 1, 96, 119, 152, 212; 2,62, 126.
Наполеон III Шарль Луи Наполеон Бонапарт (1808—1873), французский император (1852—1870) — 1, 271.
Наседкин Василий Федорович (1895—1938), поэт, муж сестры Есенина Екатерины Александровны — 1, 242, 243, 244, 247, 249, 251, 252, 253, 254, 256.
Настя, горничная Ю.П. Анненкова в его родовом имении в Куок-кале "Литературная дача" — 1, 110, 121.
Некрасов Николай Алексеевич (1821—1877/1878) — 1, 38, 95, 112, 113, 126, 164; 2, 63, 111, 126, 128, 135, 136, 137, 138.
Нестеров Михаил Васильевич (1862—1942), живописец—2,51,106.
Нетте Теодор Иванович (1896—1926), советский дипломатический курьер, которому В. Маяковский посвятил стихотворение "Товарищу Нетте — пароходу и человеку" (1926) — 1, 125.
Нефедов Филипп Деомидович (1838—1902), писатель — 2, 70.
Никита Пустосвят (наст. фам. и имя Добрынин Никита Константинович; г. рожд. неизв. — ум. 1682), суздальский священник, один из идеологов раскола — 2,107.
Никитин Иван Саввич (1824—1861), поэт — 2, 90.
Николай I, Николай Павлович (1796—1855), российский император (1825—1855) — 1, 118; 2, 21.
Николай II (1868—1918), последний российский император (1894-1917)- 1,53.
Никулин Лев Вениаминович (1891—1967), писатель — 1, ПО.
194
Указатель имен
Нусинов Исаак Маркович (1889—1950), русский и еврейский критик и литературовед — 2, 115.
Овчинников Костя, школьный приятель Корякова М.М. — 2, 113.
Оден Уистен Хью (1907—1973), английский поэт — 2, 119.
Одоевцева Ирина Владимировна (псевд., наст. фам. и имя Гейнике Ираида Густавовна, 1901—1990) — 1, 187—197.
Ольга Николаевна, великая княгиня (1895—1915), дочь Николая II -1, 103.
Омулевский (наст. фам. Федоров) Иннокентий Васильевич (1836 по др. данным 1837—1884), писатель — 2, 70.
Орешин Петр Васильевич (1887—1938), поэт — 1, 80, 148, 213, 214, 233, 253, 254, 255; 2, 106, 107.
Осоргин (псевд., наст. фам. Ильин) Михаил Андреевич (1878— 1942) — 1, 85, 87, 91, 199, 200; 2, 45-47.
Отрепьев Григорий (Лжедмитрий I; ?—1606), беглый дьякон, выдававший себя за сына Ивана IV Дмитрия, царствовал с 1605 г. — 1, 179.
Оцуп Николай Авдиевич (1894—1958) — 1, 107, 157—165, 188, 189, 190, 192, 193,194, 196.
П. —1, 163.
Павел I Павел Петрович (1754—1801), российский император с 1796 — 2,23.
Павленко Петр Андреевич (1899—1951), писатель— 1, 249.
Палкин, владелец московского трактира — 1, 181.
Пастернак Борис Леонидович (1890—1960), поэт — 1, 71; 2, 46, 62.
Пастухов Всеволод Леонидович (1896—1967) — 1,88—89.
Перцов Виктор Осипович (1898—1980), литературовед — 2, 99, 101, 102.
Пестель Павел Иванович. (1793—1826), декабрист — 2, 139.
Петр, друг детства С.А. Есенина — 1,251.
Петр I Великий (1672—1735), русский царь (с 1682), первый русский император (с 1721) — 1, 120; 2* 68.
Петренко, возможно Петренко Елизавета Федоровна (1880— 1951), певица — 1, 146.
Петровская Нина Ивановна (1884—1928) — 2, 24—28.
Пешехонов Александр Васильевич (1867—1933), общественный деятель, публицист, с 1922 г. в эмиграции — 1,87.
195
Указатель имен
Пикассо Пабло (1881 —1973), французский художник — 2, 134.
Пиккенен, чекист— 1, 151.
Пильняк (псевд., наст. фам. Вогау) Борис Андреевич (1894— 1937), писатель— 1,201, 250.
Питирим (в миру Окнов Павел; 1858—1921), с 1915 митрополит Петроградский и Ладожский — 2, 58.
Платон (428 или 427—348 или 347 до н.э.), древнегреческий философ — 2, 74.
Плевицкая Надежда Васильевна (1884—1941(1940?)) — 1, ЮЗ-104; 2, 63.
По Эдгар Аллан (1809—1949), американский писатель, критик — 1,203,232,233.
Познер Владимир Соломонович (1905—1992) — 1,237—238, 240.
Полонский (псевд., наст. фам. Гусин) Вячеслав Павлович (1886— 1932), журналист, литературный критик — 2, 115, 116, 118.
Постников Сергей Порфирьевич (1883—1964), литератор, библиограф, активный член партии эсеров, с 1922 г, в эмиграции — 1, 146.
Потебня Александр Афанасьевич (1835—1891), филолог-славист — 2,62.
Поунд — Паунд Эзра Лумис (1885—1972), американский поэт и критик, начал как один из лидеров имажинизма — 2, 108.
Преображенский Евгений Алексеевич (1886—1937), советский партийный, государственный деятель — 2, 115.
Приблудный Иван (псевд., наст. фам. и имя Овчаренко Яков Петрович, 1905—1937), поэт — 1, 155, 247, 248.
Пришвин Михаил Михайлович (1873—1954), писатель — 1, 249.
Протопопов Александр Дмитриевич (1866—1918), министр внутренних дел (1916—февраль 1917), ставленник Г.Е. Распутина — 1,35.
Протопопова Оля, актриса — 1, 204.
Пугач Емелька см. Пугачев Е.И.
Пугачев Емельян Иванович (1740 или 1742 — 1775), предводитель крестьянской войны— 1, 179, 217; 2, 64, 65, 91.
Путятин Михаил Сергеевич (1861 —1938), князь, генерал, приближенный Николая II, с 1911 г. — начальник царского дворцового управления, умер в Париже— 1, 130, 131, 133, 134.
Пушкин Александр Сергеевич (1799—1837) — 1, 38, 4о, 44, 76, 111, 112, 113, 115, 119, 120, 122, 152, 153, 169, 201, 217, 230, 234; 2, 8,58,62,68,70, 78,95, 99, 111, 114, 148.
196
Указатель имен
Пяст (псевд., наст. фам. Пястовский) Владимир Алексеевич (1886—1940), поэт и переводчик — 1, 110.
Радек (Собельсон) Карл Бернгардович (1885—1939), деятель международного социал-демократического движения, партийный публицист — 2, 78, 79, 80, 115, 116.
Разин Стенька см. Разин С.Т.
Разин Степан Тимофеевич (ок. 1630—1671), предводитель крестьянского восстания 1670—1671 г.г. — 1, 179; 2, 57, 126.
Разумник-Иванов см. Иванов-Разумник.
Раиса Павловна, сестра Савелия Павловича — друзья З.Н. Райх по Бендерам — 1, 147, 148.
Райх Зинаида Николаевна (1894—1939), жена Есенина в 1917— 1921 гг., с осени 1921 г. студентка Высших театральных мастерских, руководимых В.Э.Мейерхольдом, затем актриса его театра — 1, 145, 146, 147, 148, 149, 150, 151,213, 214, 217, 219, 242, 255, 256.
Райх — Есенина см. Райх З.Н.
Распутин (Новых) Григорий Ефимович (1864/65—1916), авантюрист, фаворит Николая II — 1, 35, 51,53, 131, 132, 133, 134.
Рафаэль Санти (1483—1520), итальянский живописец — 1, 122, 180.
Рачинский Григорий Алексеевич (1859—1939), литератор, переводчик — 1, 242.
Рашель, жена Брагинского Мани-Лейба — 1, 223, 224.
Рембрандт Харменс ван Рейн (1606—1669), голландский живописец — 1, 115.
Ремизов Алексей Михайлович (1877—1957) — 1, 101—102, 140, 181,213.
Репин Илья Ефимович (1844—1930) — 1, 108, 109, 110.
Рерих Николай Константинович (1874—1947), художник — 1, 101.
Рескин Джон (1819—1900), английский писатель, историк и теоретик искусства — 1, 207.
Рильке Райнер Мария (1875— 1926), английский поэт — 1,72, 76.
Роде Адольф Сергеевич (1876—1930), французский ресторатор, до революции владелец ночного ресторана "Вилла Роде" в Петербурге на Черной речке — 1, 133.
Розанов Василий Васильевич (1856—1919), писатель, критик, публицист, философ — 1, 33, 84, 87.
197
Указатель имен
Розанов Иван Никанорович (1874—1959), литературовед, историк русской поэзии — 2, 75.
Романов, владелец меблированных комнат в Петербурге — 1,252.
Роллан Ромен (1866—1944), французский писатель, общественный деятель, ученый-музыковед — 1, 200.
Руже де Лиль Клод Жозеф (1760—1836), французский поэт и композитор, автор ’’Марсельезы” — национального гимна Франции — 2,10.
Рукавишников Иван Сергеевич (1877—1930), писатель — 1, 242.
Руссо Жан Жак (1712—1778), французский писатель и философ — 2, 92.
Рябинин Иван Трофимович (1884—1908), народный сказитель былин — 1, 110, 115.
С., беллетрист — 1, 158, 159.
Савелий Павлович, брат Раисы Павловны — друзья З.Н. Райх по Бендерам — 1, 147, 148.
Садовников Дмитрий Николаевич (1847— 1883), фольклорист, этнограф, поэт — 2, 63.
Садофьев Илья Иванович (1889—1965), поэт — 1, 152.
Сакер Абрам Львович, имеется в виду Сакер Я.Л.
Сакер Фаня Исаковна см. Чацкина С.И.
Сакер Яков Львович (?—1918), предприниматель, муж издательницы журнала "Северные Записки" С.И. Чацкиной — 1,35, 107, 143.
Сакеры — Сакер Я.Л. и Чацкина С.И. — 1, 144.
Сальери Антонио (1750—1825), итальянский композитор — 1, 204.
Самсонов Трофим Петрович (Бабий, 1888—1956), начальник следственного отдела ЧК в 1920—1923 гг. — 1, 151.
Сахаров Александр Михайлович (1894—1952), издательский работник, знакомый Есенина — 1, 253, 254.
Свенцицкий (Свентицкий, 1879—1931), писатель — одна из заметных фигур в русском религиозном возрождении — 1, 49.
Светлов Михаил Аркадьевич (1903—1964), поэт — 1, 152, 249.
Светлов Николай (псевд., наст. фам. Свиньин) — 2, 42—44.
Свирская Мина Львовна (1901—1978) — 1,142—151.
Свифт Джонатан (1667—1745), английский писатель, общественный деятель — 2, 134.
Святополк-Мирский Дмитрий Петрович (1890—1939) — 2, 61— 66.
198
Указатель имен
Северянин (псевд., наст. фам. Лотарев) Игорь Васильевич (1887— 1941), поэт— 1,74, 111; 2, 38.
Сейфуллина Лидия Николаевна (1889—1954), писательница — 1, 250.
Сергеев-Ценский (псевд., наст. фам. Сергеев) Сергей Николаевич (1875—1958), писатель — 1, ПО.
Сергеева Елена, писательница — 1,249.
Сергей Иванович см. Гусев-Оренбургский С.И.
Сережа см. Каннегисер С.И.
Сирин В. см. Набоков В.В.
Скиталец (псевд., наст. фам. и имя Петров Степан Гаврилович, 1869—1941) - 1, 110, 166—170.
Слетов Петр Владимирович (1897—1981), писатель — 1, 249.
Слоним Марк Львович (псевд. Б. Аратов, 1894—1976) — 2, 90— 97.
Слутов П. см. Слетов П.В.
Соболь Андрей (наст, имя Юлий Михайлович, 1888—1926), писатель — 1,69.
Солженицын Александр Исаевич (род. 1918) — 2, 150—151.
Соловьев Владимир Сергеевич (1853—1900), философ — 2, 82.
Соловьев — владелец книжного магазина на Литейном в Петербурге — 1,35.
Сологуб (псевд. наст. фам. Тетерников) Федор Кузьмич (1863— 1927), писатель — 1, 33, 34, 71,90, 93; 2, 82.
Софья Андреевна, см. Толстая-Есенина С.А.
Софья Исааковна, см. Чацкина С.И.
Сосновский Лев Семенович (1886— 1937), публицист и литературный критик — 2, 115, 116, 117.
Спиридонова Мария Александровна (1884—1941), один из лидеров партии левых эсеров — 1,213, 214.
Сталии (Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1879—1953), советский партийный, государственный деятель — 1, 32, 156; 2, 113, 114.
Старцев Иван Иванович (1896—1967), журналист, издательский работник — 2, 83.
Стасов Владимир Васильевич (1824—1906), художественный и музыкальный критик, историк искусства, археолог — 1, 110.
Степун Федор Августович (1884—1965), философ, писатель — 1, 101.
199
Указатель имен
Стравинский Игорь Федорович (1882—1971), композитор, дирижер, эмигрант— 1, 199.
Суриков Василий Иванович (1848—1916), исторический живописец — 2, 106.
Суриков Иван Захарович (1841—1880), поэт — 2, 63.
Танечка, Таня, см. Есенина Т.С.
Тарабукина Екатерина Евгеньевна — машинистка редакции журнала ’’Красная новь’’ — 1, 247.
Тарусский Николай (псевд., наст. фам. Боголюбов Николай Алексеевич (1903—1942), писатель— 1,249.
Татлин Владимир Евграфович (1885—1953), живописец, график, художник-конструктор — 2, 16.
Твен Марк (псевд., наст, имя Сэмюэл Ленгхорн Клеменс, 1835— 1910), американский писатель— 1, НО.
Тимофей, друг детства С.А. Есенина — 1,251.
Тициан (Тициано Вечеллио) (1476/77 или 1480-е г.г. — 1576), итальянский живописец— 1, 122.
Толстая Софья Андреевна — Толстая-Есенина Софья Андреевна (1900—1957), жена С.А. Есенина в 1925 г., внучка Л.Н. Толстого — 1,254,255.
Толстой Алексей Николаевич (1882/1883—1945), писатель — 1, 61, 99, 120, 140, 181, 204; 2, 15—17, 38, 57, 62, 99.
Толстой Лев Николаевич (1828—1910) — 1,85, 170, 219, 244,254; 2,47,58,59, 68,70.
Тредьяковский — Тредиаковский Василий Кириллович (1703— 1768), поэт, филолог — 2, 87.
Троцкий (Бронштейн) Лейба Давидович (1879—1940), советский партийный и государственный деятель первых лет революции, в 1922 г. выслан из СССР - 1,35, 125, 206, 232; 2, 53, 73, 74, 77, 78, 79.
Трубецкой Юрий Павлович (род. 1902) — 1, 152—156.
Трутовский Владимир Евгеньевич (1889—1937), журналист, член партии эсеров — 1,213, 214.
Тургенев Иван Сергеевич (1818—1883) — 2, 70, 71.
Тютчев Федор Иванович (1803—1873) — 1,95; 2, 8, 70.
Тютюнник Ю.О., предводитель одного из петлюровских отрядов на Украине — 1, 121.
Уайльд Оскар Фингал 0‘Флаэрти Уиле (1854—1900), английский писатель, критик — 2, 74.
УспенскийДлеб Иванович (1843—1902), писатель— 1, 134.
200
Указатель имен
Успенский Николай Васильевич (1837—1889), писатель — 2, 70, 71.
Устинов Георгий Феофанович (1888—1932), писатель и журналист — 1, 53, 54, 79, 80.
Устрялов Николай Васильевич (1890—1938) — 2, 73—84.
Файнберг Леонид (наст. фам. псевд. Гребнев Леонид (1897—1972), русско-еврейский поэт — 1, 201, 203, 222, 224, 226, 230, 231, 232.
Фал я см. Хатаева Е.И.
Федин Константин Александрович (1892—1977), писатель — 1, 250.
Федорович Флориан Флорианович (1880?—1929), активный член партии эсеров— 1, 151.
Федотов Павел Андреевич (1815—1852), живописец и график — 1, 118.
Фелица см. Александра Федоровна, российская императрица.
Фет (Шеншин) Афанасий Афанасьевич (1820—1892), поэт — 1, 38; 2, 128.
Фигнер Вера Николаевна (1852—1942), революционерка, народница — 1, 110, 143, 144.
Фидий (нач. 5 в. до н.э.— около 432—431 до н.э.), древнегреческий скульптор — 1, 43.
Филиппов Борис Андреевич (Г. Петров) (1905—1991), писатель, литературовед, с 1945 г. в эмиграции — 1, 79, 80.
Фовицкий Александр Леонидович (1876—1931) — 2, 55—60.
Фор Поль (1872—1960), французский поэт и деятель культуры — 2,21.
Форш Ольга Дмитриевна (1873—1961), писательница — 1, 139.
Фрейд Зигмунд (1856—1939), австрийский психолог, невропатолог, психиатр и психолог, основоположник психоанализа — 1, 78; 2, 107.
Фридман Борис Захарович (Абрам Шахнович), студент Высшего литературно-художественного института им. Брюсова в 1923 г. — 1, 244, 245,246.
Фриче Владимир Максимович (1870—1929), литературовед и искусствовед — 2, 115.
Хатаева Евфалия Ивановна, певица, жена Левина В.М. — 1,208, 210,211,212,217,222.
Хемингуэй Эрнест Миллер (1899—1961), американский писатель, журналист — 2, 132.
201
Указатель имен
Хлебников Велимир (Виктор Владимирович) (1885—1922), поэт — 1, ПО, 111, 123; 2, 108, 136.
Хлопуша (наст, фамилия и имя Соколов Афанасий Тимофеевич; 1714—1774), один из ближайших соратников Пугачева — 1, 223.
Ходасевич Владислав Фелицианович (1886—1939) — 1, 35, 45— 70; 2, 46,69,71,85—87, 107.
Хренов, архитектор— 1, 101.
Цветаева Марина Ивановна (1892—1941) — 1, 105—107; 2, 8—9.
Цензор Дмитрий Михайлович (1879—1947), поэт — 1,89.
Церетели Ираклий Георгиевич (1881—1959), российский политический деятель, один из лидеров меньшевизма, с 1921 г. — эмигрант — 1,212.
Цетлин Михаил Осипович (1882—1945) — 2, 21—23.
Чайковский Петр Ильич (1840—1893), композитор— 2, 105.
Чаплин Чарли Чарлз Спенсер (1889—1977), американский режиссер, актер и сценарист — 1, 121.
Чапыгин Алексей Павлович (1870—1937), писатель— 1,51, 139, 213.
Чацкина Софья Исааковна, издательница журнала ’’Северные записки" в Петербурге (7—1931) — 1, 35, 107, 143.
Челлини, Бенвенуто (1500—1571), итальянский скульптор, писатель — 1, 115.
Чехов Антон Павлович (1860—1904) — 2, 70.
Чириков Евгений Николаевич (1864—1932), писатель, с 1920 г. в эмиграции— 1, 110. х
Чуковский Корней Иванович (Корнейчуков Николай Васильевич, 1882—1969), писатель, литературовед — 1, 109, ПО, 118; 2, 105.
Шаляпин Федор Иванович (1873—1938) — 1, ПО, 132.
Швейцер Альберт (1875—1965), немецко-французский философ-гуманист. теолог, общественный деятель — 2, 136.
Шекспир Уильям (1564—1616) — 1, 115.
Шершеневич Вадим Габриэлевич (1893—1942), поэт и переводчик, один из основателей имажинистского объединения — 1, 78, 118, 121, 149, 150, 151, 152, 161, 214, 215, 236; 2, 18, 30, 109.
Шершеневич Габриэль Феликсович (1863—1912), отец Шерше-невича В.Г. — юрист, профессор гражданского и торгового права Казанского, затем Московского университета, видный член кадетской партии — 1, 161.
Ширяев Борис Николаевич (1889—1959) — 2, 142—149.
202
Указатель имен
Ширяевец (псевд., наст. фам. Абрамов) Александр Васильевич (1887—1924), поэт — 1,66, 67, 175.
Шкловский Виктор Борисович (1893—1984), писатель, литературовед — 1, ПО, 118.
Штейнберг Исаак Захарович (1888—1957), один из лидеров партии левых эсеров, член ее ЦК, эмигрировал в 20-х гг. — 1, 213.
Штейнер Рудольф (1861—1925), немецкий философ-мистик — 1, 131.
Шура, см. Есенина А.А.
Щапов Афанасий Прокофьевич (1830/1831—1876), историк, публицист— 1, 145, 147.
Эйхгорн Герман фон (1848—1918), главнокомандующий германскими войсками на Украине; убит в Киеве 30 июля 1918 г. левым эсером Б.Д. Донским при содействии И.К. Каховской — 1, 220.
Эллис (Кобылинский Лев Львович, 1879—1947), поэт и переводчик, теоретик символизма — 1,71.
Энгельс Фридрих (1820—1895) — 1, 68.
Эрберг (псевд., наст. фам. Сюннерберг) Константин Александрович (1871—1942), поэт, философ — 1, 139.
Эренбург Илья Григорьевич (1891—1967) — 1,140,201; 2,18—20.
Эркин Евсей Давыдович (псевд. Горнев Василий; 1892—?); писатель — 1, 249.
Эрлих Константин, писатель — 1,213.
Юнг Карл Густав (1875—1961), швейцарский психолог — 1,78.
Юрий, см. Есенин Ю.С.
Яблоновский (Снадзский) Александр Александрович (1870— 1934) — 2,52—54.
Яков Львович см. Сакер Я.Л.
Якулсв Георгий Богданович (1884—1928), художник — 1, 117, 243.
Ярмолинский Авраам (Абрам Цаллевич; 1890—1975) — 1, 201, 203, 229—234.
Ясинский Иероним Иеронимович (1850—1931), писатель — 1, 108, 109.
Ясный А. (псевд., наст. фам. и имя Яновский Александр Маркович; 1903—1945), поэт — 1,249.
Ясперс Карл (1883—1969), немецкий философ-экзистенциалист и психиатр — 1, 78.
203
Указатель имен
Яхонтов Владимир Николаевич (1899—1945), артист эстрады, чтец — 1,256.
Яхонтова Марина — Яхонтова Марианна Сергеевна (1904— 1984), писательница — 1, 249.
X., имеется в виду П.А. Харитонов — государственный контролер, родственник поэта Ивнева Р. — 1, 31.
Z см. Клычков С.А.
Лицензия на издательскую деятельность ЛР № 060776 от 25.02.92 г.
Подписано в печать 31.08.93 г. Формат издания 60x88/16.
Бумага офс. Гарнитура Таймс. Печать офсетная. Усл. печ. л. 13. Тираж 3000 экз. Из них 50 экз. нумерованных в твердом переплете. Заказ № 6873. Издательство «Инкон» Ответственный за выпуск О. Л. Бишарев.
125319, Москва, ул. Черняховского, д. 17, кор. 1.
Московская типография № 9 Министерства печати и информации Российской Федерации
109033, Москва, Волочаевская ул. 40.