Homo imperii: История физической антропологии в России (конец XIX - начало XX вв.) - Могильнер М.

Автор: Могильнер М.

Теги: частная антропография этнология отдельные расы расоведение в целом антропология история науки этнография биология человека этническая история

ISBN: 978-5-86793-567-2

Год: 2008

Текст

Марина Могильнер
HOMO IMPERII
История физической антропол
в России
(конец XIX — начало XX в.)

Москва
Новое литературное обозрение
2008

УДК 572.9(091)(47)"185/193")
Б Б К 28.718г(2)6
М 74

Могильнер М.
М 74 Homo imperii: История физической антропологии в России
(конец XIX - начало XX вв.). М.: Новое литературное обозрение,
2008. - 512 с., ил.
В книге М арины Могильнер рассматривается уникальный материал о ста
новлении «неклассической» науки о человеке (его типах, расах, телесном
строении и коллективных особенностях) во второй половине XIX и первой
трети XX столетия. Деятельность Русского антропологического общества,
история основания соответствующих кафедр в университетах, идейные заим
ствования из «колониальной» антропологии и географии, горячие дискуссии
о расовой принадлеж ности и «русской» природе Пушкина и т.д. анализи
руются автором на ф оне споров об этнографическом разнообразии и целост
ности им перии, а также в процессе адаптации антропологии к советским
условиям.
УДК 572.9(091)(47)"185/193")
Б Б К 28.718г(2)6

ISBN 978-5-86793-567-2

Введение
БЫЛА ЛИ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ «РАСА»?
Эта книга —о возникновении и эволюции категории
расы в Российской империи, точнее —о становлении нау
ки физической антропологии в России, о том, какие
основные направления она принимала и на какую куль
турную и политическую роль претендовала. Эта книга —
о людях, которые открыли для себя научное понятие
«раса» и восприняли его как важнейшую категорию ана
лиза российского имперского общества. По сути, это пер
вая история российской антропологической мысли, о
богатстве и разнообразии которой не подозревают не
только современные историки, но и антропологи, изуча
ющие постсоветское (постимперское) пространство, и
даже те, кто пытается найти в «русской расовой теории»
предшественника и вдохновителя современного расового
русского национализма1. Это книга о процессах саморе
гулирования и самореформирования в империи, о преде
лах модернизационных проектов российских интеллекту
алов, о мысленном моделировании массового имперского
общества и о проблемах модерного национализма в импе
рии. Эта версия истории физической антропологии в
имперской ситуации построена вокруг ответов на два
главных вопроса: была ли в Российской империи «раса»
и что означала «раса» по-русски?
1 Откомментированное вне какого бы то ни было исторического контекста
переиздание работ некоторых российских физических антропологов, осу
ществленное современными приверженцами расового русского национа
лизма, при всем ж елании нельзя отнести к исследовательскому жанру.
Это —идеологический проект, который интересен только в свете изуче
ния идейного пространства современной России. См.: Русская расовая тео
рия до 1917 года. Сборник оригинальных работ русских классиков / Под
ред. В.Б. Авдеева. М., 2002.

Введение

Российская империя —бескрайняя, плохо структуриро
ванная, представлявшая собой относительно слабо упоря
доченное объединение земель, юрисдикций, народов
(что нашло отражение и в механическом перечислении
многочисленных старинных именований в титуле рос
сийского императора) —казалась просвещенным совре
менникам, как и многим сегодняшним историкам, архаич
ной и отсталой. Уместна ли в такой империи «раса» —
одна из ключевых категорий западной модерности и за
падного империализма, позволявшая легитимировать
новые социальные стратификации внутри посттрадиционных обществ и «отстранять» (делая возможным прямое
насилие и символическое манипулирование) коло
ниальных «других»?1 Российская империя, не знавшая
классического заморского колониализма и с опозданием
вступившая на путь своеобразной и ограниченной модер
низации, описывала себя в категориях династической
1 И сторию «расы» в европейском контексте см. в: Stocking George W. Race,
Culture, and Evolution: Essays in the History of Anthropology. New York, 1968;
Ibid. Victorian Anthropology. New York, London, 1987; Burke,J. The Wild Man’s
Pedigree: Scientific Method and Racial Anthropology / / The Wild Man Within:
An Image in Western Thought from th e Renaissance to Romanticism / Ed. by
E. Dudley and M. Novak. Pittsburgh, 1972. P. 259—280; Stepan Nancy. The Idea
o f Race in Science: G reat B ritain 1800—1960. O xford, 1982; Mosse George.
Toward the Final Solution: A History o f European Racism. Madison, Wis., 1985;
Bones, Bodies, Behavior: Essays on Biological Anthropology / Ed. by G.W. Jr.
Stocking. Madison, Wis., 1988; Barkan Elazar. The Retreat of Scientific Racism.
Changing Concepts of Race in Britain and the United States Between the World
Wars. Cambridge; NY, 1992; Weindling Paul. Health, Race and German Politics
between National Unification and Nazism, 1870—1945. Cambridge; New York,
1989; Smith W. Politics and the Science o f Culture in Germany, 1840—1920. New
York, 1991; Todorov Tz. O n H um an Diversity. Nationalism, Racism, and Exo
ticism in French Thought. Cambridge, Mass., 1993; EfronJohn M. Defenders of
the Race. Jewish Doctors and race Science in Fin-de-Siecle Europe. New Haven,
1994; Gellner E. Anthropology and Politics. Revolutions in the Sacred Grove.
Oxford, 1995; Fieldwork and Footnotes: Studies in the History o f European
Anthropology / Ed. by Hans Vermeulen, A rturo Roldan. London; New York,
1995; Wordly Provincialism: German Anthropology in the Age o f Empire / Ed.
by Glenn H. Panny and Matti Bunzl. A nn Arbor, 2003; Staum Martin. Nature and
N urture in French Ethnography and Anthropology, 1859—1914 / / Journal o f
the History o f Ideas. 2004. Vol. 65. №. 3. P. 475—495; Barth Fredrik, Gingrich
Andre, Parkin Robett, Silverman Sydd. O ne Discipline, Four Ways: British, German,
French, and American Anthropology. T he Halle Lectures. Chicago, 2005, и
многие другие.

Была ли в Российской империи «раса»?

власти, романтического национализма и одновременно —
имперской гражданской лояльности, коллективного подданничества, «обрусения» и т.п. Согласно доминирующей
в историографии точке зрения,
расовая парадигма не только не смогла закрепиться в России
конца XVIII —начала XIX в., но важность категории этничности
была усилена благодаря адаптации понятия «народность» как
маркера этничности. Глубоко укорененная в м ировоззрении
романтического идеализма, «народность» представляла модель
этничности, которая была одновременно эссенциалистской —
выводимой из понятия неизменной идентичности —и в то же
время скорее культурной, нежели биологической по своим про
явлениям. Пожалуй, в этом кроется одна из причин ограничен
ной восприимчивости России (с некоторыми значимыми ис
ключениями) к западноевропейской увлеченности расой1.

Даже антисемитизм в России начала XX века многие
исследователи не склонны считать «расовым»2. Историо
графические дискуссии последнего времени, направлен
ные на «нормализацию» истории России, привели к отка
зу от жестких противопоставлений России и Запада как
аномалии и нормы; критике подверглась парадигма «осо
бого пути». Исследователи обратились к сюжетам, связан
ным с попытками людей прошлого переосмыслить импе
рию как «современное», жизнеспособное государство,
1 Knight Nathaniel. Ethnicity, Nationalism and the Masses: Narodnost’and Moder
nity in Im perial Russia / / Russian Modernity: Politics, Knowledge, Ptactices
/ Ed. by David L. Hoffman and Yanni Kotsonis. New York, 2000. P. 57—58.
2 Наиболее аргументированное изложение этой позиции, содержащее так
же анализ соответствующей историографии, см. в: Weinerman Eli. Racism,
Racial Prejudice and Jews in late Imperial Russia / / Ethnic and Racial Studies.
1994. Vol. 17. №. 3. P. 442—495. Противоположная тенденция, проблематизирующая расу в контексте российской еврейской истории, представлена
в работах: Rogger Hans. Jewish Policies and Right-Wing Politics in Im perial
Russia. Berkeley, 1986; Avrutin Eugene M. Racial Categories and the Politics o f
(Jewish) Difference in Late Im perial Russia / / Kritika. 2007. Vol. 8. №. 1
P. 13—40; Могилънер М. Еврейская антропология в России в контексте ев
ропейских расовых исследований / / И стория и культура российского и
вос точноевропейского еврейства: Н овые источники, новые подходы /
Под ред. О. Будницкого и др. М., 2004. С. 116—143.

Введение

способное реагировать на вызовы модернизации и выра
батывать эффективные практики управления различия
ми. Тем не менее отношение к категории расы в россий
ском контексте, несмотря на оживление интереса к этому
феномену, особенно среди специалистов по истории со
ветского периода1, и по сей день остается элементом ис
торического дискурса Sonderweg («особого пути»), фикса
ции на уникальности «имперской архаики» и в конечном
итоге концептуальной «ориентализации» России. Это
положение во многом объясняется крайней переменчи
востью культурной дистанции, которую теоретически
должна объективизировать и фиксировать категория
«расы»: трудно провести непроходимую грань между
«русскими» и «инородцами», которые на протяжении
столетий находились в ситуации интенсивного культур
1 В качестве примера новейших дискуссий о российском/советском «ори
ентализме», колониализме/постколониализме и расизме см.: See: Russia’s
Orient: Im perial Borderlands and Peoples, 1700—1917 / Eds. by D. Brower,
E. Lazzerini. B loom ington and Indianapolis, 1997; Clay C. Russian E thno
graphers in the Service of Empire, 1856—1862 / / Slavic Review. 1995. Vol. 54.
№ 1. P. 45—61; Knight N. G rigor’ev in O renburg, 1851—1862: Russian O rien
talism in the Service o f Empire? / / Slavic Review. 2000. Vol. 59. № 1. P. 74—
100; дискуссионный раздел «Ex Tempore: Orientalism and Russia»: Khalid A.
Russian H istory and th e D ebate over O rientalism ; Knight N. O n Russian
Orientalism: A Response to Adeeb Khalid; Todorova M. Does Russian O rien
talism Have a Russian Soul? A C ontribution on the Debate between Nathaniel
Knight and Adeeb Khalid. / / Kritika. 2000. Vol. 1. № 4. P. 691-728; M oder
nization of Russian Empire and Paradoxes of Orientalism: Schimmelpenninck van
der Oye D. A Subtle M atter —Orientalism; Эткинд А. Бремя бритого челове
ка, или внутренняя колонизация России; Knight N. Was Russia its own Orient?
Reflections on th e C ontributions o f Etkind and Schim m elpenninck o n the
Debate on Orientalism; Кэмпбелл E. К вопросу об ориентализме в России (во
вторй пол. XIX —нач. XX вв.) / / Ab Imperio. 2002. № 1. Р. 239—311; мате
риалы дискуссии: Weitz Е. Racial Politics w ithout th e C oncept o f Race:
Reevaluating Soviet Ethnic and N ational Purges; Hirsch F. Race w ithout the
Practice of Racial Politics; Weiner A. N othing b u t Certainty; Lemon A. Without a
«Concept»? Race as Discursive Practice; Weitz E. O n C ertainties and Ambi
valences: Reply to My Critics / / Slavic Review. 2002. Vol. 61. Ne 2. P. 1—85. См.
также форум «The M ultiethnic Soviet U nion in Comparative Perspective»:
Khalid A. Backwardness and the Quest for Civilization: Early Soviet Central Asia
in Comparative Perspective; Edgar Adrienne. Bolshevism, Patriarchy, and the
Nation: T he Soviet «Emaneiaption» o f Muslim W omen in Pan-Islamic P er
spective; Bitotmn Peter A. Cultural Diversity and the Interwar Gonjuncture:Soviet
Nationality Policy in its Comparative Context; Beisdnger Mark 11 Soviet Empire
as «Family Resemblance» / / Slavic Review. 2006. Vol. 65. № 2. P. SSI—903.

Была ли в Российской империи «раса»?

ного контакта (подразумевающего войны, экономичес
кую кооперацию, миссионерскую деятельность, смешан
ные браки и ассимиляцию в том и в другом направлении).
Столь же сложно причислить к двум противоположным
политическим классам (а значит, потенциальным «социа
льным расам» господ и подчиненных) не вполне сформи
ровавшийся слой professions (а также предпринимателей)
и пролетариат, оказывавшихся по отношению к самодер
жавию в общем (пусть и очень широко определяемом)
оппозиционном лагере. Зато вплоть до XX века в России
сохранялась фундаментальная культурная дистанция меж
ду сословной и культурной элитой и крестьянами (состав
лявшими абсолютное большинство населения страны),
что препятствовало внутренней гомогенизации социаль
ной «массы», необходимой для представления народного
«тела» как расы и т.п.
Но даже если признать справедливость сказанного, ис
тория Российской империи, особенно после реформ
1860-х годов, интересна именно тем, что она принци
пиально не описывается каким-то одним доминантным
нарративом: ни традиционалистским, ни модернизационным, ни «полумодернизационным», ни национализирую
щим, ни «революционным». Чрезвычайно динамичный
позднеимперский период, сохраняя «пережитки» импер
ской архаики, постоянно вырабатывал новые формы
политической, общественной и культурной жизни. Рос
сия отвечала во многом на те же вызовы, на которые ре
агировали европейские общества. Более того, образован
ные россияне отождествляли определенные ситуации как
проблемные, поскольку воспринимали себя в общеевро
пейском контексте, интериоризировали европейский
опыт и потому находили в России те же проблемы, что и
на Западе. Интеллектуальная элита России не могла не
заметить и не отреагировать на появление «расы» как
категории научного и политического языка. Тем более
что, как и на Западе, в России основой для становления
новой научной теории являлся кризис классической евро
пейской гуманистической традиции.

Введение

В течение многих веков европейцы воспринимали куль
туру как собрание текстуальных памятников, которые
подлежали интерпретации в рамках собственно европей
ской интеллектуальной и духовной традиции. Именно
способность приобщиться к этой текстуальной традиции,
включенность в нее отличали «человека культуры»1. В
более позднем романтическом варианте гуманистической
парадигмы, который в XIX веке безусловно разделяли
образованные россияне, народы и континенты объединя
лись в органические культурные миры и воплощали со
бой абстрактные философские принципы. Так, непосред
ственным впечатлениям Александра Герцена о Казани —
одном из многоэтничных и поликонфессиональных горо
дов Российской империи —предшествовало универсаль
ное по своей природе «знание», согласно которому Ка
зань должна была быть «местом встречи и свидания двух
миров», двух абстрактных начал:
западное и восточное... здесь они от беспрерывного действия
друг на друга сжались, сдружились, начали составлять нечто
самобытное но характеру. Далее на восток слабеет начало ев
ропейское, далее на запад мертвеет восточное начало...2

Этот вычленяющий идеальные начала в реальном мно
гообразии мира взгляд, восходивший к культурным образ
цам восприятия XVIII века (недаром в качестве эпиграфа
к процитированному «Письму из провинции» Герцен
использовал казанские наблюдения Екатерины II, адре
1 Ср.: «...Основываясь на переопределении "нации” в контексте Просвеще
ния как согласованной традиции верований и обычаев, часто совпадавших
с печатным наследием, многие ученые вообще отказывались видеть в “при
митивных” сообществах какие-либо “нации”. Как писал Бюффон, “любая
нация, не имеющая системы управления, законов, правителя или регуляр
ного общества, —еще менее нация, нежели неуправляемое сборище неза
висимых варваров, каждый из которых подчиняется только своим страс
тям”». (Hudson Nicholas. From «Nation» to «Race»: T he O rig in o f Racial
Classification in Eighteenth-Century Thought / / Eighteenth-Centurv Studies
1996. Vol. 29. № 3. P. 247-264, здесь P. 256).
8 Герцен А. Письмо из провинции (1863) / / Собр. соч.: В 30 т. М., 1954. Т. 1.
С. 132.

Была ли в Российской империи «раса»?

сованные Вольтеру)1, в России, как и повсюду в Европе,
постепенно сменялся взглядом более инструментальным,
практически ориентированным. Люди все активнее пере
мещались внутри собственных государств и между страна
ми и континентами, торговали, проповедовали, завоевы
вали и покоряли заморские колонии и новые земли, т.е.
лично сталкивались с представителями других народов и
культур. Параллельно урбанизировались собственно
европейские общества, менялся географический и куль
турный ландшафт, больше не воплощавший для людей
стабильность и неизменность; традиционная система со
словий сменялась новыми иерархиями, что требовало пе
ресмотра внутренних культурных границ. В ситуации де
сакрализации традиционной власти возрастала роль
образования, рационального точного знания, которое
напрямую противопоставлялось традиции, культурному
элитизму, непрактичному абстрактному образованию.
Все это вместе в конечном счете привело к кризису гума
нистического воображения, конструировавшего европей
скую идентичность в качестве субъекта текста, языка и
исторического ландшафта. Биологические константы в
новой ситуации казались более устойчивыми и очевидны
ми, нежели универсальные культурные категории2.
Новая реальность нуждалась в переопределении границ
«культуры» и в знаниях о человеке и обществе, не опо
средованных текстами. В этих условиях наука антрополо
гия обратилась к изучению тех, кто ранее находился за
пределами «культуры» как внутри Европы, так и вне ее.
Основатели Берлинского антропологического общества
именно так понимали свою миссию, когда разъясняли
министру культуры Пруссии:
1 (Je suis en Asie! Catherine II a Voltaire, de Gasan.) Там же. С. 132.
2 Научный ф он распрост ранения идей евгеники (и биологии вообще при
менительно к человеческим сообществам) освещен в недавней моногра
ф ии Э. Колчинского: Колчинский ЭМ. Биология Германии и России—СССР
в условиях социально-политических кризисов первой половины XX века.
СПб., 2007. Я признательна А. Дмитриеву за то, что он обратил мое вни
мание на эту работу.

Введение

Наука, выдвинутая потребностями и рожденная тенденциями
нашего времени, —это наука о человеке в том смысле, который
ранее не был знаком естественным наукам с их индуктивным
методом. Она не могла практиковаться до тех пор, пока совре
менные путешествия первооткрывателей не позволили доста
вить необходимый сравнительный материал из недавно откры
тых регионов мира1.

Берлинские антропологи отождествляли в качестве
научной программы современности добывание точных
знаний о всех народах мира. Их наука принадлежала к
разряду «естественных» не только потому, что обраща
лась к «естественным» или «примитивным» народам, —
универсальный метод антропологии предполагал изуче
ние всего человечества эмпирически и индуктивно. Как
выразился берлинский антрополог Адольф Бастиан, один
из тех, кто создавал новую антропологическую парадиг
му, соотнося ее со «старой» гуманистической.
стрелка часов истории указывает на время, когда естественно
научный метод... должен быть приложен... к тому, что состав
ляло содержание гуманитарных дисциплин, т.е. к гуманисти
ческим исследованиям2.

Теория Дарвина стала основой научного языка антро
пологической парадигмы, при этом решив проблему адап
тации в новую научную модель историзма гуманистов и
придав «антропологии смысл и направление»3. Дарви
низм позволил на методологическом уровне соединить
историю и естествознание и создать новое научное обо
снование идеи прогресса человеческого развития. Как
писал Ф. Энгельс в конце XIX века, «в новейшее время
закладываются основы так называемой (неудачно) ант
1 Ц ит по: Zimmerman Andrew. A nthropology and A ntihum anism in Im perial
Germany. Chicago. 2001. P. 6—7.
2 Там же. С. 6.
3 Ackerknecht Erein H. Rudolf Virchow / / Ackerknecht Erwin H. Rudolf Virchow
and Virchow-Biblioghraphie 1843—1901/ Ed. b y j. Schwalbe. New York, 1981.
P. 199.

Была ли в Российской империи «раса»?

ропологии, опосредствующей переход от морфологии че
ловека и его рас к истории»1. Этот переход осуществлял
ся в условиях трансформации старых социальных иерар
хий, что способствовало вытеснению моралистических
представлений о «чистой» аристократической крови и
хорошем аристократическом воспитании «точными»
биологическими концептами общественной стратифи
кации2. Как емко выразился Пол Вейдлинг, «индиви
дуальность потеснили из сферы морали и переопредели
ли в научных терминах, включив индивидуума в понятие
“расы” (категории, равноценной биологическому виду)»3.
Соответственно материалистически ориентированные
медики и биологи, практиковавшие антропологию в сере
дине XIX века, старательно дистанцировались от филоло
гов, конструировавших языковые семьи на культурных
основаниях, и от этнографов, изучавших культурные раз
личия (особенно между «примитивными» культурами и
европейской цивилизацией)4. Лидер французской физи
ческой антропологии, Поль Брока, исходил из того, что,
«пытаясь добраться до истоков наших рас и языков, фи
лологи до сих пор находились в сфере вероятности...», в
то время как метод его науки являлся более универсаль
ным и объективным5. Появившийся в 1850-х годах трак
тат Ж озефа Артура де Гобино6, постулировавший изна
чальное неравенство рас и преимущество «арийской
расы», прозвучал как вызов либеральным подходам мно
1 Энгельс Ф. Диалектика природы. М., 1950. С. 146.
2 См. статью о терм ине «раса»: Conze W. Rasse / / G eschichtliche G rundbergriffe / Hg. von B runner O., Conze W. and Kosseleck R. Bel. V. Stuttgart,
1984. S. 207—219. См. также: Stepan N. The Idea o f Race in Sicence.
3 Weindling Paul. Health, Race and German Politics. P. 49.
4 Там же. P. 50—51; Poliakov L. The Arian Myth. A History of Racist and Nationalist
Ideas in Europe. London, 1974; HarveyJ. Evolutionism Transformed: Positivists
and Materialists in the Societe d ’Anthropobgie de Paris from Second Empire to Third
Republic / / The W ider Domain of Evolutionary Thought / Ed. by D. Oldroyd,
J. Langham. D ordrecht, 1983. P. 289—310; HammondM. Anthropology as a Wea
pon of Social Combat in the Late Nineteenth-century / / Journal o f th e History
o f the Behavioral Scince. 1980. Vol. 16. P. 118—132идр.
5 Цит, по: Поляков Лев. Арийский миф. Исследование и с т о к о е расизма. СПб.,
1996. С. 275.
6 de Gobineau М. A. Essai sur l’inegalite des races humaines. Paris, 1853—1855.
4 vis.

Введение

гих европейских физических антропологов1, которые
противопоставляли эксклюзивности гуманистической
перспективы демократизм научной антропологической
парадигмы на уровне теории (в плане универсального
метода) и практик научной социализации. Этот демокра
тизм являлся следствием презумпции общности проис
хождения человечества из одного вида и универсализма
естественно-научного языка его описания —в отличие от
полигенистской теории происхождения рас и от диффе
ренцирующего и классифицирующего языка культурного
описания и гуманитарных научных дефиниций.
Роберт Джерейси, проанализировавший именно куль
турные (этнографические, лингвистические) дефиниции
в российском позднеимперском контексте, предположил,
что «удачной интеграции Российской империи в согласо
ванное и осмысленное целое препятствовала не только
географическая, историческая и культурная сложность
региона, но и —что, возможно, было еще более важным —
неопределенность и противоречивость того, как россия
не решали задачу выработки самоопределения»2. Этот
вывод, безусловно, можно отнести не только к Российс
кой империи3. Язык физической антропологии, по идее,
1 Harvey J. Races Specified. Evolution T ransform ed: th e Social C ontext of
Scientific Debates Originating in the Societe d ’Antkropologie de Paris / Ph.D thesis,
Harvard University, 1983; Mosse G. L. Toward the Final Solution. A History of
European Racism. P. 50—62. Даже после поворота научной (и не только)
общественности к идеям Гобино в 1890-х годах такие ведущие немецкие
антропологи, как Вирхов или Ранке, оставались критиками арийской ра
совой теори и. См. подробнее: Weindling Paul. H ealth, Race an d G erm an
Politics. P. 52 и др.
a Geraci Robert P. Window on the East. National and Im perial Identities in Late
Tsarist Russia. Ithaca and London, 2001. P. 11
3 См., например: Lebavics Herman. True France: The Wars over Cultural Identity,
1900—1945. Ithaca, 1992; Tensions of Empire: Colonial Cultures in a Bourgeois
W orld / Ed. by Frederick C ooper and A nn Laura Stoler. Berkeley, 1997; Bettes
Raymond F. Assimilation and Association in French Colonial Theory, 1890—1914.
New York, 1961; Герасимов И., Глебов С., Каплуновский А., Могилънер М., Семенов
А. В поисках новой имперской истории / / Новая имперская история пост
советского пространства (Библиотека журнала «ЛЬ Im perio») / Под ред.
И. Герасимова, С. Глебова и др. Казань, 2004. С. 7—32. Тем не менее Ю рий
Слезкин предположил, что проблемы научного определения границ русско
сти и не-русскости были несопоставимы с аналогичными европейскими

Была ли в Российской империи «раса»?

должен был разрешить указанную задачу, лишив катего
рии самоопределения и описания «других» субъективно
сти, амбивалентности, неопределенности и противоречи
вости. Однако, двигаясь в этом направлении, физическая
антропология в то же время создавала новые и гораздо
более «объективные» (по сравнению с гуманистически
ми) основания для конструирования различий —в том
числе внутри самой Европы, внутри некогда единого про
странства «культуры». При этом и унифицируя, и разде
ляя, физическая антропология все равно воплощала па
фос современности, инструментализм рационального
знания. Ее основная категория —«раса», по словам Нэй
ла МакМастера, стала «доминирующей эпистемологией,
инструментом, вскрывающим любой мыслимый соци
альный, культурный и политический феномен...»1.
Россия в этом смысле вовсе не была исключением, по
скольку —пусть и с запозданием, и в своеобразных фор
мах —испытывала те же структурные трансформации,
что и европейские общества. Особенно резкие перемены
породили реформы середины XIX века, которые пробу
дили в самых разных слоях населения ожидания серьез
ных изменений и стимулировали размышления о будущем
«общества» (где традиционные сословные разделения
лишались своей экономической основы) и о роли го
сударства, радикально вмешивающегося в ход «естествен
ного» общественного развития. Реформы, логика раз
ворачивания которых довольно скоро испугала иниции
ровавшую их власть, тем не менее создали иллюзию того,
что для управления обновленной страной понадобятся
новые, настоящие знания о населении, о законах общепроблемами: «Конечно, проблемы были вполне узнаваемыми: так, Брита
ния и Англия воспринимались в качестве синонимов; франки и галлы все
еще спорили о том, кто от кого происходит; и далеко не все, говорившие на
кастильском, знали, что на самом деле говорят на испанском языке. И все
же задача, перед которой стояла Россия, казалась особенно трудно разре
шимой. Получалось, что большая часть ее “сакральной" внутренней терри
тор и и (хартленда) состоит из “окраин”». (Slezkine Yuri. N aturalists Versus
Nations: Eigteenth-C entury Russian Scholars C onfront E thnic Diversity / /
Representations. 1994. Vol. 47. Summer. P. 170—195, здесь P. 190).
1 MacMaster Neil. Racism in Europe. 1870—2000. New York., 2001. P. 14.

Введение

гих европейских физических антропологов1, которые
противопоставляли эксклюзивности гуманистической
перспективы демократизм научной антропологической
парадигмы на уровне теории (в плане универсального
метода) и практик научной социализации. Этот демокра
тизм являлся следствием презумпции общности проис
хождения человечества из одного вида и универсализма
естественно-научного языка его описания —в отличие от
полигенистской теории происхождения рас и от диффе
ренцирующих) и классифицирующего языка культурного
описания и гуманитарных научных дефиниций.
Роберт Джерейси, проанализировавший именно куль
турные (этнографические, лингвистические) дефиниции
в российском позднеимперском контексте, предположил,
что «удачной интеграции Российской империи в согласо
ванное и осмысленное целое препятствовала не только
географическая, историческая и культурная сложность
региона, но и —что, возможно, было еще более важным —
неопределенность и противоречивость того, как россия
не решали задачу выработки самоопределения»2. Этот
вывод, безусловно, можно отнести не только к Российс
кой империи3. Язык физической антропологии, по идее,
1 Harvey J. Races Specified. Evolution T ransform ed: th e Social C ontext o f
Scientific Debates Originating in the Societe d ’Antkropologie de Paris / Ph.D thesis,
Harvard University, 1983; Mosse G. L. Toward the Final Solution. A History of
European Racism. P. 50—62. Даже после поворота научной (и не только)
общественности к идеям Гобино в 1890-х годах такие ведущие немецкие
антропологи, как Вирхов или Ранке, оставались критиками арийской ра
совой теории. См. подробнее: Weindling Paul. H ealth, Race an d G erm an
Politics. P. 52 и др.
2 Geraci Robert P. Window on the East. National and Imperial Identities in Late
Tsarist Russia. Ithaca and London, 2001. P. 11
s См., например: Lebovics Herman. True France: The Wars over Cultural Identity,
1900—1945. Ithaca, 1992; Tensions of Empire: Colonial Cultures in a Bourgeois
W orld / Ed. by Frederick Cooper and A nn Laura Stoler. Berkeley, 1997; Bettes
Raymond F. Assimilation and Association in French Colonial Theory, 1890—1914.
New York, 1961; Герасимов И., Глебов С., Каплуновский А., Могильнер М., Семенов
А. В поисках новой имперской истории / / Новая имперская история пост
советского пространства (Библиотека журнала «АЬ Im perio») / П од ред.
И. Герасимова, С. Глебова и др. Казань, 2004. С. 7—32. Тем не менее Ю рий
Слезкин предположил, что проблемы научного определения границ русско
сти и не-русскости были несопоставимы с аналогичными европейскими

Была ли в Российской империи «раса»?

должен был разрешить указанную задачу, лишив катего
рии самоопределения и описания «других» субъективно
сти, амбивалентности, неопределенности и противоречи
вости. Однако, двигаясь в этом направлении, физическая
антропология в то же время создавала новые и гораздо
более «объективные» (по сравнению с гуманистически
ми) основания для конструирования различий - в том
числе внутри самой Европы, внутри некогда единого про
странства «культуры». При этом и унифицируя, и разде
ляя, физическая антропология все равно воплощала па
фос современности, инструментализм рационального
знания. Ее основная категория —«раса», по словам Нэй
ла МакМастера, стала «доминирующей эпистемологией,
инструментом, вскрывающим любой мыслимый соци
альный, культурный и политический феномен...»1.
Россия в этом смысле вовсе не была исключением, по
скольку —пусть и с запозданием, и в своеобразных фор
мах —испытывала те же структурные трансформации,
что и европейские общества. Особенно резкие перемены
породили реформы середины XIX века, которые пробу
дили в самых разных слоях населения ожидания серьез
ных изменений и стимулировали размышления о будущем
«общества» (где традиционные сословные разделения
лишались своей экономической основы) и о роли го
сударства, радикально вмешивающегося в ход «естествен
ного» общественного развития. Реформы, логика раз
ворачивания которых довольно скоро испугала иниции
ровавшую их власть, тем не менее создали иллюзию того,
что для управления обновленной страной понадобятся
новые, настоящие знания о населении, о законах обще
проблемами: «Конечно, проблемы были вполне узнаваемыми: так, Брита
ния и Англия воспринимались в качестве синонимов; франки и галлы все
еще спорили о том, кто от кого происходит; и далеко не все, говорившие на
кастильском, знали, что на самом деле говорят на испанском языке. И все
ж е задача, перед которой стояла Россия, казалась особенно трудно разре
шимой. Получалось, что большая часть ее “сакральной” внутренней терри
тори и (хартленда) состоит из “окраин”». (Slezkine Yuri. N aturalists Versus
N ations: E igteenth-C entury Russian Scholars C onfront Ethnic Diversity / /
Representations. 1994. Vol. 47. Summer. P. 170—195, здесь P. 190).
1 MacMaster Neil. Racism in Europe. 1870—2000. New York., 2001. P. 14.

Введение

ственного, экономического и политического развития.
Освобожденные из крепостной зависимости крестьяне
вливались в «общество», меняя его очертания, заставляя
лидеров общественного мнения размышлять в протонациональных категориях, описывающих единое нацио
нально-государственное тело. Несоответствие реального
протекания реформ и государственной политики ожида
ниям мобилизованной и вдохновленной реформами «об
разованной общественности» обостряло ощущение ар
хаичности имперской государственной структуры и
имперского общества. Новое знание об имперском чело
веческом разнообразии или о природе гомогенного и гар
моничного национального организма, созданное в рам
ках передовой науки своего времени —физической антро
пологии, казалось в этих условиях не просто адекватным
ответом на кризис старого режима, но и буквально рецеп
том модернизации империи.
Г1с>являвшиеся начиная с XVIII века типологии и этно
графические описания народов России, подобно всем
таксономическим просвещенческим проектам, направ
ленным на упорядочивание и рационализацию видимой
беспорядочности бытия (вроде зоологической системы
Карла Линнея), не подрывали и не опровергали существу
ющий миропорядок. Они фиксировали сущности, давали
им имя, каталогизировали знание, утверждая приори
теты просвещения и осмысленного восприятия реаль
ности. здесь и сейчас. Новый язык физической антропо
логии самим фактом переосмысления разнообразия в
точных, математически верифицируемых, объективных
категориях универсальной науки позволял осуществить
революционный акт переописания. Фактически этот
язык позволял пересоздавать мир на основе рационально
го знания —не описательного, а «точного», недоступно
го во всей полноте случайному наблюдателю, без специ
альной подготовки, вне особой процедуры исследования.
Специалисты, умевшие видеть и анализировать эти скры
тые от профанного взгляда законы развития, могли пред

Была ли в Российской империи «раса»?

лагать рецепты правильного, профессионального и адек
ватного управления человеческими обществами.
Категория расы стала появляться в российских слова
рях начиная с 1860-х годов1, выступая как синоним широ
ко употреблявшегося понятия «племя», описываемого
через внешние биологические показатели —цвет кожи,
волос и глаз, форму носа и рост. «Раса» как синоним «пле
мени» была просто более современным проявлением
просвещенческой таксономической традиции, скрупулез
но фиксировавшей различия, но оперировавшей культур
ными, а не биологическими иерархиями. Однако с конца
XIX века ставшие обязательными словарные статьи о
«расе», теперь писавшиеся ведущими российскими спе
циалистами в области физической антропологии, уже не
воспроизводили описательную просвещенческую таксо
номию, но развивали аналитический дискурс «строго
научного» изучения и систематизации человеческих рас.
Первый профессор по кафедре антропологии в России,
Дмитрий Анучин, со страниц «Энциклопедического сло
варя» Ф.А. Брокгауза и И.Е. Ефрона авторитетно пояс
нял, что расы —это «породы человечества»; что челове
чество всегда стремилось осмыслить очевидные расовые
различия, но успеха добилось лишь с появлением науч
ных классификаций, основанных на системе антрополо
гических признаков; что «расовые признаки не совпада
ют с племенными или национальными...»; что научное
мировоззрение признает в качестве верной моногеническую (т.е. от общего предка) теорию происхождения рас
и что, наконец, расы с ходом истории медленно изменя
ются, а «со временем многие расовые типы совершенно
вымрут...»2. Подобные словарные статьи сами по себе
свидетельствуют лишь о том, что со второй половины
1 Е. Аврутин обнаружил этот термин в двух популярных в свое время слова
рях: Н астольный словарь для справок по всем отраслям знания. (С П б1864. Т. 3. С. 269); и Русский энциклопедический словарь. (СПб., 1875. Т. 1,
ч. 4. С. 90). См.: Avrutin Eugene М. Racial Categories and the Politics o f (Jewish)
Difference in Late Imperial Russia. P. 21.
2 Анучин Д. Расы / / Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.Е. Еф
рона. Т. 26, пол) том 51. СПб., 1899. С. 356—360.

Введение

XIX века «раса» в России признавалась важной категори
ей, структурирующей реальность, и феноменом, тре
бующим научного разъяснения. Ограниченный вариант
«истории понятий» (Begriffsgeschichte), сводящийся к
анализу словарных толкований расы, не приведет нас
дальше этого вывода. Мы так и не поймем, как, кем и,
главное, зачем использовалась «раса» в политике, культу
ре, науке, были ли словарные статьи результатом актив
ной общественной жизни этого понятия в России, либо
редакторы энциклопедий просто ориентировались на
западные образцы. Даже реконструкция истории оставав
шейся до сих пор совершенно неизученной российской
физической антропологии не позволит ответить на весь
спектр вопросов, касающихся «российской расы», если
эта история окажется «просто» описанием формальных
институтов и научных публикаций по антропологии.
Физическая антропология была молодой наукой, она
пробивала себе дорог)' в устоявшемся академическом
сообществе, параллельно мобилизуя профессиональную
общественность, эксплуатируя массовый интерес к экзо
тическим народам и культурам и национальные сантимен
ты, направленные на собственную культуру. Повсеместно
антропологическая институционализация опиралась на
взаимодействие академической науки и общественного
активизма, подчеркивая современность и востребован
ность нового знания. Поэтому и изучаться она должна не
как формальная история науки, но история формирова
ния и развития антропологической парадигмы.
В 1960-х годах Томас Кун впервые предложил термин
«парадигма» и модель парадигмальных революций (сме
няющих этапы нормализации и кризиса науки) для объяс
нения процесса научного развития1. В его понимании
научная революция, как основной и единственный меха
1 Kulm Tomas S. The Structure o f Scientific Revolutions. Chicago, 1962; 1970
(2nd edition). Обычно исследователи обращаются именно ко второму изда
нию, содержащему Postscript 1969, в котором Кун, в частности, рассуждает
о концепции «парадигмы», считая ее наименее понятым читателями аспек
том теории «научных революций».

Была ли в Российской империи «раса»?

низм научного развития, не «вызревала» в предыдущем
этапе, но, напротив, отменяла прежний «миропорядок»
науки посредством «переключения [научного сообще
ства] на другие проблемы, требующие научного осмыс
ления, и на другие стандарты, на основании которых
профессиональная среда определяет, что считать прием
лемой проблемой или легитимным вариантом ее раз
решения»1. Феномен подобного радикального «пере
ключения» проблемного регистра и научных групповых
практик Кун описал с помощью заимствованного из фи
лологии термина «парадигма». Таким образом, куновская
«парадигма» как социологический концепт соединила в
себе научные теории, образовательные практики и дру
гие механизмы передачи знания, варианты научной со
циализации, формирующие способность опознавать
нечто как научную проблему, в единую модель науки как
исторического процесса, протекающего в данном конкрет
ном научном сообществе. Именно в силу широты и сложно
сти динамического единства, описываемого термином
«парадигма», этот термин —не сводимый ни к «теории»,
ни к «мировоззрению», ни к «дисциплинарной матри
це»2—остался в социологии научного знания одним из
наиболее амбивалентных3и в то же время наиболее попу
лярных понятий4. Самые разные попытки пересмотреть
1 Kuhn Tomas S. The Structure o f Scientific Revolutions. Chicago, 1962; 1970
(2nd edition). P. 6.
2 Термин, появившийся в Постскриптуме 1969, для разъяснения смысловой
нагрузки «парадигмы», но затем исчезнувший из научного языка Куна. Об
этом подробнее см.: Bird Alexander. Naturalizing Kuhn / / Proceedings o f the
Aristotelian Society. 2005. Vol. 105. № 1. P. 99—117, здесь P. 101.
3 M. Мастермэн еще в год выхода второго издания «Структуры научных ре
волюций» (1970) провела подсчет разных смысловых вариантов исполь
зования термина «парадигма» самим Куном. Она выявила не менее 21 ав
торской интерпретации. См.: Masterman М. T he N ature of a Paradigm / /
Criticism and the Growth o f Knowledge / Ed. I. Lakatos, A. Musgrave. Cam
bridge, UK., 1970. P. 59-89, здесь P. 61.
4 Согласно Индексу цитирования в социальных науках (Social Science Citation
Index), за 25 лет, с 1972 по 1997 год, «Структура научных революций» Куна
и его базовая категория «парадигма» упоминались в различных работах
политологов и социологов 6009 раз. Привожу эти данные по: Polsby Nelson
W. Social Science and Scientific Change: A N ote o n Thomas S. K uhn’s Con
tribution / / Annual Review of Political Science. 1998. Vol.l. № 1. P. 199—210.
здесь P. 199, f. 2.

Введение

модель Куна, которая в настоящий момент, после смерти
ее создателя в 1996 году, пребывает на стадии своеобраз
ного постревизионизма в виде возвращения к «истокам»1,
были так или иначе направлены на уточнение и инстру
ментализацию понятия «парадигма». Но, отказываясь ли
от абсолютизации научных «революций» в пользу более
мелких «парадигмальных сдвигов»2, опровергая ли мне
ние о драматическом разрыве между старой парадигмой
и неожиданно возникающей новой3, корректируя ли
представление о неизбежности сопротивления носите
лей старой парадигмы новой или распространяя куновскую «парадигму» на социальные и гуманитарные науки4,
исследователи оставались верны самой идее «парадиг
1 Своеобразным манифестом этой постревизии могут считаться работы
Александра Бёрда: Bird Alexander. Thomas Kuhn. Chesham, 2000; Idem. K uhn’s
W rong T urning / / Studies in History and Philosophy o f Science. 2002. Vol.
33. P. 443—463; Idem. Naturalizing Kuhn. P. 99—117.
2 Paradigms and Revolutions / Ed. by Gary Gutting. Notre Dame, Indiana, 1980;
Tang Paid C.L. Paradigm Shifts, Scientific Revolutions, and the Unit o f Scientific
Change: Towards a Post-Kuhnian Theory o f Types of Scientific Development
/ / Proceedings o f the Biennial M eeting o f th e Philosophy o f Science Asso
ciation. 1984. Vol. 1: Contributed Papers. P. 125—136 (автор пересматривает
основны е концепции теори и Куна — «парадигма» и «парадигмальный
сдвиг» —и выдвигает их, а не «научную революцию» в качестве базового
механизма развития знания).
3 Laudan Larry. Progress and Its Problems: Towards a Theory o f Scientific Growth.
Berkeley, California, 1977; Scientific Discovery, Logic, and Rationality / Ed. by
Tomas Nickles. D ordrecht, 1980; Hoyningen-Huene P. K uhn’s C onception of
Incommensurability / / Studies in the History and Philosophy o f Science. 1990.
Vol. 21. P. 481—492; Rebaglia Alberta. Scientific Discovery: Between Incom
m ensurability o f Paradigm s an d H istorical C ontinuity / / Foundations o f
Science. 1999. Vol. 4. P. 337-354 и др.
4 Coats A.W. Is th ere a Structure o f Scientific Revolutions in Economics? '/
Kyklos. 1969. Vol. 22. P. 289—296; Wolin S.S. Paradigms and Political Theories
/ / Politics and Experience / Eds. P. King, B.S. Parekh. Cambridge, UK., 1968.
P. 125—152; Ball T. From Paradigm s to Research Programs: Toward a PostKuhnian Political Science / / American Journal of Political Science. 1976. Vol.
20. P. 151—177; Bams В. T. S. Kuhn and Social Sciences. New York., 1982; Tang
Paul C. L. Paradigm Shifts, Scientific Revolutions; Polsby Nelson W. Social Science
and Scientific Change; Biagioli M. T he A nthropology o f Incom mensurability
/ / Studies in History and Philosophy o f Science. 1990. Vol. 21. № 2. P. 183—
209; Stocking G. W. Paradigmatic Traditions in the History of Anthropology / /
T he E thnographer’s Magic and O ther Essays in the History o f Anthropology.
M adison, 1992; Tresch John. O n G oing Native. T hom as K uhn an d A nthro
pological M ethod / / Philosophy o f Social Sciences. 2001. Vol. 31. № 3. P. 302—
322.

Была ли в Российской империи «раса»?

мы». Им так и не удалось предложить никакого другого
термина или принципиально иной модели, которые сое
диняли бы в себе динамику и статику научного процесса,
институциональные и индивидуально-психологические
его аспекты, теорию и практики приращения знания1. И
если один из вариантов посткуновской теоретической
рефлексии стремится к абсолютизации и абстрагирова
нию «парадигмы» как некоего вполне обособленного
«мира в себе» (что, отметим справедливости ради, сделал
возможным сам Кун, отошедший от исторической ориен
тации на позиции философии науки2), то основная вол
на ревизионизма не просто уточняет содержание этого
концепта и выявляет его возможности за пределами ин
тересовавших некогда Куна традиционных точных дис
циплин, но и адаптирует современный научный язык к
идее «парадигмы». В частности, эволюция современной
культурной антропологии и антропологизация истори
ческого метода оказываются созвучными куновскому по
ниманию парадигмы, предполагающему, что «один и тот
же “объект” будет по-разному переживаться от одного
феноменологического мира к другому», и соответственно
1 Психологическая потребность в подобной категории совершенно очевид
на для любого непредвзятого ученого, который на вопрос о собственном
месте в «науке» попытается ответить, реконструируя свою принадлеж
ность к тому или иному научном) направлению, методу или «школе»; со
циализацию в том или ином (большом и малом) научном коллективе или
институте; осмысливая свой поколенческий и прочий социальный и поли
тический опыт и т.д.
2 «Структуре научных революций» (1962) предшествовало историческое
исследование, посвященное одной великой научной «революции»: Kuhn
T.S. The Copernican Revolution. Cambridge, 1957, что безусловно предоп
ределило метод Куна-теоретика. Пройденная им с тех пор интеллектуаль
ная эволюция выразилась в следующем высказывании 1991 года: «Еще боль
ше времени уходит на понимание того..., что многие наиболее важные
выводы, к которым мы приходим в результате исторического анализа,
вполне очевидно вытекают из базовых принципов». (Kuhn T.S. The Trouble
with the H istorical Philosophy o f Science. R obert and M aurine Rothschild
Distinguished Lecture, 19 November 1991 / / An Occasional Publication o f the
Departm ent of the History o f Science. Cambridge, MA., 1992. P. 10). Об эво
люции взглядов Куна в связи с характерным для философского сообщества
предпочтением его последних работ и критического восприятия работ
«исторического периода» см.: Mewton-Smith W. The Rationality o f Science.
London, 1981. P. 102—124; в связи с критикой «философского поворота»
Куна: Bird Alexander. Naturalizing Kuhn, особенно P. 99—101.

Введение

парадигма тогда может представать как «сетка значений»,
как «лексикон» иной культуры1.
Привлекательность модели Куна в современной трак
товке состоит, на мой взгляд, именно в этой способнос
ти задавать историко-антропологический взгляд на фор
мирование и функционирование нового знания через
разнообразный человеческий опыт в конкретных куль
турных и социально-политических обстоятельствах. Это
не означает релятивизацию знания как такового2, но
предполагает его рассмотрение в сложной системе взаи
модействия его носителей и создателей в контексте раз
нообразных институтов и в связи с не строго научными
(и не только научными) проектами.
Именно поэтому, говоря о категории расы в научном и
общественно-политическом дискурсе российского по
зднеимперского общества, я веду речь об антропологи
ческой парадигме и даже об антропологических пара
дигмах, которые в России, как и в Европе, и в США,
формировались из сочетания универсального языка «но
вой, точной и объективной» науки о человеке и обще
стве, с одной стороны, и специфических российских
институциональных, социальных, культурных и полити
ческих контекстов —с другой. Вместо истории науки в
строгом смысле слова (как истории научных школ, на
правлений и институтов в рамках становления данной
научной дисциплины) я реконструирую мотивы и логику
сообщества российских ученых и примкнувших к ним
профессионалов-практиков, формировавших антрополо
гическую парадигму на самых разных уровнях. Это ка
салось интеллектуальных проблем и решений; методо
1 См.: TreschJohn. O n Going Native. Thomas Kuhn and Anthropological Method.
P. 309.
2 Как выразился физик Джон Зиман, «на базовом уровне ‘‘Структура науч
ных революций” сообщала нам... что осмыслить научную теорию можно
только метаисторически как единство, в котором переплетены философ
ские, исторически е и социологические характеристики» (Ziman John.
In tro d u ctio n o f the 1983 R ecipient o f th e Jo h n D esm ond Bernal Award —
T hom as S. K uhn. Ц ит no: Polsby Nelson W. Social Science an d Scientific
Change. P. 207).

Была ли в Российской империи «раса»?

логии; тип *1 знаний, к добыванию которых следовало
стремиться и символических систем; институтов и вари
антов научной социализации. Таким образом, в моем ис
следовании «антропологическая парадигма» не существу
ет помимо или отдельно от ее носителей —конкретных
людей (групп) в конкретных обстоятельствах. Иными
словами, я пытаюсь понять не только то, как антрополо
гическая парадигма превращала homo imperii —человека
империи —в объект своего изучения, но и в какой степе
ни она определялась этим самым homo imperii, который
был далеко не однородным. Для реконструируемой мной
имперской ситуации характерна конкуренция субъектов
и объектов антропологического дискурса, в ходе которой
формировалась семантика «расы по-русски». Этот про
цесс и станет предметом анализа на страницах книги о
расе в Российской империи.
***
Исследование, результаты которого представлены в
этой книге, началось много лет назад. Мои многочис
ленные архивные и библиотечные экспедиции были
поддержаны Gerda Henkel Stiftung (AZ 09/SR /02), Меж
дународным исследовательским центром российского и
восточноевропейского еврейства (грант № 02—03) и
Volkswagen Stiftung (в рамках совместного проекта «Язы
ки самоописания и репрезентирования Российской импе
рии»). Я глубоко признательна этим фондам за поддерж
ку, позволившую мне изучить материалы, относящиеся к
физической антропологии в различных регионах неког
да единой империи. Я хотела бы также выразить призна
тельность всем тем, на чью интеллектуальную поддержку
я могла рассчитывать в процессе исследования. Это мои
казанские коллеги профессора Алтер Литвин и Елена
Вишленкова, коллеги и друзья из моей американской alma
mater (Университет Ратгерс, Нью-Джерси) Сеймур Бек
кер, Алла Зейде, Ян Кубик, Майк Аронофф, Зива Галили;
коллеги-историки, чьи советы и критика в адрес моих
конференционных докладов и журнальных публикаций

Введение

очень пригодились в ходе работы над книгой: Ричард
Уортман, Марина Витухновская, Эндрю Эванс, Дитрих
Байрау, Ян Кусбер, Алан Блюм, Жюльет Кадио, Джейн
Бурбанк, Марина Лоскутова, Ольга Майорова и многие
другие. Особая благодарность —Александру Дмитриеву за
ценные замечания на заключительных этапах работы с
книгой. Совершенно исключительную роль в становле
нии и реализации этого проекта играли мои коллеги по
редакции журнала Ab Imperio, в котором мы вместе рабо
таем начиная с 2000 года, —Александр Семенов, Сергей
Глебов, Александр Каплуновский и Илья Герасимов. Мои
представления о том, что такое имперская история и как
следует ее изучать, сформировались в процессе нашей
совместной работы, профессионального и дружеского
общения и взаимной критики. В значительной степени
появление этой книги —их заслуга. Так же как и заслуга
моих родителей —Бориса Аркадьевича и Раисы Самойловны Могильнер, —которые, вне зависимости от того,
что на самом деле думали о моем выборе в пользу «карье
ры» редактора независимого научного издания и незави
симого же исследователя, всегда помогали и поддержива
ли меня и мою семью. Мой сын Даниил практически
ровесник этого проекта —он постоянно напоминает мне,
что в жизни есть вещи гораздо более важные и интерес
ные, чем книжки, журнал и исследовательская работа. Я
очень ему благодарна за это.
А посвящаю я эту книгу моему самому критичному, самому
профессиональному читателю и самому понимающему другу,
которому я - и эта книжка - обязаны очень-очень многим, Илье Герасимову.

Часть 1
АНТРОПОЛОГИЧЕСКАЯ ПАРАДИГМА
В РОССИИ:
ПАРАДОКСЫ ИНСТИТУЦИОНАЛИЗАЦИИ
Н ет сомнения, что в будущем важность антро
пологии будет осознана еще более и что со вре
менем она займет более видное и достойное
место в ряду предметов изучения и преподава
ния, как наука, с основами которой обязатель
но должен быть знаком не только биолог, врач,
историк, философ, но до известной степени и
всякий образованный человек, сознающий не
обходимость и интерес более глубокого, науч
ного «познания самого себя».
Д .Н . Анучин1

1 Анучин Д.Н, Беглый взгляд на прошлое антропологии и ее задачи в России
/ / Русский Антропологический журнал (далее - РАЖ). 1900. № 1. С. 10.

Глава 1
СКЛАДЫВАНИЕ АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЙ
ПАРАДИГМЫ В РОССИИ
Традиционная «история науки» как отвлеченной интел
лектуальной традиции не может объяснить, как в одной
и той же стране физическая антропология могла питать
либеральные и даже демократические идеалы и претен
зии на политическое и социально-культурное доминиро
вание, —не случайно она одновременно являлась наукой
империализма и наукой национального самоописания,
импонировала правым политикам и левым социальным
реформаторам1. Только широкая и детальная историче
1 Ш ирочайший спектр возможных идеологических, социальных и академи
ческих «расовых» проектов проанализировал Дэвид Линденфельд в немец
ком контексте (Lindenfeld David F. T he Practical Imagination. T he G erm an
Sciences o f State in the N ineteenth Century. Chicago, 111., 1997). В качестве
одного из наиболее показательных примеров взаимоисключающего ис
пользования расовой методологии (социального дарвинизма) в книге пред
ставлена история так называемой «премии Круппа», идея которой роди
лась в 1890-х годах как контраргумент все более утверждавшей себя
традиции социалистической критики капитализма с позиций социального
дарвинизма (хрестоматийный пример такой критики —известная работа
Августа Бебеля «Ж енщина при социализме»). Разделяя мнение о необ
ходимости и полезности переориентировать дискуссию о «расе» и дегене
рации с критики капитализма на обсуждение мер по улучшению наслед
ственных характеристик нации, сталелитейный магнат Фридрих Крупп
анонимно пожертвовал тридцать тысяч марок в призовой фонд конкурса
на лучшую научную работу на тему «что сообщают принципы эволюции о
развитии и законах государства». Н а конкурс поступили работы от впол
не уважаемых исследователей, но вскоре открылось имя анонимного учре
дителя премии и стали ясны истинные мотивы конкурса. Разразился скан
дал, в ходе которого максимально ярко проявились идеологические
разделения внутри «антропологически мыслящего» сообщества професси
оналов и —самое главное —возможные взаимоисключающие импликации
расовой науки (Там же. Р. ВОЗ). Об обслуживании расовой наукой различ
ных, часто взаимоисключающих, проектов решения проблем, связанных

Глава 1

ская контекстуализация в диапазоне от биографического
исследования отдельных персонажей до истории полити
ческой трансформации общества способна прояснить
логику обретения научной теорией статуса общественно
значимого явления с различными идеологическими кон
нотациями. Конкретные очертания антропологической
парадигмы определялись в равной мере академическими
и внеакадемическими обстоятельствами, влиявшими на
политику внутри исследовательского сообщества и фор
мировавшими социальный облик группы, наиболее вос
приимчивой к новым научным и общественно-политичес
ким задачам.

1.1. Академическая генеалогия
В России антропологическая парадигма оформлялась
постепенно в процессе переориентации передовой части
академического сообщества (и просвещенного общества
в целом) на идеи дарвинизма. Как и в случае с дарвинов
ской «революцией», за признание антропологии в России
громче других выступили московские ученые. Петер
бург —российская «западная» столица —в данном случае
никак не соответствовал собственной вестернизаторской
мифологической миссии. Столица империи, Петербург
оказывался заложником инерции множества властных
институтов и логики конформизма. Ученые —академики
Санкт-Петербургской Императорской академии наук до
бились официального признания за исследования, выпол
ненные в рамках старой, додарвиновской парадигмы.
Научная переориентация для них означала подрыв соб
ственной власти в научном сообществе —как символи
ческой, так и реальной. То же самое можно сказать о со
трудниках «ученых обществ», основанных до начала
1860-х годов (как, скажем, Русское географическое обще
ство). Понятно, что мобилизация вокруг новой, набира
ющей все большее влияние в международном масштабе,
с урбанизацией, индустриализацией, созданием массовых обществ и т.д.,
см.также: Weindling Paul. Health, Race, and German Politics.

Складывание антропологической парадигмы в России

передовой науки могла способствовать перемещению
центра влияния в академическом мире из Петербурга в
конкурирующий научный центр, и этим центром стала
Москва1.
Московское общество испытателей природы, тоже
созданное задолго до 1861 года (в 1805 г.)2, с 1854 года
издавало «Вестник естественных наук»3, где были опубли
кованы первые переводные статьи, посвященные новой
теории. Однако революционная логика парадигмального
слома привела к тому, что в октябре 1863 года из Обще
ства выделилась группа профессоров Императорского
Московского университета (даме—ИМУ), неудовлетво
ренных консерватизмом и кастовой замкнутостью коллег.
Они создали Императорское общество любителей ес
тествознания, антропологии и этнографии {далее —
ИОЛЕАЭ), важнейшей задачей которого являлась модер
низация самой науки, ее институтов и университетского
преподавания. Натаниэл Н айт обратил внимание на
включение в название Общества «довольно неуклюжего
и архаичного слова “любитель” (подразумевающего оба
смысла: дилетант и поклонник)» —это было сознатель
ным жестом, отражавшим антиэлитарную, новаторскую
и демократическую ориентацию Общества4.
1 Н а связь между институциональной инерцией петербургских научных уч
реж дений, аристократической культурой петербургских научных об
ществ и негативным отношением петербургского научного «бомонда» к
идеям Д арвина указал А. Вусинич: Vucinich Alexander. Darwin in Russian
Thought. Berkeley; Los Angeles; London, 1988. P. 31. О дарвинизме москов
ских ученых см. также: Залкинд Н.Г. Московская школа антропологии в
развитии отечественной науки о человеке. М., 1974.
2 Устав Общества, подготовленный профессорами Московского универси
тета, получив «высочайшее благоволение» императора Александра I, был
утвержден в июле 180S года, а 18 сентября прошло первое научное засе
дание. Цель Общества состояла в изучении страны в естественно-истори
ческом аспекте, содействии развитию науки и объединению ученых раз
ных специальностей. См. подробнее: Садчиков А.П. Московскому обществу
испытателей природы 200 лет , / Природа. 2005. № 12. С. 45 -46
3 Издававшийся пс инициативе К.Ф. Рулье в 1854—1860 годах «Вестник»
имел популярный характер и являлся одним из первых научно-периодических изданий в России для широкого круга читателей.
4 Найт Натаниэл. Панславизм. Империя напоказ: всероссийская этнографи
ческая выставка 1867 года / / Новое литературное обозрение. 2001. № 51.
С. 111-131, здесь 113.

Глава 1

Автору идеи Общества, профессору зоологии, заведую
щему кафедрой в ИМУ, А.П. Богданову (1834—1896), в
1863 году не было еще и 30 лет. В антропологии он видел
логическое завершение экспансии эволюционной теории
в сферу знаний о природе, включая человека1. Проект
основания нового общества, собиравшего приверженцев
передовых научных взглядов, был представлен Богдано
вым в характерной для русской «кружковой» традиции
манере: 15 октября 1863 года он собрал у себя на кварти
ре ближайших товарищей, с которыми уже год обсуждал
идею «создания ассоциации специалистов и любителей,
которая могла бы мобилизовывать средства для изучения
науки», и изложил им свой план2. Однако ИОЛЕАЭ3 не
было традиционным русским интеллигентским «круж
ком»4. Его создание следует рассматривать именно как
вариант институционализации произошедшего «парадигмального сдвига», как попытку легитимировать новые
исследовательские задачи и варианты их разрешения,
новую методологию и в целом —иной тип знания, а так
же альтернативные формы научной социализации.
...Не случай, не тенденциозность кружка, а историческое раз
витие самих знаний и усовершенствование приемов по изуче
1 Vucinich Alexander. D am n in Russian Thought. P. 68.
2 Залкинд Н.Г. Московская школа антропологов. С. 38. Цит. А.П. Богданова
по: Брэдли Джозеф. Наука в городе: основание московского Политехничес
кого музея. С. 103. Доклад на международном коллоквиуме «Культуры го
родов Российской империи на рубеже XIX—XX веков». СПб., 2004 г. http:
/ / w w w .ih st.ru /p ro je c ts/so h ist/p a p e rs/ru ssia /2 0 0 5 /2 /9 6 —127.pdf Я при
знательна А. Дмитриеву, обратившему мое внимание на эту статью.
3 До выставки 1867 года Общество называлось «Общество Любителей Есте
ствознания», и только по окончании выставки название было расширено.
Для удобства изложения я использую полное название общества и полную
аббревиатуру с самого начала деятельности Общества.
4 О терм ине «кружок» в контексте истории науки см.: Jahobson Roman. An
Exam ple o f M igratory T erm s an d In stitu tio n al Models: (O n th e Fiftieth
Anniversary of the Moscow Linguistic Circle) / / Jakobson R. Selected Writings.
Paris, 1971. [Vol.] П: W orld and Language. P. 527—538; Александров Д. The
Politics o f Scientific «Kruzhok»: Study Circles in Russian Science and T heir
Transformation in the 1920s / / Н а переломе: советская биология в 20-30х годах. СПб., 1997. Вып. 1. С. 255—267.

Складывание антропологической парадигмы в России

нию человека вызвали и нашу задачу по антропологам Рос
сии1,

настаивал позднее Богданов.
На первом же заседании антропологической секции
Общества в 1864 году выступил один из наиболее ува
жаемых московских профессоров старшего поколения,
известный специалист в области геологии, профессор
ИМУ Г.Е. Щуровский (1803—1884), которого считали
приверженцем эволюционной теории2. Он выбрал для
своего выступления показательную тему о значении ос
танков древних предков человека для понимания эволю
ции3. Профессор Щуровский стал первым президентом
ИОЛЕАЭ. В стиле Общества сочетались академизм и де
мократичность, а Антропологический отдел преуспел в
привлечении «общественности», особенно в деле архео
логических раскопок и собирания черепов для краниоло
гического изучения, составлявшего специальный интерес
А.П. Богданова4.
Основным органом популяризации антропологическо
го дискурса и мобилизации антропологического сообще
1 Богданов А.П. О тчет по устройству Антропологической выставки за 1887 г.
/ / Известия И мператорского Общества любителей естествознания, ан
тропологии и этнограф ии (далее — ИОЛЕАЭ). 1881. T. XXXVII. Вып. 1.
С. 66.
2 О нем см.: Райков Б.Е. Григорий Ефимович Щуровский: Ученый, натура
лист и просветитель. М.; Л., 1965.
3 Там же. С. 33.
4 См.: Богданов А.П. Антропологические и этнографические статьи о России
и странах, ей принадлежащих. Кн. 1. М., 1868; Он же. О могилах скифскосарматской эпохи в Полтавской губернии и о краниологии скифов / / Ан
тропологическая выставка. М., 1880. Т. 3; Он же. Древние новгородцы в их
черепах / / Т а м же; Он же. О черепе из кавказских дольменов и о черепах
кавказских курганов и могил / / Там же; Он же. Курганные черепа Юхновского уезда Смоленской губернии, имеющиеся в краниологическом собра
нии Общества любителей естествознания [Антропологические материа
лы ]. М., 1878. Ч. 2. Вып. 1. 12 с.; Он же. М атериалы для антропологии
курганного периода в М осковской губернии / / И звестия ОЛЕАЭ. Т. 4.
Вып. 1. Антропологические материалы. Ч. 1.1867. 176 с.; Он же. Ч ерепа из
старых Московских кладбищ, находящиеся в Краниологическом собрании
ОЛЕ / / Там же. Ч. 3.1879.56 с. и др. Богданов перевел на русский язык кра
ниометрические инструкции французского антрополога Поля Брока (Paul
Вгоса): Брока П. Антропологические таблицы для краниологических и кефалометрических вычислений / Перевод и ред. А.П. Богданова. М., 1879.

Глава 1

ства в масштабах России стали не «Известия Академии
наук» и не традиционные академические Записки (хотя
Общество печатало свои Труды), а издаваемый ИОЛЕАЭ
в Москве «Русский антропологический журнал» (далее —
РАЖ), по жанру напоминавший смесь профессионально
го академического издания и популярного научного жур
нала для образованной публики. Первый номер РАЖ
вышел в 1900 году; его предшественниками можно счи
тать «Дневник Антропологического отдела», издававший
ся в 1890—1891 и 1893 годах (вышло 3 тома, 20 выпусков),
и более регулярные «Известия» Антропологического от
дела ИОЛЕАЭ —вполне традиционные академические
публикаторские форматы. На их фоне особенно очевид
на новаторская природа РАЖ, ориентированного не
только и не столько на стандарты закрытого профессио
нального научного сообщества, сколько на запросы гораз
до более широкой читательской аудитории, вовсе не обя
зательно непосредственно связанной с университетами и
другими научными учреждениями. В предисловии к
первому номеру секретарь Антропологического отдела
Ал. Ивановский признавался, что Общество давно леле
яло мечту о подобном издании, но потребовалось 25 лет
для ее осуществления. Действительно, идея РАЖ вызре
вала параллельно с оформлением модели атропологического общественно-профессионального движения как со
знательного проекта модернизации научной, политичес
кой и социальной жизни в России. Как выразился по
этому поводу Джозеф Брэдли, «в отличие от ученых об
ществ, основанных для того, чТобы продвигать науку,
ОЛЕАЭ было основано, чтобы продвигать Россию»1. Од
нако реализация планов массовог о антропологического
движения зависела от наличия финансирования, и как
только нашлись деньги —главный орган этого движения,
РАЖ, стал реальностью. Издание журнала велось регуляр
но с 1900 до 1906 год, когда пожар в типографии привел
к его приостановке. Из-за недостатка средств РАЖ не
1 Брвдм Джозеф. Наука в городе: основание московского Политехнического
музея. С. 105.

Складывание антропологической парадигмы в России

-Ка X

Го д гв 1 -&

Pycckiu
^хтропологинескШ
Дурналъ.
Издан1е Антропологичвскаго Отдела
Общества Любителей Естсствознанш,
Атропологш и Эгаографш, состояшаго при Москов
ского) Университет^,
}
,

И м п ераторскаго

Рснован'ь ко дню 25-п^т5я д-Ьлтвльнооти вт» /ттрополатичиокомл
ртд'кл'Ь (jo марта *900 Г.) првдо*Ьдотвл/1 ртд-кла, проф. Д, Н, Анучина

19 0 0 г „ № . 1.

МОСКВА
Типо-лигог]»ф1я А. В. В а с и л ч в а . Петрой», д. истиной,

L .

» 900.

Глава 1

выходил в 1908—1911 и 1914—1915 годах. Возобновив
шись в 1916 году, РАЖ вскоре вновь прекратил свое суще
ствование и был реанимирован уже в совершенно иных
условиях в 1924 году. На фоне катаклизмов, пережитых
Россией в начале XX века, РАЖ выглядит долгожителем:
журнал просуществовал с небольшими перерывами до
конца 1920-х годов и отразил на своих страницах все эта
пы эволюции антропологического дискурса в России —
дореволюционной и раннесоветской, т.е. той России, в
которой научный, социальный и политический утопизм
и реформизм еще имел много источников вне и помимо
государства. Начиная с 1900 года и на всех позднейших
этапах существования российской антропологии именно
РАЖ форматировал ее научный язык, определял доми
нантный круг проблем, маргинализировал одни направ
ления и утверждал другие, описывал пределы отечествен
ного научного сообщества и ограничивал допустимую сте
пень явной политизации антропологического дискурса.
На страницах РАЖ начал складываться миф о про
исхождении» новой дисциплины в России, возникнове
ние которой определенно увязывалось с основанием
ИОЛЕАЭ:
История русской антропологии начинается с основанного в
1864 г. по инициативе проф. А.П. Богданова Антропологичес
кого Отдела Общества Любителей Естествознания1.

Домосковский этап истории российской антропологии
для авторов и издателей РАЖ просто не существовал2.
География и этнография, ассоциировавшиеся для них не
только с описательным «языком культуры», но и с петер
бургской академической традицией, не рассматривались
как легитимные предшественники антропологии. Веду
щий российский антрополог, профессор ИМУ Дмитрий
1Анучин Д. Н а рубеже полутора- и полустолетия / / Р А Ж . 1916. Кн. XXXVII—
XXXVTII. № 1 /2 . С. 9.
2 Типичный пример: Анучин Д. Беглый взгляд на прошлое антропологии и
на ее задачи в России / / РАЖ. 1900. Кн. 1. С. 34—35.

Складывание антропологической парадигмы в России

Анучин (1843—1923), в свое время отказавшийся переез
жать в Петербург в качестве ординарного академика
Императорской академии наук1, в 1900 году позволил себе
снисходительно похвалить Этнографический отдел
Русского географического общества за деятельность,
которая «иногда выражалась и в собирании данных по
физической антропологии»2. Однако в 1916 году он же
скептически предостерегал от взгляда на российскую эт
нографию как на старшего «родственника» антрополо
гии, поскольку она никогда не изучала «физические ха
рактеристики [человеческих] племен»3. С точки зрения
Анучина, ориентация на этнографию грозила увести ге
неалогию новой науки из современности в глубину веков,
прямо к «Повести временных лет»4. Антропология, по
его мнению, просто не могла возникнуть из источников,
чуждых дарвинскому эволюционизму. В интерпретации
Анучина не этнография предшествовала антропологии,
но физическая антропология модернизировала и прида
ла научный характер этнографии, привнеся в нее эво
1 Анучин был избран академиком в 1896 году по инициативе академиков
А.О. Ковалевского, Ф.В. Овсянникова и других, желавших избрать в Ака
демию наук «зоолога, занимающегося антропологией». Подобное предло
жение разделило академиков, и вопрос разбирала специальная комиссия,
которая приняла решение в пользу избрания Анучина на том основании,
что он имеет степень магистра зоологии (степеней по антропологии тог
да просто не существовало) и производил исследования «зоологического
характера». См. подробнее: Берг Л.С. Очерки по истории русских геогра
фических открытий. М.; Л., 1946. С. 289. Однако в 1898 году Анучин от
казался переезжать в столицу и сложил с себя звание академика. Тогда
академия избрала его в почетные члены. См.: Богданов В. В. Дмитрий Н и
колаевич Анучин. Сборник в честь семидесятилетия профессора Дмитрия
Николаевича Анучина. М., 1913. С. VII—XL, здесь с. XVII. См. также обсуж
дение этого избрания на физико-математическом факультете Император
ского Московского университета: Центральный исторический архив Мос
квы (далее- ЦИАМ). Ф. 418. Оп. 65. Д. 188. Л. 3 -4 об., 9
г Среди этих «случайных» эпизодов Анучин упомянул работы в области этно
графической физической антропологии (И. Майнова, А. Щапова) и доисто
рической археологии (И.С. Полякова, К.С. Мережковского). Анучин Д. Бег
лый взгляд на прошлое антропологии и на ее задачи в России. С. 36.
9 О характере этнографических исследований Русского географического
общества см.: Knight Nathaniel. Science, Empire, Nationality: Ethnography in
th e Russian G eographical Society, 1845—1855 / / Im perial Russia: New
Histories for the Empire / Ed. by Jane Burbank and David L. Ransel. Blooming
ton, Ind., 1998. P. 108-141.
4 Анучин Д. Н а рубеже полутора- и полустолетия. С. 8.

Глава 1

люционную идею. Эволюция, утверждал он, явилась
ключевым звеном, связавшим «естественно-историчес
кий» и «гуманистический» подходы в изучении челове
ческого общества1. Здесь Анучин следовал своему учите
лю А.П. Богданову, который уже в конце 1860-х годов
настаивал на необходимости разведения антропологии и
этнографии, причисляя последнюю к гуманистической
парадигме, изучающей человека с гуманитарной точки
зрения, в то время как антропология смотрит на челове
ка с позиции естественных наук2. Антропологи, работав
шие в традиции, генетически связанной с российской
народнической этнографией, не рассматривались мос
ковским антропологическим сообществом как равноправ
ные коллеги. Скажем, сотрудник петербургского Музея
антропологии и этнографии им. Петра Великого, быв
ший ссыльный народник Лев Штернберг (1861—1927), в
1900-х годах заявивший о себе как об этнографе и антро
пологе и непосредственно сотрудничавший с таким изве
стным специалистом в области физической антрополо
гии, как Франц Боас3, практически не имел доступа в
среду московских (и близких им идейно и методологиче
ски) ученых-естественников, медиков, статистиков4.
1 Vucinich Alexander. Darwin in Russian Thought. P.69.
2 Богданов А.П. Антропология и Этнография / / Натуралист. 1866. № 20/21.
Ноябрь. С. 309-314.
5 Подробнее см.: Кап Sergei. Franz Boas and Lev Shternberg: Science, Politics,
and Friendship. Unpublished paper presented at the 2001 Annual Meeting of
the American Anthropological Association.
4 Ш тернберг ни разу не публиковался в дореволюционном РАЖ. Крайне
любопытно, что в 1926 году, когда лидера московской антропологической
школы Д.Н. Анучина уже не было в живых, а Л.Я. Ш тернберг играл веду
щую роль в советской этнографии, он охарактеризовал вклад Анучина в
антропологию как важный, но далеко не самый оригинальный и не опре
деляющий для российской антропологии (и географии, корифеем которой
считался тот же Анучин), поскольку «в области антропологии и географии
у Анучина были предшественники и соратники». Однако в области этно
графии — «в том широком смысле слова, в каком ее теперь понимают как
науку о человечестве и культуре» —Анучин, как охарактеризовал его Ш тер
нберг на одном из заседаний в Академии истории материальной культуры,
являлся «подлинным патриархом, основоположником русской этногра
фии...». Цит. по: Берг Л.С. О черки по истории русских географических
открытий. М.; Л., 1946. С. 303. Таким образом Ш тернберг возвращал по
стфактум Анучина в свою «культурную» парадигму, одновременно марги

Складывание антропологической парадигмы в России

Московские антропологи настаивали на том, что их
наука была напрямую пересажена с западноевропейской
на российскую —московскую —почву. Так, антропологмосквич Александр Ивановский назвал профессора Бог
данова «первым апостолом антропологии в России»,
создавшим в 1864 году в Москве аналог Французского
антропологического общества (основано в 1860 году)1.
Тот факт, что на момент создания ИОЛЕАЭ в Москве —
по словам Анучина — «за исключением самого А.П. Бог
данова, не было, можно сказать, вовсе лиц, знакомых с
элементами этой науки [антропологии. —М М ]»2, никак
не корректировал взгляд Ивановского на происхождение
российской антропологии3. Благодаря усилиям москов
ских ученых, Москва оставалась основным локусом рос
сийской антропологии даже после основания в Петер
бурге двух специальных антропологических научных
обществ: Русского антропологического общества при
Санкт-Петербургском университете (1884/8) и Антропо
логического общества при Военно-медицинской акаде
мии (1893). Какой бы активной ни была их деятельность,
она мало освещалась по сравнению с деятельностью мос
ковских и сотрудничающих с ними антропологов. Осо
бенно остро зависимость от Москвы стала проявляться с
1900 года, т.е. с момента основания РАЖ, с популяр
ностью и влиятельностью которого петербургские не
регулярные издания конкурировать не могли. Столичные
антропологи либо становились частью «вообРАЖаемого
сообщества», контуры которого задавались из Москвы (и
тогда их статьи публиковались и реферировались в
РАЖ), либо существовали в полу геневой зоне российской
нализируя физическую антропологическую школу, ассоциировавшуюся с
Москвой и с РАЖ.
1 Ивановский Ал. Об антропологическом изучении инородческого населения
России / / РАЖ. 1902. Кн. IX. № 1. С. 113.
2 Анучин Д. На рубеже полутора- и полустолетия. С. 9.
’ Богданов начал краниометрические исследования как способ изучения
«великорусского населения» Московской губернии. В 1865 году он опубли
ковал «Материалы для антропологии курганного периода в Московской
губ.». Он же перевел на русский язык инструкции Брока по антропологи
ческим наблюдениям, а также способствовал основанию первой кафедры
антропологии в Московском университете.

Глава 1

антропологии, изредка позволяя себе на страницах пе
тербургских изданий критиковать РАЖ. И эта ситуация
не зависела напрямую от форм институционализации
антропологии в университетах и других высших учебных
заведениях обеих столиц —новая, самая современная
наука, пришедшая в Россию «напрямую с Запада», демон
стративно существовала по другим правилам, революцио
низировала местную академическую культуру и опровер
гала традиционную иерархию. Она вообще выходила за
пределы академии, апеллировала к широкой профессио
нальной и ориентированной на передовое знание «обще
ственности» посредством специального научного и в то
же время популяризаторского журнала, принимая в свои
рады всех тех, кто вписывался в задаваемый РАЖ «мейн
стрим» —без оглядки на «процентную норму» и место
службы. Среди ведущих российских антропологов было
немало «инородцев», прежде всего евреев. Один из них,
доктор медицины А.Д. Элькинд (1868—1921), в 1903 году
под руководством Д. Анучина защитил в ИМУ докторскую
диссертацию «Евреи (Сравнительно-антропологическое
исследование, преимущественно по наблюдениям над
польскими евреями)»1. В силу своего иудейского вероис
поведания Элькинд не мог делать формальную академи
ческую карьеру, но в российской антропологической
иерархии он добился максимального признания, став в
1914 году редактором РАЖ.
Таким образом, сочетание формальной и неформаль
ной институционализации позволяло поддерживать тот
баланс власти-знания, который сложился в российской
антропологии с самого начала и который, по-видимому,
был характерен для антропологической парадигмы
XIX века, если рассматривать ее на максимально обоб
щенном уровне как продукт структурных процессов мо
дернизации европейских обществ и распространения
империалистических «практик». Слом старых социаль
1 Элькинд А.Д. Евреи (Сравнительно-антропологическое исследование, пре
имущественно по наблюдениям над польскими евреями) / / И звестия
Императорского Общества любителей естествознания, антропологии и
этнографии. 1903. T. CIV. 458 с.

Складывание антропологической парадигмы в России

ных иерархий, формирование протомассовых обществ
демократизировали понятия «культуры» и «цивилиза
ции», которые теперь создавались и потреблялись мно
гочисленными представителями непривилегированных
групп, не входивших в традиционные элиты. Обилие но
вой информации о неевропейских народах и культурах,
непосредственные контакты с ними только интенсифи
цировали невротические опасения людей «старого све
та» в связи с возможной релятивизацией их культуры как
неоспоримой и абсолютной высшей точки человеческой
цивилизации. Все это стимулировало проникновение
практического знания, точного и универсального есте
ственно-научного языка, в сферу гуманитарных и форми
рующихся социальных наук, в область управления соб
ственными и колониальными обществами, в массовую
культуру и в новаторское переосмысление политическо
го процесса.

1.2. Общественная наука
Будучи наукой, призванной обслуживать новые потреб
ности модернизирующегося, динамичного, становящего
ся все более унифицированным современного общества,
антропология сформировала и новую идентичность ис
следователя —представителя средних классов, работаю
щего для удовлетворения в том числе и массового любо
пытства, организующего выставки и музеи. По словам
Эндрю Циммермана,
антропология потеснила элиту, академических «мандаринов»,
противопоставив им группу энтузиастов, направляемую про
фессионалами, но допускающую в свою среду даже не имею
щих специальной подготовки любителей. Дисциплина, таким
образом, бросила вызов не только интеллектуальному проекту
академического гуманизма, но также социальной структуре
академических гуманитарных дисциплин и существовавшему
разделению между профессиональной и массовой наукой1.
1 Timmerman Andrew. Anthropology and Antihumanism in Imperial Germany. P. 4.

Глава 1

В России, не знавшей классической «мандаринской»
университетской культуры1и традиции безусловного при
оритета университетского гуманитарного образования,
демократизирующий потенциал антропологической па
радигмы реализовывался сразу по нескольким сценари
ям —как типичным европейским, так и своеобразным
российским. К числу первых, безусловно, следует отнес
ти увлечение российских антропологов выставочной де
ятельностью, что роднило их с западными коллегами и
позиционировало как носителей современного типа
знания и сторонников новых форм его репрезентации.
Мишель Фуко, увидевший в выставочной форме репре
зентации знания атрибут западного модерного дисципли
нарного общества, наверное, зачислил бы российских
антропологов в ряды агентов этой дисциплинарной дис
курсивной власти. Фуко писал, что «паноптизм» —пред
шественник выставки —как тип репрезентации окружаю
щего мира переопределил домодерную «цивилизацию
зрелищ», в которой архитектура зрелищных мест (хра
мов, театров, цирков) решала проблему доступности
наблюдения за малым числом объектов для множества
людей. Паноптикум, панорама соответствовали задаче
1Александров Д. Фритц Рингер, немецкие мандарины и отечественные уче
ные / / НЛО. 2002. № 53. С. 90—104. В этой статье, являвшейся введени
ем к публикации русского перевода отрывка классической работы Ф. Рингера (Ringer F. The Decline of the German Mandarins: The German Academic
Community. 1890—1933. Hannover; London, 1990), Д. Александров наметил
пути изучения вариантов академической «мандаринизации» в российской
и советской истории науки. Об интересующем нас периоде: «Конечно,
среди деятелей российской высшей школы были консерваторы и антимодернисты, причем такие, которые искренне желали добра университет
ской системе, защищая ее от всеобщего политического экстаза того вре
мени. Н о если в Г ермании подлинным авторитетом в академическом
сообществе обладали мандарины со всеми характерными для них “привыч
ками ума”, то в России широкий авторитет был именно у так называемой
“прогрессивной профессуры” с их привычками ума и политическими на
строениями. Если в Германии профессоров в целом удовлетворял соци
альный контракт профессионалов с государством, то в России большин
ство профессоров даже не видели возможности о чем-то договориться с
царским правительством. Ту связь с государством и правительством, кото
рую немецкие профессора считали естественной, российские гневно от
рицали...»; см. также: Kassow S.D. Students, Professors, and the State in Tsarist
Russia. Berkeley, 1989.

Складывание антропологической парадигмы в России

Нового времени: «обеспечить для малого числа людей, и
даже для одного человека, мгновенное обозрение боль
шого множества»1. Логика власти, столь принципиальная
для Фуко («наше общество —общество надзора, а не зретаща»), проявляется здесь в позиции наблюдателя, для
которого каналы наблюдения/связи являются «опорами
для наконления и централизации знания»2. Однако на
блюдатель в панораме, а тем более посетитель выставки
в XIX веке, не был тождественен ее автору-создателю,
который/которые также не отождествлялись механичес
ки с государством. Формат выставки оказался адекватным
новым общественным тенденциям именно потому, что
позволил сочетать функции власти (проявляющейся в
организации экспозиции, в отборе экспонатов, в попыт
ке задать позицию посетителя-наблюдателя) с демократи
зирующими функциями, вытекающими из того, что выс
тавка не навязывает прямо и безусловно интерпретацию
экспозиции, допускает множественность авторства, пре
вращает язык культуры и цивилизации в массовый и
общедоступный, тем самым умножая возможные интер
претации и способствуя формированию групповых соли
дарностей вокруг новых ценностей и образов. Таким об
разом, наследница «паноптизма» —выставка XIX века —
была не только «дисциплинарной практикой» в смысле
Фуко, но и формой диалога внутри власти и общества, а
также между ними; инструментом формирования новых
демократических слоев потребителей культуры, сред
ством ее популяризации. Выставочная, музейная форма
репрезентации знания стала частью того, что Джордж
Стокинг назвал «викторианской культурной идеологи
ей» —элементом мировоззрения новых буржуазных сло
ев, для которых «их» европейская цивилизация, «их»
культурные нормы и моральные ценности воплощали
высшую точку эволюции, триумф рациональности и по
1 Фуко Мишель. Н адзирать и наказывать: рож дение тюрьмы / П ер. с фр.
В. Наумова; под ред. И. Борисовой. М., 1999. С. 317.
- Там же.

Глава 1

беду над природным началом1. Формат выставки обес
печивал массовую демонстрацию достижений этой ев
ропейской цивилизации2, тем самым определяя новые
границы групповых самосознаний внутри отдельных го
сударств и обществ, в рамках Европы в целом и в контек
сте всего человеческого многообразия, встроенного в
предлагаемые организаторами иерархии. Выставка по
зволяла преодолевать разрыв между традиционной акаде
мической наукой и наукой, ориентированной на переос
мысленные общественные потребности и интересы. В
ответ новая наука получала дополнительную обществен
ную легитимацию, которую затем можно было обратить
в символический капитал внутри устоявшегося научного
сообщества.
Все это ярко проявилось в первой же выставочной ини
циативе ИОЛЕАЭ. которой стала Всероссийская этно
графическая выставка (Москва, 1867), концептуально раз
работанная А.П. Богдановым под впечатлением от
знаменитой экспозиции Хрустального дворца (Лондон,
1851)3. Достаточно полное представление об этой Пер
вой всероссийской этнографической выставке позволяет
получить изданный в 1878 году ИОЛЕАЭ сборник «Эт
нографическая выставка 1867 года Императорского Об
щества любителей естествознания, антропологии и эт
нографии, состоящего при Императорском Московском
университете»4. Будучи первым опытом такого рода, вы
1 Stoking GerogeJr. Victorian Anthropology. New York, 1987.
2 Greenhaigk Paul, Ephemeral Vistas: The Expositions Universelles, Great Exhi
bitions and W orld’s Fairs, 1851—1939. Manchester, 1988; о Выставке как локусе модернизации в России см.: Fisher David С. Exhibiting Russia at the
W orld’s Fairs, 1851—1900. Ph.D. dissertation, Indiana University, 2003; Dianina
Ekaterina. A Nation on Display: Russian Museums and Print Culture in the Age
of the Great Reforms. Ph.D. Dissertation, Harvard University, 2002.
s Об этом отчасти см. статью: Праш Томас. Весь мир в одном городе: Лон
дон в 1851 году / / НЛО. 2004. № 70. С. 129—141. Богданов посетил эту вы
ставку в 1859 году, после ее переезда в Сиденгам в пригороде Лондона. См.
краткое изложение его отзыва об этой выставке в: Пятидесятилетие Им
ператорского Общества Любителей Естествознания, Антропологии и Эт
нографии. М., 1914. С. 8—9.
1 Этнографическая выставка 1867 j-ода Императорского Общества любите
лей естествознания, антропологии и этнографии, состоящего при Импе

Складывание антропологической парадигмы в России

ставка выявила все ловушки, в которые могла попасть
«новая, универсальная и объективная» наука о человече
стве в России второй половины XIX века: демократизиру
ющая оптика глобального человеческого разнообразия
здесь преломлялась в оптике имперского многообразия и
одновременно —колониального доминирования. Остава
лось вопросом, какая версия репрезентации «разнообра
зия» могла удовлетворить ожидания потенциальных по
сетителей выставки —потребителей нового знания.
Натаниэл Найт в специальной статье, посвященной
Московской выставке 1867 года, проследил эволюцию
оригинального выставочного проекта Богданова от де
монстрации «микрокосма человека через глобальное
многообразие человеческих рас» к «представлению Рос
сийской Империи как микрокосма»1. Эта логика эволю
ции выставочной экспозиции дополнительно осложня
лась тем, что в рамках выставки 1867 года было решено
провести Славянский конгресс, что выдвинуло задачу
репрезентации русского/славянского начала как органи
зующего элемента имперского многообразия. В ситуации
множественности задач и множественности потенциаль
ных внеакадемических «партнеров» научной антрополо
гии, в отсутствие в обществе консенсуса относительно
характера российской государственности, «нации» и
внутренних культурных границ, язык массовой антропо
логии оказался заложником сразу нескольких идеологи
ческих проектов.
раторском Московском университете / / Известия Императорского Обще
ства любителей естествознания, антропологии и этнографии. М., 1878. T
XXIX. Этот том является расширенным переизданием вышедшего в год
проведения Выставки сборника: Всероссийская этнографическая выстав
ка, устроенная Императорским Обществом любителей естествознания,
состоящим при Московском университете в 1867 году. М., 1867. 114 с. Так
же исследователи опираются на сборники: Всероссийская этнографичес
кая выставка и славянский съезд в мае 1867. М., 1867; и Указатель русской
этнографической выставки, устроенной Императорским Обществом лю
бителей естествознания в 1867 году. М., 1867.
1 Найт Н. Панславизм. Империя напоказ: Всероссийская этнографическая
выставка 1867 года / / НЛО. 2001. № 5. С.117.

Глава 1

Каким бы ни был выставочный «микрокосм» —глобаль
ным или имперским, —Богданов с коллегами воображали
его как антропологический, что потребовало от них тща
тельной исследовательской работы и изготовления мане
кенов, не просто наряженных в этнические костюмы, но
обладающих особыми, ярко выраженными чертами фи
зического отличия, характеризующими «национальный
тип» (методом фиксации которого избрали передовую на
тот момент технологию фотографии)1. Самой серьезной
«научной» и технологической проблемой этого подхода
стала репрезентация «русского антропологического ти
па» или «русской расы». Многочисленные отзывы посе
тителей содержали удивление и разочарование отсутстви
ем «настоящих великорусских типов». В частности, Найт
цитирует М. Каткова:
Мы останавливаемся в недоумении перед этими линами без
выражения и смысла. Как! Ни одного, решительно ни одного
красивого женского лица из числа по крайней мере тридцати
собранных здесь женских экземпляров, ничего, кроме какихто выпученных бессмысленных глаз и картофельных носов!
Ничего, кроме грубого гротеска в некоторых представителях
мужской половины этого племени, создавшего могуществен
ное государство!2

В отчете о посещении выставки императором сообща
лось, что он остался в целом доволен великорусскими
манекенами, «заметив только, что лица женщин могли бы
быть красивее —“если бы сделать строгий выбор”...»3.
Становилось очевидным, что «нейтральный» антропо
логический способ фиксации русскости не удовлетворял
1 Об использовании ф отограф ии в антропологии см.: Zimmerman Andrew.
Looking Beyond History: The Optics o f German Anthropology and the Critique
of Humanism / / Studies in History and Philosophy of Biological and Biome
dical Sciences. 2001. Vol. 32. P. 385—411.
2 Найт H. Панславизм. Империя напоказ: Всероссийская этнографическая
выставка 1867 года. С. 123.
8 Всероссийская этнограф ическая выставка, устроенная И мператорским
Обществом любителей естествознания, состоящим при Московском уни
верситете в 1867 году. С. 48.

Складывание антропологической парадигмы в России

потребности той части общества, которая видела в рус
ских государствообразующую имперскую нацию.
С другой стороны, среди посетителей выставки были
такие, кто не принимал принцип равноценной репрезен
тации всех народов империи, включая русских, видя
лишь в имперских инородцах потенциальные объекты
выставочной экспозиции. Так, туркестанский генералгубернатор К.П. фон Кауфман воспринимал выставку в
колониальном духе, как демонстрацию цивилизующей
силы империи, направленной на инородцев, на колони
зируемые территории1. Он обратил внимание на пред
ставленные на выставке туркестанские коллекции, орга
низованные учеными по географическому принципу2, и
пожелал поддержать впечатлившую его «колониальную
антропологию», профинансировав специальную экспеди
цию в Туркестан. С помощью «современной науки» Кауф
ман рассчитывал «победить отсталость и утвердить кон
структивные культурные, экономические и политические
идеалы и поведение»3. Экспедицию (1868—1871), финан
сировавшуюся туркестанским генерал-губернатором, воз
1 О понимании Кауфманом цивилизаторской миссии империи в Средней
Азии см.: Brower Daniel. Turkestan and the Fate o f the Russian Empire. London;
New York, 2003. Ch. II. Броуер характеризовал управленческую модель Ка
уфмана как «универсалистскую (явно германскую)... программу реформ...
учитывающую характерное для империи значительное религиозное и этни
ческое разнообразие... само собой подразумевалось, что “отсталые” народы
в ответ признаю т превосходстве и ж елательность цивилизации (и духа
гражданственности), которую им предлагала империя». (Там же. С. 18).
2 Главным «научным» организующим принципом выставки был географичес
кий, а не эволю ционный, который лиш ь начинал тогда утверждаться в
международном научном мире. «Primitive Culture» признанного лидера эво
люционной школы, первого декана кафедры антропологии Оксфордско
го университета Эдуарда Тейлора, была написала только в 18V1 году, а в
русском переводе появилась в 1872 году под названием «Первобытная куль
тура» (что было первым переводом знаменитой книги на иностранны й
язык). Вторая важнейшая работа Тейлора «Anthropology» (1881) вышла порусски в 1882 году. Об этом см.: Hodgen Margaret. The Doctrine o f Survivals.
London, 1936. P. 67. В русских дореволюционных изданиях фамилия окс
фордского антрополога транскрибировалась как Тайлор. О его восприя
тии в России см.: Анучин Д.Н. О значении Э. Тайлора в этнологической
науке / / РАЖ. 1916. Кн. XXIX—XL. С. 1-16.
4 Brower Daniel. Islam and Ethnicity: Russian Colonial Policy in T urkestan / /
Russia’s O rient / Ed. by Daniel R. Brower and Edward L. Lazzerini. P. 131.

Глава 1

главил 24-летний секретарь Отдела антропологии
ИОЛЕАЭ Алексей Павлович Федченко (1844—1873), бла
годаря трудам которого краниологическое собрание
ИОЛЕАЭ пополнилось 53 среднеазиатскими черепами
(13 из которых сопровождались полными скелетами).
Черепа и скелеты экспедиция Федченко добывала в
классической манере «колониальной антропологии» на
мусульманских кладбищах Самарканда, «несмотря на
большие трудности»1. Обычно «большие трудности» пре
одолевались либо путем прямой кражи скелетов, считав
шихся наиболее удобным объектом для антропологиче
ских измерений (измерения на живых людях зависели от
их желания, а также могли быть крайне болезненными,
ибо антропологу приходилось смыкать измерительные
инструменты непосредственно на кости, преодолевая жи
ровой слой —излишний, субъективный «культурный»
фактор), либо путем разного рода соглашений с отдель
ными группами местного населения, которые делали
грязную работу за антрополога2.
1 Залкинд Н.Г. Московская школа антропологов. С. 43—44. Антропологиче
ские материалы, собранные в этой экспедиции Федченко, были обработа
ны и опубликованы А.П. Богдановым: Богданов А.П. Краниологические
заметки относительно туркестанского народонаселения / Труды Антро
пологического отдела. 1886—1887. Т. IX; Он же. Антропометрические замет
ки относительно туркестанских инородцев / / Путешествие в Туркестан
А.П. Федченко. М., 1888. Т. Ш.
2 П рактики разграбления европейскими антропологами «туземных» клад
бищ, в частности, рассматривает исследователь берлинской антропологии
XIX века Эндрю Циммерман. Среди прочих он приводит следующие фак
ты: антрополог Рейнхол Хенсел (Rheinhold Hensel) в статье о бразильских
короадос (1870) жаловался, что не успел украсть полные скелеты, посколь
ку индейцы могли застать его на кладбище; антрополог, директор музея
А.Б. Мейер (А В. Meyer) в письме Р. Вирхову (1873) рассказал, как, не су
мев купить черепа у туземного населения, он просто украл их; известней
ший немецкий антрополог Лушан делился опытом работы в германской
Восточной Африке, где за кусок ткани или мыла можно было раздобыть
полноценный скелет, в то время как в других местностях переговоры о
краже скелетов с кладбищ могли быть длительными и дорогостоящими
(1907) и др. См. подробнее: Zimmerman Andrew. Adventures in the Skin Trade:
G erm an Anthropology and Colonial Corporeality / / Worldly Provincialism.
German Anthropology in the age o f Empire / Ed. by H. Glenn Penny and Matti
Bunzl. P. 168-169.

Складывание антропологической парадигмы в России

В целом выставка 1867 года имела неоднозначные по
следствия для российской антропологии. Она создала
ИОЛЕАЭ имя и авторитет как в научном мире, так и за
его пределами, таким образом выполнив свою популяри
заторскую и политическую (в смысле политики внутри
научного сообщества) функцию. В то же время она выя
вила угрозу политической ангажированности нового зна
ния и его идеологической амбивалентности в российском
имперском контексте, где границы между метрополией и
колониями, так же как и границы доминирующей нации
и инородческой «периферии», не являлись четкими и не
основывались на консенсусе общества и власти. Выстав
ка заставила антропологов ИОЛЕАЭ серьезнее относить
ся к научным основаниям своей дисциплины и не идти на
поводу у «общества» и «властей», тем более что ни внут
ри первой, ни внутри второй группы не было согласия
относительно роли антропологического знания в импер
ской политике или национальном развитии. Эта ситуация
усиливала профессиональный пафос антропологов и сти
мулировала их патерналистскую модернизаторскую мис
сию не только по отношению к научному сообществу, но
и к обществу в целом.
Русская антропологическая секция, представленная на
Парижской всемирной выставке 1878 года, демонстратив
но не ориентировалась на конкретные политические про
екты, будь то утверждение славянского или русского орга
низующего начала в империи либо представление ее
«антропологического микрокосма», т.е. репрезентации
всего имперского разнообразия. Напротив, секция стро
илась в соответствии с разделами научной антропологии
того времени: общая антропология и краниология (бюс
ты, маски, черепа, образцы волос и др.); доисторическая
археология (модели доисторических жилищ, древние
орудия и проч.); этнография Европы (карты, фотогра
фии и рисунки населения в национальных костюмах и
др.); медицинская география (миграция эпидемий, рас
пространение и этнические вариации болезней) и препо
давание антропологии. Следующая Антропологическая

Глава 1

выставка 1879 года и проходивший параллельно с ней в
Москве Международный антропологический конгресс
«по сравнению со славянской феерией 1867 года» были
«строго аполитичными и привлекли множество ведущих
представителей европейской антропологии»1. И на этот
раз концепцию выставки определяла не идея всемирно
го или имперского «микрокосма», а строго научное пони
мание антропологии как «естественно-исторического мо
нографического описания рода человека», что означало
эволюционизм в его либеральной трактовке. Соответ
ственно экспонатами являлись модели пещер, гробниц,
карты археологических раскопок, реконструкции картин
древней фауны и флоры, манекены и фотографии «физи
ческих типов» различных народов, краниологические
коллекции, анатомические препараты. С другой стороны,
на выставке, совершенно в духе колониальной антропо
логии, были представлены живые инородцы, «выписан
ные» с мест специально по такому случаю. Однако общая
эволюционистская логика экспозиции делала колониаль
ное прочтение «живых экспонатов» лишь одним из воз
можных. Скорее они представляли низшие формы эво
люционной лестницы, иллюстрируя образовательный,
оптимистический нарратив экспозиции, нежели одно
значно свидетельствовали о колониальном характере и
политических предпочтениях российской имперской
антропологии.
Выставка 1879 года стала настоящим общественным
событием, за пять месяцев работы (с 3 апреля по 31 авгу
ста 1879 года) ее посетило более 71 тысячи взрослых,
более 5 тысяч гимназистов, гимназисток, студентов и кур
систок и более 10 тысяч детей дошкольного возраста2.
Очевидно, скорректировав ошибки своей первой обще
ственной инициативы, слишком политизированной и
1 Найт Н. Панславизм. С. 131. О выставке 1879 года см.: Гладкова Т.С. Ант
ропологическая выставка 1879 года и основание Музея антропологии / /
Советская антропология. 1959. № 2. С. 15—27.
2 Залкинд Н.Г. Московская школа антропологов. С. 54.

Складывание антропологической парадигмы в России

непоследовательной с точки зрения научной методоло
гии, антропологи ИОЛЕАЭ нашли баланс между обще
ственной формой существования антропологии и экспер
тными претензиями своей дисциплины, которая теперь
сама формировала выставочный нарратив, не ориентиру
ясь на конкретные политические проекты, но при этом
пользуясь любыми предоставляющимися возможностями
для полевых исследований (как в случае с экспедицией
Федченко).
И тем не менее статус набирающей популярность «об
щественной науки», реализующейся институционально в
формате обществ и выставок, не вполне устраивал рос
сийских антропологов. Жалобы на неадекватное призна
ние антропологии в существующей академической систе
ме являлись важнейшим элементом антропологической
литературы, выступлений на съездах и конгрессах. Меж
ду тем постоянно публиковавший такого рода жалобы
РАЖ ежегодно получал от Министерства народного про
свещения субсидию в размере 400 рублей. В то же время
гораздо более консервативное по своему стилю и науч
ным взглядам Русское антропологическое общество при
Петербургском университете, не имевшее средств на из
дание трудов своих сотрудников, неоднократно просило
министерство о выделении подобной субсидии и регуляр
но получало отказ1. В 1904 году министр просвещения
разослал письма попечителям всех учебных округов,
рекомендуя приобрести РАЖ для школьных библиотек
как крайне полезное издание2. Подобная, прямо скажем,
необычная рекомендация стала реакцией министра на об
ращение к нему Анучина, жаловавшегося, что низкая под
писка на РАЖ не позволяет улучшить финансовую ситуа
цию журнала3. Однако далее столь очевидная поддержка
государственного ведомства не казалась достаточной
1 РГИА. Ф. 733. Оп. 144. Д. 3 «О назначении пособий ученым обществам,
учреждениям и лицам». 1904 г.; РГИА. Ф. 733. Оп. 145. Д. 3 «О назначении
пособий ученым обществам, учреждениям и лицам». Л. 1—92 и др.
2 РГИА. Ф. 733. Оп. 144. Д. 3 «О назначении пособий ученым обществам,
учреждениям и лицам». 1904 г. Л. 67.
3 Текст письма Д. Анучина см.: Там же. Л. 64.

Глава 1

ведущим российским антропологам. Собственно антропо
логическую подготовку они получали за границей, по
большей части —во Франции и в университетах Герма
нии. Возвращаясь домой, они сталкивались с невозмож
ностью включения антропологии в нужном объеме в
существующие университетские учебные курсы и про
граммы. Они использовали эту ситуацию во внутриакадемической политике, подчеркивая собственное научное
превосходство над признанными и включенными в «ар
хаичную» научную иерархию коллегами, и в то же время
мечтали о полноценном официальном признании, идеа
лизировали западную научную антропологическую среду
и не замечали явных параллелей между антропологичес
кой институционализацией на Западе и в России. Та же
германская антропология второй половины XIX века
существовала преимущественно в виде сети музеев1 и на
учных обществ, среди которых центральная роль принад
лежала Берлинскому («Berliner Gesellschaft fur Anthropologie, Ethnologie und Urgeschichte»), подобно тому как
Антропологический отдел ИОЛЕАЭ задавал тон в антро
пологическом сообществе России. Германскую антропо
логию этого периода порой характеризуют как «автоном
ный общественный форум», в котором доминирующая
роль университетских профессоров уравновешивалась
активным участием врачей, учителей и разного рода
предпринимателей. Более того, столь часто приводимая
в пример российскими антропологами Германия отстава
ла от Британии и Франции в деле институционализации
антропологии как научной дисциплины. Как и в России,
антропология здесь в гораздо большей степени основы
валась на общественном энтузиазме и частных капиталах,
нежели на государственной поддержке2. Правда, в от
личие от России, «провинциальность» германской антро
пологии означала не относительную маргинализацию в
рамках официального научного сообщества, а геогра
1 Zimmerman Andrew. Anthropology and Anrihumamsm in Imperial Germany.
2 Weindling Paul. Health, Race and German Politics. P. 53.

Складывание антропологической парадигмы в России

фическую локализацию основных антропологических
центров за пределами Берлина, что отражало специфику
германской «осознанно полицентричной нации» XIX ве
ка и роль муниципальных и земельных властей в поддер
жке местных университетов и музеев1.
Принципиальная разница на самом деле заключалась не
в степени институционализации российской и западной
антропологии, а в наличии в России готового и доволь
но универсального дискурса оппозиционности, придавав
шего особый смысл и звучание вопросу об институциона
лизации «передовой науки». Этот дискурс политической/
общественной оппозиционности основывался на дуали
стическом восприятии общества как разделенного на
«подполье» и легальную Россию, «прогрессивную обще
ственность» и консерваторов, власть и народ и т.д.2 Рос
сийские антропологи —носители передового знания,
принципиально иной эпистемологической парадигмы —
воспроизводили этот оппозиционный дискурс, не разде
ляя при этом народнических иллюзий этнографов или государственнический энтузиазм географов4. Они принес
ли в академическую среду готовые тропы либеральной
критики традиционного университетского образования.
1 Bund Matti, Penny Н. Glenn. Rethinking German Anthropology, Colonialism and
Race / / Worldly Provincialism / Ed. by H. G lenn Penny, Matti Bunzl (Eds.).
P. 15.
2 Могилънер М. Мифология подпольного человека: радикальный микрокосм
в России начала XX века как предмет семиотического анализа. М., 1999.
3 Об идейной истории российской этнографии и географии (включая неко
торы е данные из истории развития российской физической антрополо
гии) см.: Пыпин А.Н. И стория русской этнографии. Т. 1—4. СПб., 1890—
1892; Берг Л.С. Всесоюзное географическое общество за сто лет. М.; Л.,
1946; О черки русской этнограф ии, антропологии и ф ольклористики.
Вып. 1—10. М., 1956—1982; Левин М.Г. Очерки по истории антропологии в
России. М., 1960; Токарев С.А. История русской этнографии. М., 1966; Bassin
Mark. Russia Between E urope and Asia: T he Ideological C onstru ctio n o f
G eographical Space / / Slavic Review. 1991. Vol. 50. № 1. P. 1—IV; Knight
Nathaniel. Science, Empire, and Nationality in the Russian Geographical Society,
1845—1855 / ' Im perial Russia: New Histories for the Empire / Ed. by Jan e
Burbank and David L. Ransel. Bloomington, 1998. P. 104—141; Geraci Robert.
Ethnic Minorities, Anthropology, and Russian National Identity on Trial: The
Multan Case, 1892—1896 / / The Russian Review. 2000. Vol. 59. № 4. P. 530—
554 и др.

Глава 1

дуализм прогрессивного и консервативного, модернизационную установку и оппозицию Запад—Россия: «культур
ные западноевропейские государства», где только и воз
можно полноценное развитие антропологии versus «наше
отечество, где в силу особых условий как общественных,
так и государственных отсталость видна во всем, и в том
числе по отношению к антропологии»1.
Отсюда логически вытекала не только задача «парадигмального сдвига» (в самом широком, а не только строго
научном смысле), т.е. модернизации науки, системы обра
зования и в целом системы взаимоотношений по линиям
власть—знание и власть—общество, но и миссия россий
ской антропологии в качестве языка и института по
добной модернизации, и ее общественнический пафос.
Однако Россия подключалась к антропологической «парадигмальной революции», как и к модернизации в це
лом, на относительно поздней стадии, и на этот случай в
ее политическом репертуаре имелся готовый западниче
ский сценарий «отсталости». Характерно, что он не пона
добился антропологам: антропологическая перспектива
позволила преодолеть детерминизм политического языка
и превратить запаздывание и даже отставание в преиму
щество. Именно то, что затрудняло широкую массовую
рецепцию антропологии, оказывалось преимуществом в
рамках научной антропологической парадигмы: Россия
была империей, огромной протяженной территорией,
населенной разными народами. Только Россия на евро
пейском континенте позволяла сочетать антропологию
«национального самопознания»2 с антропологическим
изучением разнообразия и взаимодействия, только она
объединяла в себе «Европу» и «Азию», культуру и то (и
тех), что (кого) ей противопоставляли как «иное». РАЖ
цитировал видного немецкого антрополога Рудольфа
Вирхова (Rudolf Virchow, 1821—1902), якобы сказавшего,
1 Никольский Д.П. Новый антропологический орган / / Труды Антрополо
гического Общества при Императорской Военно-Медицинской Академии.
1912. Т. VII (за 1901—1904 учебные года). С. 7—14, здесь с. 7
2 Там же.

Складывание антропологической парадигмы в России

что прогресс антропологии зависит от России, в руках
которой —ключи «к разгадке целого ряда вопросов, вы
двигаемых требованиями» современной европейской
антропологии1. Получалось, что судьба самой Культуры
зависела от России, от того, как российские антрополо
ги опишут на универсальном языке новой науки свой
объект —Российскую империю.

1 Ивановский Ал. Об антропологическом изучении инородческого населения
России / / РАЖ. 1902. Кн. IX. № 1. С. 112-125, здесь с. 112.

Глава 2
КАФЕДРА
2.1. Подготовка
Итак, российская антропология существовала в виде
обществ, музеев и выставок, отдельных исследователь
ских направлений в рамках академической науки1, в виде
университетских курсов и специальных журналов. Эле
менты этой системы взаимодействовали между собой, и
в целом для российской антропологии была характерна
гибридная институционализация, сочетающая академи
ческие и неакадемические формы. И лишь однажды в
истории российской дореволюционной физической ан
тропологии реализовался проект создания специальной
кафедры, что формально может рассматриваться как
завершение «парадигмального сдвига» и начало нормали
зации научного поля антропологии. Моей задачей в на
стоящем разделе является подробная реконструкция
истории учреждения в Императорском Московском уни
верситете первой и единственной в дореволюционной
России кафедры антропологии. Эта реконструкция поз
1 Как, например, академическая школа краниометрических исследований,
лидером которой в середине XIX века считался академик K.M. Бэр (1792—
1876), составивший и изучивший краниологическую коллекцию для анато
мического кабинета Петербургской медико-хирургической академии. См.:
Бэр К.М. Человек в естественно-историческом отношении / / Русская фа
уна / Сост. Ю. Семашко. СПб., 1851. Ч. 1; Он же. Место человека в приро
де или какое положение занимает человек в отношении ко всей остальной
природе / / Натуралист. 1865. № 2 /5 . С. 27—30. Подробнее о его научном
вкладе вообще и в российскую антропологию —в частности см.: Залкинд
Н.Г. Московская школа антропологов. С. 31. И менно академика К. Бэра
называет «одним из основателей антропологии в России» российский ис
следователь А. Зубков. См.: Зубков А.А. Физическая антропология на рубе
же XX—XXI вв. / / Этнографическое обозрение. 2002. № 3. С. 25.

Кафедра

волит оценить роль кафедры в системе прочих антропо
логических институтов и ответить на вопрос об оправдан
ности восприятия университетской кафедры как заверше
ния и воплощения антропологического «парадигмального сдвига».
Итак, в 1867 году антропологи ИОЛЕАЭ ограничились
лишь передачей университету выставлявшейся на Антро
пологической выставке краниологической коллекции —
«как необходимого учебного пособия при преподава
нии»1. Но уже после проведения в 1872 году в Москве
Политехнической выставки (открылась 30 мая) план
организации в ИМУ кафедры антропологии начал материализовываться, а роль ИОЛЕАЭ как модернизатора
научного процесса, сохраняющего при этом свой «об
щественный» статус, укрепилась. ИОЛЕАЭ оказывалось
связующим звеном между обществом и университетом,
обеспечивая «правильный» диалог и взаимодействие
официальной науки и общественных инициатив, форми
руемых потребностями современной жизни за пределами
окостеневшей научной иерархии. Та же логика руководи
ла ИОЛЕАЭ при создании Политехнического музея и
реализации многих других инициатив, призванных обно
вить не только академическую науку и формы репрезен
тации научного знания, но и сформировать нового мас
сового потребителя этого знания2.
9 декабря 1872 года ИОЛЕАЭ направило в Совет ИМУ
письмо3, в котором сообщалось, что Политехническая
выставка дала возможность реализовать план по введе
нию в университете курса антропологии:
Действительный Статский Советник, К.Ф. Фон-Мекк, оказав
ший существенную помощь устройству выставки значительны
1 Зубков А.А. Указ. соч.
2 Подробнее историю реализации инициативы ИОЛЕАЭ по созданию По
литехнического музея в Москве см. в: Брэдли Джозеф. Наука в городе: осно
вание московского П олитехнического музея. Доклад на международном
коллоквиуме «Культуры городов Российской империи на рубеже X IX XX веков». СПб., 2004 г. h ttp ://w w w .ih st.ru /p ro jects/so h ist/p ap ers/ru ssia/
2 0 0 5 /2 /9 6 -1 27.pdf
3 ЦИАМ. Ф. 428. On. 46. Д. 339. Л. 1-8.

Глава 2

ми пожертвованиями, выразил Обществу Любителей Есте
ствознания готовность внести двадцать пять тысяч рублей на
устройство при университете кафедры Антропологии1.

Общество передавало деньги промышленника и вла
дельца железных дорог фон Мекка2 университету и «по
корнейше просило» употребить их по назначению. При
этом оно в вежливой, но вполне определенной форме
излагало свои условия («пожелания», как говорилось в
тексте письма): учредить специальную кафедру антропо
логии с правом занятия ее доцентом, пока не «найдутся
средства для пополнения недостающего жалования из
особых источников»3; как только средства «найдутся»,
доцент должен занять профессорскую должность (с окла
дом 3 тысячи рублей в год). По сути, речь шла об учреж
дении настоящей регулярной кафедры с полной профес
сорской ставкой в перспективе. Соглашаясь на вынужден
ный компромисс из-за недостаточности пожертвованной
суммы для начисления профессорской зарплаты и отсут
ствия специалиста-антрополога, который бы соответ
ствовал профессорскому уровню, члены ИОЛЕАЭ в пер
спективе имели в виду только полноценную институцио
нализацию:
...избранный кандидат на доцентуру будет смотреть на свое
положение не как на переходное к кафедре зоологии, а как на
постоянное, связанное с особою самостоятельною кафедрою,
могущею иметь будущность4.
1 ЦИАМ. Ф. 428. Оп. 46. Д. 339. Л. 2. Подчеркнуто в оригинале.
2 В деле № 339 хранится дарственная расписка фон Мекка (ЦИАМ. Ф. 428.
Оп. 46. Д. 339. Л. 10): «В Императорское Общество Любителей Естество
знания.
Действительного Статского Советника Фон-Мекк
Желаю оказать содействие к развитию в России Антропологических зна
ний и положить основание преподаванию этих знаний в Старейшем из рус
ских Университетов, покорнейше прошу Общество Любителей Естествоз
нания принять от меня в свое распоряжение двадцать пять тысяч рублей
для учреждения кафедры Антропологии, когда Общество признает это не
обходимым. Сроки взноса в начале 1874 года. Подлинная подпись.
Действительный Статский советник Фон-Мекк».
3 Там же. Л. 2—2 об.
4 Там же. Л. 2 об.

Кафедра

Кафедру предполагалось устроить при физико-матема
тическом факультете, на естественном отделении, т.е.
именно там, где служили профессора, составившие кос
тяк ИОЛЕАЭ и его Антропологического отдела. При
этом кандидатов на доцентскую должность авторы проек
та предлагали отбирать не только из числа выпускников
этого факультета, но и среди докторов медицины —это
не было обычной университетской практикой, где дис
циплинарные границы обозначались и охранялись до
вольно жестко. Но «особое дисциплинарное положение»
антропологии, не представленной в виде кафедры ни в
одном российском университете, создавало лазейку для
некоторых вольностей (которые тем не менее никак не
должны были сказываться на статусе нового специалис
та в университетской иерархии). Легитимацию «вольно
сти» авторы письма в Совет ИМУ искали на Западе: «В
заграничных университетах естественно-исторические
кафедры занимают с честью доктора медицины и никако
го вреда от этого не происходит»1.
Более того, в письме рекомендовалось обязательно
отправить избранного на кафедру специалиста в загра
ничную командировку (как это практиковалось тогда в
российских университетах) не менее чем на два года. Ха
рактерно, что за отведенные два года он должен был не
только изучить западный опыт преподавания антрополо
гии, но и «племена, населяющие Россию» —и то и другое
знание в равной степени отсутствовало у предполагаемых
кандидатов на доцентуру2.
Наконец, в письме содержалась практическая реко
мендация не избирать доцента по кафедре антропологии
ранее 1875 года: к тому времени ИОЛЕАЭ надеялось
получить с пожертвованного фон Мекком капитала
3000 рублей процентов и таким образом финансово обес
печить командировку избранного доцента за границу3.
1 ЦИАМ. Ф. 428. Оп. 46. Д. 339. Л. 3.
2 Там же. Л. 4.
s 30 декабря 1874 года Совет ИОЛЕАЭ сообщил ректору ИМУ о том, что
К.О. фон Мекк внес обещанную сумму для передачи университету. В сооб

Глава 2

В этом же письме излагался целый ряд других предло
жений о переводе университету денег, пожертвованных
ИОЛЕАЭ на разные образовательные проекты: построй
ку нового здания Зоологического музея1; поддержку Гео
логического музея (2000 рублей); установление сти
пендий «в память заслуг президента Общества Г.Е. Щуровского, председателя комиссии уполномоченных
Политехнической выставки А.П. Богданова и Вице-Президента Общества А.Ю. Давидова...»2. Таким образом,
кроме учреждения кафедры все предложения ИОЛЕАЭ
были направлены на развитие в университете музейных
экспозиций, наличие которых соответствовало новым
представлениям о научной деятельности и формах репре
зентации знания, принятых учеными Общества. Учреж
дение именных стипендий в честь организаторов Поли
технической выставки в конечном счете работало на ут
верждение той же музейной системы, конструирующей
своего «субъекта» (посетителя музея) одновременно как
интересующегося любителя и профессионала-ученого.
30 марта 1873 года физико-математический факультет
рассмотрел письмо ИОЛЕАЭ и принял все пожертвова
ния. Однако «пожелания» Общества относительно кафед
щении содержалась еще одна конкретная рекомендация: приобрести на
всю сумму «закладных листов Московского земельного банка, приносящих
более 6 % в год, или облигаций городского кредитного общества, также
могущих принести до 6 %, дабы размер процентов, кои будут расти на
капитал, не был по возможности менее тысячи пятисот рублей в год»
(ЦИАМ. Ф. 428. Оп. 46. Д. 339. Л. 67-67 об.).
1 На эти нужды в 1873 году было собрано 25 ООО р., но их на постройку не
хватало. См.: Отношение Совета ИОЛЕАЭ в Совет ИМУ / / ЦИАМ. Ф. 418.
Оп. 46. Д. 339. Л. 36. В дальнейшем проект урезали до небольшой 2-этаж
ной пристройки к музею и отдали пожертвования на ее возведение. Там
же. Л. 41-58.
2 ЦИАМ. Ф. 428. Оп. 46. Д. 339. Л. 6—7об. Речь шла о пожертвованной сум
ме в 5300 руб. (с текущими процентами) в закладных листах Московского
земельного банка. Общество же выдвинуло условия получения стипендий
и премии, которые университет принял. На проценты по истечении года
покупались новые «закладные листы» и сумма стипендий возрастала (за
первый год: с 2500 р. до 2700 р.). Там же. Л. 30—ЗОоб. О стипендиях см. под
робнее: «П роект правил стипендий имени Заслуженного Профессора,
Тайного Советника Григория Ефимовича Щ уровского и Ординарного
Профессора, Статского Советника Анатолия Петровича Богданова» / /
ЦИАМ. Ф. 428. Оп. 46. Д. 339. Л. 61-62 об.

Кафедра

ры антрополог ии были скорректированы. Так, специаль
но оговаривалось, что доцент антропологии может быть
повышен до экстраординарного профессора (а после
дний — стать ординарным), только если проценты с по
жертвованной суммы достигнут положенного профессо
рам по штату жалованья или если найдутся еще какие-то
добавочные деньги. Таким образом, университет снимал
с себя ответственность за софинансирование должност
ного оклада нового доцента. Далее фактически выража
лось недоверие потенциальному кандидату на кафедру
антропологии с медицинским образованием: в случае из
брания доктор медицины должен был защитить на физ
мате специальное «рассуждение по антропологии»1.
Наконец, в 1876 году встал вопрос о заграничной ко
мандировке кандидата на кафедру (на которую уже скопи
лись деньги в виде процентов). Из обсуждения этого во
проса Советом ИМУ 28 января 1876 года выясняется, что
факультет отобрал двух кандидатов из числа своих ма
гистрантов и обоих хотел отправить в заграничную
командировку: первый намеревался провести за грани
цей два положенных года; второй — магистрант Д. Ану
чин —соглашался уехать лишь на три месяца2 Однако слу
чилось так, что первый кандидат передумал, и профессор
А.П. Богданов внес предложение отправить Анучина,
оставившего ради поездки службу3, на два с половиной
1 ЦИАМ. Ф. 428. Он. 46. Д. 339. Л. 27—27об. 15 октября 1876 года последова
ло официальное разрешение министра народного просвещения учредить
при физико-математическом факультете ИМУ кафедру антропологии, с
содержанием доцента по этой кафедре на проценты с капитала Фон-Мекка. Там же. Л. 68—68 об.
2 Журнал заседания Совета ИМУ / / ЦИАМ. Ф. 428. Оп. 46. Д. 339. Л. 69—
69 об.
3 С осени 1874 года Д. Анучин преподавал естественную историю в старших
классах женского Екатерининского института (училище ордена Св. Екате
рины) и географию в VI московской гимназии и в частной гимназии Репмана. См.: Богданов В.В. Дмитрий Николаевич Анучин / / Сборник в честь
семидесятилетия профессора Дмитрия Николаевича Анучина. М., 1913.
С. X; Анучин вернулся к преподаванию в училище ордена Св. Екатерины
уже доцентом ИМУ, в 1881 году, поскольку нуждался в дополнительном за
работке. См.: Представление Совета Московских училищ ордена Св. Ека
терины и Александровского Ректору ИМУ от 1 октября 1881 / / ЦИАМ.

Глава 2

года и увеличить сумму его содержания. Совет ИМУ на
значил Анучину содержание по 1800 рублей ежегодно и
выделил 250 рублей «на подъем»1. Так стало понятно,
кого выберут на должность первого доцента антропо
логии на первой кафедре антропологии в России. К
1876 году 33-летний Д. Анучин уже два года состоял дей
ствительным членом ИОЛЕАЭ, куда был избран по пред
ставлению самого Богданова — своего университетского
научного руководителя2. С 30 марта 1875 года Д. Анучин
работал еще и секретарем Антропологического отдела
Общества.
Еще не избранный на должность доцента, но готовя
щийся к преподаванию антропологии в ИМУ магистрант
Анучин в конце 1876 года уехал из России на 2,5 года (до
весны 1879-го). Большую часть времени он провел в
Париже, в Антропологической школе (Ecole d ’Anthropologie) и лаборатории ведущего французского антрополога
Поля Брока. Параллельно он слушал лекции в Сорбонне,
Коллеж де Франс, выезжал на археологические раскопки
(летом 1878 года) во Франции. Затем Анучин знакомился
с немецкой антропологией, слушал лекции и занимался в
музеях в Берлине, Вене, Лейпциге, Дрездене, Мюнхене.
Именно он устраивал (по поручению ИОЛЕАЭ) русский
антропологический отдел на Всемирной парижской вы
ставке 1878 года3. К моменту своего возвращения в Рос
сию Анучин, безусловно, являлся самым подготовленным
отечественным антропологом. Однако, чтобы правильно
оценить ситуацию, нужно иметь в виду, что в Европе, где
готовился к университетской службе будущий первый
российский профессор по кафедре антропологии, анало
гичные кафедры имелись далеко не везде. В Германии,
где проходила часть его подготовки, первая кафедра,
подобная московской, возникла только в 1879 году в
Ф. 418. Оп. 50. Д. 141. Л. 10. О т этой должности он отказался лишь в
1885 году. Удостоверение Совета Московских училищ ордена Св. Екатери
ны и Александровского / / ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 50. Д. 141. Л. 23.
1 ЦИАМ. Ф. 428. Оп. 46. Д. 339. Л. 70-70 об.
2 Богданов Я.В. Дмитрий Николаевич Анучин. С. X.
* Там же. С. XI.

Кафедра

Мюнхене (ее возглавил врач-физиолог Йоханнес Ранке
(Johannes Ranke)). В Берлине первое назначение на долж
ность профессора ( extraordinarius) антропологии про
изошло еще позже, в 1900 году. Более того, занявший эту
должность Феликс Лушан (Felix von Luschan) стал полным
профессором ( oridnarius) лишь в 1909 году1.
2.2. Борьба за статус
Итак, в тот самый год, когда в Германии создается пер
вая университетская кафедра антропологии, кандидат на
доценту ру на аналогичной кафедре в Москве возвращает
ся в Россию. В том же 1879 году он принимает активное
участие в Московской антропологической выставке, пе
редавшей свое «собрание» для специального антрополо
гического музея при университете. Музею требовался
хранитель, способный описать коллекцию, и поскольку
передаваемые экспонаты в значительной степени были
собраны Д. Анучиным в ходе его заграничной стажиров
ки, именно он и был идеальным кандидатом для работы
с коллекцией в университете2.
13 сентября 1879 года А.П. Богданов выступил на сове
те своего физико-математического факультета одновре
менно как представитель ИОЛЕАЭ и штатный профес
сор: он предложил не дожидаться, пока Анучин защитит
магистерскую диссертацию и сразу назначить его храни
телем антропологической коллекции и преподавателем
на кафедру антропологии. Тогда антропологию можно
было бы ввести в расписание 4-го курса естественного
отделения уже в текущем 1879 академическом году3. Одна
ко в представлении Совету университета от факультета
значилось, что лекции по антропологии (по два часа в
неделю) для студентов не будут «обязательны»4. Такой
1 Weindling Paul. Health, Race and German Politics. P. 54.
- Там же.
’ ЦИАМ. Ф. 418. On. 48. Д. 422. Л. 1; см. также: Выписка из Журнала заседа
ния Совета ИМУ от 22 сентября 1879 г. / / ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 48. Д. 422.
Л. 2 -2 об.
4 Там же.

Глава 2

поворот событий не устраивал профессора Богданова и
его коллег по ИОЛЕАЭ, создававших кафедру всерьез и
надолго и не готовых на компромиссы в вопросе о поло
жении новой науки в университете (как и преподающего
ее специалиста).
20 октября 1879 года Богданов выступил с «особым мне
нием» на Совете ИМУ. В архиве сохранился полный
текст этого выступления —автограф Богданова, два боль
ших листа, исписанных мелким почерком, строка к стро
ке1. Богданов категорически возражал против решения
коллег по факультету о необязательном характере антро
пологического курса. Приводимые им контраргументы
позволяют реконструировать суть дискуссии по этому
вопросу на совете факультета. Очевидно, что многих не
устраивал прежде всего статус Анучина, профессора со
мневались в его профессиональной компетентности, ко
торую нужно было оценивать с позиции требований мало
им знакомой науки антропологии. В этой связи характер
на риторика Богданова:
...будущий преподаватель уже известен каждому, кто только же
лал ознакомиться с его трудами и преподавательскими способ
ностями. Г. Анучин написал сочинение об Айно [айнах. —
М .М .] , которое принято было весьма сочувственно антропо
логами, судя по рефератам о нем в антропологических жур
налах2. О н поместил целый ряд отчетов о своей поездке за
границу в Трудах Общества Любителей Естествознания и в те
чение прошлого года сделал в нем несколько антропологичес
ких рефератов. В Парижском Антропологическом Обществе
помещена его статья о Pterion3, а во время последнего съезда
антропологов в Москве им сделан реферат «О вместимости че
репа». Г. Анучин дал предварительное сообщение в Французс
1Записка А. Богданова / / ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 48. Д. 422. Л. 3-4 .
2 Эту тему предложил Анучину Богданов и лично предоставил для исследо
вания имевшиеся в ИОЛЕАЭ материалы по айнам, полученные с острова
Сахалин. См.: Богданов В.В. Дмитрий Николаевич Анучин. С. X.
3 Птерион (греч. pteron — крыло) — антропометрическая точка на черепе:
место схождения лобной, теменной и височной костей и большого крыла
клиновидной кости.

Кафедра

кой Академии Наук в 1878 г. В настоящее время окончена его
диссертация, имеющая быть скоро представлена факультету,
но так как напечатание ее и защита потребуют довольно про
должительного времени, то полезнее для дела в настоящее
время на текущий академический год поручить Г. Анучину чте
ние Антропологии в виде опыта, не дожидаясь его окончатель
ного избрания и не упуская понапрасну целый год для препо
давания одного из существенных предметов зоологического
образования1.

Фактически Богданов говорил, что те, кто следит за
антропологической литературой и знаком с деятельнос
тью ИОЛЕАЭ, т.е. наиболее передовые представители
естествознания, способные идентифицировать антропо
логическую исследовательскую программу и работать в
соответствующей методологии, не замыкаясь при этом в
узких рамках университетской науки, вполне могут оце
нить высокую компетенцию Анучина. Ссылки на положи
тельные отзывы о его трудах в антропологических журна
лах и на его признание французскими антропологами
должны были убедить менее информированных коллег
Авторитет, заработанный антропологом вне официаль
ной академии, должен был конвертироваться в статус
внутри традиционной научной иерархии, где для антро
пологии (пока) места не было.
Далее Богданов ставил вопрос о статусе нового курса и
месте его в расписании физико-математического факуль
тета. При этом он представлял антропологию как универ
сальную синтезирующую науку о человеке как венце эво
люции: слушать антропологию, по его мнению, могли
лишь те студенты, кто уже прослушал полные курсы зоо
логии, минералогии и геологии (т.е. студенты 4-го курса
естественно-исторического отделения).
Так, изучение и оценка систематических анатомических при
знаков племен требует знакомства с зоологиею и анатомиею;

1 Записка А. Богданова / / ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 48. Д. 422. Л. 3.

Глава 2

учение о третичном... человеке вполне ясным может быть толь
ко для знакомого с геологиею, а вопросы о быте людей камен
ного и бронзового периодов решаются во многих случаях на
минералогических данных1.

Если такой курс, фактически синтезирующий итоги
четырех лет обучения на естественно-историческом отде
лении, объявлять необязательным, в аудиторию придут
интересующиеся (в большом количестве потенциальных
слушателей Богданов не сомневался), но неподготовлен
ные студенты, что лишит преподавание смысла. Для ил
люстрации этого тезиса Богданов предлагал план антро
пологического курса, который основывался на «опыте
преподавания антропологии в Париже и на специальных
сочинениях по этой науке» и, по мнению профессора, не
лишал конкретного преподавателя этого предмета свобо
ды в выборе «формы изложения»2.
1. История Антропологии с историко-критическим изложени
ем различных воззрений на содержание и методы антрополо
гии.
2. Приемы антропологического изучения человека и его раз
личных систем органов, как признаков, служащих к установле
нию систематики человеческих племен.
3. Учение о доисторическом человеке по отношению к его
организации, быту, географическому распространению и окру
жающим его условиям.
4. Систематика племен, в особенности русских8.

Из плана видно, что, вопреки риторическим ухищрени
ям Богданова, постоянно напоминавшего Совету о род
стве антропологии и зоологии, новый курс носил междис
циплинарный характер и включал не только элементы
разных перечисленных Богдановым естественных дис
циплин, но и медицинскую анатомию, и археологию, и
1 Записка А. Богданова / / ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 48. Д. 422. Л. 3 об.
s Там же. Л. 4.
s Там же.

Кафедра

этнографию («племен, в особенности русских»), и стати
стику, и географию. Все вышеперечисленные разделы
знания совмещались в деятельности ИОЛЕАЭ1, но в рам
ках университетской системы они были разведены не
только по разным кафедрам, но и по разным факульте
там. Богданов фактически переносил гибкую, менее ф о р
мализованную и более открытую к междисциплинарному
взаимодействию структуру Общества на учебный курс,
который позиционировал как новаторский синтез зна
ний, изложенных студентам ранее в рамках традицион
ных курсов. Трудно представить себе, что могло заста
вить профессоров ИМУ сделать такой курс, да еще отдан
ный молодому преподавателю с несколько нестандартной
научной социализацией вне сугубо академических струк
тур, обязательным.
На заявление Богданова: «...антропология в Универси
тете не только не роскошь, но положительная необходи
мость, и отсутствие ее —коренной недостаток круга Уни
верситетских естественно-исторических предметов»2—
Совет университета ответил подтверждением решения
физико-математического факультета о необязательном
характере ее преподавания; по программе курса члены
Совета вообще не стали принимать решения, сославшись
на то, что по университетскому Уставу это — прерогати
ва факультета3.
3 ноября 1879 года состоялось заседание Совета ИМУ,
утвердившее Анучина на должности хранителя антропо
I О чем свидетельствует структура Общества. Отделы ИОЛЕАЭ: Антропо
логии (1864) —пред. Д.Н. Анучин; Этнографии (1867) —пред. В.Ф. Миллер;
Д.Н. Анучин (Комиссия по народной словесности — пред. В.Ф. Миллер;
Музыкально-Этнографическая Комиссия — пред. НА. Янчук); Физических
наук — пред. Н.Е. Жуковский (Воздухоплавательная комиссия — пред.
Н.Е. Жуковский); Отдел зоологии (1881) — почет, пред. Тимирязев; Отдел
химии — пред. B.C. Гулевич; Географии (1892) — пред. Д.Н. Анучин (Географо-педагогическая комиссия); Физиологии —пред. Л.З. Мороховец; Бак
териологии — пред. В.А. Тихомиров; Геологии — пред. А.П. Павлов.
II Там же. 3 об. Текст выступления Богданова см. также в: Выписка из жур
нала заседания Совета ИМУ. 20 октября 1879 года / / ЦИАМ. Ф. 418.
On. 48. Д. 422. Л. 5-8.
» ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 48. Д. 422. Л. 6-9.

Глава 2

логической коллекции и преподавателя с окладом, соот
ветствующим содержанию доцента, т.е. 1200 р. в год из
процентов с суммы, пожертвованной действительным
статским советником фон Мекком1. Ровно через месяц,
3 декабря 1879 года, в университет пришло разрешение
попечителя Московского учебного округа князя Н. Ме
щерского на приглашение магистранта Анучина «сторон
ним преподавателем Антропологии студентам 4-го курса
Естественного отделения в текущем учебном году...»2.
Таким образом, в 1879/80 учебном году Д. Анучин прочи
тал в ИМУ первый в России университетский курс антро
пологии. В начале 1881 года он защитил диссертацию на
степень магистра зоологии (степени по антропологии не
существовало) «О некоторых аномалиях человеческого
черепа и преимущественно об их распространении по
расам»3. Причем, судя по замечанию самого Анучина (в
письме к брату Михаилу), коллеги по факультету воспри
няли диссертацию без особого энтузиазма: «Отдали дол
жное трудолюбию автора, но оспаривали значение темы
и выводы»4. В 1880/81 академическом году Анучин пре
1ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 48. Д. 422. Л. 10—10 об. К этому моменту Анучин уже
был женат семь лет и имел троих детей: первая дочь Вера родилась еще
до официального бракосочетания, 2 января 1872 года; старший сын Сер
гей появился на свет 3 августа 1873 года, младший — Михаил — 14 июля
1877 года. См.: Формулярный список о службе заслуженного ординарного
профессора Императорского Московского университета действительного
статского советника Анучина (Составлен по февраль 26 дня 1908 г.) / /
ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 86. Д. 547. Л. 10. Так что очевидно, что Анучину при
ходилось подрабатывать.
2 Там же. Л. 13—13 об. Поскольку к тому времени Д. Анучин уже работал с
антропологической коллекцией, ему выплатили зарплат)’ задним числом,
т.е. начиная с сентября 1879 года. См.: Там же. Л. 17.
5 Защита состоялась 24 января 1881 года (четверг) в 14.00. Официальными
оппонентами на защите были проф ессора С.А. У сов и Я.А. Борзенков
(ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 50. Д. 22. Л. 3, 4). 7 марта 1881 г. утвержден в степени
магистра зоологии. См.: Свидетельство / / ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 50. Д. 22.
Л. 8. Диссертация опубликована в: Анучин Д. О некоторых аномалиях че
ловеческого черепа и преимущественно об их распространении по расам
/ / Известия ИОЛЕАЭ. Т. XXXVIII. Вып. 3. Труды Антропологического
отдела. 1880. Т. 6. 120 с.
4 Цит. по: БергЛ.С. Дмитрий Николаевич Анучин (1843—1923) / / Берг Л.С.
Очерки по истории русских географических открытий. М.; Л., 1946. С. 283
(из письма Анучина к брату Михаилу от 6 февраля 1881 года).

Кафедра

подавал антрополо
гию на тех же времен
ных и необязатель
ных основаниях1. И
наконец — 20 марта
1881 года Совет ИМУ
рассмотрел представ
ление физмата о еди
ногласном избрании
магистра зоологии
Анучина доцентом по
кафедре антрополо
гии (с вознаграждени
ем из специальной
суммы, пожертвован
ной фон Мекком).
Физмат просил Совет
проголосовать за на
значение
Анучина
Д.Н. Анучин, 1882 год
штатным доцентом2.
3 апреля 1881 года Со
вет ИМУ проголосо
вал за Анучина (32 голосами против 8)3.
Итак, проект создания кафедры антропологии (пусть
сперва в урезанном виде доцентской «ставки») на не
традиционных основаниях — на частный капитал, при
влеченный в результате выставочной деятельности, с не
совсем ясным статусом преподаваемого предмета, по ини
циативе Научного общества и т.д. — наконец-то реали
1 3 мая 1880 года в Совет ИМУ поступило ходатайство от физико-математического факультета о продлении «преподавательской деятельности Анучи
на в будущем академическом году на прежних основаниях» (ЦИАМ. Ф. 428.
Оп. 48. Д. 422. Л. 21; Выписка из журнала заседания Совета ИМУ от 3 мая
1880 г. / / ЦИАМ. Ф. 428. Он. 48. Д. 422. Л. 22). Разрешение от попечите
ля учебного округа на чтение антропологии и 1880/81 учебном году при
шло 26 мая 1880 года (Там же. Л. 24—24 об.).
2 Выписка из журнала заседания Совета ИМУ от 20 марта 1881 г. , ' ЦИАМ.
Ф. 418. Оп. 50. Д. 141. Л. 3 -3 об.
4 Выписка из журнала заседания Совета ИМУ от 3 апреля 1881 г. / / ЦИАМ.
Ф. 418. Оп. 50. Д. 141. Л. 4.

Глава 2

зовался, в соответствии с изначальной задумкой его ав
торов. «Общественная наука» завоевала себе место в уни
верситете в виде отдельной кафедры, существовавшая в
Москве университетская иерархия оказалась достаточно
пластичной для того, чтобы допустить довольно ради
кальную институционализацию антропологии и соответ
ственно —нормализацию новой парадигмы. С другой сто
роны, прецедентность факта основания специальной
кафедры антропологии в ИМУ зависела от гибкости ака
демической системы в масштабах империи в целом1, от
наличия на местах сопоставимого с московским антропо
логического лобби, отстаивающего радикальный вариант
учреждения отдельной кафедры антропологии, и от вос
требованности новой науки на государственном уровне.
2.3. Нормализация
В 1884 году, т.е. через три года после избрания Анучи
на штатным доцентом по кафедре антропологии, был
принят новый университетский устав, который не пре
дусматривал существование кафедры антропологии, а
вместо нее ввел в штатное расписание кафедру геогра
фии и этнографии на историко-филологических факуль
тетах. В 1885 году последовала инициатива Император
ского Казанского университета о перенесении этой
кафедры на физико-математический факультет, и в
188fi году для обсуждения казанской инициативы в СанктПетербургском университете создается специальная ко
миссия профессоров, которая высказывается за перенос
кафедры географии и этнографии на физико-математи
1 Автор монографии, посвященной истории высшей школы России,
А.Е. Иванов, особо подчеркивает тот факт, что «с начала XIX века по 1917
год неизменной оставалась... организационная структура университетов,
которая слагалась из физико-математического (с естественным и матема
тическим отделениями), историко-филологического (с историческим и
словесным отделениями), юридического и медицинского факультетов. [...]
Без последствий оставались ходатайства советов ряда университетов об уч
реждении [...] новых кафедр на физико-математических факультетах» (Ива
нов А.Е. Высшая школа в России в конце XIX — начале XX века. М., 1991.
С. 24).

Кафедра

ческие факультеты. В рекомендациях комиссии содержа
лось мнение о полезности преподавания в университете
курса антропологии и этнографии, который должен чи
тать особый профессор. Географию, как совершенно са
мостоятельный курс, рекомендовалось закрепить за дру
гим профессором. В 1888 году кафедры географии и
этнографии окончательно переместились на физико-математические факультеты университетов. Формально ка
федра могла предлагать курс по антропологии, но реаль
но присутствие или отсутствие антропологии в програм
ме преподавания зависели от наличия специалиста и его
доброй воли1. Специалистов же, обладавших необходи
мой квалификацией для чтения университетского курса
антропологии, было мало, поскольку далеко не все уни
верситеты предоставляли возможность соответствующей
специализации. Научной степени по антропологии не су
ществовало, и избиравшие эту область специализации
молодые ученые должны были защищаться по географии,
зоологии либо медицине. Тем не менее при наличии в
университете специалиста антропология вполне могла
занять свое место в университетском преподавании.
1 ноября 1884 года министр народного просвещения
утвердил бывшего доцента кафедры антропологии
Д.Н. Анучина в звании экстраординарного профессора
по кафедре географии и этнографии при историко-филологическом факультете. Однако за ним оставили препода
вание антропологии на физико-математическом факуль
тете и заведование антропологическими коллекциями (с
сохранением доцентского содержания на проценты от
пожертвования фон Мекка)2. В 1888 году вместе с кафед
рой географии и этнографии Анучин и антропология
1 Волков Ф. Антропология и ее университетское преподавание (К пересмот
ру университетского устава) / / Ежегодник Русского Антропологического
Общества при Императорском Петроградском Ун-те ' Под ред. Секрета
ря общества С.И. Руденко. Петроград, 1915. С. 99—107; К вопросу о препо
давании антропологии в Казанском Университете / / Журнал Казанского
Медико-Антропологического Общества. 1921. № 1. С. 2722Из журнала заседания Совета ИМУ от 20 декабря 1884 г. / / ЦИАМ. Ф. 418.
Оп. 50. Д. 141. Л. 15-16.

Глава 2

окончательно вернулись на физмат. В статусе профессо
ра географии и антропологии он был избран доктором
географии по совокупности опубликованных работ, т.е.
без представления диссертации, после чего в 1891 году
утвержден в должности ординарного профессора.
Нужно сказать, что при всех неоспоримых заслугах
Анучина перед российской географией1 избрание его
именно профессором географии было очевидной услов
ностью. компромиссом между желанием закрепить антро
пологию в университете и требованиями существовавшей
научной иерархии. В рекомендации, подписанной колле
гами Анучина — заслуженным профессором А. Богдано
вым, экстраординарным профессором А. Тихомировым
и экстраординарным профессором Н. Зографом —и зачи
танной на заседании физико-математического факульте
та 6 сентября 1889 года, говорилось:
Д.Н. Анучин в самое последнее время напечатал в «Записках
географического общества» новый свой труд «О географичес
ком распределении роста мужского населения России сравни
тельно с распределением роста в других странах» с десятью
раскрашенными картами. Труд этот основан на данных о все
общей воинской повинности 1874—1883 гг. и отличается той
же добросовестностью обработки и замечательною эрудицией,
как и предыдущие труды г. Анучина. Еще прежде появились ка
питальные работы Анучина «Об Айнах» и «Об аномалиях че
репа», обратившие на себя всеобщее внимание, в особеннос
ти в иностранной антропологической литературе, по обилию
новых фактов, собранных автором, и его критическому обсто
ятельному разбору предшествовавших трудов. [...] Уже два из
этих трудов могли послужить для того, чтобы доставить г. Ану
чину степень доктора, если бы только он представил их на
соискание степени. [...] Но у г. Анучина имеется еще выдающе
1 См. специально об этом: Берг Л. С. Очерки по истории русских географи
ческих открытий. Раздел «Анучин как географ». С. 294—301; Есаков В.
Д.Н. Анучин и создание русской университетской географической школы.
М., 1955.

Кафедра

еся число других его трудов, относящихся к зоологии, антро
пологии, этнографии и географии [...]1

Три наиболее существенные работы, выделенные авто
рами этого документа из общего списка «трудов, относя
щихся к зоологии, антропологии, этнографии и геогра
фии», считаются классическими работами Анучина как
раз в области антропологии. В частности, последняя по
времени работа, посвященная проблеме распределения
роста населения России2, имела прототипом аналогич
ные исследования французского антрополога Поля Бро
ка, у которого Анучин стажировался в Париже. Карты из
этой образцовой антропологической работы Анучина,
которая постулировала зависимость роста от расовой
принадлежности группы, воспроизводились Уильямом
Риплеем в его знаменитом исследовании «Расы Европы»3.
Так что присвоение Анучину звания доктора географии
по совокупности работ на самом деле означало признание
его деятельности в российской антропологии. Главным
здесь было существительное «профессор», а предикат не
имел определяющего значения4. В 1906 году Анучин по
лучил звание заслуженного профессора5. В 1910-м, когда
истекли 30 лет службы в университете, он был оставлен
на кафедре еще на пять лет6. С момента получения про
1 Ходатайство о возведении Д.Н. Анучина в звание доктора географии / /
ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 58. Д. 572. Л. 3 -3 об
2 Анучин Д.Н. О географическом распределении роста мужского населения
России (по данным о всеобщей воинской повинности в Империи за 1874—
1883 гг.) сравнительно с распределением роста в других странах / / Запис
ки Императорского Русского Географического Общества по отделению
Статистики / Под ред. Д.И. Семенова.1889. Т. VII. Вып. 1. 184 с.
1 Ripley William Z. The Races o f Europe: A Sociological Study. New York, 1899.
P. 348-349.
4 18 октября 1889 года Совет ИМУ был извещен о том, что министр народ
ного просвещения одобрил возведение Анучина в степень доктора геогра
фии «без испытания на степень магистра и без предоставления диссерта
ции» (ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 58. Д. 582. Л. 7 -7 об.).
“ В связи с 25-летием его службы в ИМУ. См.: ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 84. Д. 484.
Л. 2-3 , 6.
6 См. переписку на эту тему между факультетом, Советом ИМУ, попечите
лем учебного округа и Министерством народного просвещения: ЦИАМ.
Ф. 428. Оп. 86. Д. 562. Л. 1-5, 8-9.

Глава 2

фессуры он имел профессорское жалованье 2400 р., а так
же по 300 р. столовых и квартирных денег, и добавочно
за преподавание антропологии 1200 р., т.е. всего 4200 р.1.
Эта сумма далее превышала оклад декана факультета, ко
торый по «Общему уставу Императорских российских
университетов» 1884 года исчислялся из жалованья орди
нарного профессора плюс 600 р.2.
В 1907 году антропология в ИМУ переживает очеред
ной взлет: на кафедре географии и этнографии вводится
специализация по «географии и антропологии», в рамках
которой, на базе общего географического курса, студен
ты усиленно занимались физической антропологией (с
большой составляющей практических занятий), сравни
тельным народоведением, общей этнографией и археоло
гией. Но в 1911 году эта форма институционализации
антропологии как большой комплексной самостоятель
ной дисциплины перестает существовать: когда в январе
в университете начались студенческие беспорядки, в его
помещения вошла полиция и, ссылаясь на циркуляр ми
нистра народного просвещения Л.А. Кассо, начала дей
ствовать, не подчиняясь ректору. Ректор профессор
А.А. Мануйлов счел это вопиющим нарушением универ
ситетской автономии и подал в отставку со своего адми
нистративного поста, а вместе с ним ушли и помощник
ректора профессор сравнительной анатомии М. Мензбир, и проректор профессор судебной медицины
П.А. Минаков —оба имели непосредственное отношение
к ИОЛЕАЭ и московской антропологии. Министерство
просвещения удовлетворило не только их прошения об
освобождении с административных должностей, но и
уволило этих профессоров из университета3. В результа
1 Формулярный список о службе заслуженного ординарного профессора
Императорского М осковского университета действительного статского
советника Анучина (Составлен по февраль 29 дня 1908 г.). См.: ЦИАМ.
Ф. 418. Оп. 86. Д. 547. Л. 10 об.
* Временный штат Императорских российских университетов, управляемых
по общему для них уставу / / Общий Устав Императорских российских
университетов. СПб., 1884. С. 30.
9 Вернадский В.И. 1911 год в истории русской умственной культуры / / Вер
надский В.И. Публицистические статьи. М., 1995; Оп же. Разгром / / Там

Кафедра

те стены Московского университета покинули более
130 профессоров и приват-доцентов, считавших своим
нравственным долгом поддержать коллег и высказать
протест против нарушения университетской автономии1.
В частности, с кафедры географии в знак протеста ушли
ученики Анучина, читавшие курсы по специальности
«география и антропология»: приват-доценты А.А. Крубер, С.Г. Григорьев и А.И. Колмогоров, остались только
сам Анучин и А.А. Ивановский. Среди исключенных из
ИМУ студентов был фактически весь состав специализи
ровавшихся по антропологии — новая наука, формиро
вавшая «объективный» научный взгляд на историю и
природу человечества, привлекала радикально настроен
ную молодежь. В результате специализация по антропо
логии была упразднена, курс этнографии вообще исклю
чен из программы преподавания (для студентов-антропологов его читал А.И. Колмогоров), а на чтение курса по
антропологии вновь, как и на этапе обсуждения проекта
кафедры в конце XIX века, выделили два часа в неделю в
течение семестра2.
Анучин из ИМУ не ушел, вероятно не решившись оста
вить свои музеи, краниологические коллекции и антро
пологический кабинет3. В мае 1911 года он даже стал
же; Успенская. Н.В. «Природа» и Московский университет / / Природа.
2002. Январь. № 1. С. 1-9.
1 Подробнее о настроениях университетских преподавателей в это время
см.: Лебедев П.Н. Научная переписка / [Научное наследство. Т. 16.] М.,
1998. С. 359.
2 Залкинд Н.Г. Московская школа антропологов. С. 73.
3 Перед похожей дилеммой стоял не только Анучин, но и многие его уни
верситетские коллеги, покинувшие ИМУ. Например, известнейший физик
профессор Петр Николаевич Лебедев, поддержав протест, потерял пре
красно оборудованную лабораторию, где проводил уникальные экспери
менты. Накануне отставки должно было начаться строительство нового
здания физического института, на которое уже были собраны средства и
где он собирался работать. Лебедев не смог этого пережить и умер в мар
те 1912 года. Комментируя подобные ситуации, профессор В.И. Вернадс
кий, одним из первых ушедший из университета, писал: «многие стоят
перед дилеммами, решение которых связано с мучениями» (Вернадский В.И.
1911 год в истории русской умственной культуры / / Он же. Публицисти
ческие статьи. М., 1995. С. 197).

Глава 2

деканом опустошенного физико-математического факуль
тета1, но уже 4 мая 1912 года подал в отставку:
Будучи вынужденным по состоянию моих сил и здоровья
сократить круг своих занятий и ограничиться только научно
преподавательской деятельностью, покорнейше прошу об
увольнении меня от занимаемой мною должности декана физико-математического факультета Московского университета2.

О причинах, по которым Анучин вначале согласился на
должность декана в столь сложной с моральной точки
зрения ситуации, а затем отказался от нее, можно только
гадать3. Важно, что ни формальное наличие или отсут
ствие специализации, ни административный статус Ану
чина к тому моменту не влияли принципиально на до
вольно устойчивое полоясение антропологии в универси
тете —антропологии могло быть «больше» или «меньше»
(а порой — значительно «меньше»), но она уже стала
неотъемлемой частью преподавания, причем именно в
синтетической версии «большой антропологии», кото
рую развивал Анучин.
2.4. Университетская «большая антропология»
В духе А.П. Богданова, Анучин позиционировал антро
пологию в университете как полидисциплинарный синте
зирующий предмет4. Сам он читал не только физическую
1 Из журнала заседания Совета ИМУ от 24 сентября 1911 года / / ЦИАМ
Ф. 418. Оп. 89. Д. 380. Л. 5.
2 Заявление / / ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 89. Д. 380. Л. 6. См. также: Там же. Л. 7—
9.
3 О коллизиях в отношениях между оставшимися и ушедшими преподавате
лями писал (на примере историко-филологического факультета) в те дни
историк А.Н. Савин. См.: Далин В.М. А.Н. Савин: «Nihil admirari!» (Днев
ник историка) / / Исторические этюды о Французской революции (Памя
ти В.М. Далина). М., 1998.
4 Ученик Д.Н. Анучина В.В. Бунак свидетельствовал, что «задачи антропо
логии понимались Д.Н. очень широко, и он, как и большинство современ
ных антропологов, включал в антропологию всю совокупность естествен
но-исторических знаний о коллективном человеке, т.е. о человеческих
типах: сравнительную анатомию, биологию человека, учение о расах...»

Кафедра

антропологию, но и антропологию и географию России,
физическую географию, общую этнологию, этнографию
России, землеведение, доисторическую археологию.
Преподавание включало в себя обязательные занятия в
университетских музеях (Антропологическом и Геогра
фическом), а также привлечение исследовательских ре
сурсов ИОЛЕАЭ. С 1889 года Анучин являлся вице-пре
зидентом ИОЛЕАЭ, а в 1890-м стал его бессменным пре
зидентом (вдобавок он возглавлял Антропологическое и
Географическое отделения Общества). Он активно уча
ствовал в издании РАЖ (который долгое время редакти
ровал А. А Ивановский) и еще одного, географического,
журнала ИОЛЕАЭ — «Землеведение»1. В 1900 году Анучин
пожертвовал ИОЛЕАЭ 500 рублей для того, чтобы поло
жить эти деньги в надежный банк и вырастить до началь
ного капитала в 2500 рублей. С этого момента Общество
должно было ежегодно изымать из суммы по 50 рублей на
поддержку молодых специалистов. При возрастании ка
питала до 7500 рублей сумма «субсидий» увеличивалась до
150 рублей ежегодно и т.д. Анучинские субсидии предна
значались. в первую очередь, для студентов Московского
университета, отправляющихся в «ученую поездку» в ка
честве антропологов, географов, этнографов и т.д. Пер
вая 50-рублевая субсидия из «капитала имени Д.Н. Анучи
на», как официально стало именоваться его пожертвова
ние, была выделена в 1903 году магистранту Московского
университета, отправлявшемуся во Францию для завер
шения диссертации2. Таким образом, Анучин воспроиз
(Буиак В.В. Деятельность Д.Н. Анучина в области антропологии / ,

РАЖ.
1924. Т. 13. Вып. 3 /4 . С. 1—18, здесь с. 7). Обзор методологических подхо
дов Анучина и его учителей, а также их взглядов на преподавание, пред
мет и задачи антропологии см.: Алымов С.С. Дмитрий Николаевич Анучин:
«естественная история человека в обширном смысле этого слова» / / Вы
дающиеся отечественные этнологи и антропологи XX века / Отв. ред.
В.А.Тишков, Д.Д. Тумаркин. М.: Наука, 2004. С. 16—24.
1 Богданов В.В. Дмитрий Николаевич Анучин. С. XI—XVII. Общество издава
ло три регулярных журнала: «Этнографическое обозрение» (с 1889 года),
«Землеведение» (с 1894 года), «Русский Антропологический журнал» (с
1900 года); также оно подготовило несколько томов «Physiologiste Russe»
и «Биологического журнала».
- Капитал имени Д.Н. Анучина / / РАЖ. 1903. Кн. XIV. № 2. С. 98—100.

Глава 2

вел механизм, в свое время позволивший открыть первую
в России кафедру антропологии: он сделал частное по
жертвование на имя Общества, а оно, по своему усмотре
нию, направляло деньги на цели обновления официаль
ной науки. При этом источником обновления, агентом
инноваций выступало именно Общество.
Анучин рассматривал ИОЛЕАЭ как особый научный
институт, в котором современное знание создается по
иным правилам, нежели в традиционных университетах
и университетских научных обществах. В этой связи сто
ит привести длинную цитату из записки о деятельности
Общества, машинописный экземпляр которой подписан
президентом ИОЛЕАЭ Д. Анучиным, вице-президентом
профессором Н. Жуковским и секретарем совета Обще
ства. Однако в архиве сохранился рукописный черновик
текста (датирован 2 мая 1913 года), написанный рукой
Анучина на бланке ИОЛЕАЭ и им же подписанный. Ни
каких правок коллег на тексте нет1.
15-го октября 1913 года исполняется 50 лет существования со
стоящего при Московском Университете Императорского
Общества Любителей Естествознания, Антропологии и Этно
графии. [...] Общество Любителей Естествознания, Антро
пологии и Этнографии не может быть приравниваемо в его
деятельности к другим Обшествам Естествоиспытателей, со
стоящим при русских университетах. Оно заключает в себе не
только Отделения зоологии, ботаники и геологии, как многие
другие подобные Общества, в составе его действуют еще Отде
ления Физическое и Химическое, преследующие те же цели,
что и Физико-Химические Общества (например, в Петербур
ге); его Этнографический Отдел и Географическое Отделение
трудятся в тех же областях, что и Императорское Русское Гео
графическое Общество в Петербурге, и издают журналы («Эт
нографическое Обозрение» и «Землеведение»), занимающие
видное место в соответственной литературе; его Антропологи
ческий Отдел заменяет в Москве Антропологическое Обще

1 Рукописный вариант: ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 91. Д. 588. Л. 3—4 об.

Кафедра

ство при С.Петербургском Университете, но заявил о себе зна
чительно большим числом изданных им трудов и издаваемым
им «Русским Антропологическим Журналом»; его Отделение
Физиологическое и Бактериологическое могут быть сравнива
емы с некоторыми медицинскими Обществами, наконец, его
Комиссии: по воздухоплаванию, Топографо-Геодезическая,
Географо-Педагогическая, Музыкально-Этнографическая и —
по изучению народной словесности выходят даже в их деятель
ности за рамки других, упомянутых выше, Обществ, и распро
страняют ее на такие объекты изучения, которые могут соста
вить предмет занятий особых специальных Обществ. Все это
может служить основанием к тому, чтобы видеть в Обществе
Любителей Естествознания, Антропологии и Этнографии
крупный научный центр, обнимающий своей деятельностью
не только естествознание в обширном смысле, но и геогра
фию, этнографию, отчасти даже медицину и педагогику1.

Этот вариант «научного центра» соответствовал идеаль
ной модели «современной науки», но не легитимировал
ее в полной мере. Поэтому Анучин и его коллеги, в прин
ципе вполне реализовывавшиеся в ИОЛЕАЭ, да и в уни
верситете, стремились к максимально полной институци
онализации /нормализации антропологии. Антрополо
гический музей ИМУ Анучин создавал и поддерживал
упорно все годы своей работы в университете. Отправляя
его в 1876 году в заграничную командировку для подготов
ки к преподаванию антропологии, А.П. Богданов обязал
кандидата изучать и описывать антропологические собра
ния европейских музеев, приобретать каталоги, планы,
делать зарисовки музейных экспозиций. С 1877 года в
«Известиях ИОЛЕАЭ» печатались письма-отчеты Анучи
на, которые постфактум были признаны Богдановым
очень полезными «для будущих организаторов местных
музеев, до которых уже дорастает общественное сознание
в России даже в наше время...»2. Так что музей присутство1 ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 91 Д. 588. Л. 1 -2 об.
8 Богданов А.П. Выступление на заседании общества / / Известия ИОЛЕАЭ.
1886. Т. XLIX. Вып. 1.

Глава 2

вал изначально как неотъемлемый, важнейший элемент
кафедры. Когда Анучин вступил в должность хранителя
переданной университету коллекции Московской антро
пологической выставки 1879 года, она размещалась в
помещении Исторического музея университета, но там
этой коллекцией тяготились, ею не занимался никто,
кроме Анучина и служителя, и никакого определенного
бюджета у коллекции не было — ни от университета, ни
от Исторического музея (Анучин же получал свое вознаг
раждение из частного пожертвования в ИОЛЕАЭ). Тем
не менее Анучин описал и систематизировал коллекцию,
которая постепенно стала расти, особенно в разделе срав
нительного народоведения. При музее возникла антропо
логическая лаборатория, оснащенная современными
приборами и инструментами. Все это финансировалось
из частных пожертвований через ИОЛЕАЭ либо закупа
лось лично Анучиным. Одновременно при музее форми
ровалась антропологическая библиотека1.
В идеале, по мысли антропологов ИОЛЕАЭ, их наука
должна была развиваться по институциональной схеме,
включающей общество, журнал, кафедру и музей, но на
практике «парадигмальный сдвиг» отчетливо проявился,
видимо, как раз тогда, когда формально отдельной кафед
ры антропологии в университете уже не было. Тем не ме
нее там оставались Анучин и подготовленные им учени
ки, сохранялись интеллектуальные и институциональные
(кабинеты и музей) предпосылки для развития антропо
логии —фактически, это была виртуальная кафедра. Воз
можно, именно в силу того, что не состоялся сценарий
всестороннего утверждения и потенциальной «мандаринизации» университетской антропологии, вся московс
кая система антропологических институтов сохранила
изначально присущий ей демократизм и общественнический потенциал.
Конечно, не последнюю роль здесь сыграла фигура са
мого Д.Н. Анучина, после смерти Богданова в 1896 году
1 Бунак В.В. Деятельность Д.Н. Анучина в области антропологии / / РАЖ.
1924. Т. 13. Вып. 3 /4 . С. 10-11.

Кафедра

.ЗАПИСКИ
ИМПЕРАТОРСКАЯ) РУССКОГО ГЕОГРАФИЧЕСКАЯ 0 Б Щ Ё 6 Ш
цо о т д а в ш и (Ггати етикц.
Тмрь VII, вывуекг I,
К ЗДМ Ш ЬШ |10ДЪ ГЕДАКЩЕЙ

Д. II. СЕШШИД.

от

РОСТА т а ш г о П Ш Е Н А
РОСС1И
(ПО ДАИНЫЫЪ О ВСЕОБЩЕЙ ВОИНСКОЙ ПОВИННОСТИ
ВЪ ИМПЕР1И ЗА 1874— 1883 ГГ.)

СШ ВИТШ ВО СЪ ПШВАШЩШЪ РОСТА
ВЪ ДРУГНХ'Ь СТРАНАХ^.
(О’Ь ДЕСЯТЬЮ ГЛСБРАШ КШ 1Ш Ц КАРТАМ!!.)

Профессора Д. И, АНУЧИНА.

С.-ПЕТЕГБУРГЬ.
**. ,/

+ *Г л V

1889

Глава 2

окончательно утвердившего за собой лидерство в россий
ской антропологии. Не будучи представителем российс
кой потомственной аристократии (он принадлежал к пер
вому поколению дворян в своей семье1; отец Дмитрия
Николаевича выслужил потомственное дворянство на
военной службе2), придерживаясь либеральных полити
ческих убеждений, он поддерживал демократический
потенциал развиваемой им дисциплины и создаваемого
научного сообщества3. Анучин умел одновременно го
ворить на профессиональном языке, характерном для
университетской профессорской среды, и на языке попу
лярной, неакадемический антропологии. В качестве одно
го из редакторов либеральных «Русских ведомостей»
(1898—1912) он освоил и язык массовой политики. Его
ученик, впоследствии известный советский антрополог
1Копия свидетельства о внесении Дмитрия Анучина в «Дворянскую родос
ловную книгу» С.-Петербургской губернии находится в его диссертацион
ном деле: ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 50. Д. 22. Л. 7. — 7а об.
2Отец Д.Н. Анучина, Николай Васильевич, но происхождению принадлежал
к духовному званию. Он начал учебу в Вятской духовной семинарии, но
затем перешел на военную службу и дослужился до офицерского чина и
потомственного дворянства. Мать, Татьяна Федоровна, была дочерью со
стоятельного крестьянина Галичского уезда Костромской губернии. Дмит
рий Николаевич был младшим из шести детей. В 12 лет он лишился мате
ри, а через год умер и отец, правда, в семье оставались средства для
относительно безбедной жизни. Дмитрия опекал старший брат Михаил.
Подобно отцу, Анучин женился на женщине крестьянского происхожде
ния, Анне Агеевне Ушаковой, у них было пятеро детей. Подробнее биогра
фию Д.Н. Анучина см.: БергЛ.С. Дмитрий Николаевич Анучин (1843—1923)
/ / Берг Л.С. Очерки по истории русских географических открытий.
С. 282—318, здесь с. 283—286; Богданов В.В. Дмитрий Николаевич Анучин.
Антрополог и географ. М., 1940.
3 Эта черта проявлялась в научной социализации Анучина, но у него есть и
совершенно определенные высказывания по этому поводу. Например,
№ 235 «Русских ведомостей» (27 августа 1887 года) подвергся администра
тивному взысканию — запрещению розничной продажи — за публикацию
передовой статьи Д. Анучина, комментировавшей циркуляр министра на
родного просвещения И.Д. Делянова от 18 июня 1887 года — так называе
мый циркуляр «о кухаркиных детях». Анучин писал: «Прежде покровитель
ствовали дворянству, потом открыли доступ для всех сословий, теперь
началась новая эра — предоставления преимущества состоятельному клас
су. Количество дохода, число комнат и прислуги, житейская обстановка —
получают решающее значение в деле образования и связанного с ним го
сударственного и общественного служения!» См.: Русские ведомости. 1887.
18 июня. С. 1.

Кафедра

В.В. Бунак, отзывался об Анучине буквально как о «крес
тном отце» российской антропологической «семьи»:
Редко найдется научный работник, который в такой мере, как
Д.Н. [Анучин], сосредоточивал бы в себе все нити работы в
области какой-нибудь специальности, даже гораздо более уз
кой, нежели антропология;
Первый — и долгое время единственный — в русских универси
тетах преподаватель, читавший курсы антропологии, сперва в
качестве доцента, потом профессора географии, ведшего при
ватно антропологические курсы, и, наконец, профессор по
особой кафедре антропологии, Д.Н. [Анучин] оказал свое вли
яние почти на всех русских антропологов, получивших сколь
ко-нибудь систематическую подготовку1.
На фоне этой разнообразной кипучей деятельности, к которой
нужно еще прибавить музейную и общественную работу, ант
ропологические труды Д.Н. [Анучина] приобретают особое
значение. Д.Н. не мог и не хотел замкнуться в рамках теоретика-специалиста2.

Имея научную «семью» и все возможные академические
регалии, фактически формируя российский антропологи
ческий дискурс — как в рамках академической науки, так
и общественной антропологии, — Анучин использовал
любую возможность для окончательной нормализации
своей дисциплины. В мае 1917 года, когда жизнь стре
мительно менялась и все казалось возможным, Анучин
вновь обращается к коллегам по факультету, а затем — к
ректору с просьбой пересмотреть порядок преподавания
антропологии и этнологии. С 1912 года каждый из этих
курсов он преподавал в течение семестра, по два часа в
неделю, что считал совершенно недостаточным. Анучин
просил разрешить ему «читать курсы антропологии и
этнологии каждый в течение года (т.е. двух семестров),
чередуя их через год и признав их обязательными для
1 Бунак В.В. Деятельность Д.Н. Анучина в области антропологии. С. 1.
2 Там же. С. 3.

Глава 2

студентов...»1. И он получил на это разрешение ректора,
одобренное на уровне учебного округа2. Так что в 1917 го
ду антропологии в ИМУ снова стало «больше», а ее изу
чение — «обязательнее»... Наконец осенью 1918 года
Анучин — теперь уже профессор не Императорского, а
просто Московского университета —обратился к физикоматематическому факультету с просьбой об учреждении
кафедры антропологии, и весной 1919 года его просьбу
удовлетворили. Анучин также способствовал созданию
при Московском университете Антропологического ин
статута, которому осенью 1923 года, после смерти учено
го, присвоили его имя, тем самым представив советские
кафедру и институт как завершение дела жизни Анучина,
как торжество анучинской антропологии3. Однако ан
тропологию ИОЛЕАЭ, журнала, музея и кафедры и ант
ропологию эпохи московской университетской кафедры
1919 года разделила революция 1917 года, изменившая
коренным образом весь научный контекст, произведшая
селекцию членов антропологического сообщества, пере
определившая отношения науки и власти и науки и обще
ства. На новой кафедре выдвинулись те ученики Анучина,
которые наиболее чутко реагировали на специфику вре
мени и откровенно политизировали антропологию на
уровне объекта и метода. В контексте большевистского
реформирования стала исчезать столь любимая и культи
вируемая Анучиным в университете и за его пределами,
но по-настоящему не востребованная властью антропо
логия имперского разнообразия и расцветать социально
ориентированная, прикладная, евгеническая антрополо
гия, которая совершенно по-иному строила свои отноше
ния с властью, обществом и университетской наукой.

1 Прошение Д. Анучина / / ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 95. Д. 890. Л. 1—1 об.
2 Там же. Л. 4, 5.
3 На чем настаивали ученики и коллеги Анучина в Московском университе
те, унаследовавшие созданную им кафедру: «Д. Н-чу под конец его дней
выпало на долю убедиться, что дело его жизни получило естественное за
вершение и прочную опору для дальнейшего развития...» (Бунак В.В. Дея
тельность Д.Н. Анучина в области антропологии. С. 4).

Глава 3
ОБЩЕСТВО

3.1.
Этнографическая традиция
и антропологический модернизм
(Императорский Казанский университет)
Таким образом, университетская кафедра не была не
пременным условием нормализации антропологической
парадигмы в России, а лишь элементом (далеко не обяза
тельным) ее гибридной институционализации. Пожалуй,
гораздо более важным элементом этой системы было
Общество —научный и одновременно социальный инсти
тут «любителей» и пропагандистов нового знания. Но,
подобно тому как наличие или отсутствие кафедры ант
ропологии в университете еще не означало ее присут
ствия или отсутствия в реальном преподавании конкрет
ных профессоров, далеко не каждое университетское
Общество «любителей» дисциплин, рассматривавшихся
антропологами как элементы антропологического синте
за, признавало антропологию в качестве синтезирующей
универсальной науки об эволюции человека и человечес
ких групп.
Казалось бы, логично ожидать популярность антропо
логии в тех местностях империи, где ощущалась наиболь
шая «политическая» выгода от использования категории
расы для дифференциации различных групп населения.
Волго-Уральский регион был именно таким многоэтни
ческим, поликонфессиональным внутренним регионом
империи, где проблема наличия или отсутствия непрео
долимых границ между группами населения стояла остро
и наглядно. Императорский Казанский университет стал

Глава 3

первым центром российского востоковедения1, важней
шим научным институтом, проводившим лингвистичес
кое и этнографическое описание и изучение региона2, он
воплощал культурную и политическую функцию Казани
как российского «окна на Восток»3.
Физическая антропология в Казанском университете в
досоветское время никогда не читалась в полном объеме
(скажем, в версии «большой антропологии» Анучина), но
здесь в 1878 году возникло Общество археологии, исто
рии и этнографии при Казанском университете (далее —
ОАИЭ), идея которого впервые была высказана на IV ар
хеологическом съезде, проходившем в Казани в 1877 году.
Общество создавалось усилиями энтузиастов как из сре
ды университета, так и из среды местной общественно
сти, к которой принадлежали и представители нерусско
го, прежде всего татарского, населения, но на основе
предложения, сформулированного попечителем Казанс
кого учебного округа П.Р. Шестаковым4. В данном случае
стремления общественности удачно совпадали с потреб
ностями власти, а методы изучения края предполагались
весьма традиционные (для России, где историо
графическая и этнографическая парадигмы XIX века не
] Мазитова Н.А. Изучение Ближнего и Среднего Востока в Казанском уни
верситете (первая половина XIX века). Казань, 1972; Валеев P.M. Казанское
востоковедение: истоки и развитие (XIX — 20-е годы XX в.). Казань, 1998;
Закиев М.С., Валеев P.M. Мирза Казем-Бек и отечественные востоковеды.
Казань, 2001; Схиммелъпеннинк ван дер Ойе Дэвид. Мирза Казем-Бек и казан
ская школа востоковедения / / Новая имперская история постсоветского
пространства / Под ред. И. Герасимова, С. Глебова, А. Каплуновского,
М. Могильнер, А, Семенова. С. 243—270.
2 Подробнее об истории Казанского университета см.: Корбут М.К. Казанс
кий государственный университет имени В.И. Ульянова-Ленина за 125 лет.
1804/5—1929/30: В 2 т. Казань, 1930; Казанский университет, 1804—1979:
Очерки истории. Казань, 1979; Виишенкова Е.А. Ревизор, или Случай уни
верситетской проверки 1819 г. / / Отечественная история. 2002. № 4.
С. 22—35; Вишлетова Е., Малышева С., Сальникова A. Terra Universitatis. Два
века университетской культуры в Казани. Казань, 2005. 498 с.
3 Выражение, которое использовал в названии своей монографии Роберт
Джерейси: Geraci Robert. Window on the East: National and Imperial Identities
in Late Tsarist Russia. Ithaca, 2001.
4 Национальный архив Республики Татарстан ( далее— НАРТ). Ф. 92. On. 1.
Д. 13319 «Об учреждении Общества Археологии, Истории и Этнографии
при Казанском Университете». 1878. 10 л.

Общество

вводили жесткой дифференциации между «субъектом» —
русскими и «объектом» их научного и ненаучного любо
пытства— «инородцами»)1. В уставе Общества речь шла
об «...изучении прошедшего и настоящего русского и ино
родческого населения в территории бывших БулгарскоХазарского и Казанско-Астраханского Царств с прилежа
щими к ней местностями»; подчеркнем — об изучении
«археологическом, историческом и этнографическом»2.
Наиболее подробно территориальная ориентация и ме
тоды работы ОАИЭ обосновывались в речи товарища
председателя Общества О.М. Шпилевского на «годичном
публичном собрании» 19 марта 1879 г. Тогда Шпилевский
упомянул антропологию лишь единожды, в связи с иссле
дованием «курганных костяков и черепов»3.
На заседаниях Общества делались доклады по архео
логии края, читались этнографические рефераты о пер
мяках, мордве, чувашах, казанских татарах и других на
родах, Общество организовывало этнографические и
археологические экспедиции. Имелся у ОАИЭ и свой
музей, который задумывался как общедоступный просве
тительский центр региона, «богатого археологическими
памятниками, историческими воспоминаниями и этно
графическими особенностями»4. Однако, несмотря на
1 Night Nathaniel Constructing the Science o f Nationality: Ethnography in MidNineteenth Century Russia / Ph.D. dissertation; Columbia University, 1995;
Becker Seymour. The Muslim East in Nineteenth-Century Russian Popular
Historiography / / Central Asian Survey. 1986. № 5. P. 25—47.
2 Заседание по поводу учреждения ОАИЭ (23.12.1877), приложен текст уста
ва: НАРТ. Ф. 977. Совет.д. 6280. Л. 666—676. См. также: «Об учреждении
Устава Казанского общества Археологии, Истории и Этнографии, разре
шения ему бесплатного печатания протоколов, инструкций, программ за
нятий и т.р. при известиях и ученых записках Университета, а также бес
платной пересылки по почте всякой корреспонденции» (НАРТ. Ф. 977.
Совет.д. 6279. Л. 1-11).
3 О задачах деятельности Казанского Общества Археологии, И стории и
Этнографии и о возможном содействии Обществу со стороны жителей
местного края. Речь товарища председателя Общества О.М. Шнилевского / / Известия Общества Археологии, Истории и Этнографии при Им
ператорском Казанском Университете. Казань, 1884. Т. III (1880—1882).
С. 1—32, здесь, с. 12.
4 Цит. по: Назипова Г.Р. Университет и Музей: исторический опыт губерн
ской Казани. Казань, 2004. С. 224.

Глава 3

собранную значительную и разнообразную коллекцию,
музей не состоялся: наиболее полно выставлялась его ар
хеологическая часть, а этнографические материалы за
неимением помещений для их экспонирования и хране
ния передавались университетскому Музею отечествоведения1. ОАИЭ выпускало Известия, которые практически
на всем протяжении своего существования сохраняли
иммунитет против использования категории «расы» и
методов физической антропологии. Казанское Общество
обменивалось публикациями со многими российскими
университетскими научными обществами, включая
ИЛЕАЭ, но влияние именно РАЖ на публикации в казан
ских Известиях совершенно незаметно2.
Общество археологии, истории и этнографии при Ка
занском университете развивало традицию историко-эт
нографического изучения края, предположительно испы
тывающего позитивное влияние русской культурной, ре
лигиозной и административной колонизации, что никак
не принижало ценности разнообразных исторических про
явлений многокультурности региона3. При этом миссия
Общества формулировалась не в связи с прогрессом на
уки и жизни вообще и необходимостью модернизации
1 Подробно см.: Там же. С. 223—231.
2 Материалы деятельности Общества довольно полно отложились в архиве
в фонде Императорского Казанского университета, прежде всего — в виде
сводных годичных отчетов о его деятельности. См.: НАРТ. Совет.д. 6534;
Д. 6960; Д. 7097; Д. 7099; Д. 7258; 7760; Д. 8423; Д. 8598; Д. 8784; Д. 9471;
Д. 9591; Д. 9631; Д. 9815; Д. 10098; Д. 10235; Д. 10507; Отчеты за начало
XX века (по 1917 год включительно) см. в: Д. 10616; Д. 10830; Д. 10950;
Д. 11254; Д. 11255; Д. 11391; Д. 13413.
3 Относительно скромная историография изучения казанского ОАИЭ про
анализирована в: Сидорова И.Б. Общество археологии, истории и этногра
фии при Казанском университете: некоторые проблемы изучения / / Ис
тория и историки в Казанском университете. Сб. науч. статей. Ч. II. Казань,
2005. С. 7—21. Единственная посвященная Обществу диссертация: Хабибуллин А.А. Изучение истории народов Среднего Поволжья и Приуралья в
Обществе археологии, истории и этнографии при Казанском университе
те (1878—1917). Казань, 1979. Наиболее интересный и глубокий анализ
исследовательских приоритетов членов Общества и политических и куль
турных импликаций их деятельности предложил Роберт Джерейси: Geraci
Robert P. Window on the East. См. особенно гл. 5 (Kazan University, Civic Life,
and the Politics o f Regional Ethnography), Гл. 6 (Ivan N. Smirnov and the
Multan Case), гл. 9 (Nikolai F. Katanov: Inorodets in the Russian Academy).

Общество

образовательного процесса в университете в частности,
а как реализация исследовательской программы позна
ния регионов России. В качестве основных потребителей
этих знаний рассматривались имперские власти, которые
все еще обсуждают «местные нужды... под влиянием од
них только общегосударственных соображений»1. Основ
ные исследовательские задачи Общества формулирова
лись с учетом политической релевантности его деятель
ности в регионе:
...возникает целый ряд исторических вопросов по отношению
к этой области, столь важных для русской истории вообще, —
о русской колонизации, о просвещении инородцев, о влиянии
Русских на инородцев и наоборот, об особенностях управле
ния в этом инородческом крае, о сопротивлении русском)7вла
дычеству и недовольстве инородцев...2

Одним из наиболее активных членов ОАИЭ при Казан
ском университете был профессор-историк Иван Нико
лаевич Смирнов (1856—1904)3, который в рамках Обще
ства стал специализироваться на изучении угро-финских
«инородцев» Поволжья4. Смысл этнографической рабо
ты Общества он видел в фиксации разнообразия регио
на в контексте изучения его «старины» и оценки того, что
«вымирает» в «быте» населения края под воздействием
культуры и как формируются новые формы жизни. При
1 О задачах и деятельности Казанского Общества Археологии, Истории и
Этнографии и о возможном содействии Обществу со стороны жителей
местного края. С. 1.
2 Там же. С. 8.
:i Смирнов являлся редактором Известий Общества, членом его совета, то
варищем председателя, а с 1902 г. — почетным членом.
4 По просьбе коллеги по Обществу и заведующего Музея отечествоведения
историка Н.А. Фирсова Смирнов несколько лет занимался сбором предме
тов, относящихся к культуре народов Волжско-Уральского региона, пре
имущественно финно-угорских. В 1888 году он, совместно с хранителем
музея В.П. Траубенбергом и преподавателем финских «наречий» М.П. Веске, выехал на 2 месяца в селения Казанской, Нижегородской, Вятской,
Пермской, Уфимской и других губерний, где собирал материал о марий
цах. См.: Назипова Г.Р. Университет и Музей: исторический опыт губерн
ской Казани. С. 141.

Глава 3

этом и «пережитки», и новые формы нужно было «отме
тить и сохранить... для науки»1. Именно Смирнов соста
вил «Программу для собирания сведений об обрусении
инородцев Восточной России» (опубликована в X томе
Известий ОАИЭза. 1895 год. Вып. 5). Вообще, этнографию
он понимал как историю русификации этнических мень
шинств2.
Смирнов, подобно большинству своих коллег по Обще
ству, работал в рамках этнографии, не интересовавшей
ся «физическим типом» изучаемого населения. Он имел
репутацию одного из наиболее последовательных рос
сийских эволюционистов своего времени: его этнографи
ческие описания создавались под влиянием работ Э. Тей
лора. Он неизменно отталкивался от исторического и
географического экскурса, а реальный «анализ» начинал
ся в разделах, посвященных семейным формам (от при
митивных до более развитых — патриархат, моногамия,
кровное родство), эволюции религии (по Тейлору: от фе
тишизма и анимизма к высшей стадии — монотеизму) и
устной традиции3. Именно профессор Смирнов был при
глашен в качестве эксперта на судебный процесс по обви
нению группы вотяков (удмуртов) в ритуальном убийстве
русского крестьянина из соседней деревни —так называ
емое «мултанское дело», длившееся с 1892 по 1896 год и
1 Смирнов И.Н. Этнография на Казанской научно-промышленной выставке
/ / Казанские губернские ведомости. 1890. № 59. 9 июня.
2 Geraci Robert P. Window on the East. P. 177. Джерейси считает, что с этим свя
зано практическое игнорирование Смирновым и его коллегами по Казан
скому Обществу археологии, истории и этнографии мусульманских наро
дов региона, которы е с трудом воспринимались как потенциальные
объекты полной культурной ассимиляции и, более того, вели собственную
миссионерскую и образовательную деятельность среди финно-угорских
народов региона. См.: Там же. Р. 177—176.
3 Смирнов И.Н. Черемисы. Казань, 1889; Он же. Вотяки. Казань, 1890; Он же.
Вотяки. Историко-этнографический очерк / / Известия Общества Архео
логии, Истории и Этнографии при ИКУ. 1890. Т. VII. Вып. 2 /3 . 308 с., При
ложения; Он же. Задачи и значение местной этнографии. Казань, 1891; Он
же. Пермяки. Казань, 1891; Ои же. Пермяки. Историко-этнографический
очерк / / Известия Общества Археологии, И стории и Этнографии при
ИКУ. 1891. Т. IX. Вып. 3. 289 с.; Он же. Мордва: историко-этнографичес
кий очерк. Казань, 1895; Он же. Мордва / / Известия Общества Археоло
гии, Истории и Этнографии при ИКУ. 1892. Т. X. Вып. 1. С. 65—79. и др.

Общество

ставшее своеобразным прецедентом гораздо более изве
стного «дела Бейлиса» (1911—1913)1. На процессе по делу
Бейлиса среди экспертов обвинения был свой «Смир
нов» — профессор И. Сикорский, позиционировавший
себя как этнографа и одновременно физического антро
полога. Но в 1890-х годах этнографический экспертный
язык звучал убедительнее, по крайней мере для предста
вителей власти: Смирнов основывал свои выводы на «эт
нографических» данных, а также на теории «пережит
ков» и сравнительном методе Тейлора.
Комплексный анализ этнографического дискурса Смир
нова в связи с его взглядами на русификацию «инород
цев» впервые провел Роберт Джераси2. Он обратил
внимание на дисбаланс, существовавший между эволю
ционизмом и универсализмом (верой в физическое един
ство человечества) метода казанского этнографа и его
идиосинкратическим интересом к человеческим разли
чиям и культурным границам (что вполне согласуется с
принятым взглядом на эволюционизм как на открытую
систему, которая в культурно-политическом контексте
XIX века могла служить как утверждению новых, так и
консервации старых патриархальных ценностей3). Смир
нов верил в общий ход эволюции, но в то же время счи
тал, что далеко не все народы могут самостоятельно до
стичь высших стадий эволюционной лестницы — их
прогрессивное развитие зависит от помощи более ода
ренных народов, и в случае «инородцев» Волго-Уральского региона таким одаренным народом был русский4.
Упорство Смирнова в конструировании непреодолимой
границы между вотяками, обреченными на полудикое су
1 Короленко В.Г. Бейлис и Мултанцы / / Короленко В.Г, Полное собрание
сочинений. СПб., 1914. Т. 9. С. 310—314.
8 Стил Ilobert. Ethnic Minorities, Anthropology, and Russian National Identity
on Trial: the Multan Case, 1892—96 / / The Russian Review. 2000. № 59.
P. 530—554; Geraci Robert P. Window on the East. Ch. 6. («Ivan N. Smirnov and
the Multan Case»). P. 195-222.
5 Stoking George. Victorian Anthropology.
4 Geraci Robert. Ethnic Minorities, Anthropology, and Russian National Identity
on Trial. P. 536-538.

Глава 3

ществование, и русскими, как народом, одаренным изна
чально и потому обладающим цивилизаторским потенци
алом, возрастало по мере сопротивления, которое ему
оказывала общественная (!)' защита на процессе по «вотякскому делу». В итоге эта граница из культурной превра
щалась в непреодолимую расовую границу. Фактически на
языке эволюционистской этнографии Смирнов излагал
одну из возможных версий расовой антропологии2, что
никак не вытекало из тех научных задач, которые он ре
шал как ведущий этнограф Казанского общества, и не де
терминировалось его казанским научным окружением.
Именно контекст судебного процесса, в отличие от кон
текста научного Общества, лишил экспертный язык ка
занского профессора амбивалентности и проявил до кон
ца импликации того понимания границ между группами,
которое содержали его этнографические работы3.
1 Писатель В.Г. Короленко, журналист А.Н. Баранов, известный петербург
ский адвокат Н.П. Карабчевский. Для придания процессу широкого обще
ственного значения Короленко, Баранов и адвокат В.И. Суходеев вели
детальные записи происходившего на заседаниях для московских «Русских
ведомостей». Затем эти записи вышли в виде книги. См.: Баранов А.Н.,
Короленко В. Г., Суходеев В.П. Дело мултанских вотяков, обвинявшихся в при
несении человеческой жертвы языческим богам. М., 1896.
2 Роберт Джерейси фактически приходит к такому же выводу в заключении
своей статьи, но в данном случае его интересует уже не метод Смирнова,
а политические импликации его версии тейлорианства. См.: Там же. С. 553.
s Т от же эффект можно наблюдать на примере обсуждения «вотякского
дела» учеными — членами Антропологического общества при Военно-медицинской академии в Петербурге. В докладе профессора Н.П. Ивановс
кого речь шла о существовании человеческих жертвоприношений в про
шлом многих народов и о том, что у вотяков они тоже были в прошлом;
что есть свидетельства их сохранения в настоящем, но они не имеют ни
безусловно научной, ни юридической значимости. Обсуждение доклада
концентрировалось на вполне академических темах, включая возможные
версии возникновения человеческих жертвоприношений и их функции в
прошлом. Однако при публикации доклад и отчет об обсуждении были до
полнены текстом обвинительного судебного приговора, да еще с коммен
тариями журналиста «Н ового времени». В этом свете амбивалентные за
ключения докладчика выглядели как аргументы в пользу существования
ритуального убийства у вотяков. См.: Никольский Д.П. О человеческих жер
твоприношениях. Протокол заседания Антропологического общества при
Императорской Военно-медицинской академии от 25 апреля 1894 г. / /
Труды Антропологического общества при Императорской Военно-медицинской академии за 1-ю половину 1894 года. 1896. Т. I. Вып. 2. С. 79—87;
Дополнение / / Там же. С. 88—89.

Общество

Вотяки в конце концов были оправданы, настоящие
убийцы из соседней русской деревни сознались в преступ
лении и оговоре. Смирнов оставался профессором Казан
ского университета, хотя активные полевые исследова
ния прекратил. Он преподавал, взглядов своих не менял,
а в его научном словаре закрепилась категория «расы» в
близком к современному значении1.
В отличие от московского ИОЛЕАЭ, которое объединя
ло в себе этнографов, зоологов, археологов, географов,
медиков, физиков, химиков и других специалистов, рас
средоточенных по отдельным кафедрам и факультетам
университета, в Казани такой среды для междисципли
нарного диалога и взаимной коррекции, способствующей
процветанию и дифференциации антропологической
парадигмы, не было. При образовании ОАИЭ его руково
дители благожелательно упомянули существовавшее при
Казанском университете с 1869 года Общество естество
испытателей, изучавшее «в естественно-историческом
отношении» тот же Волго-Уральский регион и выступав
шее как партнер московского ИОЛЕАЭ. О характере это
го партнерства может свидетельствовать хотя бы участие
казанских «естествоиспытателей» в Московской антропо
логической выставке 1879 года: в рамках выставки они
организовали особый казанский отдел, в котором выста
вили собственные антропологические коллекции, допол
1В 1901 году он выступил с программным (с точки зрения демонстрации его
взглядов) докладом в Академии наук о концепции этнографического отдела
Русского музея в Петербурге. Смирнов настаивал, что отдел должен зада
вать тон в российской этнографии, обосновывая принадлежность русского
народа к культуре путем демонстрации «универсального значения русской
культуры», ее цивилизаторского потенциала. Для достижения необходимо
го эффекта Смирнов предлагал сконцентрировать экспозицию на предста
вителях «белой расы» среди носителей русской культуры: великороссах,
малороссах, белорусах, поляках и даже немецких колонистах. См.: Смир
нов И. Несколько слов по вопросу об организации этнографического отде
ла Русского музея императора Александра III. / Известия Императорской
Академии наук. 1901. T. XV. № 2. С. 225—237. Подобная трактовка еще не
позволяла непосредственное взаимное наложение расы и нации, но уже
содержала в себе идею расовой иерархии, впервые ясно сформулирован
ную казанским профессором в контексте судебного разбирательства по
«мултанскому делу».

Глава 3

ненные экспонатами из других университетских и част
ных коллекций1. А 30 сентября 1879 года в актовом зале
Казанского университета открылся филиал Московской
антропологической выставки: московские коллеги верну
ли казанцам их экспозиции с некоторыми дополнения
ми2. Однако ученые из ОАИЭ намеревались привлекать
казанских естественников и медиков, «уже успевших не
мало сделать на пользу естествоведения» (отметим — не
познания региона!), только для оказания конкретной
помощи в обработке собранных материалов (в случае
необходимости)3.
Это дисциплинарное размежевание, перенесенное из
университетской иерархии в систему Обществ, тем более
любопытно, что в Казанском Обществе естествоиспыта
телей сотрудничали разные антропологи, некоторые из
них в значительной степени ориентировались на архео
логию и этнографию, да и будущие основатели ОАИЭ
вышли из «недр» Общества естествоиспытателей. Види
мо, при общности интересов и даже при взаимодополня
емости методов4линия размежевания проходила на уров
не эпистемологическом (антропологическая парадигма
1 Назипова Г.Р. Университет и Музей: исторический опыт губернской Каза
ни. С. 236.
2 Годичный акт в Императорском Казанском университете 5 ноября 1880 го
да. Казань, 1880. С. 120.
3 О задачах и деятельности Казанского Общества Археологии, Истории и
Этнографии. С. 4.
4 Так, оба Общества до определенной степени сотрудничали в рамках орга
низации «промышленных выставок», демонстрировавших достижения
цивилизации в целом и передовой науки —в частности. Первая «соединен
ная коллекция, принадлежащая Императорскому Казанскому университе
ту, Обществу естествоиспытателей в Казани и ОАИЭ» была представлена
на Уральской научно-промышленной выставке в Екатеринбурге в 1887 году.
Она включала отдельно этнографическую и археологическую и отдельно —
антропологическую подсекцию. См.: Каталог Казанского отдела Уральской
научно-промышленной выставки. Казань, 1887. Общество естествоиспыта
телей стало инициатором подобной выставки в Казани, и на Казанской
научно-промышленной выставке (15 мая — 15 сентября 1890 года) в специ
альном «научном разделе» также были представлены коллекции обоих об
ществ, и вновь —отдельно историко-этнографическая секция, и отдельно —
антропологическая. См. подробно: Назипова Г.Р. Университет и Музей:
исторический опыт губернской Казани. С. 240—246. Эта выставка стала
основой Казанского городского музея.

Общество

versus традиционная этнографическая/историческая
парадигма) и идеологическом (идеология универсально
го знания как самоценности versus идеология цивилиза
торской миссии русских и совершенствования государ
ственного управления и регионального самоуправления).
Именно поэтому разделение физической антропологии и
этнографии в Казани сохранялось, даже несмотря на лич
ные контакты между профессорами и сотрудничество
обществ в деле проведения выставок и пополнения му
зеев, не говоря уже об общем интересе к археологиче
ским раскопкам и изучению населения региона.
К членам Общества естествоиспытателей, наиболее
активно привлекавшим данные археологии и этногра
фии, относился, например, Н.М. Малиев, в 1869 году став
ший помощником прозектора кафедры физиологической
анатомии Казанского университета, а затем (1855) —
доцентом этой кафедры. Малиев проработал в Казани
19 лет, пока в 1К88-М не перешел в Томский университет.
Он изучал «инородцев» региона, выезжал в антрополо
гические экспедиции к вотякам (1871), луговым мари
(1871), манси Северного Урала (1872), башкирам (1875),
мордве (1877), коми-пермякам (1887) и на основе прове
денных измерений публиковал солидные обобщающие
работы1. В отличие от более консервативных коллег из
ОАИЭ, Малиев был дарвинистом, что в тех условиях яв
лялось не только научным, но и идеологическим выбо
ром.
Другой, более далекий от ОАИЭ тип антрополога —
члена Общества естествоиспытателей воплощал собой
профессор по кафедре физиологической анатомии
П.Ф. Лесгафт (1837—1909), в 1868 году приглашенный в
Казань. Очень скоро, в 1871 году, он был уволен за про
тест против действий администрации университета и
1 Малиев Н.М. Материалы для сравнительной антропологии. (К учению о
строении черепа и к сравнительной анатомии рас. Материалы для восточ
ного края России) / / Труды Общества естествоиспытателей при ИКУ.
Т. IV. № 2. Казань, 1874 (44 с.).

Глава 3

Казанского учебного округа («дело Лесгафта»1) и уехал в
Петербург. Но за недолгий период своего пребывания в
Казани Лесгафт успел внедрить здесь физическую антро
пологию, в 1869 году он начал археологические раскоп
ки на месте древнего города Булгар в поисках черепов
«древних татар». Его находки легли в основу краниологи
ческого собрания Общества естествоиспытателей. Одна
ко еще больше Лесгафта интересовали антропометричес
кие измерения современных людей, и он разрабатывал
соответствующие методики. В 1872 году в серии «Прото
колов» Общества естествоиспытателей вышла инструк
ция Лесгафта по измерению «живого человека»2. Передо
вые научные взгляды Лесгафта и его экстравагантный
демократизм плохо сочетались с культивировавшимся эт
нографами этосом служения идеалу цивилизационной
миссии Российского государства среди инородцев.
Еще более передовую интерпретацию антропологии
предложило Неврологическое общество при Казанском
университете, основанное в 1891 году по инициативе
работавшего тогда в Казани ординарного профессора
1 «Дело Лесгафта», закончившееся его увольнением из Казанского универ
ситета (21 октября 1871 года), разыгралось на уже подготовленной почве
неприязни между передовым и чрезвычайно популярным среди студентов
профессором и попечителем учебного округа П.Д. Шестаковым, который
к тому времени уже дважды выступал против выдвижения Лесгафт а в ор
динарные профессора. Толчком послужили экзамены, которые вместо про
фессора Лесгафта принял профессор патологической анатомии А.К. Пет
ров. При разборе дела в Совете университета выяснилось, что экзамены
были проведены с нарушением требований, без препарирования трупа.
Возмущенный этим обстоятельством, Петр Францевич написал письмо в
газету, в которой вышла сенсационная статья «Что творится в Казанском
университете». Благодаря этой статье внутриуниверситетский скандал
приобрел широкую огласку. Скомпрометированный П.Д. Шестаков добил
ся увольнения профессора Лесгафта без права преподавания. Расправа с
Лесгафтом возмутила его коллег по университету, и в знак протеста про
тив произвола, допущенного при увольнении Лесгафта, 2 ноября 1871 года,
семь профессоров-естественников подали заявления об увольнении. П о
дробно см.: Загоскин Н.П. История Императорского Казанского универси
тета. Казань, 1902.
2 Лесгафт П. Ф. Инструкция для измерения живого человека. Первое прило
жение к протоколам заседаний Общества естествоиспытателей при Казан
ском университете за второй (1870—71) год. Казань, 1872.

Общество

В.М. Бехтерева1. Устав Общества был утвержден 5 мая
1892 года2. Оно объединило в своих рядах университетс
ких медиков, естественников и юристов, заинтересован
ных в развитии и взаимодействии таких новых наук, как
неврология, психиатрия и антропология. Общество изда
вало журнал «Неврологический вестник», редактировав
шийся Бехтеревым и известный далеко за пределами
Казани3. На заседаниях Общества зачитывались и обсуж
дались порой узкопрофессиональные, а норой более по
пулярные и новаторские для того времени доклады по
криминальной антропологии. Но в этих докладах, как
правило, отсутствовал этнографический компонент.
Подобно Лесгафту, Бехтерев очень быстро покинул
Казань: в 1893 году он уехал в Петербург на должность
профессора Военно-медицинской академии. И хотя по
ходатайству казанских коллег он оставался редактором
«Неврологического вестника»4, бехтеревские авангард
ные научные интересы с этого момента реализовались в
Петербурге. Тем не менее казанские университетские
медики продолжали интересоваться физической антро
пологией, а лидером этого направления в 1910-х годах
стал известный впоследствии профессор Б.Н. Вишневс
кий. Именно медики, а не этнографы, зоологи и геогра
фы подхватили и стали развивать казанскую традицию
антропологического изучения народов Волго-Уральского
региона, соединив ее с лесгафтовским интересом к ме
тодике антропологических измерений живых людей и
бехтеревской традицией антропологизации «научной ме
дицины, психологии, физиологии». Формула синтеза вы
глядела так: «...изучение как общих вопросов указанных
' Об учреждении при Казанском Университете Неврологического Общества
(1891) / / НАРТ. Ф. 92. On. 1. Д. 19325. 37 л.; Ф. 977. Оп. Медицинский фа
культету. 1903. (Протоколы заседания мед. ф-та за 1891 г). Л. 47—52.
2 НАРТ.Ф. 92. Оп. Медицинский факультет.д. 1937. Л. 76—76 об.
3 О субсидиях на издание «Неврологического вестника» см.: НАРТ. Ф. 92.
On. 1. Д. 24816. 3 л.; НАРТ. Ф. 977. Совет.д. 11055. 3 л.; НАРТ. Ф. 977. Оп.
Медицинский факультету. 2503.8 л.; НАРТ. Ф. 977. Медицинский факуль
тету. 2662. 8 л.; Д. 2699. 4 л.; Д. 2825. 4 л. и др.
4 «Об утверждении профессора В.Н. Бехтерева в звании редактора “Невро
логического Вестника”» (1893 г.) / / НАРТ. Ф. 977. Совет.д. 8881. 3 л.

Глава 3

наук, так и приложения таковых к народностям, обитаю
щим в Волжско-Камском крае»1.
Специфика казанской антропологической школы про
являлась в защищавшихся здесь диссертациях на степень
доктора медицины. Так, член Общества естествоиспыта
телей, врач М.М. Хомяков представил диссертацию «О
краниологическом типе чепецких вотяков», основанную
на измерениях «живых» инородцев2. При обсуждении
диссертации коллег Хомякова интересовала, в первую
очередь, методика его измерений и подсчетов. Пересчи
тав все индексы, вычисленные Хомяковым на основе про
веденных индивидуальных измерений, Б.Н. Вишневский
доказал ошибочность его вывода о значительной разнице
головного индекса у женщин и мужчин вотяков, в связи с
чем процитировал очень жесткий отзыв москвичей
А.А. Ивановского и А.Р. Рождественского на изданное в
конце 1890-х годов исследование другого члена ИОЛЕАЭ.
московского профессора зоологии Н.Ю. Зографа:
При громадном значении цифр в антропологии, они требуют
со стороны автора самой добросовестной и тщательной их
обработки, не допускающей более или менее серьезных оши
бок. [...] Ведь выводы эти, по большей части не проверяются
[...] — правильность их лежит на ответственности и совести
автора. А между тем, если выводы того или иного исследовате
ля не верны [...], какие громадные и серьезные заблуждения
они могут внести в науку!3

В рамках этого варианта антропологической парадигмы
правильность методики измерений и вычислений долж1 Вишневский Б.Н. О задачах журнала / / Журнал Казанского Медико-Антро
пологического Общества. 1921. Вып. 1. С. Ill—IV, здесь с. III,
2 Хомяков М М . О краниологическом типе чепецких вотяков в связи с общим
развитием вотской народности. Антропологическое исследование. Казань,
1910. 294 с. Хомяков продолжал подобные исследования и позднее: Хомя
ков М.М. Зюздинские пермяки. Казань, 1911; Он же. Сотнурские черемисы.
Казань, 1916.
9 Вишневский Б.Н. Арифметические ошибки в антропологических работах
д-ра М.М. Хомякова / / Журнал Казанского Медико-Антропологического
Общества. 1921. Вып. 1. С. 268—270, здесь с. 269.

Общество

Скользящим циркуль

(Вейнберг Р.Л. Главнейшие приемы антропологической техники //
РАЖ. 1904. Кн. XVII— XVIII. № 1/2. С. 92).

на была служить залогом абсолютной точности выводов
и объективности знания о природе человеческого разно
образия и факторах, оказывающих на него влияние
Метод был тем точнее, чем меньше полагался на «культур
ные» /идеологические аргументы. Б.Н. Вишневский осо
бо подчеркивал, что «всем, применяющим антрополо
гические данные» в изучении разнообразных народов
региона, нужно помнить слова немецкого антрополога
профессора Мартина: «Перед лицом физической антро
пологии нет ни немцев, ни швейцарцев, ни французов, а
есть просто морфологические типы»1. Гораздо более опи
сательный и национально ориентированный язык этно
графии, фольклористики или истории не только не мог
претендовать на подобную точность, но в принципе об
служивал иную научную парадигму. И если «эксперт» на
процессе по «мултанскому делу», казанский этнограф
Смирнов, видел в «пережитках» языческих, до-цивилизационных практик вотяков свидетельство сохранения у
них человеческих жертвоприношений, то его коллега,
член казанского университетского Общества естествоис
пытателей Хомяков, изучавший тех же вотяков «с антро
пологической точки зрения», во-первых, не считал «мултанское дело» имеющим отношение к науке вообще («все
1Нишнтекит Б.Н. Антропология как наука и ее университетское преподава
ние / / Журнал Казанского Медико-Антропологического Общества. 1921.
Вып. 1. С, 7-47, здесь е. 20,

Глава 3

это далеко от науки») и, во-вторых, четко свидетельство
вал (в сносках к основной работе), что «ни в истории, ни
в этнографических данных нельзя обосновать положе
ние, что вотяки за последние два-три столетия приноси
ли людей в жертву»1.
В случае ИОЛЕАЭ этнография стала составной (но за
висимой) частью «большой антропологии», дополняя,
иллюстрируя и культурно легитимируя язык измерений,
формул, карт и таблиц2. В дореволюционном Казанском
университете подобной интеграции этнографического
дискурса в антропологический не произошло.
Ситуацию не изменило далее прибытие в Казань уче
ника Д.Н. Анучина, Бруно Фридриховича Адлера (1874—
1942) —представителя новой школы этнографов и геогра
фов, интересовавшегося, помимо прочего, антропологи
ческими исследованиями народов, живущих на стыке
этнографических, климатических и культурно-языковых
зон3. После окончания Московского университета Адлер
уехал в Лейпциг, где работал под руководством основате
ля европейской антропогеографической школы Фридри
ха Ратцеля. Позднее, в Петербурге, он социализировался
в Русском антропологическом обществе, где антропогеографическая тенденция была представлена гораздо силь
нее, нежели в Антропологическом отделе ИОЛЕАЭ. В
1Хомяков М.М. О краниологическом типе чепецких вотяков в связи с общим
развитием вотской народности. Антропологическое исследование. С. 47;
С. 46. Примечание. В основном тексте работы Хомяков отмечает, что «пе
реживание уже само по себе доказывает, что обычай давно вымер» (Там
же. С. 46).
2 Этот вариант антропологической парадигмы окончательно сложился во
времена председательства в ИОЛЕАЭ Д.Н. Анучина, который в понимании
антропологии следовал оказавшим на него значительное влияние взглядам
Поля Брока, у которого он стажировался в Париже в годы своей первой
заграничной командировки. Антропологию Брока понимал как обобщаю
щую науку о человеческой природе и выделял в ней зоологическую антро
пологию (положение человека в зоологической системе), описательную
(анатомические, физиологические, психологические и социальные черты
человеческих групп и типов) и общую (общая краниология, влияние сре
ды, наследственность и гибридизация — т.е. общие подходы). См.: Broca Р.
Dictionnaire encyclopedique des Sciences medicales. 1866. Part 1. P. 276.
3 Тома Л.Я. Бруно Фридрихович Адлер / / Вопросы истории. 2004. № 8.
С. 136-143.

Общество

Казань он прибыл в 1911 году и занял кафедру географии
и этнографии1. Он оказался в равной степени далек как
от парадигмы ОАИЭ, так и от местной школы естественно-научной и медицинской антропологии. Адлеру удалось
осуществить во многом символический акт: в 1914 году он
объединил в один музей университетские Музей отечествоведения, Музей географического кабинета, Музей
ОАИЭ и отчасти Музей древностей и изящных искусств.
Таким образом, отдельные казанские традиции «культурно-исторического» изучения региона он подчинил своей
антропогеографической парадигме (насколько это мож
но было осуществить в конкретных условиях Казанского
университета), не включив в этот конгломерат местную
традицию физической антропологии, развивавшуюся «ес
тествоиспытателями» и медиками2. Обе традиции про
должали существовать изолированно друг от друга.
Постепенно профессионализация медицинской ан
тропологии привела к выделению из Общества естество
испытателей «кружка казанских антропологов и врачей,
интересующихся антропологией и зарекомендовавших
себя научными трудами в этой области»3. В начале
1921 года они создали Казанское медико-антропологическое общество, а в ноябре 1921 года лидер Общества
Б.Н. Вишневский подал на физико-математический фа
культет Казанского университета записку о необходимо
сти учреждения в университете самостоятельной кафед
ры антропологии. Он видел себя казанским Анучиным
(часто цитировал его работы и пригласил почетным чле
ном Казанского медико-антропологического общества),
но Анучиным, налаживающим систему «общество—кафед
ра» в новых условиях, когда «сама жизнь настоятельно
выдвигает на очередь вопрос о подготовке кадра исследователей-антропологов. которые во всеоружии современ
1Зорин Н.В. Бруно Фридрихович Адлер. Казань, 2001; Бусыгин Е.П., Зорин Н.В.
Этнография в Казанском университете. Казань, 2002.
2 Назипова Г.Р. Университет и Музей: исторический опыт губернской Каза
ни. С. 165-167
4 В Медико-Антропологическом Обществе / / Журнал Казанского МедикоАнтропологического Общества. 1921. Вып. 1. С. 273.

100

Глава 3

ных методов науки могли бы приступить к планомерно
му изучению народностей России»1.
Казанский вариант институционализации антрополо
гии не был ни типичным, ни уникальным и может свиде
тельствовать, пожалуй, лишь об одном: в российских ус
ловиях формат научного общества являлся наиболее под
ходящей формой институционализации антропологии
при университетах и даже внутри университетского пре
подавания. При этом наличие в данном конкретном уни
верситетском сообществе интеллектуальной среды для
осуществления антропологического «парадигмального
сдвига» не означало, что он обязательно реализует себя
в виде единого Общества любителей естествознания, ан
тропологии и этнографии. По сравнению с традицион
ными историей и этнографией физическая антропология
была не только методом, и даже не только новой дис
циплиной: нерегулярная, не формализованная до конца
система антропологического образования задавала спе
цифику междисциплинарной и демократичной антропо
логической научной иерархии; тип легитимации исследо
вательской программы антропологии был изначально
западническим и модернизаторским; ее важнейшей ха
рактеристикой являлась апология универсализма точно
го естественно-научного знания, антропологического
эволюционизма и др. Поэтому далеко не все этнографы
были готовы принять первенство антропологии на уров
не эпистемологии и идеологии. Как свидетельствует ис
тория научных обществ при Казанском университете,
сложившаяся здесь традиция этнографии инородцев в
рамках идеологии цивилизационной миссии русских спо
собствовала тому, что физическая антропология не ста
ла модернизатором местной науки о различиях и разви
валась изолированно в обществах естествоиспытателей и
врачей, попутно обслуживая более радикальные рефор
маторские идеологические проекты. Не случайно Казан
ское медико-антропологическое общество сложилось и
1 К вопросу о преподавании антропологии в Казанском университете / /
Там же. С. 270-2V1.

Общество

101

стало активно развиваться в условиях раннесоветских
преобразований, пропагандируя антропологию как науку
нового общества и находя поддержку у большевистских
властей. В дореволюционной России отношение властей
к физической антропологии было, напротив, крайне нео
днородным. Сложно выделить конкретное государствен
ное ведомство, заинтересованное в поддержке и разви
тии какого-то определенного варианта антропологиче
ской науки и модели ее институционализации. Поэтому
даже в качестве «общественной науки», т.е. буквально
науки, локализованной в добровольных научных обще
ствах, антропология принимала самые разные конфигу
рации в зависимости от конкретной ситуации в том или
ином университете, даже просто от наличия соответству
ющих специалистов, от политической и культурной об
становки в том или ином регионе империи. Констелля
ция всех этих факторов определяла саму возможность
антропологической институционализации в виде того
или иного Общества и тип этого общества или обществ,
равно как и версию практикуемой в них антропологии.
3.2. Национализирующая этнография
и антропология
(Киевский университет Св. Владимира)
В Киевском университете Св. Владимира антропологию
преподавал профессор по кафедре нервных и психичес
ких болезней медицинского факультета И ван Алексеевич
Сикорский (1842—1919) — русский националист, извест
ный своей лояльностью к имперским властям. В 1889 году
Сикорский вместе с другими киевскими профессорами
вошел в организационный комитет, обратившийся в
Совет Киевского университета с прошением «Об учреж
дении при университете Св. Владимира ученого антропо
логического общества»1. В прошении киевских профессо
1Государственный архив города Киева (далее — ГАК). Ф. 16. Оп. 465. Д. 255.
Л. 25—28; Подробнее см.: Центральный Государственный исторический
архив Украины (далее — ЦГИАУ). Ф. 707. Оп. 262. Д. 8. 8 л.

102

Глава 3

ров подчеркивалось, что они ориентируются на уже суще
ствующие антропологические общества при Московском
и Санкт-Петербургском университетах. Устав был факти
чески списан с устава петербургского Русского антропо
логического общества (далее— РАО), в качестве цели вос
производилась знакомая формула: «изучение человека,
человеческих рас вообще и преимущественно населяю
щих или населявших Россию в антропологическом, эт
нографическом, этнологическом и археологическом от
ношениях», собирание антропологических коллекций;
распространение антропологических знаний в России;
сотрудничество с иногородними антропологами, руко
водство их работой1.
Сикорский ценил специфику антропологии как нового
типа знания и общественной науки и выступал против
автоматического зачисления в Общество профессоров
университета (как того хотело большинство членов уни
верситетского Совета). Он высказывался за процедуру
избрания, которая бы гарантировала участие в Обществе
лишь тех кандидатов, кто мог продемонстрировать зна
комство с методами и задачами новой науки. Кроме того,
Сикорский предполагал, что Общество объединит кахс
университетских «любителей» антропологии, так и не
университетских антропологов. «...Антропология пред
ставляет собой новейшую научную отрасль, и знакомство
с ней составляет пока удел не многих специалистов...» —
писал он в сопроводительной записке к уставным доку
1 ГАК. Ф. 16. Оп. 465. Д. 255. Л. 49 об. — 57, здесь л. 49 об. — 50. Ср. с уста
вом Русского антропологического общества при Санкт-Петербургском
университете: «2. Общество имеет целью: а) изучение человеческих рас во
обще и преимущественно населяющих или населявших Россию в антропо
логическом, т.е. биологическом, этнографическом и археологическом
отношениях; б) собирание коллекций, относящ ихся к антропологии;
в) распространение антропологических знаний в России; г) сближение с
иногородними исследователями, снабжение их инструкциями, литератур
ными указаниями, приборами и вообще оказание всякого рода пособия».
Устав Русского антропологического общества при С.-l Петербургском уни
верситете / / Протоколы заседаний Русского антропологического Обще
ства при императорском С.-Петербургском университете за 18 95 /6 год
/ Под ред. В. Ольдерогге. СПб., 1898. С. 3—6, здесь с. 3.

Общество

103

ментам планировавшегося Общества1. На заседании Сове
та университета 4 октября 1889 года инициативная груп
па профессоров — Сикорский, В.Б. Антонович, П.И. Мо
розов, И.В. Лучицкий, Н.А. Оболонский и другие —
вполне в духе московской антропологии заявили, что
«мысль об учреждении общества вызвана настоятельной
потребностью объединить силы врачей, археологов и
историков для более успешного изучения вопросов, каса
ющихся человека и человеческих рас...»2.
В то же время выступление этой группы не было выдер
жано в чисто академическом тоне и носило признаки
политической полемики с «другими» исследователями
Киевского региона, чьим претензиям на «исторический
Киев» они намеревались противостоять:
Ученое общество с такими задачами и целями представляется
особенно необходимым в Киеве, как в центре о б ш и р н о го края,
который с незапамятных времен, благодаря своему геогра
фическому положению, был ареной важных исторических
событий и колыбелью русской государственной жизни и оте
чественной культуры. Важность изучения нашего края в ан
тропологическом и археологическом отношениях отмечена
иностранными учеными Обществами. Краковская Академия
начала посылать исследователей в юго-западный край, и дра
гоценные в антропологическом и археологическом отношени
ях предметы и коллекции становятся достоянием иностран
ных университетов [...] 3.

Уставные материалы Общества и отчет о заседании
Совета университета ушли на утверждение попечителю
Киевского учебного округа в сопровождении двух важных
документов: «Личного мнения» Сикорского, где тот дока
зывал необходимость оставить в проекте устава принцип
избрания в члены Общества, и конфиденциального пись
ма ректора Императорского университета им. Св. Влади
1 ЦГИАУ. Ф. 707. Оп. 262. Д. 8. Л. 2 об.
2 ГАК. Ф. 16. Оп. 465. Д. 255. Л. 48-48 об.
3 Там же. Л. 48 об. — 49.

104

Глава 3

мира. В письме указывалось на неопределенность науч
ного поля антропологии («нельзя найти ни одного пред
мета, который не входил бы в круг занятий уже существу
ющих при Университете...») и на ее подозрительные
претензии на включение в антропологический дискурс
этнографии как «вспомогательной» дисциплины,
которая может легко подать повод, именно в нашем крае, к
сомнениям; тем более, что никто не может поручиться за со
став общества, который образуется с течением времени из эле
ментов, чуждых Университету и независимых от него1.

Последний аргумент перевесил все: попечитель учебно
го округа включил его в свое представление министру
народного просвещения, а тот согласился «с выраженны
ми в означенном представлении соображениями» и не
дал добро на создание Антропологического общества2. Та
самая «безобидная» этнография, которая в Волго-Уральском регионе была вполне благонадежным средством
описания его культурно-исторического многообразия,
прогрессивно эволюционирующего под влиянием право
славия и русского присутствия, в Киеве воспринималась
как язык утверждения украинской национальной инаковости. Антропология могла еще более объективизиро
вать «культурный» язык этнографии3, что делало подоб
ный симбиоз нежелательным.
Таким образом, Антропологическое общество в Киевс
ком университете не состоялось. Однако как предмет за
нятий антропология там все равно существовала — как в
форме специального курса, который читал лично Сикор
ский, так и в гораздо более радикальной форме медицин
ских экспериментов над представителями «низших рас»
1 ЦГИАУ. Ф. 707. Оп. 262. Д. 8. Л. 8-8.
йТам же. Л. 4-4 об.
Доказательством чему служили антропологические работы самого Сикорского, правда, посвященные ие обч>ективйции украинской нации, а рацио
нализации русского национального проекта. См.:. Мапшънер М. Энцикло
педия русского националистического проекта / / Ab Imperio. 2003. №. 3.
С. 228-240.

Общество

105

(эта деятельность тоже связана с Сикорским — см. по
дробнее во второй части книги). Студенты университета
могли пользоваться личной антропологической библио
текой Сикорского, каталог которой он опубликовал в
1895 году. В предисловии к каталогу профессор жаловал
ся на отсутствие в Киеве специальных библиотек, способ
ных обслуживать потребности университетского препо
давания интересующих его новейших дисциплин: это и
«послужило мотивом к затратам на постепенное приобре
тение книг...»1. Таким образом, даже в качестве легитим
ного университетского предмета, читаемого одним из
наиболее политически лояльных российских профессо
ров, физическая антропология представала наукой столь
обширной, столь современной и динамично развиваю
щейся, что устоявшаяся университетская структура не
могла ее вместить, не соответствовала ее притязаниям.
Сикорский, вполне свободно занимавшийся антропо
логией (трактуя ее задачи совершенно иначе, чем боль
шинство российских антропологов) в университете, нуж
дался в научном по характеру своих задач и при этом
публичном обществе, в специальной библиотеке, но сис
тема антропологических институтов в Киеве не сложи
лась из-за особой политической ситуации в этом регионе
империи.
В принципе похожая система легитимации антрополо
гии не в виде обществ, но в содержании фактически чи
таемых университетскими профессорами курсов или в
проводимых ими практических занятиях была характер
на для западных «окраин» империи, где представители
нерусских интеллектуальных элит охотно использовали
историографию, этнографию и антропологию для обо
снований собственных национальных проектов. Именно
1Систематический каталог частной библиотеки, принадлежащей профессо
ру Университета Св. Владимира Ивану Алексеевичу Сикорскому. Киев,
1895. Раздел «Антропология». С. 33—39. Кое-что о человеческом типе Си
корского говорит присутствие в опубликованном каталоге отдельной
графы, где указывалась цена каждой книги: средняя стоимость антрополо
гического издания составляла от 2.50 руб. за отечественную книгу до
16.50 руб. — за иностранную (французскую или немецкую).

106

Глава 3

в Западном крае и на южных окраинах империи нерус
ская интеллигенция наиболее активно претендовала на
статус субъекта, а не пассивного объекта, лингвисти
ческого, этнографического и антропологического дис
курсов. Здесь институционализация антропологии чаще
происходила, например, в форме «антропологических эк
скурсий» студентов под руководством преподавателей
(как, скажем, в Новороссийском университете в Одес
се1— правда, там же антропология читалась в начале
XX века как прикладной относительно географии курс2).
С другой стороны, антропология часто преподавалась в
курсах анатомической антропологии как обязательный
предмет, и такие курсы могли выходить за рамки соб
ственно анатомической антропологии в антропологию
«доисторическую» (археологическую) и историческую
(как, например, в Варшавском или Юрьевском универси
тетах3) и даже включать элементы «сравнительного на
родоведения»4. В Юрьеве на медицинском факультете
читалась «общая антропология», а при анатомическом
институте имелась антропологическая лаборатория5. В
Варшаве при Научном обществе в 1905 году также была
основана Антропологическая лаборатория (Pracownia
Antropologiczna Towarzystwa Naukowego Warszawskiego).
1 См., например: Видгалъм И. Отчет об антропологических экскурсиях, про
изведенных летом 1875 года / / Записки Новороссийского Общества Ес
тествоиспытателей (Одесса). 1876. T. IV. Вып. 1. С. 111—113.
2 Никольский Д.П. Новый антропологический орган / / Труды Антрополо
гического Общества при Императорской Военно-Медицинской академии.
Т. VII (за 1901-1904 учебные года). СПб., 1912. С. 7.
3 Об этом см. в учебнике профессора Юрьевского университета:. Ландау Э.Г.
Краткое руководство к изучению антропологии. Юрьев, 1912 (78 с.).
4 Валков Ф. Антропология и ее университетское преподавание (К пересмот
ру университетского устава) / / Ежегодник Русского Антропологического
Общества при Императорском Петроградском университете
Под ред.
Секретаря Общества С.И. Руденко. Петроград, 1915. С. 99—107, здесь
с. 104.
6 О содержании курса «общей антропологии» и деятельности лаборатории
можно составить представление по статье читавшего этот курс на рубеже
XIX—XX веков Р. Вейнберга. См.: Вейнберг Р.Л. Главнейшие приемы совре
менной антропологической техники (Из антропологической лаборатории
Ю рьевского анатомического института) / / РАЖ. 1904. Кн. XVII/XVII1.
№ 1 /2 . С. 79-120.

Общество

107

Неопределенная политическая репутация антропо
логии — с одной стороны, и конкуренция внутри импер
ского общества за статус субъекта антропологического
дискурса — с другой, не говоря уже о конкретных поли
тических обстоятельствах в том или ином регионе импе
рии, способствовали сохранению гибридного и «добро
вольного» характера антропологической институциона
лизации. Поэтому наличие или отсутствие кафедры,
так же как наличие или отсутствие общества или «пра
вильного» типа общества, еще не позволяют делать выво
ды о влиятельности в том или ином крае или городе
(прежде всего университетском) физической антрополо
гии. Как правило, наличие антропологического мышле
ния обнаруживается при более внимательном анализе
музейных экспозиций или содержания формально не ан
тропологических курсов в университетах, состава интел
лигентских библиотек и дискуссий в прессе. Но в целом,
конечно, наиболее полно антропологический «ларадигмальный сдвиг» происходил не на окраинах империи и не
в ее наиболее «инородческих» внутренних регионах, а в
старой и новой имперских столицах — Москве и Петер
бурге. Именно здесь потенциально существовали все эле
менты полной институционализации новой науки: уни
верситет как площадка для кафедры и «правильной» ла
боратории, музеи, научное общество (чаще —несколько),
военно-медицинские вузы, а позднее — частные высшие
учебные заведения и женские медицинские курсы, хоро
шие библиотеки и т.д. Здесь издавались журналы, бурли
ла общественная жизнь. Воображаемая картография им
перии (да и реальная политическая география страны)
конструировала Москву и Петербург как имперские «цен
тры» — географические, национальные, политические.
Однако по сравнению с властями на имперских окраинах
у столичных властей, разрешающих или запрещающих те
или иные общества, публичные лекции и собрания, дале
ко не всегда имелись четкие представления о вреде или
пользе антропологии в данной конкретной местности и
в России в целом: об этом свидетельствуют сам факт су

108

Глава 3

ществования Антропологических обществ в Москве и
Петербурге и запрет на создание такого же общества в
Киеве.
3.3. Антропология в Петербурге: колониальная
антропология versus либеральная антропология
имперского многообразия
Несмотря на приоритет Москвы в деле гибридной ин
ституционализации антропологии, Петербург рубежа
XIX—XX веков формально отвечал очерченным выше
требованиям даже больше, чем Москва. Достаточно обо
значить основные локусы петербургской антропологии:
Императорский Петербургский университет и его Рус
ское антропологическое общество; Военно-медицинская
академия и ее Антропологическое общество; Музей ант
ропологии и этнографии им. императора Петра Велико
го; частный Психоневрологический институт, созданный
по инициативе В.М. Бехтерева, и антропологические кур
сы в других учебных заведениях, таких, например, как
Женский медицинский институт. И тем не менее в рос
сийском контексте совокупная «дискурсивная власть»
петербургской антропологии уступала московской. Разо
бравшись, почему так происходило, мы, видимо, сможем
лучше понять неочевидные механизмы и л о г и к у институ
ционализации российской антропологии.
Русское антропологическое общество (далее — РАО)
при Императорском Петербургском университете фор
мально возникло в 1884 году, так что в сфере обществен
ной институционализации антропологии петербуржцы
отставали от москвичей на двадцать лет. Реально же оно
приступило к работе еще на четыре года позже, только в
1888 году1.
1 В историографии утвердилась ошибочная точка зрения, введенная
Н.Г. Залкинд, согласно которой РАО было создано в 1888 году. См: Залкинд Н.Г. Петербургские антропологические общества конца XIX столетия
и их роль в развитии науки о человеке в России / / Вопросы антрополо
гии. 1967. № 25. С. 147—156. Затем ошибка окончательно закрепилась в ее

Общество

109

12 октября 1884 года инициативная группа, объединяв
шая профессоров Петербургского университета и Воен
но-медицинской академии (А.А. Иностранцев, И.М. Сече
нов. Н.П. Вагнер, П.Ф. Лесгафт, В. В. Пашутин и др.),
выступила на заседании физико-математического факуль
тета с предложением «о насущной необходимости учреж
дения при СПб. университете РАО»1. Совет университе
та идею поддержал, и 10 ноября 1884 года Министерство
народного просвещения утвердило устав РАО2. Этот устав
ничем принципиально не отличался от московского и
прочих подобных уставов: среди основных целей Обще
ства петербуржцы перечисляли изучение «человеческих
рас вообще и преимущественно населяющих или населяв
ших Россию в антропологическом, т.е. биологическом,
этнографическом и археологическом отношениях»; соби
рание антропологических коллекций, популяризацию
антропологических знаний, сотрудничество с антрополо
гами из других городов и стран. Члены Общества (почет
ные, действительные и члены-сотрудники) избирались на
основе оценки коллегами их профессиональной подго
товленности и вклада в российскую антропологию. РАО
собиралось обеспечивать себя финансово только за счет
независимых источников (членские взносы — 5 рублей в
год; «доходы от свободных капиталов», от продажи изда
ний Общества и билетов на публичные лекции и выстав
ки; частные пожертвования)3.
книге «Московская школа антропологов...» (с. 63). Согласно Залкинд,
«мысль об организации РАО возникла у участников съезда русских врачей
и естествоиспытателей в Петербурге в 1886 году...», а учреждено оно было
в 1888 году. Практически дословно это мнение, не подкрепленное у Зал
кинд конкретной сноской, воспроизведено в новейшем исследовании, где
речь идет о РАО: Тихонов И.Л. Археология в Санкт-Петербургском универ
ситете. Историографические очерки. СПб., 2003. Глава IV.
1 Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга
(далее- ЦГИАСПб.). Ф. 14. On. 1. Д. 8591. Л. 1.
2 Там же. Л. 35.
8 Устав Русского антропологического общества при С.-Петербургском уни
верситете / / Протоколы заседаний РАО при ИПУ за 1895/6 год / Под
ред. В. Ольдерогге. СПб., 1898. С. 3—6; Рукописный оригинал устава см.:
ЦГИАСПб. Ф. 14. On. 1. Д. 8591. Л. 25-34.

110

Глава 3

Ничего специфического о мотивах создателей РАО и о
том, как представлялись им истинные цели Общества и
российской антропологии, устав —документ стандартный
и формализованный — не сообщал. Зато в пространной
«Объяснительной Записке к Уставу РАО», направленной
в Совет университета, попечителю учебного округа и в
МНП, содержалась оригинальная и исключительно инте
ресная информация на этот счет. Самая непосредствен
ная обида сквозила в строках, посвященных положению
в Петербурге «новой отрасли знаний», «строго научной»
дисциплины, изучающей расы и племена «как современ
ного, так и доисторического человека»1:
Москва уже имеет свое Общество Любителей Естествознания
и Антропологии (так в оригинале. — М М ) , которое потрати
ло немало сил на исследование человеческих племен, состав
ляющих население Русской империи (sic! — так в оригинале. —
М М ) . Только Петербург не имел до сего времени специально
го ученого учреждения и центра для сосредоточения научно
антропологических исследований о расах и племенах с их
особенностями. Доклады об этом рассеиваются в различных
обществах, теряют связь и единство, а специалисты по Антро
пологии, интересующиеся ими, не имеют возможности за
ними уследить2.

Далее авторы Записки переходили к обоснованию поли
тической и общественной «потребности» в подобном
Обществе в Петербурге, и здесь их подход особенно рез
ко отличался от московского. Смысл антропологической
деятельности в империи виделся питерским университет
ским профессорам не в изучении всего ее «расового»
многообразия и не в использовании российской террито
рии как некой идеальной модели для прояснения общих
вопросов эволюции человека. Само предпочтение прила
гательного «русский» вместо «российский» в названии
1Объяснительная Записка к Уставу Русского Антропологического Общества
/ / Там же. Л. 2 (Л. 2-4).
2 Там же. Л. 2—2 об.

Общество

111

государства (и Общества) говорило о многом. Создатели
РАО исходили из того, что «нигде не чувствуется более
необходимости исследований инородческих племен и
рас, как в России»1. Таким образом, объектом антро
пологии становились только инородцы, а «необходи
мость» их антропологического изучения определялась не
столько научными соображениями, сколько «пользами
государственными, административными и практиче
скими»:
Соображения о физических особенностях, качествах и духов
ных способностях различных племен доселе не имеют твердых
научных оснований, хотя они в высшей степени важны для
определения участия инородцев в гражданской жизни и при
определении юридических прав их. Нравы, обычаи, инород
ческий склад жизни требует капитальных исследований по
обычному праву, которые одни могут дать прочные основания
для выработки форм инородческого управления^

Если риторика рационального управления помогала
раскрывать существо антропологии «инородцев», то
троп самостоятельного взаимовлияния и взаимодействия
резервировался авторами Записки только за «более близ
кими и родственными славянскими народностями», кото
рые видоизменялись «в силу исторического и этниче
ского склада России». Здесь антропологи должны были
изучать формирование «одного целого под влиянием эт
нических законов» и «выделение господствующей расы»3.
«Славянская» часть рассуждений инициативной группы
РАО выглядела наименее законченной, но в ней содержа
лась и потенциальная возможность научного обоснова
ния расового единства русских, включающих в себя три
родственные «славянские народности»4.
1Объяснительная Записка к Уставу Русского Антропологического Общества.
Л. 2 об.
2 Там же. Л. 2 об.
3 Там же. Л. 3.
4 О концепции триединой «большой русской нации», состоящей из велико
русов, малороссов и белорусов, см.: Миллер А.П. «Украинский вопрос» в

112

Глава 3

Авторы записки настаивали, что подобные исследова
ния во благо рационализации управления и модерниза
ции империи может проводить только солидное научное
учреждение, в котором работают эксперты — «лучшие
ученые силы в государстве»1. Характерно не только отсут
ствие в «Записке» общественнической риторики, но и
каких-либо упоминаний о роли в антропологической
парадигме музея и обсуждения желательности преподава
ния антропологии в Петербургском университете. Обще
ство и кафедра в Петербурге формировались практичес
ки одновременно, но вопрос о связи преподавания и
общественной научной деятельности здесь никогда не
был принципиальным.
Курс антропологии в университете читался начиная с
1887 года, т.е. с момента учреждения кафедры географии
и этнографии на физико-математическом факультете.
Первым ее профессором стал Эдуард Юльевич Петри
(1854—1899); он же исполнял при председателе РАО про
фессоре геологии А.А. Иностранцеве (1843—1919)2 обя
занности товарища председателя, а с 1894 года —предсе
дателя, вплоть до своей смерти в возрасте 45 лет.
Петри получал высшее образование в Медико-хирургической академии, но в 1878 году был отчислен с 4-го кур
са за участие в студенческих волнениях. Он уехал за гра
ницу и завершал образование в Германии и Швейцарии.
В 1880 году Петри получил степень доктора медицины
политике властей и русском общественном мнении (вторая половина
XIX века). СПб., 2000.
1Объяснительная Записка к Уставу Русского Антропологического Общества.
Л. 2об.
2 Помимо РАО, Иностранцев был избран почетным членом ИОЛЕАЭ и
Антропологического общества при Военно-медицинской академии (Инос
транцев А.А. Воспоминания (Автобиография) / Ред. и комменг. В.А. Про
зоровского, И Л . Тихонова. СПб., 1998. С. 199). См. о нем: Кузнецов С.С.
Александр Александрович Иностранцев. Ленинград, 1969. Профессор гео
логии Иностранцев занимался или скорее интересовался не физической
антропологией вообще, а лишь «доисторической» антропологией — пале
онтологией. Для обработки найденных в экспедициях древних костей и
черепов Иностранцев привлекал московских антропологов А.П. Богдано
ва и Д.Н. Анучина. См. подробнее: Тихонов И.Л. Археология в Санкт-Петер
бургском университете. С. 102—106.

Общество

113

Берлинского университета, его специализацией стала
антропология. В 1883 году он занял кафедру географии и
антропологии Бернского университета, а в 1886-м был
избран действительным членом Германской академии
естествоиспытателей (Леопольдина). Через год его при
гласили возглавить кафедру в Петербургском универси
тете1.
Имея за плечами солидный научный опыт и репутацию
в германском научном мире, в Петербурге Петри не был
связан с каким-либо влиятельным научным сообществом
или традицией. Он привез в Петербург берлинскую коло
ниальную антропологическую модель, которая отличала
именно берлинскую антропологию от прочих германских
антропологических центров. Берлинское антропологи
ческое общество (основанное в 1869 году при самом ак
тивном участии Рудольфа Вирхова) было в Германии наи
более многочисленным и международно признанным. В
отличие от региональных отделений Германского антро
пологического общества, Берлинское общество изучало
преимущественно неевропейские народы. Воплощением
берлинской антропологической парадигмы стал основан
ный там в 1873 году Королевский Музей этнографии
(Konigliche Museum fur Volkerkunde), представлявший
собой образцовый колониальный музей2. Вполне в духе
этой модели, Петри не склонен был рассматривать антро
пологию как науку о культурных народах. Эту прерогати
ву он оставлял за исторической наукой, которая, в отли
чие от антропологии, давала «лишь обзор судеб народов
культурных, поскольку они поддаются изучению по ак
там»3. Таким образом, гуманистическую парадигму Петри
консервировал в старой доброй «обзорной» науке исто
рии, в то время как эпистемологические основания «ес1 Никольский Л.П. Памяти профессора Эдуарда Юльевича Петри / / Труды
Антропологического Общества при Военно-Медицинской Академии. Т. VI
(за 1899—1900 учебные года). СПб., 1900. С. 3—8, здесь с. 4.
2 Zimmerman Andrew. Anthropology and Antihumanism in Imperial Germany. P.
5; Ackerhnecht Erwin H. Rudolf Virchow. Doctor. Statesman. Anthropologist
(1953). P. V; 304.
3 Петри Э.Ю. Антропология. СПб., 1890. Т. 1: Основы антропологии. С. 47.

114

Глава 3

/ HELMNGWlN
1 Y U O f'I S T O H 1

\lmapsToy

Э. Г. Ландау,
приватъ-доиентъ ИМПЕРАТОРСКАГО Ю рьевского Университета.

Л. s'*.: •'*? 4

Краткое руководств^

изунешю Антрополопи.

Юрьевъ.
Печатано въ типограф!» К. Матгисена.
1912*

Общество

115

тественной истории человека»1—антропологии — он по
нимал иначе (Петри был автором первого в России учеб
ника по антропологии, где подробно и наглядно излагал
свои взгляды2). Эта наука строилась на универсальном и
точном методе, и ее объектом являлись некультурные
народы — первобытные и современные. Отсюда огром
ное значение в его антропологической модели «науки о
доисторических веках человека» — «палеонтологии чело
века»3 или археологической антропологии и колониаль
ная установка на изучение «неразвитых» народов, т.е. в
контексте Российской империи — «инородцев».
Следующий принципиальный компонент антропологи
ческого дискурса Петри вытекал из его понимания антро
пологии как науки, изучающей с помощью технологич
ных, специализированных и точных методов объект,
который отличается «не только необычайною сложнос
тью, являясь как бы микрокосмом всего окружающего нас
мира, но и крайнею многообразностью ввиду историчес
ких изменений, претерпеваемых человечеством»4. Если
гуманистическая парадигма «обзора» культуры по текстам
была в принципе доступна каждому культурному «любите
лю», то антропологией могли заниматься лишь эксперты,
в крайнем случае (для развивающейся науки «крайний
случай» являлся нормой в силу отсутствия достаточного
числа «экспертов») —специально подготовленные «люби
тели», любители-эксперты:
1 Петри Э.Ю. Антропология. СПб., 1890. Т. 1. С. 1.
2 Петри Э.Ю. Антропология. СПб., 1890. Т. 1. СПб., 1899. Т. 2.
3 Петри Э.Ю. Антропология. Т. 1. С. 5. С 1888 года Петри начал читать сис
тематические курсы по первобытной археологии как часть общего курса
антропологии: «Доисторические века и культуры первобытных людей»,
«Антропология: доисторический человек», «Доисторические века и мето
ды доисторических исследований», «Антропология и общественная жизнь
первобытных людей» — названия курсов менялись от года к году. См.: Ти
хонов И Л . Археология в Санкт-Петербургском университете. Историогра
фические очерки. С. 110.
4 Петри Э.Ю. Антропологические коллекции и наблюдения. Краткая про
грамма (Отдельный оттиск из книги «Руководство к становлению есте
ственнонаучных коллекций» Г.М. Гингервальднера). СПб., 1892. С. 3 (С. 3—
20 ).

116

Глава 3

Указывая на необходимость подготовки, мы желали лишь от
метить, что никоим образом не можем согласиться с тем лег
комысленным взглядом, пропагандируемым в нашей этногра
фической литературе, что для любителя вполне достаточно с
любовью относиться к собиранию. К сожалению, именно этито рьяные «любители», в буквальном смысле этого слова,
вносят своими, подчас весьма кропотливыми работами, лишен
ными всякого критического чутья и всякого знания дела, наи
большую путаницу в науку1.

Язык научных и учебных работ Петри был необычен
даже для русского антрополога, разделявшего колониаль
ный подход: в нем никак не отражалась амбивалентность
положения российских «инородцев» и самого русского
народа vis-a-vis Культуры. Так, в инструкции по антропо
логическим наблюдениям для студентов и экспертов-любителей Петри сразу расставлял все точки над i: «Перед
нами чуждая народность»2. Подробно излагая правила
раскопок и хранения скелетов, черепов, кусочков кожи,
обработки мозга и т.д., Петри давал полезные практичес
кие советы в духе самой циничной колониальной науки:
Скелет или части его удается иногда приобрести при помощи
местных врачей, в особенности, если они заведуют госпиталя
ми; в странах некультурных или даже культурных источниками
в этом случае могут послужить заброшенные кладбища, могиль
ники, курганы... 3

***

Необходимо заметить, что люди малокультурные зачастую
охотнее дают себя измерять, чем фотографировать. При
подобных измерениях наблюдателю, однако, необходимо по
мнить, что одиночное измерение обыкновенно не имеет
цены...4
1 Петри Э.Ю. Антропологические коллекции и наблюдения. Краткая про
грамма (Отдельный оттиск из книги «Руководство к становлению есте
ственнонаучных коллекций» Г.М. Гинтервальднера). СПб., 1892. С. 4.
г Там же. С. 5.
8 Там же.
4 Там же. С. 8.

Общество

11 7

***
Необходимо, далее, иметь в виду, что малокультурный человек
во многих отношениях напоминает собою ребенка [...] иссле
дователю необходимо отметить свое личное мнение о компе
тентности источника1.

Методы практической работы Петри со студентами,
среди которых он пользовался огромной популярностью,
также были весьма радикальными для российской универ
ситетской антропологии и являлись воспроизведением
германских и итальянских новейших практик того време
ни: Петри не только поощрял и организовывал студенчес
кие археологические и антропологические экспедиции в
разные местности России, не только собирал студентов у
себя дома для профессиональных бесед, но и выводил их
«в тюрьмы с антропологическими целями для изучения
типа преступников... в тюрьмы и заведения с отсталыми
в умственном отношении детьми и т.д.»2.
Петри не пытался создать при кафедре музей, тем более
что РАО не имело средств для субсидирования подобно
го рода инициатив. Но для современного преподавания
антропологии он считал необходимым наличие специаль
ного кабинета, и такой кабинет был открыт в 1887 году
при физико-математическом факультете. В этом смысле
приоритеты Петри отражали его ориентацию на «техно
логическую» сторону подготовки «экспертов». Характер
но, что в отличие от Московского университета, распола
гавшего ресурсами ИОЛЕАЭ, в Петербурге вопрос об
учреждении и финансировании географо-антропологического кабинета решался непосредственно на уровне
Министерства народного просвещения3. Составленная
Петри смета, видимо, основывалась на представлении об
очевидной для властей полезности новой науки, оправды' Петри Э.Ю. Антропологические коллекции и наблюдения. Краткая про

грамма (Отдельный оттиск из книги «Руководство к становлению есте
ственнонаучных коллекций» Г.М. Гинтервальднера). СПб., 1892. С. 15.
2 Никольский Д.Н. Памяти профессора Эдуарда Юльевича. С. 8.
а ЦГИАСПб. Ф. 14. On. 1. Д. 8841. Л. 1.

118

Глава 3

Параллелограф

вающей ее дороговизну (для кабинета требовались спе
циальные инструменты, справочники, книги, далеко не
всегда имевшиеся в библиотеке, наглядные пособия и
проч.). Петри просил на свой кабинет 2 тысячи рублей1
единовременно (почти годовой профессорский оклад):
а) стенные карты и атласы — 300 р.
б) антропологические инструменты — 300 р.
в) руководства, справочники, книги — 400 р.
г) два больших шкафа для хранения коллекций, книг и инстру
ментов — 200 р.
1 Для сравнения: в 1888 году казанский профессор по кафедре географии и
этнографии Петр Иванович Кротов на создание такого же кабинета (толь
ко называвшегося «географическим») просил ровно вполовину меньше —
1000 рублей единовременно. Его смета включала те же элементы, что и
смета Петри: мебель, карты, глобусы, «ландшафты, чертежи, атласы, ант
ропологические и этнографические коллекции, приборы для специальных
исследований...». Цит. по: Назипова Г.Р. Университет и Музей. С. 123.

Общество

119

д) столы, стулья, подставки и др. — 400 р.
е) на приобретение черепов и др. коллекций — 400 р.1.

8 января 1888 года в университет пришло разрешение
министерства на устройство географо-антропологического кабинета, но денег дали ровно половину —1000 рублей,
а также отказали в ежегодной субсидии кабинету в разме
ре 500 рублей2. Никакого особенного энтузиазма по пово
ду данной «экспертной» инициативы, направленной на
развитие в Петербургском университете науки рацио
нального познания империи, власти не проявляли. Тем
не менее кабинет был создан, и именно в нем — а не в
университетских аудиториях — проводил свои занятия
Петри3. Само помещение —кабинет-лаборатория —объек
тивировали содержание новой дисциплины, развешан
ные по стенам карты иллюстрировали границы культуры
и не-культуры, выставленные в шкафах препараты, в пер
вую очередь краниологические коллекции, напоминали о
научности «естественной истории» человека. На занятия
к Петри ходили не только студенты-естественники, но и
юристы и гуманитарии, его яркие лекции иногда «носи
ли характер публичных»4. Петри рассказывал студентам,
что в отличие от истории, фиксирующей лишь то, что
записано в документе, «естественная история» умела
добывать факты из «полуистлевших костей»: «эти ни
чтожные остатки получают удивительную жизнь при ма
гическом прикосновении науки. Они слагаются, они
сцепляются в странные картины, и мы узнаем в них зачат
1 ЦГИАСПб. Л. 2 -2 об.
8 Там же. Л. 4—4 об.
3 В Императорском Петербургском университете антропология даже входи
ла в список так называемых «вторых предметов», т.е. в список четырех эк
заменационных дисциплин — математическая география, антропология,
история землеведения, статистика, — из которых кандидат на степень ма
гистра физической географии, зоологии и географии мог выбрать две.
Таблица испытаний на степень магистра по физико-математическому фа
культету / / ЦГИАСПб. Ф. 14. On. 1. Д. 9934. Л. 88-89 об
4 Никольский Д.П. Памяти профессора Эдуарда Юльевича Петри
Труды
Антропологического общества при Императорской Военно-медицинской
академии за 1896—1900 учебные года. 1903. Т. VI. С. 3—8, здесь с. 4.

120

Глава 3

ки человеческого рода...»1. Так Петри воспроизводил
один из основных тропов апологии западноевропейской
физической антропологии. Его современник, ведущий
теоретик германской антропологии Адольф Бастиан,
объяснял субъективность истории тем, что она, в отли
чие от антропологии, интерпретирует самореферентный
феномен — культуру:
Поскольку история обречена постоянно вращаться по ограни
ченной орбите собственного национального сознания ( Volksbev/asstsein), она не способна избежать субъективности ни в опре
делении субъекта своего исследования, ни в отношении самого
историка2.

Антропологический метод, по Бастиану и Петри, напро
тив, позволял занимать позицию абсолютно объективно
го наблюдателя, не интересующегося изучением «моти
вов» и самовосприятий отдельных людей и групп3.
Легко опознаваемый западноевропейский антрополо
гический модернизм Петри и даже его активная обще
ственная позиция4 вполне уживались с доморощенным
петербургским антропологическим «колониализмом»,
«гуманитарными» интересами членов РАО и экспертным
этосом основателей Общества. Происходило это, види
мо, потому, что у РАО (и петербургской университетской
антропологии в целом), в отличие от Антропологиче
ского отдела ИОЛЕАЭ, не было своего «контекста» или
своей парадигмы, каждый член петербургского универси
тетского общества приносил туда свой контекст и свои
практики, а антропологическая парадигма РАО так и ос
тавалась неопределенной и локальной.
1 Петри Э.Ю. Антропология. Т. 1. С. 30.
2 Bastian Adolf. Ethnologie und Geschichte in ihren Beruhrungspunkten unter
Bezugnahme ou f Indien. Bd. 2. (Ideale Welten in Wort und Bild). Berlin, 1892.
S. 21.
3 Петри Э.Ю. Антропология. Т. 1. С. 27.
4 Петри охотно выступал с публичными и бесплатными лекциями «в поль
зу...», был членом Русского общества охранения народного здравия, чле
ном его комиссии по борьбе с алкоголизмом и т.п. См. подробнее: Николь
ский Д.Н. Памяти профессора Эдуарда Юльевича Петри. С. 5.

Общество

121

Особенно наглядно эти качества петербургской уни
верситетской антропологии проявились в отношении
РАО к Музею антропологии и этнографии им. Петра
Великого — фактически готового партнера в деле по
строения «большой антропологии» в Петербурге. Фор
мально этот старейший российский музей с 1879 года
включал в свое официальное название слово «антропо
логия»1. В Записке 1884 года музей упоминался вскользь
лишь в связи с его академическим статусом, что должно
было свидетельствовать о «насущности» для России
антропологической научной работы2. Учредители РАО
вполне справедливо не находили там «современной»
физической антропологии, но и в дальнейшем, с разви
тием РАО и модернизацией музея, отношения между
ними сводились к личному, порой даже очень активно
му, участию некоторых сотрудников музея в РАО, но не
более.
В отличие от РАО, у Музея антропологии и этнографии
к концу века, после прихода в 1894 году нового директо
ра академика Вильгельма (Василия) Радлова, сложилась
вполне определенная модель репрезентации человече
ского разнообразия. Ее создавали академик Радлов и став
ший сотрудником музея после возвращения в Петербург
в 1900 году из сахалинской ссылки (с 1904 года —старший
этнограф) народник и самодеятельный ссыльный этно
граф, изучавший местное население Сахалина —гиляков3,
Лев Штернберг4. Они видели цель академического антро
пологического музея —в отличие от «территориального»
или «национального» —в том, чтобы представить эволю
цию человеческой культуры от доисторической стадии к
1 Смшншевич Т.В. Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого,
Ленинград, 1964,
8 Там же. Л. 2.
8 К моменту трудоустройства и музее Штернберг опубликовал статью о ги
ляках, обратившую на себя внимание российских этнографов не только в
силу экзотичности объекта изучения, но и благодаря новаторской методо
логии: Шжрпбаре Л,Я. Сахалинские Гиляки / / Этнографическое Обозре
ние, 1893. № 2. С. 1-46.
4 Подробнее о нем см,: I'twm Торн И М . Лев Яковлевич Штернберг, М., 1975.

122

Глава 3

высшим достижениям цивилизации1. Эта цель была недо
стижима при концентрации музея на «естественной исто
рии» и развитии культуры одного народа. Поэтому акаде
мический музей, говорили они, должен приобретать и
выставлять экспонаты, руководствуясь исключительно их
важностью с точки зрения репрезентации эволюции че
ловеческой культуры в целом. В этой логике академичес
кий музей мог себе позволить «неадекватно» широкое и
детальное представление (и изучение) малых и «отста
лых» народов — если их значение для понимания хода
эволюции признавалось музеем значительным2. Музейная
парадигма не предполагала жесткой грани между куль
турой и не-культурой, она была универсалистской, бук
вально воплощая в себе эволюционизм Штернберга и
Радлова, представляя единую траекторию «естественной
истории» всего человечества и не абсолютизируя раз
личия, что было характерно для национально ориенти
рованных музеев, экспозиции которых часто сп особ
ствовали распространению жестких схем прогресса и
культурных иерархий3. Сочетание усилий антропологов
РАО и сотрудников Музея антропологии и этнографии в
музейном контексте могло бы дать интересные результаты
и обогатить и Общество, и музей, не говоря уже о петер
бургской антропологической парадигме в целом. Но ре
ально сотрудничество происходило в неопределенном кон
тексте РАО и не было институциональным.
1 В этом свете стоит проблематизировать сотрудничество Ш тернберга с
Францем Боасом, который в рамках американской традиции культурной
антропологии стал не только основателем полевого метода исследований
(что было близко Штернбергу), но и символом отхода от эволюционистс
кой парадигмы к герменевтической этнологии, исходившей из отсутствия
некой внешней шкалы, по отношению к которой можно измерять степень
развитости отдельных культур. О Боасе см.: Stocking G.W. Franz Boas and the
Culture Concept in Historical Perspective / / American Anthropologist. 1966.
Vol. 68. № 4. P. 867-882.
2 Подробнее о дискуссиях вокруг концепции Музея антропологии и этно
графии им. императора Петра Великого см.: Кап Sergei. Lev Shternberg
(1861—1927). Russian Socialist, Jewish Activist, Anthropologist. An unpublished
paper.
5 Vincent Joan. Anthropology and Politics: Visions, Traditions, and Trends.
Tucson, 1990.

Общество

123

Этот факт, видимо, способствовал и относительной
стагнации антропологии в музее. Из-за научных приори
тетов ведущих специалистов музея она во многом уступа
ла культурному этнографическому подходу. В начале
XX века отчеты музея стабильно свидетельствовали о
первостепенном пополнении этнографического отдела.
Например, в 1909 году отдел этнографии получил
3191 новый объект; отдел фотографии и других изобра
жений —2960; археологии —2341; а антропологии —лишь
301. В 1915 году отдел этнографии пополнился 1662 пред
метами, а антропологии —тремя2! Директором антропо
логического отдела в начале века, с 1902 по 1909 год, был
доктор Ю.В. Людевиг, из-за болезни занимавшийся музей
ными делами в полсилы. В отчете музея за 1909 год, ког
да умершего Людевига сменил приват-доцент Военно-медицинской академии доктор К.З. Яцута, отмечалось, что
«отдел антропологии рос очень слабо»3. Но и Яцута все
годы работы в музее оставался прозектором и приватдоценгом Императорской Военно-медипинской академии
(по кафедре анатомии, где помимо прочего читал лекции
по антропологии) и секретарем существовавшего при ней
Общества анатомии и антропологии. Позднее он стал
еще и профессором Психоневрологического института4.
Собственно музейная антропологическая деятельность
занимала небольшую часть его времени и не оказывала
определяющего влияния на концепцию экспозиции или
взгляды коллег. В РАО сотрудничали Штернберг, его
подчиненный по музейной работе А.Ф. Адлер и друг и
коллега Д.А. Клеменц. Система такого сотрудничества не
была двунаправленной, а с каждым годом все более амор
фная антропологическая парадигма РАО совмещала без
особых последствий для себя и взгляды отдельных
' Отчет о деятельности Музея Антропологии и Этнографии имени Импера

тора Петра Великого за 1909 год. СПб., 1910. 23 с.
■Отчет о деятельности Музея Антропологии и Этнографии имени Импера
тора Петра Великого за 1915 год. СПб., 1916. С. 1—26, здесь с. 1.
1Отчет о деятельности Музея Антропологии и Этнографии имени Импера
тора Петра Великого за 1909 год. С. 9.
1Там же. С. 25.

124

Глава 3

«музейщиков», и расистские построения члена РАО с
1889 года профессора Киевского университета Св. Влади
мира И.А. Сикорского, который не допускался даже на
порог либеральной московской антропологии. С другой
стороны, через пять лет после избрания Сикорского дей
ствительным членом РАО стал его идеологический про
тивник, известный юрист и еврейский общественный
деятель Генрих Борисович Слиозберг, интересовавший
ся вопросами криминальной антропологии. В один год со
Слиозбергом в РАО пришел народник-писатель, попу
ляризатор науки и будущий председатель РАО Дмитрий
Андреевич Коропчевский1, автор русского перевода
«Первобытной культуры» Э. Тейлора (1872 год). С
1889 года в Обществе состоял известный гигиенист,
школьный врач Александр Самойлович ВарениусД инте
ресы которого лежали в сфере передовой по тем време
нам социальной антропологии и т.д.3. В то же время от ак
тивного участия в деятельности Общества отошел один
из его первых членов —П.Ф. Лесгафт. Трудно определен
но говорить о причинах его отмежевания от петербургс
кой университетской антропологии, но можно предполо
жить, что, в отличие от коллег по Обществу, Лесгафт
разделял совершенно иную антропологическую пара
дигму:
Антропология только тогда получит значение науки, когда за
нее возьмутся общими силами и когда каждый сотрудник будет
знаком не только со своею отраслью... По самому существу за
дачи антропологии необходимо, чтобы для ее изучения состав
лялись бы общества, собирались съезды, в которых принимали
бы участие лица с возможно большими знаниями естественных
1 В 1870-х годах он редактировал журнал «Знание», а по его прекращении —
журнал «Слово».
2 См.: Варениус А. С. Гигиена учителя. СПб., 1888; Он же. Заразные болезни в
учебных заведениях. СПб., 1888. О нем: Гориневский В.В. А.С. Варениус.
Некролог / / Воспитание и обучение. 1910. № 6. С. 24.
3 Список членов Русского Антропологического Общества / / Протоколы
заседаний РАО при ИПУ за 1895/6 год / Под ред. В. Ольдерогге. СПб.,
1898. С. 8-10.

Общество

125

наук вообще. Понятно, что в
этих обществах и съездах нет
надобности в пышных офи
циальных заседаниях и пир
шествах, а необходимо рань
ше всего проработать общую
программу занятий и работ и
действовать соответственно
этой программе. Тот не член,
кто в течение рабочей поры
своей жизни ничего не сде
лал в этом общем деле...1

В новый XX век РАО вош
ло под руководством приватдоцента университета Д.А.
Д.А. Коропчевский
Коропчевского (1842—1903),
возглавлявшего его с 1900 по 1903 год. Если Петри при
шел в Петербургский университет как «иностранный уче
ный», или, как сказал его коллега-антрополог Д.П. Ни
кольский, — «по своей натуре, своему характеру и взгля
дам западноевропейского образа» исследователь2, то
сменивший его на кафедре Коропчевский буквально вы
рос на шестидесятнической традиции литературной по
пуляризации «передовых идей». При всей регулярности
и даже государственничестве петербургской имперской
антропологии, подобный подбор ведущих профессоров
на кафедру антропологии и географии свидетельствовал
о неопределенности места новой науки в университете и
о возрастающей неопределенности самой петербургской
антропологической парадигмы.
Как отмечалось в некрологе, опубликованном в РАЖ,
хотя сам Дмитрий Андреевич родился в Москве, отец его
был малороссом, уроженцем Черниговской губернии3.
1 Лесгафт П. Антропология Топинара (Отдельные оттиски из журнала
«Свет»). СПб., 1879. С. 4.
2 Никольский Д.П. Памяти профессора Эдуарда Юльевича Петри. С. 3.
3 Ивановский Ал. Некролог: Д.А. Коропчевский / / РАЖ. 1903. Кн. XIV. № 2.
С. 195-198.

126

Глава 3

Он окончил Императорский Московский университет
(1859—1863), где вначале специализировался по химии, а
затем, под впечатлением лекций профессора Г.Е. Щуровского, увлекся антропологией. Политически сознатель
ный Коропчевский хотел пропагандировать эту науку как
ключ к передовому миросозерцанию, для чего академи
ческая кафедра не годилась —да ее в то время и не было.
Зато существовала традиция интеллигентского просвети
тельства и популяризаторства, своеобразного литератур
ного народничества, в пользу которой он и сделал свой
выбор (тем более что у Коропчевского имелись средства
на издательскую деятельность). С 1872 года он издавал на
собственные средства журнал «Знание»1, где занимался
популяризацией антропологии и других естественных
наук. В 1878—1880 годах редактировал близкий по типу
«Знанию» журнал «Слово»2, а позднее печатался в «чу
жих» журналах, таких как «Новь», «Живописное обозре
ние» или «Всходы». Кроме того, Коропчевский был изве
стен как беллетрист и театральный критик3, что никак
нельзя назвать типичной характеристикой профессораестественника рубежа веков.
Магистерские экзамены (по географии) он сдавал уже
в Петербургском университете, где в 1895 году защитил
магистерскую диссертацию «Значение “географических”
провинций в этногенетическом процессе»4. Диссертация
была опубликована после смерти Коропчевского, в 1905
1 Научно-популярный журнал выходил с 1870 по 1877 год. Основан проф.
И.А. Хлебниковым и проф. А.П. Бороздиным, а затем перешел в руки
Д.А. Коропчевского и И.А. Гольдсмита. Журнал популяризировал есте
ствознание и позитивизм, расширив впоследствии круг своих тем вопро
сами социально-экономическими.
2 Журнал «Слово» издавался в 1873 1881 годах теми же Коропчевским и
Гольдсмитом. Это был уже не просто научно-популярный, но и литератур
но-политический орган. Сотрудники: Кривенко, Каблиц-Юзов, Янжул, Лав
ров, Засодимский, Каронмн, Надсон, Плещеев, Альбов, Короленко.
* Коропчевский- автор рассказов «Илья Степанович Севрюков» (1868),
«Правый» (1891), повестей «Грядущий» (1887), «Счастливые годы» (1890),
«Беатриче» (1891), романов «Золотое сердце» (1889), «Священный огонь»
(1892) и др.
4 О допущении кандидата Дмитрия Коропчевского к испытанию на степень
магистра Географии. 20 октября 1889 г. / / ЦГИАСПб. Ф. 14. On. 1. Т. 4.
Д. 9045. Л. 1-2.

Общество

127

году1. С 1898 года он читал географию на женских педа
гогических курсах в Петербурге, в 1900 году прочитал
курс антропогеографии на педагогических курсах в горо
де Павловске Петербургской губернии, а в 1901 году —
курс этнографии на таких же курсах в Саратове2. В каче
стве ведущего профессора по кафедре географии и этно
графии Петербургского университета Коропчевский не
только не увлекался «доисторической археологией», по
добно Петри, не только ориентировался на другую антро
пологическую традицию, но и саму науку антропологию
понимал иначе, допуская в нее то, что Петри называл
«культурой». Соответственно антропология Коропчевского включала, помимо циклов естественных наук, эт
нографии и археологии, лингвистику, психологию, исто
рию культуры, историю верований и права, социологию
(«отдел антропологии, занимающийся изучением обще
ственного союза в его различных формах» )s, а объединя
ла все это разнообразие география.
Коропчевский соединял в своих взглядах антропогео
графию Фридриха Ратцеля, российский народнический
интерес к «земле» и идеализацию «народа». Риторика
антропологических текстов Коропчевского, принципи
ально отличная от экспертной колониальной риторики
Петри, выдает не вполне «академическое» происхожде
ние его версии антропогеографии:
Для антропогеографии вопрос о влиянии среды на человече
ство есть основной вопрос, так как это — вопрос о связи чело
века с землей. [...] Связывая народ с его отечеством, география
яснее и увереннее намечает путь нашего исследования: она
устанавливает и его настоящий объект — народ...4
1Корспсчевский Д.А. Значение географических провинций в этногенетическом
процессе / Ежегодник РАО. 1905 / Под ред. Б.Ф. Адлера. Т. 1. С. 3—255.
2 Ивановский Ал. Некролог: Д .А Коропчевский. С. 198.
* Там же. С. 24, 116 и др. См. также: Коропчевский Д.А. Тип и раса в современ
ной антропологии / / Протоколы РАО при ИПУ за 1893—1894 гг. СПб.,
1895.
1Цитирую по: Могилянский Н.М. Научные взгляды Д.А. Коропчевского / /
Ежегодник РАО. 1905. Т. 1. / Под ред. Б. Ф. Адлера. С. 259—270, здесь
с. 265-266.

128

Глава 3

Что касается позиционирования подобного подхода в
академической антропологии, то Коропчевский возводил
его не только к Ратцелю, но и (подобно самому Ратцелю)
к учению Морица Вагнера о происхождении видов путем
изолирования их в пространстве и к «географическим
провинциям» А. Бастиана1. Антропогеографию он назы
вал «физиологическим подходом» в антропологии и про
тивопоставлял его «морфологическому подходу»2, при
этом оставаясь в зависимости от данных, собранных
именно практиками антропологической «морфологии».
Вторая, не теоретическая часть его диссертации (с V по
IX главу) представляла собой проверку антропогеографической теории на материале, собранном другими иссле
дователями.
Уже в силу одной этой зависимости от чужого эмпири
ческого материала Коропчевский не стал самостоятель
ной фигурой в российской антропологии, так же как ан
тропогеография не стала самостоятельной парадигмой в
российской имперской антропологии3. Взгляды Коропчевского в гораздо большей степени отражали динамику
развития российской географии, на рубеже веков сфор
мировавшей влиятельную (прото-структуралистскую)
ландшафтную парадигму4, импликации которой в россий
1Bastion AdolJ Ethnische Elementargedanken in der Lelue von Menschen. 2 Abt.
Berlin, 1895.
2 Коропчевский Д.А. Значение географических провинций в этногенетическом процессе / / Ежегодник РАО. 1905 / Под ред. Б.Ф. Адлера. Т. 1. С. 255.
4 Судя по всему, она не состоялась даже в контексте преподавательской де
ятельности Коропчевского в ИГ1У. Об этом может свидетельствовать спи
сок крайне разношерстных в методологическом отношении тем, которые
он предлагал студентам для самостоятельной разработки в рамках курса
антропологии: 1) рука в антропологическом отношении; 2) влияние клима
та на расы; 3) история семьи у народов желтой расы; 4) о росте как расо
вом признаке; 5) религия русских сказок; 6) роль миграции в этногенетическом процессе; 7) о крестьянских постройках Украйны; 8) антропологи
ческие и этнографические характеристики: черкесов-адыге; букеевских
киргизов, пермяков, туркмен, евреев, карел и др.; 0) культурный тип мон
гольской расы и т.п. См.: Мотмтаат Н.М. Научные взгляды Д.А. Короп
чевского. С. 268.
4 Д рон т Н.М. Эволюция ландшафтной концепции в русской и советской
физической географии (1000—1950-е годы), М., 1099; Оухеша Н.Г. Развитие
представлений о природном территориальном комплексе в русской геогра
фии. Ленинград, 1081,

Общество

129

ском имперском «ландшафте» были далеко не однознач
ными. Историк М. Лоскутова, изучившая связь между
развитием региональной идентичности и ландшафтной
географической парадигмой в России, особо выделила
национализирующий потенциал «ландшафтного подхо
да»: подчеркивая фактор географического окружения, он
снижал значение таких обстоятельств, как историческое
и этническое разнообразие (при этом, добавим, релятивизируя «расовые» границы между группами населения).
С другой стороны, этот же подход «натурализовывал»
исторические и этнические разделения, привязывая эт
ническую группу к окружающему ландшафту1.
Антропологический вариант «ландшафтного подхода»
был еще более неоднозначным: пн не решал проблем
колониальной антропологии в России (какое «местооби
тание» — оригинальный термин Коропчевского — следо
вало считать имперским ядром и как географическая мо
дель соотносилась с риторикой культуры —не-культуры?);
не снимал, а, пожалуй, еще более осложнял проблему ан
тропологии собственно «великороссов» или русских, ко
торых надо было привязать к некой определенной терри
тории, в то время как жестких критериев, позволявших
или не позволявших выделять в виде отдельных гео
графических зон «Малороссию» или более мелкие «сла
вянские» территории, не существовало. «Ландшафтный
подход» не соответствовал и требованиям динамичной
московской имперской антропологии, интересовавшейся
не столько длительными структурными процессами вза
имодействия между группой населения и природным ок
ружением, сколько динамикой взаимодействия групп на
селения между собой. Ведь Д.И. Анучин, который заявил
о себе еще и как о ведущем российском географе, очень
серьезно относясь к географии, подчинял ее антрополо
гии, а не наоборот.
1Loskoutova Marina V. A Motherland with a Radius o f 300 Miles: Regional Identity
in Russian Secondaiy and Post-Elementary Education from the Early Nineteenth
Century to the War and Revoltuion / / European Review o f History. 2002.
Vol. 9. № 1. P. 21.

130

Глава 3

Безусловно, при Коропчевском экспертный пафос РАО
несколько угас, а идеологический облик демократизиро
вался. Секретарем Общества в этот период был Дмитрий
Александрович Клеменц (1848—1914) — внеуниверситетский этнограф-народник, в прошлом — член «Земли и
воли». В 1881 году он попал в ссылку в Восточную Си
бирь, где, собственно, и начал заниматься этнографией
и археологией. После ссылки, до 1900 года, работал в
Музее антропологии и этнографии. Передав свое место
Штернбергу, Клеменц возглавил этнографический отдел
Русского музея1. С поста секретаря РАО он ушел после
смерти Коропчевского в 1904 году, но был тут же избран
в совет Общества2. В 1904 году РАО возглавил профессор
анатомии Петербургского университета Н.М. Малиев,
начинавший занятия антропологией в Казани. Секрета
рем Общества в этот период становится сотрудник Музея
антропологии и этнографии (и в будущем — профессор
Казанского университета) и сторонник антропогеогра
фии Б.Ф. Адлер3. Наряду с ним в РАО активно работали
и более консервативные университетские профессора —
археологи, геологи, а с другой стороны — военные меди
ки, выпускники и сотрудники Военно-медицинской акаде
мии, чей дискурс был гораздо более прикладным, неже
ли направление исследований прочих членов РАО.
И тем не менее — все эти изменения не меняли основ
ной ориентации Общества на антропологическое изуче
ние в первую <^чередь имперских «инородцев», и по боль
шому счету колониальная парадигма вполне спокойно
уживалась в РАО с «техническим» подходом к антрополо
гии представителей военной медицины и с географичес
кой ориентацией или народническими взглядами части
1 Токарев С.А. Д.А. Клеменц / / Отечественные экономико-географы XVIIIXX вв. М.,1957.
2 19 марта 1904 года на очередном заседании РАО Клеменц посвятил свой
доклад («прочувствованную речь» , как значилось в отчете) Н.К. Михайлов
скому и разобрал вопрос о «значении его работ в антропологии». См.: Рус
ское Антропологическое Общество при Петербургском университете / /
РАЖ. 1904. Кн. VII-VIII. № 1 /2 . С. 233.
3 Там же.

Общество

131

его членов. Тем более что народники типа Клеменца и
Штернберга, при всем их демократизме, занимались
только инородческой этнографией/ антропологией в
силу объективных обстоятельств: в местах, где они отбы
вали ссылку, русского населения просто не было.
Демократизация РАО начала XX века была все же от
носительной, и отсутствие в нем общественнического
энтузиазма сказывалось не только на слабой восприим
чивости Общества к проявлениям массового русского
национализма и ко все более очевидной эволюции импер
ской идеологии в сторону национализации. Дефицит под
держки общественности обуславливал и незначительную
популярность Общества: с 1901 по 1904 год состав РАО
увеличился лишь на пять человек. Не реализовавшись в
общественнической парадигме, петербургская универси
тетская антропология не стала и полноценной государ
ственной наукой: РАО не пользовалось настоящей под
держкой ни университетских властей, ни более высоких
ведомств. С 1902 года Общество перестало получать суб
сидии от университета, потом субсидии возобновились,
но все равно не были регулярными1. С 1901 по 1904 год
оно не могло финансировать даже самую скромную изда
тельскую деятельность2 и в дальнейшем постоянно испы
тывало финансовые трудности.
В преддверии своего 25-летнего юбилея РАО обрати
лось на физико-математический факультет Петербургско
го университета с письмом, где жаловалось на отсутствие
средств для публикации докладов и прочих исследова
тельских материалов по антропологии. Многие члены
РАО поэтому вынуждены были печататься в чужих из
даниях:
например, работа С.И. Руденко «Антропологическое исследо
вание инородцев Северо-Запада Сибири» —в Известиях Импе
раторской Академии Наук, или антропологическая карта ук
1ЦГИАСПб. Ф. 14. Оп. 1.Д. 8591. Л. 50.
2 Русское Антропологическое Общество при Петербургском университете
/ / РАЖ. 1904. Кн. V II/V in . № 1 /2 . С. 233.

132

Глава 3

раинского населения Южной России, составленная на основа
нии материалов, собранных главным образом членами РАО1, —
в изданиях Императорского Русского Географического Общества2-

Совет РАО справедливо считал, что отсутствие регуляр
ного профессионального печатного органа не позволяет
петербургской антропологии сформировать собственное
лицо, заявить о себе как об отдельной школе (проблема,
однако, заключалась не только в этом, но в сохранявшей
ся неопределенности самой антропологической парадиг
мы Общества). Нерегулярный «Ежегодник» Общества
даже не вошел в список обязательных для студентаантрополога или «эксперта-любителя» периодических
изданий, составленный автором последнего вышедшего
в дореволюционной России учебника антропологии,
Э. Г. Ландау3. Этот список крайне показателен относи
тельно статуса петербургской университетской антропо
логии: его открывают три русских журнала — РАЖ (Мос
ква) , Известия И ОЛЕАЭ при Императорском Московском
Университете (Труды Антропологического Отдела) и Из
вестим Императорской Академии Наук (СПб.). Далее идут
исключительно иностранные журналы: три французских,
пять немецких, три британских, один американский, два
итальянских, один голландский и один венский4. Петер
бургских антропологов уважали и знали, но преимуще
ственно как авторов учебников, пособий5 и отдельных
1 Речь идет прежде всего об этнографических экспедициях под руковод
ством Ф.К. Волкова, посвященных изучению украинцев.
2 ЦГИЛСПб. Ф. 14. On. 1. Д. 8591. Л. 49 об.
3 Ландау Э.Г. Краткое руководство к изучению антропологии. Юрьев, 1912
(78 с.).
4 Там же. С. 3—4.
5 Петри А. Антропология. Т. 1. СПб., 1890; Т. II. СПб., 1897; Он же. Антро
пология. Коллекция и Наблюдения. Краткая программа. СПб., 1892; Яцута К.З. Краниометрия и антропометрия. Оттиск из Реальной Энциклопе
дии медицинских наук. 1912. Т. X. Собственно, помимо пособия Ландау
(«Краткое руководство к изучению антропологии») российские антропо
логи могли пользоваться руководством петербургского антрополога, пре
подавателя антропологии петербургского медицинского женского инсти
тута Рихарда Лазаревича Вейнберга «Главнейшие приемы современной

Общество

133

антропологических работ либо как авторов, публикую
щихся в московских антропологических изданиях.
К 25-летнему юбилею Общество хотело заменить свой
нерегулярный «Ежегодник» регулярным органом — «За
писками», выходящими четыре раза в год, по 6—8 печат
ных листов каждая книжка1. РАО по-прежнему настаивало
на логике академической институционализации, ориен
тируясь на традиционный формат «Записок», а не на
более успешный вариант популярного (но тоже дотаци
онного) РАЖ. На издание «Записок» Совету РАО требо
валось 1000 рублей в год, но из этой суммы Общество
самостоятельно могло мобилизовать лишь 200 рублей.
Оно рассчитывало на университетскую субсидию —тоже
в 200 рублей, а недостающие 600 рублей хотело получить
целевой субсидией от Министерства народного просве
щения, о чем и просило ходатайствовать факультет и уни
верситет4. Никакой общественной мобилизации для ре
формирования деятельности РАО не предполагалось.
Министерство народного просвещения стказало Обществу-юбиляру в его просьбе «за недостаточностью
средств»3. Вообще, в делах министерства, отложившихся
в архиве под названием «О назначении пособий ученым
антропологической техники». Но и этот популярный среди специалистов
и любителей труд тоже вышел в РА Ж (1904. № 1—2). Вейнберг приехал в
Петербург из Юрьева, где па медицинском факультете в университете
преподавалась антропология (в 1895 году он перешел из иудейской рели
гии в лютеранство, благодаря чему мог преподавать в России. См.: О служ
бе Р.Л. Вейнберга / / ЦГИА СПб Ф. 436. On. 1. Т. 2. Д. 14407. Л. 1—65.).
Кроме этих пособий на русском языке имелся литографированный курс
лекций Д. Анучина, изданный в 1887 году. Он перечисляется в библиогра
фии работ Анучина: Богданов В.Б. Дмитрий Николаевич Анучин / / Сбор
ник в честь семидесятилетия профессора Дмитрия Николаевича Анучина.
Прочие учебники были либо на иностранных языках, либо в переводах:
Антропология Топинара ’ Пер. с французского издания 1877 года, под
ред. проф. Мечникова Н.И. СПб., 1879; Ранке Д. Физические различия че
ловеческих рас / Пер. с немецкого Краснова Д. СПб., 1911; Broca Р.
Instructions generates pour les recherches anthropologiques. Paris, 1879 (рус
ский перевод вышел в том же году в Трудах Антропологического Отдела
ИОЛЕАЭ. Т. 4), и др.
1 ЦГИАСПб. Ф. 14. On. 1. Д. 8591. Л. 50.
2 Там же.
3 Там же. Л. 52.

134

Глава 3

Обществам, учреждениям и лицам»1, РАО не упоминает
ся ни разу. И это при том, что ИОЛЕАЭ ежегодно полу
чало от министерства по 400 рублей на издание РАЖ (с
1903 года) и «Этнографического обозрения» (с 1897 года)
и 500 рублей на издание журнала «Землеведение» (с 1898
года)2.
В последний год своего существования в контексте РАО
петербургская университетская антропология впервые
позволила коллективному чувству невостребованное™ и
недооцененности по сравнению с московскими коллега
ми открыто выплеснуться на страницы своего печатного
издания. В долго скрываемой конкуренции двух заявлен
ных в России (но не всегда последовательно реализовы
вавшихся) вариантов антропологической парадигмы —
условно «общественнической имперской» (Москва) и
условно «экспертной колониальной» (РАО при Петер
бургском университете) —побеждала Москва, чей голос
был слышнее и правительству, и профессиональной об
щественности. Первая же после двухлетнего перерыва
книжка РАЖ (под редакцией А.Д. Элькинда) —сдвоенный
том XXXVII—XXXVIII за 1916 год —вызвала острую реак
цию редакторов «Ежегодника РАО». Они обвинили РАЖ
в отходе от практики предшествующего периода, когда
журнал якобы выступал как общерусский антрополо
гический орган и помимо московских антропологов —
Д.Н. Анучина, В.В. Воробьева, А.А. Ивановского и дру
гих — публиковал исследования иногородних коллег.
Неудивительно, что в перечень «иногородних» вошли
антропологи, практически поголовно числившиеся в пе
тербургском университетском Обществе (при том что
очень многие из списка состояли одновременно в двух пе
тербургских —университетском и военно-медицинском —
обществах и в Антропологическом отделе ИОЛЕАЭ):
И.Е. Деникер, Н.Л. Зеланд, Д.А. Коропчевский, АН . Крас
1 О назначении пособий ученым Обществам, учреждениям и лицам / / Рос
сийский государственный исторический архив ( даже— РГИА). Ф. 733. Оп.
144. Д. 3.
2 Там же. Л. 113-113 об.

Общество

135

нов, И.И. Майнов, Н.М. Малиев, Д.П. Никольский,
Л.Г. Нидерле, Ю.Д. Талько-Грынцевич и другие1.
Главные же претензии были связаны с опубликованной
в РАЖ рецензией Е.М. Чепурковского — тоже сотруд
ничавшего с РАО2—на IV и V тома петербургского «Еже
годника РАО». В рецензии довольно жестко критикова
лись отдельные публикации таких ведущих петербург
ских антропологов, как Ф.К. Волков, который с 1907 года
преподавал в Петербургском университете антрополо
гию и с 1912 года занимал доцентскую должность на ка
федре географии и этнографии, и Сергей Иванович Ру
денко3. Но наиболее откровенно риторика противостоя
ния проявилась в реакции «Ежегодника» на критику
работ молодого петербургского исследователя Давида
Алексеевича Золотарева:
Особенно много внимания г. Чепурковский уделяет статьям
Д.А. Золотарева, выходя далеко за пределы наших «Ежегодни
ков». Больше всего недоволен рецензент постоянными указа
ниями г. Золотарева на то, что великорусское население недо
1К возобновлению «Русского антропологического журнала» / / Ежегодник
РАО при Императорском С.-Петербургском Университете / Под ред. сек
ретаря Общества С.П. Руденко. Петроград, 1916. Т. VI. С. 162—167, здесь
с. 162.
2 Так, его доклад на тему «К вопросу о наследовании формы головы» про
звучал на заседании РАО 30 января 1904 года. См.: Русское Антрополо
гическое О бщ ество при Петербургском Университете / / РАЖ. 1904.
Кн. XVII/XVIII. № 1 /2 . С. 233.
8 Сергей Иванович Руденко (1885—1965), ученик Волкова по Петербургско
му университету. В 1913—1914 годах стажировался по антропологии в Ита
лии и Франции. Исследовательскую работу проводил среди башкир (19061907; 1912,1913), чувашей, мордвы, марийцев (1908), ханты, манси, ненцев
на Нижней Оби (1909). В 1916 году присоединился к Волкову в изучении
населения Южной России. См.: Руденко С.И. Башкиры: Опыт этнологичес
кой монографии. 4 . 1: Физический тип башкир. Петроград. 1916; Ч. 2: Быт
башкир. Ленинград, 1925 и др. Недавно были опубликованы его воспоми
нания о Волкове: Руденко С.И. Памяти Федора Кондратьевича Волкова (к
пятидесятилетию со дня смерти); Платонова Н.И. Федор Кондратьевич
Волков глазами ученика (к публикации очерка С. И. Руденко) / / Археоло
гические вести. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. Т. 10. С. 361—373. О нем:
Массон Б.М. К 80-летию С.И. Руденко / / Советская археология. 1965. № 4.
С. 237—239; Бикбулатов Н.В. С.И. Руденко и башкирская этнография / / Ар
хеология и этнография Башкирии. Уфа, 1973. Т. 5. С. 9—16.

136

Глава 3

статочно изучено: «Вообще, г. Золотарев дает понять, что
раньше его в России ничего не делалось по антропологии ве
ликорусов, что не мешает, однако, ему самому ссылаться на
работы его предшественников»... Приняв на себя роль защит
ника «московских антропологов» и рекомендуя г. Золотареву
внимательно рассмотреть хотя бы работу Воробьева, рецен
зент пишет: молодой автор считает, впрочем, работы мос
ковских антропологов, и в том числе Воробьева, «взаимно про
тиворечивыми, недостаточно обоснованными и не вполне
удовлетворительными»...1

Дело здесь было даже ие в сути взаимных обвинений.
Д.А. Золотарев, с мая 1913 года исполнявший обязаннос
ти секретаря РАО2, одним из первых в петербургской
колониальной антропологии обратился к изучению «ве
ликорусов»3— теме, всегда активно изучавшейся москви
чами4 наряду с антропологией инородцев и в рамках
1 Русское Антропологическое Общество при Петербургском Университете.
С. 165.
2Золотарев начал вести активные антропологические измерения великорус
ского населения под руководством Волкова еще студентом. В 1911 году он
был командирован в Ярославскую губернию, где сделал «более 200 полных
измерений великорусов этой губернии». См.: Из отчета о состоянии и де
ятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1911 год.
СПб., 1912. С. 28—30 / / Тихонов И.Л. Археология в Санкт-Петербургском
университете: И сториографические очерки. СПб., 2003. Приложения.
С. 256. В отчете «О состоянии и деятельности Императорского С.-Петер
бургского университета за 1913 год» сообщается, что он летом этого года
проводил измерения в Новгородской губернии (по поручению Император
ского Географического общества) и в Костромской губернии (по поруче
нию РАО). Кроме того, он измерил и описал курганные черепа, хранивши
еся в коллекции Ярославской архивной комиссии. В том же 1913 году он
стал выступать с докладами по антропологии великорусов. Полный текст
отчета опубликован: Там же. С. 255—256.
3 Золотарев Д. А. Антропологическое исследование великорусского населения
Осташковского и Ржевского уездов Тверской губернии / / Ежегодник РАО
при ИПУ. 1913. Т. 4; Он же. Антропологические данные о великорусах Юж
ной части Новгородской губернии / / Ежегодник РАО. 1915. Т. 5; Он же.
Антропологические данные о великорусах побережья рек Сухоны и Север
ной Двины / / Там же. 1916. Т. 6.
4 Ведущим специалистом по этой теме был антрополог В.В. Воробьев. См.:
Воробьев В.В. Великорусы / / РАЖ. 1900. № 1. С. 15—23; Он же. Об антропо
логическом изучении славянского населения / / РАЖ. 1902. № 1. С. 102—
112; и др. См. также в этом ряду: Зограф Н.Ю. Антропологические измере-

Общество

137

модели взаимовлияний и смешанности расовых типов,
включая «великорусский», на территории империи. Его
работой руководил Волков, который выступал как доста
точно независимая от московской антропологической
школы фигура. Неуважение к московской научной тради
ции и вызывало особенно болезненную реакцию РАЖ и
лично Д.Н. Анучина. Последний, в частности, отказался
поддержать запрос Петербургского университета о при
суждении Ф.К. Волкову степени доктора антропологии и
этнографии honoris causa1. Ученик Ф.К. Волкова по Петер
бургскому университету, П.П. Ефименко, приблизитель
но тогда же, в 1914—1915 годах2, писал своему питерско
му коллеге и ровеснику С.И. Руденко:
Сегодня я был у Анучина, чтобы выяснить окончательно воп
рос об экзаменах, г.к. мне не хотелось бы их откладывать на
долго. Д.Н. говорит мило, но еще не знаю, что из этого вый
дет, так как история выходит довольно сложная. Он, видимо,
чрезвычайно недоволен Ф. К-чем [Волковым — М .М.] и этого
совершенно не хочет скрывать. В общих чертах дело в следу
ющем. Наш факультет запрашивал Анучина, не найдет ли он
возможным возбудить вопрос о присуждении Ф.К. степени
ния мужского великорусского населения Владимирской, Ярославской и
Костромской губерний / / Труды Антропологического Отдела ИОЛЕАЭ.
1892 Т. XV. 112 с.; Краснов А. Н. Материалы для антропологии русского
народа / / РАЖ. 1902. № 3. С. 45—61; Галай Я.Д. Антропологические дан
ные о великорусах Старицкого уезда Тверской губернии / / Там же. 1905.
Т. X X I/X X IV . С. 159—171; Ивановский А.А. К антропологии закавказских
великоруссов / / РАЖ. 1905. Т. X X I/X X II. № 1 /2 . С. 141-158; Чепурковский Е.М. Географическое распределение формы головы и цветности кре
стьянского населения преимущественно Великороссии в св51зи с колони
зацией ее славянами. М., 1913.
1Докторскую степень Волков получил только в 1918 году.
2 Письмо не датировано, но, поскольку речь в нем идет о магистерских эк
заменах Ефименко, которые не могли состояться раньше его возвращения
из заграничной стажировки в октябре 1914 года, а Петербург в письме на
зывается Петроградом, его можно датировать 1914—1915 годами. П о по
воду обучения Ефименко у Волкова и его заграничной стажировки см.:
Отчет о работе П.П. Ефименко, оставленный при университете [Архив
Института археологии НАН Украины. Ф. 3 (Волков Ф.К.). Д. В /23 22 ].
Текст полностью опубликован в: Приложение / / Тихонов И.Л. Археоло
гия в Санкт-Петербургском университете: Историографические очерки.
С. 253-254.

138

Глава 3

доктора honoris causa. Анучин отзывается так: «Как же я буду
возбуждать об этом вопрос, когда Ф.К. совершенно не хочет ни
с кем считаться, и в последней своей антропологической рабо
те заявляет по поводу отдельных измерений, что только им
правильно они поставлены; выходит так, что только один ан
трополог в России и есть — это Ф.К., а нас он посылает к чер
ту и т.д....» В общем об этой популярной работе Ф.К. он отзы
вается очень нелестно, хотя корень его недовольства, конечно,
не в научной оценке. Соответствующий отзыв послал он, повидимому, в Петроград факультету. Хотя не знаю, входил ли он
по существу в критику работ Ф.К. Мне он сказал, что ответил
факультету так: что Московский университет Ф.К. совершенно
не знает1.

Это демонстративное «незнание» не позволило Ану
чину и московским антропологам заметить и оценить те
перемены, которые произвел в РАО «Ф.К.» —Федор Кондратьевич Волков (Хвед1р Шндратович Вовк, 1847—
1918) —исключительно интересная личность в контексте
российской имперской антропологии. Выходец из Пол
тавской губернии, он учился в Новороссийском (1865—
1866), а затем в Киевском (с 1867) университетах на физико-математическом факультете. Вовк входил в совет
киевской «Громады», где занимался «украинской этногра
фией», т.е. именно той деятельностью в области нацио
нального самопознания и самоутверждения, которой
впоследствии так опасался ректор Киевского университе
та, проваливший проект Антропологического общества
профессора Сикорского2. В 1873—1874 годах Вовк прини
мал участие в работе Юго-Западного отдела Император
ского Русского географического общества (ИРГО), также
занимавшегося сбором этнографических материалов. В
1876 году отдел Общества как рассадник потенциального
1 Полный текст см.: Там же. С. 254.
2 Об истории «украинознавства» см.: Наггрпхк Остап. Нариси з i C T o p i i укра5нознавства у наддншрянськш У крапп (остання чверть XIX ст. — 1917 р.).
Кшв, 2007.

Общество

139

«сепаратизма» был закрыт1, а Вовка начинают преследо
вать как деятеля украинского национального движения.
С 1879 года Вовк/Волков —политический эмигрант. Его
эмигрантская жизнь началась в Румынии, откуда он путе
шествовал по восточноевропейскому региону и изучал
этнографию украинского населения в Добруджии и Бол
гарии. После недолгого периода жизни в Швейцарии в
1887 году Волков поселяется в Париже2. Там он начина
ет заниматься в Антропологической школе П. Брока и
Г. де Мортилье3. За 20 лет, проведенных в эмиграции в
Париже, Волков сделал карьеру в качестве ученого-антрополога, стал членом Парижского антропологического и
Парижского доисторического обществ, а также редколле
гии журнала L ’Anthropologie. С 1901 по 1905 год Волков пре
подавал соматическую антропологию, доисторическую
археологию и этнографию в Русской высшей школе в
Париже. В 1904 году стал членом-корреспондентом РАО,
а в 1905-м защитил диссертацию в Парижском универси
тете «Скелетные видоизменения стопы приматов и чело
веческих рас». В Россию Волков вернулся в 1906 году, в
возрасте 60 лет. Он приехал именно в Петербург, где
получил должность хранителя этнографического отдела
Музея императора Александра III (Русского музея). В это
Об отделе и его деятельности в украинском контексте см.: Савченко Ф.
Украшське науково-культурне самовизначення 1850—1876 pp. / / Украина
1929. О чень — лютий. С. 15—22; Савченко Ф. Заборона украгаства 1876 р.
Харьгав; Кшв, 1930; Вермепич Я. 1сторико-кра£Знавч1 доелвдження в деяльHicTi ГКвденно-Захвдного ввддшу Руського географ1чного товариства (1873—
1876 pp.) / / Краезнавство. 1999. № 1/4 . С. 81—93; Баженов Л. В. Гсторичне
краезнавство Правобережно! Украши XIX — на початку XX ст. Хмельницький, 1995.
2 Наиболее подробно биография Вовка доэмигрантского периода описана
его дочерью (а его творчество представлено в собранной ею библио
графии): Вовк Галина. К блюграф1я праць Хведора Вовка (1847—1918) [Украшська б1блюграф1я. Вып. 3]. Кшв, 1929. 79 с. Особенно см. «Передмова».
См. также: А[лешо] О. Ф.К. Вовк / / Bicri природничо! Секци Украшського
Наукового T-ва. (Кшв). 1918—1919. Т. 1, ч. 2. С. 33—35; Хведор Вовк, 1847—
1918 / / Лиературно-Науковий Вкник (Кшв). 1918. Кн. IV—VI. С. 177—179;
Грушевсъкий М. Пам’ят! Федора Вовка f 29 червня 1918 / / Украша (Кшв).
1918. Кн. 1-2. С. 5-10.
3 Тихонов И.Л. Археология в Санкт-Петербургском университете: И сторио
графические очерки. С. 115—116.

140

Глава 3

время в университете вакансия на кафедре географии и
этнографии была свободной, и после смерти Короп
чевского ни эти курсы, ни курс антропологии не чита
лись. А.А. Иностранцев предложил кандидатуру Волкова
в качестве преподавателя этих предметов, и с 1 января
1907 года он занял должность приват-доцента (а позднее
и доцента) кафедры географии и этнографии1.
Таким образом, политическая биография украинского
национально мыслящего интеллектуала за годы эмигра
ции трансформировалась в научную биографию европей
ского ученого-антрополога, и уже с этим символическим
капиталом он вернулся в имперскую столицу и легитими
ровал свои политические и научные интересы в рамках
имевшейся к тому времени институциональной сети «ка
федра-общество». Он подключил к этой системе Русский
музей императора Александра III (этнографический от
дел), а также Музей антропологии и этнографии РАН,
коллекции которого оказались востребованными в антро
пологических курсах Волкова2. Более того, в духе «боль
шой» антропологической парадигмы Волкова волновала
связь между университетской институционализацией в
виде кафедры, преподаванием антропологии и общественническими формами бытования антропологии. Вол
ков связывал оживление деятельности РАО с участием в
его работе студентов и с собственными усилиями по бо
лее глубокому вовлечению РАО в процесс преподавания
антропологии в университете3. Он не воспринимал пе
тербургскую традицию антропогеографии и считал со
вмещение в одной кафедре «двух совершенно различных
1 Тихонов И.Л. Археология в Санкт-Петербургском университете. С. 117; Ти
хонов И.Л. Возвращение на Олимп отечественной науки: К 150-летию со
дня рождения Ф.К. Волкова (http://w w w .spbu m ag.n w .ru /97-98/n ol5-97/
I7.html).
2 См. упоминание об этом в описании содержания курсов в: Волков Ф. Пре
подавание антропологических наук при кафедре географии со времени
учреждения отдельной доцентуры в 1907 году (Документ 1917 года, храня
щийся в Музее истории СПбГУ. Ф. ФИК. Д. 338. Л. 1—19). Впервые полно
стью опубликован в: Тихонов И.Л. Археология в Санкт-Петербургском уни
верситете. Исторические очерки. Приложение к главе IV. С. 260.
8 Там же. С. 263

Общество

141

предметов» недопустимым1. Поэтому начало системати
ческого, правильного (включающего анатомическую и
доисторическую антропологии и этнографию)2 антропо
логического образования в Петербургском университете
он связывал с собственным приходом туда в качестве
преподавателя и датировал 1907 годом8. Столь же крити
чески оценивал Волков состояние университетского
антропологического кабинета, оснащенного измеритель
ными инструментами, «давно уже вышедшими из упо
требления в лабораториях Западной Европы»4. Волков
возродил практические антропометрические занятия для
студентов, считая их важнейшим элементом правильно
го антропологического образования:
Занятия эти велись главным образом в двух направлениях. В
первой части их все время посвящалось остеометрии как глав
ному основанию исследований на живом человеке: измерялись
отдельные кости скелета, указывались методы и приемы этих
измерений, затем следовали упражнения в так назыв. кюбаже,
т.е. определения вместимости мозговой области черепов, в из
мерении степени скрученности двойных костей, в рисовании
черепов с помощью стереографа и т.п. Во второй части заня
тий производились измерения на живых людях...5

С новациями Волкова, направленными на модерниза
цию преподавания антропологии в Петербургском уни
верситете, был связан один из громких «антропологиче
ских» публичных скандалов. Как пояснял сам Волков,
1 Волков Ф. Антропология и ее университетское преподавание (К пересмот
ру университетского устава) / , ' Ежегодник РАО при ИПУ / Под ред. сек
ретаря общества Руденко С.И. Петроград, 1915. С. 105; Волков Ф. Препо
давание антропологических наук при кафедре географии с о времени
учреждения отдельной доцентуры в 1907 году. С. 257.
2 Волков Ф.К. Новейшие направления в антропологических науках и ближай
шие задачи антропологии в России / / Ежегодник РАО при ИПУ. СПб.,
1913. Т. VI. С. 1-8.
3 Волков Ф. Преподавание антропологических наук при кафедре географии
со времени учреждения отдельной доцентуры в 1907 году. С. 257.
4 Там же. С. 258.
5 Там же. С. 261.

142

Глава 3

следуя традиции парижской лаборатории (в ёсо1е des Hautes
etudes), где он постигал азы антропологических измере
ний, он попытался привести в антропологический ка
бинет университета натурщиц из художественных ателье,
дабы студенты учились делать «измерения на женщи
нах»1. Этот эксперимент возмутил корреспондента «Бир
жевых ведомостей», который сообщил в газете, что в
целях привлечения слушателей в кабинет географии и
антропологии привели девицу, публично ее раздели и
«измерили». Это событие посчитал необходимым выне
сти на обсуждение Государственной думы известный сво
им реакционным консерватизмом депутат Пуришкевич.
Защитниками антропологии и ее методов выступили ли
бералы в лице П.Н. Милюкова, заявившего о том, что
реакция Министерства народного просвещения и консер
вативных кругов на действия профессора Волкова вызва
ла шок и возмущение у представителей европейской на
уки2. Таким образом, антропологические методы Волкова
обрели широкую известность за стенами университетов
и музеев и в политическом контексте прочитывались как
западные, европейские, цивилизованные и передовые.
В 1915 году Волков выступил с предложением реформи
рования существующих кафедр географии и этнографии
путем их разделения и образования двух отдельных пред
метных групп: «географической и антропологической,
соответственно двум циклам обнимаемых ими наук»3.
Антропологическая группа, по плану Волкова, должна
была основываться на общих естественно-научных кур
сах, а также включать анатомическую антропологию, до
историческую антропологию и этнографию. Все три под
разделения следовало институционализировать в виде
отдельных кафедр. «Все кафедры должны быть снабжены
соответствующими кабинетами и лабораториями, кото
рые все вместе составляли бы отдельный антропологичес
1 Впякпй Ф Прспппяр.яттир антропологических наук при кафедре географии
со времени учреждения отдельной доцентуры в 1907 году. С. 257.
2 Там же. С. 262.
3 Волков Ф. Антропология и ее университетское преподавание. С. 105.

Общество

143

кий институт, по образцу суще
ствующих уже, например, в Пет
роградском университете, физи
ческого и химического институ
тов»1. Соответствующую записку
Волков подал в комиссию Государ
ственной думы по вопросам обра
зования2.
Комплексное видение антропо
логии у Волкова все больше при
ближалось к московскому вариан
ту, обретая черты «проекта», а тот
факт, что его интерес к этногра
фии и позднее — физической ан.„ „
^
^
Ф.К. Вовк (Волков)
тропологии восходил к украин
скому национальному движению, предотвращал есте
ственную адаптацию колониальной парадигмой РАО
«малороссийской» исследовательской тематики нового
председателя. Волков ухитрялся одновременно редакти
ровать «Матер1яли до украшо-русько! етнологп» во Льво
ве и «Материалы по этнографии России», издаваемые эт
нографическим отделом Русского музея3. За вышедшие в
свет в 1916 году работы «Этнографические особенности
украинского народа» и «Антропологические особенности
украинского народа» Волков получил звание доктора ан
тропологии и географии Петроградского университета4.
Отход от колониальной парадигмы сказался и в том, что
параллельно с изучением «инородцев» пришедшие в РАО
ученики Волкова обратились к изучению великороссов, и
среди них наиболее значимых успехов добился как раз
1 Волков Ф. Антропология и ее университетское преподавание. С. 106.
1 Тихонов И.Л. Археологи в Санкт-Петербургском университете. С. 124. Ори
гинал Записки хранится в Киеве: Архив ИА НАН Украины. Ф. 3. В/4897.
* Тихонов И Л . Возвращение на Олимп отечественной науки: К 150-летию со
дня рождения Ф.К. Волкова.
4 Волков Ф. Антропологические особенности украинского народа / / Укра
инский народ в его прошлом и настоящем / Под ред. Ф.К. Волкова, M.C.
Грушевского, M.M. Ковалевского, Ф.Е. Корша и др. Петроград, 1916. Т. II.
С. 427—454; Волков Ф. Этнографические особенности украинского народа
/ / Там же. С. 455-647.

144

Глава 3

критиковавшийся в РАЖ Золотарев. Ведущий москов
ский антропологический орган не только не видел этих
изменений в петербургской антропологии, не только не
отмечал сближения антропологических «проектов» и
практик двух столиц, но и предоставил свои страницы
для довольно жесткой критики подходов именно тех пе
тербургских коллег, кто в последние предреволюцион
ные годы направлял питерскую антропологическую пара
дигму в сторону большего методологического и институ
ционального динамизма.
Разбор отдельных работ петербургских антропологов в
рецензии Чепурковского заканчивался постановкой об
щего вопроса о том, «к каким результатам может привес
ти предпринятое петроградскими антропологами сис
тематическое изучение населения России при их при
емах?»1. И хотя Чепурковский имел в виду техническую
сторону проекта, т.е. методики подсчетов, измерений и
т.д., его вопрос звучал как призыв к ревизии научной
ценности всей петербургской антропологической пара
дигмы...
Попытка ответить на этот вопрос в свете проведенно
го исследования неизбежно возвращает нас к тезису о
множественности локусов петербургской антропологии и
разнообразии научных подходов петербургских антро
пологов по сравнению с московскими. Объективно пе
тербургская антропология была значительно более мно
гообразной и не сводилась к деятельности РАО. Она
развивалась и в рамках Антропологического общества
при Военно-медицинской академии, где практические за
дачи военных антропологов значительно отличались от
задач университетских профессоров и антропологов-любителей (подробнее о военной антропологии см. в час
ти 3). С другой стороны, в бехтеревском Психоневроло
гическом институте, основанном в 1907 году, активно
развивалась криминальная и социальная антропология, и
1 К возобновлению «Русского антропологического журнала» / / Ежегодник
РАО при ИПУ / Под ред. секретаря Общества С.И. Руденко. Петроград,
1916. Т. VI. С. 166.

Общество

145

здесь как научный, так и общественнический контекст
значительно отличались от РАО и от ИОЛЕАЭ. Достаточ
но сказать, что в Петербурге это направление имело
отдельный печатный орган — редактировавшийся акаде
миком В.М. Бехтеревым и профессором B.C. Серебрен
никовым «Вестник психологии, криминальной антропо
логии и гипнотизма», аналога которому не было ни в
Москве, ни в целом по России. По своему типу «Вестник»
напоминал скорее научный и одновременно научно-попу
ляризаторский РАЖ, а не «Ежегодник» РАО. Более того —
и здесь вновь проявилась специфика институционализа
ции российской антропологии — «Вестник», как и стояв
ший за ним авангардный по своей структуре, задачам и
содержанию преподавания Психоневрологический ин
ститут, пользовался гораздо большей поддержкой влас
тей и общественности, нежели университетское РАО1.
Развивалась вне университета и традиционно влиятель
ная в Петербурге антропогеография: так, в 1916 году при
Докучаевском почвенном комитете (в ведомстве Мини
стерства земледелия) открылись Высшие географические
курсы, куда принимались мужчины и женщины со сред
ним и высшим образованием. Программа преподавания
на курсах была четырехгодичной, последний, четвертый,
год отводился изучению географии России: климата,
почв, растительности, геоморфологии и гидрологии, гео
логии, археологии, исторической географии, а также
этнографии и антропологии2.
1 Институт неизменно поддерживал Совет министров (вопреки весьма на
стороженной позиции МНП под руководством Л.А. Кассо). А.Е. Иванов
приводит мнение, высказанное на одном из заседаний Совета министров
в 1914 году, о «вполне благожелательном отношении» к этому учебно-ис
следовательскому заведению. Институт получил от города земельные
участки под строительство собственных зданий, помимо частных пожер
твований и платы за обучение и лечение в институтских клиниках, он рас
полагал правительственными субсидиями, а его слушатели пользовались
льготами по воинской повинности. О статусе П сихоневрологического
института и отношении к нему правительства см.: Иванов А.Е. Высшая
школа России в конце X IX — начале XX века. С. 113—115.
* Техническое и коммерческое образование. 1916. № 1 С. 45. См. подроб
нее о курсах, на основе которых в 1917—1918 годах был создан учебный
Географический институт а в 1925 году и соответствующий факультет го-

146

Глава 3

Однако отсутствие в Петербурге объединяющей или
доминирующей антропологической парадигмы, форми
руемой влиятельной научной школой (какой в Москве
была школа Анучина) с опорой на широкую обществен
ную поддержку, а также явный дефицит диалога и взаимо
действия между разными формами антропологической
институционализации консервировали дробность петер
бургских «антропологий», подчеркивали их сугубо ло
кальное значение и в целом делали Петербург еще более
уязвимым перед сконцентрированной в РАЖ дискурсив
ной «властью» Москвы. Московский журнал популяризи
ровал во всероссийском масштабе преимущественно то
направление в антропологии, объектом которого явля
лась собственно Российская империя и все населявшие ее
народы, включая русских. Отражаясь в этом отнюдь не
беспристрастном «зеркале» российской антропологии,
богатое многообразие форм петербургской антрополо
гии нивелировалось. Криминальная и социальная антро
пология, менее развитые в Москве, не находили столь
живого отклика в РАЖ, а совокупное дискурсивное влия
ние петербургской антропологии до самого конца уступа
ло авторитету Антропологического отдела ИОЛЕАЭ1.
Соответственно имперская антропология разнообразия
и взаимодействия физических типов (но не рас-наций) в
суниверситета: Золютницкая Р. Л. К истории основания географических
институтов в Петрограде. Их роль в развитии отечественной географии
/ / Известия Русского географического общества. 1998. Т. 130. Вып. 6.
1 При этом важно сохранять исследовательскую автономию от московско
го дискурса и серьезно относиться к идеологическому противостоянию
«колониальной» петербургской и либеральной московской антропологий.
Такая идеологическая поляризация, видимо, не случайна и связана с харак
тером отбора специалистов в петербургские научные и медицинские заве
дения, со степенью политического контроля и характером научных школ
в обеих столицах. Так, аналогичная идеологическая поляризация была
характерна и для другой западно ориентированной и относительно новой
научной дисциплины, смежной с физической антропологией, — психиат
рии. Московскую психиатрическую школу рубежа веков по отношению к
петербургской обычно характеризуют как «либеральную». Петербургские
психиатры тяготели к дисциплинарной, полицейско-тюремной модели
психиатрии, в то время как в Москве «рождалось стремление изучать пси
хические заболевания, исходя из их патогенеза и этиологии...» (Юдин Т.Н.
Очерки истории отечественной психиатрии. М., 1951. С. 140).

Общество

147

государственных границах России доминировала в отече
ственной науке и публичном дискурсе над колониальной
антропологией, стремившейся к рационализации и мо
дернизации управления империей по западноевропей
ским моделям. Именно московская модель оказалась в
российском контексте способной наиболее успешно со
четать высокий общественнический активизм с фор
мальной институционализацией, а модернизаторские
устремления профессионалов — со свойственным им ан
тиэтатизмом. Кроме того, российская государственная
власть, в целом не проявлявшая заинтересованности в антропологизации имперского политического дискурса, не
имела единого взгляда на полезность или вредность того
или иного типа «антропологии» —эти вопросы решались
ситуационно, и, судя по всему, чем более явными были эк
спертные претензии антропологов, тем меньше энтузиаз
ма их инициативы вызывали у властей.
Как показывает наш обзор вариантов институционали
зации антропологического «парадигмального сдвига» в
России, антропология пробивала себе дорогу повсемест
но — в разных формах и в рамках разных политических
проектов, в центре империи и на ее окраинах, чаще все
го при очень скромной государственной поддержке или
вовсе без нее, опираясь на независимые капиталы. Уже в
1878 году ежег одный отчет Санкт-Петербургской акаде
мии наук выделял российскую физическую антропологию
как наиболее активно развивающуюся дисциплину де
сятилетия (начиная с 1868 года)1. Так же как и в других
странах, столкнувшихся с необходимостью осмысления
новых культурных, политических и экономических по
следствий модернизации, в России язык антропологии
стал одним из важнейших языков самомодернизации на
уки и общества и языком общения с государством, одна
ко он не стал языком государства —по крайней мере, это
никак не отразилось в институциональном оформлении
дисциплины. Парадоксы институционализации антропо
1 Vucinkh Alexander. Darwin in Russian Thought. P. 70.

148

Глава 3

логии свидетельствуют скорее не об «отсталости» или
«недомодернизированности» России относительно неких
нормативных моделей, а о специфике ее имперского кон
текста, о множественности участников коммуникации
(даже о конкуренции за статус субъекта антропологи
ческого дискурса) и о сложности стоявших перед ними
научных и общественно-политических задач. Все это,
вместе взятое, стимулировало выход за пределы четких
антропологических схем, построенных на оппозициях
типа «культура —не-культура», «метрополия — колония»,
в пограничные пространства «гибридных» дискурсов и
комплексных институционализаций. Последние и оказы
вались в российском позднеимперском контексте самыми
эффективными и успешными.

Часть 2
ИМПЕРСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ МЕЖДУ
ЛИБЕРАЛЬНОЙ И НАЦИОНАЛЬНОЙ
ПАРАДИГМАМИ

Глава 4
АНТРОПОЛОГИЯ ИМПЕРСКОГО
РАЗНООБРАЗИЯ: «СЕМЬЯ НАРОДОВ».
АНТРОПОЛОГИЧЕСКАЯ КЛАССИФИКАЦИЯ
А.А. ИВАНОВСКОГО

Антропологическое описание Российской империи из
начально воспринималось участниками этого проекта
как ее «переоткрытие» и рациональное описание в но
вых объективных научных категориях. Дискурсивное и
институциональное доминирование московской школы,
о котором речь шла выше, способствовало относитель
ной маргинализации петербургского колониального под
хода и расцвету антропологии, целью которой была фик
сация и упорядочивание различий, не устанавливавших
при этом автоматически «цивилизационного» нера
венства. Выделяемые в процессе антропологического
картографирования разнообразные «физические типы»
сменяли друг друга и взаимодействовали на огромной
единой имперской территории, поэтому география им
перии, ее «естественные» границы играли большую роль
в том, как российские антропологи структурировали
свой проект:
От Польши на западе до Амурской области и Камчатки на вос
токе и от южных народностей Закавказья, Средней Азии и
пограничных владений Китая до заброшенных на дальний
Север лопарей, самоедов, тунгузов и чукчей. В этих широких
пределах сменяются многочисленные физические типы ...1
1Анучин Д. Беглый взгляд. С. 41.

152

Глава 4

Российские исследователи видели специфику российс
кой антропологии не в особых методах классификации и
не в том обстоятельстве, что Россия была имперским го
сударством, а в олицетворяемом империей бескрайнем
географическом прост ранстве, населенном уникальным
разнообразием «физических типов». Однако, вопреки
этому видению, территория все же не являлась тем опре
деляющим элементом, который делал либеральную ан
тропологию разнообразия практически неизбежным
выбором в конкретных политико-географических обсто
ятельствах России. Пример польской антропологии здесь
очень показателен: вне зависимости от реальных раз
меров Царства Польского, австрийских или прусских
польских земель, или даже воображаемой Великой Поль
ши, интересовавшиеся антропологией польские интел
лектуалы могли выбирать из двух моделей: условно наци
ональной, ориентированной на изучение только поляков
как антропологического типа, и условно имперской, об
ращенной на все население того, что считалось польской
территорией. Реальный выбор определялся не столько
географией и действительным составом населения,
сколько фактом отсутствия у поляков политически неза
висимой территории и польских национальных научных
сетей, где можно было бы легитимировать независимое
польское научное знание. Претендующие на признание
своих антропологических изысканий польские ученые
вынуждены были —по словам одног о из них —«делиться»
своей «скудной антропологической добычею»1с домини
рующими в международном масштабе (национальными
или имперскими) научными парадигмами. Тот факт, что
польская «национальная» территория входила в состав
двух территориально-протяженных империй, так или
иначе изучавших сложносоставное население своих тер
риторий, повышал актуальность модели имперской ант
ропологии. В Габсбургской империи готовность «делить
1 Талто-Грътцевич Ю.Д. Польская антропологическая литература (Оттиск из
«Русского Антропологического Журнала», 1900, № 4). М., 1900. С. 1—20,
здесь с. 1.

Антропология имперского разнообразия: «Семья народов»...

153

ся» антропологическими данными позволяла польским
интеллектуалам полноценно приобщаться к искусству
управления модернизирующейся империей. Австро-вен
герские власти в принципе разрешали им создавать эт
нические и антропологические самоописания, в ответ
требуя полной политической лояльности. В 1865 году
Краковское научное общество ( Towarzystwo Krakowskie
Naukcrwe), в которое входили как поляки, так и австрий
цы, создало специальную комиссию для администрирова
ния географического и этнографического (с элементами
физической антропологии) картографирования Гали
ции. В 1872 году Общество формально преобразовалось
в Польскую академию образования — предшественницу
Польской академии наук, а деятельность связанных с ним
ученых продолжала развиваться1. Габсбургская админис
трация доверяла сотрудникам Общества — лояльным
польским географам, статистикам, этнографам — подго
товку и публикацию топографических и географических
карт Галиции при условии, что они не нарушали сложив
шийся в империи status quo, предполагавший использова
ние этнических и антропологических категорий только
в контексте проекта учета и регистрации всего разнооб
разного населения империи, но никак не для националь
ной мобилизации отдельных групп этого населения2.
В Российской империи подобных стимулов для участия
нерусских интеллектуалов в имперском управлении не
было (как не видели их и многие интеллектуалы — пред
ставители титульной нации). Здесь польские антрополо
ги «делились» своим антропологическим знанием с либе
ральной антропологией имперского разнообразия. Так,
Redemwa Danuta. Z dziejdw Towarzystwa Naukowego Krakowskiego 1815—1872.
Krakbw, 1998; Klimuszewshi Mieszysiaw. Geografia w dzialnoSci i pracach Polskiej

Akademii Uiniej<jtno£ci, 1872—1952. Krak6w, 1953.
* Himha John-Paul. The Construction o f Nationality in Galician Rus’ : Icarian
Flights in Almost All Directions / / Intellectuals and the Articulation o f the
Nation / Ed. Suny Ronald. Ann Arbor, 1999. P. 109—164; О деятельности
польских географов, этнографов и антропологов в Галиции в сравнитель
ной перспективе см.: Seegel Steven. Metageography Unbound: Late NineteenthCentury European Borderland Cartography and the Geopolitical Constructions
o f Space / / Ab Imperio. 2007. № 2. P. 179-207.

154

Глава 4

для интегрированного в российское антропологическое
движение (ориентированное на Москву и РАЖ ), «одного
из наиболее деятельных и видных современных антропо
логов в России», поляка Ю.Д. Талько-Грынцевича (1850—
1936)1 наибольшей ценностью обладали те исследования
его польских коллег, которые были выполнены именно
в ясанре имперской антропологии разнообразия. Импер
ский масштаб при внешней идеологической нейтрально
сти российской антропологии так или иначе позволял
полякам-русскоязычным антропологам излагать на про
фессиональном языке этой дисциплины свои «проекты»
великой Польши. Когда Талько-Грынцевич рассказывал
читателям РАЖ о «польской антропологии», он также
упоминал прежде всего Краковский университет и рабо
тавших там антропологов Йозефа (Иосифа) Майера и
Исидора Коперницкого. Талько-Грынцевич с гордостью
сообщал, что Майер не пожелал преподавать по-немецки
и стал читать необязательный курс антропологии попольски (этот курс читался в таком виде в 1856—1860 го
дах). Учрежденная в Краковском университете в начале
XX века кафедра антропологии и даже специальный Ан
тропологический институт также подавались как до
стижения «польской науки», которая в деле институ
ционализации антропологии как бы конкурировала с
1 Юльян Талько-Грынцевич был врачом по профессии. После 14-летней
врачебной практики на Киевщине он служил 16 лет окружным врачом в
Троицкосавске (ныне Кяхта, Бурятия). Основал Троицкосавский подотдел
Приамурского отдела Русского географического общества. В 1908 году
уехал в Польшу и занял должность проф ессора кафедры антропологии
Ягеллонского университета, где проработал почти до конца своих дней.
Он был членом Антропологического отдела ИОЛЕАЭ, в 1896 году получил
премию по антропологии им. Великого князя Сергея Александровича, а в
1902-м стал лауреатом золотой медали Общества им. А.П. Разцветова за ру
кописный труд «Материалы для антропологии Забайкалья и Монголии» и
другие антропологические исследования. Талько-Грынцевич был автором
целого ряда новаторских антропологических исследований: «Физическая
характеристика украинского народа», «К антропологии украинских и ли
товских евреев», «К антропологии народностей Литвы и Белоруссии»,
«Антропология вообще и в приложении к Польше» и др. В тексте проци
тированы слова А.А. Ивановского на представлении А П . ТалькоТрынцевича к Премии им. А.П. Разцветова. См.: РАЖ. 1902. № 4. С. 167—168. О нем
см.: Эйлъбарт Н.В. Юлиан Доминикович Талько-Грынцевич. М., 2003.

Антропология имперского разнообразия: «Семья народов»...

155

австрийской: Талько-Грынцевич подчеркивал, что в Вене
аналогичная кафедра появилась лишь в 1912 году, через
4 года после краковской. С 1908 года и сам Талько-Грынцевич преподавал антропологию в Кракове. Наряду с
Краковом, «польскую антропологию» в его отчете пред
ставляла Варшава, где с 1906 года при Музее промышлен
ности и земледелия работала антропологическая лабора
тория, а также Львов, где в 1913 году при университете
возникла кафедра этнологии и антропологии1.
Наиболее подходящий «польский» материал для «им
перской» антропологии в ее российском понимании Талько-Грынцевич обнаруживал все в той же многоэтничной
Галиции, и здесь он вновь обращался к краковским иссле
дованиям, интерпретируя их в актуальном для него клю
че2. Еще в 1874 году краковский профессор Йозеф Майер
(1808—1899) составил специальную инструкцию для ис
следования живого населения Галиции —поляков, руси
нов и евреев. 58 добровольцев, преимущественно врачей,
откликнулись на призыв Майера и общими усилиями со
брали антропологическую статистику на 7202 человек.
Все измерения проводились и обрабатывались по общей
схеме, без оценочных суждений и выстраивания иерар
хий, априори выделяемые «народности» дробились на
более мелкие «типы». Младший коллега Майера, другой
краковский профессор-антрополог Исидор Коперницкий
(1825—1891)3, при обработке результатов поделил гали’ Т.-Гр. Ю. Польская антропология / / РАЖ. 1916. Т. X X X IX /X L . № 3 /4 .
С. 93-94.
2 Сам Талько-Грынцевич изучал разные народы империи: население Забай
калья, литовцев, белорусов, украинцев (он использовал эту категорию) и
евреев, и конечно, поляков. См., напр.: Талько-Грынцевич Ю.Д. Поляки / /
РАЖ. 1901. Кн. V. № 1. С. 1—30; Он же. К антропологии Забайкалья и Мон
голии / / РАЖ. 1902. Кн. X. № 2. С. 34-67.
3 Коперницкий был уроженцем Киевской губернии и выпускником Киевс
кого университета Св. Владимира, где потом работал прозектором анато
мии и изучал великорусские и малорусские черепа. Он покинул Россию
после Польского восстания в 1863 году и обосновался в Париже, где начал
специализироваться в области антропологии. Затем, после нескольких лет
работы в Сербии и Румынии, <иi добирается до Кракова, выдерживает эк
замен на степень доктора медицины и в 1876 году начинает чтение лекций
по антропологии как доцент, а в 1886 году становится экстраординарным
профессором Краковского университета. См.: Там же. С. 3—4.

j156

Глава 4

Тип поляка из Подольской губ.
( Талько-Грынцевич Ю.Д. Поляки / /
РАЖ. 1901. Кн. V. № 1. С. 9).

цийских поляков и русин на два физических типа: горцев
и жителей равнин (привислинских низменностей и «сло
нов Карпат). Только евреи —как и в работах не-польских
антропологов, изучавших западные окраины Российской
империи, —рассматривались как единый тип, правда име
ющий много общего с окружающим населением1. ТалькоГрынцевич представлял результаты галицийских иссле
дований польских антропологов в контексте большой
российской либеральной имперской антропологии, а не
географически локальной и политически малозначитель
ной антропологии Царства Польского или конкурирую
щей австро-венгерской (немецкой) научной традиции.
Первая оригинальная работа о распределении показате
лей роста среди населения Царства Польского на основе
данных воинских присутствий за 1874—1883 годы2препод
носилась им как дополнение к «важной работе» Д.Н. Ану
чина «О географическом распределении роста мужского
1 Обработанные Майером и Коперницким галицийские материалы см, в:
Charakteristika fizyczna ludn. Galicyjskiej. Ser. I / / Zbior wiadomosci do
anttropologii krajowej. 1877. T. 1; Ser. 2. 1885. Т. IX.
2 Zakrhewski A. Wzrost w Kroleswie Polskiem, przycz. Do charakt. fizicz. Polakow
/ / Zbior wiadomosci do anttropologii krajowej. 1891. Т. XV.

Антропология имперского разнообразия: «Семья народов»...

157

населения России»1. Таким образом польская антропо
логия интегрировалась в политически нейтральный по
отношению к Польше и польским ученым либеральный
анучинский антропологический проект, а собственная
политическая программа присутствовала в работах
польских антропологов лишь в скрытом виде.
То, что имперская география (на фоне неразвитости
дискурса политического империализма в либеральной
антропологии) не детерминировала собственно исследо
вательскую модель, проявлялось и в том, что российские
антропологи не видели непреодолимых препятствий для
использования подходов «национально-государственной»
европейской антропологии в своих исследованиях. Несо
ответствие «размеров» условно национальной и условно
имперской антропологий они рассматривали как пробле
му количественную, а не качественную.
Этнический состав населения России отличается таким разно
образием, какого мы не находим ни в одном западноевропей
ском государстве, —разнообразием как физических типов, так
и культурных степеней. Разложить этот состав на входящие в
него элементы, выделить среди последних главные и второсте
пенные, подметить у них черты сходства и различия, выявить
степень родства2...

так формулировали ведущие московские антропологи
Д. Анучин и А. Ивановский основную задачу «антрополо
гического изучения России»3. Для ее решения требова
лось собрать огромный материал, провести множество
измерений, мобилизовать армию специалистов. Создава
емая ими географическая карта империи должна была
отражать распространение тех или иных расовых при
знаков и «физических типов». В качестве образцов рос
1 Талъко-Грынцевич Ю.Д. Польская антропологическая литература. С. 15.
2 Ивановский Ап. Об антропологическом изучении инородческого населения
России / / РАЖ. 1902. Кн. IX. № 1. С. 112.
н Ивановский Ал. О т Антропологического Отдела Императорского Общества
Любителей естествознания, антропологии и этнографии / / РАЖ. 1900.
Кн. 1. С. 1.

158

Глава 4

сийские антропологи ориентировались на карты относи
тельной частоты типов брюнетов в Германии, Бельгии и
Швейцарии, Австрии с Галицией (И. Ранке), карты рас
пределения роста мужского населения во Франции (по
П. Брока), карты распределения брюнетов во Франции и
др.1Эти карты описывали не империи, не население мет
рополий и/или колоний, а границы европейских наций
и наций-государств, а потому теоретически должны были
вызывать сложности при переносе их на реалии гибрид
ной (по отношению к идеальным типам —заморской им
перии и национальному государству) континентальной
Российской империи. Но, как отметил современный ис
следователь, имперские карты всегда являются «устано
вочными моделями, а не отражениями той реальности,
которую они должны представлять»2. Соответственно ан
тропологическое картографирование Российской импе
рии в ее государственных границах было столько же фик
сацией реальности, сколько актом ее перевоображения и
рационализации. Упорядочивание имперского антропо
логического разнообразия при помощи картографичес
кой демаркации не приближало Российскую империю к
идеальной модели нации-государства и не позволяло
переосмыслить Россию в категориях оппозиции ядраметрополии и расово принципиально иной колониаль
ной периферии. Тем не менее сам факт проведения «ан
тропологического картографирования» подтверждал
статус России как культурного государства и рациональ
но организованного общества, вполне владеющего евро
пейским языком репрезентации различий и основанного
на самопознании своего чрезвычайно многообразного
1Анализ этих карт см., например, в: Анучгт Д. О задачах и методах антро
пологии / / РАЖ. 1902. Кн. IX. № 1. С. 72-81.
2 Winichakul Thongchai. Siam Mapped: A History o f the Geo-Body o f a Nation.
Honolulu, 1994. P. 130. О пространственных категориях империи как об
установочных, воображаемых категориях см.: .Stoler Ann Laura and McGranaham Carole. Refiguring Imperial Terrains / / Stoler Ann, McGranahan
Carole, and Perdue Peter C. (Eds.). Imperial Formations and their Discontents.
Santa Fe, 2007. Препринт введения в русском переводе: Стоулер Эпн и МакГрэнэхаи Кэрол. Изменяя имперские ландшафты / / Ab Imperio. 2006. № 2.
С. 17-58.

Антропология имперского разнообразия: «Семья народов»...

159

населения. Один из современных исследователей карто
графирования как языка самопознания в Европе, Майкл
Хеффернан, написал, что «идеалом и целью географии
рубежа веков являлся такой мир, в котором каждый ре
гион был бы изучен, нанесен на карту и приписан по
литически»1. К той же цели стремились и российские
антропологи, рассматривавшие себя как часть общеевро
пейского передового научного сообщества. Лидер пред
военной петербургской антропологии Ф.К. Волков жало
вался, что Восточная Европа все еще «фигурирует на
антропологических картах... в виде обширных незакра
шенных пространств»2. Нанесенная «в цвете» на эти кар
ты, Россия оказывалась в ряду развитых современных
обществ, предоставляющих оптимальные условия для со
бирания антропологической статистики, «где призывае
мые к воинской повинности, фабричные, ученики школ,
солдаты, обитатели приютов, больниц и т.д. представля
ют подходящий к тому материал»3. Д. Анучин призывал к
реализации именно такого масштабного научного проек
та самопознания России:
...мы должны произвести, если можно так выразиться, антро
пологическую съемку России —до некоторой степени подобно
тому, как производятся топографические и геологические
съемки, статистические обследования, почвенные или — и
сравнение будет, пожалуй, еще вернее —как собираются сетью
метеорологических станций наблюдения над климатическими
элементами, из которых потом выводятся данные о климате
страны4.
1 Heffernan Michael. The Meaning o f Europe: Geography and Geopolitics.
London, 1998. P. 63.
2 Волков Ф. Антропологические особенности украинского народа / / Укра
инский народ в его прошлом и настоящем / П од ред. Ф.К. Волкова,
М.С. Грушевского, М.М. Ковалевского, Ф.Е. Корша и др. Петроград, 1916.
Т. II. С. 428.
3 Анучин Д. Беглый взгляд. С. 32.
4 Анучин Д. О задачах и методах антропологии / / РАЖ. 1902. Кн. IX. № 1.
С. 72. Тема «самопознания России» не была изобретена антропологами. С
конца XIX века это был устойчивый троп реформаторской критики суще
ствующих в России порядков. Идеология переписи 1897 года была прони-

160

Глава 4

Антропология, география, геология, почвоведение,
метеорология —все это были новые дисциплины, необхо
димые для обеспечения таких модернизационных проек
тов, как строительство железных дорог, мостов, освоение
недр, рационализация использования земель и их индус
триальное и сельскохозяйственное освоение. Развитие
этих дисциплин в России в значительной степени стиму
лировалось либеральной профессиональной обществен
ностью. Но если, к примеру, общественный агрономичес
кий модернизационный проект располагал в качестве
готовой модели итальянскими «странствующими кафед
рами»1 и, подобно движению общественной медицины,
опирался на сеть земских учреждений5* и организацию
«участковой» помощи на местах, «общественнический»
характер антропологии был очевиден далеко не всем и
вряд ли мог претендовать на институционализацию в зем
ской иерархии.
В реальной антропологической практике постепенно
сформировалось противоречие между наиболее рас
пространенным региональным подходом, в рамках ко
торого изучалось разнообразие физических типов в пре
делах целого региона (таких, как «Западный Край»3,
зана задачей «самопознания России», а написанная Д.И. Менделеевым как
обобщение опубликованных итогов переписи работа так и называлась: Мен
делеев Д.И. К познанию России. СПб., 1906. Анучин тем не менее видел
наиболее адекватный инструмент «самопознания» империи не в прово
димых государством переписях, ориентированных во многом на «оши
бочные» политические и идеологические потребности власти, но в общественнической и не-идеологической по своему характеру деятельности
профессионалов в области новых естественных и технических наук.
1 Подробнее о заимствовании итальянской модели российскими агронома
ми см.: Gerasimov Ilya. Russians into Peasants? The Politics o f Self-Organization
in Late Imperial Russia / / Journal o f Modern European History. 2004. №. 2.
P. 232-253.
a Об этом см. подробно: Frieden Nancy Mandelker. Russian Physicians in an Era
o f Reform and Revolution, 1856—1905. Princeton, 1981. Глава «Земская ме
дицина».
■
ч См., например: Талъко-Грынцевич Ю.Д. Поляки / / РАЖ. 1901. Кн. V. № 1.
С. 1—30; Оп яке. Польская антропологическая литература (с портретами
И. Майера и И. Коперницкого) / / РАЖ. 1900. Кн. IV. № 4. С. 76; Элькинд А Д . Евреи (Сравнительно-антропологическое исследование, преиму
щественно по наблюдениям над польскими евреями).

Антропология имперского разнообразия: «Семья народов»...

161

Кавказ»1, «Поволжский регион»2, «народы Сибири»3 и
т.д.), и тенденцией к выделению уезда или губернии как
базовых административных единиц антропологического
картографирования России (по аналогии с агрономиче
ским или медицинским общественным по духу и про
фессиональным по форме движением). Идея изучения
антропологических типов на уездном уровне так и не
претворилась в массовую практику. Она лишь подчерки
вала утопический характер либерального антропологи
ческого проекта, стремящегося к равномерному фикси
рованию всего многообразия населения империи как к
цели, рационализующей устройство и функционирова
ние общества. В этом смысле либеральная антропология
имперского разнообразия была утопией, разбивавшейся
о принципиальную невозможность зафиксировать и
описать все разнообразие человечества. Как показал
опыт Германии, где либеральный период антропологии
обычно называют «вирховским», а начало постлиберального относят к рубежу XX века4, характерное для либе
1См., например: фон-Эркерт Р.Ф. Антропологические измерения некоторых
кавказских народов и малороссов Харьковской губернии / / Известия
Кавказского Отделения ИРГО (Тифлис). 1882-1883. Т VII. Т. 1. С. 129—
267; Он же. Добавление к антропологическим измерениям некоторых Кав
казских народов / / Там же. С. 268—274; Пантюхов И.И. Антропологичес
кие наблюдения на Кавказе / / Записки Кавказского Отдела ИРГО. Т. XV.
Тифлис, 1893; Блюм ЕЛ. Предварительные сведения о результатах антро
пологических исследований кавказских народов / / VIII Съезд Русских
естествоиспытателей и врачей в С П б ./ Под ред. А.Н. Бекетова. СПб., 1892.
Т. II. Отдел VIII. География и антропология. С. 7—13; Джаеахов А.Н. К ан
тропологии Грузии / / РАЖ. 1905/1906. № 3—4, и др.
а Талжо-Грътцевич Ю.Д. Заметки по антропологии волжских инородцев / /
РАЖ. 1904. № 1 /2 ; См. в названии работы Н.М. Малиева определение «во
сточный край России»: Материалы для сравнительной антропологии.(К
учению о строении черепа и к сравнительной анатомии рас. Материалы
для восточного края России) / / Труды Общества естествоиспытателей
ири ИКУ. Казань, 1874. Т. IV и др.
’ Иохелъсон-Бродская Д.Л. К антропологии женщин племен Крайнего СевероВостока Сибири / / РАЖ. 1907. № 1 /2 : Ивановский А.А. Енисейские ино
родцы / / Там же; и многие другие.
‘‘ Proctor Robert. Froir. Anthropologie to Rassenkunde in the German Anthro
pological Tradition / / Ed. Stocking George W., Jr. Bones, Bodies, Behavior:
Essays on Biological Anthropology. P. 138—179; Smith Woodruff. Politics and the
Sciences o f Culture in Germany, 1840—1920. Oxford, 1991, etc.

162

Глава 4

рального подхода восприятие европейцев как смеси раз
личных расовых элементов, не совпадающих с культур
ными, этническими и политическими границами, проти
воречило доминировавшей во второй половине XIX —
начале XX века логике национализации государствен
ных институтов, общественного сознания и политиче
ских дискурсов1. В России логика либеральной антро
пологии также дробила население империи вопреки
тенденциям к национальной гомогенизации. С другой
стороны, она задавала основания для новой — не госу
дарственной, не национальной — профессиональной и
общественной мобилизации. Практики этой науки жела
ли покрыть сетью самодеятельных антропологов всю
страну:
Представим себе, что повсюду в России, в разных крупных и
мелких центрах, рассеяны наблюдатели-антропологи, которые
собирают в известной системе и по известным методам данные
о вариациях типа в окружающем районе — о распределении в
окрестном населении цветности кожи, волос, глаз, величин
роста, пропорций тела, форм головы и лица, морфологичес
ких уклонениях, физиологических и патологических особенно
стях...2

Воображая таким образом иерархию добровольных
антропологических ячеек на уровне волостей, уездов и
губерний, члены российского антропологического сооб
щества формулировали научные цели на языке самомобилизующейся общественности. Отчеты о текущей ан
1 Подробнее о либеральной парадигме в германской физической антропо
логии см.: Evans Andrew D. Anthopology at War: Racial Studies o f POWs during
World War I / / Eds. H. Glenn Penny, Matti Bunzl. Worldly Provincialism.
German Anthropology in the Age o f Empire. Ann Arbor, 2003. P. 198—229,
здесь p. 202—207; Evans Andrew D. A Liberal Paradigm? Race and Ideology in
late-nineteenth-century German Physical Anthropology / / Ab Imperio. 2007.
№ 1. С 113—138; О либеральной парадигме в российской антропологии в
сравнении с немецкой см.: Mogilner Marina. Russian Physical Anthropology in
Search for «Imperial Race»: Liberalism and Modern Scientific Imagination in
the Imperial Situation / / Ibid. P. 191—223.
2 Анучин Д. О задачах и методах антропологии. С. 72.

Антропология имперского разнообразия: «Семья народов»...

ЮЗ

тропологической работе в Р А Ж звучали как сводки с
фронтов:
В последнее время произведены или производятся антропо
метрические исследования ж с е с л ь к и х народностей России.
М Л Сомов произвел антропометрические измерения велико
россов Тамбовской губ. AM . Рождествюыжий измерил 150 бело
русов Слуцкого у,, Минской губ. С А . Королев исследовал 200
калмыков Астраханской губ.. А.А. Арутинов собрал антропомет
рические данные о 150 особях кавказского племени удин и
измерил несколько десятков айсоров. А.Н. Абрамовым измере
ны 64 башкира Осиигкого у., Пермской губ. КМ . Горщутжь со
брал антропометрический материал о чулымских татарах-кизшпщах и мелицких инородцах; первых измерено 150 особей,
вторых —60. АЛ. Сухаревпродолжает начатые им два года тому
назад антропологические исследования казанских татар.
К.M l Курдов занимается- антропометрией горских евреев Даге
стана. Е.П. Савостьяновисследует в антропологическом отноше
нии зырян Устьсысолыжого у., Вологодской туб. [...J И Т.Д.1.

Помимо утопических соображений и общественнмчес
кой логики, за антропологической мобилизацией и иде
ей уездной антропологии стояла вполне реальная пробжма неадекватности результатов измерений, полученных
на губернском и региональном уровнях, —эти измерения
ие позволяли выводить доминирующий физический типь.
Гак, BJB. Воробьев, изучавший доминирующий расовой
тип великорусов, измерил 325 мужчин —уроженцев Ря
занской губернии, но ве смог выделить сред и них чистый
«физический тип»,. В результате он констатировал, что
доминирующим великорусским расовым типом в Рязанс
кой губернии является «смешанный» (60% измерений)3Д.Н. Анучин жаловался, что данные о росте прмзывни' Новейшие антропологические исследования ® России / / 3‘АЖ. 3-9Щ..
Кн.ЛЩ/ИП. № 3 /4 . С. 58.
А«учим Д . О задачах и методах антропологии. С. К2.
liopoSute В-В. О б антропологическом и з у ч е н и и славянского населения Рос
сии / / РАЖ. .1902. Кн. IX. № 1. С. 103-109-

164

Глава 4

Дорожный антропометрический набор

ков, собранные на уровне уездов, не дают адекватной кар
тины распределения этого показателя, и «более верное
представление дало бы распределение по волостям»1.
Исследование другого антрополога, проведенное в По
дольском уезде, Могилевской губернии, показало, что
средний рост населения варьируется по волостям одного
и того же уезда2! И таких примеров было множество. В
пределе, подсознательное или осознанное стремление
обнаружить чистый расовый тип хотя бы на уровне воло
сти выявляло основную проблему приложения «нацио
нальной» антропологической модели к российскому им
перскому контексту: ни внешние границы Российской
империи, ни внутренние границы губерний не очерчива
ли этнически гомогенное население, физические харак
теристики которого позволили бы антропологам увидеть
очертания «расы-нации». Масштаб волости или уезда, по
крайней мере, оставлял вероятность обнаружения болееменее определенного чистого «физического типа». На
пряжение между различными по масштабам антропологи
ческими проектами (волость—город—губерния—край—вся
империя) в конечном счете снималось в обнаруживаемом
1 Анучин Д. О задачах и методах антропологии. С. 82.
2 Там же.

Антропология имперского разнообразия: «Семья народов»...

165

повсеместно «смешанном типе», который превратился в
мантру либеральной московской антропологии.
Наиболее полно утопический проект полного антропо
логического описания России воплотился в трудах Алек
сея Арсеньевича Ивановского (1866—1934), московского
антрополога, многолетнего фактического редактора
РАЖ. в судьбе и творчестве которого своеобразно прело
милось напряжение между европейской по методу и ли
беральной по духу антропологией и российским импер
ским контекстом.
Ивановский родился на периферии империи, в местеч
ке Муюта, Бийского округа, Алтайской губернии. Закон
чив с серебряной медалью томскую гимназию, он целый
год кочевал с киргизами Зайсанского уезда, Семипалатин
ской области, — еще не зная ничего об антропологичес
ком методе «включенного наблюдения», Ивановский изу
чал практически по этому методу киргизский быт, язык
и устную традицию. Затем он отправился в центр импе
рии, в Московский университет, где начал учиться по
нимать интересовавшие его феномены человеческого
разнообразия сначала на историко-филологическом, а за
тем —на физико-математическом факультете. С 1890-х го
дов, вооруженный современными исследовательскими
методами, он снова участвует в экспедициях —как на ок
раинах империи, так и в центральных регионах: в 1890
году Ивановский изучал монголов-торгоутов; в 1891 году
проводил «гипсометрические исследования» в Москов
ской губернии, а также ездил вместе с Д. Анучиным на
Кавказ; в 1893 году изучал в Закавказье памятники Ванской эпохи; в 1894 году совершил поездку в приграничные
области Турции и т.д. В том же году Московский универ
ситет командирует его за границу, и большую часть двух
летней стажировки Ивановский проводит в Германии, в
Лейпцигском университете, занимаясь географией с
Фр. Ратцелем и физической антропологией с Э. Шмид
том. Там же, в Лейпцигском университете, он защитил
диссертацию «Die Mongolei» и получил степень доктора
философии. По возвращении в Московский университет

76 6

Глава 4

Ивановский успешно сдаст магистерские экзамены по
трем новейшим для своего времени университетским
предметам: географии, метеорологии и антропологии, а
в 1904 год) получает степень магистра географии {по
скольку степени по антропологии не существовало) за
диссертацию «Об антропологаческом составе населения
России»1В 1913 году Ивановский — к тому времени приват-до
цент Московского университета, коллега Анучина в деле
университетского преподавания «большой антрополо
гии», лаборант Антропологического музея университе
та2— максимально расширил масштаб своего антрополо
гического проекта и защитил докторскую диссертацию
«Население земного шара. Опыт антропологической
классификации ><*. Моделью для этой глобальной класси
фикации послужила классификационная система, опро
бованная им ранее на народах Российской империи.
Так поэтапно опыт рожденного на имперской окраине
представителя «татулъной» нации, с самого начала пытав1 Биографические данные о б Ивановском оа. ж: НюшяатЛЛ. А.А. Иванов
ский (Некролог) / / Антропологический журнал. 1934. :№ 1 /2 ; См. также
биографическою справку, зачитанную в жоде защиты Ивашямзсмм доктор
ской диссертации: Опыт нивой антропологической классификации и дис
пут А А Ивановского / / Землеведение. 191S. Кн. 1 /Н . С. 335—360, здесь
с. 335—336. О защите магистерской диссертации, состоявшейся 22 апрели
1904 года, оа.: О&ьявление / / ЦИАМ. Ф, 418. О п. 82. Д. 178. Л. 1; Пред
ставление фнзигамлнтематическаго факультета об утверждении А А . Ива
новского ® степени магистра географии / /Ц И АМ . Ф. 418. Оп. 82. Д. 178
Л. 4; Свидетельство о присвоении А.А. Ивановскому степени магистра гео
графии / / Там яге. Л . 7.
Полный текст магистерской диссертации с*.: Ивановский АЖ. О б антропо
логическом составе населения России / / Извег-гагя Императорского О б
щества Любителей Естествознания, Антршивгопаи и Этнографии. Труды
Анхроыологачешого отдела. М., 1Э04. IT. XXII - С. 1—287, 4 карты.
2 А также преподаватель аIпрополосни -и географии ж Педагогическом мнституте Шелапутшна. на Педагогических курсах и ж Реальном училище
(Впскресингкпто (все— учебные заведении Москвы).
3 Представление физико-шгеематического факультета о защите докторской
диссертации А Л . Ивановским / ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 91. Д. 413. Л. В. Пуб
личная защита состоялась о апрелв 1913 тода. Офиттия д д м мв опшшентамзи были проф£ссори_ДЗЗ. Анучзгш в Г А . Кожевников. С ». также: Выписка
из журняпа заседании Совета ИМУ .от 11 мак 1913 т. / / Там же. Л 6; Сви
детельство / / Там же. Л. 8.

Антропология имперского разнообразия: «Семья народов».,

167

®о®о©©©р<мю®®ео®«э©©©с>м:

ПОДЪ ВЫСОЧАЙШИЙ ПОКРОВИТЕЛЬСТВОМЪ
В С Е П РЕ С В Ъ ТЛ 'ВЙ Ш А ГО , Д Е РЖ А В Ш Ь Й Ш А ГО

ВЕШ АГО н щ

Н И К О Л А Я АЛЕКСАНДРОВИЧА,
ИМПЕРАТОРА И САМОДЕРЖЦА ВСЕРОССШСНАГО
о проч., в проч., в ороч.

0МПЕРАТОРСК1Й Московски

Университета си кг сввдфгельствуетг, что

докторъ фвдасофю и магистрь взящныхъ искуестю, Лешщигеюго Университета
Алвкс-бй ИвдвовскШ, во надлежащем. всштав1в въ Физвко-Ыатемтгаесховг
Факультет^ йттрлтокжлго Москоксваго Университета в во иубдачнояь гащвщснш
написанной ввъ дакжерташи, водъ гаглавхевк „Обь автротюлогичесволъ coctsi*
ваоеяевш Poccm“. оиредЪлеюекъ Увиверситетскаго Совета, 24-го АпрЬлв1904
года состоявшемся, ггвержженъ въ стевевв Магистра географ ш . Давъ въ
МосюЬ. Января

Af.

дня 1905 года.

Гекторъ Университета

Денаиг Физико-Мотематическагс Факультета

Секретарь Comma

Л?
Ус«годипломU
M
IL
E
P
A
T
O
P
C
K
A
T
O

Мйскокиго Ушинфсггеш печать.

168

Глава 4

шегося постичь внутреннюю логику жизни «инородцев»,
живя и кочуя с ними, изучая их язык и традицию, был
переосмыслен в терминах современной науки о челове
ческом разнообразии, направленной на деиндивидуализа
цию наблюдаемого ученым опыта группы, его рационали
зацию и систематизацию в неких универсальных научных
категориях. Россия стала для Ивановского уникальной
антропологической лабораторией изучения этого разно
образия в глобальном масштабе.
Перед ним стояла на первый взгляд нереализуемая за
дача: ученый зависел от измерений, выполненных множе
ством других антропологов, не имевших общей исследо
вательской схемы. Он штудировал чужие публикации,
выписывал все цифры, все «признаки», а затем отметал
те из них, по которым было меньше всего измерений. В
итоге в основу антропологической классификации наро
дов Российской империи легли следующие основные
«признаки»: 1) цвет волос и глаз; 2) рост; 3) головной ука
затель; 4) высотно-продольный указатель; 5) лицевой ука
затель (отношение наибольшей ширины лица к полной
его длине) и абсолютная длина лица; 6) носовой указатель
(отношение наибольшей ширины носа в районе носовых
крыльев к его длине); 7) длина туловища (расстояние
между верхнеплечевым отростком acromion и швом зад
непроходной промежности raphe perinaei); 8) окружность
груди; 9) длина рук (расстояние между acromion’ом и ниж
ним концом среднего пальца руки); 10) длина ног — по
следние четыре измерения —по отношению к росту. Этот
список включал как данные и вычисления, которые
могли быть получены только путем профессиональных
антропологических измерений и считались точными и
совершенно объективными, так и более субъективные по
казатели, которые позволяли Ивановскому использовать
работы самодеятельных, слабо подготовленных антропологов-любителей. Так что компромисс между относитель
но «субъективными» и совершенно «объективными» кри
териями классификации вытекал из стремления охватить
ею все разнообразие населения империи, пусть даже из

Антропология имперского разнообразия: «Семья народов»...

169

меренное неравномерно, не систематически и не вполне
профессионально.
Цвет волос и глаз являлся одним из наиболее субъектив
ных, «описательных», как тогда говорили, показателей,
часто использовавшихся в массовых антропологических
исследованиях, задействовавших непрофессиональных
наблюдателей, не умевших делать правильные измере
ния. Вводя цветность как одно из оснований своей то
тальной классификации, Ивановский очевидно следовал
примеру Рудольфа Вирхова, положившего этот показа
тель в основу своего знаменитого антропологического
исследования школьников Германии (1870-е годы). За
думывая это исследование, члены Немецкого антропо
логического общества разработали ряд простейших кра
ниометрических процедур, но побоялись доверить их
тысячам учителей,Привлеченных к исследованию, и тог
да Вирхов предложил систематизировать доступные на
блюдению неспециалистов «внешние характеристики жи
вых людей», такие как цвет глаз, волос и кожи1. При этом
комбинация цветности была важна не сама по себе, а как
проявление расовых характеристик. Было выделено два
«чистых» физических типа: блондины (der blonde Typus) и
брюнеты (der brunette Typus), все прочие сочетания могли
указывать лишь на смешанный тип. Подобным же обра
зом Ивановский поделил все население России на три
группы: группа светлого типа, у которой светлые волосы
(вплоть до светло-рыжих) сочетаются со светлым цветом
радужной оболочки глаз (серый, голубой, светло-карий и
светло-зеленый), группа смешанного типа, у которой
светлые волосы сочетаются с темными глазами или на
оборот, и группа темного типа, у которой темному цвету
волос (темно-русый, темно-зеленый и черный) соответ
ствует и темный цвет глаз.
Важное и вовсе не формальное различие состояло в
том, что в германском обследовании закладывалась кор
1 Цит. по: Zimmerman Andrew. Anthropology and Antihumanism in Imperial
Germany. P. 136.

1 70

Глава 4

реляция между цветом глаз, волос и кожи, сразу отсылав
шая к элементарным расовым классификациям («белая»,
«черная» и «желтая» расы), а в проекте Ивановского
цветность кожи не включалась в значимые расовые пока
затели. По плану Вирхова учитель должен был выстроить
учеников в ряд в соответствии с цветом глаз, начиная с
самых светлых оттенков голубого и до самых темных от
тенков карего или черного. При этом учеников просили
закатать рукава и показать внутреннюю, не подвергающу
юся загару, поверхность рук. Учителя, продвигаясь вдоль
ряда, фиксировали и вносили в типовую таблицу данные
о цвете глаз и волос. Если глаза оказывались голубыми, а
волосы — светлыми (блондин), единственный вариант
цвета кожи, заведомо содержавшийся в таблице, был бе
лый. Ученики с серыми глазами и светлыми волосами
также автоматически классифицировались как белые, в
то время как сероглазые и темноволосые записывались
как обладатели коричневой кожи. Если голубоглазый не
мецкий ребенок оказывался темноволосым, учитель дол
жен был изучить цвет кожи на внутренней поверхности
его рук. Таким образом, реальная практика этого иссле
дования закладывала представления о том, что цвет волос
и глаз в совокупности с такой телесной характеристикой,
как цвет кожи, являются расовыми маркерами, в соответ
ствии с которыми все немцы могут быть поделены на
представителей белой и темной расы (евреи в исследова
нии заведомо выделялись в отдельную категорию как
представители группы негерманского происхождения)1.
В классификации Ивановского подобной объективации и
конкретизации расы не происходило: во-первых, потому,
что среди основных признаков цветность кожи не фи
гурировала вовсе и соответственно не предполагалась
жесткая корреляция между цветом глаз, волос и кожи; а
во-вторых, сама категория цветности дополнялась множе
ством других физических характеристик и не являлась
1Анализ практик определения «цветности» в рамках этого исследования см.:
Там же. С. 140—141.

Антрополог и* имперского разнообразия: «Семья народов»...

171

непосредственным основанием для выделения опреде
ленною физического типа или «расы». И если Вирхов,
создавая на основе своего проекта карты географиче
ского распространения по территории Германии двух
основных расовых типов —блондинов и брюнетов, фор
мировал взгляд на типичного немца как скорее на пред
ставителя типа «блс клинов» или белых1, Ивановский,
в х.тгро швсдя расовое карт* мрафирование территории
Российской империи по признаку цветности, должен был
отражать преобладание смешанных типов и дробить би
та! чые схемы («в восточной части России светлого типа
более чем вдвое меньше, нежели в западной, н о •темного
зато вдвое больш е, чпм в последней»2), так, чтобы они
учитывали специфику Еврош йогой России, Кавказа, «се
верной части Европейской России», «населения Сибири»
и других регион ею громкой с . раиы: Б ож е того — кар
ты цветности не были конечным, а лишь второстепен
ным. промежут ж еь н пунктом его исследования, так же
как и 'шр^ы распределения населению л я р и - по doc-”
и п о другим признакам. Периодически Ивановский делал
попытки усганавлиютк корреляции рассматриваемых
признаков по модели »ир>ковс*со* в обследования; так,
например, он eras, ьт вопросы о наличии «зависимости
между ростом и типом ш> цвету •векше и глаз, т.е. не обла
дало® ли, шайр, , народности светлого тика нреимгуще1[тзенетн высоким ростом , ж народности темного тина—
низким или обр а тю »; & торреяивдии носового укжзапгеяы
с ГПЛЭЙНЫК, длины трюмижЕ-— с ростом и т.п. Н о пост
! Это>1’ аы ю ед В«{№ ав дк да а, «аевовщгааясьиа и р е о б тщ а ш и ® (леи рездшккюяж
v i o f н*,^ш;н> !-ш 'KW i ишми
а,-Её^ижшшж **нвошж Ш1хж ?ш ш оя,— и ш - с р ^ ш и ц
i чистпмш* й рш н етам ш Ш хапш^- тишазкшаача зжесмиагршжигеь и е м щ »» к а к

ед и ш с $расовуш с^ушта,- Шдзшш все ж вшдешЕд; д<штжишЁ]адохци^ 'uwn;
щев (jdbunmrwi епгЬи ЩШ)>— Рлввдшшег и аягоижтаыи т ш ([ОШепЩриф, — Зри
яетал. ВГгешш Sudaljj. СещшышШейсЬж Шает dfe- verc deir ш ш л е в .rnnHimr
jpofegisgheoi GesellschiaSi wEaral5isa!e& Eirfae&HiBgra! ilfcer d fe Farbe t o r fSrnt,,
(far Haare- and d e r Auggn d er &ЛцШяж1ег Лк Beutcblamdi /• / &>rciw fib:
AntfarotMlWgii-. I88& № . B6.S..273—175
/ / Ш Ж . 1903. Кн. S
3 Там- же-. С . Е 09-1Ж

c l f f l 11

®шастафбшациг

1 72

Глава 4

роенные им статистические ряды не давали «вполне пра
вильно увеличивающихся или уменьшающихся цифр» и
некая корреляция отмечалась, как правило, только для
«чистых» (или, как писал Ивановский, «крайних») свет
лых и темных типов. Ивановский честно отказывался
делать на этом основании какие-либо определенные вы
воды о фиксированных расовых характеристиках населе
ния империи и его «доминирующих» типах1.
Вместо этого он внес все собранные данные в таблицу,
присвоил им буквенный код, обозначающий «группу»
(А — светлый тип; В — смешанный тип и С — темный
тип, дробя классификацию и далее на «подгруппы», обо
значаемые маленькими буквами: а — настоящие блонди
ны, а] — блондины светлого типа или Ы — резко сме
шанный тип и т.п.), и соответственно закодировал каж
дую измеренную народность Российской империи. При
сопоставлении тождественные буквы указывали на сход
ство физических признаков, т.е. «группа народностей с
одинаковыми буквенными обозначениями должна быть
и антропологически одинаковой»2. Несовпадения полу
чили в классификации Ивановского численное измере
ние, которое он назвал «единицей разницы». Скажем,
если по какому-то признаку одна народность принадле
жала к группе А, а другая —к группе В, единица разницы
составляла 1; при кодировке А и С разница определя
лась как две единицы. На уровне подгрупп единица раз
ницы дробилась в зависимости от числа последних: так,
при двух подгруппах разница между ними выражалась
как Уг «единицы». Таким образом Ивановский «матема
тически точно» подсчитывал «единицы разности» меж
ду народностями Российской империи и соответственно
классиф ицировал их по трем возможным «степеням
сходства»: при первой степени разница в признаках не
должна была превыш ать 1 «единицу»; при второй —
1 Ивановский А. Опыт антропологической классификации населения России
/ / РАЖ. 1903. Кн. XV/XVL С. 112-113; 118, 121 и др.
2 Там же. С. 137.

Антропология имперского разнообразия: «Семья народов»...

1 У3

2 «единицы»; при третьей соответственно 3 «единицы
разницы»1.
Сама классификация была организована по алфавитно
му принципу, ее открывали Аванцы, за которыми шли
Афганцы, Айны, Айсоры, Арбунсумуны, Армяне, Башки
ры, Буряты, Белорусы, Великорусы, Грузины. Дунгане и
так далее, через Евреев, Зырян, Иштигардцев и Кабар
динцев к Киргизам, Китайцам и другим народам, вплоть
до Якутов. Более того, в списке Ивановского могло фигу
рировать несколько «бурят» или несколько «великору
сов» , поскольку измерялись они разными антропологами
(напр., «Буряты (Талько-Грынцевич)»; «Буряты (Поротов)»; «Буряты» —обобщенно2) и по отдельным губер
ниям или уездам (напр., «Великорусы Тверской губ.»; «Ве
ликорусы Курской губ.»; «Великорусы Тульской губ.»;
«Великорусы Эриванской губ.»; «Великорусы» —обобщен
но3). Тот факт, что в одних случаях измерения могли
включать более 100 человек, а в других — народность
могла быть представлена не более 10 измерениями, вооб
ще не нашел отражения в этой схеме. Зато длинный спи
сок включенных в классификацию народов империи про
изводил сильное впечатление как на специалистов, так и
на дилетантов, подтверждая тезис об исключительности
России как антропологического полигона. В далеко не
самой аналитической рецензии на диссертацию И ва
новского в журнале Американской антропологической ас
социации «American A nthropologist» воспроизводился
полный список народов, физические показатели которых
учитывались Ивановским. Список занимал две страницы
Поскольку Ивановский работал с очень неравномерной антропологичес
кой статистикой, данная схема прилагалась только к тем народностям, по
которым он мог собрать не менее 9 признаков. У народностей с 8 призна
ками вычисления производились по-другому: I степень сходства допускала
до 2 /3 единиц разницы; II — 1 Уч и III —2 Vs. У народностей, по которьш
имелось лишь 7 признаков, I степень сходства допускала до Уч «единицы
разницы», II —до 1 и III —до 1 Уг. Там же. С. 139.
2 Там же. С. 141.
8 Там же. С. 141—142.

1 74

Глава 4

мелким ш риф том и вызвал особое восхищ ение рецен
зента1.
Для каждой народности Ивановский устанавливал род
ственные народности и указывал степень сходства. Гак.
например, часть списка, отведенная башкирам, выгляде
ла так:
Башкиры ^Назаров)
Q. Башкиры
Ш . Великорусы, астраханские калмыки, калмыки, мало
россы, литовцы, поляки Люблинской губернии, казанс
кие татары
Бшшмры (Абрамов)
Стоят одиноко
Башкиры (Wetssenbeig)
Ш . Мещеряки (W eisseabeig) и хд.2
В целом классификация Ивановского разрушала пред
ставления о существовании чистых рас (за исключением
евреев^ о ко торых Ивановский однознанн о- заявлял как с»
«целой, т ж
изтеш ровагтой атропелогическю # груп
пе, с кггоорой не примыкает никакая другая нар^уцЕОСть»1)
и максимально осложняла перспективы идеологического
творчества н а основе либеральной модели имперской
антропологии. Н о такой результат в принципе можно
было предсказать изначально, поскольку разработанный
Ивановским &етод был направлен не на конструирование
дш®нш!рую1шр1х и второстепенньпх расовых типов и гра
н иц вееяаду человеческими группами* а на выявление сте
1 E l r r t l i t i u c Л 1 е \ . В е т а е т с : M iysFK aJ- A i i r i t a a p e i f o g j i o f R i m i a . l iy А

A . Iv a n o v s k ij / /

А а ш с г н п ш .A n t h r o p o l o g i s t p f e w S e r i e s ! - 1 Щ У Т - V o L 9 1 № * 2L P . 4 0 0 — f f i f - С в я - я к
i-irKj yt v I >4P. f vrc^ivi- B Q e n jp fi l.'K ГгН ? „IK J as н а . с . 4Ш 1—4&K£.
- J tT m m t m n a m А . О и з д г а ш р с р в ш ш в а Е и ч е е ш в д * к л а с с и ф и к а ц и и ж и ж - л к и г а я .' Pto o n sras,
С . I-IQ l
5 Т а м ж е 1.. С . 1 5 2 . Э М з п г т ч г ш а д г siр е т

шшстзшго^ вьншаадешш» им и. I9W0 еоя?

11tt:*. ( в о д е е -

а а ш щ д а м И ш х-

fiSaeptt ашшфснда^шмгичгеюмг джве-

p i> .T v p b i_ ш х с н 5 Е и р е ш $ е 1 Й е п р е я м . . « Е н о е н . — т т и с -я л т о г д а t Е в а п о в п е в з к — к е
п р в д Е т п ш л а а в я ? с а й д а р а с ь ц вши н а р о д . Б е г г п о р н а л о е щ б е н и в с т ь . ш ж а ш р о и о
.д х ю р щ г е к й и г о т ш ш s e e © сг гь с д з е д а т г а ш е “ш е т о т ь Е р а с ы , , а и р с ^ ' к г ' и р е з я д я щ з е гО ‘и з ш ж ш е Е т а з & евш пш & ш ю е. б « ш е е ш г и м е ж е и р е д ш ^ в е е р е в Е н в т о ^
ю г а тздбараГ » (Я Ы
з д е с ь с . 8 8 J 1.

т т х а й / Л

Е ареи / /

РА Ж . Ю ООН&ь П . №

2*. С .. 7 8 - 8 9 ,

Антропология имперского разнообразия: «Семья народов»...

115

пеней родства между народами империи, характеризую
щимися неким ограниченным универсальным набором
физических признаков. Выработанная на их основе шка
ла (состоящая в пределе из десяти «объективных» пока
зателей) одинаково накладывалась как на титульные, так
и нетитульные народы. Категория «русские» Ивановским
(и авторами антропологических работ, результаты кото
рых он использовал в своей классификации) не исполь
зовалась вообще. В других, более ранних своих работах
Ивановский еще оперировал категорией «русские», но не
для фиксации некоего антропологического типа, а чтобы
заострить оппозицию «русские-инородцы» и дискреди
тировать модель изолированного антропологического
изучения русских и инородцев империи:
Русские, соприкасаясь на громадном пространстве своего рас
селения с целым рядом инородческих племен, во многих мес
тах успели подвергнуться большему или меньшему влиянию
инородческой крови, и анализ физических черт русских, про
изведенный только на них одних, не был бы в состоянии с
необходимою точностью уяснить нам значение всех тех эле
ментов, из которых слагается тот или иной антропологичес
кий тип1.

В классификации Ивановского категория «русский»
оказывалась излишней, поскольку принципы этой класси
фикации исключали даже мысль о возможности отдель
ной антропологии инородцев и некой особой антрополо
гии титульного народа империи.
Особенно ярко своеобразие языка имперской антропо
логии проявилось в концептуализации Ивановским «сла
вянской» антропологической группы, названной так по
«резкому преобладанию в ней представителей славянско
го племени»2. Славянское племя, объединяющее в себе
1 Ивановский А. Об антропологическом изучении инородческого населения
России / / РАЖ. 1902. Кн. IX. № 1. С. 114.
1 Ивановский А. Опыт антропологической классификации населения России.
С. 153.

116

Глава 4

ряд народностей... На фоне классифицирующих лицевые
углы и головные индексы таблиц эта риторика звучала
довольно архаично. Кроме того, по условиям проекта,
сформулированным Ивановским, славянская группа (пле
мя) теряла свои идеологические мобилизующие надгосу
дарственные коннотации и оказывалась локализованной
в границах Российской империи. Хотя ее основу состав
ляли великорусы, белорусы и малорусы —три источника
«большой русской нации», по-разному воображавшейся
различными представителями национально мыслящей
общественности конца X IX —начала XX века1, —подсче
ты Ивановского исключали из славянской группы «мало
русов Киевской губернии и кубанских казаков»2, две дале
ко не маргинальные группы в рамках воображ аемого
исторического «русского» сообщества. При этом даже те
малорусы, белорусы и великорусы, которые составили
костяк группы, характеризовались широчайшим «разма
хом колебаний антропологических признаков»3. Но еще
важнее оказы вался тот ф акт, что антропологическая
объективность требовала включения в славянскую груп
пу поляков, литовцев, зырян, казанских и касимовских
татар и башкир, а также астраханских калмыков. Сомне
ния у Ивановского вызвала только возможность включе
ния в славянскую группу лифляндских евреев и грузин, по
которым он не располагал достаточным числом призна
ков. В итоге «славянская группа» не давала оснований для
воображения «большой русской нации» и одновременно
релятивизировала важнейшую категорию российского
имперского социально-политического уклада — «ино
родец»4.
1 О концепции «большой русской нации» см.: Миллер А.И. «Украинский во
прос» в политике властей и русском общественном мнении (вторая поло
вина XIX века). СПб., 2000.
2 Там же. С. 153
3 Там же.
4 О семантической эволюции категории «инородец» в российском импер
ском контексте см. классическую статью: Slocum John W. W ho, and W hen,
Were the Inorodtsy? T he Evolution o f th e Category o f «Aliens» in Im perial
Russia / / The Russian Review. 1998. Vol. 57. № 2. P. 173-190.

Антропология имперского разнообразия: «Семья народов»...

177

Непосредственно великорусы представляли собой ант
ропологическую группу, подгруппы которой находились
друг с другом лишь в третьей степени сходства. Сходство
первой степени они демонстрировали только с поляками,
в то время как степень их сходства с белорусами и мало
русами была той же, чти и с зырянами, казанскими и ка
симовскими татарами, башкирами и калмыками (III сте
пень)1. Великорусы Ивановского не были высокими го
лубоглазыми блондинами, среди них доминировал
смешанный тип, и вообще цветность волос и глаз у них
варьировалась на уровне уездов и губерний2.
Белорусы находились ближе всего к антропологическо
му типу казанских татар (II степень), а малороссы как
антропологический тип оказались дезинтегрированы
настолько, что ж ители Киевской губернии вообще не
продемонстрировали родственных признаков с другими
«славянами». Малороссы Кубанской области были отне
сены Ивановским в антропологическую группу «осетин»3.
Путаница усугублялась еще и тем, что, если «русские»
вообще не фигурировали в классификации Ивановского,
а элементы, на основе которых их можно было бы помыс
лить как расу-нацию, входили в общую группу с имперс
кими инородцами, такие нетитульные и считавш иеся
культурно «отсталыми» народности, как, например, осе
тины или мордва, имели свои собственные антропологи
ческие группы, что в рамках сконструированной Иванов
ским системы выглядело как преимущество. С другой
стороны, Ивановский классифицировал группы и в тер
риториальных категориях, выделяя, например, «средне
азиатскую антропологическую группу», в которую вхо
дили киргизы , таранчи, а также группа народностей,
которая была представлена им как «инородцы бывшего
Кульджинского района, изученные докторами Мацеевским и Поярковым», —афганцы, дунгане, киргизы, таран
чи, сарты, сибо-шибинцы и китайцы.
1 Ивановский А. Опыт антропологической классификации населения России.
С. 155.
2 Там же.
3 Там же. С. 156.

1 78

Глава 4

Kastcra Им п ш т о р ш г о О б щ м т Любителей Естествшмя, йпфоиши и Зшграфш,
мстащего при Ин п е м т о т н о м ъ Иошовош УннеермтотЬ

ТОМЪ CV,

Т р у д ы А н тр о п о л о ги ч ее к аго О тдела.
Т о м ъ

X X IX .

А- А. Ивановски.

ОБЪ АНТРОПОЛОГИЧЕСКОМЪ СОСТАВЪ
НАСЕЛЕВШРОСС1И.

ОтдЪ
л.хна.1-ваИ.Д. Сытина,

Петроаха, дать Скйдашсй.
Москва.™1904.

Антропология

имперского

разнообразия:

«Семья народов»...

1 79

Так что в этой удивительной классификации самоназва
ния народов соседствовали с данными им извне этвовнмами, социальные категории — с территориальны ми, а
схемы родства переворачивали старые и новые представ
л ен и я о н ац и он альн о» генеалогии, цивилизаторской
миссии русских1. инородческой периферии и проч. Это,
понввдимому, нисколько не волновало Ивановского, зада
чей которого являлась максимально полная антропологи
ческая таксономия:
„.антропология, рассматривающая человека каше особа» зооло
гического вида Н тп ю м желающая обнять весь, цикл ф ерм
этого виеда в врдаяакемии, во времени и в пространстве, ирю-

надкжиггк'ш*ю1ртежна^кг
м раовдюбразие ироаналвгаирвваииаго леже* риг nat
имеет (громадное зиачегане2.

Такгпнпм ичш ш й драйв превращал Ивановского даже
в последовательного боргрк за ю вдертю е рг вноираг не —
как в научном антропологическом сообществе, так и сре
ди объектов приложения усилий антроком гои. Важней
шим в с д о с ш к ш современной г ш р а к ш ш ш он считал
«отсутствиевантрвпояшт1чеошхиеследаванияхжЕН1щга
как измерительного материала»* И в е к ж ь именно Росси»
долж на была стать мегпданарорь ой лаборатори ей теыдеризащии антропологического метода. В это й связи
Иванешсжий в г, '.аг, а эольшвие еадеж дм н а выпускниц
женского медащрнгадаго института, которые займутся имперсюой антреиошвштве® вообще га «аиггроюожнпиеж звене
шаго инареда*есшшо нг етения» —в частности*.
1 К вей, сшгшиммййет, Иншдовскшг вообще «геиосиимз® енепгсвстЕсшж. «В®а«0№-

Ъи£ 'ir-.irrr tf*r*brt:~ш гаиягвж.. азтаяпгкдэе*
цнигепекюк» в^мчпльстетП7нж>». ОН
н > г~и'и! “aut как у в- «в исходите* 'рьак шврт&нх , «а еыиа итаяжртго, как

ежюо^япшз^шнрда

щ«смышшкн, м&'ЕШЕашрш* вшо^кад-

вдзд ещ е ш к ш т е ш ш в ж я щ ю ш 1 т й т ы € Я в £ Ш шттка&М. О б атдевЕввдаг

гм^ескош маучюЕвш швЕ@|шдаескшге» наеежевшв Росси и / / Р А Ж . 1902.
Кю.Е£..Р* Е. С. EL&-E2& .ж есьс. Jtt2

гТажже.

3-Т а * ж е. CL IBS.
4 Гам же.

228

Глава 5

методом, позволявш им обнаруживать «пережитки» в
настоящем и по ним реконструировать реальность про
шлого, а также наоборот —напрямую «опрокидывать» на
стоящее в прошлое. В следующем очерке, посвященном
подробнейшему пересказу —главным образом по совре
менной Анучину и совершенно неизвестной тогда в Рос
сии итальянской литературе —данных о природе и насе
лении Северной Абиссинии, он специально оговаривал
правомочность буквальных аналогий между Абиссинией,
описанной итальянцами в конце XIX века, и прошлым
этого региона двухсотлетней давности. Дополнительным
аргументом в пользу метода Анучина служило то, что
«Абиссиния оставалась до последнего времени страной
замкнутой» и формы жизни в ней не менялись. Реконст
рукция физического типа и духовного склада современ
ных абиссинцев казалась Анучину достаточной для выяс
нения «личности самого Ибрагима Ганнибала», посколь
ку он родился и сформировался в той географической
среде и в «соответствии с духовными качествами своего
народа» и, видимо, обладал способностью передавать эти
качества по наследству своим потомкам1. Связь между
расой, т.е. физическим обликом и психическим типом, и
средой обитания казалась Анучину очевидной:
...что ж е касается типа, темперамента, характера, духовных
свойств народа, то они, конечно, продолжают быть такими же,
какими были и двести лет тому назад, как осталась в общем
неизменною природа страны, ее рельеф, климат, почва и рас
тительность2.

Вопрос о том, как перемещенный из абиссинского «ре
льефа, климата, почвы и растительности» в «Европу», а
точнее —в российский климат и ландшафт, Ибрагим со
хранил свои расовые характеристики, Анучин вообще не
ставил. Он исходил из того, что расовые черты стабиль
1 Анучин Д. А.С. Пушкин (антропологический эскиз}. Продолжение / / Р В .
1899. № 134. П мая. С. 2.
2 Там же.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

229

ны и крайне медленно изменяемы во времени, —в рамках
коллективной анучинской антропологии разнообразия
этот тезис не мешал показы вать переходность ф изи
ческих типов и отсутствие «чистых рас», а также не огра
ничивал свободу развития на уровне этнической и нацио
нальной стадии существования группы. Но применитель
но к изучению индивидуума как носителя расового типа
этот же тезис начинал звучать a-исторически и ограничи
вал свободу данного индивидуума, зависящего, как Пуш
кин, от случайного —но в дальнейшем детерминирующе
го судьбу его и его потомков — стечения обстоятельств:
родился ли их далекий предок негром —либо более талан
тливым от природы абиссинцем.
Пушкина для русской нации спасло то, что его предок
родился представителем «эфиопской расы, которая в
общем существенно отличается от негритянской»1. В со
временной Анучину антропологии существовал и более
корректны й терм ин — хамитская раса, объединявш ая
абиссинцев, галласов, нубийцев и египтян. Анучин посте
пенно вводит понятие хамитской расы, попутно призы
вая не путать ее с семитской, но поясняя, что представи
тели хамитской расы «восприняли в себя, несомненно,
семитскую примесь»2. Облик представителя абиссинской
ветви хамитской расы Анучин смог реконструировать
благодаря присланной ему итальянскими коллегами кол
лекции фотографий из Северной Абиссинии, составлен
ной офицерами итальянского генерального штаба. Усред
ненный тип этих фотопортретов и был признан типом
Ибрагима Ганнибала: довольно рослый, кожа красивого
шоколадного цвета, волосы черные курчавые, череп удли
ненный, лицо правильной овальной формы, лоб высокий
«без заметных выступов над бровями», черны е глаза,
губы толстоватые, но не толстые, подобно тому как нос
«несколько широк, но все-таки не негритянский нос»3.
1 Анучин Д. А.С. Пушкин (антропологический эскиз). Продолжение / /Р В .
1899. № 134. 17 мая. С. 2.
2 Там же. С. 3.
3 Там же.

180

Глава 4

Классификация Ивановского, представленная в виде
комментариев к вычислениям, картам, таблицам, спискам
как систематизация чужих и собственных исследований1,
в пределе должна была явиться воплощ ением идеала
объективной и универсальной науки, язык которой вненационален и внеидеологичен и потому крайне сложно
конвертируем в язык политический. Зато (и именно по
этому) российская имперская антропология Ивановско
го легко превращалась в антропологию глобального чело
веческого разнообразия. Для этого требовалось только
максимально расширить масштаб исследования:
5-го апреля 1913 г.. в одной из аудиторий Московского универ
ситета, приват-доцент, магистр А.А. Ивановский защитил в
публичном заседании физико-математического факультета
диссертацию на степень доктора географии и антропологии,
под заглавием — «Население земного шара. Опыт антрополо
гической классификации». М., 1911 (508 столбцов по 2 на стра
ницу)2, с «Дополнением» к нему. М., 1912 (52 столбца). На ос
новании обш ирной, просм отренной им литературы автор
задается целью использовать в своей работе данные по неко
торым относительным и абсолютным размерам тела у многих
племен и народностей для классификации по этим признакам
«населения земного шара» или, точнее, всех сколько-нибудь
исследованных в антропологическом отношении племенных
групп. Около 240 столбцов в книге занято таблицами с цифра
ми и буквенными обозначениями, более 70 —библиографией,
42 —алфавитным указателем, остальное представляет текст, в
котором обсуждаются данные таблиц. В «Дополнении» почти
половину страниц занимают таблицы и список народностей,
выделяемых автором в группы по исследованным признакам3.
1 Библиография в его магистерской диссертации занимала 39 страниц. См.:
Ивановский А.А. Об антропологическом изучении состава населения Рос
сии / / И звестия Императорского ОЛЕАЭ. Труды Антропологического
отдела.
2 Ивановский А.А. Население земного шара. Опыт антропологической клас
сификации / / Известия ИОЛЕАЭ. Т. CXXI. Труды Антропологического
отдела. 1911. Т. XXVII.
3 Опыт новой антропологической классификации и диспут АА. Ивановско
го / / Землеведение. 1913. Кн. I /I I . С. 235—260, здесь с. 235.

Антропология имперского разнообразия: «Семья народов»...

181

Диспут по этой диссертации продолжался 4 часа в при
сутствии 150 человек. Несмотря на то что Ивановского
посчитали достойным звания доктора географии и антро
пологии, обсуждение было весьма критическим и затра
гивало важнейшие основания его универсального метода
антропологической классификации. Отзыв первого офи
циального оппонента, Д.Н. Анучина, по современным
стандартам был просто разгромным, причем ведущий
российский антрополог давал понять, что высказывал
критику еще в адрес первой, «российской», классифика
ции своего коллеги и теперь наблюдает те же недостатки,
только в еще большем масштабе. Критика Анучина каса
лась как интерпретации Ивановским антропологических
классификаций его предшественников1, так и знания дис
сертантом антропологической литературы в целом, но
больше всего замечаний относилось к самому методу клас
сификации. Так, Анучин отвергал использование Иванов
ским «описательных признаков» — цвета волос и глаз —
наряду с признаками «анатомическими». Раз точное опре
деление цвета кожи невозможно, считал Анучин, дис
сертант должен был отказаться и от использования дан
ных о цвете волос, так как в науке нет убедительного
метода определения их цветности2. Анучин указывал на
проблему включения в классификацию народов, по кото
рым имелось ограниченное число наблюдений (порой
над 2—3 представителями группы), придирчиво разбирал
математическое обоснование метода. Но главное, Анучин
категорически высказался против нечеткости антрополо
гического языка Ивановского, приписывающего антро
пологические признаки не «антропологическим типам»,
а народностям — «этнологическим единицам», принад
1 Этот вопрос был ему особенно хорошо знаком не только потому, что ра
совые классификации разбирались в университетском курсе Анучина. Он
являлся автором энциклопедической статьи «Расы» в энциклопедическом
словаре Брокгауза и Ефрона, где вопросу и классификации рас в истори
ческой перспективе отводилось значительное место. См.: Анучин Д. Расы
/ / Энциклопедический словарь / Под ред. Ф.А. Брокгауза и И.Е. Ефро
на. СПб. Т. 26. Полутом 51. С. 356-360.
2 Опыт новой антропологической классификации и диспут А.А. Ивановско
го / / Землеведение. 1913. Кн. I/I I . С. 242.

182

Глава 4

лежность к которым определяется культурными и исто
рическими факторами. «Диссертажг смешивает оба эти
понятия» г доказывая очевавдное: народности составлены
и з различных антропологических элементов. Ивановс
кий возражал на это, что антропологи на практике вы
нуждены работать именно с народностями, а потому сме
шение исследовательских категорий неизбежно1.
С другой стороны, Анучина не ус граивал предлагаемый
Ивановским «синтез», т.е. метод объединения народно
стей в группы по степени сходства. В качестве примера
он подробно разобрал «славянскую группу» Ивановского,
существование которой противоречило факту «участия в
образовании русского народа различных племен и ти
пов». Ссылаясь на измерения степеней сходства, сделан
ны е самим Ивановским, Анучин доказывал, что выделе
н ие однородной славянской антропологи1teoct ж группы
искусственно. П ри этом он использовал терм ины «рус
ская» и «славянская.» как взаимозаменяемые, и его вытказывание целиком свидетельствовало о та к , что Анучина
н е устраивала именно потенциальная возможность ис
пользования отдельной «славянской группы» как основы
для постулирования особой расовой природы русскости.
«...Многие группы русских аказываютгя сходными с ка
занскими татарами, зырянами и х д . Как ж е можно гово
рить шослве этого о б однородной атрош ологическои слаш евш ж группе в Европейскшг России?» —эмоционально
Ет© гаяш ега ж© университету, второй официальны й
оетшшжпг, профессор-зоолог FJL Кожевников, также тре
бовал, чтобы Ивановский определился со своим понима
нием фенемевж «расы» и е т соотнош ением с такими ш>
шегижми, как «жшрода»,, «народность» и т.д.
В о всех вьаступлениях участников дискуссии, посвящ ен
ных тавшю .научным вопросам метода Ивановского, скво
зила тем ж менее ж высказанная открыто озабоченность
г О пы т в о я о й ат^рештаижичеикхаи кдааш ф н н ац и н и д и ш у я А.А. Ивановсншс®

/ / ' Землеведение ЕЙЕЗ. Кж I/IL С.. 2Ш.

2 Т ам ж±. С . 247.

Антропология имперского разнообразия: «Семья народов»...

183

возможностью неверных импликаций созданной москов
ским ученым антропологической таксономии. Н и разу
никто из выступавших или писавших о классификации не
сказал вслух о неясности политического послания Ива
новского в российском контексте, но не случайно наибо
лее яркие примеры, доказывающие слабость изобретен
ного им метода, обнаруживались не столько в расчетах,
касавшихся физических характеристик «народов земно
го шара», сколько в тех местах докторской диссертации,
где речь шла о населении Российской империи —будь то
критика «славянской группы» Анучиным, разбор оши
бочных вы числений степени родства калмыков с ве
ликорусами и народностями славянской группы в целом,
проведенный Е. В. Чепурковским1, или ирония петербур
гского антрополога С. Руденко по поводу «не родствен
ных» между собой групп малорусов2. Руденко, вслед за
Анучиным, настаивал на невозможности строить антро
пологическую классификацию на основе данных, собран
ных для «народностей»:
Одной из основных задач современной антропологии и явля
ется классификация рас. Н о расы в чистом виде почти не
встречаются и могут быть получены нами только путем дли
тельного и подробного анализа народностей на составляющие
их элементы. [...] Между тем автор классификации населения
земного шара пытается классифицировать народности (слож
ные тела, а не элементы) и все время оперирует с ними, как с
основными единицами, а вовсе не с расами, которые его и не
интересуют...®
1 Анучин Д. Расы / / Энциклопедический словарь / Под ред. Ф.А. Брокгау
за и И.Е. Ефрона. СПб. Т. 26. Полутом 51. С. 255—256. См. опубликованные
возражения Чепурковского и ответ Ивановского: Ивановский Ал. Несколь
ко слов о моей антропологической классификации (По поводу критики
Е.Чепурковского) / / Естествознание и Географ ия. 1913. № 1. Январь.
С. 50—66; Чепурковский Е. Sine ira / / Там же. С. 67—70.
2 Руденко С. По поводу опыта антропологической классификации населения
земного шара А.А. Ивановского / / Ежегодник Русского Антропологичес
кого Общества при Императорском СПб. Университете / Под ред. секре
таря общества С.И. Руденко. СПб., 1913. T. IV. С. 159—172, здесь с. 168.
s Там же. С. 169.

184

Глава 4

По большому счету, единственным серьезным теорети
ческим итогом обсуждения диссертации И вановского
стало признание того, что настоящая антропологическая
классификация —дело будущего. Но на практике россий
ские антропологи прибегали к его методу довольно час
то, устанавливая родство той или иной «измеренной»
группы населения с другими. Никто из участников дискус
сии не усомнился в необходимости антропологической
классификации «физических типов» империи вообще и
в возможности механического переноса метода такой
классификации на «земной шар». П оследний виделся
Ивановскому и его коллегам — российским антрополо
гам —увеличенной моделью Российской империи, кото
рая может быть описана на некоем унифицированном
языке и чье разнообразие есть варианты неких общих
«признаков», подлежащих рациональной систематиза
ции. Для этого нужно только собрать все без исключения
признаки и измерить абсолютно все человеческие груп
пы в большом мире-империи.
Проблема этого глобального проекта заключалась не
просто в том, что никто не мог сказать, какое количество
данных можно считать достаточным для правильной,
исчерпывающей все разнообразие физических типов так
сономии1. Классификация Ивановского сделала очевид
ным отсутствие у либеральной и инклюзивной имперской
антропологии адекватного языка репрезентации этого
разнообразия, языка, свободного от нежелательных и
даже опасных политических и культурных коннотаций и
не совпадающего с принятыми в других сферах номенк
латурами. Как бы антропологи ни стремились работать с
1 Как писал об этом Анучин в энциклопедической статье «Расы», «для полу
чения более ясного и верного представления о расовых типах необходи
мы поэтому массовые наблюдения над возможно большим числом доста
точно однородных особей и установление для каждой расы среднего типа
и пределов его вариаций. Необходимо, кроме того, принимать во внима
ние различия, вызываемые возрастом, полом, патологическими изменени
ями и т.п., и сравнивать только взрослые, здоровые особи одного пола...»
(Анучин Д. Расы / / Энциклопедический словарь / Под ред. Ф.А. Брокгау
за и И.Е. Ефрона. СПб. Т. 26. Полутом 51. С. 357—359).

Антропология имперского разнообразия: «Семья народов»...

185

расовыми или физическими типами, на самом деле они
измеряли представителей тех или ины х народностей
империи; как бы ни хотели они создавать нейтральные
группировки, группа, объединявшая малороссов, белору
сов и великороссов с татарами, поляками и калмыками,
неизбежно получала название «славянской» по «домини
рующим» в ней народностям; как бы ни помещали они
«свою» антропологию в общеевропейский либеральный
контекст, географические границы этой антропологии
были политическими границами Российской империи,
что неизбежно задавало совершенно иной контекст...
Последние десятилетия своей жизни Ивановский про
вел за пределами российских столиц, в Харькове. Види
мо, критика московских коллег способствовала тому, что
в 1914 году он принял предложение Харьковского универ
ситета и занял там должность ординарного профессора
по кафедре географии и этнографии. Можно также пред
положить, что неудача синтеза имперской антропологии
способствовала довольно быстрой переориентации Ива
новского на новую исследовательскую программу, соста
вившую мощную конкуренцию антропологии имперско
го разнообразия после 1917 года. Ивановский довольно
быстро начал сотрудничать с большевистской властью,
проф ессорствовал в Х арьковской академии тео р ети
ческих знаний (1920—1922) и в И нституте народного
образования (1922—1950) —преемниках бывшего импера
торского университета, и до 1929 года заведовал научноисследовательской кафедрой антропологии и географии
при Наркомпросе Украины. В голодные 1919—1921 годы
Ивановский инициировал новое большое исследование в
общеимперском масштабе. Однако на сей раз он измерял
не «народности», а «голодающих» Европейской России,
Кавказа и Сибири. Как отмечалось в некрологе, опубли
кованном после смерти Ивановского, «эти исследования,
охвативш ие более 4000 субъектов, позволили конста
тировать резкие изменения физических признаков голо
дающих»1. И хотя тысячи «субъектов» антропологиче
1 Николаев Л.П. А.А. Ивановский. Некролог. С. 2.

186

Глава 4

ского изучения больше не мыслились Ивановским в наци
ональных или политических категориях, он так и не об
рел универсальный, нейтральный, объективный научный
язык, который в идеале должен был стать основой и вы
ражением задуманного им и нереализованного синтеза
либеральной имперской антропологии разнообразия.

Глава 5
АНТРОПОЛОГИЯ ИМПЕРСКОГО
РАЗНООБРАЗИЯ: ДМИТРИЙ АНУЧИН,
«ВИРХОВ» РОССИЙСКОЙ ИМПЕРСКОЙ
АНТРОПОЛОГИИ

Лидер здоокшсшэй анэршнзжяэгаеской г а ш н имперс
кого ралшюбразия, Дмитрий Николаевич Анучин, в отли
чие ют своего коллеги А. Ивановского, «ошшже, я е пере
живал кризиса метода, жштаяысу пикш да ше пытался е г о
( й й щ т , ра 1рагшйшнзирашть и представить в там глобальной расовой кдаосификации или бешьшгай раюомж
теории. Если веризъ д у то м у ученику и шажаеге Анучина,
Виктору Валериановичу Бунаку, препарировавшему заве
щанный науке мозг своего учителя, стремление к жэюбальш.ш обобщениям вообще был© ему чуждо та шнрш щ ине
недоступно. Бунак пршпасывал Анучину «преобладание
©бъегаямяон шэнжреяной иамзгам «ад абстрактами онштаезнруюжрнм м м а ш ж м » \ же г о своеобразие обадмэхьл гае
качеством «фнжчкеюах шризшнвов»,, а .их сочетанием.
Шобщ ем , д л я монга Д Ж А нучина зодзаатяедана игши&ндаздаш имрдельниж варианта® , ижгедмле с ам а аяв к-ебе эавяяшжея щдшойаяаданзщ ими ср еди и^иэш вйгаш к р ас, и в вм есте жзяжве ж ореж ы ш 5с я заечасто2.

Отсюда и а о ж ншдъ определения ет© вклада ш теорию
амтргаиадвогии, и его методолшжчесшзай шазагазиввизм„ и
ЩщркЕКШ.М^)рф1ш01'ич«г:к0€'01шсаг:1«€ «гоага^Ж.^Ыучина /./ WJKSRL. 1*Шэ.
Х Ж Ж Ь г п .3 / 4 . С . 3 - З Д зд есь ас. 28.
2ТЕш* яге. CL 556.

188

Глава 5

механистичность научного мышления («он обладал труд
ным психологическим секретом —владеть множеством
знаний, совершенно не пользуясь теориями»1). Все эти
объяснения позволяли Бунаку, фактически возглавивше
му московскую университетскую антропологию после
смерти Анучина, не приклеивая обидных классовых яр
лыков, деликатно «разобраться» с анучинской либераль
ной антропологической парадигмой («преимущественно
расовой и этнологической антропологией», лишенной
ясного «научного мировоззрения», таксономичной2), с ее
общественническим характером и научно-исследователь
ской программой и утвердить более теоретичную, про
фессиональную, технологичную и ориентированную на
радикальные социальные и политические проекты со
вершенствования человеческой природы антропологию
«морфологическую и биологическую»3. Умерший в
1923 году Анучин постфактум стал ее «предшественни
ком»4, его заслуги «перед наукой и государством» были
признаны советской властью5. С таким же основанием
1 Бунак В.В. Деятельность Д.Н. Анучина в области антропологии / / РАЖ.
1924. Т. 13. Вып. 3 /4 . С. 5.
* Там же. С. 4; С. 11: Анучин, по Ьунаку, более всего ценил «фактическую
основу изучаемых явлений, считая, что наши попытки в области теорети
ческого истолкования часто преждевременны, что основная задача науки
вообще, и особенно задача этнологии в России —накопление фактического
материала...». Показательно, что речь идет именно об этнологии —пото
му что с антропологией как самостоятельной и главной дисциплиной в
цикле наук о разнообразии Бунак испытывал явные проблемы (см. подроб
нее в заключении).
3 Там же. С. 7.
4 Так, автор новейш его очерка и стории советской ф изической антро
пологии пользуется термином «анучинская школа», характеризуя наиболее
позитивное направление, сложившееся в советской антропологии к 1960м годам. Наиболее ярким ее представителем называется В.В. Бунак, «созда
вший методическую и теоретическую базу популяционных, демографичес
ких, генетических и конституциональных исследований в отечественной
антропологии» [Зубов А Л. Физическая антропология на рубеже XX—XXI вв.
/ / ЭтнографическоеГойозрение. 2002. № 3. С. 25—38, 29)
5 В годы борьбы со старой наукой и ее представителями это признание
' имело для Анучина огромное значение. Именно на роль Анучина в подго
товке новых научных кадров ссылалось, например, университетское на
чальство, ходатайствуя перед Президиумом Моссовета о сохранении за
Анучиным и его семьей жилплощади по адресу: Хлебный переулок, д. 5,

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

189

сегодня Анучин объявляется отцом-основателем «глубоко
патриотичной и расово ориентированной» русской на
циональной дореволю ционной антропологии1. Н о в
1913 году автор юбилейного очерка об Анучине, В.В. Бог
данов, видел в нем воплощение имперской антропологии
разнообразия, смешения и взаимодействия, и в этом све
те осмысливалась не только его научная деятельность, но
даже семейная генеалогия:
...предки Д-ия Н-ча были родом из северовосточных губерний,
на территории которых с древних времен происходило рассе
ление славян новгородцев среди финского населения...2

Н епредвзятый анализ многочисленных антропологи
ческих работ Анучина покажет, что ведущий российский
антрополог был моногенистом3, эволюционистом, пози
тивистом и последовательным сторонником разграниче
ния таких категорий, как «раса», «нация» и «народность»:
Расовые признаки не совпадают с племенными и национальны
ми (язык, вера, быт, принадлежность к известному государ
кв. 4. См. переписку по этому вопросу: ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 50. Д. 141. Л. 25;
26-26 об.; 27; 28; 31-31 об.
1 Авдеев В.Б. Русская расовая теория до 1917 года (предисловие) / / Русская
расовая теория до 1917 года. Сборник оригинальных работ русских клас
сиков / Под ред. В.Б. Авдеева. М., 2002. С. 1—53, здесь с. 17.
2 Богданов В.В. Дмитрий Николаевич Анучин (С портретом и библиографи
ей)' 77Т ;борни к в честь семидесятилетия профессора Дмитрия Николае
вича Анучина. М., 1913. С. VII—XL, здесь с. VII.
3 Эта позиция была положена в основу диссертационного исследования Ану
чина «О некоторых аномалиях человеческого черепа и преимущественно
об их распространении по расам», защищенного перед занятием им москов
ской антропологической кафедры. Анучин проанализировал собственные
и литературные данные по 15 ООО черепов, указав на отсутствие закономер
ности в распространении черепных аномалий пс расам (аномалии в облас
ти птериона, аномалии шва и костей в затылочной области, метопических
швов) и сделав вывод о видовом единстве человечества. См. диссертацию в:
Труды Антропологического отдела. 1880. Т. 6. В энциклопедической статье
«Расы» он однозначно писал: «Род человеческий представляет собственно
один вид... Другими словами, все человечество происходит от одних и тех
же общих прародителей, потомство которых лишь постепенно образовыва
ло различны е расы» (Анучин Д. Расы / / Э нциклопедический словарь
Ф.А. Брокгауза и И.Е. Ефрона. Т. 26. Полутом 51. С. 359).

190

Глава 5

ству); в среде одного и того ж е народа могут быть представи
тели разны х расовых типов, или представители иной расы
могут встречаться у различных племен и народностей. Расовые
типы представляют собою более или менее отвлеченные кон
цепции признаков...5

Именно эти установки легли в основу того, что в евро
пейском контексте может бы ть названо «либеральной
антропологией», признававшей универсальность культу
ры, единство человечества, разнопорядковость катего
рий «расы» и «этничности», абсолютизировавшей власть
современного знания, позитивистски ориентированной
на эмпиризм как исследовательский метод.
Тематика работ Анучина отличается крайним разнооб
разием2 и варьируется в пределах от антропологического
изучения отдельных народов империи3до сравнительных
антропологических описаний и сопоставления призна
ков4; о т специальных краниометрических работ, в том
числе в области доисторической археологии5, до иссле
1 Анучин Д. Расы / / Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.Е. Еф
рона. Т. 26. Полутом 51. С. 359.
- Список научных трудов Анучина до 1913 года опубликован в «Сборнике в
честь семидесятилетия щроф, Д.Н. Анучивна» (М., 1913) как приложение к
статье В.В. Богданова «Дмитрий Николаевич Анучин» (С. xxiv-xxvii); Тру
ды Анучина с 1913 п о 1926 год относительно панно представлены в состав
ленной П А . Синельниковым библиографии, прилож енной к статье: Бу
нак В. В. Д еятельность Д .Н . Анучина в области антропологии / / РАЖ.
1924. Т. 13. Вып. 3 /4 . С. 17-18.
s Напр.: Анучин Д Л . Материалы для антропологии Восточной Азии. I. П ле
мя айнов / / Известия ИОЛЕАЭ. Труды Антропологического отдела. 1876.
Т. XX. Вып. 13. С. 79—204; Он же. .Ламуты (ж антропологии тунгусов) / /
РАЖ. 191-6. Кн. 1 /2 . С. 12—23; Он же. Великороссы / / Энциклопедический
словарь Ф А . Брокгауза и И.Е. Ефрона. 1892. Потутом 10. С. 828—843.
4 Анучин Д Л . О географическом распределении роста мужского населения
России (по данным о всеобщей воинской повинности в Империи за 1874—
1883тт.) сравнительно с распределением р оста в других странах / / Запис
ки Географического Общества. 1889. Т . Л7И. 184 с.
5 Д-v, Д Л О бзор современной литературы н о краниологии / / Московская
Медицинская газета. 1877. № 23—29; Анучин Д Л . О некоторых аномалиях
человеческого черепа и преимущественно об и х распространении н о ра
сам / / Известия ИОЛЕАЭ. Антропологический отдел. 1880. Т. 38. Вып. 3.
120 с. Он же. О древних искусственно деформированных черепах, найден
ных в пределах России / / Там же. 1880. Т. 49. Вып. 3. С. 367—413; Он же.
Исследования над черепами и мозгами преступников / / Русская мысль.
1880. Кн. 11. Н оябрь. С. 1 -9 .

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

191

дований антропоморфных обезьян и вопросов происхож
дения человека в целом1, от статей на общеметодологи
ческие темы2 до библиографических заметок и статей на
антропологические темы в ведущих российских энцикло
педиях3. И подобно тому как реконструкция истории
физической антропологии в России возможна лишь на
пересечении истории университетской науки (кафедра),
научных обществ, выставочной и публикаторской дея
тельности адептов и потребителей нового знания, суть
анучинской антропологии раскрывается только в общем
контексте его научной, общественной и политической
деятельности. Самые интересные наблюдения возникают
не столько в ходе анализа его научных работ, сколько при
чтении текстов «пограничных», где антропологический
дискурс формирует видение политических, культурных и
общественных проблем России. Сама уникальная роль
Анучина в российском антропологическом сообществе —
роль ведущего авторитета и организатора, а также наибо
лее значительного политического и общественного «го
лоса» —была важнейшим формирующим компонентом и
одновременно следствием формируемой им антропологи
ческой парадигмы.
В этом смысле Анучина вполне обоснованно можно
назвать «русским Вирховым»: подобно ведущему немецко
му антропологу, он располагал всеми символическими и
институциональными ресурсами для формирования либе
рального научного и общественно-политического облика
российской либеральной антропологии — антиколони
1 Анучин Д.Н. Антропоморфные обезьяны и низшие расы человечества / /
Природа. 1874. Кн. 1. С. 185-280; Кн. 3. С. 220-276; Кн. 4. С. 81-141.
2 Анучин Д.Н. Антропологические очерки. Задачи современной антрополо
гии в ее отношении к другим наукам. Вступительная лекция в Московском
университете / / Русская мысль. 1880. Кн. Ш. Т. 1. Март. С. 45—63; Он же.
Курс физической антропологии (литографированный). 1880. 42 с.
3 Анучин сотрудничал, в частности, с Энциклопедическим словарем Брок
гауза и Ефрона. Ему принадлежат словарные статьи «Великорусы» (т. 10,
1892); «Россия в антропологическом отношении» (т. 54, 1899); «Малорос
сы в антропологическом отношении» (т. 36, 1896); «Евреи в антропологи
ческом отношении» (т. 21, 1893); «Славяне (антропология)» (т. 59, 1900);
Анучин Д. Расы / / Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.Е. Еф
рона. Т. 26. Полутом 51. С. 359 и многие другие.

192

Глава 5

альной и в то же время
ори ен ти рованн ой
на
идеал модернизации и
рационализации госу
дарства и общества; уни
версализирующ ей язык
фиксации и описания
различий и настаиваю
щей на расовом родстве
всего человечества; от
вергающей эксплицитно
вы раженны й национа
лизм и антисемитизм;
идеализирующ ей «сме
шанный
ф изический
тип»; разводящ ей кате
гории расы и нации/этничности (языка, куль
туры) как разнопорядД.Н. Анучин, 1913 год
ковые; отрицаю щ ей за
висимость человеческих
качеств и интеллектуальных способностей от расы1.
Даже формальное сравнение места Вирхова и Анучина
в их национальных антропологических сообществах по
ражает параллелизмом: Анучин руководил работой Ант
ропологического отдела ИОЛЕАЭ, Вирхов руководил
Берлинским обществом физической антропологии, эт
1 Детализацию этих характеристик «либеральной антропологии» примени
тельно к вирховскому немецкому контексту см.: Stocking George W.Jr. Race,
Culture, and Evolution: Essays in the History of Anthropology. P. 167; Proctor
Robert. From Anthropologie to Rassenhunde in th e G erm an A nthropological
Tradition / / George W. Stockingjr. (Ed.). Bones, Bodies, Begavior; Essays on
Biological Anthropology. P. 148—152; Evans Andrew D. Anthropology at War:
Racial Studies o f POWs durin g W orld W ar I / / H. G lenn Penny and Matti
Bunzl (Eds.). W ordly Provincialism . G erm an A nthropology in th e Age of
Empire. P. 202—204. Особенно же см.: Evans Andrew D. A Liberal Paradigm?
Race and Ideology in Late-Nineteenth-Century German Physical Anthropology
/ / Ab Im perio. 2007. № 1. C. 113—138; Gingrich Andre. Liberalism in Imperial
A nthropology. N otes o n an Im plicit Paradigm in C ontin en tal E uropean
Anthropology before World War I / / Ibid. C. 224—239.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

1 93

нологии и первобытной истории и общенемецким Антро
пологическим обществом. Анучин располагал таким
уникальным инструментом воздействия на российское ан
тропологическое сообщество, как РАЛО. Вирхов редакти
ровал наиболее авторитетное в Германии аналогичное
издание — Zeitschirft fu r Ethnologie. И тот и другой не толь
ко придавали огромное значение музею в системе репре
зентации и распространения антропологического зна
ния, но и сами создавали важнейшие антропологические
музеи в своих странах. В юбилейной статье, посвященной
Вирхову, создатель и куратор Антропологического музея
Московского университета профессор Анучин с видимым
одобрением отмечал, что Берлинский этнографический
музей (Museum fur Volkerkunde) своей богатой коллекци
ей и «устройством в новом роскошном здании» в значи
тельной степени обязан Вирхову,
который, вместе со своим другом А. Бастианом (назначенным
директором музея) особенно хлопотал об отпуске на этот пред1 Кроме того, начиная с 1890 года Анучин практически бессменно избирал
ся председателем или почетным председателем ставших постоянными на
съездах русских естествоиспытателей и врачей секций географии и ант
ропологии (иногда «географии, этнографии и антропологии») и, таким
образом, имел возможность регулярно обращаться с руководящими уста
новками к «рядовым» участникам антропологического движения. См.:
VIII Съезд русских естествоиспытателей и врачей в СПб. от 28 декабря
1889 г. до 7 января 1890 / Под ред. А.Н Бекетова. СПб., 1890. Т. I. С. 1—
59; Дневник IX-го съезда Русских естествоиспытателей и врачей / Под ред.
Д.Н. Зернова. М., 1894. С. 9; Дневник Х-го съезда Русских естествоиспы
тателей и врачей в Киеве / Под ред. Л.Л. Лунда. Киев, 1898; Дневник
XI-го съезда Русских естествоиспытателей и врачей (в СПб. 20—30 декабря
1901 г.) / Под ред. Б.К. Поленова. СПб., 1902. С. 80, 227 и др.; Дневник
XII-го съезда Русских естествоиспытателей и врачей (в Москве с 28 дека
бря по 6 январи 1910 г.) / Под ред. Ф.Н. Крашенинникова. М., 1910. С. 7,
296 и др. В антрополого-географических секциях съездов принимали уча
стие далеко не только медики и естественники, но и историки, и в целом
гимназические преподаватели разных дисциплин, т.е. Анучин действитель
но получал уникальный доступ к энтузиастам антропологии на низовом
уровне. Для того чтобы составить представление о контингенте участни
ков работы именно этой секции, см., напр., запросы о командировках на
съезд: Об отпуске и командировке преподавателей и др. лиц, служащих, в
Киевском учебном округе, на съезды естествоиспытателей и врачей ЦГИА
Украины (Киев). Ф.707. On. 64. Д. 52. Л. 1; 2 и др.; Д. 57 и др.

194

Глава 5

мет необходим ы х сумм прусским правительством, из мил
лионов громадной контрибуции, полученной Германией от
Франции после войны 1870—71 гг. В новом помещении этого
музея нашли себе приют и многочисленные коллекции, посту
пившие в Берлинское Антропологическое Общество, а таюке
библиотека последнего, и вообще между музеем и Обществом,
благодаря стоящим во главе обоих учреждений друзьям, Вир
хову и Бастиану, установилось тесное общение1.

Такое сотрудничество было идеалом Анучина, со
вмещавшего в своем лице Вирхова и Бастиана. С точки
зрения академической подготовки Вирхов также был
близок Анучину, хотя и пришел к антропологии из ме
дицины. Тем не менее оба развивали высокоспециализи
рованную антропометрическую антропологию, проводи
ли сложные краниометрические исследования и чура
лись больших теорий. В то же время и того и другого
занимала археология и доисторическая антропология, и
они синтезировали «большую антропологию» из наук ес
тественного, социального и отчасти исторического цик
лов. Эволюционист Анучин болезненно реагировал на
обвинения (во многом обоснованные) Вирхова в том,
что он — «анти-трансформист», т.е. не признает теорию
эволюции и придерживается представлений о постоян
стве видов. Автор серьезного исследования об антропо
морфных обезьянах, Анучин настаивал, что Вирхов от
рицает происхождение человека только от «известных
ныне живых форм, в частности — от известных форм
обезьян», соглашаясь в общем с эволюционистским под
ходом2. Именно такая оценка сомнительного эволюцио
низма Вирхова стала московской антропологической
1 Анучин Д.Н. Р. Вирхов как антрополог / / РАЖ. 1901. Кн. V II/V III. № 3 /
4. С. X—XXXII, здесь с. XV.
2 Там же. С. XXVIII—XXIX. Свои дарвинистские взгляды Анучин высказывал
неоднократно, особенно в трудах, посвященных проблеме происхождения
человека, которым он по возможности старался придавать популярный
характер. См. наиболее полное популярное изложение его взглядов по
этому вопросу: Анучин Д. Происхождение человека. М., 1922 (110 с.).

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

195

ортодоксией1. «Понимая» Вирхова как себя самого, Ану
чин просто не мог допустить иной эпистемологической
основы объединяющей их либеральной антропологии.
Столь же естественной и правильной казалась Анучину
активная общественно-политическая позиция Вирхова.
Оба ученых много публиковались в общественно-поли
тической периодике, выступая как эксперты в области
государственной политики, общественного развития, на
циональных конфликтов и т.д. Если в немецком полити
ческом контексте XIX века Вирхов находил адекватную
реализацию своих сил, участвуя в партийной политике,
Анучин «ограничивался» активной работой в ведущей
российской либеральной оппозиционной газете «Русские
ведомости». Рассказывая ее читателям о Вирхове, Анучин
выводил его как «типичного представителя» ученых, ко
торые
соединяют в своем лице мощную способность к научным иссле
дованиям и открытиям в известной специальности с широкою
отзывчивостью к вопросам знания вообще, с критическим от
ношением к явлениям жизни и мысли, с готовностью служения
своему народу и обществу во всех областях, где могут принес
ти пользу специальные познания и внесение идеалов высшей
культуры2.

Вирхов всей своей жизнью утверждал идеал, на кото
рый ориентировался Анучин: идеал ученого-эксперта,
носителя передового знания, использующего его для ра
ционального реш ения политических и общественных
1 См., напр., трактовку данного вопроса Ал. Ивановским в оф ициальной
речи-некрологе в память Вирхова, произнесенной им в заседании Антро
пологического отдела ИОЛЕАЭ 25 сентября 1902 года: «Если Вирхов
относился к теории трансформизма сдержанно, то только из желания кри
тического отношения к доводам и выводам этого учения». В подтвержде
ние правоты Вирхова Ивановский приводил цитату из работы Анучина, где
речь идет о неразрешенности вопроса о конкретных древних формах обе
зьяньих предков человека (Ивановский Ал. Некролог / РАЖ. 1902. Кн. XI
№ 3. С. 100-104, здесь с. 102-103).
- Анучин Д. Рудольф Вирхов (По поводу его 80-летия) / / Русские Ведомо
сти. 1901. № 270. С. 4.

196

Глава 5

вопросов. О риентиру
ясь на Вирхова, Анучин
не призывал ученых ни
к революционному само
пож ертвованию , ни к
отказу от научной раци
ональности —напротив,
его кредо была рацио
нальность во всем, в том
числе в распределении
личного времени таким
образом, чтобы наука не
страдала от «политики»,
и наоборот. Такую раци
ональность он осмысли
вал как черту скорее
западную, чем россий
Рудольф Вирхов
скую, и в этом смысле
был «западным» ученым, буквально «русским Вирховым»:
Неоднократно обращались к Вирхову с вопросами, как успева
ет он работать в различных областях знания и общественной
деятельности и как хватает ему времени и сил на одновремен
ное служение... задачам науки и жизни. Маститый ученый от
вечал, что обладает привычкой к труду и достаточно крепким
здоровьем... Впрочем, продуктивность труда и умение пользо
ваться временем есть черта, свойственная многим ученым и
общественным деятелям запада...1

Восприятие Вирхова и Анучина современниками также
отражало наличие между ними некоего глубинного сход
ства (на самом деле не столько личного, сколько, по-ви
димому, типологического сходства ученых определенной
эпохи и определенной формации). Отсутствие в характе
ре Анучина эксцентричных черт. его человеческая при1 Анучин Д. Рудольф Вирхов (По поводу его 80-летия) / / Русские Ведомо
сти. 1901. № 270. С. 4.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

1 97

земленность, методичность, работоспособность, типич
ность или, точнее, нормальность находят параллели в
описаниях Вирхова как «шокирующе нормального» че
ловека:
В его жизни не было какого-либо психоза или невроза, или
принципиального дефекта характера, или порока, страдания;
он даже не мог похвастаться несчастным браком, что часто
примиряет нас с величием великих людей. Он владел редкой
способностью или везением направлять всю свою огромную
энергию (или — как модно выражаться — сублимировать ее) в
рациональное русло, в работу, в «поиск правды»1.

Эта характеристика Вирхова, до последнего слова, мо
жет быть отнесена к Анучину. Вирховская либеральная
антропология Германии развивалась в контексте объе
динения немецких земель в единых национальных гра
ницах, и тем интереснее, что именно его подходы соста
вили ту архетипическую модель, которая в приложении
к условиям Российской империи стала антропологией
имперского разнообразия —анучинской антропологией.
Вирховым, безусловно, двигал германский патриотизм,
но это был патриотизм человека, осознававшего специ
фику собственного положения немца славянского проис
хождения, ведущего свою родословную от «наших пред
ков — польского племени, которое откололось под име
нем Померанцев...»2. Проблема комплексного характера
германского народа, наличия зазора между «происхож
дением» и культурными и государственными лояльностя
ми стала ключевой для многих его антропологических
проектов (краниометрические исследования древних и
современных германских черепов; изучение «финской
расы», в которой он выделил три расовых типа; обсле
дование немецких школьников и др.). Наиболее экспли
цитно проблема соотношения «расы» и национальной
1 Ackerknecht Erwin Н. Rudolf Virchow. P. 37.
s Там же. С. 207.

1 98

Глава 5

лояльности была сформулирована Вирховым в терми
нах расовой антропологии в контексте его полемиче
ских выступлений против скандальной книги Арманда
де К этреф аж а «Прусская раса» (1871)1, объявивш ей
объединение Германии антропологической ошибкой,
соединившей пруссаков — финский народ, темную мон
голоидную расу —с арийской белой расой. Вирхов же —
даже на уровне измерения древних славянских и герман
ских черепов — обнаруживал смешанные типы. Совре
менных европейцев он также считал смесью расовых
типов и рассматривал это как позитивный фактор, спо
собствующий национальному развитию2. Такой подход
был близок Анучину, неустанно твердившему о несов
падении расовы х и национальны х границ и создава
вшему в России антропологию «смешанного типа». Про
граммную задачу антропологии Вирхова он понимал со
ответственно как «выяснение типа германского народа
или, точнее, тех различных типов, которые принимали
участие в его образовании и, смешавшись, в течение ве
ков обусловили современное разнообразие его физиче
ских признаков»3. Это была программа либеральной ан
тропологии разнообразия, которая без проблем могла
переноситься из германского в российский контекст,
что Анучин и делал.
Авторитет Анучина определял лицо российской импер
ской антропологии в той же мере, в какой личный авто
ритет и инсттуциональная власть Вирхова долгое время
удерживали германскую антропологию в либеральной
«антирасистской» стадии. Только после смерти Вирхова
в 1902 году начался процесс радикальной переориента
ции ученых-антропологов на позиции «биологического и
селекционистского материализма, более озабоченного
1 de Quatrefages de Бгёаи Armand. La Race Prussu-rme. Paris, 1871.
2 Virhow Rudolf. G esam m tbericht fiber die Statistik d e r Farbe d e r Augen, dei
Haare und der Haut der Schulkinder in Deutschland / / Correspondenz-Blatt
der deutschen Gesellschaft fur Anthropologie, Ethnologie un d Urgeschichte
(CBFAG). 1885. Bd. XVI; Idem. U ber das Auftreten der Slaven in Deutschland
/ / CBDAG. 1900. Bd. XXXI и др.
3 Анучин Д.Н. Р. Вирхов как антрополог. С. XVIII.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

199

неравномерностями эволюции, нежели всемирным брат
ством или духовным единством человечества»1. Этот пе
реворот совершили ученики и коллеги Вирхова —подоб
но тому как ученики и коллеги Анучина отошли от его
антропологии имперского разнообразия к социальной
биологической антропологии. К онечно, либеральная
традиция не исчезла полностью ни в Германии (где про
должали работать Иоханнес Ранке, Феликс фон Лушан,
Рудольф М артин), ни в России, но и в том и в другом слу
чае логика профессионализации дисциплины, опыт Пер
вой мировой войны, инструментализировавшей методы
социальной инженерии, внешние политические обстоя
тельства и смена научных поколений положили конец
эпохе Вирховых и Анучиных в антропологии. Либераль
ная антропология стала жертвой глобального кризиса
либерализма начала XX века, но именно в германском и
российском контекстах эта «жертва» оказалась наиболее
серьезной по своим последствиям.
5.1. Либеральная антропология и либеральная
политика: «Русские ведомости»

У либеральной анучинской антропологии имелся ин
струмент, позволявший формировать на ее основе ли
беральный общественно-политический дискурс. Этим
инструментом была одна из ведущих российских оппози
ционных газет, с которой Анучин сотрудничал начиная с
1877 года как автор отдельных статей, —«Русские ведомо
сти» (1863—1918). Летом 1881 года он стал постоянным
сотрудником газеты, в 1883 году вступил в члены товари
щества по изданию «Русских ведомостей» (далее —РВ), а
1Massin Benoit. From Virchow to Fischer: Physical Anthropology and Modern Race
Theories in W hihelmine Germany / / Skocking George W .,Jr (Ed.).Volksgeist
as M ethod and Ethic: Essays on Boasian Ethnography and the German A nthro
pological Tradition. Madison, 1996. P. 79—154, здесь p. 100; Kalmar Ivan. The
Volkerpsychologie of Lazarus and Steinthal and the M odern Concept o f Culture
/ / Jo u rn al o f the History of Ideas. 1987. №. 48. P. 671—690; Penny H. Glenn.
Bastian’s Museum: O n the Lim its o f Empiricism and th e T ransform ation of
German Ethnology / / Worldly Provincialism. P. 86—118 и др.

200

Глава 5

в 1897 году был утвержден вторым редактором и состоял
в этом звании до 1912 года. Ядро редакции, начиная с
1870-х годов, составляли три человека: А.И. Чупров —эко
номист, основатель российской земской статистики,
А.С. Постников —профессор Новороссийского универси
тета и Петербургского политехнического института, вид
ный экономист, и В.М. Соболевский —магистр финан
сового права, 40 лет служивший главным редактором
газеты. Про РВ говорили, что их издают 12 апостолов —
12 профессоров, однако формально газета являлась час
тной собственностью товарищества из 11 человек, в чис
ле которых было только четыре профессора: три выше
названных и Д.Н. Анучин1. Другое дело, что авторами
статей очень часто являлись представители научного со
общества, и в целом наука в газете выступала как важней
ший общественно-политический фактор и резервуар про
грессивного экспертного мнения.
Анучин был одним из тех сотрудников РВ, кто видел в
науке самостоятельное поле общественной и политичес
кой деятельности, что вытекало из его общего восприя
тия антропологии (географии, почвоведения, статисти
ки и пр.) как атрибута «культурных», развитых обществ,
имеющих стимулы к умственному прогрессу и инструмен
ты рационального самопознания. Потому он находил
уместным писать на «отвлеченные» научные темы в мас
совой политической газете даже посреди революционной
бури 1905 года: постепенное накопление знания и раци
онализация человеческих представлений о мире, обще
стве, государстве, личности более соответствовали его
позитивистской идее прогрессивного развития, нежели
стихийные революционные преобразования. Анучин и в
политике был эволюционистом.
11 ноября 1905 года он опубликовал колонку «Памяти
И.М. Сеченова (К 9-му дню его кончины)», в которой
перечислил все его заслуги перед российской и мировой
наукой, подчеркнув их абсолютную самодостаточность:
1 Подробнее о газете см.: Юровский В.Е. Газета либеральной интеллигенции
«Русские ведомости» / / Вопросы истории. 1997. № 1. С. 149—164.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

201

Отдав свою жизнь науке и распространению знания, И.М. не
считал возможным совмещать с этим какую-либо иную деятель
ность...1

Для Анучина биография Сеченова —«одного из выдаю
щихся исследователей в области изучения процессов
жизни» — по определению являлась биографией обще
ственного деятеля прогрессивной России, и он совершен
но искренне недоумевал в связи с тем, что на похороны
ученого не пришла студенческая молодежь:
Или наша молодежь слишком занята другими делами и забота
ми, чтобы вспоминать о заслугах лю дей, пролагавших пути
последующему просветительному освободительному движе
нию?2

П ри этом, несмотря на действительную «занятость»
студенчества «другими» делами осенью 1905 года, посеще
ние похорон общественно значимых людей всегда было
высоким и воспринималось как акция политической со
лидарности и протеста3. В данном случае «значимость»
Сеченова, совершенно очевидная для Анучина, была да
леко не столь очевидна для молодой интеллигенции, к
которой он обращался со страниц РВ... Непосредствен
ную связь между «новой» наукой и новой Россией нужно
было показывать, разъяснять, доказывать.
Говорить об этой связи Анучин начал ф актически с
момента своего прихода в РВ. Он почти не оставил высо
копарных высказываний по поводу высокого служения
газетного «организатора и пропагандиста» —карьера в
РВ, похоже, была для Анучина продолжением его профес
сиональной карьеры, формой существования в профес
1 А.Д. Памяти И.М. Сеченова (К 9-му дню его кончины) / / Русские Ведомо
сти (далее —РВ). 1905. № 297. 11 ноября. С. 4.
2 Там же.
3 Morrissey Susan. Heralds o f Revolution: Russian Students and the Mythologies
of Radicalism. New York, 1998. P. 44—74; Могшьпер Марина. Мифология «под
польного человека»: радикальный микрокосм в России начала XX века как
предмет семиотического анализа. М., 1999.

202

Глава 5

сионально-общественнической, модернизаторской по
своим устремлениям и идеологически либеральной науч
ной парадигме. И нформация о новых медицинских ла
бораториях, антропологических и этнограф ических
коллекциях, сельскохозяйственных семинарах, архео
логических раскопках или новых книгах из области ант
ропологии публиковалась Анучиным в виде новостной
хроники1, отдельных сообщений из мира науки2, библио
графических заметок3 либо обширных детальных отче
тов4 — но эта инф орм ация всегда была органической
частью того же газетного текста, где Анучин и его едино
мышленники выступали с аналитическими статьями по
вопросам текущей политики, экономики и общественно
го развития.
Именно в «профессорской» массовой газете (что само
по себе звучит как парадокс) проект превращения языка
науки в язык новой массовой политики обретал наиболее
законченные формы, и в газетном контексте дискуссии о
науке и вокруг науки помогали формировать новый ли
беральный дискурс нации, империи и общественной ин
теграции. Уже в конце 1880-х годов РВ в лице Анучина
подняли тему, остававшуюся актуальной в течение всех
1 См., например: А.Д. Московские вести / / РВ. 1887. № 313. 13 ноября. С. 2
и др.
2 Этнографическая выставка в Риге и современные латыши / / РВ. 1896.
№ 265. С. 3; Н овые находки ископаемого человека во Ф ранции / / РВ.
1908. № 286. С. 3; А.Д. К вопросу о древнейших людях / РВ. 1910. № 186
С. 3 и др. — статьи атрибутированы в библиограф ии, составленной
В.В. Богдановым, в качестве приложения к статье: Богданов В.В. Дмитрий
Николаевич Анучин (С портретом и библиографией). С. XXVI.
3 А.Д. Библиографическая заметка: Летопись зоологических трудов Обще
ства любителей естествознания в первое двадцатипятилетие его существо
вания (1863—1888 г.). Т. 1 1 ' РВ. 1888. № 65. 6 марта. С. 3; Новости науки,
искусства и литературы: «Недавно опубликованы обширные исследования
д-ра Ватева по антропологии болгар» / / РВ. 1905. № 173. 29 июня. С. 4
и др.
4 См., например, отчет «Наука» размером в полный газетный разворот в: РВ.
1889. № 1. 1 января. С. 4. Любопытно и характерно для научных отчетов в
РВ: в них всегда имелся отдельный раздел по антропологии, в котором
преимущественно фигурировали достижения Антропологического отдела
ИОЛЕАЭ. См. также отчет размером в полный газетный подвал: Годичное
собрание Общества любителей естествознания / / РВ. 1904. № 288. 16 ок
тября. С. 3.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

203

последующих десятилетий, — тему «национальной на
уки», наличия в России национально мыслящих ученых.
Отвечая на обвинения «всем русским ученым —что они
...не содействуют созданию, упрочению и распростране
нию русской науки», что у последней нет «своей точки
зрения, она не высказывает своей русской умственной
организации»1, Анучин вырабатывал представления о на
циональных интересах России, которые для него совпа
дали с задачей ее рационального —прежде всего и почти
эксклюзивно — естественно-научного —самопознания и
переосмысления. В качестве доказательства существова
ния в России национальной науки Анучин ссылался, в
первую очередь, на начавшееся изучение «почти совер
шенно неизвестных ранее окраин России», на собранные
учеными данные по минералогии и геологии, флоре и
фауне, климату в разных частях империи. «Положено
начало антропологическому изучению России; собрана
масса материалов по этнографии и статистике...»2
Н ациональная наука, таким образом, оказывалась
наукой имперского познания и самопознания. Н ацио
нальные интересы России, сама ее национальная суть не
совпадали с понятием этнической или некой духовной
метафизической русскости, не выражались в гуманитар
ных категориях, а требовали научных инструментов и
нейтрального и универсального естественно-научного
языка для своей реализации. Вопрос о национальной са
мореализации российского общества Анучин вывел в ка
честве основного в своем обширном газетном отчете об
общении с Львом Толстым в Ясной Поляне. Он не сомне
вался, что, «отрицая национализм, стремясь к всечело1 Д. Из области науки / / РВ. 1888. № 20. 21 января. С. 2 (С. 2—3). На ту же
тему см. отдельный оттиск статьи из РВ: Анучин Д.Н. Кто вводит в науку
больше недоразумения? Вопрос и ответ проф. Д.Я. Самоквасову. М., 1888
(28 с.) (Самоквасов был одним из видных архивистов и документоведов).
О национальной самоорганизации науки см. несколько публицистическое
по своему характеру исследование: Романовский С.И. Наука под гнетом российской истории. СПб., 2000, особенно главу 3: «Обрусение» науки как
национальная проблема.
2 Годичное собрание Общества любителей естествознания. Там же. С. 3.

204

Глава 5

вечности, Л. [ев] Н[иколаеви]-ч, однако, остается насто
ящим русским человеком»1, но его «русскость» была уни
кальной толстовской, не близкой и не понятной Анучину:
В ответ на мое замечание, что для правильного понимания
явлений как в жизни природы, так и человека необходимо изу
чение их образования или развития, что в этом разъяснении
развития можно найти и оправдание многих явлений в жизни
народов, Лев Николаевич возразил, что это — лиш нее, что
надо исходить из определенного миропонимания и, в смысле
науки о жизни, брать лучшее, как оно есть... Хорошее не нуж
дается в историческом разъяснении, а дурное не может найти
себе оправдание в истории [...]*

В газетном очерке Анучина, составленном по образцу
научного отчета —подробно, объективно и беспристрас
тно, — четко разводились две линии аргументации. Вот
аргумент Толстого:
Говорят об эволюции, о происхож дении видов, о развитии
человека из животного («учение Дарвина мне особенно про
тивно» — выразился Л. Н-ч), о первобытном человеке, о кле
точке; но ведь все это не может объяснить смысла жизни [...]*

А вот объективное свидетельство Анучина:
Восставая против науки и вообщ е прот'ив так называемого
прогресса, Л. Н-ч не может, однако, отрицать, что, например,
усовершенствованные способы сообщения, ускоренный обмен
мыслей между народами, распространение знаний и просвеще
ния способствуют сближению между людьми. [...] Сам Л. Н-ч
признает, что время национализма и узкого патриотизма уже
проходит, что в умах передовых людей складывается более
1 Анучин Д . Н есколько часов в Я сной П оляне (окончание) / / РВ. 1908.
№ 275. 27 ноября. С. 3. Первую часть очерка см.: РВ. 1908. № 273. 25 нояб
ря. С. 3.
2 Анучин Д. Несколько часов в Ясной Поляне (окончание).
9 Там же.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

205

широкое человекопонимание, что люди эти ценят и уважают
других людей не по их принадлежности к тому или иному клас
су, сословию, к той илй иной национальности, вере и т.д., а по
их духовному развитию и нравственным качествам...1

В итоге этой «научной» дискуссии достигался некий
синтез, причем на платформе Анучина. Его идея прогрес
са посредством рационального миропознания, преодо
ления национальны х ф орм существования и перспек
тивного движения к некоему всеобщему человечеству
благодаря «поддержке» Толстого становилась идеей нрав
ственной и моральной. И весь этот символический ка
питал инвестировался в либеральны й политический
проект; ведь беседы известного ученого со знаменитым
писателем, опубликованные на страницах оппозиционно
го либерального издания в «годы реакции», через не
сколько месяцев после обнародования «Не могу мол
чать», неизбежно обретали политическое звучание.
В этом контексте Российская империя по определению
представала не как русская территория, а как некое надили межнациональное пространство, научное освоение и
изучение которого, т.е. рационализация, есть задача
сколь научная, столь и политическая. И поэтому выска
занная на страницах РВ, в пространной рецензии на ан
тропологическое исследование Кавказа французского
ученого Эрнста Ш антра, мысль о том, что «наиболее об
ширные сочинения последнего времени по Кавказу и его
доисторической археологии появились не в России, а обя
заны своим появлением немецким и французским ученым
(Вирхову, Шантру)»2, звучала как политическое обвине
ние и упрек в адрес передовой российской общ ествен
ности. Анучин исполнял свой политический долг какученый-антрополог, и его антропологические зарисовки
создавали объективную основу для правильного восприя
тия программной политической публицистики РВ:
1 Анучин Д. Несколько часов в Ясной Поляне (окончание).
2А-пД. Новое большое сочинение о Кавказе / / РВ. 1888. № 7. 8 января. С. 3.

206

Глава 5

О бъединение в крупном политическом теле есть для менее
значительных народностей своего рода политическое страхо
вание. [...] Н о мы отнюдь не думаем, что политическое един
ство России есть благо лишь с точки зрения внешней безопас
ности. Глубоко близорук и ош ибочен взгляд, видящий в ее
культурно-этнографическом разнообразии какое-то затрудне
ние для правильной жизни, какую-то опасность для великорус
ского населения: он вовсе не считается с теми духовными бо
гатствами, которые скрыты в этих разнообразиях1.

Излагая таким образом «основы национальной полити
ки» будущей России, автор процитированного отрывка из
статьи в РВ, О. Котляревский, призывал к тому же, к чему
призывал Анучин в своих статьях о «науке»: к накопле
нию знаний о человеческом разнообразии империи, к
отказу от узкой и недальновидной националистической
логики в пользу правильного систематического анализа
тех «предпосылок национальной политики, вне которых
она неминуемо отдается в жертву случайностей или стол
кновения физических сил»2. Научный язы к Анучина и
политический язык Котляревского в данном случае не
просто дополняли друг друга, они являлись как бы двумя
уровнями одного языка: на политический вызов, а тем
более на политическую катастрофу, вызванную непони
манием и незнанием рациональных «предпосылок наци
ональной политики», можно было ответить, например,
строго научной статьей в области физической антрополо
гии, которая —по крайней мере, в системе координат,
задаваемой либеральными РВ, — обладала достаточным
ресурсом для восстановления баланса власти-знания.
Именно из этого должен был исходить Анучин, когда в
сборник, собранный в ответ на погромы армян в Осман
ской империи (1894—1896), дал академическую антропо
логическую статью, выдержанную в строго научном духе,
1Котляревский О. Основы национальной политики / / РВ. 1905. № 230. 25 ав
густа. С. 2—3.
8 Там же.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

207

внешне политически соверш енно нейтральную1. Кон
текст сборника делал невозможным «колониальное» про
чтение этой работы и, напротив, заставлял воспринимать
ее как акт солидарности и сочувствия с армянами. Но
даже вне данного конкретного сборника, в рамках кон
струировавшегося в России либерального дискурса, эта
статья являлась вполне самодостаточным политическим
заявлением по поводу проблем национального сосуще
ствования в многонациональных и многоконфессиональ
ных имперских государствах, заявлением, сделанным на
языке физической антропологии, переосмысленном как
язык либеральной политики. Рациональный анализ в дан
ном случае действительно являл собой политическую
позицию, поскольку противостоял мистической экзальта
ции любой групповой «самости», «эросу нации» или «эро
су государства», был универсальным, не отдавая предпоч
тения ни классовым, ни любым иным моделям общества,
и подчеркивал важность информированного высказыва
ния по сравнению с идеологическим.
5.2. Русский как японец

Русско-японская война стала своего рода моментом ис
тины и одновременно вызовом для анучинской либе
ральной антропологии. Шок, связанный с неожиданным
осознанием обществом своего незнания, т.е. полной нео
сведомленности о японцах и занимаемой ими террито
рии (/«Война с Японией вызвала широкую потребность в
картах Дальнего Востока, а зач ем и в сочинениях, способ
ных познакомить с этим Востоком. [...] Когда началась
война, то оказалось, что подходящих карт у нас почти не
было...»2), подтверждал тезис Анучина о принципиальной
роли наук о человеческом многообразии в любом «куль
1 Анучин Д.Н. Армяне в антропологическом и географическом отношении
(Из сборника «Братская помошь пострадавшим в Турции армянам»). М.,
1898. 13 с.
* Анучин Д. Карты Дальнего Востока и литература по Японии / / Русские
Ведомости. 1904. № 62- Среда, 3 марта. С. 3.

208

Глава 5

турном», претендующем на успех, современном обществе.
С другой стороны, носители передового знания —антро
пологи — оказались столь же не готовы убедительно
объяснить причины и специфику этой войны, как и чи
новники, военачальники, политики или лидеры обще
ственного мнения. Анучин взял на себя просветительскую
миссию и выступил в РВ с серией статей о Я понии и
японцах.
Первый антропологический очерк «Кто такие японцы»
появился в РВ 11 апреля 1904 года1. По способу аргумен
тации и постановки вопросов это был настоящий науч
ный очерк, корректный и информативный, в нем разби
рались версии происхож дения японских ф изических
типов («монголо-малайского» и «корейско-маньчжурско
го»), возможное родство японцев с айнами, эскимосами,
малайцами, присутствие у них «корейско-маньчжурского»
расового элемента; привлекалась японская мифология,
которую Анучин комментировал подчеркнуто уважитель
но, излагались теории происхождения японского языка.
На вопрос —кто такие японцы в антропологическом от
ношении? —Анучин отвечал, что это —представители так
называемой желтой расы, сложносоставная народность,
с древней и пока слабо исследованной европейцами исто
рией. Японцы сами по себе не есть «раса», подчеркивал
Анучин, знание расовых элементов, из которых они со
стоят, может служить лишь выяснению «особенностей и
вариаций» разных физических типов внутри японского
народа. Для того чтобы ответить на вопрос, кто такие
японцы, с которыми воюет Россия, т.е. японцы как совре
менный народ,
надо знать не только расовые элементы, из которых они обра
зовались, но и самих их в их историческом развитии, в осно
вах их культуры и быта, в отличительных особенностях их
умственного и нравственного склада8.
1 Отдельное издание японских очерков Анучина появилось в 1907 году: Ану
чин Д.Н. Япония и японцы: Географический, антропологический и этно
графический очерк. М., 1907 (133 с.).
2 Анучин Д. Кто такие японцы / / РВ. 1904. № 100. 11 апреля. С. 3—4.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

209

Таким образом, японцы Анучина не были «желтой ра
сой» популярных газеток и брошюр, они не были кол
лективным диким и стихийным источником «желтой
опасности», божьим наказанием1. Однако все это относи
лось прежде всего к уровню антропологического анали
за японцев. Разговор о японцах как о «народе» требовал
иного модуса повествования. Анучин даже изменил назва
ние последующих очерков: вместо четкого и конкретно
го названия-вопроса («Кто такие японцы») он выбрал
гораздо менее конкретное и менее обязывающее загла
вие — «К характеристике японцев».
Если в первом очерке Анучин оперировал понятиями
«раса», «физический тип» и «народ» как социально-культурной категорией, в следующем очерке-«характеристике» (3 июля 1904 года) основными категориями стали
«этническая группа», в которую на протяж ении веков
«слились» начальные расовые элементы, обретя однород
ные «язык, обычаи и традиции», и «японская нация» как
политическое объединение. Главной темой этого очерка
Анучин избрал европеизацию, захватившую Японию в
XIX веке и ставшую, по мнению Анучина, еще одним про
явлением «типичной» характеристики японцев —их «за
мечательной способности к подражанию и к усвоению
того, что они считают для себя полезным»2. Но европеи
зация одновременно вызвала острую националистичес
кую реакцию и подъем японского шовинизма. Здесь нар
ратив Анучина окончательно лишается обычно присущей
ему научной сбалансированности и корректности, слово
«национализм» в описании настроений японцев все чаще
начинает замещаться «шовинизмом», да еще «воспитан
ным веками», «европеизм» превращается в однозначно
положительный феномен, который противопоставляет
1 Соловьев В. Панмонголизм / / Чтения о богочеловечестве. Статьи, Стихот
ворения и Поэма: Из трех разговоров. СПб., 1994. С. 382—392; Соловьев В.
Враг с Востока / / Сочинения: В 2 т. М., 1989. Т. 2. С. 480. С другой сторо
ны, см. массовую литературу начала XX века, типа: Левитов И. Ж елтая раса.
СПб., 1901; Я'н'чевский Д. Гроза с Востока: Задачи России, Задачи Японии
на Дальнем Востоке. Ревель, 1907, и др.
2 Анучин Д. К характеристике японцев / / РВ. 1904-. № 183. 3 июля. С. 3.

210

Глава 5

ся «японскому шовинизму». При этом японцы-шовинис
ты Анучина подозрительно напоминают русских нацио
налистов, а критика проявлений японского шовинизма —
либеральную критику русского национализма1.
Но еще любопытнее подбор цитат, иллюстрирующих
восприятие японцами своей империи. Так, Анучин пере
сказывает некий школьный текст:
Наша империя представляет из себя как бы великую семью,
развившуюся в нацию... Отношение между императором и его
подданными есть в одно и то же время отношение отца к де
тям и господина к слугам...2

Империя и нация сливаются в таком восприятии воеди
но, разнообразие (расовое, культурное) отступает перед
лицом мобилизующего нацию шовинизма, национальной
«мании величия», что является, безусловно, опасной
тенденцией. Анализ Анучина в финале очерка звучит пре
достерегающе не только по отношению к японцам, ко
торые, будучи «хорошей» расой (сложносоставной, от
кры той к культурным заимствованиям), оказываются
«плохой» нацией, но и по отношению к русским, чей на
ционализм в интерпретации Анучина уж очень сильно на
поминает японский «шовинизм». Из своего политическо
го опыта Анучин априори предполагал, что как в России,
и в целом в Европе, у японцев должна быть националис
тическая интеллигенция, которая идейно обслуживает
примитивный шовинизм масс. Этой гипотетической ин
теллигенции он посвятил свой третий японский очерк
(30 июля 1904 года).
Вполне предсказуемо, именно владение расовым дис
курсом оказалось для Анучина критерием модернизированности японской интеллектуальной элиты: по-видимо
му, Анучин не вполне осознанно отбирал для анализа и
цитирования именно те высказывания представителей
1 Анучин Д. К характеристике японцев / / РВ. 1904. № 183. 3 июля. С. 3
и др.
г Там же.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

211

японской интеллигенции, в которых национальные пре
тензии и фобии Японии кодировались в категориях фи
зической антропологии. При этом основным источником
отобранных Анучиным цитат явилось английское изда
ние японского журнала Kokumin-no-Tomo— The Far East, что
заведомо предполагало обращение не к аутентичному
японскому, а западному или адаптированному к западным
стандартам дискурсу:
Цивилизация, возникшая на берегах Нила и Евфрата и развив
шаяся на берегах Средиземного моря и Атлантического океа
на, ныне распространяется в страны, окружающие Тихий оке
ан. Так называемая западная цивилизация встретила здесь
другую расу и другую культуру, совершенно особенные по их
природе и происхождению... Разве есть другая раса на свете,
столь трудолюбивая и столь выносливая, как китайцы? Столь
прогрессивная и столь сильная духом, как японцы?1

Осмысливая это идеологическое творчество, Анучин
делал вывод, что японская интеллигенция развивает иде
ологию «Азия для азиатов», т.е. рассматривает Азию как
естественную арену реализации японского расового и
национального гения. На его пути стоял не столько Ки
тай, сколько Европа, европейские державы, отстаиваю
щие в регионе свои интересы. Таким образом, Россия —
первы й объект японской агрессии — представала как
безусловно европейская страна. Логика рассуждений за
ставила Анучина забыть о России шовинистической, им
перской, автократической, столь похожей на «шовинис
тическую Японию», и вспомнить о России как части
«европейской цивилизации», с которой взялась конкури
ровать Япония. На этом уровне анализа Анучин, по сути,
возвращал читателя к доминировавшему до начала Русско-японской войны дискурсу «желтой опасности» как к
дискурсу общеевропейскому, экспортированному в Россию с
Запада. Даже такой провозвестник наступления желтой
1 Анучин Д. К характеристике японцев. II / / РВ. 1904. № 210. 30 июля. С. 3.

212

Глава 5

расы, как Владимир Соловьев, впервые задумался над
проблемой «опасности с Востока» во время своего путе
шествия по Франции1. Анучин обращался к этой тради
ции, когда ставил в заключительном очерке японской
«серии» (30 августа 1904 года) вопрос о том,
насколько культура Я понии действительно высока, чтобы
иметь шансы открыть новую эру для человечества? Насколько
японцы превосходят своими духовными качествами другие
нации, чтобы стать во главе азиатского Востока и вступить в
борьбу и соревнование с цивилизованным Западом?2

Последний очерк строился как изложение двух «запад
ных», но диаметрально противоположных друг другу то
чек зрения. Их авторы были не только представителями
европейской «цивилизации», но врачами по профессии,
т.е. экспертами, чьи суждения о психическом складе япон
цев вызывали у Анучина доверие.
Первое свидетельство было типичным описанием «при
митивного» народа, не знающего ценности индивидуа
лизма, не способного к «усиленному вниманию» и ассо
циативному и синтетическому мышлению, внушаемого.
Согласно э т о м у автору, чувства у японцев преобладают
над разумом, но к глубоким чувствам они не способны; им
свойственны жестокость и бессердечие, у них отсутству
ют «этические мотивы», простосердечие и правдивость;
зато необычайно развиты национальная гордость и нена
висть к чужеземцам. Анучин беспристрастно и практиче
ски без анализа излагал эту позицию, а затем переходил
к противоположной точке зрения, высказанной профес
сором Токийского университета, почти 30 лет прожив
шим в Японии. Профессор рисовал загадочный и амбива
лентный, но в основных чертах вполне «европейский»,
1 Подробнее о западных источниках российского дискурса «желтой опасно
сти» см.: Schimmelpenninck van der Оуе David. Toward the Rising Sun. Russian
Ideologies of Empire and the Path to War with Japan. DeKalb, 111., 2001. Осо
бенно 4 . 1 «Ideologies of Empire».
8 Там же.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

213

«цивилизованный» образ японцев — индивидуалистов,
способных к серьезной интеллектуальной деятельности
(«японский рабочий понятливее немецкого»), трудолю
бивых, критичных и т.д.
Подменяя в этом очерке собственный голос голосами
опытных наблюдателей, Анучин, кажется, не вполне по
нимал, что ему, как ученому, делать с их наблюдениями.
Научная объективность, во всяком случае, потребовала
изложить оба крайних суждения, но общий вывод Анучи
на, заключавший цикл японских очерков, возвращал его
и читателей РВ на «твердые» основания научной антро
пологии: японцы —иной по сравнению с европейскими
(но типологически схожий — внутренне смешанный и
генетически родственный) расовый тип и иная культур
ная группа, совершенно особый народ, потому европей
цам так сложно понять их мотивы и логику их действий.
Русские в данном случае относились к «европейцам», и
японцы противостояли им как «иные» —но расовая инаковость в интерпретации Анучина не предполагала пол
ной изолированности, отсталости, неразвитости и неци
вилизованное™ . Таким образом, Анучин опровергал
расистские по своей сути взгляды, бытовавшие в России
(прежде всего благодаря трудам популярного автора ра
бот о Китае, специфике азиатского ландшафта и образа
жизни, военного путешественника Николая Михайлови
ча Пржевальского)1. Анучин осторожно оставлял наблю
дения в духе высказываний Пржевальского об интеллек
туальной отсталости, аморальности и в целом расовой
дегенеративности японцев на совести автора одного из
крайних мнений, представленных в последнем очерке.
Имплицитно отвергая подход Пржевальского (получив
шего в и сториограф ии название «конквистадорского
1 Анализ взглядов Пржевальского на население Азии и восприятия его ра
бот в России см. у: Schimmelpenninck van der Оуе David. Toward the Rising Sun.
P. 24—41. См. также: Brower Daniel. Imperial Russia and the Orient: The Renown
of Nikolai Przhevalsky / / Russian Review. 1994. Vol. 53. № 3. P. 367—382. H e
аналитический, но полезный фактографический отчет о жизни и деятель
ности П рж евальского см.: Гавриленков В.М. Русский путеш ественник
Н.М. Пржевальский. Смоленск, 1989.

214

Глава 5

империализма»1), который к тому же был дискредитиро
ван самим ходом военных действий, демонстрировавших
военное превосходство Японии, нейтральный антропо
логический анализ Анучина, сконцентрированны й на
рассм отрении возможных расовых «родственников»
японцев, противоречил и рассуждениям российских про
тоевразийцев типа князя Ухтомского о возвращении Рос
сии к своим «азиатским корням», к своим «родственни
кам» по крови и происхож дению 2. Н икакого родства
японцев со «славянами» Анучин не прослеживал. Его ан
тропологический анализ не допускал интерпретаций в
духе социального дарвинизма, борьба за жизненное про
странство осмысливалась им как «шовинизм» и обнару
живалась на уровне национального —не расового — су
ществования народов. В итоге Русско-японская война
получала более глубокое осмысление не как пример из
вечного и примитивного противостояния рас, но как про
блема современного этапа международной политики,
адаптации различных культур к неким универсальным
ценностям, как проблема национализма.
Насколько подобная либеральная интерпретация была
сложнее объяснительных схем, основанных на примитив
ном расовом анализе, видно из сопоставления японских
очерков Анучина с выступлением на ту же тему другого
российского профессора-антрополога, преподавателя
Киевского университета Св. Владимира И.А. Сикорского,
идеологического противника Анучина. П олитические
взгляды Сикорского можно довольно обобщенно охарак
теризовать как националистические, а научные основа
ния его антропологии —как проторасистские. 23 февраля
1904 года в своем университете он выступил с публичной
лекцией в пользу Красного Креста: «Характеристика чер
2 Schimmelpenninck van der Оуе David. Toward the Rising Sun —название главы о
Пржевальском.
2 Ухтомский Э.Э. К событиям в Китае. Об отношении Запада и России к Во
стоку. СПб., 1900; Перед грозным будущим. К русско-японскому столкно
вению. СПб., 1904; и др. Также см.: Bassin Mark. Russia between Europe and
Asia: The Ideological Construction o f Geographical Space / / Slavic Review.
1991. Vol. 50. № 1. P. 1-17.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

215

ной, желтой и белой рас в связи с вопросами русско-японской войны». Выстроив шкалу талантливости рас по вос
ходящей от наименее одаренной черной расы к наиболее
талантливой белой и предупредив, что расовые и психи
ческие качества со временем не меняются и не порожда
ют в слиянии некий «средний результат», Сикорский
изобразил войну —во все времена и при любых обстоя
тельствах —как глубоко биологический феномен расово
го столкновения, когда решается «вопрос о праве нации
на нравственное преобладание, на господство ее нацио
нального духа»1:
В современной русско-японской войне мы имеем дело с собы
тиями и условиями, совершенно отличными от тех, с какими
европейские народы привыкли иметь дело. Мы встречаемся
здесь с расовой борьбой, но не в обычном вульгарном значе
нии этих слов, а совершенно в ином смысле. Мы стоим в насто
ящую минуту лицом к лицу с крупным биологическим событи
ем, которое выяснилось и поднялось во всей своей жизненной
силе...2

В этом «биологическом событии» высшая логика приро
ды, которая сама «старается создать лучшую людскую
породу, насадить на земле высшие человеческие формы»,
требует победы русских как представителей белой расы
над представителями желтой. И вот
рреди этой молчаливой великой работы природы... японец
стремительно врывается в спокойное течение широких собы
тий и хочет повернуть гигантское колесо жизни в другую сто
рону. При первой вести об этом русский народ почуял в себе
биение исторического пульса и встал как один человек на за
щиту своего исторического призвания — вливать свои здоро
вые соки в плоть и кровь, в нервы и душу монгольских племен,
1 Сикорский И.А. Характеристика черной, желтой и белой рас в связи с во
просами русско-японской войны / / Русская расовая теория до 1917 года.
С. 295-302, здесь с. 297.
2 Там же. С. 301.

216

Глава 5

для которых он является высшей духовной и биологической
силой1.

В отличие от этих враждебных, стихийных, неразвитых
представителей желтой расы, японцы Анучина —подоб
но русским —были динамичной, сложносоставной расо
вой группой, прошедшей, как и русские, своеобразный,
но в конечном счете вполне «нормативный» историчес
кий путь к ценностям «европейской цивилизации». Эти
ценности Анучин не только разделял —он их рассматри
вал как универсальные цели исторического развития все
го человечества. Но в конкретных условиях Японии они
вызвали острую реакцию в форме национализма, агрес
сивного шовинизма, который японская элита облекла в
современные формулы расового и цивилизационного
противостояния. Русские стали первой ж ертвой этого
противостояния, что в глазах Анучина автоматически
делало их «европейцами». Но русские, которых Анучин
критиковал в других своих статьях, —русские шовинис
ты, ретрограды-«самобытники», закрывающиеся от иных
народов и воздействий иных культур, не стремящиеся к
рациональному познанию собственного государства, со
здающие расовые мифологии, —такие русские сами были
«японцами» из анучинских очерков.
Национальность в интерпретации Анучина оказывалась
не просто изменчивой, но преходящ ей категорией —
лишь стадией на длинном пуги от расового многообразия
к слиянию во всечеловечестве...
5.3. Раса — Пушкин: Антропология русского
«всечеловечества»

Может показаться парадоксальным, что субъектом ли
беральной физической антропологии являлся не индиви
дуум (как «полагалось бы» в индивидуалистическом ли
1 Сикорский И.А. Характеристика черной, желтой и белой рас в связи с воп
росами русско-японской войны / / Русская расовая теория до 1917 года.

С. 302.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

21 7

беральном дискурсе), а «коллективный человек» —
физический тип, расовая группа, народность, националь
ность. Окончательная онтологизация и индивидуализа
ция этих групп, т.е. обретение «расой» тела, души (врож
денных психических и умственных качеств) и индивиду
ализированных (не универсальных) прав и привилегий,
такими антропологами, как Анучин, воспринималась как
политически опасная тенденция. Анучинская антрополо
гия имперского разнообразия долгое время была чужда
протоевгеническим экспериментам1. Социальная антро
пология, направленная на улучшение человеческой «по
роды», занимала в ней сравнительно маргинальное поло
жение. Лишь однажды Анучин выступил в печати с «ант
ропологическим эскизом», посвященным конкретному
человеку, — и этим «человеком-расой» стал Александр
Сергеевич Пушкин. РВ печатали антропологическое ис
следование Анучина (всего 12 объемных очерков, выхо
дивших с 10 апреля по 31 июля 1899 года) как основной
материал, приуроченны й к ш ироко отмечавшемуся в
1899 году столетию со дня рождения великого поэта2. В
этой работе Анучина интересовало не творчество Пушки
на, и даже не просто своеобразие его индивидуальности —
он размышлял о Пушкине в привычных коллективных
категориях физической антропологии. Пушкин в очерках
Анучина воплощал определенные тенденции расового
развития, сформировавшие соверш енный инструмент
для выражения национального гения.
1 В. 43унак сокрушался, что «биология человека» не интересовала Анучина,
и в этой области он создал лишь одно исследование, да и то не посчитал
нужным его закончить. Однако, подчеркивал Бунак, желая адаптировать
образ Анучина к требованиям, предъявляемым предшественнику советс
кой антропологии, в своем незаконченном протоевгеническом исследова
нии Анучин «совершенно правильно наметил современные задачи антро
пологии в этой области» (Вунак В.В. Деятельность Д.Н. Анучина в области
антропологии. С. 9).
8 Анучин Д. А.С. Пушкин (антропологический эскиз) / / РВ. 1899. № 99.
10 апреля. С. 3; № 106. Y l апреля. С. 2—3; № 114. 27 апреля. С. 2—3; № 120.
3 мая. С. 2—3; № 127. 10 мая. С. 2-3 ; N» 134. 17 мая. С. 2-3; № 143 . 26 мая.
С. 4-5; № 163.15 июня. С. 2-3 ; № 172. 24 июня. С. 2-3; № 180.2 июля. С. 2 3; № 193. Четверг. 15 июля. С. 2 -3 ; К» 209. 31 июля. С. 2 -3 . Отдельное
издание довольно редко и представляет собой сборник публикаций в РВ:
Анучин Д .Н. Пушкин (антропологический эскиз). М., 1899 (44 с.).

218

Глава 5

Собственно, к 1899 году Пушкин давно уже был кол
лективной собственностью, метафорой русскости как на
циональной гениальности и одновременно символом всечеловечности. Кануло 53 Лету то время, когда Пушкин
воспринимался вне канонизированного образа, вне логи
ки национального представительства. Еще в 1850-х годах
Катков мог видеть ценность «мелких стихотворений»,
«легких вещиц» Пушкина в утверждении —впервые в рус
ской жизни — «идеи человеческой личности», простой
мысли о том, что «все человеческое, и сердце челове
ческое, как глубочайшая основа жизни, имеет свои бес
смертные права и свою великую ценность»1. Оборотной
стороной этой характеристики свободно чувствующего
человека был создававшийся в 1860-х годах русской ради
кальной интеллигенцией образ Пушкина-аристокрага2.
Но спустя три десятилетия великий русский историк
В.О. Ключевский уже не видел в Пушкине ничего, кроме
«показателя народного роста и указателя направления его
жизни»®. Пушкин в интерпретации Ключевского знаме
новал Россию западническую, Россию П етра, который
«трудным ломаным путем из Москвы через Полтаву, Гангут и Ништадт выдвинул Россию в семью европейских
держав и народов». Пушкин стал ответом России на вы
зов, брошенный ей Петром; этот «русский поэт» впервые
уловил и показал «народной массе» истинны й нацио
нальный облик русского народа —универсальный всече
ловеческий облик4. Обращаясь к собравшимся в актовом
зале М осковского университета по случаю столетнего
юбилея поэта (1899), Ключевский заявлял: поэзия Пуш
кина
1 Катков М.Н. Пушкин / / Сочинения Пушкина. Издание П.В. Анненкова.
СПб., 1855. 6 томов. С. 3.
2 Об эволюции «Пушкина» как метафоры в русской культуре см.: Левитт
Маркус Ч. Литература и политика. Пушкинкий праздник 1880 года / Пер.
с английского. СПб., 1994.
3 Ключевский В.О. Памяти А.С. Пушкина / / Ключевский В.О. Сочинения: В
9 т. М., 1990. Г. 9: Материалы разных лет. С. 102.
4 Там же. С. 102, 103, 107.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

219

впервые показала нам, как русский дух, развернувшись во всю
ширь и поднявшись полным взмахом, попытался овладеть всем
поэтическим содержанием мировой ж изни, и восточным и
западным, и античным и библейским, и славянским и русским1.

В 1899 году российское общество чествовало «Пушки
на —национального поэта», увенчавшего поверхностную,
внешнюю модернизацию российской жизни, начатую
Петром, модернизацией русского национального духа2. К
этому времени уже умерли почти все близкие знакомыесовременники Пушкина, способные «помешать» его кано
низации как «западнического» национального гения.
Кроме того, к 1887 году истек срок действия авторских
прав (50 лет) на произведения Пушкина и рынок навод
нился дешевыми изданиями — «за несколько дней книг
Пушкина оказалось продано в 5—6 раз больше, чем за
предшествовавшие полвека»3. Пушкина действительно
узнали в том самом народе, чье самосознание он — как
теперь считалось — воплощал и одновременно изучал и
понимал как исследователь. Одновременную включен
ность Пушкина в крестьянскую русскую культуру и его
западническую миссию исследователя этой культуры под
черкивал в своем юбилейном выступлении председатель
Этнографического отдела ИОЛЕАЭ В.Ф. Миллер. Поэт,
получивший французское воспитание, в молодости лучше
говоривший и писавший по-французски, чем по-русски,
позднее, живя на юге России и в псковской деревне, «ста
рался проникнуть в дух русского языка, знакомился с на
родным говором, песнями, сказками, обрядами и т.д.,
1 Ключевский В.О. Памяти А.С. Пушкина / / Ключевский В.О. Сочинения: В
9 т. М., 1990. Т. 9: Материалы разных лет. С. 106.
2 Веселовский А.Н. Пушкин —национальный поэт / / Известия II Отделения
Императорской Академии Наук. 1899. Т. IV, кн. 8.
3 Клех Игорь. Пушкинский праздник. h ttp ://s p u tn ik .m to .ru /K u ltu ra /P u s h k in /www.guelm an.ru/kleh4.htm Последнее посещение 9 июля 2006 г. См.
также: Debreczeny Paul. Social Functions o f Literature: Alexander Pushkin and
Russian Culture. Stanford, Cal., 1997. Глава из этой работы по-русски: Дебрсцени П. Ж итие Александра Болдинского: канонизация Пушкина в советс
кой культуре / / Русская литература XX века. Исследования американских
ученых. СПб., 1993. С. 258-283.

220

Глава 5

собирал произведения народной словесности и, наконец,
достиг глубокого понимания духа русского народа... явил
ся гениальным выразителем народного чувства и фанта
зии»1. Вдохновленные этой речью, президент ИОЛЕАЭ
Д.Н. Анучин и секретарь А.А. Ивановский утром 26 мая
1899 года возложили к памятнику Пушкина большой
венок из лавров и иммортелей с надписью «Великому рус
скому поэту-этнографу — И мператорское Общество
Любителей Естествознания, Антропологии и Этногра
фии»2. Выступая в тот же день на торжественном собра
нии Московского университета и Общества любителей
российской словесности, Анучин говорил о всечеловечности русского национального поэта, способного «всеце
ло проникаться» не только русской, но и сербской, и ис
панской культурой, и «песнопениями мусульманского
Востока», и свободолюбивой природой Кавказа, и цыган
ской вольницей Бессарабии, и поэзией Бахчисарая «с его
прежними ханами»... Пушкин — «глубокий народовед» и
Пушкин — воплощ ение «русского народного духа» в
интерпретации Анучина был всемирным достоянием,
универсальной по своему значению национальной цен
ностью3.
Эта тема особой, национальной всечеловечности Пуш
кина, столь важная для юбилейных празднований 1899 го
да, впервы е громко прозвучала девятнадцатью годами
ранее, в контексте торжеств в связи с установлением в
Москве первого памятника Пушкину 6 июня 1880 года. За
открытием последовало два дня заседаний и банкетов,
целью которы х и было преврати ть Пушкина в «наше
все»4. Кульминацией этой символической работы стала
1 Публичное соединенное заседание Антропологического и Этнографичес
кого Отделов, 25 мая 1899 г., посвященное памяти А.С. Пушкина / / И з
вестия ИОЛЕАЭ. 1899. Т. XCV. Труды Антропологического Отдела. T. XIX.
С. 255-256 (цит. по с. 255).
2 Там же. С. 256.
3 Там же.
4 О торжествах 1880 года см.: Levitt Marcus С. Russian Literary Politics and the
Pushkin Celebration of 1880. Ithaca, NY., 1989; Martin D. W. The Pushkin Cele
brations o f 1880: The Conflict o f Ideals and Ideologies / / Slavonic and East
European Review. 1988. Vol. 66. №. 4. P. 505—525: Pollard Alan. Dostoyevskii’s

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

221

речь Ф.М. Достоевского, произнесенная 8 июня 1880 года
на втором заседании Общества любителей российской
словесности. В его блистательной речи Пушкин предста
вал как великий русский-вселенский писатель, верящий в
русского человека, в его духовную мощь и при этом пре
взошедший «Шекспиров, Сервантесов, Шиллеров» в сво
ей способности к «всемирной отзывчивости». В ней Дос
тоевский видел «силу духа русской народности», которая
«в конечных целях своих» стремится к «всемирности и ко
всечеловечности»1.
«Пушкин... это русский человек в его развитии, в каком
он, может быть, явится через двести лет» —этой гоголев
ской фразой, сказанной впервые в 1832 году2, открывал
свою пушкинскую речь Достоевский в 1880-м. Подразуме
ваемая им евангельская всечеловечность как венец разви
тия русского человека в 1899 году сменилась более раци
ональной западнической всечеловечностью, о природе
которой активно заговорили не только традиционные
властители дум российского общества —писатели, журна
листы, политические публицисты, но и представители
новейшего естественно-научного «западничества», в час
тности психиатры3 и антропологи. Пушкинская метафо
ра, вбиравшая в себя все общественно значимое в России,
продолжала развиваться. Гоголевская фраза —«Пушкин...
это русский человек в его развитии, в каком он, может
быть, явится через двести лет» —обретала евгенические
коннотации. Пушкин-западник4гораздо естественнее под
давался описанию на языке антропологии, нежели мисти1
Pushkin Speech and the Politics o f the Right u n d e r the Dictatorship of the
H eart / / Canadian American Slavic Studies. 1983. Vol. 17. № 2. P. 222—256.
1Достоевский Ф.М. Пушкин (Очерк) произнесено 8 июня в заседании Обще
ства любителей российской словесности / / Достоевский Ф.М. Полн. собр.
соч.: В 30 т. Л., 1984. Т. 26. С. 136-149.
2 Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1952. Т. 8. С. 50.
5 Об этом см.: Сикорский И. А. А.С. Пушкин / / Вопросы нервно-психической
медицины. 1899. .№ 1. С. 321—330, здесь с. 329; Чиж В.Ф. Пушкин как иде
ал душевного здоровья. Отд. оттиск из ученых записок Императорского
Юрьевского ун-та. Юрьев, 1899; Шайкевич М.О. Психопатологи и литера
тура. СПб., 1910, и др.
4 Анучин Д. А.С. Пушкин (антропологический эскиз) / / РВ. 1899. № 99.
10 апреля. С. 3.

222

Глава 5

ческий, евангельский русский всечеловек или совершен
но своеобычный русский гений.
В очерках 1899 года Анучин начинал свой анализ с со
ставления семейного древа Пушкиных до прадедов поэта
включительно. Получалось, что непосредственно в фор
мировании «типа» Александра Сергеевича участвовало не
два рода —Пушкиных и Ганнибалов, а семь, «причем не
трудно выразить, в числовой мере, и относительное уча
стие каждого рода в крови А. С. Пушкина»1. Но это упраж
нение, занимательное само по себе, ничего не давало для
вы яснения того, что именно и как определило ф изи
ческий тип поэта. Анучин не придавал серьезного значе
ния идеям М енделя и теори и генетического наследо
вания признаков, механизм передачи ф изических
признаков оставался для него серой и в принципе не
очень интересной зоной. Анучин исходил из идеи Дарви
на о том, что при наследовании все морфологические эле
менты материнского и отцовского тел, в том числе мозг,
передают мельчайшие элементы в тело зародыша. Он ус
ложнял эту гипотезу, допуская, что «не только частицы
элементов отца и матери, но и их предков» передаются
по наследству, и далее те или иные элементы получают
преобладание в организме ребенка. Но главное —с ними
передается некая «образовательная сила», задающая раз
витие по определенному плану и проявляющаяся в «вос
произведении типа расы, рода, предков, но с большими
или меньшими индивидуальными особенностями»2. Для
выяснения природы этой "образовательной силы» Ану
чин, в соответствии со своей таксономической методо
логией, считал необходимым накопление как можно
большего числа наблюдений над максимально большим
количеством поколений ряда семейств. Применительно
к семи ветвям генеалогического дерева А.С. Пушкина он
такими данными не располагал, и поэтому антропологи
ческий анализ великого поэта сконцентрировался вокруг
1 Анучин Д. А.С. Пушкин (антропологический эскиз). Продолжение / / РВ.
1899. № 106. 17 апреля. С. 2 -3
а Анучин Д. А.С. Пушкин (антропологический эскиз) / / РВ. 1899. № 99. С. 3.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

223

вопроса о влиянии на него африканской крови. Анучин
считал вполне реальным проанализировать антропологи
ческую эволюцию облика и в целом «типа», что подразу
мевало также некоторые психические качества, предста
вителей всех поколений, разделявших Абрама Петровича
Ганнибала и Александра Сергеевича Пушкина. С тщатель
ностью, достойной профессионального пушкиноведабиографа, Анучин собрал все доступные тогда данные о
наследниках Ганнибала, проанализировал все сохранив
шиеся портреты к описания, имея при этом в виду один
вопрос:
Какая была эта кровь, к какой расе принадлежал Ибрагим Ган
нибал, откуда он происходил, где была его родина?1

Из текста анучинских очерков само собой следует, что
всечеловечность Пушкина —результат не только его ин
дивидуальной одаренности, но сочетания в нем столь
разных антропологических элементов. Пушкин как гени
альное воплощение «смешанного типа» —отличная инди
видуализирующая метафора имперской антропологии.
Однако именно археология пушкинской расы наглядно
продемонстрировала ограничения анучинского понима
ния всечеловечности, выявила границы этой самой «че
ловечности». Анучин потратил огромные усилия на то,
чтобы аргументированно доказать: Ганнибал не был не
гром, и в создании типа русского гения негритянская раса
не участвовала2.
Конечно, сегодня никто не рассматривает негров как
полулюдей, оправдывался Анучин, для современных ан
1 Анучин Д. А.С. Пушкин (антропологический эскиз). Продолжение / / РВ
1899. № 120. 3 мая. С. 2.
2 Именно этот аспект избрал Анучин для выступления перед коллегами-учеными на совместном заседании Антропологическог о и Этнографического
отделов ИОЛЕАЭ 25 мая 1899 года. Его доклад назывался «Африканский
элемент в природе Пушкина» и сводился к переопределению этого «афри
канского» элемента как «абиссинского». См.: Публичное соединенное за
седание Антропологического и Этнографического отделов 25 мая 1899 г.,
посвященное памяти А.С. Пушкина. С. 255—256.

224

Глава 5

тропологов они — «несомненные люди, только с темной
кожей и другими характерными признаками, выделяющи
ми их в особую, отличную от белых расу»1. Н о тем не
менее «в умственном и культурном отношении» негры
представляют собой низшую расу, которая, по мнению
Анучина, вряд ли сможет когда-либо догнать другие, бо
лее культурные расы. Поэтому допустить, что Ибрагим
Ганнибал был негр, «что его собственная, далеко не дю
жинная личность, а в особенности гениальная личность
его правнука-поэта» имели негритянскую расовую основу,
Анучин не мог2. Его культурный горизонт был настолько
евроноцентричным, что за пределами европейской расо
вой семьи (так, как ее понимал Анучин и современная ему
антропология) не действовали правила либеральной ан
тропологии. Представители желтой расы, воспринимае
мые Анучиным как часть европейской расовой смеси, так
же как семиты, тюрки или арабы (в данном случае смеше
ние расовых, национальных и религиозных категорий
лишь воспроизводит смешение, характерное для импер
ской антропологии в целом), были частью «цивилиза
ции», всечеловечества, трактуемого в категориях культу
ры и прогресса. Негры находились за пределами этого
европейского расового и культурного мира и потому
были абсолютными чужаками в анучинской антрополо
гии. Негры не смогли создать культуру, хоть сколько-ни
будь подобную культурам «Европы, Вавилонии, Египта,
Индии, Китая, Японии, арабов, даже мексиканской, перу
анской, малайской, древнетюркской и т.д.»3. Анучин, изу
чавший многие малые народы, не впадая в соблазн их
расовой иерархизации, только «неграм» —как расе, как
недифференцированному организму, что тоже было в
принципе чуждо его антропологическому подходу, —вме
нял неспособность создавать «культуру» или адаптиро
ваться к чужой «культуре».
1 Анучин Д. А.С. Пушкин (антропологический эскиз). Продолжение //Р В .
1890. № 120. 3 мая. С. 2.
а Там же.
•ч Там же. С. 3.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

225

В этой части очерков Анучин совершенно забывает про
«преимущества» строгого и математически точного язы
ка антропологической науки перед описательными язы
ками других дисциплин. Аргументы Анучина в пользу
негритянской отсталости не только нельзя назвать специ
фически антропологическими —они просто не характер
ны для школы антропологии имперского разнообразия:
«негры всегда были и продолжают быть — там, где не
приняли европейского языка и культуры, —полудикарями-полуварварами»; соседние народы во все времена рас
сматривали их как низшую расу, предназначенную «самой
природой» для служения высшим; в США негры получи
ли «свободу», что не сделало их частью цивилизованно
го американского общества, несмотря на относительные
успехи (во многом благодаря усилиям государства) «в
культуре». Анучин описывает негров как наивных детей,
но, в отличие от классических романтизирующих колони
альных образцов, его по-детски наивные негры лишены
благородства, моральной чистоты и природного ума:
...они всегда сохраняют основные свойства своей природы,
уподобляющие их во многих отношениях детям, с подобною
же наклонностью увлекаться пустяками, внешностью, с таким
ж е наивным тщеславием, с подобною ж е неустойчивостью,
неспособностью к серьезной мысли, с таким же слабым разви
тием задерживающих рефлексы центров1.

Анучин не считал подобный расовый материал полез
ным для культуры и всечеловечества. Свою задачу он ви
дел в поиске «настоящих» расовых корней Пушкина:
Все сказанное достаточно оправдывает сомнение, чтобы чис
токровный негр, переселенный из Африки в Европу и предос
тавленный здесь влиянию воспитания, мог проявить в такой
степени свои способности, в какой их проявил Ибрагим Ган1 Анучин Д. А.С. Пушкин (антропологический эскиз). Продолжение / / Р В .
1899. № 120. 3 мая. С. 3.

226

Глава 5

нибал, чтобы из сыновей этого негра, мулатов, оказался один
(Иван Абрамович), составивший себе почтенную известность
не только своею храбростью, но и своим талантом, как адми
нистратор, чтобы, наконец, правнук этого негра, А. С. Пушкин,
отметил собою новую эпоху в литературно-художественном
развитии европейской нации и приобрел себе славу великого
поэта1.

Реконструкция истинного расового облика Пушкина
начинается с поиска родины Ибрагима Ганнибала. Ану
чин делает промежуточный вывод, что город, из которо
го должен был происходить прадед Пушкина —Лагон,
следует искать в абиссинской части Африки, и обращает
ся к специалистам по этой слабо изученной —как геогра
фически, так и исторически —территории, чтобы опре
делить, о каком именно городе или местности идет речь.
Серьезность дальнейших изысканий Анучина поражает:
с помощью иностранных коллег и присланных ему новей
ших научных карт Анучин локализует Лагон —он соответ
ствует округу Loggon, лежащему на правом берегу Мареба и вместе с соседними округами входящему в состав
горной страны Хамасен (бывшая турецкая, затем египет
ская, а в 1899 году —итальянская территория)2. Далее он
подробно анализирует всю доступную европейскую лите
ратуру по Абиссинии, начиная с португальских реляций
XVI века и немецкой «Истории Абиссинии» 1861 года и
продолжая описаниями европейских экспедиций XVIII и
XIX веков вплоть до новейших работ итальянских уче
ных3. П о ним он реконструирует историю Северной
Абиссинии, а затем в ее свете интерпретирует историю
1 Анучин Д. А.С. Пушкин (антропологический эскиз). Продолжение / /Р В .
1899. № 120. 3 мая. С. 3.
2 Очевидно, речь идет о городе Laguyen в современной Эритрее, около 20 км
к юго-западу от Асмэры (Asmara); Мареб —река, вытекающая из централь
ной части Э ритреи (пересыхает большую часть года) и представляющая
естественную границу между ею и Эфиопией. Исторически река разделя
ла две отдельно управлявшиеся территории. И нтересовавш ая Анучина
территория лежала по правую сторону от Мареба.
3 Обзор этой литературы см.: Анучин Д. А.С. Пушкин (антропологический
эскиз). Продолжение / / РВ. 1899. № 127. 10 мая. С. 2—3.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

227

детства Ибрагима, рассказанную Пушкиным в примеча
нии к главе I «Евгения Онегина»:
Сопоставляя вместе все только что сказанное, мы можем прий
ти к таким заключениям относительно пушкинской Африки и
родины пушкинского прадеда. Отец Ибрагима Ганнибала был
владетельным князем в северной Абиссинии и имел резиден
цию на абиссинском плоскогорье, на берегах Мареба, на гра
нице между Хамасеном и Сарае, в Л огоне [...]. У этого князя
была большая семья, много жен и детей, целый сераль, как и у
позднейших князей в той же области, судя по описаниям мно
гих путешественников нынешнего столетия. Прадед Пушкина
был один из младших сыновей этого князя, находившегося уже
в преклонных летах; он пользовался, по-видимому, особенной
любовью своего отца, что могло вызвать зависть старших бра
тьев... которые и нашли случай от него избавиться. Случай этот
был вызван необходимостью уплаты туркам дани или представ
ления заложников: братья воспользовались, вероятно, этим
обстоятельством и обманным способом доставили Ибрагима
(по-абиссински — Авраама) в турецкий порт Аркико, продали
его там (или отдали взамен части дани в заложники) туркам, ко
торые посадили его в лодку и повезли в Массову, а затем на
корабле в Константинополь и, как мальчика княжеского про
исхождения, представили во дворец к султану [...]1.

Таким образом, предком Пушкина оказывается абиссин
ский аристократ, выросший в семье, члены которой
были? способны на сильные чувства (любви, ревности,
зависти) и решительные поступки. Эту семью Анучин
описывает в знакомых ему терминах культуры — они, бе
зусловно. не «полудикари-полуварвары», их история —
история «нормальной» семьи с налетом восточной (га
рем) и колониальной (похищение и увоз в «метропо
ли ю ») экзотики. Воображая семью Ибрагима, Анучин
максимально свободно пользовался эволюционистским
1 Анучин Д. А.С. Пушкин (антропологический эскиз). Продолжение / / РВ.
1899. № 127. 10 мая. С. 3.

228

Глава 5

методом, позволявшим обнаруживать «пережитки» в
настоящем и по ним реконструировать реальность про
шлого, а также наоборот —напрямую «опрокидывать» на
стоящее в прошлое. В следующем очерке, посвященном
подробнейшему пересказу — главным образом по совре
менной Анучину и совершенно неизвестной тогда в Рос
сии итальянской литературе — данных о природе и насе
лении Северной Абиссинии, он специально оговаривал
правомочность буквальных аналогий между Абиссинией,
описанной итальянцами в конце X IX века, и прошлым
этого региона двухсотлетней давности. Дополнительным
аргументом в пользу метода Анучина служило то, что
«Абиссиния оставалась до последнего времени страной
замкнутой» и формы жизни в ней не менялись. Реконст
рукция физического типа и духовного склада современ
ных абиссинцев казалась Анучину достаточной для выяс
нения «личности самого Ибрагима Ганнибала», посколь
ку он родился и сформировался в той географической
среде и в «соответствии с духовными качествами своего
народа» и, видимо, обладал способностью передавать эти
качества по наследству своим потомкам1. Связь между
расой, т.е. физическим обликом и психическим типом, и
средой обитания казалась Анучину очевидной:
...что же касается типа, темперамента, характера, духовных
свойств народа, то они, конечно, продолжают быть такими же,
какими были и двести лет тому назад, как осталась в общем
неизменною природа страны, ее рельеф, климат, почва и рас
тительность2.

Вопрос о том, как перемещенный из абиссинского «ре
льефа, климата, почвы и растительности» в «Европу», а
точнее — в российский климат и ландшафт, Ибрагим со
хранил свои расовые характеристики, Анучин вообще не
ставил. Он исходил из того, что расовые черты стабиль
1Анучин Д. А.С. Пушкин (антропологический эскиз}. Продолжение //РВ.
1899. № 134. П мая. С. 2.
2 Там же.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

229

ны и крайне медленно изменяемы во времени, —в рамках
коллективной анучинской антропологии разнообразия
этот тезис не мешал показывать переходность физи
ческих типов и отсутствие «чистых рас», а также не огра
ничивал свободу развития на уровне этнической и нацио
нальной стадии существования группы. Но применитель
но к изучению индивидуума как носителя расового типа
этот же тезис начинал звучать a-исторически и ограничи
вал свободу данного индивидуума, зависящего, как Пуш
кин, от случайного — но в дальнейшем детерминирующе
го судьбу его и его потомков — стечения обстоятельств:
родился ли их далекий предок негром —либо более талан
тливым от природы абиссинцем.
Пушкина для русской нации спасло то, что его предок
родился представителем «эфиопской расы, которая в
общем существенно отличается от негритянской»1. В со
временной Анучину антропологии существовал и более
корректный термин — хамитская раса, объединявшая
абиссинцев, галласов, нубийцев и египтян. Анучин посте
пенно вводит понятие хамитской расы, попутно призы
вая не путать ее с семитской, но поясняя, что представи
тели хамитской расы «восприняли в себя, несомненно,
семитскую примесь»2. Облик представителя абиссинской
ветви хамитской расы Анучин смог реконструировать
благодаря присланной ему итальянскими коллегами кол
лекции фотографий из Северной Абиссинии, составлен
ной офицерами итальянского генерального штаба. Усред
ненный тип этих фотопортретов и был признан типом
Ибрагима Ганнибала: довольно рослый, кожа красивого
шоколадного цвета, волосы черные курчавые, череп удли
ненный, лицо правильной овальной формы, лоб высокий
«без заметных выступов над бровями», черные глаза,
губы толстоватые, но не толстые, подобно тому как нос
«несколько широк, но все-таки не негритянский нос»3.
1Анучин Д. А.С. Пушкин (антропологический эскиз). Продолжение / /РВ.
1899. № 134. 17 мая. С. 2.
2Там же. С. 3.
3Там же.

230

Глава 5

В свете этой характеристики Анучин проанализировал
все прижизненные описания Ганнибала и единственный
портрет, на котором, как считалось, был изображен
именно прадед Пушкина. Анализ портрета убедил Анучи
на, что художнику позировал «не толстогубый и широко
носый негр, а темнокожий хамит с чертами лица, подхо
дившими более к типу белой, чем негритянской расы»1.
Что касается психического и интеллектуального обли
ка этого хамита, то и здесь Анучин полагался на описания
своих современников. Он априори исходил из того, что
абиссинцы представляют «этнографические формы дав
но прошедшей для Европы стадии культуры», однако эта
культура была родственна «присредиземному культурно
му циклу»:
Воплощая и себе черты семитизма и негритизма, исповедуя в
своеобразной форме христианское учение, сохраняя в своем
быту многие особенности древнего государственного, религи
озного, военного, общественного и семейного быта, они выка
зывают, вместе с тем, в своем темпераменте и характере отпе
чаток природы своей страны, с ее горами, воспитывающими
любовь к свободе [...], с ее зноем, разгорячающим чувство и
воображение, с ее частыми грозами, находящими себе отзвук
и в бурных страстях людей. Гордые и свободолюбивые воины,
по-своему религиозные, абиссинцы представляют из себя, по
словам внимательного наблюдателя, Сапето, «народ детский,
более склонный к шалостям и увлечениям, чем к преступлени
ям и порокам, живого от природы ума, но развращенный у с л о
в и я м и жизни и воспитания, способный научиться многому, но
предпочитающий сладкое безделье [...]. Народ не запятнан
теми жестокими пороками, которые отличают многие дикие
племена, и хотя в настоящее время эта нация занимает, может
быть, последнее место в среде христианских, она могла бы
быть первою на Востоке...»2.
1Анучин Д. А.С. Пушкин (антропологический эскиз). Продолжение //РВ.
1899. № 134. 17 мая. С. 3.
2Там же. № 143. 26 мая. С. 5.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

231

Итак, заготовив вполне достойный расовый «материал»
по линии Ганнибалов, Анучин вновь обратился к анали
зу внешнего облика и темперамента предков Пушкина и
его самого. Физический облик поэта подвергся тщатель
нейшему изучению: привлекались все имевшиеся на тот
момент «показания современников», портреты, наброс
ки, бюсты, сделанные с натуры при жизни поэта, и, ко
нечно, посмертная маска Пушкина и образец его волос1.
Особенно убедительно выглядели результаты анализа
образца пушкинских волос: по просьбе Анучина, ими за
нялся известный специалист в этой области, профессор
судебной медицины Московского университета П А . Минаков. Анучин не сообщил Минакову, кому принадлежат
волосы, и более того, попросил проанализировать их
вместе с образцом волос «одного русского, светлорусого,
курчавого субъекта» и несколькими образцами волос
предс тавителей африканских народов (абиссинец из Амхары, талас2, египтянин, негр-кру3, мулат). Последние
были взяты из собрания Антропологического музея при
Московском университете. Пожалуй, такому научному
анализу Пушкина подвергали впервые. Оказалось, что
темно-русые волосы Пушкина по количеству пигмента
«беднее» африканских волос, кроме того, они отличались
и по форме поперечного разреза4. Анучин заключал, что
это, несомненно, «вполне европейский тип волоса». Ев
ропейской была признана и внешность Пушкина, по
скольку в его типе преобладали «черты белой расы».
Абиссинский «отпечаток» проявился прежде всего в ха
рактерном контуре профиля, в выпуклости лба и других
чертах лица. Смесь «белой расы с чертами африкано
абиссинской» дополнял «некоторый семитический отте
1Анализ перечисленного материала см. в: Анучин Д. А.С. Пушкин (антропо
логический эскиз). Продолжение // РВ. 1899. № 172. 24 июня. С. 2—3 и в
двух следующих очерках.
2Очевидно, речь идет о восточноафриканской народности, которая принад
лежит к языковой группе Таласа в Западном Судане.
'• Кгои — одна из народностей, населяющих Берег Слоновой Кости
4Анализ перечисленного материала см. в: Анучин Д. АС . Пушкин (антропо
логический эскиз). Продолжение / / РВ. 1899. № 209. 31 июля. С. 2.

232

Глава 5

нок», что совершенно не беспокоило Анучина — антисе
митом он не был ни на бытовом, ни на идеологическом
уровне, а с точки зрения антропологии семиты включа
лись им в европейскую расовую семью. Семитический
налет легко объяснялся тем, что в «абиссинцах есть не
сомненная примесь семитической крови»', и это делало
Пушкина в целом еще более европейцем.
Анучин не закончил антропологический портрет Пуш
кина, отказавшись от планов написать «очерк его психи
ческой личности, в особенности поскольку она сложи
лась под влиянием наследственности»2. Основательная
методика его антропологии предполагала монографичес
кий, не газетный, формат. Видимо, Анучин также пони
мал, что уже исчерпал потенциальные возможности ант
ропологии индивидуума — о Пушкине он сказал все, что
считал важным, а для выяснения общих антропологичес
ких вопросов о природе наследования физических при
знаков на индивидуальном уровне этот очерк ничего не
дал. После «Пушкина» Анучин потерял интерес к подоб
ного рода экспериментам на всю оставшуюся жизнь. И
это отчасти уберегло его от кризиса метода, потому что
почти невероятно, чтобы он смог по-позитивистски убе
дительно доказать, что именно выявленное им расовое
сочетание обусловило характер пушкинского думания и
чувствования, поведения и — главное — творчества...
Пушкинские очерки оказались одним из самых поли
тизированных проектов Анучина и российской либе
ральной антропологии в целом. Они мотивировались
внешней по отношению к данной антропологической
традиции логикой, наглядно воплощая западнический
пафос антропологического и либерального политическо
го дискурсов и в то же время выявляя их пределы. Негри
тянская тема, совершенно маргинальная для научного
творчества Анучина, вышла на первый план в очерках,
порой заставляя их автора высказывать откровенно раси
1 Анучин Д. А.С. Пушкин (антропологический эскиз). Продолжение / / РВ.
1899. № 209. 31 июля. С. 3.
2Там же.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

233

стские воззрения. Само использование термина «расизм»
проблематично в данном контексте — не только потому,
что термин и стоявшие за ним идеологии и практики ис
следователи обычно относят к более позднему периоду1,
но и потому, что анучинская антропология имперского
разнообразия не являлась расистской, осознавала это (на
уровне рефлексии по поводу метода физической антропо
логии и ее приложений за пределами науки) и гордилась
этим. Для подобных случаев в современной историогра
фии существует более нейтральный термин racialism, ко
торый может быть переведен на русский как расоизация
или расоизирующий дискурс. Т.е. речь идет о типе мышле
ния, приписывающем человеческим группам изначально
заданные, наследуемые расовые признаки, — подобная
логика эссенциализирует различия, но не обязательно
ведет к выстраиванию иерархий, установлению высших
и низших рас, а тем более к расовому насилию2. Антропо
логический дискурс расоизирует реальность по определе
нию, но именно в контексте анучинских очерков о Пуш
кине — русском гении-всечеловеке — этот дискурс вдруг
потерял свою нейтральность и приблизился к тому, что
мы сегодня называем расизмом, дав нам возможность
оценить глубину травмы, которой стал Пушкин для рус
ского либерального самосознания.
Первый русский гений не поддавался буквальной пози
тивистской интерпретации как продукт некой материаль
ной западной прививки: характерных социально-экономйческих констелляций, прямого культурного заим
ствования (не было у Пушкина ни шотландских, ни
британских, ни французских предков) или «европейско
1См.: Appiah Kwame Anthony. Racism / / Anatomy o f Racism / Ed. by David Theo
Goldberg. Minneapolis, 1990; Fredrickson Gerge M. Understanding Racism / /
Comparative Imagination: On the History o f Racism, Nationalism, and Social
Movement. Berkeley, 1997. P. 77—97; Idem. Racism. A Short History. Princeton;
NJ., 2002. Appendix («T h e Concept o f Racism in Historical Discourse»).
P. 151—170. В частности, Джордж Фредриксон считает, что раса и расизм
используются в историографии в слишком широких трактовках и превра
тились в амбивалентные и неточные категории. См.: Там же. С. 152.
а Appiah Kwame Anthony. Racism. P. 4—5.

234

Глава 5

го» расового кода. Травма непонимания и несоответ
ствия создавала контекст, в котором «негритянство» Пуш
кина воспринималось как угроза либеральной русскостивсечеловечности. Анучин должен был осмыслить рус*
скость (в ее самом гениальном воплощении) как
европейскость, а всечеловечность этой высшей русско
сти ог раничить так, чтобы ничто не угрожало ее правиль
ной культурной интерпретации. Расизм как агрессия был
ответом на не вполне рационализированную фрустрацию
в связи с невозможностью логически проследить запад
ную генеалогию «русскости-всечеловечности» Пушкина.
Либеральная антропология, так же как формировавша
яся в X IX веке научная пушкинистика и западническая
историография, превратив Пушкина в репрезентацию
русско-европейского гения, совершенно лишила его сво
боды просто «быть». Его появление было детерминиро
вано и подготовлено реформами Петра и взаимодействи
ем талантливых белой и хамитской рас на русской почве;
он озвучил импульсы, шедшие из массы не сознающего
себя русского народа, одновременно разделяя передовые
взгляды «очень далеких» от того же народа декабристов...
Глубину и долговечность этой пушкинской «травмы»
можно лучше понять, если вспомнить реакцию на вышед
шие через 52 года после смерти Анучина, в 1975 году,
«Прогулки с Пушкиным» Абрама Терца (Андрея Синявс
кого) (затем, в 1989 году, фрагмент из книги впервые
опубликовал в России журнал «Октябрь»). Пушкин, не
репрезентирующий никого, кроме себя самого, —это был
удар для заморозившего традицию пушкинистики X IX ве
ка советского общества, в этом смысле оказавшегося «со
временником» Анучина1. Сложно даже представить, что
бы делали Анучин и его коллеги с Пушкиным, который
сам выбирает свое «негритянство», сам в него играет, а
1О «Пушкине» как символе и мифе в советской официальной и андеграундной оппозиционной, а также в постсоветской массовой культуре см.:
Sandler Stephanie. «Pushkin» and Identity / / Ed. by Franklin Simon, Widdis
Emma. National Identity in Russian Culture. An Introduction / Ed. by David
Theo Goldberg. Cambridge, UK, 2004. P. 197-216.

Антропология имперского разнообразия: Дмитрий Анучин...

235

также сам формирует свой «петровский текст» и интер
претирует свою русскость:
Негр — это хорошо. Негр — это нет. Негр — это небо. «П од
небок Африки моей». Африка и есть небо. Небесный выходец.
Скорее бес. Не от мира сего. Жрец ...

***
Безупречный пушкинский вкус избрал негра в соавторы, уга
дав, что черная, обезьянообразная харя пойдет ему лучше ан
гельского личика Ленского, что она-то и есть его подлинное
лицо, которым можно гордиться и которое красит его так же,
как хромота —Байрона, безобразие —Сократа, пуще всех Рафа
элей...

sk^ $

О как уцепился Пушкин за свою негритянскую внешность и
свое африканское прошлое, полюбившееся ему, пожалуй, силь
нее, чем прошлое дворянское. Ибо, помимо родства по крови,
тут было родство по духу. П о фантазии. Дворян-то много, а
негр — один...1

Этот абсолютно «западнический» текст Терца был
инверсией канонического пушкинского текста и, по-ви
димому, потряс и возмутил бы Анучина так же, как возму
тил читателей «Прогулок с Пушкиным» в конце 1970-х и
1980-х. Гений — самосоздающийся текст («Пустота — со
держимое Пушкина»2), ничем «материальным» не детер
минированный («Здравствуйте, а я —Пушкин!»3), —ересь
в логике Анучина. Родство по духу (с неграми!) важнее,
чем родство по крови, — безграмотный бред. И в чем,
если не в окончательном и гениальном прорыве к евро
пейской культуре и цивилизации, материальном и раци
онально объяснимом, выразить и закрепить русскую на
циональность? Это была реальная и очень серьезная
проблема русского либерализма, так до конца им и не раз
1 Терц Абрам. Прогулки в Пушкиным / / Абрам Терц (Андрей Синявский).
Собр. соч.: В 2 т. М.: Старт, 1992. Т. 1. С. 339—436, здесь с. 409.
2Там же. С. 372.
9 Там же. С. 398.

236

Глава 5

решенная. Пушкин как символ русской национальной за
паднической всечеловечиости, принадлежности России к
общему миру европейской культуры, с огромным трудом
описывался непротиворечивым западническим наррати
вом. Либеральная антропология также не смогла предло
жить убедительный нарратив, который бы научно обо
сновывал западническое понимание русскости.

Глава 6
АНТРОПОЛОГИЯ РУССКОГО НАЦИОНАЛИЗМА:
И.А. СИКОРСКИЙ

6.1. «Русские» в языке либеральной антропологии
В той же мере, в какой политический концепт русско
сти оставался одним из наименее четких и наиболее ос
париваемых понятий российского политического языка
рубежа веков, проблема определения расовой природы
русскости являлась одной из самых сложных проблем
российской имперской антропологии. Категория «рус
ский» существовала как внешняя по отношению к ан
тропологической номенклатуре, составленной из наи
менований народностей (и в частности, славянских
народностей). Первичная категоризация по народностям
была характерна как для антропологии имперского раз
нообразия, так и для социально-антропологических ис
следований. В довольно поздней и методологически и
тематически передовой анкете, составленной московс
ким врачом М.А. Членовым для проведения половой пе
реписи московского студенчества, вопрос о «народности»
выглядел следующим образом:
Народность? Великоросс, малоросс, белорус, поляк, литвин
или другая славянская народность, еврей, армянин, грузин или
другая кавказская народность, немец, француз, англичанин
или другая западная народность, какая-либо другая народ
ность1.
1 Членов М Л . Половая перепись Московского студенчества и ее обществен
ное значение. М., 1906. С. 16.

238

Глава 6

В этом ряду «народностей» Российской империи само
достаточностью обладали лишь евреи, разбивавшие сла
вянскую и кавказскую группы, «русских» же там не было
вовсе.
В начале XX века ведущим специалистом по антрополо
гии великороссов — антропологического эквивалента
русских —считался приват-допент Московского универси
тета, доктор медицины Виктор Владимирович Воробьев
(18*75—1905). Он представлял анучинскую антропологию
(Анучин говорил, что его труды «останутся надолго ос
новными и будут служить точками отправления для по
следующих исследователей»1), был постоянным автором
Р А Ж и воплощал собой идеальный тип «гармоничного
сочетания ученого и общественного деятеля»2. Он начи
нал обучение на медицинском факультете Казанского
университета, но был исключен за участие в студенческих
беспорядках и заканчивал образование уже в Киевском
университете Св. Владимира, где заинтересовался физи
ческой антропологией. Сначала он остался в Киеве асси
стентом при кафедре нервных и душевных болезней
(1891), принял активное участие в борьбе с холерой, в
1894 году устроился на службу земским врачом в Курской
губернии, а в 1895-м переехал в Москву. В 1901 году при
Московском университете Воробьев защитил получи
вшую широкое профессиональное признание диссер
тацию «Наружное ухо человека»3 и стал помощником
прозектора при кафедре судебной медицины и приват-до
1Анучин Д. Памяти В.В. Воробьева / / РВ. 1905. № 328. 21 декабря. С. 4.
2 Эта характеристика принадлежит другому московскому антропологу, в
будущем — редактору РАЖ, А. Элькинду. Воробьева он описывал в тех же
выражениях, в которых антропологическое сообщество обычно описыва
ло Анучина: «Искренняя вера в конечное торжество идеала общественной
и политической свободы тесно соединялась в нем с беззаветною предан
ностью науке, с глубоким убеждением в безусловном значении и необык
новенной ценности научного творчества для социального прогресса» (ЭлькиндА. Памяти В.В. Воробьева / / РАЖ. 1907. Кн. XXV/XXVI. № 1/2.
С. 243-235).
3 Воробьев В.В. Наружное ухо человека / / Известия ИОЛЕАЭ. 1901. T. CI.
Труды Антропологического Отдела ИОЛЕАЭ. T. XX. 203 с., прилож.; Он
же. Наружное ухо человека / / РАЖ. 1901. Кн. VII/VIII. № 3/4. С. 47—107.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

239

центом при кафедре судебной психопатологии1. Он
являлся обладателем золотой медали ИОЛЕАЭ имени
А.П. Расцветова за труд «Материалы по антропологии ве
ликорусского населения некоторых уездов Рязанской гу
бернии»2. Этот труд мог появиться только в рамках Ант
ропологического отдела ИОЛЕАЭ: в Киеве Воробьев
занимался характерной для киевских университетских ан
тропологов проблематикой расового вырождения и ме
дицинской антропологией (подробнее об этом — ниже).
Под руководством своего киевского наставника, профес
сора И.А. Сикорского, он начал изучать «особенности
физического строения душевнобольных» великорусов3,
однако, перебравшись в Москву, он осознал важность
собирания данных о «нормальном типе» великорусского
населения империи. В ходе реализации этого проекта,
абсолютно в логике московской антропологии, Воробьев
пришел к выводу о расовой смешанности славянского
населения России, присутствии в его расовом облике
неславянских элементов (и необходимости их изучения)4
и о наличии существенных расовых вариаций внутри
группы великороссов5. Рецензируя работы коллег в обла
сти антропологии «славянского» населения империи, он
негативно отзывался о любых попытках представить
«типы современных славян... в значительной мере чисты1 Мгшаков П. Памяти В.В. Воробьева / / Русские Ведомости. 1905 № 325.
Вторник. 20 декабря. Л. 3-^1. Подробнее биографию Воробьева см. в: Ива
новский Ал. Памяти B.B. Воробьева // РАЖ. 1907. Кн. XXV/XXVI. № 1/2.
С. 224—234; Кусков И.В. Памяти В.В. Воробьева / / РВ. 1906. № 24 и др.
2 Публичное заседание 26-го сентября 1898 г. / / Известия ИОЛЕАЭ. 1899.
Т. XCV. Труды Антропологического Отдела. Т. XIX. С. 250—253. Отзыв
А.А. Ивановского о работе В.В. Воробьева см. на с. 252.
3 Воробьев В.В. Материалы к антропологии великорусского населения неко
торых уездов Рязанской губернии / / Известия ИОЛЕАЭ. 1899. Т. ХС.
Труды Антропологического Отдела. Т. XIX. С. 47—84, здесь с. 47.
4См., например: Воробьев В.В. Астраханские калмыки / / РАЖ. 1903. Кн. XIII.
№ 1. С. 1—30. Для написания этой работы в 1900 году Воробьев отправил
ся в экспедицию в калмыцкую степь и произвел там антропометрические
исследования 75 астраханских калмыков-мужчин.
5См. его обобщающую работу: Воробьев В.В. Об антропологическом изучении
славянского населения России // РАЖ. 1902. Кн. IX. № 1. С. 102—110; см.
также: Воробьев В.В. Великорусы (Очерк физического типа) / / РАЖ. 1900.
Кн. I. № 1. Особенно с. 48.

238

Глава 6

В этом ряду «народностей» Российской империи само
достаточностью обладали лишь евреи, разбивавшие сла
вянскую и кавказскую группы, «русских» же там не было
вовсе.
В начале XX века ведущим специалистом по антрополо
гии великороссов — антропологического эквивалента
русских —считался приват-доцент Московского универси
тета, доктор медицины Виктор Владимирович Воробьев
(1875—1905). Он представлял анучинскую антропологию
(Анучин говорил, что его труды «останутся надолго ос
новными и будут служить точками отправления для по
следующих исследователей»1), был постоянным автором
Р А Ж и воплощал собой идеальный тип «гармоничного
сочетания ученого и общественного деятеля»2. Он начи
нал обучение на медицинском факультете Казанского
университета, но был исключен за участие в студенческих
беспорядках и заканчивал образование уже в Киевском
университете Св. Владимира, где заинтересовался физи
ческой антропологией. Сначала он остался в Киеве асси
стентом при кафедре нервных и душевных болезней
(1891), принял активное участие в борьбе с холерой, в
1894 году устроился на службу земским врачом в Курской
губернии, а в 1895-м переехал в Москву. В 1901 году при
Московском университете Воробьев защитил получи
вшую широкое профессиональное признание диссер
тацию «Наружное ухо человека»3 и стал помощником
прозектора при кафедре судебной медицины и приват-до
1Анучин Д. Памяти В.В. Воробьева / / РВ. 1905. № 32Ь. 21 декабря. С. 4.
2 Эта характеристика принадлежит другому московскому антропологу, в
будущем — редактору РАЖ, А. Элькинду. Воробьева он описывал в тех же
выражениях, в которых антропологическое сообщество обычно описыва
ло Анучина: «Искренняя вера в конечное торжество идеала общественной
и политической свободы тесно соединялась в нем с беззаветною предан
ностью науке, с глубоким убеждением в безусловном значении и необык
новенной ценности научного творчества для социального прогресса» ( Эль■
кинд А. Памяти В.В. Воробьева / / РАЖ. 1907. Кн. XXV/XXVI. № 1/2.
С. 243-235)
3 Воробьев В.В. Наружное ухо человека / , Известия ИОЛЕАЭ. 1901. Т. CI
Труды Антропологического Отдела ИОЛЕАЭ. Т. XX. 203 с., прилож.; Он
же. Наружное ухо человека / / РАЖ. 1901. Кн. VH/VIII. № 3/4. С. 47—107.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

239

центом при кафедре судебной психопатологии1. Он
являлся обладателем золотой медали ИОЛЕАЭ имени
А.П. Расцветова за труд «Материалы по антропологии ве
ликорусского населения некоторых уездов Рязанской гу
бернии»2. Этот труд мог появиться только в рамках Ант
ропологического отдела ИОЛЕАЭ: в Киеве Воробьев
занимался характерной для киевских университетских ан
тропологов проблематикой расового вырождения и ме
дицинской антропологией (подробнее об этом — ниже).
Под руководством своего киевского наставника, профес
сора И.А. Сикорского, он начал изучать «особенности
физического строения душевнобольных» великорусов3,
однако, перебравшись в Москву, он осознал важность
собирания данных о «нормальном типе» великорусского
населения империи. В ходе реализации этого проекта,
абсолютно в логике московской антропологии, Воробьев
пришел к выводу о расовой смешанности славянского
населения России, присутствии в его расовом облике
неславянских элементов (и необходимости их изучения)4
и о наличии существенных расовых вариаций внутри
группы великороссов5. Рецензируя работы коллег в обла
сти антропологии «славянского» населения империи, он
негативно отзывался о любых попытках представить
«типы современных славян... в значительной мере чисты
1Минаков П. Памяти В.В. Воробьева
Русские Ведомости. 1905. № 325.
Вторник. 20 декабря. Л. 3—4. Подробнее биографию Воробьева см. в: Ива
новский Ал. Памяти В.В. Воробьева „ > РАЖ. 1907. Кн. XXV/XXVT. № 1/2.
С. 224,-234; Кусков И.В. Памяти В.В. Воробьева / / РВ. 1906. № 24 и др.
2 Публичное заседание 26-го сентября 1898 г. // Известия ИОЛЕАЭ. 1899.
Т. XCV. Труды Антропологического Отдела. Т. XIX. С. 250—253. Отзыв
А.А. Ивановского о работе В.В. Воробьева см. на с. 252.
3 Воробьев В.В. Материалы к антропологии великорусского населения неко
торых уездов Рязанской губернии / / Известия ИОЛЕАЭ. 1899. Т. ХС.
Труды Антропологического Отдела. Т. XIX. С. 47—84, здесь с. 47.
’ См., например: Воробьев В.В. Астраханские калмыки / / РАЖ. 1903. Кн. XIII.
№ 1. С. 1—30. Для написания этой работы в 1900 году Воробьев отправил
ся в экспедицию в калмыцкую степь и произвел там антропометрические
исследования 75 астраханских калмыков-мужчин
6См. его обобщающую работу: Воробьев В.В. Об антропологическом изучении
славянского населения России / / РАЖ. 1902. Кн. IX. № 1. С. 102—110; см.
также: Воробьев В.В. Великорусы (Очерк физического типа) / / РАЖ. 1900.
Кн. I. № 1. Особенно с. 48.

240

Глава б

ми, не смешанными с неславянскими элементами»1. При
таком подходе гомогенизирующая эти различия катего
рия «русский» оказывалась излишней и воспринималась
как менее точная по сравнению с принятой номенклату
рой народностей. Воробьев использовал ее как пример
расхожих, не научных, представлений о расовом типе
жителей России:
Все мы имеем более или менее определенное понятие о «вели
корусском типе» и ежедневно говорим, что у А. чисто русский
тип, Б. похож на татарина, В. калмыковат и т.д. [...]. Но как бы
ярки и художественны ни были эти характеристики, они дале
ко, конечно, не могут удовлетворить требованиям современ
ной антропологии2.

Один из наиболее интересовавших его вопросов — о
физическом типе древнего славянина — решался на уров
не реконструкции общего предка, а точнее — антрополо
гических предков всех славян, а не конкретного предка
русских3. Как и для Ивановского, как и для Анучина, и для
многих других антропологов, изучавших великороссов
разных губерний4, православное население, старообряд
цев (все они так или иначе входили в группу «русских»),
«русские» были скорее категорией практики, а вот «вели
короссы» (со специализацией по губерниям и уездам) и
«славянское население империи» — категориями науч
ного анализа5. В сдвоенной (№ 1/2) книжке Р А Ж за
1См., напр.: Воробьев В.В. Критика и библиография: Р.Л. Вейнберг. Славяне
и их физическая эволюция. «Мир божий», сентябрь 1903 г. '/ РАЖ. 1903.
Кн. XIV. № 2. С. 202-204, здесь с. 203.
2Воробьев В.В. Великоруссы (Очерк физического типа) / / РАЖ. 1900. Кн. I.
№ 1. С. 43.
s Воробьев В.В. Великоруссы. Очерки физического типа / / Русская расовая
теория до 1917 года. С. 161—193.
4 Напр.: Прохоров К.Г. К антропологии великоруссов Елатоского у., Тамбов
ской губ. / / РАЖ. 1903. Кн. XIV. № 2- С. 78—81; Ивановский А.А. К антро
пологии закавказских великоруссов / / РАЖ. 1905. Кн. XXI/XXII. № 1/2.
С. 141—158; ГалайЯ.Д. Великоруссы Старицкого уезда, Тверской губернии
/ / Там же. С. 159—171 и др.
5 Воробьев предупреждал о «больших ошибках», в которые впадает антро
полог, «придавая при изучении физического типа слишком большое зна

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

241

1907 год, где впервые
после гибели Воробьева
в 1905 году появился
большой материал в па
мять о нем, была пред
ставлена и подборка
статей по интересовав
шей Воробьева научной
проблематике. Авторы
этих статей, так же как
погибший лидер «и х»
направления в антропо
логии, избегали исполь
зовать термин «рус
ские», что отразилось
как в текстах, так и в
в g Воробьев
заглавиях материалов:
К.Г. Прохоров «К антропологии населения (великорус
ского и малорусского) Коротоякского уезда, Воронежс
кой губ.)»; А.А. Спиридов «Великорусы Переяславского у..
Владимирской губ.» и т.д.1Подобно Воробьеву, они не ис
пользовали категорию расы в «историческом и этно
графическом» значении, т.е. говорили «не о немце или
германце, не о русском или славянине и т.д., но о высо
корослых и низкорослых, о белокурых и брюнетических,
долихо- и брахицефалических расах и т.д.»2. Таким обра
зом, раса (по крайней мере, на уровне намерений, по
скольку в реальности Воробьев и его коллеги измеряли и
изучали «физический тип великороссов») теряла непос
редственную связь с социальным коллективом. Сменив
ший Воробьева в качестве неформального лидера москов
ской антропологии великорусов, более изощренный
методологически (прежде всего применительно к исполь
чение лингвистическим, этнографическим и политическим признакам»
(Воробьев В.В. Великоруссы. Очерки физического типа / / Русская расо
вая теория до 1917 года. С. 165).
1См.: РАЖ. 1907. Кн. XXV/XXVI. № 1/2. С. 128-136; 137-145.
2 Воробьев В.В. Великоруссы. Очерки физического типа / / Русская расовая
теория до 1917 года. С. 184.

242

Глава 6

зованию статистических методов) и в большей степени
ориентированный на географическую локализацию сла
вянских физических типов Е.М. Чепурковский тем не
менее открывал свой opus magnum 1913 года совершен
но воробьевским по своей сути утверждением: «С тех пор
как было окончательно установлено, что народность и
раса не одно и то же, важнейшей задачей антропологии
стало разложение народностей на составляющие их ант
ропологические элементы»1.
Мотивация для развития антропологии русских должна
была прийти извне научной среды, и, как свидетельству
ют очерки Анучина в «Русских ведомостях», она периоди
чески возникала в связи с ведшимися Россией войнами,
вспыхивавшими национальными конфликтами, юбилея
ми великих деятелей русской культуры и т.п. Но в целом
либеральная политическая программа, на которую была
ориентирована антропология имперского разнообразия,
не требовала объективации русскости в качестве закры
той для представителей других народностей расовой
группы.
...Автор стандартных работ, посвященных антропо
логии великороссов, В.В. Воробьев трагически погиб
17 декабря 1905 года: как врач, он считал своим долгом
помогать раненым в уличных столкновениях в ходе де
кабрьского Московского восстания, за что был застрелен
полицейским приставом Ермоловым в собственной квар
тире на глазах у жены и соседей2. Его смерть была осмыс
лена коллегами как тяжелая и бессмысленная жертва,
принесенная русской наукой, и в частности —антрополо
гией, на алтарь борьбы за свобод)-. Как написал Анучин,
Воробьев пожертвовал жизнью «за свою любовь к страж
1 Чепурковский Е.М. Географическое распределение формы головы и цветно
сти крестьянского населения преимущественно Великороссии в связи с
колонизацией ее славянами (материалы для антропологии России) / / Из
вестия ИОЛЕАЭ. 1913. Т. CXXIV. Вып. 2. Труды Антропологического от
дела. Т. XXVII. Вып. II. С. 1-105, здесь с. 1.
2Убийство д-ра В.В. Воробьева / / РВ. 1905. № 325. 20 декабря. С. 3. Самый
подробный отчет см. у: Ивановский Ал.. Памяти В.В. Воробьева / / РАЖ.
1907. Кн. XXV/XXVI. № 1/2- С. 224-228.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

243

дущему человечеству»1. Риторика в данном случае очень
важна: Воробьев погиб не за русский народ, а за все
страждущее человечество. В максимально политизиро
ванном контексте российского общества начала XX века,
где придерживающийся умеренных либеральных взгля
дов уважаемый профессор-медик мог быть застрелен без
суда и следствия рядовым представителем власти, пред
почтение той или иной антропологической номенклату
ры (русский — великорусский, малорусский, польский,
литовский — славянский) не было «лишь» научным выбо
ром —оно указывало на политические симпатии исследо
вателя и понимание им места русских как государствооб
разующей нации в империи. Пропагандист антропологии
«русских» в этой ситуации просто не мог быть аполитич
ным ученым, он безусловно делал выбор в пользу опреде
ленной политической программы.
В России ниш)' созидателя и пропагандиста антрополо
гии русских занимал киевский ученый с польской фами
лией, И.А. Сикорский, жизнь которого подтверждает
известную закономерность: наиболее радикальные фор
мы русский национальный дискурс приобретал на окра
инах империи, и именно оттуда вышли наиболее ярые
русские националисты2. Горькая ирония состоит в том,
что именно этот человек был преподавателем Воробьева
в университете Св. Владимира, именно он привил ему
интерес к антропологии, и, несмотря на категорическую
несовместимость их научных подходов, Воробьев поддер
живал с ним нормальные человеческие и профессиональ
ные отношения до самой своей гибели, обеспечивая та
ким образом диалог на периферии московской и других
«имперских» антропологий3.
1Анучин Д. Памяти В.В. Воробьева. С. 4
2 Sunderland Willard. Russians into Iakuts? «Going Native» and Problems o f
Russian National Identity in the Siberian North, 1870s—1914 / / Slavic Review.
1996. Vol. 55. № 4. P. 806—825; Коцюбинский Д. А. Русский национализм в на
чале XX столетия: Рождение и гибель идеологии Всероссийского нацио
нального союза. М., 2001. С. 36 и др.
3 Он участвовал в юбилейном сборнике в честь Сикорского: Воробьев В.В.
Главнейшие данные анатомо-антропологического исследования наружно

244

Глава 6

Иван Алексеевич Сикорский (1842—1919), профессор
Киевского университета Св. Владимира, психиатр с меж
дународной репутацией1, ставший известным широкой
общественности как эксперт обвинения на процессе по
делу Бейлиса2, игнорировал антропологию имперского
разнообразия и хотел видеть Россию гомогенной расойнацией, окруженной расово отсталой периферией. Он
практически не участвовал в совместных научных иници
ативах российских антропологов (типа РА Ж или сборни
ков в поддержку пострадавших от национально-госу
дарственного насилия народов); он подчеркивал свою
лояльность властям и открыто пропагандировал русский
национализм; он был убежденным антисемитом; интере
совался евгенической антропологией и практиковал экс
перименты на живых людях. Но его версия антрополо
гии, развивавшая подходы и проблематику, невозможные
в рамках анучинской антропологии, существовала в об
го уха душевнобольных великороссов / / Сборник работ по неврологии и
психиатрии, посвященный профессору И.А. Сикорскому его учениками по
случаю тридцатилетия его врачебно-научной деятельности (1869—1904).
Киев, 1904. С. 1 16. См. также нейтральные и даже вполне благожелатель
ные рецензии В.В. Воробьева: Проф. И.А. Сикорский. Сборник научно
литературных статей по вопросам общественной психологии, воспитания
и нервно-психической гигиены. Киев, 1900 / / РАЖ. 1900. Кн. IV. № 4.
С. 106—107; Проф. И.А. Сикорский. Всеобщая психология с физиогноми
кой в иллюстрированном изложении. Киев, 1904. Ц. 5 руб. / / РАЖ. 1905.
Кн. XXI/XXII. № 1/2. С. 183-184.
1О Сикорском см.: Ткач А. Рыцарь науки / / Зеркало недели. 1999. № 31
(252). 7—13 августа; Вировой Сергей, Карамаш Сергей. Иван Сикорский —врач,
ученый, человек / / Агашт: укра'шський icTopraco-медичний журнал. 2001.
№ 13; Д ’яченко Л .1. К icTopi'i развиття паоаатричесько? науга в Украпи / /
История украинской психиатрии: Сборник научных работ Украинского
научно-исследовательского института клинической и экспериментальной
неврологии и психиатрии и Харьковской городской клинической психи
атрической больницы № 15 (Сабуровой дачи) / Под ред. И.И. Кутько и
Р.Т. Петрука. Харьков, 1994. Т. 1. С. 45—48. Сикорский упоминается и в:
Коцюбинский Д.А. Русский национализм в начале XX столетия. С. 78, 83,
102, 117 и др. Наиболее подробная на сегодняшний день аналитическая
биография Сикорского: Менжулин В. Другой Сикорский. Неудобные стра
ницы истории психиатрии. Киев, 2004.
2Подробнее см. сборник: Дело Менделя Бейлиса. Материалы Чрезвычайной
следственной комиссии Временного правительства о судебном процессе
1913 г. по обвинению в ритуальном убийстве / Сост. Р.Ш. Ганелин,
B.E. Кельнер, И.В. Лукоянов; вступ. статья Г.М. Резника. СПб., 1999.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

245

щем с ней российском имперском контексте и выполня
ла важную функцию, выдвигая и тестируя «сценарии»,
недоступные либо сознательно отвергнутые антрополо
гией димперско го разнообразия. В частности, именно
Сикорский развивал идею русских-арийцев, представите
лей высшей ветви «белой расы», что ставило перед ним
целый;ряд антропологических проблем, неактуальных
для его Коллег — российских антропологов. В то же вре
мя тот факт, что националистическая антропология Си
корского не стала не только государственной идеологией,
но даже наиболее влиятельным вариантом модерного
массового русского национализма, много говорит о рос
сийском политическом контексте рубежа XIX—XX веков.

6.2. Анти-Пушкин: русские как раса
Один из редких ^случаев непосредственного пересече
ния научных интересов Сикорского и Анучина вполне
предсказуемо оказался связан с интерпретацией фигуры
Пушкина, воплощавшего «русскость» для образованной
имперской элиты. Как уже говорилось, к концу X IX века
Пушкин был осмыслен российским образованным обще
ством как символ «русского национального гения» и ме
тафора успешной вестернизации русской традиции при
сохранении ее глубинного творческого начала. Пушкин
как «нормативный россиянин» будоражил воображение
антропологов типа Сикорского, работавших над научным
обоснованием своего особого понимания «русскости». В
год юбилейных торжеств, когда Анучин печатал в «Рус
ских ведомостях» свои пушкинские очерки, Сикорский
рискнул опубликовать лишь небольшой и совершенно
неоригинальный по содержанию текст1. Зато 13 лет спу
стя он подготовил программную работу —статью «Антро
пологическая и психологическая генеалогия Пушкина»,
1Очерк сводился к воспроизведению тезиса о Пушкине как о «необыкновен
ном и беспримерном отражении русского народного духа»: Сикорский И.А.
А.С. Пушкин / / Вопросы нервно-психической медицины. 1899. № 1.
С. 329.

246

Глава 6

которую можно охарактеризовать как «анти-Пушкин» по
отношению к либеральной антропологической интерпре
тации «русского гения»1. Работа Сикорского появилась на
фоне активных дискуссий о русском национализме и ме
сте русских в империи, и эти дискуссии, безусловно, уси
ливали эффект его пушкинского текста.
Если Анучин был озабочен культурными границами
пушкинской всечеловечности и поэтому, с одной сторо
ны, отрицал родство Пушкина с негритянской расой,
находящейся, по его мнению, вне культуры, а с другой —
использовал «русскость» как синоним европейскости,
Сикорского негритянские предки поэта волновали лишь
постольку, поскольку на них можно было списать его сти
хийность и буйство, а также его экзотический внешний
облик. Несравненно большее значение имела для Сикор
ского тема древнего русского рода Пушкиных. Он как бы
восстановил генеалогическую симметрию и дополнил
подробную анучинскую реконструкцию истории абиссин
ского рода Ибрагима Ганнибала реконструкцией расовох!
истории рода Пушкиных, и только их, — за «арапом» в
очерке Сикорского не стоял никто, в то время как Пуш
кины были представлены чередой талантливых и до
стойных людей, чьи деяния прослеживались начиная с
XVI века:
Род Пушкиных выступает на историческую сцену в конце XVI
века при Иоанне Грозном. Уже тогда Пушкины были заметным
явлением, а при царе Алексее Михайловиче выпукло выступал
Григорий Гаврилович Пушкин, память которого особенно
1 Сикорский И.А. Антропологическая и психологическая генеалогия Пушки
на. Киев, 1912. Сноски даются по перепечатке этого очерка в сборнике
«Русская расовая теория до 1917 года». С. 305—323. Анализ обращения рос
сийских психиатров к русской литературе как к психиатрическому мате
риалу и самостоятельному общественному дискурсу (в частности, в связи
с проблематикой гениальности) см. у: Sirotkina Irina. Diagnosing Literary
Genious: A Cultural Histoiy o f Psychiatry in Russia, 1880—1930. Baltimore, MD.,
2002. К сожалению, плохое знание автором интеллектуального, институ
ционального и, главное, идеологического контекста, в котором жил и ра
ботал Сикорский, сказалось на интерпретации в книге его работ в облас
ти гениальности.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

247

ценил потомок-поэт. Таким образом, род Пушкиных играл за
метную общественную роль более двух столетий до рождения
поэта1.

«Род Пушкиных — старинный род, и это имеет суще
ственное биологическое значение», поскольку предопре
деляет исход встречи «белой расы с черной»2. Сикорский
придерживался распространенного в антропологии мне
ния, согласно которому при расовом смешении характе
ристики каждой расы не смешиваются, а передаются ав
тономно. Соответственно Пушкин получил некоторые
черты «по русл)' негритянской человечности», но все ос
новные, доминирующие качества пришли к нему «по рус
скому руслу белой расы»3. Длительная история рода, в
котором не было «дегенератов, не было уголовных пре
ступников», свидетельствовала, по Сикорскому, о его
расовой устойчивости. Из поколения в поколение Пушки
ны накапливали добродетели, что обусловило «биологи
ческую традицию, записанную в крови и нервах»4. Харак
терный для медико-антропологических дискуссий 1910-х
годов дискурс расового вырождения, столь наглядно
представленный в рассуждениях Сикорского о здоровой
пушкинской ветви, не знавшей дегенеративных отклоне
ний5, показательно отсутствовал в пушкинских очерках
1 Сикорский И.А. Антропологическая и психологическая генеалогия Пушки
на / / Русская расовая теория до 1917 года. С. 306. Говоря о том, что «по
томок-поэт» ценил память своих предков по отцовской линии, Сикорский
мог иметь в виду только «Начало новой автобиографии» (осень 1834 года),
где Пушкин с уважением отзывался о некоторых представителях этого
рода. Однако и в «новой автобиографии», и тем более в «Моей родослов
ной» (3 декабря 1830 года) «гордость» относилась главным образом к Иб
рагим)' Ганнибалу и в целом к предкам по линии матери. См.: Пушкин А.С.
Моя родословная / / Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. 4-е изд. Л.,
1977—1979. Т. 3. С. 197; Пушкин А.С. Начало новой автобиографии / / Там
же. 1978. Т. 8. С. 55-59.
2Там же. С. 311; 307.
3Там же. С. 309.
4Там же. С. 311.
5 О понимании вырождения Сикорским см., напр.: Сикорский И.А. Призна
ки вырождения / / Русская расовая теория до 1917 года. С. 337—353 и дру
гие его работы.

248

Глава 6

Анучина. Сикорскому же он служил объяснением способ
ности расово доброкачественного русского рода Пушки
ных ассимилировать чужеродный некачественный расо
вый элемент таким образом, чтобы последний только
обогащал и расцвечивал новыми красками «здоровый
русский корень»1:
Вся природа Пушкиных мощно вошла в будущее большое дере
во, придав ему свои свойства и предоставив чисто служебную
роль африканскому началу2.
Он плоть от плоти и нервная клеточка от нервной клеточки
своего Пушкинского рода. Африканский аромат, прибавлен
ный к Пушкинскому составу, только придал огня и пикантнос
ти этому нравственно-незыблемом)- составу, сыграв при этом
роль служебного, а не зиждительного начала3.

То, что казалось проблематичным Анучину —индивиду
ализация расы, которую он преодолевал, тщательно ре
конструируя сред)' обитания и коллективный физический
тип группы, из которой затем дедуктивным путем выво
дил индивидуальный тип, — легко решалось Сикорским
на уровне поверхностной и стилистически ужасающей
риторической игры. Раса, род, индивидуум для него были
равноценны постольку, поскольку в них совершалась оди
наковая биологическая работа. Более того, Сикорский
считал, что на индивидуальном уровне низшая или деге
неративная раса проявляет себя не только и не столько
в физическом облике или в поведенческих стратегиях и
психических реакциях, которые позитивисты-антрополо
ги стремились объяснить влиянием климата или след
ствием определенной конфигурации и размером мозга.
1Как заявил Сикорский в докладе «Задачи нервно-психической гигиены и
профилактики» на I съезде русских психиатров (Москва, январь 1887 го
да), «можно сказать, что в нашем отечестве для борьбы с вырождением на
селения мы имеем только одно падежное орудие — это несомненные био
логические достоинства Славянской расы». Цит. по: Менжулин В. Другой
Сикорский. Неудобные страницы истории психиатрии. Киев, 2004. С. 155.
2 Сикорский И.А. Антропологическая и психологическая генеалогия Пушки
на. С. 310.
3 Там же. С. 312.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

249

Сикорский считал, что в человеке раса присутствует в
виде мощного инстинкта. Раса, таким образом, совме
щала в себе «объективно» измеряемый физический тип и
некое неясное внутреннее чувство — эквивалент на
ционального духа применительно к представителям выс
шей расы. В Пушкине иногда просыпался этот дикий ин
стинкт «как чуждая необузданная сила крови»:
Это инстинктивное «африканское» начало в его подлинном
первобытном виде мы встречаем по ту сторону океана вкрап
ленным среди белого населения Соединенных Штатов, где
хищная чувственность и эротическая дерзость негритянских
элементов делают опасным для белой женщины всякую бли
зость цветного субъекта. Отдельные вагоны в поездах желез
ных дорог, отдельные залы в ресторанах и все глубокое отъе
динение белых от черных вызывается далеко не одним только
запахом негра или цветом его кожи, но, в гораздо большей
степени, опасностью дикого инстинкта, против которого куль
турный американец не удерживается защищаться погромами и
судом Линча...1

Последняя фраза имела скорее отношение не к амери
канской реальности, а к российской — аналогом негров в
России для Сикорского были евреи, «дегенеративная
раса» со столь же низкими и общественно опасными ра
совыми инстинктами, присущими им как народу и каждо
му индивидууму в отдельности. Именно против этих ев
рейских инстинктов, считал Сикорский, «культурные»
русские «защищаются» погромами и стремлением к изо
ляции2. В этом смысле абиссинская теория Анучина, во
обще не упоминаемая Сикорским, была для него менее
желательной, нежели негритянская версия: в русском
1 Сикорский И.А. Антропологическая и психологическая генеалогия Пушки
на. С. 309.
2 См. об этом наиболее подробно в: Сикорский И.А. Что такое нация и дру
гие формы этнической жизни? Киев, 1915. 56 с. См. в особенности его
выступление на процессе по делу Бейлиса: Сикорский И.А. Экспертиза по
делу об убийстве Андрюши Ющинского / / Русская расовая теория до
1917 года. С. 325-336.

250

Глава 6

Пушкине можно было допустить сильно ослабленный
влиянием белой расы негритянский инстинкт (он даже
способствовал обострению столь важного для поэта уме
ния схватывать ощущения и переживать впечатления),
но было категорически недопустимо присутствие семи
тической крови. Эта тема сразу актуализировала россий
ский контекст, как понимал его Сикорский, где не куль
турно иные и очень далекие негры1, а растворенные в
обществе русифицированные евреи угрожали расовой
чистоте русской нации — той самой чистоте, которую ил
люстрировал род Пушкиных. Иван Алексеевич считал,
что характер и способности народа зависят главным об
разом от его «антропологического состава» — «историчес
кие же судьбы народов играют второстепенную роль»2.
Крепкая и исторически устойчивая еврейская составляю
щая могла безнадежно испортить русскую антропологи
ческую смесь3. Сикорский использовал термин "русская
раса», часто через запятую с «русским племенем» и «рус
ским народом» — это были взаимозаменяемые понятия4.
Только образцовая расовая чистота рода (до включения
в него Ганнибала) дала России Пушкина, определив его
«биологическую судьбу». Бабушка поэта, Мария Алексан
дровна, вступила в конкуренцию с отсталой черной расой
во всеоружии здоровой расовой наследственности, в то
время как и без того отсталая черная раса выступила
1Как написал Сикорский в другой своей работе, негры «живут вдалеке от
России, не имеют с нею непосредственного соприкосновения и сношений
и не входят в круг ее материальных и нравственных интересов» ( Сикорс
кий И.А. Что такое нация и другие формы этнической жизни? С. 20).
2 Сикорский И.А. Данные из антропологии / / Русская расовая теория до 1917
года. С. 230—265, здесь с. 250.
3 О взглядах Сикорского на евреев как на устойчивую, но ограниченную по
своему интеллектуальному и духовному потенциалу расу, не способную к
национальному существованию в современном мире, см., например, главу
«Евреи» в: Сикорский И.А. Данные из антропологии / / Русская расовая
теория до 1917 года. С. 259—265.
4См., например, фразу из его лекции «Русские и украинцы» (1913 год): «Это
и есть русское племя, русская раса, русский народ, захваченные современ
ным историческим моментом в самую пору своего, далеко подвинувшего
ся, но еще не вполне законченного расового и этнического создания» ( Си
корский И.А. Русские и украинцы (Глава из этнологического катехизиса)
// Русская расовая теория до 1917 года. С. 267—292, здесь с. 272).

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

251

в лице неустойчивого Осипа Абрамовича, в котором, притом
же, черная раса была представлена не своими лучшими, а сво
ими худшими сторонами. При таких условиях исход конкурса
в пользу белой расы был обеспечен: Надежда Осиповна выш
ла привлекательной русской девушкой...1

А Пушкин вышел таким же привлекательным предста
вителем белой расы и русским человеком. Несмотря на то
что «наружность поэта и его антропологический склад
носят бесспорный характер негритянских свойств», —
писал Сикорский, — светлые глаза и смуглый, но не чер
ный, цвет кожи (который к концу очерка незаметно пре
вращается в белый2) позволяют считать Пушкина «белым
человеком в расовом смысле слова»3. Анучин, Ивановс
кий, Воробьев и многие другие представители антропо
логии имперского разнообразия категоризировали бы
такое сочетание светлых глаз, смуглой кожи и темных
волос (о которых Сикорский предпочел не упоминать
вовсе) как смешанный тип4, но Сикорский, использовав
ший категории «русский» и «представитель белой расы»
как синонимы, поднимался над уровнем смешанных ти
пов сразу к большим органическим объединениям.
«Пушкин указывает на свою основную расовую черту —
старинное русское происхождение»5, —писал Сикорский,
совмещая уровни семейной генеалогии, расовой антро
1 Сикорский И.А. Антропологическая и психологическая генеалогия Пушки
на. С. 307.
2 «Судя по белому цвету кожи и светлым глазам...» (Там же. С. 309)
3Там асе.
4 В этой связи очень характерен случай, описанный известным византиеведом Н.П. Кондаковым. В 1882 году, когда он путешествовал по Италии,
историк Бестужев-Рюмин представил Кондакова великому князю Констан
тину Николаевичу. «Войдя и поздоровавшись со свойственной ему отры
вистой манерой, в. князь воззрился. —рассказывает Н.П., —на мои волосы.
Почему черный? Да вы русский?
Считаю себя таковым, — ответил слегка опешивший Н.П.
Русских не бывает с такими черными волосами.
Я с юга, родом из Курской губернии, возможна примесь». См.: Кондаков С.
Воспоминания Никодима Павловича Кондакова , ' Кондаков Н.П. Воспо
минания и думы / Сост.. подгот. текста и прим. И.Л. Кызласовой. М., 2002.
С. 20—30, здесь с. 22.
г' Сикорский И.А. Антропологическая и психологическая генеалогия Пушки
на. С. 312.

252

Глава 6

пологии и наследуемой русскости. Антропологическое
мышление Сикорского, лишенное внутренней научной
четкости, легко допускало подобные смещения, оно под
чинялось поэтике националистического воображения, а
не логике приземленного позитивизма и уравнительной
таксономии. Тщательному антропологическому анализу
всей доступной информации Сикорский предпочитал
вольные метафоры:
Прежде всего, с антропологической точки зрения, в Пушкине
поражает величайший орган мысли, вложенный в неуклюжий
и некрасивый африканский футляр

За этим образом следовало пояснение, что «величай
ший орган» —это присущий наиболее развитым предста
вителям белой расы мозг «самого высокого качества»,
вложенный в типичный негритянский череп1. Именно в
этом —в расовом родстве Пушкина с лучшими представи
телями белой расы — видел Сикорский его всечеловечность. Пушкин — русский по расе —достиг «высоты уни
версальной сложности, доступной человеку», обогнав в
этом даже Шекспира2. Современное ему общество этого
не понимало, не выделяло для него «доли из собственного
самосохранения»3— оно еще не было русским в полной
мере. Пушкин умер преждевременно и по-настоящему ока
зался оценен и понят только позднейшими поколениями,
к которым и обращался Сикорский со своим манифестом
наследуемой из поколения в поколение «чистой», устой
чивой к вырождению и способной к ассимиляции чуждых
ей расовых элементов, «культурной» русскости. Получа
лось, что именно в реализации этой биологической про
граммы состояла цель короткой жизни русского поэта:
Величие его смерти подчеркнуло его великую натуру больше,
чем вся его жизнь, бедная счастием, но богатая подвигом4.
1 Сикорский И.А. Антропологическая и психологическая генеалогия Пушки
на. С. 313.
2Там же. С. 312, 313.
3Там же. С. 317.
4 Там же. С. 323.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

253

6.3. Антропология имперского однообразия:
Русская империя и русская нация
Биография Сикорского была вполне характерной био
графией способного и честолюбивого «разночинца»,
профессиональное и социальное становление которого
пришлось на период распада классического разночинно
го жизненного сценария. В 1870—1880-х годах разрыв с
клерикальным сословием и получение университетского
медицинского образования уже не вели к неизбежной
социализации в демократических кругах и социальной
изоляции в качестве «разночинной интеллигенции». В то
же время биография Сикорского может рассматриваться
как нормальная «имперская биография» профессиональ
но и политически активного человека, жившего в им
перской провинции в период, когда национальная
идентичность и характер имперской государственности
осознавались как наиболее острые проблемы современ
ности.
Сикорский родился в 1842 году на Киевщине, в селе
Антонове, Сквирского уезда, в семье православного свя
щенника. Его фамилия явно польского происхождения, с
1790-х годов Сикорские числятся православными, более
ранние свидетельства о происхождении этого семейства
неизвестны. Иван Алексеевич почти закончил курс в
Киевской духовной семинарии, но перед выпускными
испытаниями сдал экстерном экзамены в Первой киевс
кой гимназии и поступил в Университет Св. Владимира
сначала на естественный (где проучился два года), а затем
на медицинский факультет1. После окончания универси
тета в 1869 году остался там же для подготовки к учено
му званию и в 1872 году защитил докторскую диссерта
цию «О лимфатических сосудах легких». Рассчитывая на
успешную карьеру чиновника и имея в виду практику в
области передовых в то время психиатрии и неврологии,
он переехал в столицу империи Петербург. Именно в
1 Сикорский И.А. Книга жизни. Психологическая хрестоматия для школы и
для жизни. Southbury, Conn., 1931. 658 с., здесь с. 2.

254

Глава 6

Проф. И. А. С И К 0Р С И 1Й
*------------ ----- 5Я5?----------------- 1

ЧТО ТАНОЕ НАЦ1Я
И

друпн формы этнической жизни?

Лгг^-1

И K j««m k«V OjiitMttiato*. *»., со*- и ' * *■ i

уА

1:хЩ
Ш 5

Л. *

*&.# йii«¥ *

tHiS ■

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

255

Петербурге Сикорский стал опытным клиницистом, за
нял должность приват-доцента Медико-хирургической
академии, опубликовал 17 научных работ. Но его «петер
бургский период» не отмечен активной политической
деятельностью. По-видимому, недавний выходец с Юга
России, человек с явно нерусской фамилией, молодой
ученый без установившейся репутации чувствовал себя в
столице не совсем уверенно как профессионально, так и
политически1.
В январе 1885 года Сикорский возвращается в Киев, но
уже в качестве заведующего кафедрой нервных и психи
ческих болезней медицинского факультета университета.
С тех пор он выступает как один из ведущих киевских
научных и общественно-политических деятелей, как ло
яльный представитель имперской власти и защитник
«русского народа» в этом важнейшем регионе империи.
В Киеве Сикорский основал журнал «Вопросы нервнопсихической медицины и психологии» (1886—1910), стал
развивать экспериментальную детскую психологию, орга
низовал клинику нервных болезней Университета Св.
Владимира, Врачебно-педагогический институт для ум
ственно отсталых детей, а в 1912 году — первый в мире
Институт детской психопатологии, опубликовал доволь
но много научных трудов в области патологической ана
томии, клинической психиатрии и педагогики, этно
психологии и антропологии2. В Киеве же он вступил в
1Подробно о карьере — чиновничьей и врачебной — Сикорского в Петер
бурге см.: Менжулип В. Другой Сикорский. Неудобные страницы истории
психиатрии.
2Обычно выделяют его монографии: «О заикании» (СПб., 1889), переведе
на также на немецкий язык; «Черты из психологии славян» (Киев, 1895);
«Эпидемические вольные смерти и смертоубийства в Терновских хуторах
(близ Тирасполя). Психологическое исследование» (Киев, 1897); «Алкого
лизм и питейное дело» (Киев, 1897); «Об успехах медицины в деле охра
нения высших сторон здоровья» (Киев, 1898); «О влиянии спиртных на
питков на здоровье и нравственность населения России» (Киев, 1899);
«Сборник научно-литературных статей по вопросам общественной психо
логии, воспитания и нервно-психической гигиены» (В 5 книгах. Киев,
1900); «Всеобщая психология с физиогномикой в иллюстрированном из
ложении» (Киев, 1905); «Психологические основы воспитания» (Киев,
1905). Сикорский был автором двух учебников: «Всеобщая психология»

256

Глава 6

Киевское славянское благотворительное общество, имев
шее панславистскую ориентацию, позднее — в местный
Клуб русских националистов1, заявил о себе как о публи
цисте, пишущем на темы национальной политики, нако
нец, выступил на печально знаменитом процессе по обви
нению еврея Менделя Бейлиса в ритуальном убийстве
христианского мальчика Андрюши Юшинского. Фор
мально Сикорский входил в состав Русского антрополо
гического общества при С.-Петербургском университете,
в то время как с московской антропологией связан не был
и поминал ее редко лишь в связи с изучением ее предста
вителями великорусского населения России2. Ориентиро
ванные на Москву антропологи его тоже не жаловали, не
печатали в РАЖ, практически не упоминали труды Си
корского в своих библиографиях. Когда собравший для
составления антропологической классификации народов
мира всю российскую антропологическую литературу
А.А. Ивановский процитировал в диссертации мнение
Сикорского о резком различии черной, желтой и белой
рас, якобы обозначившемся «с незапамятных времен»,
Анучин отреагировал откровенно иронично:
Оппонент спросил диссертанта, для чего приведена эта цита
та, в качестве ли мнения авторитетного лица или для какой
иной цели, и разделяет ли диссертант такое утверждение?
Диссертант ответил, что нет, и что он привел его как крайнее.
Оппонент заметил, что в таком случае следовало бы сопрово
дить цитату по крайней мере вопросительным и восклицатель
(1905) и «Основы теоретической и клинической психиатрии» (1910). Наи
более полную библиографию работ Сикорского см. в: Менжулин В. Другой
Сикорский. Неудобные страницы истории психиатрии. С. 471—479.
1Д.А. Коцюбинский характеризует Киев, и соответственно созданный там
в 1908 году Клуб русских националистов, как «идейный и организационный
центр русского национализма». Киевский клуб был крупнейшей из несто
личных русских националистических организаций (свыше 700 членов).
Подробнее см.: Коцюбинский Д.А. Русский национализм в начале XX столе
тия. С. 36.
2 См., напр., краткое упоминание вклада Антропологического отдела
ИОЛЕАЭ в археологическую антропологию русских в: Сикорский И.А. Рус
ские и украинцы / / Русская расовая теория до 1917 года. С. 269.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

257

ным знаками, так как несомненно, что по отдельным костям
скелета различить три расы не в состоянии был бы и сам г. Си
корский...1

Ирония московских коллег тем не менее не влияла на
статус антропологии Сикорского в Киеве, где именно он
являлся ведущим представителем новой науки об импер
ском разнообразии. Империя, которую непосредственно
наблюдал Сикорский в Киеве, была многоязычной и поликультурной. С точки зрения Сикорского и его едино
мышленников. эта империя все время находилась под
угрозой, исходившей от польского и украинского нацио
нальных движений и еврейских «происков». Русское на
селение империи в целом и «южнорусских» земель (как
их называл Сикорский) в частности не отличалось «адек
ватным» пониманием своей роли в государстве, что очень
беспокоило Сикорского как гражданина и как ученого,
ориентированного на передовое современное знание, как
модернизатора жизни и науки. Подобно своим питерским
и московским коллегам-антропологам и в целом — поли
тически сознательной научной и профессиональной об
щественности, Сикорский ставил вопрос о необходимо
сти познания Российской империи и русского народа:
Историческое изучение всех частей страны, всех народов и
племен великого отечества — важный и непременный долг
националистов. Тогда политика страны не будет у д е л о м
сменяющихся поколений, но будет д е л о м медленнее меняю
щейся, более дальновидной, но более осторожной — истории
и ее заветов2.

Похожим образом сформулированная программа раци
онального познания России была частью дискурса модер
ного русского национализма, который оформился до
1Опыт новой антропологической классификации и диспут А.А. Ивановско
го / / Землеведение. 1913. Ки. 1/11. С. 238.
2 Сикорский И.А. Что такое нация. С. 19.

258

Глава б

вольно поздно в контексте Думской политики1. Тем не
менее повторение в текстах русских националистов это
го тропа вовсе не означало, что, подобно представителям
либеральной антропологии, рациональное знание при
равнивалось ими к акту модернизации империи. Превра
щение империи в русскую требовало очень серьезной со
циальной инженерии и дискурсивного и политического
насилия, на которое Сикорский в принципе был готов.
Рациональное знание об империи в данном случае было
только предпосылкой к дискурсивным манипуляциям.
«Ч то такое нация и другие формы этнический жиз
ни?» — так назвал Сикорский одно из своих ключевых
«пограничных» (научно-антропологических и одновре
менно общественно-политических — аналог анучинских
статьей в РВ) сочинений, опубликованных в 1915 году2.
Название книжки отсылало к знаменитой сорбоннской
лекции Эрнста Ренана «Что есть нация?» (1882), а ее ав
тор позиционировал себя как русский собеседник Ренана,
говорящий с ним на одном языке и разделяющий его
взгляд на нацию как на феномен относительно недавне
го исторического творчества. Эта книжка была попыткой
привнести системное начало в «хаос» империи, восполь
зоваться моментом (начало Первой мировой войны),
когда все «общество во всех своих слоях и во всем соста
ве» осознало важность знания о «нациях и национализ
ме», и предоставить эти знания3. В качестве ученого-антрополога, т.е. эксперта в области расовой истории и
национальной политики, Сикорский призывал покон
чить с архаической «имперской жизнью и самостоятель
ностью отдельных народов» империи и начать русскую
Зкизнь, т.е. национальную жизнь «русского народа и со
зданного им русского государства»4.
1 Коцюбинский Д. А. Русский национализм в начале XX столетия
2 Сикорский И.А. Что такое нация и другие формы этнической жизни. Киев,
1915 (56 с.). Полный текст опубликован мною в рубрике «Архив» в: АЬ
Imperio. 2003. № 3. С. 241-287.
3 Сикорский И.А. Что такое нация и другие формы этнической жизни. Киев,
1915. С. 2, 1.
4 Там же. С. 52 и др.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

259

Раса и нация, — учил Сикорский, —две основные «фор
мы народной жизни», две ступени ее исторического раз
вития. Раса — базовая ступень; расы стремятся к объе
динениям для самосовершенствования, но последнее
достигается, только если объединение правильное, т.е.
глубокое, добровольное и с той расой, которая дополня
ет недостающие положительные качества другой расы1.
По сути, такое объединение рождает новую, улучшенную,
биологическую и одновременно культурно-политическую
общность, т.е. расу-нацию. Сикорский здесь оказывался
гораздо ближе к теоретикам типа Хьюста Стюарта Чем
берлена (Houston Steward Chamberlain), для которых ка
тегории расы, нации и Volk были практически идентичны
ми, чем к Ренану2. В этом пункте его логика кардинально
расходилась с логикой либеральной антропологии импер
ского разнообразия, тщательно разводившей феномены
расовые и национальные.
Если Ренан имел в виду прежде всего судьбу французс
кой нации, то Сикорский создавал теорию русских как
нации. Русские возникли из славянской и финской рас,
причем финская раса добровольно растворилась в сла
вянской, приняв другую веру и предпочтя более удобное
«орудие для выражения мыслей» — славянскую речь3.
Именно «чистота расы и простота ее антропологическо
го состава из двух слившихся изначальных рас почти в
равной пропорции и также почти без других примесей»
обеспечили жизненную стойкость русской нации4. И по
скольку между русскими как расой и ими же как оконча
тельно сформированной нацией не было никакой дистан
ции, из истории в качестве самостоятельных единиц
выпадали украинцы и белорусы, для них просто не оста
валось места, они не существовали для Сикорского ни на
уровне расы, ни на уровне нации. Ренан, чья лекция во
1Сикорский И.А. Что такое нация и другие формы этнической жизни. Киев,
1915.
г Field Geoffrey G. Evangelist o f Race: The Germanic Vision o f Houston Stewart
Chamberlain. New York, 1981. P. 223.
’ Сикорский И.А. Что такое нация и другие формы этнической жизни. С. 7.
1Там же. С. 9.

260

Глава б

французском контексте прочитывалась как опроверже
ние законности аннексии Германией немецкоговорящих
Эльзаса и Лотарингии на основании «этнографического»
понимания нации, в российском контексте предстал как
союзник Сикорского в деле дискредитации «этнографи
ческого» малорусского и прочих «малых русских» нацио
нальных притязаний. При этом ренановская деонтологизация нации (нация как «ежедневный плебисцит») у
Сикорского превращалась в еще большую объективацию
нации на основе расы. Именно расу предложил Сикорс
кий в качестве альтернативы архаичной и ошибочной
«этнографической» трактовке нации.
Особенно волновали киевлянина Сикорского претен
зии \краинцев на собственную национальность, и не слу
чайно в итоговый текст «Что такое нация» он включил
довольно обширный конспект прочитанной им в февра
ле 1913 года в Клубе русских националистов лекции «Рус
ские и украинцы». Эта лекция была развернутым раз
бором истории Украины-Руси Михаила Грушевского1
(особенно изданной им в 1911 году в переводе на русский
язык части 1-го тома «IcTopi'i Украши — Pyci»2), и пафос
ее сводился к утверждению, что украинцев не существует
в природе, поскольку у них нет своей отдельной расовой
истории. Сикорский оспаривал использование Грушевс
ким расовых характеристик (долихоцефалия и брахице
фалия) , противопоставляя более комплексный и профес
сиональный расовый анализ, учитывающий «лицевой
показатель, носовой, глазничный и даже головный указа
тель...». «Дробление на великорусов, малороссов и бело
русов связано с несущественными и второстепенными,
притом скорее лингвистическими, чем антропологичес
кими, особенностями», — утверждал он, — расовый же
состав малороссов идентичен великорусскому, за ис
1Любопытное совпадение: Священное Писание студенту Киевской духов
ной семинарии Сшсорскому преподавал Сергей Федорович Грушевский,
отец Михаила Грушевского. Об этом: МенжулинВ. Другой Сикорский. Неу
добные страницы истории психиатрии. С. 111.
2 Грушевский М . Киевская Русь. СПб., 1911.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

261

ключением того, что в малороссах меньше пропорция
финской составляющей и больше чисто славянского эле
мента1.
Столь важный для украинцев национальный маркер,
как язык, Сикорский не только не считал отдельным ук
раинским языком, но рассматривал его как расовую чер
ту (раз нет расы — нет и языка). О языке Сикорский
пытался рассуждать как психолог и антрополог одновре
менно, разъясняя, что язык — феномен психический и
определяется он не грамматикой, фонетикой и лексикой,
а своей психологической природой. Психологии украин
ского и русского языков тождественны постольку, по
скольку психический строй народа определяется его ра
сой. В этой логике язык детерминировался расой в той
же мере, в какой ею детерминировалась нация. До конца
XVII века обе русские письменности обладали, по Сикирскому, равными шансами стать русским языковым стан
дартом, но в XVIII победила великорусская речь. Победи
ла благодаря, с одной стороны, стечению обстоятельств:
на русском культурном горизонте появились «четыре ге
ниальных» (Ломоносов, Пушкин, Гоголь, Лермонтов),
«несколько талантливых» (Жуковский, Тургенев, Акса
ков) и «целая плеяда» просто деятельных лиц, все из ко
торых писали по-русски и, за исключением Гоголя, были
«великороссы по рождению». С другой стороны, сказался
свойственный великороссам «перевес воли» — финское
расовое качество, которого недоставало более натураль
ным славянам-малороссам (чуть более умным и чувстви
тельным). Когда же на малорусской стороне выступил
Тарас Шевченко, «вопрос о литературном языке уже был
разрешен в пользу великорусского языка»2. Таким обра
зом, Сикорский приходил к следующему выводу:
Украинцев здесь нет! Их нет ни в живущих экземплярах, ни ь
кладбищенском населении: нет ни на земле, ни под землей.
1 Сикорский И.А. Русские и украинцы. (Глава из этнологического катехизи
са): Доклад в клубе русских националистов в Киеве 1 февраля 1913 г. Киев,
1913. 56 с.
2Там же. С. 282; подробнее о языке с. 282—291.

262

Глава 6

Поэтому, если за исходное основание для суждений и выводов
взять физический состав населения, его породу и природу, то
на Украине нет такого населения, которое обладает особой
породой: здесь то же, что существует и за пределами Украины.
Отсюда —естественный вывод, что «Украина» и «украинцы» —
это термин скорее географический и политический, а не ант
ропологический или этнический1.

Подобный вывод разделили бы многие российские ан
тропологи (в части антропологического отрицания украинства), уточнив при этом, что то же самое относится и
к русским. На страницах Р А Ж категорию «русский» встре
тить было столь же сложно, сколь и категорию «украи
нец». Последняя обрела «право жительства» в польской
антропологической литературе2 и в русскоязычные пуб
ликации проникала, как правило, лишь в тексте научных
обзоров польской антропологии3. Зато, в отличие от
Сикорского, российские антропологи активно исследова
ли белорусов4, иллюстрируя тем самым тенденцию антро
пологического дробления «русских» на типы. Сикорский
к этому не стремился и белорусов как самостоятельный
объект изучения не идентифицировал. Его тексты остав
ляли ощущение, что, ассоциируясь с русскими-великороссами по идейным соображениям, душой он был с более
чистыми, естественными, более «идеальными» русскимималороссами, но только постольку, поскольку они остава
лись вариацией на тему русской расы, внутри ее биологи
ческого, культурного и политического тела5.
1 Сикорский И.А. Русские и украинцы. С. 54.
2 Talko-Hrynzewicz J. Charakterystyka fizyczna ludu Ulraicskiego / / Zbior wiadomoici do antropologii krajowej. 1890. Т. XIV и др.
3 См. использование фраз типа «физическая характеристика украинского
населения», «современный тип украинца» и т.п. в: Талько-Грынцевич Ю.Д.
Польская антропологическая литература (с портретами И. Майера и И. Коперницкого) / / РАЖ. 1900. Кн. IV. № 4. С. 90.
4 См., напр.: Рождественский А.Р. К антропологии белорусов Слуцкого уезда,
Минской губернии // РАЖ. 1902. Кн. IX. № 1. С. 49—57; Нионтковский А.А.
Белорусы Гомельского у., Могилевской губ.// РАЖ. 1905. Кн. XXIII/XXIV
№ 3/4. С. 152-159 и др.
5 В годы обучения в Киевской духовной семинарии И.А. Сикорский входил
в круг тех, кто ратовал за возрождение малороссийской культуры и язы

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

263

Перейдя границу, поставленную антропологией импер
ского разнообразия, и превратив категорию «русская
раса» в основную категорию имперской антропологии,
Сикорский стал перед проблемами, которых счастливо
избежали его коллеги1. Ему пришлось пересмотреть не
только принятое антропологическое понимание расы и
нации как совершенно разнопорядковых феноменов, но
и «модернизировать» традиционные подходы этногра
фии и лингвистики, которые занимались как раз описани
ем различий (на уровне диалектов, обычаев, традиций)
внутри «русского племени»?. Концепция расы, которая в
интерпретации московской антропологии стала синони
мом разнообразия, а в петербургском варианте не прила
галась к русским, парадоксальным образом позволила
Сикорскому пренебречь разнообразием и подняться над
многочисленными культурными и языковыми различия
ми внутри «русского народа». Его раса-нация гарантирова
ла от претензий любого «лингвистического» или «куль
турного» национализма —с одной стороны, и защищала
русских от проникновения в их национальное тело чу
жеродных элементов — с другой. Теория человеческого
разнообразия, писал Сикорский, нашла в антропологии
«свою первую по точности и основную на\ ку, далеко пре
ка. Подробнее см.: Менжулин В. Другой Сикорский. Неудобные страницы
истории психиатрии. С. 108—112.
1 Ср. у Льва Полякова: «...обстановка не благоприятствовала вызреванию
русской расовой гордости. Мы видели, что национальные генеалогические
традиции ничем здесь помочь не могут. Вердикт антропологов также ни
сколько не обнадеживал, поскольку, следуя их единодушному выводу, “рус
ская раса” является результатом метисажа (смешения) между славянами и
различными пришлыми элементами. Этими элементами были, прежде
всего, коренные финские или урало-алтайские народы, с которыми славя
не смешивались, приходя в их земли. Затем различные вторжения и заво
евания влекли за собой примешивание, в равной мере, как германской (ва
рягов), так и азиатской (монголов) крови. Таким образом, вопрос о
“чистой русской расе” был не только невозможен, но ее составляющие
имели азиатское происхождение и, следовательно, были, в терминах того
времени, “неарийскими”. Трудно в таких условиях быть расистом» ( Поля
ков Л. Арийский миф. Исследование истоков расизма. СПб., 1996. С. 136).
2 Об этом подробнее см.: Knight Nathaniel, Constructing the Science o f Natio
nality: Ethnography in Mid-Nineteenth Century Russia / Ph.D. dissertation;
Columbia University, 1995.

264

Глава б

восходящую собой науку о языке»1. Раса позволяла Сикорскому рассматривать русских как современную по
литическую государствообразующую нацию в империи.
Если численность отдельных компонентов «русских» (ве
ликороссов, малороссов и белорусов) была сопоставима с
инородческим населением, то число «коллективных рус
ских» создавало видимость наличия «русского ядра» и
куда менее многочисленной инородческой периферии.
Получалось, что население России состоит «на две трети
из однородной русской православной тысячелетней се
мьи» и на одну треть —из инородцев, многие из которых
уже начали вхождение в русский народ посредством при
нятия русского языка, общей системы судопроизводства,
образования и др.2. Задача русского национализма сос
тояла во всемерной поддержке этого прогрессивного
процесса формирования современной русской нации и
Русского государства посредством поглощения (ради
«высших интересов, высших целей и высшей жизни»)
инородческой периферии. Для достижения соответству
ющего эффекта Сикорскому пришлось «забыть» о суще
ствовании поволжских татар в самом центре России и
сконцентрировать тюрко-татарских инородцев в Сибири,
ведь устойчивое присутствие мусульманского тюркского
населения в гуще русских разрушало видение монолитно
го и значительного русского ядра и культурно отсталой
инородческой периферии, предназначенной к ассимиля
ции в русском культурно-государственном организме (тем
более что татары считались трудно поддающимися асси
миляции)3.
1 Сикорский И.А. Русские и украинцы. С. 7—8.
2 Вот как интерпретировал Сикорский цифры: «Согласно Вс. Переписи
населения Росс. Имп. 1897 г., мы привыкли знать, что русских в нашем
отечестве имеется 84 миллиона, затем следуют нерусские народности в об
щей сумме 41 миллион. С поправками на 1911 год (Статистический Еже
годник России), русских приходится 112 миллионов, инородцев 56 мил
лионов...» (Там же. С. 267). В «Что такое нация» соответствующие рассуж
дения см. на с. 17.
3 Подробнее о том, как конструировалась ментальная география Европейс
кой России как этнически русской территории, см.: Steinwedd Clunks. How
Bashkiria Became Part o f European Russia, 1762—1881 / / Russian Empire:
Space, People, Power. 1700—1930 / Ed. byjane Burbank, Mark von Hagen, and
Anatolyi Remnev. Bloomington, Ind., 2007.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

265

Право и способность русских мирно («главнейшей ди
рективой русского национализма должно быть живое,
проникновенное убеждение...») и без какого-либо ущерба
для себя ассимилировать инородцев также обеспечива
лись расой. Русские, согласно Сикорскому, были одной из
наиболее однородных групп арийцев — господствующей
в мире расы, характеризующейся «самой высокой интел
лигенцией, самой тонкой проницательностью и самым
далеким предусмотрением»1. Арийцы у Сикорского — не
языковая семья и не одни германцы только. Они описы
ваются как раса модерна, которая культивирует «искус
ство жизни», управляемое «наукой, художествами, ги
гиеной и техникой», эта раса устремлена в будущее и
развивает национальные формы жизни в настоящем2. В
качестве «другого» арийцам противостоят семиты, но не
все, а лишь одна их ветвь —евреи. В отличие от хамитов,
малазийцев или негров, семиты-евреи не отдалены от
мест жизнеобитания арийцев, а находятся тут же, в Евро
пе, в созданных арийцами национальных государствах, и
могут претендовать на участие в национальной жизни
арийцев. В подобном выделении «еврейского вопроса» из
интегрированной инородческой проблематики и в при
дании ему критической значимости для дела русского
национализма Сикорский сходился как с черносотенца
ми, так и с идеологами модерного русского национализ
ма, прежде всего — со своими коллегами по Всероссийс
кому национальному союзу. И те и другие видели в евреях
«один особый вид инородцев»3, но Сикорский ушел даль
ше всех, аргументируя эту «особость» на языке физичес
кой антропологии.
30 (!) из 56 страниц книги Сикорского о русской расенации посвящены евреям. Таким образом, еврей выступа
ет как органическая часть русского национального проек
1 Сикорский И.А. Что такое нация. С. 21, 20.
2Там же. С. 25.
4 Коцюбинский Д.А. Русский национализм в начале XX столетия. С. 263 и
глава «Взгляды русских националистов по конкретно-инородческой про
блематике» (С. 263—279). О черносотенцах см.: Степанов С.А. Черная сот
ня в России (1905—1914). М.: Изд-во ВЗПИ, 1992.

266

Глава 6

та, как его негативный полюс. Евреи, доказывал Сикорс
кий, застряли на низшей расовой стадии человеческого
существования, в то время как русские-арийцы, напротив,
живут развитой национальной жизнью. В границах вооб
раженной Сикорским Российской империи только рус
ские и евреи представляли самостоятельные единицы —
все остальные инородцы не рассматривались как субъек
ты исторического процесса. Соответственно Сикорский
выстраивал ряд бинарных оппозиций, характеризующих
различия между «национальным» и «расовым», т.е. меж
ду русскими и евреями: идеализм русских-арийцев — ра
ционализм евреев; совестливость и развитость эмоцио
нальной сферы — бесстыдство, цинизм и эмоциональная
примитивность («простота и вульгарность натуры»1); пат
риотизм и высшая коллективность — склонность к преда
тельству, отсутствие представления об отечестве и при
митивная коллективность («не дорожат территорией, где
живут, не смотрят на нее, как на отечество»2); оседлый —
кочевой образ жизни (евреи не образуют диаспору, они
не изгнаны, а кочуют в силу расового инстинкта; Россия
пыталась помочь им, создав черту оседлости, но не смог
ла остановить их «расовый поток»3); совершенствование
духовного мира нации —численное увеличение расы и на
копление для нее богатств; оригинальное творчество —
отсутствие собственно еврейского творчества, неспособ
ность создать национальную культуру; расовая молодость
русских и «давность» расы евреев и т.д. Органически «де
фективное» еврейство должно было само преодолеть
«расовое» отставание, чтобы «национально живущие»
народы смогли сосуществовать с ним. Таким образом,
появление еврейского полюса в проекте русской расынации приводило к отказу от принятого им ранее совме
щения этих двух категорий. Теперь Сикорский вынужден
был устанавливать между ними четкую иерархию: расовая
стадия существования группы должна сменяться разви
1 Сикорский И.А. Что такое нация. С. 32.
2 Там же. С. 28.
3 Там же. С. 27.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

267

той национальной стадией (но только на основе предше
ствующего расового единства). Отсталость евреев «объек
тивно» доказывалась тем, что они оставались на первой,
расовой стадии, не будучи способными подняться на вто
рую, более высокую ступень национального развития.
Понятно, что при таком подходе проект создания рус
ской нации на базе русской расы-нации через ассимиля
цию в нее «инородцев» исключал евреев, «объективно»
не поддававшихся ассимиляции, ведь народ, живущий
расовой жизнью, не может ассимилироваться в нацио
нально живущий организм. Сикорский отказывался под
робно обсуждать способность либо неспособность других
«низших инородцев» империи к национальной жизни,
ограничиваясь замечанием, что «русские инородцы сто
ят ближе к коренным русским в антропологическом и
психическом отношении, чем Семиты»1. Тем не менее
логика его довольно непоследовательных рассуждений в
этой части книги подводила к выводу, что самостоятель
ная национальная жизнь для «инородцев» невозможна.
Однако, растворяясь без ущерба для мощной русской ра
совой природы в русском расовом теле, они обретали
способность участвовать в русской национальной жизни.
Объяснялось это тем, что инородцы, которых Сикорс
кий, игнорируя официально приняту ю в империи номен
клатуру народностей, подразделял на угро-финнов (бе
лые, но не арийцы), монголов и тюрко-татар. отличались
от русских языком, религией, учреждениями, нравами,
образом жизни, но были сходны «с коренными жителями
страны» (!) в главном — Сикорский настаивал, что потен
циально они жили по тому же плану и теми же общими
принципами, что и русские, и жизнь евреев им была так
же чужда, как и самим русским2. Русско-фииское и русскомонгольское потомство Сикорский оценивал однозначно
положительно, как пример удачной ассимиляции, факти
чески воспроизводившей русскую расу-нацию. Что же
1 Сикорский И.А. Что такое нация. С. 51.
2Там же. С. 51, 52.

268

Глава б

касается оценки русско-татарской ассимиляции, то здесь
Сикорский туманно замечал, что «значение этой приме
си еще требует дальнейших наблюдений»1. И только о
евреях в книге говорилось совершенно определенно:
Евреи не обнаруживают склонности к переходу от своего узко
го расового существования к высшим формам народной жиз
ни, хотя бы по еврейским образцам, оставаясь без родного
языка, родной поэзии и искусства и без отечества2.

В этом нагромождении противоречивых аргументов
только отторжение еврейства оказывалось единственной
и основной «точкой сборки» для инклюзивной совре
менной русской нации. Евреи, по мысли Сикорского, ре
ализовывали жизненную программу, противоположную
арийской, и поэтому не только не подлежали ассимиля
ции в русскую расу-нацию, но и не могли претендовать на
реальное равноправие в живущих национальной жизнью
нееврейских обществах:
В одну программу входят в качестве психологических орудий:
страх, приниженность, корысть, лесть, золото, в другую —пря
мота, честь, достоинство, истина, правда. И об этом одна сто
рона заявляет другой откровенно —в ответ на требование рав
ноправия, существующего по закону, но задерживаемого на
практике4.

Представляя столь имманентную для русского нацио
налистического проекта проблемную оппозицию «ев
рей-русский» как оппозицию «раса—нация», Сикорский
переворачивал с ног на голову традиционную славяно
фильскую парадигму русской национальной уникально
сти и исключительности, в основе которой лежало про
тивопоставление России и «Запада». В интерпретации
Сикорского русские жили жизнью цивилизованных евро1 Сикорский И.А. Что такое нация. С. 55.
2Там же. С. 41.
®Там же. С. 44.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

269

исйцев, жизнью национальной, в то время как носители
рационального «капиталистического» начала (ср. попу
лярные в то время представления о евреях как агентах ка
питализма В. Зомбарта) евреи — оказывались объектом
ориентализации и отстранения1. «Исключительность»
русских конструировалась Сикорским как «западная», как
следствие врожденных расовых «арийских» качеств, ко
торые должны были сохраняться, несмотря на ассимиля
цию в русский национальный коллектив нееврейских
инородцев империи.
Этот пункт, как и ариизация русскости, и казуистика
расы-нации, требовал определенных интеллектуальных
усилий со стороны массового читателя книги Сикорско
го — «обычного» русского националиста. Сикорский тем
не менее обращался не к интеллектуалам, он сознательно
хотел поставить свою антропологическую экспертизу на
службу массовой политике, постоянно оговаривая, что
излагает научные истины в интересах русского национа
лизма, что приводит расовые классификации, важные
для русского национализма, что антропология расы и
нации позволит выработать программу русского национа
лизма и т.д. В отличие от физических антропологов из
Петербурга или представителей московской школы, он
сам не ездил в экспедиции, не измерял непосредственно
население того или иного уезда, не работал с воинской
статистикой и не раскапывал курганы и древние кладби
ща. Его антропология была гораздо более ориентирован
ной на„текущий общественно-политический процесс и
массовые представления — и зависимой от них. В папку
под названием «Антропология (газетные вырезки)» Си
корский собирал статьи и заметки из массовой прессы,
типа газет «Киевлянин», «Киевское слово», «Новое вре
мя» и пр. Это были источники его популярной, а еще
1Д А. Коцюбинский в своей книге подчеркивает своеобразие расового на
ционализма Сикорского. Тем не менее он выводит генеалогию этого на
ционализма из славянофильской традиции, не задаваясь вопросом о том,
зачем в таком случае понадобился Сикорскому и идеологически близким
ему националистам из Всероссийского национального союза концепт расы.
См.: Коцюбинский Д.А. Русский национализм в начале XX века. С. 117.

270

Глава 6

точнее — спекулятивной антропологии, рассортированные по тематическим конвертам: «Психология народов.
Славяне»; «Психология народов»; «Еврейство в настоя
щем и будущем» и др.1.
И тем не менее его расовый западнический русский
национализм оставался, скорее, феноменом интеллекту
альным и маргинальным2, имея лишь опосредованное
отношение к массовому расизму или антисемитизму в
виде карикатур на евреев или предубеждения против сме
шанных браков3. Программный доклад Сикорского в
Киевском клубе русских националистов — «О психологи
ческих основах национализма»4— вызвал воодушевление
аудитории, но в его обсуждении участвовали только про
фессора В.Е. Чернов, Д.В. Туркевич и А.И. Совенко5. Его
выступление на процессе по делу Бейлиса 28 октября
1913 года воодушевляло массовый антисемитизм, но по
содержанию оставалось все-таки свидетельством «экспер
та», который, помимо тиражирования популярных пред
ставлений о ритуальном убийстве, ссылался на неизвест
ных массам научных авторитетов типа Фрезера (убийство
чужих детей —ритуальный пережиток древнего существо
1Обзор этих материалов, сохранившихся в коллекции Национальной биб
лиотеки Украины, см. у: Менжулин В. Другой Сикорский. С. 229—225.
2 Всероссийский национальный союз в целом был достаточно ограничен
ным по своему воздействию на массы интеллектуальным течением в рус
ском национализме, о чем, вопреки намерениям автора монографии о ВНС
Д.А. Коцюбинского, свидетельствует его книга. О том же красноречиво
свидетельствуют собранные в монографии многочисленные цитаты нача
ла века и проанализированный Коцюбинским социальный состав ВНС
Такая националистическая организация, как «Союз Михаила Архангела»,
по сравнению с ВНС привлекала гораздо более «демократическую» по
своему составу публику и развивала практики массового движения вместо
модели «интеллектуально-политических» дискуссионных клубов.
3Анализируя совершенно иные источники, Эли Вейнерман тем не менее
пришел к схожему выводу о том, что расовый русский национализм оста
вался в России преимущественно интеллектуальным феноменом. См.:
Weinerman Eli. Racism, Racial Prejudice and Jews in Late Imperial Russia //
Ethnic and Racial Studies. 1994. Vol. 17. № 3. P. 442—495.
4 Сикорский И.А. О психологических основах национализма (Читано проф.
И.А. Сикорским в собрании членов Клуба русских националистов 8 апре
ля 1910 года). Киев, 1910 (15 с.)
6 Сборник Клуба русских националистов. Вып. 2. Киев, 1911. С. 18—19.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

271

вания рас), Ренана или историка Н.И. Костомарова1. Ког
да автор черносотенной газеты «Верность», Клавдий
Пасхалов, обвинял поляков в расовой ненависти к рус
ским, а лекторы Всероссийского национального клуба
призывали «исключить» поляков из политического тела
славянства («на груди нашей лежат два тяжелых камня:
еврейство и польский вопрос»2), они не учитывали рас
суждения Сикорского о принадлежности поляков к славя
нам и о их расовом родстве3. Финны, населявшие Великое
княжество Финляндское, вопреки рассуждениям Сикор
ского о магическом акте рождения русской расы-нации из
финской и славянской рас, были кровными врагами рус
ских националистов, причислялись ими к монгольской
расе и рассматривались как конкуренты, испытывающие
расовую ненависть к русским4.
По-настоящему оценить модерный характер антропологизированного [расового] русского национализма Си
корского могли только такие же ориентированные на за
падническую норму интеллектуалы, как он сам. Среди
мыслящих в расовых категориях русских националистов
выделялся публицист ведущей правой газеты "Новое вре
мя» Михаил Меньшиков, увлекавшийся мифологией русской-арийской расы. Н о его радикальный «практиче
1 Сикорский И.А. Экспертиза по делу об убийстве Андрюши Ющинского / /
Русская расовая теория до 1917 года. С. 326—336, здесь с. 335, 333 и др.
Подробнее о роли Сикорского на процессе см.: Тагер А.С. Царская Россия
и дело Бейлиса. Репринтное воспроизведение 2-го изд., 1934 / / Дело Бей
лиса / ’Сост. Л. Кацис. М.; Иерусалим, 1995. С. 9—324. Подробный разбор
версии Тагера, а также профессионального и человеческого поведения Си
корского на процессе см. в: Менжулин В. Другой Сикорский.
2 Цит. по: Коцюбинский Д.А. Русский национализм в начале XX века. С. 280.
5 Пасхалов К. Польские примирительные приемы / / Пасхалов К. Сборник
статей, воззваний, записок, речей, писем и пр. СПб., 1912. Т. 3. С. 127;
Обзор Лекторской Комиссии / ' Известия Всероссийского Национально
го Клуба (СПб.). 1911. № 1. С. 31—58, особенно с. 50—52 и др.
4Об отношении к финнам см.: Третья Государственная Дума. Третий созыв.
Стенографический отчет. Сессия третья. Ч. 4. СПб., 1910; См. статьи, во
шедшие в сборник: Многоликая Финляндия. Образ Финляндии и финнов
в России / Под ред. А.Н. Цамутали, О.П. Илюхи, Г.М. Коваленко. Великий
Новгород, 2004. Особенно см. статью М. Витухновской «Бунту ющая окра
ина, или Модель для подражания: Финляндия глазами российских консер
ваторов и либералов второй половины X IX — начала XX в.» (с. 89—142).

272

Глава 6

ский» расизм (в отличие от «теоретического» расизма Си
корского) вызывал непонимание и отторжение в массе
националистически настроенной русской общественнос
ти1. И в целом можно утверждать, что даже наиболее об
разованная и ориентированная на западнические стан
дарты национализма часть русских националистов, объе
диненная, например, вокруг такого интеллектуального
центра нового русского национализма, как Всероссийс
кий национальный клуб, к идее расы-нации относилась с
крайней осторожностью. Выступая на заседании клуба
1 мая 1910 года, профессор Вячеслав Грибовский специ
ально подверг критическому разбору тенденцию к расоизации нации. Он был гораздо последовательнее в своей
интерпретации Ренана и, как это ни парадоксально, го
раздо ближе к либеральной антропологии, когда утверж
дал, что «раса» — абстрактное понятие, что этнические
коллективы являются продуктами истории, а не произ
водными от расы, и именно так к ним следует относить
ся на уровне практической политики:
Известный авторитетный Топинар утверждает, что чистая
раса образует собой лишь отвлеченное понятие, так как ее нет
в человеческом роде. Народы — продукт истории. [...] В насто
ящее время нельзя найти человеческих групп, которые отли
чались бы первоначальной однородностью первобытных пле
мен. [...] Принимая в соображение все приведенные данные,
приходится заключить, что если естественные науки и откры
ли некоторые горизонты в занимаемом нас вопросе, то во вся
ком случае поторопились сказать свое последнее слово. Повидимому, добытые антропологией факты относятся главным
образом к прошлому человечества и могут быть приняты как
вспомогательный материал... биологические сравнения в свою
очередь не дали никаких положительных результатов для раз
решения загадки возникновения и существования обществен
1Подробнее о расизме Меньшикова см.: Weinerman Eli. Racism, Racial Piejudice and Jews in Late Imperial Russia. P. 451; Lowe Heinz-Dietrich. Antisemitismus
und reaktionare Utopie: Russischer Konservatismus im Kampf gegen den
Wandel von Staat und Gesellschaft, 1890—1917. Hamburg, 1978. S. 132—133.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

213

ных соединений в широком смысле слова, и потому науке об
обществе приходится изыскивать свои пути и методы»1.

Так что, вопреки стараниям Сикорского, его расовые
схемы довольно сложно конвертировались в политику
современного русского национализма.
Пожалуй, только осмысление евреев как расы не вы
зывало сопротивления у современных Сикорскому ин
теллектуалов — сторонников русского национализма. В
1906 году по-русски и с русскими комментариями выпыа
важнейшая работа западного расового антисемитизма
«Еврейский вопрос как вопрос о расовом характере и его
вредоносном влиянии на существование народов, на нра
вы и культуру» Е. Дюринга2. На этом «научном» фоне
взгляды Сикорского на евреев как на расу, противополож
ную арийцам, не выглядели особенно оригинальными3. С
1Грибовсхий В.М. Что такое национальность в ее государственном значении.
Доклад, читанный в Национальном клубе 1 марта 1910 года / / Известия
Всероссийского национального клуба. 1911. № 1. С. 86—111, здесь с. 94—
95 (особенно подробно критикуется антропологический подход к нации
на с. 91-95).
8DuhringEugen Karl. Die Judenfrage als Rassen, Sitten und Kulturfrage. Dresden,
1881. Русский перевод: Дюринг E. Еврейский вопрос как вопрос о расовом
характере и его вредоносном влиянии на существование народов, на нра
вы и культуру / Пер. В. Правдина. М., 1906. Влиятельным аргументом
против социально-исторических взглядоь Дюринга был «Анти-Дюринг» —
название, под которым вошло в историю классическое произведение
Ф. Энгельса «Переворот в науке, произведённый господином Евгением
Дюрингом». Уже в 1878-м П. Л. Лавров получил экземпляр книги от Энгель
са, тогда же Маркс послал книгу М. Ковалевскому. С 1879 года в российских'Зкурналах печатаются рецензии на «Анти-Дюринг», а в 1880—1890 го
дах появляется ряд нелегальных русскоязычных изданий. Познер В. Энгельс
в борьбе против Дюринга и дюринговцев / / Под знаменем марксизма.
1940. №11. С. 14-28.
9 Число историков, считающих, что расовые предрассудки так или иначе
определяли тип массового антисемитизма в России, становится все боль
ше. См., напр.: Agursky Mikhail. Die Judenchristen in der Russisch-Orthodoxen
Kirche. Die misslungenen Versuche einer organisierten Mission der russischen
Juden / / Ostkirchliche Studien. 1974. Vol. 23. № 2/3. P. 137—176; Greenberg
Louis. The Jews in Russia. The Struggle for Emancipation. New York, 1976.
2 vols.; Feremzi Caspar. Nationalismus und Neoslawismus in Russland vor dem
ersten Weltkrieg / / Forschungen zur osteuropaischen Geschichte. 1984.
Vol. 34. P. 7 128; Kappeler Andreas. Russland als Vielvolkerreich: Entstehung,
Geschichte, Zerfall. Munich, 1992. P. 222; Laqueur Walter. Black Hundred. The
Rise o f the Extreme Right in Russia. New York, 1993; и др.

274

Глава б

другой стороны, в начале века расоизация восприятия
евреев наблюдалась и на уровне массовой политики, а так
же — и это самое интересное — начинала окрашивать ев
рейское самовосприятие. В политическом языке такого
авангардного теоретика и практика еврейского национа
лизма, как Владимир Жаботинский, раса стала одной из
основных категорий. Его перу принадлежит, в частности,
фельетон («Обмен комплиментов. Разговор», 1913 год),
будто специально адресованный Сикорскому. Герои фель
етона — два интеллигентных собеседника, «русский» и
«еврей» —обсуждают вопрос о том, «чья раса ниже». Вна
чале русский собеседник излагает еврею весь набор рас
пространенных расовых предрассудков относительно ев
рейства, а затем еврей, опираясь на учебник истории Ило
вайского, приводит параллельные аргументы из русской
истории. В итоге еврей одерживает риторическую побе
ду1, вернее, Жаботинский одерживает победу над Сикорским, ибо реплики «русского» являются художественным
конспектом работ киевского антрополога.
— И вот мое общее впечатление: вы раса безусловно неполно
ценная. Полноценной я называю расу творческую и гармонич
но-разностороннюю. Вы — ни то, ни другое. У вас нет и никог
да не было собственного творчества..2
— ... Зато еврейская душа неспособна ко многим восприятиям,
ваша гамма ощущений крайне мала и не имеет хроматических
оттенков...3
— ...и библейская этика ваша, которой вы так гордитесь, какаято сухая, расчетливая, —не-рыцарская, чтобы не сказать —про
1Жаботинский Вл. Обмен комплиментов. Разговор / / Жаботинский Вл.
Фельетон. СПб., 1913. С. 181-194.
2Там же. С. 138. Ср. у Сикорского: «евреи не могли быть творцами собствен
ной оригинальной культуры ...»; «Ренан говорит, что у евреев, как у расы,
вообще нет призвания ни к философии, ни к науке, ни к искусству, за ис
ключением музыки» и т.п. Сикорский И.В. Данные из антропологии / /
Русская расовая теория до 1917 года. С. 261 и вся часть под названием
«Евреи». С. 259-265.
' Там же. С. 184. Ср. у Сикорского: «Чувство еврея является в упрощенной
форме, в своей обособленности и без осложнения одних чувств другими...»
и т.д. См.: Там же. С. 262 и вся часть под названием «Евреи». С. 259—265.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

275

сто неблагородная. Каждый параграф имеет ясную практичес
кую санкцию... Сравните это с арийцами...!1 и т.д.

Жаботинский был «идеальным» собеседником Сикорс
кого, поскольку при диаметральном расхождении в оцен
ках (евреи — высокоразвитая и полноценная потенциаль
ная раса-нация) говорил с ним на одном языке, ссылаясь,
подобно Сикорскому, на данные современной им физи
ческой антропологии. В этом смысле физическая антро
пология, безусловно, способствовала модернизации рос
сийского политического дискурса, но проникновение в
него категории расы и расового мышления не вело с не
избежностью к радикальному расовому национализму.
Наоборот, только националистическая идеология, авто
матически не прописанная в антропологическом методе,
превращала антропологию из инструмента фиксации/
рационализации разнообразия в инструмент социальной
инженерии, направленной на национальное тело. Не слу
чайно Сикорский, в отличие от таких представителей
либеральной антропологии, как Вирхов или Анучин,
гораздо больше краниологии или исторической антропо
логии интересовался антропологией живых, биологичес
кой антропологией, что подразумевало медико-антропо
логические эксперименты на живых людях, которые
практиковались в университетской клинике Сикорского
им самим и его учениками. В конечном итоге реконструк
ция прародины или древнего типа славян казалась Сикор
скому менее важной задачей по сравнению с изучением
«живого контингента современного русского народа»2.
Если выводы о русской расе делались им, как правило, на
основании обобщенных наблюдений, евреи чаще других
пациентов клиники Сикорского становились объектами
циничных и часто очень болезненных экспериментов
(при этом никто не спрашивал их согласия — пациенты
1Жаботинский Вл. Обмен комплиментов. Разговор / / Жаботинский Вл.
Фельетон. СПб., 1913. 184-185.
2 Сикорский И.А. Русские и украинцы / / Русская расовая теория до 1917 года.
С. 271, 270 и др.

216

Глава 6

обращались к врачам в надежде на излечение) и рассмат
ривались как индивидуальные носители расовых черт,
определявших биологическое и социальное существо
вание еврейства в целом1. Так, лечению нервной икоты
19-летней еврейской пациентки, имя которой Сикорский
как редактор журнала, опубликовавшего отчет об экспе
рименте («Вопросы нервно-психической медицины и
психологии»), посчитал возможным указать полностью,
предшествовал «антропологический осмотр», проведен
ный учеником Сикорского — ординатором клиники по
«предложению многоуважаемого профессора». Этот ос
мотр являлся важным исходным элементом диагностики
пациентки-еврейки2. Антропология «имперского однооб
разия» — национальная антропология русских — провела
четкую этическую границу, за пределами которой эк
сперту в области национального развития потенциально
позволялось все, включая эксперименты на индивидуали
зированных представителях «дегенеративных» рас. Одна
ко за таким экспертом в России рубежа веков не стояло
государство, вернее, стояло лишь постольку, поскольку
эксперт следовал в фарватере государственной политики.
Экстравагантные антропологические занятия эксперта
власти терпели или ограничивали (как в случае с запре
том на создание в Киевском университете Антропологи
ческого общества), не поощряя их, не заимствуя и не на
саждая как источник государственной идеологии.
...Иван Алексеевич Сикорский умер в 1919 году в Кие
ве, среди хаоса, распада империи и национализации со
ставных частей русской расы-нации и «инородцев». По
словам автора единственной глубокой и критической
интеллектуальной биографии Сикорского, Вадима Менжулина, «его последние дни пришлись на период между
1Анализ этих экспериментов, основанный на медицинских отчетах, опуб
ликованных в журнале Сикорского «Вопросы нервно-психической медици
ны и психологии», см. в: Менжулип В. Другой Сикорский. С. 204—209 (в ка
честве объекта эксперимента выступает местечковый мальчик-еврей,
плохо говорящий по-русски); С. 210—211 (отчет о «клиническом и антро
пологическом исследовании» еврейской пациентки 19 лет) и др.
2 Там же. С. 210.

Антропология русского национализма: И.А. Сикорский

277

царствия, когда Петлюра уже ушел из Киева, а большеви
ки еще не вошли. Он умирал в городе, которым правили
страх и насилие, произвол и беззаконие»1. Он не только
не дождался реализации своего идеала — превращения
империи в русское национальное государство, в котором
антропологическое знание было бы востребовано на по
литическом уровне, —но успел увидеть полный крах «рус
ской империи». В советский период имя Сикорского упо
миналось либо в контексте истории «дела Бейлиса», либо
очень осторожно в специальных работах по истории пси
хиатрии2. Однако когда постсоветская Россия вновь стол
кнулась с необходимостью самомодернизации и вестер
низации, с фактом отсутствия русского национального
проекта на фоне растущей национализации нерусских
народов, Сикорский вдруг оказался востребованным. Тот
факт, что семь из двадцати одной статьи сборника 2002
года «Русская расовая теория» принадлежат Сикорскому3,
позволяет предположить, что политическая звезда созда
теля антропологии русских еще не закатилась4. Как под1Менжулгт В. Другой Сикорский. С. 453.
2О судьбе Сикорского в советской литературе см. очень интересный обзор
в: Менжулин В. Другой Сикорский. Раздел «Парадоксы советской историо
графии». С. 46—63.
3 В сборник вошли следующие работы И.А. Сикорского: «Черты из пси
хологии славян»; «Данные из антропологии»; «Русские и Украинцы»;
«Характеристика черной, желтой и белой рас в связи с вопросами русскояпонской войны»; «Антропологическая и психологическая генеалогия
Пушкина»; «Экспертиза по делу об убийстве Андрюши Ющинского»; «Зна
ки вырождения». См.: Русская расовая теория до 1917 года / Под ред. и с
предисл. В.Ь. Авдеева. М., 2002.
4 Пересказывая во введении к сборнику положения российских расовых
антропологов в крайне фантастическом и тенденциозном ключе и подавая
фигуру Сикорского как идеал русского антрополога, у которого «ясность
постановки задачи и доступность изложения сочетались с высокой граж
данской позицией, чего мы почти не наблюдаем в современной науке...»
(С. 17), автор предисловия В.Б. Авдеев отмечает вполне в духе Сикорско
го: «На основе всего вышеизложенного совсем не трудно сделать вывод,
почему “многонациональная", как нам про это ежедневно вещают демо
кратические обществоведы, Россия все же была образована именно русски
ми, а не каким-либо другим племенем. Российская империя, так же как до
этого Великая Русь, основана великорусским племенем, у которого в силу
его наследственно обусловленных расовых признаков сам процесс и оче
редность зарастания черепных швов происходит по модели, свойственной
“высшей” расе, в то время как у “иноверцев России” преобладает модель,

278

Глава 6

метил киевлянин Менжулин, сегодня его могила на Бай
ковом кладбище в Киеве выглядит ухоженной, и кто-то
приносит туда цветы1

позволяющая отнести их преимущественно к “низшим” расам». (С. 24).
Также в духе Сикорского Авдеев затрагивает «еврейский вопрос» (см. с. 33)
и настаивает на «расовой чистоте исконного русского населения» (С. 39
и др.). Сикорского Авдеев представляет как «русского гения», «расового
психолога», чьи труды чрезвычайно актуальны сегодня (С. 45—46 и др.):
«...И.А. Сикорский увязал воедино морфологическую антропологию, на
следственную биологию и сравнительную психологию, доказав, что любые
внешние расовые различия, в том числе и психические, всегда обусловле
ны различиями в строении, а они, в свою очередь, передаются из поколе
ния в поколение....» (С. 46). Авдеев делает вывод, что «сегодня никакая
реставрация Русской государственности не может обойтись без данного
научного опыта... Деяния отцов русской расовой теории должны стать до
стоянием самых широких слоев общественности и занять подобающие им
места вечных ориентиров на пути великого движения белой расы и рус
ского народа, в частности» (С. 53). См.: Авдеев В.Б. Русская расовая теория
до 1917 года. Предисловие / / Там же. С. 5—53.
1Менжулин В. Другой Сикорский. Неудобные страницы истории психиат
рии. С. 453.

Глава 7
АНТРОПОЛОГИЯ МНОГОНАЦИОНАЛЬНОСТИ

7.1. Пределы национализации расы
А.А. Ивановского, собиравшего опубликованные и нео
публикованные данные других антропологов для своей
антропологической классификации народов России, вол
новала методика и число измерений, но нисколько не
волновало, К ТО эти измерения проводил: националь
ность антрополога не имела значения для создаваемой им
«объективной» таксономии. Ивановский без сомнений
использовал данные о «92-х армянах Шушинского уезда,
Елисаветпольской губ.», собранные И. В. Тер-Давидяном;
данные Федора Бил одеда о «160 малороссах (120 муж., 40
жен.) Кролевецкого уезда, Черниговской губ.»; данные
И.Д. Дзержинского о поляках или К.М. Курдова — о лезгинах-кюринцах. Иными словами, Ивановский не видел
проблемы в том, что украинцы занимались украинской
антропологией, а грузины — грузинской. Столь же охот
но он опирался на данные, собранные нерусскими антро
пологами о великорусском населении, либо о другой
нерусской народности империи (например, в его класси
фикации фигурировали данные Ю.Д. ТалькоТрынцевича о 560 бурятах, 43 тунгусах, 61 татарине и 36 моиголаххалхасинцах)1. Номенклатура народностей у всех этих
антропологов совпадала, методика измерений — тоже, а
1 Об источниках антропологической статистики Ивановского см.: Иванов
ский А.А. Об антропологическом составе населения России. Предисловие
/ / Известия ИОЛЕАЭ. 1904. Т. CV. Труды Антропологического Отдела.
Т. XXII. С. V—VI. Также представление об использованной им литерату
ре можно составить по библиографическому списку, приложенному к ра
боте.

280

Глава 7

объективность антропологического метода как такового,
казалось, гарантировала от идеологических «злоупо
треблений». Даже гам, где в текст антропологического
исследования прорывались «эмоции», разного рода наци
ональные сантименты, общая установка либеральной ан
тропологии на смешанный физический тип, на несовпа
дение последнего с границами этнической группы и
нации и на поиск связей между выявленными физически
ми типами в составе различных национальных групп ни
велировала тенденцию к национализации антропологи
ческого дискурса.
Неоднократно упоминавшийся на этих страницах поль
ский антрополог Юлиан Доминикович Талько-Грынцевич в своих работах о поляках антропометрические дан
ные перемежал романтическими пассажами, в которых
полякам как единой группе приписывались определен
ные душевные и психические качества, роднившие их с
далекими антропологическими предками:
[современные поляки сохранили] темперамент горячий, меч
тательный, легко воспламеняющийся, но не злопамятный, ха
рактер мягкий, веселый и беззаботный, малую житейскую
практичность, непостоянство, глубокую привязанность к род
ному очагу. Если тяжелые обстоятельства жизни и заставят
поляка искать хлеба в чужих далеких краях, он не забывает
родины, а если в крайности ему не удастся вернуться в нее со
средствами для поддержания хаты [...], он хотя и остается, как
американские колонисты, на чужбине, но устраивается там так,
чтобы все ему напоминало родину, редко подпадает чужой
культуре и с трудом выучивается чуждому языку...1

Цитируемая работа была опубликована в Р А Ж и сопро
вождалась иллюстрациями «физических типов» поляков.
Так, приведенный выше отрывок дополнялся изображе
нием типа поляка Подольской губернии: на фотографии
был представлен благородного вида католический ксендз
1 Талько-Грынцевич Ю.Д. Поляки / / РАЖ. 1901. Кн. V. С. 1—30, здесь с. 9.

Антропология многонациональное™

281

и церковном облачении, вдумчиво читающий книгу. Нар
ративная часть статьи и изобразительный ряд вполне
соответствовали модели национализирующей антрополо
гии (вписывалось в нее и лаконичное название — «Поля
ки»), обслуживающей романтическую концепцию нации.
Однако собственно исследовательская часть, представ
ленная классификациями и измерениями, привычно дро
била единых «поляков» на пять групп, потенциально за
кладывая возможности и для более мелкого дробления,
ведь антропологическая статистика собиралась по губер
ниям, по отдельным городам и землям, с существенными
лакунами (так, на 1901 год польское население Пруссии
признавалось практически не исследованным в антропо
логическом отношении). Стремление описать расовые
характеристики поляков «вообще», вне зависимости от
их государственной принадлежности, противоречило
практике сопоставления известных «физических типов»
с наличными данными по другим народам Российской
империи. Талько-Грынцевич совмещал романтизирую
щий национальный и имперский подходы, участвовал в
антропологическом изучении русских и внутренних «ино
родцев» империи и мыслил масштабами имперской ант
ропологии. Он был лауреатом присуждавшейся Антропо
логическим отделом ИОЛЕАЭ премии по антропологии
им. Его Императорского Высочества, Великого князя
Сергея Александровича. Можно только гадать, насколько
демонстративным было вручение премии имени этого
консервативного и националистически настроенного
государственного деятеля неблагонадежному с полити
ческой точки зрения поляку за антропологические иссле
дования населения украинских земель, в том числе поля
ков и евреев, за разработку «антропологии Литвы и
Белоруссии», за «физиологические наблюдения» за жен
ским населением Звенигородского уезда, Киевской гу
бернии, изучение народной медицины на Руси и т.д.1.
1Представление к премии и перечень работ см. в: Отзыв проф. Д.Н. Ану
чина о трудах д-ра Ю.Д. Талько-Грынцевича / / Известия ИОЛЕАЭ. 1897.
Т. ХС. Труды Антропологического Отдела. Т. XVIII. С. 501—502.

282

Глава 7

Обрамляющая грамотные антропологические вычисле
ния Талько-Грынцевича романтизация коллективных по
ляков не особенно волновала его коллег по Антропологи
ческому отделу, тем более что это своеобразие подхода
бросалось в глаза только при сравнении его работ о по
ляках с работами непольских антропологов. Скажем, ра
бота А.Д. Элькинда «Привислинские поляки (антрополо
гический и краниологический очерк)» была, если можно
так выразиться, гораздо более технологичной, начисто
лишенной рассуждений о поляках вообще и их общих
душевных свойствах. В этой связи характерно уже несов
падение масштаба групп в названиях работ: заглавие «По
ляки» формировало взгляд на поляков как на единую
группу, в то время как заглавие «Привислинские поляки»
локализовывало «тип». Не было в исследовании Элькинда
и пасторальных интонаций, свойственных ТалькоТрынцевичу, интересовавшемуся, в первую очередь, сельским
населением, горцами Карпат и т.п. Элькинд, напротив,
измерял «поляков обоего пола» на нескольких варшав
ских фабриках и заводах, честно сообщая об их нежела
нии принимать участие в обследовании и о неоценимой
помощи, оказанной антропологам владельцами предпри
ятий1. Но в главном подходы Элькинда и Талько-Грынцевича совпадали: и тот и другой оперировали антропо
метрической статистикой, обнаруживали в польском
населении смешанные типы и демонстрировали соб
ственную ориентацию на антропологию имперского раз
нообразия. Более того, как и в случае с Талько-Грынцевичем, Антропологический отдел ИОЛЕАЭ отметил труды
Элькинда в области польской антропологии специальной
наградой — золотой медалью имени А.П. Разцветова2.
Учитывая политический контекст «польского вопроса»,
изолированное географическое расположение польских
1 Элжинд А.Д. Привислинские поляки (антропологический и краниологиче
ский очерк) / / Известия ИОЛЕАЭ. 1897. Т. ХС. Труды Антропологиче
ского Отдела. Т. XVIII. С. 459—505.
2 Доклад проф. А.Д. Анучина об антропологическом исследовании поляков
А.Д. Элькинда / / Т а м же. С. 480—481.

Антропология многонациональное™

283

.»емель на окраине империи и возможные личные нацио
нальные сантименты исследователя, польская антрополо
гия вполне могла бы стать языком утверждения польско
го национализма, пусть даже не ориентированного на
политическое отделение от Российской империи. Тен
денции к такого рода «антропологии многонациональности» в политических границах империи очевидны в тру
дах Талько-Грынцевича, также как, скажем, в работах его
коллег —кавказских антропологов, однако в большинстве
случаев они оставались лишь потенциальными тенден
циями.
Уроженец Кавказа, грузин по отцу и русский по матери,
видный представитель московской либеральной антропо
логии Константин Минович Курдов (1876—1913) занимал
ся антропологией грузинских «племен», однако его под
ход был не национальным, а скорее —территориальным,
т.е. его интересовало все население Бакинской губернии,
поэтому его исследования, начавшись с антропологии
лезгин (кюринцев, табсаранцев)1, продолжились антро
пологией горских евреев2, татов3, «азербайджанских та
тар» и т.д. Основной специализацией Курдова являлась
география4, отсюда, видимо, и территориальность как
главньш принцип отбора народностей в его антрополо
гии Кавказа, но немалую роль играла сама методология
антропологии имперского разнообразия, которую он
впитал в себя, будучи студентом Московского универси
1 Курдов К .М . К антропологии лезгин: кюринцы / / РАЖ. 1901. № 3/4.
С. 165—176; Он ж е. К антропологии лезгин: табсаранцы / / РАЖ. 1905.
№ 1/2. С. 129-137.
2 Курдов К.М . Горские евреи Дагестана / / РАЖ. 1906. N° 3/4. С. 57—87; Он
ж е. Горские евреи Ш емахинского уезда, Бакинской губернии / / РАЖ
1912. № 2/3. С. 8 7 -9 9 .
3 Курдов К.М . Таты Дагестана / / РАЖ. 1907. № 3/4. С. 56—66; Он ж е. Таты
Шемахинского уезда, Бакинской губернии / / РАЖ. 1913. № 1/2. С. 162—
172.
4 Курдов был автором учебника «География Российской империи» (Москва,
1910) для средних учебных заведений (сам он преподавал географию в
гимназиях). Его учебник за три года пережил шесть переизданий и цирку
лировал в количестве более 100 000 экземпляров. В 1912 году он издал
учебник «Отечествоведение» и к нему «Сравнительно-статистические таб
лицы-диаграммы».

284

Глава 7

тета, а затем активным членом Антропологического отде
ла. В 1906 году ИОЛЕАЭ присудило Курдову золотую
медаль имени А.П. Разцветова «за антропологические ис
следования на Кавказе»1. Описывая лезгин как часть гру
зинского народа, Курдов сам отказывался от модели ант
ропологии грузин в пользу антропологии Кавказа как
одного из гетерогенных регионов империи, благодаря
чему избегал напряжения между исследовательской и
национальной лояльностями, между логикой антрополо
гии разнообразия и национализирующим подходом.
Другой член Антропологического отдела ИОЛЕАЭ,
А.Н. Джавахов (Джавахишвили. 1875—1973), грузин, изу
чавший антропологию грузинских народностей, ушел в
этом направлении гораздо дальше Курдова. Он сознатель
но разрабатывал проект «антропологии Грузии», по сво
ей природе гораздо менее ориентированный на внут
реннее разнообразие и, напротив, направленный на
конструирование гомогенного национального тела. Джавахова, в отличие от большинства его коллег, волновало
соотнесение [русскоязычных] категорий московской ли
беральной антропологии, совпадавших с имперской но
менклатурой народов и территорий, с языком самоописания грузин, от лица которых он выступал. Изложение
собранных в Карталинии (Картлии) и Кахетии антропо
логических данных он предварял пояснением, что приня
тые в русском языке категории «грузины» и «Грузия»
соответствуют «освещенным миросозерцанием самого
народа» понятиям «картвели» и «Сакартвело»2. Таким
образом, русские категории обретали статус внешних, ас
социировались с имперским доминированием, а ориги
нальные категории вводились в научный дискурс как
аутентичные категории объективного научного описания
Грузии, имевшие одновременно статус самоописатель1 Подробнее см.: И вановский Ал. К.М. Курдов. Н екролог / / РАЖ. 1913.
Кн. X X X III/X X X IV . № 1/2. С. 189-193.

2 Д ж авахов А.Н . Антропология Грузии. I. Грузины Карталинии и Кахетии
/ / Известия ИОЛЕАЭ. 1908. T. CXVL. Труды Антропологического Отде
ла. Т. XXVI. 306 с. Карта, здесь с. Ш.

Антропология многонациональное™

285

ных. Осуществляя этот деколонизаторский акт, Джавахов
как бы освобождал себя от условностей либеральной ан
тропологии имперского разнообразия, обладавшей рыча
гами для сдерживания национализирующего подхода.
\рхаичная империя, допускавшая отдельный статус и
особые практики управления тем или иным регионом,
так же как модернизирующая империя, унифицирующая
управление территориями, а значит, репрессирующая
самодеятельность, «традицию», стимулировали создание
горизонтальных связей внутри населения включенных в
нее регионов. Напротив, либеральная антропология им
перского разнообразия часто отрицала наличие биологи
ческих кровных связей внутри населения отдельного ре
гиона и устанавливала наличие таких связей с группами
за пределами региона и воображаемого национального
тела. Если Курдов, переносивший либеральную антропо
логическую модель на Кавказ, следовал в фарватере не
национализирующей имперской антропологии, Джава
хов, внешне также оставаясь в ее рамках, по сути, вел
политический диалог с империей репрессирующей с по
зиций грузинского национализма. Грузинский антрополо
гический проект в его интерпретации претендовал на
собственную «грузинскую» территорию, которая не опи
сывалась как «Кавказ» или как отдельные губернии или
уезды. Джавахов называл эту территорию «страна» и
описывал посредством грузинской оригинальной топо
графии, не допускавшей и мысли о внутренней гетероген
ности" о присутствии на этих «грузинских» землях негру
зинских народностей:
Считаясь с географическими особенностями и историческими
условиями страны, мы признаем заслуживающими исследова
ния следующие провинции: Картли, Кахети, Имерети, Самегрело, Гурия, Сванети, Пшавети, Хувусурети, Тушети, Мтиулети (Хева), Аджара, Сахцхэ, Санигило и Дчанети1.
1 Д ж авахов А.Н . Антропология Грузии. I. Грузины Карталинии и Кахетии
/ / Известия ИОЛЕАЭ. 1908. Т. CXVI. Труды Антропологического Отде
ла. Т. XXVI. С. VI.

286

Глава 7

И зй сга ИМПЕРЛТОРСНАГО Общества Любителей Естествознаш, Антрополог1и и Этнвграф'ш,
СОСГОЯЩ Я

liP K HVIIF.PAТ О**СК0М Ь МОСКОВСКОМЬ УН ИВЕРСИ ТЕТfo

Т О М Ъ CXVI.

Труды Антропологическаго Отдела.
Т О М Ъ XXVI.

А-

Н- Д?каваховъ.

Янтрополопя fpV3iu.
.

Грузины Карталинш и Катета.

W
Гипогр&ДОя Т-вк И, Д. Сытинн, Пятницкая улица, свой домъ.

М о ск ва.- 1 9 0 8

Антропология многонациональное™

287

Географическое конструирование Грузии-«страны» и
нации у Джавахова выходило за рамки, выставленные
антропологией имперского многообразия, —оно преодо
левало границы Российской империи, включая «грузин
ские провинции на юге Персии», а также территории на
севере Малюй Азии1. Изобразительный ряд, сопровождав
ший антропологическую статистику, создавал образ еди
ной нации без значительных сословных и культурных
внутренних границ: фотография «группы грузин сел. Вачнадзиани и Калаури (Кахетия)» с музыкальными инстру
ментами в руках иллюстрировала одаренность, музы
кальность, артистичность народа; портрет «простого»
грузина г. Телави (Кахетия) был подозрительно похож на
портрет «известного грузинского писателя» Ал. Казбеки,
а изображение в полный рост «кахетинской княгини» в
национальном костюме добавляло женский образ к гале
рее благородных национальных типов горизонтально
организованно!! нации2. Фотографии иллюстрировали
вывод Джавахова о незначительности «уклонений» в
физическом типе грузин разных районов «Грузии» и о
«необходимости считать пока наших грузин принадлежа
щими к особой и самостоятельной антропологической
группе»3.
И в то же время грузины Джавахова, даже обладая сво
ей «страной», т.е. воображаемой национальной террито
рией, оставались нацией в орбите многонациональной
Российской империи. Такова была дискурсивная и ин
ституциональная власть московской имперской антро
пологии разнообразия, сдерживавшая даже наиболее
осознанные национализирующие устремления членов об
щероссийского антропологического движения. Джавахов
проводил измерения по инструкциям, полученным из
1 Д ж авахов А.Н . Антропология Грузии. I. Грузины Карталинии и Кахетии
/ / Известия ИОЛЕАЭ. 1908. T. CXVI. Труды Антропологического Отде
ла. Т. XXVI. С. VI
2 Здесь описаны только фотографии, включенные в текст Заключения (Там
же. С. 217—241). Подобные фотографии представлены по всему тексту
публикации.
5 Там же. С. 241.

288

Глава 7

Московского антропологического отдела, текст его рабо*
ты, вплоть до последней корректуры, выверялся лично
Анучиным и Ивановским, а глобальная ментальная антро
пологическая карта грузинского антрополога была сфор
мирована классификацией народов России АА. Иванов*
ского. На ее основе Джавахов составил таблицы сравне
ния антропометрических показателей грузин с другими
народностями империи. Методика классификации Ива
новского требовала признать, что
брюнетический тип, с примесью смешанного и отчасти свет
лого типа, характерный для грузин, является довольно распро
страненным среди различных народностей России; обладате
лями этого типа по цвету волос и глаз являются, по сравнитель
ному исследованию А.А. Ивановского, следующие народности:
армяне, башкиры, евреи, ингуши...

и т.д. по алфавиту , как у Ивановского, вплоть до туркмен1.
По цвету глаз грузины были близки кумыкам и польским
евреям, а по росту они входили в общую группу с велико
русами Московской, Рязанской, Курской, Тамбовской и
Тульской губерний, с южнорусскими евреями и казански
ми татарами2. Перечень совпадений грузинских данных
с антропологическими показателями других народов им
перии занимал в работе «Антропология Грузии» семь
страниц (не считая таблиц). И хотя вычисление единиц
сходства по методу Ивановского показало, что грузины
ни с одним народом не имеют степень родства выше III,
общий перечень антропологических родственников гру
зин в составе империи релятивизировал национальную
риторику Джавахова, не подкрепленную цифрами изме
рений и вычислений. Его «Антропология Грузии» была,
по сути, всего лишь амбициозной заявкой на антиколони
альную самодостаточную национальную антропологию с
собственным «аутентичным» научным языком. На деле
1 Джавахов А.Н. Антропология Грузии. С. 221.
2 Там же. С. 222.

Антропология многонациональное™

289

Же Джавахов легитимировал собранные им данные ссыл
ками на классификацию Ивановского, в выводах он был
рынужден опираться на конвенционные категории либе
ральной антропологии имперского разнообразия, а его
фактический материал бы л собран исключительно на
территории Российской империи. Самым серьезным до
стижением Джавахова как национально мыслящего ант
рополога было преодоление догматики «смешанного
типа» в пользу унифицированного грузинского расового
гиаа, однако даже это достижение он вынужден был впи
тывать в логику либерального московского проекта как
пнриант антропологии имперской многонациональное™.
В этом смысле показателен пример его украинского
коллеги, также уже упоминавшегося на этих страницах
иптрополога Федора Кондратьевича Волкова (Хведора
Кшдратовича Вовка), в 1910-е годы превратившего кон
сервативное петербургское РАО в главный российский
центр антропологии Украины. По сравнению с Джавахоиым Вовк был свободен о т нормативных рамок московс
кой либеральной антропологии имперского разнообра
зия, не признавал безусловный авторитет Антропологи
ческого отдела и не принадлежал к кругу антропологов,
объединенных вокруг РАЖ. Будучи деятелем украинско
го национального движ ения, с одной стороны1, и рас
1 Ковк начал «политическую» деятельность, выражавшуюся в этнографиче
ском изучении украинского народа и пропаганде украинской культуры, в
киевской «Громаде» в 1870-е годы. О н принимал участие в редактировании
II подготовке к публикации п раж ского издания «Кобзаря» Т. Шевченко:
Шевченко Т.Г. Кобзарь [Т. I ] . 3 додатком споминок про Шевченка писател 1в
Тургенева i Полонського [Т. II]. 3 додатком споминок про Шевченка Кос
томарова i Мжешина. Прага, 1876; см. также его ранние этнографические
работы: Программа Ю го-Западного Отдела Императорского Русского Гео
графического О бщ ества для собирания сведений по Этнографии. Киев,
1875. 104 с. (Вовк готовил все разделы , кроме V, VI и VIII); Южно-русский
орнамент / Собрал Волков Ф. К. К и ев, 1877; Вот а» Ф.К. О сельских ярмар
ках V о значении их для изучения ремесленной и кустарной промышлен
ности / / Записки Ю го-Западного Отдела И. Русского Географического
Общества за 1873 год. К иев, 1874. Т . 1. С. 265—289; Кондрапювич Ф. (Ф. Вол
ков). Задунайская Сечь (п о местным воспоминаниям и рассказам) // Киев
ская Старина. 1883. Т . V . С. 27—6 6 и др. См. об атом периоде его жизни:
I'руштсысий М. Памяти Федора В о вка. 29 червня 1918 / / Украшн (Кшв).
1918. Кн. 1/2. С. 5 - 1 0 ,

290

Глава 7

сматривая себя как антрополога французской школы —с
другой, Волков-Вовк не пользовался московскими схема?
ми для измерений1 и характерными для московской шко
лы вненациональными категориями типа «малорусс тако
го-то уезда» или «великорусе такой-то губернии». Он го
ворил об антропологии русских и украинцев, имея в виду
антропологию Украины как национальной территории
украинцев и антропологию «населения русской Украи
ны» как части последней2. Если украинской этнографией
Вовк занялся еще студентом, в контексте своего вхожде
ния в украинофильское движение, то к практическим
антропологическим исследованиям населения Украины
он пришел гораздо позже, когда в 1903 году по приглаше
нию «Наукового Товариства iM. Шевченка» приехал во
Львов и «организовал с участием молодых националистов
и врачей антропометрические измерения во Львове и
экскурсии в провинцию»3. В 1904 году он вел антрополо
гическое описание населения Карпат. После получения
антропологической доцентуры в Петербургском универ
ситете Волков-Вовк уступил лидерство в Карпатской и
Галицкой антропологии коллегам во Львове и занялся
организацией в Петербурге центра антропологии «рус
ской Украины». При этом оба исследовательских направ
ления оставались для Волкова-Вовка частями единой ук
раинской национальной антропологии. Географию вооб
ражаемой им «русской Украины» легко реконструировать
1 Он сам перевел и опубликовал текст международного антропометрическо
го соглашения: Международные соглашения для объединения антрополо
гических измерений ' Пер. и ред. Волкова Ф.К. / / Ежегодник РАО при
СПб. университете. 1913. Т. IV. Приложение. С. 1—22. Волков также избе
гал пользоваться разработанными российскими антропологами инструмен
тами, предпочитая для проведения измерений «исключительно парижские
инструменты Collin’a и Boulitte’a» (Там же. С. 431).
2 Волков Ф .К. Антропологические особенности украинского народа / /
Украинский народ в его прошлом и настоящем ' Под ред. К.Ф. Волка,
М.С. Грушевского, M. М. Ковалевского, Ф. Е. Корша, А.Е. Крымского,
М.И. Туган-Барановского, А.А. Ш ахматова. Пг., 1916. Т. II. С. 427—454.
здесь с. 430.
s Б оек Галина. Передмова / / Вовк Г. 1яблюграф 1я праць Хведора Вовка
(1847—1918) [Украшська б)бл!огра(]ля- Вып. 3]. Кшв, 1929. С. 5—13, здесь
с. 6 .

Антропология многонациональное™

291

по направлениям антропологических экспедиций ВовкаВолкова и его студентов: Черниговская, Полтавская, Хер
сонская, Курская, Воронежская, Киевская, Волынская,
Подольская, Екатеринославская губернии, Кубанская об
ласть. Планировалось также изучение Таврической и
Бессарабской губерний1.
Обобщая данные этих экспедиций, Вовк конструировал
украинский антропологический тип не как смешанный, а
как отдельный и достаточно гомогенный внутри себя
исторически сформировавшийся расовый тип. Его харак
теризовала темная пигментация волос и глаз («украинцев
нельзя рассматривать как население, составившееся из
смешения двух рас, белокурой и темноволосой, а следует
признать принадлежность их к одной темноволосой расе
с местными белокурыми примесями...»2), высокорослость
и настоящая брахицефалия, высокоголовость, узколицесть, узконосость (средний носовой указатель — 70,9),
значительная длина ног. «Совокупность этих призна
ков, —писал Волков, —мы считаем возможным признать
украинским антропологическим типом», который ближе
всего к типу южных и западных — за исключением поля
ков (sic!) —славян3. Антропологическая граница с поляка
ми как конкурентами за «Украину» — национальную тер
риторию и нацию — была очень важной в построениях
Волкова. Но не менее важным являлся для него вопрос об
отношении украинцев к «великорусам и белорусам»4 —
именно в таких неравноценных (украинцы — велико
русы )_категориях формулировал он задачу. Разделение
славян на три группы он относил ко временам до татаромонгольского нашествия. В результате нашествия «север
ная группа с частью средней образовала собою великорус
ское племя, поглотившее массу финских элементов»; из
остатков средней группы с присоединившимися к ним
1Подробнее см.: Вовк Галина. Передмова

Вовк Г. Б1блюграфт праць Хведора Вовка (1847—1918) [Украшська б|блюгрж|ля. Вып. 3 ]. К ш в, 1929.
С. 4 3 0-431.
2 Там же. С. 437.
8 Там же. С. 452.
4 Там же. С. 453.

292

Глава 7

соседями образовались белорусы; а южнорусская группа
осталась сравнительно чистой антропологически и «с
образованием собственной культуры» превратилась в
украинцев1. Таким образом, получалось, что украинское
национальное тело сформировалось в доисторические
времена и украинское национальное развитие проходило
достаточно автономно как от русского, так и от польско
го. Украинцы сохранили древний славянский (динарский) тип, представленный также среди южных и за
падных славян, с которыми — в отличие от русских и
белорусов — украинцы обнаруживали наибольшее расо
вое родство.
Этот последовательный национальный антрополо
гический проект, возникший автономно от московской
антропологии имперского многообразия, мог бы стать
примером того, как национально ориентированные ин
теллектуалы демократической политической ориентации
использовали антропологию как язык национализма и
противостояния империи. Однако именно противостоя
ния «русской» империи в антропологических текстах
Вовка не прочитывается, в них нет характерных для
Джавахова антиколониальных коннотаций или заложен
ных в схеме украинской истории М. Груте некого, парал
лели с которой можно обнаружить в стремлении Волко
ва найти древний украинский расовый тип, претензий на
историческую национальную украинскую территорию,
украденную у Украины «русской» империей. Более того,
если мы учтем, что Волков-Вовк жил и работал в столице
империи, занимался этнографией в Русском музее2, созда
вал в рамках колониальной петербургской антропологии
антропологию русских3 (на русском языке, в то же время
не усматривая особых проблем с переводом украиноязыч
1 Вовк Галина. Передмова / / Вовк Г. Bi6jnorpa<]mi праць Хведора Вовка
(184V—1918) [Украшська б)блюгра<}ня. Вып. 8]. Кшв, 1929. С. 453.
2 Материалы по этнографии России / Под ред. Ф.К. Волкова. СПб., 1910—
1914. В 2 т.

8 О нем в контексте антропологии русских см.: Золот арев Д . Ф.К. Волков
[Некролог] / / Русский Исторический Журнал. 1918. Кн. 5. С. 353—357; К
70-летию Ф.К. Волкова / / РАЖ. 1918. № 1/2. С. 8 0 -8 1 .

Антропология многонациональное™

293

ной антропологии Украины1 на русский), то станет оче
видной невозможность воспринимать его украинский
антропологический проект в бинарных антагонистиче
ских национальных/колониальных категориях. Даже
Анучин, критиковавший Волкова за смешение понятий
•народность (или народ), племя и раса —понятий весьма
различных» и отрицавший саму возможность того, что
«украинцы представляют исключение из всех народов
Европы», т.е. что все они «принадлежат к одной расе,
равно как и все южные и западные (за исключением по
ляков) славяне», не обвинял его в радикальном национа
лизме2.
Сменив в начале X X века культурный, описательный
язык романтической этнографии на «объективный» язык
научной этнографии и антропологии, Волков-Вовк сохра
нил эксклюзивную фиксацию украинофильства на наци
ональном теле (физическом облике и костюме) как на
принципиальном национальном медиуме. Как высказал
ся об этом исследователь культурной мифологии украино
фильства Сергей Екельчик, «если в Российской империи
последней трети девятнадцатого века и оставалось про
странство для культурной и политической самоидентифи
кации украинского патриота, то этим пространством
было его (ее) тело»3. Семиотика телесности для людей
1 См., напр., его работы в редактировавшихся им же: Материяли до Укра'шcbico-pycbKoi етнольогп. Т . 1—7. Льтпв, 1899—1904; Вовк Ф .К. Антропо

метриям доелвди украшського населения Галичини, Буковини й Угорщини. I. Гуцули. JIi.BiB, 1908. 39 с. и др. Разбираемая в настоящей главе
обобщающая работа Волкова «Антропологические особенности украинс
кого народа» была переведена на украинский язы к и опубликована в
1926 году по инициативе Педагогического института имени Драгоманова
(Педагопчного 1нститута iMeHi Михайла Драгоманова) в Праге. Перевод
чик, профессор Максим Славиньский, также не обнаружил особых про
блем при переводе русского антропологического языка Волкова на укра
инский. См.: Антрополопчш особливоеп украхнського народу / / Проф.
Хведор Вовк. Студи с украшсько! этнографи та антропологи. Прага, 1926.
С. 8 -3 4 .
2 Анучин Д .Н . К антропологии украинцев / / РАЖ. 1918. № 1/2. С. 49—60.
здесь с. 51—52.
3 Yekelchyk Serhy. The Body and National Myth: Motifs from the Ukrainian National
Revival in the Nineteenth Century / / Australian Slavonic and East European
Studies. 1993. Vol. 7. № 2. P. 31—59, здесь p. 31. Русский перевод этого тек

294

Глава 7

круга Вовка —участников украинских интеллектуальных
кружков конца X IX века — была важнейшим языком ут
верждения национальной особости украинского народа.
В романтической украинской литературе (порождавшей
и в то же время стимулировавшейся реальным семиоти
чески нагруженным поведением украинофилов) идеаль
ная украинка отождествлялась с крестьянкой и мысли
лась черноволосой, черноглазой и чернобровой, статной
и высокой, белорукой красавицей; идеальный украинец
выглядел как казак из славного прошлого: высокий, тем
новолосый, широкоплечий, сильный1. Вовк переопреде
лил эти романтические образы в терминах коллективной
антропологии нации, также построенной в первую оче
редь на «измерении» крестьянского населения. При этом
Вовк дополнил и модернизировал историческую генеало
гию украинства, подчеркнув уникальную антропологичес
кую аутентичность украинского национального тела как
наиболее славянского и потому расово «чистого». В отли
чие от романтического украинофильства, увлеченно
наряжавшего украинские «тела» в изобретенные «по мо
тивам» разных исторических эпох и образов «нацио
нальные» наряды и наделявшего их такими обязательны
ми телесными атрибутами, как, например, длинные укра
инские усы, научное украинофильство Вовка-Волкова
фиксировало варианты одежды и быта, действительно
характерные для украинского населения различных мес
тностей воображаемой им Украины. Однако в целом ан
тропология Вовка вращалась в традиционном украино
фильском пространстве культурного воображения укра
инского национального тела, этнографического костюма
и семиотики поведения (в том числе — но далеко не в
первую очередь) языкового. Так или иначе, на уровне
политических импликаций подходы Волкова-Вовка (а
разделять эти две его антропологические ипостаси нель
ста см. в: Екелъчик С-Человеческое тело и национальная мифология: неко
торые мотивы украинского национального возрождения X IX века / / АЬ
Imperio. 2006. № 3. С. 23 -5 4 .
1 Подробнее романтическое воображение украинского тела анализируется:
Там же. См. особенно с. 54—57.

Антропология многонациональное™

295

зя) вписывались в модель имперской антропологии мно
гонациональное™. Наверное, теоретически они могли
транслироваться в федералистский проект в рамках еди
ной политии, но вряд ли —в требования отдельной наци
ональной государственности для украинской нации. За
это говорит, например, и тот факт, что в эмигрантский
период жизни Волков входил в круг ближайших друзей
М.П. Драгоманова, которого считали «либералом», «кон
ституционалистом», «украинофилом» и противником ук
раинского национального сепаратизма. Позиция Драго
манова не была особенно популярной ни среди русской,
ни среди украинской эмиграции рубежа веков, но Волков,
познакомившийся с профессором Драгомановым еще в
бытность своего студенчества в Киевском университете,
и в эмиграции предпочел определиться как умеренный
украинофил-драгомановец1.
7.2. Мозги империи
Либеральная антропологическая парадигма, как наиме
нее идеологизированная, интегрировала в себя довольно
г Вот как характеризует Драгоманова близко знавшая его А. Баулер: «Как с
точностью определить политические взгляды Михаила Петровича? Мы
тогда думали и говорили — не без осуждения, — что он “либерал”. Для Рос
сии он считал необходимым прежде всего конституцию. Конечно, он был
украинофилом, но никогда не был тем, что впоследствии называлось само
стийником. Разделения России он отнюдь не желал. Россия ему представ
лялась как единое целое — федеративное государство с самоуправляющи
мися отдельными частями... В числе людей, стоявших тогда на стйроне
Драгоманова — их было немного, — назову... Ф.К. Волкова, литератора, украинофила будто бы непримиримого, но скептика во всем...» (Баулер А.
Воспоминания о М.П. Драгоманове. С предисл. Г.В. Вернадского / / Но
вый журнал. 1944. Кн. 8. С. 320—333, здесь с. 328, 330). Я признательна
Александру Семенову, обратившему мое внимание на воспоминания
Баулер.
Проблема исторической локализации идейного горизонта и политическо
го проекта украинофильства в последнее время стала предметом обсужде
ния историков. См., напр.: Вульпиус Р. Слова и люди в теории: К дискуссии
о «проекте большой русской нации», украино- и русофилах, наречиях и
народностях... / / Ab Imperio. 2006. № 1. С. 353—358; Долбилов М , Сталюн ас Д . Слова, люди и имперские контексты: Дискуссия продолжается / /
Там же. С. 359—365; Гыидея Э. Об «украинофильстве» Георгия Вернадского,
или Вариации на тему национальных и государственных лояльностей / /
Там же. 2006. № 4. С. 329-346.

296

Глава 7

разные и несхожие между собой антропологические про
екты. Презумпция самоценности рационального знания
и универсализма языка антропологического анализа по
зволяла включать в поле «промосковской» антропологии
даже такие отрасли антропологии, которые г енеалоги
чески были связаны с колониальными или национализи
рующими практиками. Если идеологическая компонента
этих проектов не рефлексировалась либо осознанно от
секалась и на передний план выходила научная состав
ляющая, они вполне соответствовали критериям либе
ральной антропологии. Одним из таких генетически
«чуждых» и идеологически потенциально опасных, одна
ко прижившихся в антропологии имперского многообра
зия направлений было исследование мозга современного
населения, которое на рубеже XIX—XX веков развивалось
в основном за пределами Европы, в заморских колониях,
и демонстрировало «примитивность» колониальных моз
гов. Удивительным образом в российском имперском
контексте это направление не реализовалось ни в класси
ческом колониальном варианте, ни как подраздел антро
пологии многонациональное™. Осмысление этого пара
докса позволит четче прояснить различия в идеологиях
(не технологии!) ведущих российских антропологичес
ких парадигм.
Расхожие представления о том, что «примитивные»
расы имеют примитивное строение мозга, встречающи
еся, в частности, в работах Сикорского, проникали в Рос
сию с западной литературой, популяризировавшей раси
стские взгляды, характерные в том числе и для отдельных
направлений научной антропологии. Серьезные россий
ские исследователи, как и многие их западные коллеги,
краниометрией занимались при университетах и музеях,
избегая при этом каких-либо выводов, напрямую касаю
щихся современных народов, черепа, как правило, изуча
лись древние, принадлежавшие не той или иной совре
менной нации, а неким общим доисторическим предкам1.
Специалисты-анатомы, осознавшие связь краниологии с
1См. типичные работы в ятой области: Элькинд А.Д. О черепных чипах проф.
Серджи в связи с черепным указателем / / И звестия ИОЛЕАЭ. 1899.

Антропология многонациональное™

297

изучением мозга, считали, что антропологическое иссле
дование мозга современного человека продвинется впе
ред только в том случае,
если, по установленному общему плану, будут подвергнуты изу
чению тысячи мозгов различных слоев народонаселения, при
чем желательно, чтобы исследуемые индивидуумы были нам
известны по своему месту жительства и происхождению, по
своему возрасту и полу, по своим психическим, физическим и
прочим особенностям...1

Не говоря уже о сложности собирания подобной стати
стики, изучение в массовом масштабе мозга живых пред
ставителей той или иной национальной группы было
возможно лишь в условиях «идеальной» колониальной
ситуации, где антропологи обладали бы неограниченным
доступом к телам колонизируемых и полной властью над
ними.
Один из ведущих исследователей мозга в российской
антропологии, сотрудник Анатомического института про
фессора Раубера при Юрьевском университете, Рихард
Лазаревич Вейнберг (1867 —?), казалось бы, воспроизво
дил в своей деятельности именно колониальную антропо
логическую модель. В условиях клиники, которая предо
ставляла ему доступ к образцам мозга таких «культурных»
и политически самодостаточных наций, как немцы и рус
ские, он отобрал для изучения только мозг «колонизиро
ванных» в культурном и политическом смысле народов
края — эстов, латышей и поляков2. Мысля в категориях
антропологии имперского многообразия, будучи одним
Т. XCV. Труды Антропологического Отдела. Т. XIX. С. 226—229; Он же. За
метка о черепах из еврейских катакомб в Риме / / Там же. С. 230—231;
Берви Н .В. О методе исследования ископаемых и современных черепов
/ / РАЖ. 1903. № 1. С. 4 8 -6 9 .
1 Вейнберг Р. О строении большого мозга у эстов, латышей и поляков. Срав
нительно-антропологический очерк / / Известия ИОЛЕАЭ. 1899. Т. XCV.
Труды Антропологического Отдела. Т. XIX. С. 1—15, здесь с. 1.
2 О поляках см. также отдельную работу: Вейнберг Р.Л. Мозг поляков. Расово-анатомическое исследование / / Известия ИОЛЕАЭ. Труды Антрополо
гического отдела. Т. 24.

298

Глава 7

из постоянных авторов РАЖ и призывая распространить
«подобные антропологические исследования мозга... и на
другие племена нашего обширного отечества»1, Вейнберг
тем не менее не включал в собственный анализ мозг «ко
лонизаторов».
С другой стороны, его позиция vis-a-vis изучаемых и не
изучаемых им «мозгов империи» была гораздо более
сложной, чем это позволяют выразить дихотомические
категории колониальной антропологии. Рихард Лазаре
вич Вейнберг при рождении получил имя Якоб и до 1 ав
густа 1895 года —дата, указанная на его Свидетельстве о
крещении2, — числился лицом иудейского вероиспове
дания. Видимо, вероисповедание он сменил при по
ступлении на медицинский факультет Императорского
Юрьевского университета либо для заключения брака с
лютеранкой Анной-Эмилией Эльфред фон Блосфельд8.
На рубеже X IX —X X веков крещение все еще позволяло
преодолевать некоторые юридические ограничения, на
ложенные на евреев в Российской империи, однако оно
уже не только не превращало еврея в русского (если речь
шла о принятии православия) в глазах окружающего на
селения —крещение никак не отменяло его/ее расового,
биологического еврейства4. Крещение в лютеранскую
веру на этом фоне было крайне противоречивым актом:
в Юрьеве оно могло прочитываться как выбор в пользу
немецкой культуры и социализации, но в Петербурге,
куда в 1906 году переехал Вейнберг, получив должность
экстраординарного профессора по кафедре нормальной
1 Вейнберг Р. О строении большого мозга у эстов, латышей и поляков. С. 15.
2 Свидетельство хранится в архивном деле «О службе Р.Л. Вейнберга» в:
ЦГИА СПб. Ф. 436 (СПб. Медицинский Женский Институт). On. 1. Т. 2.
Д. 14407. 65 л., здесь л. 53.
3 Вейнберг окончил университет в 1893 году, а в 1895-м там же получил сте
пень доктора медицины и работал сверхштатным помощником прозекто
ра. Позднее Вейнберг стал приват-доцентом Ю рьевского университета.
Там же. Л. 1—3.
4 Avm tin Eugene М. Racial Categories and the Politics o f (Jewish) Difference in
Late Imperial Russia /' ' Kritika. 2007. Vol. 8. № 1. C. 13—40; Avm tin Eugene
M. The Power o f Documentation; Vital Statistics and Jewish Accomodation in
Tsarist Russia / / Ab Imperio. 2003. № 4. C. 271—300.

Антропология многонациональное™

299

анатомии Женского медицинского института1, оно про
читывалось как акт добровольной маргинализации (по
отношению к доминирующей культуре и социально-поли
тической норме).
Сложно сказать, от лица кого —колонизатора или коло
низуемого — говорил Вейнберг-антрополог, отбирая из
незначительного числа наличных в клинике образцов
мозга только эстонские, латышские и польские и игнори
руя русские, немецкие или еврейские, которые также
должны были иметься в юрьевской клинике. Для него
выбор мог определяться сложившейся в этой отрасли
антропологии практикой изучения мозга «малокультур
ных» племен (в этой связи характерно предпочтение ка
тегории «племя» категориям более сложного порядка,
типа «народ», «народность»...), но сама острота и, глав
ное, осознанность выбора, видимо, снимались в кон
тексте антропологии имперского многообразия, направ
ленной на фиксацию, но не иерархизацию различий. Как
признавался Вейнберг, приступая к исследованию, он «не
ожидал встретить резких отличительных черт в устрой
стве мозговых извилин у различных племен» и в прин
ципе разделял представление о расовом родстве всего
человечества2. Выявленные им на основе анализа ограни
ченного числа образцов особенности литовского мозга,
некоторые (не вполне очевидные) расовые особенности
мозга эстов и отсутствие «племенных» особенностей
польского мозга были примером чистой таксономии,
поскольку не вели ни к каким определенным выводам:
Вопрос о том. принадлежат ли наблюдаемые варианты мозго
вых борозд и извилин к числу простых, так называемых инди
видуальных видоизменений [...], или служат они выражением
различной племенной организации, в настоящее время разъяс
нится даже не в скором будущем. Указать на некоторые данные
и соображения, могущие так или иначе способствовать освеше1 ЦГИА СПб. Ф. 436. On. 1. т. 2. Д. 14407. Л. 1 -3 .
2 Вейнберг Р. О строении большого мозга у эстов, латышей и поляков. С. 15.

300

Глава 7

нию этого вопроса и в то же время служить материалами для
физической антропологии некоторых народностей России,
было ближайшим поводом настоящего сообщения1.

Вывод Вейнберга не постулировал расовые различия
мозга представителей разных народов, речь не шла и о
необходимости их выявления. Вместо этого Вейнберг
призывал к дальнейшему развитию этой сложной отрас
ли антропологии по модели изучения имперского разно
образия.
Ситуация, в которой занимался сравнительной антро
пологией мозга народов империи другой представитель
московской школы, военный врач Николай Васильевич
Гильченко (1858—1910), как и его исследовательская
позиция, гораздо более соответствовали модели колони
альной антропологии. Не являясь классической колони
альной империей, Россия тем не менее была настолько
неравномерно и сложно организованным политическим
пространством, что генерировала, заимствовала, причуд
ливо сочетала и адаптировала самые разные, порой вза
имоисключающие дискурсы доминирования и подчине
ния. В России, как и в других модерных империях, армия
являлась одним из важнейших институтов рационали
зации имперского многообразия и одновременно ис
точником и ретранслятором колониальных практик и
дискурсов (разговор о специфике российской военной
антропологии заслуживает отдельного детального рас
смотрения — см. ниже)2. Если Вейнберг, еврей-люте
1 Вейнберг Р. О строении большого мозга у эстов, латышей и поляков. С. 15.
2Спорную, но тем не менее заслуживающую внимания интерпретацию роли
военной элиты в деле адаптации к российским условиям западноевропей
ских колониальных практик см.: H olquist Peter. То Count, to Extract, and to
Exterminate. Population Statistics and Population Politics in Late Imperial and
Soviet Russia / / Ronald Grigor Suny and Terry M artin (Eds.). A State o f
Nations: Empire and Nation-Making in the Age o f Lenin and Stalin. Oxford,
2001. P. 110—143. Кавказ для Питера Холквиста является основным приме
ром, когда речь идет о буквальном заимствовании западных колониальных
практик российскими военными. См., напр.: «Офицеры одной страны
читали и изучали работы иностранных офицеров-статистиков, таким обра
зом превращая военную статистику в обоюдно опыляемый гибрид европей

Антропология многонациональное™

301

ранин, гражданский врач, работавший на западной, «ци
вилизованной», окраине империи, не мог однозначно
действовать в колониальной парадигме просто потому,
что ее структурно не существовало для него и вокруг него,
представитель славянского «ядра» империи, православ
ный (видимо, малоросс1) военный врач Гильченко,
служивший на Кавказе, обладал несравненно большей
властью классифицировать население по принципу при
надлежности к цивилизации и гораздо большим доступом
к телам как представителей местного населения, так и
солдат русской армии —пациентов военного госпиталя. В
обоснование собственной исследовательской позиции он
мог опираться на идею цивилизаторской миссии России
на Кавказе и богатую традицию колониального воображе
ния, связанную с этой имперской «окраиной»2.
Благодаря счастливым условиям постоянной службы в воен
ных госпиталях, мне удалось в течение 8 лет произвести более
700 взвешиваний головного мозга у лиц обоего пола, различ
ного возраста и племени. Большая часть работы (4 7 2 взвеской социовоенной мысли. Русские военные журналы открыто сравнива
ли британский опыт в Индии и французский опыт в Алжире с их собствен
ными действиями на Кавказе. Действительно, термины, использовавшие
ся русскими офицерами для перевода таких категорий, как алжирские кабыльцы, которые переводились как “горцы”, или для описания кабыльских
горных общин — “аулы”, были терминами, с помощью которых описыва
ли кавказских горцев и их общины. Один участник военных кампаний
1860—1864 гг. на Северном Кавказе охарактеризовал Алжир как “мини
атюрный Кавказ. В нашем Алжире все — и природа, и люди — значитель
но превосходят размер французского Алжира”. Это наблюдение подчерк
нул рецензент книги в своем отзыве в Военном Сборнике» (Ibid. Р. 116).
1 Гильченко родился в городе Лебедине Харьковской губернии. См. его
Curriculum Vitae, приложенное к диссертации: Гильченко Н .В. Материалы
для антропологии Кавказа. I. Осетины. Диссертация на степень доктора
медицины. [Серия диссертаций, допущенных к защите в Императорской
Военно-Медицинской академии. № 32]. СПб., 1890. С. 216—217.
2 См. об этом: Laiton Susan. Russian Literature and Empire: Conquest o f the
Causasus from Pushkin to Tolstoy. Cam bridge; NY, 1994; Becker Seymour.
Between East and West: the Intelligentsia, Russian National Identity and the
Asian Borderlands / / Central Asian Survey. 1991. Vol. 10. № 4. P. 47—64 (рус
ский перевод в: Ab Imperio. 2002. № l);JersildA ustin . Orinetalism and Empire:
North Caucasus Mountain Peoples and the Georgian Frontier: 1845—1917.
Montreal, 2002; etc.

302

Глава 7

ш[ивания]) произведена была на Кавказе, в секционном покое
Владикавказского военного госпиталя...1

Гильченко действительно отдавал себе полный отчет в
том, насколько «счастливыми» для российской антропо
логии были условия его службы на Кавказе, куда он попал
в 1883 году после окончания Военно-медицинской акаде
мии. Отслужив младшим врачом в 20-й Артиллерийской
бригаде, расквартированной во Владикавказе, в июне
1884 года он стал врачом 80-го Кабардинского пехотного
полка, прикомандированным к Владикавказскому воен
ному госпиталю2. Четыре года работы штатным орди
натором позволили Гильченко изучить мозг умерших па
циентов этого госпиталя. 1888—1890 годы он провел в
Петербурге при Военно-медицинской академии, успешно
защитил там диссертацию по антропологии (на степень
доктора медицины) и затем получил место в Московском
военном госпитале, где продолжил свои научные занятия
в области антропологии мозга3. В его распоряжение, как
правило, попадали трупы нижних чинов — уроженцев
«польских, малороссийских и северо-восточных губер
ний»4. Однако во Владикавказе к этой категории обычно
го контингента военных госпиталей прибавлялось граж
данское местное население города и окрестностей, где
просто не было других лечебных заведений. Гильченко
1 Гильченко Н .В. Вес головного мозга и некоторых его частей у различных
племен, населяющих Россию / / Известия ИОЛЕАЭ. 1899. Т. ХС. Труды
Антропологического Отдела. Т. XIX. С. 99—166, Приложение С. 167—219.
здесь с. 101 .
2 Curriculum vitae / / Н.В. Гильченко. Материалы для антропологии Кавка
за. I. Осетины. Дисертация.
9 В библиотеке Военно-медицинской академии хранится отдельный оттиск
«Веса головного мозга» Гильченко с дарственной надписью его рукой в
адрес профессора А.И. Таренецкого, руководителя его петербургской дис
сертации и председателя Антропологического общества при академии:
«Глубокоуважаемому профессору Александру Ивановичу Таренецкому от
автора. ВО. VIII. 1899». См.: Гильченко Н .В. Вес головного мозга и некото
рых его частей у различных племен населения России. Материалы для
антропологии России (Оттиск из X IX тома Трудов Антропологического
Отдела ИОЛЕАЭ). М., 1899. 120 с. Библиотечный номер экземпляра 9118.
4 Гильченко Н .В. Вес головного мозга.

Антропология многонациональное™

303

никак не отчитывался перед местной администрацией за
использование этого особо ценного «материала», к кото
рому ни один гражданский ученый не имел столь полно
го доступа. Если вскрытие умерших во Владикавказском
госпитале младших воинских чинов проводилось «по за
кону и обычаю»1, то, видимо, применительно к местному
невоенному населению «закон и обычай» устанавливался
самим военным врачом Гильченко, исходя из его интере
сов как ученого-антрополога. Научные исследования
Гильченко велись с одобрения военно-медицинского ин
спектора Кавказского округа А.А. Риммерта,
который, всегда сочувствуя и содействуя научным устремле
ниям военных врачей, предоставил... возможность произве
сти наблюдения, обусловившие появление предполагаемого
труда2.

В отличие от Вейнберга, работавшего с количественно
ограниченным материалом, Гильченко организовал сво
его рода конвейер по изучению мозга народов империи
и формализовал процедуру исследования. Все это в прин
ципе было возможно только в рамках колониальной ис
следовательской ситуации, ибо вряд ли представитель
национализирующей антропологии, а главное, ее потре
бители — национально мыслящие интеллектуалы, про
фессионалы и представители средних классов, ориенти
рованные на модерные научные дискурсы, — потерпели
бы столь циничное препарирование исключительно цен
ного для них национального тела.
Поскольку Гильченко настаивал на измерении «све
жего» мозга3, технология, а значит, полная власть над
препарируемым объектом, исключающая любые допол
нительные согласования, имела для него важнейшее зна
чение. Недаром антропологическое изучение «свежего»
1 Гильченко Н .В. Вес головного мозга.
8 Там же. С. 165.
3 Т.е. вскрытие трупа должно было производиться не позднее 30—36 часов
с момента смерти. См.: Там же. С. 103.

304

Глава 7

Демонстрационный краниофор (слева) и гониометр

мозга представителей современных народов наиболее
успешно развивалось именно в рамках военной антропо
логии, обладавшей соответствующей властью над телом
солдата либо «колонизированного субъекта»1. Гильченко
начинал с фиксации данных об умершем — как медицин
ских, так и социологических, а затем проводил ряд ант
ропометрических процедур, включавших основные изме
рения расстояний и окружностей. Далее вскрывалась
черепная полость и извлекался мозг, головной мозг отде
лялся от спинного на уровне перекрестья пирамид и
помещался на доску с делениями на сантиметры и поло
винки сантиметров, нанесенными в виде сетки. Так оп
1 См., например: Бухшгмлб И. Материалы к вопросу о весе, объеме и удель
ном весе головного мозга у субъектов обоего пола и разного возраста; так
же о размерах черепа и наружной поверхности долей мозга: Дис. СПб.,
1884; см. также выступление военного доктора Ф.А. Бирули-Белынецкого
на заседании Антропологического общества при ВМА с результатами взве
шивания 336 образцов мозга (Бируля-Белынецкий Ф.А. К вопросу о весе моз
га. Материалы для антропологии славянских народностей России. Доклад
на заседании 9 января 1895 г. (Из Антропологического Общества при Военно-Медицинской Академии) / / Врач. 1895. № 3. С. 76—78).

Антропология многонациональное™

305

ределялась длина и ширина мозга. Мозг оставлялся на
доске до полного окончания вскрытия трупа и лишь за
тем взвешивался на аптекарских весах. Этот показатель
Гильченко фиксировал как «первоначальный вес мозга».
Затем от общей массы головного мозга отделялся малый
мозг, а большой мозг разделялся на правое и левое полу
шария (поскольку не существовало универсальной кон
венции о критериях разделения, Гильченко подробно
описывал принципы, которыми руководствовался имен
но он). В ходе разделения каждая часть мозга отдельно
взвешивалась и показания фиксировались1.
Процедура была общей для представителей всех наци
ональных групп, возрастов (от 12 до 95 лет)2 и полов (из
758 взвешиваний 38 образцов мозга принадлежало жен
щинам —представительницам местного населения). Гиль
ченко активно пользовался категорией «средний вес го
ловного мозга... у наших соотечественников» (1376,57 г)3,
т.е. для него как для субъекта колониальной ситуации,
обеспечивавшей саму возможность задуманного им иссле
дования, разделение на метрополию и колонию вовсе не
являлось безусловным. Напротив, Гильченко конструиро
вал некий усредненный общий «мозг империи», в кото
рый включались как данные кавказских «инородцев», так
и данные населения Европейской России4.
Усредненного обладателя гипотетического «мозга им
перии» Гильченко либо не наделял национальностью,
либо называл «русским» в смысле «обыденного “средне
1 Подробнее о технике исследований см.: Гильченко Н .В. Вес головного моз
га. С. 101-103.

2 Гильченко не удержался перед соблазном вскрыть мозг 3 младенцев в воз
расте от 2 до 6 недель, правда, он не включил их измерения в общие под
счеты.
° Там же. С. 103. Гильченко характеризовал этот показатель как «чистый вес
мозговой ткани», полученный после разделения мозга на части, благода
ря чему в мозгу оставалось минимум жидкости.
4 В обобщенный «мозг империи» вошли данные о мозге 221 великоросса,
133 малороссов, 90 неопределенных «русских» с Кавказа, Дона и Западно
го края, 102 поляков, 7 литовцев, 16 немцев, 23 евреев, 3 эстов, 8 вотяков,
1 пермяка, 16 зырян, 2 мордвинов, 7 черемисов, 9 чувашей, 9 татар, 11 баш
кир, 11 осетин, 17 чеченцев, 1 черкеса, 3 дагестанцев, 11 грузин, 12 армян.

306

Глава 7

го” представителя населения России»1. Категория «рус
ский» осознанно использовалась Гильченко как синтети
ческая, не имеющая определенных расовых или этничес
ких характеристик. Причем «русских» как коллективных
подданных империи дополняли «русские» как лица, отно
сительно народности которых у Гильченко имелись со
мнения. Они не могли безусловно классифицироваться
как представители легитимных для антропологии импер
ского многообразия групп — малороссов и великорос
сов, — но в медицинских документах заявляли о себе как
0 «русских».
Между ними есть, вероятно, не мало белорусов, есть также и
лица, в отдаленном прошлом имевшие предками: поляка (фа
милии: Тржецяк, Цисельский и пр.), немца (Рофф, Фоглер),
мордвина, чуваша и пр.2.

Таких сомнительных русских Гильченко насчитал 90 че
ловек и включил в коллективного синтетического «рус
ского».
Обладатель усредненного «мозга империи» в социаль
ном плане охватывал представителей различных сосло
вий и всякого рода специальностей (чиновники разных
ведомств, дворяне, мещане, крестьяне, ремесленники
разных профессий, фабричные, туземцы Кавказа, горцы
различных обществ...)8.
Тем не менее это были только мужчины (за исключени
ем «случайно» попавших под скальпель Гильченко ино
странных подданных —жителей аулов и селений Кавказа,
Малой Азии и Персии). Все остальные измеренные муж
чины, независимо от национальной принадлежности,
составили общее тело с общим мозгом.
Гильченко следовал стандарту антропологии имперс
кого многообразия, выделяя отдельно группы «славянс
кого населения»: великороссов, малороссов и др. От
1 Гилъчетсо Н .В. Вес головного мозга и некоторых его частей. С. 106.
2 Там же. С. 140.
9 Там же. С. 107.

Антропология многонациональности

307

дельно рассматривал он татар, башкир и других внут
ренних «инородцев». Однако расово и этнически нео
днородное население Кавказа он группировал по терри
ториальному признаку, и Кавказ представал как особая
территория при славянском «ядре». В то же время выво
ды Гильченко взрывали любые формальные колониаль
ные группировки. Так, он обнаружил, чтс средний вес
головного мозга великороссов (1367,9 г) меньше средне
го «мозга империи», хотя средний рост великороссов
почти совпадает со средним ростом коллективного «рус
ского». Отсюда следовало, что у великороссов «вес моз
га меньший, чем какой вообще встречается в населении
России»1. У малороссов соответствующие показатели
оказывались еще меньше. У татар и башкир вес мозга
был больше, чем у великороссов2, а у осетин, в качестве
«арийцев» открывавших раздел «племена Кавказа», вес
мозга значительно превышал и славянские показатели,
и средний показатель «мозга империи» (1465,5 r)s. Ар
мянский мозг также перевешивал великорусский и сред
ний «мозг империи» (1369,8 г)4. Цифры лезгинского
мозга были установлены лишь по трем измеренным об
разцам и получились меньше великорусского, зато чер
кесский мозг превзошел далее осетинский (1578,8 г)5.
Одним словом, это исследование имело ценность лишь
в контексте либеральной московской антропологии,
ориентированной на фиксацию разнообразия без ее
дальнейшей идеологической концептуализации как ре
зультата расового неравенства и отсталости определен
ных народов6. Недаром работа Гильченко заслужила са
1 Гилъчеюсо Н .В. Вес головного мозга и некоторых его частей. С. 135.
2 Там же. С. 158—159.
3 Там же. С. 147.
4 Там же. С. 148.
6 Там же. С. 149.
Для Гильченко «контекст» либеральной московской антропологии был
вполне конкретным понятием, поскольку он не только являлся активным
членом Антропологического отдела ИОЛЕАЭ, но и до назначения
А.А. Ивановского работал секретарем этого отдела. Коллега Гильченко, во
енный врач Бируля-Белынецкий, который взвесил 336 мозгов солдат и од
ного офицера в Семеновском Александровском военном госпитале, также

308

Глава 7

мый одобрительный отзыв Д.Н. Анучина и еще в руко
писи была награждена Премией по антропологии именк
А.П. Разцветова1. И недаром защищенная им в Петер
бурге диссертация открывалась благодарностью в адрес
Антропологического отдела ИОЛЕАЭ и лично его сек
ретаря Н.Л. Гондатти, который в 1887 году на прохо
дившем в Москве Втором съезде врачей снабдил Гиль
ченко антропометрическими инструкциями и литера
турой и даже помог приобрести антропометрические
инструменты2.
Если бы Гильченко осознанно следовал логике колони
альной или национализирующей модели, он не смог бы
ограничиться установлением корреляции между весом
мозга и ростом либо иными антропометрическими пока
зателями, но должен был научно обосновать расовые гра
ницы между группами в пользу более цивилизованной
или способной к успешному самостоятельному нацио
нальному развитию группы (желательно — с большим
мозгом). Иными словами, вес мозга должен был стать для
него оценочной характеристикой. Именно так данный
показатель осмысливался в антропосоциологии Жоржа
де Ляпужа3 и в повсеместно процветавшей на ее основе
популярной антропосоциологии, вызывая резкую реак
цию как целого ряда французских4, так и большинства
получил сходные результаты. Хотя он не имел доступа к «кавказским моз
гам», взвешенные им польские и «литвино-латышские» мозги оказались тя
желее великорусских или малорусских. Бируля-Белынецкий Ф.А. К вопросу
о весе мозга. Материалы для антропологии славянских народностей Рос
сии. Доклад на заседании 9 января 1895 г. (Из Антропологического Обще
ства при Военно-Медицинской Академии) / /Врач. 1895. № 3. С. 76—78.
1 Публичное заседание 26-го сентября 1898 г.: Отзыв проф. Д.Н. Анучина о
труде Н.В. Гильченко «Вес головного мозга и некоторых его частей у раз
личных племен, населяющих Россию» (рукопись) / / Известия ИОЛЕАЭ.
1899. Т. XCV. Труды Антропологического Отдела. Т. XIX. С. 250—251.
2 Гильченко Н .В. Материалы для антропологии Кавказа. I. Осетины: Диссер
тация. С. 3; С. 4, примечание ***.
3 См. на эту тему: T aguieff Pierre-Andre. La couleur et la sang: doctrines racistes a
la frangaise. Paris, 2002. P. 199—325.
4 Об этом подробнее: Staum M artin. Nature and Nurture in French Ethnography
and Anthropology, 1859—1914 / / Journal o f the History o f Ideas. 2004. Vol.
65. № 3. P. 4 7 5-495.

Антропология многонациональное™

309

российских антропологов-профессионалов1. Гильченко и
на словах, и на практике отвергал подобную модель. Он
приводил цитаты научных авторитетов в области антро
пологии и психологии, заявлявших, что «просвещенному
человеку не может прийти в голову взвешиванием мозга
измерять степень интеллигенции [в смысле интеллекту
альных способностей, — М.М.]»2.
Имея в виду, как широко распространено убеждение не толь
ко среди публики, но и ученых, что высокое развитие интел
лектуальных способностей всегда отражается на величине (и
весе) мозга4,

Гильченко сгруппировал мозги «интеллигентных лиц»4,
независимо от расы и народности и подверг их анализу.
Мозг этих «интеллигентов» (офицеров, прапорщиков,
чиновников, военных врачей) оказался в среднем меньше
мозга людей неинтеллигентных, что в глазах Гильченко
опровергало любые расовые спекуляции вокруг веса
мозга.
Естественно, российские антропологи и психиатры,
разделявшие националистические взгляды и колониаль
ные антропологические подходы и в принципе интере
совавшиеся исследованиями мозга, отказывались при
знавать научную ценность исследований специалистов,
1 Об этом см. чрезвычайно критический по отношению к антропосоциоло
гии Де Ляпужа очерк: Синицкий Л. Из иностранной литературы. Об одном
антропологическом заблуждении (антропосоциология, ее теории и «зако
ны») / / РАЖ. 1907. Кн. XXVII/XXVIII. № 3/4. С. 183-197. См. также со
чувственное изложение аргументов Жана Фино, направленных против
антропосоциологии: Сорокин П А . Рецензия: Жан Фино. Агония и смерть
человеческих рас / Перевод с фр. Л. Перхуровой. Библиотека «Истина».
Москва. M.X.M.XIII. 120 с. / / Вестник психологии, криминальной антро
пологии и педологии. 1913. Т. X. Вып. 1. С. 94—96 и др.
2 Гильченко Н .В. Вес головного мозга и некоторых его частей. С. 162.
3 Там же.
4 В силу специфики контингента военных госпиталей, который изучал Гиль
ченко, «интеллигентами» ему пришлось называть людей, которые в силу
профессии и образования должны были обладать «более или менее значи
тельным умственным развитием». См.: Там же. С. 163.

310

Глава 7

близких по своим подходам Гильченко и Вейнбергу1. В
редактируемом и издаваемом Сикорским в Киеве журна
ле «Вопросы нервно-психической медицины» Вейнберга
обвиняли, например, в том, что его выводы об от
сутствии принципиальных различий в строении мозга
изученных им народов Западного края и других народов
империи основаны на анализе сомнительного материала,
в частности — не типичных «для латышской расы
мозгов».
В самом деле, автор нигде не указывает, что его мозги принад
лежали типичным латышам. Поэтому очень вероятно, если не
бесспорно, предположение, что эти мозги принадлежали ин
дивидуумам, тронутым смешением с другими расами и подвер
гшимся морфологическим изменениям вследствие этого2.

Этот дискурс был гораздо более идеологическим и дог
матическим, поскольку исходил из априорного «знания»
о том, какие результаты должна давать антропология
мозга в империи. Гильченко же демонстрировал «беспри
страстный», строго научный, эмпирический подход ли
беральной московской антропологии, которая сама созда
вала «правильное знание», рассматривая процесс его
создания как самодостаточный модернизационный акт.
Однако в рассмотрении сюжетов, находившихся вне
традиционного проблемного поля либеральной антропо
логии, структурно заложенная в исследовательской ситу
ации колониальная логика побеждала. Так, Гильченко
однозначно заявлял, что женский мозг меньше мужского,
и связано это не с ростом или другими физическими по
казателями отобранной (вернее, доставшейся ему в силу
обстоятельств) группы «субъектов женского населения
1 Ср. утверждение из диссертации сотрудника той же Юрьевской универси
тетской клиники для нервных и душевных болезней, в которой работал
Вейнберг, Э.М. Будула: «Мозг у негров меньше весит, чем у европейцев,
психические акты у первых протекают значительно медленнее, чем у вто
рых...» и т.д. (Будул Э.М. К сравнительной расовой психиатрии: Диссерта
ция на степень доктора медицины. Юрьев, 1914. С. 12).
2 Цит. по: Менжулин В. Другой Сикорский. С. 278.

Антропология многонациональное™

311

России», а с полом1. Мозг всех учтенных в исследовании
женщин (всего 40) Гильченко измерял во Владикавказс
ком госпитале, видимо изначально воспринимая их как
гомогенную субгруппу и не считая точную фиксацию на
циональной принадлежности обязательной. Точно он
смог указать национальность двух грузинок, одной еврей
ки и одной итальянки, остальные женщины в медицинс
ких документах определяли себя по вероисповеданию
либо по национальности мужа, что стимулировало бы
Гильченко на дополнительные исследования в случае
мужчин, но не вызывало дополнительных вопросов в слу
чае женщин. Женщина и женский мозг заместили в его
схеме колонизированный объект, освободив, по сути, от
этого статуса всех российских инородцев, в том числе
«племена Кавказа», включенные в общее национальное
тело2. Но женщины и их мозг из этого мужского тела
империи однозначно исключались. Подобный сублими
рованный гендерный колониализм вряд ли бы смог при
житься в национализирующей антропологии, конструи
рующей общенациональное тело в мужском и женском
варианте (что должно было дополняться соответствую
щей мифологией национальной феминности).
«Мозги империи», несмотря на генетическое происхож
дение этой исследовательской области из европейской
колониальной антропологии, были «провинцией» либе
ральной московской антропологии имперского разнооб
разия и, подобно классификации населения империи
Ивановского, не имели перспектив в контексте антропо
логических моделей, связанных с иными идеологически
ми установками. Да и как своеобразный вариант колони
альной антропологии этот проект свидетельствует не
столько об уникальности российского империализма,
сколько о неоднозначности связи между антропологичес
ким знанием, колониализмом и национализмом3.
1 Гильченко И .В. Вес головного мозга... С. 163—164.
2 О дискурсе расы как возможном коде гендерных различий см.: Stepan Nancy
Leys. Race and Gender: The Role o f Analogy in Science / / Isis. 1986. № 77.
P.261—277.
3 Об этом в теоретическом аспекте см.: Cooper Frederic, Staler Ann Laura. Between
Metropole and Colony: Rethinking a Research Agenda / / Cooper F., Stoler

312

Глава 7

7.3. Либеральная технология «сдерживания»
национализирующей антропологии
На чем же держалась власть либеральной московской
антропологии, в дискурсивном пространстве которой,
как в сильной химической среде, переплавлялись на
ционализирующие и колониальные/антиколониальные
модели антропологических исследований и нейтрализовывались откровенно националистические расистские
подходы? Безусловно, в первую очередь эта власть обес
печивалась РАЖ, который в масштабах страны и был той
самой «химической лабораторией», где синтезировался
доминирующий антропологический дискурс и исследова
тельские техники. Об этой «лаборатории» мы говорили
в первой главе, но в силу центральности РАЖ для проек
та антропологического описания империи разговор о
журнале, по сути, протянулся через все главы книги.
РАЖ был важнейшим детищем Антропологического
отдела ИОЛЕАЭ, обеспечивая его руководителям реаль
ную власть над разными версиями имперской антрополо
гии. В отличие от других антропологических центров
при университетах, музеях или частных учебных учреж
дениях, Московский антропологический отдел под ру
ководством Анучина стремился к максимально полному
контролю над реализацией своей общественническо-профессиональной антропологической утопии. В определен
ном смысле эволюция московской антропологической
школы воспроизводила изменения политического про
странства России, связанные с деятельностью Думы.
Именно в Думе, наряду с традиционным представитель
ством сословий и регионов, заявила о себе новая логика
национального и классового представительства —с одной
Ann L. (eds.) Tensions o f Empire: Colonial Cultures in a Bourgeois World.
Berkeley and Los Angeles, 1997. P. 1—58; См. также исследования развития
колониальной антропологии, написанные в этом ключе: Asid Talal (ed.)
Anthropology and Colonial Encounter. Atlantic Highlands, NJ., 1973; Stocking
George W. (ed.) Colonial Situations: Essays on the Contextualization o f Ethno
graphic Knowledge [History o f Anthropology. № 7]. Madison, 1991; Tohmas
N icholas. Colonialism ’s Culture: Anthropology, Travel, and Government.
Cambridge, 1994, и др.

Антропология многонациональное™

313

стороны, и модель, в соответствии с которой та или иная
общероссийская партия обобщала национальные и реги
ональные интересы и переосмысливала их в глобальном
контексте интересов имперского общества в целом (ко
нечно, понимаемых по-разному) — с другой. Антрополо
гический отдел также эволюционировал от модели общественнического движения к модели более строго и
формально организованной думской партии, снимающей
противоречия отдельных национализирующих антропо
логий на уровне общей либеральной «идеологии» (антро
пология имперского многообразия) и «тактики» (ис
следовательских методов, публикаторской политики,
поощрения тех или иных подходов в ущерб другим и т.д.).
ИОЛЕАЭ поощряло и тем самым продвигало опреде
ленный тип исследований, используя, в частности, имев
шиеся в его распоряжении две ежегодно присуждавшие
ся премии по антропологии и золотую медаль. Одна
премия была учреждена организационным комитетом
международных конгрессов по антропологии/доисторической археологии и зоологии (оба конгресса состоялись
в Москве в 1892 году) «в память Почетного Председатель
ства Его Императорского Высочества Великого князя
Сергея Александровича» на антропологическом конгрес
се1. Довольно часто она доставалась антропологам, ко
торые не только не разделяли политических взглядов
Великого князя Сергея, но и представляли наиболее не
приятных лично ему и наиболее политически неблагона
дежных с точки зрения режима в целом «инородцев»
империи —поляков (например, Ю.Д. Талько-Грынцевич)
и евреев (например, А.Д. Элькинд). Так что присуждав
шее премию Общество использовало этот ресурс поли
тической легитимации антропологии в России совершен
но независимо от властей и в какой-то мере в оппозиции
к ним.
1 Известия и заметки // РАЖ. 1900. Кн. 1. С. 122—124, здесь с. 122. Премия
составляла проценты с капитала в 3000 рублей. Раз я два года ею поощря
ли автора лучшего антропологического исследования, чередуя с лучшей эт
нографической работой. Премию мог получить только российский поддан
ный за работу, написанную на русском языке.

314

Глава 7

Вторая премия (200 р.) и золотая медаль существовали
с процентов капитала, пожертвованного Обществу его
почетным членом А.П. Разцветовым. Они обеспечивали
воспроизведение традиционного варианта физической
антропологии, направленного на «разъяснение вопросов
или обогащение материала по естественной истории
человечества и по доисторической археологии и антро
пологии». Исследователи, работавшие в области антро
погигиены, санитарии, криминальной антропологии,
антропопсихологии и других направлений, ориентиро
ванных на изучение современного социального организ
ма и выработку научных оснований социальной инжене
рии, эту премию, как правило, не получали. Кроме того,
разцветовская премия и золотая медаль давались моло
дым, начинающим антропологам в качестве поощрения
и стимулирования исследовательской работы1.
Концентрация обеих премий в Москве приводила к
тому, что кандидатов на премии выдвигал непосредствен
но Антропологический отдел ИОЛЕАЭ из числа извест
ных (и методологически, и идеологически близких) ему
авторов2. Поэтому работавшие на местах антропологилюбители стремились сообщать в РАЖ о проводимых
ими измерениях, задуманных проектах, а рукописи, таб
лицы и даже необработанные материалы охотно переда
вались прямо в Антропологический отдел. РАЖ вел хро
нику антропологического описания России, и только то,
что попадало в эту хронику и предавалось гласности, ста
новилось видимым элементом этой большой работы:
В настоящее время закончены или производятся в России сле
дующие, известные нам, антропологические исследования:
В.В. Варушкин... произвел прошлым летом антропометричес
кие измерения татар Казанской губ., в количестве 256 особей;
1 Известия и заметки // РАЖ. 1900. Кн. X. С. 123.
2 См., например: Отзывы о трудах, представленных в Отдел для соискания
золотой медали по антропологии имени Его Императорского Высочества,
Великого Князя Сергея Александровича и премии и золотой медали име
ни А.П. Разцветова , / Известия ИОЛЕАЭ. 1897. Труды Антропологичес
кого Отдела. Т. XVIII. Вып. 1, 2 и 3. С. 467—504.

Антропология многонациональное™

315

к сожалению, преждевременная смерть этого антрополога...
прервала его занятия, и собранный им материал передан же
ною покойного для обработки Антропологическому Отделу
(богатое собрание антропометрических инструментов, остав
шихся после смерти В.В. Варушкина, пожертвовано его семьею
Антропологическому музею Московского университета). Над
татарами Казанской губ. производятся в настоящее время ант
ропологические исследования казанским земским врачом
А.А. Сухаревым, имеющим в виду обработать собранные мате
риалы для докторской диссертации. Е.И. Луценко закончил
обработку обширного антропометрического материала об ал
тайских теленгетах... А.Д. Элькинд готовит к печати антропо
логический труд о польских евреях, изученных им в 1895 и
1896 гг. на варшавских фабриках... В.В. Воробьев готовит ис
следование о формах и размере уха великоруссов и передал Ан
тропологическому отделу для напечатания статьи... П.А. Минаков продолжает микроскопические исследования волос из
различных местностей России. А.А. Ивановский обрабатывает
материалы о курдах (более 300 измер.) и об армянах (160 измер.), собранные им во время экспедиций в Закавказье в 1893,
1894 и 1896 гг. В.И. Васильев заканчивает обработку материа
лов по физическому развитию учащихся детей обоего пола в
Серпуховском уезде, Московской губ. (по наблюдениям над
2,5 тыс. детей)... И.О. Баронас заканчивает свою работу п с ан
тропологии литовцев Ковенской и Сувалкинской губ., на осно
вании измерений 100 особей. К.М. Курдов произвел в прошлом
1899 году антропологические исследовани якюринцев Да
гестанской области (132 муж.). Проф. А.Н. Краснов собрал об
ширные материалы по антропологии малорусов, преимуще
ственно Харьковской губ. Н. В. Гильченко готовит новый
антропологический труд о зырянах. Ю.Д. Талько-Грынцевич
имеет в виду в скором времени напечатать в «Трудах» Троицко-Кяхтинского Отделения Географического Общества этно
логический очерк о древних аборигенах Центральной Азии...
По антропологии Сибири готовят также исследования: г. Виташевский об якутах (100 измер.), Н.Л. Геккер также об якутах,
г. Мадолин о забайкальских старообрядцах, бурятах и т. наз.

316

Глава 7

«сибиряках», выказывающих черты монголизма.... Р.Л. Веш
берг1... —

и т.д. В подобных довольно длинных перечнях закончен
ных, проводимых и еще только задуманных исследований
проекты в духе национализирующей антропологии изби
рательно включались в общий контекст работ, выполня
емых в русле антропологии имперского многообразия, и
становились элементами единой картины антропологи
ческого освоения России, ведущейся как бы по общему
плану антропологами — представителями самых разных
народов империи.
Методы, инструменты, схемы измерений и проекты
конкретных исследований, даже если они придумыва
лись, систематизировались и апробировались в регио
нальных антропологических центрах, получали серьез
ное признание только после одобрения их в Москве и
распространения по линии РАЖ и Антропологического
отдела. Так, одно из наиболее подробных и практически
ориентированных руководств по антропометрической
технике, составленное в Юрьеве Р.Л. Вейнбергом и про
иллюстрированное изображениями имевшихся в Юрьев
ском анатомическом институте или придуманных им са
мим инструментов, вначале вышло как статья в РАЖ1.
Профессора российских и иностранных университетов
обращались в Антропологический отдел с просьбой ока
зать содействие их студентам, отправляющимся в эк
спедиции в различные регионы империи, и секретарь
отдела А.А. Ивановский высылал им руководства по изме
рениям, собственную схему классификации, полезные ад
реса на местах. Более того, отдел выдавал таким научным
путешественникам специальные свидетельства, «удо
стоверяющие цель поездки»3. В Москву за инструкциями
1Новейшие антропологические исследования в России / / РАЖ. 1900. Кн. 1.
С. 124-126.

2 Вейнберг Р.Л. Главнейшие приемы современной антропологической техни
ки / / РАЖ. 1904. Кн. X V n /X V ni. № 1/2. С. 79-120.

3 И звестия ИОЛЕАЭ. 1899. Т. XCV. Труды Антропологического Отдела.
Т. XIX. С. 250.

Антропология многонациональное™

317

и указаниями обращались даже антропологи, являвшие
ся членами других российских антропологических об
ществ, издававших собственные справочники и инструк
ции. Скалсем, слушатель Военно-медицинской академии
К.Е. Островский, проводивший исследования в Персии
по петербургской антропометрической программе, раз
работанной председателем Антропологического обще
ства при Военно-медицинской академии профессором
АИ . Таренецким, все равно обратился в ИОЛЕАЭ с
просьбой прислать ему «общие инструкции для антропо
логических исследований и наблюдений, антропологи
ческие таблицы П. Брока и диссертацию по антрополо
гии Персии д-ра Данилова...»1.
Московская антропологическая элита поощряла подоб
ного рода обращения с мест и привязывала к себе начи
нающих антропологов, как бы далеко от Москвы те ни
жили. При этом Антропологический отдел не давал иде
ологических указаний, и даже в тех случаях, когда у поле
вого исследователя могли иметься вполне очевидные
вненаучные мотивации к изучению населения того или
иного края, его «просто» снабжали подробнейшими ин
струкциями, а затем помогали обрабатывать материал, но
уже в контексте московской либеральной антропологии
разнообразия.
1 Протоколы заседания Антропологического Общества при Императорской
Военно-Медицинской Академии от 8-го декабря 1898 г. Труды Антрополо
гического Общества при Императорской Военно-Медицинской Академии
(за 1897—1899 учебные года). СПб., 1901. Т. V. С. 1—63, здесь с. 51. Речь идет
о работе: Д анилов Н .П . К характеристике антропологических и физичес
ких черт современного населения Персии / / Известия ИОЛЕАЭ. 1894.
Т. 88 . Труды Антропологического отдела. Т. IV.
Казанский антрополог, врач М.М. Хомяков, недоумевал, почему его колле
га, проводя измерения, пользовался длинной (из 78 антропометрических
показателей) и, как считал Хомяков, неудобной в конкретных полевых
условиях московской инструкцией (представлявшей собой несколько ви
доизмененную схему измерений Брока), а не короткой инструкцией Казан
ского общества естествоиспытателей, «активным членом которого он со
стоял». В этой схеме было всего 29 краниологических вопросов (Хомяков
М.М. О краниологическом типе чепецких вотяков в связи с общим разви
тием вотской народности. Антропологическое исследование. Казань, 1910.
С. 123—124). Но коллега Хомякова предпочел московскую «программу»
именно потом}', что хотел повысить значение своей работы, заявить о себе
на всероссийском уровне.

318

Глава 7

Некий А.А. Арутюнов, судя по немногой доступной ин
формации о нем, учился в Москве (по-видимому, он полу
чил медицинское образование), но жил и работал в Закав
казье. Решив заняться антропологическим описанием
удин Нухинского уезда. Елисаветпольской губернии, он
обратился в Антропологический отдел. Там он получил
«все необходимые указания, инструкции и антропометри
ческие инструменты», его напутствовали лично Анучин и
Ивановский, задав, видимо, общую рамку для осмысления
данных, которые еще предстояло собрать. В 1898 году
Арутюнов измерил по полученным инструкциям 150 удин
в селениях Ниджа и Варташен.
Неподготовленный в достаточной степени для самостоятель
ной разработки антропометрического материала, — писал
он, — и не будучи знаком с обширной в настоящее время лите
ратурой как по общей антропологии, так и по вопросам антро
пометрии отдельных народностей, входящих в состав России
(масштаб московской антропологической модели. — М.М .), я
естественно нуждался в терпеливом и умелом руководителе.
Таковым был в течение всей моей работы Алексей Арсеньевич
Ивановский. С редким терпением и добротой он всегда находил
время для необходимых указаний и советов1.

Что мотивировало лично Арутюнова к занятиям физи
ческой антропологией удин, что хотел он сказать с помо
щью этого нового научного языка описания человеческо
го разнообразия, осталось за скобками появившейся в
Москве в 1905 году публикации, подготовленной при не
посредственном участии Ивановского, вносившего в нее
правки и замечания даже на этапе корректуры. Посколь
ку самого автора в Москве в это время не было, наблю
дение за печатанием соответствующего тома Известий
ИОЛЕАЭ взял на себя другой коллега Арутюнова по
1Арутюнов А.А. Удины (Материалы для антропологии Кавказа) / / Известия
ИОЛЕАЭ. 1905. Т. CVI. Труды Антропологического Отдела. Т. XXIII. 134 с
Приложения, здесь Предисловие. С. 1.

Антропология многонациональное™

319

Антропологическому отделу, доктор Карл Адольфович
Бари1.
Вообще, в публикациях, освещавших результаты антро
пологических проектов, задуманных и исполненных на
ционально мыслящими антропологами, кодовая фраза об
использовании ими московских инструкций, инструмен
тов, справочной литературы и советов встречается почти
повсеместно. Так, у уже упоминавшегося на этих стра
ницах антрополога «страны Грузии» А.Н. Джавахова чи
таем:
При работах в Карталинии и Кахети мы держались програм
мы московской антропологической школы...2

Именно эта «программа», обеспечившая, а точнее,
потребовавшая от Джавахова включения его проекта в
научный и, как следствие —идеологический контекст им
перской антропологии разнообразия, оказалась мощней
шим ограничителем его национализирующих устремле
ний. Это была та самая не прямая, дискурсивная власть,
о которой писал Фуко, — власть профессиональных кон
венций, институтов, нормализованных в данной среде
практик, власть [научного] языка.
В конце концов, в истории общения Антропологиче
ского отдела с его «клиентами» были примеры и со
вершенно радикального научного «патернализма», когда
материалы, собранные по инструкциям отдела антропологом-энтузиастом, обрабатывал и публиковал вовсе без
1 Арутюнов А.А. Удины (Материалы для антропологии Кавказа) / / Известия
ИОЛЕАЭ. 1905. Т. CVI. Труды Антропологического Отдела. Т. XXIII. 134 с.
Приложения, здесь Предисловие. С. 2.
2 Д ж авахов А.Н . Антропология Грузии. Грузины Карталинии и Кахетии.
С. VII. Сравни у Элькинда: «При своих наблюдениях мы руководствовались
измерительною схемою, полученною нами из Антропологического Музея
Московского университета, благодаря содействию проф. Д.Н. Анучина и
АА. Ивановского... Искреннюю признательность приносим далее АА. Ива
новскому, всегда с полною охотой дававшему нам указания и с постоянным
интересом относившемуся к ходу нашей работы...» (Элъкинд А Д . Привис
линские поляки (антропологический и краниологический очерк). С. 257—
258).

320

Глава 7

участия собирателя кто-то из московских антропологов
как часть большого проекта изучения имперского расово
го многообразия1.
Другой важнейшей стратегией экспансии и контроля
являлась мобилизация московскими антропологами ме
диков, наиболее подготовленных к восприятию расовой
философии, риторики и исследовательской практики.
Врачи владели необходимыми профессиональными на
выками для того, чтобы быстро освоить антропологичес
кую технику, а земская медицина являла собой готовую
сеть, на которую можно было опереться в деле организа
ции антропологической работы на местах. Медики долж
ны были не только влиться в ряды антропологического
движения, координируемого из Москвы, но включить
«правильные» антропологические подходы в свою обыч
ную медицинскую практику. Такой взгляд московские
антропологи продвигали на профессиональных медицин
ских съездах. Именно в Москве, на X II международном
съезде врачей в 1897 году, антропология была впервые
выделена в самостоятельную секцию (на всех предшеству
ющих 11 конгрессах она входила в секцию анатомии),
которую возглавил Д.Н. Анучин. Ивановский назвал это
достижение «праздником антропологической науки»,
свидетельствующим «о ее значении в области медицин
ских наук»2. На съездах Русских естествоиспытателей и
врачей работала секция географии и антропологии
(иногда в название включалась этнография и статисти
ка), также традиционно возглавляемая Анучиным. На
антропологической подсекции ему обычно помогали
1 См., например, труд по антропологии енисейских остяков, материалы для
которого собирал В.И. Анучин. Он же вел этнографический дневник и
делал фотографии. Весь этот материал обработал и опубликовал не имев
ший отношения к полевому исследованию Н.А. Синельников: Енисейские
остяки по наблюдениям и измерениям В.И. Анучина, обработанным
Н.А. Синельниковым / / Известил ИОЛЕАЭ. 1911. T. XXVIII. Вып. 1. С. 1—
29.
а И вановский А Л . Секция антропологии ХН-го международного съезда вра
чей / / И звестия ИОЛЕАЭ. 1899. Т. XCV. Труды Антропологического
Отдела. Т. XIX. С. 2 3 7-242, здесь с. 237.

Антропология многонациональное™

321

москвичи или антропологи московской школы из других
регионов империи1. Однако международные и всероссий
ские съезды были лишь верхушкой айсберга: московские
антропологи шли дальше и использовали в качестве сво
их контрагентов земских врачей на местах, уже успевших
наладить личный научный контакт с ИОЛЕАЭ.
На первом губернском съезде земских врачей Полтавс
кой губернии (1882 год) таким контрагентом московской
антропологии выступил земский врач В. Эмме. Он само
стоятельно увлекся антропологией малороссийского на
селения, когда в результате знакомства с западной и оте
чественной литературой «обнаружил», что это население
(и, в частности, жители Кобелякского уезда, где он рабо
тал врачом) делится на два физических типа: смуглых,
черноволосых и черноглазых и белокожих, белокурых и
голубоглазых. Будучи знаком с точкой зрения, согласно
которой европейцы первого типа легче акклиматизиру
ются в тропическом климате и меньше болеют, Эмме
предположил, что и в Малороссии можно обнаружить
связь между характером заболеваемости и расовым ти
пом. Он завел в своей приемной книге две дополнитель
ные графы, в которых отмечал цвет волос и глаз пациен
тов (по хроматической таблице Брока). Видимо, уже на
этом этапе он стал получать инструкции и помощь из
Москвы, чему была посвящена значительная часть его
доклада на съезде. Неудивительно, что под руководством
московских антропологов Эмме выделил в своем Кобелякском уезде смешанный расовый тип (на основании
более-менее подробных измерений 41 пациента мужско
1 VIII Съезд Русских естествоиспытателей и врачей в СПб. от 28 декабря
1889 г. до 7 январи 1890 г. / Под ред. А.Н. Бекетова. СПб., 1890. Т. 1. С. 1—
59 (председатель секции географии и антропологии Анучин); Дневник
IX Съезда русских естествоиспытателей и врачей / Под ред. Д.Н. Зерно
ва. М., 1894 (председатель Анучин, секретари Н.В. Гильченко и А,А. Ива
новский); Дневник X Съезда русских естествоиспы тателей и врачей в
Киеве / Под ред. Л.Л. Лунда. Киев, 1898 (председатель Анучин); Дневник
XII Съезда русских естествоиспытателей и врачей в Москве с 28-го декаб
ря по 6-е инварн 1910 г. / Под ред. Ф.Н. Крашенинникова. М., 1910. 295 с.,
здесь С. 7 (П.А. Минаков и А.А. Ивановский — товарищи председателя, и
А.Н. Джавахов — секретарь) и др.

322

Глава 7

го пола): 26 человек, т.е. 63% его пациентов, оказались
длинноголовыми, остальные —среднеголовыми и корот
коголовыми. Более того, подобное же разделение он об
наружил в изначально выделенных им светловолосой и
темноволосой группах1. Это открытие стимулировало
Эмме на дальнейшие исследования расового состава Кобелякского уезда, тем более что
материал у нас всегда под руками; не затрачивая лишнего вре
мени, мы можем собирать массы драгоценных фактов, в кото
рых так сильно нуждается наука... факты, получение которых
сопряжено со столь незначительной затратою времени и
средств, положительно драгоценны2.

Призывая собравшихся на съезд коллег подключиться
к этой большой и в то же время малозатратной на инди
видуальном уровне антропологической работе («объем
программы не должен пугать нас»), Эмме делился соб
ственным опытом:
Положение начинающего антрополога у нас в России пред
ставляет еще то неоспоримое преимущество, что он всегда
может рассчитывать на содействие и руководство со стороны
такого ученого учреждения, как Московское Общество Люби
телей Естествознания, Антропологии и Этнографии. [...] Мас
са драгоценных коллекций уже собрана Московским обще
ством; масса драгоценных материалов напечатана в тридцати
восьми томах его изданий. И все это сделано в течение какихнибудь 18—19 лет существования! Несмотря на столь обшир
ную публичную деятельность, это общество считает, по-ви
димому, своим долгом уделять часть своего времени и на
сношения с частными лицами, изъявившими готовность так
или иначе послужить делу развития антропологии [...] я всегда
находил самое радушное содействие со стороны общества...8
1 Эмме В. Антропология и медицина: Доклад первому губернскому съезду зем
ских врачей Полтавской губернии 1882 года. Полтава, 1882. 126 с., здесь
с. 1 0 -1 5 .
2 Там же. С. 92.
s Там же. С. 92—93.

Антропология многонациональное™

323

В качестве подтверждения Эмме приводил письмо на
свое имя от секретаря Антропологического отдела
К. Икова (от 30 августа 1882 года) с поручением высту
пить на съезде полтавских земских врачей и призвать их
в ряды антропологического движения. В письме, между
прочим, отмечалось, что для отдела
желательны были бы... хотя бы только одни факты, один сы
рой материал, но по целым местностям и рядам местностей, а
такой материал только и могут дать местные деятели — врачи1.

К. Иков заявлял о своей готовности выслать любые
инструкции и материалы и ответить на самые разные
вопросы врачей-энтузиастов антропологии. К письму
прикладывалась «Программа для собирания Антрополо
гических данных», составленная в интересах антрополо
гии имперского разнообразия. В ней отводилось крайне
мало места этнографической, археологической, истори
ческой и географической информации; «Программа»
никак не нацеливала на изучение населения того или
иного «исторического», претендующего на «националь
ность», региона —регион в ней был условностью, местом
на карте империи, где в данный момент находился чело
век, умеющий делать антропометрические измерения.
Речь шла действительно лишь о собирании сырого мате
риала. «Программа» не стимулировала не только первич
ную его обработку применительно к конкретному регио
ну или группе населения, сознающей свое этническое/
национальное единство, но в принципе делала излишней
любое идеологическое творчество собирателя. Он дол
жен был довольствоваться стремлением к научному, ра
циональному познанию страны в целом и к реконструк
ции естественной истории всего человечества. Подобно
Эмме, рядовой врач-энтузиаст, работавший по московс
кой программе измерений, оказывался в полной методо
логической зависимости от Антропологического отдела,
1 Эмме В. Антропология и медицина: Доклад первому губернскому съезду зем
ских врачей Полтавской губернии 1882 года. Полтава, 1882. С. 99—100.

324

Глава 7

получая взамен ощущение причастности к большому про
екту истинно научного познания империи. Более того,
только в таком проекте и могли участвовать люди типа
Эмме, который, судя по фамилии, не был этническим
малороссом (как и упоминаемый им коллега, земский
врач-антрополог Махмандаров)1 и тем не менее занимал
ся антропологией Малороссии. В случае получения мес
та при другом земстве, в другом регионе империи, он с
тем же успехом мог продолжить свои наблюдения среди
великороссов или «инородцев» по московской «Програм
ме». Подобный универсализм был чужд национализирую
щей антропологии. Идеологически очень важная для нее
связь между национальностью антрополога и типом его
антропологии могла стать тем ограничителем, который
сразу бы отрезал от антропологической работы многих
добровольцев из профессиональной, прежде всего - ме
дицинской, среды. Не случайно Эмме в поисках руковод
ства обратился не в Киевский университет, и даже не в
Новороссийский или Харьковский центры антрополо
гии, а также не в Петербургский университет, где прижи
лась колониальная, «экспертная» антропология, не поощ
рявшая до поры до времени общественнический драйв на
местах. Эмме написал по тому единственному адресу, по
которому обращались многие медики, интересовавшиеся
расой в России, —он написал в Московский антропологи
ческий отдел и попал в поле антропологии имперского
разнообразия, еще не понимая, отвечает ли эта антропо
логия его интересам.
Такими не вполне «либертарианскими» методами либе
ральная московская антропология продвигала себя в
ущерб антропологии национальной, допуская и инкорпо
рируя последнюю лишь в качестве антропологии «импер
ской многонациональное™».

1 О нем см.: Там же. С. 10.

ЧАСТЬ 3
ПРИКЛАДНАЯ АНТРОПОЛОГИЯ:
В ПОИСКАХ ИМПЕРСКОГО СОЦИУМА

Довольно широкое знакомство образованного россий
ского общества с антропологией и категорией расы не
могло не способствовать расоизации и медикализации со
циального мышления. Этот феномен описан на примере
практически всех западноевропейских стран как непре
менный признак модерности, переопределяющей тради
ционные границы внутри общества на новых основаниях.
Однако к биомедицинским модусам социального мышле
ния различных сегментов российского общества исто
риография обратилась лишь недавно, в контексте перео
смысления российского «особого пути»1. Историки
заговорили о специфике российской модерности относи
тельно некоего обобщенного (в духе М. Фуко2) европейс
кого образца, заодно релятивизируя сам этот «образец»; о
своеобразии политического положения российской бур
жуазии и профессиональной интеллигенции, долгое вре
мя не дававшего оснований для проведения четкой биоло
гической границы между «буржуазными» и еще более
политически бесправными низшими классами3, об ориги
нальной российской интерпретации универсальных для
западной модерности биологических, прежде всего сексу
альных, категорий и норм, которые описывают систему
властных отношений в обществе и форматируют социаль
1 Об историографическом и общеметодологическом аспекте этого переос
мысления см. дискуссию о парадигме особого пути в российской и немец
кой историографии: Ab Imperio. 2002. № 1 (Участники: Carl Е. Schorske,
Hans van der Loo, Gunilla-Friederike Budde, Ju rg en Kocka and Manfred
Hildermeier). C. 15—101.
2 Foucault Michel. Discipline and Punish: The Birth o f the Prison. New York, 1977.
3 Смысл проведения такой границы состоит в том, что она позволяет пред
ставить социальные сходства и различия как детерминированные такими
непреодолимыми факторами, как наследственность и расовая природа.
Тем самым «проблемы истории» вытесняются «проблемами наследствен
ности», представляя преимущества богатых и образованных как естествен
ные, а положение бедных слоев как следствие самовоспроизводящегося ме
ханизма наследования. Подробнее см.: Pick D aniel. Faces o f Degeneration.
A European Disorder, c. 1848—1918. Cambridge, 1989.

328
ное мышление посредством отсылок к полу, телу, к биоло
гическим организмам1. В этих новаторских исследовани
ях основными категориями «нормализации» российской
модерности оказывались универсальные европейские
классовые, профессиональные, социальные категории,
не позволявшие увидеть специфику российского обще
ства как имперского2. В отказе от российской специфич
ности собственно и состоял изначально [компен
саторный по отношению к предшествующей традиции
Sonderweg\ пафос «нормализации», допускавший лишь не
принципиальные отклонения от нормативного западного
сценария. Как писала Лора Энгельштейн —автор парадигмальной для данной историографической традиции кни
ги «Ключи счастья. Секс и поиски путей обновления Рос
сии на рубеже XIX и XX веков», —
1 Первую и до сих пор непревзойденную реализацию подобного подхода как
на теоретическом, так и на практическом исследовательском уровне пред
ложила Лора Энгельштейн: Engelstein Laura. The Keys to Happiness. Sex and
the Search for Modernity in Fin-de-Siecle Russia. Ithaca and London, 1992.
461 p. Русский перевод: Энгельштейн Лора. Ключи счастья. Секс и поиски
путей обновления России на рубеже XIX и XX веков. М., 1996. См. также
исследование о психоанализе в России: Эткинд А. Эрос невозможного. Ис
тория психоанализа в России. СПб., 1993.; см. главу о влиянии Первой рус
ской революции 1905—1907 годов на медикализацию социального мышле
ния в: М огилънер М. Мифология «подпольного человека»: радикальный
микрокосм в России начала XX века как предмет семиотического анали
за. М., 1999. С. 72—90 («Низвержение в хаос»); см. также сравнительный
анализ советских и прочих модерных практик социально-медицинской
инженерии в: Landscaping the Human Garden. Twentieth-Century Population
Management in a Comparative Framework / Ed. by Amir Weiner, Stanford,
Cal., 2003; см. обсуждение тех же тем в контексте специфики российской
модерности в: Russian Modernity. Politics, Knowledge, Practices / Ed. by
David L. Hoffmann, Yanni Katsonis. New York, 2000, и др.
s Исключение представляет собой, например, исследование семантики и
практик этнической криминальности в позднеимперском городском соци
уме, проведенное Герасимовым И.: «Мы убиваем только своих»: преступ
ность как маркер межэтнических границ в Одессе начала X X века (1 9 0 7 1917 гг.) / / Ab Imperio. 2003. № 1. С. 209—260; Он ж е. Письма одесских
вымогателей и проблема еврейской преступности в Одессе начала X X века
/ / История и культура российского и восточноевропейского еврейства:
новые источники, новые подходы / Под ред. G.B. Будницкого и др., М.,
2004. С. 144—171; Он же. Еврейская преступность в Одессе начала XX века:
От убийства к краже? Криминальная эволюция, политическая революция
и социальная модернизация / / Новая имперская история постсоветско
го пространства / Под ред. И. Герасимова, С. Глебова, А. Канлуновского,
М. Могильнер, А. Семенова. Кааань, 2004. С. В0 1- 544.

329
биологическая маргинализация подчиненных групп, таких как
рабочие и женщины (курсив мой. — М.М.), которая сопровожда
ла консолидацию буржуазной публичной жизни западных на
ций X IX века, не обслуживала культурные потребности россий
ской профессиональной элиты до тех пор, пока революция
1905 года не внесла существенные коррективы в общественную
диспозицию1.

Приняв как доказанный факт, что в России, несмотря
на некоторое запоздание развития и на специфику поли
тической ситуации, «консолидация буржуазной жизни»
все же имела место, вполне допустимо задаться вопросом:
а почему в российском контексте органические биоло
гические границы должны были воспроизводить или
корректировать викторианские образцы и пролегать
прежде всего между буржуазной маскулинной нацией и
социально-политическими изгоями — «рабочими и жен
щинами», а не между, скажем, русскими и инородцами,
славянскими и неславянскими женщинами, либо славян
ским населением и отдельными инородцами и т.д.? Вра
ча, профессора Сикорского, конструировавшего тело
русской расы-нации, волновали прежде всего границы
между нею и российскими евреями; другой профессор,
Д.Н. Анучин, классифицировал все население империи,
включая женщин и рабочих, интеллигенцию и аристо
кратов, как «физические типы» и, говоря об обществе,
имел в виду именно антропологически и этнографически
многосоставное имперское сообщество. Каким на самом
деле был биомедицинский язык в России: гиперчувствительным или подчеркнуто нейтральным к этническим и
национальным различиям внутри имперского общества?
Помогал ли он унифицировать и рационализировать этот
крайне пестрый и многослойный феномен? Какие груп
пы этого общества оставались за границами антрополо
гической «модерности»?...
Исследования последних лет свидетельствуют о том,
что медико-биологическое социальное мышление, не
1 Engelstein Laura. The Keys to Happiness. P. 130.

330
смотря на его имманентность модерну и соответственно
высокую степень универсальности, повсеместно прини
мало характерные «национальные» формы. Так, несмот
ря на общее для западноевропейской интеллектуальной
медицинской и научной среды представление об угрозе
наследственной либо развивающейся с прогрессом био
логической дегенерации, само понимание «дегенера
ции» — термина, непосредственно связанного с расоизацией общественных представлений, — варьировалось от
одного национального контекста к другому. В Италии,
особенно в рамках итальянской криминологической шко
лы, теория дегенерации помогала решать задачу объеди
нения в современную нацию динамично развивающегося
прогрессивного Севера с отсталым Югом. Локализо
ванная регионально «дегенерация» и/или индивидуа
лизированные в «преступном типе» примитивность и ата
вистичность нейтрализовались путем насильственных ре
гулирующих мер государства, обеспечивающих здоровое
развитие нации на высшем витке исторической эволю
ции. В Англии проблематика регрессивного и примитив
ного региона превратилась в проблематику деградирую
щих городов и пагубной урбанистической культуры. На
родине теории дегенерации, во Франции1, биомедицин
ский образ упадка воспринимался как национальный син
дром и характеризовал дискуссии о чрезвычайно низком
приросте населения, о девальвации национального био
логического капитала (проявлением чего стало пораже
ние Франции в военном противостоянии с Пруссией и ее
союзниками в 1870 году) и т.д.2. На этом фоне вполне за
кономерно задаться вопросом: что же означала дегенера
1 Morel BenedictAugustin, Traite des degenerescences Physiques, Intellectuelles et
Morales dc l’espece Humaine. Paris, 1857

2 Pick D aniel. Faces o f Degeneration; Nye Robert A. Crime, Madness and Politics
in Modern France. The Medical Concept o f National Decline. Princeton; NJ,
1984; Gilman Sander. Difference and Pathology. Stereotypes of Sexuality, Race
and Madness. Ithaca; NY, 1985; Hildreth M artha. Doctors, Bureaucrats and Public
H ealth in France, 1 8 8 8 -1 9 0 2 . New York, 1987; Adams Mark B. (ed.) The
Wellborn Science: Eugenics in Germany, France, Brazil and Russia. New York,
1990; M azumdar Pauline М. H. Eugenics, Human Genetics and Human Failings.
The Eugenics Society, its Sources and its Critics in Britain. London, 1992, и др.

331
ция «по-русски», т.е. обладали ли медико-биологические
категории самостоятельной семантикой в российском
контексте? Влияла ли на формирование этой семантики
антропология имперского многообразия/однообразия?
Ответы на эти вопросы не очевидны, и настоящая глава
не претендует на их исчерпывающее рассмотрение, по
скольку ни сам феномен имперского общества, ни массо
вый биомедицинский язык его самоописания еще не изу
чены историками в достаточной степени и требуют боль
ших самостоятельных исследований1. Я лишь очерчиваю
основные локусы академической и околоакадемической
социально ориентированной антропологии, пытаясь уви
деть присутствие или отсутствие там «империи» и соот
ветственно —оригинальной программы социального раз
вития имперского общества.

1 Один из немногих удачных примеров сравнительного анализа имперских
обществ: Charle Christophe. La crise des societes imperiales: France, Allemagne,
Grande-Bretagne, 1900—1940, essai d’histoire sociale comparee. Paris, 2001.

Глава 8
БИОЛОГИЯ ИМПЕРСКОГО ОБЩЕСТВЕННОГО
ОРГАНИЗМА

О европейском X IX веке принято писать как о начале
эпохи «политики населения». Новый взгляд на общество
как на некий биологический организм, для которого ха
рактерны болезни, язвы, вырождение и дегенерация и
который нуждается в профессиональном «лечении» со
стороны государства, предопределил саму возможность
решать социальные проблемы путем рационального по
знания населения и целенаправленных манипуляций с
ним, основанных на этих познаниях. Науки типа антро
пологии, общественной санитарии и статистики стали
инструментами социальной диагностики1. К 1909 году в
русскоязычных энциклопедиях уже фигурировал термин
«политика населения», являвшийся калькой немецкого
понятия Bevolkerungspolitik, подразумевавшего «решение
задач, вытекающих для общественной жизни из [статис
тических] фактов и их закономерности, и в особенности
относящихся к задачам государственного вмешательства
в эту область»2. Однако государственные усилия по соби
ранию систематических данных о населении империи,
воплощенные с максимальной полнотой во всеобщих
переписях, свидетельствуют о том, что рационализация
1 О статистике и о медикализации восприятия социального тела см.: H acking
Ian. Taming o f Chance. Cambridge, 1990; Horn John. Social Bodies. Princeton,
NJ, 1994; Blum A lain. Oublier l’etat pour comprendre la Russie / / Revue des
etudes slaves. 1994. Vol. 66 . № 1. P. 140—141.
2Цит. no: Холквист Питер. Тотальная мобилизация и политика населения:
российская катастрофа (1914—1921) в европейском контексте / / Россия
и Первая мировая война (Материалы международного научного коллокви
ума). СПб., 1999. С. 85.

Биология имперского общественного организма

333

и систематизация этничности как элемента унифици
рованного модерного социума довольно долго не вос
принимались центральной властью в качестве актуальной
задачи (перепись оперировала домодерными категория
ми, учитывавшими язык и вероисповедание).
В статье, сыгравшей значительную роль в историогра
фическом переосмыслении российской модерности («Пе
ресчитать, изъять, уничтожить: статистика населения и
политика населения в позднеимперской и советской Рос
сии»1), Питер Холквист связал модернизацию концепции
«этничности» в России с военной статистикой, которая,
ориентируясь на западные статистические образцы и
колониальные модели, впервые начала каталогизацию
населения империи не как налогоплательщиков, но как
носителей определенных физических, моральных и соци
альных качеств. Последовавшая инструментализация вос
приятия населения, характеристики которого фиксиро
вались статистически и приравнивались к имманентным
расовым характеристикам, в конечном счете привела к
тому, что население стало объектом прямого колониаль
ного насилия: логика, которую Холквист афористично
воплотил в «трехчленке»: пересчитать — изъять —уни
чтожить.
Эта логика, действительно ярко представленная в дис
курсе и практиках военных статистиков, тем не менее
далеко не исчерпывала спектр использования элитой
российской армии статистических методов изучения на
селения империи (об этом подробно речь пойдет в главе
о военной антропологии). Помимо проанализированно
го Холквистом довольно одностороннего «диалога» с
западной колониальной статистикой и антропологией,
российские военные статистики, врачи и антропологи
(часто выступавшие в одном лице) активно общались со
своими штатскими коллегами из российских научных
центров и обществ, обмениваясь идеями и методами.
Часто военные специалисты переносили в армейскую
1 H olquist Peter. T o Count, to bxtractm and to Exterminate. P. 110—143.

334

Глава 8

среду методы имперской антропологии разнообразия;
еще чаще военные статистики и антропологи представля
ли результаты своих исследований в контексте невоен
ных научных обществ и периодики. Все это не могло не
приводить к размыванию приписываемого им Холквистом однозначно колониального подхода. Вопрос о том,
синтезировали ли военные модернизаторы имперское
общество из всего населения империи (и тогда оно стано
вилось объектом унифицированной «политики населе
ния») либо создавали четкие дискурсивные границы меж
ду ядром современного общества и находившимися за его
пределами объектами радикальной социальной инжене
рии, нуждается в серьезном переосмыслении.
В любом случае, рядом с военной статистикой в постреформенной Российской империи вполне успешно раз
вивалась земская сельскохозяйственная1 и санитарно-ме
дицинская статистика, также направленные на изучение
социального организма, его «нормального» функциони
рования и его «недугов»2. Те же самые врачи, которые
охотно присоединялись к реализации антропологичес
кой утопии, изучали влияние быта, традиций, условий
жизни, труда и окружающей среды на заболевания раз
личных групп населения3. К концу X IX века съезды ме
диков стали форумами профессионального движения,
выдвигавшего в том числе и требования социальной по
1 M espoulet M arline. Statisticiens des Zemstva. Formation d’une nouvelle profes
sion mtellectuelle en Russie dans la periode prer£volutionnaire (1880—1917).
Le eas de Saratov / / Cahiers du Monde russe. 1999. Vol. 40. № 4. P. 573—624.
Более подробно см.: Mespoulet Martine. Statistique et revolution en Russie. Un
compromis impossible (1880—1930). Rennes, 2001. 337 p.
2 В частности, Медицинский департамент Министерства внутренних дел в
конце X IX века издавал два журнала, регулярно публиковавших соответ
ствующую статистику: Архив судебной медицины и общественной гигие
ны (1865—1871) и Медико-топографический сборник (1870—1876).
5 Подробно от этом см. у: Frieden Nancy Mandelker. Russian Physicians in an Era
o f Reform and Revolution, 1856—1905. Princeton, 1981. P. 80—85 и др. Сре
ди врачей, специализировавшихся в области общественной санитарии, ан
тропологии и демографической статистики, можно назвать таких видных
и известны х специалистов, как Е.А. Осипов, П.И. Куркин. С.М. Бого
словский, Н.И. Тезяков, А.Н. Сысин, Г.М. Генценштейн, А.А. Липский,
В.И. Биншток и др.

Биология имперского общественного организма

335

литики. В начале века, особенно после Первой русской
революции 1905—1907 годов, этот наполовину общественнический, наполовину профессиональный медико-соци
альный дискурс проник в массовую прессу, заполнившу
юся материалами о социальных «язвах» современности,
0 последствиях урбанизации и политических катаклизмов
для физического и психического здоровья нации, о мо
ральной деградации общества и т.д.1. Социальная полити
ка стала той территорией, где происходил реальный диа
лог между представителями профессиональных групп
(учителей, врачей, военных) и правительства, поскольку
и те и другие разделяли представление о необходимости
систематических знаний и основанных на них рациональ
ных манипуляций с населением. Вопрос заключался в
том, каких именно знаний и с каким именно населением?
Правительственное статистическое издание «Вестник
общественной гигиены, судебной и практической ме
дицины» (1889—1916 )2 публиковало и анализировало
отчеты Медицинского департамента по «врачебной и са
нитарной части». Редактировал журнал выпускник Воен
но-медицинской академии, государственный чиновник,
заведовавший Отделением статистики и эпидемиологии
Медицинского департамента МВД, В.И. Гребенщиков3, а
помогал ему известный земский врач М.С. Уваров, с
1903 года сменивший Гребенщикова на посту редактора.
В журнале разрабатывались новые формы медицинской
статистики, по которым затем составлялись «Отчеты о
1 Engelstem Laura. The Keys to Happiness.
2 В 1865 году этот журнал возник по инициативе директора Медицинского
департамента как «Архив судебной медицины к общественной гигиены».
С 1872 года он назывался «Сборник сочинений по судебной медицине, су
дебной психологии, медицинской помощи, общественной гигиене, эпиде
миологии, медицинской географии и медицинской статистике». С 1882 го
да «Вестник судебной медицины и общественной гигиены», с конца
1880-х годов — «Вестник общественной гигиены, судебной и практической
медицины» и, наконец, с 1897 до 1917 года он выходил под названием
«Вестник общественной гигиены».
3 О нем см.: Новосельский С.А. В.И. Гребенщиков и его значение в истории
санитарной и демографической статистики / / Население и общество
(Центр демографии и экологии человека Института народнохозяйствен
ного прогнозирования РАН). 2006. № 233/234. С. 1—20.

336

Глава 8

состоянии народного здравия» во всероссийском масшта
бе (издавались с 1902 по 1914 год). Эти Отчеты содержа
ли информацию по всем губерниям и уездам, отдельно по
городскому и сельскому населению (данные о родивших
ся, умерших и причинах смерти; о пациентах больниц,сгруппированных по болезням; о категориях заболеваний
пациентов, обращавшихся в поликлиники и к вольно
практикующим врачам)1. Отчеты, как и статистические
публикации в «Вестнике общественной гигиены, судеб
ной и практической медицины», давали фактический
материал, который затем осмысливался в форме дискус
сий о сравнительном уровне рождаемости и смертности
в России, о социальных причинах заболеваний и т.д. Од
нако государственная медицинская статистика не вводи
ла классификации по национальному принципу и, как
правило, не давала оснований для рассуждений о генети
ческой —расовой — предрасположенности тех или иных
народов империи к определенным заболеваниям, поро
кам и т.п. Иными словами, вместо биологических разли
чий между группами имперского социума она фиксирова
ла культурно-социальные.
Тип социальной политики, на который ориентирова
лось большинство публикаций в «Вестнике общественной
гигиены, судебной и практической медицины», не учиты
вал фактор национальности/многонациональности соци
ума и поэтому не нуждался в антропологических катего
риях, фиксировавших его «расовые» характеристики.
Это хорошо видно на примере таблицы «Заболеваемость
заразными болезнями и причины смерти в гор. Вильно в
1898 году», которая, с одной стороны, является типичной
для «Вестника», а с другой — особенно наглядно демон
стрирует специфику его универсального модернизационного дискурса в действии. Вильно, ситуацию с заболева
1 Отдельно в Отчетах собирались данные о числе врачей, фармацевтов,
фельдшеров, акушерок, врачебных участков и фельдшерских пунктов,
больниц и больничных коек, о курортах, гигиенических и санитарных ла
бораториях, о медицинских учебных заведениях, прививках и т.д. Указы
вались расходы на медицину и санитарию — государственные, земские,
городские, благотворительные и др.

Биология имперского общественного организма

331

емостью в котором освещала таблица, был настоящим ди
намичным имперским городом, пограничьем и в то же
время вполне самодостаточным культурным и социаль
ным организмом. Его население —евреи, поляки, русские
и литовцы —четко разделялось по национальной принад
лежности, районам проживания, экономической специа
лизации, бытовой культуре и т.д., в то же время обеспе
чивало функционирование Вильно как целостного «мира
в себе». Однако «Вестник общественной гигиены, судеб
ной и практической медицины», вырабатывавший стан
дарты имперской медицинской статистики, не интересо
вался внутренней гетерогенностью этого населения и
соответственно не приписывал отдельным националь
ным группам никаких объективных физических и психи
ческих (моральных) характеристик. Для Медицинского
департамента МВД Вильно был «просто» городом в соста
ве Российского государства, со всеми проблемами, ха
рактерными для современного города, в одинаковой
степени сказывавшимися на здоровье всего населения.
Поэтому статистическая таблица составлялась на основе
группировки заболеваний, но не населения. В левой ее
колонке давался список болезней, в правой —число заре
гистрированных заболеваний по месяцам. Вторая часть
таблицы называлась «Смертность» и точно так же дели
лась на колонку с заболеваниями и колонку с данными об
умерших от этих заболеваний по месяцам. Данные для
составления таблицы брались из Протоколов Виленского
медицинского общества, также, видимо, не содержавших
информацию о национальности заболевших и умерших1.
Универсальность этого типа социального мышления
была важным инструментом унификации пространства
империи, многоуровневость и неравномерность которо
го расценивались реформаторски ориентированными
профессионалами в правительстве как анахронизм. Раци
онально управляемое общество должно было описывать
ся в неких универсальных категориях, что позволяло
1 Заболеваемость заразными болезнями и причины смерти в гор. Вильно в
1898 году / / Вестник общественной гигиены, судебной и практической
медицины. 1899. Кн. IX. С. 97—98.

338

Глава 8

помыслить его как объект масштабной корректирующей
интервенции со стороны государства. Соответственно
государственная модель санитарной статистики настаива
ла на применении одних и тех же категорий к населению
такого полиэтничного города, как Вильно, и такого, на
пример, моноэтничного русского города, как Курск. Кур
ские земские врачи, ориентировавшиеся в деле собира
ния санитарной статистики на государственные образцы,
обсуждали на своих собраниях «движение населения»,
смертность, эпидемии и характер заболеваемости в Кур
ске, совершенно не видя при этом необходимости как-то
проблематизировать и деконструировать базовую катего
рию их санитарно-статистического дискурса - «населе
ние города...». Составляемые ими ежегодно «Отчеты по
земской лечебнице» группировали больных только по
месту ясительства, сословиям, занятиям и заболеваниям1
При этом научные доклады, которые делались на заседа
ниях Общества курских врачей, позволяют предполо
жить знакомство по крайней мере отдельных его членов
с антропологической литературой и расовым санитар
ным дискурсом2. Однако задаваемая этой литературой
проблематизация этнического происхождения как факто
ра, определяющего генотип социального тела, не находи
ла отражения в коллективно собираемой земскими врача
ми по общероссийскому образцу санитарной статистике3.
1 См. подробнее: Протоколы и труды Общества курских врачей с приложе
нием отчетов по бесплатной лечебнице с ее отделениями — родильному
приюту и диагностическому кабинету за 1903—1906 гг. Курск, 1907. 279 с.
2 В частности, на заседаниях речь шла о работах Вирхова и Анучина, о «де
генерации и ее значении», о подписке на РАЖ и проч. См.: Там же. С. 87,
139 и др.
3 Этот тезис иллюстрирует целый ряд публикаций местной статистики в
«Вестнике общественной гигиены, судебной и практической медицины»
(здесь далее ВОГСПМ): Моллесон И .И . Заметка о смертности православно
го и единоверческого населения в гор. Калуге (за пятилетие 1901—1905 гг.)
/ / ВОГСПМ. 1907. Июль. С. 1058—1063; Асеев В.И . Эпидемическая заболе
ваемость и смертность в Курской губ. как показатели санитарного ее по
ложения / / ВОГСПМ. 1907. Март. С. 364—381 (совсем нет статистики по
вероисповеданиям или национальностям); Д-р Раммулъ А .И Исследование
2-й Одесской Женской Гимназии города Одессы в санитарном отношении
/ / ВОГСПМ. 1907. Май. С. 698—705 (упоминает и одесскую школьную ста
тистику в целом, но национального деления не проводит).

Биология имперского общественного организма

339

Воплотившийся в ней медико-санитарный дискурс, санк
ционированный на государственном уровне, восприни
мал империю как унифицированное пространство горо
дов и деревень, губерний и уездов. Ее население делилось
на городское и сельское, иногда по регионам —население
Сибири или Юга России, по возрастному и половому при
знакам. Но оно не имело этничности и расы, в крайнем
случае —вероисповедание.
Совершенно по-другому работали с городской статисти
кой врачи, имевшие опыт антропологических исследова
ний и создававшие собственные санитарно-статистические модели. Для них имперский город был не просто
локусом модернизации, где некое совокупное «населе
ние» подвергалось воздействиям нерегулируемой урбани
зации, но сложносоставным многоэтническим организ
мом, каждая этническая/расовая составляющая которого
демонстрировала собственную траекторию адаптации к
вызовам урбанизации, индустриализации, разрушения
традиционного жизненного уклада и т.д. Признание гете
рогенности имперского общества лежало в основе их ста
тистического /санитарного/социального мышления.
Работы врача-антрополога Ивана Ивановича Пантюхова (1836—1911) были в разной степени востребованы как
московской антропологической школой, так и петербург
ской университетской и военно-медицинской антрополо
гией, хотя однозначно причислить его к московской или
петербургской школе невозможно (как и к киевской ант
ропологической школе И. Сикорского —несмотря на то,
что Пантюхов был выпускником Киевского университе
та). Он придерживался слишком правых [монархичес
ких] политических взглядов1, чтобы органично влиться
в либеральную московскую среду, и в то же время актив
1 Пантюхов считал, что «самодержавие, окруженное ореолом престижа,
ограниченное законами и употребляющее свою власть только в совершен
но исключительных случаях, наиболее совместимо как с свободою отдель
ных личностей, так и всевозможных союзов и корпораций, и поэтому ве
роятно все народы со временем дойдут до необходимости ввести такую
форму правления» (Д-р Пантюхов И.И. Значение антропологических типоь
в русской истории. Киев, 1909. С. 84).

340

Глава 8

но интересовался вопросами социальной политики, что
не было характерно для петербургских университетских
антропологов. Будучи государственным чиновником (в
годы жизни в Петербурге, 1886—1888, Пантюхов состоял
при Главном медицинском управлении), он работал с
централизованно собираемой санитарной статистикой,
которая, народу с антропологической литературой, ста
новилась основой его санитарно-антропологических
очерков. Пантюхов жил в разное время как на Кавказе,
так и в Петербурге и на юге России —в Одессе и Киеве,
однако социальная проблематика в его понимании была
тесно увязана с моделью «социальной политики», актуаль
ной лишь для Европейской России. Кавказ оставался для
Пантюхова территорией за пределами современной ци
вилизации и соответственно модернизированного импер
ского общества, моделью которого было полиэтничное
население городов типа Киева и Одессы1. Тифлис, где
семья Пантюховых поселилась после отъезда из Петер
бурга в 1888 году, не удостоился самостоятельного сани
тарного очерка —на шкале модернизированности он на
ходился даже ниже киевского предместья Куреневки,
которому Пантюхов посвятил отдельное «медико-антро
пологическое» исследование2. В этом смысле Кавказ
являлся пространством колониальной антропологии5,
1 Пантюхов И. Население города Одессы. Одесса, 1885; Пантюхов И. Опыт
санитарной топографии и статистики Киева. Издание Киевского губерн
ского статистического комитета. Киев, 1877. 431 с. Приложения.
2 Пантюхов И.И. Куреневка. Медико-антропологический очерк. Киев, 1904.
61 с.
3 Пантюхов И.И. Расы Кавказа. Тифлис, 1900; Он же. Антропологические
наблюдения на Кавказе. Читано в заседании Кавказского отдела Импера
торского Русского географического общества. Тифлис, 1893. 145 с.; Он же.
О кумыках: Антропологический очерк / / Записки Кавказского Отдела
И мператорского Русского Географического Общества. 1896. Кн. XV1I1.
С. 81—128; Он же. Судьбы Кавказских евреев / / Кавказ (газета). 1901.
№ 289, и др. В семье Пантюховых жило совершенно колониальное по сво
ей поэтике предание. В пересказе сына Ивана Ивановича, первого руко
водителя русских скаутов Олега Пантюхова, оно звучит следующим обра
зом: дело было примерно в 1864 году. Молодой врач на Кавказской войне,
Иван Пантюхов, был приглашен в гости к князю Арчабадзе. Князь объя
вил, что теперь «твой Ц арь —мой Царь», и потребовал, чтобы Пантюхов
забрал с собой в качестве подарка княжеского сына Чаго. Русский врач, как

Биология имперского общественного организма

341

населенным «племенами», не составлявшими социум в со
временном смысле слова и тем более не входившими в
общеимперский социальный орган и зм 1. Подобно тому
как немецкие и британские антропологи обсуждали во
просы адаптации европейца к колониальному климату и
условиям жизни, Пантюхов изучал адаптацию «русских»
к жизни на Кавказе.
Судьба, поселившая русских на восточной половине Европы,
поставила их в исключительное, н игде больше не встречаю
щееся, положение, вносить культуру и гражданственность в
среду самых разнообразных, окружавших их со всех сторон,
более или менее диких и разбойничьих народов. [...] К таким
народам принадлежат обитатели Закавказского края, расовые
типы которых до такой степени отличны от североевропейс
ких, что самая колонизация края европейцами, при нынешних
приемах ее, не имеет прочности2.

При таком взгляде «русскость» на Кавказе, с одной сто
роны, становилась синонимом «европейскости», а с дру
гой —ее границы расширялись, вынужденно включая в
себя сектантов —духоборов, молокан, субботников, чьи
шансы на вхождение в воображаемую русскую нацию в
«Европейской России» были сомнительными3. Киев же,
ни старался, не смог отделаться от этого «подарка». О н крестил мальчи
ка, сперва возил с собой, а потом отдал в военную гимназию. Чаго гимна
зию не кончил и уехал на родину. Через 30 лет он разыскал Пантюховых
в Тифлисе. Олег сравнивает Чаго с лермонтовским Мцыри, отказавшим
ся от городской жизни и убежавшим в свои родны е, не испорченные ци
вилизацией горы. См.: Пантюхов О.И. О днях былых, h ttp ://s c o u ts .r u :
8101/static/opyt/index.php?issue
Его работы о Кавказе писались либо по территориальному принципу, либо
были направлены на выяснение антропологического типа кавказских на
родов, но не предлагали антропологию урбанизированного социума. См.,
напр.: Пантюхов И.И. Ахалкалакский уезд. М едико-антропологический
очерк. Тифлис, 1892; Он же. Движение населени я у чеченцев. Тифлис,
1901; Он же. О росте некоторых племен Закавказского края. Тифлис, 1890;
Он же. Ингуши. Антропологический очерк. Т иф лис, 1901; Он же. Курды и
карапапахи (Этнографические заметки). Т иф лис, 1891, и др.
Пантюхов И.И. Киевский и Уманский уезды в антропологическом отноше
нии. Киев, 1907. 48 с. Цитата с. 44—45.
9 Пантюхов И.И. О влиянии переселения в Закавказский край на физичес
кое развитие русских / / Русская медицина. 1891. № 35 /3 7. С. 134—152.

342

Глава 8

Д -р ь II И U а н т и ш и п » .

Куреневка
М едико антропологический очеркъ.

Общгё истормио-антропологическШ в з г л й д ъ . II.

Куреневки съ 1780 г. III. ДревмШ * совреиенкый тип*.
Заключаю®»'

-Г- r 's if r ^

Нt
TiV?i^riiAf>!:ii Н. А. Г и р п чг.

'1604.

Биология имперского общественного организма

343

как и маленькая Куреневка, являлся для Пантюхова оча
гом современной, «европейской», цивилизации с богатой
историко-биологической генеалогией.
В медико-санитарном очерке Куреневки Пантюхов вы
водил физический тип коренного куреневца (конечно,
смешанный), исследовал найденные там древние черепа,
сравнивая их с живыми куреневцами и мигрантами в
Киевскую губернию, рассуждал о морали и нравственно
сти как о наследуемых признаках и о функционировании
куреневского общества в целом1. Подобное радикальное
«скрещивание» научного и популярного антропологичес
кого и санитарного дискурсов вызывало довольно злую
иронию у представителей либеральной московской ант
ропологии. В частности, В. Воробьев писал в РАЖ:
Пантюхов, несмотря на то, что за ним числится целый ряд
работ по антропологии, по отношению к взглядам на задачи и
методы антропологии принадлежит не к антропологам, а к
публике [...] г. Пантюхов приходит к следующим общим выво
дам: современные куреневцы являются прямыми потомками и
носителями антропологических черт первобытного человека,
созданного Богом, в эпоху мамонта здесь же на месте (в самой
Куреневке?) [...] надо, следовательно, думать, что куреневец
так и «создан» смешанным или, по крайней мере, что здесь
имел место не одиночный, а множественный акт творения2.

Антропологический отдел не мог контролировать по
добного рода «публичное», массовое использование ант
ропологического дискурса социально ориентированны
ми исследователями, поскольку имперская антропология
«смешанного типа» не генерировала собственный сани
тарный дискурс. Взаимодействие и перетекание физичес
ких характеристик разны х групп населения на общем
1 Разделы его исследования выглядели следующим образом: I. Общий историко-антропологический взгляд. II. Д виж ение населения Куреневки с
1780 г. III. Древний и современный тип. IV. Метисация. Заключение. См.:
Пантюхов И.И. Куреневка.
2 Воробьев В.В. Рецензия: И.И. Пантюхов. Куреневка. Медико-антропологический очерк. Киев, 1904 / / РАЖ. 1905. Кн. XXI/XXII. № 1 /2 . С. 184-185.

344

Глава 8

историческом и политическом пространстве было слож
но выразить на языке «социальной политики», объектом
которой является некое довольно четко очерченное и
статичное социальное тело. Подобный язык был характе
рен, скорее, для национально ориентированной антропо
логии, озабоченной чистотой социального тела нации и
рассматривающей его как перспективную цель, над дос
тижением которой нужно работать. Но Пантюхов не был
узким националистом, как не был он и рядовым самодея
тельным антропологом из «публики». Он был професси
ональным врачом, владеющим антропометрическими
техниками, и имперским государственником, стремив
шимся к модернизации жизни в империи по европейским
образцам. Будучи членом российского антропологическо
го сообщества, Пантюхов априори исходил из внутрен
ней «смешанности» имперского социального организма,
однако в его модели расовая «смешанность» была лишь
исходным условием, которое следовало изменить мето
дом сознательной интервенции.
Свое санитарное исследование киевского социума Пан
тюхов начинал с обзора географии, климата, топографии
и краниометрических данных, реконструируя фон, на
котором протекало в Киеве «движение населения». Ста
тистически это «движение» Пантюхов описывал с конца
XVIII века, повсеместно вводя в этнически и тем более
расово нейтральную статистику этнические и расовые
стратификации и показатели. Так, статистику, собранную
по католическому населению Киева, он кодировал как
«польскую» и дополнял историческим экскурсом о поль
ском присутствии в регионе и антропологическими дан
ными о польском расовом типе1. Статистику, собранную
среди протестантского населения, он интерпретировал
как «лютеранскую» и переводил на язык национальности
как «немецкую» и т.дЯ Там, где статистические данные не
позволяли делать медико-биологические выводы, Пантю1 Пантюхов И. Опыт санитарной топографии и статистики Киева. С. 405.
2 Там же. С. 407.

Биология имперского общественного организма

345

хов привлекал отдельные сведения, собранные врачами
и антропологами в своих научных и профессиональных
целях. Скажем, в главу 11 «Состояние Киева по перепи
си 2 марта 1874» он включил обсуждение «физических
качеств населения по наборам [новобранцев. — М.М.]
1874 и 1875 гг.», а тематическая роспись содержания по
следней, 13-й главы позволяет составить представление о
его синтетическом исследовательском подходе в целом:
Причины болезни и смертности: влияние почвы, климата,
воды. быта, образования. —Влияние расы. —Уроженцы Киева,
Южной России, Великороссии. —Метисация. —Евреи, поляки,
немцы. — Влияние борьбы за существование и вымирание на
селения. — Общие выводы.

В отличие от государственной статистики, Пантюхов
исходил из того, что
все перечисленные и многие другие причины болезней и смер
тности киевлян отражаются на всех слоях, сословиях и наци
ональностях Киева весьма неодинаково. [...] Выработанные
длинным рядом предшествовавших веков расовые особеннос
ти, без сомнения, обнаруживают важное влияние как на физи
ологическую, так и на патологическую жизнь человека. Хотя
внешние особенности расы и сглаживаются путем воспитания,
но внутренние качества ее остаются продолжительное время1.

Поэтому, хотя городское общество многоэтничного
Киева складывалось исторически в процессе миграций и
конкуренции (здесь Пантюхов высказывал идеи о борьбе за
существование в духе ортодоксального социал-дарвинизма), единый социум из этого сложного конгломерата мог
возникнуть только как результат метисаций. Пантюхов
разделял точку зрения, согласно которой «способность
человеческих типов смешиваться друг с другом весьма
неодинакова» и многие метисации имеют вредные по
1Пантюхов И. Опыт санитарной топографии и статистики Киева. С. 885.

346

Глава 8

следствия, например бесплодие потомков1. Поэтому зна
ние биологических характеристик каждой группы населе
ния должно было служить выработке социальной полити
ки, которая бы грамотно регулировала эти «метисации»
и позволяла формировать наиболее гармоничное и здо
ровое социальное тело2. Санитарные очерки Пантюхова
свидетельствовали, что этот процесс не мог протекать
стихийно, и только анализ и критика стихийных метиса
ций, проведенные внешним рациональным агентом (го
сударством с помощью профессионалов), могли лечь в
основу целенаправленной социобиологической инже
нерии.
То же представление об исходной гетерогенности им
перского социума и об этничности как важной категории
социального дискурса обнаруживается в работах многих
современников Пантюхова, прилагавших антропологи
ческие методы к санитарным исследованиям. Скажем, для
младшего соотечественника Р. Вейнберга, врача Юрьев
ской психиатрической клиники Э.М. Будула, который в
1914 году защитил докторскую диссертацию «К сравни
тельной расовой психиатрии», Юрьев был ценен как уни
кальный с антропологической точки зрения пример ур
банизированного социума, где «эсты, латыши, поляки,
русские, шведы, немцы и евреи живут в самом городе и в
его окрестностях» в одинаковых условиях, подвергаясь в
равной мере процессам урбанизации и модернизации
жизни3. Юрьевская психиатрическая клиника представа
ла как модель такого социума. Расовое происхождение
носителя «заболевания» или психической/социальной
аномалии (описываемой на социально нагруженном язы
ке «дегенерации», «цивилизации», «атавизма» и проч.)
здесь играло важнейшую роль, а регулирование исихиче1 И.И. Пантюхов много рассуждал на эту тему в: Пантюхов И.И. Антрополо
гические наблюдения на Кавказе. С. 9 и др.
2 О метисации в понимании Пантюхова см. подробнее: Пантюхов И.И. Ме
тисация. СПб., 1894. 5 с.
3 Будул Э.М. К сравнительной расовой психиатрии: Диссертация на степень
доктора медицины. Юрьев, 1914. 203 с., здесь с. 50—51.

Биология имперского общественного организма

341

ских девиаций должно было происходить в контексте
«политики населения»1. Безусловно, психиатрическая
клиника как модель социума2 — классический фукоистский сюжет, позволяющий реконструировать социаль
ную норму в оппозиции к тому, какие феномены объявле
ны [опасной, общественно вредной] патологией. Но в
данном случае, видимо, приходится говорить не столько
0 вытеснении «девиации» за пределы нормативного со
циума, сколько буквально о создании экспериментальной
модели существующего общества, рационально управ
ляемого наделенными широкими властными полномо
чиями интеллектуалами. «Норма», т.е. здоровый биосо
циальный общеимперский организм, для авторов антропосанитарны х очерков и антропопсихиатрических
диссертаций была далеким идеалом, перспективной
целью.
Тем не менее к ней можно было приблизиться, напри
мер, посредством введения в программу медицинского
образования курса «медицинской этнографии». Програм
му такого курса в 1906 году предложил петербургский
врач Г. Попов. Он считал, что в империи, «государствен
ный организм которой» составляют как русские, так и
инородцы, невозможно заниматься медициной, не зная
обычаев, условий жизни, культур нерусского населения,
которое пока «соединяется с громадным телом России»
только на «административно-полицейском» уровне3. Вра
чи, по мнению Попова, были той категорией интеллиген
ции, которая, непосредственно работая с «народом»,
1Эта диссертация была написана в духе расовой психиатрии Сикорского под
руководством методологически и идейно близкого ему психиатра, профес
сора Владимира Федоровича Чижа. Не случайно она содержала множество
наблюдений, характерных для научного антисемитизма.
2 Еще одной удачной «моделью» такого рода Будул считал психиатрическую
больницу Уфимского губернского земства, где лечились «русские, башки
ры, чуваши, черемисы, мордвины и т.д.» (Там же. С. 18). В самой же Ю рь
евской клинике национальность больных в приемном журнале начинают
регулярно отмечать только с 1896 года, причем национальность указыва
лась не вместо, а рядом с вероисповеданием. См.: Там же. С. 61, 62.
ъПопов Г. Медицинская этнография как элемент университетского образова
ния. СПб., 1906. 19 с., здесь с. 7.

348

Глава 8

могла создать новое «тело России», интегрировав туда
инородцев, их культуры и практики (при этом осуществ
ляя их экспертную оценку и отбор). По замыслу доктора
Попова, содержание разработанного им стандартного
курса медицинской этнографии должно было варьиро
ваться в зависимости от региона, чтобы
в каждом из университетов преимущественное внимание, по
мимо русской, уделялось той народности, которая в районе его
расположения составляет сравнительное большинство: в Вар
шавском — полякам, Киевском — малороссам, Юрьевском —
латышам и эстам, Казанском — магометанам и пр.1.

Если Попов видел реализацию идеала нового российс
кого общества в реформе медицинского образования в
империи, Пантюхов проецировал свои ожидания на Го
сударственную думу. Российский парламент стал для него
почти реализовавш ейся моделью новой имперской на
ции. Он буквально воспринимал Думу как некий расовый
эксперимент, в котором участвуют как «избранники все
го русского народа, так и представители всех главней
ших» инородцев империи. Депутаты приносили в Думу
не только и не столько свои идеологии, сколько то труд
но определяемое на языке политики и не видимое глазу
профана нечто, что «лежит в основе их антропологичес
ких типов».
П о антропологическим исследованиям современного населе
ния, у русских членов Государственных Дум преобладает брахицефалический тип, с 10—12 % долихоцефалов. Цвет глаз у
50 % серый, у 25 % карий, у 20 % голубоватый и голубой, и 5 %
черный, зеленый и смешанный. Волосы преобладают темнорусые, носы прямые, крупные. Возможно, что долихоцефалы
и кареглазые более соответствовали требованиям избирателей
и их выбрано больше. Типы нерусских членов Д у м ы , кроме
1 Попов Г. Медицинская этнография как элемент университетского образо
вания. СПб., 1906. С. 13. Программа —С. 15—19.

Биология имперского общественного организма

349

поляков и латышей, брюнетические и еще гораздо более брахицефаличны как татары, евреи, некоторые финны, а особен
но армяне, у которых черепной показатель 85—86 вместо 81—
82 черепного показателя у русских. У евреев и армян носы
преобладают горбатые, крючковатые. И з южных инородцев
наиболее долихоцефалы имеретины и мегрельцы (Чхеидзе,
Гегечкари), по языку принадлежащие к брахипефалической
грузинской группе1.

Все эти носы и черепные показатели должны были «вза
имодействовать», принимая общие решения и преодоле
вая анархизм стихийного расового начала (как осмысли
вал политическую поляризацию в Думе и в обществе в
целом Пантю хов). Таким образом, в поляризованном
постреволю ционном российском политическом про
странстве Дума оказывалась той уникальной публичной
площадкой, где и выходцы с Кавказа, и все прочие рус
ские «инородцы» имели равные шансы влиться в единый
расовый организм, который только и способен к приня
тию сбалансированных политических решений. Для Пан
тюхова было совершенно очевидным, что «метисация»
должна происходить на основе наиболее сильного и ши
роко представленного в Думе «северорусского, сероглазо
го, крупноносого, брахицефалического, с 10% долихоце
фалов, типа»2. П олитические взгляды представителей
этого типа не имели принципиального значения для кон
струирования биологической модели нового имперского
организма. В Думе «северорусский тип» был представлен
крестьянами, которых «расовые инстинкты» заставляли
требовать земли и свободы; депутатами типа Гучкова,
Маклакова и Ш ингарева, которые «объясняют расовые
инстинкты сложными научными и утопическими сообра
жениями»; формалистами типа Милюкова или Муром
цева, стоящими «на почве формы, закона»; и даже «исте
рическими типами» (Родичев). Н о всем им Пантюхов
1Д-р Пантюхов И.И. Значение антропологических типов в русской истории.
Киев, 1909. 84 с., здесь с. 74, 75 (цитата).
2 Там же. С. 75.

350

Глава 8

приписывал отсутствие национального эгоизма, неприя
тие узкого национализма, уважение к идее сильной влас
ти. Северорусский антропологический тип объявлялся
им естественной основой для формирования нового, здо
рового, цивилизованного тела империи. Другие антропо
логические типы, включая «брахицефалического и брюнетического типа малороссов и полегцуков», поляков,
евреев, татар, кавказских депутатов, корректировали, до
полняли и улучшали базовый тип. Пантюхов мог припи
сывать им национальный эгоизм и даже враждебные на
мерения по отношению к русскому народу в целом, но
Дума как единое пространство, где расовые типы импе
рии дополняли друг друга и северорусский расовый тип
воспринимал только лучшие, наиболее здоровые черты
других расовых типов, нивелировала эти недостатки.
Главную угрозу этому чрезвычайно важному для России,
но сложно и медленно протекавшему в Думе биологиче
скому процессу рождения нового общественного импер
ского организма Пантюхов усматривал в отказе от осо
знанной установки на «метисацию», т.е. на взаимодей
ствие, в пользу анархических расовых инстинктов. В
этом смысле он признавал одинаково вредными револю
ционные устремления депутатов и возможность того, что
«под гипнозом весьма влиятельных русских купцов Дума
когда-нибудь, как бывало и встарь, придет к решению
изгнать или далее истребить всех евреев и армян»1. Соци
альная метисация, создание современного, способного к
согласованному политическому действию, имперского
организма — в этом видел Пантюхов перспективу даль
нейшего развития России и сохранения ее государствен
ности.
Альтернативный вариант сборки имперского социума
на новых, современных идеологических и политических
основаниях предлагал наиболее известный российский
пропагандист криминальной антропологии и обществен
1Д-р Пантюхов И.И. Значение антропологических типов в русской истории.
Киев, 1909. С. 82.

Биология имперского общественного организма

351

ной санитарии Дмитрий Андреевич Дриль (1846—1910).
Криминально-антропологическая логика позволяла ему
воображать новое имперское общество как совместное
существование культурных и здоровых трудящихся, живу
щих в справедливо и рационально устроенном государ
стве, помогающем им вытеснять из своей среды «отбросы
общества». Модель такого идеального устройства в на
стоящем Дриль видел в кооперативном движении. Коо
перативное начало, писал он, вы текает из самой чело
веческой природы, кооперативы наделяют сообщество
новой властью, как политической, так и экономической,
они наднациональны и моральны, поскольку приучают к
«справедливому согласованию личных интересов с инте
ресами окружающих», что позволяет снимать противоре
чия, вытекающие из расовых, национальных и индивиду
альных физических и психологических различий1.
Убеждение в необходимости синтезировать из имперс
кого многообразия инклюзивный цивилизованный соци
альный организм, который бы переработал внутри себя
гетерогенность, превратив ее из затруднения в преимуще
ство, потенциально объединяло людей самых разны х
политических взглядов. Н о реально это объединение
могло произойти только за рамками доминировавшего
московского либерального антропологического дискурса,
маргинализировавшего санитарную проблематику (как и
связанные с ней евгенические исследования). Не будучи
в достаточной степени интегрированными в правитель
ственные учреждения или объединенными вокруг некой
антропологической «школы», социально ориентирован
ные антропологи в начале XX века тем не менее могли
влиять на формирование нового профессионального са
нитарного дискурса имперского общества, воспитывая
врачей-гигиенистов, чувствительных к социальному язы
ку этничности и осознающих специфику «политики насе
ления» в ситуации имперского многообразия.
1 Дриль Дм. О рганизация для упорядочения условий общественной жизни
/ / Русские ведомости. 1904. № 267. С. 4—5. Подробнее о Дриле см. в гла
ве, посвященной криминальной антропологии.

352

Глава 8

В этой связи крайне показательна преподавательская
карьера Дмитрия П етровича Никольского (1855—1918),
одного из наиболее известных российских гигиенистовобщественников и антрополога, чьи заслуги Антрополо
гический отдел в Москве отметил специальной наградой.
Никольский, в отличие от Пантюхова, был человеком
социалистических убеждений, скорее общественником,
нежели государственником, и тем не менее их видение
имперского социального тела имело много общего.
Подобно Сикорскому, Д.Н. Никольский тоже начинал
как «типичный разночинец»: родился в Перми в семье
свящ енника; обучался в Далматовском духовном учи
лище, потом —в Пермской Духовной семинарии, отку
да прямиком поступил в П етербургский университет
(1875 год) на естественно-математический факультет. В
1876 года он перешел в Императорскую Медико-хирурги
ческую академию, окончил ее в 1880 году, а в феврале
1881 году получил звание уездного врача. С июля 1881 по
декабрь 1882 года Никольский служил земским врачом в
Екатеринбургском земстве Пермской губернии. Там впер
вые реализовались полученные им в Военно-медицин
ской академии навыки антропологической работы , а
также интерес к гигиене и санитарии. В дальнейшем Ни
кольский работал врачом на Кыштымских горных заво
дах, а потом —в Петербургской Невской частной фабрич
ной больнице (1888 —апрель 1909 года). В 1897 году он
стал доктором медицины. С 1909 года его санитарная
карьера пошла в гору: он стал старшим врачом санкт-пе
тербургских городских железных дорог и временным са
нитарным врачом при Санитарном бюро Городской сани
тарной комиссии.
Все это время Никольский занимался исследователь
ской работой, публикуя как статьи по антропологии
российских инородцев (основная специализация петер
бургской антропологии), гак и работы но санитарии и ги
гиене, прежде всего производственной и «народной». В
результате сформировался синтетический научный дис
курс «санитарной» антропологии инородцев и антропо

Биология имперского общественного организма

353

логических гигиенических исследований. Никольский,
как носитель и пропагандист этого дискурса, был антро
пологом и социальным гигиенистом в одном лице. Он
одновременно состоял действительным членом целого
ряда антропологических и медицинских обществ (Ураль
ского медицинского общества и Уральского общества
любителей естествознания в Екатеринбурге, Общества
врачей г. Вятки, Общества естествознания при Казанс
ком университете, ИОЛЕАЭ, Антропологического обще
ства при Петербургском университете, Императорского
Русского географического общества, Русского общества
охранения народного здравия, наконец, он был товари
щем председателя А нтропологического общества при
Военно-медицинской академии) и главное —преподавал
синетические но содержанию и методологии курсы. С
1897 года Никольский читал профессиональную гигиену
в Горном институте им ператрицы Екатерины И, с
1902 года стал преподавать тот же предмет в Технологи
ческом институте, а с 1904 года — в Политехническом
институте Петербурга. Именно там по его инициативе в
1904 году впервые прошли столь широко обсуждавшиеся
в России половые переписи студенчества, повторенные
затем в 1910 году. Составленная Никольским анкета по
служила образцом для аналогичного анкетирования сту
дентов многих российских высших учебных заведений1.
В 1914 году Никольский получил место приват-доцента
Петербургского женского медицинского института по
кафедре гигиены. Н а конкурс он представил около 170
своих работ, которые специальная комиссия разбила на
ряд тематических групп2. К первой группе она отнесла
работы по земско-фабричной медицине и санитарии; от
дельно рассматривались также работы по общественной
медицине, гигиене и медицинской статистике; работы по
1Подробнее см.: О службе приват-доцента Д.П. Никольскою / / ЦГИАСПб.
Ф. 436. Д. 14480. On. 1. Т. £. 1913 г. 22 л„ здесь Л. 9-11 об.
“ Доклад Комиссии по разбору трудов д-ра Мед. Д.П. Никольского, ищуще
го знания приват-доцента Гигиены при С.Петербургском Женском Меди
цинском Институте / / ЦГИА СПб. Ф. 436. Д. 14480. On. 1. Г. 2. Л. 2—8 об.

354

Глава 8

клинической медицине, биографии, некрологи и другие
мелкие заметки. Но наибольшее внимание комиссии вы
звала группа работ по «антропологии и этнографии в свя
зи с санитарными обследованиями инородцев». Анализу
этих работ была посвящена специальная записка профес
сора К. Суслова (6 мелко исписанных от руки листов1), и
открывалась она с пространного разбора диссертации
претендента на доцентуру по гигиене: «Башкиры. Этно
графическое и санитарно-антропологическое исследова
ние» (1899; 378 стр.):
Автор много времени провел среди Башкир сперва в Екатерин
бургском уезде Пермской губ., потом в Оренбургской и Уфим
ской, и начав изучение их только с медико-санитарной сторо
ны и экономической стороны их жизни, потом расширил свои
наблюдения этнографическими, антропологическими и антро
пометрическими исследованиями, пользуясь даже раскопками
древних башкирских кладбищ для краниологических измере
ний. [...] Антропометрическая сторона касается измерений 219
человек, т.е. значительно большего количества субъектов срав
нительно с другими исследователями. [...] Медико-санитарная
сторона жизни Башкир, обычно оставляемая другими в сторо
не, впервые разработана Доктором Никольским. Наконец ан
тропометрические исследования полны и точны2.

Пытаясь показать, почему антропологические работы
Никольского подтверждают его высокую квалификацию
в качестве кандидата на доцентуру по гигиене, рецензент
подчеркивал медико-социальную значимость его антро
пологических выводов. Так, Никольский опроверг пред
ставление о «дегенерации» инородцев, и в частности баш
кир (работа «Вымирают ли Башкиры»), что —заметим от
себя —позволяло потенциально включить их в формиру
1 Обзор работ по антропологии в связи с медициной, представленных Док
тором Никольским к соисканию звания приват-доцента СПб. Ж енского
М едицинского И нститута на каф едре гигиены / / ЦГИА СПб. Ф. 436.
On. 1. Д. 14480. Т. 2. Л. 4 -6 об.
2 Там же. Л. 4.

Биология имперского общественного организма

355

ющийся имперский социум; он собрал уникальную антро
пометрическую информацию о черемисах, дополнив ее
необходимыми данными о характере их питания и сани
тарны х практиках («Этнографическо-Антропологиче
ский очерк восточных Черемис»); предложил ряду науч
ных обществ вы работать программу исследования
вопроса «О спиртных напитках среди наших инородцев»
(оригинальное название работы Никольского) и на ее ос
нове разработать меры против распространения среди
них алкоголя; вопрос о «половой зрелости у женщин» Ни
кольский объявил вопросом общего антропологического
характера и предложил Антропологическому обществу
при Военно-медицинской академии исследовательскую
программу в масштабах России («Программа для собира
ния сведений о половой зрелости женщин») и т.д. В ито
ге рецензент делал следующий вывод:
На основании этих работ, а также обш ирной и плодотворной
деятельности Д-ра Никольского, которую он проявляет в делах
антропологического общества при И мператорской ВоенноМедицинской Академии как товарищ председателя этого обще
ства. естественно прийти к выводу, что Д-р Никольский как
добросовестный исследователь, как старательный работник и
талантливый общественный деятель, вполне правоспособен к
зачислению в число приват-доцентои нашего Института по ка
ф едре гигиены, тем более, что разносторонняя его опытность
в антропологических исследованиях ж изни и условий быта
инородцев позволяет судить и о степени их умственного разви
тия, только высшая степень которого способна к настоящему
восприятию высшей культуры, а с нею и высшей санитарии1.

Иными словами, санитарный дискурс применительно к
инородцам выступал как некий культурный фильтр, по
зволявший отбирать для имперского социального орга
1 Обзор работ по антропологии в связи с медициной, представленных Док
тором Никольским к соисканию звания приват-доцента СПб. Ж енского
М едицинского И нститута на кафедре гигиены / ' / ЦГИА СПб. Ф. 436.
On. 1. Д. 14480. Т. 2. Л. 6 об.

356

Глава 8

низма, формируемого на основе не изучавшегося как от
дельная этническая группа русского населения, «здоро
вых», развиты х инородцев, либо полезные формы их
социального быта. При этом задача [научной] обществен
ности — но не государства, к идеологии которого Ни
кольский находился в оппозиции, —виделась в изучении
инородцев с «санитарной стороны», в выявлении их по
лезных и аномальных биологических характеристик, в
защите от пагубного воздействия таких «язв» цивилиза
ции, как алкоголизм, последствия индустриализации и
урбанизации, половой распущенности и т.д. В этом смыс
ле инородцы были для Никольского такими же потенци
альными жертвами цивилизации, как и другие субъекты
его санитарного дискурса —рабочие и женщины, а также
люди с сексуальными «отклонениями». Правильные, ос
нованные на знании меры, учитывающие биологические
предпосылки всех перечисленных групп к «нормально
му» развитию, должны были гарантировать включение
всех их в единый здоровый социум. Как писал один из
пропагандистов подобного взгляда, также разделявший
социалистические убеждения популяризатор социальной
антропологии Людвик Крживицкий,
что ж е касается до антропологических факторов, то мы при
шли к заключению, что они играют роль то лучших, то худших
социологических «проводников», т.е. задерживают или ускоря
ют проведение в жизнь той или другой общественной формы,
называемой материальными условиями. [...] Мы не хотим про
рочествовать, однако мы можем высказать надежду, что при
известном общ ественном стр ое, когда воля человека со
знательно будет регулировать производство, а производи
тельность труда и господство над природой увеличат общее
благосостояние и просвещение, сознательное решение антро
пологических вопросов (т.е. антропотехиика в самом широком
значении этого слова), по всей вероятности, окажется возмож
ным. [...] Такое общество, устраняя экономические и классо
вые влияния и ставя всех своих членов в одинаковые условия,
будет в состоянии, при содействии специальной антропологи

Биология имперского общественного организма

351

ческой статистики, точно обозначить роль самых разнообраз
ных антропологических факторов, которые в настоящее вре
мя являются лишь в связи с другими и затрудняют научный
анализ1.

Таким образом, единый имперский социум мог возник
нуть только в будущем, при ином политическом строе, где
антропология будет «руководительницей общественной
жизни, основой общественной гигиены»2. Крживицкий
допускал, что общество будущего будет контролировать
размножение своих членов, запрещать «вредные» межрасовые браки и сознательно формировать нового челове
ка и здоровый социальный организм3. Его работы подвер
гались разгромным рецензиям в РАЖ \ но сама идея о
необходимости и даже общественно-исторической неиз
бежности формирования в империи единого рациональ
но организованного социума, сконструированного на
основе антропологических данных и санитарной статис
тики, постепенно завоевывала адептов среди так или
иначе знакомых с антропологическим дискурсом профес
сионалов. Этот социум должен был сменить стихийный
хаос имперского многообразия и стать альтернативой
мононациональной социальной организации.

1 Крживицкий Л. Антропология / Перевод с польского С.Д. РомановскогоРоманько под ред. Р.И. Сементковского. СПб., 1896. 350 с., здесь с. 313, 341.
См. также: Крживицкий Л. Физическая антропология / Перевод с польско
го (при содействии автора) С.Д. Романысо-Романовского. Серия «Образо
вательная библиотека». № 6. СПб., 1900; КрживицкийЛюдвик. Психические
расы. Опыт психологии народов / Перевод с польского Р.В. Крживицкой
под ред. автора. СПб., 1902. 224 с.
2 Крживицкий Л. Антропология. С. 342.
Евгенические по своему характеру взгляды особенно последовательно раз
вернуты Крживицким в работе «Психические расы».
1 См., например: Ивановский Ал. Рецензия: Л. Крживицкий. Физическая ан
тропология / / РАЖ. 1900. № 4. Кн. IV. С. 95-99.

Глава 9
«ДЕГЕНЕРАТИВНЫЙ ТИП» ПО-РУССКИ:
КРИМИНАЛЬНАЯ АНТРОПОЛОГИЯ
ИМПЕРСКОГО СОЦИУМА

Итак, специф ика «общественного тела» Российской
империи, которое был призван контролировать и кор
ректировать медико-санитарный дискурс, обусловливала
то, что проблема гармонизации этноконфессиональных
различий оказывалась едва ли не более важной, чем зада
чи межклассовой и межсословной перегруппировки. Ли
деры московской либеральной антропологии предпочли
дистанцироваться от проблемы практического синтеза
столь ценного для них имперского многообразия. Утвер
див его как научный и политический факт, они опасались
дальнейшей политизации своей самой «современной и
объективной» науки, которая легко становилась орудием
в руках крайних националистов и радикальных соци
альных модернизаторов. Да и объективно идеологичес
кие основания и исследовательские методы либеральной
антропологии имперского многообразия просто не по
зволяли вырабатывать критерии универсальной обще
ственной нормы в империи. Чтобы оценить сложность
этой задачи, представим, что британское образованное
общество рубежа веков, социальные (сексуальные, влас
тные) коды которого осмыслены историограф ией как
базовые коды «модерности», вырабатывает собственную
социальную норму посредством «метисации» с колони
альным «Другим»?! П риблизительно так выглядела бы
задача московских антропологов на практическим уров
не, где требовалось применение биологического языка к

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

359

социальной политике, направленной на синтез имперско
го многообразия в единый, рационально управляемый и
контролируемый, общественный организм. Московский
антропологический дискурс сопротивлялся моделям со
циальной инженерии, основанным на биологизации об
раза колониальных «Других» как низшей расы или внут
ренних «иных» как дегенеративных типов1. Но какими
альтернативными ресурсами «социальной политики» он
располагал?
Анализ российского биомедицинского языка социаль
ной девиации впервые в историограф ии предприняла
Лора Энгельштейн. Изучение сексуальности как полити
ческого концепта в позднеимиерской России убедило ее
в том, что российские профессионалы-эксперты —преж
де всего медики и юристы —сопротивлялись биологичес
ким, органицистским трактовкам социальной «девиа
ции», столь распространенным в буржуазных обществах
«Запада»2:
В буржуазных обществах мужчины —представители доминиру
ющего класса утверждали свое место на гражданской арене,
определяя тех, кого следует исключить (женщин; низшие клас
сы), представляя этих исключенных в биологических катего
риях. [...] Этого не происходило в России, где социально оза
боченные и общественно активные профессионалы-мужчины
[...] вплоть до 1905 года сами были отрезаны от активного уча
стия в делах нации. Поэтому в России те, кто стремились к
политическому влиянию, предпочитали использовать социаль
но маргинализированные группы не для утверждения власти,
которой у них не было, а как воплощение их собственного бес
правного положения3.

Однако активное, очень разнообразное и вполне осоз
нанное использование российскими профессионалами
1Mart Frank. Dangerous Sexualities: Medico-Moral Politics ш England since 1830.
London, 1987.
г Некий коллективный «Запад» —крайне проблематичный ориенталистский
конструкт, который Энгельштейн использует в своей книге «Ключи счас
тья».
Engelstein Laura. The Keys to Happiness. P. 161.

360

Глава 9

языка физической антропологии —как в политике, так и
в сфере социального и культурного воображения — за
ставляет усомниться в том, насколько объяснение Эн
гельштейн исчерпывает своеобразие российской [буржу
азной] «модерности». М одерность (которой в логике
приведенной цитаты «соответствует» или «не соответ
ствует» российское общество) как категория анализа, повидимому, имеет смысл лишь как самая общая модель,
объединяющая в себе тенденции к рационализации, сис
тематизации, технологизации и саморефлективности ин
дивидуального, общественного и государственного бы
тия. В каждом из западных «буржуазных обществ» эта
модель воплощалась по-разному, ее универсальность и
нормативность крайне относительны. Российские про
фессионалы-эксперты, причем как мужчины, так и жен
щины, не просто несколько по-иному формулировали для
себя задачу переопределения отношений власти-подчине
ния и новой социальной мобилизации в имперском обще
стве, но в различных ситуациях и контекстах демонстри
ровали взгляды в диапазоне от крайних органицистских
до целиком отрицающих медико-биологические трактов
ки социальных феноменов. Изучение всего разнообразия
вариантов «прикладной антропологии» разрушает телео
логию российской «своеобразной» модерности, которая,
как считает Энгельштейн, при иных структурных обсто
ятельствах могла бы «вырулить» на «нормальные»/нор
мативные рельсы.
Если бы на смену царизму пришел либеральный режим, про
фессионалы , стремивш иеся к этому идеалу, б ез сом нений
внедрили бы такие же нормативные ценности, социальные не
равенства и дисциплинарные ограничения, как те, что дей
ствовали на буржуазном Западе...1

В условиях антилиберального режима одной из немно
гих ниш, где прижился биологический язык социального
1 Engelstein Laura. The Keys to Happiness. C. 422.

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

361

реформизма, была криминальная антропология. «Только
с появлением криминальной антропологии как влиятель
ной школы русские начали воспринимать органицистские объяснительные модели», —утверждает Лора Энгельштейн1. В свете реконструированных на этих страницах
дискуссий об имперском социуме как биологическом
организме подобное утверждение выглядит несколько
односторонне. Современники событий и носители этого
самого социально-биологического дискурса —издатели
начатого в 1904 году журнала «Вестник психологии, кри
минальной антропологии и гипнотизма» В.М. Бехтерев и
B.C. Серебренников — отводили криминальной антро
пологии последнее место в хронологии поворота рос
сийской общественности к медико-санитарному стилю
социального мышления, отдавая приоритет психологии
и физической антропологии2. Довольно автономно от
криминально-антропологического дискурса прививался в
России и бертильонаж 3, введенны й как обязательная
практика в 1890 году приказом С.-Петербургского гра
доначальника. Реальная высокая эффективность первого
петербургского антропом етрического бю ро4 способ
ствовала тому, что к 1897 году 12 новых станций от
крылись в Ревеле5, Новгороде, Гродно, Вятке, Вологде,
Витебске, Казани, Ярославле, Одессе, Самарканде, Хаба
1 Engelstein Laura. The Keys to Happiness. P. 133.
2 О т редакции / / Вестник психологии, криминальной антропологии и гип
нотизма. 1904. Вып. 1. С. I—II.
3Антропометрическая система регистрации преступников, названная так по
имени ее создателя доктора Альфонса Бертильона. Россия, как и многие
другие страны, впервые ознакомилась с этой системой на III международ
ном пенитенциарном конгрессе в Риме в 1885 году.
4 См. подробнее: Статистические результаты деятельности антропометри
ческого бюро в С.-Петербурге / / Ю ридическая газета. 1892. № 101. Л. 2;
О системе измерений см.: Антропометрическая система установления тож
дественности преступников / / Ю ридическая газета. 1892. № 26. Л. 2—3;
Краткое руководство для антропометрических измерений с целью опре
деления рецидивистов, составленное по системе Бертильона. СПб., 1891.
5 Учредители Ревельской антропометрической станции, в отличие от сво
их коллег в других городах, заявляли не только о практическом, но и на
учном ее назначении как поставщика материала для «расовой антрополо
гии и антропологии криминальной». См.: Дневник Отдела Антропологии
ИОЛЕАЭ. 1893. Вып. II. С. 68.

362

Глава 9

ровске и Владивостоке. В 1900 году антропометрическая
служба была создана в Московской сыскной полиции. К
тому времени начальник Петербургской антропометри
ческой станции, отставной инженер-полковник Николай
Александрович Козлов, совместно с председателем Ан
тропологического общества при Военно-медицинской
академии А.И. Таренецким дополнили бертильоновскую
систему новыми измерениями1. Наконец, в 1907 году цир
кулярным распоряжением Министерства внутренних дел
были приняты единые правила антропом етрической
регистрации для всей России. К 1912 году при сыскных
отделениях в разны х городах империи действовали
102 антропометрические службы, работа которых коор
динировалась Центральным регистрационным бюро при
Д епартаменте полиции2. Бертильонаж превратился в
обычную полицейскую практику, которой пользовались
люди, порой даже не слыхавшие о криминальной антро
пологии как науке и о ее итальянском интеллектуальном
«отце» Ч езаре Ломброзо. П олиция, отлавливавшая на
больших ярмарках проституток, ф отографировала их,
ставя таким образом на своеобразный учет, позволявший
легко опознавать «рецидивисток» на следующей ярмарке.
Антропологическому обществу при Военно-медицинской
академии в 1893 году повезло получить в подарок от ди
ректора Медицинского департамента МВД Л.Ф. Рагозина
такую коллекцию фотоснимков с Нижегородской ярмар
1 См. доклад Н.А. Козлова Антропологическому обществу Военно-медицин
ской академии: Козлов Н.А. Измерение преступников (Антропометричес
кая система установления самоличности преступников и С.-Петербургская
измерительная станция) / / Труды А нтропологического Общества при
Императорской Военно-медицинской академии за 1893. 1894. Т. 1. Вып. 1.
С. 188-199.
2 Подробнее см.: Хазиев Ш.Н. История дактилоскопии в России 1867—1994:
Бертильонаж в России, h ttp://w w w .forensic.ru/sudexpert03.htm l. Khaziev
Sh. N. A B rief History o f F ingerprints in up to 1917 / / F ingerprint W orld
(Liverpool). 1992. Vol. 18. № 67. P. 19—25; Itlem. A Brief History of Fingerprints
in Russia / / 80th A nnual In te rn a tio n a l Association fo r Id en tificatio n
(Edicational Seminar). Costa Mesa, California, USA, July 24—28, 1995. 6 p.; Он
же. Из истории бертильонажа и дактилоскопии в дореволюционной Рос
сии . , Папиллярные узоры: идентификация и определение характерис
тик личности (дактилоскопия и дерматоглифика). М., 2002. С. 204—233.

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

363

ки. Антропологи были в восторге, потому что коллекция
включала «большое число снимков татарок, которых ина
че получить было бы весьма затруднительно»1. Если для
полиции эти снимки были важны как инструмент контро
ля за проституцией, антропологи видели в них материал
для исследований в области физической антропологии
вообще и криминальной антропологии в частности2. Но
даже вне теоретического контекста академической или
криминальной антропологии сами по себе бертильонаж,
стандартизированное фотографирование подозреваемых
и задержанных как обычные полицейские практики ут
верждали в обществе представления о том, что «преступ
ность» может быть измерена и описана в точных антро
пометрических категориях; что все общество может та
ким же образом подлежать учету и быть представлено как
механическая говокупность множества носителей тех или
иных физических признаков.
С другой стороны, «появление криминальной антропо
логии как влиятельной школы» в российском контексте
действительно заслуживает отдельного разговора, по
скольку это был итальянский интеллектуальный импорт,
приживавшийся в России помимо и во многом вопреки
либеральной московской либо университетской петер
бургской антропологии. И тем не менее главная пробле
ма, с которой столкнулись местные адепты Чезаре Ломброзо — помимо характерной критики самого метода с
юридической, медицинской и этической точек зрения, —
была проблема субъекта дегенерации в империи, лока
1 Об этом «подарке» и о регулярном ф отограф ировании проституток на
ведущих российских ярмарках см.: П ротокол заседания Антропологичес
кого общества при Императорской Военно-медицинской академии, 22 но
ября 1893 / / Труды Антропологического Общества при Императорской
Военно-медицинской академии за 1893. 1894. Т. 1. Вып. 1. С. 104.
2 Как заметил на заседании А нтропологического общества при BMA его
член, доктор Д. Никольский, «хотя главная цель этой системы [бертильонажа. —М.М.] и состоит в определении самоличности преступников и ули
чении рецидивистов, но нам кажется, что те данные, которые получают
ся при измерении каждого субъекта, могут служить до некоторой степени
для характеристики с антропологической точки зрения преступника» (Там
же. С. 126).

364

Глава 9

лизации «преступного типа», которого следовало изоли
ровать от здорового имперского социального организма.
Можно сказать, что это был частный случай ключевой
проблемы имперской антропологии, изучавшей одновре
менно уездный «физический тип»/расу-нацию/империю
как пространство родственны х взаимодействующих
типов / колониальные народы. Дегенеративны й тип,
«прирожденный преступник» мог воплощаться в разбой
нике — представителе низших классов или в женщинепроститутке и преступнице, однако в имперском контек
сте семантика этого буквального «перевода» Ломброзо
чрезвы чайно усложнялась. Кто был более опасен для
«буржуазного сексуального порядка», кодировавшего от
ношения власти-подчинения в модерном обществе, —рус
ская [малорусская, белорусская] женщина-преступница
или стереотипная еврейка —содержательница борделя?
Кем был лихой чеченец «абрек» —романтическим героем
или дегенеративным типом, представителем преступной
«расы»? Чем с точки зрен и я биологии отличался его
«бунт» от «дикого и беспощадного» бунта русского мужи
ка? Профессор И. Сикорский объявил дегенеративными
преступными типами русских сектантов, рекомендовав
изолировать их в психиатрических клиниках и специаль
ных тю рьмах1, поскольку для русского национального
организма эта группа населения представляла почти та
кую же опасность, как и горячо не любимые им евреи. Си
корский и последователи его антропологии русского
национализма не оказывали никакого «сопротивления
органицистским объяснительным концепциям»2. Напро1 См. его экспертизу по так называемому делу «малеванцев», т.е. последо
вателей К ондрата М алеванного, и оценку личности его самого: Сикор
ский И.А. Психопатическая эпидемия 1892 года в Киевской губернии. Киев,
1893. 46 с. Малеванный был представлен Сикорским как типичный деге
неративный субъект с патологической наследственностью. Более того, не
только Малеванный и его секта, но и все сектантство как таковое он вы
носил за границы психической и антропологической нормы: «нельзя не
сопоставить описанные проявления Малеванщины с теми патологически
ми и нравственными отклонениями, которые замечаются у других русских
сектантов, особенно у хлыстов, скопцов и духоборов» (Там же. С. 17).
2 Engelstein Lama. The Keys to Happiness. P. 132.

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

365

тип, в Киевском университетском психиатрическом об
ществе (создано в 1898 году), где председательствовал Си
корский и где «преступный человек сделался предметом
антропологического и психиатрического исследования»1,
предпочтение отдавалось именно органицистским объяс
нительным концепциям2.
Коллега и единомышленник Сикорского, получивший
профессуру в Юрьевском университете на пике его руси
фикации и вытеснения оттуда немецких профессоров3,
психиатр Владимир Федорович Чиж (1855—1922)4, один
из наиболее последовательных защитников репрессив
ной санитарии русского национального тела, был пропа
гандистом идеи «преступного типа», определяемого по
анатомическим признакам, обусловленным наследствен
ным вырождением5.
На тех же позициях стоял другой известный российс
кий профессорпсихиатр, Павел Иванович Ковалевский
1 Сикорский И.А. О великих успехах и возрастающем значении психиатрии
и неврологии среди науки и в ж изни (речь, п роизн есен ная р торж е
ственном заседании Киевского Психиатрического Общества 15 ноября
1898 года) / / Вопросы нервно-психической медицины и психологии
(ВНПМП). 1899. Т. 4. С. 1-14, здесь С. 8.
1 Подробнее о Киевском психиатрическом обществе и деятельности в нем
Сикорского см.: Менжулин В. Другой Сикорский. С. 250—253.
9 Чиж пришел на смену известному психиатру, немцу, профессору Эмилю
Крепелину, который в 1891 году был вынужден покинуть Дерпт и перей
ти в Гейдельбергский университет.
■'О нем см.: Унаиянц И. Т. Судьба профессора Чижа / / Чиж В.Ф. Психоло
гия властелина, злодея, фанатика. Записки психиатра / Предисл., сост.
Н.Т. Унанянц. М., 2001. С. 3-10.
г‘ «Наиболее доказанными анатомическими признаками преступника следует
считать: сравнительно малую вместимость черепа, очень большие и очень
малые размеры черепа и наибольш ие и наименьш ие циф ры веса мозга,
сравнительно большая величина задней половины горизонтального диа
метра головы, относительно малый лицевой череп; то же самое следует
сказать об относительно часто наблюдавшихся признаках: прогнатизме,
сильно покатом лбе, крайне развитых надбровных дугах, средней затылоч
ной ямке. Почти несомненно, что у преступников по натуре, в особенности
же у убийц, сравнительно часто наблюдаются большие скулы и большая
нижняя челюсть...» (ЧижВ. Криминальная антропология. В исправленном
и дополненном виде. Одесса, 1895. С. 32—33). См. также: ЧижВ. Кучению об
органической преступности / / Архив психиатрии, нейрологии и судебной
психологии. 1893. № 1. С. 137—176; ЧижВ. Обозрение сочинений по крими
нальной антропологии / /Т а м же. 1893. № 3. С. 105—118: Чиж В.Ф. Преступ
ный человек перед судом врачебной науки. Казань, 1894, и др.

366

Глава 9

Русская Библштека,
.TNS сп;

■'ЗА

КРИМИНАЛЬНАЯ

АНТР0П0Л0Г1Я
ПроФ,

В. Н И Ж А . '

•
•

£Ъ

Ц С П Р Л Е Л гШ Н О М Ъ

ДО ПО ЛНЕШ Ю Ш »

•о~о~

ВИД-ьТ4'”'

tl
£

$
ОДЕССА.
T ta , Нсаковиед. уг. Гйванной и Дериб&соажой, с. д., М Ш.
1896.

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

361

(1850—1930)1, —теоретик русского национализма как син
теза «национального чувства» («явление животное, стад
ное, органическое и прирожденное») и «национального
самосознания» («акт мышления, в силу которого данная
личность признает себя частью целого»)2. В 1883 году,
всего на 3 года позже основания Ломброзо и его последо
вателями специального журнала итальянской школы
уголовного права, «Archivio di psichiatria, antropologia
criminale e scienze penale», Ковалевский стал редактиро
вать «Архив психиатрии, нейрологии и судебной психо
патологии», посвященный вопросам «ненормальностей в
нервной жизни человека, болезней, преступлений, усло
вий их развития и средств к их искоренению . Это в
общем наша программа»3. «Архив» пропагандировал кри
минальную антропологию в духе Л омброзо, а сам Ко
валевский публиковал «экспериментальные» работы в об
ласти уголовной психологии, выделяя — «по русской
литературе» — не просто наследственные преступные
типы, а наследственные преступные народы среди «ино
родцев» империи. Глубокий, живой, всегда эмоциональ
но окрашенный антисемитизм Ковалевского4 сублимиро
вался в рассуждения о криминальном еврейском типе.
1С 1877 года —доцент, а затем профессор (1884) кафедры психиатрии Харь
ковского университета. Ректор Варшавского университета (1894). С 1903
по 1906 год —заведующий кафедрой психиатрии Казанского университе
та. Накануне революции в течение двух лет читал курс судебной психоло
гии на юридическом факультете Петроградского университета. Был стар
шиной Русского национального клуба и членом совета Всероссийского
национального союза.
2 Ковалевский П.И. Психология Русской нации. СПб., 1915. 60 с.
■'Ковалевский П.С. О т редакции //А р х и в психиатрии, нейрологии и судеб
ной психопатологии. 1883. № 1. С. I—IV, здесь с. III. Кроме этого, он вы
пускал «Журнал медицины и гигиены», «Русский медицинский вестник»,
«Вестник идиотии и эпилепсии», «Вестник душевных болезней»
1Ср. неожиданно эмоциональный и «мелкий» на фоне абстрактных психо
логических и философских заключений пассаж из «Психологии Русской
нации»: «Недавно в еврейском “Рассвете” было напечатано: “Дети в еврей
ской школе должны изучать и Русский язык. Н о дети в еврейской школе
отнюдь не должны изучать арифметику, географию и пр. на Русском язы
ке. Языком образования, языком культуры должен стать еврейский. Рус
ский язык должен изучаться постольку, поскольку он практически нужен
в житейском обиходе. П ри перемене системы остается тот выигрыш, что

368

Глава 9

По наклонности к грабежу, к подделке ассигнаций, к контра*
банде чувствуется в этом племени тоже присутствие хищничес
кой наклонности, хотя бы в более широких и утонченных раз
мерах1, —

писал этот серьезны й психиатр и уважаемый государ*
ственный и общественный деятель. Коллективных «та
тар» он обвинял в родовой жестокости, поскольку для
татарского «преступного типа» были характерны убий
ства, грабежи и вообще предрасположенность к наси
лию2. Ковалевский популяризировал представления о
наследственной дегенерации, передаваемой в роду из
поколения в поколение, формируя у массовой публики
представления о необходимости социальной политики,
защищающей национальный организм, а также о полез
ности самозащиты от «дегенерации»8. Это было услови
ем сохранения нации в будущем, когда, как писал Кова
левский, «люди будут истреблять друг друга миллионами
из-за одной или двух сотых разницы в черепном показа
теле»4.
хоть этот ‘прикладной’ язык дети будут знать как следует. О ни не сумеют
декламировать: ‘Птичка Божия не знает’. Н о они сумеют написать: ‘Г. Ива
нову. М илостивый государь! П ричитается с вас за пару брюк 8 рублей,
каковые доверяю получить подателю. С почтением п ортной такой-то’.
Скромно полагаю, что это важнее”.
Не подлежит никакому сомнению, что эта выходка евреев —дерзость. Если
бы эта дерзость была проявлена поляком, финляндцем и проч., то это была
бы дерзость нации, об отношении к которой нужно было подумать, ибо
сдвинуть нацию с ее территории не так легко. Н о в данном случае была
дерзкая выходка со стороны неполноправной нации, живущей в стране на
положении иностранца, а потому в будущем ей нужно подумать, что подоб
ные дерзости не всегда могут быть безнаказанными. Если до поры до вре
мени к подобным неприличным выходкам державная нация относится с
спокойным презрением, то в будущем она может попросить этих иностран
цев оставить страну, на пребывание в которой они не имеют права» (Ко
валевский П.И. Психология Русской нации. СПб., 1915. С. 8).
1 Ковалевский П.И. Психология преступника по русской литературе о катор
ге. СПб., 1900. С. 103.
2 Там же. С. 110.
3 См., например: Ковалевский П.И. Руководство к правильному уходу за душев
ными больными — для родственников и окружающих. Х арьков, 1880.
С. 103-104, и др.
4 Ковалевский П.И. Психология Русской нации. С. 33.

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

369

Ломброзо привлекал тех медиков, естественников, юри
стов и просто представителей российской образованной
общественности, кто считал нормой коллективный здо
ровый русский тип, социально далеко не всегда четко
обозначенный и как собирательный образ вполне «андро
гинный», т.е. включающий как мужчин, так и женщин.
Принципиальным в данном случае был не пол, символи
чески фиксировавший активную или пассивную позицию
субъекта как носителя политической власти и социально
го престижа, и не социальное происхождение, которое
переосмысливалось в свете новых актуальных задач, а
расовое происхождение на данной конкретной террито
рии и основанное на нем право на политическую власть
на этой территории. Не случайно в дискурсах норматив
ности прилагательное «коренной» играло столь важную
роль. Под относительную норму подпадали опреде
ленные категории инородцев, сохранявшие свою нацио
нальность (язык и традиции) «в доме», но публично суще
ствовавшие как русские, т.е. отдававшие себя «на пользу
державной нации, ведущей государство»1. На противопо
ложном полюсе аномалия была представлена некоренны
ми инородцами —расово дегенеративными, лишенными
подпитки от родовой земли и прав на национальную тер
риторию. По этой схеме в начале века писались не толь
ко популярные очерки и полемические статьи, но и науч
ные исследования2, даже в форме диссертаций. Автор
одной из них — «Опыт медико-статистической разработ
ки уголовно-судебного материала (По данным Могилевс
кого Окружного Суда)» — врач Александр Васильевич
1 Ковалевский П.И. Психология Русской нации. 1915. С 13. См. также: Кова
левский П.И. Основы русского национализма. СПб., 1912. 65 с.; Он же. Рус
ский национализм и национальное воспитание. СПб., 1912. 395 с., и др, В
этом же ряду см. капитальную работу в 370 страниц: Ковалевский П.И. Вы
рождение и возрождение. Преступник и борьба с преступностью. 2-е изд.
СПб., 1903; Он же. Вырождение и возрождение. Социально-психологичес
кий очерк. СПб., 1899; Он же. Судебная психопатология. Психология пре
ступника. 3-е изд. СПб., 1901.
- См., например: Клоссовский А. Сравнительная преступность среди эстов и
латышей Лифляндской губернии. (Из «Записок Новороссийского Обще
ства Естествоиспытателей». Т. XXVII). Одесса, 1905. 14 с.

370

Глава 9

Масленников, «православный уроженец» города Гомеля,
выпускник Харьковского университета, дослужившийся
до должности помощника директора центральной фельд
шерской школы в Могилеве1, делил уголовную статистику
по принадлежности «коренному населению», т.е. белору
сам, и «пришлому населению» —евреям, великорусам-ста*
рообрядцам и цыганам2. Это в общем вполне традицион
ное деление населения западного приграничья империи,
переосмысленное применительно к «медико-статистиче
скому» изучению криминальности, деиндивидуализировало ломброзианские модели, выдвигая в качестве субъек
та не отдельного человека —носителя некоего физиоло
гического криминального «типа», а группу населения,
каждый член которой нес черты «типа». Эта группа мыс
лилась как «раса», которой присущи имманентные врож
денные характеристики. Таким образом дискурс нормаль
ности и дегенерации окрашивался в национальные/расовые тона, привязывался к территории и превращался в
символический язык переопределения властных отно
шений между национальными группами на этой терри
тории. Подобная интерпретация Ломброзо, даже если
внешне она подавалась как буквальное применение его
метода, была еретической, поскольку сам Ломброзо
объявлял расой или особой кастой только совокупных
преступников, патологические типы, но никак не этни
ческие группы3.
Ю ристы —выходцы из «некоренных» народов империи
оказывались особо чувствительными к подобной адапта
ции криминальной антропологии к российскому импер
скому контексту. Известный адвокат, присяжный пове1 См. его Curricullum Vitae, приложенную к диссертации: Опыт медико-статистической разработки уголовно-судебного материала (По данным Моги
левского Окружного Суда): Диссертация на степень доктора медицины
[Серия докторских диссертаций, допущенных к защите в Императорской
Военно-Медицинской Академии в 1903—1904 учебном году. № 36]. СПб.,
1904. 151 с.
2 Масленников А.В. Опыт медико-статистической разработки уголовно-судебного материала. С. 6—7.
3 Lombrozo С. L’uom o dclinquente. V. 1—3. 5 ed. Torino, 1896—97. Русский пе
ревод: Ломброзо Ч. Новейшие успехи науки о преступнике. СПб., 1892.

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

371

рснный петербургской судебной палаты, коренной киев
лянин Арнольд Давыдович Марголин (1877—1956), вы
ступая в Киеве 14 декабря 1909 года с лекцией памяти
Ломброзо, настаивал на возвращении к адекватному по
ниманию итальянского автора, согласно которому
физическое устройство человека (курсив мой. — М.М.) имеет
большое значение как один из составных факторов, одно из
слагаемых, в числе условий, вызывающих совершение преступ
ления1.

П ризывая вернуться к индивидуальному измерению
криминальной антропологии, Марголин в то же время
предостерегал от буквального следования рецептам Лом
брозо в судопроизводстве и определении наказаний. Он
категорически отвергал принцип «высшая раса всегда
теснит и истребляет низшую»2, что в контексте национагизации и расоизации коллективного субъекта крими
нальной антропологии могло вести к обоснованию рус
ского государственного насилия над «дегенеративными»
инородцами или «некоренными» группами в империи.
Марголин видел задачу криминальной антропологии не
только в изучении криминального субъекта, но и субъек
та власти, который выносит наказание от лица «нормы»:
Мне приходилось уже неоднократно высказывать, что пора
уголовной статистике, антропологии и социологии расширить
область исследований и заняться изучением оснований наказа
ния при помощи тех же приемов и методов, которые применя
лись и применяются при изучении оснований п р е с т у п л е
н и я . [...] Изучать судей столько же необходимо, как изучать
преступников. Лишь тогда выяснится настоящая природа на
казания3.
1 Марголин А.Д. Роль и значение Ломброзо в эволюции понятий о преступ
лении и наказании. Киев, 1910. 20 с., здесь с. 6.
" Там же. С. 19.
' Там же. С. 20. Марголин активно интересовался криминальной антропо
логией. В его архиве отложились конспекты работ теоретиков криминаль-

312

Глава 9

Видимо, все же российская специфика адаптации кри
минальной антропологии состояла не в отрицании органицистских аргументов в пользу социальных. Последова
тели Ломброзо во всех странах в той или иной степени
допускали влияние социальных факторов, которые спо
собствовали дегенерации и делали преступление (или
лечение/исправление) возможным1. Скорее, в российс
ком контексте возникало особое напряжение между дву
мя полюсами —нормой и аномалией, и оно было связано
не только и не столько с отлученностью профессиональ
ного слоя от политической власти и неприятием государ
ства как источника насилия2, сколько с множественнос
но-антропологического подхода (напр., рукопись А.Д. Марголина «Отно
сительно доклада Ж . Ж олли о причинах преступности малолетних» ЦГИА
Украины. Ф. 1220 [Марголин Арнольд Давыдович]. On. 1. Д. 2), а в личной
библиотеке имелись книги Ломброзо и его последователей (Алфавитный
указатель библиотеки Марголина А.Д. 1909) / / Там же. Д. 22. 28 л.
1 Так, один из ведущих психиатров криминально-антропологической шко
лы во Франции, Ш арль Фере, писал о том, что общество ответственно как
за реализацию патологической наследственности в преступлении, так и за
(в идеале) компенсацию пострадавш им. Fere Ch. D egeneresence et
ci iminalite. Essai Physiologique. Paris, 1888; Fere Ch. La famille nevropathique.
Theorie teratologique de l'hcredite et de la predisposition m orbides et da la
degen£rescence. Paris, 1894. О французских «социальных» интерпретаци
ях криминально-антропологических аргументов см.: Nye Robert A. Crime,
Madness, and Politics in M odem France: The Medical C oncept o f National
Decline. Princeton, 1984. Ch. 4. Да и сам Ломброзо в своих поздних трудах
гораздо охотнее признавал социологические причины преступности. См.:
Gibson Mary. Biology or Environment? Race and Southern «Deviancy» in the
Writings o f Italian Criminologists, 1880—1920 / / Italy’s «Southern Question».
Orientalism in O ne Country / Ed. by Jan e Schneider. Oxford, 1998. P. Ю З106; Idem. Born to Crime: Cesare Lombroso and the Origins of Biological Crimi
nology. Westport, Conn., 2002. Chap. 3.
2 Л. Энгелынтейн утверждает, что в условиях репрессивного российского
имперского реж има российские медики демонстрировали соверш енно
отличное от своих западных коллег отношение к государству, уклоняясь
от присутствия при смертных казнях и прочих наказаниях, тем самым
противопоставляя свою профессиональную этику этосу (архаического,
иррационально жестокого) государства (Engelstein L. The Keys to Happiness.
P. 129). Однако расхожие представления об особой брутальности россий
ской пенитенциарной системы опровергаются сравнительной статисти
кой, согласно которой по числу смертных приговоров, как и приговоров
к каторжным работам (как в абсолютном, так и относительном выраже
нии) Россия далеко отставала от развитых западных стран. Эта статисти
ка меняется в годы Первой русской революции, но затем вновь возвраща
ется к «норме». См. исключительно интересное новаторское исследование

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

313

тью кандидатов на «аномалию», определяемую через на
цию, расу, территорию, и с такими же национальными,
расовыми проекциями на власть.
Выступая в Санкт-Петербургском юридическом обще
стве, один из самых авторитетных российских юристов
А.Ф. Кони с возмущением цитировал Ломброзо: «Смерт
ная казнь очистила породу и тем облагородила сердца».
Кони отвергал не столько анализ преступного типа, раз
работанный школой криминальной антропологии, сколь
ко объективацию нормы (в данном случае в лице специалиста-медика) и наделение ее представителей неогра
ниченной властью «очищать породу»:
Ныне рекомендуется суд врачей-снециалистов, без гласности,
без защиты, обжалования и права помилования. Суд, рассмат
ривая преступное деяние в сущности как повод для определения
опасности преступника вообще, будет назначать ему срочное
или пожизненное заключение, или же навсегда «устранять» его
из жизни1.

Кони был убежденным сторонником соревновательно
го, идущего по четко прописанным для всех участников
правилам судебного процесса. Подчас его речи в защиту
такой модели правосудия читаю тся как политический
анализ ситуации в государстве, где высший «судья» во
площает политическую норму и принимающую решения
хосударственную власть. Отзываясь на прошедшую в ап
реле 1895 года в Кавказском юридическом обществе дис
куссию о проекте Уложения о наказаниях, отводившем
этого вопроса в сравнительной перспективе: Daly Jogathan W. Crim inal
Punishm ent and Europeanization in Late Imperial Russia / / Jahrbiicher fiir
Geschichte Osteuropas. 2000. Bd. 47. № 3. C. 341—362. Таким образом, срав
нительно редкое участие российских медиков в государственных репрес
сиях объясняется не принципиальными расхождениями в сфере профес
сиональной этики с западными коллегами, а сравнительно низким числом
смертных приговоров в России.
1 КониА.Ф. Антропологическая школа в уголовном праве (14 апреля 1890 г.)
/ / Кони А.Ф. За последние годы. Судебные речи (1888—1896). Юридичес
кие сообщения и заметки. Воспоминания и биографические очерки. При
ложения. СПб., 1898. С. 399—402.

374

Глава 9

судье слишком большую власть ь выборе конкретного
наказания (в диапазоне от 2 месяцев до 15 лет каторжных
работ), Кони доказывал, что
если предоставить такой произвол судье, то он внесет в дело
свои впечатления, свой взгляд, свою культуру, а не взгляд и
намерения законодателя...1

В России нет единого организованного общества, спо
собного контролировать судей, считал Кони, а много от
дельных «обществ» интерпретируют обстоятельства пре
ступления и личность преступника так же субъективно,
исходя из своих «взглядов и культуры», как и представи
тель власти в лице судьи. На медика-криминалиста Кони
переносил то же отношение, поскольку в империи власть
в принципе не репрезентировала «общество», в лучшем
*;лучае — отдельные его национальные, сословные или
профессиональные группы.
Отсутствие «общества» носителей нормы могло воспри
ниматься одновременно как препятствие для внедрения
универсализирующих норму и девиацию ломброзианских
подходов и как предпосылка к их внедрению. Либерал
Максим Ковалевский писал в «Русских ведомостях»:
Представьте себе кавказского горца, обсуждающего те или
другие статьи уголовного кодекса и проникнутого убеждением,
что кровь надо смывать кровью или взамен этого требовать
коров и баранов. [...] Когда окружной суд приговаривает убийцу-черкеса к каторжным работам в Сибири, ближайший род
ственник жертвы спешит последовать за ссыльным, чтобы осу
ществить на нем долг мести. Такие факты не раз упоминаются
судебными протоколами и административной перепиской2.

Ковалевский очерчивал границы того ареала, где воз
можно создание нового имперского общества, постро
1 Кони А.Ф. Власть суда в применении наказания / / З а последние годы. С.
402-403.
2 Ковалевский М Отношение России к окраинам / / Русские ведомости. 1905.
Воскресенье. 9 октября. С. 2—3, здесь с. 2.

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

315

енного на началах законности и гражданского участия.
Из этого общества ответственных граждан, носителей
«нормы», исключались не рабочие и женщины, а населе
ние Кавказа, Средней Азии и всех прочих территорий
распространения естественного права и примитивного
хозяйствования. И хотя кавказские «инородцы», так же
как и «чукчи, камчадалы и якуты», напрямую не описыва
лись им как представители отсталых рас, по существу,
они оказывались на очень низкой ступени эволюционной
лестницы, а их преступления были проявлениями соци
ального (и не только) атавизма. Ссылаясь на опыт США,
Ковалевский рекомендовал для этой категории «инород
цев» полное исключение из политической и обществен
ной жизни и организацию резерваций.
Н а полях статьи Ковалевского были напечатаны ано
нимные комментарии («Прим. Ред.»), которы е как по
стилю, так и по содержанию можно атрибутировать
Д.Н. Анучину —редактору «Русских ведомостей» и одно
временно ученому-эксперту в области имперского много
образия. Примечания выдавали некоторое раздражение
эксперта и релятивизировали нормативный юридичес
кий дискурс Ковалевского. В одном случае «редактор»
замечал, что образованные «инородцы», особенно пред
ставители кавказских народов, якутов или киргизов, уже
доказали, что вполне способны обсуждать вопросы зако
нодательства или отношения между трудом и капиталом.
В другом случае он несколько иронично разбивал выстро
енные Ковалевским ряды отсталых народов империи:
Якутов и камчадалов едва ли можно ставить на одну культурную
ступень с чукчами. Последние лишь слегка затронуты культу
рой (русской и американской), тогда как камчадалы позабыли
свой язык и превратились в русских крестьян, а якуты, стойко
отстаивая свою народность, занимаются, однако, земледелием
и торговлей и выказывают стремление к образованию...1
1 Ковалевский М. Отношение России к окраинам / / Русские ведомости. 1905.
Воскресенье. 9 октября. С. 2.

316

Глава 9

Подход в духе Ломброзо, который в российском контек
сте приводил к расоизации социальных групп и воспри
ятию этнических групп как носителей социальной нормы
или девиации, не был способен учесть гетерог енность
внутри каждого коллективного субъекта криминально
антропологического анализа. Об этом, по сути, и говорил
в примечаниях к чужой статье «редактор» «Русских ведо
мостей», который с высокой долей вероятности атрибу
тируется как ведущий российский антрополог, председа
тель А нтропологического отдела ИОЛЕАЭ Д митрий
Николаевич Анучин.
М осковский антропологический дискурс не отвергал
криминальную антропологию, но относился к ней насто
роженно, отмечая ее несоответствие реальности импер
ского многообразия. Непосредственно Анучин признавал
и важность изучения антропологии преступников, и уме
стность социального пафоса криминальных антрополо
гов, указывающих на внешние причины, способствующие
физическому и духовному «оскудению» населения. Одна
ко он считал физиологические и антропометрические
основания криминальной антропологии шаткими, неубе
дительными с научной точки зрения. И прежде всего это
относилось к конструированию антропологической и
психической «нормы», по отношению к которой опреде
лялась девиация. Критикуя одну из первых солидных рус
скоязычных работ в области криминальной антрополо
гии, Анучин беспощадно разоблачал предлагавшийся ее
автором нормальный тип —антропологически гармонич
но развитый сангвиник. П ри этом Анучин ссылался не
только на отсутствие в научном мире консенсуса по пово
ду учения о темпераментах, но и на европоцентризм кри
минальной антропологии, синтезирующей «норму» из
характеристик европейского человека:
«Антропологическая» школа должна пользоваться данными
действительной антропологии и включать в свой кругозор все
известные разновидности человечества. Данные же антропо
логии доказывают, что как нельзя говорить об одном нормаль

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

377

ном морфологическом типе человека, так нельзя принимать и
один нормальный темперамент. В морфологическом отноше
нии нормальный человек может принадлежать к белой или к
черной расе, иметь шерстистые волоса (так в оригинале. —
М.М .), как негр или готтентот, или прямые и гладкие, как мон
гол или американец; быть высокорослым, как полинезец, пата
гонец, кафр, или малорослым, как негритос, японец, лопарь;
обладать длинным, узким и высоким черепом или коротким и
широким; длинным тонким носом или широким и приплюсну
тым [...] Подобным же образом он может нормально представ
лять сангвинический или меланхолический темперамент...1

Анучин заключал, что обобщать характеристики евро
пейцев «для всего человечества было бы так же стран
ным, как считать только белого человека нормальным, а
в неграх, монголах и других видеть ненормальных, выро
дившихся и оскуделых представителей рода homo»2. Про
блемы нормы и девиации (дегенерации) ставились Ану
чиным и в исторической перспективе: если современное
состояние «преступных типов» есть результат наслед
ственной деградации, если современная жизнь способ
ствует нервному истощению, порокам, алкоголизму и
физическому ослаблению людей, то что считать нормой,
где в истории локализовать тот «золотой век», когда пра
родители нынешних дегенератов были здоровыми физи
чески и морально людьми, а окружающая жизнь благо
творно влияла на человеческую природу? Сознательный
модернизатор, Анучин не принимал критику модерна
«вообще», так же как его огульное противопоставление
«естественной» первобытной жизни. Ссылаясь на мате
риал этнографических исследований, он указывал, что
различные формы истерии, алкоголизма, эпилепсии и
прочих «болезней века модерна» можно и сегодня наблю
1Анучин Д. Изучение психофизических типов. Д.А. Дриль. «Психофизичес
кие типы в их соотношении с преступностью и ее разновидностями». М.
1890 г, / / Вестник Европы. 1890. Т. Ш, Май. Кн. 5. С. 331—843, здесь
с. 337-338.
8 Там же. С. 838.

378

Глава 9

дать в разных частях света у так называемых примитив
ных племен, что с эволюционистской точки зрения дока
зывало их существование в доисторическом прошлом.
Анучинский космос человеческого разнообразия был на
столько больше, настолько глубже и сложнее огородив
шего себя множеством компенсаторных ограничителей
мира криминальной антропологии, что при всей благо
склонности московского профессора к новым научным
парадигмам, к экспансии антропологии в сферу юриспру
денции, его расположения хватало лишь на то, чтобы
надеяться на возможную пользу, которую криминальная
антропология будет приносить в далеком будущем1.
Ученики и коллеги Анучина не могли позволить себе
подобного космического отстранения, поскольку стал
кивались с экспансией криминальной антропологии в
своих практических, полевы х исследованиях. Так,
Н.В. Гильченко, взвеш ивавший «мозги империи» (см.
выше), вынужден был отказаться от включения в совокуп
ную статистику «материала», собранного в результате
взвешивания мозга русских арестантов,
во избежание упрека со стороны тех антропологов, которые
видят в «арестанте» особый тип, с особыми антропологичес
кими чертами, которыми они резко отличаются от основного
населения. Известно, что, по словам этих ученых, подобные
черты, типичные для «арестанта» (преступника), вполне со
впадают с характерными признаками вырождения и что, сле
довательно, «арестант» представляет собою «настоящее откло
нение от нормального человека»2.

Гильченко старательно закавычивал мнения «этих»
антропологов, формально отстраняясь от них. Но в прин
ципиальных для себя моментах он предпочитал избав
ляться от кавы чек и действовать без оглядки на кри
1 Анучип Д. Изучение психофизических типов. Д.А. Дриль. «Психофизиче
ские типы в их соотношении с преступностью и ее разновидностями». М.
1890 г. / / Вестник Европы. 1890. Т. III. Май. Кн. 5. С. 343.
2 Гильченко Н.В. Вес головного мозга и некоторых его частей. С. 107.

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

379

минальную антропологию. Гильченко демонстративно
использовал данные измерений арестантов—«кавказских
туземцев», поскольку преступниками те являются только
«с нашей, русской точки зрения». Для знающих обычаи
Кавказа, продолжал исследователь, совершенно очевид
но, что в тюрьмы за кражи и убийства попадают наиболее
типичные, и даже лучшие, образцовые представители ин
гушей и осетин. В тюрьму их приводит не злая воля, не
дегенеративная психика и наследственность, а свойствен
ные их народам представления о чести и долге.
Эти соображения заставляют меня признать в туземце-арестанте такого же нормального человека, как и в его одноплеменни
ке, находящемся на свободе. Никаких признаков вырождения
не замечалось в первых сравнительно со вторыми. Наоборот,
по физическим и психическим своим качествам туземцы-арестанты представляли цвет племени’.

Гораздо более консервативный по своим политическим
взглядам врач-антрополог Э. В. Эриксон, также обратив
шийся к проблеме криминальности на Кавказе, подобно
Гильченко, жаловался на трудности «анализа кавказских
убийств и разбоев с точки зрения ломброзовской школы
криминальной антропологии»2. Как и Анучин, он опасал
ся неоправданных обобщений, признавая, что как «нор
мально-антропологические», так и патологические осо
бенности ж ителей этого региона империи были еще
плохо изучены. Основываясь на собственных наблюдени
ях, Эриксон делал предположение, что «дегенератов в
психиатрическом и антропологическом смысле» на Кав
казе гораздо больше, чем в Европейской России3, однако
говорить о кавказских народах как о коллективных «пре
ступных типах» он не решался. Более того, для определе
1 Гильченко Н.В. Вес головного мозга и некоторых его частей. С. 108.
2 Эриксон Э.В. Об убийствах и разбоях на Кавказе / / Вестник психологии,
криминальной антропологии и гипнотизма. 1906. Вып. 1. С. 48—74, здесь
с. 73.
3 Там же. С. 65.

380

Глава 9

ния того, что есть девиация, а что — норма, он считал
необходимым знание местной этнографии, традиции,
языков и обычаев. В духе просвещенного колониализма
Эриксон критиковал юридическое образование в импе
рии, которое не дает знаний о мусульманском обществе
и /и л и обычном праве1. Однако для него не подлежало
сомнению, что для каждого народа империи «норма» дол
жна быть своя, так же как у всех должен иметься свой
«преступный тип». В отличие от Гильченко, Эриксон
никогда бы не включил мозги кавказских «арестантов» —
даже признавая их вполне достойными представителями
своих народностей —в общую группировку данных для
вычисления среднего веса «мозга империи».
Что бы ни ограничивало воображение исследователя —
будь то логика антропологии имперского многообразия
или колониализма, —серьезные антропологи (за исклю
чением модерных русских националистов типа профессоров-психиатров Сикорского, Ковалевского или Чижа) не
рисковали применять криминально-антропологические
модели в антропологических исследованиях населения
внутренней России. «Русские», традиционно разбивае
мые ориентированными на московскую антропологию
исследователями на уездные и региональные типы и ве
ликорусскую, малорусскую и белорусскую расовые груп
пы, уже в силу этого дробления должны были демонстри
ровать несколько нормальных и несколько дегенератив
ных типов, что порождало проблемы, сопоставимые с
теми, о которых писал Эриксон применительно к кавказ
ским народам.
И сследователю, не прошедшему профессиональную
социализацию в рамках антропологии имперского мно
гообразия, ломброзианские эксперименты с «русскими»
давались легче. Самым известным примером такого «эк
сперимента» и по сей день остается работа врача Праско
вьи Тарновской (?—1910) «Женщины-убийцы. Антрополо
1 Эриксон Э.В. Об убийствах и разбоях на Кавказе / , Вестник психологии,
криминальной антропологии и гипнотизма. 1906. Вып. 1. С. 71.

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

381

гическое исследование» (1902)1, которая обычно приво
дится как свидетельство оригинального русского вклада в
ломброзианство (наподобие вклада Сабины Ш пильрейн в
«фрейдизм»2). За 13 лет до этого в Париже вышло первое
антропометрическое исследование Тарновской, прове
денное на проститутках и воровках3. Язык социального
реф орм изм а (требования излечить такие социальные
«язвы«-предпосылки криминализации, как бедность, ал
коголизм и т.д.) и вера в способность окружающих об
стоятельств влиять на генофонд человека в этой ранней
работе Тарновской были вы ражены гораздо сильнее4,
нежели в исследовании, написанном после 13-летнего ув
лечения криминальной антропологией. В «Женщинахубийцах» Тарновская отдавала должное социальным
обстоятельствам, способствующим дегенерации и реали
зации преступной потенции, но главным для нее остава
лось признание факта существования
анатомических, физиологических и психических особеннос
тей у большинства преступников при сравнении их с людьми
непреступными той же расы и среды5.

Тарновская придерживалась сбалансированной пози
ции, согласно которой преступление не было результа
том исключительно социальных факторов либо только
1 Тарновская П.Н. Женщины-убийцы. Антропологическое исследование с
163 рисунками и 8 антропометрическими таблицами. СПб., 1902. 498 с.
2 Об этом одним из первых написал RiceJames L. Dostoevsky and the Healing
Art. Ardis, 1985. P. 217.
3 Tamowsky Pauline. Etude anthropom etrique sur les prostituees et les voleuses.
Paris, 1889. По-русски см.: Тарновская П.Н. Антропометрические исследо
вания проституток, воровок и здоровых крестьянок —полевых работниц
(заседание 21 ноября 1887 г.) / / Протоколы заседаний общества психи
атров в С.-Петербурге за 1887 год. СПб., 1888; Тарновская П.Н. Воровки
(антропологическое исследование) / / Журнал русского общества охра
нения народного здравия. 1891. № 6 /7 ; Она же. Новые работы по крими
нальной антропологии. СПб., 1892. Тарновская подробно исследовала
100 воровок и 100 «нормальных» безграмотны х крестьянок, дополнив
«нормальную» выборку данными о 50 образованных крестьянках.
4 Н а этом аспекте подробно останавливается Л. Энгельштейн: Engelstein
Lama. The Keys to Happiness. P.138—139.
5 Тарновская П.Н. Женщины-убийцы. С. 485.

382

Глава 9

Д ЕТРО ДОЛОГИЧЕСКОЕ Щ С И Д Д
Jf.

ЖЕНЩИНЫ-УБ1ЙЦЫ.
It Р А ЧЛ

IL JL Тармтскт.

Съ 163 рисунками

и
8 антропометрическими таблицами

sC. -fJETЕ13БУ Р[ГЬ,
Г'.-'О

t/jtx sin теш сл Злч&п',

А;;:

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

383

«выражением прирожденных свойств организма». Взаи
мосвязь этих ф акторов в этиологии преступления она
объясняла по аналогии с классификацией населения в
науках о человеческом разнообразии: подобные класси
фикации не могли основываться только на лингвистичес
ком критерии или только на учете цвета кож и1. Таким
образом, в логике Тарновской антропология преступно
го типа как часть физической антропологии, изучающей
расу, была тем базисом, на который затем надстраивались
данные о культурном —этническом —уровне существова
ния человеческих коллективов. При таком подходе слож
но говорить о коррекции классического ломброзианства
в пользу более социально ориентированного подхода2.
Скорее, речь может идти об обоснованном и взвешенном
включении органицистских моделей объяснения соци
альной девиации в основание любых схем анализа соци
альной действительности3.
В отличие от многих последователей Ломброзо во мно
гих странах4, Тарновскую изначально очень волновала
1 Тарновская П.Н. Женщины-убийцы. С. 1.
2 Чтобы оценить место «социальных» объяснений в ее модели, достаточно
посмотреть не только на совершенно позитивистский антропометричес
кий метод самого исследования, но и на основные выводы. См., напр.,
«...преступницы представляют действительно как бы своеобразный подвиг,
данного типа известной расы, вернее, дистрофический продукт, дефект
ный плод ослабленной или измененной жизненной энергии их восходяще
го поколения... У данной группы людей отклонения в развитии главным
образом наследственные и прирожденные, а не приобретенные...» (Там же. С.
456).
3 Тарновская отвергала «тип прирожденного преступника» Ломброзо, если
под ним понималось буквальное восприятие антропологического «вырож
дения» как преступления. В то же время она считала «прирожденные осо
бенности» совершенно определенным признаком предрасположенности
к преступлению, а потому объявляла их изучение «основным условием к
изучению генеза преступления». «В этом смысле понимаемый тип Ломб
розо должен существовать», —заявляла она (Там же. С. III и др.).
4 Включая Россию, где как адепты, так и противники криминальной антро
пологии порой копировали классические модели Ломброзо, игнорируя
национальность преступника. Так, доктор Гредингер, автор антропологи
ческого исследования преступников, содержавшихся в тюрьме Риги, объе
динил в одну группу (300 «преступников») латышей, эстонцев, русских,
поляков, литовцев, немцев, евреев и армян. Указывая национальность ис
следуемых, он тем не менее не считал необходимым национальную или
расовую унификацию своей выборки. См.: Д-р Гредингер. Опыт антропологи-

384

Глава 9

проблема «однородности материала в смысле расы »1,
поскольку преступные типы для нее априори обладали
национальным измерением. Тарновская четко понимала,
что «русский криминальный тип» —это конструкт, кото
рый будет прочитываться совершенно по-разному ее ита
льянскими коллегами и ее российскими читателями. Кем
были расовые «русские» в Российской империи, как они
отделялись от расово нерусских и смешанных типов?
Стремясь к научной объективности, Тарновская вынуясдена была исключить,
как бы интересны они ни были, все те случаи, где, при ближай
шем ознакомлении, один и з родителей оказывался не ко
ренным русским по рождению. Таким образом, приходилось
откинуть всех осужденных, один из родителей которых был
урож енцем Ф инляндии, Балтийских губерний, Западного
Края, равно как и Кавказа, или происходил от казанских или
крымских татар, или иных инородцев. Мы исключили также
всех женшин. заведомо имевших в своем восходящем поколе
нии евреев и армян, строго исключая из своих наблюдений
примеси посторонней крови, обусловливающие скрещения
рас, — в остальном я не выделяла субъектов для своих наблю
дений, а брала подряд всех представлявшихся мне женщинубийц средн их русских губерний, русских по происхож де
нию...2

Так же Тарновская отбирала контрольную группу «нор
мальных» женщин-крестьянок. Настаивая на «единстве
расы» и этнографическом единстве изучаемой социаль
ной группы, Тарновская создавала себе невероятны е
сложности, поскольку при таких ограничителях отобрать
статистически значимый материал в более-менее корот
кий срок было почти нереально, да и каждый дотошный
«антрополог» мог оспорить расовую чистоту выборки.
чеекого исследования преступников, содержащихся в тюрьмах г. Риги / /
Вестник О бщественной Гигиены, Судебной и П рактической медицины
/ / 1891. Т. IX. Февраль. С. 13-28.
1 Тарновская П.Н. Женщины-убийцы. С. 1.
» Там же. С. 2.

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

385

Так, Тарновская не считала «коренными русскими» жен
щин, у которых один из родителей был выходцем из За
падного края, но при этом она не указывала, подпадали ли
под это ограничение белорусы (или белорусы-католики)
либо только литовцы, поляки и евреи (которые перечис
ляю тся особо). А нтропологи, выделявш ие отдельные
расовые типы в среде малороссов, не говоря уже о наци
онально мыслящей интеллигенции, могли возразить про
тив включения населения Украины в подборку «русских»
по расе. Подобно всем прочим российским физическим
антропологам, Тарновская сталкивалась с проблемой
несовпадения языка расового анализа, принятой в импе
рии стратиф икации населения и современного язы ка
национализма. Настаивая на расовой чистоте своей вы
борки, она поясняла, что ее русские женщины-убийцы —
коренны е жительницы Великорусских губерний, в чьих
родословных не обнаруживается примесей «прочих наци
ональностей. (курсив мой. — М.М.)»1.
Тарновская сама критиковала коллег за нечеткость язы
ка и расовую/национальную смешанность социально од
нородного материала Так, ее критике подвергся профес
сор Московского университета Д.Н. Зернов (1843—1917),
который, стремясь опровергнуть ломброзианский посту
лат о дегенеративности «преступного мозга», предпринял
сравнительное изучение борозд и извилин мозга преступ
ных и «нормальных» людей2:
Возможно ли, например, делать какие бы то ни было сравне
ния и заключения относительно занимающего нас материала,
после самого добросовестного изучения 18 черепов преступни
ков, которые, по словам исследователя: «по национальности
были неодинаковы; большинство русские, но имеются также и
уроженцы Польши и Кавказа». Спрашивается: какие русские
составляли сказанное большинство? К какой расе принадлежа
1 Тарновская П.Н. Женщины-убийцы. С. 2.
8 Зернов Д. Критический очерк анатомичесюж оснований криминальной
теории Ломброэо [Речь, произнесенная в Татьянин день (189В) на акте в
Московском университете]. М., 1896.

386

Глава 9

ли эти уроженцы Польши и Кавказа: поляки, литвины, татары,
армяне, грузины??...1

Удивительно, что при такой чувствительности к расо
вой однородности субъекта криминальной антрополо
гии выводы Тарновской были абсолютно универсальны
ми, вне- и наднациональными, приложимыми в равной
мере к русским и нерусским, отечественным и иностран
ным «криминальным типам». Оправдание добровольно
наложенных на себя ограничений при подборе матери
ала Тарновская вынуждена была находить не в требова
ниях метода, а во внешней по отношению к методу ло
гике. Она, так же как и Марголин и Кони, не признава
ла нормативность суда в России, критикуя, правда, не
столько «судью» как субъекта социальной нормы и ис
точника политической власти в этом многонациональ
ном и социально несправедливо организованном сооб
ществе, сколько универсалистские принципы римского
права, на котором основывался классический юридичес
кий подход, применявшийся в империи. Метод крими
нальной антропологии противопоставлялся дискурсу
римского права как чувствительный к индивидуальным
обстоятельствам преступления, но, коль скоро этот ме
тод был обращен на этнически и расово гомогенный
коллектив, речь шла о «чувствительности» к националь
ным представлениям о правосудии и наказании («народ
ное наименование преступников “несчастненьким и”
вполне справедливо...» и т.п.2). Лора Энгельштейн, отме
тивш ая эту черту дискурса Тарновской, справедливо
интерпретирует его как своего рода либеральное народ
ничество, как проявление представлений об особом,
своеобычном типе народного правосудия3. Однако, учи
1 Тарновская П.Н. Женщины-убийцы. С. 44.
2 Там же. С. 487.
3 Энгельштейн приводит еще ряд примеров подобных взглядов, наиболее
интересны й из которых — прим ер исследовательницы обы чного права
Александры Ефименко, отмечавшей, что крестьянские суды выносят ре
шения исходя из характера и обстоятельств жизни обвиняемого, а не из
абстрактной категории «преступления». Ефименко открыто противопос-

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

387

тывая, сколь важной являлась для Тарновской проблема
субъекта криминальной антропологии в империи и как
тщательно она отделяла расово русских (как норм)' и как
девиацию) от других расовых групп, это определение
нуждается в уточнении. «Русские» крестьянки у Тарнов
ской —не просто политически бесправный класс населе
ния, на который интеллигенция проецировала свои со
циально-культурные комплексы и утопии. Крестьянки
Тарновской —носительницы идеи современной единой,
потенциально здоровой (ф изически и нравственно)
нации, источник политического суверенитета и нацио
нального генотипа. Тарновская хотела увидеть в «рус
ских» женщинах-убийцах национальную русскую де
виацию. что, исходя из универсальности криминально
антропологического метода, оставляло место для
существования в империи национальных татарских,
польских, грузинских и прочих девиаций и соответ
ственно норм, а значит, и множественности логик пра
восудия. Но такая множественность реально была воз
можна только при архаичном (не демократическом, не
основанном на рациональном универсальном знании и
нормах, не практикующем современную политику насе
ления) имперском устройстве. Будучи его противником,
призывая к модернизации социальной политики в госу
дарстве, Тарновская сталкивалась с противоречием, ко
торое, по-видимому г не могла до конца ни осознать, ни
разрешить.
Коллега Тарновской, медик и юрист по образованию1,
общественник и пропагандист по темпераменту2, один из
наиболее горячих защитников криминалыю-антрополотавляла эту народную традицию правосудия римскому праву —объектив
ному, абстрактному и формальному (Engelstein Laura. The Keys to Happiness.
P. 142-144).
1 В 1873 году Дриль окончил юридический факультет Московского универ
ситета и стал посещать занятия медицинского факультета.
2 Дмитрий Андреевич был инициатором и организатором 1-го всероссий
ского съезда по борьбе с пьянством, первого Н ародного университета,
первого Н ародного политехникума (в Петербурге), первого Товарище
ства устройства и улучшения жилищ для нуждающегося трудового насе
ления и др.

388

Глава 9

гического метода1, автор первой в России диссертации,
написанной в русле «позитивной» школы в юриспруден
ции («Малолетние преступники»2), Дмитрий Андреевич
Дриль, решал эту проблему иначе. В качестве западника,
не подверженного народническим сантиментам, связан
ным именно с русским «примитивным классом» - кресть
янством, Дриль находил принцип индивидуализирован
ного правосудия у всех «примитивных» народов, как
западных, так и населяющих Российскую империю. Раз
личие состояло лишь в том, что на Западе эта стадия на
родного правосудия осталась далеко в истории, в то вре
мя как в России среди инородцев она сохранилась до сего
дня. Венец своих многолетних занятий криминальной
антропологией, курс лекций «Учение о преступности и
мерах борьбы с нею», читавшихся в Петербургском поли
техническом институте, на Высших коммерческих курсах
В.М. Побединского и в Психоневрологическом институ
те, Дриль открывал историческим обзором практик инди
видуального поручительства за преступника членами его
общины, знающими лично его и его род. Примеры охва
тывали древнегерманское право, английских «разъезжих
судей» — в далеком прошлом и обычное право «наших
инородцев» —в настоящем:
1Дриль был автором наиболее подробной работы по истории криминаль
но-антропологической школы, знакомивш ей российского читателя со
взглядами ее ведущих представителей —тюремных врачей, психиатров,
ю ристов, а такж е с основными полож ениями Л омброзо. См.: Дриль Д.
Преступность и преступники (Уголовно-психологические этюды). СПб.,
1895. 182 с.; Подробное выступление на ту же тему в массовой газете (по
сути —конспект будущей книги) см.: Дриль Д. Учения позитивной школы
уголовного права / / Русские ведомости. 1888. № 55. Четверг. 25 февраля.
С. 2—3. См. также: Дриль Д.А. Наука уголовной антропологии, ее предмет
и задачи / / Вестник психологии, криминальной антропологии и гипно
тизма. 1904. Т. 1. Вып. 1. С. 12—20. Дриль был участником всех междуна
родных антропологических конгрессов, состоявшихся при его жизни (все
го 6). Он являлся постоянным сотрудником «Юридического вестника» и
«Русских ведомостей», печатался во многих российских газетах.
2 Ю ридический факультет Московского университета отклонил диссерта
цию как «медицинскую» по своему характеру, и Дриль перенес защиту в
Харьковский университет, где более прогрессивные юристы в 1884 году
присудили ему степень магистра уголовного права. Информацию о защи
те см. в: Харьковские ведомости. 1885. № 246. С. 3; Русские ведомости.
1885. 27 сентября. С. 4; Там же. 19 ноября.

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

389

В южном Дагестане, как и в древнегерманском процессе, соприсяжники представляются стороной из ее сородичей1;

у бурят «Кудинекого ведомства»2 этих представителей
«рода» отбирает обвиняющая сторона, а в Кабарде пору
чателями и теми, кто принимает решение о виновности
подсудимого, выступают наиболее уважаемые люди рода,
перед которыми поручаются родственники обвиняемого,
которым в собственной невиновности клянется сам обви
няемый и т.д.... Дриль перечислял подобные историче
ские «атавизмы» у нерусских народов империи, чтобы до
вести одну мысль: в народной традиции —естественной,
«примитивной», универсальной —суд выносит приговор
на основе мнения знакомых, родных или представителей
рода/общ ины обвиняемого. Это и есть импликации кри
минальной антропологии в действии, возвращ ение на
новом историческом витке к естественному порядку ве
щей, к «норме», которая универсальна и едина не только
в Российской империи, но и в мировой истории в целом.
Однако агрессивный эволюционизм Дриля, позвол явший
ему без малейших сомнений обнаруживать далекое про
шлое Западной Европы в настоящем африканских пле
мен, американских индейцев и российских инородцев —
самоедов, калмыков, осетин, горских евреев, абхазов3, —
1Дриль Д.А. Учение о преступности и мерах борьбы с нею. СПб., 1912. Сбор
ник вышел после смерти Дриля в 1910 году с прилож ением статей его
друзей и коллег М. Слобожанина, А.Ф. Кони, М. Ковалевского и В.М. Бех
терева. Цитирую по переизданию этой работы в: Дриль Д.А. Преступность
и преступники. Учение о преступности и мерах борьбы с нею / Сост. и
предисл. B.C. Овчинского. М., 2006. 770 с., здесь с. 198—199.
2 Российская империя в своей административной политике учитывала родо
племенную организацию бурятского населения, нижней ступенью которой
являлось ведомство —объединение нескольких родов, которые официаль
но возглавлялись управами или степными думами. Кударинское ведомство
было одним из подразделений бурят Забайкалья (наряду с объединениями,
находившимися в ведомстве Баргузинской, Селенгинской и Хоринской
степных дум).
3 Эволюционизм Дриля пронизывает весь лекционный курс и проявляется,
например, в его анализе развития форм человеческого общежития, где
гакже примеры из западноевропейской истории чередуются с этнологи
ческими данными об устройстве семьи и общины у африканских племен,
американских индейцев и российских «инородцев» в настоящем. См.:

390

Глава 9

становился чрезвычайно субъективным в приложении к
русским. Практики «славянского» правосудия и общин
ной взаимопомощи Дриль предпочитал находить скорее
в прошлом, нежели в настоящем крестьянской общины1.
Там, где народническая традиция безусловно обратилась
бы к русской общине, —например, для иллюстрации те
зиса о коллективной собственности на землю как про
тивоположности принципу частной собственности, —
Дриль обращался к «Кавказу», воплощавшему для него
безусловный не-Запад, пространство атавизмов и пере
житков;
Остатки подобного порядка ясно сохранялись и у нас на
Кавказе, где большая часть горских племен до самого после
днего времени не имела понятия о частной собственности на
землю2.

Таким образом Дриль реализовывал колониальный по
тенциал криминальной антропологии, низводя все им
перское разнообразие к делению на цивилизованные и
отсталые народы и локализуя последних в инородческой
среде и по возможности — за пределами Европейской
России, среди инородцев Кавказа, которые не смешива
лись и не соседствовали с русским населением. Колониа
лизм вкупе с марксистской социологией помогали Дрилю
избежать той ловушки, в которую попадала Тарновская,
признававшая множественность «норм» и «преступных
типов» при расоизации и этнизации субъекта криминаль
ной антропологии. Для Дриля раса была категорией, со
циально значимой лишь применительно к древней ис
тории. Н ациональность также являлась преходящ ей
категорией, уступающей по своему значению категориям
Дриль Д.А. П реступность и преступники. С. 210—216, 228 и др. Н а этот
принцип опирался и М.М. Ковалевский, параллельно изучая, например,
раннесредневековую Европу и современных кавказских горцев.
1 Там же. С. 212-213, 214, 226 и др.
2 Там же. С. 229.

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

391

классовым1. О к критиковал существовавшую в империи
систему правосудия не потому, что судья представлял
некую определенную культуру или традицию, а законы
были нечувствительны к национальным представлениям
о справедливости, правосудии и наказании. Современ
ный судья, по Дрилю, не имел национальности —он был
прежде всего «человеком общественного класса, челове
ком касты»2. В этом смысле проблемы российского пра
восудия не отличались от западных, как и российский
дискурс нормальности и дегенерации —от французского,
немецкого или итальянского.
Универсализм «антропологического» мышления Дриля
особенно ярко проявился на практике в ходе его коман
дировки в качестве чиновника Министерства юстиции во
французскую Новую Каледонию и на русский Сахалин
для изучения ссылки (1896 год). В Новой Каледонии, как
и на французской Гвиане и позднее на Сахалине, он об
наружил то же отсутствие знаний о прошлой жизни и
физиологическом развитии заключенных и ссыльных; то
же наплевательское отношение к идее исправления; то же
моральное разложение, использование мужским населе
нием ссылки женской и детской проституции; то же «вы
рождение породы» на фоне тяжелых внешних условий
жизни3. Дриля возмутило очень многое из увиденного, но
он никак не прокомментировал тот факт, что как в случае
с колониальной французской ссылкой, так и с далеким
Сахалином преступники оказывались выброшенными за
1 Друзья, оставившие воспоминания о Дриле, называют его «другом чело
вечества», «истинно культурным деятелем», но не упоминают о его нацио
нальном происхождении, о том, чтобы он им как-то интересовался. Н а са
мом деле у него довольно интересная «национальная» родословная: по
линии отца он восходил к казаческим войсковым старшинам, бабка его по
отцу была турчанка, по материнской же линии он был потомком поволж
ских дворян Загоскиных (Слобожанин М. Черты из жизни и деятельности
Д.А. Дриля / / Дриль Д.А. Преступность и преступники. Учение о преступ
ности и мерах борьбы с нею / Сост. и предисл. B.C. Овчинского. М., 2006.
С. 615). О тзывы друзей см. в: Д митрий Андреевич Дриль как ученый и
общественный деятель. СПб., 1911.
2 Дриль Д.А. Преступность и преступники. Учение о преступности и мерах
борьбы с нею. С. 241.
3 ДргшъД. Ссылка во Франции и России. СПб., 1899.

392

Глава 9

пределы цивилизованных метрополий и поставлены в
условия доцивилизованного существования в колониях.
Дриль был гуманистом, видевшим задачу криминальной
антропологии в налаживании связи между абстрактным
социальным реформизмом и реальным человеком1. Он
лично самоотверженно трудился на поприще благотвори
тельности и социальной помощи заключенным2. Тем па
радоксальнее кажется стереотипность его взгляда: конк
ретные заключенные и ссыльные французских колоний
для него ничем —даже внешне —не отличались от ссыль
ного населения Сахалина. Это все были «типы», с кото
рыми судьба и цивилизация, несправедливая обществен
ная система обош лись ж естоко. О ни заслуживали не
наказания, а изоляции, лечения, перевоспитания, в том
числе и посредством создания для них социальных и эко
номических возможностей для честной жизни и в преде
ле — общ ественной интеграции. В этом смысле Дриль
далеко ушел от классического ломброзианства3, и тем не
менее его теоретический подход не был антропологичес
ким ни в том смысле, который вкладывал в это понятие
Анучин, ни в буквальном смысле обращения к конкретно
му человеку.
Дриль солидаризировался с теми исследователями, кто
предлагал конструировать объект криминальной антро
пологии на основе классового единства —подобно тому
1 Дриль Д .А . П реступность и преступники (уголовно-психологические
этюды).
2 Дриль возглавлял Общество пособия несовершеннолетним, освобожден
ным из мест заключения в Москве, затем заведовал воспитательно-испра
вительными учреждениями тюремного управления при Министерстве юс
тиции, писал по вопросам воспитания молодежи, разрабатывал теорию
воспитания душевных чувств и эмоций ребенка. См.: Дрш ъ Д.А. Царство
Божие внутри нас: Психолого-социологический этюд / / Вестник пси
хологии, криминальной антропологии и гипнотизма. 1904. Т. 1. Вып. 2.
С. 1-16.
•ч И менно эту его независимость от влиятельного «Чезаре», способность
устоять перед влиянием основателя криминальной антропологии и не
«разменять себя на разработку подробностей» подчеркивал противник
криминальной антропологии, но друг и коллега Дриля А.Ф. Кони: Кони
А.Ф. Памяти Дриля / / Дриль Д.А. Учение о преступности и мерах борь
бы с нею. СПб., 1912. С. 1-8.

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

393

как естественные науки группировали население по прин
ципу единства расы или народности. Вместо расоизации
и национализации коллективного объекта криминальной
антропологии, наблюдавшейся в России, Дриль развивал
антропологию общественных классов, в частности «ан
тропологию бедных классов населения»1. П ричем,
поскольку речь шла о дегенерации, пауперизации, о
«классах» вообще, новая криминальная антропология об
ращалась только к цивилизованному обществу, оставляя
задачу решения проблем отсталых народов «эволюции».
Эволюция —для инородцев, а радикальная модерниза
ция, желательно снизу, в форме кооперации, благотво
рительности, самоуправления, —для цивилизованного
общества. Таков был рецепт против многообразия и мно
гоукладное™ имперского устройства, не соответствовав
шего требованиям, предъявляемым криминальной антро
пологией к своему «материалу».
...Судьба Дриля может прочитываться как символичес
кое воплощение судьбы криминальной антропологии в
России: будучи отлученным от университетского препо
давания в начале своей карьеры за увлечение Ломброзо,
к концу жизни Дриль не только преподавал «уголовную
антропологию» в трех высших учебных заведениях Пе
тербурга, но в 1910 году стал деканом юридического фа
культета Бехгеревского психоневрологического институ
та. Этот институт, в создании которого Дриль принимал
самое непосредственное участие, был реализацией неве
роятного утопического проекта институционализации
глобальной экспериментальной науки о человеке как о
психо-социальном существе, науки о Новом человеке для
нового общества и новой эпохи. Когда 13 апреля 1904 го
да на заседании Русского общества нормальной и патоло
гической психологии в Петербурге академик В.М. Бехте
рев изложил план создания института, присутствующие
были ошеломлены, одновременно опасаясь масштабов и
1Дриль Д.А. Учение о преступности и мерах борьбы с нею. С. 510.

394

Глава 9

авангардизма задуманного и радуясь смелости и размаху
бехтеревского воображения:
Я думаю, — сказал в конце заседания один из присутствовав
ших, —что и самый Институт надо приветствовать, и открыть
его на самых широких началах. В России нет таких учрежде
ний, где бы разрабатывались науки о духе. В университете нет
кафедры антропологии. Этнографу негде учиться. Н еобходи
ма широкая постановка дела1.

В течение 1904/05 учебного года готовился и обсуждал
ся устав будущего института, в котором изначально, наря
ду с преподаванием философии, психологии, анатомии,
эмбриологии, химии, физики и прочих наук естественно
го цикла, предполагалось чтение лекций по разделам
антропологии «в связи с сравнительной психологией на
родов», по криминальной антропологии и психологии
преступлений, судебной психопатологии, педологии и
гигиене2. В учебном плане на 1911 год добавились патоло
гическая педагогика и общественная санитария3.
В декабре 1906 года заводчики Алафузовы пожертвова
ли институту капитал в 50 тысяч рублей на строительство
собственного здания. 21 июля 1907 года состоялось по
следнее заседание организационного комитета, на кото
ром избрали первых профессоров Психоневрологическо
го института, среди которых был ДА. Дриль. 12 октября
при Психоневрологическом был основан Психопедоло
гический институт как особое учебно-вспомогательное
учреждение4. Среди профессоров и преподавателей это
го абсолютно авангардного учебного заведения встреча
ются очень многие имена, упоминавшиеся в этой книге:
1 Заседание 13 апреля 1904 г. / / Вестник психологии, криминальной ант
ропологии и гипнотизма (далее ВПКАГ). 1904. Вып. 4. С. 357—359, здесь
с. 359.
2 Проект Устава Психоневрологического Института / / ВПКА1’. 1904. Вып.
8. С. 711-715
3 Учебный план П сихо-Н еврологического И нститута / / ВПКАГ. 1911.
Т. VIII. Вып. 2-й. Приложение. С. 3—10.
1 Психо-Неврологический Институт / / ВПКАГ. 1907. Вып. IV. С. 306 -320.

«Дегенеративный тип» по-русски: криминальная антропология...

395

P.JI. Вейнберг (кафедра антропологии), М.М. Ковалев
ский (кафедра социологии), П. Фр. Лесгафт (кафедра ана
томии), Л. Г. Оршанский (кафедра антропологии) и др.
Приват-доцент С.-Петербургского университета Бронис
лав Викентьевич Томашевский был приглашен препода
вать «учение о вырождении», доктор медицины Алексей
Львович Щеглов —уголовную антропологию1. А возглав
лял юридический факультет Д.А. Дриль. Возможно, в
этом учебном заведении, куда принимались все желаю
щие с гимназическим дипломом либо с дипломом о выс
шем образовании, вне зависимости от пола, национально
сти, процентных норм и наследственных заболеваний,
Дриль заново открыл для себя реальность имперского
многообразия. В институте не велся учет национальности
слушателей, но даже знакомство с их пофамильными
списками (мы могли воспользоваться лишь сохранившей
ся в архиве частью такого списка за 1909—1917 гг., всего
5120 человек) позволяет предположить, что порядка 40%
студентов Психоневрологического института составляли
представители нерусских народов империи — армяне,
евреи, грузины, татары, немцы и др.2. В любом случае
обретение криминальной антропологией «дома» в струк
туре именно Психоневрологического института имело
глубокий смысл, поскольку соответствовало ее утопизму,
устремленности в идеальное будущее, в государство обще
ственной мобилизации и самоорганизации —с одной сто
роны, и централизованной политики населения —с дру
гой. Главное же, институционализация в «институте
Нового человека» подчеркивала неприкаянность этой
прикладной ветви антропологии в имперском простран
1 Протокол заседания Совета Психо-Неврологического Института 20-го сен
тября 1907 года / / ВГШАГ. 1911. Т. VIII. Вып. 1. Приложения. С. 4—9.
2 ЦГИА Санкт-Петербурга. Ф. 115 (Психоневрологический институт). Оп. 2.
Т. 1. А-К. 1909—1917. 5120 дел. Как нерусские я атрибутировала только
фамилии, которые звучат очевидно «инонационально». О ни составили
32% от общего числа фамилий студентов. Примеры имен, которые я ква
лифицировала как нерусские: Вахитов Мулла Зямович, Вартазарянц, Векирое Теймур Оглы, Виткайтис Ивен Иосифович, Гамарьянц, Гайзенфус Вла
димир Карлович, Гитлер Мойше Гершович, Григорьянц к др.

396

Глава 9

стве «прежних» людей и очень непохожих друг на друга
человеческих коллективов. Чтобы получился новый, здо
ровый физически и психически человек, без вредной на
следственности, нужно было отобрать у «старых людей»
их детей, пропустить через педологические заведения,
новые школы с унифицированным преподаванием, изу
чить самых талантливых «старых» и образцовых «новых»
людей в «институте мозга» (который Бехтерев создаст
после 1917 года) и создать из них новые коллективы, с
новой памятью, в новом социальном и политическом
пространстве.

Глава 10
АРМИЯ КАК ИМПЕРИЯ: ВОЕННАЯ
АНТРОПОЛОГИЯ В РОССИИ

В классических исследованиях модернизации и нацио
нализации армия традиционно рассматривается как важ
нейший институт гомогенизации населения v соответ
ственно формирования нового типа общественности и
гражданственности1. Не случайно англоязычную версию
своего новаторского исследования об опыте евреев в рус
ской армии историк Иоханан Петровский-Штерн афори
стично назвал «Drafted to Modernity» — «Призванные в
модерность»2. В России, как и повсюду, это «призвание в
модерность», т.е. в относительно унифицированное об
щество равных обязательств и потенционально —равных
прав, происходило в контексте введения всеобщей («все
сословной») воинской повинности, закрепленной в Уста
ве о воинской повинности 1874 года3. Однако специфика
российской ситуации состояла в отсутствии этого самого
«всеобщего», «всесословного» общества —даже на уровне
разделяемого властью или большинством интеллектуалов
более-менее четкого политического проекта. «Всесословность» призыва, а значит, и принцип наделения всех со
словий империи гражданским статусом практически с
момента введения Устава 1874 года стали нарушаться раз
ного рода распоряжениями, направленными на ограниче1 Об этом см. в ставшей классикой книге: Weber Eugene. Peasants into French
men: The Modernization o f Rural France, 1870—1914. Stanford 1976.
2 Более ранняя русскоязычная версия: Петровский-Штерн Йоханан. Евреи в
русской армии. 1827—1914. М., 2005.
8 Устав о воинской повинности, со всеми дополнениями и разъяснениями,
последовавшими со времен обнародования его. СПб., 1875.

398

Глава 10

ние статуса отдельных категорий призываемых1. На эта
пе разработки Устава 1874 года Военное министерство и
лично министр Дмитрий Алексеевич Милютин (1816—
1912) выступали как реформаторы, стремившиеся пре
вратить армию в институт всего имперского общества,
включая инородцев2, в то время как Министерство внут
ренних дел в лице министра А.Е. Тимашева (1818—1893)
и шефа жандармов ПА. Шувалова (1827—1889)3 не жела
ло видеть в армии инструмент пусть даже частичной
гражданской эмансипации. Милютин и воспитанное им
на уважении к статистике и географии поколение офице
ров Генерального штаба4 понимали, что предпринимае
мые ими реформы требуют особого знания населения, из
которого будет комплектоваться новая имперская ар
мия, — знания, основанного на статистическом и ме
дицинском изучении физических и моральных характе
ристик различны х народов им перии5. М инистерство
1 Хороший обзор этих изменений и нововведений, особенно применитель
но к еврейским призывникам, дан в: Петровский-Штерн Йоханан. Евреи в
русской армии. Особенно гл. IV. С. 173—238.
2 О милютинских реформах в армии см.: Beyrau Dietrich. M ilitar und Gesellschaft in Vorrevolutionaren Russland. Koln, Wien, 1984; MillerForrestt A. Dmitrii
M ilutin and the Reform Era in Russia. Nashville, T enn., 1968; Keep John L.
Soldiers of th e Tsar. Army and Society in Russia, 1562—1874. O xford, 1985;
Lincoln Bruce W. Nikolai Miliutin, and Enlightened Russian Bureaucrat. Newtonville, 1977; Зайончковский П. Военные реформы 1860—1870 годов в России.
М., 1952.
3 Weeks R. G. Peter Andreevich Shuvalov: Russian Statesman. Ph.D. Diss. University
of Minnesota, 1977.
4 Взгляды Милютина на роль военной статистики см. в: Милютин Д.А. Кри
тическое исследование значения военной географии и статистики. СПб.,
1845; Он же. Первые опыты военной статистики: В 2 т. СПб, 1847—1848.
Среди наиболее значительных работ генштабистов — военных статисти
ков: Макшеев А. Военно-статистическое обозрение Российской империи.
СПб., 1867; Обручев Н.Н. Военно-статистический сборник: В 4 т. СПб., 1871;
Золотарев А.М. Записки военной статистики: В 2 т. СПб., 1885.
5 О роли Милютина и офицеров Генштаба в развитии военной статистики
в России и о характере самой этой статистики см.: Holquist Peter. То Count,
to Extract, and to Extreminate; Rich David. The Tsar’s Colonels. Professionalism,
Strategy, and Subversion in Late Imperial Russia. Cambridge, Mass., 1998; Ibid.
Imperialism, Reform, and Strategy: Russian Military Statistics, 1840—1880 / /
Slavonic and East European Review. 1996. Vol. 74. № 4. P. 621—639; Van Dyke
CarL Russian Imperial Military Doctrine and Education. New York, 1990; Маш
кин H.A. Высшая военная школа Российской империи. М.: Академия, 1997.
С. 225-232.

Армия как империя: военная антропология в России

399

внутренних дел до поры до времени вполне устраивала
традиционная «вероисповедная» статистика, не дающая
оснований для национализирую щ его и дем ократизи
рующего взгляда на имперское общество. Метрические
книги —основные документы фиксации гражданских ак
тов в империи —сохраняли конфессиональный характер
до конца имперского периода, что позволяет исследова
телям говорить о Российской империи как о «конфесси
ональном государстве»1. И тем не менее предпринятая
МВД в 1897 году всеобщая перепись стала в том числе и
следствием армейского реформизма, потребовавш его
«вне-идеологических» и не опосредованных конфессией
статистических сведений о населении, из которого фор
мировалась боеспособная армия2. Таким образом, даже за
пределами собственно военной науки военные статисти
ка и география стимулировали перемены в восприятии
России, отдельных ее территорий и народов. Не случай
но историк профессионализации российской армии Дэ
вид Рич сравнивал военный модернизм конца XIX века с
освоением и даже завоеванием по-новому осознанной постреформенной России:
...картографирование (статистическое, этнографическое, гео
графическое. — М.М.) империи было откровенным вызовом
установившемуся порядку: именно оф ицеры Генерального
штаба картографировали и таким образом определяли и от
крывали (в терминах XIX века), чем была Россия, и таким об
разом именно они ее по-настоящему завоевывали3.

Но далее Рич задается вопросом: для кого и от чьего
лица проводилось это «завоевание», если военные мо
1 Crews Robert. Empire and the Confessional State: Islam and Religious Politics in
N ineteenth-C entury Russia / / American Historical Review. 2003 Vol. 108.
№ 1. P. 50—83; Werth Paul W. In the State’s Embrace? Civil Acts in an Imperial
O rder / / Kritika. Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. Vol. 7.
№ 3. P. 433-458.
2 О черк развития вопроса о всеобщей народной переписи в России. СПб..
1890. Особенно с. 8—11, 31—40 и др.
5 Rich David. The Tsar’s Colonels. P. 64.

400

Глава 10

дернизаторы реализовывали свои представления о ра
циональности военного и, как следствие, общественного
и государственного устройства в отсутствие адекватного
понимания со стороны гражданской власти в империи1.
В каком-то смысле именно на этот вопрос отвечал Питер
Холквист, когда увидел в военной элите передовой отряд
профессионалов, сменяющих (в фуколдианской модели)
персонифицированную архаичную власть властью обра
зованных буржуазных экспертов, создающих новые кате
гории описания социума и новые инструменты контроля
над ним. Специфика военных как профессионалов-носителей модерной власти очевидна: она вы текает из их
«профессии», где насилие и власть не метафоричны, не
дискурсивны (или не только дискурсивны), что и объяс
няет отсутствие дистанции между актом статистической
фиксации («to count») и актом физического уничтожения
(«to exterminate») признанной «вредной» группы населе
ния2. С учетом этой специфики военные модернизаторы
в российском контексте оказываю тся не только и не
столько примерными подданными империи, стремящи
мися к созданию наиболее боеспособной армии, но аген
тами некой универсальной «западной» модернизации.
Холквист показывает, как образование, полученное в
милютинской Академии генерального штаба, непосред
ственное пребывание в Европе и знакомство с европей
ским колониализмом превратили российских военных
профессионалов в трансляторов западных научных дис
курсов изучения и классификации населения и западных
колониальных практик, синтезом которых и стала форму
ла «to count, to extract, and to exterminate».
Обращение к военной антропологии, которая, также
будучи элементом «призыва в модерность», тем не менее
не являлась подразделением военной статистики и разви
валась в диалоге с ней, но по своей собственной логике,
вне стен Генерального штаба и кадетских корпусов, по
] Rich David. The Tsar’s Colonels. P. 64.
2 Holquist Peter. To Count, to Extract, and to Extremmate.

Армия как империя: военная антропология в России

401

крайней мере усложняет эту телеологию. Военные врачиантропологи не просто «завоевывали» империю, переоп
ределяя ее население в технических терминах годности
или негодности и применяя заимствованное на Западе
колониальное знание. Они попытались посмотреть на
армию как на империю, т.е. предложить модель армии,
которая бы отражала и рационально использовала импер
ское многообразие «физических типов», превратив его в
позитивный фактор. И эта практическая задача ставила
их гораздо ближе к антропологам московской школы
имперского многообразия, нежели к коллегам —военным
статистикам...
***
В марте ] 893 года группа преподавателей Император
ской Военно-медицинской академии (далее ВМА) во главе
с профессором Александром Ивановичем Таренецким,
группа военных чиновников, включавшая Главного воен
но-медицинского инспектора Адольфа Александровича
Реммерта, Главного медицинского инспектора ф лота
Владимира Сергеевича Кудрина, да и самого начальника
ВМА академика Виктора Васильевича Пашутина, а также
группа неакадемических антропологов, включавшая
«женщину-врача» Прасковью Тарновскую и уже упоми
навшегося на этих страницах заведующего С.-Петербург
ской антропометрической станцией полковника Н. Коз
лова, подали совместную заявку на учреждение первого в
истории ВМА научного кружка — антропологического.
Заявка состояла из вполне стандартного устава1 и со
верш енно нестандартной объяснительной записки, в
1 Устав Антропологического Общества при Императорской Военно-Меди
цинской Академии / / Т руды Антропологического Общества при ИВМА
за 1893 год. 1894. Т. 1. Вып. 1. С. 5—10. Устав почти не отражал военную
специфику Общества, его цели совпадали с задачами АО ИОЛЕАЭ и Рус
ского антропологического общества при С.-Петербургском университете
изучение народонаселения империи «в отношении физических свойств»,
собирание коллекций, распространение антропологических знаний. Ме
тоды работы и ф инансирование также были стандартными. Отдельная
публикация: Устав А нтропологического Общества при И мператорской
ВМА. СПб., 1893. 7 с.

402

Глава 10

которой излагался взгляд на антропологию как на практи
ческую науку. Именно на этапе превращения новой дис
циплины из науки, решающей абстрактные вопросы о
«происхождении человека, о давности его существова
ния, о единстве рода» и т.д., в науку, дающую ценные
практические указания «как врачу, так лингвисту и архео
логу, юристу и далее законодателю», военные врачи реши
ли присоединиться к общему движению, идущему во всех
«цивилизованных странах»1.
Задачи российской антропологии они формулировали
на языке московской школы (использовать уникальность
совмещения столь «огромного разнообразия населения»
в пределах единой территории), рассматривая Антропо
логический отдел ИОЛЕАЭ как главный антропологиче
ский центр страны. Подобно ему, Антропологическое об
щество при ВМА хотело стать национальным центром
практической медицинской антропологии, в основе кото
рой будет лежать изучение расового состава населения
империи, но применительно к потребностям врача, рабо
тающего среди той или иной группы населения в том или
ином регионе. Задачи собственно военной антропологии
в «Записке» формулировались как интегральная часть
общеимперской практической антропологии:
Основание общества при Академии, как при учреждении Воен
ного Министерства, будет иметь еще то значение, что обще
ство, в члены которого, по всем вероятиям, поступят военные
и морские врачи, при таком составе будет в состоянии зани
маться решениями вопросов, специально интересующих Воен
ное и Морское Министерства. [...] Давно уже признано, что
ныне существующий общий закон известного отношения ок
ружности груди к росту не мож ет относиться безусловно к
представителям всех племен и народов, точно так же как при
знание 21-го года жизни сроком достижения полного роста и
развития скелета не может быть пригодно для всех местностей
без исключения. [...] Можно было бы еще привести целый ряд
1 Введение / / Там же. С. 1 -4. Цитата с. 1.

Армия как империя: военная антропология в России

403

вопросов, связанных непосредственно с изучением физичес
ких свойств отдельных племен, для решения большинства ко
торых общество, при помощи своих членов из военных и мор
ских врачей, должно принести огромную пользу1.

Подчеркивая традиционное участие военных и военноморских врачей в дальних экспедициях, в обследованиях
инородцев на окраинах империи, авторы «Записки» тем
не менее имели в виду не изучение экзотических народов,
но превращение антропологии в обязательный элемент
образования всех [военных] врачей, вне зависимости от
того, где, среди какого народа и «племени» они проходят
службу.
Никто из членов-учредителей Общества не жаловался
на какие-либо сложности с утверждением их устава и по
лучением разреш ения на деятельность в стенах ВМА.
Военное министерство охотно согласилось с аргумента
ми, изложенными в «Записке», и уже 25 апреля 1893 года
состоялось торжественное открытие Общества. Акаде
мия устроила из него публичное событие, предоставила
актовый зал, пригласила почетных гостей. Заседание от
крыли торжественным молебном с участием хора певчих
академической церкви2. Председателем Общества был
избран проф ессор ВМА, анатом Александр И ванович
Таренецкий (1845—1905), который в 1901 году возглавил
и саму академию. Таким покровительством начальства
антропология, тем более практически ориентированная,
не пользовалась ни в одном государственном учебном
заведении России. Располагая поддержкой Военного ми
нистерства и имея столь важный академический ресурс,
как Антропологическое общество при ВМА, в 1910-х го
дах антропология фактически превратилась в один из
обязательных и широко распространенных методов ана
лиза призывного контингента как носителя национально
расовых характеристик.
1 Введение / / Там же. С. 3—4.
2 Открытие / / Там же. С. 13—14.

404

Глава 10

П роф ессор Таренецкий
сыграл в этом превращении
огромную роль. Он не был
автором влиятельны х тру
дов в области практической
антропологии, не занимал
ся «полевыми» исследовани
ями, не возглавлял публич
ные инициативы Антро
пологического общества
при ВМА. П арадоксально,
но как исследователь он ме
нее всего подходил на роль
организатора новой науки,
напоминая, скорее, старый
А.И. Таренецкий
тип российского ученого,
занимавш егося отвлечен
ной наукой на латыни1 или на немецком. Большая часть
антропологических работ Таренецкого вышла по-немец
ки и была посвящена краниометрическим исследованиям
черепов российских северных народов, хранившихся в
доступных ему музейных коллекциях2.
Классическую разночинную завязку его биограф ии
(родился в семье священника из Чернигова) радикально
изменил один факт: семья жила в саксонском городе Вей
маре, где отец Александра Ивановича служил при право
славной посольской церкви. Поэтому среднее образова
ние Таренецкий-сын получил в немецкой классической
гимназии, после которой еще год слушал лекции в Йенском университете. В Россию он приехал только в
1 Кстати, до 1858 года диссертации в ВМА представлялись на латыни.
2 См., наприм ер, его: B eitrage zur C raniologie d e r Amos an f Sachalin / /
Memoires de I’Acaddmie Impehiale des Sciences de Saint-Petersbourg. VII-е ser.
1890. T. XXXVII. № 13. P. 1—55; W eitere Beitrage zur Craniologie d e r Bew ohner von Sachalin —Aino, Giljaken u n d O roken / / Idem . 1893. T. XLI.
№. 5. P. 1—45; Beitrage zur Skelet-und Schadelkunde d er Aleuten, Konaegen,
Kenai und Koljuschen mit vergleichend anthropologischen Bem erkungen /
/ Idem. VIII-е вёг. 1900. Т. IX. №. 4. P. 1—73 и др. Полный список его тру
дов см. в: Памяти А.И. Таренецкого / / Военно-Медицинский журнал. 1905.
Т. 3. С. 899-904.

Армия как империя: военная антропология в России

405

1864 году и поступил в Медико-хирургическую (как тогда
называлась ВМА) академию, а по окончании был остав
лен там при кафедре практической анатомии1. Скорее
всего, именно Анучин, обычно освещавший в «Русских
ведомостях» новости антропологии и науки в целом, на
писал о нем на страницах этой газеты:
Будучи по происхождению чисто русским, происходя даже из
духовного звания, А.И., однако, первое время лучше говорил
по-немецки, чем по-русски, а его русская речь сохраняла неко
торый немецкий оттенок2.

Так что Таренецкий не был ни демократическим типом
популярного профессора-организатора, ни практиком
массовой военно-медицинской антропологии, лично ез
дившим в экспедиции с учениками. Его написанные по
образцу кабинетной антропологии3 краниометрические
исследования цитировались лишь немногими из практи
кующих врачей-антропологов. Зато все без исключения
признавали, что Таренецкий создавал самые благоприят
ные условия для своих учеников и всех тех военных вра
чей, кто хотел заниматься прикладной антропологией.
Сам не проводя массовых антропологических измерений,
он подготовил и издал инструкцию для антропологиче
ского измерения живых «особей», как говорили в то вре
мя4. Самое главное, при его покровительстве в ВМА не
1 Подробности биографии см. в: Ивановский Ал. А.И. Таренецкий. Некролог
/ / РАЖ. 1905. Кн. XXIII/XXIV. № 3 /4 . С. 214-217.
2 Этот анонимный некролог в РВ по стилю и тематике можно вполне уве
ренно атрибутировать Д.Н. Анучину: А.И. Таренецкий (Некролог) / / РВ.
1905. № 292. 6 ноября. С. 3.
3 Таренецкий изучал инородческие черепа главным образом потому, что они
были хорошо представлены в музейных коллекциях, а также в силу инте
реса к генезису типа «индейца». Когда в его распоряжение попали вели
корусские черепа (167), он охотно измерил и их: Beitrage zur Craniologie
grissrussischen Bevolkerung d e r n o rd lich en u n d m ittleren Couvernes des
Europaischen Russlands / / Memoires de l’Academie Im periale des Sciences
de Saint-Pctersbourg. Vll-e ser. 1884. Т. ХХХП. № 13.
4 Таренецкий А.И. Несколько замечаний по поводу антропологических иссле
дований на живых. СПб., 1889. В библиотеке ВМА хранится отдельный
оттиск, № в каталоге 46484. См. также его: К вопросу об измерениях че
репа и мозга. СПб., 1884. 8 с. (Оттиск из журнала «Врач». 1884. № 10).

406

Глава 10

только расцвело А нтропологическое общ ество, но и
сформировалась академическая среда, поощрявшая напи
сание антропологических диссертаций. Не случайно в
некрологе, который в 1905 году Александр Ивановский
написал для РАЖ, личные заслуги Таренецкого-исследователя затмевались его заслугами в качестве руководите
ля докторских диссертаций:
Он поощрял представление диссертаций на антропологичес
кие темы, благодаря чему русская антропология обогатилась
целым рядом очень ценных исследований, главным образом по
антропологии инородческого населения России. Исследова
ния эти производились, по большей части, по программе само
го А.П. Таренешсого...1

При том что Таренецкий лично действительно руково
дил диссертациями, посвящ енными главным образом
инородцам, в ВМА защищались и работы о русском насе
лении империи, и территориально организованные ис
следования. Диссертации на звание доктора медицины
при Таренецком стали формой легитимации антрополо
гической работы военных врачей на местах.
Реальным же идеологом Антропологического общества
при Таренецком был уже упоминавшийся в этой книге
Д.П. Никольский, сам выпускник академии, ученый и
практический врач с темпераментом общественника и
организатора. Именно он прочитал в заседании Обще
ства 22 ноября 1893 года первый программный доклад,
содержавший обзор новейших российских работ по ант
ропологии. В докладе Никольский очертил пределы этой
дисциплины, сформулировав тем самым программу за
нятий Общества. Антропология понималась им беспре
цедентно ш ироко, она включала антропологию им
перского многообразия в московском варианте (доклад
открывался анализом публикаций Антропологического
1 Программа была опубликована в тексте статьи: Таренецкий А.П. Несколь
ко замечаний по поводу антропологических исследований на живых / /
Врач. 1889. № 3. С. 45-46.

Армия как империя: военная антропология в России

407

отдела ИОЛЕАЭ), т.е. «работы исключительно антропо
логические», а также «антрополого-этнографические,
краниометрические, медико-антропологические (с демо
графией) и антропометрические»1. Вслед за рассмотрени
ем традиционных исследований в области антропологии
русских физических типов и инородцев Никольский пе
реходил к обзору состояния криминальной антрополо
гии, подробно разбирая работы Тарновской и некоторых
других отечественных ломброзианцев2. Статус этой при
кладной отрасли антропологии не вызывал сомнений ни
у него, ни у коллег по обществу. Наконец, в качестве син
теза традиционной антропологии и ее практических от
раслей Никольский представлял то, что стало основой
российской военной антропологии, —медико-антропологические исследования3.
В соответствии с таким широким пониманием антро
пологии, на заседаниях Общества читались доклады в
диапазоне от «классической» антропологии имперского
многообразия (напр., Ю.Д. Талько-Грынцевич, «К ан
тропологии народностей Литвы и Белоруссии»4) до этно
графии (напр., В.Г. Богораз, «О чукчах колымского окру
га»5); от краниологии (напр., А.И. Таренецкий, «По
смертны е повреж дения черепа»6) до криминальной
антропологии (напр., А.Л. Маршанд, «Некоторые наблю
дения над детьми преступников»7). И конечно, важное
место отводилось медико-санитарной или «медико-ант1 Никольский Д.Е. Обзор русских работ по антропологии за последние три
года / / Труды А нтропологического Общества при ИВМА за 1893 год.
1894. Т. 1. Вып. 1. С. 105—148, здесь цитата с. 107.
2 Там же. С. 123-131.
3 Там же. С. 138.
* Протокол заседания 20-го декабря 1893 г. / / Там же. С. 155—187.
' П ротокол заседания 24 января 1900 г. / / Труды А нтропологического
Общества при Императорской ВМА за 1899—1900 учебные года. 1903. Т. VI
С. 31-47.
11 П ротокол заседания 27-го сентября 1893 г. / / Труды Антропологиче
ского Общества при Императорской ВМА за 1893 год. 1894. Т. 1. Вып. 1.
С. 19-24.
7 П ротокол заседания 24 февраля 1897 г. / / Груды Антропологического
Общества при Императорской ВМА за 1896—97 учебный год. 1899. Т. IV.
С. 122-152.

408

Глава 10

т ру д ы

im ioism i o ip i
пvи

Им н е Ра т о f c k o ii йоенио-иш ш скай Академик

Т о

м ъ

IV .

(за 1896 — 97 учебный годъ).

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Военная Типографш (въ здаваи Главнаго Штаба).

1899.

Армия как империя: военная антропология в России

409

ропологической» проблематике (напр., Г.А. Колосов, «О
народном врачевании у сартов и киргизов Туркестана»;
и он же, «Медицинская помощь инородцам Туркестана и
их отношение к русским врачам»1 и др.)- Общество кури
ровало Антропологический музей, проводило беседы для
прикомандированных к академии врачей, привлекая их
к антропологической работе2, собирало библиотеку спе
циальных работ, довольно регулярно издавало собствен
ные «Труды». Но, видимо, именно в силу своей практи
ческой ориентации, близости к Военному министерству,
имевшему вполне конкретные ожидания от военной ста
тистики и ее медицинской ветви, Антропологическое
общество при ВМА не являлось вполне самостоятель
ным. Без прямых руководящих указаний из министер
ства, без разбросанных по стране военных врачей, ве
дущих практические исследования в частях, без при
командированны х к академии тех же практических
врачей-докторантов оно не было способно формулиро
вать специфику военной антропологии и потому не яв
лялось самодостаточным научным центром, сопостави
мым с А нтропологическим отделом ИОЛЕАЭ. В годы
Русско-японской войны, когда приоритеты военного на
чальства изменились в соответствии с требованиями
военного времени, а практикующие врачи были направ
лены на фронт, Общество почти не собиралось. Период
пассивности начался в 1904 году, когда из Петербурга
стали отбывать на Дальний Восток врачи — «главные
1 П ротокол заседания 24 апреля 1900 г. / / Труды А нтропологического
Общества при Императорской ВМА за 1899—1900 учебные года. 1903. Т. VI.
С. 61-91; С. 92-122.
2 Так, в первые три года существования Общества А.И. Таренецкий читал
«публичные» лекции о различны х способах изм ерения лицевого угла,
проф. И.Э, Шашювский —о простом способе ориентирования краниомет
рических измерений, полковник Козлов демонстрировал приемы измере
ния преступников по способу Бертильона и т.д. П одробнее см.: Николь
ский Д. П. По поводу истекшего трехлетия Антропологического Общества
при Военно-Медицинской Академии / / Труды Антропологического Обще
ства при Императорской ВМА за 1896—97 учебный год. 1809. Т. IV. С. 1—
13, здесь с, 9-10.

410

Глава 10

докладчики на наших заседаниях», как писал секретарь
Общества в те годы К. Яцута1. В революционном 1905 го
ду академия, как и другие высшие учебные учреждения,
закрылась вплоть до сентября 1906 года. За это время
бывший при Таренецком секретарем доктор Т.М. Тихо
нов получил предложение занять кафедру анатомии в
Варшавском университете и покинул ВМА, а в декабре
1905 года умер сам Таренецкий. 8 декабря 1906 года
Общество наконец решило возобновить свою деятель
ность, его председателем был избран профессор ВМА
И.Э. Ш авловский, товарищем председателя — Д.П. Ни
кольский, секретарем —К.З. Яцута2. Общество продолжа
ло работать в новом составе, но настоящая практическая
антропологическая работа велась за его пределами, в
больших и маленьких городах и гарнизонах, в разных
частях империи. Статьи, отчеты и диссертации военных
врачей с мест бережно собирались в академии, где их не
только изучали новые поколения студентов и прикоман
дированных докторантов, но и использовали как мате
риал для реформ и разного рода нововведений, касаю
щихся учета военного персонала, критериев отбора для
службы в армии, рекомендаций по рациональной органи
зации питания и так далее. Собственно, в этом создате
ли Антропологического общества при ВМА и видели за
дачу практической антропологии (не только военной) в
России. Комментируя популярность антропологических
занятий среди слушателей академии, Никольский удов
летворенно писал:
Подобный отрадный факт указывает на то, что деятельность
Антропологического Общества не проходит бесследно, и оно
может льстить себя надеждою, что со временем у некоторых
из слушателей явится серьезная потребность в более основа
тельном изучении антропологии, чтобы иметь возможность на
практике приложить свои знания, и можно надеяться, что та
кие занятия антропологией, особенно в глуши, куда забрасы
1Яцута К. От редактора / / Труды Антропологического Общества при Импе
раторской ВМА за 1901—1904 учебные года. 1912. Т. VII. С. 3—4, здесь с. 3.
2 Там же.

Армия как империя: военная антропология в России

4 11

вает судьба большинство врачей, [...] помогут им остаться на
высоте своего положения ...1

***
Диссертации, отложившиеся в собрании ВМА, являют
ся, конечно, только верхушкой военно-медицинского «ан
тропологического айсберга», но тем не менее они позво
ляют представить масштаб антропологической работы,
которая велась в российской армии начиная с конца
XIX века. Конечно, далеко не все исследования отдель
ных врачей получали профессиональное признание в
виде диссертаций или статей, но налаженная система ан
тропологических защит при ВМА с конца XIX века сти
мулировала достаточное количество практикующих меди
ков к научному оформлению своих антропологических
занятий и служила вполне определенным руководством к
действиям. Чувство причастности большой работе ре
формирования, обновления, рационализации имперской
армии, проходившей в контексте переосмысления гра
ниц внутри самого имперского общества, руководило
многими авторами военно-антропологических диссер
таций.
В фондах библиотеки ВМА сохранилось два списка за
щищенных в ней диссертаций. Один, машинописный,
ведет отсчет диссертационных сочинений, изданных ВМА
с 1870 года, — всего 1362 диссертации2; второй, более
полный, наполовину машинописный, наполовину руко
писный список учитывает диссертации, защищенные в
ВМА начиная с 1801 (до 1858 года диссертации пред
ставлялись на латыни) и до 1948 года (после 1918 года пе
речень неполный). Всего в нем перечислено порядка
4000 диссертаций, из них до 1917 года (включительно) —
3788s. Механически подсчитать процент антропологиче
1 Никольский Д.П . П о поводу истекш его трехлетия А нтропологического
Общества при Военно-Медицинской Академии. С. 10.
2 Список диссертаций, изданных Военно-медицинской академией (машино
пись) / / Фундаментальная библиотека ВМА им. С.М. Кирова.
3 Вязъменскмй Э.С. Диссертации ВМОЛА (машинопись/рукопись) / / Фунда
ментальная библиотека ВМА им. С.М. Кирова. Я благодарю библиотекарей
ВМА за любезное предоставление этих списков.

412

Глава 10

ских диссертаций по этому списку непросто, поскольку
многие анатомические или гигиенические работы но
сили одновременно характер антропологических иссле
дований и наоборот, а некоторы е диссертации, если
судить по карточному каталогу библиотеки, в списки про
сто не попали, и т.д. В целом антропологические работы
составляли не более 7% всех диссертаций (процент будет
варьироваться от года к году), что должно расценивать
ся как высокий показатель, учитывая отсутствие тради
ции антропологической академической работы и в целом
небольшое число «антропологических» диссертаций, за
щищавшихся в российских университетах. Поэтому вме
сто бесплодных и заведомо неточных статистических
вычислений я решила впервые за много лет извлечь на
свет сами диссертации и перечислить их в таблице 1 в ка
честве примеров антропологических работ, защищавших
ся в ВМА в разное время: эта выборка даст представление
об их тематике, специфике по годам и отчасти идеологии
и послужит хорошим фоном для более тщательного изу
чения военного антропологического дискурса.
В этом списке меньшинство составляют диссертации, в
которых военный антрополог, вооруженный знаниями и
готовыми оценочными категориями с позиции собствен
ного культурного превосходства, изучает невоенное ино
родческое население, т.е. работы, изначально структурно
воспроизводящие колониальную исследовательскую мо
дель. Но, как мы уже видели, разбирая в предыдущих гла
вах работы как раз такого диссертанта, Н.В. Гильченко,
его подход также нельзя назвать однозначно колониаль
ным. Более того, все свои исследования, включая диссер
тацию, он вписывал в контекст большой московской ан
тропологии, а сами московские коллеги антропологов из
ВМА внимательно следили за «классическими» диссерта
циями военных врачей, отслеживая в них опасные откло
нения от задаваемой Москвой нормы.
Московские рецензенты обычно одобряли антропомет
рическую часть военно-медицинских диссертационных
исследований, и гораздо более критически воспринима-

Таблица 1
Выборочный перечень антропологических диссертаций,
защищенных в ВМА в 1882-1913 гг}

И. Бухттаб

И. Муратов (СПб.)

И. Благовидов

в России

413

1 Таблица составлена на основании спигков диссертаций (Список диссертаций, изданных Военно-медицинской
академией; Э.С. Вязьменский. Диссертации ВМОЛА) и карточного каталога Фундаментальной библиотеки ВМА
Поскольку место работы или службы автора указывалось лишь в одном из каталогов, да и то не систематически, в
таблице эта информация присутствует не везде. П орой место работы или службы диссертанта реконструируется
по другим публикациям, упоминаниям в рецензиях и проч. С.-Петербург в качестве места службы означает, что
автор был прикомандирован к ВМА и писал диссертацию непосредственно в Петербурге, хотя до этого он мог
служить и соответственно проводить исследование в совершенно другом регионе империи.

антропология

Материалы для медицинской статистики и топографии
1882
Смоленской губернии
Материалы к вопросу о весе, объеме и удельном весе головного
мозга у субъектов обоего пола и разного возраста, также о
размерах черепа и наружной поверхности долей мозга
1884
(антропометрическое исследование)
Материалы к исследованию здоровья фабричных рабочих
и мясников посредством определения роста, веса, окружности
1885
груди и жизненной емкости легких
Материалы к исследованию здоровья инородцев Симбирской
губ. Буинского уезда (ч"ваш мордвы и татар), собранные

империя: военная

П. Почтаре в (Смоленск)

Год

как

Название диссертации

Армия

Автор

Продолжение таблицы 1
№

5
6

10
11

Автор

Н. Пясковский
(Из 2-й Донской батареи)
В.Д. Щепетов (СПб.)
А. Дагинер
(Астраханская городская
Мариинская больница)
В. Баулин
(Красносельский
военный госпиталь)
Л. Каценельсон
(Александровская
женская больница, СПб.)
И. Яворский1
А.А. Бекаревич
(Минский военный
госпиталь)

Название диссертации

Год

посредс гвом измерения роста, окружности груди, емкости ле
гких и веса)
Материалы к вопросу об отношении антропологии к санита
рии. Исследование в войсках
О питании татар южного берега Крыма
Медико-статистическое исследование татарского населения
Астраханского уезда
Материалы к измерениям у здоровых содцат роста, веса,
объема груди, жизненной емкости легких, силы ручных
кистей вместе и силы подъема
Анатомия (нормальная и патология) в древнееврейской
письменности и отношение ее к древнегреческой медицине.
Историко-медицинский этюд
Опыт медицинской географии и статистики Туркестана
К изучению в медико-топографическом отношении губерн
ского города Минска

1886
1886
1886
1887

1889

1889
1889
1890

1 См. имеющую отношение к подготовке диссертации работу: Яворский И Л . Краткий отчет о научной командиров
ке в Среднюю Азию. 1894 г. Одесса, 1895.

Продолжение таблицы 1

№
12
13

15
16
17
18

19
20
21

Автор
Н. В. Гильченко (СПб.)
В. Залкинд
(Виленский еврейский
госпиталь)
П. Г. Аврамов
(младший врач,
75-й резервный пехот
ный кадровый батальон)
К.А. Белиловский (СПб.)
Я.Д. Вышогрод (СПб.)
М.Т. П орот (СПб.)
В.Э. Пайсель
(Омский военный
госпиталь)
И.К. Тварьянович (СПб.)
П.Ф. Свидерский (СПб.)
И.И. Михневич
(младший врач 79-го пе
хотного Куринского полка)
М.Л. Зейлигер

Название диссертации

Год

Материалы по антропологии Кавказа. I. Осетины
Опыт медико-топографического описания города Вильно

1890
1891

>
тз
S
эо
ж
ш
X
S

Материалы по военно-медицинской статистике. Опыт
разработки «медицинских листов»

1895

К вопросу об антропологическом типе преступника
Материалы для антропологии кабардинского народа (Адыге)
К антропологии бурят. Буряты-алапцы
Материалы по антропологии таранчей

1895
1895
1895
1897

Материалы к антропологии армян
1897
Материалы по антропологии Кавказа. Кумыки
1898
Уволенные по протесту новобранцы призывов 1895—1898 годов 1900

Материалы для исследования физического развития учащихся
в начальных школах г. Петрозаводска

1900

Продолжение таблицы 1

№
23

Автор

В. В. Кошелев
(Сельский врач, Рогачевский уезд Могилевской
губернии)
В. В. Корсаков
(И з императорской мис
сии в Пекине)
С.Н. Беллерст
(И з Кинешемской
больницы)
ФА. Белынецкий-Бируля

AJB. Масленников (СПб.)

28
29

А.А. Сухарев
l f . I I . Бравцин

И.Н. Шмаков

Название диссертации

к*

Год

Медико-топографическое описание г. Могилева на Днепре

1901

Положение медицины в Китае и наиболее распространенные
в его населении болезни
1901
Медико-санитарное исследование Кинешемского уезда
Костромской губернии
Головной указатель славян, летто-литовцев и др. на основа
нии измерений русских солдат
Опыт медико-статистической разработки уголовно-судебного
материала
Казанские татары (уезд Казанский)
Материалы для антропологии Эфиопии. Абиссинцы провин
ции Ш оа
Материалы для антропологии русских лопарей. Опыт
этиoi рафи ческого и медико-антропологического исследо
вания

1903

1у04
1904
1904
1909
1909

Продолжение т аблицы 1

Ш
31

13 4

Автор
П А . Горский
(Младший врач 158-го
пехот. Кутаисского полка;
в Русско-японскую вой
н у —главный врач 34-го
полевого запасного гос
питаля; потом ординатор
клиники ушных, горловых
и носовых болезней проф.
Н .П . Симановского при
ВМА)
Н.И. Оранский

Н Л . Горлинов
(Анатомический институт
Императорского Юрьев
ского ун-та)
Н .Н . Захаров
(Главное Военно-Санитар
ное Управление, СПб.)

Название диссертации
К характеристике физического развития населения Бобруй
ского уезда Минской губернии

Год
1910

Т>З
3S
Ж
ш
ж
S
г=3
•а
S

К вопросу о значении веса тела, как дополнительного крите
рия к цифрам груди и роста у новобранцев (по данным меди
цинских листов)
Insula Reili у эстов

1911
1912

оз
п
X
X
ш
аа
си
X
Т-1З
оа
оь
о"1
S
90

га

ТЗ

л
п
5
Материалы по военно-медицинской статистике. Неспособность к службе и смертность нижних чинов армии призыва
1905 г.

1912.

4vT

ВА. Боровка

Санитарное обследование городских училищ и учащихся
(Наблюдения и исследования, произведенные в СПб.
Городских училищах)

Год

1913

ТчоЭ
=1
о
2ГО
ч
тз

Название диссертации

Глава

Автор

4.Z 5

Продолжение таблицы!

№

Армия как империя: военная антропология в России

419

ли теоретические интерпретации цифровых показате
лей. Так, в довольно благоприятном отзыве на диссерта
цию И.К. Т варьяновича «М атериалы к антропологии
армян» (1897) Анучин указывал на использование авто
ром популярных журнальных очерков для реконструкции
истории армянского народа и на незнание им работ Эркерта, Ш антра, Насонова, Богданова по антропологии
Кавказа (так же как и собственного исследования, посвя
щенного росту как расовому признаку)1. А Ивановский,
оценивая диссертацию В.Э. П айселя «М атериалы для
антропологии таранчей» (1897), прямо писал, что
как географический, так и историко-этнографический очерки
[в диссертации. — М.М.] страдают недостатком, общим боль
шинству антропологических работ, представляемых врачами
и качестве докторских диссертаций в Императорскую ВоенноМедицинскую Академию, —они носят случайный, отрывочный
характер; сведения черпаются, по большей части, из устарев
ших источников, соверш енно игнорируются все новейшие
исследования; подбор материала свидетельствует об отсут
ствии у собирателей его определенного плана, руководствуясь
которым они могли бы отделять существенное от второстепен
ного и извлекать только те данные, которые способны помочь
уяснению вопросов, тесно связанных с теми или иными физи
ческими чертами исследуемой народности2.

Военные диссертации такого рода не воспринимались
как проявление некоего самостоятельного подхода в ан
тропологии империи, да они и не претендовали на это,
будучи, в первую очередь, антропометрическими иссле
дованиями. Оригинальные практические задачи военной
антропологии реализовывались не в них, а в диссертаци
1 Публичное заседание 30 сентября 1897 г.: О тзыв проф. Д.Н. Анучина о
книге И.К. Тварьяновича «Материалы к антропологии армян». Дис., СПб.,
1897 / / И звестия ИОЛЕАЭ. 1899. T. XCV. Труды А нтропологического
отдела. Т. XIX. С. 246-247.
2 Отзыв А.А. Ивановского о докторской диссертации В.Э. Пайселя «Мате
риалы для антропологии таранчей». СПб., 1897 г. 108+XLV стр. / / Там же.
С. 246-248, цитата с. 246.

420

Глава 10

ях, посвященных антропологическому изучению армей
ского «контингента» и потенциальны х призывников.
Именно здесь происходил поиск новой модели имперс
кой армии, подвергались пересмотру категории нацио
нально-этнической стратификации, наделялись особым
идеологическим смыслом физические показатели и с раз
ной степенью успешности предпринимались попытки
увидеть армию по-новому, в диапазоне от армии как обще
имперского института до армии как потенциального ядра
национального русского организма.
В таких диссертациях этнически нейтральные катего
рии типа «новобранец», «здоровый солдат»1 последова
тельно вы теснялись категориям и, конструирующими
«солдата» как коллективного носителя национальны х/
расовых черт. Важнейшей вехой в этой терминологиче
ской (и, как увидим, идеологической) переориентации
стало введение в российской армии в 1887 году «медицин
ских листов», т.е. карточек медицинского учета на каж
дого призываемого на службу, фиксировавш их его ве
роисповедание (желательно с указанием этничности),
социальное происхождение, профессию и физические
данные, такие как рост, окружность груди, длина ног и вес
тела. До этого, начиная с 1869 года, новобранцев только
взвешивали, но вес как критерий «годности» оказался
спорным показателем, и в 1875 году взвешивания отме
нили2. М едицинский лист, как документ современной
1 Пример использования этой категории см. в: Баулин В. Материалы к изме
рениям у здоровых солдат роста, веса, объема груди, жизненной емкости
легких, силы ручных кистей вместе и силы подъема. Диссертация на сте
пень доктора медицины [Из серии диссертаций, защищавшихся в Импе
раторской ВМА в 1888/89 учебном году. № 79]. СПб., 1889. 111 с. Прило
жение. Работая с категорией «здоровый солдат», Баулин дает лишь грубую
разбивку исследуемых по месту жительства, не указывая ни националь
ность, ни вероисповедание.
2 Подробно о проблемах в связи с весом как критерием «годности» и экс
периментах по взвешиванию в армии после 1875 года см.: Оранский Н.И.
К вопросу о значении веса тела, как дополнительного критерия к циф
рам груди и роста у новобранцев (по данным медицинских листов). По
материалам Главного Военно-Санитарного управления. [Серия доктор

Армия как империя: военная антропология в России

421

военно-медицинской статистики, ориентировался на
практическую антропологию, оперирующую не одним, а
системой признаков. Не вес сам по себе, не объем груди
и не рост рассматривались как показатели, определяю
щие «годность» призывника, а, скажем, отношение объе
ма груди к полуросту1.
Врач, который заполнял эти «листы», должен был знать
основы антропометрии и неизбежно оказывался чувстви
тельным к антропологическому мышлению. Листы конст
руировали каждого отдельного солдата как «физическую
единицу», которая представляла большие социальные
(вероисповедные, сословные) и физические (расовые)
коллективы. Для военных антропологов, стремившихся
не просто к фиксации антропометрических данных, но к
их интерпретации, к прогнозированию на их основе,
«листки» стали уникальным массовым источником, осно
вой для воображения коллективов и факторов (условия
жизни, специфика экономики региона, климат, тради
ции) , определявших изъяны, дефекты и достоинства каж
дого отдельного солдата, вступавшего в новый коллек
тив —имперскую армию. Медицинский лист сопровождал
солдата на всем протяжении службы, документируя его
«физическую» историю в рамках этого нового армейско
го коллектива.
ских диссертаций, допущенных к защите в Императорской ВМА в 1910—
1911 . № 23]. СПб., 1911. 47 с. Эта работа интересна тем, что, обращаясь
к «старому» вопросу о взвешивании, она переносит в 1911 год устарев
шие дискурсы, в которых фигурирует категория «новобранец» без опре
деленной этничности и вероисповедания. Этот совершенно нетипичный
для 1910-х годов терминологический выбор тем более бросается в глаза,
что автор работал с «новобранцами» Петербургской и Варшавской гвар
дии, Гренадерского 10-го армейского, 1-го Туркестанского, 2-го Кавказ
ского и 1-го Сибирского корпусов, где просто не могло не быть «ино
родцев».
1 См., напр., в диссертации П.Г. Аврамова рассуждения о физическом раз
витии на основе соотношения окружности груди и полуроста. Аврамов
П.Г. Материал по военно-медицинской статистике. С. 73—74; См. также
системный подход, выраж енный уже в самом названии диссертации:
Оранскгш Н.И. К вопросу о значении веса тела как дополнительного кри
терия к цифрам груди и роста у новобранцев (по данным медицинских
листов) и т.д.

422

Глава 10

Медицинский ли ст 1
1.
2.
3.
4.

Название части
Прозвище (фамилия)
Имя, отчество
Губерния и уезд

14. Недостатки
и телесные
повреждения
П ри
При
приеме осмотре
в части

5. Год рождения,
семейное состояние
6. Вероисповедание
7. Звание, сословие и
общество, к которому
принадлежит
8. Занятие, ремесло или
промысел
9. Разряд образования.
Грамотен ли?
10. Время приема на
службу
11. Когда прибыл в
часть
12. Измерения

Рост

Объем Длина
груди
ног

Вес
тела

П ри приеме...................
При осмотре в части...
Во время службы | g
13. К какой службе
признан способным
15. Зачислен
16. Главнейшие переме
ны в службе (перевод в
штрафованные, в дру
гую часть, производ
ство в унтер-офицеры,
производство в фельд
фебели, перечислен в
нестроевые и проч.)
17. Когда и как окончил

Уволен в запас, исключен в неспособные.

действительную службу

вышел в отставку, умер

1 Воспроизведен в:. Аврамов П.Г. Материалы по Военно-Медицинской стати
стике. Опыт разработки «медицинских листов». Диссертация на степень
доктора медицины. [Серия диссертаций, допущенных к защите в Импера
торской ВМА в 1895—1896 учебном году. № 1]. СПб., 1895. 122 с. С. 5—6.

Армия как империя: военная антропология в России

423

Следующая часть «Листа» представляла собой бланк уче
та заболеваний. Лист заводился при прибытии солдата в
воинскую часть. Военный врач сам переносил туда дан
ные измерений из «приемного формулярного списка» и
записывал данные собственны х изм ерений. Если врач
находил новобранца негодным к военной службе, он его
«опротестовывал», т.е. отправлял в особую Комиссию по
переосвидетельствованию новобранцев. П ри этом в лис
те делалась отметка «опротестованный». Фиксировалось
в нем и решение комиссии. Затем листы со всеми соответ
ствующими пометками включались в месячный отчет вра
ча воинской части и в конечном итоге доходили до Глав
ного военно-санитарного управления, где и откладыва
лись в архив. Таким образом, в одном месте собиралась
информация о физически «негодном» армейском контин
генте по всей империи, с указанием вероисповедания,
имени и терри тории , где призы вник родился и откуда
призывался. В российских условиях того времени только
сочетание всей этой информации позволяло конструиро
вать категорию «национальность», отсутствие которой в
военной документации военные антропологи чувствова
ли очень остро.
В медицинских листах есть графы — губерния и уезд и вероиспове
дание, но нет графы — национальность. Там, где вероисповеда
ние совпадает с национальностью, решить вопрос о нацио
нальности новобранца в каждом отдельном случае легко, в
большинстве же случаев приходится выводить заключение о
национальности при помоши комбинации территории проис
хож дения (губернии) с вероисповеданием , при риске дать
больший или меньший % ошибок1,—
1 Михневич И.И. Уволенные по протесту новобранцы призывов 1895—1898
гг. Диссертация на степень доктора медицины [Серия докторских диссер
таций, допущенных к защите в И мператорской ВМА в 1899—1900 году.
№ 41]. СПб., 1900. 124 с. с приложением, здесь с. 14—15. См. также: Он же.
Медицинские листы в качестве статистического материала. Опыт статис
тической разработки медицинских листов пехотной дивизии за три сро
ка службы / / Военно-Медицинский Журнал. 1899. Кн. IV. С. 1321—1355.

424

Глава 10

писал в своей диссертации, основанной на данных меди
цинских листов, младший врач 79-го пехотного Куринского полка Иван Игнатьевич Михневич (род. в 1861).
Военные медики «рисковали» использовать отсутствую
щую в листах категорию «национальность», даже осо
знавая всю шаткость своих погтроений. Бывш ий млад
ший врач 39-го пехотного Томского полка, после защиты
диссертации в ВМА прикомандированный к Главному во
енно-санитарному управлению Николай Николаевич За
харов (род. в 1876) в своей диссертации упорно стремился
рассмотреть «неспособность» к службе и смертность «в
связи с религией, родом занятий до службы, местом роди
ны». Иными словами, он пытался увидеть в медицинских
листах, где «отмечается только религия и нет графы для
отметок национальности», —национальность1. В одном из
параграфов отчета Военного министерства за 1905 год
Захаров нашел более дифференцированную, чем в меди
цинских листах, статистику солдат по вероисповеданиям:
вместо обычной для листов фиксации христиан, иудеев,
магометан и «прочих нехристиан» здесь выделялись пра
вославные и единоверцы; раскольники; менониты; сек
танты инославянских христианских исповеданий; прочие
христиане; евреи; караимы; магометане, язычники. Такая
классификация, да еще в купе с указанием места рождения
солдата, предоставляла гораздо больше возможностей для
реконструкции искомой национальности. Однако Заха
ров забраковал и ее —не только из-за отсутствия соответ
ствующих данных в самих листах, но и потому, что
в этом подразделении группа прочих христиан заключает в
себе лютеран, католиков, армяно-григориан, т.е. лиц, имею
щих между собой мало сходного2.
1 Захаров Н.Н. Материалы но военно-медицинской статистике. Неспособные

к службе и смертность нижних чинов армии призыва 1905 г.: Диссертация
на степень доктора медицины [Серия докторских диссертаций, допущен
ных к защите в Императорской ВМЛ в 1011—1912 учебном году. № 50].
СПб., 1612. 140 с., здесь е. 1, 8.
8Там же. С. 3. См. также автореферат его диссертации а; Критика и Библио
графия! Захаров Н.И. Материалы по военно-медицинской статистике.

Армия как империя; военная антропология в России

425

Даже столь дробная вероисповедная классификация
соединяла в рамках одной категории разные «нации», что
никак не устраивало диссертанта, предпочитавшего слож
ные операции по конструированию национальности из
множества признаков.
Ситуации, где выделение национальности оказывалось
практически невозможным, в диссертациях военных врачей-антропологов специально оговаривались:
Так как выделить поляков от белорусов-католиков невозмож
но, то под рубрикой «католики» значатся и поляки —местные
дворяне и белорусы — шляхта и мещане1.

И напрот ив, любая возможность уточнить и зафиксиро
вать национальность приветствовалась. Так, 20 апреля
1898 года Антропологическое общество при ВМА слуша
ло доклад Д.П. Никольского о тептярях, построенный на
достаточно скромном числе антропометрических изме
рений. Тем не менее по предложению Ф.А. Бирули-Белынецкого и с одобрения А.И. Таренецкого члены Об
щества решили составить проект изменения записей в
медицинских листах, где инородцы-мусульмане традици
онно фиксировались под обобщенным названием «тата
ры». Сомнительное с научной точки зрения выделение
Никольским отдельного антропологического типа тептярей послужило достаточным основанием для признания
тептярской «национальности» как категории военно-медицинской статистики2.
Неспособность и смертность нижних чинов армии призыва 1905 года: Дис
сертация 1912 г. / / Военно-Медицинский журнал. 1912. Октябрь. С. 373—
379.
1 Горский Г.А. К характеристике физического развития населения Бобруйс
кого уезда Минской губернии. По данным призывных списков воинского
присутствия за 1874—1899 гг.: Диссертация на степень доктора медицины
[Серия докторских диссертаций, допущенных к защите в Императорской
ВМА в 1910—1911 учебном году. № 2]. СПб., 1910.145 с. Приложение, здесь
с. 12.
2 Протокол заседания 20 апреля 1898 г. / / Труды Антропологического об
щества при Императорской ВМА за 1897—1899 учебные года. 1901. Т. V.
С. 96. Коллеги убеждали Никольского, что, «раз число исследуемых превы
шает 11», выводы могут считаться вполне точными (Там же).

428

Глава 10

«неспособность» к службе. Однако н ац и я/р аса в интер
претации военных антропологов выступала не только как
биологическая, но одновременно и социальная катего
рия —ведь нации поставляли «контингент» в армию все
сословного призыва, а значит, были частью имперского
общества с коллективной (сословной, классовой, вероис
поведной, наконец, национальной) «гражданственнос
тью». Поэтому, вопреки «нейтральному» биологическому
языку анализа, жанр санитарного или военно-антропологического очерка оказывался гораздо более чувствитель
ным к социальным и историко-культурным аспектам жиз
ни инородцев на конкретной территории и в конкретных
обстоятельствах, нежели работы военных статистиков1.
Специфическая социальная «глухота» военных статис
тиков особенно ярко проявлялась в создаваемой ими кар
тине присутствия евреев в армии. В отличие от военных
медиков, они не учитывали ни высокую мобильность ев
реев. ни реальное количество еврейского населения в
данном уезде либо губернии, ни преимущественно город
ской характер еврейского населения (города как в черте
оседлости и в Царстве Польском —наиболее урбанизиро
ванных регионах империи, так и в центральных губерни
ях всегда давали самый высокий процент не желавших
служить и физически слабых призывников, вне зависимо
сти от их национальности и вероисповедания2). Как пра
вило, военно-статистические сводки содержали данные о
евреях, стоявших на воинском учете, об отобранных по
жребию для прохождения службы и о явившихся по при
1 Яркий пример такого внесоциалыюго подхода дают работы одного из ве
дущих военных статистиков России А.М. Золотарева. В частности, см. его:
Золотарев А.М. Материалы по военной статистике России. Болезненность,
смертность и убыль армии за период 1869—1884 / / Военный сборник.
1888. № 2. С. 323-341; № 3. С. 177-193; № 4. С. 351-365; № 11. С. 159-176;
Он же. Материалы по военной статистике России. Население России как
источник комплектования ее армии / / Военный сборник. 1888. № 4.
С. 351-365; № 11. С. 157-176; 1889. № 5. С. 98-141; № 6. С. 334-359.
2 Например, Москва стабильно давала высокий процент забракованных по
состоянию здоровья и физической непригодности рекрутов. В 1882 году
эта циф ра достигала 69% от общего числа призванных. См.: Война и ев
реи. СПб., 1912. С. 97-100.

Армия как империя: военная антропология в России

429

зыву. Затем вычислялось их процентное соотношение к
стоящим на учете, но не к отобранным по жребию, что
давало очень высокую цифру уклонений от службы, не
сходившуюся с реальными цифрами евреев, служащих в
армии. Тем не менее эта «бумажная» (по выражению
И. Петровского-Штерна) статистика рассматривалась как
объективное доказательство еврейской гражданской не
сознательности1.
Военно-медицинские исследования, даже опираясь на
данные официальной военной статистики, корректиро
вали их социально-бытовыми аргументами. П ри этом
военная антропология стремилась рассматривать все без
исключения этнические и вероисповедные группы как
«нации», тем самым модернизируя репрезентацию и по
вышая статус призываемых в армию народностей. Но все
это делалось ради единственной практической цели —
достижения рационального согласования национальных
особенностей в армии, в этом наднациональном коллек
тиве со своей собственной логикой существования, не
сводящейся к сумме отдельных национальных логик. В
этом смысле проблема, стоявшая перед военными антро
пологами, оказывалась еще более сложной, чем задача
антропологии имперского многообразия: боеспособную
армию в империи нужно было собирать из «наций», ко
торые приносили с собой ф изические/расовы е черты,
присущие их национальным коллективам. Антропологи
ческий дискурс до предела обострял проблему империи
как данности, которая затрудняет рационализацию ар
мии, конструирование ее как сильного, волевого, интел
лигибельного физического организма. И все же в диссер
тациях, защищенных примерно до конца Первой русской
революции (1905—1907 годы), «имперская ситуация» со
существования различных по своему биологическому,
психическому и социальному устройству коллективов
осознавалась как проблема, но. скорее, со знаком плюс,
1 Подробнейш ий анализ еврейской военной статистики см.: ПетровскийШтерн Йоханан. Евреи в русской армии. Особенно гл. IV.

430

Глава 10

в то время как накануне Первой мировой войны метафо
ра «армии как [модернизированной] империи» обрела
негативные коннотации. Чтобы понять, как и почему это
произошло, стоит ближе присмотреться к двум типич
ным для своего времени работам антропологов — воен
ных врачей.
Представивший диссертацию в 1900 году И.И. Михневич исходил из того, что русская армия принципиально
отличается от «иностранных». Если последние формиру
ются из национально однородного контингента,
живущего на небольших сравнительно территориях, причем
округ комплектования совпадает более или менее с территори
ей службы и средний солдат несет службу в родной местности
и среди населения, родного и близкого ему по вере, по языку,
по быту1,

то русская армия состоит на Уг из «инородцев» и «ново
бранцы различных национальностей» представляют со
бой «различные в физическом отношении контингенты».
Они разбросаны по всей огромной империи, часто очень
далеко от родных мест, на территориях «с совершенно
другим климатом, другим населением»2. Пищевой режим
в российской армии не адаптирован к национальному
разнообразию призываемых на службу, еда не соответ
ствует привычкам «уроженца Севера (мало жиров) и кав
казских уроженцев (кислый хлеб)». В этой связи Михневич особо упоминал евреев, для которых солдатская пища
была совсем непривычной и потому усваивалась плохо,
но не менее «грубой и неудобоваримой» была она для
солдат имеретин и мингрельцев3.
1 Михневич И.И. Уволенные по протесту новобранцы призы вов 1895—
1898 гг.: Диссертация на степень доктора медицины [Серия докторских
диссертаций, допущенных к защите в Императорской ВМА в 1899—1900 го
дах. № 41]. СПб., 1900. 124 с. с приложением. С. 2, 1. Далее цитаты будут
даваться по публикации, представляющей собой теоретическую часть дис
сертации и концептуальные выжимки: Михневич И.И. Уволенные по про
тесту новобранцы 1895—1898 гг. / / Военно-Медицинский журнал. 1900.
Март. Кн. 3. С. 847-906, цит. с. 848.
2 Там же.
3 Там же. С. 890.

Армия как империя: военная антропология в России

431

Проблема «адаптации», в антропологии рубежа веков
обычно формулировавшаяся как проблема приспособле
ния европейского человека к колониальным условиям
(тропический климат, непривычные продукты питания,
специф ический характер заболеваний, особый образ
жизни в целом), в контексте военно-антропологических
работ становилась внутренней российской проблемой и
важнейшей проблемой имперской армии —в частности.
Колониальные коннотации в данном случае исключались,
поскольку «адаптироваться» должны были все и повсеме
стно: северяне к югу, южане —к северу, жители Кавказа —
к средней полосе и наоборот.
М ихневич приписывал «контингентам» каждой пред
ставленной в армии «национальности» имманентные
физические характеристики, на их основании выделяя
более слабые и более сильные, более и менее выносливые
«национальности». Но он ни на минуту не усомнился в
необходимости свести все эти разные в отношении «при
годности» к воинской службе нации в единый коллектив,
нигде не высказал мнения о «вредности» и органической
неспособности какой-то национальной группы служить в
армии. Задача в его диссертации ставилась иначе: изучить
физические особенности всех представленных в армии
«национальных контингентов» и понять причины прису
щих им в качестве солдат недостатков (раса, влияние сре
ды или условий жизни и др.).
Такая постановка задачи релятивизировала универ
сальность расовых показателей, относительно которых
должны были выстраиваться иерархии «пригодности» к
требованиям воинской службы. Причем в отличие от «ре
лятивизации» физических показателей, предложенной
МВД в отношении евреев, при освидетельствовании ко
торых позволялось отходить от приняты х стандартов
«годности»1, военно-антропологическая «релятивизация»
1В 1880—1881 годах МВД ввело целый ряд полицейских мер, направленных
на недопущение уклонений евреев от воинской службы. Среди прочих мер
министр внутренних дел Дмитрий Андреевич Толстой распорядился, что
бы рекрутские комиссии принимали на службу евреев с меньшим объемом

432

Глава 10

№

41.

• H U E ПИ ПРОТЕСТУ П И Щ У
и р и зы во и ь 18У5

1Ь% 1Ч>Д0ВЬ.

1. Даяния статистической разработки т лш ш ггмхъ истою,
на уволевныхг во протесту яа 4 юла.
2. Кз> вопросу о глаииыхч. оричишт. посгупл-шя ьъ аркш
дачятельнаго % яесяос^лых». кг военной м у ж« . лово-

д и г^
НА

ртл ш н

С Т Е П Е Н Ь ДОКТОРА М Е Д И ЦИ НЫ

Ивана Игнатьевича Михневмча.

duccepmauiu, «о норучтгя 1,'онферсниги,
npojktmpu.
1мшскШ, Д, II Коеорогшкьг, " «Р'нтпъ-Оочтпп
A . A . .h tncH iU .

Армия как империя: военная антропология в России

433

не мотивировалась идеологически и не была направлена
эксклюзивно на одну группу (инородческую либо корен
ную, как тогда говорили), заведомо считавшуюся физи
чески слабой и морально преступной. Н апротив, речь
шла о том, что коль скоро расовые показатели у различ
ных «наций» империи разные, критерии военного отбо
ра должны учитывать эту шкалу различий. Михневич, в
частности, особо останавливался на проблеме усреднен
ных показателей роста, к которым прибегали для оценки
«годности» каждого призывника и целых народностей. В
антропологии рубежа веков рост считался безусловно
расовой характеристикой, и этот тезис в российском кон
тексте был освящен авторитетом самого Д.Н. Анучина —
автора классической работы о росте мужского населения
России1. Следуя в общем фарватере, М ихневич тем не
менее призывал учитывать множественность расовых
«норм» роста на территории империи. Он напоминал,
что малорослость
составляет расовую особенность некоторых племен, живущих
в России.[...] Чем севернее губернии, тем больше среди насе
ления % малорослых; наивысший % малорослых дают губер
нии Казанская, Уфимская и Вятская — свыше 20% среди при
нятых на службу...2

Ориентироваться на расовую специфику всех призыва
емых «национальностей» следовало и при географичес
ком распределении солдат по территории страны. Мих
невич стремился найти такую формулу распределения
национальных «контингентов», которая сделала бы имгрудной клетки, чем устанавливалось нормативными документами. В целом
при приеме евреев медицинские комиссии могли отступать от физических
требований, предъявляемых к призывникам (Петровский-Штерн Йохапан.
Евреи в русской армии. С. 189).
1 Анучин Д.Н. О географическом распределении роста мужского населения
России (по данным о всеобщей воинской повинности в Империи за 1874—
1883 гг.) сравнительно с распределением роста в других странах / / Запис
ки Императорского Русского Географического Общества по отделению
Статистики. 1889. T. VII. Вып. 1 , Под ред. Д.И. Семенова. 184 с.
2 Михневич И.И. Уволенные по протесту новобранцы призывов 1895—1898 гг.
С. 899.

434

Глава 10

перекую армию сильной, выносливой, готовой к реше
нию задач, стоящих перед современными армиями. Ина
че говоря, армия Михневича должна была быть идеаль
ным образцом рационально устроенного, законодательно
(но не только) унифицированного, здорового морально
и физически, управляемого, контролируемого, но и само
организующегося (в силу рациональности своего внутрен
него устройства) имперского общественного организма.
Подобно прочим военным антропологам, работавшим
с медицинскими листами, Михневич пытался найти в них
основные единицы своего анализа —нации. Легче всего
национализации поддавались евреи, которые описыва
лись в листах как иудеи, и армяне, т.е. христиане армяногригориане и армяно-католики. Военнообязанных языч
ников среди призывавшихся в армию было очень мало
(на 1895—1898 годы Михневич давал цифру в 0,15%), и
все они представляли «мелкие финские племена Приуралья и Поволжья»1. Н а этом определенность заканчива
лась и начиналось наслоение одного терминологическо
го уровня на другой.
«Православных» Михневич считал преимущественно
«русскими», включая в эту категорию великорусов, мало
россов и белорусов, а также раскольников и старообряд
цев, которых он, вопреки принятым как в армии, так и в
гражданской статистике стандартам2, отказывался отде
лять от православных. Логика построения нации из более
архаичных категорий, дробящих национальное целое,
требовала возвращения в него религиозных диссидентоввеликорусов.
Национализация «православных» из медицинских лис
тов осложнялась еще и тем, что даже коллективных «рус
ских» среди них было лишь 76,4%, а остальных «пра
вославных» представляли молдаване, грузины, греки,
южные славяне, а также почти все ф инны Поволжья,
Приуралья и северных губерний. Католики в националь
1 Михневич И. И. Уволенные по протест)' новобранцы призывов 1895—1898
гг. С. 851.
2 Paert Irina. «Two o r Twenty Million?» The Languages of Official Statistics and
Religious Dissent in Imperial Russia / / Ab Imperio. 2006. X? 3. P. 75—98.

Армия как империя: военная антропология в России

435

ной логике должны были разбиваться на две большие на
циональные группы: поляков и литовцев, но тогда оста
вались еще немцы-католики из Саратовской и Самарской
губерний. Аналогично протестантами могли быть как
немцы, так и эстонцы и латыши.
Чтобы решить эти проблемы, Михневич ввел дополни
тельную переменную —территорию, игнорируя существу
ющее деление по губерниям и уездам (и по призывным
округам) и предлагая новое, которое должно было соот
ветствовать цели выделения из «населения» наций. Все
го он выделил 16 территорий с более-менее гомогенным
населением —т.е. таким, где вероисповедание можно све
сти к конкретной национальности.
1. Великорусские губернии: Владимирская, Калужская,
Костромская, Московская, Орловская, Рязанская, Смо
ленская, Тамбовская, Тверская, Тульская, Ярославская
(11). Большинство православных (до 99%) там составля
ли великорусы или (они же) русские.
2. Поволжье: Астраханская, Казанская, Нижегородская,
Пензенская, Самарская, Саратовская и Симбирская губер
нии (7). Православные там были великорусы со значи
тельной примесью финнов (6—22%); католики и протес
танты — определенно немцы; магометане — татары и
башкиры.
3. Приуралье: Вятская, Оренбургская, П ермская и
Уфимская губернии (4). Православные — вновь велико
русы со значительной примесью финнов; магометане —
татары и башкиры.
4. Северные губернии: Архангельская, Вологодская и
Олонецкая (3). Оттуда призывались только православ
ные —великорусы с финской примесью.
5. Малороссийские губернии: Полтавская, Харьковс
кая и Черниговская (3). Православные там были мало
россами.
6. Великорусско-малорусские 1убернии: Курская и Воро
нежская (2). Православные здесь практически пополам
делятся на великорусов и малороссов1.
1Михневич И.И. Уволенные по протесту новобранцы призывов 1895—1898 гг.
С. 852-853.

436

Глава 10

И так далее, по тому же принципу. Подобное «картогра
фирование» империи создавало нации, привязанные к
территории1, на этом уровне уже не могло существовать
никаких коллективных русских. Н а ментальной карте
Михневича великорусы, малороссы, белорусы, молдава
не, немцы, литовцы, поляки и все другие получали не
просто статус наций, но наций со своей территорией, что
было идеологически далеко не невинной манипуляцией.
Для самого Михневича политические импликации его
подхода не были очевидными, его гораздо больше волно
вали физические характеристики «наций», выделенных
им путем скрещивания территории, вероисповедания и
этничности. В основной части диссертации он анализи
ровал частоту тех или иных заболеваний у призывников
каждой нации. Получавшаяся картина напоминала клас
сификацию «физических типов» им перии А. И ванов
ского: у Михневича не было абсолютно здоровых и абсо
лютно «негодных» наций, так же как не было наций —
эксклюзивных носителей тех или иных заболеваний. Так,
наибольший процент «негодных» по глазным болезням
дали язычники, евреи и магометане; наиболее подвержен
ными нервным заболеваниям оказались армяне, магоме
тане, протестанты и католики. Н аименьш ий процент
нервнобольных демонстрировали еврейские призывни
ки, зато они, наряду с магометанами, лидировали по хро
ническим кожным заболеваниям. Наибольшее число заик
было обнаружено среди «туземцев Закавказья» и поляков,
а по недостатку зубов лидировали православные велико
русы и т.д. Распределяя «контингенты» по типу заболева
емости, М ихневич вынужден был оперировать ориги
нальными категориями медицинских листов, но он тут же
переводил эти вероисповедные категории на разработан
1 «Картографированием» и привязыванием определенной группы населения
к территории вынуждены были заниматься практически все военные ант
ропологи, которых не устраивали принятые в военной статистике катего
рии. Так, П.Г. Аврамов в диссертации, тоже основанной на медицинских
листах, всю Европейскую Россию разделил на 17 климатических зон, к
которым «прикрепил» население. См.: Аврамов П.Г. Материалы по военно
медицинской статистике. С. 61—62.

Армия как империя: военная антропология в России

^ 37

ный им же самим язы к национальности, вводя терри
ториальную переменную, которая корректировала ве
роисповедную и давала «национальность» как конечную
категорию. Получалось, что болели не конкретные при
зывники, а репрезентируемые ими нации, и именно для
них были характерны заболевания и физические изъяны,
часть которых описывалась Михневичем как наследствен
ные1.
Идя за официальной военной статистикой, Михневич
повторял вывод о рекордной «негодности» призывниковевреев, но его собственный анализ медицинских листов
свидетельствовал, что среди «опротестованных» ново
бранцев было почти поровну евреев и магометан-татар,
а логика анализа, диктовавшаяся сверхзадачей диссерта
ции, не позволяла делать заключений об органической
непригодности этих народов для службы в российской
армии. Н апротив. М ихневич искал не только общие
принципы построения рациональной имперской армии,
но и общие принципы жизнедеятельности невоенного
имперского общества, общие причины его «вырожде
ния», приводящие к понижению качества призываемых
любой национальности. Констатируя, что наибольший
процент «опротестованных» дали территории «со значи
тельным еврейским и магометанским населением», он тут
же замечал, что
все территории Европейской России, за исключением крайне
го Севера, дали довольно значительный % неспособных ново
бранцев. Как видно, прием неспособных новобранцев в армию
обусловливается какими-то общими причинами и составляет
не исключительное явление для некоторых территорий, а яв
ление повсеместное, общее2.

При желании в отдельных высказываниях Михневича
можно обнаружить антиеврейские или антимусульманс1 Михневич И.И. Уволенные по протест}'новобранцы призывов 1895—1898 гг.
С. 861-877.
2 Там же. С. 879.

438

Глава 10

кие установки, которые порой попадали в текст в «паке
те» с данными, заимствованными из официальной воен
ной статистики. Но они не только не доминировали в
диссертации, но откровенно противоречили ее цели и
методу. Расовые особенности, достоинства и недостатки
всех призываемых в российскую армию «наций» были
тем материалом, из которого военные антропологи лепи
ли идеальную модель, в основе которой лежала логика
разумной интеграции, а не изоляции. Подобный подход,
характерный для большинства диссертаций, подготов
ленных под руководством специалистов ВМА, можно лег
ко обнаружить в работах военных медиков даже кануна
Первой мировой войны, когда политические настроения
в стране изменились и правящая элита все более иден
тифицировала себя с государственным русским национа
лизмом (о чем речь пойдет ниже). В представленной в
1912 году диссертации Н.Н. Захарова «Неспособность к
службе и см ертность ниж них чинов армии призы ва
1905 года» антисемитская и в целом антиинородческая
риторика была гораздо более последовательной и осо
знанной, чем в диссертациях предшествующего периода.
И тем не менее понимание, что в условиях Российской
империи аналогом современной национальной армии
всеобщего призыва может быть только общеимперская
армия, заставляло Захарова воздерживаться от откровен
но расистских утверждений и рассматривать проблему
«негодности» отдельных национальных «контингентов»
как проблему интеграционных и управленческих меха
низмов армии в целом. Так, выявленная им закономер
ность, согласно которой
в ряду губерний, выдающихся по неспособности и смертности
от болезней легких и плевры, упорно встречаются несколько
губерний, выделившихся по числу бугорчаточных больных
(напр.: Тифлисская, Кутаисская, Эриванская, Эстляндская,
Курляндская, Плоцкая, Олонецкая)1,
1Захаров Н.Н. Материалы по военно-медицинской статистике. Неспособные
к службе и смертность нижних чинов армии призыва 1905 г.: Диссертация

Армия как империя: военная антропология в России

439

являлась лишь основанием для поиска методов разумно
го использования национальных «контингентов», постав
ляемых этими губерниями в армию. Точно так же вывод
о том, что в число территорий-лидеров по трахоматоз
ным заболеваниям вошли губернии, где живет много ма
гометан и «прочих нехристиан», не вел к заключению об
органической неспособности этих «контингентов» слу
жить. Захаров признавал, что среди отобранных им по
данному признаку губерний «встречаются и губернии с
коренным русским населением» и что, таким образом,
задача оздоровления армии как физического организма
носит всероссийский, а не «инородческий» характер1.
Этот вывод соответствовал характеру военных реформ,
проведенных в 1912 году, в результате которых было от
менено большинство ограничений на призыв в армию,
сохранявшихся с 1874 года, и российская армия по своему
характеру стала еще более «гражданско-национальным»
институтом потенциальной гражданской имперской
нации2.
Тем не менее 1910-е годы стали переломными для воен
ной антропологии, которая от изучения физических ка
честв солдат и конструирования их как носителей коллек
тивных национально-расовых характеристик перешла к
более радикальной оценке «годности» каждого нацио
на степень доктора медицины [Серия докторских диссертаций, допущен
ных к защите в И мператорской ВМА в 1911—1912 учебном году. № 59].
СПб., 1912.149 с. Цитирую по автореферату диссертации в: Критика и Биб
лиография: Захаров Н.Н. Материалы по военно-медицинской статистике
Неспособность и смертность нижних чипов армии призыва 1905 года: Дис
сертация 1912 г. / / Военно-Медицинский журнал. 1912. Октябрь. С. 379.
1 Там же.
2 Категории имперского населения, не призывавшегося в армию, тем не
менее сохранялись. К ним принадлежали, например, меннониты или ко
чевые народы Средней Азии, но в целом логика реформ 1912 года соответ
ствовала модели национальной армии всеобщего призыва. Подробнее см.:
Fuller William. Civil-Military Conflict in Imperial Russia, 1881—1914. Princeton,
NJ, 1985; Sanborn Joshua A. Drafting the Russian Nation: Military Conscription,
Total War, and Mass Politics, 1905—1925. DeKalb, Illin., 2003; Stockdale Melissa К
U nited in G ratitude. H onoring Soldiers and Defining the Nation in Russia’s
G reat W ar / / Kritika. Explorations in Russian and Eurasian History. 2006.
Vol. 7. № 3. P. 459-486.

440

Глава 10

нального контингента. Этот поворот был связан с наци
онализацией государственной политики и общественных
настроений в целом, ставших следствием опыта Русскояпонской войны 1904—1905 годов, Первой русской рево
люции и думских дебатов, процессов типа суда над Бейли
сом и дискуссий в прессе об «уроках» революции. Война
стимулировала страхи перед «желтой угрозой», активизи
ровала расовую риторику и привела к принятию антики
тайских и антикорейских законов1. П риняты й на пике
революционных событий 1905 года (апрель) закон, про
возгласивш ий свободу вероисповедания, легализовал
переход (возврат) из одной конфессии в другую и тем
самым еще более усугубил существовавшую текучесть со
циальных, конфессиональных и этнических идентично
стей в империи. Различные слои общества, вовлеченные
в революционную политику, обращались в том числе и к
национальной риторике, выражавшей в тех условиях как
оппозиционные, так и проправительственные настрое
ния. Отмена цензуры способствовала росту националь
ной периодики и одновременно популяризации расовых
и этнических стереотипов в обществе2. В целом подоб
ного рода события и тенденции, выпавшие на первое де
сятилетие XX века, сделали национальный вопрос в Рос
сии очевидно политическим и потенциально опасным
для режима и для империи как наднационального сооб
щества.
1 См: Siegelbaum Lewis Н. Another «Yelow Peril»: Chinese Migrants in the Russian
Far East and the Russian Reaction before 1917 / / M odern Asian Studies. 1978.
Vol. 12. № 2; О дискурсе «желтой угрозы» накануне Русско-японской вой
ны см.: Schimmelpenninck van der Оуе David. Toward the Rising Sun. Russian
Ideologies of Empire and the Path to War with Japan. DeKalb, Illin., 2001. О
расоизации массового дискурса нации под влиянием Русско-японской вой
ны см. особенно: Yin Hsu Chia. A Tale o f Two Railroads: «Yellow Labor»,
A grarian C olonization, an d th e M aking o f Russianness at th e Far Eastern
frontier, 1890s..1910s / / Ab Im perio. 2006. № 3. P. 217-253.
2 В первую очередь это касается антисемитских образов и стереотипов. См.:
Lowe Heinz-Dietrich. Political Symbols and Rituals of the Russian o f the Russian
Radical R ight, 1900—1914 / / Slavonic a n d East E uropean Review. 1998.
Vol. 76. № 3. P. 441—466; Коцюбинский Д.А. Русский национализм в начале
XX столетия: Рождение и гибель идеологии Всероссийского национально
го союза.

Армия как империя: военная антропология в России

441

Военная антропология, которой, как технической и
лояльной государству дисциплине, ранее разреш алось
свободно экспериментировать с категориями расы и на
ции. в новой ситуации должна была пересмотреть преде
лы допустимой политической риторики. Она по-прежне
му оставалась прикладной наукой, настолько прикладной,
что, например, признание военными врачами, скажем,
ушных заболеваний расово обусловленными немедленно
вело к коллективным ходатайствам
об учреждении должностей консультантов по отоларинголо
гии в военных округах и госпиталях, а также об открытии спе
циальных клинических отделений при больницах и военных
госпиталях1.

Пока прикладная задача военной антропологии опреде
лялась интеграционной модернизаторской установкой
Военного министерства, армия, воспринимаемая как ин
ститут (пусть даже ограниченной) гражданской эмансипа
ции, позволяла преодолевать тупики расового подхода и
допускать возможность коррекции, смягчения, притирки
и рационального распределения «биологически» не соче
таемых элементов. Такая возможность исчезла, когда
армия на высшем политическом уровне начала мыслить
ся как институт русского национального государства, ко
торому, как и империи в целом, угрожают инородцы с их
национальными устремлениями —а национальный статус
инородцев для военных антропологов был данностью.
Когда произошло то, что Дитрих Байрау назвал рождени
ем «нового армейского антисемитизма»2, прикладная ан
тропология должна была переориентироваться на поиск
путей очищения национального военного организма от
всего, что мешало его усилению, уменьшало боеспособ
ность, устойчивость к «вырождению» и т.д.
1 Пучковстй А.М, (младший врач Смоленского местного лааарета). Матери
алы по вопросу об ушных заболеваниях в русской армии / / Военно-меди
цинский журнал. 1610. Май. С. 120-140; Июнь. С. 848-STO. Цитата: Май.

с. im.

8 Щти D, MilitUr und Gesdteehaft. S. 423-489

440

Глава 10

нального контингента. Этот поворот был связан с наци
онализацией государственной политики и общественных
настроений в целом, ставших следствием опыта Русскояпонской войны 1904—1905 годов, Первой русской рево
люции и думских дебатов, процессов типа суда над Бейли
сом и дискуссий в прессе об «уроках» революции. Война
стимулировала страхи перед «желтой угрозой», активизи
ровала расовую риторику и привела к принятию антикитайских и антикорейских законов1. П риняты й на пике
революционных событий 1905 года (апрель) закон, про
возгласивш ий свободу вероисповедания, легализовал
переход (возврат) из одной конфессии в другую и тем
самым еще более усугубил существовавшую текучесть со
циальных, конфессиональных и этнических идентично
стей в империи. Различные слои общества, вовлеченные
в революционную политику, обращались в том числе и к
национальной риторике, выражавшей в тех условиях как
оппозиционные, так и проправительственные настрое
ния. Отмена цензуры способствовала росту националь
ной периодики и одновременно популяризации расовых
и этнических стереотипов в обществе2. В целом подоб
ного рода события и тенденции, выпавшие на первое де
сятилетие XX века, сделали национальный вопрос в Рос
сии очевидно политическим и потенциально опасным
для режима и для империи как наднационального сооб
щества.
1 См: Siegelbaum Lewis Н. Another «Yelow Peril»: Chinese Migrants in the Russian
Far East and the Russian Reaction before 1917 / / M odern Asian Studies. 1978.
Vol. 12. № 2; О дискурсе «желтой угрозы» накануне Русско-японской вой
ны см.: Schimmelpenninck van der Оуе David. Toward th e Rising Sun. Russian
Ideologies o f Empire and the Path to War with Japan. DeKalb, Illin., 2001. О
расоизации массового дискурса нации под влиянием Русско-японской вой
ны см. особенно: Yin Hsu Chia. A Tale o f Two Railroads: «Yellow Labor»,
A grarian C olonization, an d th e M aking o f Russianness at th e Far Eastern
frontier, 1890s—1910s / / Ab Im perio. 2006. № 3. P. 217-253.
2 В первую очередь это касается антисемитских образов и стереотипов. См.:
Lowe Heinz-Dietrich. Political Symbols and Rituals of the Russian o f the Russian
Radical R ight, 1900—1914 / / Slavonic an d East E u ro p ean Review. 1998.
Vol. 76. № 3. P. 441—466; Коцюбинский Д.А. Русский национализм в начале
XX столетия: Рождение и гибель идеологии Всероссийского национально
го союза.

Армия как империя: военная антропология в России

441

Военная антропология, которой, как технической и
лояльной государству дисциплине, ранее разреш алось
свободно экспериментировать с категориями расы и на
ции, в новой ситуации должна была пересмотреть преде
лы допустимой политической риторики. Она по-прежне
му оставалась прикладной наукой, настолько прикладной,
что, например, признание военными врачами, скажем,
ушных заболеваний расово обусловленными немедленно
вело к коллективным ходатайствам
об учреждении должностей консультантов по отоларинголо
гии в военных округах и госпиталях, а также об открытии спе
циальных клинических отделений при больницах и военных
госпиталях1.

Пока прикладная задача военной антропологии опреде
лялась интеграционной модернизаторской установкой
Военного министерства, армия, воспринимаемая как ин
ститут (пусть даже ограниченной) гражданской эмансипа
ции, позволяла преодолевать тупики расового подхода и
допускать возможность коррекции, смягчения, притирки
и рационального распределения «биологически» не соче
таемых элементов. Такая возможность исчезла, когда
армия на высшем политическом уровне начала мыслить
ся как институт русского национального государства, ко
торому, как и империи в целом, угрожают инородцы с их
национальными устремлениями —а национальный статус
инородцев для военных антропологов был данностью.
Когда произошло то, что Дитрих Байрау назвал рождени
ем «нового армейского антисемитизма»2, прикладная ан
тропология должна была переориентироваться на поиск
путей очищения национального военного организма от
всего, что мешало его усилению, уменьшало боеспособ
ность, устойчивость к «вырождению» и т.д.
1 Пучко&тЛ A M . (младший врач Смоленского местного лазарета). Матери
алы по вопросу об ушных заболеваниях в русской армии / / Военно-медицинекий журнал. 1910. Май. С. 120-140; Июнь. С. 848-8'70. Цитата: Май.
С. 121.
8 Веути D. Milltftr und Gesellsehaft. S, 428-420

442

Глава 10

В октябре 1909 года Главное военно-статистическое уп
равление наконец издало предписание (№ 21221), требу
ющее сбора данных об уволенных по «неспособности» и
опротестованных призывниках по национальностям, тем
самым ю ридически увенчав усилия военны х медиков
предшествующих лет. Но это узаконение национальности
в военно-статистическом дискурсе произошло в новом по
литическом контексте, когда национальность закрепи
лась как категория российского политического языка и в
качестве таковой стала обретать прочные расовые осно
вания.
В качестве исследования, демонстрирующего дистан
цию, пройденную военной антропологией после услов
но выбранной нами вехи — Первой русской революции
1905—1907 годов, — я остановилась на работе корпусно
го врача 8-го армейского корпуса, докторанта все той же
ВМА, Михаила Ивановича Гусева «Опыт разработки во
проса о сравнительной годности к отбыванию воинской
повинности различных национальностей, комплектую
щих русскую армию» (1910)1. Эта работа не отличалась
повышенной идеологизированностью и предвзятостью,
академически была вполне выдержанной и вписанной в
традицию военно-антропологических исследований бо
лее ранних лет. В частности, Гусев непосредственно
привлекал данные Михневича, позволявшие ретроспек
тивно оценить выявленную им динамику «негодности»
по национальностям. Как и полагалось, он жаловался на
отсутствие в медицинских листах этой категории и со
крушался, что соответствующее предписание Военно
статистического управления появилось так поздно. Он
также работал с данными медицинской статистики и
избегал спекуляций о моральных свойствах и непатриотичности отдельных призы вны х «контингентов». И
вполне традиционно открывал свое исследование иллю
страциями своеобразия российской имперской армии,
состоящей из русских и нерусских народов и разбросан
1 Гусев М.И. Опыт разработки вопроса о сравнительной годное»™ к отбыва
нию воинской повинности различных национальностей, комплектующих
русскую армию / / Военно-медицинский журнал. 1910. Июнь. С. 309—344.

Армия как империя: военная антропология в России

443

ной на «громадном пространстве нашей империи»1. Од
нако общая установка исследования Гусева была строго
противоположна идеологии, вдохновлявшей Михневича. Гусев оценивал «призыв в модерность» 1874 года как
политический провал, как биологическую ошибку:
Общая воинская повинность, как известно, имела своей це
лью — тяжесть несения службы разложить равномерно среди
населения разных этнографических групп; принцип вполне
справедливый, но на практике он мог быть достижим при тех
условиях, когда физическая способность призываемых к по
винности была бы одинакова; материал, разработанный нами,
однако, показывает, что различные национальные группы об
ладают крайне неодинаковой годностью отбывать воинскую
повинность...2

Гусев изучил книги Особой комиссии по переосвиде
тельствованию новобранцев при Одесском военном гос
питале, куда военные врачи различных воинских частей
Одесского военного округа направляли «опротестован
ных». Поскольку анализировались данные, собранные до
введения предписания о «национальности» в военно-медицинской документации (за 1907—1908 годы), Гусев вы
нужден был конструировать ее привычным способом из
вероисповедания, этничности и территории. Подобно
всем, кто проделывал эту операцию до него, Гусев столк
нулся с необходимостью включения в совокупность «православных»-«русских» не только сектантов и расколь
ников, но и грузин и молдаван. Но, в отличие от своих
предшественников, Гусев не воспринимал такую ситуа
цию спокойно и нейтрально. Он специально оговаривал,
что относительно малое число нерусских по националь
ности православных если и способно повлиять на сум
марные данные, «относящиеся до группы русской на
циональности, то лишь в отрицательную сторону для
1 Гусев М. И. Опыт разработки вопроса о сравнительной годности к отбыва
нию воинской повинности различных национальностей, комплектующих
русскую армию. С. 310—311.
2 Там же. С. 343.

444

Глава 10

последней»1. Иными словами, Гусев априори считал, что
физические показатели инородцев портят общую стати
стику «русских».
Помимо обычной группировки данных по частоте забо
леваний или тех или иных физических характеристик у
разных национальных групп, Гусев предлагал еще одну
группировку, совершенно нетипичную для более ранних
военно-медицинских исследований и мотивированную
явно идеологически. Он собирал всех инородцев в еди
ную группу, противопоставляя им русских.
Если все инородческие группы рассматривать совместно, как
одно целое, то для этой общей группы получатся следующие
показатели: для о п р о т е с т о в а н и я —1,5, о т с р о ч к и —
1,7. н е г о д н о с т и — 1,2 и о б щ е й б р а к о в к и — 1,4; те же
величины для русских новобранцев будут соответствовать —
0,8, 0,7, 0,9, 0,8. [...] Вообще же лица инородческой группы по
сравнению с русскими опротестовы ваю тся почти вдвое
больше2.

Единая имперская армия при таком подходе распада
лась на два самостоятельных организма: русский и ино
родческий. Относимые Гусевым к «русским» великорусы,
малороссы и белорусы3 теряли национальной статус, ко
торым они располагали в военно-антропологических ра
ботах, конструировавших нацию посредством привязки
вероисповедания к территории. Гусев не учитывал терри
ториальный фактор, превращая православных велико
россов, белорусов и малороссов в коллективных «рус
ских», которые совместно противостояли загрязнявшим
их расовую чистоту грузинам и молдаванам. Более того,
Гусев не останавливался перед таким сомнительным ста
тистическим приемом, как сравнение данных для отдель
1 Гусев М. И. Опыт разработки вопроса о сравнительной годности к отбыва
нию воинской повинности различных национальностей, комплектующих
русскую армию. С. 318.
2 Там же. С. 327—328. Разрядка в цитате авторская.
3 Расшифровку понятия «русские» см.: Там же. С. 314.

Армия как империя: военная антропология в России

445

ной инородческой «нации» с данными по совокупным
русским. Так, оказывалось, что по сравнению с русскими
признанны х негодными к службе евреев было почти
вдвое больше, немцев — в 1,5 раза больше, поляков и
армян почти столько же1. В итоге Гусев делал вывод о не
равномерном распределении тяжести воинской службы
между национальностями империи, об органической не
пригодности некоторых инородцев, в первую очередь —
евреев, и о необходимости формировать армию из «наи
более отборного по физическим качествам элемента», т.е.
из коренной нации —русских.
Внутри самой военной антропологии противостоять
подобным радикальным выводам накануне Первой миро
вой войны было практически некому, поскольку нацио
нальный состав самих военных медиков стал предметом
особого внимания Военного министерства и лоббировав
шего свои интересы в армии МВД. 10 апреля 1882 года,
вопреки объективной нехватке в армии медиков, воен
ный министр Петр Семенович Ванновский (1822—1904)
издал циркуляр «О приведении в исполнение мер по огра
ничению наплыва лиц Моисеева закона в военно-меди
цинскую службу». Н а тот момент евреи среди военных
врачей составляли 10,1% и служили главным образом в
Виленском, Одесском, Варшавском и Киевском округах,
т.е. там, где плотность еврейского населения была самой
высокой. Сначала их перевели в отдаленные гарнизоны
за пределами Европейской России, потом перестали при
нимать на военную службу. Позднее участь военных вра
чей разделили евреи-фельдшеры и аптекарские ученики2.
Так что именно медики оказались п ервой еврейской
группой, от которой попыталась очиститься российская
армия.
П рактическая рекомендация Гусева — ф орм ировать
армию только из надежного русского контингента —по
1 Гусев М. И. Опыт разработки вопроса о сравнительной годности к отбыва
нию воинской повинности различных национальностей, комплектующих
русскую армию. С. 323.
2 Петровский-Штерн Йохапан. Евреи в русской армии. С. 321—322.

446

Глава 10

своему характеру принципиально отличалась от техни
ческих рекомендаций более ранних военно-медицинских
исследований, предлагавших разумное распределение
национальных «контингентов» по территории империи,
уточнение категорий статистического учета, учреждение
дополнительных институтов медицинского освидетель
ствования и т.п. Рекомендация Гусева не была техни
ческой по сути, она предполагала принципиальное изме
нение концепции комплектования армии: из общеимпер
ской она должна была превратиться в национальную
русскую армию. Только сильный и чистый расовый со
став вооруженных сил, освобождение их от «тех слабо
сильных инородцев, которые повышают общую убыль ар
мии на 40%», мог обеспечить наивысшую крепость и вы
носливость этого военного организма и, как следствие, —
максимальную боеспособность. И коль скоро поколения
военных антропологов прививали представление об ар
мейском «контингенте» как о совокупности типичных
представителей наций, составляющих империю, гусевская модель комплектования армии легко опрокидывалась
на социум, который представал как здоровое русское ра
совое ядро, окруженное расово неполноценной, а пото
му ненадежной и, значит, законно ограниченной в граж
данских правах инородческой периферией.
^ *
Судя по имеющимся в ВМА спискам диссертаций, в
годы Первой мировой войны работы по военно-медицинской антропологии не защищались. Предшествовавшая
Первой мировой Русско-японская война тоже привела в
свое время к полной остановке работы Антропологичес
кого общества при академии и в целом к замиранию ис
следовательской работы в ее стенах. Несопоставимая по
масштабам тотальная война, начавшаяся в 1914 году, ес
тественным образом переориентировала военных меди
ков на совершенно другие задачи, связанные с оказанием
медицинской помощи раненым, с санитарной ситуацией
в воюющих частях и т.п. В отличие от «европейской Пер

Армия как империя: военная антропология в России

441

вой мировой», и особенно от «германской и австро-вен
герской П ервой мировой», российская война не стала
«часом X» для военных врачей, столь хорошо знакомых
с антропологической теорией и особенно практикой. Им
не требовались искусственные обстоятельства лагерей
военнопленных, чтобы изучать «Других» —такого рода
деятельностью они, как и их гражданские коллеги, успеш
но занимались на территории собственной империи в
мирное время. Поэтому они не испытали энтузиазма,
подобного энтузиазму немецких антропологов, обнару
живших в лагерях военнопленных африканцев, индусов
и прочих колониальных солдат французской и британс
кой армий1. Европейские же военнопленные (германс
кие, австрийские) не были для ориентированны х на
западную норму российских военных профессионалов
низшими «антропологическими Другими», и уже в силу
этого военные обстоятельства не прочитывались ими в
духе колониальной ситуации2. Так что в целом обстанов
ка в России военного времени не благоприятствовала
таким проектам, как, скажем, инициатива Венского Ан1 Об этом подробнее см.: Evans Andrew D. Anthropology at War: Racial Studies
o f POWs d u rin g W orld W ar I / / W ordly Provincialism. G erm an A nthro
pology in the Age o f Empire. P. 198—229. Тема влияния П ервой мировой
войны на развитие европейской физической антропологии была глубокс
и всесторонне рассм отрена на международной конф ерен ци и «Doing
A nthropology in W artim e an d W ar Zones», состоявш ейся 7—9 декабря
2006 года в университете Тюбингена, Германия. Автор благодарит орга
низаторов конференции из Ludwing-Uhland-Istitut fiir Empirische Kulturwissenschaft за приглашение и возможность участвовать в этом интерес
нейшем мероприятии.
* Более того, российские антропологи могли вполне одобрительно отно
ситься к тому, что их соотечественники в лагерях военнопленных стано
вились объектами изучения коллег из западных стран. Так, Е. Чепурковский сообщал об этих исследованиях в РАЖ как об обычном, и даже в чем-то
образцовом, проекте — в смысле ф инансирования («Венская Академия
Наук и Антропологическое общество ассигновали для этой цели 6300 крон.
Военное министерство тоже оказывало всяческое содействие») и органи
зации измерений («Измерения брались подробные, и при них имело мес
то разделение труда. А именно одним лицом наносились... опорные точ
ки, другое мерило, третье записывало и т.д. 35 измерений на индивидууме
брались в течение 4—6 минут...»). Полный текст см.: Е.Ч. Антропологичес
кое изучение военнопленных в А встрии / / РАЖ. 1916. Т. XXXIX/XL.
№ 3 / . С. 96.

448

Глава 10

троиологического общества по изучению русских воен
нопленных в лагерях на территории Габсбургской импе
рии1. Антропологическое изучение европейцев с целью
проведения границ между европейскими высшими раса
ми и европейскими «Другими», ставшее возможным и
популярным благодаря «лагерной» антропологии военно
го времени, в российском контексте не являлось чем-то
принципиально новым, поскольку российский антропо
логический дискурс —как военный, так и гражданский —
всегда был обращен на «Европейскую Россию», на «евро
пейские» и «не-европейские» народы империи и в конеч
ном счете — на русских как на государствообразующую
нацию2. И сама территория империи была одновременно
Европой и Азией, виделась как аналог национального
государства и в то же время —колониальной империи3.
Что касается собственно прикладных медико-антропо
логических исследований российский армии, то они в
новой ситуации потеряли смысл. Евреи из потенциально
ненадежного военного «контингента» превратились в
универсального внутреннего врага всего воюющего обще
ства и высылались из прифронтовой полосы в глубь стра
ны. Ту же участь разделили «ненадежные» немцы, литов1 Подробнее см.: Evans Andrew D. Anthropology at War. P. 208—209 и др. О
переносе колониальных практик на Восточный фронт в годы Первой ми
ровой войны см.: Strazhas Aba. The Land Ober-ost and its Place in Germnay’s
Ostpolitik, 1915—1918 / / The Baltic States in Peace and War / Ed. by Stanely
V. Vardys an d R om uald M isiunas. U niversity Park, 1978; Idem. D eutsche
Ostpolitikim Ersten Weltkrieg: Der Fall O ber Ost, 1915—1917. Wiesbaden, 1993;
Smith Woodruff. The Ideological Origins of Nazi Imperialism. New York, 1986;
Burleigh, Michael. Germany Turns Eastwards. Cambridge, 1988, и др.
а Малоизученным сюжетом остается антропологическое изучение военноп
ленны х на неевропейском участке военных действий. Скажем, ученик
Д. Анучина Виктор Валерианович Кунак вспоминал, что в годы Первой ми
ровой предпринял ряд поездок в Закавказье. «По мере продвижения ли
нии ф ронта к югу от русско-турецкой государственной границы» он смог
проводить измерения в турецкой Армении. Там он измерял, среди прочих,
беженцев и военнопленных. Цит. по: Дубов А.И. П рофессор В.В. Буиак —
выдающийся антрополог XX в. (К 110-летию со дня рождения) / / Этно
графическое обозрение. 2001. № Б. С. 118—1S1, здесь с. 118.
я Эту специфику Российской империи по сравнению с западными колони
альными империями обобщил; U e tm Dmnonk. Empire: The Russian Empire
and its Rivals. New Haven, 2000.

Армия как империя: военная антропология в России

449

цы, латыши, поляки, армяне1. В контексте тотальной вой
ны выделение «годных» и «негодных контингентов» пе
рестало быть внутренней армейской проблемой и пре
вратилось в проблему воюющего общества в целом. —как,
собственно, и предрекали адепты русификации армии,
рассматривая ее как национальный коллектив гражданс
ки мотивированных солдат, представляющих современ
ную нацию2.
В то же время мобилизация гражданского населения,
необходимость вести длительны е крупномасштабные
военные действия делали невозможным проведение расо
вой чистки и русификацию армии. На фоне поляризации
и идеологической радикализации общества, кризиса вла
сти и разложения армии, нараставших с ходом войны,
профессиональный реформизм военной антропологии
выглядел все более ограниченно, все менее убедительно.
С ходом войны возрастала значимость языка националь
ности, к которому прибегали как воюющие стороны, так
и потенциальные спонсоры поствоенного урегулирова
ния (администрация Вудро Вильсона) и оппоненты режи
ма внутри России. Так или иначе, они все говорили о
национальном «самоопределении» и национальных пра
вах. Для Российской империи подобные лозунги звучали
1 О депортациях населения в Российской империи в годы Первой мировой
войны см.: Gatrell Peter. A Whole Empire Walking. Refugees in Russia During
World War I. Bloomington and Indianapolis, 1999; Lohr Eric. Nationalizing the
Russian Empire: The Campaign against Enemy Aliens D uring W orld W ar I.
Cambridge., Mass., 2003; Нелипович С.Г. Репрессии против подданных «цен
тральных держав»: депортации в России / / Военно-исторический журнал.
1996. № 6. С. 42—52. См. также анализ расового восприятия крещеных ев
реев в военные годы: Аврутин Евгений. Крещеные евреи, этнический кон
фликт и политика повседневной жизни в России во время мировой вой
ны / / Мировой кризис 1914—1920 годов и судьбы восточноевропейского
еврейства / Под ред. О. Будницкого. М., 2005. С. 99—123.
2 Джошуа Санборн считает, что этот образ милитаризированной нации и
национальной армии, пропагандируемый военными профессионалами,
нашел политическое воплощение в дебатах в Думе и в программах ряда по
литических п артий, в частности октябристов. С.м.: Sanborn Josh. The
Mobilization o f 1914 and the Question o f the Russian Nation: A Reexamination
/ / Slavic Review. 2000. Vol. 59. № 2. P. 267-289, особенно p. 284-285;
Sanborn Joshua. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Tota1 War,
and Mass Politics, 1905-1925. Dekalb, 111., 2003.

450

Глава 10

как поминальный звон1. Как очень точно, на мой взгляд,
заметил Стив Смит, превращение в годы Первой миро
вой войны понятия «русский» в категорию практической
политики выявило полную неспособность империи, и
военных профессионалов в частности, соответствовать
собственной версии модернизации (как и интегрировать
нерусские элементы под общими лозунгами граждан
ственности и патриотизма)2.
Сформировавшись как инструмент реформ, как один из
языков военной модернизации имперской армии, воен
ная антропология всегда была только прикладной наукой.
Она оставалась ею и после Первой русской революции,
когда идеологическая задача, поставленная перед воен
ными профессионалами, изменилась: теперь они должны
были работать для создания национальной русской
армии в имперской среде, по определению сопротивляв
шейся такому варианту модернизации важнейшего об
щегосударственного института. На этом этапе язык военно-медицинской антропологии уже принципиально не
отличался от языка политических дискуссий в Думе и в
прессе, но в контексте политики военного ведомства он
оставался важным политическим инструментом. И лишь
с приходом в армию многочисленного гражданского на
селения в процессе военной мобилизации, а также с на
растанием политического кризиса в империи в целом
военная антропология лишилась своей основы, собствен
но того идеологического стержня, к которому эта при
кладная наука должна была «прикладываться».
В российской дореволюционной истории военная ан
тропология осталась, пожалуй, единственной «антропо
логической парадигмой», более-менее востребованной го
сударством и ставшей инструментом государственной
политики модернизации имперской армии. П ри этом
важно подчеркнуть, что государство не стремилось пре
1 Roshwald Aviel. Ethnic Nationalism and the Fall o f Empires: C entral Europe,
Russia and the Middle East, 1914—1923. New York, 2001.
2 Smith S. A. Citizenship and the Russian Nation during World War I: A Comment
/ / Slavic Review. 2000. Vol. 59. № 2. P. 316-329, особенно p. 322.

Армия как империя: военная антропология в России

451

вратить армию в агента политики «to count, to ectract, and
to exterminate», что поддержка военно-медицинской ант
ропологии не означала выбор в пользу западного колони
ализма и что сами военные антропологи сопротивлялись
подобной интерпретации своих усилий. Военная антро
пология оказалась востребованной военным руковод
ством в ходе реформ, направленных на модернизацию
всего имперского общества —в «Европейской России» и
на окраинах, русских и инородцев; в ходе переосмыс
ления армии как империи с «республиканским» типом
гражданственности, как классифицировал его Дов Ярошевский. В отличие от либеральных трактовок граждан
ственности, эта идеология, формировавшаяся с конца
XVIII века и реализовавшаяся в эпоху «великих реформ»,
основывалась не на концепции «прав», а на идее общно
сти ценностей, общественного блага и участия всех групп
населения в поддержании общественного порядка. «Рес
публиканская» имперская гражданственность была ка
тегорией эволюционной, она предполагала воспитание
способности к высшей лояльности, превосходящ ей
семейную, клановую и этническую1. Но при этом она ос
тавалась коллективной категорией, объединяющей на
новых ненасильственны х основаниях коллективных
субъектов империи2. Эволюция военной антропологии в
этом смысле воспроизвела эволюцию российской го
сударственно-политической элиты, в начале XX века в
своей массе отказавшейся от разной степени инклюзивности общеимперских моделей в пользу национализиру
ющей русской империи.

1 YaroshevsM Dov. Empire and Citizenship / / Russia’s Orient. Im perial Border
lands and Peoples, 1700—1917 / Ed. by D aniel R. Brower an d Edward J.
Lazzerini. Bloomington & Indianapolis, 1997. P. 58—79, особенно p. 60—63
2 О различных трактовках гражданства в империи см. тематический номер
Ab Im perio 4 /2 0 0 6 («Буква закона: институционализация принадлежнос
ти к политии»). Обзор трактовок гражданства см. в редакционном введе
нии к номеру: От редакции. Гражданин подданный: проблема сопричаст
ности государству в империи и нации / / Ab Imperio. 2006. № 4. С. 11—16.

Вместо заключения
СТАЛА ЛИ ФИЗИЧЕСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ
СОВЕТСКОЙ?

На XII съезде русских естествоиспытателей и врачей в
Москве в декабре 1909 года Лев Ш тернберг выдвинул
идею создания в России имперского этнографического
бюро, которое бы занялось систематическим изучением
населения империи и составлением карт для официально
го использования1. Такое бюро стало бы аналогом соот
ветствующих французских и британских колониальных
институтов. Ш тернберг и его коллеги, прежде всего пе
тербургские этнографы, географы и антропологи — чле
ны Императорского Русского географического общества,
реагировали таким образом на вызов национального се
паратизма, угрожавший целостности империи, и предла
гали себя в качестве государственных экспертов, коорди
нирующих всю этнографическую и антропологическую
деятельность в масштабах государства и создающих осно
вания для рациональной национальной политики2. По
сути, Ш тернберг и поддержавший его на заседании под
секции этнографии съезда В. Бартольд предлагали всем
заинтересованным ученым, профессионалам-естественникам и государственным деятелям пересоздавать Рос
сийскую империю как «империю знания», основанную на
научном, а потому справедливом управлении населяющи
ми ее народами. В такой империи роль экспертов в обла
сти человеческого разнообразия становилась ключевой.
1 Бартольд В. Хроника: XII съезд русских естествоиспытателей и врачей в
Москве / / Ж ивая Старина. 1910. Т. XIX. Вып. 1 /2 . Кн. 73/74. С. 176-187.
2 Об этом подробнее см. анализ инициативы Ш тернберга в: Hirsch Framine.
Empire o f Nations. P. 30—35.

Стала ли физическая антропология советской?

453

В 1909 году главным оппонентом Штернберга, как это
ни парадоксально, стал Дмитрий Анучин —лидер россий
ского антропологического сообщества, ориентирован
ный на Думу либерал и пропагандист «империи знания».
Но именно анучинский либерализм предопределил прин
ципиальное расхождение между его пониманием экспер
тной деятельности антропологов и этнографов и взгля
дами его коллег — просвещ енных государственников,
ориентированных на Запад колонизаторов и народниковсоциалистов в равной степени. Анучин считал, что в кон
кретных условиях России любое поддерживаемое госу
дарством центральное экспертное «бюро» так или иначе
обслуживало бы реакционный режим и вело к грубому
вмешательству в процесс «естественного» народного раз
вития, с одной стороны, и к потере антропологическим
сообществом своей профессиональной автономии, общественнического характера и объективности создаваемого
знания —с другой. Инициатива петербургских коллег, на
его взгляд, была чревата «созданием бюрократического
учреждения, которое будет нас учить, как делать»1. В каче
стве альтернативы Анучин указывал на антропологичес
кую работу в Москве, которая основывалась на широкой
общ ественной инициативе. Влияние Анучина в есте
ственно-научном сообществе было столь велико, что уча
стники XII съезда приняли его сторону, постановив, что
поднятый Штернбергом вопрос еще «недостаточно раз
работан»2.
Однако уже в 1915 году гот же Анучин не только вступил
в созданную Академией наук по инициативе академика
В.И. Вернадского и под патронажем имперского прави
тельства Комиссию по изучению естественных произ
1 Бартольд В. Хроника: XII съезд русских естествоиспытателей и врачей в
Москве. С. 180.
2 Там же. С. 180. Инициатива Ш тернберга тем не менее получила реализа
цию в рамках Отделения этнографии Императорского Русского географи
ческого общества, где в 1910 году была создана Комиссия по составлению
этнографических карт России, правда, не располагавшая необходимой го
сударственной поддержкой и востребованностью . П одробнее: Hirsch
Francine. Empire of Nations. P. 35.

454

Вместо заключения

водительных сил России (КЕПС), но и выступил с иници
ативой организации второй аналогичной государствен
ной комиссии по изучению населения империи —ее наи
более важной «производительной силы»1. В принципе
такой поворот лидера либеральной антропологии импер
ского разнообразия легко объяснить общей европейской
тенденцией к сциентизации и рационализации государ
ственного управления и социальной политики, в которой
сошлись интересы экспертов и правительств государств,
вовлеченных в тотальную войну, впервые в современной
истории потребовавшую мобилизации всех ресурсов и
«производительных сил» воюющих обществ2. К этому
можно добавить аргумент, высказанный в свое время
Уильямом Розенбергом относительно эволюции россий
ского либерализма, который в ситуации войны встал на
защиту «государственных интересов»3. Рассуждая о пози
ции Анучина в 1915 году, Фрэнсин Херш высказывает и
более конкретное соображение: поскольку военные рас
ходы привели с сокращению финансирования исследова
тельской деятельности, Анучин стремился включить
свою дисциплину в ряд стратегически важных для госу
дарства областей знания, что давало возможность про
должать финансирование антропологических проектов4.
Все эти аргументы, безусловно, справедливы, но есть, повидимому, еще один, —и, как показала дискуссия 1909 го
да, —принципиальный с точки зрения анучинской (мос
ковской) либеральной антропологической парадигмы.
' Ану чин Д.И . Изучение производительных сил России / / Землеведение.
1916. Т. 23. № 1 /2 . С. 97-103. О КЕПС см.: Кольцов А. В. Создание и дея
тельность Комиссии по изучению естественных производительных сил
России, 1915-1930 гг. СПб., 1999.
2 Hoffman David L. European Modernity and Soviet Socialism / / Eds. Hoffman
D & Kotsonis Y. Russian Modernity: Politics, Knowledge, Practices. New York,
2000. P. 245—260; Holquist Peter. M aking W ar, Forging Revolution: Russia’s
C ontinuum o f Crisis: 1914—1921. Cam bridge, MA, 2002; State, Society and
M obilization in E urope d u rin g th e First W orld War. Ed. by J o h n H o rn
Cambridge, 1997.
3 Rosernberg William. Liberals and Revolution: The Constitutional Democratic
Party, 1917—1921. Princeton, 1974.
4 Hirsch Francine. Empire of Nations. P. 48.

Стала ли физическая антропология советской?

455

Видимо, в 1915 году Анучин больше не видел исходящей
от государства угрозы независимости антропологической
общественности и объективности ее профессиональной
экспертной деятельности. «Огосударствление» антропо
логии в контексте Первой мировой войны не вело, с его
точки зрения, к потере общественнического характера
антропологической деятельности и к формальному под
чинению антропологов «старому режиму», поскольку уже
в 1915 году стало понятно, что только самоорганизация
в рамках земских и в целом общественных сетей позволя
ет функционировать имперской системе экономических
и социальных коммуникаций. В том же 1915 году возник
Земгор —объединенный комитет по снабжению армии,
сформированный Земским и Городским союзами, кото
ры й подменил государственные органы в важнейшем
деле снабжения воюющей армии, в распределении зака
зов, развитии кустарной промышленности, содействуя ее
переводу на выпуск оборонной продукции, в организации
военно-санитарных учреждений, размещении беженцев и
т.д. Государство продемонстрировало собственную неэф
фективность, и в этих условиях создание общественных
комитетов и официальных «экспертных комиссий» озна
чало не столько идеологическое обслуживание существу
ющего режима, сколько вы теснение и замещ ение его
институтов, перераспределение государственных ресур
сов в пользу эффективной «общественности» и подготов
ку к послевоенной реорганизации имперского полити
ческого пространства1. Поэтому в 1915 году Анучин не
просто вступил в состав «Комиссии для исследования
естественных производительных сил России», но и актив
но спорил с петербургскими инициаторам и этой Ко
миссии в связи с выработкой правильной, т.е. соответ
ствующей его, анучинским. идеологическим и научным
1 Герасимов Илья. Все влияние «знающим людям»: Новая генерация россий

ской интеллигенции как модернизаторы / / Власть и наука, наука и власть
(1880-е —начало 1920-х годов). Материалы международного коллоквиума
(6—9 июня 2001 года). СПб., 2003. С. 278—298; Gerasimov Ilia. Russians into
Peasants: T he O ld Regim e Society, th e New G en eratio n o f Russian In tel
ligentsia, and the Politics of Modernity (forthcoming).

456

Вместо заключения

приоритетам, программы деятельности. В частности, он
жестко критиковал петербургских академиков за стремле
ние ограничиться «минералогическим, геологическим
(частью), ботаническим и зоологическим» подходами в
понимании «производительных сил». Население —«столь
разнообразное в нашем отечестве» —должно рассматри
ваться как «гораздо более мощная “производительная
сила”, чем та, которую представляет, напр., животный
мир России», — считал Анучин1. Он видел в Академии
наук наиболее естественный организационный центр для
координации изучения населения в условиях, когда «та
ким изучением у нас мало кто интересуется, особенно же
правительственные учреждения»2. Тот же пафос самодо
статочности на фоне оказавшегося несостоятельным го
сударства пронизывал выступление академика С.Ф. Оль
денбурга по поводу учреждения «Комиссии по изучению
племенного состава населения России» (КИПС). В
1915 году он являлся оппонентом Анучина, однако к нача
лу 1917 года сам осознал острую нехватку точных науч
ных данных о составе населения империи и, по сути, пе
рехватил у него инициативу. Выступая 4 февраля 1917
года в Общем собрании Академии наук, Ольденбург зая
вил буквально следующее:
В настоящее время все яснее и яснее обрисовывается необхо
димость стать во всеоружии науки на страже интересов нашей
родины, и в смысле правильного учета последствий войны ...
громадное значение будет иметь ясное представление о пле
менном составе особенно тех частей страны, которые лежат по
обе стороны наших границ европейских и азиатских... К сожа
лению, наше правительство не прониклось еще достаточным
сознанием необходимости использовать надлежащим образом
научные силы России и потому черпает свои сведения часто из
ненадежных источников. Наша обязанность в данном случае
не ждать призыва, который может и не произойти, а пойти
'Анучин Д.И. Изучение производительных сил России. С. 99.
2 Там же.

Стала ли физическая антропология советской?

45 7

самим навстречу необходимости, организовав научные силы
страны1.

После Февральской революции Общее собрание Акаде
мии наук немедленно обратилось к Временному прави
тельству с предложением сделать КИПС его экспертным
органом, поскольку новой власти безусловно «будут необ
ходимы строго объективные научные данные по опреде
лению племенного состава и границ племенных групп
населяющих Россию народов...»2. Именно от Временного
правительства КИПС получила первую государственную
субсидию и во второй половине октября 1917 года при
ступила к осуществлению своей научной программы.
Этот баланс власти и знания выглядел как общая победа
демократической общественности и научного сообще
ства, как реализация общего идеала рационально управля
емой, демократической империи.
Видимо, коренным образом ситуацию изменила именно
большевистская революция, которая в условиях жестко
го «пайкового» распределения ресурсов действительно
сделала вопрос физического и научного выживания ан
тропологов и в целом научного сообщества столь живо
трепещущим, что на этом фоне обострились и тенденции
к сциентизации государственного управления (как воз
можность оправдать собственное профессиональное су
ществование), и желание представить свою дисциплину
как стратегически важную для классовой борьбы и соци
алистического строительства, а огосударствление оста
лось единственной возможностью, альтернативой кото
рой была лишь социальная, научная, политическая и,
наконец, физическая маргинализация и смерть. После
революции, мировой и гражданской войн в России не
осталось места не только для либеральных идеологий, но
и для довоенной самоорганизующейся общественности,
1 Известия Комиссии по изучению племенного состава населения России.

I. Об учреждении Комиссии по изучению племенного состава населения
России. Петроград, 1917. 12 с., здесь с. 3.
2 Там же. С. 10.

458

Вместо заключения

в том числе научной. Многие ее представители погибли1,
многие покинули Россию, страна была дезинтегрирована,
научные связи между регионами прерваны, не говоря уже
о том, что степень идеологического контроля со стороны
власти только возрастала. Безусловно, соблазн объеди
нить силы с реформаторским режимом, готовым на са
мые радикальные социальные и экономические экспери
менты, двигал многими экспертами, нашедшими себе
место в системе большевистской государственности и
науки. Фрэнсин Херш назвала это объединение «револю
ционным альянсом... основанны м на общей высокой
оценке научного управления»2. Н о мы не должны забы
вать, что выбор в пользу «альянса» в каждом случае делал
ся в контексте более глобального (и в то же время очень
конкретного) вопроса о выживании и что социальная и
поколенческая «революция» в научном сообществе, а так
же идеологический отбор потенциальных партнеров по
сциентистскому «революционному альянсу» со стороны
большевиков определяли характер взаимодействия экс
пертов и Советского государства. Не случайно в советс
кий период среди наук о человеческом разнообразии ста
ла доминировать народническая по типу этнография, в
которой среди представителей дореволю ционного по
1 Эта проблема обсуждается Э.И. Колчинским в: Колчинский Э.И. Наука и

Гражданская война в России / / Наука и кризисы: историко-сравнитель
ные очерки / Сост. Э.И. Колчинский. СПб., 2003. С. 357—439. Из извест
ных российских антропологов войну и революции не пережил А.Д. Элькинд, автор антропологической диссертации «Евреи» и редактор РАЖ
начиная с 1914 года. Он умер в Москве в начале 1921 года. В 1918 году в
Петрограде умер врач-антрополог Д.П. Никольский, исследователь антро
пологии башкир, развивавший в России санитарно-антропологический
дискурс; фактический идеолог А нтропологического общества ВМА. По
пути в Киев в 1918 году умер Ф.К. Волков, петербургский университетский
профессор антропологии и председатель РАО при С.-Петербургском уни
верситете. И з членов РАО умерли также врач M.H. Нижегородцев, профес
сор АА. Иностранце!) и покинувший Петроград в 1918 году доктор Белыницкий-Бируля. В 1919 году умер профессор Московского университета,
анатом и антрополог Д.Н. Зернов. Приблизительно тогда же умер москов
ский археолог и антрополог Д.В. Дервиз. В январе 1922 года в Казани от
сы пного ти ф а скончался ведущий специалист по антропологии татар
М.Н. Никольский и т.д.
2 Hirsch Francine. Empire of Nations. P. 60.

Стала ли физическая антропология советской?

459

коления лидировали исследователи левых взглядов,
прошедшие через политическую ссылку (Л. Штернберг,
В. Богораз, В. Иохельсон и др.)1.
Когда анучинская инициатива военного времени по
систематическому изучению населения империи реализо
валась в виде КИПС, Анучин в эту Комиссию не вошел2.
Видимо, остановило его то, что в Комиссии абсолютно
доминировали петроградские ученые, традиционно ори
ентированные на чуждые ему подходы в изучении импер
ского разнообразия. Так, антропологию в Комиссии
представляли Федор Волков и его ученик Сергей Руден
ко. В феврале 1917 года Анучин еще был свободен выби
рать и предпочел остаться в стороне. Н о в последние
годы своей жизни (Анучин умер в 1923 году) он уже был
лишен возможности выбора и участвовал в работе совет
ского КИПС наравне со всеми прочими учеными3. И хотя
Анучин сотрудничал с советской властью, от которой
получил признание и сносное материальное содержание,
кафедру и даже, посмертно, целый институт своего име
ни4, он отошел от активной деятельности и его наследи
1 Подробнее этот аргумент развит мною в рецензии на книгу Херш: Могилъ-

нер Марина. Рецензия: Francine H irsch, Em pire o f Nations. Ethnographic
Knowledge and the Making o f the Soviet Union (Ithaca and London: Cornel)
University Press, 2005) / / A b Im perio. 2005. № 3. C. 538—554. О быстром
карьерном взлете Штернберга и о роли его и Богораза в создании так на
зываемо?) «ленинградской этнографической школы» см.: Кап Sergey. Franz
Boas and Lev Shternberg: Science, Politics, and F riendship. U npublished
paper, presented at 2001 Annual M eeting of the American Anthropological
Association. P. 7.
2 Известия Комиссии no изучению племенного состава населения России.
I. Об учреждении Комиссии по изучению племенного состава населения
России. Петроград, 1917. С. 4 (состав Комиссии: академики АА. Шахматов,
М.А. Дьяконов, Н.Я. Марр, В.В. Бартольд, В.Н. П еретц, Е.Ф. Карский).
Потом к Комиссии присоединились представители Ученых обществ П ет
рограда, и в частности Ф.К. Волков и С.И. Руденко от Русского антропо
логического общества, ДА. Золотарев и Н.М. Могилянский от Отделения
этнографии РГО и др. См.: Там же. С. 9.
3 См., в частности, о его участии в Первой Всероссийской конференции по
изучению производительных сил России: Hirsch Francine. Empire o f Nations.
С. 93—94. О советском этапе деятельности КИПС см., в частности: Золота
рев Дмитрий. Комиссия по изучению племенного состава населения СССР
(КИПС) при Академии наук СССР / / Этнография. 1927. № 1. С. 213.
4 Институт фактически тоже заработал «посмертно». Когда еще более-менее
активный Анучин в 1920 году предложил проект Антрополого-этнографи-

460

Вместо заключения

ем, именем, а посмертно (как мы видели в главе 5) —и
мозгом, распоряжались его ученики, точнее — один уче
ник (В. В. Бунак), заложивший основы советской физи
ческой антропологии1.
Анучин не мог не понимать, что прежняя либеральная
антропологическая парадигма в новой России невозмож
на. Несмотря на формальное признание его науки, антро
пология имперского разнообразия подлежала в лучшем
случае музеизации Она описывала и тем самым фикси
ровала и абсолю тизировала объективны е показатели
физических типов империи, при этом осознанно сопро
тивляясь иерархизации групп населения, радикальной со
циальной инженерии, конструированию коллективных
идентичностей, идеологизации физических показателей,
евгеническим спекуляциям и т.п. Московская антрополо
гическая школа воспринимала границы Российской импе
рии как единственно легитимные, естественные границы
своей «антропологической утопии», ведь именно им
перия как огромная территория, населенная разными
народами, обеспечивала российским ученым идеальные
исследовательские условия в контексте главной и над
национальной (как они считали) науки современности.
Н а своем материале они могли решать как общеисто
рические вопросы расового генезиса и эволюции и ме
тодологические вопросы дисциплины, так и более
частные вопросы взаимодействия расовых типов в «наци
ональных» и «имперских» политиях, в «Европе» и за ее
пределами. Этой структурной ситуации в начале 1920-х
уже не существовало, а «народности», как и все прочие
социальные коллективы, воспринимались не как данческого института, а затем Института народоведения и землеведения —он
не получил государственной поддержки. О проектах см.: Анучин Д.Н. О
необходимости основания в Москве Антрополого-Этнографического Ин
ститута / / Казанский музейный вестник. 1920. № 3 /4 . С. 3—10.
1 Данные о биографии Бунака и его роли как продолжателя дела Анучина см.:
Васильев С.В., Урысон М.И. Виктор Валерианович Бунак: патриарх отече
ственной антропологии / / Выдающиеся отечественные этнологи и ант
ропологи XX века / Отв. ред. В.А. Тишков, Д.Д. Тумаркин. М.: Наука, 2004.
С. 233-260.

Стала ли физическая антропология советской?

461

ность, сформированная в процессе эволюции, описыва
емая на языке цифр и прочих точных показателей, а как
телеологически ориентированные перспективные проек
ты, стремящиеся к реализации в нации, классе, советском
обществе и т.п. Делясь в 1920 году своими соображения
ми по поводу планов создания в Москве Всероссийского
центрального этнографического музея. Анучин с грустью
отмечал:
По отношению к народностям музей должен, конечно вклю
чать в свое ведение все народности, входившие е пределы
бывш ей Русской им перии, хотя о т России теперь и отделились
многие ее части, и она распалась на ряд отдельных государств,
но будем надеяться, что это явление временное1.

Тем не менее было бы упрощением считать, что после
1917 года старая антропологическая традиция оконча
тельно прервалась, а на месте дискредитированных пара
дигм и распавшихся институциональных форм и альян
сов возникла принципиально новая советская антрополо
гия. П режде всего советское содержание и советский
язык физической антропологии еще только предстояло
найти, создать и утвердить. Если этнографы помогали
разрабатывать советский язык национальности, номенк
латуру советских народностей и статус национальных
формирований, основываясь на традиционных и относи
тельно легко поддающихся идеологическим манипуляци
ям культурных критериях (как то: единство культуры,
быта и языка; групповое самоназвание/самоидентифика
ция; национальные конструкты местных интеллектуалов,
которые боролись за государственное признание своих
этнических групп), антропологи должны были опериро
вать физическими характеристиками народов. Увязывать
их с практическими задачами советского национального
и индустриального строительства было гораздо сложнее.
Этнографы, сотрудничавшие с советской властью, в тече1 Казанский музейный вестник. Казань, 1920. № 3 /4 . С. 1—2.

462

Вместо заключения

ние 1920-х годов относительно беспроблемно адаптиро
вали свое понимание культуры как производной от антро
пологических, географических и экономических факто
ров к марксистскому языку, определявшему культуру как
«надстройку» над материальным «базисом»1. В антрополо
гическом дискурсе категория культуры была далеко не
столь значима, а связи между физическими характеристи
ками народов и их социально-культурным функциониро
ванием не очевидны. В целом в раннесоветский период,
несмотря на расширившиеся возможности для институ
ционализации и разного рода экспериментов2, физиче
ская антропология оставалась относительно маргиналь
ной наукой, обретавш ей «стратегическую» важность
лишь как составная часть других дисциплин: евгеники,
генетики, педологии, профессиональной гигиены, меди
цины, этнографии.
1 Slezkine Yuri. N. Ia. Marr and the National Origins o f Soviet Ethnogenetics / /

Slavic Review. 1996. Vol. 55. № 4. P. 826—862; Hirsch Francine. E m pire o f
Nations. P. 238—239.
2 Помимо московской кафедры, отдельные кафедры антропологии суще
ствовали недолго в Одесском, Киевском (куда ехал умерший по пути
Ф.К. Волков, и профессором антропологии вместо него стал Е.М. Чепурковский), Харьковском (А.А. Ивановский, В.Г. Ш тефко) университетах.
Петербургскую кафедру антропологии после 1917 года возглавили С.И. Ру
денко и Д.А. Золотарев. Е.М. Чепурковский позднее возглавил кафедру
антропологии в Костромском университете, аналогичная кафедра была
создана в Самарском университете и, по-видимому, в ряде других провин
циальных университетов. В качестве отдельного курса антропология в
1920-х годах читалась в Петербургском географическом институте (Д.А. Зо
лотаревым; там же курс этнографии читал Л.Я. Ш тернберг), в Киевском
географическом институте, в Московском педологическом институте (там
было целое отделение антропологии — подробнее см.: П едагогическая
мысль. 1921. № 1 /4 . С. 136), в Московском археологическом институте
(П.А. Минаковым), на курсах врачей в Харькове (А.А. Ивановским), в те
чение 1920-х годов —в Северо-Кавказском государственном университете
(см.: Яцута К З . Работа общества анатомии и антропологии при Сев.-Кавказском гос. университете за 7 лет / / РАЖ. 1929. T. XVIII. № 1 /2 . С. 73—
75) и в других аналогичных заведениях по всей стране. Б.Н. Вишневский
читал антропологию в Казанском Высшем педагогическом институте и в
Восточной академии (бывшем Северо-Восточном археологическом и эт
нографическом институте). О деятельности украинских антропологичес
ких институтов и кабинетов см.: Шевченко Володимир. 3 роботи Кшвських
установ у галуз1 антропологи / / А нтрополопя. Ручник Кабшету Антро
пологи iM. Ф. Вовка. 1928. Кшв, 1929. С. 269—275.

Стала ли физическая антропология советской?

463

В этом смысле очень показателен пример сменившего
Анучина на антропологической кафедре МГУ того само
го единственного и главного —с ретроспективной точки
зрения советской антропологии —его ученика, Виктора
Валериановича Бунака. И мея не только репутацию ве
дущего советского антрополога, но и занимая соответ
ствующую должность (заведующий кафедрой антрополо
гии МГУ и одновременно директор Н И И антропологии
МГУ), Бунак тем не менее чувствовал необходимость до
казывать собственную значимость как ученого, участвуя
в разного рода медицинских, биологических и социаль
ных проектах. Он заведовал Экспериментальной лабора
торией Наркомздрава (1920—1926), участвовал в работе
и входил в президиум Русского евгенического общества
при Институте экспериментальной биологии (с момента
его основания в ноябре 1920 года)1, за что пострадал и в
1931 году вынужден был покинуть посты в университете2.
В 1931—1934 годах он возглавлял кабинет в Медико-биологическом институте, в 1934—1938 годах заведовал каби
' А до этого —в «Совещаниях по вопросам евгеники и расовой гигиены»,
проходивших осенью 192С года при Музее социальной гигиены Наркомз
драва, из которых выросло Русское евгеническое общество.
2Бунак много публиковался в «Русском евгеническом журнале», который и по
названию, и по концепции напоминал РАЖ. О советской евгенике и социально-гигиенических исследованиях см.: Пчелов Е.В. Евгеника в советской
науке 1920-х годов: на стыке биологического и гуманитарного знания / /
Русская антропологическая школа. Труды. Вып. 1. М., 2004 ( h t t p : / /
w w w .p o rta lu s.ru /m o d u le s/p h ilo so p h y /print.php?subaction=show full& id
=1109009370&archive=0217&start_from=&ucat=&:); ФанЬо Р.А. Трагическая
судьба отечественной евгеники / / Наука и техника в первые десятилетия
советской власти: социокультурное изм ерен ие (1917—1940V М., 2007.
С. 279—305; Gross Solomon Susan. Social Hygiene and Soviet Public Health, 1921—
1930 / / H ealth an d Society in Revolutionary Russia / Ed. by Susan Gross
Solomon and Hutchinson Jo h n F. Bloomington, 1990. P. 175—199; Adams Math
B. Eugenics as Social Medicine in Revolutionary Russia: Prophets, Patrons and
th e Dialectics o f D iscipline B uilding / / Idem . P. 200—223- Adams Mark B.
Science. Ideology and Structure: The Kol’tsov Institute 1900—1970 / / Lubrano
Linda, Gross Solomon Susan (ed.) T he Social Context o f Soviet Science. Boul
der, Col., 1980. P. 173—204. Примеры евгенических работ Бунака: Бунак В.В.
Евгенические опытные станции, их задачи и план работ / / Русский евге
нический журнал. 1922. № 1. С. 82—97; Он же. О деятельности Русского ев
генического общества / / Там же. С. 99—101: Он же. Методы изучения на
следственности и человека: критическое исследование с практическими
указаниями для специалистов / / Там же. 1923. № 1. С. 137—200 и др.

464

Вместо заключения

нетом в Институте охраны здоровья детей. В 1943 году
Бунак занял должность заведующего отделом антрополо
гии Института этнографии СССР, но в 1949 году вынуж
ден был уйти оттуда за деятельность в области генетики
и т.д. Только в 1954 году он смог вернуться в Институт
этнографии и продолжить там занятия физической ан
тропологией.
В качестве университетского профессора антропологии
и редактора «Русского антропологического журнала» Бу
нак не столько формировал новую советскую антрополо
гическую парадигму, сколько разрушал прежнюю, анучинскую, вводя в нее элементы методологической и идеоло
гической эклектики, развивая наряду с традиционной
антропологией народов империи1 изучение сравнитель
ного состава крови, вопросов наследственности, нала
живая посемейные обследования. Он был инициатором
внедрения в антропологию серологических, спектроско
пических, дем ограф ических подходов, не уставал ак
центировать прикладное значение своей науки. Под
держивая политический утопизм, наиболее ярко прояв
лявшийся в евгенических экспериментах и в изучении
возможностей человеческого мозга2, Бунак в то же время
продолжал совершенствовать традиционные «статичес
кие» антропометрические методики3 и способы накопле1 См., например, его очерки: Бунак В.В. Антропологический тип черемис (с

18 табл. и мног. рис.) / / РАЖ. 1924. Т. 13. Вып. 3 /4 . С. 137-173; Он же.
Антропологический тип мордвы (с 18 табл. и 15 рис.) / / Там же. С. 178—
207; Бунак В.В. Несколько замечаний о методах выделения в смешанной
группе составляющих ее элементов / / РАЖ. 1927. Т. 15. Вып. 3 /4 . С. 54—
83.
8 Об этом см., напр.: Спивак М. Посмертная диагностика гениальности. Эду
ард Багрицкий, Андрей Белый, Владимир Маяковский в коллекции Инсти
тута мозга (материалы из коллекции Г.И. Полякова) М., 2001; Россиянов К.О.
Опасные связи: И.И. Иванов и опыты скрещивания человека с человеко
образными обезьянами / , Вопросы истории естествознания и техники2006. № 1. С. 3-51.
3 С конца 1923 года он являлся председателем Комиссии по разработке ин
струкций для антропометрических исследований. В январе 1925 года Ко
миссия выпустила сборник «Методика антропометрических исследова
ний», где Бунаку принадлежало введение и основные разделы. Методика
антропометрических исследований. 3-е изд. / Под ред. и со вступ. статьей
В.В. Бунака. М.; Л., 1931. Подробнее о сборнике и переизданиях см.: Ду-

Стала ли физическая антропология советской?

465

В.В. Бунак на занятиях со студентами МГУ. Конец 1940-х годов

ния, фиксации и систематизации описательных призна
ков1 и в этом качестве выступал как продолжатель таксо
номического проекта тотального расового описания на
родов России —анучинской антропологической утопии.
В 1932 году он даже опубликовал статью, напрямую отсы
лавшую к классическому труду своего учителя, —статья
была посвящена изменению и географическому распреде
лению роста населения на территории СССР2.
бое А.И. П роф ессор В.В. Бунак — выдаю щ ийся антрополог XX века (К
110-летию со дня рождения) / / Этнографическое обозрение. 2001. № 5.
С. 121—122. См. также синтез этой деятельности: В.В. Бунак. Антропомет
рия. М., 1941.
1 В частности, вплоть до 1970-х годов Бунак совершенствовал свою шкалу
определения цветности волос, которая воспринималась советскими ант
ропологами как образцовая. Также во всех советских исследованиях начи
ная с 1920-х годов использовалась шкала для определения цвета радужины
профессора Бунака. См.: Бунак Б.В., Соболева Г.В. Исследование элементов
окраски радужины у человека / / Журнал экспериментальной биологии.
Серия А. 1925. № 1. С. 145-176, и др.
2 Бунак В.В. Географическое распределение роста призывного населения
СССР по данным 1927 года / / А нтропологический журнал. 1932. № 2.
С. 1—2Е.

466

Вместо заключения

Если в своих попытках интегрировать антропологию в
генетически и медицински ориентированны е отрасли
естествознания Бунак выглядел как ученый нового поко
ления, разделяющий интерес к вопросам наследственно
сти и социальной санитарии со своими европейскими и
американскими коллегами, в качестве антрополога-теоретика он смотрелся несколько архаично, особенно на
фоне советской марксистской методологической пере
ориентации. Даже к концу 1920-х годов важнейшей тео
ретической вершиной в антропологии для него оставал
ся появившийся в 1914 году учебник Рудольфа Мартина,
подводивший итог предвоенного этапа развития евро
пейской антропологии. В 1929 году Бунак опубликовал в
целом очень положительную рецензию на новое издание
этого учебника, критикуя его лишь за некоторое невни
мание к вопросам наследственности и «палеонтологии си
стематики рас»1. Собственный учебник, написанный в со
авторстве с М.Ф. Нестурхом и Я.Я. Рогинским и появив
шийся в 1941 году вместе с практическим руководством
«Антропометрия»2, он создавал как продолжение и разви
тие труда Мартина.
В качестве первого после Анучина редактора пережив
шего все войны и революции «Русского антропологичес
кого журнала» Бунак также оказывался в структурной
ситуации «наследования». Очень любопытно в этой свя
зи взглянуть на материалы тома РАЖ, выпущенного Буна
ком после смерти Анучина и посвященного его памяти. В
журнале сохранялась старая нумерация, отсчет томов
велся с первого дореволюционного номера, так что пос
ле перерыва «на войну и революцию» читатель —теперь
уже советский —получал 13-й том главного российского
антропологического издания. Материалы в нем печата
лись с обязательными французскими резюме, разделы
1 Бунак В.В. О новом издании книги проф. Р. Мартина «Учебник Антропо

логии» / / РАЖ. 1929. Т. 17. Вып. 3 /4 . С. 90—94. После смерти Мартина в
1925 году учебник дорабатывала и готовила к публикации его жена и кол
лега С. Оппенгейм.
2Антропология. Краткий курс / Под ред. В.В. Бунака. М.; Л., 1941; Бунак В.В.
Антропометрия. М., 1941.

Стала ли физическая антропология советской?

467

рецензий и хроники по-прежнему настаивали на единстве
российского, а точнее —русскоязычного и зарубежного
научного пространства, а оглавление было двуязычным
(русским и французским). Помимо статей, посвященных
памяти Анучина, и классических работ в области антро
пологии имперского разнообразия и антропологической
археологии и палеонтологии, номер составляли статьи,
осмысливавшие в антропологическом ключе опыт миро
вой и гражданской войн (С.А. Вейсенберг. «Влияние не
доедания и болезней на физическое развитие детей», с.
109—133), отражавш ие современный интерес к сф ере
человеческого гения — в частности, в исследованиях
мозга (Б.К. Гиндце. «Артерии головного мозга армянско
го поэта Ованеса Туманьяна», с. 50—58), или к оздоровле
нию и гармонизации ф изического развития человека
(А.И. Ярхо. «О взаимоотношении роста, веса и окружно
сти грудной клетки и их значении для оценки физическо
го развития человека»). Но ничего принципиально ново
го. тем более специально «советского», в статьях этого
номера РАЖ не было —практически каждый опублико
ванный материал восходил к тому или иному дореволю
ционному исследовательскому направлению, а многие
авторы публиковались еще в дореволю ционном РАЖ
(Вейсенберг, Чепурковский, П. Ефименко и др.). Един
ственная статья номера, непосредственно отсылавшая к
советским реалиям, была написана давним коллегой Ану
чина, профессором Московского университета П.А. Минаковым, и посвящ алась вопросам бальзамирования
трупов («Консервирование (бальзамирование) и муми
фикация трупов. С 2 рис.», с. 26—35). Выход этой статьи
в Р А Ж представлял мумификацию ленинского трупа в
1924 году как достиж ение антропологической техно
логии, но в конечном итоге этого оказалось недостаточ
но для легитимации эклектичной и теоретически недо
статочно «советской» антропологической парадигмы
1920-х годов. Н а протяжении целого десятилетия после
смерти Анучина РАЖ оставался таким странным «пере
житком» прошлого, раздираемым между стремлениями

468

Вместо заключения

сделать антропологию передовой советской дисципли
ной, сохранить и утвердить антропологию институцио
нально и идеологически и в то же время остаться частью
той самой общеевропейской универсальной науки модер
ности, в которую либеральная антропологическая пара
дигма (как, впрочем, и колониальная, и национализиру
ющая) изначально вписала российскую антропологию.
Более-менее осмысленный диалог между физической
антропологией и новой властью происходил лишь в кон
тексте социально значимых для власти проектов. Так,
Бунак и его московские коллеги-антропологи работали в
антропологической подсекции секции «Человек» Бюро
съездов Госплана в 1926—1927 годах, и в их задачу входи
ла вы работка рекомендаций для 2-й Всесоюзной кон
ф еренции по изучению производительных сил СССР.
Доклады на этой подсекции1, как и прочие социально зна
чимые антропологические «высказывания» Бунака и дру
гих антропологов его круга, заставляю т задуматься о
характере «революционного альянса» антропологов с со
ветской властью. Фрэнсин Херш, которая несравненно
более глубоко изучила взаимодействие этнографов с со
ветскими властями, предложила в своей книге «Империя
наций. Этнографическое знание и создание Советского
Союза» модель равноправного диалога, в ходе которого
вырабатывался советский язык национальности. Диалог
оставался равноправным до тех пор, пока большевики не
апроприировали созданный совместными усилиями язык
национальности и перестали зависеть от экспертов-этнографов. Дискурс раннесоветской антропологии все еще
ждет своего исследователя. Однако есть основания пред
полагать, что статус экспертов-антропологов в официаль
ной советской иерархии был гораздо ниже статуса этно
графов, а точнее, они не воспринимались властью как
1 Лично Бунак сделал три доклада: «О задачах изучения физического разви

тия рабочего населения СССР», «О задачах изучения нацменьшинств» и «О
необходимости использования военно-призывных комиссий по собиранию
данных об окраске покровов и составлении карты цветности СССР». По
дробнее см.: Хроника / / РАЖ. 1927. Т. 16. В. 1—2. С. 83.

Стала ли физическая антропология советской?

469

носители особого, самостоятельного знания. Потому они
не столько вели с властью диалог на равных, сколько
пытались использовать язык власти, чтобы на нем ф ор
мулировать интересы собственной дисциплины, тем са
мым поверхностно советизируя и легитимируя ее. По
крайней мере, это справедливо для того поколения ан
тропологов с дореволюционным стажем, чей интеллекту
альный багаж не исчерпывался марксистскими схемами
и советскими идеологическими канонами.
Е.М. Чепурковский, с именем которого связан новый,
технически более сложный этап изучения великороссов
в масштабах империи1 и внедрение в практику работы
антропологов московской школы биометрических ме
тодов2, в названиях своих публикаций раннесоветского
времени старался использовать преимущественно соци
альные категории. В итоге его тема могла звучать следу
ющим образом: «О цветности крестьянского населения
России и связи ее с головным указателем», но в самом
тексте статьи интерпретировались измерения 27 тысяч
солдат (естественно, исключительно мужчин), представ
лявших в совокупности «русский народ», а на деле —«фи
зические типы»., характерные для тех или иных губерний
России3. Аналогичным образом то. что в начале XX века
1 Чепурковский в целом считал этап механического накопления измерен не

законченным и призывал к качественному осмыслению принятых в антро
пологии методов измерений и подсчетов. См., напр., его призыв к колле
гам, содержавшийся в одной из полемических публикаций 1916 года: «Не
настала ли пора остановиться на некоторое время в бесчисленных изме
рениях и подвергнуть накопившийся материал коллективной обработке,
чтобы узнать наконец, чте же можно надеяться из него получить и какие
приемы надо отбросить» ( Чепурковский Е. По поводу помещенной в «Еже
годнике Русского Антропологического Общества», т. VI, заметки о «Рус
ском антропологическом журнале» / / РАЖ. 1916. T. XXXIX/XL. № 3 /4 .
С. 89—91, здесь с. 91).
8 Благожелательную дискуссию с методологических новациях Чепурковского см. в: Диспут Е.М. Чепурковского / / Землеведение. 1916. № I / I I .
С. 139-150.
s Чепурковский Е.М. О цветности крестьянского населения России и связи ее
с головным указателем / / Журнал Казанского МедикоАнтропологического общества. 1921. Вып. 1. С. 78—80. Однако защищенная Чепурковским в
1921 году в Московском университете диссертация на степень доктора
антропологии называлась «Опыт выделения главных типов русского наро

470

Вместо заключения

называлось антропологической экспедицией в районы
компактного проживания великорусов и черемис, с сере
дины 1920-х годов подавалось публично как «комплексная
антропологическая экспедиция в Центральную промыш
ленную область», обследующая население в антропологи
ческом и этнографическом отношении (на этом уровне
описание велось на традиционном языке антропологии
имперского разнообразия), а также —по профессионально-классовому признаку. В этой части у антропологии не
было конвенционного языка описания, и в общих отче
тах об экспедиции в «Центральную промышленную об
ласть» обследования по профессионально-классовому
признаку не имели ни своего специального названия, ни
обоснования:
В районе Павлова (Н иж егородской] г[убернии]) работал осо
бый антропологический отряд. Здесь произведено подробное
антропологическое исследование свыше 1000 кустарей-металлистов1.

В отчетах подобного рода «особые» антропологические
отряды, занимавшиеся «особой» советской антропологи
ей, выглядели как внешняя и довольно грубая прививка к
устоявшейся форме антропологических экспедиций. Го
раздо более естественно на страницах РАЖ 1920-х годов
смотрелись отчеты и сообщения об экспедициях, в кото
рые антропологи отправлялись, дабы измерить и описать
представителей той или иной народности или региона (а
не классовой либо профессиональной группы):
Летом 1926 г. аспирантами Антропологического Института I
МГУ Я. Я. Рогинским и В.А. Гамбурцевым была предпринята
да». Возможно, статус диссертации, которая из-за материальных и техни
ческих сложностей не была напечатана и защищалась в рукописи, способ
ствовал тому, что в названии оказались не «крестьяне», а «русский народ».
П одробнее о диссертации: По России: новые работы по антропологии
/ / Ж урнал К азанского М еднко-Антропологического общ ества. 1921.
Вып. 1. С. 253.
1 Хроника / / РАЖ. 1927. Т. 15. Вып. 3 /4 . С. 111.

Стала ли физическая антропология советской?

471

поездка с целью антропологического исследования в БурятМонголию. Было произведено подробное антропологическое
обследование 300 мужчин и 60 женщин в районе Тупкинского
аймака; кроме этого, производились посем ейны е обследо
вания.
Студентами-антропологами ст[аршего] курса I МГУ В.И. Леви
ным и Э. С. Левин-Щ ириной была предпринята поездка в
Кабардино-Балкарскую область с целью антропологического
изучения местного населения. Исследовано 500 балкарцев и
80 человек горских евреев1 —

и т.п.
Наверное, неправильно было бы утверждать, что, изме
ряя ф изические показатели представителей рабочего
класса либо проводя антропометрические исследования,
необходимые для производства рациональной рабочей
одежды и обуви2, антропологи просто приспосаблива
лись к обстоятельствам. О ни были вполне искренни в
своем стремлении превратить антропологию в практи
ческую и востребованную новым обществом и властью
науку. Н о обосновать социально-классовые выборки с
точки зрения собственно антропологической науки было
непросто, требовало пересмотра теоретических устано
вок дисциплины, идеологически мотивированной теоре
тической рефлексии, к чему антропологи — особенно
антропологи старой школы, социализировавшиеся в рам
ках московской либеральной традиции, —оказались со
вершенно не готовы. Несмотря на все старания Бунака,
в наиболее важных с государственной точки зрения экс
пертных учреждениях, таких как КИПС, доминировали
некогда подавляемые дискурсивной властью московской
•'нтропологии более дисциплинированные и дисциплирующие питерские антропологи и этнографы. Когда в
>7 году, накануне принятия первого пятилетнего пла
Хроника / / РАЖ. 1927. Т. 15. Вып. 3 /4 . С. 112.
s См., напр., характерную для тех лет работу: Петров М.А. Антропометричес
кие исследования нормальной стопы применительно к стандартной по
стройке обуви / / РАЖ. 1930. Т. 19. Выл. 3 /4 . С. 154-171.

472

Вместо заключения

на, советское правительство активизировало научное
изучение производительных сил страны и стало щедрее
ф инансировать деятельность КИПС, во главе новых
«комплексных» исследовательских экспедиций встали
исключительно ленинградские ученые из состава КИПС,
директор Яфетического института Николай Марр и со
трудники Музея антропологии и этнографии. П о срав
нению с наследниками московской традиции им легче
давалась социализация и советизация традиционных ан
тропологических и этнографических подходов.
Даже в 1930 году, когда советизация наук о человечес
ком разнообразии шла полным ходом, публикации в
Р А Ж —ни по языку, ни по содержанию —не соответство
вали этой тенденции. Одесский антрополог с медицинс
ким образованием В. Бушкевич в отчете об антропологи
ческой работе в Одессе, написанном для РАЖ, попытался
выделить в качестве особого направления —помимо тра
диционного изучения разнообразных «физических ти
пов» и близкой лично ему высокоспециализированной
краниологии — «изучение физического развития отдель
ных социальных групп населения Одессы и Одесского
округа». В итоге под эту рубрику он подвел исследования
одесских призывников, в которых устанавливались кор
реляции между ф изическим развитием и националь
ностью1; компаративные исследования физического раз
вития еврейского и нееврейского населения города;
собирание кефалометрических данных и данных о пиг
ментации для украинской, еврейской и русской «народно
стей» и антропометрическое обследование немцев-колонистов. Н а этом вполне традиционном для российской
антропологии начала XX века ф оне выделялось своей
«социальностью» некое н еконкретизированное «ан
тропометрическое исследование группы рабочей моло
дежи»2. Даже если это исследование демонстрировало
1 См. пример подобного исследования: Габинский А.М. К сравнительной ха

рактеристике физического развития населения Одесского округа / / РАЖ.
1929. Т. 18. Вып. 1 /2 . С. 43-54.
2 Бушкович В. А нтропологическая работа в О дессе / / РАЖ. 1930. Т. 19.
Вып. 1 /2 . С. 78-79.

Стала ли физическая антропология советской?

4 73

преимущества советского образа жизни, его место в ряду
задач, решавшихся в других перечисленных Бушкевичем
проектах, оставалось неясным.
С оветская ри тори ка в антропологических работах
1920-х годов довольно часто скрывала продолжающееся
форматирующее влияние дореволюционного антрополо
гического мышления, что и понятно: обмена литерату
рой и идеями между учеными, работавшими в разных
частях страны, практически не было; новая иностран
ная научная литература в регионы не доходила даже тог
да, когда она уже начала поступать в Москву и П етро
град. Прежде всего ощущалась нехватка столь важной
некогда для российской антропологии немецкой специ
альной литературы, регулярные поступления которой
прекратились с началом Первой мировой войны. Толь
ко в 1921 году Наркомздрав наладил доставку в Москву
иностранной литературы по медицине, антропологии и
биологии. Антропологические и медицинские издания
приходили в Государственный Научный институт при
Наркомздраве, а читать их можно было в библиотеке
Института экспериментальной биологии, которым заве
довал Н.К. Кольцов. Кольцов разрешал командирован
ным провинциалам заниматься в читальном зале в то
время, когда никто из сотрудников института не работал
с данной периодикой1. По региональным же университе
там иностранная научная литература распространялась
централизованно и в очень ограниченных масштабах. И
если Киевский, Харьковский или Саратовский универси
теты в начале 1920-х годоь входили в список заведений,
получавших какую-то естественно-научную иностранную
периодику из центра, то, например, Казанский универ
ситет в этот список не входил2.
Поэтому естественно, что образовывавшиеся на местах
антропологические центры, восприняв (с энтузиазмом
1 Вишневский Б.Н. Антропология как наука и ее университетское преподава

ние / / Журнал казанского Медико-Антропологического общества. 1921.
Вып. 1. С. 40. Сноска 1; Новая иностранная литература по антропологии
/ / Там же. С. 196-197.

2 Там же.

474

Вместо заключения

или вынужденно) новые политические идеалы, в научном
отношении жили старым багажом и старыми авторитета
ми. В Казани, где дело организации антропологической
работы и антропологического образования после ре
волюции взяло на себя университетское Медико-антроиологическое общество во главе с доктором Б. В. Виш
невским1, четко следовали знакомому сценарию, в свое
время обеспечившему успех Антропологическому отделу
ИОЛЕАЭ- Создав в 1921 году Общество, его активисты
тут же основали собственный журнал, по типу напоминав
ший РАЖ. В первом же номере они обратились к образо
ванной общественности, прежде всего —к врачам, с при
зывом принять участие в антропологическом изучении
местных народностей. Энтузиастам Казанское общество,
как некогда и Московский антропологический отдел, обе
щало всяческую помощь в виде инструкций и консульта
ций, а также призывало их присылать измерения в жур
нал для обработки и публикации2. П одобно Анучину,
Вишневский открывал журнал большой обзорной стать
ей о разви ти и антропологии как новой европейской
науки, о ее предмете и задачах —эта информация пред
назначалась прежде всего для интересующейся «обще
ственности», которая должна была влиться в ряды антро
пологического движения. Но новую советскую программу
этому движению Вишневский предложить не смог. Факти
чески его статья воспроизводила либеральны й мос
ковский антропологический дискурс — но в контексте
раннесоветской демократизации и «федерализации» дис
циплины. Рассказ о «нау ке прогресса» Вишневский начи
нал с Парижского этнологического общества (1839 год)
и доводил —через все страны и континенты —до иници
ативы Парижской антропологической школы 1919 года
по созданию международного антропологического ин
ститута. Правда, в этой части исторический оптимизм
1 К 1924 году он уже покинул Казань и перебрался в главный российский

научный центр того времени —Петроград.
2 Вишневский Б.Н. О задачах журнала / / Журнал казанского Медико-Антро-

пологического общества. 1921. Вып. 1. С. Ill—IV.

Стала ли физическая антропология советской?

4 75

Вишневского разбивался о последнюю фразу отчета:
«...но в какой стадии развития находится сейчас этот во
прос, нам неизвестно»1. Далее, переходя к российской ан
тропологии, Вишневский вполне предсказуемо подчерки
вал важность описания человеческого разнообразия
России, выступал против расизма и расовых иерархий,
настаивал на абсолютной объективности и универсально
сти методов измерений, различал «расу» и «культуру».
Конечно, имея за плечами опыт двух войн и революций
и восстанавливая антропологическое движение в советс
кой России, Вишневский не мог игнорировать приклад
ной характер антропологии, и в этом смысле его подход
отличался от классического московского. Но и здесь раз
личие не было принципиальным, поскольку Вишневский
реагировал на те же вызовы, на которые так или иначе
реагировала в последние годы и московская антрополо
гическая парадигма2, не выдвигая при этом особых
идеологических оснований советской антропологии. На
против. социальная антропология понималась им как
мейнстрим поствоенной международной антропологи
ческой деятельности, в равной степени актуальный для
советской России, Германии, Великобритании или США:
Телесные особенности различных социальных классов, влия
ние на них физической и общественной среды, биологические
основы уменьшения числа деторождений и последствия этого
явления, изменчивость расы под влиянием культурных факто
ров, наследственность, соверш енствование, улучшение на
ции — все эти вопросы, особенно после войны, приобюетают
небывалую остроту [...] «Будущее принадлежит том)’ народу, —
1 Вишневский Б.Н. Антропология как наука и ее университетское преподава
ние. С. 8 .
2 В частности, он говорил о важности развития профессиональной гигие

ны, антропометрических норм физического здоровья, особенно детского;
о криминальной антропологии, о военной антропологии и т.д. Много вни
мания уделял Вишневский и все усложняющимся математическим методам
обработки массового антропологического материала, необходимости про
считывать «относительное значение» каждого признака и т.д. Наконец, он
уделял много внимания вопросам наследственности и попутно упоминал
западные евгенические исследования.

476

Вместо заключения

говорит Фишер1, —который первый задумается над проблемой
народонаселения, над вопросами расы»2.

В своих призывах учредить кафедры антропологии во
всех советских университетах Вишневский звучал столь
же утопически, как некогда Анучин. Его предложение
оправдывалось важностью подготовки «полезных госу
дарству исследователей» населения России3, а дальше
добавлялось: «и наряду с этим [специалистов] по изуче
нию особенностей различных социальных классов, во
просов вырождения и возрождения расы...»4. По сравне
нию с Анучиным Вишневский гораздо чаще упоминал
«государство» как агента, заинтересованного в развитии
антропологии, но приводимые им примеры плодотвор
ного сотрудничества ученых-антропологов с «государ
ством» не имели ничего общего с окружавшей его реаль
ностью. Вишневскому представлялось, что «государство»,
озабоченное вопросами, «поставленными на очередь са
мой жизнью», систематически приглашает специалистовантропологов для руководящих указаний и консультаций
«в школу, в детскую амбулаторию, на фабрику или завод,
в военное учреждение»5. Об этом идеальном сотрудниче
1 Немецкий профессор-антрополог Е. Фишер
2 Вишневский Б.Н. Антропология как наука и ее университетское преподава

ние. С. 39.
3 Он лично организовал, а точнее, возобновил изучение населения Казанс

кой губернии и Поволжья. Летом 1920 года Вишневский проводил антро
пологические измерения татар, русских, чуваш и мари в Спасском, Тетюшском и нескольких других кантонах. Помимо традиционных измерений он
и члены его экспедиции работали с книгами бывших Воинских присут
ствий и собирали сведения о наследственности, что отражало интерес к
этой новой проблематике, мало волновавшей работавших с поволжскими
инородцами представителей дореволюционной московской либеральной
антропологии. Более того, летом 1921 года Вишневский объединил усилия
с экспедицией Русского евгенического общества, руководимой Бунаком: в
Краснококшайском уезде эта экспедиция изучала вопросы метисации мари
и русских. Так или иначе, оставаясь в рамках традиционных интересов ан
тропологии имперского разнообразия, казанские антропологи привноси
ли в нее характерные для своего времени евгенические интересы. Подроб
нее об экспедициях Виш невского см.: В Казани. А нтропологическое
изучение местного населения / / Там же. С. 265—266.
4 Там же. С. 45.
6 Там же.

Стала ли физическая антропология советской?

477

стве Вишневский писал в настоящем времени, хотя в хро
нотопе его провинциального антропологического мани
феста заинтересованное государство располагалось не в
настоящем, а в «настоящем будущем», так же как обшир
ный обзор антропологических центров и программ пре
подавания в Париже или в Оксфорде относился к «насто
ящему прошлому». Глядя из Казани 1921 года, эти вре
мена сливались в некой оторванной от мира большой
антропологии и идеального научного государства точке
хронотопа, которая не была самодостаточной: для Виш
невского оставался актуален анучинский сценарий орга
низации всероссийского антропологического движения
с центром в Москве. Вишневский развивал проект коор
динирующего всю антропологическую деятельность мос
ковского институт а —государственного института, посколь
ку в новых условиях всякая крупномасштабная об
щественная инициатива нуждалась в государственном
ф инансировании, поддержке и идеологическом одоб
рении.
Однако даже там, где эта поддержка была и где антро
пологи ощущали себя в центре политической и научной
жизни, можно обнаружить воспроизводство дореволюци
онных сценариев и практик организации антропологи
ческой деятельности, не говоря уже о дореволюционной
исследовательской программе. Ученик Федора Волкова
Сергей Руденко, петербургский антрополог (формаль
н о —этнограф советского времени1), возглавил одну из
организованных в 1928 год}' этнографическим отделом
КИПС экспедиций на Дальний Восток с целью изучения
возможностей перемещения населения СССР с учетом
нужд промышленности и планов коллективизации сель
ского хозяйства. Политически и идеологически мотиви
рованную выборку Руденко тем не менее составили не
1 Сергей Иванович Руденкс в 1921 году стал профессором Петроградского

университета. Он работал ученым секретарем Комиссии АН СССР по изу
чению племенного состава России (КИПС). В 1930 году был арестован и
до 1934 года находился на Беломорканале. После освобождения занимал
ся исследованиями в области гидрологии.

478

Вместо заключения

просто «переселенцы», а исключительно украинские пере
селенцы на Дальний Восток. Этнографы и антропологи
изучали изменения в культурном и экономическом быте
украинских мигрантов, влияние на них корейского насе
ления и т.д. Параллельно еще одна группа в составе эк
спедиции работала с украинскими же переселенцами на
Кубани1. Вполне вероятно, что в такой организации экс
педиции имелся скрытый смысл, очевидный лишь для
самого Руденко, —продолжение проекта большой импер
ской украинской антропологии его учителя Федора Вол
кова (Вовка), прервавшегося с распадом империи и смер
тью самого Волкова по пути в Киев в 1918 году.
Ч еловек соверш енно иного круга, нежели Руденко,
медик по образованию и киевский антрополог по роду де
ятельности, директор антропометрического кабинета
Всеукраинского государственного института гигиены вос
питания А.А. Григорьева в те же годы явно под влияни
ем школьного исследования Вирхова —или многочислен
ных отсы лок к нему в российской дореволю ционной
антропологической литературе — предприняла анало
гичное масштабное исследование школьников в Киеве.
Конечно, во второй половине 1920-х годов в советском
Киеве это исследование могло быть задумано и представ
лено только как гигиеническое и педологическое2, но
метод, избранный ею, прямо отсылал к знаменитому ис
следованию Вирхова. У школьников фиксировали семь
основных антропометрических признаков, прежде всего
описательные (цветность), но главное —перед проведе
нием исследования школьников делили на две группы:
«славянскую», включавшую всех неевреев, и «еврей
скую»3. Насколько такое деление (и соответственно кон
1 П одробно об экспедиции и ее советском содержани см.: Hirsch Francine.

Empire of Nations. P. 244—245.
2 См. подробнее: Григорьева А. Нормы физического развития детей г. Киева

и способы оценки данных антрополометрических исследований / / Н а
путях к новому человеку. Сб. II. Киев, 1928. С. 3—12.
3 Григорьева А.А. Нормы физического развития детей г. Киева / / Н а путях
к новому человеку. Сб. II. Киев, 1928. Похожее исследование см.: Теребижкая-Шенгер Н.В. Ц вет волос и глаз у детей школьного возраста г. Ленинг
рада / / РАЖ. 1930. Т. 19. Вып. 3 /4 . С. 174-179.

Стала ли физическая антропология советской?

479

струирование расовы х типов на основе выделенных
групп школьников) отражало идеологические приорите
ты советской власти, реалии политики «коренизации» на
Украине или понимание расы-нации в советской антропо
логии? Помогало ли оно ф ормировать советский язык
национальности? Скорее, оно не было теоретически и
идеологически вполне осмысленным и объяснялось нали
чием «классического» прецедента, сохранявшего свой
авторитет и в раннесоветской антропологии. Исследова
телям еще предстоит оценить место физической антропо
логии в национализирующемся научном (и политичес
ком) контексте раннесоветской Украины. Но очевидно,
что здесь также присутствовала структурная ситуация
«наследования», в которой Вирхов оказывался почти
столь же актуальной фигурой, как и основатель антропо
логии украинцев Федор Волков —Хфедор Вовк.
В июне 1918 года Волков покинул голодный Петроград
и направился в Киев, где собирался занять университет
скую кафедру антропологии. В пути он заразился тифом
и 29 июня умер в Жлобине, так и не добравшись до Кие
ва. Эта смерть, псдобно «своевременной» анучинской
смерти, позволила современникам Волкова интерпрети
ровать его антропологический проект и как объектива
цию национальной независимости Украины (именно в
таком контексте его труды переиздавались в эмиграции —
см. главу «Антропология многонациональности»), и как
источник советской украинской антропологии —пока в
начале 1930-х годов Волков не был официально признан
«украинским буржуазным националистом». Но до этого,
более десяти лет (с 1921 года), в Киеве при Украинской
академии наук действовал Антропологический кабинет
имени Ф. Волкова. Кабинет создался, когда в Киеве сво
рачивались университетские кафедры и антропологичес
кие специализации в высших учебных заведениях, и ос
тавался довольно малозначимой для украинской науки
организацией. Тем не менее сотрудники Кабинета про
должали дело Волкова:

480

Вместо заключения

Исполняя намеченный план работы в части соматической ан
тропологии, кабинет собрал многочисленные антропологичес
кие материалы, относящиеся к украинцам. Материал сначала
был собран покойным проф. Ф.К. Волковым и его учениками,
а за последние годы систематически пополняется уже трудами
кабинета. Предполагается глубже и на большем количестве
исследованных субъектов, в сравнении с работой проф. Волко
ва «Антропологические особенности украинского народа», изу
чить антропологические признаки украинцев. В этом направ
лении собранный материал и обрабатывается, —

писали немногочисленные сотрудники Кабинета в отче
те для РА Ж в 1930 году1. О ни буквально видели свою
задачу в количественном развитии проекта Волкова, на
правленного на установление единого антропологическо
го типа украинцев как основы украинской нации. Дирек
тор Кабинета, Анатоль Носов, работал с перевезенными
из Петербурга в Киев антрополохическими карточками,
собранными Волковым и его учениками в экспедициях,
тем самым напрямую продолжая научную работу своего
учителя. Он настаивал, что в Петербургском университе
те слушателями Волкова были преимущественно студенты-украинцы: «тем легче ему было осуществить свою меч
ту —начать систематические исследования украинского
народа», основанные на признании связи между «нацио
нальным вопросом» и «интересами украинской науки»2.
Носов также развивал антропологию еще не описанных
Волковым групп украинцев и привлекал к этой работе
сотрудников, по большей части — с дореволюционным
стажем антропологической работы 3, поскольку новых
1 Хроника. Антропологическая работа в Киеве / / РАЖ. 1930. 'Г. X IX № 3 /

4. С. 202-204, цит. с. 203.
2 Носов Анатоль. Ф.К. Вовк и украш ська наука / / А нтрополопя. П чн ик

Кабшету Антропологи iM. Ф. Вовка. 1928. Кш в. 1929. С. 5. 7 (пер. с укр.
мой. —М.М.).
•ч Носов А. Матершли до антропологи Украши. У крайни Подишя. Кшв, 1929;
Носов А. Матер1яли до антропологи Украши. Украш щ К у б ат / / Антро
полопя. Ручник кабшету Антропологи iM. Ф. Вовка. 1927. К т в , 1928; Вт же.
Матер1яли до гштропологп Украши. Украшвд Подииш / / Этнографгчний

Стала ли физическая антропология советской?

481

квалифицированных специалистов киевские вузы не вы
пускали1. Выводы Носова подтверждали волковскую ха
рактеристику украинского (динарского) антропологичес
кого типа, что политически не вело никуда, поскольку
существование украинской нации советской властью при
знавалось, а любые дополнительные культурные, полити
ческие и территориальные претензии были бы расцене
ны как «контрреволюция» и «буржуазный национализм».
С середины 1920-х годов Кабинет начал антропологичес
кое изучение «нацменьшинств» УССР, которые в логике
волковского подхода отделялись и тем самым противопо
ставлялись расово гомогенным украинцам2. (Это также
отчасти объясняет легкость, с которой Григорьева в сво
ем обследовании киевских школьников выделила евреев
в отдельную группу.) Но как бы ни расширялась номенк
латура народностей, изучавшихся наследниками Волкова
в Киеве, сама их методология не соответствовала новому
времени, как не соответствовала ему анучинская либе
ральная парадигма или эксплицитно колониальная антро
пология. Волковское тотальное описание украинского
населения фиксировало его данность, угверждало реаль
ность антропологического основания нации, но не стави
ло творческих евгенических и социальных задач ее созда
вюник УАН. 1927. № 5. С. 94—116; Вт же. Вивчення населения Укра'ши с
антрополопчного боку / / Бюллетень окружного комн ету зЧзду в cnpani
дослщжеиь продукц. сил та народного господарства Украши. Харюв, 1925.
№ 6. С. 10—11; Ткач М. Антропометричга попяри людности села Бондарово! на ШевченкшщЬп / / Антрополопя. Ручник кабшету Антрополог» 1М.
Ф. Вовка. 1928. Кшв, 1929. С. 70—104; Алешо О. А нтропометричи дослвди
украшсысого населения Уманського и Таращанського повгпв Кш вщ ини
/ / Зб 1рник пам’яти Хф.Вовка. Киш, 1919, и др.
1 До 1927 года антропология в течение двух лет преподавалась только в
Киевском институте народного образований, но затем соответствующий
отдел был упразднен. Начииая с 1927 года элементарную антропологичес
кую подготовку можно было получить только в кружке-практикуме, осно
ванном при Кабинете. См.: Хроника. Антропологическая работа в Киеве.
С. 202.
3 См., напр.: Носон А. До антропологи Кримських татар / / Антрополог'ш.
й ч н и к каб!нету АшропологН 1м. Ф. Вопка. 1028. Киш, 1929. С. 9-69; См.
обзор соответствующих работ в; В. Б. Новый антропологический орган в
СССР «Антронологш. И чикк кабшету Антропологи 1м. Ф. Вовка* / / РАЖ.
1920, Т. 17. МЬ 8 /4 . С. 95.

482

Вместо заключения

ния-преобразования и при этом подозрительно легко
апроприировалось украинскими националистами1. Но
могла ли украинская советская антропология противо
поставить своему антропологическому «Грушевскому»
некий принципиально новый проект? И, говоря более
ш ироко, был ли у раннесоветской ф изической антро
пологии в целом потенциал для развития?
Важнейшим следствием «социалистической револю
ции» для цикла наук о человеке стало радикальное пере
осмысление социальных факторов как решающих и осно
вополагающих в ходе онто- и филогенеза, в то время как
«естественные», природны е ф акторы вытеснялись на
второй план как фоновые обстоятельства, влияющие на
«специфику» протекания магистральных процессов об
щественного развития. Советская власть имела обобщен
ное представление о том, какой должна быть перспектив
ная логика развития общества, и была готова ускорять ее
по мере необходимости, создавая национальные элиты,
государственные институты и алфавиты для советских
народов2. В советском эволюционизме культурные кате
гории оказывались важнее физических и биологических
показателей, а присущая последним «стабильность» и
низкая изменчивость воспринимались как препятствие
на пути к глобальной общ ественной трансф ормации.
1 Так, Носов, оценивая антропологические взгляды Волкова, считал есте

ственным ссылаться на труды антрополога И. Раковского, выходившие в
1920-е годы во Львове и пропагандировавшие националистическую трак
товку украинской антропологии. П ри этом даже написание имени перво
го украинского антрополога у них различалось: если Носов писал Фед1р
Кондратович Вовк, то Раковский использовал еще более «украинизиро
ванную» версию имени —Хфедор Вовк. Однако оба претендовали на вол
ковское наследие и ссылались на работы друг друга. Ссылки на Раковско
го см., в частности, в: Носов Анатолъ. Ф.К. Вовк и украшська наука / /
Антропология. Р1чник Кабшету А нтропологи iM. Ф. Вовка. 1928. Киг'в,
1929. С. 1—8, здесь с. 4. Раковсъкий I. Погляди Хфедора Вовка на расовкть
украшського народу / / Збирник математично!, природописно-лшарськог
секцп Н аукового т-ва iM. Ш евченка у Л ьвова Т. 23—24. Льв]в, 1925.
С. 183-200.
2 Martin Terry. Ап Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the
Soviet U nion, 1923—1939. (The W ilder House Series in Politics, History, and
Culture). Ithaca, 2001: Алпатов В. M. 150 языков и политика: 1917—1997. М.,
1997.

Стала ли физическая антропология советской?

483

Единственной формой инобытия ранне советской физи
ческой антропологии, адекватной новым стандартам и
целям общ ествоведения, была евгеника, позволявш ая
сочетать традиционный антропологический интерес к
изучению эволюции и взаимодействия физических типов
с конструктивистским эволюционизмом раннесоветской
политики, причем в рамках универсального (международ
ного) научною языка современности. Конечно, выбор в
пользу евгенической антропологии не должен был казать
ся легким и естественным антропологам с дореволюцион
ным стажем, больш инство из которы х получили про
фессиональную подготовку как зоологи, биологи либо
медики. Позитивисты-естественники, они пришли в ант
ропологию изучать прежде всего «естественную исто
рию» и природное настоящее человеческих коллективов,
они рассматривали империю как большой и сложно уст
роенный внутри себя природный организм. Идеологичес
кая «предвзятость» и откровенный «социологизм» в этой
среде осуждались. Евгеническое мышление, напротив,
мотивировалось прежде всего социальными и идеологи
ческими соображениями, но в 1920-е годы оно было, по
жалуй, единственным более-менее корректным с научной
точки зрен и я и политически легитимным вариантом
оправдания существования физической антропологии.
Поэтому сознательно стремившиеся стать частью совет
ского проекта общественной и научной реконструкции
антропологи активно осваивали евгеническую проблема
тику, выдвигая на передний план прежде мало интересо
вавшие либеральную антропологию имперского разнооб
разия вопросы наследственности и социальной гигиены.
В конце 1920 года, когда в Москве возникло Русское евге
ническое общество, в него входило 30 человек, к концу
1921 года число членов выросло до 83. а к концу 1922 го
да —до 95. Это значительные цифры, если иметь в виду
не общественнический, а сугубо профессиональный ха
рактер членства в обществе, вступить в которое могли
только биологи, антропологи, психиатры, химики и дру
гие специалисты в области естественных наук и медици

484

Вместо заключения

ны, непосредственно занимавшиеся исследовательской
евгенической деятельностью1. В 1921 году Евгеническое
бюро было учреждено и в рамках КЕПС, что можно рас
сматривать как институциональное оформление нового
понимания стратегических задач наук о человеческом
разнообразии2. С другой стороны, название и концепция
главного периодического органа советских евгенистов —
«Русский евгенический журнал» —напрямую отсылали к
«Русскому антропологическому журналу» как к легитим
ному предшественнику.
Эта ситуация сохранялась до начала сталинской куль
турной революции и принятия расистской политической
доктрины нацистской Германией. Советско-германское
сотрудничество в сфере евгенических исследований, ка
завшееся совершенно естественным как новым евгенистам, так и антропологам с дореволюционным стажем, в
начале 1930-х стало тем контекстом, в котором заверши
лась дискредитация концепции биологической расы (как
и евгенического социального конструктивизма) в СССР.
Применительно к категории расы речь шла не только об
окончательной смене политической конъюнктуры, но и
0 тупиковости выбранной модели советизации антропо
логии. Советско-германское сотрудничество в рамках
совместного Института расовых исследований и совмес
тных экспедиций к российским «инородцам» Средней
Азии, Кавказа и Дальнего Востока выявили принципиаль
ную невозможность той частичной, выборочной адапта
ции к советскому общественно-политическому проекту,
которую вынужденно избрала для себя российская физи
ческая антропология. Размышляя о такой же выборочной
адаптации евгенистов, Марк Адамс ввел понятие «adap
tive ideological behavior» —адаптационного идеологичес
1 Adams Mark В. T he W ellborn Science. Eugenics in Russia 1900—1940 / / Ed.

Adams Mark B. The W ellborn Science. Eugenics in Germany, France, Brazil,
and Russia. NY; Oxford, 1990. P. 165.
2 Работы Российской Академии наук в области исследования природных
богатств России: обзор деятельности КЕПС за 1915—1921 гг. Петроград,
1922. С. 40-41.

Стала ли физическая антропология советской?

485

кого поведения1. В отличие от примитивного научного
оппортунизма, предполагавш его механическое насаж
дение марксизма как научного базиса исследований,
«адаптационное идеологическое поведение» являлось
стратегией независимого выживания науки в советских
условиях. Адамс распространял эту метафору на весь со
ветский период, но факты свидетельствуют, что в момен
ты особенно значительной идеологической мобилизации
режима подобная стратегия становилась некозможной и
просто опасной.
Обращаясь к опыту советско-германской экспедиции в
Бурят-Монгольскую АССР в 1928 году, в ходе которой
советские и немецкие специалисты изучали причины
высокой заболеваемости сифилисом среди бурят, Фрэнсин Херш подметила важнейшую разницу в исследова
тельских подходах:
И советские, и немецкие исследователи характеризовали бурят
как «примитивный» народ с «отсталой» культурой, находящий
ся на грани уничтожения. Однако только советские ученые
предпринимали серьезные попытки оценить бурятскую культу
ру, которая для них была отражением экономических и соци
альных условий —и, таким образом, подлежала изменениям2.

Немецкие антропологи и этнографы в этом смысле ос
тавались на более ортодоксальных позициях, рассматри
вая изученные в СССР народности как расово отсталые,
представляющие низшие расы, не способные участвовать
в жизни современного, тем более передового общества и
государства. Это идеологически мотивированное разли
1 Adams Mark В. Science, Idiology, and Structure: The Kol’tsov Institute, 1900—

1970. P. 194.
2 Hirsch Francin. Empire of Nations. P. 245. Об экспедии см. также: Gross Solomon

Susan. T h e Soviet-German Syphilis E xpedition to B uriat M ongolia, 1928:
Scientific Research on National Minorities //S la v ic Review. 1993. Vol. 52. № 2.
P. 204—232: Советско-германские научные связи времени 1 Веймарской рес
публики. СПб., 2001. С. 248—257. Подробнее о советско-германском сотруд
ничестве в области расовой гигенты см.: Weindling Paul. German-Soviet
Medical C ooperation and the Institute for Racial Research, 1927—1935 / /
German History. 1992. Vol. 10. № 4. P. 1114—1155.

486

Вместо заключения

чие в интерпретации данных (в германском контексте
связанное с объявлением Rassenkunde государственной
наукой новой эпохи расово-биологической революции)1
тем не менее доводило до предела фундаментальное про
тивопоставление между биологическим языком физичес
кой антропологии, так или иначе фиксирующим и объек
тивирующим различия (особенно на ф оне отсутствия
объединительной рамки, описывающей взаимодействие
физических типов в границах империи, как это делала,
скажем, классификация Ивановского), и культурным язы
ком советской этнографии и советского эволюционного
мышления в целом. Физическая антропологиия во всех ее
вариантах стала ассоциироваться с «биологическим де
терминизмом»2 и восприним аться как угроза планам
коллективизации и индустриализации. И менно в этот
момент постреволюционная физическая антропология
привлекла внимание режима как самостоятельная дис
циплина, обладающая особым научным языком и со
здающая особое знание. Задачей сменившего КИПС
Института по изучению народов СССР (ИПИН) во главе
с Марром стало опровержение нацистских расовых по
строений и ошибочных выводов советских антрополо
гов, а также доказательство —на материале конкретных
исследований! —того, что не расовый тип, а социальноэкономические причины определяют человеческое раз
витие3. Помимо этого, в задачу создания истинно советс
кой антропологии входила вы работка четкой опенки
1 Proctor Robert. Racial Hygiene: Medicine U nder the Nazis. Cambridge, MA, 1988.
2 Как, собственно, и евгеника во всех ее вариантах. В статье «евгеника» в

Большой советской энциклопедии 1931 года три ее основных направления
получили следующие идеологические «характеристики»: направление,
представленное Ю.А. Ф илипченко (Л енинград), было названо «бур
жуазным», Н.К. Кольцовым (Русское евгеническое общество, Москва) —
«фашистским», а марксистская группа А. С еребровского представляла
«меньшевистский идеализм» (Баткш Г.К. Евгеника / / БСЭ. 1931. Т. 23.
С. 812-819).
* О критике «расы» Марром см.: Slezkm Yuri. N. Ia. M arr an d th e National
Orignis of Soviet Ethnogenetics / / Slavic Review. 1996. Vol. 55. № 4. P. 826—
862. См. также: Трофимова T.A., Чеботаров H.H. Значение учения о языке
Н.Я. Марра в борьбе за марксистскую антропологию / / Антропологичес
кий журнал. 1934. № 1 /2 . С. 28—54.

Стала ли физическая антропология советской?

487

устойчивой традиции антропологических исследований,
преемственность которых на протяжении десятилетий
символизировал РАЖ, а также обретение надежного мар
ксистского фундамента.
К 1932 году дореволюционная научная традиция окон
чательно прервалась и началось осознанное построение
советского антропологического канона новыми людьми,
которые получили советское образование и на волне раз
вернувшейся «культурной революции» в физической ан
тропологии отодвинули поколение Бунака. С 1932 года
стал выходить новый «Антропологический журнал», уже
не продолжавший дореволю ционную нумерацию. Его
первый номер открывался редакционным введением «За
советскую антропологию » и установочной статьей
А.И. Ярхо «Против идеалистических течений в расоведе
нии СССР». Новая редакция ставила перед журналом за
дачу «стать подлинным органом советской антрополо
гии», констатируя, что РАЖ им не являлся в силу своей
методологической безликости и эклектичности1. Статья
Ярхо была абсолютным антитезисом анучинской универ
салистской либеральной парадигмы: антропология в ней
представала не как язык модернизации и наука современ
ности, но как инструмент классового доминирования2;
западная антропология противопоставлялась советской;
дореволюционная традиция российской антропологии
для Ярхо не существовала в принципе, и в этом смысле
советское восприятие времени, разделенного на до и
после 1917 года, было доминирующей характеристикой
его мышления. Несмотря на антизападный и «антибуржу
азный» настрой Ярхо, антропология трактовалась им в
полном соответствии с германским каноном как «расове
дение», ее основной категорией оказывалась «раса» (а не,
скажем, «физический тип»), которая детерминировала
«культуру». В то же время евгеника осмысливалась как
1 За советскую антропологию / / Антропологический журнал. 1932. № 1.

С. 1-8. Цит. с. 1.
2См. развитие этого тезиса в: Плисецкий М. С., Смулевич Б.Я. Расовая теория —

классовая теория / / Антропологический журнал. 1934. № 1 /2 . С. 3—27.

488

Вместо заключения

практическое приложение теоретической антропологии
и могла быть только «буржуазной», поскольку вместо
пролетарской револю ции предлагала «подсахаренную
микстуру евгенических и расово-шовинистических буржу
азных рецептов оздоровления человечества»1. Ярхо зада
вался вопросом: а что противопоставила всему этому
советская антропология в послереволюционное десяти
летие? И отвечал —ничего:
В области расоведения мы не только не имеем марксистсколенинской трактовки расовых вопросов среди антропологов,
но до последнего времени советская печать и общественная
трибуна использовались для пропаганды реакционных идеали
стических теорий ...2

Таким образом, главная теоретическая работа, по мне
нию Ярхо, должна была вестись в сфере выработки марк
систской трактовки расы3, отказа от «зоологизма» (при
знания принципиальной схожести животных и челове
ческих рас) в пользу социологизации этой категории.
Размышления Ярхо, доказывающего, что в ходе истории
расовый инстинкт и зависимость от среды обитания осла
бевают, а человеческие коллективы становятся соци
альными, интересны не сами по себе, а в связи с тем, что
эта релятивизация расы как биологического феномена
сопровождалась параллельной эссенциализацией расы
как объективно существующего феномена. Ярхо спорил
с «махистами» в антропологии, утверждавш ими, что
раса —субъективная таксономическая категория, и про
тивопоставлял им «диалектический подход», признаю
щий реальность таксономических групп в природе. «Ра
са» в данном контехссте становилась аналогом «класса»,
который также объективно существовал в марксистской
философии. Как и класс, раса должна была эволюцио
1Ярко А.И. Прочий идеалистических течений в расоведении СССР / / Ан
тропологический журнал. 1982. Nb 1. С. 0-28. Цит. с. 10.
а Там же.
®См. результат втого нрецееса в; Чеботаров Н., Плисецкий М. Расы (челове
ческие) / / Большая советская энциклопедия. М., 1041. Т. 48. С. 285.

Стала ли физическая антропология советской?

489

нировать и в каждую эпоху соответствовать определенно
му этапу формационного развития. Отличало «расу» от
«классах то, что она не была «общественной категорией»,
относилась к досоциальному период)' истории человече
ства и являлась неким суррогатом связей социального
порядка.
Возникшие в процессе очеловечения производственные взаи
моотношения «снимают» реальность расы как таковой. И в
этом смысле антрополог, выделяя расовые типы, даже в отно
сительно «чистых» группах совершает известную абстракцию.
Антропология изучает физические особенности рас, но антро
полог не может упустить из виду, что эти расовые особеннос
ти заключены в социальной оболочке, воплощ ены в обще
ственных группировках; ими фиксированы, ими переносятся
с места на место и т.д. Но самое понятие «снятия» не предпо
лагает полной ликвидации «снятого» явления как такового1.

Из этого следовало, что основным вопросом советской
антропологии должен был стать вопрос о взаимоотноше
нии биологических и социальных категорий2. Собствен
но, эта проблематика не была оригинальной —соотноше
ние того, что в английском научном языке описывается
формулой «nature versus nurture», а в русском не имеет
готового емкого и конвенционного эквивалента, как мы
видели, волновало российских медиков, антропологов,
юристов, психиатров и в целом профессиональное сооб
щество и при «старом режиме». Но именно в раннесовет
ском контексте с его радикальной социальной динамикой
и инструментализацией восприятия человека дилемма
«nature versus nurture» максимально обострилась и стала
практически основной эпистемологической проблемой
как естествознания, так и социальных наук. Марк Адамс
обнаруживает ее в «биогеохимии» В.И. Вернадского, в
«законе гомологических рядов» Н.И. Вавилова и в его
1 Ярхо А.И. Против идеалистических течений С. 14.
2 См. те же аргументы в: Ярхо А.И. Основные проблемы советской антропо

логии: очередные задачи советского расоведения / / Антропологический
журнал. 1934. № 3. С. 3—20.

490

Вместо заключения

идее новой науки, синтезирующей ботанику, агрономию,
антропологию и археологию; в проекте «социологии ра
стений» ботаника В.Н. Сукачева и, безусловно, —в совет
ской евгенике1. Именно в том, как разрешалась советской
властью дилемма биологического и социального, авторы
известного сборника, посвященного становлению модер
ного, манипулятивного, проводящего «рациональную»,
«научную» политику населения государства («Landscaping
the Hum an Garden»), увидели своеобразие советской мо
дерности. Государственное насилие в Стране Советов,
утверждают они, было направлено на классы и соци
альные коллективы, а не на этнические, национальные
или расовые группы: «советские люди старательно избе
гали любых тенденций, ведущих к дегенерации в зооло
гический этос»2.
Идеологически правильное решение вопроса «nature
versus nurture», собственно, и создавало советскую фи
зическую антропологию как новую дисциплину- Убий
ственной критике подвергал Ярхо коллег-антропологов
с дореволюционной социализацией (Г.Е. Грум-Гржимайло, Бунак, Чепурковский), не понимавших важности это
го вопроса. Их исследования в области антропологии,
антропогеографии, антропопалеонтологии, адаптации и
пр. «в нашу эпоху резких классовых обострений» могли
стать орудием враждебной пропаганды. В частности,
«если следовать В.В. Бунаку, то вряд ли возможно осуще
ствить переселение из гор в равнины...»3, что прямо
противоречило приоритетам советского индустриально
го строительства и коллективизации. Столь же опасным
для задач советской власти было «положительное отно
1 Adams Mark B.The W ellborn Science. Eugenics in Russia 1900—1940. P. 153—

216, здесь p. 158. См. также его анализ генеалогии этой дилеммы в России
в: Adams Mark В. N ature and N urture in the USSR: Historical Roots o f C urrent
Controversies / / Science and the Soviet Social O rder. Ed. by Loren Graham.
Cambridge, Mass., 1990.
2 Weiner Amir. Introduction: Landscaping the H um an Garden / / Landscaping
the H um an Garden. Twentieth-Century Population Management in a Compa
rative Framework / Ed. by Amir Weiner. Stanford, Calif., 2003. P. 15.
3 Ярхо А.И. П ротив идеалистических течений в расоведении СССР. С. 15.

Стала ли физическая антропология советской?

491

ш ение больш инства советских антропологов к евге
нике». В этой связи Ярхо поминал недобрым словом
Б.В. Вишневского, цитировавшего в своих работах при
водившееся выше высказывание Фишера («будущее при
надлежит тому народу, которы й первым задумается...
над вопросами расы»)1.
Критикуя разного рода попытки использовать антропо
логическое знание в осмыслении процессов современно
сти, Ярхо постепенно подводил читателя к мысли, что
реальным исследовательским полем антропологии дол
жен стать доисторический период, а предметом —исто
рия формирования расовых типов и групп. Таким обра
зом, марксистская антропология становилась «вспомога
тельным методом исторического исследования». Не
успев обрести дисциплинарную самостоятельность на
волне внутри- и внешнеполитической политизации расо
вой проблемы, антропология вновь была маргинализиро
вана до статуса вспомогательного знания, необходимого
в борьбе за марксистскую историю народов СССР и их культу
ры против всякого рода «культуртрегерских» великодержав
ных и буржуазно-националистических местных извращений ...2

Постепенно в советской этн ограф и и /ан тр о п о ло ги и /
истории это направление утвердилось под названием ант
ропогенеза (аналогичное направление в этнограф ии —
этногенез). В 1933 году «А нтропологический журнал»
предложил марксистскую теорию антропогенеза3 и коди
фицировал ее идейные источники (Дарвин, Маркс, Эн
гельс, Ленин)4. И в дальнейшем, при всех идеологических
поворотах в СССР, антропогенез оставался наиболее бе
зопасной областью антропологии, по сути единственной,
где мог сохраняться ее специфический, пусть и архаизи
1 Ярхо А.И. П ротив идеалистических течений в расоведении СССР. С. IV
2 Там же. С. 21.
3 М арксизм и антропогенез / / А нтропологический журнал. 1933. № 1.
С. 1-8.
4 Трофимова Т.А., Чебоксаров Н.Н. Расы и расовая проблема в работах Марк
са, Энгельса и Ленина / / Там же. С.
32.

492

Вместо заключения

рованный, методологический инструментарий. Именно в
этой «вспомогательной» сфере сосредоточились занятия
послевоенного поколения советских антропологов, кото
рые изучали антропогенез народов СССР с марксистских
позиций вплоть до конца советской эпохи, не подозревая,
что основатели их дисциплины думали, что работаю т с
авангардным научным и социальным языком модерности
и создают современную «империю знания».
* * *

Категория расы и расоизация социальных представле
ний происходила начиная с XIX века почти повсеместно,
в империях и национальных государствах, там, где было
«цветное» население, и там, где обыватели, как правило,
не сталкивались с неграми, китайцами или евреями.
Именно это имеют в виду историки, говоря о «расе» как
о специфическом компоненте модерности, обязательном
атрибуте мира «познающего, категоризирующего и клас
сифицирующего фауну, флору и народы»1. Для такого
мира расовые, классовые, гендерные стратификации аб
солютно необходимы, а потому они воспринимаются как
«естественные», базовые, без знания которых невозмож
но помыслить общество. Эти категории стали средствами
выражения нового национализма, колониального и либе
рального империализма; они структурировали опыт соци
альных групп, проходящих через кризис индустриализа
ции, урбанизации, разрушения традиционной культуры и
т.д. В варианте российской либеральной антропологии
имперского разнообразия они помогали обосновывать
возможность того, что сегодняшние адепты постнациональной интеграции называют «единством в разнообра
зии». Тот факт, что в послевоенном СССР именно эти
категории перестали развиваться, генерировать новые
смыслы, отражать текущие социально-культурные про
цессы и поглощаться и опровергаться новыми, более
1 Brah Avtar. Time, Place, and Other: Discourses of Race, Nation, and Ethnicity

/ / Sociology. 1994. Vol. 28. № 3. P. 805.

Стала ли физическая антропология советской?

493

современными категориями1, свидетельствует о стагна
ции режима, советского общества и зрелой советской
«модерности» лучше, чем любые экономические подсче
ты и социологические модели.
Отсутствие конвенционного и легитимного языка выра
ж ения и осмысления различий в советском обществе
имело самые серьезные последствия. Призванные описы
вать и структурировать реальную гетерогенность обще
ства юридический, научный и публичный дискурсы не
имели других средств, кроме официального оптимисти
ческого языка нивелирования «местной специфики» пе
ред лицом нарастающей стандартизации и гомогениза
ции общества. Высокий уровень разнообразия обширной
страны юридически осмысливался и оформлялся в форме
советского «федерализма», основанного на национальнотерриториальном принципе. Границы и номенклатура
национальных республик при этом могли не совпадать с
видимым и ощущаемым в обыденном опы те разнооб
разием населения, в то время как внутри официально сан
кционированны х советских республик и автономных
областей преобладала тенденция к национальной гомо
генизации. Советский научный дискурс человеческого
разнообразия, почти никак не связанный с реальными
потребностями жизни и взглядами населения, был не
просто маргинальным, но и откровенно избыточным.
Статус таких категорий, как «этничность» или «нацио
нальность», безусловно уступал в нем статусу социальноэкономической классификации. Разреш енный и соот
ветственно огосударствленный язы к поверхностны х
этнографических отличий советских народов также не
воспринимался на массовом уровне как «настоящий» мар
кер инаковости.
Безусловно, СССР не был такой же «империей», как
дореволюционная Россия, являя собой гораздо более уни
1 В частности, советские исследователи практически не отреагировали на
дискредитацию категории «расы», которая после Второй мировой войны
и ужасов нацизма была окончательно признана категорией, не имеющей
строгих научных оснований. Подробнее о поствоенном пересмотре поня
тия «раса» см.: MacMaster Neil. Racism in Europe. 1870—2000. New York, 2001.

494

Вместо заключения

фицированное политическое пространство с институци
онализированными правами индивидуального граждан
ства и коллективного национального представительства
во власти. Однако естественная необходимость в марки
ровании «Другого» в этом внешне унифицированном, но
внутренне достаточно гетерогенном сообществе никуда
не исчезла. Вытесняя в сферы политического и интеллек
туального подполья любые идеологически не санкциони
рованные и институционально не закрепленные репре
зентации инаковости, советский научный и юридический
язык фиксации различий оказался совершенно отчужден
от «природного человека». Преодоление имперского на
следия в значительной степени было подменено вытесне
нием имперской гетерогенности в дискурсивные «слепые
зоны». П ри этом реальная «инаковость» не только не
преодолевалась в социальной практике, но даже внедря
лась и закреплялась на официальном уровне —в частно
сти, через обязательную фиксацию национальности в
паспорте. «Национальность» в советском паспорте, ко
торая определялась отцовской либо материнской «кро
вью», по сути была расой в наиболее «расистском» по
нимании этой категории, являясь непреодолеваем ой
стигмой либо наследуемым преимуществом. Ее невозмож
но было выбрать или «сконструировать», в ней рожда
лись. Н а ф оне подавления в СССР серьезных научных
дискуссий о расе, нации, этнографической идентичности
как языках «инаковости» юридическое и обыденное «пас
портное» расовое мышление становилось наиболее рас
пространенным, аутентичным языком различия, находя
щимся в распоряжении населения и властей.
В исторической Российской им перии различия, по
нимаемые и ощущаемые очень по-разному, находили
отражение как на уровне глубоко партикуляристского за
конодательства и избирательной дискриминационной по
литики по отношению к отдельным народностям, так и
на уровне оппозиционных национальных идеологий и саморефлективного научного дискурса. Поэтому для марки
рования и осмысления «Другого» всегда имелся готовый

Стала ли физическая антропология советской?

495

репертуар объясняющих моделей и практик. Идея циви
лизационного или биологического неравенства, так же
как идея всеобщего расового родства и плодотворности
разнообразия, в тех условиях могла выражаться как в
массовых, так и в оф ициальны х государственных и
элитарны х академических дискурсах. В «латентной»
советской империи едва ли не единственным доступным
языком инаковости оказывались демонстративно «ра
систские» анекдоты «про чукчу», чем, очевидно, и объяс
нялась их культовая популярность, далеко выходившая за
пределы «обычной» популярности этнических анекдотов
в массовом обществе. В неофициальной сфере советско
го общества совершалась стихийная компенсаторная ра
бота по формированию нового homo imperii мультикультурного и полиэтнического общества, и единственным ин
теллектуальным ресурсом при этом служил упрощенный
и архаизированный расовый язык инаковости, конкурен
тов у которого просто не было. Статус этого языка был
выше статуса любых дискредитированных официальных
языков гражданской национальности, советского эгали
таризма и интернационализма. Именно в таком законсер
вированном, примитивном виде «раса» прорвалась нару
жу после распада СССР и краха советского дискурсивно
го пространства1 В современном российском научном
языке и общественном дискурсе серьезную конкуренцию
этой «природной национальности» составляет только не
менее популярный «романтический национализм», но и
этот устаревший более чем на сто лет дискурс беспроб
лемно включает в себя понятие расы как основы нацио
нального тела.
Проект либеральной антропологии имперского разно
образия, по большому счету, стал возможным благодаря
тому, что Российская империя, не будучи идеологиче
ским государством, не унифицировала и не монополизи
ровала язык репрезентации человеческого разнообра
1 Ушакин Сергей. Ж изненны е силы русской трагедии: о постсоветских тео
риях этноса / / Ab Imperio. 200Е. N? 4. С. 233—276.

496

Вместо заключения

зия. СССР, разрушивший империю, по унаследовавший
от нее имперскую ситуацию множественности и взаимонепереводимости различных систем различий, был госу
дарством идеологическим, где вы теснение серьезны х
дискуссий о разнообразии в интеллектуальное подполье
и изоляция их от международного научного и политиче
ского контекста привели к консервированию и даже
актуализации наиболее прим итивного типа расового
мышления. Распад Советского Союза, как и распад Рос
сийской империи до него, не устранил исходной ситуа
ции принципиальной гетерогенности общества. Эта ге
терогенность только усиливается нарастающим эконо
мическим неравенством, которое подчас кодируется в
расовы х (ф ормально — «национальных») категориях.
Вопрос о том, сможет ли hom o im perii XXI века найти
адекватный язык маркирования и осмысления различий
себя и «Другого», остается открытым.

ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ1

Абрамов А.Н. 163
Аврамов П.Г. 415, 421, 422, 436
Адамс Марк (Adams Mark) 463,
484, 485, 489, 490
Адлер Б.Ф. 98, 99, 123, 127, 128,
130
Антонович В.Б. 103
Анучин В.И. 320
Анучин Д.Н. 17, 25, 34, 35, 36, 37,
38, 45, 49, 59, 60, 61, 62, 63, 65,
66, 67, 68, 69, 70, 71, 73, 74, 75,
76, 77, 78, 80, 81, 82, 84, 98, 99,
112,129,133,134,137,138,146,
151,156,157,158,159,160,162,
163,164,165,166,181,182,183,
184,186,188,189,190,191,192,
193,194,195,196,197,198,199,
200, 201,202, 203. 204, 205, 206,
207,208, 209, 210. 211, 212, 213,
214,216, 217, 220. 221,222, 223,
224,225,226, 227, 228,229, 230,
231, 232,234, 235, 238,240, 242,
243, 245,246, 248, 249, 251, 256,
275, 281,282, 288, 293, 308, 312,
319, 320, 321, 329,338, 375,376,
377,378,379,392,405,419,433,
448,453,454,455,456,459,460,
461, 463, 466, 467, 474. 476 498

Анучин М.Н. 66, 80
Анучин Н.В. 80
Анучина Т.Ф. 80
Арутюнов А.А. (он же Арутинов)
163, 318, 319
Баранов А.Н. 90
Барви Н.В. 297
Бари К.А. 319
Баронас И.О. 315
Бартольд В.В. С. 452, 453, 459
Бастиан Адольф (Bastian Adolf)
12, 120, 128, 193, 194
Баулин В. 414, 420
Бейлис М.М. 89, 244, 249, 256,
270, 277, 440
Бекаревич А.А. 414
Белиловский К.А. 414
Беллерст С.Н. 416
Белынецкий-Бируля Ф.А. 304,
307, 308, 416, 425, 458
Бехтерев В.М 95, 145, 361, 389,
393, 396
Билодед Ф. 279
Благовидов И. 413
Боас Франц (Franz Boas) 36, 122
Богданов А.П. 30, 31, 34, 36, 37,
42. 43. 44. 46. 58. 59. 60. 61. 62.

1 В именной указатель включены лишь те современные исследователи, чьи
работы или взгляды развернуто цитируются либо обсуждаются в основном
тексте. Авторы, приводимые в сносках, иллюстрирующих ту или иную
историографическую тенденцию или исследовательское направление, в
список не включены.

498

Именной указатель

63, 64, 65, 70, 74, 77, 78, 112,
419
Богданов В.В. 35, 133, 189, 190,

202
Богораз В.Г. 407, 459
Борзенков Я.А. 66
Боровка В.А. 418
Бороздин А.П. 126
Бравцнн Н.П. 416
Брока Поль (Broca Paul) 13, 31,
60, 71, 98, 133, 139, 158, 317,
321
Брэдли Джозеф (Bradley Joseph)
С. 30, 32, 55
Будул Э.М. 310, 346
Бунак В.В. 74, 78, 81, 82,187,188,
217, 448,460, 463, 464,465, 466,
468, 471, 487, 490
Буткевич В. С. 472, 473
Бухштаб И. 304, 413
Бэр К.М. 54
Вавилов Н.И. 489
Вагнер Мориц (Wagner Moritz)
128
Вагнер Н.П. 109
Ванновский П.С. 445
Варениус А.С. 124
Варушкин В.В. 314
Васильев В.И. 315
Вейнберг РЛ . 106, 132, 133, 240,
297, 298, 299, 300, 303, 310, 316,
346. 395
Вейдлинг Пол (Weidling Paul) 13,
14, 28, 50, 61, 485
Вейсенберг С.А. 467
Вернадский В.И. 72, 73, 453, 489
Веске М.П. 87
Вирхов Рудольф (Rudolf Virchow)
14, 46, 52, 113, 169, 170, 171,

191,192,193,194,195,196,197,
198, 199, 205, 275, 338, 478, 498
Вишневский Б.Н. 95, 96, 97, 99,
462, 473, 474, 475, 476, 477, 491
Волков (Вовк) Ф.К. 69, 106, 132,
135,136,137,138,139,140,141,
142,143,159, 289, 290, 291, 292,
293, 294, 295,458, 459,462,477,
478, 479, 481. 482
Вольтер 10
Воробьев В.В. 134, 136, 163, 238,
239, 240, 241, 242, 243, 244, 251,
315, 343
Вышогрод Я Д. 415
Галай Я.Д. 240
Гамбурцев В.А. 470
Ганнибал Ибрагим 223, 224, 225,
226, 227, 228, 229, 230, 246, 247
Ганнибал И.А. 223, 226, 251
Геккер Н.Л. 315
Герцен А.И. 10
Гильченко Н.В. 300, 301, 302, 303,
304, 305, 306, 307, 308, 309, 310,
311, 315, 321,378, 379, 380,412,
415
Гоголь Н.В. 221, 261
Гольдсмит И.А. 126
Гондатти Н.Л. 308
Горлинов Н.П. 417
Горощенко К.И. 163
Горский Г1А. 417, 425
Гребенщиков В.И. 335
Грибовский Вяч.М. 272, 273
Григорьев С.Г. 73
Григорьева А.А. 478, 481
Грум-Гржимайло Г.Е. 490
Грушевский М.С. 143. 159. 260.
289, 290, 292, 482
Гулевич B.C. 65
Гусев М.И. 442, 443, 444, 445, 446

Именной указатель

Давидов А.Ю. 58
Дагинер А. 414
Данилов Н.П. 317
Дарвин Чарльз 12, 204, 222, 491
Де Гобино Ж озеф Артур (de Gobineau Arthur) 13
Делянов И.Д. 80
Деникер И.Е. 134
Джавахов (Джавахишвили) А.Н.
160,284,285, 287, 288,289, 292,
319, 321
Джерейси Роберт (Geraci Robert)
С. 14, 51, 84, 86, 88, 89
Дзержинский И.Д. 279
Достоевский Ф.М. 221
Драгоманов М.П. 295
Дриль Д.А. 351,377, 378, 387, 388,
389, 390, 391, 392, 393, 394, 395
Дюринг Е. (Dbhring Eugen Karl)
273
Екатерина II 10
Екельчик С. 293, 294
Ефименко П.П. 137, 467
Жаботинский В. (Зеев) 274, 275
Жуковский Н.Е. 65, 76
Залкинд В. 415
Захаров Н.Н. 417, 424, 438, 439
Зейлигер М.Л. 415
Зеланд Н.Л. 134
Зернов Д.Н. 193, 385, 458
Зограф Н.Ю. 70, 96, 136
Золотарев А.М. 426, 428
Золотарев Д.А. 135,136, 292,459,
462
Зомбарт В. (Sombart Werner) 269
Ивановский Ал.А. 32, 37, 53, 73,
75, 96, 125, 127, 134, 137, 144,
151,154,157,161,165,166,168,

499

169,170,171,172,173,174,175,
176,177,179,180,182,183,184,
185,186,187,195, 220,239, 240,
242, 251,256,257,278,284,288,
289, 307, 311, 315, 316, 318, 319,
320, 321, 357,405,406,419,436,
462, 486, 497
Ивановский Н.П. 90
Иков К. 323
Иловайский Д.И. 274
Иностранцев А.А. 109, 112, 140,
458
Иохельсон В.И. 459
Иохельсон-Бродская Д.Л. 161
Карабчевский Н.П. 90
Кассо Л.А. 72, 145
Катков М.Н. 44, 218
фон Кауфман К.П. 45
Каценельсон Л. 414
Клеменц Д.А. 123, 130, 131
Клоссовский А. 369
Ключевский В.О. 218, 219
Ковалевский А.О. 35
Ковалевский П.И. 365, 367, 368,
369, 380
Ковалевский М.М. 143, 159, 273,
290, 374, 375, 389, 390, 395
Кожевников Г.А. 166, 182
Козлов НА. 362, 401, 409
Колмогоров А.И. 73
Колосов Г.А. 409
Кольцов Н.К. 463, 473, 486
Кони А.Ф. 373, 374, 386, 389, 392
Коперницкий И. 154, 155, 156,
160, 262
Королев С.А. 163
Короленко В.Г. 89, 90
Коропчевский Д.А. 124, 125, 126,
127, 128, 129, 130, 134, 140
Корсаков В.В. 416
Корш Ф.Е. 143, 159, 290

500

Именной указатель

Костомаров Н.И. 271
Котляревский О. 206
Кошелев В.В. 416
Краснов А.Н. 134, 137, 315
Крживицкий Л. 356, 357
Кротов П.И. 118
Крубер А.А. 73
Кудрин B.C. 401
Кун Томас (Kuhn Thomas) 18, 19,
20 , 21 ,
Курдов К.М. 163, 279, 283, 284,
285, 315
Кэтрефаж де, Арманд (de Quatrefages de Breau Armand) 198
Лавров П.Л. 273
Ландау Э.Г. 106, 132
Левин В.И. 471
Левин-Щирина Э.С. 471
Ленин В.И. 491
Лесгафт П.Ф. 93, 94, 95, 109, 124,
125, 395
Линней Карл (Carolus Linnaeus)
16
Ломброзо Чезаре (Lombrozo Сеsare) 362, 363, 364, 367, 369,
370,371,372,373,376,383,385,
388, 393
Лоскутова М. 24, 129
Лучицкий И.В. 103
Луценко В.И. 315
Лушан Феликс фон (von Luschan
Felix) 46, 61, 199
Людевиг Ю.В. 123
Ляпуж де, Ж орж (de Ljapuzh
Zhorzh) 308, 309
Майер Й. 154, 155, 156, 160, 262
Майнов И.И. 35, 135
Маклаков В.А. Гл. 8
МакМастер Нэйл (MacMaster
Neil) 15, 493

Малиев Н.М. 93, 130, 135, 160
Мануйлов А.А. С. 72
Марголин А.Д. С. 371, 372, 386
Маркс К. 491
Марр Н.Я. 459, 462, 472, 486
Мартин Рудольф (Martin Rudolf)
97, 199, 466
Маршанд А.Л. 407
Масленников А.В. 370, 416
Махмандаров 324
Менделеев Д.И. 160
Мендель Иоганн (Mendel Gregor
Johann) 222
Менжулин В. 256, 260, 263, 270,
271, 276, 277, 278, 310, 365
Мензбир М. 72
Меньшиков М.О. 271, 272
Мережковский К.С. 35
Мещерский Н. 66
Миллер В.Ф. 65, 219
Милюков И.Н. 142, 349
Милютин Д.А 398
Миников П.А. 72, 231, 239. 315,
321, 462, 467
Михневич И.И. 415, 423, 424,
430,431,433, 434,435,436, 437,
442, 443
Морозов П.И. 103
Мороховец Л.З. 65
де Мортилье Г. (de Mortillet Louis
Laurent Gabriel) 139
Муратов И. 413
Найт Натаниел (Knight Natha
niel) 7, 8, 29, 35. 43. 44, 51. 85.
263
Нестурх М.Ф. 466
Нидерле Л.Г. 135
Никольский Д.П. 52, 90,106,113,
117,119,120,125,135, 352, 353,
354, 355, 356, 363,406,407, 409,
410, 411, 425, 427, 458
Носов Ан. 480, 481, 482

Именной указатель

Оболонский Н.А. 103
Овсянников Ф.В. 35
Ольденбург С.Ф. 456
Оранский Н.И. 417, 420, 421
Оршанский Л.Г. 395
Островский К.Е. 317
Павлов А.П. 65
Пайсель В.Э. 415, 419
Пантюхов И.И. 160,339, 340, 341,
343, 344. 345, 346, 348, 349, 350,
352
Пасхалов Кл. 271
Пашутин В.В. 109, 401
Петри Э.Ю. 112, 113, 115, 116,
117, 118, 119, 120, 125. 127. 132
Петров А.К. 94
Петровский-Штерн Й. 397, 398,
429, 433, 445
Пионтковский А.А. 262
Поляков И.С. 35
Попов Г. 347, 348
Порот М.Т. 415
Постников А.С. 200
Почтарев П. 413
Пржевальский Н.М. 213
Прохоров К.Г. 240, 241
Пушкин А.С. 216, 217, 218, 219,
220, 221,222, 223, 225, 226, 227,
229, 230, 231, 232, 233, 234, 235,
236, 245, 246, 247,248, 249, 250,
251, 252, 261, 498
ГГясковский Н. 414
Рагозин Л.Ф. 362
Радлов В.В. 121, 122
Ранке Иоханнес (Ranke Johannes)
14, 61, 133, 158, 199
Разцветов А.П. 154, 239, 282, 284,
308, 314
Ратцель Фридрих (Ratzel Fried
rich) 98, 127, 128, 165

501

Ренак
Renan Ernest) 258,
25'
274
Реммсх
.503,401
Риплей у ильям (Ripley William
Zebina) 71
Рич Дэвид (Rich David) 398, 399,
400
Рогинский Я.Я. 466, 470
Рождественский А.Н. 163
Рождественский А.Р. 96, 262
Розенберг Уильям (Rosenberg
William) 454
Романов Сергей Александрович,
великий князь 154, 281, 312,
314
Руденко С.И. 69, 131, 135, 137,
144, 183, 459, 462, 477, 478
Савостьянов Е.П. 163
Свидерский П.Ф. 415
Сеченов Н.М. 109, 200, 201
Серебренников B.C. 145, 361
Сикорский И.А. 89, 101,102,103,
104,105,124,138, 214, 215, 216,
221, 237, 239, 243, 244, 245, 246,
247, 248, 249,250, 251, 252, 253,
255, 256, 257,258, 259, 260, 261,
262, 263- 264,265, 266, 267, 268,
269, 270,271,272, 273,274,275,
276, 277, 278,296, 310, 329, 339,
347, 352, 364, 365, 380, 498
Синельников Н.А. 320
Синявский А. (Абрам Терц) 234,
235
Слиозберг Г.Ь. 124
Смирнов И.Н. 87, 88, 89, 90, 91,
97
Смит Стив (Smith Steve) 450
Соболевский В.М. С. 200
Совенко А.И. 270
Соловьев Вл. 209, 212
Сомов М.П. 163

502

Именной указатель

Сорокин П.А. 309
Спиридов А.А. 241
Сукачев В.Н. 490
Суслов К. 354
Сухарев А.А. 163, 315. 416
Суходеев В.И. 90
Таренецкий А.И. 302, 317, 362,
401, 403, 404, 405, 406, 407, 409,
410, 425
Тарновская П.Н. 380, 381, 383,
384, 385, 386, 387, 390, 401, 407
Талько-Грынцевич Ю.Д. 135,152,
154,155,156,157,160,173, 262.
279, 280,281, 282, 283, 313, 315,
407
Тварьянович И.К. 415, 419
Тейлор Эдуард (Tylor Edward Bur
nett) 45, 88, 89, 124
Тер-Давидян И.В. 279
Тимашев А.Е. 398
Тимирязев К.А. 65
Тихомиров В.А. 65
Тихомирнов А. 70
Тихонов Т.М. 410
Толстой Л.Н. 203, 204, 205
Томашевский Б.В. 395
Траубенберг В.П. 87
Туркевич Д.В. 270
Уваров М.С. 335 ,
Усов С.А. 66
Ухтомский Э.Э. 214
Ушакова А.А. 80
Федченко А.П. 46, 49
Фере Шарль (Fere Ch.) 372
Фирсов Н.А. 87
Фишер Ойген (Fisher Eugen) 476,
491
фон Мекк К.Ф. 55, 56, 57, 59, 66,
67, 69

Фуко Мишель (Foucault Michel)
40, 41, 327, 452
Херш Френсин (Hirsch Francine)
452, 453, 454, 458,459, 468,478,
485
Хеффернан Майкл (Heffernan Mi
chael) 159
Хлебников И.А. 126
Холквист Питер (Holquist Peter)
300, 332, 333, 334, 398, 400, 426,
427
Хомяков М.М. 96, 97, 98, 317
Циммерман Эндрю (Zimmerman
Andrew) 12, 39, 44, 46, 50, ИЗ,
169
Чамберлен Хьюст Стюарт (Cham
berlain Houston Steward) 259
Чепурковский Е.М 135, 137, 144,
183, 242, 447, 462, 467, 469, 490
Чернов В.Е. 270
Чиж В.Ф. 221, 347, 365, 380
Членов М.А. 237
Чупров А.И. 200
Шавловский И.Э. 409, 410
Шайкевич М.О. 221
Шантр Эрнст (Chantre Ernst) 205,
419
Шестаков П.Р. 84. 94
Шмаков И.Н. 416
Шмидт Э. 165
Шпилевский О.М. 85
Шпильрейн С.Н. 381
Штернберг Л.Я. 36,121,122,123,
130, 131, 452, 453, 459, 462
Штефко В.Г. 462
Шувалов П.А. 398
Щапов А. 35
Щеглов А.Л. 395

Именной указатель

503

Щепетов В.Д. 414
Щуровский Г.Е. 31, 58, 126

Эриксон Э.В. 379, 380
Эркерт фон, Р.Ф. 161, 419

Эванс Эндрю (Evans Andrew) 24,
162, 192, 447, 448
Элькинд А.Д. 38, 134, 160, 238,
282, 296, 313, 315, 319, 458
Эмме В. 321, 322, 323, 324
Энгельс Фридрих 12, 273, 491
Энгельштейн Лора (Engelstein
Laura) 328, 329, 335, 359, 360,
361, 364, 372, 381, 386, 387

Яворский И.Л. 414
Янчук НА. 65
Ярошевский Дов 451
Ярхо А.И. 46'J, 487, 488, 490, 491
Яцута К З . 123, 132, 410, 462

СОДЕРЖАНИЕ

Введение: Была ли в Российской империи «раса»?.............................. 5
Часть 1
А нтропологическая парадигма в России:
парадоксы институционализации

Глава 1. Складывание антропологической парадигмы в России .... 27
1.1. Академическая генеалогия.............................................................28
1.2. Общественная наука........................................................................ 39
Глава 2. К афедра..........................................................................................54
2.1. Подготовка.........................................................................................54
2.2. Борьба за статус....................... ......................................................... 61
2.3. Нормализация................................................................................... 68
2.4. Университетская «большая антропология».............................. 74
Глава 3. Общество........................................................................................83
3.1. Этнографическая традиция и антропологический
модернизм (Императорский Казанский университет)..................83
3.2. Национализирующая этнография и антропология
(Киевский университет Св. Владимира)..........................................101
3.3. Антропология в Петербурге: колониальная антропология
versus либеральная антропология имперского многообразия ... 108
Часть 2
Имперская антропология меж ду либеральной
и национальной парадигмами
Глава 4. А нтропология имперского разнообразия
«Семья народов». А нтропологическая классификация
А.А. И ван о в ск о го ..........................................................................................151

Содержание

505

Глава 5. Антропология имперского разнообразия:
Дмитрий Анучин, «Вирхов» российской имперской
антропологии..........................................................................................187
5.1. Либеральная антропология и либеральная политика:
«Русские ведомости»............................................................................. 199
5.2. Русский как японец........................................................................ 207
5.3. Раса —Пушкин: Антропология русского
«всечеловечества»................................................................................. 216
Глава 6. Антропология русского национализма: И.А. Сикорский . 237
6.1. «Русские» в языке либеральной антропологии...................... 237
6.2. Анти-Пушкин: русские как раса.................................................. 245
6.3. Антропология имперского однообразия: Русская империя
и русская напия.......................................................................................253
Глава 7. Антропология многонациональности...................................279
7.1. Пределы национализации расы .... ............................................ 279
7.2. Мозги империи.............................................................. ................ 295
7.3. Либеральная технология «сдерживания» национализи
рующей антропологии.......................................................................... 312

Часть 3
Прикладная антропология: в поисках им перского социума

Глава 8. Биология имперского общественного организма.............332
Глава 9. «Дегенеративный тип» по-русски:
криминальная антропология имперского социума....................... 358
Глава 10. Армия как империя: военная антропология в России.... 397
Вместо заключения: Стала ли физическая
антропология советской?........................................................................ 452
Именной указатель

497