ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ
ЛИТЕРАТУРНО-
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ОБЩЕСТВЕННО-
ПОЛИТИЧЕСКИЙ
НЕЗАВИСИМЫЙ
ЖУРНАЛ
Издается
с января
1924
года
1995(8)
Санкт-Петербург

SUMMARY N8
POETRY
Vladimir Drosdov, Alexei Mashevsky, Alexander Kazansky. Verses by Petersburg poets.
PROSE
Anna Levina. «An Emigrant Marriage». A novel by a new author, who has recently emigrated to the U. S. A.
Arkady Selezniov. «Mother». «A Plum». «In Search of Songs». Three short stories by a Petersburg author.
Arkady Bartov. «Murder in the County of Kent». From the series of «Speech Acts». A work written in ironical
and absurdist manner.
Anatoly PJkach. «From Rolan Bartes to Arkady Bartov». An afterword.
NEW TRANSLATIONS
Tristan Corbiere. Henri de Regnier. Poems translated from French by Vladimir Portnov.
Algis Budris. «The Burning World». A novel by an American author of Lithuanian origin. What would have
happened if in the Civil War the Southern states had won? Translated by A. Bransky.
HISTORICAL READINGS
A. A. Iiubfshchev. «The Concept of "a Great Sovereign" and Ivan the Terrible». Foreworded and prepared for
publication by R. Barantsev.
FROM THE LITERARY HERMITAGE
Lev Lunts. «Travelling on a Hospital Bed». Foreworded and prepared for publication by V. Bakhtin.
SERGEI VOLF IS 60
Valery Shubinsky. «Not for Yesterday, not for Today...». An essay devoted to a well-known Petersburg writer
and poet.
JOURNALISM
Yeleaear Meletineky. «On Modem Understanding of Spirituality».
Boris Gabe. «Should a Modern Entrepreneur Put His Neck into the Noose?»
Joseph Mamiofa. «The Past and Thoughts about Industry in Russia».
Yakov Bagrov. «How They Treated Us. How We Treated Them».
ESSAYS AND LITERARY CRITICISM
B. Yegorov. «On Material Culture. On People's Morals».
Alexander Kuliapin. «In the disguise of Laughter »(M. Zoshenko and F. Nietzsche).
Alexander Genis. «History of a Second».
Victor German. «From the letters about Word and Life».
PHILOSOPHICAL COMMENTARY
Boris Paramonov. «On the Problem of Smerdiakov».
WE HEAR FROM PARIS
L Guzevich, D. Guzevkh.«Thoughts about French Jubilees in Russian Half-tints».
A GUIDE TO THE WORLD OF BOOKS
M. h Gubanova. The Fourth Rubakin's Readings (June 15—16. 1995).
Учредитель: АО «Звезда» Директор АО Я, А. ГОРДИН
Соредакторы: А. Ю. АРЬЕВ, Я. А* ГОРДИН
Редакционная коллегия:
К. М. АЗАДОВСКИЙ, Ю. Ф. КАРЯКИН, И. С. КУЗЬМИЧЕВ, А С. КУШНЕР,
Н. К. НЕУЙМИНА, Г. Ф. НИКОЛАЕВ, А А НИНОВ, М. М. ПАНИН,
Б. М. ПАРАМОНОВ (Нью-Йорк), В. Г. ПОПОВ, А Б. РОГИНСКИЙ,
Б. Н. СТРУГАЦКИЙ, С. С. ТХОРЖЕВСКИЙ, В. Я. ФРЕНКЕЛЬ,
А А. ФУРСЕНКО, М. М. ЧУЛАКИ
Редакция:
М. М. ПАНИН, Н. А ЧЕЧУЛИНА (проза); А А ПУРИН (поэзия);
Н. К. НЕУЙМИНА (публицистика); А К. СЛАБИНСКАЯ (критика)
Зам. гл. редактора В. В. РОГУШИНА Зам. гл. редактора В. И. ЗАВОРОТНЫЙ
Зав. редакцией А Д. РОЗЕН Отв. секретарь А. А ПУРИН
Корректоры: Ф. Н. АВРУНИНА, Н. В. ВИНОГРАДОВА, Л. Н. КОМАРОВА
Компьютерная группа: Ю. А СМИРЕННИКОВ, Н. П. ЕГОРОВА, О. В. МУРАТОВА
Рукописи не возвращаются и не рецензируются.
Из общего тиража Институт «Открытое общество» выписывает и направляет
ежемесячно в библиотеки России и библиотеки ряда стран СНГ 11 тыс. экз. журнала.
Адрес редакции: 191028, Санкт-Петербург, ул. Моховая, 20.
Телефоны: соредакторы и зам. гл. редактора — 272-89-48,
зав. редакцией — 273-37-24, редакция — 272-71-38, факс — 273-52-56
Сдано в набор 15.06.95. Подписано в печать 28.07.95. Формат 70X108 1/16. Печать высокая.
18,2 усл. печ. л. 18,9 усл. кр.-отт. 23,5 уч.-изд. л. Тираж 21 300 экз. Заказ № 1320.
Отпечатано с оригинал-макета в ГПП «Печатный Двор» Комитета РФ по печати.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15
© «Звезда», 1995

ПОЭЗИЯ И ПРОЗА
ВЛАДИМИР ДРОЗДОВ
ВАРИАНТЫ
1
Как листовая сталь лежат в низинах реки.
Лесов черны стволы: древесный гарнизон.
В чудовищной бредет крестьянской телогрейке
Россия, затянув потуже горизонт.
Земного бытия немыслимая сила.
Одним переплелись узлом добро и зло.
Обломками небес овраги завалило,
Брезентовою мглой простор заволокло.
Земля окрест гудит. Орда резвится в поле.
Пружиной в небеса восходит волчий вой.
Мне нечего сказать. В неволю из неволи
Россия держит путь во тьме прифронтовой...
Ненастье добралось по кочкам до Урала.
Распался на куски огромный листопад.
В России все равны. И плакальщиц не стало.
Осмотришься вокруг — никто не виноват.
Бывала всякой жизнь, и горькою и сладкой.
В узлах, как бечева, лежит российский путь.
Давно так не трясло равнины лихорадкой.
В термометре чуть свет зашкаливает ртуть.
Век иссякает как — душа уходит в пятки.
Путь завершится как — ни вьется бечева.
Прозекторской рукой в резиновой перчатке
история взялась в России врачевать...
ПОСВЯЩАЕТСЯ ЛАЭС
Дерево стоит, как после обморока.
И оплавлен сбоку небосвод —
словно баллистическое облако
перешло на бреющий полет.
Рощами идет некомпетентными
сверхпожар невидимый и зной.
Страшные купальщики под тентами
сбросили покров волосяной.
Лбами загорев наукоемкими,
барышни в залив легли ничком.
Поперхнулись радиоприемники
жарким шевельнувшимся песком.
Все окрест безмолвствует фактически.
Тишь, как в лимфатическом узле.
Удлиняю взор телескопический,
дабы лучше истину узреть!
Полдень не меняет ритма пляжного,
Чайка жадно спорит с рыбаком!
Будто бы не нас накрыло заживо
радиоактивным колпаком!
Владимир Георгиевич Дроздов (род. 1940 г.) — поэт, автор книг «Листва календаря»
(1978), «День земного бытия» (1989) и «Стихотворения» (1995). Живет в С.-Петербурге.
© Владимир Дроздов

4 Владимир Дроздов
Не знает одиночества природа,
садам не досаждают холода.
Сквозь оптику ночного небосвода
видна высоковольтная звезда.
А облако ночует где придется.
Беру ведро. Темно. И моросит.
Вода прямоугольная колодца
мерцает в глубине, как антрацит.
Тут клен домашний. Там живая верба.
Задворки и забор. А выше крыш
ветхозаветной тверди стратосфера,
на ангелов рассчитанная тишь...
Никто не молвит слова лжи
и не откажет в чашке чая.
На блюде яблоко лежит,
вокруг своей оси вращаясь.
И пусть внутри небесных сфер
нет никого — еще светлее
Нева становится, и сквер,
и бесконечнее — аллея.
Еще смотреть на них не лень,
за жизнь держаться близоруко.
И тень от дерева весь день
на землю падает без стука...
Мельтешит средь кустов у дороги
не конкретная личность сороки.
Длиннохвостая! Нет вам числа!
Машет крыльями, слушать не хочет,
здесь шмыгнет, там ухватит кусочек.
Никакого в руках ремесла.
Травку щиплет курчавый морозец,
печь дымит, как сырой броненосец,
гвоздь валяется, гвоздя не видать.
Не намылить ли ветра веревку,
чтоб сороку попутать воровку?
Срок сороке нельзя намотать.
Не одета ольха, не обута,
белизна и безлюдье, как будто
всем больничный вручен бюллетень.
Как бы если почти ненароком,
в деловитом безумье сорока
растащила по винтику день...
Воздух вдохнув, как полезный балласт,
трелью исходит пернатый красавец.
Как музицировать нынче горазд!
Консерваторской ораве на зависть!
Что капельмейстер! Что трубная медь!
Малая в парке беснуется птица!
Экую надобно глотку иметь,
Чтоб с полунощною мглою сразиться!
Единогласно гремит соловей!
Сопло фонтана! Обрубок аорты!
Щедрость без умысла! Прочие — жмоты!
Как прибавляет, браток, обороты!
Сколько он вбухал печали своей
В тысячелетние дикие ноты!
Первый день сентября на исходе,
чахнет роща, трава не расти!
И у пугала на огороде
руки есть отчего опустить.
Пахнет прелой листвой, валерьянкой,
самовара начищена медь.
Облака, как больные водянкой,
не хотят друг на друга глядеть.
Хоть на двадцать засовов закройся!
Тень смещается. Дождь зачастил.
Подключается яблонь устройство
к механизму небесных светил!
И сырая ботва огорода
копошится как дым без огня.
Страха, собственно, нет. Есть природа.
Поздний час мимолетного дня.
Есть место в поднебесье для стрижа.
У мужика есть вид на урожай
и грубая мечта опохмелиться.
Вотще томится русский интеллект.
Вдали затих двухосный скрип телег.
В России сарафан не шьют из ситца.
Нигде не видно худо без добра.
Архитектура скотного двора,
и точные пропорции простора.
Большую чурку трахает колун.
И дождь, как деревенский говорун,
пешком стоит у каждого забора.
Имея самодельный хлебный квас,
в деревне важно духом не упасть,
где на пространство щурясь близоруко,
брюхатая орава комаров
мою лениво всасывает кровь,
не пряча отвращение и скуку...

Владимир Дроздов 5
Сеть симметричную паук В очах крестьянских нет огня,
плетет легко и безобразно. век деревням намылил холку.
Жуют животные вокруг, Как бобыли, на склоне дня
на жизнь взирающие праздно. проходят кони по проселку.
Пернатый хищник чертит круг Круг завершается. Меня
Ветер обводит вкруг пальца оград и кустарников строй,
пасмурный дворник пленен их бесцельной игрой,
и на дверях электронные дремлют запоры.
Вновь замоталась беседа, как смазанный лифтовый трос,
оком блуждаю, ответить забыв на вопрос.
В парке осыпались наземь последние дни сентября.
Век несомненно честнее, чем летопись календаря.
Воздух российский крылом осенил переулки.
Вздрогнув, хозяин квартиры звонящий берет телефон:
не отвечает листва, у подъезда разбился плафон,
без соучастников ночь затевает прогулки.
Мелкой водою наполнен решетчатый след от калош.
Ветром изогнуто небо, пришпилен к окраине дождь,
куст имитирует злую походку пехоты.
Вновь сентябрем узаконены вечные птичьи права,
ибо воздушным путем покидает отчизну листва,
с временем спорить все меньше имея охоты...
ВАРИАНТЫ
1
Поставив крест на ангелах и нечисти,
потрескались земные зеркала.
Являясь как бы явью бесконечности,
душа меня далече завела.
Пейзаж есть плесень времени. Окраина
безлюдней, чем любая часть луны.
Не знаю этих мест. Сие есть тайна.
Как пустота с обратной стороны...
Лунной ртутью в округе блестит колея,
ближе к телу становится ночью рубаха.
Возвращается время на круги своя,
и паденье листвы не кончается прахом,
а становится ангелом медленный снег,
Музыкальной грамматикой — слово синичье,
и, свой век отгулявший, земной человек
возвращается в до-человечье величье...

6 Владимир Дроздов
В России прекращаются осадки,
темнеет петербургская листва.
Я не ношу кальсоны и перчатки,
от холода усохла голова.
Ресурс души почти что отработан,
в глазах двоятся книги, шкаф, кровать.
Пространство слабоумно по субботам,
грядущего в бинокль не видать.
И хочется от ветра отвязаться,
дотронуться до левого виска.
За стратосферу, в мир без гравитаций
поштучно убывают облака.
Поэтому, лишаясь дара речи,
становится осенним Летний сад.
И время длится жизни человечьей,
но пусто там, куда часы спешат...
Обезноженный велосипед
на крюке отдыхает в чулане.
У меня основания нет
заниматься земными делами*
Озирая зрачком потолок,
вижу лампочку с пятнами мела.
Окруживший ее мотылек
превратился в небесное тело.
В сущность времени вникли часы,
их винты, шестерёнки и стрелки.
В океан, что прозрачней слезы,
отплывает селедка с тарелки.
Объективен пейзаж, и луна
есть фрагмент самодельной природы.
И меняется градус вина
параллельно прогнозу погоды...

АННА ЛЕВИНА
БРАК ПО-ЭМИГРАНТСКИ
Роман
Маме и дочке
с благодарностью за любовь и поддержку
Часть первая
ОНА И ОН
Чтобы достигнуть настоящей мудрости,
сначала нужно побывать в ослиной шкуре.
Апулей. Золотой осел
Пролог
Маленькая девочка лет пяти гуляла с мамой напротив Дворца
Бракосочетаний. Большие красивые машины, одна за другой, отъезжали от подъезда,
увозя с собой новоиспеченных молодоженов.
Каждая машина была наполнена белым воздушным облаком невесты и
женихом, похожим на черную лакированную палочку, бережно придержи*
вающую облако, чтобы оно случайно не улетело.
— Мама, куда их всех везут? — спросила девочка.
— В новую жизнь, — улыбнувшись, ответила мама.
— Когда я вырасту большая, я тоже хочу быть тетей-невестой и в красивом
белом платье уехать в новую жизнь! — мечтательно вздохнула девочка...
Почти все когда-то, молодые и счастливые, уезжали в эту неизвестную, но
полную надежд и очарований новую жизнь. Многие, увы, вернулись обратно,
усталые, больные и раздраженные. По усам, как говорится, текло, а в рот не
попало.
Как же так? — спрашиваем себя мы. — И почему именно со мной
произошел весь этот ужас?
ДОЧКА
Папы у меня никогда не было. То есть вообще-то он был, но ушел от нас
очень давно. Судя по рассказам тех, кто его знал, детей он не хотел и со всех
своих жен брал обещание не рожать. Однако ни одна из них слова не сдержала,
поэтому у моего папы было много жен и еще больше детей.
Насколько мне известно, мама, выходя замуж, тоже детей иметь не
собиралась, но, когда вопрос встал ребром, делать аборт категорически
отказалась. На папин ультиматум или он или дети — мама выбрала меня. Когда мне
Анна Левина родилась в Ленинграде; окончила Электротехнический институт связи
им. проф. Бонч-Бруевича; с 1987 года живет в Нью-Йорке. В 12-м номере «Звезды» за 1994
год. была опубликована ее повесть а Приходите свататься»
© Анна Левина

8 Анна Левина
исполнился год, папа ушел со словами: «Я тебя предупреждал» и больше
никогда не приходил.
В детском саду, а потом в школе, я очень хотела иметь папу, чтобы он меня
качал на качелях и играл со мной в «морской бой». Но в третьем классе, когда
Танька Коновалова пришла вся в синяках и рассказала про своего пьяного
папку всякие ужасы, я очень обрадовалась, что живу только с мамой.
Мама говорит, что папа был очень красивый, похож на Алена Делона. От
Делона меня лично тошнит, у него мед с лица капает, но маме когда-то он очень
нравился.
Своего папу я увидела только раз, когда мне было двенадцать лет и мы
собрались уезжать в Америку. Мама привела меня в парк, и я побежала на
качели, а мама остановилась с каким-то мужчиной, и они стали разговаривать.
Я подошла к ним, чтобы позвать маму меня покачать. Мужчина меня не видел,
он говорил маме:
— Дашь кусок — отпущу, уедешь. Скажи спасибо, что не пять.
— Мам, кусок чего? Хлеба или мяса? — спросила я. — Вы голодный?
Хотите конфетку?
— Это твой папа, — сказала мама.
Я отдернула руку с протянутой конфеткой и недоверчиво посмотрела на
мужчину.
— И ничего я на него не похожа, — пробурчала я.
Мужчина, то есть папа, позеленел.
— За эту сцену еще тысячу заплатишь, — мстительно произнес он, не глядя
на меня, повернулся и ушел.
Почему мама считает его красивым, — подумала я, — барсук какой-то!
Больше я никогда своего папу не видела. Мы уехали в Америку и жили с
мамой так весело и интересно, что мне никто другой не был нужен,
В Америке я после окончания школы поступила в колледж, нашла себе
небольшую вечернюю подработку и так закрутилась, что дома меня почти не
было. По будням мама уходила на работу на цыпочках, стараясь меня не
разбудить, а вечером я приходила домой, затаив дыхание, потому что мама уже
спала. Виделись мы, в основном, по выходным.
МАМА
Уезжать из страны, где прожито сорок лет, очень страшно. Впереди —
абсолютная неизвестность. Все, что знала раньше, казалось смешным и
ненужным. Мне было жалко бросать нашу пусть маленькую, но очень славную и
уютную квартиру в центре, до слез горько, может быть навсегда, расставаться
с друзьями, как в пропасть делать шаг во все новое — язык, профессию, быт.
Но в то же время именно это предвкушение новизны манило и зазывало, как
голос сказочной сирены в океане..
Что я оставляла за спиной, кроме друзей, работы и квартиры? Развод,
унижения, слезы и жуткое ощущение безысходности.
Новая жизнь в Америке представлялась мне чистой тетрадкой из детства,
открывая которую, думаешь, что теперь все будет по-другому — правильно и
красиво...
Незаметно, в хлопотах и заботах прошли первые два года жизни в
Нью-Йорке. В нашем районе по-английски почти никто не разговаривал. Я,
правда, поначалу, пробовала использовать свои знания хотя бы в магазинах.
Но как-то раз мне было сказано:
— Женщина, не морочьте голову, не прикидывайтесь, говорите по-русски!
С тех пор в своем родном районе я говорю только на своем родном языке.
Нас с дочкой все знают. Когда после окончания курсов, я, к великой
радости, нашла работу и вместо продуктовых талонов начала расплачиваться
деньгами, вся улица искренне оплакивала мою глупость и непрактичность:
— Женщина, что вы наделали! У вас же девочка! Так хорошо была
устроена! Зачем вы это над собой сделали?
— Спасибо за сочувствие! — улыбалась я, не вдаваясь в объяснения о том,
что самое большое счастье в Америке — это жить и работать по-человечески.
С работой у меня был порядок, а с личной жизнью — проблема.
Сначала, после развода, когда я осталась с маленькой дочкой, было не до

Анна Левина 9
того. Потом долго и мучительно эмигрировали, пройдя все круги ада, пытаясь
получить разрешение на выезд. Приехав в Америку, училась, искала работу. И
теперь, вырастив дочку, с облегчением вздохнула, посмотрела вокруг и поняла,
что осталась абсолютно одна. Иногда меня знакомили, но все было не то.
Хотелось радости, счастливого ожидания, нетерпения встреч, короче, хотелось
влюбиться!...
Брат позвонил мне на работу.
— Слушай, один из моих приятелей, дантист, предложил познакомить тебя
со своим коллегой. Если хочешь, я дам твой телефон.
— Дай, — согласилась я, и на этом все закончилось.
Прошло полгода. Однажды вечером раздался телефонный звонок.
Незнакомый мужчина, по имени Гарик, пытался объяснить мне, кто он и откуда, а я
никак не могла понять, о чем речь и при чем тут мой брат. Неожиданно я
вспомнила разговор шестимесячной давности. Мы договорились встретиться в
ближайшую субботу.
Гарик пришел без опоздания и с цветами. Когда он вошел, высокий,
подтянутый, у меня пронеслась только одна мысль: «Наконец-то!»
Кожа на лице Гарика была гладкая и смугло-розоватая, как у
новорожденного. Я сразу заметила красиво очерченный пухлый рот, блестящие
стекла очков в тонкой оправе и подпирающую нижнюю губу глубокую
капризную складку на подбородке. Он был похож на седого мальчика,
держался нарочито строго, по-моему, смущался и от этого хмурился и вдруг
светлел широкой, доброй и очень располагающей улыбкой.
Чем больше мы рассказывали друг другу о том, как жили раньше, тем
больше поражались невероятному количеству переплетений наших судеб.
Мало того, что мы оба были из Ленинграда, три поколения наших родных и
близких так или иначе сталкивались, общались, дружили, любили, некоторые
даже породнились. И вот теперь, на другом конце света, мы с Гариком
наконец-то встретились.
Как такое могло произойти случайно? Нет, это судьба, — думала я.
ДОЧКА
Мама у меня замечательная. Во-первыХ, она совсем не похожа на тетку. В
ней есть что-то мальчишеское. Внешне мы с мамой разные, но все говорят, что
мы похожи. Во-вторых, она очень смешная. Мы с м&мой придумываем шутки,
передразниваем друг друга, сочиняем дурацкие стишки и хохочем до упаду.
Мама знает самые интересные книжки на свете. Когда она подсовывает
мне что-то почитать, то потом не оторваться. В общем, она своя в доску, и,
наверное, поэтому у меня никогда не было закадычных подружек, лучше всех
было с мамой.
Но кое в чем мы совершенно не сходимся. Как назло, все в нашей семье
круглые отличники. А я — в папу. Говорят, он был отпетым двоечником, и
теперь я мучаюсь с его проклятыми генами. Не то чтобы я не хотела учиться.
Совсем наоборот. Учиться я хочу, но всегда находится что-то поважнее. А этого
моя мама понять не может, потому что для нее самое главное — это учиться,
и не просто, а лучше всех. Как она сама умеет это делать, я убедилась, приехав
в Америку. Мама училась с утра до ночи с таким упорством и терпением, что
я только тихо завидовала. Вечером она дочитывала учебник до конца, а утром
он опять был открыт на первой странице, и мама опять что-то читала, писала и
тихо сама себе пересказывала. Сначала я восхищалась, потом меня это стало
раздражать. Мамина голова, уткнутая в книгу, была вечным укором моему
легкомыслию. Я пыталась об этом не думать и старалась улизнуть из дома под
любым предлогом, а их было предостаточно.
Вторым камнем преткновения в наших с мамой отношениях была ее любовь
к порядку.
— Застели постель! Убери свои вещи! Сделай порядок на столе! Что у тебя
в шкафу?..
Из милой подружки мама превращалась в занудную надзирательницу. Это
жутко действовало мне на нервы.
Неужели больше не о чем думать? — удивлялась я. Но мамы хватало на все.
А уж если ей чего-то хотелось, то противиться было совершенно невозможно.

10 Айна Левина
Завела бы она себе кого-нибудь, — часто мечтала я, — меньше бы дома
сидела и не давила бы мне на шею!
МАМА
Гарик был чрезвычайно предупредителен. Любое пустяковое желание, не
успевая сойти с кончика моего языка, уже воплощалось в реальность, удивляя
меня своей неожиданностью.
Мои любимые гвоздики ждали меня в машине, когда бы мы ни встретились.
Я потеряла записную книжку и тут же получила в подарок другую,
электронную.
Делая маникюр, я впопыхах размазала лак на ногтях, и Гарик на следующий
день принес мне специальный опрыскиватель, чтобы лак высыхал быстрее. Эти
мелочи трогали меня до глубины души.
Так вышло, что женат Гарик никогда не был. Хотя очень давно, еще в
Ленинграде, он жил пару лет с одной женщиной, Милой. Она была моложе
Гарика, умная, образованная, симпатичная. С мамой и папой, членом-
корреспондентом Академии Наук, Мила жила в огромной квартире в самом
центре города. Но папа-академик внезапно умер, и Гарик вскоре переехал к
Миле и жил как член семьи, хотя и без определенного статуса. Это непонятное
положение, ни муж — ни жених, очень тяготило Гарика, и он неоднократно
предлагал Миле оформить отношения. Но Мила тянула. Не говоря
категорического «нет», соглашаться не торопилась, приводя туманные доводы,
смысл которых сводился к тому, что надо подождать. На людях Мила была
спокойной и уравновешенной, на первый взгляд даже флегматичной, но в
постели превращалась в ненасытную пантеру. Спала она только тогда, когда
доходила до полного изнеможения, поэтому днем ходила сонная и
медлительная, а Гарик на работе клевал носом и засыпал на ходу. Выспаться в выходные
не удавалось, поскольку выходные тоже проходили в спальне и поспать можно
было урывками между страстями. Постепенно разговоры о женитьбе заглохли
сами собой. Дни шли за днями, месяцы — за месяцами. Потом начались
недоразумения. Мила постоянно задерживалась непонятно где и приходила
домой все позже, не давая себе труда придумать правдоподобную причину, и
наконец без предупреждения пропала на двое суток.
Гарик терялся в догадках, умирал от ревности и со страхом понимал, что
происходит что-то от него никак не зависящее. Когда после двухдневного
отсутствия Мила все-таки появилась, как всегда сонная и невозмутимая, Гарик
устроил скандал и поставил условие — или разрыв, или оформление отношений.
Неожиданно Мила согласилась на замужество, но с требованием сделать
все тихо, без свадьбы и без гостей. Благодаря своим связям она устроила все
так, что регистрироваться договорились в день, когда в загсе был выходной.
Сотрудница, Милина подруга, должна была прийти только ради того, чтобы
оформить брак Милы и Гарика официально.
Жених и невеста встретились в назначенное время на улице, у дверей загса.
Посмотрев на Гарика, который пришел без цветов и без кольца, Мила молча
повернулась и ушла. Регистрация не состоялась. Гарику пришлось вернуться к
себе домой, где жили папа, мама, бабушка, младший брат со скрипочкой, женой
и новорожденным сыном и старший брат, без жены, но с виолончелью.
— Гарька, — сказала я после того, как мне была рассказана эта печальная
история, — я не могу поверить, чтобы ты пришел в загс без цветов и кольца.
Это совсем на. тебя не похоже!
— Во-первых, у меня не было денег, я был молодой врач, получал копейки,
а во-вторых, я был дурак!
— А что стало с Милой?
— Через полгода вышла замуж, родила, потом развелась. Она ведь
нимфоманка ненасытная! Я слышал, муж бил ее смертным боем, гуляла, наверное.
Мне это моя соседка Циля рассказывала, она ее знает, до сих пор
переписываются. А я уехал в Америку. Через три года получил от Милы письмо. Она
писала, что собирается приехать к жениху, куда-то в Калифорнию, но если я
хочу, то она лучше за меня выйдет замуж. Как тебе нравится это «лучше»?
— Мне, Гарька, вообще мало что нравится. Я, например, не понимаю, зачем
жениться на женщине, которая где-то бегает и пропадает, а ты хотел!

Айна Левина It
— Я же говорю, дурак был.
— Ну и что же ты ей ответил?
— Ничего. Слышал, что она все-таки приехала и замуж вышла. Живет
теперь в Калифорнии.
Гарик закурил и отвернулся. Я поняла, что тема исчерпана.
—~ Несчастный! — вздохнула я. — Бедный, несчастный человек!
По признанию Гарика, всех своих знакомых дам он проверял по реакции
на его машину. Маленькая, допотопная, казалось, она собрана вручную.
Потолок и дверцы были закреплены канцелярскими скрепками. Гарик много
курил, поэтому все внутри было черно-желто-зеленым.
По словам Гарика, женщины, с которыми он знакомился, нередко, дойдя
до машины, с ужасом восклицали:
— Вы, дантист, ездите на такой машине? — и тут же поворачивались и
уходили.
Я помню первый раз, когда увидела эту развалюху, тоже была, мягко
говоря, шокирована и только поинтересовалась:
— Она едет?
Услышав твердое «да», смело села в машину, которая, к моему удивлению,
действительно поехала, и не куда-нибудь, а в лучший ресторан.
ДОЧКА
Завести себе друга моей умной и замечательной маме было не так-то легко.
К нам в дом время от времени приходили какие-то странные личности. Я их
просто называла «козлы». Когда они начинали разглагольствовать с умным
видом о какой-то ерунде, мы с мамой только переглядывались, а когда эти
придурки уходили, вспоминали их «мудрые» изречения и хохотали, как
ненормальные. Чаще всего они рассказывали, какими важными людьми были
раньше, и до хрипоты ругали своих бывших жен.
Иногда я ловила на себе какие-то мерзкие липучие взгляды. Порой
пришелец уже с порога произносил с замиранием:
— Ой, какая у вас дочка красивая! — и так и сидел с открытым ртом, не
спуская с меня глаз. Хотелось дать по морде, я злилась и старалась куснуть
его побольнее каким-нибудь, якобы невинным, вопросом или замечанием.
Несмотря на мамину самостоятельность и независимость, я знала, что на
самом деле ей жутко надоело быть одной и хотелось замуж.
МАМА
В воскресенье Гарик повез меня за город, на день рождения своей
двоюродной сестры Нины. Гостей было немного. Я знала только Цилюг соседку
Гарика по дому, особу малосимпатичную, маленького роста, с толстым длинным
носом и пронырливым выражением лица. На Гарика она смотрела по-хозяйски,
а на меня как на пустое место, и все время улыбалась. Я не люблю людей,
которые не снимают с лица улыбку. Я им не верю и стараюсь держаться от
них подальше. К счастью, Циля, судя по ее поведению, дружить со мной не
собиралась.
Нина, большая, дебелая и когда-то красивая, командирским тоном, громко
и визгливо, отдавала приказания мужу и дочке, которые накрывали на стол.
Как следует выпив и закусив, компания, знакомая много лет, ударилась в
воспоминания о прежней жизни. Всех гостей объединяло торгово-воровское
прошлое, тема мне совершенно чуждая и неинтересная. Гарик не принимал
участия в «охотничьих рассказах» сидящих за столом, но слушал внимательно,
с интересом внимая то одному рассказчику, то другому.
Что у него общего с этим ворьем? — ерзая от скуки, недоумевала я.
Устав слушать, как дурили покупателей, ОБХСС и милицию, я тихо вышла
из-за стола, взяла на кухне ведро, щетку и мыло, вышла на задний двор и,
засучив рукава, принялась за нашу «золушку», как я мысленно окрестила то,
что Гарик с гордостью называл «моя красавица».
Я так увлеклась, что очнулась лишь тогда, когда, повернувшись, увидела
всех гостей, во главе с хозяйкой дома и Гариком. Все в молчаливом изумлении
стояли вокруг меня и машины.

12 Анна Левина
— Извините, — упавшим голосом сказала я, — мне захотелось
размяться, — и виновато-вопросительно посмотрела на Гарика.
— А я и не знала, Гарик, что твоя машина светло-серая! — с нескрываемой
иронией съязвила хозяйка.
— Я тоже, — сухо ответил Гарик, молча вынул из моих рук щетку и тряпку,
закрыл машину и повел меня обратно в дом. За нашей спиной кто-то тихо
прыснул, и вдруг, не стесняясь, толпа оглушительно заржала.
Мы с Гариком о машине не сказали ни слова после злополучного дня
рождения. Три дня Гарик не звонил, и я совсем было загрустила, но он
неожиданно появился на пороге и попросил меня выйти на улицу. Я спустилась
вниз. У подъезда, поблескивая окнами, стоял новенький «форд» серебристо-
сизого цвета. Гарик распахнул дверцу.
— Садись!
— Твоя? — воскликнула я.
— Наша, — гордо сказал Гарик, — садись, поехали.
— А старая где?
— Продал!
— Как продал? Кто ж ее купил? — не унималась я.
— Купил один за 200 долларов, — усмехнулся Гарик, — правда, вчера
звонил, что она сломалась, но мне уже все равно.
Новая машина не ехала, а летела. Гарик держал меня за руку, и я была на
десятом небе от счастья.
Когда-то у Гарика была большая семья: папа, мама, бабушка и два брата,
старший и младший, Потом папа и бабушка умерли, братья разъехались, а Гарик
и его мама жили в одном доме, но в разных квартирах. Оба брата Гарика были
профессиональными музыкантами. Папа и мама с детства таскали их по
специальным школам, концертам, учителям, заставляли заниматься, наказывали
и снова заставляли. Зато теперь мама Гарика с гордостью показывала всем
афиши со своей фамилией.
— На мне родители отдохнули! — часто шутил Гарик, но в голосе его
звучала обида. Всякий раз, когда я слышала эту шутку, мне было его жалко и
хотелось обнять.
Все дальнейшие события неслись в вихре вальса. Гарик потрясающе
танцевал, и мы проплясали на одном дыхании три месяца.
ДОЧКА
Наконец-то мама нашла того, кто ей был нужен. Новый знакомый, Гарик,
соответствовал всем маминым идеалам. Мама и Гарик часто встречались, а я
получила долгожданную свободу. Наша квартира была в цветах, которые
регулярно приносил Гарик. Мама порхала, прихорашивалась, мало бывала дома.
Жизнь наша круто изменилась.
Однажды мама взяла меня с собой в гости к Гарику. Ехать надо было далеко.
Гарик жил на 13-м этаже дома, из окна которого был виден берег океана и
чайки.
Квартира Гарика меня поразила. С одной стороны, чистота была, как в
операционной, с другой — в квартире пахло затхлостью и старьем.
Вся обстановка была со свалок. Справа в гостиной стоял продавленный
диван. Перед ним — журнальный столик, когда-то мраморный, а теперь больше
похожий на старую могильную плиту, с пепельницей в виде железного
поношенного башмака. Около дивана возвышалась лампа, позеленевшая от
старости, с абажуром неопределенного цвета.
Угол у противоположной стены занимал стол, покрытый подобием скатерти,
со стульями, обитыми серой тряпкой.
Грубосколоченные полки, забитые книгами, отделяли кухню от подобия
кабинета с большим письменным столом прошлого века.
Такие же полки были в спальне. Между ними тускло поблескивало большое
трюмо из будуара чьей-то умершей бабушки. Почти всю комнату занимала
кровать, которую Гарик сколотил сам из досок, найденных на улице. Во всех
углах квартиры торчали старые поникшие вентиляторы, похожие на
висельников, не вынутых из петли.
Старый обшарпанный телевизор, стоявший посреди гостиной, смотреть

Анна Левина 13
было просто невозможно. Изображение дергалось, и как будто все время шел
снег, поэтому на экране царила вечная зима. Вместо того чтобы смотреть фильм,
мы по очереди крутили антенну, потом плюнули и выключили телевизор.
Мама подошла к Гарику и обняла его.
— Ты же одинокий человек, Гарька, — сказала она, — как ты коротаешь
вечера без телевизора?
— С тех пор, как у меня есть ты, я его вообще не смотрю, — ответил Гарик
и поцеловал маму в нос.
Мне было скучно. Пялиться на маму с Гариком было неудобно, а смотреть
телевизор — нельзя. Вот попалась! — подумала я и пошла взять что-нибудь
почитать. Книг было огромное количество, все большие, толстые и, как
оказалось, неинтересные, в основном о том, как правильно вкладывать деньги.
Судя по этой квартире, вкладывать тут нечего. Правда, Гарик в Америке больше
десяти лет и работает дантистом, эта нищета кажется очень странной.
Каково же было мое удивление, когда через неделю Гарик пригласил нас
снова к себе. У стены стоял новый, самый лучший на свете огромный телевизор.
Гарик смотрел на нас и гордо улыбался. Но на фоне этой роскоши остальная
обстановка в квартире казалась еще беднее.
Дико неуютно, а впрочем, наплевать, какое мне дело!
МАМА
Все свои отпуска я всегда проводила с дочкой. Мы заранее планировали
наш отдых, с удовольствием готовились и очень ждали заветного времени. Еще
зимой мы купили путевку на июль, чтобы поехать на Бермудские острова.
Накануне нашего отъезда к Гарику приехал погостить его племянник. В
этот день Гарик пригласил нас с дочкой к себе. Племянник оказался долговязым
бледным очкариком с длинным хвостом волос и серьгой в ухе. Он был чуть
старше моей дочки, учился музыке и привез с собой кучу всякой аппаратуры:
гитару, усилительные колонки, .магнитофон, микрофоны и что-то еще тяжелое,
неподъемное.
Неожиданно я увидела Гарика совсем другим. Обычно он был
неторопливым, уверенным, спокойным и снисходительным. При виде горячо
любимого племянника Гарик весь съежился, суетился и заглядывал ему в лицо
с заискивающей улыбкой, не зная как и чем угодить. Здоровенный парень, на
голову выше дяди, держал дверь, а согнутый, худенький и сразу резко
постаревший Гарик таскал его чемоданы и тюки с инструментами короткими
перебежками от машины — к двери, от двери — к лифту, от лифта — в
квартиру.
Наконец с вещами было покончено, и мы сели за стол. Племянник спокойно
осмотрел угощение и так же спокойно забрал с тарелки Гарика куски, которые
ему показались лучше.
После обеда племянник вынул гитару-и предложил спеть для нас песню
собственного сочинения. Он ударил по струнам.
— «Хочу тебя, ой, как я хочу тебя, хочу тебя всю!» — дурным голосом орал
племянник.
Еле сдерживая смех, я посмотрела на дочку. Она закусила щеки изнутри,
изо всех сил стараясь сохранить на лице серьезное выражение. Диван, на
котором мы сидели, затрясся сначала тихо, а потом начал поскрипывать. Тут
мы не выдержали и совершенно неприлично захохотали, одновременно
приходя в ужас от того, что мы делаем, и не имея сил остановиться.
Багровый от злости Гарик смотрел на нас ненавидящими глазами, а мы
катались по дивану, задыхаясь от смеха. Племянник замолчал и, совсем не
обидевшись, посмотрел на нас с явным сожалением:
— Вы совершенно не подготовлены к современной музыке, — заметил он.
— Да, это правда, — с радостью подхватила я, чтобы хоть как-то оправдать
нашу неприличную реакцию.
— Ну, ладно, пойдем в другую комнату, я буду репетировать, а ты
послушаешь, — предложил дочке племянник.
— Давай, — согласилась она и встала.
И тут вдруг произошло что-то непонятное. Багровый, взъерошенный Гарик
вскочил и рявкнул:

14 Айна Левина
~ Нет, никуда она с тобой не пойдет! Ты — в одну комнату, она — в
другую! Все! Не желаю ничего слушать, делай, как я говорю!
Все замолчали и застыли, в недоумении глядя на хозяина дома.
Первой очнулась моя дочка, резко повернулась и ушла в другую комнату.
Племянник покорно поплелся репетировать один. Я осталась с Гариком.
— Ты чем-то недоволен? — с недоумением спросила я.
Вместо ответа Гарик включил телевизор и уставился в одну точку на экране.
Я молча убрала со стола и пошла мыть посуду. Когда я вернулась, Гарик
стоял у окна и курил.
— Когда я приехал в Америку, — вдруг сказал он, не оборачиваясь, — то
впервые в жизни получил собственную квартиру, в которой был один. Ко мне
приходили, ели, спали, иногда жили какое-то время. Однажды я загадал, что
женюсь на первой, которая вымоет чашку хотя бы за собой, будь это даже
последняя проститутка. Как видишь, я до сих пор не женат.
-— Спасибо за сомнительный комплимент, — съязвила я и пошла в комнату
к дочке. Глаза ее были мокрые. Я обняла ее.
— Хочешь, сейчас же уедем домой?
— Не надо. Ничего. Я в порядке, — всхлипнула она.
— Погоди, я ему кое-что объясню. — Я взяла с тумбочки бумагу и ручку,
быстро написала записку и сунула ее Гарику под подушку. — Потом почитает
и подумает над своим поведением, пошли, нечего здесь сидеть в одиночку!
Мы вышли на середину гостиной, и я объявила:
— Пойдем гулять! Собирайтесь!
Все молча повиновались. Мы вышли на океан. Гарик подошел к племяннику,
отвел его в сторону и что-то быстро зашептал ему на ухо. Племянник выслушал,
ничего не ответил, подошел к моей дочке, взял ее за руку и пошел по берегу,
не оглядываясь. Мы повернули в другую сторону. Разговаривать не хотелось.
Я смотрела на волны, на чаек. Гарик курил. Так прошло минут двадцать. Потом
вернулись обратно, дошли до места, откуда разбрелись. Детей не было,
— Ты побудь здесь, я сбегаю домой, посмотрю, может, они уже
вернулись, — забеспокоился Гарик и побежал.
Я пожала плечами и осталась стоять на берегу. Через две минуты,
оживленно болтая, подошли племянник с дочкой, оба смеялись, настроение у них
явно поправилось.
— Где дядя? — поинтересовался племянник.
— Побежал вас искать, — насмешливо ответила я. Племянник молча
покрутил пальцем у виска и переглянулся с дочкой.
Мы медленно пошли к дому. Навстречу бежал запыхавшийся Гарик. Увидев
племянника, облегченно вздохнул и пошел рядом.
На следующий день мы с дочкой уехали на Бермуды.
ДОЧКА
Мы с мамой собирались в отпуск на шикарном теплоходе. Накупили
шмоток. Собрали чемоданы. На отвальную поехали к Гарику. Вместе с нами к
нему приехал его племянник. Маменькин сынок из бьюших вундеркиндов.
Гарик нянчился с ним, и это было очень смешно!
Племянник поначалу пробовал со мной разговаривать родительским тоном,
но быстро понял, что это бесполезно, и стал говорить как нормальный человек.
После обеда Гарик попросил племянника спеть. Когда начался концерт
художественной самодеятельности, мы с мамой чуть не лопнули от смеха, а
Гарик разозлился так, что я думала, кинется на нас с кулаками. В отместку за
то, что мы так недооценили юное дарование, Гарик по-идиотски вызверился на
меня, и я не выдержала и заревела. А потом решила, черт с ним, лишь бы маме
не сломать кайф, стерплю. Я и так видела, что мама страшно расстроилась.
На прогулке племянник меня удивил еще больше.
— Не обращай внимания на дядю! Он тут мне нашептал, что ты из плохой
компании, но я ему не верю, все знают, какой он ненормальный. Мы всей
семьей приехали к нему, в Америку, так через два месяца он просто выгнал
нас на улицу. Мой папа три года с ним не общался и говорил, что дядя —
параноик.
Ничего удивительного, — пронеслось у меня в голове, — человеку под

Анна Левина 15
полтинник, живет как сыч, один, и женат никогда не был. Станешь
ненормальным!
— Да ладно, — сказала я вслух, — не обращай внимания, давай я тебе
лучше анекдот расскажу!
Маме я решила ничего не говорить. Ей сейчас хорошо, и незачем ее
расстраивать, а там видно будет!
МАМА
Первый раз в жизни мы путешествовали на огромном и красивом теплоходе.
Среди всего этого непривычного великолепия я себя чувствовала не в своей
тарелке. Старая советская привычка робеть перед швейцаром брала свое.
Официанты-малайцы по-английски понимали с трудом, но кланялись при
каждом слове и все записывали, а потом или не приносили ничего, или не то,
что было заказано. Вокруг было столько вкусностей, что рот был постоянно
забит едой, как кляпом.
Главное занятие на теплоходе — ничего не делать, а это надо уметь! Любая
одежда, поза, все — как хочется! Я даже отважилась надеть новую специально
купленную шляпу от солнца, в которой чувствовала себя великолепно, а
выглядела смешно и нелепо, но мне было в первый раз в жизни безразлично.
Американцы овладели наукой «ничегонеделания» в совершенстве.
Спокойно, с книжкой или просто глядя на воду, наслаждались природой. Те, кто устал
сидеть, в спортивной одежде ходили по палубе и считали круги, как на
тренировке. Семейные пары лежали в шезлонгах, изредка улыбаясь друг другу.
Вот этот душевный комфорт я называю взаимопониманием.
Конечно, можно сказать по-другому. Я буду терпеть твои выходки, а ты —
терпи мои. Вынести подобные отношения невозможно, но, видимо, у нас это
в крови. Всю жизнь мы прожили под давлением со стороны государства,
школы» начальников, родителей и общественного мнения. Теперь сами тоже
давим и только ищем пути, как давить «правильно». Нет внутренней свободы,
поэтому не даем быть свободными близким. Самое трудное — не давить на
детей. Сто раз говорила себе: «Я как моя мама делать не буду», и столько же
раз слышала от дочки: «Ты — точно как бабушка!» У американцев,
по-видимому, такой проблемы нет, и они даже не подозревают, какое это счастье. Просто
живут й все.
Одиноких женщин на теплоходе было много, одна другой красивее, а
одиноких мужчин — трое, и все странные. Один сам с собой беседовал, другой
с восторженным видом прыгал по палубам и невпопад смеялся, а третий не
разговаривал ни с кем и смотрел волком. Видимо, женщина свободное время
тратит на то, чтобы за собой ухаживать, а одинокий мужчина просто не знает,
что с собой делать, и от незаметного чудачества доходит до заметного
идиотизма.
О Гарике вспоминать не хотелось. Последний вечер оставил неприятное
послевкусие, и я со страхом думала о том, что будет, когда мы вернемся.
Скорее всего, ничего. Зато я не скучала по нему и наслаждалась морским
воздухом и необычной атмосферой постоянного праздника.
На третий день путешествия — Бермуды. Самое страшное место на земле,
где случаются фантастические трагедии, открылось нам бело-розовой
декорацией из детской старинной сказки.
Мы вышли на пляж, в виде огромной лошадиной подковы, пустынный,
сине-розово-коричневый, в сочетании воды, песка и скал. Вокруг покой и
отрешенность. Теперь понятно, почему здесь пропадают люди, — подумала
я, — кому охота от такого великолепия обратно в бедлам и суету? Я бы тут
тоже с удовольствием пропала!
Вечером с трудом заставили себя вернуться на судно. К моему удивлению,
меня искали! Гарик одиннадцать раз звонил из Нью-Йорка, вся обслуга уже
знала мое имя, и каждый встречный умолял меня не выходить из каюты, ждать
звонка! Это было так неожиданно! Я села около телефона. Через полчаса
раздался звонок.
— Дорогая! Как ты там? Я скучаю, буду вас встречать! Я устал тебя искать!
Голос Гарика был такой теплый, нежный, что я чуть не заплакала. Все обиды
были забыты. Я сразу дико соскучилась и захотела домой.

16 Айна Левина
Остаток путешествия я подгоняла часы и минуты и не могла дождаться,
когда мы наконец-то вернемся!
ДОЧКА
Корабль — восторг и упоенье,
Старухам всем на удивленье!
По-моему, это не корабль, а дом престарелых. Средний возраст —
семьдесят. Для начала нас всех построили, одели в оранжевые спасательные жилеты,
как у тех, кто работает на дорогах, и объяснили, что делать, если будем гореть
или тонуть. Поскольку мы с мамой самые молодые, нас будут спасать
последними, что оптимизма не внушало!
Зато вкусняцкой еды — навалом! Один шутник сказал, что корабельную
команду наверняка кормят тем же, что и нас, так как все, что мы оставляем,
они доедают. А съесть все — просто не в человеческих силах!
Вечером пошли с мамой на диско-бал. На трех холостых, с трудом
найденных, ущербных мужчин — человек пятьдесят женщин. Мужчин поставили в
один кружок, женщин вокруг них — в другой. Мы с мамой тоже встали.
Заиграла музыка. Мужчины шли влево, женщины вправо. Как только музыка
останавливалась, надо было схватить мужчину. Мама тут же проиграла. Судя
по ее лицу, хватать никого из этих несчастных ей не хотелось. Я победила всех
и получила приз — дурацкую закладку для книг! Кто бы меня видел из моих
друзей, умер бы от смеха!
На всех палубах весь день кормят, поэтому, когда приходили в ресторан
на положенный завтрак, обед и ужин, я экспериментировала и, не рискуя
остаться голодной, заказывала что-нибудь экзотическое. В ужин, польстившись
на красивое название, дозаказывалась до того, что мне принесли хорошо
наперченный сырой мясной фарш в виде котлеты и к нему редиску, которую
я смогла съесть. Потом закусила куском австрийского торта и мороженым,
залитым горячим ликером со свежей вишней! В общем, праздник живота!
По теплоходу ходил затейник и всем задавал загадки, разгадать которые
не мог никто, кроме мамы. Больше того, он сама задала ему пару загадок, на
которые он не смог найти ответ. Зато потом мы поймали его на том, что он
задавал пассажирам уже мамины загадки, а за ответ брал деньги! Деловой
парень, не то что моя простодушная мама!
Бермуды похожи на свадебный торт с зефиром. Все ездят на мопедах, а
мужчины одеты в строгие пиджаки, рубашки с галстуками и розовые шорты.
На судне нам объявили, что на берегу есть специальный магазин футболок,
где нас ждет выигрыш по номеру каюты. Причалив к берегу, мы с мамой первым
делом туда отправились. К сожалению, выигрыш был не наш, а соседней каюты.
Чтобы не очень расстраиваться, мы накупили футболок себе и для подарков.
Вернувшись на теплоход, решили посмотреть на победителей, благо их каюта
рядом с нашей. Каково же было наше удивление, когда подобного номера на
всем судне не оказалось! Все было хорошо просчитано. В магазины нас
заманили. Футболки мы купили. А что еще нужно тем, кто хотел их продать?
Бермудские дети, в отличие от нью-йоркских, необычайно воспитанные.
Когда мы поехали на пляж, в наш автобус сели человек двадцать школьников
с одной учительницей. Дети вели себя спокойно, без толкотни, уступая место
девочкам.
На пляже была такая благодать! Солнце ласкало. Ветерок обдувал. Однако
мама нещадно толкала меня в тень, поэтому мы сидели в скалах, как
доисторические люди в пещерах, а пассажиры нашего теплохода, к моей зависти,
лежали у самой воды, на песке.
Мы досидели у моря, пока не пришел служитель с собакой и сказал, что
пляж закрывается.
Вечером все вышли на ужин багровые, многие в пузырях, как после
ядерного взрыва. Некоторые тихо постанывали, боясь дотронуться друг до
друга. А мы с мамой сидели как две шоколадки, и мама смотрела на меня
глазами победительницы!
Пока мы блаженствовали на пляже, Гарик устроил на теплоходе суматоху
и разыскивал маму по всем корабельным телефонам. После разговора с ним

Анна Левина 17
мама растаяла и светилась уже до конца поездки. На с /дне никто не верил,
что мы — мама и дочка. Все думали, сестры или подружки! Мы и есть
подружки, но как можно влюбиться в старого, лысого, занудливого чудака, я
просто не понимаю!
МАМА
Мы возвращались в Нью-Йорк в непривычный для июля холод и дождь.
Из-за погоды теплоход опоздал на три часа. Несмотря на это, Гарик ждал нас
в порту с пяти часов утра, с огромным букетом красных гвоздик! Мы
обнимались, целовались, пытались друг другу что-то сказать и вместо этого опять
целовались. Потом поехали домой и устроили праздничный завтрак,
переходящий в обед и так же незаметно в ужин.
Мы с дочкой взахлеб рассказывали о нашем путешествии, в лицах
изображая всех, кто нас там окружал.
Вечером Гарик распорядился:
— А теперь одевайся, мы будем танцевать!
Мы поехали в ресторан, заказали вино и фрукты и танцевали, танцевали,
танцевали...
ДОЧКА
Вот непруха! Раз в жизни я красиво загорела, так в Нью-Йорке стоял
собачий холод и пришлось закутаться до бровей!
В порту нас ждал Гарик, замерзший и промокший. Он с таким восхищением
и виноватой улыбкой посмотрел на маму, что сердце мое дрогнуло. Гарик и
мама замерли в объятьях друг друга, а я развлекалась тем, что все это
фотографировала.
Мы поехали домой обедать, и Гарик хвостом ходил за мамой по квартире,
глядя на нее глазами влюбленного третьеклассника.
Вдруг он хлопнул себя по лбу:
— Совсем забыл! Ведь перед отъездом ты оставила мне записку, вот она!
Гарик вытащил из бумажника аккуратно сложенный листочек, развернул
его и с выражением произнес:
Прочитай сколько хочешь книжек,
Переслушай хоть тысячу пленок,
Но пока не набьешь себе шишек,
Ты капризный большой ребенок!
Меня эти твои стишки жутко разозлили! Я не спал всю ночь! И написал
тебе ответ:
Пусть прочел я много книжек,
Пусть набил я много шишек,
Мне не больно от этих шишек,
Зато я прочитал много книжек!
Мы с мамой посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, понимая с
полувзгляда, хором подхватили:
Мышка сушек насушила,
Мышка мышек пригласила,
Мышки сушки кушать стали,
Зубы сразу же сломали!
От того, что у нас так складно это получилось, мы одновременно прыснули,
но потом вспомнили, как мы неудачно последний раз вместе посмеялись перед
Бермудами, перестали смеяться и испуганно уставились на Гарика. Но он не
рассердился.
— Вы что, это сейчас сами сочинили?
— Нет, конечно, — давясь от смеха, выговорили мы, — это же из
«Чебурашки»!
— Какого Чебурашки? — удивился Гарик.
Тогда мы взялись с мамой за руки, хороводом пошли вокруг Гарика и
запели:

18 Айна Левина
Я был когда-то странной,
Игрушкой безымянной,
К которой в магазине
Никто не подойдет!
Теперь я — Чебурашка,
Мне каждая дворняжка,
При встрече сразу лапу подает!
— Чебурашка, — объяснила я Гарику, как маленькому, — это такой зверек,
который все время чебурахается, и у него большие уши!
— Первый раз слышу, — пробормотал Гарик, — но с вами не соскучишься!
— А это нам все говорят! — опять хором хихикнули мы.
Мама села к Гарику на колени, обняла его за шею и пропела:
Теперь со мною Гена,
Он не обыкновенный,
А самый лучший в мире крокодил!
И стала целовать Гарика то в одну щеку, то в другую.
Я поняла, что им уже не до меня, быстро поела и при первой же
возможности ушла. Мне тоже было с кем встретиться»
Нам с мамой показалось, что Гарик понял, как он был не прав, и жалеет о
своем срыве. Мы решили больше об этом не вспоминать.
Жизнь потекла как раньше. Мама не расставалась с Гариком, а у меня своих
дел было по горло. Погода поправилась, и вообще все было очень хорошо!
МАМА
Ко дню рождения Гарика я готовилась, как к вступительному экзамену. Не
знаю почему, но меня не покидало ощущение, что кто-то неведомый будет
ставить мне оценку, от которой может измениться моя судьба. Втайне я
надеялась, что придет его мама, поэтому мне хотелось показать себя в лучшем
свете.
Противная Циля и заносчивая Нина были приглашены давно, и не было
сомнения, что придут они как настоящие экзаменаторы.
Вместе с Гариком мы купили все необходимые продукты, и у себя дома я
два дня не отходила от плиты — жарила, тушила, пекла. Были приготовлены
все фирменные блюда, которыми славилась наша семья.
В назначенный день Гарик заехал за мной, и я, нагруженная кастрюлями,
замирая сердцем, поехала к нему накрывать на стол.
К моему разочарованию, свою маму Гарик не позвал, а когда я искренне
удивилась и заикнулась, что на день рождения в первую очередь зовут мам,
братьев и сестер, он разорался так, что от страха я забилась в угол дивана и
не знала, что делать.
— Это не твое дело! Не суйся, когда тебя не спрашивают! Я — недоволен!
Я оч-ч-чень недоволен!!!
Гости должны были прийти с минуты на минуту, а мне хотелось домой и
плакать. Красиво хлопнуть дверью и проучить неблагодарного я не могла,
поскольку очутилась так далеко от дома, что надо было добираться машиной.
Вызывать такси и ехать одной из этого района — тоже небезопасно, об этом
я хорошо была наслышана. Я почувствовала себя в ловушке, и меня затрясло.
Гарик оборвал крик на полуслове, подбежал к окну и высунул голову
наружу. Хорошо, что погода испортилась, и сильный ветер охладил его
несправедливый гнев. Постояв у окна несколько минут, Гарик подошел ко мне,
опустился на колени и положил голову на мои руки.
— Прости меня, дорогая, хорошая, прости меня, забудь, я был неправ.
— Ну что скацдалить, — вздохнула я, — у человека день рождения! Пусть
зовет кого хочет! Надо было мне выступать!
Я погладила седую щеточку его волос.
— Вставай, гости сейчас придут, а ты еще без рубашки. Иди одевайся!
Циля и Нина пришли с мужьями. Мужа Нины, огромного, толстого и
флегматичного, я уже знала, а мужа Цили видела впервые. В лице его было
что-то от коршуна. Он был похож на злого колдуна из «Лебединого озера».
Гости шумно и горячо поздравили Гарика, обошли меня, как пустое место,
и сразу направились к столу.

Анна Левина 19
— Гарик, что же ты хвастался домашней кухней, — насмешливо взвизгнула
Нина, — пока что на столе одни закуски из магазина!
— Не беспокойтесь, — подала голос я, — остальное на плите и в духовке.
Садитесь за стол, я все подам!
Настроение было испорчено окончательно. Застольная беседа не клеилась.
Мужчины пили водку, одну рюмку за другой. Циля и Нина перешептывались,
переглядывались и перехихикивались. Я молча подавала и убирала, поглядывая
на Гарика, который хмелел больше и больше. Когда гости наконец-то ушли,
Гарик был совсем пьян.
Я мыла посуду, а Гарик сидел за столом, курил и ворчал:
— Ты думаешь, я не видел, как они с тобой обращались? Я все видел! Я
все понимаю! Они считают, что ты — блядь, потому что живешь со мной! Они
хуже тебя, потому что они — скрытые бляди! Нинка-то наша! Королева! Со
всеми спала-переспала и до замужества и после! И с мужем сто раз из-за
своего блядства разводилась, но он ее пожалел! А теперь они гордые, потому
что при мужьях! Цилька — тоже блядь, весь дом это знает, а я особенно! Что
она тут выделывала, пока ее муж десять лет в отказе сидел! Недаром, когда
он приехал, она вырядилась, прическу сделала, на аэродром поехала его
встречать! А он к ней даже не подошел! Живут все как враги друг с другом,
а перед тобой выдрючиваются!
— Ну, ладно, кончай базар, — попросила я, — черт с ними со всеми.
Пойдем лучше спать, я дико устала!
В спальне Гарик вдруг набросился на меня и стал больно мять, щипать и
рвать мое тело руками. Лицо его было дикое, с сатанинской улыбкой.
— Прекрати! — крикнула я в сердцах. — Прекрати сейчас же! Ты что, с
ума сошел? Как ты себя ведешь? Хамство какое!
Гарик весь сжался, съежился, как от удара, лицо его стало жалким и
обиженным. Он свернулся калачиком и моментально уснул, а я еще долго
лежала, смотрела в темноту и плакала.
Утром я проснулась от того, что Гарик гладил меня по щеке и целовал, чуть
прикасаясь губами.
— Я вчера буянил? — прошептал он.
— Не буянил, а дебоширил, — поправила я.
— Перепил. Так расстроился, что они тебя обижали, что пил и пил. И вот
напился. Сволочи они, не обращай внимания!
— Я домой хочу.
— Поедем.Сейчас соберем все вкусное и поедем к тебе.
Мы быстро оделись, запаковали все остатки в кастрюли и коробки.
— Гарька, снес бы что-нибудь маме, — предложила я.
— Не надо. Ты ее не знаешь. Скажет, зачем мне ваши объедки, и еще
больше обидится.
— Ну, как знаешь, — устало отмахнулась й, — поехали.
Так печально прошло пятидесятилетие Гарика, которого я так ждала и
потратила на него столько сил.
ДОЧКА
Многие думают, что мы с мамой живем вдвоем. Но друзья и родственники
знают нашего третьего полноправного члена семьи, которого мы с мамой очень
любим, холим и лелеем. Это наш кот Киса.
Бабушка так и говорит:
— Хорошо бы хоть один день пожить у вас котом!
Когда мы только приехали, по всему нашему дому бегали мыши. Говорят,
у нас жил китаец, который их разводил в клетке и любил как домашних
животных.
Одни люди любят собак, другие — кошек, а китаец любил мышей. Однажды
он поссорился со своим отцом, и тот назло, чтобы наказать грубияна-сына,
выпустил из клетки его любимых мышек. С тех пор мыши заполонили дом, прыгали
из духовок, а в нашей квартире нахально бегали по комнате у нас на глазах.
Терпение мамы лопнуло.
— Лучше жить с котом, чем с мышами!
Гуляя, мы как-то раз зашли в зоомагазин. В большой клетке копошились

20 Анна Левина
маленькие новорожденные котята. А один, серенький, залез на голову другому,
одной лапой держался за прут клетки, а другую протягивал и жалобно пищал.
Мама посмотрела на него с такой жалостью, что продавец, хороший психолог,
тут же схватил котенка за шиворот и посадил его маме на пальто, как брошку.
Теперь котенок орал прямо маме в ухо.
— Что вы делаете? — возмутилась мама. — Сейчас же уберите его!
Продавец опять схватил котенка и хотел его снять с пальто, но не тут-то
было! Котенок впился когтями намертво, орал во все горло, оторвать его было
просто невозможно.
Пришлось маме заплатить и идти домой с орущим на всю улицу котенком
на плече.
Дома, теперь уже наш по праву, кот утихомирился, слез с пальто и стал
гонять по квартире, прилипая хвостом ко всем липучкам, расставленным для
мышей. Каждый раз, чтобы освободить несчастного, приходилось ножницами
отстригать шерсть, прилипшую к липучке, пока пушистый хвост не превратился
в голый и розовый, как у крысы.
Тут я заметила, что в шерсти котенка что-то шевелится, и сказала об этом
маме. Мама дико распаниковалась. Кота заперли в ванной, а меня погнали в
аптеку за лекарством от блох.
Весь вечер, посадив котенка на ладонь, мама посыпала его разной дрянью
и мыла. Черным дождем из шерсти вываливались мертвые блохи. Котенок
терпеливо выдержал всю экзекуцию и только мелко дрожал на маминой
ладошке. После этого, взахлеб напившись молока, уснул как убитый и спал три
дня у мамы под мышкой.
Жить с котом было очень весело. Он то и дело развлекал нас своими
выходками. То он повисал у мамы на ноге и так, в обнимку, сидел на ней весь
вечер, а мама ходила по квартире, прихрамывая. То забирался во все кульки
и мешки, шуршал, кружился и не мог выбраться. То часами висел на спинке
стула и ловил снизу свой собственный хвост. Каждый день кот показывал нам
новый фокус, а мы умирали со смеху.
Прошел месяц, за ним другой. Кот подрос и превратился в красавца с серой
спиной, белым брюхом и черными усами и бородкой, как у мушкетера.
Больше всех кот любил маму, ходил за ней по пятам, как собака, по вечерам
ждал ее у двери, а ночью спал у нее в ногах. Всех мышей наш кот передушил,
но не ел, а торжественно приносил их маме и клал у ее ног.
Чтобы в квартире не было дурного запаха, пришлось кота лишить его
мужского достоинства. Сделали это в больнице, по всем правилам. Перед тем,
как отдать Кису на операцию, я полюбопытствовала:
— Скажите, доктор, это у нас обычный помойный кот?
— Ну что вы, — укоризненно поправил меня врач, — ваш кот не помойный,
а уличный.
С тех пор больница регулярно присылала нам открытки, адресованные коту
по имени Киса с нашей фамилией. Как правило, в открытках было написано:
«Уважаемый Киса! Вы давно не сдавали анализы. Просим прислать ваше
говно на анализ кала».
Поскольку мамина медицинская страховка на кота, хотя он и член семьи,
не распространяется, а каждый анализ стоит больших денег, кот наш живет
сам по себе, без обследований, и чувствует себя прекрасно.
Бабушка, как истинная еврейка, домашних животных не признает и на
нашего кота, когда приходит в гости, смотрит с укоризной. Потеряв всякую
надежду на то, что мы его когда-нибудь выгоним, она однажды спросила вслух,
ни к кому не обращаясь:
— Интересно, а сколько коты живут?
Никто ей не ответил, а кот даже не повернул головы.
Чужих людей в доме Киса не любит, особенно если они начинают его
хватать, гладить и сюсюкать. Из милого котика он вдруг превращается в
мини-тигра, прижимает уши и шипит гостю в лицо так злобно, что хватать его
еще раз никому не хочется. Если кто-то не понимает шипящих намеков, кот
может цапнуть или укусить, а это уже понятно каждому. Единственный
человек, который может делать все что угодно, — это мама. Ее кот милостиво
допускает до себя, иногда постанывая от нетерпения вырваться из горячих
маминых объятий, но никогда не шипит.

Анна Левина 21
Гарика Киса невзлюбил сразу, вечно шипел на него, как на пылесос,
которого кот боится. Как только Гарик на минуту вставал, кот прыгал на его
стул, и согнать его было невозможно. Киса отмахивался лапой и пытался
кусаться. Гарик молчал и кисло улыбался, но смотрел на кота с ненавистью и
брезгливостью.
А мама любила и Гарика, и кота, не обращая никакого внимания на их
взаимную антипатию.
МАМА
В начале августа старые друзья Гарика, Галина и Виктор, жившие в другом
городе, пригласили его поехать на Гавайи по особой, очень недорогой путевке,
но с обязательным условием — на четверых. Гарик предложил мне поехать
вместе, и я с радостью согласилась.
Через пару недель Галина позвонила и сказала, что все в порядке, надо
вносить деньги. Гарик задергался и помрачнел.
— Что-то не так, Гарька? — испугалась я.
— Все думают, что если я дантист, то сказочно богат. А я работаю на
хозяина, получаю обыкновенную зарплату, квартира стоит дорого, плачу долги
за свое образование, страховки, налоги, практически у меня ничего не остается.
Вот машину купил недавно, телевизор. Теперь без копейки.
— Не волнуйся, — обняла я Гарика, — за себя я заплачу, а тебе могу
одолжить, потом отдашь, договорились?
Гарик сразу же повеселел, мы отослали деньги и стали собираться в дорогу.
Самолет улетал рано утром. Я приехала к Гарику накануне вечером, после
работы. Гарик решил вызвать такси заранее. Когда он разговаривал с
диспетчером, то несколько раз повторил, что в машине будет два человека.
— Какая разница? — удивилась я. — Машина наша, хоть вдвоем, хоть
втроем, это уж наше дело.
— Ошибаешься, — запротестовал Гарик, и лицо его стало чужим и
напряженным, — с одного человека — одна цена, с двоих — дороже.
— Не может быть, — настаивала я, — никогда такого не слышала!
По-моему, тебе просто морочат голову!
— Ты еще много чего не слышала! — уже явно злился Гарик. — Раз я
говорю, что дороже, значит, так оно и есть!
— Хватит спорить, — оборвала я и положила на стол пятнадцать долларов.
Гарик взял деньги и улыбнулся. Я с облегчением вздохнула. Вот несчастный,
подумала я, каждую копейку считает, а говорят, дантисты — богачи!
Однако утром, когда мы сели в такси, я не выдержала и спросила шофера:
— А правда, что с двоих пассажиров дороже, чем с одного?
Таксист расхохотался мне в лицо.
— Хоть два пассажира, хоть десять, мэм, машина ваша, пожалуйста, не
беспокойтесь!
Я удивленно посмотрела на Гарика. Он смотрел в окно, губы его были
плотно сжаты, кулаки тоже. Странный человек, пронеслось у меня в голове,
ну хотел, чтобы я заплатила свою долю за машину, так бы и сказал, зачем эти
фокусы? Не нравится мне все это. Может, зря вообще втравилась в эту
поездку...
ДОЧКА
Чем чаще я видела Гарика, тем меньше он мне нравился. Что-то в нем было
ненастоящее. Маму он называл «дорогая». Это звучало, как в индийском
фильме. У него была огромная коллекция магнитофонных записей с какими-то
странными лекциями: «Как стать богатым», «Как дружить», «Как любить», «Как
разговаривать с женой», «Как правильно питаться». При этом он мало с кем
дружил, говорил, что очень беден, жены у него никогда не было, а его любимой
едой были сосиски и жареная курица с макаронами.
Гарик верил в мистику, читал книги всяких шарлатанов о колдовстве и
гаданиях и с удовольствием их пересказывал. Он очень гордился тем, что живет
на 13-м этаже, говорил, что сам его выбрал, когда заселяли дом, и видел в этом
какой-то тайный смысл, кроме него никому не понятный.

22 Анна Левина
Про себя Гарик любил говорить, что поскольку он родился под знаком Льва,
а Лев — царь зверей, то он, Гарик, тоже царь, вернее король. Гарику больше
нравилось считать себя королем. Он так и говорил: «Я — король, а вы — моя
свита!», — и при этом препротивно усмехался.
Если верить, что «глаза — зеркало души», то душа у Гарика была
неприглядная, так как глаза его были на редкость неприятными. Маленькие,
тускло-коричневые, кругло-припухшие и очень близко посаженные. Но когда
он занавешивал их дорогими очками с дымкой, этого было не видно.
По-моему, он был злой и жадный, но мама называла все его выходки
холостяцким чудачеством и всерьез не принимала. Дома она бывала все
меньше, варила, жарила и потом таскала кастрюли Гарику. На меня он смотрел
настороженно, ожидал подвоха, а иногда просто с раздражением, но держался,
вслух ничего не говорил.
В мой день рождения Гарик со мной даже танцевал, но при этом так
откровенно собой любовался, сложив свои пухлые губы сердечком и
выделывая ногами кренделя, так вкруговую вихляя бедрами, подбоченясь и прижимая
полу пиджака, как испанка придерживает юбку, исполнил фламенко, что я еле
сдерживалась, чтобы не умереть со смеху!
Ничего конкретно плохого в Гарике я не замечала, но было много странного
и неприятного. Например, его мама жила с ним в одном доме, этажом ниже,
но заходить в квартиру Гарика ей было строго запрещено. Гарик звонил ей раз
в день, но разговаривал одну секунду, «Здравствуй, дорогая, до свидания,
дорогая», чтобы только убедиться, что она жива, потому что его мама была
очень старая и больная. То, что он всех называл «дорогая», меня очень
раздражало.
Друзей у Гарика почти не было. Вернее, был один. Леонид Ильич Паприков.
Имясочетание очень смешное, но на самом деле Паприков был настоящий
бандит. Огромный, всегда грязный. До приезда в Америку он сидел в тюрьме
и был там «паханом», о чем Гарик рассказывал с непонятной гордостью. В
Америке Паприков не работал ни одного дня, и на что жил — непонятно. По
всей вероятности, от безделья Паприков любил философствовать, а Гарик его
с удовольствием цитировал.
— Леонид Ильич сказал, — подняв тощий указательный палец, важно
произносил Гарик и делал многозначительную паузу. Потом цитировался
очередной бред, в основном, о женщинах, какие они все хапуги или дуры. Даже
мама при этом морщилась, а Гарик злился, что мы не восхищаемся, как он.
Кроме бандита Паприкова, у Гарика была любимая соседка Циля.
«Длинноносая каракатица», — мысленно окрестила ее я. Когда бы мы ни встретились,
она тут же начинала рассказывать невероятные истории про всех вокруг.
Знакомясь с нами, она ехидно сказала:
— Здравствуйте, я все про вас знаю!
— А я никогда вас раньше не видела! — ничуть не смущаясь, улыбнулась
мама, а меня всю просто передернуло!
Гарик за глаза называл каракатицу «врунья» и «дура», но тем не менее с
удовольствием ходил к ней обедать. Нас с мамой она невзлюбила с первого
взгляда, а мама была сама любезность, как будто ничего не видела.
Когда заговорили о Гавайях, куда мама собралась ехать с Гариком, я как-то
растерялась. Первый раз в жизни я оставалась совершенно одна. Это то, о чем
я мечтала, но радости почему-то не было. Ладно, думала я, пусть съездит.
Поживет с ним вдвоем, увидит, что это за фрукт!
МАМА
Мы с Гариком сели в самолет, и настроение поправилось. Шутили, болтали,
смеялись. С Гариком всегда было о чем поговорить, и первые шесть часов
полета пролетели незаметно.
Во время пересадки мы встретились с Галиной и Виктором. Виктор
поздоровался со мной сквозь зубы» смотрел мимо меня и разговаривал только с
Гариком. Галина улыбалась губами, а ее большие черные немигающие глаза
цепко меня схватили и ощупали. Я рассчитывала на более теплый прием и
внутренне сжалась.
В самолете Гарик, Галина и Виктор не умолкая разговаривали, а я сидела

Анна Левина 23
как чужая, делая вид, что читаю. Люди давно не виделись, соскучились, потом
все будет по-другому, — уговаривала себя я, но это мало утешало.
Мы поселились в отеле, в центре небольшого городка. Вечер решили
провести вместе. С первой минуты интересы и настроения оказались разными.
Галина и Виктор хотели экономить на еде и ходить по магазинам. Гарик,
наоборот, при виде магазина приходил в ярость, зато предпочитал ужинать как
человек. В виде компромисса пошли ужинать туда, куда хотел Гарик, чтобы
погулять по главной торговой улице. За едой Галина и Виктор, обращаясь ко
мне, обиженно и раздраженно жаловались на дороговизну. Я молчала.
На прогулке друзья Гарика шныряли в каждый магазин и пропадали на
полчаса, а мы ждали на улице, причем Гарик зверел на глазах и свое
неудовольствие выплескивал на меня. В отель вернулись усталые и из^
дерганные.
На следующий день всей компанией поехали на Пирл-Харбор. Гарик ушел
с Виктором, Галина куда-то делась, я бродила одна по гигантскому кладбищу.
Было очень тошно. Я устала и решила посидеть. Подойдя к скамейке, увидела
Галину и села с ней рядом.
— Странный человек Гарик, — ни с того ни с сего произнесла Галина, —
кого я ему только не сватала. У меня такие чудесные подруги, все одинокие,
одна лучше другой. Больше всех я люблю Таньку. Была бы она сейчас здесь,
как бы было хорошо! Так нет! Все ему не нравилось! То это не так, то другое!
И вот, здрасьте! Выбрал! Вот смотрю на тебя и никак не могу понять, что он
нашел в тебе такого, чего не было в моих подружках! Танька — та просто
красавица!
— Извините! — резко сказала я, встала и ушла бродить дальше.
Гарика я нашла в другом конце парка, одного. Я взяла его за руку и
прижалась. Гарик вынул свою руку из моей и отодвинулся. На лице его была
тоска.
Назавтра мы переехали на остров, где на берегу моря нас ждала квартира,
в которой мы должны были жить вчетвером.
ДОЧКА
Мама уехала на Гавайи. Три дня ко мне ходили гости. Вся еда, которую
мама оставила мне на неделю, была съедена за первые дни. Музыка гремела
на весь дом. Постепенно все мои вещи перекочевали из шкафа на стулья и
диван. В раковине скопилась посуда. Дома стало жутко неуютно, а мне было
все равно. Свободного времени не было.
Ночевать я ушла к подружке Светке. В четыре часа утра нас всех поднял
телефонный звонок. Звонила мама с Гавайев. В полной истерике, она уже
методом исключения нашла Светкин телефон, предварительно обзвонив и
разбудив еще человек десять моих друзей. Я дико разозлилась и наорала на
нее. Сколько можно меня пасти! Уехала отдыхать, так отдыхай! Ей же там с
Гариком не скучно, а мне в пустой квартире делать нечего! И вообще, у нее
своя жизнь, у меня — своя! Потом повесила трубку и расстроилась. Ну зачем
я орала? Ведь она и так плакала, испугалась. Гарик, наверное, разозлился, что
ему отдых портят!
С этими взрослыми просто морока! Сами не живут и другим не дают!
МАМА
В первый же вечер на новом месте мы поехали в большой магазин за
покупками. Разбились по парам, взяли тележки и пошли по рядам.
Мы с дочкой малоежки. Обычно покупаем немного, но только то, что
нравится, и у меня нет привычки сравнивать цены. Когда за столом начинают
спрашивать что почем, я никогда не могу ответить, производя впечатление
транжирки. На самом деле я всегда точно знаю, сколько я могу потратить. А
на что? Это мое дело, и никого не касается.
Зная ненависть Гарика к любым магазинам, я быстро прошлась по полкам,
взяв то, что он любит. Через полчаса мы уже стояли на улице с полной
тележкой. Издали я видела, как Галина с Виктором внимательно разглядывают
упаковки, снимая и ставя обратно на полку то одно, то другое.

24 Анна Левина
Мы простояли около часа, пока наши друзья появились, нагруженные и
возбужденные.
— Сколько потратили? — первым делом полюбопытствовали они, заранее
предвкушая возможность похвастаться своей практичностью, а заодно
продемонстрировать мою никчемность.
Замирая, я назвала потраченную сумму. Разочарованно Галина и Виктор
назвали свою, на двадцать долларов больше.
— Ничего, — покровительственно сказала Галина, — если у вас чего-то не
хватит, возьмете у нас.
Забегая вперед, хочу отметить, что нам не только всего хватило, но было
еще и то, что Галина с Виктором купить или забыли, или поскупились. Во всяком
случае, они часто у нас одалживались, а я только внутренне улыбалась.
На острове мы прожили неделю. Дни были похожи один на другой. Утром
наши друзья отправлялись осматривать фешенебельные отели* которые стояли
по всему побережью, а мы с Гариком шли на пляж. Гарик вставлял в уши
наушники, ложился у моря и весь день слушал портативный магнитофон.
Однажды я не выдержала, подсела рядышком и попросила наушники,
надеясь услышать что-то интересное. К моему удивлению, все, что я
услышала, — были знакомые звуки накатывающейся на песок волны.
— Что это? — удивилась я.
— Шум моря, на который наложены разные команды. Например, «ты самый
сильный», «ты лучше всех» и тому подобное, их не слышно, но они проникают
в сознание, и человек меняется.
— Значит, ты, Гарька, лежишь у настоящего моря, слушаешь записанный
морской шум через наушники и становишься лучше всех? — откровенно
съехидничала я.
Гарик посмотрел на меня, как на слабоумную.
— Я знал, что ты не поймешь. Не мешай, пожалуйста.
Он лег на песок и закрыл глаза. Я пошла гулять по берегу.
В один из дней Гарик с тоской посмотрел на Гавайские красоты вокруг нас
и выдавил:
— Не хочу обратно на работу!
— Верно, — обрадовавшись, что Гарик заговорил, поддержала я, — уж
очень у вас там уныло. Почему ваш кабинет такой обшарпанный, казенный,
похож на худую забегаловку?
— Что ты понимаешь! — неожиданно взорвался Гарик. — Ты знаешь, какой
годовой доход у этой забегаловки? Больше четырехсот тысяч долларов, поняла?
А как они делаются, знаешь? Надо так работать, чтобы человек к тебе сто раз
пришел вместо одного. Я никогда всю работу за один раз не делаю, даже если
это — обыкновенная пломба! А деньги выбрасывать на дурацкий интерьер, как
другие выскочки, незачем!
— Ты-то что так разволновался, и откуда ты все это знаешь, ты ж на
зарплате? — не унималась я.
— Я всегда все знаю! — криво усмехнулся Гарик. — Я очень мудрый, у
меня все здесь! — и постучал указательным пальцем по лбу.
Магнитофонные пленки сработали! — насмешливо подумала я, но на всякий
случай промолчала.
Поведение Гарика по отношению ко мне менялось к худшему день ото дня.
Он все больше молчал, вел себя так, как будто приехал один, часто
раздражался, но сдерживался.
На мои вопросы о его странном поведении Гарик загадочно отвечал:
— Потому что я — король!
Сначала меня это смешило, потом надоело и стало действовать на нервы.
Мы поехали на экскурсию в Гонолулу. В центре города стоял памятник первому
Гавайскому королю, известному своим необыкновенно агрессивным
характером и тем, что имел двадцать одну жену. Гарик снисходительно
выслушал экскурсовода и посмотрел на высоченную королевскую фигуру
снизу вверх с выражением на лице как будто смотрел сверху вниз. Я щелкнула
фотоаппаратом. Снимок получился очень забавный.
Я сделала надпись:
Король на фоне короля,
Он — фон, а самый главный — я! —

Анна Левина 25
и подарила фотографию Гарику, за что получила взгляд почти с ненавистью
и день молчания, на сей раз заслуженный, сама нарвалась.
Иногда Гарик объявлял мне после завтрака:
— А теперь — «тихий час»!
Это означало, что он будет отдыхать и обращаться к нему нельзя. Часто
«тихий час» продолжался до ужина с перерывом на обед, который я по
договоренности с самого начала готовила и подавала, а Гарик мыл посуду.
— Спасибо, дорогая! — вежливо произносил он и вновь вставлял в уши
наушники.
Я чувствовала себя чужой и потерянной, считала дни до отъезда. Меня не
радовали никакие Гавайские красоты. Лучше всех было Галине и Виктору. Они
общались только с Гариком, утром уходили, вечером приходили. Наконец
наступил последний день. С утра мы, как всегда, пошли к морю. Я выбрала
момент, когда Гарик менял очередную магнитофонную пленку, и подошла к
нему:
— Гарька, хочешь домой?
— Хочу, — нахмурился он, — хочу в свою квартиру, закрыть двери и
остаться один. Я хочу быть один, ты поняла? — он почти кричал. — И еще
запомни, жениться я не собираюсь!
Я чувствовала себя униженной до последней степени. Терпению моему
пришел конец.
Не высокая честь
называться королевой,
При таком,
извиняюсь, короле! —
пропела я и добавила, — когда приедем обратно, не звони мне больше!
— Как скажешь, дорогая! — тут же повеселел Гарик.
С этого момента в отношении меня начался откровенный бойкот. Гарик,
Галина и Виктор паковались, подчеркнуто весело переговаривались, пили вино
на прощанье, делились впечатлениями об отдыхе, на аэродроме со мной не
попрощались. Могли бы быть и повежливее, — горько думала я. — Без меня,
четвертой, которая сама за себя заплатила, они бы эту замечательную поездку
вред ли получили. Квартиру я убирала. Еду готовила. В разговоры не встревала.
И сейчас смолчу, Бог с ними!
Ночью в самолете Гарик сидел как каменный, а я беззвучно плакала в
темноте, радуясь, что никто не видит, и молилась: скорей бы домой!
ДОЧКА
Я и мой друг, у которого была машина, встречали маму на аэродроме.
Мама вышла к нам одна, без Гарика, с затравленным лицом и заплаканными
глазами.
— Скорей отсюда! — прошептала мама и буквально потащила нас к выходу.
Ехали молча. Дома мама открыла чемодан и с тихим стоном опустилась на
пол.
— Я одолжила Гарику в поездку чемодан, у меня такой же. Так он на
аэродроме все перепутал и забрал мой. Представляешь, какая у него будет
физиономия, когда он его откроет?
Мы посмотрели друг на друга и грустно рассмеялись:
— Ну что ж, что ни делается, все к лучшему. Я тут написала ему. Вот,
послушай:
Ты все читал, читал, читал
И много нового узнал:
Про то, как нужно жить с женой,
Но все ж не выбрал ни одной!
Любить попробовал — устал...
Так для чего же ты читал?
Про то, как с другом говорить,
Решив друзей не заводить.
И в дом к себе людей не звал...
Так для чего же ты читал?
Про то, как мог богатым стать,

26 Анна Левина
Но все ж решил не рисковать.
И бизнесменом ты не стал...
Так для чего же ты читал?
Чтоб чтеньем жизнь обогатить,
Учись делиться и любить!
— Ну, как?
— По-моему, лучше не скажешь! — воскликнула я.
Мама сложила записку и сунула в карман Гарикиного пиджака.
В дверь позвонили. Я открыла. На пороге стоял Гарик с чемоданом и сумкой.
Лицо его было напряженным и очень бледным. Я испуганно обернулась на
маму. Она так и сидела на полу.
Гарик огромными шагами прошел через комнату. Бросил мамин чемодан на
диван. Вытряхнул из сумки на стол какие-то мамины мелочи — бутылочки,
кремы, расческу и даже пустую коробочку из-под духов. Засунул в сумку свои
вещи, которые по ошибке попали к нам. Сел к столу, выписал чек. Швырнул
его маме. Встал и стремительно вышел, хлопнув дверью, без единого слова.
— Все! — прошептала мама. — Пожалуйста, ничего не спрашивай и
никогда со мной о нем не говори. Его не было. Договорились?
— Договорились, — согласилась я и подумала: козел! Бедная моя мама!
МАМА
Сначала было очень тоскливо. Раньше, если мы не виделись, Гарик звонил
два раза в день. Утром — на работу, поздороваться и сказать что-нибудь
ласковое, вечером — домой, как следует побеседовать обо всем на свете. Я
уже привыкла к этому ритуалу и теперь, после ссоры, с обидой смотрела на
молчащий телефон. Дочка старалась быть чаще дома и обращалась со мной,
как с тяжелобольной.
Наверное, когда люди внезапно ссорятся и разбегаются, — это очень
тяжело. Но после утонченного издевательства, которому я подверглась на
Гавайях в течение десяти дней, после того, как меня откровенно использовали
и выкинули, расставание с Гариком не казалось трагедией.
— Чем раньше, тем лучше, — уговаривала я себя и старалась занять голову
как можно больше. Читала, пересмотрела все фильмы из ближайшего
видеопроката, ходила в гости. Появились новые знакомые. Кто-то куда-то приглашал.
Жизнь вошла в свой привычный ритм.
Прошел месяц. Я была на работе. Накануне мне дали сложное задание,
которое надо было сдать как можно быстрее. Я сконцентрировалась на своих
бумагах и очнулась от телефонного звонка. Машинально взяла трубку, мыслями
не отрываясь от того, что делала.
— Король умер! Я люблю тебя! — скороговоркой выкрикнул сдавленный
мужской голос, и трубку повесили.
Я сидела в полном недоумении.
Ну и дела! — удивилась я. — Кто-то явно не туда попал. Странно, что
говорили по-русски. Фирма наша американская, находится в сердце Манхет-
тена, кто тут шутит по-русски? Какой-то «король»! «Я люблю тебя!» Ну и ну!
А впрочем, хорошо, что не послали куда подальше, обычно по телефону шутят
именно так!
Я вернулась к своему заданию и напрочь забыла о дурацком звонке.
Прошла еще неделя. Придя утром на работу, я увидела, как мой
автоответчик сигнализирует, что кто-то мне звонил. Я сняла трубку и набрала нужный
код.
«Дорогая моя, любимая, родная, — услышала я вдруг голос Гарика. Я
вздрогула и уставилась на машину, — пожалуйста, не вешай трубку, —
продолжал голос, — я знаю, что очень виноват перед тобой. Но прошло время,
я понял, как я был неправ и несправедлив. Я люблю тебя, я не могу без тебя
жить. Мне тебя не хватает на каждом шагу. Я смотрю на диван и вспоминаю,
как ты на нем сидела, я иду в ванную, там висел твой халат, подушка пахнет
твоими духами. В машине моя правая рука осиротела без твоей. Я специально
звоню тебе вечером на работу, зная, что ты уже ушла. Мне легче разговаривать
с машиной, которая даст мне высказаться и не повесит трубку на полуслове.
Помнишь, ты говорила» что дружба может быть без любви, а любовь без

Анна Левина 27
дружбы умирает. Твоей любви я не достоин, но, пожалуйста, дружи со мной,
я буду тебе самым лучшим и преданным другом на всю жизнь..,»
Гарик говорил до тех пор, пока в машине не кончилась лента. Весь день я
работала как автомат, несколько раз вновь включала машину и слушала эту
неожиданную исповедь.
Вечером, дома, я сразу же пошла к телефону. Сигнальная лампочка
автоответчика уже мигала красным.
С этого момента каждый день, утром и вечером, на работе и дома я слушала
новые монологи Гарика. То пламенные, кающиеся, то нежные, умоляющие о
прощении, то просто описания его чувств и размышлений о любви. Я никогда
не думала, что скрытный, замкнутый Гарик способен говорить высоким стилем,
языком поэзии, не стесняясь самых ласковых и нежных выражений.
Я боялась поверить тому, что слышала. В моей памяти достаточно свежо
было воспоминание о Гавайях. Но Гарик так каялся, так истово, со слезами в
голосе просил прощения, так клялся всем на свете, что подобное никогда
больше не повторится, осуждал и проклинал Галину и Виктора, якобы
оговоривших меня, что я дрогнула. Отвечать на звонки мне не хотелось, но я
бежала к телефону, как сумасшедшая, и слушала.
ДОЧКА
Кончилась наша спокойная жизнь. Телефон был оккупирован Гариком. Он
оставлял свои излияния на автоответчике в таком количестве, что для других
людей места уже не было. Мама часами сидела у телефона, слушала запись до
конца, потом перематывала ленту и слушала сначала. На меня она смотрела
умоляющими глазами, чтобы я не возникала. Меня эти мольбы и клятвы Гарика
не трогали! Я хорошо помнила его лицо, когда он швырял маме ее вещи! Теперь
по телефону он доходил до полного самоуничтожения, как бы наказывая сам
себя, не просил, а вымаливал прощение. Слушать, как человек себя унижает
и проклинает, было неловко и противно.
Неужели мама верит в то, что, прожив полжизни, человек может
измениться?
Но мама ничего со мной не обсуждала. Она ходила как потерянная, плакала
по любому пустяку и не сводила глаз с телефона.
МАМА
Моего стойкого характера хватило на две недели, и я все-таки набрала
телефон Гарика. Он тут же схватил трубку, как будто специально ждал:
— Спасибо тебе, добрая, любимая, родная. Спасибо, что ты позвонила!
Не давая мне ответить, Гарик произнес очередную речь, как он был неправ
и не может без меня жить. Слушать было приятно. Но я все равно не верила.
Жизнь на Гавайях, когда Гарик мучил меня своим молчанием, сделала свое
черное дело. Я боялась верить в искренность этих монологов. Гарик говорил
то, что мне хотелось слышать. Я мечтала об этих словах так долго, что, когда
я наконец-то их услышала, мне было грустно, но в душе моей ничего не
шевельнулось.
— Чего ты хочешь, Гарик? — однажды спросила я.
— Хочу тебя видеть! Я должен тебя увидеть! Пожалуйста, не отказывай
мне! Давай встретимся, я очень тебя прошу, пожалуйста!
— Хорошо, — уступила я.
Договорились встретиться на следующий день, у моего дома.
Когда Гарик подъехал, я уже стояла на улице. Он вышел из машины. Я
увидела его и испугалась. Гарик всегда был худощав, но теперь от него осталась
ровно половина. Его коротко стриженная седая голова стала совсем маленькой.
Вместо лица были кости, обтянутые кожей. Щеки впали, как после тяжелой
болезни. Костюм болтался сам по себе, как на палке. Гарик выглядел так, будто
его лихорадило.
— Ужас! — еле вымолвила я. — Ты здоров?
Вместо ответа Гарик взял мои руки и стал нежно целовать каждый палец
в отдельности. Потом положил мои руки себе на лицо и так стоял. Я готова
была расплакаться.

28 Анна Левина
— Поедем куда-нибудь, поговорим, — прошептал Гарик.
Мы приехали в маленький итальянский ресторанчик. Сели. Что-то заказали.
— Ты ешь, — предложил Гарик, — а я буду говорить. Я должен
высказаться. Я ждал этого момента так долго, может быть, всю жизнь.
— Поешь что-нибудь, — попросила я, — ты очень похудел.
— Я не могу есть, я не могу спать, я не могу жить. Если ты меня не простишь,
я просто умру. Всю жизнь я мечтал о такой, как ты, чтобы можно было
разговаривать обо всем, чтобы интересы были общие, чтобы от меня не хотели
только деньги, чтобы хотелось вместе спать, чтобы можно было доверять друг
другу. Многие из моих друзей и знакомых женились. Почти у всех кончилось
разводом, при котором их хорошо обчистили и разорили. Я никогда не верил
женщинам, а тебе верю. Ты — настоящая. Но я взял и все испортил как
последний идиот и скотина. Я дошел до того, что ходил к колдунье.
— Ты что, с ума сошел, Гарик, к какой колдунье?
— Обыкновенной. Она колдует по фотографии. Я принес ей твою, и она
сделала специальный обряд, чтобы ты ко мне вернулась. И еще она сказала,
что я должен все время об этом думать, представлять себе, как ты со мной
разговариваешь, пытаться мысленно тебе что-то объяснить, внушить. Я все
делал. Я ложился в постель и через расстояние передавал тебе свои мысли с
просьбой о прощении. И, видишь, сработало, ты со мной.
Когда я себе представила, что над моей фотографией совершали колдовские
обряды, мне стало не по себе. Но Гарик сидел такой жалкий, такой несчастный,
худой, гладил мои руки, целовал их и все говорил и говорил.
Незаметно прошло два часа. Меня бил озноб, я никак не могла согреться,
еле сдерживаясь, чтобы не зарыдать.
— Твои стихи о том, что я в книгах читал одно, а жил по-другому, я читал
и перечитывал тысячу раз. Я понял. Я жил неправильно. Но я не хочу больше,
как мальчишка, бегать на свидания, — сказал Гарик, — я люблю тебя и хочу
быть только с тобой, каждый день, каждую минуту. Я хочу жениться на тебе
и жить как все нормальные люди. Я всегда чувствовал какую-то
неполноценность от того, что у всех есть или даже была семья, а я никогда не знал, что
это такое.
От неожиданности я не могла собраться с мыслями и была как в шоке:
— Я не могу ничего тебе сейчас сказать, я должна прийти в себя.
— Хорошо, думай, а я буду ждать тебя всю жизнь! — горячо ответил Гарик.
По дороге домой Гарик, как прежде, держал меня за руку. Мы оба
измученно молчали.
У дома я повернулась к Гарику попрощаться, но он обнял меня и поцеловал
так нежно, что ноги мои отнялись и я не могла пошевелиться. С трудом придя
в чувство, я заставила себя выйти из машины. Гарик тоже вышел и смотрел
здне вслед до последней минуты, пока я не ушла.
ДОЧКА
Похоже, у меня будет новый папочка! Гарик позвал маму замуж, и она уже
потеряла покой и сон. Говорит только об этом, а если не говорит, то думает,
потому что ходит с отсутствующим лицом и все теряет.
Я не понимаю, кому в их возрасте нужны эти церемонии? Хочется —
живите, но замуж-то зачем?
Но бабушка, первая советчица, заявила, что если мама будет жить просто
так, без записи, то тем самым она будет подавать плохой пример мне. При чем
тут я? Мне не нужны никакие примеры! У меня своя жизнь, и я буду жить
по-своему. Но для мамы бабушка была и есть первый авторитет. Удивительно!
Человеку за сорок, а маму слушается, как будто ей четыре!
За всю свою жизнь моя мама, кажется, только раз сделала что-то без
разрешения — вышла замуж за моего биологического папу. «И вот —
результат!» — говорит с иронией мама и тут же меня целует. А что я? Я —
ничего! Пусть женятся! Отдам свою спальню, перееду в гостиную.
Одно мне только не нравится. По-моему, у нашего Гарика не все дома. Он
явно с приветом! Как мама этого не хочет понять, я не знаю! Ну что ж,
поживем — увидим!

Айна Левина 29
МАМА
Гарик больше не беседовал с автоответчиком. Вместо этого он вновь звонил
каждый вечер, и мы разговаривали до глубокой ночи. По количеству хороших
слов, услышанных мной, я перещеголяла всех литературных героинь вместе
взятых. Мне никогда не приходило в голову, что я такая замечательная и
необыкновенная, но Гарик утверждал, что это именно так, а спорить и
возражать мне не хотелось.
Конечно, мы не раз возвращались к обсуждению Гавайской перипетии, уж
очень я была тогда напугана.
— Это больше никогда не повторится, — уверял меня Гарик. — Ведь
недаром, когда я позвонил тебе в самый первый раз после ссоры, то сказал,
что король умер и я люблю тебя!
— Так это был ты? — изумилась я. — Мне это даже не пришло в голову!
Я решила, что кто-то ошибся номером и глупо пошутил!
— Какие шутки! Я тогда чуть не умер! У меня дико колотилось сердце, и я
почувствовал такую слабость, что пришлось сесть, а то бы я просто упал. Это
очень серьезно. Тот, прежний Гарик, умер. Все будет по-другому, по-новому.
— Гарик, я боюсь тебе верить, но мне так этого хочется!
— Знаешь, о чем я скучаю больше всего?
— О чем?
— Ты давно не называла меня Гарька!
ДОЧКА
Ну все, мать сломалась! Эти телефонные стриптизы Гарика сделали свое
дело. Раньше она ходила как во сне, теперь все время поет и не отходит от
зеркала. Натащила всяких кремов и мажется ими с утра до вечера.
— Мам, — успокаиваю я ее, — ты и так выглядишь гораздо моложе своих
лет! Этот Гарик по сравнению с тобой — старый пень!
— Не говори о нем так! — сразу хмурится мама. — Он очень хороший, а
выглядит старше, потому что несчастный, одинокий! Вот я его откормлю, и он
будет опять как новенький! Мы вам всем еще покажем! — распевает она и
опять — к телефону или к зеркалу. В общем, дурдом! Надо срочно смываться!
МАМА
После душераздирающего объяснения в ресторане мы с Гариком не
виделись, только каждый день разговаривали по телефону. И все из-за меня.
Под разными предлогами я оттягивала нашу встречу с одного дня на другой.
Хотя я и не сердилась и разговаривала все мягче и нежнее, что-то меня
удерживало. Я боялась близости и чувствовала себя на краю пропасти, еще
шаг — сорвусь и полечу... Но куда? Вверх или вниз? Хотелось, как птица, не
оглядываясь, вверх, вверх! К солнцу, к счастью! А вдруг вниз? И сразу
становилось страшно до тошноты, и в животе все сжималось!
Наверное, Гарику тоже было не по себе. Он часто рассказывал мне о
неудачных браках своих друзей, знакомых. Почему-то во всех историях,
независимо от того, кто был инициатор развода, мужчины оставались
обобранными и разоренными.
— Жениться — все равно что отдать свою жизнь в чужие руки, это
страшный риск, — говорил Гарик таким голосом, что становилось даже
неудобно, будто я действительно покушалась на чью-то жизнь.
— Не нравится мне это выражение «отдать жизнь», звучит как на братской
могиле. Вступая в брак, люди не отдают, а вручают свои жизни друг другу,
причем взаимно! Тот, кто выйдет замуж за тебя, тоже рискует! — возражала
я. — А что касается разорения, то тебе совсем бояться нечего. Что у тебя
разорять? Сам же говорил, что у тебя нет ничего!
— Это, конечно, так, но все равно очень страшно!
— Страшно? Не женись! Кто не рискует, тот не пьет шампанского! Живи
один!
— Ну что ты сердишься? Я же просто так говорю! Я хочу жениться, что я,
не такой, как все? Хочу иметь семью, но с одним условием — я хочу жениться
только на тебе!

30 Анна Левина
— Мне нравится твоя категоричность, я подумаю! — смеялась я, радуясь,
что тон беседы поменялся с трагического на лирический.
В среду Гарик был выходной и позвонил мне с утра на работу.
— Я хочу тебя сегодня обязательно увидеть, — твердо начал он без
предисловий. — Я встречу тебя в конце дня, и мы поедем на 47-ю улицу.
Я замерла.
— На 47-ю? Где золото? — еле выговорила я.
— Совершенно верно, дорогая. Где золото и бриллианты. Жди меня в
четыре часа. Целую.
Я повесила трубку и пошла к Белке. С Белкой мы дружим с того дня, как
я пришла на работу. Мы сидим рядом, вместе ходим на обед и с работы,
поскольку живем недалеко друг от друга. Мы празднуем дни рождения,
отмечаем юбилеи, встречаем Новый год и можем разговаривать, как те две
женщины, что просидели в одной тюремной камере двадцать лет, а когда их
выпустили, то еще два часа простояли у ворот тюрьмы, прежде чем расстаться.
— Что с тобой? — воскликнула Белка. — Почему ты такая бледная?
— Гарик звонил. Он хочет сегодня ехать покупать кольцо.
— Так что ж ты переживаешь? Мазл тов!1 Радуйся и меньше чем на карат
не соглашайся!
— Не соглашайся! Ты что, с ума сошла? Я не собираюсь «соглашаться»!
Пусть купит, что хочет! Карат! Это же очень дорого!
— Это ты с ума сошла от своей щепетильности! Такое кольцо покупают
раз в жизни. Ты что, осколки будешь носить?
— Не знаю. В кино герой вынимает из кармана коробочку и дарит кольцо.
Что подарит, то и носят.
— Ты такая идеалистка! Это не кино, это — жизнь! Зачем ему дарить то,
что тебе может не понравиться? Ты сама выберешь, что захочешь!
— Белла, я тебя умоляю, поедем с нами! Во-первых, ни я, ни Гарик в
бриллиантах ничего не понимаем, я их никогда не имела! Нас просто надурят!
Во-вторых, я не буду выбирать, возьму любое, которое он купит!
— Ладно, — сжалилась Белка, — у меня есть знакомый на 47-й. Поедем
к нему. Я сама о тебе позабочусь.
В четыре часа Белка и я вышли на улицу. Гарик уже ждал с букетом
изумительных бледно-розовых гвоздик. Не стесняясь, он обнял меня и поцеловал.
— Гарька, пусть Белла с нами поедет, у нее ювелир знакомый, хорошо?
— Прекрасно! — согласился Гарик и распахнул дверцу машины. — Прошу!
Доехав до места, мы с Белкой вышли на углу, а Гарику пришлось искать
стоянку.
— А знаешь, он — молодец! — успела признаться Белка. — Я его спросила,
на сколько он рассчитывает, и он сам сказал: «Не меньше, чем на карат!»
— Вот видишь, — укоризненно выдохнула я, — Гарька у меня — золотой!
На 47-й, самой ювелирной, бриллиантово-золотой улице Манхеттена, я
сразу ослепла. Витрины сверкали и переливались, продавцы зазывали на всех
языках мира, но больше по-русски, народу было так много, как будто
бриллианты и золото — самый необходимый товар на земле. Вокруг стоял гул
от голосов. Вцепившись в Гарика, я шла, не соображая куда.
Наконец мы зашли в уголок, где за прилавком стоял приятный седой
старичок, который встретил Белку, как родную. Я отошла в сторону и стала
глазеть по прилавкам. Чего там только не было! «Не счесть алмазов в каменных
пещерах!» — пело у меня внутри,
Гарик и Белла о чем-то советовались с симпатичным старичком. Белка с
лупой на глазу тщательно рассматривала что-то, разложенное на черном
бархате. Гарик стоял красный, на лбу его выступила испарина. Я поняла, что
надо вмешаться, и подошла.
— Ну, что?
— Вот очень хороший камень, — уговаривал старичок, — чистейшей воды!
— Сколько он стоит? — не глядя на камень, в лоб спросила я.
— Не дорого, всего три тысячи.
Радуйся (евр.).

Айна Левина 31
— Три тысячи? — ужаснулась я. — Так. Это не годится. У вас есть
что-нибудь поменьше?
Старичок сразу понял что к чему и быстро завернул рассыпанные на бархате
камни. — Я знаю, что вам надо!
Он ушел в заднюю комнату и через минуту вынес маленькую коробочку. —
Камень небольшой, почти карат, но очень чистый, посмотрите.
Белка опять водрузила на глаз лупу и занялась камнем. Я смотрела на
Гарика. Он вынул платок, промокнул лицо и с облегчением вздохнул» Я поняла,
что подошла очень вовремя.
— Камень хороший, но маленький, — произнесла Белка разочарованно.
— Берем! — распорядилась я.
Мы выбрали очень красивую оправу, с маленькими бриллиантовыми
багетами по бокам и такое же тоненькое обручальное колечко, тоже с багетами.
Все вместе выглядело очень изящно и необыкновенно красиво.
Через десять минут камень вставили. Надо было платить без малого две с
половиной тысячи, по моим понятиям безумно дорого. Где ж он такие деньги
возьмет? — не успела подумать я, а Гарик уже протягивал старичку кредитную
карту.
Продавец посмотрел на него как на больного.
— Если вы дадите мне наличные, — тихо предложил старичок, — это будет
стоить на четыреста долларов дешевле.
— У меня нет наличных, — растерялся Гарик, — Значит, будет дороже.
— Слушайте, молодой человек, не торопитесь, подумайте. Я сегодня возьму
вашу карту и все оформлю, но отправлять не буду. Принесите завтра наличные,
я отдам вам квитанцию. Вы сэкономите большие деньги, договорились?
Кольцо положили в красную сафьяновую коробочку, которую Гарик вручил
мне.
На улице мы с удовольствием вдохнули свежий прохладный воздух. Все
себя чувствовали как будто вышли из парной. В машине Гарик открыл
коробочку и надел кольцо мне на палец.
— Ты моя? — прошептал он.
— Твоя. И без кольца тоже. Ты не знал?
— Догадывался, — поцеловал меня Гарик, — но с кольцом надежнее.
— Теперь я действительно «дорогая», — пошутила яи благодарно
добавила, — спасибо тебе, Гарька!
По дороге домой решили вечером пойти в ресторан, отметить помолвку в
узком кругу: Белка с мужем, моя дочка и мы с Гариком.
Но мысль о том, что Гарик переплатил большие деньги, не давала мне покоя,
и я не выдержала.
— Прости меня за нескромность, Гарька, у тебя в банке есть деньги?
— Почти нет, я только что заплатил большой налог.
— Тогда еще один нескромный вопрос, а когда ты хочешь жениться?
— Хоть завтра, — быстро ответил Гарик.
— Тогда слушай. Свадьбу можно сделать через пару месяцев, например,
на Новый год, это прекрасное время. А записаться можем в любой день до
конца месяца. С первого числа у тебя, как у мужа, будет моя бесплатная
медицинская страховка, поэтому свою ты можешь остановить, и тебе вернут
деньги до конца года. Сколько это будет?
— Приблизительно три с половиной тысячи, я уже на следующий год
заплатил!
— Вот видишь! Плюс ты можешь уже сейчас переехать к нам и сэкономить
на квартплате до конца года еще около двух тысяч! Как тебе моя идея?
— Я согласен, мне все нравится, но где взять деньги завтра?
— У меня в банке лежат две с половиной тысячи, — сказала я, — но это
все, что у меня есть.
— А ты можешь их снять? Я тебе все верну, как только получу деньги за
страховку.
— Конечно, сниму! Зачем тебе переплачивать? Не волнуйся, все будет
хорошо!
На следующий день в обеденный перерыв мы с Белкой пошли к ювелиру.
— Остаюсь без копейки, — с тревогой пожаловалась я Белке. — А вдруг
будет что-то срочное?

32 Анна Левина
— Не переживай, я тебя всегда выручу, — успокоила меня подружка.
Мы отдали старичку чек, и он в обмен вернул мне квитанции с кредитных
карт Гарика.
На моем пальце, грея душу, сверкало чудесное кольцо.
ДОЧКА
День начался как обычно. С утра я училась, потом с друзьями завалились
в кафе перекусить и расслабиться. Домой я добралась к вечеру. Мамы не было,
а меня ждала записка:
«Доченька! Я ушла замуж. Жду тебя в ресторане «Одесса» к 8 часам.
Целую. Мама».
Все-таки он ее уболтал! — подумала я, быстро собралась и поехала в
ресторан.
Всю компанию я увидела сразу. День был будний, и кроме нас в зале никого
не было. За столом сидели сияющий Гарик, мама в новом белом свитере и
мамина подруга Белла со своим мужем Фимой. Мама тут же протянула мне
руку как для поцелуя. На безымянном пальце у нее играло лучами
бриллиантовое кольцо.
— Нравится? — со счастливой улыбкой спросила мама.
— Очень! — искренне воскликнула я. — Поздравляю!
Гарик гордо смотрел на маму.
Музыканты и официанты уже знали, по какому поводу банкет, и старались
изо всех сил. Гарик и мама пошли танцевать. Площадка была пустая, и они от
души томились в танго и кружились в вальсе, не боясь кого-нибудь толкнуть.
— Ну что, — обняла меня Белла, — отдаешь мамочку?
— Отдаю, — вздохнула я.
Беллу я люблю больше всех маминых подруг. Она добрая, душевная и очень
родная. С ней можно откровенничать, почти как с мамой, она не продаст и не
предаст.
— Он тебе нравится? — Я вопросительно посмотрела на Беллу.
— Понимаешь, девочка, твоя мама — человек необыкновенный! Лучшей
подруги у меня никогда не было. С ней можно поговорить обо всем. Она
столько читала, видела, знает искусство. А какая у нее память! Мы вечно бегаем
к ней с вопросами, кто из актеров где играл, как что назьюается. Она лучше
любого экскурсовода. За праздничным столом она самая остроумная! Ей так
трудно найти кого-то, кто был бы с ней на одном уровне! А с Гариком ей
интересно, у них много общего. Это большая удача!
— Я согласна, но не об этом спрашиваю. Как человек он тебе нравится?
— Не знаю, — нахмурилась Белла. — Он очень странный. Его сумасшедшие
выходки приводят меня в ужас. Твоя мама так их перестрадала, что на нее
было больно смотреть! Но я слышала его телефонные исповеди... Не
представляю, кто бы устоял перед таким любовным натиском. Может быть, он
поменялся, что-то понял, переоценил... А вообще, так страшно ошибиться...
— Я говорила об этом маме, но она не хочет слышать. Как будто слепая
или глухая. По-моему, он ненормальный!
— А кто нормальный? — вмешался Фима. — Все кругом в чем-то
ненормальные, если внимательно присмотреться! Хватит сплетничать, подруги,
пошли танцевать!
Оркестр заиграл быстрый танец. Мы вышли из-за стола, встали в кружок
и... понеслось!
Гарик и мама никого вокруг не видели. Они смотрели друг на друга и в такт
музыке целовались и обнимались, думая, что танцуют.
Господи! Только бы все было хорошо!
МАМА
Наступил день, которого я давно ждала с замиранием сердца. Гарик повез
меня знакомиться со своей легендарной мамой, по словам самого Гарика,
непредсказуемой и беспокойной.
Я заранее настроилась, что независимо от того, как меня встретят, надо
делать скидку на возраст, плохое здоровье и стариковское одиночество,

Анна Левина 33
обостренное надвигающейся разлукой с сыном. Тем не менее, подойдя к
заветной двери, я почувствовала, что замерла от страха.
Гарик возился с замком, пытаясь его открыть своим ключом. Дверь не
поддавалась.
— Позвони, — посоветовала я, — нехорошо заставать человека врасплох!
После звонка послышалось лязганье запоров, задвижек и цепочек, и
наконец дверь открылась.
В отличие от пустынной квартиры Гарика, у его мамы все было заставлено
и завешено. Мягкая мебель с разноцветными покрышками стояла по всей
комнате. На стенах вперемешку висели виды Ленинграда, тарелки с
орнаментами, картинки Израиля, хохлома, гжель и фотографии членов семьи.
В больших кадках зеленели фикусы и еще какие-то неизвестные кусты. Было
душно и пахло едой.
На пороге стояла большая грузная женщина, похожая на Гарика пухлыми
губами и капризной складкой на подбородке. На меня она смотрела
внимательно и недружелюбно.
— Знакомься, мама, моя невеста! — строго посмотрел на мать Гарик,
приняв позу защитника на футбольном поле.
Не успела я открыть рот, чтобы поздороваться, как мама Гарика сердито
обрушилась на меня.
— Слушайте, у меня к вам масса претензий! — раздраженно кричала она,
не глядя на сына. — Мне уже о вас все рассказали соседи, которые вас знают!
Почему вы мучаете моего сына, он страшно похудел! А как вы со мной
обошлись в день его рождения! Вы меня, мать, не пригласили и даже потом не
угостили тем, что вы приготовили! Как вам не стыдно так себя вести!
Гарик был готов броситься в атаку, но, опередив его, я сделала шаг вперед
и вплотную подошла к разгневанной старушке.
— Мне стыдно! — спокойно призналась я. — Мне очень стыдно, и я
обещаю вам, что впредь это никогда не повторится. Зачем слушать соседей,
которые, может быть, знают меня, но я их не знаю и знать не хочу. У нас с
вами впереди достаточно времени пообщаться и иметь друг о друге собственное
мнение. Поверьте, я не такая плохая, иначе ваш сын меня бы не выбрал! Давайте
забудем прошлое и будем жить настоящим и будущим! Я не обижаюсь на
вас! — и с этими словами я поцеловала старушку в щеку.
Мама Гарика растерянно посмотрела на меня, потом на сына и всплеснула
руками.
— Я почему-то уже не хочу сердиться, — жалобно протянула она, — вы
совсем не похожи на ту, о которой меня предупреждали! Проходите!
Поздравляю вас! Меня зовут Бася. Давайте ужинать!
Мама Гарика засуетилась у плиты. Гарик посмотрел на меня с
благодарностью и облегченно вздохнул.
За ужином мы шутили, вспоминали общих знакомых, которых нашли
бесчисленное множество, рассказывали истории о нашей жизни в Ленинграде.
Мы договорились до того, что мама Гарика хорошо знала моего деда по
отцовской линии, а я была знакома с ее невесткой, женой младшего сына.
— Вы только посмотрите, на кого он похож! — сетовала Бася, обнимая
Гарика за плечи. — Где это видано, чтобы человек каждый день ел одно и то
же! Ведь он не признает ничего, кроме сосисок и курицы с макаронами!
— Мама, перестань! — залился краской Гарик и резко вырвался из
материнских объятий.
Бася осеклась и испуганно замолчала.
— Вы знаете, каким должен быть настоящий мужчина? — весело, как бы
не замечая повисшей в воздухе неловкости, вмешалась я. — Настоящий
мужчина должен быть высоким, умным и поджарым! И все эти достоинства —
у вашего сына! Терпеть не могу толстых мужчин! — Я ласково погладила
Гарика по плечу. — Спасибо за ужин! Посуда сегодня моя! — и решительно
направилась к раковине, несмотря на протесты мамы и сына. — Отдыхайте! —
Я взялась за мочалку и мыло.
Все чашки внутри были коричневые, а нижняя сторона у тарелок — желтая.
Бедная слепая старушка! — вздохнула я и незаметно переложила ранее
мытую посуду из сушилки обратно в раковину. Потом тихонечко, под шумок,
в ход пошли все кастрюли и сковороден, стоящие на плите.
2 Звезда №8

34 Анна Левина
— Да что Ъы там копаетесь] — нетерпеливо воскликнула Бася. — Я делаю
то же самое за десять минут!
— Уже все, — успокоила я старушку и вернулась к столу. Гарик взял мою
распаренную руку и поцеловал.
— Какие нежности! — усмехнулась Бася. — Я всю жизнь готовлю и мою
за ним посуду, мне он руки не целует! И вообще он со мной не разговаривает!
От одиночества я просто схожу с ума, беседую с телевизором! Ну что это
такое, так обращаться с матерью!
— Мы к вам приедем! — пообещала я. — Я позову вас в гости, познакомлю
с моей мамой и дочкой, они у меня славные! И вообще, будем дружить»
хорошо?
Мы все расцеловались на прощание, вышли из квартиры, и Бася опять
закрылась на все замки и запоры.
— Гарька, — с тревогой в голосе начала я, — почему у твоей мамы дверь
закрывается изнутри? Не дай Бог, что-то случится, ведь никто, в том числе и
ты, не сможет ей помочь! Надо закрыть только на ключ или два, но так, чтобы
можно было открыть снаружи!
— Бесполезно говорить! — отрезал Гарик, *— У моей мамы главное — это
страхи. Страхи, страхи, кругом одни только страхи! Как ни приду, она тут же
начинает рассказывать какие-то ужасы и меня пугать! А на меня это действует.
Я и не хожу к ней из-за этого!
— Ну ладно, успокойся! — прижалась я к нему. — Страхи страхами, но
как она не боится оказаться в беспомощном положении?
— Воров и грабителей она боится больше! — мрачно заверил Гарик.
— Жалко ее! — вздохнула я. — Ужасная вещь —- старость!
ДОЧКА
Мама и Гарик решили сначала зарегистрироваться, а потом позже, под
Новый год, сыграть свадьбу. Гарик почему-то настаивал, чтобы о регистрации
никто из близких, а тем более знакомых, не знал. Но нашей бабушке под
большим секретом мы с мамой все-таки сказали и вместе с ней поахали, что
нельзя собраться всей семьей и отметить такое событие по-человечески. Все
эти тайны нам были непонятны, но раз Гарик так хотел, мы согласились и не
спорили.
Регистрация должна была состояться в среду, выходной день Гарика. Мама
взяла на работе отгул, а я училась прямо напротив Сити-холла и успевала в
Перерыве между лекциями.
В назначенное время мы все собрались в большом обшарпанном зале, где
надо было ждать своей очереди.
Обстановка была обыденной, никакой торжественности. Нарядная мама и
Гарик с букетом роз выделялись из толпы озабоченных* серых, усталых
посетителей. Я разочарованно поглядывала по сторонам.
Наконец позвали нас. В пустой темной комнате, с трибуной и американским
флагом на стене, неопрятно одетая тетка быстро отбарабанила ритуальные
слова. Гарик надел маме кольцо, и они замерли в поцелуе. Тетка нервничала и
не могла дождаться конца процедуры. Я вполголоса тараракала «Свадебный
марш» Мендельсона. Тетка смотрела на меня как на сумасшедшую. Несмотря
ни на что, нам всем вдруг стало весело, и мы с хохотом выскочили на улицу,
прыгнули в машину и помчались в итальянский ресторан отмечать
знаменательное событие.
За обедом я встала и торжественно произнесла.
— Молодые! Будьте счастливы! Плодитесь и размножайтесь!
— Ты что, братика или сестричку захотела? — смеялась мама.
— Почему бы и нет? Не возражаю! — Я поддержала ее тон. — Буду у вас
вместо няньки!
Гарик со счастливой улыбкой слушал наши шутки и держал маму за руку.
— За тебя, дорогая! — время от времени поднимал рюмку он.
После обеда мама и Гарик поехали на Бродвей смотреть новый нашумевший
спектакль, а я вернулась в колледж.
Так буднично и обыкновенно мама вышла замуж.
Началась новая жизнь.

Айна Левина 35
Часть вторая
ОН+ОНА=СЕМЬЯ
Горе вам, смеющиеся ныне!
Ибо восплачете и возрыдаете.
Евангелие
МАМА
Вот я и замужем. Мой муж — высокий, стройный, интеллигентный, умный,
неотразимый американский дантист! Я щиплю себя за щеку и мысленно
спрашиваю неизвестно кого: «Неужели это правда?»
«Правда! — отвечает мне внутренним голосом неизвестно кто. — Не
веришь, можешь его потрогать, он идет рядом!»
И я его не только трогаю, а тормошу, целую, глажу, обнимаю, а он млеет,
как кот на солнышке, и удивляется:
— Да что это с тобой вдруг?
— Ничего! — ликую я. — Просто ты у меня золотой! — и мы идем дальше*
Подружки на работе каждый день меня спрашивают:
— Ну, как твой Гарька? Все еще золотой?
— Золотой! — гордо смотрю я на них с видом «а у вас такого нет».
В тот день, когда, побывав в Сити-холле и официально превратившись в
семью, после обеда в ресторане и похода в театр мы вернулись домой,
полумертвые от эмоций, впечатлений и беготни, то упали в кровать, не чуя ни
ног, ни рук. Я тихонько лежала рядом с почти бездыханным от усталости
Гариком. В голову лезла всякая ерунда, типа анекдотов о первой брачной ночи
и прочая чушь.
Интересно, о чем думает Гарик? Как он себя чувствует в роли мужа впервые
в жизни? — сквозь надвигающуюся дремоту лениво подумала я. — Неужели
спит? Вот еще! У нас первая брачная ночь, пусть просыпается! Сейчас я его
разбужу! Я так его напугаю, ему сразу спать расхочется!
Медленным легким прикосновением я провела рукой по аскетическому
телу Гарика снизу вверх и внезапно резким движением схватила его за горло:
— Ну что, Гарька, попался! — разбойничьим голосом просипела я ему в
ухо. — Женился на мне? Теперь я тебя разорю!
Гарик судорожно вздрогнул, вытянулся и напрягся. Я подняла голову и
увидела его побелевшее от страха лицо с застывшими глазами, полными
панического ужаса.
— Гаренька, милый мой, хороший, любимый! Я пошутила! Что ты? Я
пошутила! — Я гладила его по лбу, по коротко стриженной голове, по щекам,
по плечам, целовала и, сама заледенев от того, что я наделала, повторяла без
остановки:
— Я пошутила, прости меня, любимый мой, хороший, прости, я пошутила!
Тело Гарика заметно расслабилось. Он повернул ко мне лицо и слабо
улыбнулся. Я прижалась к его губам, чувствуя, как под моими поцелуями они
становятся все мягче и теплее и наконец стали ответными и горячими...
*— Бедный, запуганный, золотой мой Гарька! — еле слышно шепнула я и
утонула в потоке нахлынувшей на меня нежности.
ДОЧКА
В доме — полный бедлам! Гарик переезжает к нам окончательно. Каждый
вечер и в выходные он вместе со своим другом — бандитом Паприковым
привозит полные машины барахла. Кругом коробки. Мебель путешествует из
одной комнаты в другую. Шкафы открыты. Свободного места уже нет, а
коробки все прибывают и прибывают!
В основном, Гарик везет свои книги. Пришлось купить еще пару стеллажей,
вдобавок к нашим. Я помогала их заполнять, попутно читая корешки и обложки
книг. Чего там только не было! Черная магия, гадания, мистика, каббала,
коммерция, стоматология и почему-то огромное количество медицинских книг про
психов! А впрочем, если все это прочесть, можно действительно сойти с ума!

36 Анна Левина
Как Гарик решился переехать к нам при его ненависти к коту — для меня
загадка! Наши решетки на окнах тоже его раздражают! Он пару раз шутил с
кислым видом, что мы живем как в тюрьме, но при этом у него самого был вид
как у узника!
А нам с мамой жить с решетками очень хорошо и спокойно! По крайней
мере, никто из тех, кого в двери не пускают, не залезет к нам в окно! Это шутка,
но в нашем доме столько квартир ограблено, что у нас просто не было выбора.
Однако Гарик привык жить с видом на океан, поэтому для него наши
защитные решетки — что-то противоестественное и насильственное! Каждый
раз, когда он подходит к окну покурить, вид у него становится несчастный, а
мама начинает виновато ласкаться и шутить. Гарик слабо улыбается маминым
остротам, но в глазах у него — тоска.
С приездом Гарика из мебели у нас прибавились старинный письменный
стол с древними секретами, не зная которых, невозможно открыть ни ящики,
ни дверцы, и большой новый телевизор. Теперь, к моей радости, можно смотреть
передачи и в спальне, где спят.мама с Гариком, и в гостиной, где живу я.
Одежды у Гарика немного, но, к нашему удивлению, почти вся она из самого
дорогого магазина в Америке. Оказывается, там работает Каракатица — эта
мерзкая Циля, Гарика бывшая соседка! Вот она его и одевала, пользуясь правом
работника магазина купить со скидкой. Видимо, за это, а может, и еще за
что-нибудь, каждое утро Гарик возил ее на своей машине на работу и каждый
вечер — домой. При этом у Цили есть муж, которого устраивает, что его жена
с кем-то ездит и кого-то одевает, а Гарик за глаза презрительно морщится и
называет Цилю сплетницей, вруньей и сукой.
Как бы там ни было, но к зиме Гарик оказался совершенно не готов. Его
мальчиковые сиротские курточки, еле прикрывавшие тощий зад, не спасали от
холода и ветра. К счастью, в нашем шкафу висела длинная мужская кожаная
куртка на лебяжьем пуху, которую в прошлом году я купила себе, но, надев
пару раз, убедилась, что женские вещи мне идут больше, не считая джинсов
и ботинок, моего любимого вида одежды. Куртка по размеру идеально подошла
Гарику, и мама была счастлива, что он не умрет от простуды. Я не возражала.
Лишь бы мама не волновалась! Но Бася, мать Гарика, увидев его в новой куртке,
презрительно сморщила нос: «Фу! — фыркнула она. — Это тебе жена купила
такое барахло?» Но Гарик посмотрел на нее так, что у Баси, по-моему, язык
присох к глотке. Почему-то раньше ее не волновало, во что одет ее
драгоценный сынок!
Когда мы в последний раз приехали к Гарику в квартиру подобрать остатки
вещей, раздался телефонный звонок. Звонила какая-то Маня, которую Гарик
оборвал на полуслове.
— Маня, — с трудом сдерживаясь, обозлился он, — я ни с кем не хочу
больше знакомиться!
Видимо, Маня не унималась, потому что Гарик громко закричал:
— Маня! Мне наплевать, что у нее прекрасный английский! Меня не
интересует, как она устроена! Я женился, Маня, вы что, ничего не знаете?
Маня, не морочьте мне голову, что бы вам Циля об этом ни говорила!
Как видно, Маня что-то сказала о маме, и Гарик сменил крик на зловещий
шепот:
— Маня, это не ваше дело, я сам знаю, как мне поступать, а с вами я не
желаю больше разговаривать! — он швырнул трубку и закурил.
— Кто эта Маня? — упавшим голосом спросила мама, которая во время
разговора оцепенела над раскрытым чемоданом.
— Цилина мать! Такая же сволочь, как и дочка! Ну и семейка! — с силой
выпустил дым Гарик.
— Обычные собачьи Манины номера! — откомментировала Бася, когда мы
ей рассказали о случившемся. — Живет по соседству и как будто не знает,
что Гарик женился! Весь дом наш знает, а она нет! Хотя все может быть, они
ведь с Цилей годами не разговаривают! Ну и семейка! — усмехнулась она
точно как Гарик.
Слава Богу, теперь мы далеко и от Цили, и от ее мамы, и от бандита
Паприкова. Жуткие люди! Странная дружба! Непонятные отношения! Не хочу
об этом думать, а то сейчас заведусь, и тогда Гарику несдобровать, а у них с
мамой сейчас просто любовная идиллия!

Анна Левина 37
Мама вся в счастье, готовится к свадьбе. Гарик хочет, чтобы был большой
праздник, и мама старается изо всех сил: составляет списки гостей, рассылает
приглашения, что-то сочиняет, с кем-то договаривается и при всей этой
занятости не ходит, а порхает, не говорит, а щебечет. Как птичка!
Вместе с Гариком в доме появилось огромное количество всяких рюмок,
рюмочек, бокалов, фужеров и стаканов. Все одинаковые, с голубым рисунком
и золотой каемочкой! Мама очень удивилась, когда стала распаковывать это
сияюще-звенящее сокровище. Оказывается, Гарик и его друг — бандит
Паприков, на правах старожилов, вместе с еврейской общиной вызвались
помогать вновь прибывшим эмигрантам устраиваться на новом месте. Какой-то
сердобольный ребе с этой же благородной целью пожертвовал содержимое
целого дома своего умершего родственника. Гарик и Паприков развозили
пожертвованное имущество по домам нуждающихся. Правда, сначала они
свезли себе в квартиру все то, что заслуживало их внимания, а остальное, с
видом благодетелей, развезли бедным эмигрантам. Вот откуда письменный стол
прошлого века и прочая древность, пахнущая мертвечиной! Всю эту историю
Гарик вещал нам с веселой гордостью, вот, мол, какие они с Паприковым умные
и практичные! По маминому лицу я видела, что ей не только не смешно, но
неловко и противно. Она засунула злосчастные рюмки куда-то далеко в шкаф
и, кто бы к нам ни приходил, никогда их не доставала и не пользовалась.
Как правило, всякий раз, когда Гарик самозабвенно рассказывал об
очередных подвигах бандита Паприкова, на мамином лице появлялось
выражение гадливости и она старалась сменить тему, а Гарик в ответ мрачнел
и хватался за сигарету, как обиженный ребенок за соску. Курил он очень много,
и от этого в комнате стояла непроходимая вонь, куда хуже, чем от нашего кота,
который, бедный, портил воздух в силу естественной потребности, от силы
пару раз в день, но его за это ругали, как будто люди при таких же
обстоятельствах пахнут духами! Несчастный Киса! Его гоняли повсюду, где он
любил раньше лежать, потому что Гарик после кота не хотел пачкать шерстью
брюки! Зато как только Гарик ложился спать, кот прятался под кроватью, и
стоило Гарику зазеваться и случайно высунуть голую ногу, как Киса
молниеносно в нее вцеплялся и больно кусал! Почему-то мне казалось, что, когда нас
не было дома, Гарик бил кота чем попало, поэтому мне всегда было жалко
бедного Киску! Ведь он не мог рассказать, что происходит в наше отсутствие!
Однажды бабушка, видя нашу любовь к коту, со вздохом заметила, что если
бы нам предложили выбирать между бабушкой и котом, то мы выбрали бы
кота! Такое может прийти в голову только из ревности! А без шуток, я уверена,
что если бы маме пришлось выбирать между Кисой и Гариком, то мама бы
предпочла Гарика! А я — кота!
МАМА
Сам по себе в нашей семейной жизни установился свой ритм. Я вставала
очень рано. Утро было единственное время, когда я испытывала жуткую
неловкость от своего замужества, ведь и я, как любой старый холостяк,
привыкла к одиночеству. Одеваться, причесываться, накладывать косметику в
присутствии мужчины, будь то даже мой муж, мне было страшно неудобно.
Почему-то меня не покидало чувство, что Гарик подглядывает. Резко
обернусь — спит. Смотрю в зеркало, спиной чувствую — подглядывает! Снова
оборачиваюсь — спит! Ощущение глаза Гарика на моем затылке каждое утро
дежурило около моего зеркала. Мне говорили, Гарик — чудак! Я сама чудачка!
От этого проклятого одиночества кто угодно станет чудаком! В конце концов,
одеваясь, я заставила себя прекратить обрачиваться каждые пять минут, но
мне это стоило нервов.
Удивительно, как меняется человек с возрастом! Когда впервые я выходила
замуж, мы с мужем пошли покупать кровать. Я смотрела на цвет и качество
материала, а мой молодой муж искал что-нибудь пошире и побольше.
— Зачем нам такая большая кровать? — удивлялась я. — Она займет
полкомнаты!
— Как зачем? — снисходительно, с видом знатока, отвечал мой муж. —
Чтобы, когда спишь, не дотрагиваться и не мешать друг другу!
Помню, я расплакалась прямо в магазине.

38 Анна Левина
— Ты не любишь меня! — сквозь слезы давилась я. — В кино все спят в
объятьях, а ты даже дотрагиваться не хочешь!
— Глупая! Конечно, я тебя люблю! — утешал меня муж. — А в кино они
должны лежать в обнимку, иначе просто в кадр не влезут, только и всего,
любовь здесь ни при чем!
Это было более двадцати лет назад. А теперь о чем я мечтала? Две
раздельные спальни, две раздельные ванные комнаты и ходить друг к другу «в
гости», даже при самой большой любви! Мои замужние подружки думают то
же самое, только вслух этого не произносят. Нас не поймут, и никакие
заверения в любви не помогут!
Поскольку второй спальни у меня не было, а в гостиной спала дочка, я
ходила бесшумно, на цыпочках, стараясь никого не разбудить, оставляла Гарику
на столе приготовленный завтрак и завернутую в фольгу «ссобойку» и
тихонечко уходила на работу. Ни я, ни дочка утром не завтракаем — многолетняя
привычка!
После работы я приходила первая, готовила обед. К вечеру возвращался
Гарик, и мы садились за стол. Я подавала и убирала, Гарик мыл посуду. По
выходным мы ездили за продуктами, гуляли у моря на Брайтоне, убирали
квартиру, ходили в гости или в кино. Дочка жила по собственному расписанию,
по будням мы почти не виделись.
У Гарика выходные были по средам и воскресеньям. В пятницу он
освобождался пораньше, успевая заехать за мной на работу. В субботу работал
полдня, домой добирался к часу и обязательно пару часов спал.
— Тихий час — святое дело! — любил повторять он.
Чтобы навестить свою маму, помочь ей, если надо, а также оформить
накопившиеся за неделю банковские дела, по средам Гарик уезжал на весь
день в свой родной район, к океану, где раньше жил. Он ни за что не хотел
сменить свой банк на любой другой поближе и мотался в жуткую даль,
несмотря на то, что вокруг нас банков было предостаточно.
Я была так занята подготовкой к свадьбе, что все свободное время тратила
на всякого рода приготовления: писала, звонила, договаривалась.
Самая главная забота — мой свадебный наряд! Ничего путного я не
находила. Вычурные костюмы, платья фасона «расписные титьки» мне не
нравились. Я выглядела в них как мама невесты, а не как мама-невеста!
Отчаявшись, я пожаловалась Гарику.
— Поедем к Циле, — сразу же предложил он.
— Почему к Циле? — нахмурилась я.
— Как почему? Она же работает в шикарном магазине одежды, поехали,
она поможет!
— Ты уверен в том, что ей этого захочется? — робко сопротивлялась я.
Кланяться Циле мне не очень хотелось.
— Не сомневайся! Захочет как миленькая! — со странной интонацией
успокоил меня Гарик.
Мы поехали в Манхеттен. Честно признаться, мне самой было любопытно
хотя бы посмотреть, где и во что одеваются американские миллионеры!
Многоэтажный магазин в сердце Манхеттена ослеплял роскошью и ценами.
Было страшно дотронуться до баснословно дорогих платьев и костюмов. В
отличие от меня, Гарик чувствовал себя уверенно и спокойно, по-хозяйски
разглядывая висящие вокруг царские наряды, фасоны и украшения, которые
были явно не из моей рабоче-сабвейной жизни. Я растерянно оглядывалась, с
видом забитой Золушки, попавшей на королевский бал прямо из кухни, до
встречи с чудесной волшебницей.
В это время появилась Циля, деловая, на удивление приветливая и
благожелательная. Она повела нас в отдел, где цены из четырехзначных
превратились хотя бы в трехзначные. Я осмелела и стала с любопытством
перебирать наряды, один другого красивее. И вдруг... чудо! Именно то, что я
хотела и неосознанно рисовала в своем воображении! Малюсенькая юбка в
складочку и такой же свитерок из мягкого серебряного материала. Лучшего
нельзя было желать! К моему ликованию, цена была вполне приемлемой, не
дороже, чем в любом другом магазине. Когда я, серебряно-сияющая, вышла из
тгримерочной, Гарик одобрительно кивнул, я гордо покрасовалась перед Цилей,
которую в этот момент почти любила, разом простив все козни и наговоры, и

Анна Левина 39
счастливая пошла переодеваться. Прижимая к груди драгоценный, пакет и на
каждом шагу целуя Гарика, я летела к машине, и мне хотелось петь и кричать
«ура»! Мы поехали к маме Гарика пообедать и похвастаться покупкой.
Увидев костюм, Бася разочарованно сморщилась:
— Уж очень просто! В этом наряде вы похожи на девчонку! — воскликнула
она.
Это было как раз то, что мне хотелось услышать, поэтому я вместо ответа
поцеловала Басю. Она недоуменно пожала плечами, точно так же, как это
делаю я, когда вижу очередной, по-моему сумасшедший, наряд моей дочери.
Как я и ожидала, и дочке, и моей маме костюм очень понравился, и у меня
одной большой проблемой стало меньше.
Теперь можно было подумать о выборе свидетелей. С моей стороны —
Белка, это было ясно. Кого выберет Гарик, я не знала. О Паприкове не было
и речи. Слава Богу, Гарик о нем не говорил. На мое предложение пригласить
свидетелем его приятеля Стаса, который нас познакомил, Гарик ответил
категорическим отказом.
— Нас ничто не связывает, — раздраженно объяснил он, — мы учились на
одном курсе и даже пробовали вместе работать. Когда Стае начал приносить
материалы, которые он подворовывал в другом месте, где он тоже
подрабатывал, я понял, что мы не сработаемся. Сначала он ворует в одном
месте, потом так же будет обкрадывать меня. Иногда я давал ему ключи от
своей квартиры, а когда мама уезжала, и от ее, переспать с очередной бабой*
Так он, бывало, насвинячит и даже убрать за собой не удосужится. Сколько
раз мне мать из-за него закатывала истерику! Пошел он к черту!
— Интересно! При таком к нему отношении, как же ты отважился
познакомиться со мной по его рекомендации?
— А я и не хотел. Недаром полгода твой номер телефона провалялся у меня
на письменном столе, но Стае так расписывал тебя — умная, толковая, хорошо
устроенная, деловая! Это было заманчиво, поэтому я не выбрасывал бумажку
с твоим телефоном, но и звонить не торопился. А тут как-то я случайно
столкнулся с ним в баре. Он, как всегда, спросил о тебе. Я признался, что до
сих пор не познакомился. Стае обозвал меня дураком и очень удивился, что я
столько лет бьюсь с жизнью в одиночку, в то время как умные люди делят
пополам расходы и живут гораздо легче. Вот я и позвонил тебе.
Пока я слушала, у меня было такое чувство, как будто из-под меня вытащили
стул.
— Очень романтично! — разозлившись, выпалила я. — Значит, вся эта
суматоха только для того, чтобы я облегчила тебе жизнь и делила твои расходы?
Как насчет моей жизни? Моих расходов? Жаль, я раньше не знала твоей
бухгалтерии! Слушай, пока не поздно, на черта нам вообще вся эта кутерьма
со свадьбой?
Гарик обнял меня, несмотря на мое сопротивление, с силой прижал к себе
и посмотрел мне в глаза.
— Это я раньше так думал. Сейчас я думаю по-другому, иначе я никогда
бы тебе сам в этом не признался. Я люблю тебя и хочу, чтобы у нас была самая
замечательная свадьба на свете, потому что ты действительно самая умная,
самая добрая, самая красивая и вообще самая-пресамая.
Гарик ласково целовал меня в щеки, в глаза, в лоб, гладил по лицу, по
голове, и я постепенно оттаяла.
— Но все-таки, как быть с твоим свидетелем? — беспокоилась я.
— Есть вариант. Я тебя познакомлю с Маратом. Он работает рядом с нашим
домом, тоже дантист, славный парень. Мы учились когда-то вместе. Потом
долго не виделись. Марату повезло. Когда они приехали в Америку, его жена
сразу пошла работать и хорошо ему помогла встать на ноги. Ему не нужно
было, как мне, по ночам мыть полы в богадельнях, чтобы иметь возможность
днем учиться. Он сидел за своей женой как за каменной стеной не один год,
смотрел ей в рот и целовал руки. Теперь встал на ноги, разбогател. Держится
так, как будто всегда был таким важным и благополучным. Но в принципе он
хороший мужик. Я его видел недавно. Он в гости звал. Пошли, познакомишься*
и в свидетели его позовем!
Марат оказался очень славным, с улыбчивым круглым лицом,
уютно-толстеньким, с кудрявой головой и маленькими черными глазками.

40 Анна Левина
Мы пришли к нему на работу, в роскошный кабинет с бархатной приемной,
на стене которой висели огромные часы с маятником. Часы были в виде белого
зуба, а маятник — в виде красной зубной щетки, которая, качаясь, чистила зуб
взад и вперед.
Мы немного посидели в приемной, пока Марат отпускал последних
посетителей. Всех своих очаровательных пациенток Марат ласково называл
«мамками» и при этом безжалостно высверливал им зубы. Видимо, такое обращение
облегчало жуткую процедуру, так как все женщины смотрели на своего
доктора с обожанием, и пациентки, и помощницы. В нем, действительно, была
какая-то внутренняя привлекательность, и я поймала себя на том, что смотрю
на Марата с восхищенной улыбкой, а Гарик на меня — с ревностью.
— Не ревнуй, Гарька, ты лучше всех! — поцеловала я мужа. — Жаль
только, кабинет у тебя не такой шикарный!
— Ничего, мамка, мне и в моем хорошо, — передразнил Марата Гарик.
Познакомившись со мной, Марат тут же повернулся к Гарику и выпалил:
— Старик! Это первая красивая женщина, которую я с тобой вижу! До нее
у тебя были какие-то серые мыши! Поздравляю, старик, безумно за тебя рад!
Марат быстро собрался, и мы поехали к нему в гости.
Жена Марата, Ирина, была похожа на Царевну-Несмеяну из русской
народной сказки. Высокая, стройная, жгучая брюнетка, с очень белой матовой
кожей, настоящая красавица, с доброй грустной улыбкой и необъяснимой
печалинкой в больших черных глазах.
Я как-то сразу почувствовала себя в кругу друзей. Вечер прошел
замечательно! Мы рассказывали анекдоты, перебивая друг друга и захлебывались от
смеха, дурачились и даже танцевали! Марат и Ирина брали уроки танцев и с
удовольствием демонстрировали нам, чему они научились! По-моему, Гарик
был очень доволен. Я уже давно не видела его таким раскованным и
по-настоящему веселым.
На прощание мы пригласили Марата и Ирину на свадьбу и попросили
Марата быть у Гарика свидетелем.
— Конечно, старик, какой разговор! Буду! — сразу согласился Марат.
— Хорошие ребята! Давай с ними дружить, — сказала я Гарику, садясь в
машину.
— Хорошо, дорогая! — Гарик, как обычно, взял меня за руку, и мы поехали
к нам домой. Как хорошо, что можно было сказать «к нам», а не «ко мне»!
ДОЧКА
Сразу чувствуется, что у нас в доме — мужик. Все, что было поломано, —
починено! В шкафах легли полки. Гарик оказался настоящим рукодельником.
Облезлые кухонные шкафчики он покрасил черной краской под цвет нашей
мебели, и кухня преобразилась и даже приобрела оригинально-модерный вид,
на радость маме.
В ответ на похвалы и восторги Гарик не забыл воспеть своего учителя —
бандита Паприкова, который, по словам Гарика, был к тому же кудесником по
любой электроаппаратуре и многому научил своего юного друга — Гарика.
В одну из сред Паприков осчастливил нас всех своим визитом. В тот день
я пришла домой пораньше. Мама, с подобием вежливой улыбки на лице,
подавала обед. Гарик, суетясь не в меру, помогал ей накрывать на стол. На
стуле, широко раздвинув огромные ноги, сидел человек-гора, с кулаками
убийцы и хитрой разбойничьей рожей. Я сразу же догадалась — кто эта
легендарная личность.
— Здравствуйте, — голосом хорошей девочки поздоровалась я, — это вы
были в тюрьме паханом? Гарик нам столько о вас рассказывал! Давно мечтали
увидеть вас живьем!
Паприков, не шевелясь, перевел на Гарика тяжелый взгляд и укоризненно-
угрожающе пробасил:
— Болтаешь!
Гарик залился краской и сразу схватился за свою спасительную
соску-сигарету
За обедом друзья распили огромную бутылку водки и не успокоились, пока
не прикончили ее до конца. Они ударились в воспоминания, в основном, о том,

Анна Левина 41
как находили на разных свалках всякое «дерьмо» и, починив, делали из него
«конфетки».
— Выбросить мы всегда успеем! — провозглашал Паприков как девиз.
Мы с мамой сидели и слушали, а Паприков разглагольствовал:
— Вы себе даже не представляете, какого человека заполучили в семью!
Это личность необыкновенная! Исключительно порядочный человек! До
непорядочности порядочен! — последнюю фразу Паприков многозначительно
повторил еще и еще.
Этот мудреный каламбур был явно не для нашего ума, и мы с мамой
удивленно переглянулись. Гарик курил, скромно потупившись.
— А что же это мы скучаем! — вдруг развеселился Паприков. — Ставь
музыку!
Гарик услужливо бросился и включил магнитофон. Паприков сграбастал
маму и стал таскать ее по комнате, якобы танцуя. Рядом с этом громилой она
выглядела, как Дюймовочка в объятиях гориллы. Мама бросала на Гарика
умоляющие взгляды, но он не реагировал, на губах его играла садистская
улыбка. Вся эта сцена, как видно, доставляла ему непонятное удовольствие.
Наконец Паприков отпустил маму и бухнулся на стул.
— Я за Гарика душу отдам! — тяжело дыша, грозно рявкнул он. — Если
его кто обидит, возьму большую палку и дам по голове!
— Вы нам угрожаете? — тихо поинтересовалась мама, глядя на Паприкова
исподлобья. Я почувствовала, что назревает скандал.
— Ну что вы! Я не вас имею в виду! — почуяв недоброе, сменил тон
Паприков. — Это я вообще о врагах говорю!
— О каких врагах? — настаивала мама. — На нас никто не нападает!
— Знаете, я лучше пойду! — выкрутился Паприков. Никто не возразил.
Гарик вышел проводить дорогого гостя.
Мама сидела с удрученным видом над грязной посудой.
— Вот такая у нас теперь компания! — тяжело вздохнула она.
Когда Гарик вернулся, маминому терпению пришел конец.
— Ну что у тебя с ним общего? Можешь ты мне объяснить? — налетела
она на Гарика.
— Леонид Ильич меня любит! — заплетающимся языком пролепетал Гарик.
Было заметно, что он хорошо наклюкался. — Когда мы разговариваем по
телефону и прощаемся, он всегда говорит мне: «Ну, целую!»
— Знаешь что, Гарик? — безнадежно махнула рукой мама.
— Что, дорогая? — качнулся Гарик.
— Шел бы ты спать!
— Иду, дорогая! — покорно согласился Гарик и на полусогнутых поплелся
в спальню.
Мама и я сели на диван, обнялись, включили телевизор и, как раньше,
смотрели фильм до глубокой ночи.
МАМА
Чем дольше я готовилась к свадьбе, тем больше ужасалась, в какую сумму
должно было обойтись это удовольствие. Многие справедливо спрашивали, а
зачем вообще нужна суматоха и показуха, тем более в таком возрасте. Но у
Гарика свадьбы не было никогда в жизни, и, конечно, ему хотелось
торжественности, как всем нормальным людям. А я так настрадалась от своего
одиночества, так долго ждала и искала человека по душе, что когда нашла его,
то хотелось кричать на весь мир: «Смотрите, какая я счастливая!»
Кроме того, столько людей вокруг меня так или иначе принимали участие
в моей нелегкой судьбе, искренне помогая по первому зову, а иногда и не
дожидаясь его, что теперь сделать все втихаря было просто неловко. Но деньги,
проклятые деньги, которые надо было платить за каждый вдох и выдох,
омрачали жизнь и отравляли мое счастливое ожидание праздника, о котором
я столько мечтала! Конечно, ни для кого не секрет, что гости приносят подарки
в конвертах, и часть расходов будет оплачена. Но это все потом, после свадьбы.
А чем платить по ходу событий? После покупки обручального кольца на моем
счету не было ни копейки! Из-за постоянных вздохов Гарика о его плачевном
денежном состоянии я как-то стеснялась говорить с ним о деньгах. Слово

42 Anna Левина
«таксы» постоянно висело в воздухе. Гарик напоминал о них на каждом шагу.
То удрученно, то с раздражением, то безнадежно, со страхом, с неизбежной
обреченностью, он ждал их как надвигающуюся опасность. Следующая
выплата маячила в январе, и о ней Гарик, беспокойно ежась, говорил уже в ноябре.
У меня налоги высчитывались автоматически из зарплаты, и всерьез я
занималась ими раз в году в конце марта, не видя в этом ничего страшного,
поэтому мне трудно было понять, в чем, собственно, проблема. Гарика было
жалко, и я старалась как можно меньше тревожить его текущими расходами,
крутилась и выкручивалась, пользуясь кредитными картами где только можно.
Время от времени Белка одалживала мне полторы-две сотни, не спрашивая,
когда я их отдам, но от этого было не легче.
— Почему ты не попросишь денег у мужа, он же у тебя дантист! —
удивлялась Белка по дороге в банк за очередной суммой.
— Ну и что, что дантист! — возражала я. — Дантисты бывают разными. Он
на зарплате. У него нет денег!
— Как это нет? — не унималась Белка. — Где ты видела дантиста,
прожившего в Америке столько лет в одиночку, не имеющего ни дома, ни
квартиры, ни даже мебели приличной, никогда не ездившего в отпуск, чтобы
у него не было денег!
— Что-то у него, может быть, и есть, но ведь ему надо четыре раза в год
платить таксы! — невольно повторила я интонацию Гарика.
— Интересно! — недоверчиво нахмурилась Белка. — Ты говоришь, он на
зарплате, а таксы платит, как будто у него свой кабинет! По-моему он тебя
морочит!
— Белка! Как ты можешь так говорить о Гарике! — рассердилась я. — Что
значит «морочит»? Он не такой!
— Морочит! — уверенно повторила Белка. — А ты — идиотка!
— Пусть я — кто угодно, но Гарик у меня золотой, и я не желаю обсуждать
его в таком тоне и выражениях! — не на шутку раскипятилась я. — Можешь
одолжить — спасибо, я потом отдам, но Гарика, пожалуйста, не трогай!
— Да кому он нужен, Гарик твой! — обняла меня Белка, — Тебя, дуреху,
жалко!
— Не надо меня жалеть! — все еще сердилась я. — Я очень счастливая, у
меня все хорошо!
— Ну и слава Богу! — уже миролюбиво гладила меня по плечу Белка. —
Дам я тебе денег, не волнуйся!
В голове у меня были постоянные соотношения дебета и кредита, поэтому
моя мама, увидев меня в один из своих визитов, укоризненно заметила:
— Это выражение озабоченности на твоем лице чрезвычайно тебя портит
и старит!
Что я могла поделать, если забот было предостаточно, а выглядеть хотелось
хорошо!
Иногда Гарик проявлял неожиданную инициативу с удивительной
щедростью и широтой.
Полкомнаты занимали огромные ящики со спиртным, гостиная теперь
напоминала винный склад. Такого количества хватило бы с лихвой не на одну
нашу свадьбу, а на все три. За выпивку Гарик заплатил сам и очень этим
гордился.
В буфете на полочке появились китайские витамины в диковинной
упаковке. Когда я увидела их цену, у меня потемнело в глазах. Маленькая бутылочка
с круглыми таблетками стоила в два раза дороже большой бутылки хорошего
коньяка.
Сюрпризом Гарик оформил одну из своих кредитных карт, «Америкэн-
экспресс», общей, сделав меня ее вторым полноправным владельцем. При
наших грядущих тратах делать долги еще по одной карте мне было ни к чему,
но забота, проявленная Гариком, тронула меня до глубины души!
Гуляя по Брайтону, Гарик хватал книги с прилавков одну за другой, не
считая денег, и платил не задумываюсь. Поскольку книги были о разновидностях
секса, о йоге, о различных гаданиях и о том, как получать энергию из
атмосферы, острой надобности в них в период, когда у нас были такие расходы,
по моему мнению, не было.
Я только раз заикнулась, что эти покупки не очень ко времени, как лицо у

Анна Левина 43
Гарика немедленно приобрело ожесточенное капризное выражение, а щеки
залил румянец, как всегда, когда он сердился.
Ладно! — решила я, — что-нибудь придумаю, не ссориться ведь из-за такой
ерунды, да еще накануне свадьбы!
Весть о том, что мы поженились, медленно, но верно расползлась среди
друзей и родственников. Начались первые визиты.
К Нине, единственной в Нью-Йорке и не самой приятной родственнице
Гарика, приехала погостить из Ленинграда мама, тетя Гарика. Тете захотелось
посмотреть, как мы живем, и мама Гарика давно просила показать ей нашу
квартиру. Это был первый визит родственников Гарика к нам, мужу и жене,
поэтому я волновалась, не хотелось ударить в грязь лицом, а гости к тому же
отличались вздорным характером, в чем я уже имела несчастье убедиться.
Старожилов Америки едой удивить трудно. Приехав много лет назад и
напробовавшись всех продуктов подряд, почти все они в одежде на два размера
увеличились и дружно сели на различные диеты, которые обсуждали во время
еды, равнодушно отворачиваясь от деликатесов, от которых когда-то текли
слюни и урчало в животе. Тем, кто за фигурой не следит, ест не из гурманства,
а потому, что скучно во рту, придумать заманчивое угощение совсем не просто.
Я ходила по продуктовым магазинам и ломала голову, что бы купить
повкуснее. И тут, в мясном отделе, я увидела гуся. Раньше, в России, я всегда
жарила гуся на Новый год с яблоками, с гречневой кашей и со шкварками.
Отлично! — обрадовалась я. — Подаю гуся!
Прикупив кое-что вкусненькое из закусок, которыми полны наши русские
магазины, я заспешила домой к плите и духовке.
Вечером приехали Бася, Нина и ее мама, Мура, маленькая, холеная, вся
кругленькая с перпендикулярной грудью, подпирающей подбородок.
Нина принесла в подарок стеклянную сырницу. Точно такая же пылилась
у меня в шкафу. Сыр мы почти не едим, а выбросить жалко.
— Большое спасибо! — вежливо поблагодарила я. — У меня как раз такой
нет!
— Не сомневаюсь! — с нескрываемым превосходством отрезала Нина,
глядя поверх моей головы. Я моментально пожалела о своей ханжеской
благовоспитанности.
Бася и Мура бродили по квартире. Мура с любопытством и восхищением,
Бася с гордостью, в каких «хоромах» живет ее сын!
Нина была у нас впервые, сидела на диване с отсутствующим лицом, отбывая
повинность. Мурины восторги действовали ей на нервы, она недовольно
морщилась и закатывала глаза, как бы говоря: «Ну, сколько можно! Хватит уже!»
Мы сели за стол. Увидев хорошую колбасу, рыбу, салаты, Бася всплеснула
руками:
— Вы что, покупаете у русских? Это же ужасно дорого! Никакой зарплаты
не хватит! Я себе на мою пенсию такой роскоши позволить не могу! — И при
этом многозначительно посмотрела на сына, мол, вот, куда твои денежки текут!
Мура, как все приехавшие в гости, с аппетитом сражалась с едой, причем
поединок был явно в ее пользу. Нина молча ковыряла салат. Разговор незаметно
переключился на нашу свадьбу. Бася выспрашивала цены, не забывая ни одной
мелочи и от всего приходя в ужас. Когда она услышала, что Гарик хочет делать
хупу, то округлила глаза и возмутилась:
— Вы что, с ума сошли? Это же дополнительные расходы! Где вы деньги
возьмете?
Я почувствовала, что больше не могу, с надеждой подняла глаза на Гарика
и заспешила на кухню.
— Мама! Хватит! Это не твое дело! — крикнул в сердцах Гарик за моей
спиной.
Бася как по команде затихла, только капризная складка на ее подбородке
дернулась и стала еще глубже.
Я внесла гуся. Сидящие за столом окаменели, не сводя глаз с блюда,
похожего на рождественскую картинку. Даже Нина забыла надеть на лицо
свою обычную презрительную гримасу.
Проглотив слюну, Бася заметно считала в уме, на сколько я разоряю ее
сына, Мура выбирала кусочек повкуснее, а Нина судорожно принялась за
салат, освобождая тарелку.

44 Анна Левина
После ужина гости перешли на диван и заговорили на наболевшую тему —
оставаться Муре в Америке или уезжать обратно, в Россию.
— Я ведь там совсем одна, — жалобно смотрела на дочь Мура, — и годы
уже какие! Кому я там, старуха, нужна! А вдруг заболею...
Нина кусала губы и бросала на мать негодующие взгляды.
— Мама, ну сама подумай! Что тебе здесь делать? Там, где я живу,
по-русски вообще не говорят! Я весь день на работе, дети в колледж уехали!
Ты будешь сидеть одна в пустом доме! А потом, я тебя знаю! Сейчас ты бедная,
несчастная, а останешься — и будешь ныть и действовать мне на нервы! —
Нина уже почти кричала.
Глаза у Муры налились слезами.
— Не ори! — огрызнулась она. — Ты не дома! Я уеду. Вот свадьбу отгуляю
и уеду! Живите одни в двадцати комнатах! Господи, у людей все есть, а для
матери угла нет на старости лет!
— Вот и уезжай! — упрямо повторила Нина. — Сама потом спасибо
скажешь. Я уже насмотрелась на других, Повыписывали родителей, а теперь
в депрессии и те, и эти... Вам там, в России, кажется, что здесь не жизнь, а
масленица! А мы тут колотимся, как лошади загнанные, и развлекать вас ни у
кого сил нет!
— Давайте чай пить! — позвала я и положилд Муре самый лучший кусок
торта. От этой перебранки мне самой хотелось плакать. Вот тебе и
воссоединение семей! Кто-то соединился, а сколько еще таких одиноких Мур коротают
дни в старости и болезни, пока дети в Америке бьются в поединке с
капитализмом! Ведь по сути, Бася тоже очень одинока! Был муж, три сына,
большая семья, все вместе! А теперь? Муж умер. Один сын женился, уехал
за богатой женой в Южную Америку. Второй сын — в другом штате. Один
Гарик остался, и того увели.
Я почувствовала себя виноватой и подумала: ничего! В среду накуплю ей у
«русских» вкусненького и отправлю с Гариком! Пусть почувствует, что о ней
заботятся.
После чая Нина увезла Муру, а мы с Гариком повезли Басю домой,
— Ну, как вам понравились наши родственники? — ехидно начала Бася,
как только мы отъехали. — Раньше миллионеры были! На три поколения
воровали. Все — для единственной доченьки! Вот вырастили эгоистку, мать ей
уже не нужна! Я никогда их не любила и в гости к ним ходила только по
особому приглашению, раз в сто лет! Это Гарик все около этих воров крутился,
и здесь с этой Нинкой, мерзавкой, дружит! Я не понимаю, что тебе от нее
надо? Зачем ты с такой стервой общаешься?
Гарик, не отвечая, вел машину. Остаток пути Бася вслух подсчитывала, во
сколько нам обошелся прием гостей и сколько еще предстоит потратить на
свадьбу.
— Не обращай внимания на мать! — потрепал меня по щеке Гарик, когда
мы ехали обратно. — Она всегда была такая, поэтому я ее к себе и не пускал!
— Лишь бы ты не обращал внимания! — устало проговорила я. — А уж я
потерплю, жалко ее!
Однако Басины стенания сделали свое дело. Грядущие траты гвоздем
сидели у меня в мозгу. Я лихорадочно прикидывала, что сколько стоит и где
одолжить деньги.
В последнее воскресенье перед свадьбой к нам заехали мои старинные
друзья, Боря и Марина Лишанские. Мы учились в одном институте, а потом с
Маринкой много лет работали вместе. Лишанские жили далеко, за городом,
но, если ехали мимо, не упускали возможности увидеться и пообщаться. Я с
гордостью вручила им приглашение на свадьбу.
— Господи, как я за тебя рада! — обняла меня Маринка. — Ты заслужила
пожить по-человечески! Сколько можно одной все на себе тянуть!
— Заслужить-то я заслужила, но еще не заработала! — отшутилась я. —
Вы себе даже представить не можете, какие тысячи нам надо заплатить
наличными в день свадьбы!
— Ну, гости-то принесут! — пожал плечами Боря.
— Конечно, принесут! Но кто-то наличными, а кто-то чеком! А платить за
все надо сразу! Что-то надо одалживать!
Марина и Боря переглянулись.

Анна Левина 45
— Не волнуйся! — Боря хлопнул меня по плечу. — Мы тебе одолжим.
Сколько надо?
— Ребята, мне даже сказать страшно!
— Говори, не бойся, сказал, одолжим!
— Восемь тысяч! — выпалила я, замирая от огромности суммы.
— Я уж думал, восемьдесят! — усмехнулся Борька. — Не грусти! Дадим
тебе деньги, и выходи замуж на здоровье!
Гарик за время разговора не проронил ни звука. Он сосредоточенно курил
одну сигарету за другой.
На следующий день Маринка привезла мне толстую пачку денег, Я
облегченно вздохнула. Можно было играть свадьбу!
ДОЧКА
На маминой свадьбе было больше ста человек. Гости приехали отовсюду —
из других городов и штатов, из Калифорнии и даже из России. В основном, все
наши. Со стороны Гарика набралось от силы человек пятнадцать.
С маминой работы собрались все ее подружки и сотрудники-американцы,
которые не понимали ни слова, а на русскую свадьбу смотрели, как на праздник
с другой планеты, приходя в изумление от количества совершенно незнакомой
им еды.
Младший брат мамы пришел с семьей и с компанией своих друзей, с
которыми дружил еще с детского сада. Потом они вместе учились в школе, в
институте и теперь собрались в Америке. Маму они знали со своего
пятилетнего возраста. В школьно-студенческие годы, когда их молодецкие шутки
сотрясали стены родительских квартир, мою маму, старшую сестру, они
боялись больше своих родителей. А теперь эти мальчики, высоченные
бородато-усатые дядьки, рядом с мамой выглядели как старшие братья, но
смотрели на нее с привычным уважением и робостью.
Младший брат Гарика, такой же пухлогубый, как Гарик, приехал из другрго
штата с женой, сыном, тем самым племянником Гарика, чье пение мы с мамой
когда-то недооценили, но запомнили, и двумя очаровательными маленькими
девочками, в нарядных платьицах с пышными юбочками.
Бандит Паприков явился без подарка, даже без открытки, зато притащил
с собой толстую незнакомую тетку, якобы подругу, с которой за весь вечер
не сказал ни слова, зато накормил до отвала, видимо, за этим и привел! Вместо
поздравления, он, как всегда, выдал очередной перл, хотя и не свой, но
достаточно многозначительный.
— Самый лучший экспромт готовят заранее! — озадачил всех Паприков и
с довольным видом сел на свое место.
Циля привела всю семью, включая маму, такую же длинноносую, как сама
Циля, ту самую Маню, которая уговаривала уже женатого Гарика
познакомиться с какой-то телкой, прекрасно знающей английский. Цилин муж, похожий
на коршуна, увидев среди наших гостей бабушкину подругу, подбледнел,
схватил ее, затащил в угол и что-то нервно шептал, отчаянно жестикулируя.
Как выяснилось, Циля приехала в Америку много лет назад одна, без мужа,
который остался в отказе. Через десять лет коршун наконец получил
разрешение. По дороге в Америку, в Италии, где в это же время ждала визу
бабушкина подруга, у коршуна был бешеный роман, на который он возлагал
серьезные надежды.
Но возлюбленная, приехав в Нью-Йорк, предпочла законного мужа.
Коршуну пришлось вернуться к Циле, которая, в свою очередь, время разлуки
с мужем коротала с нашим Гариком. Теперь Циля со своим Коршуном
изображали» семейную пару, тихо ненавидя друг друга так, что это всем было
заметно. На свадьбе Коршун испуганно объяснялся с бабушкиной подругой,
боясь ее удивления, когда она увидит с ним вместо одной женщины
совершенно другую.
Вся компания — Паприков с теткой й две семьи, Цили и Нины, сели за
отдельный стол и весь вечер вели себя с видом «у вас свой праздник, а у нас —
свой»! Но в толпе наших близких этот гадючник был каплей в море, и на них
никто не обращал внимания.
Я привела двух своих друзей с кинокамерой, и они снимали фильм, за что
хозяйка ресторана не забыла тут же потребовать дополнительную плату.

46 Айна Левина
Наконец все расселись, вошел ребе в парадном белом облачении, и началась
торжественная церемония. Мама в серебряном платье и Гарик в темно-синем
костюме смотрели друг на друга как завороженные, повторяя за ребе
ритуальные слова. Свидетели, Белла и Марат, гордо стояли по бокам.
Маленький, тщедушный ребе пел молитвы неожиданно сильным и красивым голосом
так здорово, что у меня от восторга перехватывало горло. Гости внимали
каждому звуку. Гарик одним махом разбил стакан, все закричали «мазл тов!»,
и началось такое веселье, что мои друзья с кинокамерой метались из одного
конца зала в другой.
Всех поразили старушки — мамы жениха и невесты.
Сначала наша бабушка привела в восторг всех гостей стихами собственного
сочинения, да еще и по-английски.
Все на свете —
Стар и млад —
Любят свадебный обряд:
Новобрачных поздравлять,
Кушать, пить и танцевать.
Я к невесте с женихом
Обращаюсь со стихом.
Нету денег — не беда,
Деньги — счастье не всегда,
И живет богач порой
Очень глупый и смешной.
Что положено — придет.
Пусть душа у вас поет.
И неважно, кто главней,
Кто спокойней — тот умней.
Так не ссорьтесь никогда,
Будьте вместе навсегда.*
Зал буквально разразился овациями. Если учесть, что наша бабушка начала
учить английский впервые в жизни в шестьдесят лет, то такие стихи — просто
подвиг!
Настала очередь Баси, мамы Гарика. Переплюнуть нашу гениальную
бабушку было нелегко, но Бася не растерялась. Она уверенно подошла к микрофону
и развернула свой листочек.
— Стихи! — громко объявила она. — Но по-русски! — Все замерли.
Прошу вниманья, господа!
Хоть не слагала никогда,
Но тут пришел черед и маме,
Заговорить для вас стихами!
Мой Гарик долго не женился,
Не понимаю, почему?
Но наконец судьба послала
Невесту славную ему!
Как рада я!
Не надо больше обеды мальчику варить
И в темноте нью-йоркской ночи
Шум Форда-Таруса ловить!
Сегодня день такой особый,
Такой торжественный для вас!
Так будьте счастливы вы оба!
Я говорю вам: «В добрый час!»
«Ура!», «Браво!» кричали из зала и хлопали изо всех сил. Мама открыто
Плакала, а Гарик блестел очками, но было видно, что он растроган и горд.
Микрофон взяла я. На мотив известной песенки я пела то, что заранее
сочинила мама:
Гарик на маме
Не сразу женился,
Лет пятьдесят он жену выбирал.
Ну, а когда он серьезно
влюбился,
Руку и сердце,
и книги отдал!
Перевод Людмилы Шаковой.

Айна Левина 47
«Рула^те-рула», — подхватили все гости, хлопая в ладоши.
Мы желаем счастья вам.
Счастья в этом мире большом!
— пели хором по-русски.
«We wish you a happy wedding
and a happy new life!»
— пели хором американцы.
Младший брат Гарика со своей музыкальной семьей подготовили целое шоу
с песнями и танцами на мотив известной «Hello, Dolly», сочинив свой
собственный текст про маму и Гарика.
Племянник Гарика пел на идиш знаменитые еврейские песни, я пела на
иврите «Хава-нагилу», гости танцевали, почти не садясь, один танец за другим.
Официанты таскали взад-вперед сумасшедшее количество еды. Мои друзья
добросовестно снимали весь этот пир на видеопленку.
Под утро все разошлись, и совершенно обалдевшие мама и Гарик уехали
домой.
Что и говорить, свадьба удалась!
МАМА
Что я запомнила со своей свадьбы? Если говорить о ходе событий, то —
ничего! Обрывки эмоций, ощущения, какие-то эпизоды короткими вспышками
в мозгу...
Праздничная теплая волна родных и друзей. Все меня тискали, обнимали,
целовали, одновременно в каждое ухо говорили что-то хорошее, цветы, цветы,
несмотря на то, что за окном конец декабря, снег, мороз, а в углу зала —
огромная нарядная елка, при виде которой ощущаешь себя маленькой девочкой
из той, прошлой жизни, и новогоднее ожидание чуда.
Говорят, под Новый год,
Что ни пожелается,
Все всегда произойдет!
Все всегда сбывается!
И у меня сбылось! Мое чудо — рядом со мной, держит меня под руку и со
своей замечательной мальчишеской улыбкой принимает поздравления.
Вдруг тишина... Мама ведет меня под хупу. Вдоль всей стены — длинный
ряд столов, и я иду гордая, что смогла, сумела найти себе того, о котором
мечтала, а все говорили, что это невозможно, что его нет на всей земле, что
это — моя выдумка! А он есть, я нашла его, и он теперь мой, навсегда мой!
Уже лотом^ глядя на фотографии, я увидела, что стояла под хупой,
судорожно сжимая под мышкой сумочку. Зачем мне была нужна сумка? Никто
не догадался забрать, а я ничего не соображала, вцепилась в эту дурацкую
сумку, даже не почувствовав!
Наверное, я делала под хупой все, что положено в таких случаях. В ушах
звучало: «Барух, ато, аденой!..» А я думала: это Бог нас соединяет! Он меня
услышал! Он мне послал это счастье! И лучше этого ничего нет!
Я видела только бледное сосредоточенное лицо Гарика. Хотелось знать, о
чем он думает...
...Опять радостные крики, поцелуи, объятия. И наконец-то мы сели. Я
смотрела вокруг — все мне улыбались, махали, кивали, подмигивали, а мне
хотелось обнять весь зал! *
— Вино не открыто! — вдруг услышала я нервный шепот Гарика. — Уже
первый тост, а вино еще не открыто!
Я очнулась и обвела глазами наш стол, за которым сидели только дочка,
наши мамы и братья с женами и детьми. Бутылки действительно стояли
нетронутыми.
—• Гарька, почему ты говоришь это мне? Родственникам своим скажи! —
отшутилась я, имея в виду всех, сидящих за столом, ведь родственники теперь
были общие.

48 Анна Левина
И тут случилось ужасное. Лицо Гарика перекосила злобная гримаса, и он
зашипел:
— Прошу моих родственников оставить в покое! Поняла? Никогда не смей
трогать моих родственников!
— С ума сошел? — стиснула ему руку я. — Мы на нашей свадьбе, а не на
чужой. Ты забыл?
Я вдруг жутко устала. Вокруг все орали. Оркестр гремел. Было жарко. Я
взяла сигарету и закурила. Представляю себе, как я выгляжу — невеста с
сигаретой в зубах! А, наплевать! Хочу и буду! — упрямо дымила я.
В это время объявили танец жениха и невесты. «You are my everything!» —
надрывался солист, а я с приклеенной улыбочкой механически передвигала
ногами, даже не пытаясь попасть в такт.
— Ну, ты и артистка! — съязвил Гарик, не шевеля губами, с таким же
искусственным выражением на лице.
— Я не артистка! Я выхожу замуж по любви! У меня сегодня свадьба! А
ты, Гарик, дурак! — еще шире улыбнулась я, а зал, наверное, думал, что мы
умираем от счастья!
Когда все захлопали, я поняла, что пытка танцем кончилась и можно
вернуться к столу.
Потом все опять закрутилось, кто-то выступал, дети пели по-английски, а
я не понимала ни одного слова. Мышцы лица болели от постоянной улыбки. Я
боялась, что если перестану улыбаться, то расплачусь. Поэтому отчаянно
улыбалась и, не переставая, курила.
Гарик выпил, раскраснелся, размяк, наверное, перестал злиться и, казалось,
вообще забыл о своей недавней выходке. Он жарко целовал меня, когда
кричали «горько», и, танцуя, любуясь уж не знаю собой или мной, шептал мне
нежно в ухо:
— Ты сегодня очень красивая! Я тебя люблю!
Я не соображала который час и поймала себя на том, что как заводная
повторяю:
— Большое вам всем спасибо! — а меня опять целуют и обнимают. Тут до
меня дошло, что уже утро и гости расходятся. Я была просто мертвая от
усталости. Больше не помню ничего...
Когда я пришла в себя и проснулась, был полдень, и надо было срочно
вставать. К двум часам должны были приехать родственники. Наши
родственники. И Гарика, и мои.
ДОЧКА
Никто не может устроить праздник лучше, чем мама. У нее всегда полная
голова идей, сюрпризов и забав. В душе она настоящий массовик-затейник. Но
не такой, как мы привыкли, например, потрепанная блондинка с вытравленной
завивкой и сиплым голосом, которая тащит всех в круг, или лысый засаленный
дядька, с красным носом, осанкой бывшего Дон Жуана, жалкими глазами и
затеями типа «бег в мешках» или «перетягивание каната».
Когда я была маленькой, мама каждый год устраивала мне елку, на которую
мечтали попасть все дети из класса. Гости приходили в карнавальных костюмах,
заранее готовили какой-нибудь номер: читали стихи, пели, танцевали.
Под елкой рядом с дедом Морозом обязательно сидела роскошная кукла.
В кармашке у нее лежала записочка. Та девочка, которая угадывала имя куклы,
написанное в записочке, получала куклу в подарок. Мальчики точно также
угадывали имя шофера потрясающей игрушечной машины, и счастливчик
забирал машину.
Мама приглашала на праздник фотографов, и они делали диковинные по
тем временам цветные снимки всех детей. Однажды один из приглашенных
фотографов в конце вечера сел и со слезами на глазах признался, что все свое
детство он мечтал пойти на такую елку, а попал на нее только теперь, когда
вырос.
Мамины друзья, муж и жена, окончившие консерваторию, приводили свою
дочку, мою подружку, к нам на елку, а сами по очереди сидели за пианино и
играли все песни, которые мы хотели петь!
В последний год перед отъездом в Америку мне было почти четырнадцать

Анна Левина 49
лет* Водить у елки хороводы, как раньше, казалось смешным. Но мама не
сдалась. Она предложила устроить у нас новогоднюю дискотеку. Каждая
группа ребят выбирала музыкальный ансамбль, например, «Битлз», «Кис» и
тому подобное, кому что нравится. Ребята копировали своих кумиров, а в это
время ставилась пластинка или пленка с настоящими исполнителями. Отпетые
двоечники и хулиганы умоляли меня пригласить их к нам. Целую неделю они в
поте лица, не разгибая спины, истово мастерили из картона и раскрашивали
подобия электрогитар, барабанов и органа. Все пришли загримированные — кто
под Челентано, кто под Кутуньо. Тогда итальянцы были последним писком моды.
Я распустила косы, а мой одноклассник, Мишка, нацепил маленькие
проволочные очки. Взяв за разные концы скакалку вместо двух микрофонов,
мы, пританцовывая, добросовестно открывали рот, а за нас пели Рамина и Аль
Бано Пауэр. Во время якобы пения Мишка все пытался покровительственно
положить руку мне на плечо. Но разница в росте у нас была такая же, как у
знаменитой пары. Мишка был на две головы короче меня, поэтому ему плохо
удавалось удержать мое плечо, рука все время соскальзывала.
Один «ансамбль» сменял другой. Все остальные ребята танцевали. Об этой
елке рассказывали по всей школе целый месяц. Моя классная
руководительница не могла поверить, что наши грозные хулиганы «культурно участвовали в
мероприятии»!
С тех пор одноклассники мою маму называли «фирменной», что означало —
высший класс!
И вот теперь, уже в Америке, после своей свадьбы, мама по нашей старой
семейной традиции решила устроить елку.
Конечно, здесь, на новой земле, мы — настоящие евреи и знаем, что ставить
елку не принято. Но нашу домашнюю складную елочку мы привезли из
Ленинграда, где, чтобы ее купить, отстояли на Невском в очереди два с
половиной часа на морозе. Тогда мы не имели никакого понятия, настоящие
мы евреи или нет, а просто благодаря постоянным тычкам и мордобоям знали,
что мы — евреи и нам нужна елка. И теперь, когда у нас на столе, домаг в
Нью-Йорке, стоит нарядная, блестящая, будто покрытая инеем, елочка — это
для нас не «дань чужеродной религии», а кусочек нашего Ленинграда,
привезенный с собой в Америку.
Первыми пришли наша бабушка и мамин брат с женой и детьми, мальчиком
и девочкой, которых мама тут же нарядила Снегурочкой и Новым годом, и они
с восторгом бросились к елке рассматривать игрушки на ветках, многие из
которых мы тоже привезли с собой, и они по возрасту либо мамины, либо мои
ровесники.
Мамин брат, высокий, смуглый и черноглазый, так был похож на грузина,
что с детства получил кличку «Гога», а о том, как его на самом деле зовут, все
давно забыли. Он женился, уже приехав в Америку. Его жена, Инна, прежде
нашу семью никогда не видела, поэтому, когда мы приехали, встретила нас
враждебно-настороженно, напуганная примерами вновь прибывших, сидящих
до бесконечности на пособии и годами сосущих своих американских
родственников. Несмотря на сложные поначалу отношения и взаимные обиды,
без которых ни один приезд родственников не обходится, мама не только не
затаила зла, но и оправдывала Инну как могла.
— Ее накрутили, настроили против нас! — убежденно говорила мама. —
Люди злые! Пугают разными небылицами, а потом смотрят, как другие дерутся,
и развлекаются! Если бы Инна знала нас раньше, она вела бы себя иначе, я
уверена! А гробить своего брата семейными склоками я не буду! Брат помогал
чем мог! И никогда не попросил ни одной копейки обратно! Запомни это, дочка!
Добро надо помнить всю жизнь!
Прошло время, и мама с Инной стали почти подружками. Почти — потому,
что живут они далеко друг от друга и общаться им некогда, но отношения у
нас у всех теплые, родственные, и мама этим очень дорожит и гордится!
Гога надел мамин красный домашний халат, красный колпак с белым
помпоном и приклеил ватные бороду и усы. Получился симпатичный
грузинский Дед Мороз!
В это время приехали веселой толпой Бася и брат Гарика Лева со своей
многочисленной семьей. Дети визжали у елки и предвкушали раздачу
подарков.

50 Анна Левина
Стол ломился от еды, привезенной со вчерашней свадьбы.
Хором попытались спеть «В лесу родилась елочка!». Лучше всех получилось
у меня, так как взрослые еще могли что-то подвыть по детской памяти, а наши
малыши, выросшие и даже родившиеся в Америке, только завороженно
смотрели нам в рот, не зная ни одного слова и плохо понимая, что такое
«плутишка зайка серенький» или «везет лошадка дровенки». Но по их лицам
было видно, что они в полном восторге.
Вышел Гога — Дед Мороз, с большим мешком, и басом объявил, что будет
раздавать подарки. Вынув первый же пакет, он прочитал имя, наклеенное
сверху, и своим голосом растерянно произнес:
— Ой, это мне! — чем вызвал первую волну всеобщего смеха.
Быстро вернувшись в дедоморозовский облик, Гога продолжал вытаскивать
подарки, его дочь — Снегурочка громко объявляла кому — что, а маленький
сынишка с красными большими цифрами нового наступающего года на груди,
переполненный серьезностью возложенной на него задачи, важно разносил
пакеты. От чрезмерного старания и маминого теплого халата Гога покрылся
испариной, полбороды и усов отклеились, и Гоге пришлось одной рукой их
держать где-то под носом, но он не растерялся и довел ритуал до конца,
сопровождая его шутками и анекдотами!
И взрослые, и дети самозабвенно разрывали блестящую красочную
обертку, нетерпеливо срывая бантики и открывая коробки, с интересом
добираясь до подарка. Разница в возрасте не имела значения. Всем было
одинаково любопытно — что внутри? То тут, то там слышались удивленные и
довольные ахи и охи!
Мама, улыбаясь, стояла у стены. Вся эта суматоха явно доставляла ей
удовольствие.
Я получила свитер, который давно хотела, и французскую косметику.
Гарику вручили итальянский тончайший шерстяной пуловер под пиджак.
Нашей бабушке подарили маленькие рюмочки, которых той недоставало в
хозяйстве, и она пару раз на это посетовала, Басе — большой кружевной
воротник ручной работы для ее нового платья.
Гоге достался очень красивый галстук, Инне и жене брата Гарика, Лене —
украшения, Леве — комплект батистовых носовых платков, детям — игрушки,
видеофильмы и прочее.
Все были довольны и счастливы. Гарик не отходил от мамы, почему-то
виновато на нее смотрел и каждые пять минут целовал ее и обнимал.
Мама зажгла свечи. Все сидели допоздна и вспоминали, как жили раньше,
до приезда в Америку.
На следующее утро мама и Гарик уехали на четыре дня в дом отдыха для
новобрачных, в горы.
МАМА
До Нового года оставалась неделя. На несколько дней мы с Гариком
поехали в свадебное путешествие.
Гостиница была заказана заранее в специальном месте, где отдыхали только
влюбленные. Об этом знали все, ехавшие в том направлении, благодаря
дорожным знакам в виде больших красных сердец. Такой же коревой сыпью
красные сердца обсыпали территорию нашего дома отдыха. Диваны, кресла,
клумбы, указатели, прогулочные дорожки, скамейки в парке и даже джакузи
в нашем номере — все было красно-сердечное.
Наша кровать, в виде исключения, оказалась круглой. Над ней — огромное,
тоже круглое зеркало. Любое движение в постели на потолке отражалось
жутко неприлично.* Может быть, кого-то именно это толкало на сексуальные
подвиги, а меня — отпугивало! На потолке я выглядела как героиня
порнографического фильма, поэтому в первый же день, как только я, лежа,
подняла глаза вверх, на меня напал приступ неудержимого дурацкого
смеха, и вся романтика улетучилась. У Гарика такой проблемы не было, Во-
первых, без очков он ничего не видел, а во-вторых, в основном, он был к
зеркалу спиной. Когда я вдруг вместо испанской страсти начала трястись от
хохота вместе с кроватью, он дико разозлился, а я ничего не могла с собой
поделать.

Анна Левина 51
Переведя дух, я посоветовала, давясь от смеха:
— Положи мне на лицо подушку, и если я останусь жива, то, возможно,
доставлю тебе удовольствие, — и при этом от хохота всхлипывала и икала.
В номере был камин, и мы перебрались на ковер перед ним, решив
воспользоваться примерами из всех виденных фильмов на подобную тему. Там
дело пошло на лад. А в дурацкой кровати мы спали и на зеркальный потолок
не обращали никакого внимания!
С погодой нам повезло. Было тепло, как будто мы приехали не в конец
декабря, а в самое начало октября. Сосновые деревья украшали пейзаж
зеленью. Пахло солнцем и лесом. Неведомые птички весело щебетали.
Впечатление, будто мы бродим по необитаемой чаще, нарушали аккуратно
проложенные асфальтовые тропинки. Голубые ямы пустых бассейнов
вызывали понежиться в шезлонге около воды.
В первый же день мы облазали окрестности и потом не знали, куда деться.
Гарик привез с собой целую сумку спиртного и целый день прикладывался то
к одной бутылке, то к другой, а в перерывах спал как убитый до вечера.
После ужина все шли в бар якобы танцевать. Оркестр действительно играл,
а танцевали только мы с Гариком. Народу было мало, и все какие-то вялые.
В столовой мы нарвались на местного фотографа. Вернее, он нарвался на
нас и буквально ослепил всевозможными альбомами и портретами. От скуки
мы согласились на все его предложения и весь следующий день
фотографировались в разных позах, под елками, на пенечках, в комнате и даже
сидя в облаке мыльной пены, в джакузи. На готовых фотографиях
изобретательный мастер засунул наши улыбающиеся физиономии в рюмки, в
немыслимые машины, в елочные шары, в старинные рамы и на обложку модного
журнала.
Вот так, шатаясь по уже надоевшей территории, не зная куда бы еще
податься, мы натолкнулись на маленький магазинчик, скромно стоявший в
стороне.
Магазинчик оказался не простой. Прозрачные ночные рубашки призывных
фасонов, с обилием таких колючих кружевных оборочек, что выдержать их
на теле можно было не больше минуты. Видимо, предполагалось, что через
минуту они должны быть сорваны в порыве бурной страсти. Невообразимые
мужские трусы светились в темноте разными словами, которые в переводе на
русский язык обычно пишут на заборах. Презервативы всех размеров и
конфигураций предлагали всевозможное фруктовое послевкусие. Самые
сокровенные части тела прыгали, дрыгались и пищали. Надувные мужские и
женские головы плотоядно открывали рты.
Пока я, остолбенев, пялилась на эти откровения, Гарик куда-то пропал. С
трудом я нашла его в самом конце магазина, у полок с целлофановыми
коробками. Это были секс-вибраторы разных размеров, розовые, черные, желтые,
гладкие с пупырышками, изогнутые, твердые пластмассовые, мягкие резиновые,
черт знает какие. Гарик перебирал инструменты любви, сосредоточенно
разглядывая то, что на мой взгляд не представляло никакого интереса.
— Сравниваешь со своим? — подколола я его и тут же успокоила. — Не
волнуйся, ты — лучше всех!
Гарик машинально улыбнулся, не отрывая взгляда от коробок.
— Пошли, — потянула я его за рукав, — нам это не нужно!
— Погоди, — возразил он, — давай купим!
— Для кого? — засмеялась я.
— Для нас!
— Мне лично это ни к чему, у меня есть ты! Может быть, тебе это нужно?
Зачем?
Гарик, не отвечая, пожал плечами, но с места не сдвинулся.
— Слушай, — решила я отвлечь его от дурацкой затеи, — Марат с Иринкой
нас ждут в Новый год. Давай купим для них что-нибудь хулиганское, вот
смеху-то будет!
— Я хочу купить это. — Гарик указал на коробку с пластмассовым розовым
вибратором, похожим на указательный палец. — Вот, смотри, здесь и книжка
есть, как пользоваться!
В книге, которую открыл Гарик, мужчины и женщины принимали позы,
доступные лишь мастерам спорта по гимнастике!

52 Анна Левина
— Гарька, нам это пособие для импотентов ни к чему! Хватит дурачиться,
пошли.
Вместо ответа Гарик углубился в книгу, предлагавшую пользоваться
вибратором исключительно мужчинам, причем физиономии парней на
картинках не выражали ничего, кроме тупой отрешенности.
— Делай что хочешь! — уже с раздражением фыркнула я. — Тебе,
по-моему, все равно, какую книгу купить, лишь бы это была книга!
Я пошла покупать подарки Марату и Ирине, а Гарик остался около
вибраторов. На улицу я вышла первая. Гарик появился через несколько минут
с пакетом в руках, глаза его довольно блестели, он дурашливо ухмылялся.
— Купил? — со вздохом спросила я.
— Купил! — ликуя, ответил он.
— Пить надо меньше! — Я смотрела на Гарика как на дурачка. — Зачем
тебе это?
— Надо! — с вызовом ответил Гарик.
— Ну, играйся! — махнула рукой я. Мы пошли обедать, потом Гарик, как
всегда, устроил себе тихий час, а я смотрела телевизор.
Проснувшись, Гарик первым делом схватился за покупку. Сорвал обертку,
включил... Игрушка не работала!
— Черт! — выругался Гарик. — Сколько времени?
— Магазин уже закрыт! Проспал! Поменять не удастся! — съехидничала я.
— Починим!
Гарик уселся на диван. Весь вечер он тщетно собирал и разбирал
механический атрибут любви. Вибратор не ожил.
— Завтра сдам его обратно в магазин! — злобно ворчал Гарик, но
успокоиться не мог и все пытался что-то наладить.
— Ну, хватит, Самоделкин! Пошли погуляем лучше! Брось ты эту ерунду! —
обняла я мужа. Мы вышли на улицу. Над головой висели огромные сине-желтые
звезды. Где-то слышалась музыка. Мы молча ходили вокруг корпусов. Все мои
попытки расшевелить Гарика повисли в холодном ночном воздухе.
Вернувшись, Гарик с ходу выпил пару рюмок коньяка и лег спать.
У меня на душе было какое-то смутное беспокойство.
Что-то дочка не звонит! — с тревогой подумала я и пошла к телефону, —
Наверное, и дома-то ее нет, гуляет где-нибудь!
Трубку сняли после первого же гудка. Если двадцатилетняя дочь дома в
субботу вечером — значит, что-то случилось!
— Мама, я заболела, у меня высокая температура, и горло болит! —
просипела моя несчастная девочка.
— Я так и знала! — вырвалась у меня фраза, которую я ненавижу, когда
ее говорит мне моя мама. — Прими что-нибудь, пей побольше, я завтра приеду!
— Мамочка, приезжай, мне очень плохо! — сипела дочка, а я уже глотала
слезы и считала минуты до утра.
Чуть свет мы уехали. Самое скучное в мире свадебное путешествие, к
счастью, закончилось! Напоминанием о нем остались сусальный
фотоальбомчик и пособие с похабными картинками, как пользоваться тем самым
поломанным вибратором, который Гарик так и не смог починить.
ДОЧКА
...Жарко. Очень жарко. Я куда-то плыву. Хочется спать, но острая боль при
каждом глотке будит и раздирает горло... Все тело ломит... Кожу жжет...
Какая-то мысль все время вертится в голове, но я ее все время забываю... Ах,
да, завтра Новый год... Уже ясно, идти я не смогу никуда... Шевелиться не
хочется... Не пойду — и не надо. Буду одна. В Новый год — одна?.. Спать
хочется... Голова тяжелая... На губах что-то мокрое. Лизнула. Соленое.
Кажется, я плачу... Почему я плачу? Ах, да, завтра Новый год... Какая разница, когда
так хочется спать... Дышать нечем... Нос, как ватой забили... Слюней нет совсем,
зачем я глотаю, когда это так больно?.. Опять уплываю... Уплываю... На щеке
что-то приятное. Кто-то гладит меня по лбу... Рука такая мягкая, прохладная,
еще, пожалуйста, еще!.. С трудом открьюаю глаза. Мама приехала!

Анна Левина 53
МАМА
Новый год наступал на пятки, а дел было выше головы.
Заболевшая дочка лежала пластом. То, что в народе называют «бабушкины
средства», в нашей семье, где бабушка была детским врачом, называют
лекарствами. Натирания, припарки и вздохи над горячей картошкой — это то,
чем, на языке нашей медицинской бабушки, лечится «население». Теперь все
подряд пошло в ход! Глаза у дочки открылись, но температура еще держалась.
Марат и Инна пригласили нас не просто в гости, а на костюмированный
бал, и надо было сообразить, как одеться.
Все, что нам подарили на свадьбу, лежало неразобранной кучей и тоже
требовало времени и внимания.
Держать дома большие суммы денег не хотелось, поэтому первым делом
мы с Гариком сели за подсчеты.
К счастью, подарков было достаточно, чтобы немедленно позвонить Лишан-
ским, но Гарик меня остановил.
— Не торопись! Послушай! Через две недели мне надо заплатить огромную
сумму за таксы. Позволь, я положу деньги в свой банк, перекручусь, а потом
сразу же начну выплачивать то, что мы одолжили.
— А деньги за медицинскую страховку ты получил? — вспомнила я про
свое кольцо.
— Получил, но они мне сейчас тоже нужны. Я все отдам потом! Ты что,
мне не веришь?
— Я-то верю, но ребятам мы обещали заплатить сразу после свадьбы! —
возразила я.
— Позвони и спроси, может быть, можно повременить?
Я, волнуясь, набрала номер Лишанских. Ответил Боря и разразился
восторгами по поводу нашей свадьбы и поздравлениями с наступающим Новым
годом. Я ждала первой же паузы, чтобы осторожно спросить о нашем долге.
Мои страхи оказались напрасными. Боря сразу дал нам отсрочку, успокоив,
что время терпит. Я обещала после середины января начать выплачивать
задолженность.
Гарик страшно обрадовался, сгреб все деньги и чеки и спрятал их во
внутренний карман пиджака.
— Завтра же рано утром поеду в банк! — потирая руки, объявил он.
— Но завтра рабочий день. Новый год и вообще это — в другую сторону
от твоей работы, — удивилась я такой спешке.
— Ничего! Я все успею! — бодро заверил меня Гарик. — Да, кстати,
звонила моя Нина. Она подарила нам на свадьбу какой-то сногсшибательный
сервиз, который купила в Блюмингдейле. Она сказала, что если тебе не
понравится, то она не обидится, если ты его сдашь в магазин. Блюмингдейл —
это фирма, там все берут обратно! Имей в виду, сервиз стоит около трехсот
долларов!
Я согласно кивнула и пошла посмотреть на сервиз, который, по словам
Нины, сшибает с ног. Открыв коробку, я застыла, вопросительно глядя на
Гарика. На посуде был приклеен ярлык третьесортного магазина, где все
продают с большой скидкой, и стояла цена. Двадцать девять, девяносто девять.
Увидев мое лицо, Гарик подошел ближе, сразу же понял что к чему и злобно
схватился за сигарету.
— Мне наплевать, Гарик, что сколько стоит и как семья из пяти человек
приходит в ресторан за тридцатку! Но зачем посылать меня на позор в
Блюмингдейл, я, Гарик, не понимаю! Можешь ты мне это объяснить? —
Первый раз за время нашей семейной жизни я заорала во все горло. И тут же
осеклась. А Гарик-то в чем виноват? Зачем я ору на него?
— Прости меня, Гарька! — уже спокойно сказала я и обняла его за шею. —
Я не должна была срываться на тебе! Но уж очень обидно! Что я сделала Нине
плохого? Почему такое отношение?
— Потому что она — сука! — вздохнул Гарик. — Я тебе это сто раз
говорил. Забудь ты этот проклятый сервиз, черт с ним!
— Конечно, забуду! Тем более, он такой страшный, топорный, тяжелый!
Не о чем говорить! Забыли! — И я пошла лечить дочку, которая жалкая,
несчастная и больная свернулась у телевизора в температурной полудреме.

54 Анна Левина
На следующий день ни свет ни заря Гарик уехал в банк, а я побежала на
работу. Мы встретились вечером. До отхода в гости оставались считанные часы,
а карнавальных костюмов у нас еще не было. Пока мы ехали в магазин, где
можно было взять напрокат какие-нибудь наряды, я вслух придумывала нам
роли, но Гарик все отвергал, ссылаясь на мое легкомыслие.
— Но ведь должно быть весело! — настаивала я.
— Я не могу быть смешным! — упорствовал Гарик.
— Ну, давай, как два идиота, приедем в таксидо!1 — язвила я.
— Лучше в таксидо, чем быть посмешищем! — упрямо твердил Гарик.
В магазине нас отвели в заднюю комнату, где висели всевозможные
карнавальные костюмы. Я безнадежно перебирала тряпки, стараясь найти
что-то маскарадное и несмешное. И вдруг меня осенило! Красный плащ
Дракулы. Маленькая красная шапочка, типа еврейской кипы, с пропеллером
на макушке, который я моментально сорвала. Широкий красный кушак. Я тут
же примерила все на Гарике. Передо мной стоял вылитый кардинал Ришелье.
Очки и скептическое выражение лица были как никогда к месту.
Гарик посмотрел в зеркало и одобрительно кивнул. Я повеселела и быстро
выбрала себе бальное платье, длинные белые перчатки и маленькую корону.
Если нельзя быть смешными, будем величественными, что смешно уже само
по себе, — решила я.
Мы собрали свои костюмы, расплатились и заторопились домой.
Дочка с завистью наблюдала из постели за нашими сборами. Жалко ее было
безумно! Если бы не Гарик, я бы ни за что никуда не пошла! Но об этом я даже
боялась заикнуться. Кроме того, я столько лет одиночества в Новый год
страдала от своей неприкаянности, что упустить шанс пойти со своим мужем,
которым я так гордилась, в такую интересную компанию, да еще и на карнавал,
мне самой ужасно хотелось, и потому я чувствовала себя виноватой! К дочке
собирались прийти друзья, с едой из ресторана, со всякими украшениями, она
одна не будет! Я утешала себя сама, но чувство вины сидело внутри и не
проходило! Мы раньше никогда не расставались, и привыкнуть к новому образу
жизни было нелегко.
Прощаясь, дочка всхлипнула мне в плечо.
— Только не плакать! — скомандовала я. Когда-то, в таком же возрасте,
как моя дочь сейчас, я закатила в Новый год истерику за то, что меня не пустили
в компанию, которая не нравилась моим родителям. Я прорыдала всю ночь, и
в этот страшный год мы похоронили полсемьи — бабушку, дедушку и папу. С
тех пор я панически боюсь слез в новогоднюю ночь, и моя дочь об этом отлично
знает!
— Не плакать! — твердо повторила я, поздравила дочку с Новым годом и
решительно закрыла за собой дверь, плача внутри такими же слезами, как и она.
Около дома Марата машин было видимо-невидимо. Мы с трудом нашли
стоянку.
Марат, в женском платье, в белокуром парике с кудряшками, стоя с трудом
на высоких каблуках, встречал гостей у двери, кокетливо хихикая и строя
накрашенные глазки. Это было так смешно, что я сразу забыла свои огорчения.
Увидев Гарика в роли кардинала, Марат оглушительно захохотал.
— Мадам, вы смеетесь мужским басом! — напомнила я ему. — Не
выходите из образа!
На шум прибежала Иринка, одетая медсестрой. Вся прелесть ее костюма
была в коротенькой юбочке и огромной накладной, но чрезвычайно аппетитной
попке, которую Иринка, красуясь, гордо оттопыривала.
Мы вошли в комнату. Навстречу нам поднялись разнаряженные гости в
красочных костюмах. Сам Чарли Чаплин стоял, окруженный толпой клоунов
и чертовок, и гордо помахивал тросточкой. Увидев Гарика, кто-то взвизгнул:
— Глядите, Его Преосвященство Ришелье! — и толпа заржала.
Чем серьезнее старался держаться Гарик, тем громче хохотали гости,
думая, что он талантливо исполняет свою роль! А я смеялась потому, что одна
знала правду, что хмурится Гарик не по сценарию, а из-за своей гордой натуры.
1 Пиджак для вечеринки; смокинг (амер.).

Анна Левина 55
Перед тем как сесть за стол, я побежала позвонить домой, узнать, все ли
в порядке. Ребята пришли. Стол накрыли. Комнату украсили. Дочка рыдала
навзрыд в телефонную трубку.
— Что ты плачешь? Не плачь, пожалей меня! — умоляла я. — Ты же
знаешь, как я боюсь этих слез! Пожалуйста, доченька, не плачь!
— Не могу! — горько всхлипывала она. — Я не могу остановиться!
— Прими валерьянки! Умойся холодной водой! Ну, перестань, я умоляю
тебя!
Я положила трубку и удрученно сидела у телефона. Идти в шум, к гостям,
не было никаких сил.
— Ты чего тут? — просунул голову в дверь Марат. — Давай — к столу!
Начинаем!
Я вернулась в гостиную. Все уже сидели за длинным столом, вплотную
уставленным изысканными закусками. Я заняла свое место рядом с Гариком.
С другой стороны от него посадили очаровательную блондиночку,
карнавальный костюм которой состоял из кружевного нижнего белья, похожего на то,
что мы видели в интересном магазинчике во время нашего свадебного
путешествия. Ее такой же, как она, полуголый муж сидел рядом с ней по другую руку.
Он работал у Марата помощником. Соседство с Гариком блондинке явно
пришлось по вкусу, и она предлагала ему положить что-нибудь на тарелку, но
Г^ ее не слышал. В этот момент он наполнял тарелку мне.
— Спасибо, дорогой! — проворковала я. — Теперь моя очередь за тобой
поухаживать! — Я по-хозяйски взялась за тарелку Гарика, бросив победный
взгляд на его соседку. Та подчеркнуто-заботливо предлагала закуски своему
мужу. Так-то оно лучше! — назидательно подумала я, а Гарик всей этой возни
даже не заметил.
— С Новым годом! С Новым годом! — закричали все.
Гарик обнял меня и прошептал:
— С Новым годом, дорогая! — И я просто сомлела от счастья! Эх, если бы
еще дочка была здорова и не плакала!
Чарли Чаплин раздал листочки, и на мотив известной песенки из старого
любимого фильма мы все запели хором:
ОЙ-ВЕЙ1
(Еврейская новогодняя)
Мы проводим старый год сейчас, ой-вей!
Унесет пускай с собой он поскорей
Все болячки, неудачи, все долги к чертям собачьим.
Чтобы жить нам стало веселей.
Старый год, алтер ер ,
За тебя мы пьем с охотой. «
Что не хуже прошел, чем а зо хен вей прошел ты.
Если валят года, как евреи в синагогу,
Значит, будет иногда толк от них, и слава Богу!
Новый год, Новый год, принеси ависел мазел .
Новый год, не будь шлимазел .
На часах уже, наверное, ой-вей!
Новый год стоит у окон и дверей.
Если к нам найдет дорогу, дружно скажем: Слава Богу!
Что опять за стол собрал друзей.
Новый год, Новый год,
Принеси ависел мазел.
Новый год, Новый год,
Новый год, не будь шлимазел.
Если валят года, как евреи в синагогу,
Значит, будет иногда толк от них, и слава Богу!
Новый год, Новый год, ты пришел и, значит, — здрасьте!
С Новым годом, с новым счастьем!
1 О, горе (евр.).
^ Старый год (евр.).
^ Вздохи и горе [евр.).
^ Немного счастья {евр.).
** Неудачник (евр.).
Автор «Еврейской новогодней» Иосиф Вайнштейн.

56 Анна Левина
Марат принес огромный мешок и начал раздавать подарки. Если раньше я
сомневалась, не будет ли наш сюрприз, подготовленный мной еще во время
свадебного путешествия, слишком фривольным, то теперь поняла, что со
своими подарками попала, как говорится, в яблочко.
С разными шутками и прибаутками Марат раздавал гостям сувениры из
такого же, как и наш, магазинчика для влюбленных. Все подарки были в виде
главного отличия мужчины от женщины.
— А почему он у меня синий? — возмутилась одна из гостей.
— Прижали дверью! — вполголоса откомментировала я, но все услышали
и рассмеялись.
— А у меня — красный! — воскликнула другая гостья.
— Ошпарили! — тут же среагировала я.
Весь стол включился в этот забавный блиц-турнир.
— Зеленый! — кричали мне с одного конца стола.
— Недозрел! — парировала я.
— Черный! — бросали с другого конца.
— Обуглился!
Последним козырем кто-то крикнул:
— Коричневый!
— Усох! — с торжеством выпалила я. За столом от хохота уже ничего не
было слышно.
— А тебе что? — пытался перекричать всех Марат, показывая издали
белую пластмассовую коробочку той же самой формы, что и у других.
— То, чем в зубах хорошо ковырять! — крикнула я, имея в виду, что внутри
коробочки лежали зубочистки. Мой ответ был понят буквально, и гости уже
валялись друг на друге от истерического смеха, переходящего в икоту. Наконец
мешок опустел, и все более или менее угомонились.
— А где твой подарок? — спросила я у Марата.
— Мне не хватило! — жалобно скривился он.
— Хватило! — гордо сказала я и встала.
Не истолкуй наш юмор грубо,
Подарок наш не в виде зуба!
Стол украшает мостик съемный,
Висят, как зуб, часы в приемной.
И щетка зуб тот чистит чисто!
Все ясно — ты пришел к дантисту!
Краса мужчин совсем не зубы,
И вовсе не усы, не губы!
Не попадай сомнениям в плен!
Подарок наш не зуб, а член!
В руке у меня покачивался золотой брелок в виде главного мужского
достоинства. Новый взрыв хохота потряс гостиную. Гарик смотрел на гостей
с гордостью, а на меня с восхищением и изумлением. Такой прыти он от меня
не ожидал.
— А теперь подарок очаровательной хозяйке дома! — продолжала я. — В
сочетании с наиболее призывной частью ее костюма она получает... — и я
протянула Иринке рулон туалетной бумаги, разрисованный красными
сердечками.
— Ирка! — орали гости. — При твоих габаритах такой рулон тебе на один
раз!
Под шумок я выскользнула из комнаты к телефону. У нас дома слышался
шум гостей, музыка, а дочка от слез еле говорила:
— Мама, что делать? Я не хочу больше и все равно плачу и плачу! Я не
знаю, почему, я просто не могу остановиться!
— Ты меня убиваешь! Беду хочешь наплакать! Прекрати сейчас же,
истеричка! — уже кричала я. — Возьми себя в руки! Эгоистка! Я больше
звонить не буду!
Я шмякнула в сердцах трубкой. Черт знает что! Какое-то наказание! Я
сердито развернулась и пошла к гостям.
— Ну, что дома? — встревоженно спросил Гарик.
— Рыдает! — зло ответила я. — Слушай, ты не хочешь переодеться?
Надоел этот маскарад!

Анна Левина 57
Гарик кивнул, и мы поднялись на второй этаж, в спальню. Я сменила
королевский наряд на черное гипюровое платье с пышной юбкой и спустилась
вниз. Все перешли в подвал, оборудованный как танцевальный зал, с баром и
зеркалами. Пока мы переодевались, гостей прибавилось, подъехали еще
несколько пар друзей Марата и Ирины. Одна из них, моя дальняя знакомая,
которая знала, что я вышла замуж, и хотела посмотреть, за кого, подошла ко
мне и спросила:
— Это твой муж?
Она указала на маленького невзрачного гостя с оттопыренными ушами,
подпиравшего стенку с видом: «Ой, когда я всем мешаю!»
В это время в зал вошел Гарик. Стройный, высокий, в красивом сером
костюме, он жадно искал меня глазами и, найдя, радостно улыбнулся и через
весь зал протянул мне обе руки, приглашая танцевать. Мы закружились в
вальсе, и через плечо передо мной мелькало лицо моей знакомой с
отвалившейся от восхищения челюстью.
Когда мы вернулись домой, дочка уже спала, уткнувшись зареванной
мордочкой в ладошку. Кругом летали воздушные шары, висели гирлянды и
флажки. На столе лежала записка: «Мамочка и Гарик! С Новым годом!
Простите меня, я — плохая! Мамуленька, я тебя люблю! Твоя мышка».
С малых лет я звала дочку мышкой, и она решила на этом сыграть. Но я и
так не сердилась.
Лежа в постели, я обняла Гарика и шепнула ему в ухо, целуя при этом в
щеку.
— Ну, как тебе понравилась Мишина жена?
— А кто это Миша? — сонно спросил Гарик.
— Это помощник Марата, не прикидывайся, у него очень симпатичная
жена!
— Я ее видел? — спросил Гарик.
— Ты что? За столом — это была твоя соседка слева!
— А разве я сидел с женщиной? — искренне удивился Гарик, и я поняла,
что могу спать спокойно.
— Гарька, на кого из женщин ты сегодня обратил внимание?
— На тебя, дорогая! — как само собой разумеющееся ответил Гарик.
— А кроме меня, ты кого-то видел?
— Кого я должен был видеть?
— Ну, хотя бы Иринку! Ведь она такая красивая, как царевна!
— Мертвая царевна! — мрачно добавил Гарик. — И семи богатырей не
хватит, чтобы ее расшевелить! Но вот попка у нее была сегодня — блеск! Тебе
бы такую!
— Гарька! Она же ватная!
— А хорошо бы настоящую!
— Вот, это все, что тебе надо! Толстую задницу! — якобы сердилась я, а
сама счастливо вздохнула и, засыпая, подумала: все-таки Гарик у меня золотой!
ДОЧКА
Утром я проснулась и сразу почувствовала, что выздоравливаю.
Температуры не было. Голова немного кружилась от слабости, но хотелось встать
и двигаться.
Мама с Гариком еще спали. Я села к телевизору. Смотрела, как на экране
двигаются фигуры, а думала о своем.
Было стыдно, что я так вела себя предыдущей ночью. Отчего я плакала? Не
знаю. Я не завидовала маме. Я не переживала, что не смогла никуда пойти.
Мне было просто тошно. Невыносимо тошно. Я вступала в новый год, чувствуя
себя совершенно несчастной. Необъяснимая тревога давила меня. Друзья
накрыли шикарный стол. Мама оставила нам мою любимую утку с яблоками,
которую она готовила ночью, так как днем была закручена домашними
заботами. Казалось бы, все хорошо! А мне было плохо! Я не знала, что нас ждет в
этом году. Чувство вины, какая-то безысходность не дали мне расслабиться и
страшным кулаком сжимали все внутри. Поэтому я плакала. Но как объяснить
это маме? Я мечтала, чтобы она побыстрее проснулась, я ее обниму, и все будет
забыто!

58 Анна Левина
Гарик встал первым и ушел в ванную. Я виновато заглянула в спальню и,
увидев добрую, зовущую мамину улыбку и протянутые ко мне руки, нырнула
к ней под одеяло, как в детстве.
— Тебе лучше? — целуя, спросила мама.
— Угу, — мурлыкнула я, зарывшись во что-то мягкое, родное, и замерла.
В комнату вернулся умытый, побритый и, как всегда, благоухающий Гарик.
— Есть предложение! — подмигнув, улыбнулась мама. — Сегодня
праздник. Поехали куда-нибудь обедать вместе, а?
Меня закутали, как куклу, посадили в машину, и мы отправились, конечно,
на Брайтон!
В ресторане мы заказали всякие грузинские вкусности, наш любимый
шашлык на косточках и сидели, никуда не торопясь, рассказывая друг другу
всякие смешные истории. Мама в лицах изображала карнавал у Марата, а Гарик
поддакивал и добавлял подробности!
Вечером мы смотрели наш свадебный фильм, удивляясь тому, что
проглядели в суматохе свадьбы, еще раз переживая все выступления и тосты!
Решено было сделать копии с пленки и разослать их всем родственникам»
которые не смогли приехать.
Мы сидели рядышком, болтали, смеялись, и я чувствовала, что мы — это
одна семья, а это было такое счастье!
МАМА
Отшумели праздники. Повседневность заполнила время с утра до вечера,
с вечера до утра. Но для меня это не были серые будни. Почти каждый день —
цветы, которые приносил Гарик. По пятницам он встречал меня у моей работы,
в Манхеттене, каждый раз это было как праздник. Регулярные походы в кино,
с попкорном и кока-колой, и даже совместные уютные вечера у телевизора,
рядышком на диване — все это необычайно украшало жизнь и наполняло
завтрашний день счастливым ожиданием.
Вся домашняя работа потеряла свою рутинность, я делала ее с
удовольствием, мне было для кого стараться.
Однажды вечером, после работы, за обедом, я заметила, что Гарик думает
о чем-то своем и слегка нервничает.
— Ты хочешь мне что-то сказать? — сделала я шаг навстречу.
— Хочу.
Гарик уставился в стену. Я люблю, разговаривая, смотреть в глаза, особенно
если хочу сказать что-то важное. Эта манера смотреть мимо собеседника
мешает мне, вселяя чувство беспокойства и недосказанности.
— Понимаешь, — Гарик на секунду покосился в мою сторону и опять
уставился в стену, — мы должны знать, на каком мы свете. Я имею в виду наш
бюджет. Сколько нам надо в месяц? Куда что уходит? Без этого невозможно
ни отложить что-то, ни вообще правильно вести расходы!
Не доверяет! — усмехнулась я про себя. Боится, что я его обманываю, по
печальному опыту своих разведенных друзей!
— Ты хочешь знать наши расходы в общих чертах или тебе важно, куда
уходит каждая копейка? — поинтересовалась я.
— Чем подробнее, тем лучше!
— Хорошо. Я заведу книгу расходов, и ты в любой момент сможешь
посмотреть, на каком ты свете.
— Пожалуйста, с чеками.
— Что-что? С какими чеками?
— С чеками из магазинов. Так легче ничего не пропустить.
Я взбесилась, но виду не подала. Когда я выходила замуж за старого
холостяка, то знала, на что иду. Теперь надо терпеть. Все жены терпят. Я
докажу ему, что он зря боится. Когда он увидит мою честность и порядочность,
ему станет стыдно, и он сам, да, именно сам, отменит эту денежную инквизицию.
Я докажу, докажу! — стучало у меня в сердце и стояло комом в горле.
Чтобы не расплакаться, я включила телевизор и постаралась вникнуть в то, что
происходило на экране.
На следующий день я купила бухгалтерскую книгу. На первой странице я
прикрепила копию своего двухнедельного чека.

Анна Левина 59
С этого дня, что бы я ни купила, будь то буханка за 98 центов или кусок
колбасы за 3 доллара, я просила дать мне чек. Продавцы на моей улице,
знавшие меня не один год, удивленно глядя, протягивали мне бумажные клочки,
которые раньше бросали в урну для мусора. Потом все привыкли и, когда я
впопыхах забывала и бежала к выходу, кричали мне вслед: «Постойте, возьмите
чек!»
Доказательства своей честности я аккуратно прикрепляла к каждой
странице, которой хватало ровно на неделю, и внизу листа подводила полный
итог семидневных расходов.
Книга учета лежала на полке, на виду. При мне Гарик никогда ее не
проверял, но у него было достаточно времени сделать это в мое отсутствие, по
средам, когда он был выходной, а я работала, или утром, когда я уходила в
семь утра, а он гораздо позднее.
Со временем чувство обиды притупилось. Записывать, куда я что потратила,
и прикалывать чеки вошло у меня в привычку. Хотя Гарик, вопреки моим
ожиданиям, никогда не упоминал о нашем долге, я выкроила из бюджета
первые пять сотен и послала их Лишанским, дав себе слово с этого дня делать
это регулярно и ежемесячно.
Я гордо не обращала внимания на неодобрительные взгляды дочки, когда
занималась своей бухгалтерией, на удивленное лицо мамы, когда она в
очередной раз приезжала в гости и видела книгу учета, лежавшую на виду. Я
истово ждала, когда Гарику станет стыдно и он сам прекратит этот иудушко-
головлевский йочин.
Январь был на удивление теплым. Порой дни стояли солнечные и ясные,
манили выйти на улицу и гулять, как весной, в марте или апреле. Гарик, так же
как я, любил пешие прогулки, и мы часто мерили шагами окрестности вокруг
дома, лениво болтая о чем-нибудь или молча, держась за руки.
Во время одной из прогулок я встретила старого знакомого, который
приветливо поздоровался, с любопытством бросив взгляд на моего мужа.
— Кто это? — спросил Гарик.
— Леня, несчастный человек! Сам усложнил свою жизнь и теперь это
расхлебывает. Он приехал со своей женой два года назад.
— А ты его откуда знаешь?
— Нас познакомила моя подружка по принципу «встречают по одежке, а
провожают, если близко живешь». Он наш сосед. Когда он только приехал,
конечно, было нелегко, как всем, впрочем. Но жена Лена привыкла жить в
Москве на широкую ногу и поначалу очень страдала от невозможности сразу
купить все, что видела на манекенах и витринах. Потом вдруг успокоилась, и
у нее начала появляться дорогая хорошая одежда, якобы купленная ца
распродаже. Сначала Леня ничего не подозревал, но когда жена стала
уклоняться от интима, ссылаясь на усталость, он не выдержал. К тому же он —
рукодельник, смастерил подслушку к телефону и через какое-то время решил
проверить, что записалось. Как он сам мне рассказывал, когда он включил
магнитофон и стал слушать, то сел на пол, закрыл голову руками и заплакал.
Его жена разговаривала с подругой. Во-первых, с изумлением рассказывал
Леня, такого отборного мата он уже давно не слышал. Во-вторых, жена
говорила про какого-то супермужика Мишку, от которого была, оказывается,
беременна и с удовольствием бы, по ее словам, родила, не то что от этого
идиота, имея в виду мужа Леню. Потом обсуждались шикарные Мишкины
подарки, и Леня понял, откуда у жены дорогие тряпки, якобы купленные по
случаю.
Конечно, был скандал на грани развода. Ленька ушел из дома, снял себе
другую квартиру. В этот момент мы и познакомились. Потом все как-то
образовалось. Ленина жена сделала аборт, попросила у Леньки прощения. Не
развелись. Живут вместе. А как? Не знаю. Думаю, не очень-то счастливо. Эта
же надо догадаться, поставить подслушку на жену! Как бы там ни было, такие
вещи в семье не делают! Недаром он потом на полу и плакал!
— Ты что, его жену оправдываешь? — подозрительно посмотрел на меня
Гарик.
— Нет! Его жену я не оправдываю! Но есть границы дозволенного!
Подслушка — это удар ниже пояса!
— А как бы тогда он узнал?

60 Анна Левина
Не знаю, Гарик! Но не через подслушку! Это же непорядочно, как ты
не понимаешь!
— А мужу изменять порядочно?
— А если тебя пьяный на улице обругает, ты его обратно выругаешь?
— Ну а как же все-таки узнать?
— Не знаю! Тысячи людей узнают как-то без подслушек! Подслушка —
это низость!
Гарик пожал плечами. Мы шли молча, каждый при своем мнении.
— Пойдем на скамеечку! — нарушил молчание Гарик.
Мы сели. Гарик меня обнял за плечи. Я прислонилась к нему и тихо млела,
выставив нос на зимнее, но ласковое солнышко.
ДОЧКА
Январь начался с неприятостей. Моя фирма разорилась, и я потеряла работу.
Найти что-то приемлемое на полдня в середине учебного года было не так-то
легко. Куда бы я ни совалась, получала отказ. Настроение было ужасное!
Сидеть после учебы дома было невыносимо. Все меня раздражало!
Правда, Гарик ко мне не совался. Я к нему тоже. Зато за моим другом,
когда он заходил в дом, Гарик ходил хвостом и лез со своими занудливыми
разговорами так, что не отвязаться. Мой друг, между прочим, не к Гарику
приходил, а ко мне!
Мамина семейная жизнь принимала какой-то странный оборот! Появилась
дурацкая книга расходов, которую вела мама в угоду Гарику. Когда она сидела
над ней вечерами, шевеля губами, мучительно морща лоб, вспоминала, куда что
потратила, и разбирала идиотские клочки чеков, мне хотелось кинуться,
вырвать эту сволочную книгу из ее рук и топтать ее ногами! Вот тебе и семейная
жизнь! Нет! Так — я замуж не хочу! Какое-то рабство! Гарик наш — полный
дебил! Мама прямо из кожи лезет, чтобы ему угодить! Обедики, завтрачки, новые
рубашечки, свитерочки! А он бродит по дому с отсутствующим видом. Эти его
уходы в себя просто доводят меня до бешенства! Все, что от него можно
дождаться, это кислая притворная улыбочка! Как мама это терпит, я поражаюсь!
А тут я случайно узнала, что за обручальное кольцо, которым все так
любовались, оказывается, мама заплатила сама! А мы-то все умирали от
восхищения, какой Гарик щедрый!
Он хорошо устроился, наш Гарик! Из своей помойки, в которой жил
раньше, перебрался в наши хоромы, на полное обслуживание днем и ночью, и
еще мама бегает вокруг на цыпочках и заглядывает ему в очки!
Зато цветы в дом он таскает каждый день! А маме больше ничего не надо!
Но как совместить букеты и эту проклятую книгу расходов, которую он завел?
Я-то радовалась, сбыла маму с рук, можно вздохнуть спокойно! Кому нужна
была эта свадьба? Хотя если честно, то мама, не выйдя замуж за нашего
замечательного Гарика, никогда бы себе не простила, что упустила такой шанс,
ведь поначалу он нас всех очаровал!
Ладно. Лучше ошибиться, чем всю жизнь жалеть, что не попробовала!
Что до меня, то я после колледжа болталась где можно, только бы не идти
домой.
МАМА
Каждую среду я собирала Гарику полную сумку самых вкусных продуктов
из русского магазина, и он ездил навещать свою маму.
С Басей у меня установились родственные теплые отношения. Мы
перезванивались каждый день. Понимая ее одиночество и жалея старушку, я,
порой часами, болтала с ней о том о сем.
Каждый разговор Бася начинала одной и той же фразой: «Ну, как вы
поживаете? Гарик еще не убежал?»
Сначала я воспринимала это как неудачную шутку и отвечала с юмором и
смешком. Потом меня это начало раздражать, И наконец я решила, что у Баси
от старости не все в порядке с головой, и перестала обращать внимание.
Однако странный вопрос «Гарик еще не убежал?» звучал в начале каждого
телефонного разговора.

Анна Левина 61
— Бася, ну что с вами? Почему вы меня об этом спрашиваете? У нас с
Гариком все очень хорошо! С чего вы взяли, что он вдруг убежит, что я —
ведьма?
— Ну что вы! — восклицала Бася, — Просто я волнуюсь! Гарик ведь очень
вспыльчивый! Он может вдруг рассердиться и убежать!
— Не волнуйтесь, Басенька! Никто ни на кого не сердится! У нас все
хорошо! — успокаивала я Басю, а сама думала: нет! Она сумасшедшая! Каждый
день один и тот же разговор! Сколько можно?
Часто по выходным мы ездили навещать то мою маму, то Басю.
Там, где жила моя мама, был чудесный каток. Мы брали напрокат коньки
и катались по кругу под музыку. Правда не так, как в кино, где влюбленные
нежно держат друг друга за руки. Гарик гонял, как дворовый мальчишка на
замерзшем пруду, а я, с видом хрустальной вазы, осторожно передвигала ноги
в общей массе, пугаясь и шарахаясь от любого, кто делал резкое движение.
Кататься со мной в паре Гарику было скучно, он этого не скрывал, а я не
настаивала, понимая, что мне за ним не угнаться. А честно говоря, очень бы
хотелось!
Зато когда мы приезжали к Басе, хозяйкой положения становилась я. Бася
страдала болями во всех суставах, и я, накупив по дороге болеутоляющих
мазей, массировала ее часами до полного своего изнеможения. Зато Гарик
благодарно целовал мне руки и старался как угодно сделать приятное. А мне
было достаточно уже того, что он старался!
В одну из сред Бася позвонила мне на работу в гневе и ярости.
— Ну, как вам это нравится! — кричала она. — Приезжает раз в неделю
навестить мать, а сам весь день сидит у этого проклятого Паприкова! Я не знаю,
что у них общего? Хоть бы он умер, этот бандит! Почему его не убьют
где-нибудь?
Я не знала, что сказать. Басю было жалко. Паприкова я ненавидела так же,
как она. Поведение Гарика меня огорчало не меньше, чем его маму. Кое-как
успокоив старушку, переведя разговор на другую тему, я решила вечером
поговорить с Гариком.
Когда я пришла с работы, Гарик ждал меня дома. Судя по блеску в глазах,
он был явно навеселе. Как видно, с Паприковым они хорошо провели время.
— Как мама? — задала я дежурный вопрос.
— Прекрасно, дорогая! — как ни в чем не бывало ответил Гарик.
— Слушай, а что Циля и Паприков? Они никогда нам не звонят. Ты вообще
с ними общаешься? — издалека начала я.
— А как же! — ответил Гарик. — Я разговариваю с ними почти каждый
день по телефону с работы.
— Интересно! — посмотрела я на Гарика £ укоризной. — Какая-то двойная
жизнь получается! Одна — со мной, дома, другая — с ними, на работе, и когда
ты ездишь навещать маму!
Как всегда. в щекотливых ситуациях, Гарик схватился за спасительную
сигарету и молча отвернулся к окну. Капризная складка на подбородке злобно
поползла вверх.
Я включила телевизор. Гарик сел разбирать ежедневную почту, которую
он копил на письменном столе, аккуратно вырезая ножницами квадратик со
своим именем и адресом и мелко разрывая его на части. Только после этого
конверт или рекламный мусор выбрасывались в помойку. Я не понимала этот
маразматический страх, что некто, роющийся в мусорных бачках, узнает мой
адрес и придет меня убивать и грабить, поэтому без разбору выбрасывала всю
«почту», приходящую на мое имя из разных агентств и обществ. Но Гарик был
другого мнения, убивая время за письменным столом, сосредоточенно вырезая
и уничтожая бумажные квадратики.
«Творчество душевнобольных» — мысленно называла я это бесполезное,
на мой взгляд, занятие.
Вечер прошел в обиженном молчании.
Злые гении нашей семьи, Циля и Паприков, так или иначе портили мне
кровь и настроение.
На следующий день Гарик пришел с чудесным букетом моих любимых
гвоздик. Неприятный разговор не был забыт, но о нем больше не
упоминалось.

62 Анна Левина
Через пару недель день рождения Баси, и мне хотелось отметить его как
полагается, доставить ей удовольствие.
Я заказала большой именной торт, приготовила холодные и горячие закуски,
купила магнитофонную пленку, играющую «Happy birthday to you!»1 в
исполнении хора и окрестра.
В назначенный вечер Гарик привез свою нарядную, в новом платье маму и
двух старушек, подружек Баси по ее дому. Приехала моя мама. На огонек
зашли мои друзья Белла с Фимой. Дочка была дома, помогая мне по-хозяйству.
Получилась хотя и разношерстная, но шумная и веселая компания.
Все поздравляли Басю. Она оживленно сияла» польщенная всеобщим
вниманием.
Свой тост я приберегла к чаю*
Дети все у Вас таланты!
Старший с младшим — музыканты.
Музыкант — всегда артист,
Ну, а средний сын — дантист!
Он артист, конечно, тоже,
Всех нас делает моложе,
Помогает нам жевать,
Улыбаться и кусать!
Все невестки — как конфетки,
Как цветочки — внуки-детки,
Но, как в ценном украшенье,
Все они как обрамленье
Вам, родившей сыновей —
Замечательных мужей!
Гости захлопали. Бася растроганно прослезилась. В этот момент, по заранее
задуманному сценарию, дочка внесла нарядный торт со свечами, а Гарик
должен был нажать кнопку магнитофона, чтобы заиграла поздравительная
песня. Но Гарик так рьяно и неоднократно поднимал рюмку за здоровье своей
мамы, что сидел осоловевший и невменяемый. Дочка застыла на полпути с
тортом в руках, в ожидании заветного аккорда, чтобы под музыку поставить
торт на стол.
Я драматическим шепотом пыталась обратить на себя внимание Гарика,
чтобы напомнить ему о его обязанности. Все тщетно. Гарик отрешенно сидел
рядом с магнитофоном. Через стол мне было до него не добраться.
— Гарик!! — в полный голос рявкнула я.
Гарик вздрогнул и посмотрел на меня с глупой улыбкой.
— Что с тобой? Нажми кнопку! — шипела я через стол.
Гарик с трудом оглянулся и, шаря по магнитофону, наконец-то сообразил,
что от него требовалось.
Грянула музыка. Дочка со вздбхом облегчения поставила торт на стол. Пока
мы разбирались с Гариком, тоненькие свечи почти сгорели. Хорошо
воспитанные гости вежливо зашумели, делая вид, что все в порядке.
Бася сидела расстроенная, с осуждением бросая на меня неодобрительные
взгляды. Кто-то рассказал анекдот, потом другой. Накаленная атмосфера
кое-как разрядилась.
Зашла речь о модной теории, что все мы когда-то уже жили на этом свете
в образе других существ.
— А вот я верю, что когда-то, в другой жизни, была королевой! — вдруг
гордо сообщила Бася. — Я в этом абсолютно уверена! Я просто чувствую й
себе что-то королевское, чтб — я даже не могу объяснить! Просто ощущаю
себя королевой, и все!
И она величественным жестом поправила кружевной воротник на платье.
Над столом повисла пауза. Гости иронически переглянулись, но засмеяться
никто не осмелился.
Знакомый текст! — усмехнулась я про себя. Вот откуда у моего мужа
королевские замашки и мания величия. Оказывается, это фамильное!
— Из-за того, что я себя чувствую не такой, как все, — не замечая
неловкого молчания, продолжала Бася царственным тоном, — я очень трудно
«Счастливого дня рождения!» {англ.)

Анна Левина 63
схожусь с людьми! Во всем доме у меня только две подруги, больше я ни с
кем не общаюсь, хотя живу там пятнадцать лет! Иногда ужасно скучно! Я
просто не знаю, куда себя деть!
— Естественно! — вставил Фима, известный своей прямолинейностью. —
Кому охота дружить с королевой! С таким характером вы себе друзей не найдете!
Белка с силой пнула мужа под столом ногой. Бася замолчала, в недоумении
пожав плечами. Приглашенные старушки одобрительно закивали и злорадно
захихикали. Видимо, непростой характер Баси был им хорошо знаком.
Пьяный Гарик сидел в полной прострации, ни на что не реагируя.
Когда засобирались домой, для Баси и ее подружек пришлось вызвать
такси. Гарик не мог стоять, не то что ехать!
Перед отходом Бася подошла ко мне.
— Вам, конечно, большое спасибо! Такого дня рождения у меня уже давно
не было! Но все-таки я хочу вам сказать. Какое вы имели право так кричать
на Гарика? На него нельзя повышать голос, он очень чувствительный!
Запомните это! Своим криком вы меня очень огорчили! И вообще, почему он у вас
так пьет? Вы что, из него алкоголика сделали? Раньше он таким не был!
— Ваш сын — не ребенок, Бася! — возразила я. — Что значит «у вас»,
«сделали»? Он пришел ко мне взрослым зрелым человеком и должен сам знать
меру. Я его за руки хватать за столом не могу! А чтоб вы знали, он без водки
за обед не садится! Хоть пару рюмок, а пьет каждый день! Я его таким
получила, а не сделала!
— Что вы мне такое говорите! Что я своего сына не знаю? Он никогда
раньше не пил!
— Когда это раньше? — защищалась я. — В школе? Вы не живете с ним
давным-давно и понятия не имеете, что он делал за дверями своей квартиры!
Бася обиженно дернула плечами и направилась к выходу.
— Мать моя — королева, но дура! — вдруг изрек Гарик, когда за Басей и
гостями закрылась дверь.
— Гарик!
— Что, дорогая?
— Шел бы ты спать! — повторила я свою любимую в таких случаях фразу.
— Иду, дорогая!
Гарик побрел в спальню. Моя мама, дочка и я убирали со стола, стараясь
не смотреть друг на друга.
— Терпи, доченька! — шепнула мне мама. — Все терпят, и ты терпи!
ДОЧКА
Работу себе я так и не нашла. Раньше мая-июня нигде ничего не обещали.
Мама подсовывала мне по чуть-чуть на карманные расходы, но через несколько
месяцев наступало время платить за следующий семестр в колледже, и я
боялась, что попаду впросак.
До сих пор на колледж я зарабатывала сама и просить у мамы, да еще
теперь, когда появился Гарик, мне страшно не хотелось. Тем более, я знала,
что у них долги за свадьбу, а еще эта долбаная книга расходов! Все это угнетало
меня. Я постоянно ходила взвинченная и думала: «Где бы заработать?»
На носу маячил серьезный зачет. Надо было позаниматься. Сразу после
лекций я пришла домой и засела у себя в углу за книги. Мама и Гарик обедали.
Они вполголоса беседовали. Я не прислушивалась и, только случайно услышав
свое имя, насторожилась. Говорил Гарик.
— Почему она не платит вместе с нами за квартиру? У нас на работе все
девочки платят родителям часть квартплаты. В Америке это нормально! Это
была бы дополнительная для нас экономия.
— Может быть, в Америке это и нормально, а в нашей семье — нет! —
тихо возразила мама ледяным тоном. Я этот тон хорошо знаю. Он хуже
крика. — За что моя дочь должна платить? За то, что она спит в проходе за
шкафом? Тем более, она сейчас без работы и учится! Она — девочка,
студентка, она моя дочь в конце концов! Моя дочь мне платить за квартиру не
будет! Что касается экономии, то жаль, что ты не начал этот разговор раньше.
Не было бы свадьбы, и мы бы сэкономили кучу денег! И долгов бы, кстати, не
было бы тоже! Ты что-то их отдавать не торопишься!

64 Анна Левина
Гарик отодвинул тарелку, не доев, встал из-за стола и сел к окну курить со
своим обычным невозмутимым видом.
Я ненавижу эту манеру отмалчиваться! Нормальные супруги должны
разговаривать, даже если есть проблемы! А все-таки он — сволочь! Я всегда
подозревала, и вот наконец-то он высказался!
Мама убрала со стола и ушла в спальню. Через некоторое время Гарик
поднялся и пошел туда же. В квартире стояла гробовая тишина.
Я устроилась поудобнее на диване и позвонила приятелю. Змеиным
шепотом, задыхаясь от гнева, я пересказала ему сволочной разговор за обедом.
— Прохвост! — выругался мой друг. — Надо его наказать! Перепиши
незаметно номера его кредитных карт, и я накуплю на них все, что угодно!
Этот скупердяй, конечно, сумеет отбрехаться, что покупки делал не он, и
платить не будет. Его кондрашка хватит, когда он получит счет! Так ему и надо!
Идея с картами мне понравилась, но шарить по карманам Гарика не очень-то
привлекало.
— Пока не надо, — сказала я приятелю. — Но если он тронет маму, тогда
уж ему несдобровать. А номера карт надо бы переписать. В случае чего можно
будет прищемить ему хвост!
— Погоди, он еще твоей маме устроит какую-нибудь подлянку! — сказал
на прощанье приятель. — Надо меры принять, чтобы этот подонок не
выпендривался!
Когда я повесила трубку, была полночь. От злости на Гарика спать не
хотелось. Я вытянулась на диване и включила телевизор.
МАМА
Что-то у нас в семье разладилось. Дочка ходит злая, как пантера. После
колледжа приходит домой, садится не за книги, а к телевизору, и бесконечные
сериалы сменяют друг друга.
Для меня все они одинаковы. Джон любит Мари, но почему-то должен
жениться на Шерри, которая, в свою очередь, любит Питера, но ее родители
заставляют ее выйти замуж за Джона. Вдруг оказывается, что отец Мари
когда-то любил мать Шерри, а тетка Джона были убита троюродным дядей
Питера. При этом все герои постоянно выясняют отношения и под великим
секретом сплетничают друг о друге. Они путаются в любовном лабиринте сто
двадцать одну серию, пока добрый дядя-режиссер не бросает им нить Ариадны,
и в конце концов герои соединяются по любви. Все героини одинаково
накрашены и напоминают манекены из модных журналов. В результате все на
одно лицо. Я не разбираю, когда кончается один сериал и начинается другой.
Телевизор орет на всю квартиру, а дочка, одним глазом следя за тем, что
мелькает на экране, умудряется разбираться в любовных телевизионных
интригах и попутно разговаривать по телефону с подружками, не выпуская
трубки из рук ни на минуту.
Все это происходит в то время, как я кормлю обедом Гарика, и дико
действует на нервы и мне, и ему.
На мою просьбу сделать телевизор потише, а лучше выключить его совсем,
дочка вскочила, как фурия, и разоралась, что я не даю ей жить! Гарик сидел,
втянув голову в плечи, с застывшей ложкой у рта. От стыда и обиды мне
хотелось схватить кастрюлю с супом и надеть ее орущей дочке на голову! Я
ограничилась злобным взглядом, показав кулак, но внутри у меня все кипело!
За окном начало марта, а у Гарика с языка не сходят таксы, которые надо
платить пятнадцатого апреля. Он ждет этого дня как страшного суда.
Я так и вела паскудную книгу учета нашего бюджета, а совесть у Гарика,
вопреки моим надеждам, спала беспробудным сном. Мало того, он вдруг
заявил, что хочет проверить записи моего счета в банке. Это настолько вывело
меня из себя, что я по-настоящему окрысилась и сверкнула глазами так, что
Гарик отскочил и сердито надулся.
— Проверь книгу! — огрызнулась я. — Мой чек полностью уходит на
каждодневные расходы и долг Лишанским!
Гарик не повернул головы. Каждый раз, когда разговор заходил о наших
долгах, таксах, счетах и тратах, Гарик прокурорским тоном задавал мне
обидные вопросы, куда я что заплатила, и я должна была цаизусть цитировать

Анна Левина 65
то, что уже записано в книге. Я себя чувствовала как на перекрестном допросе.
Обливаясь жаром, боялась ошибиться и показаться вруньей, которая пишет
одно, а говорит другое. От каждого моего ответа Гарик раздражался все больше
и больше. Однажды, во время подобного разговора, он упал на стул,
безнадежно опустил руки и повторял, как заведенный:
— Мне это не по средствам! Я больше не могу!
Я испугалась, ничего не понимая. Никаких особых трат не было. Все как
всегда — еда, прачечная, квартплата, электричество, телефон.
— Гарик, в чем дело? Объясни мне? Что происходит?
Но он только сидел, раскачиваясь из стороны в сторону, монотонно
повторяя:
— Мне это не по карману! Я больше не могу!
После таких сцен ночью Гарик натягивал одеяло на голову, поворачивался
ко мне спиной и лежал, не шевелясь, как мертвый.
Обычно я собираюсь на работу с вечера. Старая школьная привычка
накануне собрать портфель и приготовить форму осталась на всю жизнь. Перед
сном я тщательно обдумываю, что я надену завтра, и оставляю на стуле все —
от платья до чулок, чтобы утром только встать и одеться.
* В тот злополучный вечер я, как всегда, приготовила себе одежду. Юбку
пришлось погладить, и я повесила ее на кресло, стоящее у письменного стола
Гарика. Когда я после душа вошла в спальню, Гарик уже был в постели.
Скомканная юбка валялась на полу. Упала, наверное! — подумала я, подняла
юбку и, встряхйув, аккуратно повесила ее обратно на кресло.
— Не сметь трогать мой стул! — неожиданно взвизгнул Гарик, вылетел из
постели, схватил мою юбку и с силой швырнул ее на пол. — В этом доме у
всех, включая кота, есть свое место, кроме меня! Это мое место! Я никому не
позволю его трогать!
Я молча смотрела, как он беснуется. Только сердце мое заколотилось где-то
в горле и каждый удар отдавал в виски.
Гарик прыгнул обратно в кровать, закрылся с головой одеялом и замер.
— Знаешь, дорогой, — ядовито усмехнулась я, — похоже, ты специально
устраиваешь скандал ближе к ночи, чтобы был повод повернуться ко мне
спиной! Не трудись, никто тебя не изнасилует! Спи спокойно, дорогой
товарищ!
Я легла на другой край кровати. Слезы высыхали на глазах, не успев
скатиться. Боже мой, что с нами будет? Что будет?
Мне было страшно, как маленькой девочке в темноте. Рядом со мной лежал
и старался не дышать совершенно чужой человек.
ДОЧКА
Гарик бродил по квартире как холодный дух. Я его не понимала. Казалось
бы, сбылась его мечта! Он по любви, по собственному горячему желанию
женился на женщине, которую сам выбрал! Жизнь должна была бить в нем
ключом! Но от Гарика веяло таким холодом! Мама очень старалась! Ее тепла
хватало не на двоих, на троих, на десятерых! Но ледяное спокойствие Гарика,
его странная отрешенность, эти постоянные уходы в себя доводили маму до
того, что у нее порой опускались руки и лицо становилось жалким и
несчастным!
Иногда мне хотелось схватить Гарика за плечи и тряхануть что было сил —
очнись!
В нем не было жизни, и это было ужасно! Он внес затхлость в нашу уютную
квартиру, и она чем-то стала похожа на его квартиру, из которой он к нам
пришел.
Я не хотела идти домой. Куда угодно, только не домой! И совсем не потому,
чтобы не мешать маме и Гарику. Дома мне было неспокойно, страшно! Я не
могла понять, чем объяснить постоянное плохое настроение Гарика. Почему
он сидит и курит у окна, не поворачивая головы? Самое ужасное, когда
человека ничего не трогает! Что делает нас людьми? Чувства, эмоции,
переживания! Без этого человек — неполноценный, попросту урод!
Когда вечером в спальне разразился скандал и Гарик вопил о своих правах,
проклиная нашего кота, я была дома. Я таких ссор еще не слышала! Минутный
3 Звезда №8

66 Айна Левина
визг — и тишина! Каменная, непробиваемая тишина, которая поселилась в
нашем доме вместе с Гариком. Пусть лучше орет телевизор, чем это мертвое
безликое спокойствие.
Спать не хотелось. На душе было муторно. И тут позвонила моя подружка
Светка. Конечно, я не выдержала и пожаловалась ей на нашу печальную
совместную жизнь.
— Смотри! — посочувствовала мне Светка. — Бросит он твою маму и
уйдет!
— Ты что, Светка! Они только поженились! По всему Ленинграду смотрят
видео со свадьбы! До сих пор по почте поздравления получаем! Мама не
переживет, если что-то такое случится! Да лучше ей быть вдовой, чем еще раз
разведенной! Если он обидит маму, я его просто убью!
— Давай, убивай скорее! — горько шутила Светка. — Чует мое сердце,
добром такая жизнь не кончится!
Я повесила трубку. Меня всю трясло! А вдруг Светка права? Вдруг он уйдет,
этот псих? Господи, что будет с мамой?
МАМА
Гарик позвонил мне на работу. Голос его был веселый, приподнятый, о
ссоре — ни слова.
— Приехал Ленинградский театр оперы и балета! Друг моего брата играет
в оркестре! Он пригласил нас сегодня на «Пиковую даму» в Метрополитен-
опера, потом поедем в ресторан ужинать, я угощаю!
— А можно с дочкой?
— Конечно, дорогая, что за вопрос? Встречаемся дома, не задерживайся,
целую!
Это был прежний, родной, золотой мой Гарька! Я летела домой и улыбалась
каждому идущему навстречу прохожему! Все складывалось удачно! Дочка
пришла из колледжа и, узнав о театре, завизжала от счастья! Мы так
соскучились по нашему прежнему, до боли знакомому театру, Чайковскому,
Ленинграду!
Метрополитен театр встретил нас вишнево-бархатным залом, шагаловскими
картинами, неповторимым запахом и гулом голосов, который бывает только в
театре, шуршанием программок и гулом голосов перед началом. Это был
праздник души и хоровод воспоминаний! Хотелось плакать непонятно от чего!
Когда занавес открылся и я увидела Летний сад — это было чудо! Я забыла,
что я в Америке, в Нью-Йорке! Это был мой Ленинград, моя молодость, моя
жизнь! Я посмотрела на дочку. По ее щекам текли слезы. Мы взялись за руки
и прижались друг к другу... После спектакля я бросилась Гарику на шею.
— Спасибо тебе! Я так счастлива! — Я целовала его в обе щеки. Выходящая
толпа нас толкала из стороны в сторону, а я стояла, и мне не хотелось уходить!
Знакомый Гарика, симпатичный седой черноглазый и краснощекий крепыш,
ждал нас у служебного входа. Мы все сели в машину и поехали ужинать.
В ресторане Володя, так звали нашего гостя, с изумлением посмотрел на
накрытый стол и выдохнул:
— Не могу я это есть! Хочется все забрать и свезти домой, жене и детям!
Гарик налил водки. Они с Володей выпили за встречу и, перебивая друг
друга, погрузились в воспоминания. Дочка и я сидели рядышком, слушали
певца, переглядывались. Ощущение родства, потерянное между нами в
последние дни, вернулось и наполняло душу покоем и радостью.
На прощание Володя предложил тост:
—' Гарик! Я хочу выпить за тебя и твою жену! Я так рад, что твоя жизнь
устроилась! Я приеду в Ленинград и расскажу всем знакомым, как тебе повезло
и какая у тебя очаровательная жена! Будьте счастливы, ребята!
— Будем! — твердо произнес Гарик, посадил гостя в машину и повез его
обратно, в гостиницу.
На следующий день, в пятницу, Марат и Иринка пригласили нас на вечер
в кино. Встретиться договорились у входа в кинотеатр. Я кормила Гарика
обедом.
— Паприков заболел, — сообщил мне Гарик, — простудился где-то. Лежит
с температурой.

Анна Левина 6?
— Гарька, объясни мне один раз по-человечески, что у тебя с ним общего?
Можешь?
— Могу, — спокойно жевал Гарик. — Задница.
— Что?! — оторопела я.
— Задница, — проглотив, повторил Гарик таким тоном, как говорят «рука»
или «нога», — и Леонид Ильич, и я страдаем запорами. Раньше мы ставили друг
другу клизмы, а теперь он один, помочь ему некому. Так знаешь, что он
придумал? Надевает шланг одним концом на водопроводный кран, другой
вставляет в зад. Но самое интересное, как он узнает, сколько надо воды.
Никогда не догадаешься! Такое мог придумать только Паприков!
Гарик вопросительно посмотрел на меня. Я даже не пыталась гадать.
— Во время клизмы он стоит на весах! Гениально, правда? — Гарик с
торжеством смотрел на меня, ожидая моих восторгов.
— Я смотрю, твой Паприков — задовик-затейник! — съязвила я.
— Да ты что! — продолжал Гарик, не заметив моего яда. — А последнюю
шутку Леонида Ильича, хочешь, расскажу? Когда он входит в рыбный магазин,
то всегда говорит: «Здравствуйте, девочки!»
— Почему «девочки», там же рыба? Или он с продавщицами здоровается?
— Не догадываешься? — Гарик брезгливо сморщился. — Потому что
переднее место у женщин всегда пахнет морской рыбой!
Меня чуть не стошнило.
— Мерзость! — сквозь зубы отрезала я. — Я бы убила твоего Папри-
кова своими руками! Удавила бы его, сволочь, педераста вонючего!
Ненавижу!
Гарик сидел бледный и смотрел на меня злыми глазами.
— Я хочу уйти! — вдруг сказал он.
— Куда? — не поняла я,
— Совсем. Я хочу уйти совсем. Я не могу больше жить в этой тюрьме с
решетками!
— Ты что, серьезно? — Я так растерялась, что перестала соображать.
— Вполне серьезно. Я давно хотел тебе это сказать. Я хочу уйти.
— Когда? — прошептала я. Руки мои тряслись.
— Завтра. А сейчас собирайся. Нас ждут. Мы идем в кино, ты что, забыла?
— Какое кино?
Я опустила голову на руки. Ноги стали ватными. Во рту у меня пересохло.
Меня била мелкая дрожь.
— Вставай-вставай! Нас люди ждут.
Гарик говорил так, будто ничего не случилось пять минут назад. Он даже
улыбался.
— Я не хочу в кино и никуда не пойду!
— Пойдешь! — властно, с издевкой произнес Гарик. Он обхватил меня
двумя руками, пытаясь поднять со стула.
— Одевайся, пошли!
Гарик взял с вешалки мою куртку. Одел меня, как ребенка. Я механически
двигалась. У меня не было сил возражать и сопротивляться. В голове была
абсолютная пустота. Гарик подтолкнул меня к выходу, открыл дверь. Я шла как
робот. Молча ехали в машине.
Марат и Ирина встретили нас на улице. Марат, как всегда, шутил,
похохатывая, хлопая Гарика по плечу. Гарик отшучивался, хлопал его тоже. Как ни в
чем не бывало. Я с трудом выдавила улыбку и забыла ее убрать. Уже в темноте
зрительного зала я поймала себя на том, что все еще по-идиотски улыбаюсь.
Что мы смотрели, я не помню. Дома я напилась каких-то капель, наелась
таблеток, автоматически легла в постель. Все в молчании. Гарик был бодр и
по-деловому спокоен. Он даже не натянул одеяло на голову, как обычно, когда
сердился, а просто повернулся ко мне спиной и уснул.
Когда я очнулась. Гарика уже не было, он ушел на работу. Я с трудом встала,
пошла к телефону, набрала номер Белки.
— Говори со мной! — рыдая выдавила я, услышав Белкин голос. — Говори
со мной, иначе я сойду с ума!
— Господи, что случилось? — закричала Белка.
— Гарик уходит. Он меня бросает, я жить не хочу! — захлебывалась я
слезами.

68 Айна Левина
— Но почему? Все так было хорошо! Давай, говори, не молчи, хочешь, я
приеду?
— Нет, не надо! Будет только хуже! Он сейчас на работе. Вернется, заберет
вещи и уйдет! Я не знаю, почему! Я так старалась! Я его люблю! Я не знаю,
что ему еще надо? Чего ему недостает?
— Он больной! — упавшим голосом сказала Белка. — Ты понимаешь, он
душевнобольной человек! Нормальные люди так себя не ведут! Вспомни
Гавайи!
— Все, Белка! Не могу больше говорить! Я должна лечь, мне плохо!
Я повесила трубку и побрела в постель. Телефон зазвонил как удар по
нервам. Это была Бася. Что я могла ей сказать? Я, рыдая, сказала как есть о
решении Гарика. С Басей началось такое, что я забыла о себе. Она кричала
навзрыд, причитала, билась в истерике у телефона. Я испугалась за ее здоровье.
А что я могла сделать? Кроме как к маме, Гарику уходить было некуда, она бы
узнала первая так или иначе.
В это время вошел Гарик. Он взял у меня из рук трубку. С каменным лицом
пару секунд слушал Басины крики и молча бросил трубку на рычаг.
Я тихо выла, сидя на постели.
— Не спрашивай меня, почему я ухожу, — хмуро произнес Гарик. — Я не
могу тебе этого сказать.
— Почему? Ну что я, зверь? Я идиотка? Я — человек, я понимаю слова.
Объясни мне! Что я сделала не так? Я больше не буду! Гаренька, я не буду
больше! Только скажи, что я сделала? Чем я провинилась? Может, ты из-за
денег? Так я же пишу все в книгу! Хочешь, я отдам тебе мой чек, и веди
хозяйство сам! Ну, скажи мне, скажи, почему?
— Я не могу тебе сказать! — ровным голосом повторял Гарик.
— Ну как же так? Ведь я жена твоя! Неужели я не заслужила право знать,
за что меня бросают?
— Моей жизни угрожает опасность! — сказал Гарик, глядя в сторону.
— Кто тебе угрожает? При чем тут я?
— Я не могу тебе сказать!
— Это абсурд! Какая опасность? Да объясни ты мне, не мучай!
— Моими кредитными картами хотели воспользоваться! Меня хотели
обокрасть.
— Кто? Я? Я хотела тебя обокрасть?
— Не ты, но я должен уйти!
Слезы душили меня, жгли глаза и лицо. Потом окатило жаром. Вдруг стало
темно и тихо. Я на миг куда-то провалилась. Когда я очнулась, Гарик столбом
стоял посреди комнаты с телефонной трубкой в руках. Было слышно, как на
другом конце провода билась в рыданьях Бася.
— Хорошо. Я остаюсь! — вдруг сказал Гарик и повесил трубку. Он сел ко
мне на постель. Поднял меня за плечи и стал нежно целовать в лицо. Я была
совершенно невменяема. Гарик принес в рюмочке капли. Я выпила, не чувствуя
вкуса, и упала на подушку.
Весь день прошел в забытьи. Я провалилась куда-то, на минуту открывала
глаза, Гарик сидел около меня, гладил по щекам и приговаривал:
— Ну, успокойся, я остаюсь!
У меня не было сил радоваться. Из меня как будто вынули стержень. Я вся
была обмякшая и бессильная. Бася плакала и звонила, звонила и плакала
несколько дней подряд.
— Хорошая она. Видишь, как плачет из-за меня, — рассказывала я своей
маме по телефону. — Жалеет меня!
— Бедная ты моя, наивная девочка! :— всхлипнула в ответ моя мама. — Она
плачет не по тебе. Она плачет по своему сыну.
Я позвонила Белке.
— Слава Богу, остался! — дрожащим голосом сообщила я.
Трубку взял Фима.
— Чтоб ты понимала, раз так началось — это первый раз, но не последний!
Запомни мои слова!
В тот момент мне было все равно! Гарик не ушел, а это — главное!

Анна Левина 69
ДОЧКА
В доме творилось черт знает что! Маме было не до меня. А мне так хотелось
с кем-нибудь поделиться. Я позвонила Светке.
— Ты оказалась права! Он хотел уйти! — выпалила я. — Скотина! Я
ненавижу его! Он мучает маму! Она заболела из-за него! Это настоящий
хамелеон! То такой добрый, приветливый, цветочки носит! А то бродит, как
тень, и морда злая, противная! Просто убить его хочется!
— Ну, да, убьешь его! — усмехнулась Светка. — Такие гады — живучие!
— А что? Подкараулить его в гараже, в подвале, где машина стоит!
Кто-нибудь подержит, а я дам как следует по башке и конец! Инсценировать
ограбление, бумажник, например, забрать и все!
— Это по телевизору все так просто! — возразила Светка. — А в жизни
он еще вас всех будет мучить и мучить! Он вообще-то нормальный?
— Конечно, нет! У него явно с мозгами не в порядке. Я давно это знала, но
мама считала, что он поменялся! Знаешь, как говорят? «Змея меняет кожу, но
сама при этом не меняется!» Как был сволочь, так сволочью и остался! Злой и
скупой черт! Все плачется, что у него денег нет! А сам пошел и в один день
купил машину за наличные! Люди месяцами к этому готовятся, обсуждают, а
потом годами выплачивают! А он пошел и купил, как пару ботинок! Ты такое
видела? Как по взмаху волшебной палочки! Раз — и машина!
— Да-а! — протянула Светка. — Не повезло твоей маме.
— Если он ее обидит, я убью его!
Когда я вслух произносила это зловещее «убью!», мне становилось легче.
На самом деле, я не хотела, чтобы Гарик просто умер. Я бы хотела, чтобы он
долго мучился, стонал, плакал и умолял о пощаде. Таких, как он, надо на
медленном огне поджаривать на сковородке!
МАМА
Жизнь продолжалась. Казалось, все было как прежде. Гарик приходил
домой с цветами, встречал меня по пятницам после работы, называл «дорогая»
и в машине по-прежнему держал меня за руку. Но в душе моей поселился
страх. От каждого изменения в голосе Гарика я испуганно вздрагивала: «Что-то
не так?»
Свой обычный вопрос «Гарик еще не убежал?» Бася сменила на «что Гарик
делает?»
— Уничтожает свой адрес и имя на конвертах и журналах! — пыталась
пошутить я.
— Ну и что тут такого? Я тоже всегда так делаю! — обиделась Бася» — А
вдруг попадется в руки какому-нибудь бандиту?
Я знаю только одного бандита, и ваш сын с ним друг-приятель! — висело
на кончике моего языка, но позволить себе роскошь съязвить я не могла.
Как показала жизнь, с головой у Баси было все в порядке. Она не зря так
беспокоилась, что ее сын может сорваться и убежать. Это я оказалась
дурочкой, недооценившей способности своего мужа на безумные выходки.
Поэтому неудачные шутки я больше себе не позволяла. Боялась.
По дороге домой с работы я встретила Марата.
— Слушай, — налетел он на меня, — хорошо, что встретились! Я как раз
собирался тебе звонить. Я расширяю кабинет, и мне нужен второй врач. Зачем
Гарику гнить в его помойке? Район там ужасный, кабинет бедняцкий, а
публика — нищие и наркоманы. Уговори его перейти ко мне. И зарплату я
ему дам в два раза больше, чем у него сейчас! Давай, старуха, действуй! Я
позвоню!
За обедом я рассказала Гарику о предложении Марата. Перебив меня на
полуслове, Гарик категорически отказался.
— Но почему? — удивилась я. — Рядом с домом, зарплата в два раза
больше, и кабинет шикарный!
Гарик спокойно и насмешливо наблюдал мои восторги.
— Во-первых, я не люблю, когда хозяин каждые пять минут хлопает меня
по плечу!
Хлопать по плечу — была любимая привычка Марата.

70 Анна Левина
— Во-вторых, лучше нищие и наркоманы, чем брайтоновская мишпоха1,
все — «любоньки» и «мамки»! Это не мой стиль! Я со своими пациентами не
целуюсь и за щеки их не треплю!
Это тоже был камень в огород Марата.
— В-третьих, с чего это Марат взял, что сможет платить мне больше, чем
я сейчас получаю?
На лице Гарика насмешка превратилась в открытое презрение.
— И еще... — Гарик нахмурился. — Кабинет, может быть, и хороший, но
там нет окон!
— Ну и что? — Я пожала плечами. — Там очень светло!
— У меня — клаустрофобия. Я не могу находиться в помещении без окон.
И на метро поэтому не езжу, и лифты не люблю.
— Ты никогда об этом не говорил!
— И сейчас больше говорить не хочу!
На следующий день я зашла к Марату на работу и, рассказав о причине
отказа, предупредила его больше этот вопрос не поднимать.
Марат сделал большие глаза, пожал плечами и многозначительно покрутил
пальцем у лба. Я безнадежно развела руками. Вопрос о перемене работы был
закрыт раз и навсегда.
В первых числах апреля на гастроли в Нью-Йорк приехал симфонический
оркестр, в котором играл младший брат Гарика, Лева. В субботу вечером они
вместе с Басей приехали к нам в гости. Лева с семьей переехал в новый дом,
и теперь он с удовольствием рассказывал нам о планировке, ремонте и
интерьере. Бася жадно ловила каждое слово, предвкушая через месяц поехать
и увидеть все своими глазами.
— Вы понимаете, — почему-то ко мне обратилась Бася, — я хочу сделать
сыну подарок на новоселье, пятьсот долларов. Так пусть Гарик выпишет Леве
чек, а я ему потом отдам наличными. Вы не возражаете?
— Гарик сам себе в деньгах хозяин! — удивилась я такой неожиданной
Басиной щепетильности, а про себя подумала — какая разница кому дать
наличные, Леве или Гарику? А впрочем, какое мне дело? Сами разберутся!
— Гарик, — встревоженно продолжала Бася, — ты не забыл, что должен
Леве чек?
— Нет, мама! — резко ответил Гарик, не шевельнувшись.
Лева увлеченно делился планами на гастроли. После Нью-Йорка была
поездка в Европу с конечным пунктом в Швейцарии, куда должна была
подъехать Лена, жена Левы, и отдохнуть там вместе с ним пару недель.
— Безобразие! — возмутилась Бася. — Купили дом, такие расходы! Зачем
ей ехать в Европу?
— Но, мама, она очень тяжело весь год работала! Она устала! Трое детей!
Новый дом забрал кучу энергии и сил! Ей нужен отпуск! — защищал жену
Лева.
— Что значит устала! У меня тоже было трое детей! Меня в Европу на
отдых никто не возил! — И тут же, не переведя дух: — Гарик! Ты должен Леве
чек, ты не забыл?
— Мама! Не суйся не в свое дело! — хором закричали братья.
— Я никому ничего не должен и прошу мне не указывать! — продолжал
кричать красный от гнева Гарик.
I Лева и Бася испуганно замолчали и с тревогой смотрели на Гарика.
— Вот как разговаривают с матерью! — обиженно проворчала Бася, со
страхом косясь на сына.
Я тихонечко встала и выскользнула на кухню. На все эти дрязги у меня
просто не было сил.
Прощаясь с Левой, я вынесла большую сумку с подарками от нас с Гариком
Леве, Лене и детям на новоселье. Лева растроганно благодарил. Гарик вежливо
улыбался. Он не имел ни малейшего понятия о подарках. Зато в книге учета
мне пришлось завести новую графу «подарки».
Чем ближе было пятнадцатое апреля, тем лихорадочнее Гарик говорил о
Сборище помешанных; здесь — психи (евр,).

Анна Левина 11
таксах и своих расходах. Больше всего меня угнетало то, что долг Лишанским
я отдавала по капле, а о многочисленных долгах Белке, превратившихся в
результате в солидную сумму, я даже боялась думать.
Все вечера Гарик проводил за письменным столом, перебирая счета,
ведомости и чеки.
— Гарик, — я погладила мужа по голове, — может быть, ты можешь
что-нибудь выкроить для Лишанских?
— У меня нет денег! — сухо бросил через плечо Гарик и опять углубился
в свои расчеты.
— Ну как же быть? Ведь уже апрель!
— Вот именно, апрель! — в раздражении повернулся ко мне Гарик. —
Когда ты по воскресеньям любишь кататься на машине на Брайтон, ты не
думаешь, что надо отдать долги Лишанским! А ведь машина жрет бензин, а
бензин стоит денег!
— Это не Атлантик-сити, до Брайтона десять минут езды! Постыдился бы
меня упрекать!
— У меня нет денег! — повторил Гарик, всем своим видом давая понять,
что обсуждать больше нечего.
Вечер пятнадцатого апреля Гарик провел на телефоне в разговорах со своим
поверенным, который считал ему таксы и заполнял налоговые формы. Я устала
и легла спать. Сквозь дремоту до меня доходили какие-то обрывки разговора
с непонятными словами о вычетах и налогах.
Когда Гарик наконец лег рядом, я открыла глаза. Была половина
двенадцатого ночи.
— Все? — сонно спросила я.
— Все, — без радости в голосе ответил Гарик. Он лежал, запрокинув руку
на голову, уставившись в потолок.
— Слава Богу! Поздравляю! Отдыхай!
— Не представляю себе, чем я заплачу пятнадцатого июля? — с тоской в
голосе спросил Гарик.
Мой сон моментально пропал.
— Слушай! — Я резко села. — Сейчас полдвенадцатого! До конца
пятнадцатого апреля еще целых 30 минут! Я имею право хотя бы полчаса не слышать
о твоих проклятых таксах? Полчаса я могу пожить спокойно? Больше я не
прошу! Утром заведешь свою шарманку про пятнадцатое июля!
Гарик тут же повернулся ко мне спиной и натянул одеяло на голову.
— Что и требовалось доказать! — я бухнулась на подушку и рванула на
себя свой край одеяла.
Гарик, как всегда в таких случаях, затаился и не подавал признаков жизни.
ДОЧКА
Младшего брата Гарика я видела дважды. Первый раз, когда он приезжал
к маме на свадьбу, и второй раз, когда он пришел с Басей к нам в гости. Чем
больше я смотрела на него и слушала, тем больше он мне был симпатичен.
Когда племянник Гарика рассказывал мне о семейной ссоре, длившейся три
года, якобы по вине Гарика, я думала, что это еще надо проверить! Конечно,
сынок заступается за папу, а все его эпитеты, типа мой дядя — параноик,
результат родительских разговоров.
Но, узнав Леву поближе, я поняла, что его сын был прав. Виною всему был
невыносимый сумасбродный характер нашего припадочного Гарика. Теперь я
хорошо себе представляла, как этот злыдень мог выгнать семью брата с
маленьким ребенком на улицу и три года не разговаривать! Почему только три?
Наш Гарик спокойно мог играть в молчанку до конца своих дней!
Как всегда, после колледжа, чтобы не идти домой, я пошла к Светке. С
мамой я, в основном, общалась по телефону. Я позвонила домой.
— Мам, ты не волнуйся, я к Светке зашла. Знаешь, у меня проблема! Работу
обещали только в конце мая. Я боюсь, что заплатить за следующий семестр
мне будет нечем.
— Ничего! — успокоила меня мама. — Я ведь замуж вышла только в конце
декабря. Весь год ты была у меня на содержании, и я была глава семьи. Мне
вернут деньги за таксы, и я заплачу за твою учебу.

72 Анна Левина
— А Гарик?
— Что Гарик? Он и не узнает! Мы ему не скажем! Да и какое он к этим
деньгам имеет отношение? В этом году — А ему жена, а в прошлом — я была
только твоя мама! Не волнуйся, доченька! Прорвемся!
— Спасибо, мамуленька!
Я повесила трубку.
— Мать у тебя классная, — сказала Светка, — а отчим — говно!
— Какой он мне отчим? — засмеялась я. — Он мне никто, мамин муж и не
больше! И вообще он — никто, тень от человека! А мама у меня и вправду
мировая!
МАМА
В конце апреля — мой день рождения. У меня в Ленинграде был приятель,
который в этот день из года в год поднимал один и тот же тост: «Выпьем за
человека, который всегда справляет свой день рождения!»
Этот человек — я. Новый год и день рождения я люблю отмечать шумно и
празднично, задолго к ним готовлюсь, тщательно обдумывая программу.
В этот раз я нашла симпатичный французский ресторанчик — галерею, где
на стенах висели картины современных художников. Вместо оркестра стоял
рояль, и на нем играл пианист-старичок из России, поэтому репертуар был
хорошо знаком, из старых советских песен и кинофильмов, который
американцам ласкает слух, а нам, эмигрантам, греет душу.
Самым лучшим подарком в этом году был приезд из Ленинграда моей
старинной институтской подружки Машки, родственники которой по
счастливому совпадению жили в соседнем от меня доме.
Бася, моя мама, дочка, Гарик и я приехали в ресторан чуть раньше, встречать
гостей. Официанты накрывали наш стол, а мы сели в красивом холле,
украшенном картинами и большими вазами с цветами. Вдруг Гарик вспомнил,
что забыл купить сигареты, и выскочил на улицу. Прошло минут двадцать.
Первыми приехали мой брат с женой, потом Машка, которая сразу нашла с
Басей общих знакомых по Ленинграду, и они с удовольствием болтали,
обсуждая последние новости.
Я пошла проверить, как приготовлен стол, потом приехали Марат и Ирина.
Гарик не появлялся. Первая занервничала Бася.
— Где Гарик? — каждые пять минут встревоженно спрашивала она.
— Не волнуйтесь, он поехал за сигаретами! — успокаивала я ее. —
Приедет с минуты на минуту!
— Да что вы такое говорите! — уже не шутку паниковала Бася. — Прошло
сорок минут, как он ушел! Где он?
Гости растерянно толпились в холле, когда появилась последняя
приглашенная пара, Белла с Фимой, Бася плакала и ломала руки.
— Боже мой! Где Гарик? Что-то случилось! — кричала она.
На шум прибежал администратор ресторана. Я с трудом успокаивала всех
вокруг, делая вид, что все в порядке. Но у меня у самой внутри все сжималось
от беспокойства. К столу без Гарика идти не хотелось. Все переминались с
ноги на ногу, нервно переглядываясь.
В этот момент вошел раскрасневшийся Гарик с огромным букетом роз в
руках.
— Дорогая! Это тебе! С днем рождения!
— Что ты себе позволяешь? Где ты был целый час? — не могла успокоиться
Бася.
— Я искал цветы! — растерянно произнес Гарик, виновато оглядываясь.
Все облегченно вздохнули, зашумели и веселой толпой двинулись к столу.
Пианист Володя, узнав в нас своих земляков, старался как мог, в перерывах
сидел за нашим столом, шутил, рассказывал анекдоты. Настроение у меня было
чудесное. Вокруг были все, кого я люблю!
Дочка села к роялю. Мы запели хором, забавляя остальных посетителей
ресторана.
— Прошу слова! — громко объявил Гарик. Я с тревогой заметила, что он
хорошо выпил и покачивается. Бася сердито поджала губы и посмотрела на
меня с укором, как будто я подливала ему в рюмку.

Анна Левина 73
— Дорогая! Я так тебя люблю! Будь здорова и счастлива! С днем
рождения! — проникновенно произнес Гарик. Слова были хорошие, но пьяная
дурашливая ухмылка портила все впечатление. Гарик обнял меня, жарко
поцеловал и сел, с довольным видом глядя на гостей.
— Гарик, поешь что-нибудь, ты совершенно пьяный! — через весь стол
кричала Бася. — Куда вы смотрите! — Это уже мне.
Я сделала вид, что не слышу. Пианист Володя ударил по клавишам. Все
стали подпевать.
К концу вечера Гарик выпил кофе и пришел в себя. Он уже не качался, не
хихикал как дурачок и, несмотря на наши протесты, сел за руль, чтобы развести
всех по домам.
Первую повезли Басю. Всю дорогу, по своей любимой привычке, она
пытала меня, что сколько стоит, кто сколько подарил, во что мне обошелся
ресторан, и все охала и ахала.
— Я весь вечер думала, — вдруг спохватилась она и схватила меня за
ухо. — У вас в ушах серьги золотые или поддельные?
— Поддельные! — сказала я и по Васиному лицу поняла, что она мне не
поверила.
— Я их у вас раньше не видела! — подозрительно покосилась она на меня.
— Они новые, я купила их ко дню рождения. Это подделка, но очень
хорошо выполненная.
Бася, поджав губы, бросила взгляд на Гарика. Он невозмутимо смотрел на
дорогу.
Я разозлилась, насупилась и отвернулась к окну. В конце концов, я все
покупаю на свои деньги! Работаю как вол! Еще должна оправдываться за
барахляные сережки только потому, что они слишком блестят! Удивительная
бестактность!
На следующий день позвонила моя знакомая, которая хорошо знала Басю.
Они вместе отдыхали летом в пансионате. Конечно, она стала расспрашивать
меня о ней и ее поведении в качестве свекрови. Еще не остыв от последнего
разговора с Басей, я рассказала про сережки.
— Вот сучка! — возмутилась моя знакомая. — Какое ей дело, что ты себе
покупаешь? Ты работаешь? Зарабатываешь? Вот и трать, куда хочешь!
Легко было сказать — трать! Долги душили меня и отравляли жизнь!
Вечером позвонила моя мама, я, конечно, тихонько, чтоб не услышал Гарик,
пожаловалась ей, что долги портят мне кровь и настроение.
— А что же Гарик? — удивилась моя мама. — Что он-то говорит?
— Что у него нет денег!
— Не может этого быть! Есть у него деньги, он просто скрывает и
обманывает! Он доктор, дантист! Где его заработки?
— Уходят! — печально оправдывалась я. — Машина, за образование свое
выплачивает, куча страховок, таксы!
— Ерунда! — отрезала мама. — Он обманывает тебя!
Видя, что разговор принимает нежелательный оборот, я постаралась
закончить его побыстрее.
Через день позвонил мой брат, человек деловой и практичный.
— Я тут прикинул кое-что. Со Стасом поговорил, помнишь, приятель твоего
мужа, который вас познакомил, тоже дантист? И знаешь, похоже, Гарик твой
врет! Никакой он не служащий! Он партнер со своим хозяином. Кабинет у них
на двоих. У него в год не менее двухсот тысяч!
— Да ты что! С чего ты взял! — задохнулась я. — Он на зарплате!
— Как хочешь! — сказал брат. — Ты говоришь — на зарплате, а я
говорю — партнер! Врет он тебе, а ты — дура!
В общем, разговоры были всякие, а денег как не было, так и не прибавилось.
Об отпуске в этом году нечего было и мечать! Это было странно. До Гарика
я с дочкой ездила отдыхать каждый год, и мне на все хватало.
В первое воскресенье мая Гарик отвез Басю на аэродром. Она полетела к
Леве и Лене смотреть новый дом.
В понедельник Гарик пришел с работы с двумя полными мешками в руках.
— Что это? — спросила я.
— Плитка. Буду делать новые полы в ванной и в кухне. Посмотри, какая
красивая! Тебе нравится?

74 Анна Левина
Для ванной Гарик подобрал бело-розовую плитку под мрамор, а для
кухни — черно-белые квадратики.
— Мне очень нравится, спасибо! Но с чего это вдруг? — Я ничего не могла
понять.
— Хочу обновить пол!
С этого момента Гарик работал как проклятый. Он не разгибал кспины.
Цементировал, клеил, резал, подгонял под рисунок.
— Отдохни! Брось! Оставь на выходные! Что за спешка? — удивлялась я,
видя его согнутую спину каждый вечер после работы. Но Гарик упрямо
вкалывал изо всех сил. К пятнице полы были закончены и сияли таким блеском,
что ходить по ним было жалко.
Вечером разразилась страшная гроза, типично майская, с громом и молнией.
Гарик и я уютно сидели рядышком на диване, смотрели телевизор и любовались
полом в кухне, который был виден из гостиной.
— А знаешь, ведь прошло ровно полгода, как мы поженились! — вдруг
вспомнила я. — Ты жил здесь, в Америке, с кем-нибудь так долго?
— Жил, но не так долго. Давно когда-то переехал к одной женщине. У нее
была дочь двенадцати лет. Каждый день слушала одну и ту же пластинку.
Женщина была хорошая, но дочку я выдержать не мог и ушел.
— Как ушел? Просто взял и ушел?
— Ну, сначала дома ей все починил, отремонтировал для очистки совести
и ушел.
Что-то толкнуло меня в грудь изнутри. В животе все сжалось.
— Гарька, сними очки! — тихо, но твердо сказала я. — Смотри мне в глаза!
Гарик сделал, как я просила.
И вдруг я содрогнулась. Глаза у него были отвратительные. Как дуло
двустволки. Припухшие, круглые, как у совы, и мутные. Раньше я этого
почему-то не замечала!
— Смотри мне в глаза, Гарька, и говори только честно. Ты зачем полы
срочно клал? Уйти от меня задумал? Когда?
— Когда ты захочешь, дорогая!
— Ну, тогда еще очень нескоро! — засмеялась я.
Гарик, не мигая, продолжал на меня смотреть.
— Я умный! Я очень умный! Я все знаю! Все! — Он тонким длинным
пальцем постучал себе по лбу, потом надел очки и повернулся к телевизору.
— О чем это ты? — удивленно спросила я, но в этот момент зазвонил
телефон. Звонила Машка.
— Я стою на улице, под дождем! Мои родственники ушли, пока меня не
было дома, и теперь мне некуда деться! Могу я зайти переждать часок? —
голос ее дрожал.
Ночью, в такой ливень, стоять одной на улице в чужом городе не самое
приятное!
— Что за вопрос? Поднимайся!
— К нам гости! — объявила я Гарику. Он недовольно поморщился. —
Машка осталась бездомной! Пойду, сделаю что-нибудь вкусненькое к чаю!
Я бросилась на кухню. Машка пришла через пару минут, мокрая, дрожащая
и несчастная, с полными глазами слез.
— Проходи! — крикнула я из кухни. — Сейчас будем чай пить!
Пока я кулинарничала, Машка обсохла, повеселела и начала кокетничать с
Гариком.
— Когда у меня будет своя квартира в Нью-Йорке, я найму тебя, Гарик,
чтобы ты сделал мне такие же чудесные полы!
— Боюсь, тебе это будет не по карману! — гордо усмехнулся Гарик. —
Когда полы кладет доктор, это стоит очень дорого!
— В таких случаях я плачу натурой! — нахально заявила Машка.
Я бросила недожаренную вафлю на тарелку и вышла из кухни.
— Маш, ты не боишься, что твоя натура сейчас окажется под дождем, на
улице? — зло спросила я, глядя в упор на Машку. Она поперхнулась и осеклась.
Гарик невозмутимо курил, глядя в окно.
Я вернулась на кухню. Доделала вафли. Потом молча накрыла стол. Попили
чаю. Настроение было испорчено. К счастью, Машкины родственники пришли
домой, и она ушла.

Анна Левина 75
В спальне, раздеваясь, Гарик с торжеством посмотрел на меня и злорадно
произнес:
— Если захочу, твоя Машка меня хоть завтра заберет!
— Так захоти! В чем же дело? — взорвалась я. — К чему этот дурацкий
разговор? Только не надо меня пугать!
Гарик тут же юркнул под одеяло, отвернулся и закрылся с головой.
На следующий день, субботним утром, Гарик, как всегда, ушел на работу.
Машка позвонила мне, голос у нее был виноватый.
— Прости меня. Я — идиотка! Хотелось поострить, а получилось неудачно!
Не сердись! Поедем, покажи мне ваш знаменитый Брайтон-Бич!
Я уже остыла. Гарик должен был вернуться не раньше чем часа в два.
Обычно он по субботам спит до четырех. Я спокойно могла погулять с Машкой.
Дочка тоже куда-то собиралась.
Уходя, я оставила на столе записку. «Гарик! Обед на плите: суп, котлеты.
Если хочешь, перекуси. В холодильнике пельмени, салат, бутерброды. Я с
Машкой поехала погулять. Скоро вернусь. Будем обедать. Целую».
Мы все вместе вышли из дома. После дождя воздух был чистый и
прозрачный. Светило солнце. Было по-весеннему тепло. Весело болтая, мы
дошли до метро. Машка и я поехали в одну сторону, дочка — в другую.
Когда нагулявшись мы с Машкой вернулись обратно, я позвала ее на обед.
Открыв дверь в квартиру, я замерла на пороге.
Пустые книжные полки зияли чернотой. Вместо большого телевизора
остались только пыльные полосы на тумбе. Шкафы были открыты. Я прошла в
спальню. Машка в ужасе брела за мной. Письменного стола и кресла около
него не было. Мои вещи валялись как попало.
Я вернулась в гостиную. На обеденном столе лежала моя записка,
перевернутая на другую сторону. На ней мелким закорючистым почерком
Гарика было написано: «Я ушел. Через пару дней ты получишь письмо от моего
адвоката».
От Гарика остались только рюмочки с голубым рисунком и золотой
каемочкой, засунутые в буфет, и пепельница в виде старого железного
башмака на ночном столике.
ДОЧКА
Я позвонила домой предупредить маму, что хочу поехать с ребятами за
город. Трубку взяла мамина подруга Маша.
— Это ты? Слава Богу! — Голос у Маши срывался. — Срочно беги домой!
Гарик ушел!
— Что значит ушел?
— Ушел! Убежал! Все забрал! Давай быстрее! — и Маша бросила трубку.
Когда я вбежала в квартиру, гостиная выглядела как после грабежа. Мама,
с белым, спокойно-застывшим лицом, в пальто ходила по комнате и
приговаривала:
— Господи! Как у нас пыльно! Убирала я, убирала, а всюду — пыль! — и
руками стирала с полок пыль, оставшуюся от книжек.
Машка ходила за ней и испуганно приговаривала:
— Ну перестань! Это сейчас не важно! Потом уберешься! Пожалуйста,
успокойся!
— Ничего, ничего, я сейчас! — Мама что-то откуда-то вынимала, обтирала
руками и ставила на пустые полки.
— Мамочка! — обняла я ее. — Перестань! Расскажи, что случилось?
— Не знаю. Он ушел. У него есть адвокат. — ровным голосом говорила
мама, продолжая возиться с полками. Мы с Машей боялись шевельнуться,
смотрели друг на друга, потом на маму, которая ходила по квартире, как
заводная кукла.
Наконец она села и посмотрела на нас осмысленно.
— Он все-таки ушел! -г- сказала она. — Но почему тайком? И как он увез
все? Один?
В этот момент в дверь позвонили. На пороге стоял наш сосед по площадке.
— Вы дома? А я уж беспокоился, решил, грабят вас! Какие-то чужие
мужики, три человека, один такой огромный, по виду — чисто бандит, выно*

76 Анна Левина
сили вещи из квартиры. Я было кинулся, кто такие. Смотрю, муж ваш дома,
помогает им. Ничего, говорит, я друзьям старые вещи отдаю. Ну я и ушел! Но
на всякий случай решил вам сказать!
— Спасибо! — сказала мама. Закрыла дверь и опять опустилась на стул.
— Это был Паприков. Бандит — это Паприков. Они это вместе проделали.
— А твое не пропало? — робко заикнулась Маша.
Мама медленно подняла голову, устало и равнодушно обвела глазами
вокруг.
— На полке, между книгами, деньги лежали, триста долларов. Я спрятала
их на черный день. Вот он и пришел.
Я смотрела на маму и думала: «Какая жестокость, так с ней поступить!
Какая подлость!»
Записка Гарика привела меня просто в бешенство. Это же такое хамство —
оставить гадкую безликую записку. Как он красиво начал, наш Гарик, и как он
кончил! Как последний подонок!
— Как же так, — подала голос Маша. — Только что был день рождения!
Он говорил: я тебя люблю! И вчера тоже, эти полы, мы пили чай с вафлями!
Все было хорошо!
— Ничего хорошего не было! — возразила я. — День рождения прошел на
надрыве! Не было той безмятежности, к которой мы привыкли на праздниках.
Конечно, на первый взгляд все было отлично, но я все время ждала подвоха!
Подонок, я его ненавижу!
И вдруг страшная мысль ударила меня в сердце.
— Мама! Когда уехала Бася?
— В воскресенье, а что?
— Она тебе хоть раз позвонила за эту неделю?
— Нет.
— А раньше названивала по три раза в день! А тут целую неделю ни звука!
Ты знаешь, почему она в ресторане в истерике билась? Она решила, что он
убежал! Что он не вернется больше! Поняла? Мама! Они все в сговоре! Она
знала. Что ее сын убежит! Вот увидишь, она тебе больше никогда не позвонит!
— Да и Бог с ней! — махнула рукой мама. Она подошла к телефону, набрала
номер.
— Марат! Привет, это я! У меня, знаешь, горе. Нет, не пугайся, все пока
живы. Гарик ушел. Куда? Наверное, к своей маме, она ведь уехала на месяц.
Да нет, ты меня не понял. Он совсем ушел. Убежал, пока меня дома не было.
Вот записку оставил, что я теперь буду говорить только с его адвокатом. Не
знаю. Наверное, у него есть адвокат. Марат! Я не знаю, когда он его нанял! Я
вообще ничего не знаю! Позвонишь? Спасибо. Жду.
Марат перезвонил через два часа, которые мы просидели не шевелясь в
молчании за столом. Он тщетно звонил в квартиру Баси. Там никто не брал
трубку.
— Спасибо, Марат! — сказала мама. Но как только она положила трубку,
телефон зазвонил.
— Нет, Гарик, это не я тебе звонила, это Марат пытается с тобой
поговорить. — Прикрыв трубку рукой, она шепнула нам: — В дым пьян!
— Я ушел! Я ушел! — слышен был из трубки пьяный крик Гарика. — Я
ушел!
Мама молча стояла у телефона. Потом спокойно ответила:
— Ушел? Счастливо! — и повесила трубку. — Все! — сказала мама. — Я
снова одна.
Окончание следует

АЛЕКСЕЙ МАШЕВСКИЙ
Я хотел бы сердце остановить,
Чтобы, глупое, не пугало тебя,
Чтобы кровь, бегущая во всю прыть,
Замирала, медлила влечь, любя,
Чтобы стал объятием полумрак,
Шаткой-шаткой лодочкой на волне,
И терялись звуки, идя, — вот так!—
От тебя ко мне и во мне.
Вей струя ночная, мотай, крути
Занавесок сети, студи висок.
А еще я хотел бы в тебя уйти
Насовсем, как вода в песок.
Просочиться в небо — туда, туда,
Раствориться крошевом звездным,
льдом,
Без возврата кануть и без следа,
Без всего того, что потом-
Когда ты сидишь напротив, лишь руку
мне
Протянуть — и вот уже я — не я.
Возродись — и снова сгори в огне,
Тростниковый прутик, душа моя!
Тот богов счастливее... Сапфо, ах,
Не ревнуй, пожалуйста, погоди! —
Это цепкий, сладостный, жадный страх,
Это боль у меня в груди.
Потому что если бы даже плеч,
Щек коснуться (видишь, дыханье пью —
Нет, краду губами), то как увлечь,
Как живую душу поймать твою?
Как любить безропотно, как смотреть,
Западая в каждой минуты стык,
Помня словом каждым, что это смерть
Или жизнь, продлившаяся на миг?
Отпустить? — Хотя вот уже пять минут
Я держу твою руку в своей руке...
Неужели можно остаться тут —
Вдалеке от всех, вдалеке!
Как вообще способны из одного
Перейти в другое, мгновенье для?
Вот уже и не было ничего...
За черту зашли, за поля,
И не знаю, кто ты, пока опять
Не дотронусь — и есть ли ты там еще.
Так звезда мигает, боясь пропасть
Под тяжелым ночным плащом.
Что же ей, упрямице, — лишь гореть,
Посылать, не зная, дойдет ли — нет,
Сквозь пространство света литую медь,
Не надеяться на ответ?
Это нет, не чувство — какое там! —
наркота?
Телефонных игр разговорный гул,
Фраза нагло-вежливая пуста
Без подкожной нежности — обманул!
Говоря, смотрю за окно, как там
Вечереет, сумерки привстают,
Подрастают все выше и выше. К нам
Будет холоден воздух ночной и лют.
Это губ твоих кокаиновый вкус,
Это сердце в метинах гематом.
Вот галлюциногенной любви союз —
Нечленораздельно и не о том.
От тебя... Тебя ли я!.. Закушу
Палец до крови, на рычаг нажму.
Чем пустую душу теперь глушу,
Ворошу молчание, тьму?..
Алексей Геннадиевич Машевский (род. в 1960 г.) — поэт, автор книг «Летнее
расписание» (1989) и «Две книги» (1993). Живет в С.-Петербурге.
Алексей Машевский

78 Алексей Машевский
В АВТОБУСЕ
Белесые наши огни
Скользят по раскисшему краю
Обочины. Взглядом проткни
Тот мрак за окном! Умираю,
И каждым твоим становлюсь
Холодным ростком отверделым,
Равнина — дремучая грусть,
Душой овладевшая, телом.
Как в лужах болотных торчат
Кусты, растопыревши сучья?!
Опять тобой этот зачат
Страх, лютая нежность паучья?
И что тебе в том, что сидит
Там сзади — шестой или пятый
Ряд? Лучше уж тахикардит,
Тот бешеный пульс виноватый.
Ну вот, человек — что же с ним
Мне делать теперь? — Непонятно.
Укутанным мраком одним,
Как эти белесые пятна. —
Бегут друг за другом, скользя
По лапам еловым, по кочкам
Ближайшим. Но дальше нельзя
Ни вместе им, ни в одиночку.
Не быть, и все — без всяких снов,
Без проводов у эскулапов,
Без потрясения основ,
Как дырку в краске процарапав,
Уйти — и там ничем, никем
Не делаясь, не проникая,
Не видя, вынутым из клемм
Остаться... Вот она какая!
А сгусткам крови было жаль
Труда текучего, живого.
Вот-вот: и малая деталь
К исчезновенью не готова.
Возьми ее, укутай в шелк
Чернот зияющего свода.
Я б, все Тебе отдав, умолк —
И это бы была свобода.
Затем, что что же делать вид,
Как будто отдавать не надо
То, что не мне принадлежит,
В огне расплаты и распада.
Человек человеку не волк и не брат,
Человек человеку — вопрос.
Ты в меня проникаешь без всяких преград,
Без посулов, уловок, угроз,
А точнее, навязчивым им вопреки,
Будто воздух в мешки альвеол.
А теперь — ну испробуй касанье руки!
Я пытался найти — не нашел
Никакого ответа. Так ангел крылом,
Пролетая, заденет в ночи,
Так бессонное море, обдав волнолом
Шумной пеной, стекает, ворчит.
И зачем-то во мне теперь тот очажок,
Бесполезный кусочек огня, —
Если бы он погас, если бы пережег,
Переплавил тебя и меня!
Главный враг — пространство, ставшее тягучим,
Клейким, неподвижным, смоляным.
Обратиться, разве, к катящимся тучам:
Что, скажите, там с моим родным?
В небе — ни просвета, серыми клоками
Сдавленный, смевший тяжело
Горизонт... Какое общее над нами
Будущее тенью налегло?
А пока что в доме свет и батареи
Теплые. Смотри в окно на снег,
Делающий глуше, тише и сырее
Слепнущий к концу, усталый век.
Следующий нас с тобою не отпустит,
Мерзлые готовя жернова.
Вот простор какой для мужества и грусти,
Для любви, которая жива!
Как, смотри, набухли влагою косматой

Алексей Машевский 79
Тучи — тяжесть эту не поднять.
Вот и все: мы сами, сами виноваты,
Только в чем, хотелось бы понять...
По туннелю какому-то черному
Сквозь пространство — ив буферах
Будто копится страх —
Свинец,
За тобой я мечтой упорною,
Подгоняемый сердцем лжец,
Свой выгадывающий крах.
Как назвать мне мое состояние? —
Не любовью же! О этот сдвиг
Дня и ночи. Я знаю заранее:
Будет сниться. Как будто приник
К отражению собственной мании,
Словно вычитал душу из книг.
А с любовью не страшно протокою
Глубодонного времени плыть...
Как далеко — я даже не трогаю
Ожидания ветхую нить.
Разве только тоска однобокая
Может это на плечи взвалить.
Вот теперь через тысячу с сотнею
Километров протянутый жгут
Не пускает. А ты беззаботнее,
Ты свободней — не там и не тут?
Да, любовь! — Всю мою подноготную
Заключившая в скудный закут.
У черных зеркальных дверей вопрошал,
Под городом норами проносясь
В вагоне, где стиснуты стар и мал,
В сетях болтаясь, — сазан и язь...
Покачиваясь, на себя смотреть,
А лучше всего — так закрыть глаза,,
Уйти на четверть, пропасть на треть
И не показываться из-за
Китайской ширмочки дум своих,
Пустынных мыслей, наросших в пласт,
Где чуть шевелятся слово, стих,
И разум празднует — исихаст —
Свечение голубых огней,
Желаний замерших желатин.
Что это было, — всего больней?
Теперь — один.

АРКАДИЙ СЕЛЕЗНЕВ
МАМА
Мама мечтала назвать его Ванечкой, а получился Сережа, ибо так пожелал
отец...
«Ванечка» из маминых уст звучало так ласково, что Сережа не воспринимал
его как имя собственное, а принимал как особую похвалу, доставшуюся ему
за тихие игры, съеденную манную кашу и за что-то еще.
В комнатах пахло печкиным теплом, мастикой и оконной влагой,
совершенно непобедимой. Отцовское место заросло в нем, как луночка от молочного
зуба. Мама не вышла замуж во второй раз. Просто чаще стучала вечерами ее
пишущая машинка... Позже отец еще несколько раз появлялся в его жизни.
Но оказалось, что в их случае, без детской памяти, которая напрочь
отсутствовала, совершенно ничего уже случиться не может...
К концу жизни мама научилась неслышно ходить, курить, не выпуская из
себя дыма, и молчать у телевизора. Иногда, поздно вернувшись домой, он
пугался ее окаменевшей позы, подсвеченной серо-синим телевизионным
светом. Тогда он молниеносно включал люстру, трогал мать за плечо и
успокаивался: глаза у нее были открыты, и она не вскрикивала от неожиданности, а
вставала и шла на кухню, порою не произнеся ни слова.
После ухода отца мать постепенно стала походить на черепаху... Это
сравнение пришло к нему не сразу, но, придя, закрепилось и стало почти
материнским портретом, который дозволено было смотреть ему одному...
Она никогда не мешала ему жить. Со школьных лет он стал хозяином своей
комнаты, своего времени, а мать только подставляла ему плечо в нужный
момент. И умерла она мгновенно, как выстрелив. И случилось это уже после
армии, когда у него появились уже довольно широкие плечи, хорошая работа,
вечерний институт и девушка.
Мама умерла, а невидамая связь с ней осталась, и была она подобна
общению карманного радиоприемника со всем остальным в мире... Они не
разговаривали по ночам. Она почти не снилась ему. Не приносилась, сломя
голову, в трудную минуту. Нет, все не так. У них просто был один организм,
как, скорее всего, и должно быть в человеческом состоянии между матерью
и ее чадом.
Жизнь без матери вроде бы была совершенно такой же, как и с ней. Даже
появилось нечто новое, при ней как бы невозможное. Теперь у него неделями,
например, могла жить его девушка... Потом она пропадала на недели, и все это
их особенно не тревожило, ибо у всех вокруг могло быть точно так же... А
может быть, его покойная матушка, ее незримая тень, мешала его девушке
стать полновластной хозяйкой в доме? И он, и его девушка вполне могли думать
именно так... Но что-то определенно было! Ну, например, каждое его ночное
открывание дверей вызывало в сознании непонятное чувство вины... А если он
был не один, то вина эта даже не удваивалась, а удесятерялась...
Аркадий Сергеевич Селезнев (род в 1946 г.) — прозаик, поэт, печатался в журналах
«Звезда», «Грани» и других изданиях. Живет в С.-Петербурге.
© Аркадий Селезнев

Аркадий Селезнев 81
Нет, толком тут ничего и никогда не объяснить. Просто жил на земле почти
тридцатилетний человек, не хам, не подлец, вполне скромный, здоровающийся
по старой школьной привычке со всеми старшими во дворе...
Но как-то его убили в проходном дворе. Ударили ножом в спину, сняли
меховую шапку, джинсы... Он не успел ни крикнуть, ни повернуться лицом к
этой дикой сволочи... Было темно, метельно. Пустынные, темные улицы
почему-то спасали только самую тварь. Все остальное молчало, униженное,
оскорбленное и трусливое. А неподалеку сверкали карнавальные огни
кооперативных ларей...
С мамой он встретился очень скоро. И получилось это все, как в детстве,
когда приходили они с ней в гости или на елку... Она взяла его за руку и повела.
Обычные улицы, только намного светлее, чем в тех городах, в которых ему
приходилось бывать. И еще он сразу же ощутил, как следом за ним
заволакивается память... Есть очень похожее, обратное всему этому состояние из «той»
жизни — так или почти так же раскрывается за спиной смельчака
парашют.
Они шли с матерью по новым для него, светлым улицам, и он слышал, как
с нею здороваются... Немного пугали шрамы на человеческих лицах и телах.
Но удивительно, шрамы эти не мешали людям ходить, разговаривать и чему-то
улыбаться... И сразу же с легкостью показалось, что здесь нет и не может быть
чужих.
А мама была точно такой же, как дома, в их квартире. Только спокойнее
и быстрее, как будто бы никогда не уходил от них отец.
СЛИВА
Он выводил велосипед за ограду, прилаживал к брючине зажим, чтобы не
попала в цепь, и катил, оглянувшись на всякий случай. Он мчался к местным
Пяти углам, поворачивал в сторону ворот парка, въезжал в них и глубоко
вздыхал, как будто бы тут произошла разительная перемена между оставшимся
за оградой и тем, что наступило здесь. А здесь уже вспыхнули Три грации над
маленьким мостиком, который недавно привели-таки в порядок... Напротив
виднелся дворец, обставленный со всех сторон строительными лесами, словно
специально замаскированный. Вдали ощущалась речка, хотя ощущаться могла
она только человеку, знавшему о ее обязательном существовании... До речки —
пруды с лодочной станцией, ларьки с мороженым, два мостика деревянных,
кусты...
Речка звалась Славянкой, текла спрятанно, никому не мешая. К ней, с обеих
сторон, спускались парочками деревья, ее, словно кушачок, в самом чудесном
месте обхватывал мостик сказочный, возле него взлетало что-то вроде
часовенки, а где-то совсем рядом с мостом стояло нечто древнеримское или
древнегреческое, q несколькими колоннами, с удобными ступенями, на
которых просто обязаны были играть великие актеры... Все не запомнить, но
приведи его туда сейчас волшебство или случай, он узнал бы... и прошлое узнало
бы его...
Девочку, с которой он пытался целоваться на реке Славянке в далеком году
между детством и юностью, звали (называли) Сливой... «Слива, ты придешь
сегодня вечером в парк?» или «Слива, ты читала это?». А он пытался узнать ее
настоящее имя... Он спрашивал, все недоуменно пожимали плечами, считая,
наверное, что вполне достаточно краткого и вкусного — Слива...
За месяц до того лета, о котором речь, ему впервые
удалось-посчастливилось сняться в кино в эпизодической роли... Фильм дал дорогу в кино
знаменитой потом актрисе. Фильм был, прошел, не остался, а он после того
эпизода сутки не снимал киношный грим, чтобы доказать кому-то свою
причастность к великому искусству кино... С красной, блестящей рожей ехал
после съемок в ночном трамвае, думал, что все на него смотрят, делал особое,
киношное, выражение лица, пыжился идиотски...
Фильм Слива еще не видела... Слива стала смотреть на него почти
восхищенно именно после рассказа о первой киноработе. Они бродили, не
прикасаясь друг к другу, по берегу реки, туда и обратно... Сзади шел их общий приятель.

82 Аркадий Селезнев
Он отставал на два шага и тоже имел весьма серьезные намерения. У Сливы
короткие рыжие волосы. Вся она разрисована веснушками. На ногах
туфельки-лодочки, ноги в комариных укусах, и орнамент веснушек чем-то схож с
орнаментом из комариных шалостей...
Она часто и резко оборачивалась к нему, когда шла рядом и слушала. Она
чем-то напоминала свечу, которая, вдруг зашипев устрашающе, начинает
почему-то пылать с удвоенной силой...
А он искал, и всякая девушка вызывала в томимой ожиданием душе
короткое состояние-вопрос — не она ли?.. Все творилось на маленьком
локаторе, огонек которого не утихал ни на минуту. Зеленый отблеск падал ему на
лицо и делал его тут же совершенно рассекреченным... И юные существа
бежали сломя голову — не от страха, не от смущения, а только потому, что
любому началу нужна хоть какая-нибудь, хоть крохотная тайна...
А что же Слива? Почему не бежала? Или ничего не поняла? Все иначе.
Просто Сливу еще никогда до этого лета не обжигали мальчишеские глаза.
А он рассказывал ей о новой главной роли, предложенной ему известным
режиссером, угадавшим талант... Как хорошо выдумывается летним вечером,
у реки, под комариное пение, в компании веснушчатой девочки, которая, сама
того не сознавая, подталкивает на безбожное вранье!..
Где-то играл духовой оркестр, и на танцевальном пятачке кружились пары,
и чей-то каблучок нечаянно попадал в проем между плохо отесанными досками,
и ойкала молодая женщина в широком белом платье, которые тогда носили...
В небе угадывалось начало перемены декораций, наплывали темные тона,
менялся рисунок облаков... Творилось обязательное, оно было математически
связано с жизнью людской, и на должном месте, между небом и землей, висел
прекрасный и страшный одновременно знак равенства между чем-то и чем-то,
совершенно непонятный некоторым легкомысленным людям...
Вот и вся история, которой не было... Был только музейный городок
Павловск, который именно тогда начали приводить в порядок. Была речка
Славянка и мостик-кушачок, перехватывающий ее в самом красивом месте...
А осталась только память, и шершавое ощущение на губах, и горьковатая
косточка, которую и сегодня почему-то совсем не хочется выплевывать...
ЗА ПЕСНЯМИ
Они растопили печь. Он сходил за сухими щепками к сараю, и они
растопили печь. Еще вчера жили они в сером большом городе, но вот почти
случайно сняли на год дом в глухом поселке у старика соседа, которому было
уже сюда не добраться, и приехали.
Окна в доме не открывались года два. И когда он потянул за раму крайнего
окна, из-под нее, кроме противного скрежета, вырвалось чуть ли не облако
пыли, состоящее из трухлявого дерева и давнишней грязи. Еще он открыл
коричневый шифоньер» довоенный и противный своей неуклюжестью, и снова
услышал скрежет и увидел пыль, только теперь не взлетевшую облаком, а
просто лежащую толстым слоем. На другие въездные манипуляции сегодня не
хватило сил, страшно хотелось спать.
Кто же они такие, эти двое, приехавшие в необитаемый дом, стоящий
между двумя огромными городами? Они что, решили тут спрятаться от
грядущего? Утром он пошел к колодцу с ведрами. Две старухи встретились ему по
пути и поздоровались, это не город, тут все здороваются, хотя и видят тебя,
может быть, в первый раз. Осень только началась, хотя точнее было бы сказать,
что лето еще не успело закончиться и шелестело листьями, пусть не клейкими
и пахучими, но зелеными и вполне сильными. Колодец его не знал и
повиноваться сразу же не пожелал. Но после нескольких значительных попыток
выпрыгнуло из колодезной глубины серое ведро, наполненное почти
наполовину и как рыба на блесне трепещущее.
На чердаке оказалась вполне приличная светлая комната и стоял стол о
двух тумбах. Видимо, кто-то когда-то освобождал городскую квартиру и привез
сюда и старину настоящую, и угловатую, грустную мебель тридцатых годов.
Балкон бы сюда пристроить, подумал он, и спустился вниз, решив прятаться

Аркадий Селезнев 83
здесь в необходимые часы и минуты. Его подруга скребла в кухоньке полы, он
никогда бы раньше не смог представить ее скребущей грубые доски
деревенского пола.
Они приехали сюда, чтобы попробовать остаться вместе... Такие попытки
бывают у многих, но так ли часто ими пользуются люди советские, вот в чем
вопрос... Такие поездки, может быть, и смешны, как были, предположим,
смешны кому-то настоящему выезды людей творческих — художников или
писателей — в командировки на разные стройки в разные Сибири с целью
поймать дыхание жизни и набраться впечатлений... Наверное, в их поездке
было что-то похожее, и потому они почти не разговаривали всю дорогу и,
приехав, старались не общаться, хотя она смотрела на него и ждала, и он
посматривал на нее и думал...
Дождь пошел; окна маленькие, и капли тащат за собой почти дороги,
вполне — тропинки и, конечно же, какие-то таинственные пути. Будь я
поменьше, подумал он, побежал бы тут же и придумал такие истории, так бы
все разукрасил... А теперь? А из-за двери, хотя никакого телефона и быть не
может в этой глуши, слышны нетерпеливые звонки, и кажется, что черный
старинный телефон стоит в центре серого коммунального коридора и требует
тебя к ответу... Кто звонит?
Поприставай ко мне, когда-то просила его она. Это было уже в середине
их совместной жизни, теперь, кажется, готовой завершиться. А сначала ей не
нужно было его ни о чем просить, он сам бегал за ней по квартире, и его мама
смотрела на них, полуприкрыв глаза... Господи, так все далеко и так все близко,
она моет полы в кухоньке, а он слышит ее тряпку и думает о ней, и не хочет
от нее уходить, и не знает, как это сделать...
От дома отходят две тропинки, одна выскакивает на шоссе, вторая выбегает
прямо в деревню или в поселок, теперь никто не знает, как сказать правильно...
На пути в деревню овраг, во время дождей пройти его практически
невозможно, лучше брать с собой сапоги и соскальзывать вместе с ними, и снова
забираться, и опять соскальзывать. На правой верхотуре оврага стоят два
деревца, они, как вечные дети, смотрят вниз с хитринкой и будто бы издеваются
над человеком, попавшим в беду, хотя черт его знает, что думают эти два так
и не подросших деревца, просто стоят себе и стоят... В холодные сухие дни
ветер, изгибаясь, высушивает овраг до жесткости, и вряд ли он становится
спокойней и приветливей для человека, спускающегося в него в силу
необходимости. Но не в этом же дело, это сейчас могут быть такие мысли, а когда
идешь в нормальном настроении и не думаешь о жизни своей, какой-то не
такой, то, может быть, совсем не такое в твою голову полезет, правда ведь?
Да и дождь не всегда мешает жить, он, бьюает, даже очень толково стучит по
твоей башке...
Ты поможешь мне чистить картошку? Ну конечно, я помогу ей чистить
картошку, и пока буду чистить эту самую картошку, снова буду думать о своем,
в вечном гамлетовском варианте — быть или не быть? И грязь заберется под
ногти, и желтый лист, вроде бы специально, промелькнет за окном, и она
спрячет лицо в густое облако пара над кастрюлей, и ему покажется, что
спрятала она лицо не просто так.
А если бы у нас был ребенок, может быть, и не случилось бы то, что
происходит. Ребенок отбирал бы у нее много энергии, и не хватило бы у нее
сил смотреть на меня так, как она смотрит на меня, будто бы роковая женщина
стоит на лестничной площадке и ждет меня с вещами, думал он и сидел на
крыльце, и слышал, как она ходит по дому босыми ногами; в таких случаях, по
мокрому полу, почему-то особенно отчетливо слышны пятки... А что,
собственно, случилось между ними? Критический период и все. Так бьюает почти у
всех, у них еще терпимо. Плыли вместе долгих восемь лет, и вдруг один
намеренно стал отставать... Потому что плывет и посматривает по сторонам. А
по сторонам другая жизнь, штришки, слова, глаза, и все так интересно, и
отстаешь, что вполне естественно, но догнать-то — всего пара хороших
гребков...
У меня такая милая жена, думал он, интересная тридцатилетняя женщина,
мы еще и ребенка родим, а когда она танцует на какой-нибудь вечеринке, то
она просто прелесть!

84 Аркадий Селезнев
А она думала, что в последнее время он слишком часто отводит глаза. Еще
она устала постоянно его понимать. Ей иногда почему-то хотелось, чтобы он
однажды пришел пьяным, слюнявым, смешным, как сосед с четвертого этажа,
совершенно не страшный доктор наук, и она бы с открытым забралом
заботливой жены бросилась бы за ним ухаживать, его обстирывать, отмывать,
успокаивать... Но он приходил спокойный, только иногда забывал целовать ее,
и это, такое обыкновенное, казалось ей злым ночным звонком или вдруг *
вспыхнувшей не вовремя морщинкой... Еще ей казалось, что он уже ушел от
нее, и она бросалась собирать свои вещи, чтобы тут же уйти вслед за ним. Оба
они сами не знали, как теперь называются их отношения.
Вечером они вышли пройтись. Они пошли к шоссе и шли по песчаной его
кромке, она смотрела под ноги, он — вокруг. Ему отчетливо была видна
нахмуренность вечернего неба с красной полоской заката, так, может быть,
начинает проявляться ангина, и не нужно быть доктором, чтобы понять это,
нужно только пролезть ложечкой в открытый рот, как делала мама, и чуточку
нажать на язык... А она видела два камушка гальки, большой и поменьше,
лежавшие в сантиметре друг от друга молчаливо и обыкновенно.

АЛЕКСАНДР КАЗАНСКИЙ
Вот и ты про Офелию, данник
Строгой музы, сошедшей на нет,
Солью звезд просоленный изгнанник,
болью роз уязвленный поэт.
Сердце ужасом стиснуто туже.
Свет смутился и оторопел.
Вот и ты про Офелию — ту же,
Да не ту — колыбельно пропел...
Что Офелия, нимфа, Гекуба?
Звук пустой. Только мы влюблены
Он спал, и Офелия снилась ему...
Г. К
В эти чистые мертвые губы,
В это льдистое пламя луны.
Словно кто-то хранит нас, колебля
На зыбучем стекле бытия,
Как цветы на измученном стебле.
И не наша ли жизнь — лития?
И опять чья-то тень у обрыва...
Цепенеет, течет, ворожит
И уносится время... И ива
Над водою седою дрожит.
Ночь — сердце, стиснутое страстью..
Взахлеб цветущая сирень...
Все жизни, все цветы — во власти
Меланхолических сирен...
И небеса светлы, как ве^а,
Мне дума вешняя сладка —
Я, как гекзаметры Гомера,
Читаю в небе облака.
Но как прозрачно ни гори я
Душой, свободной от оков, —
Ей недоступна эйфория
Велеречивых облаков.
Сирени чуть вздохнула ветка,
И, мятным нежа холодком,
Луны снотворная таблетка
Под божьим тает языком.
Вот и тепло, слава богу!
Щурим от солнца глаза.
Перелетает дорогу
Смертная стрекоза.
В небе белесые полосы...
Ласково кликнув „ба!" —
Ветер березам волосы
Отбрасывает со лба.
Бабочка пеплом полета
Выпала вдруг наобум.
Перекрестила зевоту
Ветхая музычка дум.
И от невинных идущее,
От голубиных высот —
В сердце поет равнодушие,
Тоненько так поет...
Где-то на севере-замяти
Снова качают права.
В реанимации памяти
Дышит любовь едва.
Что ж, мы еще не пропали,
Да и труды наши тож...
Вот и стишок накропали,
Словно накрапал дождь.
Александр Владимирович Казанский (род. в 1966 г.) — поэт; стихи печатались в
альманахе «Urbi» (вып. 6). Живет в Нижнем Новгороде.
© Александр Казанский

86 Аександр Казанский
У меня не допросишься снегу зимой:
Снег — навек, нераздельно и праведно — мой;
Только мой — прошлогодний, вчерашний — любой,
Семицветный иль просто насквозь голубой;
Равнодушный, никчемный, желанный давно,
Канительный, почивший во сне — все равно;
Ниспадающий звездно, обвальный — и тот,
Что (я знаю наверное) мне упадет
На лицо, на мое восковое лицо, —
Когда я навсегда притворюсь мертвецом
И меня, помолясь, понесут на руках,
Чтобы с рук поскорей сбыть докучливый прах.
Ну, а тот, кто мне белый огонь завещал,
Всех гостей своих снежным вином угощал, —
Но из всех, кто когда-то бывал у него,
Отличил почему-то меня одного.
Я ж всегда был скущом. Только снег был мне мил.
И наследника я не хотел, не вскормил.
Только знаю: уже родился и орет —
Тот, кто снег мой к стихам, как к рукам, приберет.

АРКАДИЙ БАРТОВ
УБИЙСТВО В ГРАФСТВЕ КЕНТ
Из серии «Речевые акты»
Действующие лица: Анна, Джулия, Фред, Джордж, Ричард, Тед, Эд и Одри
Мертвое тело: Чарльз
Место действия: Дом в семи милях от Чэтема в графстве Кент
Сцена первая
Мрачная комната в дома в семи милях от Чэтема. В комнате: Джордж,
Джордж: Мы находимся в мрачной комнате в доме в семи милях от
Чэтема в графстве Кент. На стене комнаты висит картина французского
художника второй половины XVIII века Жана-Батиста Греза.
(Входит Джулия)»
Джордж: В комнату вошла Джулия. Лицо ее закрыто вуалью, к тому же
нижнюю ее часть прикрывает накидка. Джулия часто и прерывисто дышит,
гибкое ее тело дрожит — видно, что ею владеет какое-то сильное чувство.
Джулия: В соседней комнате лежит человек. Кажется, он мертв.
{Джордж и Джулия переходят в соседнюю комнату.)
Сцена вторая
Еще одна мрачная комната, соседняя с первой, в доме в семи милях от
Чэтема. В комнате: Джордж и Джулия. На полу — мертвое тело.
Джордж: Мы находимся в мрачной комнатеи соседней с первой, в доме
в семи милях от Чэтема в графстве Кент. На стене комнаты висит копия картины
французского художника второй половины XVIII века Жана-Батиста Греза. На
картине изображена кокетливая женская головка. Под картиной на полу лежит
человек. На нем поверх ночного белья надет розовый шлафрок, на босых
ногах — ковровые туфли. Он мертв.
(Входит Фред, держащий в руке спичечный коробок.)
Джордж: В комнату вошел Фред, держащий в руке спичечный коробок.
У него высокая костлявая фигура, свидетельствующая об исключительной
физической силе. Его открытый лоб и глубоко посаженные глаза, блестящие
из-под густых бровей, ясно говорят о проницательности и уме.
Фред: На полу лежит человек. Наверняка он мертв. И тут уж ничего не
поделаешь.
Джулия: Но что значат эти кровавые следы около тела?
Фред: Надо подумать.
Джулия: Думайте, думайте поскорей.
Аркадий Анатольевич Бартов (род. в 1940 г.) — прозаик, автор книг «Дивертисменты»
(1990), «Прогулки с Мухиным» (1991), «Недолгое знакомство» (1994). Живет в
С.-Петербурге:
© Аркадий Бартов

88 Аркадий Бартов
Ф р е д: В соседней комнате Тед, который чистит столовое серебро, может
быть, он знает.
{Джулия, Джордж и Фред переходят в соседнюю комнату.)
Сцена третья
Еще одна мрачная комната, соседняя со второй, в доме в семи милях от
Чэтема. В комнате: Джулия, Джордж, Фред, держащий в руке спичечный
коробок, и Тед, который чистит столовое серебро.
Джордж: Мы находимся в мрачной комнате, соседней со второй в доме
в семи милях от Чэтема в графстве Кент. На стене комнаты висит копия картины
французского художника второй половины XVIII века Жана-Батиста Греза. На
картине изображена кокетливая женская головка с замаскированным
чувственным настроением. Столовое серебро в комнате чистит Тед. Это человек
ростом около пяти футов и девяти дюймов, лет пятидесяти или около того,
волосы на голове с проседью, усы тоже, крючковатый нос, лицо жестокое и
даже отталкивающее.
Джулия: В соседней KOMHate на полу лежит человек. Он мертв.
Фред: Рядом с ним кровавые следы.
Т е д: Бурным ненастным вечером я, как обычно, обходил дом.
Джордж: Снаружи дома гулял завывающий, как зверь, ветер. В стекла
яростно стучал дождь. Холодный туман пронизывал до костей.
Т е д: В комнатах горел желтый свет.
Джордж: Над воротами дома висел одинокий фонарь. Свет его отражался
от блестящей мостовой, вдоль которой текли мутные потоки грязи.
Тед: Войдя в соседнюю комнату, я почувствовал опасность.
Джордж: Что говорит о приближении несчастья? Трудно сказать.
Тед: В следующее мгновение я увидел мертвое тело, а рядом с ним —
кровавые следы.
Фред: То ли это тело, что находится в соседней комнате?
Тед: Нужно взглянуть.
{Джулия, Джордж, Фред и Тед переходят в соседнюю комнату.)
Сцена четвертая
Мрачная комната, соседняя с первой и третьей в доме в семи милях от
Чэтема. В комнате: Джулия, Джордж, Фред, держащий в руке спичечный
коробок, и Тед. На полу — мертвое тело.
Джордж: Мы находимся в мрачной комнате, соседней с первой и третьей,
в доме в семи милях от Чэтема в графстве Кент. Мы здесь уже были. На стене
комнаты висит копия картины французского художника второй половины XVIII
века Жана-Батиста Греза. Широко известны картины Греза, проникнутые
духом буржуазной морали. На картине изображена кокетливая женская
головка с замаскированным чувственным настроением. Под картиной на полу
лежит человек. Одного взгляда достаточно, чтобы убедиться, что он мертв.
Фред: То ли это тело, что вы увидели бурным ненастным вечером?
Тед: Надо подумать.
Джулия: Думайте, думайте поскорей.
(Входит Анна,)
Джордж: В комнату вошла Анна, молодая красивая женщина. Она
обладает хорошими манерами, одета как леди. У нее смуглое, волевое, четко
очерченное лицо с римским носом, густые черные брови нахмурены, глаза
сверкают, тонкие губы сжаты, образуя прямую линию, на них играет не
предвещающая ничего хорошего улыбка.
Тед: Спросим у Анны.
Анна: Как обычно вечером, когда уличные тени уже начинали сгущаться,
я обходила дом. Находясь в соседней комнате, я услышала крик. Это был дикий,
хриплый, неестественный, ни на что не похожий вопль.
Джордж: Нельзя было даже понять, мужчина кричал или женщина.
Анна: Через мгновение послышался глухой удар.

Аркадий Бартов 89
Джордж: Сотрясший до основания старый дом.
Анна: Потом воцарилась тишина.
Джордж: Только слышен был неистовый звук дождя за окном.
Анна: Несколько секунд я стояла, окаменев, потом, призвав на помощь
все свое мужество, вбежала в соседнюю комнату. Там я увидела мертвое тело,
а рядом с ним — кровавые следы.
Фред: Тем ненастным вечером, когда уличные тени уже начинали
сгущаться, вы увидели тело, которое мы видим сейчас?
Анна: Надо подумать.
Джулия: Думайте, думайте поскорей.
Анна: В соседней комнате Ричард, который снимает нагар со свечей,
может быть, он знает.
(Анна, Джулия, Джордж, Фред и Тед переходят в соседнюю комнату.)
Сцена пятая
Мрачная комната, соседняя со второй, в доме в семи милях от Чэтема. В
комнате: Анна, Джулия, Фред, держащий в руке спичечный коробок, Джордж,
Тед и Ричард, который снимает нагар со свечей.
Джордж: Мы находимся в мрачной комнате, соседней со второй, в доме
в семи милях от Чэтема в графстве Кент. Мы здесь уже были. На стене комнаты
висит копия картины французского художника-сентименталиста второй
половины XVIII века Жана-Батиста Греза. Широко известны картины Греза,
проникнутые духом буржуазной морали. На картине изображена хорошенькая
женская головка с кокетливо замаскированным чувственным настроением.
Нагар со свечей в комнате снимает Ричард. Он одет в толстый серый пиджак,
клетчатый жилет, короткое желтое пальто и мягкое кепи. У него смелые серые
глаза, густые подстриженные седеющие усы, выступающий вперед
четырехугольный подбородок, резко очерченный рот.
Джулия: В соседней комнате на полу лежит человек. Он мертв.
Фред: Рядом с ним кровавые следы.
Ричард: Как обычно, холодным сырым вечером я обходил дом. Когда я
вошел в эту комнату, освещая ее принесенной мною свечой, то тут же
обнаружил в соседней комнате свет, видный из полуоткрытой двери.
Джордж: За окнами в это время все было окутано тьмой.
Ричард: В то же мгновение я бросился в соседнюю комнату.
Д ж о р д ж: В такие минуты человек не останавливается буквально ни перед
чем.
Ричард: Я обнаружил в соседней комнате человека, лежащего на полу
под картиной. Не возникало сомнений — он был мертв.
Анна: То ли это тело, что находится в соседней комнате?
Ричард: Надо взглянуть.
(Анна, Джулия, Джордж, Фред, Тед и Ричард переходят в соседнюю
комнату.)
Сцена шестая
Мрачная комната, соседняя с первой, в доме в семи милях от Чэтема в
графстве Кент. В комнате: Анна, Джулия, Джордж, Фред, держащий в руке
спичечный коробок, Тед и Ричард. На полу — мертвое тело.
Джордж: Мы находимся в мрачной комнате, соседней с первой в доме в
семи милях от Чэтема в графстве Кент. Мы здесь уже были. На стене комнаты
висит копия картины французского художника-сентименталиста XVIII века
Жана-Батиста Греза. Широко известны жанровые композиции Греза из жизни
третьего сословия, проникнутые духом буржуазной морали, и слащавые
изображения женских головок с хорошо замаскированным чувственным
настроением. Под картиной на полу лежит человек. На его спокойном бледном лице
выделяются широко открытые, уже потускневшие голубые глаза, глядящие
изгпод шапки спутанных золотистых волос. Совершенно очевидно — он мертв.
Анна: Это то тело, которое вы обнаружили! вбежав в эту комнату?

90 Аркадий Бартов
Ричард: Надо подумать.
Джулия: Думайте, думайте поскорей.
(Входит Эд.)
Джордж: В комнату вошел Эд. Он среднего роста, у него свежий цвет
лица. Его проницательные, полные жизни глаза поблескивают, когда он через
очки оглядывает окружающих. У него общительный характер, он готов вступить
в разговор с каждым.
Ричард: Спросим у Эда.
Эд: Как обычно прохладным вечером, когда за окнами медленно густели
тени, я обходил дом.
Джордж: За окном завывал ветер, в стекла яростно стучал дождь.
Эд: Когда я подошел к этой комнате, я услышал приглушенный кашель,
который перешел вдруг в хриплый, неестественный, ни на что не похожий
вопль.
Д ж о р д ж: В это время ветер за окнами стих, дождь перестал и воцарилась
тишина.
Эд: Сквозь приоткрытую дверь я увидел лежащее на полу тело. Я долго
вглядывался в него — оно было безмолвно и неподвижно. Я решил, что человек
уже мертв, но когда я подошел и смочил его лоб водой из графина, он на
мгновение открыл глаза. «Это был...», — пробормотал он. Я готов поклясться,
что он сказал именно эти слова.
Джордж: Истина постигается в горестях и муках.
Эд: Он отчаянно пытался выговорить что-то еще и поднял было правую
руку, но тут же откинулся назад и умер.
Фред: Это был человек, которого мы видим лежащим на полу под
картиной?
Эд: Надо подумать.
Джулия: Думайте, думайте поскорей.
Э д: В соседней комнате Одри. Каждый вечер он бьет в гонг, сзывая к обеду.
Спросим у него, может быть, он знает.
(Анна, Джулия, Джордж, Фред, Ричард, Тед и Эд переходят в соседнюю
комнату.)
Сцена седьмая
Мрачная комната, соседняя со второй, в доме в семи милях от Чэтема в
графстве Кент. В комнате: Анна, Джулия, Джордж, Фред, держащий в руке
спичечный коробок, Ричард, Тед, Эд и Одри, который каждый вечер бьет в
гонг, сзывая к обеду.
Джордж: Мы находимся в мрачной комнате, соседней со второй, в доме
в семи милях от Чэтема в графстве Кент. Мы здесь уже были. На стене комнаты
висит копия картины французского художника-сентименталиста XVIII века
Жана-Батиста Греза. Широко известны жанровые композиции Греза из жизни
третьего сословия, проникнутые духом буржуазной морали. На картине
изображена кокетливая женская головка с хорошо замаскированным чувственным
настроением. Бьет в гонг, сзывая к обеду, Одри. Это крупный, добродушный,
приятный на вид человек, У него широкое, чисто выбритое лицо, голос —
сочный и благозвучный, В его необычайно светлых глазах светится
искренность, на губах играет добрая усмешка. Блестящий цилиндр, темный сюртук,
да и все прочие детали его туалета — от жемчужной булавки в черном атласном
галстуке до бледно-лиловых носков и лакированных туфель — говорят о
граничащей с педантизмом изысканности.
Одри: Хорошо бы сменить цилиндр на мягкую шляпу и выйти на улицу.
Джордж: Но сегодня очень скользко.
Одри: Сегодня впервые начинает таять.
Джордж: Можно промокнуть до нитки.
Одри: Прохладный ветерок дует с моря.
Джордж: В дождливый день чувствуешь себя плохо.
Одри: Сухой морозный климат куда лучше, чем палящая жара.
Джордж: По утрам все еще подмораживает.
Одри: Последнее время стоит ужасная погода.

Аркадий Бартов. Анатолий Пикач 91
Джордж: Внезапный удар грома может привести в ужас.
Одри: Ветер поднимается, скоро начнется шторм.
Джордж: Ветер стихает и сразу становится тепло.
Одри: Из-за сильных порывов ветра можно не удержать в руках зонтик.
Джордж: Когда дождь льет как из ведра, хорошо сидеть дома.
Одри: Мне кажется, такая погода продержится до вечера.
Джордж: Будет скользко, если сильно подморозит.
Одри: Трудно идти, когда на улице гололедица.
Джордж: Сейчас моросит дождь, но потом пойдет снег.
Одри: Трудно выносить резкий порывистый ветер, Который обычно дует
с северо-востока на юго-запад.
Джордж: Всякое может случиться в такой холодный туманный день, не
правда ли?
Джулия: В соседней комнате лежит человек. Кажется, он мертв.
Фред: Рядом с ним кровавые следы.
Одри: Это Чарльз, он давно там лежит.
Джордж: Анна, Джулия, Фред, Ричард, Тед и Эд очень невнимательны,
они даже не узнали Чарльза.
Анна: Теперь все ясно, кроме одного — почему Фред все время держит
в руке спичечный коробок?
Фред: Там находится редчайший червь — нематгельминт, еще не
известный науке.
{Анна, Джулия, Фред, Ричард, Тед, Эд и Одри уходят в соседнюю комнату.)
Джордж: День подходит к концу, дождь прекратился, за окнами
кружатся листья, сорванные ветром с деревьев, солнце садится, и в его лучах
поросшие вереском холмы Хемпшира — прекрасны.
Занавес
АНАТОЛИЙ ПИКАЧ
ОТ РОЛАНА БАРТА — К АРКАДИЮ БАРТОВУ
Бартова охотно переводят и печатают в США, Германии, Австрии, Франции,
Югославии, странах Балтии.,. Он вошел в изданную за рубежом «Антологию
мирового рассказа», да и в России вышли три его книги. Но держится он
все-таки особняком. В тени. Отчего бы так?
Здесь, вероятно, будут к месту редко произносимые слова о достоинстве
писателя. Когда соцреализм приказал долго жить, в соседстве с теневыми
шедеврами явилась и своя «помойка андеграунда», как удачно выразился
Виктор Кривулин, да еще «интеллектуальная барахолка», как он же добавил в
после-словии к последней книге Бартова «Недолгое знакомство». Согласимся
с Кривулиным, Бартов живет в соседстве с этой барахолкой, но жизнью с ней
не связанной.
Известное дело, на барахолке надо вести себя зазывально. Наши
московские постмодернисты охочи до эпатажа и приемов циркового балагана. Бар-
товский постмодернизм совсем иной, и нельзя попадаться на мнимом
фамильном родстве.
А истинное родство? Бартову нравится наблюдение Барта: даже чистый
лист бумаги выглядит уже бывшим в употреблении. Тысячи до тебя вот так же
сидели перед ним. Бартову свойственно редкое опережающее чувство превра-
Анатолии Николаевич Пикач (род. в 1940 г.) — критик, автор многочисленных статей
по русской лирике XX в. Живет в С.-Петербурге.
© Анатолий Пикач

92 Анатолий Пикач
щения любого текста в обветшалый штамп: поток жизни и культуры —
бесконечно переписываемый открытый текст — «так вот, любой текст звучит
как пародия».
Это значит, что было бы варварством для Бартова долбить текст грубым
пародийным ломом и изгиляться над ним на потеху публике: надо уметь
вслушаться в тончайшие пародические (в тыняновском понимании слова)
оттенки, в текучем тексте культуры уже заключенные. Грациозно извлечь их
на свет божий. Под сурдинку иронии и потаенной грусти. Той, быть может,
грусти, с какой писал Михаил Кузмин об «улыбающейся скуке вечного
повторения».
А тогда уместно ли ликование иного заезжего столичного циркача,
жонглирующего ветошью культурного реквизита? Все прах и тлен, но это прах и
тлен поэзии. Надо любить поэзию. Бартов ее любит с печальной усмешкой.
Еще раз — он не пародист в вульгарном эстрадном смысле. Есть тройной
одеколон, а есть тончайшие духи пародии. Кому нужны тишайшие пародии?
Не пародии даже на конкретные тексты, а разыгрываемые автором фуги с
контаминацией разных пародических мотивов культуры.
Конечно же, прежде всего филигранное «Убийство в графстве Кент»
пародирует жанр «чистого английского убийства» и стиль английского
поведения с атрибутикой старинного замка, перекрестного взаимовыяснения
обстоятельств и т.д. Но абсурдность происходящего, как всегда у Бартова, на месте.
Персонажи его уже и не ищут убийцу. Гипнотизирует спичечный коробок в
руках Фреда, рефреном фиксируемый в каждой сцене — что в нем? Об этом
в самом конце, и это уже знаменитое чеховское «ружье», которое стреляет в
четвертом акте. Культурологические модели совмещаются.
А еще — пародический жест на поэтический аккомпанемент, тоже
рефреном — ненастье и зловещий вой ветра за окном, внушающий мистический
ужас. И как он изящно переходит в другой пародический жест —
бессодержательный до абсурда светский разговор о погоде, но уже в прозаическом
регистре, со «слякотью» и «гололедицей».
Самый для меня впечатляющий рефрен. Копия картины Греза — над
распластанным телом. С методическим приращением комментария.
Пародический жест экскурсовода. Но приращение действия у Бартова напоминает
эффект периодической дроби. Оно замечательно мнимо. Как уже в нынешних
телесериалах, в первом и десятом, в серии первой и двухсотой одна коронная
фраза и навязчивая мысль: «А не поужинать ли нам вечером вместе в
ресторане?»
Между тем от сцены к сцене маячит «кокетливая женская головка с
замаскированным чувственным настроением». Так проявляют фотографию в
ванночке. И рамочный «зрительный след» этого рефрена моделирует
математически безукоризненную архитектонику опуса.
О «математичности» Бартова писали много. Но есть родство математики и
музыкальной гармонии. Не арифметика, а математически-интуитивная модель.
Алогичная логика с привкусом музыкальной неизъяснимое™. При первом
беглом чтении я и не заметил, что копия, висевшая над телом убитого, как
призрак, перемещается с героями из комнаты в комнату. Эмблема вечно
блуждающего штампа!
От Жана-Батиста Греза и до «фабрики грез», а от нее — к нынешним
«мыльным операм». Какой сквозной через века образ вечной банальщины,
слащавой морализующей сентиментальности! Но мнится мне, что на самом
донышке мироощущения Бартова мерцает иная, чуть сентиментальная
ностальгия по истинно прекрасному. И слышится мне в заключительной пародийной
фразе — «поросшие вереском холмы Хемпшира — прекрасны» — все та же
горькая усмешка.

НОВЫЕ ПЕРЕВОДЫ
АНРИДЕРЕНЬЕ
ПРОГУЛКА ТРЕВОГА
Дарю я этот час тебе. Он твой. Спеши. На башню восходя, не оставляй трубы.
Живи по-своему, живи одна на свете, Увидишь — все в крови: и шири круговые,
Уйди на целый день, на целое столетье, И черепица крыш, фронтоны, мостовые...
Не думай обо мне, я подожду в тиши. Зловещая заря — недобрый знак судьбы.
Увы, мой шаг тяжел. Ступай, легко дыши, Взгляни на храм внизу, на перистиль,
Не сдерживай себя, резвись теперь, дабы
как дети, Почтить родных богов в минуты роковые,
Вдвойне вольна, в двойном сиянье Взгляни на Город свой, на стены
и расцвете вековые
Весны смеющейся и молодой души. И протруби сигнал тревоги и борьбы.
Пусть это дерево, как жизнь мою, В четыре стороны направь протяжный зов
сломали, И, чтобы медный зык был грозен и суров,
Дает оно приют сомненью и печали. Зубами прикуси рокочущий металл.
Я здесь до вечера останусь. День хорош,
Но прежде чем будить простор
И ветер, угадав, как ревность сердце багрово-мглистый,
давит, Уверься, что вдохнул и глубоко вобрал
Издалека, где ты беспечно розы рвешь, Студеный утренник, отчизны воздух
Мне аромат снесет — тебе цветы оставит. чистый.
PUELLA
Увы, мне нечего тебе отдать, Эрот: Я знаю, нагота моя была убога
Еще не знала я ни осени, ни лета, И в жертву не годна для радостного
Ни роз, ни колоса. Пуста и не согрета бога,
Судьба, не знавшая божественных щедрот. Не умягчил ее мерцающий пушок.
Старуха, что часы и дни прилежно ткет, Но вот и мрй обол. Из олимпийской сини
Не уделила мне довольно тьмы и света, Эрот надгробную медаль увидеть мог:
Туникой девичьей я не была одета, Тревожный детский лик, запечатленный
И не созрела грудь, как золотистый плод. в глине.
***
Они стучатся у ворот Им во дворце готовят пир, —
Меча тяжелой крестовиной, Здесь так цветные плиты свежи,
А на губах еще живет Что вспоминается сапфир
Чужого моря запах винный. И галька белая прибрежий.
Въезжают, будто короли, Пажи им подают вино,
В свой город — с факелом, надменно, Звучат хвалы, раскаты смеха,
И кони их рысят в пыли, И лишь в душе у них одно:
Но гривы плещут, словно пена. Немолчное морское эхо.
Девочка (шп.).
© Владимир Портнов (перевод)

94 Анри де Ренъе. Тристан Корбьер
ПОСЕТИТЕЛЬ
Вот этот тихий дом, где все мое, все наше,
Стол, фрукты на столе, вода в стеклянной чаше,
Ведет в столовую резной парадный вход,
Два подъездных пути уходят от ворот
За горизонт, к холмам, с которых видно море,
И здесь, где мне легко, где редки боль и горе,
Не знают об ином, иного не хотят,
Лишь только бы фонтан кропил цветущий сад
И виноград чернел в отмеренные сроки;
Пусть радость и печаль ждет вечер недалекий,
Но был бы новый день похож на каждый день.
Я тоже так живу, придя под эту сень, —
Со мной любовь моя вступила в дом старинный,
Ест фрукты свежие, как мы, с повадкой чинной,
Пьет воду светлую с улыбкою в очах,
Слагая два крыла на каменный очаг.
ТРИСТАН КОРБЬЕР
ПАМЯТИ ЗЮЛЬМЫ, ШАЛЬНОЙ ДЕВЧОНКИ С ОКРАИНЫ,
И ОДНОГО ЗОЛОТОГО
Ей было двадцать лет, а это
Как двадцать франков у поэта.
Таков был общий капитал,
И жили мы чем Бог послал
В расчете на луну и лето.
Но лунный золотой так мал,
В ночь, как в прореху, он упал.
За ним, как мелкая монета,
Любовь девчонки и поэта.
Где двадцать франков?
Промотал!
Где двадцать лет? Наш капитал
Всегда уходит в прорву лета,
С луной-монеткой тает где-то, —
Вот жизнь девчонки и прэта.
Но я не раз ее встречал:
Ей двадцать лет, и капитал
Все тот же — и луна, и лето...
Ее — все ту же — замечал
В отряде коммунаров где-то.
Потом прохожих темный вал
По двадцать су, потом — провал...
И общая могила где-то
Бесплатно. Без луны и лета.
ЖАБА
Звук песни в душной темноте...
На каждом вырезном листе
Дрожат луны стальные блики.
...Да, это песня, но она
В земле живьем погребена...
— Сюда! Я здесь! — несутся всклики.
— Ой, жаба, жаба! — Что за страх?
Ведь это соловей болотный,
Бескрылый бард луны дремотной,
Поет — и прячется в кустах.
— Кошмар! — Взгляни, любовь моя,
Какие очи золотые.
Но смолкли заросли густые.
Простимся. Эта жаба — я.
ЮНГА
— А твой отец — он в море тоже?
— Был рыбаком. Давно пропал.
Спал с матерью моей пригожей —
Уснул среди подводных скал.
Есть у него могила все же
На кладбище — пустой отвал.
Я в доме мужика дороже:
Единственным кормильцем стал.
Два малыша у нас. — Вот горе!
Хоть что-нибудь сыскали в море?
— Нашли кисет. Сабо нашлось...
Мать плачет, когда нет работы.
Ну, море! С ним сведу я счеты.
Годок-другой — и я матрос.

Тристан Корбьер 95
ПИСЬМО ИЗ МЕКСИКИ
Ваш мальчик, в плаванье отпущенный со мной,
Погиб, как большинство в несчастном экипаже.
Осталась горстка нас. И мы не знаем даже,
Вернется ль кто-нибудь домой,
«Вот настоящее занятье для мужчины —
Матрос!» — так скажет тот, кто моря не видал.
Но ученичество и все его кручины
Порою тяжелей, чем шквал.
Письмо — с следами слез, моих, «морского волка»:
Да я бы шкуру дал живьем с себя содрать,
Чтоб вам вернуть его... Но в этом мало толка,
Смерть не желает выбирать.
Да, лихорадка здесь, как в феврале простуда.
Места на кладбище готовы всем подряд.
Парижский ли зуав или еще откуда
Прозвал его «Народный сад».
Приносят без конца подростков, малолеток...
И вот что я нашел среди его вещей:
Портретик девушки и пару сандалеток —
«Гостинец для сестры моей».
Он маме передал, что приходил к обедне,
Отцу — что умер бы в бою без лишних слез.
Два ангела над ним стояли в час последний:
Один — солдат, другой — матрос.
ЧАСЫ ПОСМЕРТНЫЙ СОНЕТ
Вот щедоый дар д^ нищеброда; Спи: вот твоя постель. Она твоя —
На злобный взгляд — свирепый взгляд! не наша.
Сталь против стали! Виноват, «Во сне обедают». Ты будешь сыт травой.
Нет жалости в душе и чувств такого рода. Спи: ты теперь любим. Всегда иное краше,
И притягательней — далекий и не свой.
Я сумасшедший из Памплоны,
Мне страшен смех луны зеленой, Спи: ты теперь для нас пример великой
Нет, черной — креп на ней сейчас. мощи,
Проклятая ханжа! Что делать? Ты был в кромешной тьме объездчиком
Мир погас. лучей.
Слетит на бледный лоб на ниточке своей
Я слышу тиканье трещотки. Насельник потолка, паук, твой ангел
Меня зовет удар короткий. тощий.
Над гробом ночи — звон... другой...
и снова звон... Искусный кружевник! Под кружевом,
как мощи,
Четырнадцать! Что это значит? Облобызает все холодное чело...
Час тайных слез. И сердце плачет Ликуй: согреешься на раскаленной пещи!
Опять. Ты лучше спой — до новых
похорон. Но прежде пономарь кадилом тяжело
Тебя ударит в нос, развеяв дым зловещий,
И свечи погасит, пока еще светло.
Перевод с французскою Владимира Портнова

АЛЬГИС БУДРИС
ПЫЛАЮЩИЙ МИР
Повесть
I
Они шли вдвоем по коридору мимо многочисленных брошенных кабинетов
последнего административного здания в мире. Выглядели они совершенно по-разному,
но в то же время обладали несомненным сходством.
У Джозефа Кимменсена были живые, умные глаза; полные губы привычно сжаты
в тонкую линию. Ему было около шестидесяти, и из-за высокого роста он казался
худощавым. Жизненные невзгоды состарили его тело, хотя оно все еще оставалось
плотным и упругим, или точнее было таким всего лишь час назад — до того, как
предало его. И сейчас его терзала только одна мысль: чтобы Джем Бендикс не
догадался, насколько он, Джозеф, теперь близок к смерти. Джем Бендикс — молодой
человек лет двадцати восьми — пружинисто вышагивал рядом, улыбаясь широко и
добродушно; говорил он низким, хорошо поставленным голосом. Именно его, Джема,
Джозеф Кимменсен и выбрал себе в преемники на пост Президента Лиги свободных
граждан.
Здание осталось от старого режима, и временами Кимменсеном овладевали
сомнения: стоило ли им использовать это здание, с которым было связано столько
неприятных воспоминаний. Но здание — всего лишь здание; пройдут годы, и прошлое
покроется пылью времени. Лучше уя{ работать здесь, чем строить новые
административные корпуса. Оставлять же еще вполне пригодное строение он считал
недопустимым расточительством; К тому же множество людей, потеряв работу, были бы
вынуждены влачить жалкое существование. Но... скоро, очень скоро эта масса
потрескавшегося кирпича вместе с отвалившейся мраморной облицовкой все-таки
превратится в груду обломков; и те немногие, кто еще работает здесь, не могли не
осознавать этого.
Тем временем мужчины вошли в ротонду с колоннами и нишами, в которых
пряталось гулкое эхо. Они проходили мимо пьедесталов с остатками статуй: когда-то
они изображали правителей старого режима, но были разбиты молотками сразу после
революции. В ротонде было темно. Сквозь стеклянную крышу купола, покрытую
слипшейся от дождя грязью и листьями, принесенными ветром со склонов гор, не
проникал свет. На разбитом мраморном полу стояли лужи: вода просочилась сквозь
трещины крыши.
Кимменсен оставил дневную почту помощнику и вместе с Бендиксом вышел на
площадь, где стоял его самолет. С годами к площади все ближе подступал подлесок, и
стебли лозы уже искривили выверенную точность бетонных краев. Вокруг башнями
вздымались к тусклому солнцу вершины гор; их вершины были покрыты снегом, а
пологие склоны — густым слоем отдававшей в синеву вечнозеленой растительности.
Легкий ветерок наполнял прозрачный воздух ароматом хвои.
Альгирдас Йонас Будрис — американский писатель-фантаст, родился в 1931 г. в
Восточной Пруссии. Сын литовского дипломата, он вместе с отцом в 1936 г. переехал в
США. Автор многих сборников фантастических рассказов, а также нескольких романов.
Повесть «Пылающий мир» впервые была опубликована в 1957 г. в США. Перевод
осуществлен по изданию: A. BOUDRIS. The Burning World; из сборника The unexpected
Dimension. London. 1962.
© А. Бранский (перевод)

97 Альте Бусгрис
И Кимменсен глубоко вздохнул. Он любил эти горы, хотя сам родился в теплой
долине, где не так-то просто было заставить кровь быстрее бежать по жилам. Там и
воздух был пропитан настоящим ароматом — ароматом свободы.
Когда они сели в самолет, Кимменсен спросил:
— Нет ли сегодня каких-нибудь важных сообщений, Джем?
Бендикс неопределенно пожал плечами:
— Не думаю. На данный момент ничего срочного. Впрочем, ситуация может и
измениться. Я как раз хотел поговорить с вами об этом после обеда. Салмаджи
сообщил вам, что одна из наших семей была сожжена близ северо-западной границы?
Кимменсен нахмурился и покачал головой:
— Нет, у меня не было времени встретиться с ним сегодня.
«А следовало бы», — добавил он про себя. Но Салмаджи был неизбежной
принадлежностью любой администрации: абсолютно не соответствовавший своей должности
толстый коротышка, взвинченный и пугливый как воробей; к тому же он вечно
ввязывался в споры. И тем не менее на каждых выборах он умудрялся проходить на
должность советника по использованию земель. Считалось, что его обязанности
ограничивались помощью старым сельскохозяйственным районам переходить на
синтетическое питание. Но рамки обязанностей не могли ограничить его назойливой
активности. На совещании он то и дело отклонялся от существа вопроса, пускался в
долгие рассуждения о политике или беспричинно паниковал. Время от времени он с
истерическими нотками в голосе принимался разглагольствовать о чем-нибудь, не
имевшем отношения к существу обсуждавшегося вопроса, например, о семьях,
сожженных близ северо-западной границы.
Кимменсен давно отчаялся заставить политиков старого толка, вроде Салмаджи,
понять, что они живут в новом обществе. Конечно, Кимменсен испытывал боль при
мысли о разрушенных до основания усадьбах, о людях, что погибли в построенных
своими руками домах. Тяжело, невыносимо тяжело было думать об этом, а вот
представить себе, что сожженным мог оказаться твой собственный дом, — легко. И
очень легко, глядя на тлеющие головешки, внушить себе мысль о чудовищности
содеянного, при этом не давая себе труда задуматься, а не злоупотребляла ли эта семья
предоставленной ей свободой? И нетрудно позволить себе быть чувствительным. Но
здравый смысл подсказывал, что есть люди неуживчивые и есть агрессивно
настроенные; есть и такие, что упорствуют в своем желании прожить за счет соседей.
Существовали люди, которые придерживались собственного морального кодекса:
боготворившие то, что они принимали за общепринятые нормы жизни; люди,
приверженные какой-то идее, — и эта идея служила им фундаментом, на котором покоилось
их существование. И ладно, если б дело ограничивалось этим. Но когда они пытались
навязать свой способ существования соседям, терпение тех могло однажды лопнуть,
а с учетом присущего их характеру фанатизма и привести к таким вот страшным
последствиям.
Кимменсен нашарил ремень безопасности, пристегнулся и запустил турбины.
Затем, вздохнув, устало заметил:
— Нас преследует прошлое, Джем. Салмаджи в состоянии мыслить только как
надзиратель. Он не может усвоить, что ссоры между семьями — дело самих этих
семей. — Кимменсен тряхнул головой в подтверждение своих слов. — Конечно,
усвоить это нелегко. Но если Салмаджи все-таки не усвоит, то однажды он может не
вернуться из очередной поездки по территории.
— Я бы не беспокоился, Джо, — согласно кивнул Джем, — но Салмаджи сказал
мне, что какой-то парень хочет сколотить группу сторонников и повести армию к
северо-западной границе. Этот парень — его зовут Ане Мессершмидт — утверждает,
что поджоги — дело рук налетчиков с северо-западных территорий.
— А многие ли придерживаются такого мнения? — быстро спросил Кимменсен.
— Не знаю, вряд ли. В конце концов северо-западные — такие же люди, как мы.
Кимменсен нахмурился; на мгновение его охватил страх. Он вспомнил, как в годы
его молодости — а было это всего двадцать восемь лет назад — Франц расхаживал с
самодовольным видом по помосту перед бесновавшейся толпой своих сторонников,
истерически вопя о том, что со всех сторон их окружают враги. У южных, восточных
и северо-западных границ, утверждал он, притаились армии, готовые напасть. Фрицу
мерещились враги везде, а потому, считал он, должна быть создана мощная армия и
должно осуществляться твердое руководство. А твердое руководство мог осуществить
только он — Фриц.
— Мощная армия! — с горечью воскликнул Кимменсен. — В этот день, когда
свободные граждане двинутся на захват чужих территорий, они перестанут быть
свободными гражданами. Они превратятся в солдат, верных только своей присяге и
генералам. Они порвут все связи с домом и своими семьями. И в этот день они
действительно перестанут быть свободными гражданами. Ты ведь понимаешь, что я
4 Звезда №8

Алъгас Будрис 98
имею в виду, Джем? Понимаешь, насколько опасны разговоры, которые ведут люди,
подобные Мессершмидту?
Кимменсен не сомневался, что Бендикс все понимал; но именно теперь очень
важно было быть в этом совершенно уверенным.
Бендикс утвердительно кивнул, и лицо его озарила спокойная улыбка:
— Я такого же мнения, Джо.
Кимменсен, взглянув на него, понял: Джем сказал то, что думал. Джем вырос у
него на глазах, и к тому же они работали вместе последние десять лет. Они и мыслили
схоже — их рассуждения следовали теми же неизбежными логическими путями.
Кимменсен не мог припомнить, чтобы их мнения когда-нибудь не совпадали.
Они летели на большой высоте, и под ними простирались зеленые леса, до краев
заполнившие долину. Закат окрашивал снег на вершинах гор в красный цвет, а на
восточные склоны уже опустились сумерки. Они пролетали над неубранными полями,
над темной зеленью лесов. А дальше, на западе, солнце уже наполовину опустилось в
едва видимый океан, и последние косые лучи отражались от крыш домов, уютно
угнездившихся под деревьями.
«Вот он, этот мир, — подумал Кимменсен, — такой, каким мы с Анной
представляли его, когда еще не была завоевана наша свобода. Таким видел его и Дубрович...
Бородатый, с длинными волосами, он был похож на помешанного гнома; сидя в
холодном подвале, голодая и харкая кровью, он мастерил для нас оружие при свете
коптилки. Оружие, которым мы потом ковали победу. Как давно все это было... А
когда мы с Анной построили свой дом и поженились, мне уже стукнуло тридцать два,
и она в свои тридцать совсем поседела. Мы считали, что нам повезло — ведь мы
пережили страшные годы борьбы и лишений и уцелели. Да и врачи были уверены, что
удалили все токсины из ее организма. Но в конце концов она умерла...
И однако, несмотря ни на что, вот он, тот мир, о котором они мечтали. Или почти
тот. Не многим дано осуществить свою мечту в короткий миг отпущенной им жизни».
Дом Кимменсена стоял на склоне горы: кроме северной, все стены были из стекла,
чтобы в комнаты могли проникать лучи солнца. Перед домом был небольшой дворик
с газоном. Кимменсен первым в этой части территории порвал со старым
сельскохозяйственным укладом. Он считал, что нет веских причин, по которым человеку не
могла нравиться синтетическая пища — такая же разнообразная, как и натуральная.
Подобно многому другому, можно приучиться и к пище, состоящей из разных
сочетаний нескольких основных компонентов. Теперь, когда Постоянная Энергия
преобразовывала химические элементы в продукты питания, человек перестал быть
зависимым от коровы и плуга.
Самолет приземлился и вырулил на стоянку возле дома. Они выбрались из кабины
и направились к дому. Во дворике на фоне неба багровели силуэты тщательно
подстриженных карликовых сосен и кедров, посаженных в кадки с питательной
средой. Кимменсен отодвинул в сторону дверь в гостиную и пропустил Бендикса.
Когда они вошли, дверь легко скользнула на место.
Несмотря на стеклянную стену, в комнате царил полумрак. Кимменсен пересек
комнату по ковровому покрытию, зашуршавшему под его ногами.
— Сусанна, очевидно, еще не вернулась. Она говорила, что собирается пойти
сегодня днем на какую-то встречу. — Он с горечью вздохнул. — Садись, Джем. Я
принесу что-нибудь выпить, пока мы ее ждем. — Он прикоснулся к основанию
настольной лампы, и комнату залил мягкий свет. Снаружи за стеклами все
погрузилось во тьму. — Тебе виски с водой?
Бендикс сложил вместе большой и указательный пальцы.
— Один глоток, Джо. Ты же знаешь, мне и этой малости надолго хватит.
Кимменсен кивнул и прошел на кухню. Там на поблескивавших в темноте печах
помаргивали контрольные лампочки. Он коснулся выключателя на стене,
и-осветительные панели вспыхнули ровным светом. Кимменсен достал из буфета бокалы и,
споласкивая их под ледяной водой, удрученно покачал головой: «Поместить продукты
в печь и установить таймер — какой бы вкусной пища ни получалась — все-таки
недостаточно, хотя надо признать, Сусанна умела великолепно программировать
приготовление обеда. Но она должна была остаться дома, чтобы встретить их и
накрыть стол. И дело не только в нем самом. Ведь Сусанна знала, что он придет не
один. Если ей так необходимо было пойти на ежегодную встречу девушек, она могла
бы возвратиться домой и пораньше. А так она просто оскорбляет Джема».
Кимменсен открыл морозильную камеру и бросил в бокалы несколько кубиков
льда. «Ей ведь никогда не нравилось участвовать в этих встречах. Она обычно
возвращалась с них подавленной. И все равно упорно, пересиливая себя, продолжала
туда ходить».
Он снова покачал головой и направился к выходу. По пути он не удержался и
взглянул на печи. Каждая была снабжена источником Постоянной Энергии, издавав-

99 Альте Будрис
шим тихое жужжание, и работала в автоматическом режиме. Стоило загрузить в нее
продукты и набрать программу, а дальше автоматы выполнят всю необходимую
работу. Одна операция будет сменять другую строго в заданном порядке;
контролирующее устройство будет поддерживать с помощью термопар необходимую
температуру во время приготовления пищи, а индикаторы, встроенные в эту идеально
сбалансированную систему, будут регулировать влажность. И готовое блюдо окажется
по вкусу точно таким, каким вы его запрограммировали. Он для верности — просто
так — слегка повернул ручку регулятора температуры и вернулся в гостиную. Там он
достал из серванта бутылку по всем правилам синтезированного шотландского виски,
разлил его по бокалам и подошел к Бендиксу.
— Пожалуйста, Джем.
Он неуклюже опустился, почти упал в кресло. Его раздражал сам факт, что он
умирает, хотя он не замечал изменений в сознании и был уверен, что его мозг
по-прежнему будет способен к анализу. Во всяком случае он не чувствовал, что начали
отмирать клетки мозга или что стойкие нервные цепи превращались бы в подобие
ломкого шнура.
Да, ему повезло; немногие из его соратников вышли из сражений целыми и
невредимыми. Теперь и его везению пришел конец. Множество хороший людей давно
уже лежат в земле. Вот наступил и его черед присоединиться к ним. Что ж, он прожил
свою жизнь достойно. Ему нечего стыдиться, а для тихой гордости, честно говоря, есть
много оснований. И все-таки близость смерти раздражала его.
— Сусанна должна вот-вот подойти, — промямлил он.
— Не волнуйся, Джо, дети есть дети. Наверняка ей пришлось подождать, чтобы
кто-нибудь подбросил ее до дому.
— Можно было найти возможность вернуться домой и пораньше. Я предложил
ей воспользоваться моим самолетом, но она не захотела. Сказала, что ее подвезут, —
проворчал Кимменсен.
Глухое раздражение, которое он всегда испытывал при мысли о Сусанне,
приводило его в замешательство. Оттого-то у него и вошло в привычку так часто покачивать
головой. В восемнадцать лет она донимала его просьбой пользоваться самолетом.
Позже, когда ей исполнилось двадцать пять и он сам предложил ей иногда
пользоваться самолетом, она демонстративно отказалась. Никогда он не мог разобраться в
собственной дочери. Она была умной, талантливой, образованной — словом, в ней,
казалось бы, было все, что он хотел вложить в нее. Но она была своевольной, если не
сказать упрямой, и отказывалась прислушиваться к его советам. Их растущая
неприязнь друг к другу постоянно приводила к столкновениям. Иногда он задавался
вопросом, не было ли у Анны какой-нибудь наследственной предрасположенности,
которая затем проявилась у Сусанны и портила ее характер?
Но какое это имело значение — она оставалась его дочерью, и он должен был
исполнять свой отцовский долг.
— Действительно, прекрасный виски, — заметил Джем. — Просто замечательный.
— Благодарю, — рассеянно ответил Кимменсен. Надежда на то, что они спокойно
отобедают в дружеской, почти семейной атмосфере, окончательно рухнула*. —
Пожалуйста, прими мои извинения. Мне стыдно за поведение Сусанны.
— Тебе не за что приносить извинения, Джо, — улыбнулся Джем. — Придет
время, и она остепенится.
— Скажи мне, Джем, — с трудом начал Кимменсен; он должен был задать этот
вопрос. — Тебе нравится Сусанна? Мне кажется — да, но все-таки ответь мне.
Джем успокаивающе кивнул.
— Очень нравится. У нее часто меняется настроение, она своенравна — но это
пройдет. И тогда я спрошу ее, как она относится ко мне.
Кимменсен одобрительно хмыкнул. Он еще раз убедился, что не ошибся в Джеме.
Молодые люди обычно горят желанием добиться всего сразу. Быстро. Они слишком
мало живут на свете, чтобы понять; и в самой короткой жизни множество «завтра».
Но Джем не таков. Он всегда готов подождать и не торопит события. Он был не
по годам осторожен и терпелив. Лучшего мужа Сусанне и более подходящего
Президента Лиге и желать нечего.
— Хорошо, что у нас есть время поговорить, — продолжал Джем. — Интересно,
что вы знаете об Ансе Мессершмидте?
— О Мессершмидте? — нахмурился Кимменсен. — Ничего. И в то же время —
все. Такие типы все созданы по одному шаблону.
Джем тоже нахмурился.
— Я видел его раза два. Он примерно моего возраста, и мы встретились у общих
знакомых. Он из тех чванливых красавцев, что всегда готовы затеять ссору.
— Когда-нибудь это плохо для него кончится.
— Надеюсь.

Альгис Будрис 100
Кимменсен проворчал что-то в ответ, и они снова замолчали. Кимменсен
почувствовал себя как-то особенно неуютно.
За окном послышался шум мотора шедшего на посадку самолета. Кимменсен
крепко стиснул в руке бокал и вперил взгляд в приближавшийся к стеклянной стене
гостиной силуэт Сусанны и смутную тень позади. Панель скользнула в сторону, и
Сусанна со своим сопровождающим вошла в комнату прямо из темноты ночи. У
Кимменсена на мгновение перехватило дыхание. Он знал, что от Сусанны можно
было ожидать чего угодно, но позволить себе такое... Его лицо исказила болезненная
гримаса.
Сусанна повернула голову и взглянула на человека, неподвижно, словно посланец
Смерти, застывшего рядом с ней.
— Привет, отец. Привет, Джем, — спокойно сказала она. — Позвольте
представить вам Анса Мессершмидта.
II
Это случилось в четыре часа пополудни. В этот день он по выработанной годами
привычке проверял свой пистолет, который всегда носил в кобуре под пиджаком. Он
положил оружие на стол, прижал его мозолистой ладонью правой руки к гладкой
поверхности и указательным пальцем отодвинул защелку рукоятки. Затем вытащил
аккумуляторную пластинку и заблокировал спусковой механизм. Придерживая для
безопасности пистолет ладонью, он указательным пальцем и мизинцем ослабил
спусковой механизм. Находившаяся в рукоятке катушка тотчас начала подпитываться
из таинственного, расположенного где-то там источника Постоянной Энергии, на
который она была настроена. Старик Дубрович, обуреваемый страстью к
таинственности, мог бы передать ему ключи к шифру раньше, прежде чем был убит в одной из
последних отчаянных попыток издыхавшего режима сохранить себя. Убит за то, что
отдавал людям все, чем обладал. На рукоятке вспыхнула лампочка размером в
горошину; подзарядка закончилась. Кимменсен разблокировал спусковой механизм,
вставил пластинку обратно и поставил пистолет на предохранитель. Оружие вновь
обрело свои боевые качества. Оно способно было одновременно и сровнять с землей
гору, и прожечь дырку размером с игольное ушко в человеке. Вот оно, олицетворение
свободы.
Он вложил пистолет в кобуру. Оружие не нужно было изготовлять из стали или
штучно отделывать рукоятку под ореховое дерево. Это роскошь. Все, что требовалось
для его изготовления, — несколько кусков проволоки, загнутых определенным
образом — как, запомнить было совсем не трудно, да несколько ламп яз старого
радиоприемника. А с той минуты, как у вас появилось оружие, вы становитесь свободным
человеком. Вы становитесь армией по защите своих прав. И когда оружие было у
каждого, когда аккумуляторы Постоянной Энергии освещали твой дом, поднимали в
воздух твой аэроплан, позволяли создавать всевозможные строительные материалы,
пищу, одежду из любого дешевого, имеющегося в изобилии вещества, когда не было
необходимости ни в министерстве снабжения, ни в управлении по наблюдению за
благосостоянием населения, ни в бюро по распределению рабочих мест, ни в
министерстве внутренних дел, ни в национальной полиции — и все шло своим чередом, —
тогда мир становился свободным.
Он улыбнулся своим мыслям. Не многие мыслили, как он, техническими
категориями, но это не имело никакого значения. Они знали, что это означает. Он вспомнил
свой разговор с каким-то стариком спустя год после образования Лиги.
— Мистер Кимменсен, не надо мне рассказывать ни про какого Силаса Маккинли.
Да я ни одной книжки в своей жизни не прочел. Помню, приходили сюда молодые
ребята, за дочкой ухаживали. Ну, и время от времени принимались они толковать со
мной о политике — дочка-то, надо признаться, в этом мало смыслила. А они из кожи
вон лезли, все объясняли про фашизм, бюрократию и всякие такие штуки. Аж
умотаются, пока балаболят свои громкие слова. А я чего знаю — как эти молодые
ребята придут, их власти ведь посылают, так они у меня половину добра и забирают
в счет налогов. Один из них потом пришел и дочку забрал. И ничего я сделать не мог.
И чтоб на еду заработать, должен был я вкалывать по шестнадцать часов на дню. Ладно,
теперь вот ты пришел и усердствуешь, тратишь на меня громкие слова — только
другие. А я чего знаю: я добыл себе дом, добыл немного земельки, жена вот у меня и
дочки снова. И оружие себе добыл, и теперь никто не посмеет отнять у меня мое. —
Старик усмехнулся и погладил пистолет, заткнутый за пояс. — Так что если тебе без
разницы, так по мне все, что ты ни скажешь, — хорошо, если не мешает мне быть
самому себе хозяином.

101 Альгис Будрис
С тех пор выросло целое поколение. Но Кимменсен все еще помнил этот разговор;
он был лучшим доказательством, что пришла свобода, а он в нее всегда верил. Он
заплатил за нее дорогой ценой. И даже сейчас, когда старый режим ушел в небытие,
как и большинство тех, кто еще помнил его, Кимменсен был готов в любую минуту
снова и снова платить за то, чтоб оставаться свободным человеком.
Но никто не требовал от него таких жертв. Минуло двадцать восемь лет, и прошли
они тихо, не отмеченные никакими событиями; а в отличие от них, первые тридцать
лет его жизни были наполнены опасностями. Вскоре отпадет необходимость и в
последних остатках администрации, которую представлял он, и тогда завершится
создание гармоничного мира — его мира. Он потянулся за очередной бумагой.
И тут он почувствовал легкое покалывание в груди и на мгновение оцепенел, потом
схватился за край стола. Его поразило, как неожиданно обрушилась на него болезнь.
Под ребрами забулькало, запузырилось, словно там мгновенно закипела жидкость.
Он застыл, невидящими глазами уставившись в пространство. Ну вот, дождался. И для
него, на пятьдесят девятом году жизни, прозвенел звонок. Он никогда не задумывался,
как это в конце концов произойдет. Вполне могло быть и по-другому — яркая вспышка
в мозгу или медленное разрушение всех органов. Но одно он, как и каждый человек,
знал твердо: когда-нибудь это должно было произойти. Знал и, как все, старался об
этом не думать.
В горле поднимался удушливый ком. Задыхаясь, он стал хватать открытым ртом
воздух. Но тут грудь словно охватили железными обручами и, даже задыхаясь, он
застонал. — Angina pectores — боль в груди, одна из самых невыносимых для человека.
Вот пузырь лопнул, и он крепко прикусил нижнюю губу. Раскачиваясь в кресле,
подумал: «Вот оно. Теперь я старик». Немного погодя он осторожно промокнул губы
и подбородок платком и засунул окровавленный кусок ткани на самое дно корзины
для мусора, под груду смятых, отработанных за день бумаг. Затем крепко сжал губы
и держал их так до тех пор, пока прикушенные места не перестали кровоточить.
Теперь, решил он, можно, соблюдая осторожность, говорить и даже £сть, и никто не
заметит ранок. Теперь ему придется быстро закончить очень много дел. Он бросил
взгляд на часы. Через сорок минут к нему должен заглянуть Джем Бендикс — его
кабинет расположен дальше по коридору; это будет означать, что пора идти домой, —
сегодня Джем был приглашен к ним на ужин.
Кимменсен покачал головой: лучше было пригласить Джема в любой другой день.
Потом пожал плечами, подумав: «Я веду себя так, словно что-то изменилось в мире;
но в мире-то не изменилось ничего, просто я стал другим. Что ж, придется изменить
рабочий график, сделать его более интенсивным».
Он кивнул в подтверждение своим мыслям. Ему* очень хотелось, чтобы Сусанна и
Джем встречались чаще. Поэтому он и пригласил его именно сегодня. Сейчас, как
никогда, ему необходимо было решить хотя бы эту проблему. Сусанне уже двадцать
пять, и ей пришло время выбросить из головы всякие дурацкие мысли. Твердая рука
мужа, его постоянное влияние, дети, наконец, которые будут забирать у нее все
свободное время — и с ней все будет в порядке. Как дочь она не оправдала его надежд,
но теперь слишком поздно пытаться вложить в нее что-нибудь. Ну, по крайней мере,
о ней он может не беспокоиться.
Он еще раз взглянул на часы: оставалось уже тридцать пять минут. Не успеешь
оглянуться, а пяти минут как не бывало.
Он скривил рот, забыв о прокушенной губе, и сморщился от боли, прижав ладонь
к пораненному месту. Пять минут туда, пять минут сюда — и вдруг оказывается, что
минуло уже двадцать восемь лет. Он горько усмехнулся. Двадцать восемь лет здесь, в
этом кабинете. Он и предположить не мог, что придется работать не покладая рук,
но до сих пор он так и не смог завершить задуманное. Когда он принял пост
Президента Лиги, то полагал, что потребуется всего два-три года, чтобы наладить
систему образования и медицинского обслуживания, а дальше они будут развиваться
сами. Что ж, они и развивались. Любой член Лиги мог пойти в школу или больницу
и найти другого члена Лиги, который решил стать учителем или врачом.
Это-то было наладить нетрудно. В некоторых регионах люди поняли, что помощи
следует ожидать только друг от друга, и перестали ждать прихода всемогущего
представителя властей, отдающего приказы. Но зато в этих частях мира медицина и
образование не полностью контролировались государством.
Тяжелее было со всем остальным. Он наивно полагал, что каждый будет в
состоянии постепенно перейти из состояния, в котором он находился при старом
режиме, к новым ощущениям жизни в свободном обществе. И если бы у него и были
сомнения на этот счет, он отбросил бы их, зная, что это горная страна, а горцы всегда
были готовы отстаивать свою личную независимость. Ну да, они и были готовы, — за
исключением немногочисленных остатков закоснелого старшего поколения.
Молодежь воспринимала свободу как нечто естественное. Но сколько ушло времени, чтобы

Альте Будрис 102
это новое поколение успело вырасти. Старики же до сих пор воспринимают
Президента как вождя. Они привыкли, чтобы за них думала власть, и путают Лигу с
правительством.
Кимменсен перелистал бумаги на столе. Вот оно, подтверждение его мыслей:
просьбы о присылке продовольствия — из районов, где никто не занимался
распределением рабочей силы в сельском хозяйстве, письма от людей, которые именовали
себя мэрами городов... Да, старое отмирает с трудом. Сумасшедший старик Дубрович
повсюду дал людям оружие свободы, но только время и терпение способны дать им
полное понимание того, что есть на самом деле свобода.
Что ж, в конце концов эта область столетиями была залита кровью повстанцев.
Эти люди легко сдавались и тратили свое свободное время на воспитание детей. Он
представил себе, что в Западном полушарии все было по-другому: там не было
столетий тирании и дух людей не был сломлен. Но даже здесь все больше и больше
семей становились самообеспечивающимися единицами, научившись синтезировать
пищу и превращая фермы в парки; и они же покинут районные центры, обрекая их
на разорение, как только в каком-нибудь переулке обнаружат первого сожженного
человека из МГБ.
Но это время наступит — время, когда люди освободятся от своего прошлого и
не будут зависеть от земляков. Впрочем, теперь, похоже, ему никогда не увидеть этого.
Плохо, очень плохо. А он-то надеялся провести хотя бы несколько спокойных лет
дома, на отдыхе. Но свой выбор он сделал двадцать восемь лет назад.
Иногда человеку приходится быть узником собственной совести. Он мог бы
отсидеться дома и позволить, чтобы за него все делали другие: но свобода — слишком
ценная вещь, чтобы ее можно было доверить кому-то, в ком ты не уверен.
Теперь ему надо назначить как можно скорее выборы Лиги. Собственно,
локомотив уже набрал скорость, и новому Президенту остается только подбрасывать уголь
в топку да следить за манометром. Взять хотя бы дела в отдаленных районах: там
постоянно внутрисемейные конфликты принимают за рейды с Северо-Запада. Но и
это придет в норму. Общество, состоящее из семей вооруженных свободных граждан,
должно пройти и через такую стадию. Как только будет достигнуто взаимное
уважение — при условии, что каждый осознает неотвратимость наказания за
антиобщественное поведение, — жизнь общества станет спокойной.
Что же до его преемника — лучшего кандидата на должность Президента, чем
Джем Бендикс, не найти. Джем всегда думал так же, как он сам; и человек он знающий.
Более того — Джема все любят, так что за исход выборов можно не беспокоиться.
Так, с этим все в порядке. Он вновь взглянул на часы: у него оставалось полчаса.
Он отодвинул деловые бумаги и достал из ящика стола несколько листиков,
нетерпеливо хмурясь своей неловкости; с минуту он рассматривал покрытые шрамами
обрубки больших пальцев на руках — память о пребывании в полицейском участке
во времена старого режима. Потом, крепко зажав ручку между обрубком большого
и указательным пальцем, он принялся писать:
«Я, Джозеф Кимменсен, будучи в твердой памяти и зрелом возрасте составил
следующее Завещание...»
III
Мессершмидт был высок и костист, словно волкодав. Его вытянутое лицо было
бледным, большие уши торчали в стороны и сразу бросались в глаза. Затем ваше
внимание привлекал его рот, словно искривленный в постоянной иронической
гримасе под рубильником носа. Потом — глаза: они притягивали, и невозможно было
отвести от них взгляда. Глаза под кустистыми черными бровями были близко
посажены, с темными зрачками. В них было нечто, от чего у Кимменсена по коже
забегали мурашки.
Кимменсен пытался проанализировать причину этого, пока Мессершмидт слегка
склонился в полупоклоне, держа руки вытянутыми вдоль туловища.
— Господин Президент, я весьма польщен.
— Здравствуйте, Мессершмидт, — из вежливости вынужден был ответить
Кимменсен.
Затем тот слегка повернулся к Бендиксу и вновь поклонился:
— Здравствуйте, господин Секретарь.
И тут Кимменсен все понял. Если по отношению к нему Мессершмидт еще
сдерживался, то его поклон Джему был слишком глубок, а голос, которым он
выговаривал титул, — слишком мягок. Издевательство. Явное, неприкрытое, неист-

103 Альгис Будрис
ребимое, оно таилось в глазах Мессершмидта. Издевательство и колоссальное
самомнение.
«Господи, — подумал Кимменсен, — я-то считал, что таких вот всех перебили».
— Отец, я пригласила... — начала было Сусанна; лицо ее сразу словно ожило.
Потом она взглянула на Джема, перевела взгляд на отца, и лицо ее опять превратилось
в маску. — Ладно, ничего, — без всякого выражения сказала она и снова взглянула
на Кимменсена. Потом повернулась к Мессершмидту.
— Прости, Ане, ты извинишь меня, мне надо заняться ужином.
— Ну, конечно, Сусанна, — ответил Мессершмидт. — Надеюсь, еще увижусь с
тобой.
Сусанна кивнула в ответ, быстро и резко качнув головой, и вышла на кухню.
Мессершмидт, Джем и Кимменсен смотрели друг на друга.
— Неприятное положение, — спокойно заметил Мессершмидт.
— Вы его создали, — ответил Кимменсен.
Мессершмидт пожал плечами.
— Беру вину на себя. Пожалуй, нам лучше пожелать друг другу спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, господин Президент... Господин Секретарь...
Мессершмидт поклонился каждому из них и вышел из столовой, аккуратно
задвинув за собой панель. Он миновал освещенную часть дворика и исчез в темноте.
Через минуту раздался шум мотора взлетавшего самолета. Кимменсен сел, сжимая в
руках бокал. Он взглянул на Бендикса: тот был бледен и дрожал.
— Ну вот, я и повстречался с ним, — с усилием выдавил из себя Кимменсен.
— Такого человека нельзя оставлять в живых! — вырвалось у Бендикса. — Все,
что я ненавижу, сосредоточено в нем.
— Да, — медленно кивнув, произнес Кимменсен. — Вы правы — он очень
опасен. — Но Кимменсен лучше владел эмоциями. Время политических убийств
миновало — и навсегда. — Но мы должны верить — общество наденет йа него намордник. —
Кимменсен задумчиво сгорбился в кресле. — Поговорим об этом завтра, на работе.
Наши собственные чувства не имеют значения по сравнению с теми шагами, которые
мы должны предпринять как официальные лица Лиги.
Ну вот, с этим, как он надеялся, было покончено. Но он не терял надежды, что
сегодня ему все-таки удастся осуществить задуманное.
Тут он ошибался. Ужин прошел натянуто, в полном молчании. Каждый делал вид,
будто ничего не произошло. Каждый был занят своими мыслями; они старательно
избегали смотреть друг на друга и обменивались только короткими, ничего не
значащими фразами по поводу пищи. К окончанию ужина нервы у всех были на
пределе; Сусанна выглядела совершенно измученной: бледное лицо, запавшие глаза.
Когда Кимменсен промокнул губы салфеткой, на ней остались свежие следы крови.
Джем неловко поднялся.
— Что ж... Благодарю вас за приглашение, Джо. — Он взглянул на Сусанну и,
стесняясь, произнес: — Пища была отменной, Сью. Большое спасибо.
— Рада, если тебе понравилось.
— Ну... Я, пожалуй, двинусь домой.
— Возьми самолет, Джем, — сказал Кимменсен. — А утром подберешь меня по
дороге на службу.
— Хорошо. Благодарю... Спокойной ночи, Сью.
— Спокойной ночи.
— До завтра, Джо. — Кимменсену хотелось хоть как-то поднять настроение
Бендиксу. — Завтра утром мы потолкуем о том деле, — напомнил он ему.
— Да, сэр, — Джем вроде немного приободрился.
После ухода Бендикса Кимменсен медленно повернулся к Сусанне. Та сидела не
шевелясь, уставившись в пустую чашку.
«Выжидает» — подумал Кимменсен.
Она, конечно, понимала, что сделала ему больно. И ждала вспышки гнева. Что ж,
как ему было не сердиться? Разве хоть раз его слова что-нибудь для нее значили?
— Послушай, Сусанна...
Она подняла голову, и он увидел упрямую, злую усмешку в уголке ее рта.
— Отец, пожалуйста, не надо опять читать мне нотаций, — произнесла она
спокойным, размеренным тоном.
Кимменсен сцепил пальцы рук. Он никогда не мог понять, откуда это вызывающее
поведение? Откуда эта неуместная строптивость? Что заставляет ее пренебрегать
советами умудренного годами человека?
«Если б я не любил ее, — подумал он, — мне было бы все равно. Но несмотря ни
на yjp, я все-таки люблю ее. И каждый день продолжаю учить ее, и все надеюсь, что
, бна прозреет».

АльгисБудрис 104
— Не могу понять, — начал он. — Почему ты себя так ведешь? Откуда это у тебя?
Ты совсем не похожа на мать, — хотя тут что-то кольнуло его в сердце — все-таки,
наверно, похожа. — И на меня не похожа.
— Нет, — ответила она хриплым голосом и не поднимая глаз от чашки. — Я твоя
точная копия.
Больше всего его раздражало, когда она говорила подобную ерунду. И если ему
удавалось сдержать гнев, то раздражения он сдержать не мог.
— Послушай, что я скажу.
— Не надо читать мне нотаций.
— Сусанна! Успокойся и выслушай меня. Ты понимаешь, что ты делаешь,
принимая ухаживания такого человека, как Мессершмидт? Ты понимаешь — если то,
о чем я тебе говорил, имеет для тебя хоть какое-то значение, — что, живи он в другое
время, он мог бы быть одним из тех палачей, что убили твою мать?
— Отец, ты уже говорил об этом. Все мы слышали это много раз.
Теперь, раз уж он начал, нет смысла останавливаться.
— Разве ты не понимаешь — подобные ему преследовали, убивали и сажали в
концентрационные лагеря тех, кого я любил — а это были самые достойные. И так
продолжалось, пока мы не восстали и не стерли эту мразь с лица земли. — Его руки
до боли стиснули подлокотники кресла. — Где похоронены твои бабушка с дедушкой,
ты знаешь? И я не знаю. А где мой брат похоронен? Мои сестры?
— Не знаю. Я их никогда не видела.
— Послушай, я родился в обществе столь ужасном, что тебе трудно даже
представить. Я был рожден прозябать в страхе. Я был рожден, чтобы подохнуть в вонючем
подвале полицейского участка. А ты знаешь, что такое полицейский участок? Разве я
тебе не рассказывал о нем много раз? И твоя мать была рождена, чтобы работать от
зари.до темна, таская камни для починки дороги, развороченной гусеницами танков.
А если б она сделала что-то не как положено — осмелилась бы поднять глаза или
возразить против несправедливости, да просто подумать об этом, — ее отправили бы
в трудовой лагерь, где она по пояс в ледяной воде обдирала бы кору с деревьев для
нужд армейских госпиталей.
Я был рожден в обществе, где пятьсот миллионов, поколение за поколением, жили
в слепом поклонении одному человеку. Я родился в обществе, где этот скрюченный
человек мог изречь какую-нибудь лживую истину и послать на смерть огромную
армию, и армия шла в бой, свято веря в эту ложь. Я был рожден, чтобы жить в страхе,
быть ничтожеством, чтобы за мной все время пшибнили, чтобы мной помыкали, а
если бы я не подходил под общепринятые в этом обществе лжи стандарты, с меня
содрали бы кожу, чтобы втиснуть в эти стандарты. Я был рожден быть ничем. —
Постепенно сжимавшие ручку кресла пальцы немного расслабились. — Но теперь я
свободен. Свободу каждому из нас дал Степан Дубрович. Помню, как люди из уст в
уста передавали его слова; казалось, они облетели страну за одну ночь и стали
известны всем и каждому. Вот что он сказал: «Освобождение от тирании — в ваших
руках. Вы спрашиваете, где взять оружие? Сделайте его сами. С оружием вы завоюете
себе свободу». И вот из проволоки мы делали каркас, снимали электронные лампы со
старых радиоприемников, годами валявшихся на складах, и тайком собирали оружие
свободы. И пришел день, когда мы восстали, и каждый был подобен ангелу со
сверкающим мечом возмездия.
Но нашим надеждам на скорое наступление рая на Земле не суждено было
сбыться. После нашего восстания солдаты не разбежались из армии по домам.
Система не развалилась сама по себе.
Да и могло ли быть иначе? В том обществе, где мы жили до революции, каждому
ребенку с самого раннего детства внушали слепую веру в необходимость государства
и непогрешимость Вождя. Детям вдалбливали в голову, что они строители светлого
Будущего. Будущего, более совершенного, чем проклятое прошлое, но все-таки не
настолько совершенного, чтобы не было государства, управляемого правительством.
И только правительство могло решать, что полезно и что вредно для государства;
только оно могло распоряжаться материальными и людскими ресурсами. И что можно
было ожидать от этих детей, когда, достигнув восемнаддатилетнего возраста, они
маршировали с ранцами за спиной и распевали бравые песни, прославлявшие мудрого
Вождя? Песни, написанные по заказу правительства так, чтобы они идеально
соответствовали дыхательному циклу средних сверхчеловеков, строем шагавших в светлое
Будущее.
— Отец, прекрати!
— И не оставалось ничего другого, как только сжечь, сжечь их всех; другой
возможности их переделать не было. Их надо было сжечь там, где они маршировали,
сжечь их Вождя, разрушить Систему, уничтожить даже память о ней! — Кщтащрен
вздохнул. — И тогда человек становится свободным. — Он пристально взглянул h2L

105 АльгасБудрпс
Сусанну. — Теперь-то ты понимаешь, что такое Мессершмидт? Если не хочешь
следовать моим советам, то хоть это-то можешь понять? Дошло до тебя наконец-то,
о чем я тебе говорю постоянно?
Сусанна резко встала, оттолкнув стул.
— Нет. Не дошло. Я поняла, насколько это важно, — с первого раза. Понимала,
услышав и в десятый раз. Но я слышу все это уже тысячу и один раз! И мне
безразлично, каким раньше было общество, безразлично, через что ты прошел. Я ни
с чем подобным не сталкивалась никогда. А ты, ты сидишь в своем кабинете, день за
днем пишешь одни и те же письма, играешься с оружием и проповедуешь свою теорию
общества, словно это не теория, а какая-нибудь религия, а ты сам — высший ее жрец.
Единственный — посвященный, стоящий над всеми нами как некое бесплотное
существо. Да еще учишь меня, как мне жить, и пытаешься приспособить мою жизнь
к твоим идеалам. Мало того, ты пытаешься силой навязать мне Джема Бендикса. Но
я больше не позволю тебе так обращаться со мной. Мы с Ансом говорим о нас с ним,
а не о незнакомых мне людях. У меня есть то, чего хочу я. А я хочу Анса. Понятно
тебе? И можешь передать мои слова Бендиксу. И если ты не перестанешь заставлять
меня поступать по-твоему, то я просто уйду из дома. Вот и все.
Она повернулась и быстро направилась в свою комнату. Кимменсен стоял, сжимая
спинку кресла, не в силах поверить в то, что он услышал. Он чувствовал, что вот-вот
может потерять сознание от приступа боли и гнева.
IV
Утро следующего дня выдалось холодное и солнечное. Он дождался во внутреннем
дворике, пока прилетел Бендикс, и забрался к нему в кабину. Джем был бледен, глаза
у него опухли от бессонницы; похоже, он заснул только под утро и еще не проснулся
окончательно.
— Доброе утро, Джо, — угрюмо произнес он, когда Кимменсен устроился на
сиденье рядом с ним.
— Доброе утро, Джем. — Кимменсен тоже долго не мог уснуть в эту ночь. Когда
он встал, умылся и выпил кофе, за дверью комнаты Сусанны царила тишина. Потом
он вышел во двор и ждал Джема, прислушиваясь к звукам в доме. — Я... я очень
сожалею, что вчера все так получилось. — Больше он ничего не сказал. Не
рассказывать же Джему об истерическом припадке дочери.
Джем включил двигатель, и они взлетели. Немного позже он сказал:
— Нет, Джо. Вы тут ни при чем — от вас ничего не зависит.
— Но оца моя дочь. И я за нее в ответе.
Джо пожал плечами.
— Сусанна уже взрослая. Мессершмидт уделил ей немного внимания, наговорил
ей разных глупостей и стал для нее символом бунта. Она воспринимает его как
человека независимого, мыслящего иначе, чем вы. Поэтому он для нее — фигура
притягательная. Я вчера ночью много думал и верю, что это у нее пройдет. Вы были
правы, Джо: сейчас все, что он говорит, представляется ей чем-то новым, волнующим.
Но его влияние на нее не будет долгим. Скоро общество раскусит его — и Сусанна
тоже. И нам остается только ждать.
Кимменсен взглянул вниз: под ними расстилались долины, покрытые утренней росой.
— Не могу с вами согласиться, Джем, — медленно произнес он. Прошлой ночью
он долго сидел, скрючившись в кресле, и размышлял. Он пытался привести в порядок
мысли после всего, что произошло, и произошло так неожиданно. Потом он прошел
в свою спальню и долго лежал, пока постепенно в его голове не выстроился план
действий; лишь тогда он смог уснуть.
— Дело не в Мессершмидте и не в Сусанне, — торопливо начал объяснять он. —
Надеюсь, вы понимаете, что сейчас я говорю как человек, ответственный за все семьи
в этом районе, а не как глава какой-то одной семьи. Меня сейчас больше беспокоит
то, что у Мессершмидта обязательно появятся последователи среди морально
неустойчивой молодежи. Да, не вовремя появился этот Мессершмидт: он вполне может
воспользоваться событиями, происходящими в северо-западном районе. «Да и я скоро
умру», — мысленно добавил он. И продолжал после паузы: — Конечно, со временем
этот мыльный пузырь лопнет. Но вопрос в том, сколько для этого потребуется времени.
А пока он — источник напряженности. И если не взять ситуацию под наш контроль,
многие начнут думать, что правда — на его стороне.
Бендикс пожевал нижнюю губу.
— Я понимаю, что вы имеете в виду, Джо. Ситуация может измениться в худшую

Альте Будрис 106
сторону. И у него появятся все новые и новые последователи. А те, кто идут за ним
сейчас, уверуют в него еще больше.
— Да, — задумчиво произнес Кимменсен. — Такое вполне допустимо.
Некоторое время они молчали. Самолет потряхивало на воздушных ямах, потом
Джем сбросил газ и они начали снижаться над долиной, где располагались
административные здания.
— Вы уже что-то решили? — спросил Джем.
— Да, — кивнул Кимменсен. — Надо показать всем, что на самом деле он не
пользуется популярностью, и его последователи поймут, как их мало. А те, кто
колеблется, убедятся, что он представляет меньшинство. Я собираюсь — и
немедленно — провести выборы.
— Вы думаете, это выход из положения? И что он выставит свою кандидатуру
против вашей?
— Если он откажется выставить свою кандидатуру, это и явится доказательством
его неуверенности в победе. А если он рискнет, то проиграет. Выборы — лучший из
возможных ходов. Есть и еще одна причина, Джем. — Кимменсен продумал все до
мелочей, и ему казалось, что этот шаг поможет ему разом разрешить все
накопившиеся проблемы. Нейтрализует он Мессершмидта, оставит вместо себя Джема и — было
в его мыслях и еще кое-что. Но в этом он не хотел признаваться даже себе: ведь если
Мессершмидт проиграет, то, возможно, Сусанна прозреет и поймет наконец свою
трагическую ошибку. Тогда они, все трое, обретут душевное равновесие, и он сможет
умереть спокойно. — Есть и еще одна причина. — повторил он. — Я ведь старею,
Джем.
Бендикс побледнел и облизнул губы.
— Но, Джо...
— Нет-нет, Джем, давайте смотреть правде в глаза. Вежливые фразы тут ни к чему.
Как и возражения. Я почти выдохся — вот в чем дело. Вы же прекрасно понимаете
это. Я собираюсь уйти в отставку.
Руки Бендикса, сжимавшие руль, дрогнули. Кимменсен сделал вид, что не заметил
этого. Несмотря на свой жизненный опыт, Джем все-таки был молодым человеком. И
мысль вскоре занять столь высокий пост, естественно, льстила ему.
— Я назначу вас своим преемником и проведу предвыборную кампанию в вашу
поддержку. Победив на выборах, вы остановите Мессершмидта, а потом все пойдет
так, как мы задумали.
«Да, — еще раз подумал он, когда самолет садился на потрескавшиеся плиты
площади, — это разрешит все проблемы».
Едва Кимменсен переступил порог своего кабинета, как увидел Салмаджи,
расположившегося в кресле у письменного стола, спиной к двери. Каждый раз при виде
этого человека Кимменсен испытывал непреодолимое чувство брезгливости; а сегодня
он меньше всего был расположен выслушивать бредни этого истерика.
— Доброе утро, Туллио, — поздоровался он, подойдя к столу.
Салмаджи живо повернулся к нему.
— Доброе утро, Джозеф. — Он вскочил на ноги и потряс Кимменсену руку.—
Как дела? — Его ярко блестевшие глазки ощупали лицо Кимменсена.
— Нормально, благодарю вас. А вы как?
Салмаджи уронил свое тело в кресло.
— Беспокоюсь я, Джозеф. Пытался встретиться с вами по одному очень важному
вопросу.
— Да, знаю. Извините, но я был очень занят.
— Так вот, я подумал, что. сегодня-то утром вы не очень заняты и смогли бы уделить
мне минут десять.
Кимменсен бросил на него быстрый взгляд, но на лунообразном лице Салмаджи
не было и тени иронии; только на переносице и в уголках глаз от волнения появились
морщины. Кимменсен не мог избавиться от ощущения, что Салмаджи чем-то
напоминает ребенка, который не в состоянии решить для себя ставивший его в тупик
вопрос: хочется ему в туалет или нет?
— У меня множество важных дел сегодня утром, Туллио.
— Всего десять минут, Джозеф.
— Ладно, — вздохнул Кимменсен и, поудобней устроившись в кресле,
приготовился терпеливо слушать.
— В последней поездке я опять посетил северо-западный район.
— Да? — Чтобы эти десять минут не пропали даром, Кимменсен погрузился в
размышления. Интересно, как Джем воспринял его решение? Похоже, Бендикс был
совершенно потрясен: во всяком случае, пока они шли к зданию, он не проронил ни
слова.
— Там сожгли еще одну семью.

107 Альте Буарис
— Я так и понял, Туллио, — на лице Кимменсена появилась слабая улыбка: он
знал, что должен чувствовать сегодня Джем. Нечто похожее происходило и с ним
самим, когда перед самым окончанием войны к нему пришло понимание того, что
именно ему придется взвалить на свои плечи ответственность за стабилизацию
положения в этой зоне.
— Это уже седьмой случай, Джозеф! Седьмой за последние полтора года.
— За короткий срок не решить все вопросы, Туллио. Местность на подходах к
северо-западному району труднодоступна, и ни один из режимов не достиг успеха,
посылая туда полицейские силы. Люди там — индивидуалисты по природе, и вполне
естественно, что их семьи враждуют между собой. Отсюда — непомерное число жертв
этой вражды. — Кимменсен бросил взгляд на часы.
«Да, — продолжал вспоминать он, — это была огромная ответственность. А как
все перемешалось тогда. После падения старого режима вдруг, к нашему крайнему
удивлению, выяснилось, что многие люди совсем по-другому, чем мы, представляли
идеалы, за которые сражались вместе с нами». Только тогда он понял то, что должен
был знать раньше: люди были готовы сражаться и умирать во имя свободы; но после
победы революции на смену старому строю готовы были прийти десятки самых
разных формаций: каждая группа единомышленников пыталась воплотить в жизнь
свои представления о свободном обществе. Его друзья становились его врагами, а те,
чьи жизни он спасал во имя революции, теперь хотели уничтожить его. Да, это был
самый трудный период борьбы.
— Джозеф, ты давно был в горах?
Кимменсен очнулся и покачал головой.
— Я был очень занят. И здесь дел невпроворот. — На нем лежала ответственность
за все семьи в зоне, а не только за те, что жили в небольшой ее части. Он не смог
исполнять свои обязанности, если б носился из одного края зоны в другой.
— Джозеф, ты не слушаешь меня!
Кимменсен взглянул на Салмаджи и поразился: от расстройства у того в уголках
глаз поблескивали слезы.
— Да нет, Туллио, я слушаю, — мягко возразил он.
Салмаджи сердито потряс головой, словно человек, который пытается найти
дорогу в густом тумане.
— Джозеф, если ты не примешь мер, Мессершмидт поведет армию в район
Северо-Запада. И, наверно, он будет прав. Мне самому он не нравится — но, наверно,
он будет прав.
— Туллио, — улыбнулся Кимменсен. — Если тебя тяготит только это — можешь
больше не беспокоиться. Я собираюсь кое-что предпринять. Сегодня днем я собираюсь
выступить по радио и объявить о проведении выборов. Я баллотироваться не буду, и
Джем Бендикс выставит свою кандидатуру против кандидатуры Мессершмидта. И с
ним будет покончено.
Салмаджи недоуменно взглянул на Кимменсена.
— Покончено с кем?
— С Мессершмидтом, конечно, — раздраженно ответил Кимменсен. — А теперь
извини меня, Туллио, я должен поработать над текстом своего заявления.
В тот вечер, возвратясь домой, он обнаружил, что Сусанна ждала его в столовой.
Она как-то по-особому взглянула на него, когда он вошел и закрыл за собой
панель.
— Привет, отец.
— Привет, Сусанна. — Он надеялся, что, когда вернется домой, она уже
успокоится и они смогут поговорить, как подобает воспитанным людям. Но, взглянув на дочь,
он увидел как напряжено ее лицо; увидел красные пятна на ее шее.
«Что же между нами произошло? — с грустью подумал он. — И с чего все
началось? Я ведь воспитывал тебя с шести месяцев. Сидел рядом с твоей кроваткой
по ночам, когда у тебя резались зубы. Менял пеленки и пудрил попку, а если ты болела,
неделями недосыпал, чтобы несколько раз за ночь дать тебе лекарство. Нянчил тебя
и давал молоко из бутылочки, а твое тельце было мягким и теплым, и ты смеялась,
когда я щекотал тебя под подбородком. Почему ты не улыбнешься мне теперь? И
почему ты так поступаешь со мной?»
— Я, конечно, слышала твое выступление по радио, — натянуто сказала она.
— Я так и подумал.
— Тебе кое о чем следует помнить, отец.
— О чем, Сусанна?
— Мы уже достигли возраста, когда имеем право голосовать; и теперь нас
много.

Альте Буарис 108
Кимменсен сидел в кресле, щурясь от яркого солнечного света, заливавшего
площадь. Неподалеку от него сидел Мессершмидт, глядя поверх голов собравшихся
на далекие горы. Толпа застыла в терпеливом ожидании; спокойствие толпы
настораживало. Он не стал обнадеживать Джема, но сам втайне надеялся, что против
Мессершмидта кто-нибудь да выступит.
Хотя, в конце концов, здесь была только небольшая часть членов Лиги.
Большинство избирателей следили за выборами, сидя дома у экранов своих телевизоров: по
краям платформы, на которой они сидели, плавали четыре телевизионные камеры.
Конечно, трудно предугадать их реакцию, но Кимменсен, подумав, решил, что люди
постарше — наиболее уравновешенная часть членов Лиги, удобно устроившись перед
приемниками и телевизорами и наслаждаясь плодами своего свободного труда, будут
так же возмущены этим Мессершмидтом, как и он сам.
Он оглянулся на Джема, сидевшего позади.
— Через минуту начнем. Как ты?
Джем искривил в улыбке пересохшие от волнения губы.
— Немного нервничаю. А ты как?
Кимменсен улыбнулся в ответ.
— Для меня это дело привычное. Кроме того, я ведь не баллотируюсь. — Он прижал
ладони в коленям, пытаясь унять дрожь, и вновь взглянул на площадь перед собой.
На удивление густая толпа, собравшаяся на площади, состояла сплошь из молодых
людей. Через минуту над микрофоном вспыхнула лампочка, и Кимменсен направился
к нему. В толпе зааплодировали, и Кимменсен улыбнулся им с высоты платформы.
Затем поднял глаза к камере, которая подплыла и остановилась перед его лицом.
— Сограждане! — начал он. — Как вы знаете, я не баллотируюсь на этих
выборах. — Толпа молчала. Он ожидал возгласов разочарования, — хотя бы из
уважения к его заслугам, но не услышал их. Что ж, он готов уступить голоса толпы
этих юнцов Мессершмидту; решающими будут голоса тех, кто сейчас сидит дома.
— Я пришел сюда, чтобы представить вам кандидата, который, я думаю, должен
стать новым Президентом Лиги: Секретарь Джем Бендикс!
На этот раз толпа отреагировала. Когда под направленными на него камерами
Джем встал и поклонился, толпа зашевелилась. Чей-то юношеский голос выкрикнул:
— Чего его представлять? Его все знают.
— Конечно, — откликнулся еще кто-то. — Он славный парень.
Мессершмидт спокойно продолжал сидеть, по-прежнему устремив взгляд на горы.
Ну, прямо сама скромность: темный костюм, бледное лицо под черной копной волос.
Кимменсен собрался было продолжать, но едва Джем уселся обратно в кресло,
как в ту же точно рассчитанную секунду первый голос добавил:
— Да только кто захочет, чтобы он стал Президентом...
Раздался дружный взрыв смеха. Кимменсен почувствовал, как у него начало
сводить живот; все было явно отрежиссировано заранее. У Мессершмидта в толпе
были свои люди. Ему, Кимменсену, придется приложить немалые усилия, чтобы
нейтрализовать этих крикунов. И он начал говорить, не обращая внимания на смех.
— Мы собрались сегодня здесь, чтобы решить, кого мы ходим видеть новым
Президентом, а в более широком смысле — чтобы решить, сохраним ли мы свою
свободу или опять будем отброшены ко временам гнуснейшей из тираний; той, что в
прошлом держала нас на положении рабов.
По мере того, как он говорил, толпа успокаивалась. Он знал, что выглядел
внушительно, стоя на этой платформе. Для него произносить речи было привычным
делом, и теперь он воспользуется опытом, накопленным за многие годы.
— Мы собрались здесь, чтобы решить, в каком будущем нам жить. И это
необычные выборы. Мы должны решить, оставаться ли нам такими, какие мы есть —
свободными людьми — или сползти обратно в проклятое прошлое. — Как обычно, он
почувствовал вдохнозение, когда речь зашла о доказательствах правоты принципов,
по которым он жил. — Мы пришли сюда, чтобы выбрать, в каком обществе нам
предстоит жить дальше: в обществе ли мира и гармонии, где нет угнетения человека
человеком, где все является общим достоянием и люди мирно трудятся во имя общих
идеалов, или в обществе, где все подчинено жесткой дисциплине, где царит трескучая
фраза и безжалостная система правления подминает под себя своих подданных,
вместо того чтобы приспособить себя для их всеобщего блага.
Он говорил им о свободе, о том, какой трудной была жизнь до того, как они
родились, и какой суровой была борьба за новую, светлую жизнь, которая вскоре
наступит для каждого свободного гражданина.
Они внимательно слушали каждое его слово, и он сел на место под
продолжительные аплодисменты.
Джем прошептал ему в спину:

109 Альте Буарис
— Джо, это было просто замечательно! Никогда не слышал лучшего выступления.
Вынужден признаться, что до сегодняшней вашей речи я боялся — считал, что не
готов. Мне представлялось, что это такая огромная работа, а делать ее в одиночку...
А теперь я знаю — вы со мной. Навсегда...
Мессершмидт поднялся со своего места. Кимменсену показалось, что толпа
затаила дыхание.
— Сограждане! — решительно начал Мессершмидт. Затем слегка выпрямился и
застыл в ожидании. Внимание толпы было приковано к нему; камеры поднырнули
поближе. — Во-первых, я хотел бы выразить глубокое уважение Президенту
Кимменсену. Скажу честно, я никогда не слышал, чтобы он произносил свою речь так
гладко. — По толпе пробежал смешок. — А теперь, — продолжал Мессершмидт, не
ожидая пока замолкнет смех, — я хотел бы просто задать несколько вопросов. —
Смех мгновенно прекратился. — Мне бы хотелось услышать собственную речь
кандидата Бендикса, но, боюсь, ее за него уже произнесли. — Мессершмидт слегка
повернулся в сторону кресла, в котором сидел Джем. Кимменсен подумал, что
любимец этой толпы мог говорить и в другом, более приличном тоне. — Да, Джем
Бендикс — славный парень. Никто о нем не скажет плохого. Да и с чего? Что он
когда-нибудь сделал по собственному побуждению, что он когда-нибудь говорил,
кроме «я тоже»?
Кимменсен в ярости стиснул зубы; он ожидал от Мессершмидта какой-нибудь
подлости, но чтобы вот так... Это было умышленное, грязное извращение цели
предвыборного выступления.
— Интересно, — продолжал между тем Мессершмидт, — Джем Кимменсен, — ах,
извините, оговорился — Джем Бендикс находился бы на этом помосте, если б Джозеф
Кимменсен не понял, что настало время установить щит между собой и теми
гражданами, которых он называет сотоварищами? Давайте обратимся к фактам. —
В этом месте речи Кимменсен с силой сжал кулаки и угрюмо уставился в спину
Мессершмидту. — Давайте обратимся к фактам. И вы, и я — все мы являемся членами
Лиги свободных граждан. А эта организация добровольная. Дальше. Кто основал Лигу?
Джозеф Кимменсен. Кто был ее единственным и бессменным Президентом? Джозеф
Кимменсен. И во что превратилась Лига под воздействием его трескучих
разглагольствований? А ситуация, в которую поставлен каждый избиратель? Ведь самим фактом
принадлежности к Лиге он изолирован так, что вряд ли имеет возможность
поговорить со своим соседом.
Конечно, у каждого из нас имеются передатчик и свой самолет. Но когда вы
болтаетесь в воздухе, то с помощью передатчика не опуститесь на землю и не сможете
понять: у ваших соседей такие же заморочки, что и у вас. Если вы не видели своего
соседа в лицо, а тем более не поддерживаете с ним дружеских отношений, то и не
узнаете, что он сталкивается с теми же трудностями. И ни он, ни вы так никогда и не
поймете, что дела обстоят совсем не так, как их вам представляет Джозеф Кимменсен.
А вот если мы соберемся вместе, то тогда нам станет ясно: всем этим прекрасным
словам Кимменсена — грош цена.
Но Лига — организация добровольная. Мы все состоим в ней, и сегодня — помоги
мне Господи — на правах свободного гражданина я хочу выставить свою кандидатуру
на пост Президента. Но почему же мы все привязаны к Лиге? Почему все мы вступили
в нее? Ну, большинство из нас состоит в ней, потому что в ней состояли наши отцы.
Но тогда это имело смысл; впрочем, может быть, это имеет смысл и теперь. В те дни,
Бог свидетель, им требовалось нечто, внушавшее уверенность в стабильность их
положения. Наверно, эта привычка принадлежности к некому сообществу была
заложена и в нас. Так почему же мы не выходим из этой добровольной организации
сейчас, когда она по каким-то причинам нас не устраивает? Я вам скажу — почему.
Если мы так поступим, то наши дети не смогут ходить в школу и мы не сможем
пользоваться медицинским обслуживанием. Думаете, Джозеф Кимменсен этого не
предусмотрел?
Более возмущенного рева толпы Кимменсен не слышал вот уже двадцать девять
лет. Он побледнел от ярости; Мессершмидт умышленно разжигал гнев толпы. У этих
подростков, что собрались здесь, на площади, не было детей, о которых надо
беспокоиться. По замыслу Мессершмидта истерия толпы должна была заразить и тех, кто
смотрел выступление дома, у телевизора.
Он обругал себя за то, что предоставил Мессершмидту такую возможность. Но
кто мог подумать, что свободные граждане будут настолько глупы, чтобы слушать
этого человека? Нет, наверняка те, кто сидит дома у экранов, не станут его слушать.
— Ну а рейды в северо-западный район? — продолжал тем временем
Мессершмидт. — Джозеф Кимменсен утверждает: таких рейдов не было. Он говорит, что они,
мол, просто наводили порядок, когда вражда между семьями заходила слишком
далеко. — Мессершмидт подождал, когда затихнет издевательский смех толпы. — Что

Альте Будрис ПО
ж, может, он сам в это и верит. Очень может быть. Но npeAcraBbf e себя на месте
человека, в чьей власти находится этот район. Его вполне устраивает, что люди,
живущие там, разобщены и их малочисленное семейства раскиданы по всей
территории и не могут объединиться для защиты своих прав. Но вот кто-то из них
предлагает создать собственную армию. И как он поступит в таком случае?
Согласится — и будет иметь у себя под носом отряд организованных бойцов, готовых всегда
постоять за себя. Или он скажет: «Все это обман. Нет и не было никаких рейдов.
Оставайтесь дома. Оставайтесь разобщенными»? Поверят ли жители района вашим
словам, если их в это время будут убивать?
Дикий рев огласил площадь, и пока он висел в воздухе, Мессершмидт спокойно
прошел к своему месту и уселся в кресло.
Джем забарабанил по спинке кресла Кимменсена костяшками пальцев.
— Мы не должны были разрешать ему выступать! Это же не человек, а животное!
Надо его и уничтожить как животное!
Кипя от ярости, превозмогая боль в сердце, Кимменсен встал и направился к
остроносому распорядителю.
— Нет, не как животное, — шептал он про себя, — а как заразную болезнь.
Кимменсен, усталый и подавленный, сидел за своим рабочим столом, тупо
разглядывая свои руки. Двадцать девять лет он всего себя без остатка отдавал служению
высшим идеалам... и дожил до сегодняшнего позора.
В открытую дверь постучали. Он поднял голову и напрягся.
— Позвольте войти? — спокойно спросил Мессершмидт, стоя в дверях и ожидая
ответа.
Кимменсен стиснул кулаки.
— Что вам угодно?
— Я хотел бы извиниться за то представление, которое устроил сегодня на
площади. — Его голос по-прежнему звучал спокойно и уверенно. Складки в уголках
рта придавали его лицу серьезное и чуть грустное выражение.
— Входите, — устало откликнулся Кимменсен. Интересно, какую тактику изберет
Мессершмидт теперь?
— Благодарю вас, — Мессершмидт подошел к столу. — Могу я сесть? —
Кимменсен кивком указал на стул. — Господин Президент, с моей стороны было, конечно,
нечестно так передергивать факты в своей речи. И сделал я это намеренно, прекрасно
понимая, как вас расстрою. — Его губы искривились в усмешке, но выражение глаз
осталось серьезным.
— Почему же вы так поступили? — раздраженно спросил Кимменсен,
внимательно вглядываясь в лицо Мессершмидта и ожидая очередной ловушки, которую, он
чувствовал, тот готовил ему.
— Потому что хочу стать Президентом. И, надеюсь, сделал это достаточно
убедительно, чтобы добиться победы на выборах. У меня не было времени серьезно
подготовиться к предвыборной кампании. Да если б и было, все равно я использовал
бы против вас те же самые аргументы, но предпочел бы сделать это не в такой
истеричной манере. Но у меня, как я уже сказал, не было времени для серьезной
подготовки. Нет его и теперь: я должен как можно быстрее разрушить созданное
вами общество. И после выборов, когда закончится подсчет голосов, я начну его
разрушать.
— Вы — самовлюбленный маньяк] — с отвращением прошептал Кимменсен. —
Вы так уверены в своем превосходстве, что даже осмелились прийти сюда, ко мне, и
похваляться своими нечестивыми планами! Вы имеете наглость явиться сюда и
рассказывать мне, что собираетесь делать, представься вам такая возможность.
— Я пришел сюда извиниться перед вами, мистер Кимменсен. А затем лишь
ответил на ваш вопрос.
— Посмотрим еще, кто победит на выборах! — Кимменсен сорвался на крик, но
ему уже было все равно. — Мы еще посмотрим, что скрывается за высокомерием
человека, который позволяет себе держаться так потому только, что вообразил, будто
ему предназначено выполнить некую миссию.
— Господин Президент, — ровным голосом сказал Мессершмидт, — я понятия не
имею, предназначено мне выполнить миссию или нет. Даже, пожалуй, сомневаюсь в
этом. Тут нечто другое. Люди соглашаются, когда я высказываю свое мнение по
вопросам, жизненно важным для каждого из нас. И дело не в том, хочу я вести за
собой народ или нет. Просто люди идут за мной.
— Да за вами не пойдет ни один нормальный свободный гражданин!
— Пойдет, и не один. Мое преимущество в том, что я выражаю мнение гораздо
большего числа свободных граждан, чем вы. Теоретически таким людям, как мы с
вами, нет места ни в одной из Утопий. Тем не менее именно такие люди рождаются

Ill Альгис Будрис
в каждой стране: ведь мы — и вы, и я — существуем. Но мирно уживаться мы не
можем. Что же остается? Или уничтожить, выжечь каленым железом таких, как я, —
или уничтожить вашу Утопию. Но истребить больше чем одно поколение вы не в
силах.
В глазах Мессершмидта появилось выражение грусти, в уголках рта резче
обозначились скорбные морщинки.
— Вы думаете, господин Президент, мне самому нравится, как я поступаю с вами?
Нет. Потому что я понимаю вас. Считаю, что вы не правы — и, тем не менее, понимаю
вас. Вот поэтому я пришел к вам — чтобы принести свои извинения.
Я — лидер, если хотите — вождь, и люди идут за мной. А если они идут за мной,
то я должен их вести. Получается замкнутый круг* Что же прикажете делать?
Покончить с собой и оставить этих людей без лидера? Возможно, придет время, когда
я окажусь на вашем месте, а на моем месте — кто-нибудь другой; и история
повторится. Но тот, другой, скорей всего, еще и не родился. А пока он будет расти и
мужать, мне придется быть тем, кто я есть, и выполнить то, что мне предназначено.
Я должен объединить северо-западных, чтобы они вновь стали единым целым, а не
совокупностью разрозненных семейств; я должен переселить их туда, где они смогут
спокойно жить все вместе. Люди, господин Президент, рождены не для того, чтобы
жить в орлиных гнездах на вершинах гор. А оскорбить вас мне пришлось потому
только, что людям это было нужно.
Кимменсена аж передернуло от наглой самоуверенности этого человека. Ему
пришло на память, как Фриц, эта жирная туша, когда они наконец ворвались в его
кабинет, заявил:
— Почему вы так поступаете? Я все делал для вашею же блага и для блага нации.
Почему же вы так поступаете?
— Все. Я сыт по горло и вами, и вашим лицемерием, Мессершмидт, — прохрипел
Кимменсен. — Не желаю вас больше слушать. Вы — воплощение всего, что я
презираю, против чего я сражался, что уничтожил. Я убивал таких, как вы. После подсчета
голосов сегодня вечером вы увидите, как мало у вас последователей. Надеюсь, это
послужит вам предупреждением, что пора убираться отсюда подобру-поздорову.
Иначе нам придется убить еще одного.
Мессершмидт неторопливо поднялся.
— Сомневаюсь, что результаты выборов будут такими, как вы ожидаете, — сказал
он все так же спокойно. — Возможно, они были бы такими — не призывай вы так
долго и так настойчиво сражаться за революцию до последней капли крови.
Кимменсен сидел в кабинете Джема Бендикса, неподвижно уставившись в одну
точку.
— Где он сейчас? — кипятился Бендикс.
— Не знаю, наверно, покинул здание.
Бендикс с беспокойством взглянул на Кимменсена.
— Джо, а он может победить на выборах?
Кимменсен помедлил с ответом, вглядываясь в лицо Бендикса. Его гнев постепенно
испарился, словно эфир из неплотно закрытой склянки. Остался только болезненный,
леденящий душу страх.
— Думаю — да, может.
Бендикс с силой ударил кулаком по столу.
— Но он не может). Просто не может\ Он запугал избирателей, сам ничего не
обещая, кроме создания армии. У него даже нет конструктивной программы. Господи,
он не может отнять у меня то, что по праву должно принадлежать мне! Джо, что же
нам делать? — Он повернул бледное испуганное лицо к Кимменсену. — Джо, давайте
останемся здесь, в этом здании, до вечера, когда начнут поступать результаты
голосования. Пойдем в помещение, где находится Регистратор, нам необходимо пойти
туда и убедиться, что подсчет голосов будет проходить как положено.
VI
Помещение, куда поступали данные результатов голосования, освещалось одной-
единственной голой лампочкой, свисавшей с потолка на длинном шнуре. Бендикс
прихватил два простых стула из кабинетов, расположенных наверху, и теперь они с
Кимменсеном сидели рядом, взирая на серую громаду машины, регистрировавшей
результаты голосования. Помещение располагалось глубоко под землей; стены, пол и
потолок были из цемента. Белый налет инея осел в углублениях стен, где некогда их
закрывали деревянные панели.

Альте Будрис 112
Коммуникаторы всех семей Лиги были подключены к Регистратору результатов
голосования, и сигналы, поступавшие от каждого из них, контролировались
автоматической картотекой — памятью. Таким образом, каждый совершеннолетний
гражданин Лиги не мог подать на выборах больше одного голоса. Результаты голосования
по мере поступления передавались по основной передающей волне радио Лиги.
— Выборы без Салмаджи, выставляющего свою кандидатуру на каждых выборах,
кажутся вроде и неестественными, — хрипло заметил Бендикс.
Кимменсен кивнул в ответ.
— Ты поинтересовался, почему он не сделал этого? — спросил он, просто чтобы
что-то сказать; молчать было невыносимо.
— Говорит — не знает, кому потом отдать голоса своих избирателей.
Кимменсен воспринял это просто как факт и не заострил на нем свое внимание.
— Должно быть, первые голоса уже начали поступать в машину, — Бендикс
взглянул на часы. — Самое время.
Кимменсен снова кивнул.
— Какая нелепость, — продолжал Бендикс. — Мы живем в обществе, которое
доверяет своим членам настолько, что оставляет эту машину без охраны. И вот машина
подсчитывает результаты голосования на выборах, являющихся не чем иным, как
бессмысленным фарсом. Было бы у избирателей еще немного времени подумать —
хотя бы один день, и они бы поняли, что Мессершмидт сеет рознь и ненависть. А
сейчас добрая половина из них проголосует за него; да только эмоции — плохой
советчик в таком деле.
— Да, боюсь, борьба на выборах будет упорной, — заметил Кимменсен. — На этот
раз он сказал то, что думал. .
— Можно ли это назвать выборами! — воскликнул Бендикс, в сердцах ударив
себя кулаком по колену. — Один голос — за Бендикса, два — против, но в пользу
всеобщей глупости. — Он опустил голову и уставился в пол. — Но еще хуже было бы,
окажись здесь Мессершмидт. Уж он-то не преминул бы залезть в Регистратор и
изменить показания счетчика. В свою пользу, конечно.
— А это так просто сделать? — хрипло спросил Кимменсен.
— Изменить показания счетчика? Да, имей вы к нему доступ. В схеме
предусмотрены два контура-накопителя, соответственно аккумулирующих голоса, поданные за
каждого из кандидатов. Счетный электрод по мере поступления подает сигналы на
соответствующий контур. Если его заблокировать кусочком изоленты, сигнал
перестанет поступать; перемычкой из проволоки этот сигнал можно перебросить на другой
контур-накопитель, то есть в другую ячейку электронной памяти. Таким образом,
голос, поданный за одного кандидата, будет зарегистрирован как поданный за
другого... Доступ к нужному узлу прост — была бы отвертка. Я, собственно, выяснил это,
чтобы... чтобы быть уверенным, не воспользуется ли этим Мессершмидт.
— Понятно, — проронил Кимменсен.
Некоторое время они сидели молча. Затем Регистратор начал тихонько
пощелкивать.
— Поступают голоса избирателей, — встрепенулся Бендикс и полез в карман
блузы. — Я захватил приемник, чтобы следить за результатами выборов.
Следующие полчаса они молчали и слушали сообщения о результатах голосования,
поступавшие в студию прямо с Регистратора. Кимменсен угрюмо взглянул на
Бендикса и сказал:
— Пока, похоже, голосуют его горячие сторонники; они, верно, начали голосовать
первыми. Когда большинство семей поужинают, результаты, скорее всего, будут
другими, — не очень уверенно произнес он.
Бендикс мерил шагами комнату; в свете тусклой лампочки было заметно, что у
него на лбу выступили капельки пота.
— Но это несправедливо! — выкрикнул он. — Выборы незаконны, ведь они не
отражают истинного положения вещей. — Он посмотрел на Кимменсена. В его
взгляде сквозило отчаяние. — Это же несправедливо, Джо!
Кимменсен вздохнул.
— Ладно, Джем. Я полагаю, все необходимое — отвертка, изоляционная лента и
проволока у тебя с собой?
Спустя еще полчаса Бендикс с безнадежным видом оглянулся на Кимменсена. У
его ног лежала снятая передняя панель Регистратора; из нее вкривь и вкось торчали
шурупы.
— Джо, голосов все равно не хватает!
— Сколько ты перебрасываешь?
— Один из трех, поданных на Мессершмидта.
— Так перебрасывай каждый второй, — разозлился Кимменсен.

ИЗ Альгис Будрис
Они с трудом набрали число голосов, необходимое для победы над Мессершмид-
том. Да, борьба на выборах была упорной; такой упорной борьбы не было ни на одних
выборах, в которых принимал участие Кимменсен.
Бендикс установил переднюю панель Регистратора на место. Они выключили свет
и, прихватив стулья, поднялись на первый этаж, где находились кабинеты
администрации.
— Что ж, Джо, дело сделано, — шепотом произнес Бендикс, хотя, кроме них, в
помещении никого не было.
— Да, сделано, — эхом откликнулся Кимменсен.
— И получилось все вроде бы случайно, — удивленно продолжал Бендикс. —
Сначала я внушал себе, что исправляю ошибку тех, кто — будь у них время
подумать — не совершил бы ее. И определил для себя: один из пяти. Каждый пятый,
проголосовавший за Мессершмидта, уверял я себя, проголосовал бы иначе — будь у
него возможность поразмыслить. Потом я спросил себя, а может, каждый четвертый?
Спустя некоторое время мне уже стало казаться, что — каждый третий... Могу
поклясться, Джо, что, когда мы спустились туда, у меня и в мыслях не было сделать
то, что мы сделали. Даже засовывая в карман отвертку, изоленту и проволоку, я не
думал...
— Разве? — вяло спросил Кимменсен. Он ко всему на свете потерял интерес. Они
поступили так, потому что так было надо. Теперь остается одно — поскорее забыть о
том, что сделано. — Спокойной ночи, Бендикс.
Он повернулся и медленно побрел по коридору, помнившему старые времена. По
ступеням парадного входа спустился во дворик. В тени кабины самолета стоял
Мессершмидт; в тусклом свете фонарей едва было видно его лицо. Кимменсен
остановился как вкопанный. На мгновение ему показалось, что перед ним не сам
Мессершмидт, а привидение.
— Вы не подумали о том, что я могу устроить выборочную проверку хода
голосования? — спросил тот; в его голосе звучала жалость. — Я устроил так, что люди
голосовали в определенное время и в присутствии свидетелей; я же проверял
поступившие результаты голосования.
— Не понимаю, о чем вы говорите.
Мессершмидт медленно кивнул.
— Господин Кимменсен, если б хоть на минуту я мог допустить, что вы способны
сделать нечто подобное, я бы направил в это здание своих людей. — Нечаянным
неуверенным жестом Мессершмидт впервые выдал свое волнение. — Я ведь четко
представлял себе ход голосования. Сначала все шло нормально, но потом вдруг
поданные за меня голоса перестали поступать в счетное устройство. И я вынужден
был начать проверку. Неужели, господин Кимменсен, вы думали, что это у вас пройдет?
— Что пройдет? Неужели вы намерены выступить с заявлением, будто результаты
выборов фальсифицированы, и потребовать новых?
— Постойте, постойте, господин Кимменсен. Разве вы не подтасовывали
результаты выборов?
— Да вы что, с ума сошли?
— Извините, господин Кимменсен, — голос Мессершмидта звучал совершенно
по-иному. — Я должен извиниться перед вами еще раз. Как же до меня сразу не
дошло? Бендикс сделал это по своей инициативе. Мне бы догадаться...
— Нет-нет, Мессершмидт, — перебил его Кимменсен. И, вздохнув, продолжал: —
Бросьте вы. Мы сделали это вместе.
Мессершмидт выдержал долгую паузу. Когда он заговорил, голос его был лишен
всякого выражения.
— Вот как? Ну что ж, вы спрашивали, не потребую ли я новых выборов?
— И что же?
— Пока не знаю. Мне надо подумать. Ведь мне необходимо что-то предпринять,
вы не находите?
Кимменсен кивнул.
— Так или иначе, вы — выиграли, а я — проиграл. — Вдруг все у него внутри
закипело. — Так или иначе, вы организовали себе победу, хотя и способом, которым
порядочные люди не стали бы пользоваться.
— Что ж, господин Кимменсен. Пусть будет так.
— Не знаю, что вы намерены сейчас предпринять, — я же отправляюсь домой.
Если я вам понадоблюсь для объявления мне смертного или иного приговора, вы
знаете, где меня найти.
Мессершмидт досадливо отмахнулся.
— Оставьте, господин Кимменсен. Ваша пресловутая любовь к драматизации в
данном случае зашла слишком далеко. — Он повернулся к Кимменсену спиной и
скрылся в темноте.

Альте Будрис 114
Кимменсен не без труда вскарабкался на сиденье самолета. Окружающая темнота
давила на него, и он не мог справиться с яростью, вызванной беспощадностью острого
ума Мессершмидта.
Дома никого не было. Он методично обошел все комнаты, с безнадежным
упорством открывая пустые стенные шкафы, где раньше лежали вещи Сусанны.
Потом вернулся в гостиную и, не зажигая света, уселся в кресло.
— Ну конечно же, — сказал он в темноту и кивнул в подтверждение своим
мыслям. — Конечно же, она была одной из тех, кто голосовал за него и отмечал время
подачи голосов. — Он долго еще сидел, уставившись в пустоту перед собой.
VII
Так он сидел два, а может быть, три часа... Сидел, пока за окнами не начали вдруг
вспыхивать, поднимаясь откуда-то снизу из долины, странные оранжевые цветы. Он
выпрямился, не понимая, что происходит; а когда понял, торопливо выбрался из кресла
и поспешил во двор. Там, перегнувшись через парапет, он взглянул вниз. В долинах
бушевал огонь, вспышками освещая темноту, и в ярком свете горящих деревьев он
увидел силуэты пикировавших самолетов. Людей с такого расстояния рассмотреть
было невозможно, но, несмотря на кинжальный огонь с самолетов, с земли их
обстреливали из ручного оружия.
Неожиданно у него над головой раздался шум моторов. Он отпрянул назад и
схватился за оружие: самолет круто накренился и пошел на посадку. Он узнал
спортивный самолет Бендикса. Самолет прокатился немного по земле и резко
остановился. Бендикс высунулся из окна кабины.
--Джо!
— Что там происходит?
— Мессершмидт... он берет власть в свои руки, несмотря на результаты выборов.
Я был дома, когда все началось... Его приспешники уничтожают всех, кто не хочет
новых выборов. Поехали.
— И что же ты намерен делать?
Лицо Бендикса побагровело от ярости.
— Полечу туда и прикончу его! Мне давно надо было это сделать. Ты со мной?
«А что мне остается, — подумал Кимменсен, и лицо его исказила гримаса
отчаяния. — Не ждать же смерти здесь».
Он вскарабкался в кабину и пристегнулся. Бендикс поднял самолет в воздух. Его
руки, сжимавшие штурвал, побелели от напряжения и дрожали.
— Похоже, они сосредоточились вокруг административного здания, — ему
приходилось кричать из-за шума встречного воздушного потока. — Этого следовало
ожидать. Но я — Божьей волей Президент Свободной Лиги, и я призову его к порядку.
Немедленно!
«Если он не убьет нас прежде», — подумал Кимменсен, проверяя оружие. Затем
он взглянул на Бендикса. Тот скорчился в кресле пилота, пригнувшись к штурвалу,
словно хотел врезаться в центр площади, на которой были уже различимы сновавшие
по ней люди. Еще немного — и они не вышли бы из пике; но каким-то чудом Бендиксу
удалось выровнять машину, и она, калеча редкий подлесок за административным
зданием, запрыгала по кочкам, трясясь и раскачиваясь, пока не остановилась. Бендикс
рывком открыл дверцу кабины и спрыгнул на траву.
Кимменсен выбрался более осторожно. Даже здесь, в тени здания, вспышки
позволяли им видеть все, что творилось на площади. Вслед за Бендиксом он продрался
сквозь густой кустарник; добравшись до угла здания, они остановились, тяжело дыша.
— Джо, я вижу его!
Кимменсен, держа наготове оружие, обогнул здание. За обломками сбитого
самолета стоял Мессершмидт, окруженный толпой мужчин. Их взгляды были
устремлены на противоположный склон, где то и дело вспыхивали огоньки выстрелов. Сквозь
грохот пальбы до Кимменсена долетели обрывки фраз:
— Тони, — выкрикивал Мессершмидт, — мы отступим, когда... — Остального он
не расслышал.
В это время из зарослей кустарника вышел, пошатываясь, Бендикс.
— Эй, Мессершмидт, — заорал он. — Повернись сюда!
Мессершмидт инстинктивно, словно огромная кошка, отскочил в сторону от
окружавших его людей и оглянулся.
— А, это ты, — он презрительно скривил рот и опустил оружие. — Убери-ка свою
пушку или нацель ее в другое место. Может, от тебя хоть здесь будет какая-то польза.

115 Альгис Будрис
— Еще чего захотел! Я сейчас покончу с тобой раз и навсегда!
Мессершмидт двинулся к нему быстрыми шагами.
— Слушай, мне некогда тут в игрушки играть. — Он выбил оружие из рук
Бендикса, нетерпеливо оттолкнул его в сторону и повернулся к своим людям.
— Эй, Тони, взгляни, не начали ли еще северо-западные спускаться?
У Кимменсена перехватило дыхание. Он сделал шаг на площадь, успев заметить,
что Бендикс так и застыл там, куда его оттолкнул Мессершмидт.
Кимменсен направился к Мессершмидту. Тот обернулся к нему, и глаза его
расширились.
— Господин Кимменсен?
— Что происходит?
— Они там, — пробормотал Мессершмидт, указав на горы. — Онц, похоже,
поняли, что надо поторопиться, когда узнали, что я потребую пересмотра результатов
выборов. С полчаса назад они начали выброску десанта. Они кишат как мухи там,
наверху, и когда перебьют всех наших, двинутся сюда. Это произойдет буквально
через несколько минут.
— Значит, северо-западные...
— Именно так, господин Кимменсен.
— Ну что ж...
— Вы, наверное, догадались, что Сусси в моем доме? — криво усмехнулся
Мессершмидт.
— Она там будет в безопасности?
Мессершмидт кивнул.
— Дом защищен. Когда нас выбьют отсюда, мы займем оборону там. — Он
помрачнел.
— Есть хоть какая-то возможность остановить их?
— Ни малейшей. Они профессиональные военные, господин Кимменсен. А у нас
нет подготовленных людей.
— Понятно. — Кимменсен нахмурился.
Мессершмидт взглянул на него без тени превосходства.
— Похоже, господин Кимменсен, люди на северо-западе такие же, как мы. Да вот
только, к сожалению, реагируют они быстрее.
— Что же вы собираетесь предпринять?
Мессершмидт взглянул в направлении горы и пожал плечами.
— Ничего. Часть из них мы перебили во время выброски десанта, остальные
благополучно приземлились. Мы так же хорошо вооружены, но они — специалисты
в военном деле, а мы — нет. Так что все очень просто: когда они доберутся сюда, мы
постараемся задержать их как можно дольше и перебить как можно больше. Мы
будем держаться, пока хватит сил, потом отступим и будем отступать к морю, и если
к тому времени кто-то из нас еще останется в живых, то просто утонем.
Кимменсен опять нахмурился.
— Они сосредоточились на той горе?
-Да.
— Что ж, вы так и собираетесь бездействовать и ждать, когда Лига будет
разгромлена?
— А что вы от меня хотите, господин Кимменсен? — вскипел Мессершмидт. — У
меня нет времени создать обученную армию. Нас застали врасплох.
— Мессершмидт, я вижу здесь восемь вооруженных мужчин.
— Пока мы будем пытаться их чему-нибудь научить, нас всех здесь поджарят, как
хлеб в тостере.
— Мы можем сжечь дотла склон горы. Так что останется только голый камень.
— Вы шутите! — Мессершмидт побледнел.
— Я не шучу.
— Но там ведь есть и наши люди...
— В этой зоне везде есть наши люди. Когда северо-западные расправятся с теми,
кто живет наверху, не будет иметь значения, убьют они всех сразу или будут
вылавливать и сжигать поодиночке.
Мессершмидт в изумлении уставился на Кимменсена.
— Я не могу так поступить. Все-таки есть слабая надежда, что кто-то из наших
сможет сбежать оттуда.
— И встретиться опять с северо-западными, которые к тому времени будут уже
здесь.
Мессершмидт собрался было возразить, но передумал.
— Мессершмидт, если вы собираетесь что-то предпринять — не теряйте время.
Действовать надо немедленно.

Альгис Будрис 116
— Я не могу, — затряс головой Мессершмидт. — Это убийство.
— Поймите, сейчас там, на горе, уничтожается нечто более важное, чем
человеческая жизнь.
— Ладно, Кимменсен, — взорвался Мессершмидт. — Если вам невтерпеж, вы и
отдавайте приказ. Там что-то около сотни семей Лиги, и добрая половина из них
наверняка еще живы. Если результаты выборов недействительны, то по закону вы
все еще остаетесь президентом. Вот и берите ответственность на себя — если
можете.
— Я — могу.
— Вот как?
— Поймите, Мессершмидт, защищать свободу надо не рассуждая и не
задумываясь.
— Хорошо, господин Кимменсен, — вздохнул Мессершмидт и повернулся в своим
людям. — Вы слышали, что он сказал? Это приказ. Цель — гора. — Он обнажил в
ухмылке зубы. — Во имя свободы — огонь!
Кимменсен наблюдал за происходящим с невозмутимым видом. У него мелькнула
мысль, что для него это ничего не меняет — жить ему осталось недолго.
Но дело сделано, и, похоже, его давняя мечта может осуществиться. Похоже, у
Мессершмидта теперь связаны руки, поскольку свободные граждане в конце концов
отразили нападение обученной армии и этот урок будут помнить многие поколения.
Он опустил голову. И, похоже, Мессершмидт выиграл: он, Кимменсен, умирает, а
у Мессершмидта впереди годы. Что ж, возможно, и это — выход. Придет время
свершиться новым революциям — и это так же верно, как и то, что Земля вращается
вокруг Солнца. Но никакой Мессершмидт и никакой Кимменсен — не будут свободны
от своего прошлого, и любая революция обязательно заимствует что-то от
предыдущей.
«Ну что же, Фриц, — подумал Кимменсен, глядя на горный склон, который
медленно остывал и менял цвет, — интересно, о чем мы будем говорить, если нам
суждено встретиться на том свете?»
Перевод с английского А. Бранского

ИСТОРИЧЕСКИЕ ЧТЕНИЯ
А. А. ЛЮБИЩЕВ
ПОНЯТИЕ ВЕЛИКОГО ГОСУДАРЯ И ИВАН ГРОЗНЫЙ
Предлагаемая читателю работа А. А. Любищева является первой частью задуманного
им исследования «Понятие великого государя и Иван Грозный». Решив детально
разобраться в характере и последствиях деятельности этого зловещего персонажа нашей истории,
А. А. Любищев шел от общего к частному и начал с анализа самого понятия Великого
Государя. Но этим он, очевидно, и ограничился, ибо продолжения рукописи в его архиве
не обнаружено, а первая часть работы носит характер вполне законченного исследования.
Проблема власти, актуальная во все времена, в смутные, переходные периоды
неизбежно становится острой и болезненной. Тем важнее увидеть независимый, трезвый подход
к ней такого выдающегося мыслителя, как А. А. Любищев.
Соотнести это исследование со временем написания (конец 1953 г.) довольно трудно.
Легче читать его в контексте современных работ по социальной эволюции. Еще лучше —
взглянуть на работу А. А. Любищева с позиций науки, изучающей самоорганизацию
открытых систем и несущей новое мировоззрение.
И во гневе за меч ухватился Поток:
Что за хан на Руси своеволит?
Но вдруг слышит слова; «То земной едет бог,
То отец наш казнить нас изволит».
АК.Толстой
ПРЕДИСЛОВИЕ
Прежде чем приступить к изложению, мне хочется сказать несколько слов в
оправдание того, что биолог берется не за свое дело: судить об исторических вопросах.
«Суди, дружок, не свыше сапога».
Интерес к истории у меня был с ранних лет, весьма вероятно, благодаря влиянию
моего, незабвенного учителя истории Л.И.Боргманна. От него я усвоил тот
классический взгляд на Грозного, который был, по-видимому, принят большинством русских
историков, от Карамзина до Ключевского. Этот взгляд сводился к тому, что первая
половина царствования Грозного считалась блестящей и рассматривалась как
бесспорная заслуга Грозного. Но затем под влиянием некоторых случаев несомненной
измены боярства и чрезмерной подозрительности Грозный превысил «разумную меру
самообороны» и своим безудержным террором в значительной степени разрушил
благотворные следствия первой половины своего царствования. Самостоятельное
чтение разнообразной литературы заставило меня усомниться в такой трактовке
Грозного, и притом в сторону реабилитации Грозного. Возьмем, например, такое
блестящее произведение, как роман А.К.Толстого «Князь Серебряный». А.К.Толстой
резко осуждал зверства Грозного и возмущался тем, что в его время самовольство
Грозного не нашло достаточного протеста, но в романе можно найти и много такого,
что заставляет думать: а прав ли Толстой в таком осуждении? В самом деле: 1) он
указывает, что Грозный обладал таким даром слова, что лица, осуждавшие его
деятельность, не могли противостоять его речам и убеждались в справедливости его
деяний; надо, следовательно, полагать, что Грозный имел определенную и благородную
Некоторые страницы исследования, несмотря на мощную индивидуальность автора,
носят на себе явный отпечаток искаженных представлений эпохи. Не считая корректным
исключать их из текста, редакция отметила эти пассажи своими примечаниями.
Учитывая незавершенность работы, в некоторых случаях (повторы, длинноты и т.п.)
сделаны небольшие сокращения. — Ред.
© Е.А.Равдель (наследница)
© Р.Г.Баранцев (публикация, вступительная заметка)

118 А. А. Любищев
программу действий, а его противники сопротивлялись осуществлению этой
программы; 2) и одним из таких пунктов было установление «безбоярщины»; а так как я, как
русский интеллигент, всегда относился враждебно к боярам, то такое направление
деятельности не могло не вызвать сочувствия; и выходило, что Грозный, наметив
превосходную цель, изнемог в борьбе за осуществление этой цели, так как, выражаясь
словами того же А.К.Толстого: «Не бывать на Руси безбоярщины»; 3) другим пунктом
борьбы была как будто борьба с местничеством: один из героев «Серебряного»,
Морозов, попадает в опалу потому, что не хотел сесть ниже Годунова; а так как
местничество, конечно, было большим злом, то, следовательно, борьба с ним была
благом, и, при всем сочувствии ко многим личным достоинствам Морозова, мы не
можем сочувствовать его защите нелепого института, а потому и кара за такое
упорство представляется справедливой; 4) то терпение, с которым Грозный
выслушивает Серебряного по поводу его смелых поступков по отношению к опричникам, и в
результате не только не казнит его, а предлагает ему высокую должность и даже не
налагает на него опалу за отказ в принятии высокой монаршей милости, показывает,
что Грозный был способен выслушивать смелую и честную критику не только от своей
старой няньки, но и от представителей враждебных ему княжат; 5) наконец,
А.К.Толстой показывает личный аскетизм Грозного: он спит на голых досках, мало ест и пьет
на пирах и, видимо, часто чувствует раскаяние, но рассматривает такие минуты
раскаяния как наваждение злого духа, стремящегося его совратить с правильного
пути борьбы за благо России.
А.К.Толстой, таким образом, написал, скорее, очень тонкую апологию Грозного,
а не его обличение. Более строг он в «Смерти Грозного», и там судьба Серебряного
соответствует исторической правде.
В том же направлении подействовало на меня чтение книги К.Валишевского «Иван
Грозный». Валишевский показывает, что жестокость Грозного была в духе времени
(Варфоломеевская ночь, испанская инквизиция и пр.), он не считался среди
современников особенным зверем, иначе его не избирали бы на польский престол (а его
кандидатура выдвигалась не раз и имела поддержку значительных слоев, в
особенности литовского населения), наконец, главный противник и обличитель Грозного,
Курбский, сам зверствовал со своими холопами.
Все это подготовило меня к реабилитации Грозного, и когда я, случайно
встретившись в двадцатых годах с Б.Д.Грековым, узнал от него, что современными советскими
учеными (помнится, упоминался Виппер)* Грозный реабилитирован, у меня это
ощущение не вызвало ни удивления, ни особенного интереса. Но примерно через
двадцать лет после этой встречи — в начале сороковых годов, во время войны, мне
попалось второе издание книжки Виппера; эту книжку я и прочел, вспомнив наш
старый разговор. Виппер является полным апологетом Грозного, считая его великим,
гениальным и проч. и оправдывая всю его систему террора, который у него часто даже
упоминается в кавычках. Чтение этой книги произвело на меня впечатление как раз
обратное тому, которое Виппер думал вызвать в читателе. Вместо укрепления моей
снисходительной точки зрения я получил решительное отвращение и К личности
Грозного, и, пожалуй, в особенности к той, по-моему, псевдонаучной аргументации, с
которой защищает свою точку зрения Виппер. Я решил написать для себя критику
книги Виппера, оперируя исключительно данными его книжки. Но потом я задал себе
вопрос: чем объясняется, что крупный историк Виппер, прежние работы которого
(«Древний Восток и эгейская культура», «История Греции») я читал с большим
удовольствием, вступил на путь, который, по моему мнению, не имеет ничего общего
ни с наукой, ни со здравым смыслом? Проще всего было бы, конечно, объяснить
подхалимством перед господствующей и официальной установкой, рекламирующей
Грозного (напр, постановление о кинофильме «Большая жизнь»). Но, во-первых, эта
официальная точка зрения использует определенные взгляды ученых, а во-вторых,
первое издание Виппера появилось в начале двадцатых годов и было издано за
границей: тогда такой взгляд и в официальных кругах считался ересью. Но может
быть, Виппер на старости лет потерял свои прежние способности и я судил об
обвиняемом на основе выступления плохого адвоката? По совету друзей-историков я
обратился к «Посланиям Грозного», чтобы познакомиться с его собственной
апологией. Отвращение к Грозному еще усилилось, а также к его комментариям.
Интересуясь общей методологией науки, я и захотел выяснить, в чем причина
расхождения между тем впечатлением, которое стремятся вызвать современные
защитники Грозного, и тем, которое они у меня вызывают? Хотя изложение истории
Виппер Р.Ю. (1859—1954) — историк, академик АН СССР. Труды по истории от
античности до современности. (Здесь и далее — прим. ред.)

А. А. Любищев 119
понятно и дАя неисторика, но может быть, имеются какие-либо факты, общеизвестные
всем историкам и которые мне неизвестны? Постепенно углубляясь, я пришел к
ознакомлению со взглядами главнейших наших историков, начиная от [В.О.]Ключев-
ского, которого я читал и раньше и который во мне всегда вызывал восхищение,
И.Н.Смирнова, М.Н.Покровского, [Н.И.]Костомарова, [С.Ф.]Платонова, [С.М.]Соловь-
ева, не считая мелких работ.
Совершенно уродливые выводы Виппера и ряда других современных историков,
оказалось, имеют совсем не уродливые корни, и, следовательно, было важно выяснить,
в силу каких причин произошло такое извращение исторической перспективы.
Критический разбор мнений старых и новых историков неизбежно должен был
привести к пересмотру взглядов, касающихся собственно философии истории,
значения личности, класса, нации, характера самого исторического процесса,
объективных критериев для суждения о величии того или иного государственного деятеля. Все
это неизбежно вытекало из тех дефектов, которых не лишены даже наиболее
талантливые и выдающиеся историки и которые особенно ярко выступают у
современных советских историков. Этими дефектами являются:
1) отсутствие ясно осознанных постулатов исторического исследования и
подсознательное догматическое использование далеко не оправданных постулатов;
2) отсутствие последовательности у современных советских историков,
утверждающих, с одной стороны, что они стоят на марксистской точке зрения, а с другой,
идущих по пути возвеличения большинства деятелей русского исторического
прошлого гораздо дальше, чем это делали самые консервативные историки до революции;
3) субъективизм и крайняя щедрость в оценке значения государей нашей истории;
4) чрезвычайное шатание в оценке значения личности в истории: от признания
чисто пассивной роли государей у Покровского до культа личности в недавнее время,
а сейчас снова — борьба с культом личности и утверждение, что народ есть творец
истории.
Я постарался разобраться во всех сторонах проблемы, во всех сторонах
деятельности Грозного. Работа значительно выросла в своем объеме и потребовала
значительной вводной части о самом понятии великого государя. Для того, чтобы построить
объективные критерии великого государя и применить их к Грозному, потребовалось
построить краткую философию истории, конечно, доступную критике, как и всякая
другая. Мне кажется, что она достаточно последовательна и объективна.
Моя позиция как неспециалиста-историка та же, как и заседателя в суде,
выносящего приговор на основании внимательного обсуждения показаний свидетелей и
экспертов. Только хороший портной может сшить хорошее платье, но не нужно быть
портным, чтобы иметь право сказать: «А король-то ведь голый!» Только историк
разберется в старинных архивных документах, но не нужно быть историком, чтобы
обнаружить идейную наготу Виппера и иже с ним.
ГЛАВА ПЕРВАЯ: О ПОСТУЛАТАХ ИСТОРИИ
Условия допустимости понятия «великий государь»
Термин «великий» в применении к существительному «государь» обычно
понимается в положительном смысле. Следовательно, говоря о великом государе, мы под
этим термином подразумеваем наследственного монарха, принесшего своей
деятельностью большую пользу своему государству и своему народу. Но отнюдь не все
историки принимают самую возможность осуществления такого понятия. Возьмем
господствовавшую у нас в первый период советской власти школу М.Н.Покровского,
которую можно назвать школой ортодоксального марксизма. Не помню точно его
выражение, но приблизительно оно звучало так: «История есть отображение в
прошлое идеологии господствующего класса». Но по взглядам классиков марксизма,
государство есть аппарат угнетения трудящихся эксплуататорскими классами, и,
следовательно, государь есть агент господствующего класса. А отсюда выводы: у него
нет своей воли, он только выполняет волю класса. Первый критерий величия —
самостоятельность творческой деятельности, следовательно, отпадает. Но даже если
бы он был очень талантливым исполнителем воли господствующего класса, то его
деятельность могла бы привести лишь к усилению класса эксплуататора и,
следовательно, термин «великий» в применении к нему имел бы лишь примерно тот смысл,
как в такой комбинации: «великий разбойник», «великий негодяй» или «великий
комбинатор». И в изложении истории у Покровского подвергаются отрицанию или
замалчиванию самые выдающиеся из государей прошлого. Крутой поворот
произошел примерно в то время, когда Д. Бедный, в соответствии со взглядами Покровского,
осмеял наших древних богатырей, за что подвергся весьма резкому осуждению. Точка

120 А А. Любищев
зрения Покровского была отвергнута, наши деятели прошлого стали возвеличиваться
вплоть до проекта постановки памятника Юрию Долгорукому в Москве, но
теоретическая (с точки зрения марксизма) база под это возвеличение подведена не была.
Точно по мановению волшебной палочки оказалось, что возвеличивали Грозного и
других деятелей прошлого не реакционеры и консерваторы, как думал Покровский,
а, наоборот, прогрессивные деятели, а критиковали Грозного не прогрессисты, а
реакционеры.
Но, как известно, не одни ортодоксальные марксисты отрицали роль личности (и,
в частности, возможность великих государей) в истории. Это мнение очень давнее и
связанное с самыми разнообразными представлениями о характере исторического
процесса. Отнюдь не пытаясь дать историю этого вопроса, укажу, например, на нашего
Льва Толстого, который в «Войне и мире» попытался свести на нет всех исторических
деятелей наполеоновских войн. Его сравнение: деятель истории — это гребень волны,
идущей впереди носа корабля: кажется, как будто он ведет корабль, а на самом деле
он вызывается движением идущего корабля. Известный итальянский историк Гвидо
Ферреро в своей «Истории величия и падения Рима» почти так же оценивает
деятельность Ю.Цезаря. «Закон жизни был тогда тот же, что и во все времена, и
великие люди той эпохи были так же невежественны, как и великие люди других
времен, в историческом деле, бессознательными орудиями и жертвами которого они
были в одно и то же время. Они, как и все другие человеческие существа, были
игрушкой того, что мы можем назвать Судьбой истории и что является только
совпадением, непредвиденной стремительностью событий и взрывом скрытных сил».
(1915, т.1, с.329).
Считая Цезаря одним из самых великих исторических гениев, Ферреро, однако,
считает, что на поприще Римской политики Цезарь мог сделаться великим
полководцем, великим писателем, великой личностью, но не великим государственным
деятелем (полная противоположность со взглядами Т.Моммзеда) [Л.] Фейхтвангер в
историческом романе «Иудейская война» высказывает совершенно аналогичные взгляды.
Совпадение взглядов столь разнообразных мыслителей показывает, что, вероятно,
в них есть какое-то рациональное зерно. Вместе с тем, конечно, отрицание значения
роли личности в истории или ее признание не обозначает единства мнений, так же
как и признание важного значения личности. Можно поэтому формулировать ряд
постулатов соответственно различным взглядам на общий ход истории:
1) постулат абсолютного детерминизма: все развивается в природе и в истории
единственно возможным путем, который сверхчеловеческий интеллект, пользуясь
известным выражением Лапласа,1 мог бы предвидеть заранее. Та же антиномия
детерминизма и свободы, которая Лейбница^ привела к понятию предустановленной
гармонии и в данном случае приводит к тому, что придерживающиеся этого постулата
ученые должны видеть в деятельности личностей, классов и проч. лишь иллюзорный
эпифеномен роковых процессов, проходящих в основе всей истории. В такой крайней
форме этот постулат недоказуем и неопровержим, но вместе с тем абсолютно
бесполезен. С каким бы шумом мы ни опровергали возможность свободы воли и
возможность иного события, кроме фактически имевшего место, мы никогда не
откажемся от суждения о виновности или невиновности того или иного лица, а раз
мы говорим, что то или иное лицо виновно, значит, допускаем, что то или иное событие
могло и не произойти по воле данного лица;
2) постулат статистического детерминизма: хотя отдельные личности и могут
поступать различными путями, но в массах всегда берет верх определенное решение,
соответствующее назревшим потребностям момента; результат получается тот же
самый, как если бы господствовала линия абсолютного детерминизма. При крайнем
разнообразии судеб отдельных личностей судьба мощных общественных коллективов
сходна: закономерно повторяется серия общественных формаций, так же
закономерно приводящая к конечным общественным формациям — социализму и коммунизму;
нельзя предвидеть судьбу отдельной личности, но можно предвидеть судьбу народа и
человечества;
3) но и постулат статистического детерминизма не является чем-то имеющим
единственный смысл. Можно соглашаться с тем, что конечным этапом развития
человечества будет, положим, коммунизм, но можно вместе с тем не соглашаться, что:
а) имеется постоянная, твердо установленная и нерушимая серия переходных этапов:
первобытный общинный строй, рабовладельческий строй, феодализм, капитализм, соци-
1 Лаплас Пьер Симон (1749—1827) — французский астроном, математик, физик,
о
Лейбниц Готфрид Вильгельм (1646—1716) — немецкий философ, математик,
физик.

А. А. Любищев 121
ализм; б) что все эти этапы наделяются определенным комплексом обязательных
признаков, например, что для феодализма обязательно крепостное право; в) «отдельные
рабочие могут ошибаться, класс никогда» (приблизительное высказывание Маркса);
4) постулат полного индетерминизма истории. Этот постулат, как и первый, так
же недоказуем и неопровержим, но и так же бесполезен, так как не может служить
рабочей гипотезой.
В противоположность этому можно высказать такие положения:
1) против п.За: не все закономерно появляющиеся в истории общественные
формации являются необходимыми для прогрессивного развития человечества:
некоторые из них являются тупиковыми этапами или следствием вступления общества на
путь регрессивного развития;
2) против п.36: даже безусловно прогрессивные этапы исторически часто
обладают признаками, ненужными или даже вредными для прогрессивного развития;
3) против п.Зв: классы так же могут ошибаться, как и отдельные рабочие:
утверждение Маркса имеет только тот смысл, что, конечно, классы гораздо реже
ошибаются, чем индивиды, но полагать, что при большом числе индивидов,
объединенных в класс, ошибка будет автоматически исключена, значит игнорировать то
положение, что большое число индивидов делает минимальной случайную ошибку
только в случае независимости действий отдельных лиц, что в реальности практически
никогда не имеет места.
Совершенно ясно, что чем ближе мы придерживаемся постулата абсолютного
детерминизма, тем меньшее значение имеет личность в истории. Напротив, чем
больше мы от него отдаляемся, тем большее значение приобретает личность.
Следовательно, для оправдания допустимости признания великих исторических личностей,
в частности великих государей, нам надо показать наличие в той или иной форме
индетерминизма в истории. Этот индетерминизм сводится к следующим положениям:
1) существуют роковые моменты в жизни народа и всего человечества, и развитие
народа может пойти по тому или иному пути в зависимости от того, какое решение,
сознательное или бессознательное, примут народные массы; 2) при выборе пути на
таком перепутье имеет значение не один какой-либо фактор, а очень много, и очень
важным фактором является идеология и организация, проводимая лидерами
движения, от одаренности которых часто зависит успех или неуспех правильного выбора
пути; 3) единая воля масс должна получить выражение в единой воле руководящей
личности, следовательно, в той или иной форме диктатуры, единодержавия, без которой
невозможно преодоление труднейших этапов развития народа и человечества. Если нам
удастся показать правомерность этих положений, то тем самым будет обоснована и
возможность рассмотрения вопроса о допустимости понятия великого государя.
О роли личности в истории
Имеем хорошо сформулированных два положения, прямо противоположных: 1)
личность — творец истории (Карлейль):1 «История есть не что иное, как совокупность
биографий великих людей» и 2) народ — творец истории. Личность — только гребень
волны, знамя исторических движений. И как знамя можно сделать из любого
материала, так и нужная для важных исторических переворотов личность всегда
окажется в нужный момент. Оба положения заключают в себе частичную истину и
оба, будучи односторонне развитыми, приводят к абсурду. Вряд ли приходится
особенно критиковать постулат Карлейля: такое эксцессивное понимание личности,
как единственного творца истории, вряд ли сейчас пользуется поддержкой. Больше
внимания следует уделить второму постулату, считающему личность только знаменем
исторических движений. Мне кажется совершенно несомненным, что это просто
крайнее отрицание противоположного постулата. В самом деле, если бы массы были
единственными творцами истории, то как можно было бы понять существование
эксплуататорских классов: неужели массы, творящие историю, велят себя сечь
подобно гоголевской унтер-офицерской вдове? Если бы народ был творцом истории,
то были бы с точки зрения народа оправданы все мерзости истории: «Что сотворил,
то и получил». Старый стих [А.]Попа:2 «Все, что существует, то справедливо (What
ever is — is right)» был бы верен, а положение Попа гораздо более оправдывает все
существующее, чем гораздо более позднее и более узкое положение Гегеля: «Все
действительное — разумно». Можно ли буквально понимать выражение Маркса, что
класс не может ошибаться? Ну а современный рабочий класс Англии или Америки
Карлейль Томас (1795—1881) — английский публицист, историк и философ.
2 Поп А. (1688—1744) — английский поэт.

122 А А. Любищев
ошибается или нет? Если он не ошибается, то, значит, политика правящих кругов
Англии и Америки соответствует интересам рабочего класса, с чем вряд ли можно
согласиться (по крайней мере в отношении рабочего класса человечества в целом), а
если он ошибается, то, значит, и классы могут ошибаться. Масса может быть обманута,
и может быть обманута так ловко, что ей будет казаться, что эксплуататорские классы
выполняют ее волю. Господствующие классы используют в качестве агентов и
выходцев из трудящихся и строят при помощи этих выходцев, по прекрасному
выражению городового у МТорького, «незримую паутину», и эта незримая паутина
в период прогрессивного развития определенного господствующего класса может
быть настолько нечувствительной, что создается иллюзия вполне демократического
государства, например, в Англии викторианского периода и даже в наши дни. В эту
иллюзию впали даже основоположники марксизма, допускавшие возможность
построения социализма в Англии парламентским путем. Можно даже сказать, что обман
не всегда бывает полным. На определенных этапах развития требуется наличие
эксплуататорских классов, и, следовательно, умеренная эксплуатация необходима в
интересах самого народа. Вся беда в том, что эксплуатация имеет тенденцию делаться
неумеренной. А дальше приходит на сцену обычай, консерватизм, то, что всего яснее
выразили в свое время староверы: «Отцы наши спасались по старым книгам, будем
держаться за них без всякого изменения». Обычай освящает «незримую паутину» и
делает управление массами все более легким.
Великая в обычае есть сила;
Привычка людям — бич или узда;
Каков ни будь наследственный владыко,
Охотно повинуются ему;
Сильнее он и в смутную годину,
Чем в мирную новоизбранный царь.
А. К. Толстой, «Смерть Иоанна Грозного»
Государи и правители вообще, используя великую силу обычая, могут направлять
развитие народа на прогрессивный, консервативный или реакционный путь.
И массы без руководства личностями не смогут осуществить великие
исторические задачи. Сознание определенных целей и средств борьбы за осуществление этих
целей, теория революционного движения не рождается в массах, оно, согласно
марксистскому учению, вносится в массы идеологами движения, которые сами отнюдь
не были членами рабочего класса (Маркс и Энгельс). Творческая роль массы
заключается в том, что она, осознав те или иные цели, поддерживает на определенном этапе
прогрессивные классы и отдельные личности, в решительные моменты способна идти
на огромные жертвы и преодолевать большие трудности. Без этой поддержки никакие
личности ничего сделать не могут.
Постулат Покровского о том, что правитель просто выполняет волю правящего
класса, верен в том смысле, что при ясно выраженной и осознанной воле сильного и
единого правящего класса она не может быть не выполнена руководителем
правительства, даже если бы он этой воле не сочувствовал. Великолепную иллюстрацию к
этому мы имеем в судьбе Франклина Рузвельта, несомненно, яркой личности, имевшей
свои определенные идеи, часто вполне прогрессивные. Однако, по его собственному
признанию, он принужден был объявить эмбарго на вывоз оружия для поддержки
республиканской Испании во время Франкистского мятежа, так как должен был
сделать эту уступку, противозаконную и идущую против его совести, для обеспечения
[себя] голосами на следующих выборах.
Но В данном случае Покровский пал жертвой им же защищаемого тезиса о том,
ч?о история есть отображение в прошлом современной идеологии. То, что
справедливо для окончательно выкристаллизовавшейся монополистической и
империалистической верхушки США в настоящее время, не является универсальным законом даже
для настоящего времени, когда эксплуататорские классы отчетливо осознают свою
обреченность или, по крайней мере, грозную опасность и где, казалось бы, они должны
быть сплоченными. Например, в 1953 году султан Марокко (которому по должности,
казалось бы, надлежало быть представителем реакционнейших элементов) возглавил
прогрессивную национальную часть буржуазии в борьбе с американцами за
национальное освобождение, а феодалы и другая часть буржуазии мирятся с американской
эксплуатацией, преследуя свои узкие классовые интересы.1
Кроме крайних антагонистических пониманий значения личности, личность —
творец истории, личность — простое знамя исторических движений, можно выдви-
Спорное утверждение (Ред.).

А. А. Любищев 123
нуть целый ряд переходных пониманий, синтезирующих рациональные зерна этих
двух крайних пониманий. Таких символов можно выдвинуть целый ряд:
1) Личность — фермент исторических движений. Процессы идут в массах, но идут
слишком медленно, настолько медленно, что можно считать их вовсе не идущими.
Фермент усиливает движение и делает его эффективным. Но как в любом сложном
комплексе веществ могут одти самые разнообразные процессы, и от характера
фермента зависит, какой процесс будет преобладающим, так и роль личности часто
приводит к тому, что идет лишь один из многих возможных процессов.
2) Личность — идея, душа истории. Она вносит сознание, теорию в массы,
вследствие чего анархическое, беспорядочное брожение масс становится
упорядоченным, организованным. Это значение особенно справедливо при труднейшем этапе
исторического развития, при переходе от капитализма к социализму. <...>
3) Личность — повитуха истории. В истории имеются критические моменты,
подобные тяжелым родам, и хотя роды есть процесс естественный, однако при
отсутствии правильно оказанной помощи он может окончиться смертью и матери и
ребенка. Великие исторические деятели и суть те, кто вовремя узнают зачатие и
помогают родиться, часто в крови и грязи, великому плоду.
Личность — не блуждающий огонек над болотом человеческой истории, а один
из важнейших самостоятельных факторов исторического процесса. И критериями
великой личности во всех областях человеческой деятельности будут: человек станет
тем крупнее, чем дальше вперед он видит или чувствует, чем сознательнее ставит перед
собой цель; чем искуснее преодолевает препятствия, чем лучше организует
прогрессивные элементы, чем более способен к маневрированию, чем тактичнее выполняет
свою роль и чем более способен подчинять свои личные интересы интересам
общественным.
Ясно, что нельзя назвать великим государственным деятелем того, чей талант
приводит к результатам, прямо противоположным его намерениям, хотя бы эти
результаты и были значительны. Несмотря на слова Пушкина: «Хвала! Он русскому
народу/ Высокий жребий указал...», нельзя назвать Наполеона великим деятелем по
отношению к России, так как в намерения его входило не возвысить Россию, а унизить
ее. Несмотря на огромную популярность Наполеона и посейчас во Франции (и, что
еще более странно, у многих и в России), сомнительно, чтобы он мог считаться и
великим французским государственным деятелем, несмотря на свой бесспорно
огромный организационный и военный талант, так как конечный результат его деятельности
был отрицательный: он преследовал в своей деятельности прежде всего личное
стремление к славе и, приучив французов к военному славолюбию, он был одним из
главных виновников того шовинизма, за который Франция дорого заплатила в 1870
году.
Крупные по своему таланту личности не обязательно будут великими, а только в
том случае, если результат их деятельности положителен. В противном случае их
можно назвать великими негативами истории или, в том случае, если результат их
деятельности велик, но возник против их ожидания, — великими провокаторами
истории.
Не так уж глупо анекдотическое определение великой исторической личности: это
такая личность, которая двигает историю вперед и назад.
О характере эволюции общественных формаций
Марксизм сделал огромный шаг вперед по сравнению с предшествующим
развитием истории [как науки] в том смысле, что указал на законность исторического
процесса в смысле правильного чередования общественных формаций, сохраняющих
определенные черты сходства в любых государствах и у любых народов. Благодаря
этому история [из] чисто идеографической науки, каковой ее считал Риккерт,
сделалась номотетической, вернее, ей был указан путь перехода в разряд номотети-
ческих наук.2 Установление определенных общественных формаций: первобытный
общинный строй, рабовладельческий, феодализм, капитализм и социализм — дает
основную схему грандиозных этапов по пути к конечной цели. Плодотворность этой
концепции бесспорна, но, мне думается, сейчас накопилось достаточно данных, чтобы
внести в нее весьма серьезные коррективы, являющиеся дальнейшим развитием той
же мысли.
* Риккерт Генрих (1863—1936) — немецкий философ.
Номогенез — гипотеза, согласно которой эволюция организмов осуществляется на
основе неких внутренних закономерностей.

124 А. А. Любищев
Рассматривая пока только вопрос о смене формаций (не затрагивая пока вопроса
о движущих факторах социального развития), нельзя не признать, по-моему,
следующих трех дефектов существующей схемы: 1) фатальность эволюции; 2) линейность
эволюции и 3) обязательность всех этапов развития. Часто говорят, что наступление
социализма совершенно обязательно. Но тогда естественен вопрос: зачем же
организовывать революционные партии, устанавливать диктатуру пролетариата, если
социализм так же обязателен, как, скажем, солнечное затмение? Обязательность
наступления высших этапов социального развития надо, по-моему, понимать так:
наступление социализма обязательно для прогрессивного развития данного общества, иначе
общество вступит на путь деградации или, в лучшем случае, застоя. Что это так, об
этом свидетельствует вся история человечества. Само собой разумеется, что я не
подвергаю подобному рассмотрению расовые теории прогресса и регресса. Об этом
следует говорить в своем месте при критике расовых теорий вообще. Скажу только,
что колебания уровня культуры в одном и том же государстве (например, Италия)
никак не вяжутся с представлением о том, что расовые отличия являются
существенным фактором человеческого прогресса.
Если бы прогресс социальных формаций зависел только от экономических
факторов и от деятельности масс (которые, конечно, всегда заинтересованы в прогрессе),
то непонятно, почему не достигли социализма такие древнейшие цивилизации, как
индусская, китайская, римская. Особенно загадочным является застой культуры в
таком государстве, как Китай, где культура не исчезла, а остановилась на весьма
высоком уровне, а общественный строй до внедрения туда европейцев не пошел
дальше феодализма. Времени для построения социализма у них было более чем
достаточно, территория и население огромные и целый ряд отраслей промышленности
развились до чрезвычайно высокого, можно сказать, непревзойденного уровня.
Сделано большое число изобретений, создалась значительная интеллигенция, а
древнейший по культуре Китай позволил быстро (примерно за 300 лет) обогнать себя
европейским варварам.
Обязательность экономики, очевидно, следует понимать так, что без достижения
определенного экономического уровня невозможен переход на высшую стадию, но
этот переход совершается лишь при благоприятном стечении целого ряда других
факторов, к числу которых следует отнести: наличие соответствующей идеологии,
благоприятный исход классовой борьбы, что, в свою очередь, обусловлено умелой
организацией (что опять-таки зависит в значительной степени от личности). В истории
народов и человечества есть узловые моменты, бифуркации, и далеко не всегда
история идет по наиболее благоприятному для прогрессивного развития пути. Вопрос
«кто кого? » ставился не так давно и у нас, а сама постановка вопроса показывает, что
исход борьбы мог бы оказаться и неблагоприятным для прогресса.
Отрицание фатальности прогрессивного развития приводит нас, следовательно, к
отрицанию и линейности развития, т.е. отрицанию утверждения, что все часто
повторяемые этапы социального развития могут быть расположены в один
последовательный ряд. Если взять аналогию из области биологии, то, пожалуй, придется
сказать, что классический марксизм еще стоит примерно на позициях «лестницы
природы» Бонне и др.,* где все организмы располагались в один последовательный
ряд или на позиции тех крайних (хотя существование таких ученых мне неизвестно)
полифилетиков, которые предполагают, что каждый вид или род проделал
параллельное развитие от примитивных организмов без всякой дивергенции. Как в биологии,
так и в социологии следует, по-видимому, признать наличие и параллелизма, и
дивергенции. Есть одна или немного генеральных линий прогрессивного развития, а
от этой генеральной линии происходят ответвления, приводящие или к детализации
изменений или приспособлений без повышения уровня <...> или к регрессивному
развитию, что в биологии связано, как правило, с переходом к паразитическому
образу жизни. Среди животных организмов мы имеем (порядка типов) три крупные
прогрессивные линии: моллюсков, членистоногих и позвоночных; среди позвоночных
мы (уже порядка классов) имеем две прогрессивные линии, приведшие к птицам и
млекопитающим; среди млекопитающих (теперь уже порядка отрядов) мы имеем по
крайней мере три прогрессивные линии, приведшие к хищникам, копытным и
приматам, но из всех этих многочисленных линий только одна дала разумное
существо. Как эволюция организмов приводила к дифференциации на том же уровне,
регрессивному развитию, тупикам развития, так же было и в развитии общества.
Паразитизм есть чрезвычайно частое явление: огромное количество линий животного
и растительного мира стало на этот путь, приводящий неизбежно к деградации.
Бонне Шарль (1720—1793) — швейцарский естествоиспытатель. Провел параллель
между усложнением организма в онтогенезе и вдоль лестницы существ.

А. А Любищев 125
Сравнение биологии и социологии отнюдь не является биологизацией социологии.
Сходство в форме процессов не является следствием того, что в обществе действуют
только биологические законы, это есть простое следствие общности некоторых
формальных законов, относимых к любым областям бытия. Впрочем, аналогии с
биологией не новость, и очень часто говорят, что плавная эволюция по Дарвину
несовместима с революционным мировоззрением. Вот это заключение вряд ли
обоснованно, так как в социальной эволюции вступает новый фактор: сознательный разум,
отсутствовавший в дочеловеческой эволюции.
О регрессивных этапах общественной эволюции
Рабовладельческий строй
Теперь посмотрим, не найдем ли мы в социальной эволюции чего-либо, подобного
переходу на путь паразитизма. Я утверждаю, что примером паразитического
общественного строя является строй рабовладельческий. Само собой разумеется,
рабовладение может быть развито в различной степени, и, следовательно, точнее надо будет
сказать, что общественный строй тем более будет близок к совершенно
паразитическому, чем большее значение в народном хозяйстве имеет рабовладение. Это может
показаться, на первый взгляд, трюизмом: а как же иначе можно рассматривать
рабовладение, как не паразитизм? Но сейчас рабовладельческий строй
рассматривается как: 1) необходимый этап в общественной эволюции; 2) прогрессивный для своего
времени; 3) необходимый на определенном этапе для развития культуры, как
позволяющий классу эксплуататоров работать на досуге над культурными вопросами. Эту
точку зрения развивает и Энгельс. Он считает, что без рабства не было бы великих
цивилизаций Эллады и Рима; кроме того, он считает, что, как ни ужасно рабство само
по себе, но оно пришло на смену поедания пленных победителями и с этой точки
зрения является шагом вперед. Против такого понимания значения рабства можно
выдвинуть следующие соображения:
а) рабство отсутствовало у ряда народов как основной институт, и, однако, это не
помешало им войти на прогрессивный путь общественного развития. Как показывает
акад. Б. Д. Греков, рабство отсутствовало и в древней России. Видимо, оно
отсутствовало и в большей части западной Европы, где варварские народы, сокрушавшие Рим,
перешли непосредственно к феодальному строю, минуя рабовладельческий;
б) представление о том, что рабство было необходимым условием культурного
развития Греции, вряд ли может считаться бесспорным. Наибольшее развитие рабство
из греческих государств имело, как известно, в Спарте, но Спарта в культурном
отношении практически ничего не дала. Наивысший же расцвет культуры был в
Афинах, Коринфе, Сиракузах, Александрии и других городах, где основу
экономического процветания составляла торговля, а не эксплуатация рабского труда. Кроме
того, пример Европы показывает, что рабовладельческий строй может выпасть из
развития государства, отнюдь не отражаясь при этом на развитии культуры и
экономики;
в) из слов Энгельса можно сделать вывод, что рабство было особенно ужасно в
первый период своего существования, так как оно сменило поедание пленных.
Пленные из пищи сделались абсолютно бесправной вещью, товаром, с которым
хозяин, очевидно, может сделать все что угодно. Таким и является наиболее
классическое рабство, видимо, напр.[имер], в Спарте или Римской империи. Но если взять
более древнее время, древнейшие еврейские книги (пятикнижие), то там раб вовсе не
является вещью, с которой хозяин может сделать все что угодно. За серьезное
членовредительство раба хозяин наказывался тем, что раб получал свободу.
Классические формы рабства с наиболее отвратительной эксплуатацией и полной
безответственностью хозяина встречаются в конце рабовладельческого строя, а не в начале
его, и с гораздо большим основанием можно высказать положение, что не рабство
предшествовало крепостному строю, а наоборрт, рабство есть крайнее вырождение
крепостного строя. По крайней мере в России крепостные в начале 18-го и начале
19-го века если не юридически, то фактически ничем в сущности от рабов не
отличались и часто так и именовались как помещиками, так и самими
крепостными;
г) если бы рабовладельческий строй имел свое, так сказать, законное место между
первобытным общинным строем и феодализмом, то как объяснить такую аномалию,
как рабовладельческий строй южных штатов США, продержавшийся до второй
половины 19-го века и возникший на капиталистической почве (без феодализма)?
Рабский труд имел огромное значение в экономике южных штатов (вряд ли меньшее,
чем у Римской империи), сопровождался самыми гнусными сценами бесчеловечной

126 А А Любищев
эксплуатации и был ликвидирован не развитием производительных сил в самих
южных штатах, а интервенцией северных штатов;
д) последнее: отсутствие способности рабовладельческого строя перейти лишь при
помощи внутренних сил данного государства на высший этап — феодальный строй
является не исключением, а правилом, может быть, даже универсальным законом.
Законченное рабовладельческое государственное устройство, как и паразитизм,
неизбежно влечет за собой деградацию и, в конечном счете, гибель.
Я спрашивал некоторых лиц, более меня компетентных в вопросах истории: могут
ли они указать пример государства, которое внутренними силами преодолело бы
рабовладельческий строй и перешло на высший этап к феодализму. Профессор
[К.И.]Ярошевский мне указал, что, может быть, это имело место в Японии. Л. М.
Глускина указала на Восточно-Римскую империю (Византию). Но она должна была
согласиться, что все же Византия продолжала клониться к упадку даже еще до
турецкого нашествия, сокрушившего империю. Мне думается, что яд
рабовладельческого строя уже успел настолько отравить социальный организм Византии, что,
несмотря на прогрессивные попытки, их оказалось недостаточно для спасения и
реорганизации общества. И в Римской империи делались попытки перехода к
крепостному праву (колонат), но они тоже оказались безрезультатными. Наконец,
профессор В.Рудаш, с которым мне приходилось довольно много беседовать по аналогичным
вопросам, высказал тоже определенное мнение, что Римская империя вышла в тупик
и не имела уже внутренних сил для того, чтобы преодолеть язвы рабовладельческого
строя.
Разлагающее влияние рабовладельческого строя совершенно ясно и в
Соединенных Штатах Северной Америки. Хотя более прогрессивные северные штаты
вооруженной рукой добились уничтожения рабовладения, оно оставило о себе страшные
следы: ку-клукс-клан, расизм, линчевание, расовая дискриминация. И эти последствия
рабовладения не только остались в полной силе в южных рабовладельческих штатах,
но заразили в значительной степени и северян, первоначально совершенно свободных
от этих гнусностей.
Я думаю поэтому, что мы с полным правом можем утверждать, что
рабовладельческий строй есть отклонение на регрессивный путь развития общественного строя
и частота этого явления в истории человечества объясняется только тем, что
эксплуататорские классы при отсутствии достаточного сопротивления легко переходят к
совершенному паразитизму.
Тезис же Энгельса, что без рабства невозможна была бы культура древних
классических народов, надо изменить. На определенном этапе развития человечества
эксплуатация человека человеком является необходимым условием развития
культуры, и потому на этих этапах с этим приходится мириться, но форм эксплуатации очень
много (феодальное право на землю, торговля, собственность на средства
производства) и рабовладельческая форма является патологической формой, никогда не
приносившей реальной пользы человечеству и даже эксплуатирующему классу, так как,
способствуя его дегенерации, она тем самым приводила его к гибели.
На примере рабовладения мы видим, как не только ложен, но и опасен тезис, что
все закономерно повторяющееся заслуживает известного оправдания. Рабство
сопутствовало очень многим (хотя, к счастью, не всем) цивилизациям: отсюда многие
империалисты и фашисты и делают вывод, что, значит, рабство необходимо для
цивилизации. Наши предки достигли успехов при таких-то и таких-то условиях.
Значит, все эти условия необходимы для успеха: староверский тезис. И, как бывает
при всяком непроанализированном подходе, особенному освящению подвергаются
не действительно необходимые условия успеха, а сопутствующие ему часто
совершенно излишние признаки.
Староверы правы, что отцы их спасались, крестясь двумя перстами, но ведь
спаслись-то они не из-за двух перстов, а благодаря праведной жизни. При типичном
староверстве необходимое условие забывается, ненужное выставляется на первый
план. Как часто наши многие ученые смеются над староверами, сами в сфере своей
деятельности поступая буквально по-староверски!
Крепостнический (дворянский) феодализм
Другим примером совершенно не обязательной для прогрессивного развития
формы общественного развития является то, что можно назвать крепостническим,
или дворянским, феодализмом. То, что вообще называется феодализмом, следует,
по-моему, разделить на две глубоко различные формации: 1) то, что можно назвать
вассальным или многоярусным феодализмом, представляющим собой необходимый,
прогрессивный этап в развитии общества и при котором крепостное право может
вовсе отсутствовать или иметь ограниченное развитие; 2) дворянский, крепостниче-

А. А. Любищев 127
ский или одноярусный феодализм — регрессивная ветвь развития, при которой
крепостное право приобретает законченную форму, стремящуюся приобрести все
признаки настоящего рабства. Эта последняя фаза совершенно не нужна для
прогрессивного развития и при крайнем своем завершении заводит государство в тупик,
приводит к деградации, выходом из которой, может быть, является или интервенция
(внешнее вмешательство), или революция.
Разделение эпохи феодализма на эти два этапа я встречал у некоторых историков,
но ясного понимания ненужности или даже вредности второй фазы я не встретил ни
у кого. В пользу необходимости различения этих двух этапов феодализма я могу
привести следующие данные:
а) Иван Грозный у нас часто изображается как чемпион борьбы с феодализмом.
Спрашивается, если считать, что феодализм как формация представляет собой нечто
единое и что характеристикой его является наличие крепостного права, то как понять
то, что этот борец с феодализмом не ослабил, а, наоборот, укрепил крепостное право?
До Ивана Грозного крепостное право в законченном виде не существовало. Был закон
об Юрьевом дне, и в течение определенного периода каждый крестьянин мог свободно
менять место [проживания] и выбирать любого помещика по своему выбору.
Настоящее закрепощение началось именно при Грозном, эксплуатация крестьян при нем
не ослабилась, а усилилась и в течение долгого времени после него крепостное право
продолжало развиваться. Кроме того, борясь с феодализмом, какому классу помогал
Грозный? Буржуазии? Конечно, нет. Он поддерживал класс опричников, дворян —
тоже феодалов. Следовательно, правильно будет сказать, что Грозный старался
ликвидировать классический вассальный феодализм и насадить новый дворянский
феодализм. Классический феодализм может характеризоваться тем, что
непосредственно следующие за сюзереном по иерархической линии вассалы в сущности только
количественно отличаются от него по правам, а имеют сами много сюзеренных прав
и, в свою очередь, в таком же отношении находятся по отношению к вассалам
следующей ниже ступени. При дворянском феодализме уже нет различных ступеней
вассалов, все они уравнены. Масса же, расположенная ниже дворянства, постепенно
лишается всяких человеческих прав;
б) со слов историков [Глускина] знаю, что в Скандинавии, несмотря на наличие
феодализма, совершенно отсутствуют всякие следы крепостного права и весь
феодализм сводился к праву на землю феодалов. В Скандинавии, таким образом, дворянский
феодализм выпал и это нисколько не помешало их прогрессивному развитию. И
сейчас вряд ли может быть сомнение, что именно скандинавские страны являются
наиболее культурными из всех стран;
в) наконец, очень слабое развитие крепостного права имело место в Англии, отчего
и ликвидация его произошла как-то незаметно.
Чем же объяснить такое спокойное исчезновение этого важного признака
феодализма (если считать крепостное право обязательным признаком феодального
строя)? В разговоре со мной К. И. Ярошевский объяснил это следствием восстания
Уота Тайлера. Но ведь восстание Уота Тайлера было жестоко подавлено. Почему же
на континенте после подавлений крестьянских восстаний (жакерия, крестьянские
войны в Германии, у нас восстания Разина и Пугачева) крепостное право усиливалось,
а в Англии, напротив, оно постепенно исчезло? Может быть, английские феодалы
были более умными или более гуманными, чем их континентальные коллеги?
«Гуманность» английских властителей мы знаем по их поведению, например, с Ирландией.
Разгадку следует видеть в том же объяснении, которое дает Маколей в отношении
того, что в Англии самодержавие никогда не имело законченного выражения.
Маколей* объясняет это не каким-либо особым свободолюбием англичан, а их островным
положением, защищавшим их от иностранных вторжений и тем делавшим ненужной
постоянную армию — орудие абсолютизма. Это же обстоятельство не привело к
созданию в Англии общественной опоры трона — дворянскому феодализму, отчего
крепостное право и не имело основания сильно там развиться, и следом за вассальным
феодализмом пришел к власти его «законный наследник» — буржуазия, раннее
развитие которой обусловлено также островным положением Англии, удобством
торговли. Крепостное право в Англии устарело раньше, чем где бы то ни было, а так
как оно не приняло еще жестких форм, то и ликвидировано было почти без борьбы.
Конечно, и в Англии были попытки монархов укрепить свою власть и установить
дворянство, но они были вовремя остановлены железной рукой Кромвеля. Этот
сравнительно спокойный ход развития Англии и привел к тому парадоксальному
1 Маколей Томас Бабингтон (1800— 1859) — английский историк, публицист,
политический деятель.

128 А. А. Любищев
положению, что блестящее развитие капитализма оставило в сущности
неприкосновенным феодальное право на землю. Конечно, пример Англии носит слишком много
специфических черт, но он все-таки показывает, что смена классов-гегемонов может
и не сопровождаться лишением отжившего класса его экономических прав. Это
возможно, конечно, только в исключительных случаях: в Англии это объясняется,
видимо, ее исключительным колониальным развитием, позволяющим, за счет
эксплуатации колониальных стран, умиротворять трудовые массы, не трогая экономической
мощи старых феодалов.
Вероятно, аналогичное объяснение отсутствию крепостного права можно
привести и для Скандинавии. От иностранного вмешательства скандинавов спасало не
островное положение, а собственная блестящая военная организация, благодаря
которой они делали далекие набеги и сыграли такую важную роль в истории ряда
государств (Англия, Россия, Нормандия, Сицилия, Византия и т.д.). Суровая природа
и бедность страны заставляли искателей приключений отправляться в дальние страны,
и превосходная армия имела исключительно внешнее, а не внутреннее назначение.
Не было надобности в усиленной эксплуатации крестьян. С другой стороны,
воинственные феодалы не позволяли слишком укрепиться монархизму и попытки к
самодержавию пресекались. Несмотря на это, результат превосходный.
Как будто не было классического крепостного права и в Италии. Здесь тоже раннее
развитие торговой и промышленной буржуазии сделало ненужным и невозможным
возникновение дворянского феодализма, и чемпионы борьбы за объединение Италии
(Ч.Борджиа и др.) опирались не на дворянство, а на буржуазию и народ.
О различных типах общественной эволюции
Вышеуказанные соображения позволяют считать, что законными этапами
генеральной линии развития общества являются (не считая начального этапа —
первобытного общинного строя и конечного — социализма) лишь два: классический
вассальный феодализм и капитализм. Рабовладельческий строй и дворянский феодализм
являются регрессивными этапами, сторонними ответвлениями, не нужными для
прогрессивного развития. Различные комбинации прогрессивных и регрессивных
этапов позволяют нам дать классификацию типов развития различных стран. Я
позволю [себе] привести несколько таких типов:
1). английский тип: вассальный феодализм непосредственно сменяется
господством буржуазии через развитие торговли без развития дворянского феодализма.
Попытки установить самодержавие или пресекаются ранней революцией, или
ограничиваются феодальной знатью. Кроме Англии, к этому типу относятся Скандинавия
и, вероятно, Италия. Вероятно, на этом пути стояли и наши северные государства:
Великий Новгород и Псков, раньше других частей России вступившие на путь
капитализма. Отсутствие островного положения не позволило им продолжать свое
развитие, и они были искусственно сокрушены военной мощью московских князей.
В Новгороде не было проблемы открытия окна в Европу: там была широкая связь.
Иван III заколотил новгородское окно в Европу, но открыл, так сказать, новую
форточку. Иван IV своей неумелой деятельностью привел к окончательной закупорке
окна в Европу, и Петру пришлось исправлять ошибки своих предшественников, но
всех ошибок (укрепления дворянского строя) исправить уже не мог;
2) французский тип: крайнее торжество самодержавия и дворянского
феодализма — тупик, выход из которого дала революция, приведшая к торжеству буржуазии
и ликвидации крепостничества не только в самой Франции, но и во всех странах
(например, Германия), куда идеи революции были занесены с победоносными
революционными войсками, пока Наполеон не изменил революции;
3) испанский тип: тупик без выхода через крайнее развитие самодержавия ввиду
консолидации реакционных сил и слабости прогрессивных элементов,, не могущих
преодолеть «незримую паутину» господствующих классов. Тип чрезвычайно
распространенный. К этому типу относятся чрезвычайно много азиатских стран: Индия,
среднеазиатские ханства и т.д.;
4) русский тип: выход из дворянского тупика произведен путем революции сверху
(Петр Великий); как при всякой революции сверху, этот выход оказался неполным и
вредные последствия захода в дворянский тупик сохранялись до конца 19-го и начала
20-го века и были ликвидированы лишь Великой Октябрьской революцией;
5) польский тип: крайнее развитие дворянского феодализма, особой
разновидности его. Дворянство (шляхетство) приобрело неограниченные права, народ потерял
всякие права. Видимо, этот тип обусловлен своеобразием истории Польского
государства: положение среди многих опасных соседей, совпадение классового разделения с
племенным, языковым, а впоследствии и религиозным. В результате крупное
культурное государство на полтораста лет потеряло самостоятельное существование. Но, хотя

А. А. Любищев 129
я и привожу его в качестве пятого типа, меня одолевают сомнения, можно ли его
считать в качестве особого типа: скорее это особый случай, порожденный
исключительно неблагоприятным стечением ряда обстоятельств, а потому вряд ли его можно
использовать как типический и исторический пример для получения тех или иных
выводов.
Весь предыдущий анализ позволяет уже на этом этапе моего критического
исследования нащупать ту ошибку, в которую впадали многие из так называемых
«буржуазных» историков, те историки, которых можно назвать
«государственниками», которые оценивали то или иное событие нашей истории с точки зрения Русского
государства. К таким историкам я отношу, в первую очередь, Карамзина и Соловьева,
в несколько меньшей степени Ключевского и Платонова. В оппозиции к ним из
дореволюционных историков находился, например, Костомаров. Предвосхищая
дальнейшее изложение, я надеюсь, что мне удастся показать, что наши современные
историки (Виппер, Лурье, Смирнов и др.), считающие себя марксистами и несколько
презрительно относящиеся к «буржуазным» историкам, на самом деле оказались в
плену тех же ошибочных взглядов, которые свойственны и
историкам-государственникам. От этой ошибки не оказался свободен (конечно, это не единственная его
ошибка) и наиболее оригинальный и наиболее «марксистский» из наших историков
М.Н.Покровский, который, как увидим ниже, солидаризуется со многими, по моему
убеждению, ошибочными взглядами Платонова и других историков.
Эта общая для огромного большинства историков ошибка заключается в том, что
всякий этап в развитии государства, пришедшего к высокому уровню, считается
необходимым для этого высокого уровня, иначе говоря, это есть типичная логическая
ошибка: «Post hoc, ergo propter hoc», т.е. «После этого значит, по причине этого». Их
рассуждение построено из следующих последовательных заключений: 1) развитие
большинства культурных государств прошло через стадии централизации и
самодержавия, следовательно, самодержавие является необходимым; 2) самодержавие
укреплялось, опираясь на класс дворянства в борьбе с крупными феодалами, следовательно,
дворянство (у нас — опричнина) прогрессивно, феодалы же реакционны; 3)
следовательно, все поддерживающее дворянство на определенном этапе прогрессивно. Уже
предыдущее изложение навело критику на эту цепь заключений, и в дальнейшем я
постараюсь подробно обосновать неверность этих взглядов в применении к России.
Пока же (ссылаясь и на многие древние и старые культуры, как культура древней
Эллады, Италии времен Возрождения, Германии до ее объединения, нашей удельной
Руси) можно уже сказать, что прогресс может быть и без централизации и
самодержавия. Первый путь (самодержавие) возникает в силу военной или иной
необходимости и идет за пределы необходимости в силу чрезмерного тиранического стремления
к власти монархов и недостаточного сопротивления подаднных. И в России татарское
иго было свергнуто при умеренном единовластии и при отсутствии централизации
(самостоятельные Новгород и Псков).
Поэтому я считаю возможным выставить иные постулаты, и защита их будет
предметом дальнейшего изложения: 1) при необходимости на определенном этапе
наличия эксплуататорских классов или отдельных личностей все они совмещают и
прогрессивные, и реакционные черты, и наибольшая польза и наименьший вред
получается при отсутствии монополии какого-либо эксплуататорского класса или
отдельной личности; 2) прогрессивным врагом классического феодализма является
буржуазия, а не дворянство; 3) из всех эксплуататорских классов дворянство является
наихудшим, наиболее близким к понятию чисто паразитического класса: эксплуатация
трудовых масс здесь достигает максимальных размеров.
О значении классов
При изложенном понимании хода исторического процесса необходимо
разобраться и в роли, которую при всех модификациях исторического процесса играют
отдельные факторы и прежде всего классы и классовая борьба с учетом
взаимодействия классов и руководителей государств.
Изложение здесь естественно примыкает к разделу о роли личности в истории.
По старой схеме, положим М. Н. Покровского, нет никакого взаимодействия
государя и эксплуататорских классов: государь есть просто выразитель и исполнитель
воли господствующего класса или господствующих классов. По этой схеме государь
не может доставить господства новому классу, и, следовательно, смена классового
господства может произойти только революционным путем. Есть, конечно, явления в
истории, отвечающие этой схеме. Например, в древней Греции тираны обычно бывали
демагогами, возглавлявшими народное движение против эксплуататорской верхушки,
но после свержения одной эксплуататорской верхушки они возглавляли новую
эксплуататорскую верхушку. Может быть, были попытки глав эксплуататоров сверг-
5 Звезда №8

130 А. А. Любищев
нуть власть эксплуататоров, но мне неизвестны случаи успешных таких попыток.
Заговор Марино Фальери, венецианского дожа, был, если верить трактовке этой
истории Байроном, такой попыткой, окончившейся неудачей.
Прямолинейная точка зрения Покровского справедливо сейчас отвергается, но
мне неизвестно последовательное изложение новой точки зрения. Мне мыслится она
в таком виде.
Всякая политика является классовой в том отношении, что не может быть
самодержцев, в полном смысле слова выполняющих действительно свою волю. Ни
один властитель, самый гениальный и самый благонамеренный, не может проводить
самую мудрую политику без опоры на достаточно могущественный класс (вопреки
мнению, положим, идеологов Великой Французской революции). Но опираться на тот
или иной класс еще не значит быть простым исполнителем воли того или иного класса.
Как было уже указано, в настоящее время представление о том, что правитель есть
исполнитель воли господствующего класса, для наиболее передовых
капиталистических стран довольно близко к истине, но не то было в прошлом. Классовая структура
и в настоящее время довольно сложна, в прошлое же время она была еще сложнее и
запутаннее. Во времена Ивана Грозного в России можно различить следующие
эксплуатирующие классы: 1) бывшие удельные князья, княжата; 2) вотчинное
боярство; 3) поместное дворянство; 4) торговая буржуазия; 5) духовенство, в особенности
черное, владевшее обширными монастырями и другими землями.
Среди населения, которое, как правило, не эксплуатировало других, можно тоже
различить большое число групп: 1) черносошные свободные крестьяне; 2) крепостные;
3) кабальные холопы; 4) казаки; 5) служилые люди; 6) профессиональные военные
(стрельцы); 7) ремесленники.
Значение всех этих классов и общественных групп было различно: одни были в
состоянии угасания, другие нарождения, одни играли положительную роль, другие
отрицательную, причем одна и та же группа могла иметь и имела и положительное и
отрицательное значение (в особенности казаки — и защитники и грабители
государства). Великий государь, если он умен, может, согласно прекрасному выражению
Талмуда, «увидеть нарождающееся», найти нарождающийся класс-гегемон нового,
более прогрессивного строя и, умело маневрируя, обеспечить его рост в ущерб
отживающим классам. Разнообразие общественных группировок открывает
широкую свободу маневрирования. По-видимому, роль правителя несущественна лишь при
переходе от капитализма к социализму. Это происходит по двум причинам: 1)
класс-гегемон нового строя, пролетариат, нарождается, так сказать, автоматически с
развитием промышленной буржуазии: нельзя поддерживать промышленную
буржуазию, не способствуя вместе с тем нарождению и развитию класса-могильщика
буржуазии, пролетариата; 2) маневрирование крайне стеснено ввиду консолидации
классового сознания обоих. Поэтому, если бы появился государь, поставивший себе
целью произвести социалистический переворот сверху, то он был бы почти наверно
своевременно устранен. Поэтому талант государя скорее может выявиться в
маневрировании с целью сохранения капиталистического строя, а не с целью перехода к
более прогрессивному строю. Несомненно, во все времена играть консервативную
или прямо реакционную роль было легче, чем прогрессивную. В первом случае была
обеспечена поддержка господствующих классов, как правило, консервативных;
поддержка же широких народных масс была сомнительна даже при взятии курса на
прогрессивное направление, так как вступление на новый неизвестный путь всегда
сопряжено с большим числом ошибок и разрывом старых привычных связей: это
создает основание для реакции не только среди господствующих классов, но и в
народе, что влечет к увеличению репрессий, в свою очередь, озлобляющих народ.
Создаются предпосылки для гражданской войны или для правительственного террора.
Действительно, крупные прогрессивные сдвиги во внутренней жизни страны всегда
сопровождаются временным увеличением тяжести существования широких
народных масс, усилением классовой борьбы и увеличением репрессий. Но из этого вовсе
не следует, что везде, где мы имеем увеличение тяжести существования народных
масс и увеличение репрессий, мы имеем дело с прогрессивным движением. Это может
сопровождать и реакционный курс, наступление эксплуатирующих классов на
широкие народные массы.
Личная одаренность властителя и может играть важную роль в смысле
направления развития народа в ту или иную сторону. Внешние проявления такой деятельности
в обоих случаях могут быть очень сходными, сопровождаться крупными внешними
успехами, и такие люди легко попадают в разряд великих государей. Но мы можем
называть великим государем лишь такого, деятельность которого направлена в
прогрессивную сторону: это — подлинные революционеры на престоле, и к их числу
мы бесспорно можем отнести нашего Петра Великого. Другие же в лучшем случае
могут быть названы великими негативами истории: в качестве примера можно назвать

А. А. Любищев 131
Чингисхана. Организационные способности его несомненны; он создал великую
империю (по размерам, насколько мне известно, непревзойденную) и довольно
устойчивую, однако совершенно остановившуюся в своем развитии и в общей истории
человечества сыгравшую только отрицательную роль. Объяснение этого следует
видеть в т/ом, что он руководился чисто консервативными общественными идеями,
старался законсервировать кочевой быт. Его блестящие военные успехи
действительно укрепили в сознании народа эту консервативную идеологию (по общему
староверскому принципу) и тем задавили ростки прогрессивных направлений, которые,
наверно, там тоже были, но которые не могли пробиться сквозь толпу консервативных
идеологических слоев.
Но кроме выполнения воли господствующего класса, кроме маневрирования и
поддержки определенных классов у государей бывает еще наиболее выгодная роль:
выполнение общенародной воли. В истории каждого государства всегда бывали
моменты, когда в решении определенной задачи были заинтересованы решительно
все классы, кроме единичных отщепенцев. Это касается прежде всего освобождения
от иноземных завоевателей, организации обороны страны, расширения страны с
целью обеспечения колонизации и ограждения от вторжения соседних кочевых
племен и т.д. В этих случаях классовая борьба делается совершенно незаметной,
получается полная иллюзия классового мира, и естественно, что такие государи
особенно легко попадали в категорию великих часто без достаточных к тому
оснований. Понятно, что и старые историки преимущественно занимались историей
завоеваний и других войн, как наиболее «блестящих» этапов развития народа. Сейчас уже
можно в предварительном порядке объяснить совпадение консервативных историков-
государственников прошлого и современных историков, считающих себя
марксистами.
Старых историков привлекал внешнеполитический результат деятельности
Грозного. Хотя на Западе он оказался отрицательным, зато на Востоке он привел к
присоединению огромных царств: Казанского, Астраханского и Сибирского.
Восточная татарская проблема оказалась решенной навсегда.
Современных же историков, очевидно, привлекают следующие стороны
деятельности Грозного:
1) борьба с остатками удельных князей;
2) так как орудием борьбы с удельными князьями была опричнина, то опричнина
была провозглашена прогрессивным явлением;
3) наличие террора не является препятствием для признания деятельности
Грозного прогрессивной, так как большинство подлинных прогрессивных движений
сопровождается крайним усилением репрессий; наоборот, некоторые примитивно
полагают, что интенсивность террора есть, так сказать, показатель степени
прогрессивности движения.
Нечего говорить, что зачатки современного понимания Грозного имеются и у
старых историков, и в этом повинен, пожалуй, прежде всего сам Петр Великий.
Против этого, пока в тезисной форме, я могу выдвинуть следующие положения,
из которых большинство будут подробно разобраны в дальнейшем изложении:
1) террор является печальным спутником большинства прогрессивных движений,
но он не является их необходимостью и не может считаться диагностическим
признаком прогрессивных движений: напротив, террор во всех революциях хватает
через край и тем создает опору для контрреволюции;
2) наличие несокрушенных вотчинников — не препятствие к прогрессу
(английский путь);
3) чрезмерное сокрушение ведет к необузданному самодержавию (Радищев:
«Самодержавство есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние»);
4) Грозный вовсе не сокрушил окончательно вотчинников, а вызвал лишь их
временное замешательство;
5) наиболее опасные типы вотчинников — удельные князья были уже сокрушены
предшественниками Грозного — Иваном III и Василием III;
6) главное оправдание самодержавия — внешняя опасность и избавление от
татарского ига — уже была в основном ликвидирована предшественниками Грозного
и вновь появилась [лишь] благодаря его необузданной деятельности;
7) дворянство нигде и никогда не является прогрессивным классом (если его
рассматривать в отрыве от основной массы феодалов);
8) особая острота развития дворянства в период Грозного обуславливалась
чрезмерным и часто ненужным военным напряжением и личным характером Грозного;
9) усиление, и притом чрезвычайно быстрое, дворянства привело к крайнему
усилению крепостного права и вывело Грозного на ложный путь. История России
могла бы быть легче, если бы не было Грозного, отчего его следует считать не великим
государем, а великим негативом русской истории.

132 А. А. Любищев
Значение идеологических факторов
Значение идеологических факторов, хотя никем не отрицается, но все же, по
моему глубокому убеждению, недооценивается. Широко распространено мнение, что
экономические факторы являются, если можно так выразиться, единственной
«независимой переменной», а все остальные — ее функции. Правильнее будет принять
зависимость разнообразных факторов, из которых каждый имеет высокую степень
независимости, и часто бывает трудно выделить какой-либо один фактор как ведущий.
Но на определенных этапах развития ведущее значение может принять то тот, то
другой фактор. Это получало выражение в словах тт.Ленина и Сталина. Знаменитое
выражение Ленина: «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей
страны» и подчеркивает особую важность двух факторов: организационного
(советская власть) и технического (под которым, как особо важная часть, понималась
электрификация). «Техника решает все», «Кадры решают все» вовсе не означает, что
другие факторы роли не играют, а только то, что в тот или иной момент особенно
остро ощущается недостаток определенного фактора, восполнить который и является
особенно острой необходимостью данного момента. Тот фактор, который развит в
достаточном количестве, не ощущается, как, например, здоровье. В отношении урожая
в Средней Азии можно сказать: «Вода решает все», что было бы бессмысленно в
Англии или около Батуми, где влаги вполне достаточно. И, напротив, иногда решающее
значение может иметь некоторый фактор, препятствующий дальнейшему развитию.
Очень часто такое ведущее положительное или отрицательное значение имеют
факторы идеологические.
Пример положительного влияния идеологических факторов всем хорошо
известен: марксистская теория общественного развития, указавшая путь к социализму и
своей научной обоснованностью внушившая уверенность в достижимости этой
великой цели.
Колоссальное значение имеет, конечно, развитие науки вообще, в особенности
технических наук, приводящее к такому повышению экономического уровня, которое
позволяет решить необходимые технические проблемы социализма. Это значение не
может быть переоценено. <...> Поэтому все великие деятели науки прошлого могут
считаться участниками строительства социализма, хотя бы субъективно они и были
противниками социализма. Это все настолько бесспорно, что кажется, что научные
течения (я имею в виду, конечно, настоящую науку, а не лженауки вроде астрологии,
мантики, хиромантии, хотя нельзя отрицать, что и там, среди обширного хлама, можно
найти кое-что ценное, могущее быть использованным) не могут быть тормозом
развития человечества. Однако мы имеем пример в развитии науки в древней Греции,
где знаменитый парадокс Зенона Елейского (Ахиллес не догонит черепахи) сыграл
тормозящую роль в развитии основы всех точных наук, математики, и знаменитый
Архимед, близко подойдя к открытию анализа бесконечно малых и используя приемы
этого анализа для своих великих открытий, не решался об этом говорить в тех работах,
которые он предназначал для опубликования, и полученные результаты доказывал
иным путем, свободным от тех возражений, которые выдвигались против метода,
родственного анализу бесконечно малых.
Авторитет Аристотеля сковывал долгое время развитие науки, и Р.Бэкон даже
высказался, что следует сжечь книги Аристотеля, чтобы они не тормозили развитие
науки. Это было сказано, конечно, сгоряча. Аристотель не виноват, что его учение
догматизировалось его последователями (как известно, и против Галилея
перипатетики выдвигали возражение, что нечего проверять наличие солнечных пятен, раз они
не согласны с учением Аристотеля), но это — судьба многих великих учений. Из
творческого начала через догматизацию они превращаются в тормоз дальнейшего
развития. Это, в особенности, имело место в Китае, где чрезмерное почтение к старым
мыслителям привело просто к недопущению ничего нового. Особенно вредное
влияние догматизация оказала на такое широко распространенное идеологическое
явление, как религия, и на этом надо остановиться подробнее.
Религия как исторический фактор
В настоящее время среди многих лиц, именующих себя марксистами,
распространен взгляд на религию как чисто отрицательное явление, опиум для народа,
единственной целью которого является примирение народа с тиранией
господствующих классов. Действительно, католическая церковь перед Великой Французской
революцией или русская — перед Великой Октябрьской революцией играли чисто
«охранительную» роль настолько в сильной степени, что в значительной мере
оправдывало знаменитое выражение Вольтера: «Ecrasez rinfame» (раздавите гадину) и
крайнюю антирелигиозность большинства наших революционных деятелей. Но тот

А, А. Любищев 133
же Ленин, назвавший религию опиумом для народа, в сочинении «Государство и
революция» согласно с Энгельсом указывает, что христианство вначале было
революционным учением (оттого оно сурово преследовалось государством) и лишь потом
превратилось в опору государства.
По-видимому, религия, как и все идеологические учения, может быть очень
полезной, пока она является живым, творческим учением, и начинает приносить
большой вред, превращаясь в догмат, особенно используемый правящими классами.
Само превращение в догмат облегчается той пользой, которую приносит религия в
той или иной стране, и приобретенным вследствие этого высоким авторитетом. И чем
важнее роль религии, тем интенсивнее может быть догматизм. Для евреев религия с
древнейших времен была основой их национального самосознания, и потому они
всегда были более догматичны, чем другие народы. Это значение религии особенно
усилилось во время рассеяния евреев, и мы знаем, что само слово «талмудист»
сделалось нарицательным как крайнее проявление абсолютного почтения к каждому
слову священного писания.
В Италии, несмотря на близость центра католической церкви — папского
престола, имевшего всегда огромные денежные средства, а в прошлом и значительные
военные силы, религия принесла гораздо меньше вреда, чем в Испании, а пользу в
смысле поддержания искусств и наук принесла немалую. Несмотря на почти
поголовную принадлежность жителей Италии к католицизму и на отсутствие серьезных
еретических движений, религиозный фанатизм населения там почти отсутствует, и
поэтому савойскому дому удалось объединить Италию и лишить папу светской власти,
несмотря на резкое сопротивление папы и на проклятия, которые папа посылал
светской власти. Даже не возникло ереси против папы за поддержку королевской
власти. Объяснение этому я вижу в том, что хотя папа и пытался играть политическую
роль, но ни с каким положительным успехом в истории Италии его роль связана быть
не может. Главные враги Италии двигались с севера и были единоверцами, поэтому
религия не могла быть использована в качестве идейного орудия объединения Италии.
Не то в Испании. Там католическая религия сыграла большую роль в качестве
идейного цемента в вековой борьбе с маврами за освобождение Испании. Этим она
приобрела огромный авторитет в массах и сумела внушить им крайний фанатизм.
Мы справедливо обвиняем испанскую католическую церковь в ужасах инквизиции,
нелепом изгнании мавров и евреев из Испании и во всех тех нелепых мероприятиях,
которые низвели Испанию с ранга великой и высококультурной державы на уровень
едва ли не наименее культурной нации Европы. Справедливо мы обвиняем в этом и
испанских королей, в особенности Филиппа II и проч., которые целиком поддерживали
церковь в ее изуверских мероприятиях. Но при этом мы не должны забывать, что вся
эта изуверская политика не встречала сопротивления, а, скорее, пользовалась
поддержкой широких народных масс, как правило, с фанатизмом преданных католической
церкви. Еретиков обычно убивали не тайком, а сжигали на площадях при огромном
стечении народа, который в массе воспринимал сожжение как подлинное «аутодафе»
(дело веры). Ведь попытки протеста против господства церкви были [и] в Испании:
почему они были там потушены, а в северных странах привели к торжеству в общем
прогрессивного религиозного течения — протестантизма? Вряд ли может быть другое
объяснение, как то, что в Испании массы, пропитанные религиозным фанатизмом, не
поддержали еретиков. «Незримая паутина» в Испании остановила развитие великого
народа: решающим и притом отрицательным фактором на этом этапе оказалась
догматическая и фанатическая католическая испанская церковь.
Аналогичную роль, но без того фатального результата, как в Испании, церковь
сыграла в России. Религия играла и сыграла огромную положительную роль в деле
объединения России для борьбы с татарами, и это вызвало большую преданность
православной церкви в русском народе. Православная церковь в лице ее митрополитов
и других высших иерархов поддерживала единодержавие не только из своекорыстных
видов, но видя в нем условие освобождения России от татарского ига. Но через
поддержку церкви самодержавие развилось до крайней степени и получило некоторое
обожествление (подобно тому, которое было в Римской империи). Совершенно
нелепые признаки такого возвеличения царского титула приведены во многих местах
у Соловьева даже во времена первых Романовых (Михаила Федоровича и Алексея
Михайловича): например, нелепые требования к Польше о казни писцов, допустивших
умаление царского титула, причем одним из примеров такого умаления было:
«самодержцы» вместо «самодержец». Православная церковь, сыгравшая положительную
роль в период объединения России, стала играть определенно реакционную роль во
времена Петра, но, в отличие от испанских королей, Петр не поддержал реакционную
церковь, а вступил с ней в борьбу, и не его вина, если его преемники снова
использовали церковь как орудие для своих консервативных или реакционных целей.
Фанатизм православных в период борьбы с соседями часто принимал совершенно

134 А. А Любищев
нелепые формы: католиков казаки, да часто и сами русские, не считали христианами.
Общеизвестно, какие примитивные представления о религии были у запорожцев: «це
лях, це жид, це собака: вера еднака». У Соловьева есть одно очень любопытное место,
что во время одного из восстаний украинских казаков они, как обычно, подвергали
поголовному избиению евреев и поляков, с тем, однако, различием, что евреев,
согласившихся креститься, они принимали в свою армию, полякам же не делали
никакого снисхождения и истребляли безусловно, не принимая в расчет их согласие
креститься. С классовой точки зрения это понятно: поляки были на Украине
представителями безусловно враждебного класса, шляхты, евреи же были лишь
посредниками.
Роль религии та же, как всякого идеологического учения: особенно сильно ее
влияние только потому, что она является достоянием широких народных масс в
отличие от философии и других течений, роль которых ограничивается узким кругом.
Религия есть популярная философия и разделяет все достоинства и недостатки
всякого идеологического учения. А общим свойством каждой идеологии является то,
что она будет приносить пользу в борьбе с реакционным догматизмом, пока сама не
превратится в догмат и из стимула развития не сделается тормозом развития.
Материализм сыграл крупную положительную роль в борьбе с реакционной
идеологией, поддерживавшей устаревший общественный строй. Но превратившись в догмат,
он становится тормозом прогресса в той области науки или общественной жизни, в
которой он будет использоваться. Прекрасный пример тому показывает дарвиновское
учение о естественном отборе как основном факторе эволюции. Догматизированные
учения теряют свою продуктивность в отношении тех самых положений, которые
первоначально составляли силу данного учения. Официально христианские церкви
забыли о великих христианских лозунгах интернационализма (несть эллин, ни иудей,
обрезание и необрезание, варвар и скиф, раб и свободь) и равноправия людей, борьбы
с капитализмом и т.д. Но эти принципы оживляются вновь при борьбе с устаревшими
догматами в лице новых сект. Религиозные мотивы у пуритан с Кромвелем во главе
вновь сыграли прогрессивную роль, и мы знаем, что квакеры провели огромную
работу в деле освобождения негров в Северной Америке.
О значении патриотизма
Совершенно справедливо для нормальных условий, что каждый человек
руководствуется прежде всего своими личными интересами. Но если бы все люди
руководствовались всегда только личными интересами, то невозможны были бы акты
самопожертвования и того часто массового героизма, который мы наблюдаем в великих
революциях и в освободительных и отечественных войнах. Сейчас широко
распространено мнение, что такие акты массового героизма свойственны только трудящимся,
привилегированные же классы их совершенно лишены. В этом мнении есть
значительная доля истины. Во-первых, трудящиеся массы не развращены властью денег
(«Попал в богатство — забыл и братство»); во-вторых, трудящиеся всегда особенно
сильно страдают от войн, голодовок и прочих общественных бедствий. Для масс
общенародные интересы чаще всего совпадают с личными. Поэтому массы всегда
склонны поддерживать крупных государственных деятелей, осуществляющих величие
государства, так как в величии государства они видят залог собственной безопасности
и, будучи далеки от власти, они склонны преувеличивать ее значение, чем часто
властители и злоупотребляют.
Напротив, в отношении высших классов справедливы следующие положения: 1)
всякая власть развращает огромное большинство людей; 2) личные интересы часто
противоположны государственным; 3) они видят изнанку власти, и потому у них
отсутствует идеализация властителей. Поэтому естественное чувство преданности
родине, патриотизм развиты в привилегированных классах гораздо слабее и там
всегда гораздо больше изменников, чем в простом народе. Патриотизм особенно
падает в господствующих классах тогда, когда в них появляется сознание своей
обреченности. <...>
Еще хуже обстоит дело с монархами. При крайнем развитии идеи монархизма
для монарха, как сказал Людовик XIV: «Государство — это я», с точки зрения такого
монарха понятие государственной измены невозможно: как можно изменить самому
себе? Но если в общем положение о падении патриотизма, так сказать, снизу вверх
по общественной лестнице вполне справедливо, то это не значит, что оно безусловно
справедливо во всех условиях.
Сохраняют ли массы свой патриотизм при всех условиях? Нет, при регрессивных
формах государственности, когда государство превращается действительно в голый
аппарат угнетения трудящихся, патриотизм может сильно упасть и почти исчезнуть.
Сейчас справедливо указывают, что завоевание большей части Средней Азии русски-

А А. Любищев 135
ми войсками было не настоящим завоеванием, а присоединением, поскольку (за
исключением туркменских оазисов, в особенности Геок-Тепе) население было
совершенно пассивно, а сплошь и рядом активно помогало русским войскам (в особенности
при взятии Хивы, где население спускало веревки со стен, чтобы русские солдаты
могли удобнее взобраться на стены крепости). Полное отсутствие патриотизма
объясняет исключительную легкость огромного большинства побед малочисленных
русских войск и ничтожное количество жертв при этих боях (за исключением
последнего опорного пункта разбойничьих туркменских банд — Геок-Тепе). Смешно,
конечно, объяснять (как это делают некоторые склонные к расизму люди) поражения
среднеазиатских ханств трусостью солдат: ведь узбеки — прямые потомки воинов
Тамерлана, наводившего некогда ужас на все соседние государства.1
Страшное падение патриотизма наблюдалось за последние годы царской власти
в России. Дело дошло до прямого пораженчества, т.е. желания победы врагу: сдавались
массами в плен даже сибирские войска, прославленные своей стойкостью и которые
в меньшей степени ощущали на себе дефекты старого режима.
Если, таким образом, крайние формы разложения государства приводят к
катастрофическому падению патриотизма в широких массах населения, то можно сделать
и обратное заключение. Если в определенный период мы наблюдаем падение
патриотизма в массах, то это весьма серьезное указание на то, что государство вступило
на регрессивный путь развития. И такое падение патриотизма не только на верхах
общества, но и на низах мы наблюдаем в смутное время. Казаки сыграли
исключительно вредную роль в смутное время. Огромное развитие бандитских слоев
деклассированного казачества оправдало в глазах народа даже такую крайнюю меру, как
интервенция. Но вряд ли можно отрицать, что огромное количество «воровского
казачества» появилось в результате деятельности Грозного. Имя Скопина-Шуйского,
призвавшего интервента Делагарди^ (представителя страны, от века воевавшей с
Россией), высоко стоит в памяти народной, и, кажется, никто из историков не
осуждает его как изменника. И тот самый Новгород, который был зверски опустошен
Грозным за мнимую измену, попал на время в добычу шведам как плата за
восстановление государства, оказавшегося на краю гибели в результате деятельности того же
Грозного.
Но если широкие массы могут терять патриотизм в результате злоупотребления
государственной властью, то среди представителей высших классов и среди монархов
могут быть представители, которые, несмотря на разлагающее действие власти,
продолжают ставить интересы народа выше своих собственных личных интересов. В
тяжкие годины такие люди и оказываются подлинными народными вождями.
Естественно, что они выдвигаются преимущественно из тех классов, которые играли и
играют прогрессивную роль. В смутное время наиболее выдающимся деятелем
спасения России был представитель прогрессивного класса буржуазии — Минин, в опоре
на мужиков. Светлую память оставили и представители древних княжеских родов:
[М.В.]Скопин-Шуйский и [Д.М,]Пожарский. Роль крупнейшего представителя
дворянства — Прокопия Ляпунова,3 по крайней мере, сомнительна. Что касается
Болотникова, то сейчас стремятся выставить его одним из главных героев. Но при всей
симпатии ко всякой крестьянской революции, объясняемой всегда невыносимыми
условиями эксплуатации крестьянства, мы не должны забывать: 1) что, как правильно
указал Маркс* по самому характеру крестьянства крестьянская революция является
неизбежно осужденной на поражение; 2) что если бы даже и был временный успех,
то строй остался бы неизменным, только вместо одних вотчинников появились бы
другие; это было бы таким же «бессмысленным и беспощадным» актом, каким
является, как я постараюсь показать в своем месте, учреждение «прогрессивной»
опричнины.
Спорное утверждение {Peg,).
Делагарди Якоб (1583—1652) — граф, шведский маршал. Возглавлял шведскую
интервенцию 17 в.
3 Ляпунов Прокопий Петрович (? — 1611) возглавлял отряды рязанских дворян в
восстании под предводительством И.И.Болотникова (1606—1607). В ноябре 1606 перешел
к Василию Шуйскому. В 1610 участвовал в свержении Шуйского. Глава земского
правительства. Убит казаками.

136 А. А. Любищев
ГЛАВА ВТОРАЯ: О ЗНАЧЕНИИ ГОСУДАРСТВА И ЕДИНОДЕРЖАВИЯ
Смысл государства
Что такое государство? На этот счет, как известно, давалось очень много ответов,
Которые можно свести к следующим четырем главным:
1) государство есть божественное установление для блага человека;
2) государство есть следствие разрастания семьи в племя и т.д.;
3) государство есть результат общественного договора;
4) государство есть следствие захвата власти — аппарат угнетения классом
эксплуататоров эксплуатируемых. Последнее толкование считается чисто марксистским
и, согласно ортодоксальным марксистам, государство возникло с появлением
классового общества и перестанет существовать с исчезновением эксплуататорских классов.
Что в классовом обществе государство помогает эксплуататорам в их эксплуатации
трудящихся, конечно, бесспорно, но значит ли это, что всякое государство есть только
аппарат угнетения? Против такого чрезмерно прямолинейного понимания можно
выдвинуть следующие возражения:
а) в настоящее время справедливо (против Покровского) и иногда даже чрезмерно
хорошо оценивается роль государственных деятелей прошлого, боровшихся против
иноземных захватчиков: подчеркивается, что двойной гнет (своих эксплуататоров и
иноземных) тяжелее домашнего гнета. Старая формула: «Пролетарии не имеют
отечества» (выведенная в тот период развития марксизма, когда государство считалось
только орудием угнетения) сейчас уже устарела: напротив, сейчас как раз пролетарии
обладают наиболее выраженным патриотизмом не только в странах
социалистических, но и в буржуазных (движения сопротивления во Франции и проч.). Поэтому
сейчас отсутствие отечества и, следовательно, патриотизма оправдано лишь в том
случае, если противником классового государства выступает государство
бесклассовое. Распространить же эту формулу на прошлое недопустимо;
б) степень угнетения государством может быть чрезвычайно различна. Крайняя
степень угнетения при завоеваниях объясняется именно тем, что там классовое
деление совпадает с племенным или религиозным: Россия при татарском нашествии,
Украина под польской властью, негры в Соединенных Штатах. Но там, где нет
национальной розни, угнетение становится особенно сильно в период, когда
господствующий класс уже изживает себя и старается продлить свое существование.
Напротив, угнетение сильно ослабевает при следующих обстоятельствах: а) в период
прогрессивного развития, когда класс выполняет свою историческую миссию и
пользуется поддержкой народа; б) при наличии конкурирующих классов, которые в
борьбе друг с другом принуждены опираться на народные массы и, следовательно,
ослаблять гнет;
в) если бы государство было только орудием эксплуатации, то были бы правы
анархисты, требующие немедленного устранения государства. Чисто отрицательные
явления, как, например, чуму, мы стремимся уничтожить полностью, а не сохранять
их даже на время. Но государство имеет не одну, а пять функций: 1) оборона от
внешнего врага; 2) защита жизни и собственности граждан; 3) организация
общественно-полезных мероприятий (оросительная система и пр.); 4) осуществление
прогрессивного развития человечества к бесклассовому обществу с повышением всех
видов культуры; 5) угнетение эксплуатируемого большинства. Первые три функции —
консервативные, четвертая — прогрессивная, пятая — реакционная, так как
чрезмерное развитие ее приводит к деградации и упадку и в конечном счете к гибели данного
государства. Так как элемент угнетения становится особенно сильным в период
разложения определенного общественного строя, когда ему уже пора быть
замененному новым, то и понятно, почему элемент угнетения, сильно выступающий в этот
период, кажется главной или даже единственной характеристикой государства. А для
революционных деятелей примешивается агитационный момент, заставляющий
забывать о других сторонах государства;
г) поэтому правильнее дать государству более общее определение: государство
есть аппарат внеэкономического принуждения, обязательного для всех граждан,
входящих в состав государства. Последняя прибавка необходима, так как всегда
существуют аппараты внеэкономического принуждения, отнюдь не для всех
необязательные. Например, мода действует с большой принудительной силой, но только на
тех людей, которые по своему психическому складу считают долгом следовать за
модой. То же самое касается давления общественного мнения, так называемых
приличий, кодексов чести, требований религиозных организаций и т.д. Право на
внеэкономическое принуждение может быть в определенных организациях
чрезвычайно широким: в разбойничьих шайках зачастую атаман имеет права жизни и смерти
членов банды, и это — в организациях, образовавшихся путем добровольного объе-

А А. Любищев 13?
динения. Поэтому совершенно неверно думать, что насилие власти над членами
общества исключает возможность образования власти на основе общественного
договора. При общем согласии членов общества на создание той или иной формы
власти власть всегда наделяется силой для проведения в жизнь необходимых
мероприятий. Но, получив в свое распоряжение силу, властители обычно злоупотребляют
своим положением и закономерно превращают государство из аппарата
внеэкономического принуждения в общенародных целях в аппарат угнетения и эксплуатации в
личных или классовых целях. Конечно, не следует думать, что в момент зарождения
государственная власть превосходна, а потом портится. Элемент угнетения в
эксплуатации всегда имеет место, но он: искупается другими сторонами государств,
имеющими общеполезное значение; сам элемент угнетения и эксплуатации не является
абсолютным злом: если даже рабство считалось Энгельсом (и как я пытался выше
показать — неправильно) злом неизбежным для развития культуры классических
стран, то умеренные формы эксплуатации человека человеком' являются на
определенных стадиях развития общества совершенно необходимыми условиями прогресса.
[И] таким образом, государство на разных этапах развития колеблется от аппарата
разумного принуждения к аппарату чистого угнетения, терпимого долгое время
массами только потому, что они помнят и о положительных сторонах государства и
в значительной мере обмануты соответствующей официальной идеологией.
Поэтому все четыре указанных понимания государства заключают в себе
частичную истину: государство не есть зло, а поскольку без государства не мог бы быть
осуществлен прогресс человечества, оно в общем и целом есть благо, но благо не
абсолютное; само собой разумеется, что государство легче всего образуется при
племенном единстве входящих в состав его граждан; при образовании и сохранении
государства всегда должно быть согласие хотя бы обманутых граждан («Всякий народ
достоин своего правительства» — старое изречение); наконец, несомненно, что
злоупотребления властью так закономерны, что оправданным является и четвертое
определение. Взятые каждое порознь, эти определения являются типичными
надстройками: доведение до крайности не ложного положения в интересах
определенного класса. Первые два определения носят явно охранительный характер и,
гипертрофируя рациональные зерна, в них заключающиеся, имеют задачей примирить
граждан с несовершенством и злоупотреблениями существующего строя и устранить
опасность революционного мировоззрения. Под знаменем третьего понимания,
данного Руссо, французы осуществили свою Великую революцию, и общеизвестно, что
четвертое определение входило в идейное вооружение Великой Октябрьской
революции.
Дав синтез всем четырем определениям, мы получаем уже не надстроечное, а
объективно-научное понимание государства. При таком понимании государства нет
оснований ожидать, что оно отомрет. При правильной организации власти на базе
бесклассового общества и устранения международных конфликтов на основе
договоренности отдельных наций естественно отпадают первая и пятая функции
государства. С ростом экономического уровня и общей культурности должна будет исчезнуть
или быть сведенной до минимума вторая функция. Третья же и четвертая функции
не только не ослабнут, но, наоборот, чрезвычайно возрастут. Элемент принуждения,
конечно, останется, но только в такой степени, в какой сейчас действует мода,
приличие, общественное мнение и т.д. Экономическое же принуждение совершенно
исчезнет: голодная смерть в социалистическом обществе не будет угрожать даже
бездельникам, но, конечно, их существование будет настолько жалким по сравнению
с тружениками, что бездельников будет немного. Но вряд ли они исчезнут совсем, и
в числе их, может быть, будут «мнимые бездельники» — оригинальные мыслители,
вынашивающие новые идеи, требующие долгого времени для своего признания.
О размерах государства
Так как государство не имеет цели в самом себе, то с нашей точки зрения мы
можем считать то или иное государство прогрессивным или регрессивным, смотря по
тому, выполняет оно (вернее, способствует выполнению) или задерживает
осуществление основной цели развития человеческого общества: создание подлинно
человеческого общества, построенного на полном и постоянно продолжающемся развитии
всех сторон человеческой культуры: материальной (удовлетворение всех
элементарных потребностей), социальной (развитие высокой общественной культуры: свобода,
равенство и братство) и духовной (непрерывный рост наук и искусств). Всякая форма
государства и государственной власти, необходимая для достижения этой цели, хотя
бы и с временным забвением одной из сторон прогрессивного развития, будет
считаться прогрессивной. Так же прогрессивным будем считать всякий класс или
государственного деятеля, способствовавшего продвижению человечества по прогрес-

138 А. А. Любащев
сивному пути. При этом мы должны избегать чрезмерного ригоризма, осуждающего
всякое антигуманное средство для достижения этой цели. Чрезмерный ригоризм в
последовательном применении приведет к осуждению, например, хирургии, так как
хирург зачастую наносит тяжелые раны больному и причиняет ему большие старада-
ния, но так как это делается в интересах самого больного, то только совершенные
сумасброды могут осуждать хирургию. В общественной жизни труднее отличить
«хирурга» от «бандита», и потому здесь совсем не сумасбродные люди, подобные
ЛТолстому, проповедовали нелепый лозунг непротивления злу и многие совсем
неглупые немцы приняли подлинного сверхбандита Гитлера за почтенного хирурга.
И зададим себе первый вопрос: каких размеров нужно государство для
прогрессивного развития человечества? Древнегреческие мыслители, подобно Аристотелю и
Платону, склонялись к мысли, что идеальное государство должно быть небольшим.
Они исходили при этом из практики эллинских государств, где при небольших, можно
сказать, микроскопических размерах их государств*городов был достигнут такой
высокий уровень культуры и общественной жизни, на который и сейчас приходится
смотреть с удивлением и восхищением. С другой стороны, перед их глазами были
огромные деспотии, прежде всего в лице Персии, которая явно не заслуживала
подражания. Пример высокого культурного уровня маленьких государств мы имеем
и в Италии в период Возрождения, и в добисмарковской Германии» Могут сказать, что
маленькие государства, хотя и могут развить высокую культуру, нежизнеспособны,
так как или сами объединяются «железом и кровью», как сделал Бисмарк, или,
напротив, падают жертвой могущественных соседей. При таком понимании большое
государство само по себе есть зло и построение его является необходимым лишь с
целью обуздания порочной натуры соседних менее культурных больших государств.
Но, пожалуй, можно указать и положительные стороны больших государств: 1) в
современной цивилизации крупные государства по крайней мере не мешают
развитию высокой цивилизации; 2) при современном чрезвычайно высоком развитии ряда
наук (например, астрономия, физика) прогресс этих наук требует таких больших
ассигнований, которые не под силу маленьким государствам; 3) наконец, решительный
этап перехода от капитализма к социализму невозможен в маленьком государстве,
так как при возникновении социалистического устройства в маленьком государстве
оно будет немедленно раздавлено своими капиталистическими соседями и лишь
огромное государство может успешно противостоять реакционным попыткам соседей.
С этих трех точек зрения большое государство не является уже наименьшим злом,
а заключает в себе элемент и блага, а потому создание больших государств есть
необходимое условие для прогрессивного развития.
Необходимое, но не достаточное! Не всякое большое государство является этапом
прогрессивного развития. Империя, созданная Чингисханом, не дала ничего для
прогрессивного развития человечества и, напротив, задержала это развитие. Ряд
империй, давших более или менее ценный вклад в развитие человечества, или
распались, как Римская, или остановились в развитии, как Китайская. Все это ясно
показывает, что необходимо продумать, при каких условиях большое государство
осуществляет свою историческую миссию: быть колыбелью культуры и социализма.
3 О постулатах государственной власти
Теории построения государственной власти исходят, как и всегда, из тех или иных
осознанных или неосознанных постулатов. Защитники абсолютизма исходят из
старого постулата, приписываемого апостолу Павлу: «Всякая душа властем
предержащим да повинуется. Несть бо власть аще не от Бога». Многим кажется, что сейчас
этот постулат совершенно устарел, но защитники Грозного фактически его
используют, только без упоминания бога. Противоположностью является постулат,
выдвигаемый анархистами, утверждающими, что всякая власть есть чистое зло. Этот
постулат можно было бы сформулировать: «Несть бо власть, аще не от черта». Из
этого постулата исходит ЛТолстой, когда пытается показать, что и в армии, и в суде,
и вообще во всякой административной и организационной работе нет ничего, кроме
бессмысленного, злого калечения людей.
Если первый постулат — постулат автократов, второй — анархистов» то
демократы вправе выставить постулат, хорошо сформулированный Радищевым: «Самодержав-
ство есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние»» Радищев не анархист,
он не отрицает целесообразности власти, он отрицает только ее неограниченность.
Казалось бы, для современного человека, в особенности для социалиста или
коммуниста, должен бы быть приемлем только постулат Радищева. Но ведь все
современные почитатели Грозного считают себя также почитателями Радищева.
Почему же они так изменяют его постулату? Для объяснения этого можно привести
следующие основания, по существу очень друг другу близкие,

А. А Любищев 139
1) Самодержавие как наименьшее зло. В определенных условиях те или иные лица
наделяются неограниченной властью во избежание бедствий от отсутствия таковой
неограниченности. Капитан судна во время путешествия на корабле действует
единолично, военачальники почти всегда наделяются неограниченной властью, так как
иначе армия легко сделается добычей раздоров и будет разбита на войне. Мы знаем,
что вольнолюбивые запорожцы выбирали гетмана и наделяли его неограниченной
властью, Римская республика в период опасности выбирала диктатора, наши
декабристы, борясь за свободы, выбрали на случай победы диктатора, который, однако,
оказался несоответствующим своему назначению. Конечно, можно привести примеры,
когда народы спасались от грозной опасности и без диктатуры (Эллада с ее коллективным
командованием), но целесообразность диктатуры, вообще единодержавия, на трудный
период существования государства вред ли может серьезно оспариваться.
Но во всех этих случаях диктатура имеет временный характер. Если капитан
парохода или военачальник использует во зло свое единоначалие, то он за это ответит
перед судом. Запорожский гетман по окончании срока своих полномочий должен был
положить свою булаву и отвечать перед кругом: в случае если его признавали
виновным, его тут же убивали (были ли такие случаи в действительности, я не знаю,
но таков был закон).
Следовательно, здесь мы имеем автократию, ограниченную временем и
ответственностью перед коллективом. В том случае, если такая ответственность реальна, с
временным самодержавием можно мириться. Но, конечно, властолюбивые люди (а
именно такие, как правило, добиваются и получают власть) неохотно мирятся с
ограничением власти и поэтому всегда стремятся превратить свою временную власть
в постоянную: таково происхождение большинства тиранов Греции. Частота этого
явления (захвата власти после ее низвержения) заставила Гольдсмита в «Викфильд-
ском викарии» прибегнуть к следующему софистическому аргументу в защиту
самодержавия монархов. Эта аргументация кажется на первый взгляд демократической,
так как в ней нет никакого почтения к королевской власти и никакой апелляции к ее
божественным правам.
Гольдсмит рассуждает так: конечно, хорошо было бы, если бы не было вовсе
тиранов; но история показывает, что немедленно вслед за свержением одного тирана
из среды вождей восставшего народа выдвигается новый тиран, часто еще худший,
чем свергнутый. Значит, люди без тиранов обходиться не могут. Но е<1ли нельзя
обойтись без тиранов, то наилучшим исходом будет такой, когда будет наименьшее
число тиранов. Таким наименьшим числом будет, очевидно, единица: один
самодержавный король лучше огромного количества мелких самодержавцев.
Действительно, в каждом государстве есть огромное число потенциальных
тиранов, ждущих только возможности, чтобы проявить себя. Для очень многих людей, как
и для самого Пушкина, справедлив упрек:
Ты не рожден для дикой доли,
Ты для себя лишь хочешь воли...
Многие феодалы искренне возмущаются самоуправством монарха, но сами не
допускают мысли, чтобы их самодержавие по отношению к крепостным было
ограничено. Маколей приводит пример одного ярого республиканца шотландца, который
представлял свободную Шотландию как свободную от короля, но который считал
шотландский народ настолько ленивым и беспечным, что его нужно обратить в
рабство. Несомненно, что самодержавие по отношению к таким «свободолюбцам»
может оказаться увеличением свободы для простого народа, оно может быть
«демократическим» самодержавием. Понимание Грозного как демократического
самодержца имеется и у А.К.Толстого, и у Платонова, и у современных историков.
Но мыслимо ли демократическое самодержавие? В этом позволительно очень
усомниться. Самодержец не может властвовать, не опираясь на определенный класс
как своих агентов по управлению страной. Лишая их всякой самостоятельной
политической власти, он не может лишить их власти по отношению к их подчиненным,
и там эта власть проявляется часто с особенной свирепостью: взять, например, наших
крепостников времен Екатерины И, хотя бы описанных в рассказе Н. С. Лескова
«Тупейный художник»: эти крепостники-вольтерианцы не имели никаких ни внешних,
ни внутренних (совесть) ограничений своему самоуправству, и не удивительно, что
резкий протест Радищева возник как раз во время Екатерины.
Таким образом, самодержавный монарх, как правило, сопровождается большим
количеством мелких самодержцев по образу его и по подобию, и задача уменьшения
числа тиранов оказывается неразрешенной. Ближе всего к понятию
демократического самодержца подходил, конечно, Петр Великий, но даже и он был весьма далек от
осуществления этого. Огромнейшее же большинство самодержцев отнюдь не
стремилось к этому.

140 А. А. Любищев
2) Самодержавие как закономерный этап в развитии народов. Это тезис, так
сказать, эмпирический и является приложением известного тезиса Гегеля: «Все
действительное разумно», отчего в свое время самодержавие оправдывал даже
В.Г.Белинский. Мы имеем много случаев, когда в развитии государств, которые впоследствии
делаются свободными и культурными, имеет место период самодержавия. И подобно
тому, как рабовладельческий строй классическим марксизмом считается
закономерным этапом в развитии человеческого общества, так и самодержавие рассматривается
как необходимый закономерный этап в развитии государственной власти. Но в
прошлом я постарался показать, что ни рабство, ни крепостное право вовсе не
являются обязательными этапами в развитии человеческих отношений. То же можно
сказать и про самодержавие: в ряде культурных государств не было эпохи с
абсолютными монархами (Англия, Скандинавия, по-видимому, Италия, не говоря уже о
Древней Греции). И мы видим, что те же страны, в которых не было или было более
слабо развито крепостное право, вместе с тем были странами, не обнаруживающими
абсолютизма (можно прибавить еще дотатарскую Россию, в особенности Новгород и
Псков). Еще раз опровергается тезис Гольдсмита, что неограниченный монарх есть
защита от мелких самодержцев: наличие неограниченных монархов и мелких
самодержцев находится в прямой положительной связи.
Частое явление единодержавия в истории вовсе не является иллюстрацией к
необходимости этого института для прогрессивного развития. Это есть просто
следствия частой встречаемости причин, приводящих путем молчаливого общественного
договора к обоснованию централизованной власти. Такими причинами являются:
необходимость сооружения и поддержки обширных ирригационных сооружений в
засушливых областях (Азия), необходимость обороны от вражеских нашествий,
борьба за освобождение страны от иноземных захватчиков и проч. Страны
изолированные от этого бывают избавлены.
Но монархи «закономерно» стремятся свою функцию самодержавия превратить
из временной в постоянную и средства обратить в цель. Это прекрасно отметил еще
[Д.] Юм: «Короли несомненно используют всякий удобный случай для расширения
своей прерогативы, и если благоприятные случаи не будут использованы для
расширения и укрепления прав народа, то универсальный деспотизм будет навсегда
господствовать в человечестве». Но этим всякий деспот становится изменником своему
народу и заговор или убийство такого тирана является не преступлением, а
оправданной мерой народной самообороны. И крайние самодержцы не скрывают того, что для
них самодержавие не средство, а цель. Людовик XIV: «Государство — это я». Наш
Николай I: «Пусть погибнет Россия, лишь бы осталась нетронутой неограниченная
власть». Аналогичный переход от средств к цели мы имеем у австрийского Фердинанда
II: «Лучше царствовать над пустыней, чем над страной, заселенной еретиками».
Конечно, такие выражения уже являются просто глупостью, подобно поведению
дикого помещика у [М.Е.] Салтыкова-Щедрина, но и неглупые люди склонны находить
какое-то величие в известном изречении: «...fiat justitia, pereat mundus» («Да свершится ,
правосудие, хотя бы и мир погиб»). Какое же может быть правосудие, если не будет
объекта для правосудия?
Поэтому, как бы ни было целесообразно установление той или иной формы
самодержавия, на определенный отрезок времени оно может считаться оправданным
лишь в том случае, если сам самодержец отчетливо сознает обусловленность своего
самодержавия, его подчиненность высшим целям: «Не за Петра сражаетесь, но за
государство, Петру врученное» — и эти слова в устах нашего великого Петра не были
лицемерными. Фигуры же, которые теряют это чувство, являются отрицательными
фигурами истории/ненужными ее тупиками.
Но безудержный деспотизм сам себе готовит гибель. Возникновение
самодержавной неограниченной власти закономерно, поскольку закономерно стремление людей
при отсутствии ограничений захватывать себе возможно больше всяких благ, в том
числе и власти. Но при этом неограниченная власть так же «закономерно» развращает
властителей и приводит их к злоупотреблениям властью; так же «закономерно»
развращенный властью деспот испытывает ужас перед угнетенным им народом; так
же «закономерно» деспот окружает себя бандой людей без чести и без совести и так
же «закономерно» погибает от руки им же развращенных людей. Вот закон развития
тирании, т.е. единодержавия, преследующего только личные цели автократа.
Отклонения будут лишь тогда, когда или тиран наталкивается на ограничения, которые он
не может преодолеть, или же обладает подлинной совестью, сознанием своего долга
перед народом. Такие «совестливые» самодержцы по справедливости могут считаться
людьми, имеющими высокий моральный уровень (если даже они и не всегда
пользовались своей властью справедливо), так как они, очевидно, сумели устоять перед одним
из самых сильных искушений — искушением властью.
Оправдание тирании только на том основании, что она часто сопутствует прогрес-

А. А. Любищев 141
сивному развитию, есть недопустимое применение принципа: «Победителей не судят»,
имеющего ограниченное значение.
Это положение имеет четыре смысла.
1) Правильное: нельзя судить победителей за нарушение формального закона,
если это нарушение было необходимо для победы или для сокращения числа
победителей. Именно такой смысл имела эта фраза в устах Екатерины, положившей эту
знаменитую резолюцию по поводу Суворова (или Румянцева), одержавших победу с
нарушением строгих военных законов. Не судили англичане и Нельсона, одержавшего
победу у Копенгагена с явным нарушением дисциплины (сделал вид, что не видит
сигнала командующего об отступлении).
2) Снисходительное толкование: простить победителю проступки, сделанные без
всякой пользы для дела и не простимые обычно людям, как победителю Куриациев
Горацию простили (хотя его судили) убийство сестры за недостаток патриотизма.
3) Отвратительное: так как победитель победил, то, значит, все явления,
сопутствующие победе, не только простительны, но и необходимы для победы и вполне
оправданны.
4) Наконец, в отношении всякого победителя нужно задать вопрос: а нужна ли
была победа, даже без нарушения законов и с минимальным количеством жертв? В
этом случае победителя следует судить за бесполезность этой победы.
Задача установления наилучшего строя
Эта задача заключается в том, чтобы установить ту разумную меру единодержавия
и демократии, которая в определенных исторических условиях соответствует
максимальному благосостоянию народа и способствует быстрейшему и наименее
болезненному продвижению народа по пути общечеловеческого прогресса. Мы при этом
должны по возможности воздержаться от привлечения всяких эмоциональных
моментов, приводящих легко к ошибочным суждениям. Так, в могущественном
государстве, не ощущающем никакой внешней опасности, самодержавие оказывается
пережитком, и так как оно всегда сопровождается злоупотреблением, то, естественно, у
прогрессивных и свободомыслящих людей возникает мнение, что оно есть единствен*
ное зло и что с устранением самодержавия или вообще любой власти человечество
достигнет благополучия: таково мнение Радищева, многих декабристов, в этом же
источник ошибок анархистов, прекрасным представителем которых является Л.Тол-
стой. Идеи Руссо имеют тот же источник.
С другой стороны, если народ переживает или недавно пережил ужасы
иностранного нашествия, или безопасность граждан постоянно нарушается обилием
бандитских шаек, или, наконец, какой-либо выдающийся представитель автократов вел
блестящую внешнюю политику, то в таком народе легко возникает идеализация
самодержавия, что мы видим даже, например, в таком свободолюбивом народе, как
французы с их культом Наполеона. Победа России 1812—14 гг. над Наполеоном
способствовала сильному развитию русского шовинизма. От него не оказался
свободным даже наш свободолюбивый поэт М. Ю. Лермонтов:
Какие степи, горы и моря
Оружию славян сопротивлялись?
И где веленью русского царя
Измена и вражда не покорялись?
Смирись, черкес! И Запад и Восток,
Быть может, скоро твой разделят рок.
Настанет час — и скажешь сам надменно:
Пускай я раб, но раб царя вселенной!
Настанет час — и новый грозный Рим
Украсит Север Августом другим!
(Измаил-бей, часть третья)
Но не только чрезмерный патриотизм легко переходит в обожание самодержавия.
Наполеон, как известно, был крайне популярен не только у французов, но и у
сражавшихся с ним русских и даже немцев (Гете, Бетховен, Гегель). И через много
веков блеск побед ослепляет даже критически мыслящие умы. Свободолюбец Вольтер
с большим сочувствием изображает Чингисхана в его трагедии «Китайская сирота».
Стараясь же отвлечься, по возможности, от эмоциональных моментов, мы должны
прийти к выводу, что оба крайних полюса общественного устройства — полное
безвластие и абсолютное самодержавие — представляют зло, и оптимальнейший
строй лежит где-то посередине. Если представить зависимость между количеством
держателей власти и благом, проистекающим от власти (общее благосостояние и
движение по пути прогресса), то, по мере увеличения количества властителей, эта

142 А. А. Любищев
кривая будет иметь один, а может быть, и несколько максимумов, причем в
зависимости от условий эти максимумы будут перемещаться. Можно охотно допустить, что
с прогрессом общественного строя и ростом экономики и культуры мы придем к
полной анархии (которую с таким же правом можно назвать Базархией), но, конечно,
в наше время анархия совершенно недопустима.
Но если мы признаем, что на определенных этапах развития государства или
народа необходимо сосредоточение власти в одном лице, единодержавие, то это не
означает, что этим самым следует признать необходимость совершенно
неограниченного единодержавия, что мы назовем самодержавием.
Само собой разумеется, что, подобно тому как немыслима абсолютная свобода
человека, так немыслимо и абсолютно неограниченное самодержавие. Самый
крайний деспот, предающийся необузданному удовлетворению своих животных страстей,
в конце концов становится рабом своих страстей и, если он не считается хотя бы с
классовыми интересами господствующей верхушки, он бывает обычно ликвидирован
этой самой верхушкой. Очень часто в этом участвуют его собственные сыновья: в
восточных деспотиях это очень распространенное явление. Но сыновья участвуют в
убийстве отцов на Востоке подчас и тогда, когда отцы вовсе не являются
бессмысленными деспотами: был же убит внук Тамерлана, Улугбек, реакционными вельможами,
в заговоре которых участвовал и его сын.
Ограничение же единодержавия может быть очень разнообразным, и прежде
всего мы разберем внутренние ограничения автократа. Эти ограничения основаны
на комбинации двух факторов: совести и разума.
1) Без совести и без разума: Калигула, Комол и многие восточные деспоты: при
полном отсутствии внутренних ограничений и при бездарности деспотов они имеют
внешнее ограничение: цареубийство, как известно, чрезвычайно широко
распространенное в Римской империи и в восточных деспотиях.
2) Совесть без разума, вернее, не освещенная разумом: это обычно проявление
религиозного фанатизма: Филипп II, Людовик XIV в последний период своего
правления, когда он принес несравненно больше вреда собственному народу, чем в первую
половину, когда он не ханжил.
3) Разум без совести: отсутствие какого-либо сознания долга перед обществом
(или, вернее, рудимента такого сознания) или каких-либо нравственных норм, полный
эгоизм, но вместе с тем достаточно разума и таланта, чтобы предупредить последствия
совершенно бессовестной политики и замаскировать отсутствие нравственных норм.
Классическим образцом такого деспота является Тиберий, вызывающий в нас
отвращение своей подозрительностью и жестокостью, но вместе с тем проявляющий
признаки высокого государственного ума.
Та же комбинация бессовестности и государственного ума свойственна (в менее
контрастной степени, чем у Тиберия) большинству цезарей, начиная с Юлия Цезаря
и Августа, и несомненно, что бессовестный разумный монарх лучше совестливого
дурака. И, как правильно отметил в свое время Д.Юм, для колоний гораздо лучше быть
под управлением самодержавцев, чем под управлением центрального
демократического правительства. Республиканский Рим грабил колонии гораздо решительнее, чем
императоры, и защитники старого (Тацит) упрекали Тиберия в том, что он не давал
поживиться консулам в провинции. Надо прибавить, лто демократическая Англия
грабила свои колонии в течение долгого времени более сильно, чем царская Россия.
Юм объясняет это положение тем, что демократическое правительство, будучи
представительством монополии, более склонно игнорировать интересы колоний, чем
автократическое, для которого все подданные равны.
Большинство крупных завоевателей относится именно к категории разумных
людей без совести, и они часто достаточно откровенны, чтобы признаться в
совершенно эгоистических мотивах своих действий. «В мире слишком тесно для двух
царей», — сказал Тимур. По своему невежеству он и не представлял размеров мирз,
а просто стремился завоевать возможно больше, но когда, начав с главы разбойничьей
шайки, сделался властелином огромной империи, то не прочь был подвести
идеологическое обоснование своей политике: он говорил, что самодержавие полезно для
ограждения населения от произвола мелких владык. Опираясь на эти его
высказывания, можно и Тимура провозгласить демократом, но надо посмотреть, соответствует
ли вся его политика этим поздним его высказываниям. Мы тогда, вероятно (я говорю
так, не будучи глубоко знаком с историей Тимура), придем к заключению, что эти его
демократические высказывания являются просто или выражением лицемерия, к
которому склонны самые кровожадные тираны, или же обнаружением той
объективной истины, что действительно единовластие даже бессовестного тирана лучше
единовластия многих бессовестных и бездарных царьков. Стремился ли сознательно
Тамерлан к подъему культуры в своей империи, мне (за недостатком эрудиции в этой
области) неизвестно, но объективно его правление способствовало росту культуры:

А. А Любищев 143
ведь кульминационный пункт в развитии культуры Самарканда падает на правление
внука Тамерлана Улугбека, который, очевидно, не соблюл нужную дозу самодержавия,
был слишком мягок и потому погиб в результате заговора реакционных феодалов.
Теперь если мы спросим, что лучше — совесть без разума или разум без совести,
то со всей решительностью должны будем заявить: оба плохи, но несомненно, что
разум без совести много лучше совести без разума: «Люди, добровольно согрешающие
в чем-нибудь, лучше тех, которые делают это невольно» (Платон, Гиппий Меньший,
гл.15). Плохи и Тамерлан, и Тиберий, но они все же много лучше Торквемады,
Филиппа II, Людовика XIV. И, как я постараюсь показать, Грозного надо отнести,
выражаясь кратко, к категории совестливых глупцов, а не к категории бессовестных
умников, не говоря уже о том, что претензии его на четвертую категорию уже
совершенно лишены какого-либо основания.
4) И совесть и разум. Возражения против мнимой софистичности положения
Платона (многие гелертеры даже отказывались признавать подлинность Гиппия
Меньшего) в значительной мере основаны на том, что представляются возможными
только две категории согрешающих: невольно и добровольно. Но есть еще две
категории: несогрешающих (или скажем правильнее — малосогрешающих) невольно
и несогрешающих добровольно, т.е. с выбором хорошего пути при возможности
выбора плохого. Это и будет высшая форма внутреннего ограничения, обязательный
критерий подлинно великого государя.
Примеры такого внутреннего ограничения совестью, сознанием своего долга
перед народом не так уж редки в истории, в частности в истории русской. Из старых
русских князей можно привести Владимира Мономаха, Мстислава Мстиславовича
Удалого и наивысшего из них Александра Невского. Татарское иго сильно испортило
совесть русских князей, но не искоренило понятия общественного долга для князя. В
старопечатной книге о Куликовской битве (видел в Хвалынском музее) читаем, что
Дмитрий Донской перед битвой на слова, что он должен поберечься, заявил: «Братья
мои, добры глаголы ваши, но понеже на земли почтен есмь перед нами всеми честью
подобает мне прежде всех вас голову положити, да прежде венец от Христа воспри-
иму... общую подобает мне ныне с вами чашу пити...» Не знаем, говорил ли так
Дмитрий Донской или нет, но из этих слов ясно, что понятие долга князя перед
народом было широко распространено и князья, не чувствовавшие такого долга, не
могли отговариваться незнанием и тем, что это понятие было несвоевременно. В
дальнейшем мы этого не видим, и яркое сознание долга служения своей стране вновь
вспыхивает (и притом совершенно нелицемерно) у Петра Великого: «А о Петре
ведайте, что ему жизнь не дорога, жила бы только Россия во славе и
благоденствии».
Только из этой, последней категории можно выдвигать претендентов на звание
великого государя. Но значит ли это, что самодержцы с великим разумом и
совестью — идеальные государи? Нет, потому что все люди имеют человеческие слабости,
и в случае крупного успеха даже лучшие автократы склонны терять голову и увлекать
свой народ в бездну новых и ненужных испытаний или превращать в догмат то, что
такого превращения не заслуживает. И Петр Великий, стремясь выполнить возможно
большее количество проектов своего обширнейшего плана, в последние годы своей
жизни обдумывал план похода на Персию, не отдавая себе ясного отчета, что
измученная тяжелой борьбой страна нуждалась в отдыхе от войны.
Поэтому даже для лучших автократов целесообразно не только внутреннее, но и
внешнее ограничение. Такое ограничение ввел даже Петр: закон не получал обратной
силы. Конечно, самодержцы (и сам Петр) в случае надобности могли принудить сенат
совершить беззаконие, но некоторым ограничением этот принцип все-таки являлся.
Другого рода ограничением самодержца являлась церковь. Основоположники
русской церкви митрополиты Петр, Алексей, Иона, поддерживая самодержавие в
государственных целях, считали его ограниченным «правом печалования» за
осужденных перед государем. Этим правом широко пользовался и последний авторитетный
митрополит Макарий. Так же думал и святой митрополит Филипп. Право печалования
есть какой-то намек на ограничение, и это ограничение в общем целесообразно.
Расправившись с Филиппом и поставив на его место подхалимов, Грозный это
ограничение уничтожил. Но если верить народным преданиям, даже при Грозном
сохранилось это ограничение в форме протестов из среды юродивых, народных
представителей религиозного культа. По прекрасному народному преданию, Псков
был спасен от участи Новгорода юродивым Николой Салосом, поднесшим Ивану кусок
сырого мяса. «Я христианин и не ем мяса в пост», — сказал Иван. — «Ты хуже
делаешь, — сказал ему Никола, — ты ешь человеческое мясо» (Костомаров).
Но ограничения религией, как известно, в целом не действительны для
самодержцев и на Ивана Грозного они имели в лучшем случае эпизодическое влияние.
Поэтому то или иное ограничение самодержавия определенной формой писаной или

144 А. А Любищев
неписаной конституции всегда бывает полезно. Англия ничего не потеряла, а
напротив, выиграла тем, что подлинных самодержцев у нее никогда не было, так как даже
наиболее самодержавный из ее королей, Генрих VIII, нуждался в парламентской
санкции для получения денег, и ему приходилось торговаться с парламентом. Его дочь
Елизавета пользовалась очень значительной властью, но все-таки была ограниченной
и принуждена была считаться с парламентом и с ясно выраженными интересами
английской торговли.
Совершенно неограниченное самодержавие никогда и ни при каких условиях не
является наиболее целесообразной формой правления. У нас считается, что дотатар-
ская удельная Русь не выстояла против татар потому, что не была объединена. Это,
вероятно, правильно, но что привело древнюю Русь к раздробленности? То, что князья
стали смотреть на земли, которыми они правили, как на свою вотчину и делили их
как свое имущество между сыновьями. Если бы сохранилось старое русское
понимание князя как руководителя войска, призываемого вечем и вечем же отпускаемого
(как это было в Новгороде), то никакого основания для деления на уделы не было бы,
так как при таком понимании княжество вовсе не является вотчиной князя.
Таким образом, правильнее будет сказать, что старая Русь не смогла дать отпора
татарам не потому, что княжеская власть была недостаточно самодержавна, а
напротив, потому, что князья в южной и центральной России превысили наиболее
целесообразную меру власти. Распоряжаясь своей землей и давая ее в удел сыновьям, они
подготовили татарский разгром.
А что от разложения самодержавная власть не предохраняет ни в какое время,
это можно судить хотя бы по судьбе татарской Орды. Победа над татарами
подготовлена была не только умелой политикой московских князей, но прежде всего
разложением самой Орды. Превосходную картину «устойчивости» татарской
самодержавной власти можно видеть у Костомарова:
Чанибека (сына Узбека) убил сын его Бердибек.
Бердибека убил полководец Наврус, объявивший себя ханом.
Наврус был убит полководцем Хидырем.
Хидырь вскоре был убит своим сыном, которого тоже немедленно убили.
После этого в Орде наступила борьба двух ханов — Мюрида (брата Хидыря) и
Абдулы (ставленника темника Мамая). Судьба обоих неясна. Потом появляется новый
ставленник Мамая — Мамант-Салтан, пока сам Мамай не назвался ханом. Потерпев
поражение в Куликовской битве, он был разбит соперником Тохтамышем и, бежав в
Кафу, был там убит генуэзцами. В общем, очень веселая картина.
И странным кажется в устах историков, когда они обвиняют Новгород в
беспорядках и столкновениях как доводе в пользу установления сильной власти: будто бы
сильная власть гарантирует спокойствие.
И уж совсем нелепо, что как крайний отрицательный пример как доказательство
от противного в пользу самодержавия приводят Польшу.
Конечно, строй Польши был весьма далек от идеального, и за несовершенства
своего строя Польша заплатила полуторавековой потерей государственного бытия.
Но и положение Польши было особенно трудное: между могущественных соседей,
многонациональный состав и совпадение классовых различий с национальными и
религиозными. И, однако, Польша дала миру Коперника, и вряд ли Коперник мог быть
одной светлой точкой среди сплошной тьмы. Польский король Ян Собеский остановил
турок у Вены в момент апогея величия Турецкой империи, и от Польши мы получили
названного Димитрия, образ которого отличается необыкновенной
привлекательностью: личная доблесть, гуманность, великодушие, энергия и отсутствие всякого
стремления создать из себя какого-то кумира, веротерпимость и готовность
установить широкую связь с Западом. Димитрий погиб не потому, что он был плох, а потому,
что был слишком хорош: он не проявил нужной меры бдительности и оставил на
свободе одну из гнуснейших фигур (и этот вердикт, кажется, никем не оспаривается)
нашей истории — Василия Шуйского.
Нет, полякам нечего стыдиться своей славной истории, и каким-то нелепым
искажением всякой исторической перспективы является/ггремление Виппера
выставить Турцию и Татарию как пример, достойный подражания, а Польшу как пьяного
илота, долженствующего вызвать только отвращение.
Известная мера самодержавия допустима лишь как временное явление для
выполнения какой-то определенной и притом прогрессивной цели. Сознание этой цели в
народе и хотя бы до известной степени у монарха — обязательное условие для
обеспечения устойчивости такого режима на определенный срок: бессрочное же
сохранение самодержавия обязательно ведет к разложению.
Поэтому, когда мы встречаемся в истории с явлением самодержавной власти, то
для вынесения ей оправдания мы должны задать вопрос: для какой цели работала зга
власть и в какой мере она свою задачу осуществила.

А.; А. Любищев 145
О сопротивлении власти
А раз мы признаем справедливость тезиса Радищева: «Самодержавство есть
наипротивнейшее человеческой природе состояние», то признаем и справедливость
борьбы против самодержавия не только в последнее время, но и во все времена.
Великий мудрец Ибн-Сина (Авиценна) еще около тысячи лет тому назад (умер в 1037
году) формулировал право законного восстания как естественное право человека:
«Если правитель несправедлив, то восстание против него оправдано и должно быть
поддержано обществом» (цитирую по «Литер, газете» 19 авг. 1952 г.).
Само собой разумеется, что хотя право законного восстания в Великой хартии
вольностей было формулировано как юридическое, а не как естественное право, оно
будет всегда бессильным как юридическое право. Так как если монарх готов считаться
с юридическими нормами и строго соблюдает законы, то не будет основания для
законного восстания, а если он решил вопреки закону сделаться самодержцем, то он,
конечно, не посчитается ни с каким правом законного восстания и превосходнейшим
образом переказнит всех законных повстанцев. И самое беззаконное восстание в случае
успеха не будет нуждаться в санкциях закона для укрепления порожденной им власти.
Но если мы признаем законным восстание Оливера Кромвеля в 17-м веке, почему
мы безоговорочно считаем всех восстающих против Грозного бояр вредными
крамольниками? Для этого надо разобрать, при каких условиях восстание действительно
становится законным. Вполне законным восстание становится при соблюдении двух
моментов:
1) объективного, если властитель без прогрессивной цели несправедлив, т.е.
превысил разумную меру власти нецелесообразно;
2) субъективного, если восстающий действует в интересах прогрессивного
развития общества, а не в эгоистических или групповых целях.
Утверждение о недопустимости восстания или власти при любых условиях есть
типично идеологическая надстройка охранительного характера. Правильнее же
рассматривать всякое моральное поведение, следуя принципу: «Суббота для человека, а
не человек для субботы». Согласно старой легенде об Ироде, тот приказал казнить
Иоанна (хотя считал его праведником), так как ему стыдно было признаться в
неисполнении слова: но убийство неповинного (а тем более праведного) человека есть
более тяжкое преступление, чем несохранение своего слова.
На абсолютной верности клятве основывалось и все понимание присяги: присяга
якобы обязывала в силу повиновения государю убивать своих братьев, отца, мать, и
такое понимание присяги не смущало большинство людей. На таком понимании
клятвы заключали договора даже с наемными убийцами. Василий Шуйский принял
предложение немца Фидлера отравить Болотникова в Калуге. Фидлер обязался такой
клятвой: «Во имя Пресвятой и Преславной Троицы я даю сию клятву в том, что хочу
изгубить я дом Ивана Болотникова; если обману моего государя, то да лишит меня
Господь навсегда участия в небесном блаженстве... Я сдержу свое слово и этим ядом
погублю Ивана Болотникова, уповая на Божию помощь и Св.Евангелие» (Соловьев).
Несмотря на щедрое вознаграждение, Фидлер, однако, оказался умнее Василия
Шуйского и, прибыв в Калугу, рассказал Болотникову все и отдал самый яд.
Стремление укрепить разлагающийся государственный организм приводит и к
ряду других абсолютных понятий. Недопустима измена племени (расовая измена) или
брак с людьми иной расы («Последыш» у [Н.А.]Некрасова), строго соблюдается «честь
мундира» и далее. Если абсолютизация таких моральных норм, как верность слову,
верность отечеству, понятна и не вызывает презрения, так как в основе ее лежат
вполне здоровые моральные принципы, то абсолютизация верности расе, сословию и
особенно мундиру ничего, кроме смеха, вызвать не может.
До какого подлинно омерзительного действия может довести слепая верность
клятве, можно судить по образу Гонты из поэмы (Тараса] Шевченко «Гайдамаки».
Правда, цо-видимому, тут Шевченко отступил от исторической правды. Гонта при
восстании гайдамаков поклялся не щадить никого католической веры (сама по себе
такая клятва уже достаточно омерзительна) и в исполнение этой клятвы убил
собственных малолетних детей, прижитых им же от католички и воспитанных,
конечно, в вере матери: «Не я вас гублю, а присяга».
Правильное понимание будет: верность слову, отечеству, закону — есть высокий
моральный принцип и его надо держаться за исключением тех редких случаев, где
соблюдение этих высоких принципов вступает в конфликт с необходимостью
выполнения принципов более высокого порядка.
Бутс убил Авраама Линкольна. Можем ли мы оправдать Бутса? Бутс действовал
как патриот'южных штатов. Северные штаты нарушили конституцию, не
согласившись с намерением южных штатов на отделение, на что те по конституции имели
право. Конечно, в гражданской войне было допущено много других грубых нарушений

146 А. А* Любищев
закона. Бутс действовал не в личных интересах, и, однако, при наличии объективных
и субъективных доводов мы должны осудить Бутса. Линкольн нарушил конституцию,
действуя в интересах прогрессивного принципа: освобождения рабов. Бутс же, как и
многие другие субъективно честные южане, не понял этого. Тем хуже для них:
согрешающие невольно хуже согрешающего добровольно (Платон, Гиппий Меньший),
в данном случае Линкольна, сознательно нарушившего конституцию.
Эти соображения мы и положим в основу суждений о так называемой «крамоле».
ГЛАВА ТРЕТЬЯ: О КРИТЕРИЯХ ВЕЛИКОГО ГОСУДАРЯ
Понятие идеального и великого государя
Предыдущее изложение имело своей целью показать, что поскольку в истории
есть роковые моменты и периоды, от успешного прохождения которых зависит судьба
прогрессивного развития, постольку понятие великого государственного деятеля, в
частности великого государя, вполне обосновано для определенных периодов
развития каждого народа. Монархия, видимо, является наиболее целесообразной формой
правления для крупных государств, находящихся на определенном этапе своего
развития, а раз монарх — не марионетка, а действующая личность, то она может
действовать хорошо или плохо» Очень хорошо действующих монархов мы и вправе
называть великими государями.
Но не надо понятие великого государя смешивать с понятием идеального государя,
хотя последнее понятие так же полезно в истории, как понятие идеального газа в
физике. Идеальный государь есть такой государь, который совмещает в себе все
решительно положительные критерии, которые мы дальше выставим. Но идеальных
людей в действительности не существует. Под великими государями мы и будем
понимать тех, которые наиболее приближаются к понятию идеального государя.
Критерии великого государя не должны быть слишком завышены, и мы, конечно,
знакомясь с отрицательными чертами монархов (нет монарха без отрицательных
черт), должны принимать во внимание и эпоху, и положение монарха, которое часто
приводит к тому, что он не может избежать ряда ошибок, которые свободно может
не делать простой смертный. В ошибку чрезмерной требовательности, при которой
великих государей вообще не останется, впадали те из наших историков, которые
слишком примитивно понимали теорию исторического процесса, в частности М. Н.
Покровский. Для характеристики понимания монархов того периода приведу
выдержку из первого издания Большой Советской Энциклопедии, где история, по крайней
мере первое время, излагалась в духе М.Н.Покровского. Возьмем статью об
Александре Ярославовиче Невском, самом доблестном нашем князе допетровского периода
(1926, т.2, с.167—168). Читаем:
«Александр Ярославович Невский* великий князь Владимирский (1220—1263), с
молодых лет княжил в Новгороде и здесь оказал ценные услуги новгородскому
торговому капиталу, с успехом отражая его интересы в войнах со шведами, ливонцами
и литовцами.. В результате Новгороду удалось удержать за собой финское побережье
Балтийского моря и таким образом избежать срыва своей заграничной торговли».
Дальше в статье говорится, что А.Невский сделался вассалом татарского хана и
содействовал сбору дани татарами, которая была особенно тяжела для бедных, так
как брали независимо от имущественного состояния людей. Конец статьи: «Русская
церковь, хорошо ладившая с ханом, оценила «мирную» политику Александра по
отношению к татарам и объявила ег.о святым...»
Даже у Александра Невского, с точки зрения школы М.Н.Покровского, не было
никаких заслуг перед русским народом, а только перед новгородским торговым
капиталом.
Однако даже в этой характеристике не делается попыток опровергнуть
одаренность Александра Невского. Прошло почти четверть века, и во втором издании
Большой Советской Энциклопедии (1950, т.2, с.76—78, авторы — Ростунов И.И. и
Шмидт СО.) мы читаем уже совсем другое:
«А.Невский (1220—1263) — новгородский князь, великий русский полководец,
крупный политический деятель и дипломат 13-го века, национальный герой».
Дальше указываются его достижения: 1) победа над шведами в 1240 году (т.е.
когда ему было всего 20 лет) — меньшими силами над многочисленным шведским
войском,- 2) штурмом взял крепости Копорье и Псков, в которых засели немцы, имея,
очевидно, высокую осадную технику; 3) в Ледовом побоище в 1242 г. (когда ему было
22 года) победил рыцарскую тяжелую конницу пехотой. «В Западной Европе первые
выступления пехоты против рыцарской конницы наблюдались лишь более чем
полстолетия спустя»; 4) в 1256 году — успешный зимний поход в Финляндии против

А А. Любищев 147
шведов. Победы Александра Невского прославили его имя далеко за пределами Руси
и определили передовой характер русского военного искусства; 5) став в 1252 г.
великим князем Владимирским, он проявил огромный дипломатический талант: не
раз отвращал беду нового татарского нашествия; 6) Александр Невский отверг
попытки папской курии организовать силами русских крестовый поход против татар
и нейтрализовал происки курии в Монгольской империи; 7) при нем начинается
вытеснение агентов ханской власти на Руси и передача их функций великому князю,
что было уже немалым достижением; 8) умер Александр Невский 14 ноября 1263
года в Городце на Волге, возвращаясь из Золотой Орды, где «отмаливал люд от беды».
Как это не похоже на простого исполнителя воли торгового капитала. И,
спрашивается, с современной точки зрения, кто был ближе к истине — старые русские
историки и православная церковь, признавшая его святым, или школа М.Н-Покров-
ского, в свое время имевшая патент на монополию называться марксистской?
Но есть и другая крайность, и она очень распространена: слишком
снисходительное отношение к государям и слишком легкое возведение их в великие. На эту ошибку
давно указал Д.Юм в его этюдах (эссе).
Это место у Юма настолько интересно (хотя этюды его впервые опубликованы в
1741—-42 г.), что я позволю себе привести его, nq возможности, в точном переводе:
«Для того чтобы сделаться хорошим юристом или врачом, требуется больше
естественных способностей, чем для того, чтобы сделаться великим государем.
Возьмем любую последовательность королей, в которой только рождение дает право на
корону: возьмем, например, английских королей, которые вовсе не считаются
наиболее блестящими в истории. Со времени завоевания до вступления на престол ныне
царствующего короля мы можем насчитать двадцать восемь государей, опуская тех,
кто умер несовершеннолетним. Из них восемь считаются государями выдающихся
способностей, а именно: Завоеватель, Генрих И, Эдуард I, Эдуард III, Генрих V и VI,
Елизавета и покойный король Вильгельм. Но, я думаю, всякий согласится, что среди
обычных людей вряд ли найдется восемь из двадцати восьми, которые могли бы по
своим способностям оказаться выдающимися личностями в парламенте или суде» Если
мы опустим Франциска II, то во Франции имелось десять монархов, начиная с Карла
VII. Пять из них считаются одаренными государями, именно: Людовики XI, XII и XIV,
Франциск I и Генрих IV. В общем, управление человечеством требует значительной
доли добродетели, справедливости и гуманности, но не требует выдающихся
способностей. Один папа, имя которого я позабыл, любил говорить: «Будем забавляться,
друзья мои: мир управляется сам собой». Бывают, конечно, критические времена, как,
например, время, когда жил Генрих IV, которые требуют максимальной энергии, и
меньшие храбрость и Способности, чем те, которыми обладал этот великий монарх,
не вынесли бы тяжести времени. Но такие обстоятельства редки, и даже тогда удача
совершает по крайней мере полдела».
К этой цитате я могу добавить несколько замечаний: 1) Д.Юм еще слишком скуп
на раздачу титулов великих государей: чем Генрих VIII не великий государь? Во всяком
случае, не хуже Ивана Грозного; 2) он правильно отмечает, что бывают критические
времена, требующие очень способных правителей.
Вывод Юма о том, что для управления государством (по крайней мере в обычные
времена) требуется меньше способностей (для того чтобы завоевать права на звание
выдающегося), чем для проявления таланта юриста и врача, совершенно неотразим.
Очевидно, надо постараться распределить всех монархов в кривую распределения
сообразно тем критериям, которые мы считаем возможным установить, и некоторое
небольшое число государей, крайних положительных вариантов, сможет получить
название великого. Критерии не должны быть настолько строги, чтобы исключить
решительно всех государей, и вместе с тем настолько строги, чтобы число великих
государей не было бы большим. Только в этом случае слово «великий» в приложении
к существительному «государь» будет иметь тот же смысл, что в понятиях: «великий
ученый», «великий художник», «великий полководец», «великий общественный
деятель» и т.д.
Определение великого государя
Великим государем мы сможем назвать такого, который наиболее приближается
к понятию идеального государя. В качестве признаков идеального государя можно
назвать девять, распадающихся на три группы по трем признакам. Эти группы
касаются трех аспектов деятельности великого государя: I) целеустремленности; II)
личных качеств; III) результата. <...>
Поясню теперь все эти признаки, чтобы показать, что они в значительной степени
являются независимыми друг от друга. При этом в качестве примера мне придется

148 А. А. Любищев
приводить не только монархов, но вообще государственных деятелей, так как
указанные критерии совершенно применимы к государственным деятелям вообще, в
частности к великим революционерам, а не только к-монархам, получившим власть в силу
закона о престолонаследии.
1. Прогрессивность. Крупный государственный деятель по своей
целеустремленности должен идти впереди своего времени и сознательно или бессознательно
способствовать продвижению своего народа по прогрессивной дороге развития.
Поэтому Темучин (Чингисхан) никак не может считаться великим государем, так как,
хотя он имел блестящие организаторские способности, создал огромную империю
(по размерам как будто непревзойденную), и довольно прочную, но данный им курс
развития был явно реакционен. Он стремился законсервировать кочевой образ жизни
господствующего в империи народа, благодаря его авторитету этот курс сохранился
и при преемниках, что не могло не привести к конечному, хотя и не скорому
разложению и полному культурному бесплодию его огромной империи.
2. Величие цели. Цель может быть прогрессивна и удачно завершена, но по своему
небольшому удельному весу не может считаться аргументом для признания деятеля
великим. Например, Лукуллу принадлежит заслуга внедрения вишни в Европу: вполне
почтенное дело, но из-за этого нельзя считать Лукулла великим государственным
деятелем, оставляя в стороне его претензии как предшественника Цезаря.
3. Трудность задачи. Если взять, например, Соединенные Штаты, то в их истории
были только два момента, когда им приходилось разрешать задачи, бывшие
одновременно прогрессивными, великими и трудными: война за освобождение и гражданская
война. Поэтому только два государственных деятеля США могут претендовать на
звание великого: Вашингтон и Линкольн, так кок они оба успешно разрешили эти
трудные задачи. В период между Вашингтоном и Линкольном и после Линкольна
американцы разрешили много прогрессивных и великих задач в своем государстве:
их промышленность вышла на первое место в мире, но для этого не требовалось
великих государственных деятелей: тут личность президентов никакой роли не играла.
4. Сознательность и чувство долга перед страной. Это, пожалуй, самый спорный
признак величия, хотя мы знаем, что именно по этому признаку Аристотель в своей
«Политике» отличает тиранов от истинных монархов. Тиран в своей деятельности
руководится личными интересами, истинный же монарх — интересами народа.
Спорность этого критерия заключается в том, что против него можно выставить следующие
три возражения: а) умный тиран лучше глупого добросовестного монарха; б) нам
важны объективные последствия деятельности монарха, а не его субъективные
мотивы; в) очень трудно различить, какими мотивами руководствовался тот или иной
государственный деятель, слишком много лицемерия.
Но на эти возражения можно выдвинуть контрвозражения.
Против пункта а: что умный тиран лучше глупого добросовестного монарха, с
этим, конечно, спорить не приходится, но это возражение заключается в введении
другого, независимого признака — ума. Само собой разумеется, что поскольку,
согласно справедливой доктрине Сократа, ум есть высшая добродетель человека,
умный человек лучше глупого и мы должны сравнивать лишь в пределах сходных
умственных категорий. С другой стороны, позволительно себе задать вопрос — может
ли подлинный тиран быть действительно умным человеком. В параллель положению:
«Гений и злодейство есть вещи несовместные» можно защищать и другое: «Подлинный
ум и тирания есть вещи несовместные», но я полагаю, что достаточно и первого
аргумента.
Против пункта б: если мы строго будем придерживаться положения, что важны
объективные последствия, а не субъективные стремления, то сможем прийти к
довольно странным выводам. Закон о неприкосновенности личности в Англии (habeas
corpus act — лат.) прошел при Карле II и его не смог отменить Иаков II, а одно время
он был приостановлен при Вильгельме II. Вправе ли мы будем по таким «объективным
признакам» считать Карла II и Иакова II прогрессивными государями, а
Вильгельма II — тираном?
Кажется, Нерон считается образцом тирана, и, кажется, никто его не собирался
еще реабилитировать, однако, по Буасье,1 в его правление, как и в правление Тиберия
и Домициана, издаются прекрасные законы, вошедшие потом в кодекс христианских
стран.
Наполеон и Гитлер стремились унизить и покорить Россию. В результате их
деятельности Россия не унизилась, а возвысилась. Можем ли мы считать опять-таки
Буасье Гастон (1823—1908) — французский историк античности.

Л. А. Любищев 149
по объективному признаку, что они были великими деятелями России? Вряд ли кому
в голову придет такая странная мысль.
Против пункта в: действительно, часто очень трудно доказать, какими мотивами
руководился тот или иной деятель, в силу очень часто выраженного лицемерия.
Правда, есть монархи (и в их числе и такие, которые даже претендуют на роль
великих), которые, не стесняясь, высказывают свое эгоцентрическое понимание:
«Государство — это я» (Людовик XIV), но если мы будем руководиться только
высказываниями, то очень много лицемерных тиранов попадет по этому признаку в
кандидаты в великие государи. Не надо забывать, что у самых кровожадных и диких
тиранов бывают вспышки милосердия и как будто понимания государственных
интересов (я приводил уже слова Тимура); поэтому работа по выяснению личных
мотивов может оказаться иногда довольно трудной. <...>
Личные интересы преследует каждый человек. «Никто же плоть свою возненавиде,
но питае и грее ю» — написано даже в христианском Священном писании, хотя мы
знаем, что христианство всячески поощряло аскетизм, опять-таки в личных
интересах — индивидуального спасения. Различие лишь в том, в чем видит человек свои
личные интересы и умеет ли он или не умеет подчинять их интересам коллектива.
Если тиран умен, то он естественно будет стремиться к целям, совпадающим с целями
своего государства. Александр Македонский мечтал с детства о военной славе
(известны его слова по поводу завоеваний его отца Филиппа, что его отец не оставит ему
ничего для завоеваний), достигнув славы, немедленно принял меры для своего
обожествления, но он доставил славу и своему народу, а народ очень любит военную славу...
То же можно сказать и о Наполеоне. В молодости корсиканский сепаратист, потом
якобинец, потом консул и император, он работал для Франции только потому, что
видел в ней подходящий пьедестал для своего величия. Как известно, он вел
переговоры с Россией о переходе на русскую службу, и обе стороны разошлись, в сущности,
в мелочах (Наполеон требовал, кажется, чин генерала, а ему давали полковника, что-то
в этом роде). Но благодаря своей одаренности он дал такую славу Франции, что
французы (и не только французы) простили ему даже поражение и совершенные им
преступления. Эгоцентричность его мотивов, мне кажется, может считаться
доказанной, но может быть, это и не имеет значения? Вряд ли! Если бы он действительно в
первую очередь имел интересу Франции, то ему не было бы надобности принимать
титул императора: оставаясь пожизненным консулом и работая так, как он работал
консулом, он заслужил бы бесспорное звание великого государственного деятеля
Франции. <...>
Сложнее характер Кромвеля. Видимо, в первую, главную половину своей
деятельности он руководствовался подлинно государственными, национальными интересами,
но потом подвергся влиянию власти, противостоять которому удается только очень
немногим людям.
В истории России особенно ясно проявляется важность сознательного служения
народу и наличия чувства долга перед ним. Великие и прогрессивные цели были ясно
осознаны в древнейших памятниках нашей письменности: единство русского народа,
борьба с нашествиями кочевников, стремление к упорядочению быта русского народа.
И в дотатарский период были князья, совершенно откровенно преследовавшие личные
цели в явный ущерб общенародным (Святополк I Окаянный, Олег Черниговский и
пр.), и были очень немногие, которые всем своим поведением показывали, что они
могли подчинять личные цели государственным. В древней Руси таким является князь
Владимир Мономах.
За татарский период моральный облик русских князей очень упал, и историки
часто высоко оценивают заслугу того или иного деятеля, если его личные цели не
слишком расходились с общегосударственными и имели в конечном счете
положительный результат. Так, Иван Калита получил даже почетное звание Собирателя Руси,
хотя известно, что, увеличив размеры своего княжества всеми правдами и неправдами
(и притом преимущественно неправдами), он в завещании разделил свое княжество
поровну между своими тремя сыновьями и этим актом подчеркнул, что он собирал в
интересах своих и своего семейства, а вовсе не в интересах России. Хорошо помню
случайно посещенную мной лекцию профессора Сергеевича, который, изложив все
это, довольно иронически воскликнул: «Вот тебе и собиратель!» <...>
Хотя разум должен быть нашим руководителем во всех сторонах нашей
деятельности, но для осуществления осознанных, но высоких и трудных целей необходимо
наличие энтузиазма, самоотверженности и чувства долга. Поэтому великий государь
без самоотверженности есть такая же нелепость, как великий революционер,
движимый только рассудком и без горячей любви к угнетенному народу.
5. Разносторонность и разносторонняя одаренность. Односторонний, даже
весьма одаренный, человек может быть великим художником, великим ученым в
определенной области, но никак не великим государственным деятелем. Дюгем отличает умы

150 А. А. Любищев
глубокие и умы широкие; государственный человек должен иметь прежде всего
широту ума. Поэтому Святослав, например, может считаться великим полководцем,
но никак не великим государем и, если верить Карамзину, с него началось деление
государства на уделы между сыновьями, сыгравшее такую роковую роль в русской
истории. В данном случае его военная одаренность сыграла отрицательную роль: его
успех придал его имени авторитет и тем закрепил роковой порядок наследия. Поэтому
разносторонность — одно из самых важных качеств всякого крупного
государственного деятеля. В этом смысле Наполеон, конечно, заслуживает высокой похвалы, так
разносторонность его дарований и эрудиции действительно вызывает удивление.
6. Тактичность и организаторские способности. Весьма возможно, что этот
признак следует разбить на несколько, так как действительно понятие такта и
организаторских способностей включает в себя очень много различных моментов.
Кроме собственно такта, надо иметь в виду: а) выбор помощников; б) подготовка
материальных средств и умелое пользование ими; в) дипломатическое искусство и т.д.
Но уже в предыдущем пункте было указано, что великий государь должен быть
разносторонним, т.е. совмещать искусство государственного управления, военное
искусство и дипломатическое, но во всех этих сторонах, кроме способностей, должен
быть такт, т.е. уменье удержаться на определенном уровне и не превысить меру. Вот
этого такта не хватало Наполеону: он не захотел удержаться на великолепном уровне,
достигнутом им в 1811 году, а полез в Россию. Такт касается и строгости государя.
Мы справедливо возмущаемся жестокими, хотя и умными государями вроде Тиберия,
но недопустима и противоположная крайность — чрезмерное мягкосердечие, и Ма-
колей справедливо говорит, что самым тяжелым пятном на царствовании
Вильгельма III было то, что он не покарал сурово организаторов бойни в Гленко. Ключевский
справедливо осуждает Алексея Михайловича за его чрезмерную мягкость по
отношению к своим родным и близким, допустившим крупные злоупотребления. Недаром
одна из важнейших функций государства — справедливый суд, и хотя милостивый
суд — прекрасное дело, но милосердие не должно идти в ущерб интересам граждан.
То же касается и морали: мы должны не осудить, а одобрить поведение Александра
Невского, который, будучи верующим христианином, пошел на компромисс со своей
совестью, отдав знаки з1пважения идолам в Орде, так как он сделал это не из шкурных
соображений, а в интересах народа.
7. Успешность деятельности — очень важный критерий. Конечно, бывают
случаи, когда великий человек оказывается неудачником, это может случиться и с
великим государем, но во всех этих случаях надо очень строго разобрать те
объективные причины, которые могут служить оправданием такому провалу. У нас очень
склонны считать Наполеона великим государем, хотя конец его карьеры был неудачен.
Я полагаю, что неудачам его в России есть вполне достаточное основание, и отрицаю
за ним значение подлинно великого государя. Перевес erd сил над русскими войсками
был огромный, за период же войны не выдвинулось какого-либо неизвестного ему
генерала в России (а наиболее талантливый, по его мнению, Багратион, как известно,
погиб в бою), а он ушел из России, погубив всю свою армию. Гораздо более веские
доводы в качестве объективных причин провала имел бы шведский король Карл XII,
который встретился с непредвиденным и непревзойденным монархом — Петром
Великим, и странными кажутся критические замечания Наполеона в адрес Карла,
которые он писал на досуге на острове св.Елены.
8. Прочность работы. Очень важный критерий. Цезарь, Чингисхан и другие
строили прочно, а у Александра Македонского и, кажется, у Тимура империя
распалась сразу или вскоре после их смерти. У одних государей строится так прочно, что
даже целый ряд бездарных преемников не могут испортить результатов царствования
(как, например, у Петра Великого), а у других так все оказывается непрочным, что
даже такие талантливые преемники, как Борис Годунов после Ивана Грозного, не
могут поправить дела и страна долго болеет от последствий деятельности «великого
государя».
9. Сплочение народа и развитие чувства патриотизма. Может быть, это не
самостоятельный признак, но хороший общий показатель и результирующий индекс
деятельности [главы государства].
Методика установления великих государей
В предыдущем параграфе были выдвинуты признаки, по которым мы оцениваем
степень приближения государя к идеалу* Ясно, что вряд ли мы можем найти все
признаки совмещенными в одном лице. У одного хорошо выражены одни признаки,
у другого — другие. Чтобы дать оценку тому или иному лицу, приходится
комбинировать все признаки. Такую методику можно разработать подобно тому, как
существует в настоящее время в биологии метод комплексных признаков. Каждый признак

А А Любищев 151
оценивается определенным баллом, устанавливается хорошо известными методами
зависимость признаков (они, хотя и являются до известной степени независимыми,
но полной независимостью, конечно, не обладают); кроме того, такие признаки, как
разносторонность, организационные способности, в свою очередь, делятся на ряд
признаков (государственные способности, военные, дипломатические и проч.); все это,
конечно, крайне усложняет задачу, но даже не решая ее сколько-нибудь точными
методами, можно путем учёта всех признаков произвести сравнение между собой
большого числа исторических государственных деятелей и расположить их в ряд, если
так можно выразиться, образовав спектр государей, начиная от худших до лучших.
При таком сравнении государей всех эпох и народов мы должны, конечно, учитывать
эпоху или сравнивать между собой государей, сходных по своему культурному
развитию эпох, или делать поправку на существовавший в его период уровень, общий
фон культуры. Мало того, надо учитывать не только уровень эпохи, но и те тенденции,
которые наметились в развитии того или иного явления, с той целью, чтобы установить
степень оригинальности в деятельности того или иного лица.
Этот метод установления линий развития (если это удастся установить точно, то
мы получаем линии регрессии математической статистики) применим, конечно, не
только для суждения о величии того или иного государя, но для оценки любого
явления. Например, разгром Новгорода Иваном Грозным многими рассматривается
как справедливая кара за сепаратистские, изменнические стремления.
Доказательность обвинений Новгорода в измене мы разберем в своем месте, но невероятность
вины Новгорода в целом (а разгрому подвергся весь Новгород, а не только отдельйые
лица) ясна из того, что он сохранил верность Москве и в период малолетства Грозного,
и в период Смутного времени, когда отделиться он мог без всякого труда.
Приписывают Грозному заслугу похода на Казань: блестящее начало восточной
экспансии России. Но Казань была под русским влиянием и при предшественниках
Грозного, экспансия началась значительно раньше, но, в силу возрождения
агрессивных элементов в Казани, борьба за Казань при Грозном была гораздо более внешне
эффектна, чем при его предшественниках. Был ли Грозный инициатором движения
на Ливонию? Конечно, нет. За выход к Балтийскому морю боролись решительно все
русские князья, начиная от Владимира, Александра Невского, вплоть до ближайших
предшественников Грозного. Оригинальность Грозного вовсе не в осознании
важности Ливонского направления», а в предпочтении этого направления (как направления
главного удара) крымскому, защищавшемуся избранной радой.
Этот принцип выяснения линии развития и позволит нам для каждого государя
выделить то оригинальное, что им внесено. Иначе мы легко сможем зачислить в
великие государи таких лиц, которые этого вовсе не заслуживают. Период королевы
Анны Английской был блестящим и славным периодом английской истории. Вправе
ли мы из-за этого назвать Анну великой государыней? Кажется, ни одному самому
верноподданному англичанину не пришла в голову такая нелепая мысль, так как всем
хорошо известно, что она была человеком неплохим, но крайне ограниченным. Просто
в силу двух успешных революций и мудрого правления Вильгельма III (он-то имеет
право претендовать на звание великого государя) великая страна, освободившись от
ряда спутывавших ее оков, мощно двинулась по пути экономического и культурного
развития, и Анна этому процессу не мешала.
Применение метода линий развития должно быть, конечно, универсальным и
объективным. Нельзя для одних лиц делать скидку на условия времени, а других судить
с современных позиций. Принимая при оценке Грозного во внимание уровень его
эпохи, надо этот же уровень принимать и при оценке деятельности его противников —
Курбского и других*
Метод линий развития широко применяется историками при учете того влияния,
какое оказало на развитие России татарское иго* То зло, которое причинило Руси
нашествие татар, заставляет многих историков взваливать на татар все отрицательные
стороны России. При этом многие, в частности А.К.Толстой, крайне идеализируют
дотатарскую Русы
И вот, наглотавшись татарщины всласть,
Вы Русью ее назовете.
В этом ясно выражена мысль, что татарское влияние — только зло и что мы ничему
хорошему не научились и не могли научиться у татар» Есть, правда, историки
(Бартольд* и, кажется, М.Н.Покровский), которые считают, что татарское иго было
Бартольд В.В. (1869—1930) — советский историк, востоковед.

152 А. А. Любищев
полезно для Руси, так как вызвало ее объединение, но и здесь роль татар не прямая
(они вовсе не ставили своей задачей объединение Руси), а косвенная.
Многим кажется, что татарщина внесла в Русь особенную жестокость и
вероломство. Почитайте изложение удельного периода у любого историка, и вы увидите, что
бытовыми явлениями в дотатарской Руси были: 1) братоубийство и вообще убийство
по боковым линиям; 2) крайнее разорение поселений с истреблением жителей при
междоусобной войне, причем такие акты указываются даже в отношении самых
лучших князей, каким был Владимир Мономах; 3) вероломство, от него не был
свободен тот же Владимир Мономах; 4) приглашение иноземных войск (литовцы,
половцы и проч.) для совместного разорения земель враждебных князей.
По первому пункту после татарщины у нас наблюдается решительный прогресс,
так как братоубийство делается как будто более редким явлением, а потом вовсе
исчезает. Существенным отличием от татар является то, что у нас совершенно как
будто не было случаев отцеубийства среди князей, а у татар и вообще у азиатских
правителей это чрезвычайно частое явление.
Вообще установить статистику таких преступлений среди княжеских семей было
бы очень любопытно. Мне кажется, что Святополк I Окаянный не потому назывался
Окаянным, что убил трех братьев (и не сумел убить остальных двух), а потому, что
превысил среднюю норму братоубийств, приходящуюся на одного князя. Не был ли
занесен в Россию обычай братоубийства из Византии, где долгое время совершенно
закономерно существовал обычай истребления всех боковых претендентов на престол
(что и было стимулом для отпада от христианства Юлиана Отступника, который
только случайно избежал этой участи)?
С другой стороны, широко распространенное отцеубийство у татар не является
ли остатком от тех времен (а мы знаем, что это сохранилось вплоть до XX века в
отдаленных районах Сибири), когда старые отцы в торжественной обстановке
умерщвлялись своими сыновьями?
Как бы то ни было, но этого обычая мы от татар не заимствовали, хотя Иван
Грозный, весьма возможно, подозревал своего убитого им сына Ивана в том, что тот
хотел его свергнуть или убить (лично я считаю, что от применения этого татарского
обычая к Грозному Россия бы только выиграла).
На весьма мрачном общем моральном фоне дотатарской Руси (речь идет
преимущественно о южной Руси, в Новгороде междоусобий было как будто меньше) резко
выделяются такие лица, как Владимир Мономах, Мстислав Мстиславович Удалой и,
особенно, Александр Невский.
Великие междоусобицы Киевской Руси и были основанием к тому взгляду, что
татарское иго, способствовавшее объединению России, принесло пользу. Думаю, что
это вовсе неверно. Лекарство в данном случае было хуже болезни, от которой Россия
могла бы и собственными средствами излечиться. Судя по всему, в России были два
порядка получения княжеского престола: 1) на юге — очень сложный порядок
престолонаследия, который действительно легко приводил к междоусобиям, и, кроме
того, отсутствие майората: уделы дробились между сыновьями; 2) на севере в
Новгороде — была в сущности аристократическая республика с выборными князьями,
которых вече могло и удалить. Южный порядок, конечно, никуда не годился, но почему
нельзя было думать, что северные порядки не распространятся на юг? Ведь вечевое
устройство было свойственно не только Новгороду и Пскову, оно у них только уцелело
дольше всех, и в Москве остатки вечевых порядков были ликвидированы только
Дмитрием Донским.
Кивают головой на Польшу, где республика с выборными королями кончила плохо,
а почему не вспомнить Рим, Венецию, Геную и др. с их блестящей историей до
появления монархов? Почему после Октябрьской революции наши ученые вдруг
сделались такими монархистами?
Татары способствовали укоренению неограниченного самодержавия, а это —
чистое зло, и за это мы татарам никак благодарны быть не можем.
Основным злом татарщины были, конечно, падение культуры и нарушение
культурных связей с Западной Европой. Сами татары не дали никакой культуры.
Просвещение у нас чрезвычайно упало, а самодержавная власть склонна была закрепить это
на очень низком уровне, и только Петр Великий смело стал сеять просвещение на
русской почве, пока последние самодержцы снова [не] старались поменьше
просвещать народ.
Но есть особенности татарщины, которые мы могли бы позаимствовать, но, к
сожалению, не заимствовали. Сюда относятся такие свойства.
1) Веротерпимость татар была просто изумительна. Это можно было бы
рассматривать как умный политический ход, позволявший им опираться на духовенство
покоренных областей с целью более удобного управления покоренными народами, но
даже и тогда это было бы весьма почтенно; но есть факты, которые говорят, что они

А. А. Любищев 153
были терпимы и независимо от политических соображений, что у них было полное
отсутствие религиозного фанатизма, что удивительно, так как они были
новообращенными в ислам (впрочем, видимо, ислам в первый период своего развития совсем
не отличался фанатизмом). Так, у Костомарова есть указание, что один хан отдал свою
дочь русскому князю в жены и она приняла православие: странно, что дочь победителя
приняла веру вассального князя.
2) Игнорирование происхождения и большая доверчивость к русским князьям, даже
сильно против них согрешившим.
3) Уважение к воинской доблести: знаменитый случай с Евпатием Коловратом.
4) Склонность выслушивать аргументы: вряд ли иначе удалась бы миссия
Александра Невского по освобождению русских от обязательной службы в татарских
войсках и другие дипломатические акты русских князей.
5) Честность, по-видимому, была во всяком случае не меньше, чем у русских перед
татарским периодом.
Трудно сказать, было ли военное устройство татар выше русского перед
нашествием. Видимо, татары брали всегда огромным численным перевесом, но некоторые
черты их военной организации русские, по-видимому, усвоили.
Примеры великих государей
Большое количество требований, которому должны удовлетворять великие
государи, может вызвать возражение, что не найдется ни одного человека, который бы
этим требованиям удовлетворил. <..> Но можно подыскать примеры государей,
которые совмещают в себе так много положительных признаков, что вполне
заслуживают термина великого. На первом месте стоит, конечно, наш Петр Великий, и
защищать его претензии на звание великого государя, пожалуй, значит ломиться в
открытую дверь. Но нам придется еще коснуться Петра в конечной части работы, где
пойдет сравнение его с Иваном Грозным, так как он и сам допускает такое сравнение
и ряд историков охотно сравнивает эти две фигуры. Но Петр жил примерно на
полтораста лет позже Грозного, и это затрудняет сравнение. Но в нашей истории есть
фигуры значительно более раннего периода, которые также выдерживают, если так
можно выразиться, экзамен на звание великого государя. Таким является, по моему
мнению, наш доблестный князь Александр Невский. Выше уже была приведена
превосходная характеристика Александра Невского из второго издания Большой
Советской Энциклопедии, и даже крайне придирчивая характеристика первого
издания, стараясь выставить его просто агентом торгового капитала, не отрицала величия
этой фигуры. Разберем несколько подробнее его со всех точек зрения.
Перед ним стояла исключительно трудная и большая задача: в период страшной
опасности для всего русского народа сохранить его бытие от врагов, наседавших со
всех сторон.
Будучи несомненно обладателем высокой личной доблести, он, однако, не бросился
очертя голову навстречу врагу, как сделали многие героические князья эпохи
татарского нашествия, а правильно оценил сравнительное значение опасностей. Хотя он
был искренне верующий христианин, он, однако, правильно решил, что наибольшая
опасность идет с Запада, а не с Востока, и успешно ликвидировал грозу с Запада.
Прав он был или неправ в этом выборе направления главного удара? Может быть,
было бы лучше, если бы он пошел на предложение папской курии и участвовал в
крестовом походе против татар? Думаю, что решение Невского было правильное, и,
кажется, и среди историков по этому поводу нет разногласия. Хотя чехи и были теми
самыми западными славянами, которые остановили последний натиск татар на запад,
но вряд ли чешские и другие славянские войска могли бы быть посланы на восток для
помощи русскому народу. Главными союзниками в борьбе с татарами могли бы
оказаться рыцарские ордена, а история этих орденов показывает их совершенно
бесчеловечное обращение с подчиненным им населением. Несмотря на родственную
веру, они действительно были худшими врагами, чем татары. Иное дело в отношении
шведов: Швеция, как и остальная Скандинавия, не знавшая в истории крепостного
права, не проявила той безудержной эксплуатации, которую проводили рыцарские
ордена, и разница в поведении подвластных народов была очень резка. Эстонцы и
латыши всегда проявляли враждебные чувства к своим покорителям и при вторжении
иноземных завоевателей (даже такого, как Иван Грозный) не проявляли патриотизма
и переходили на сторону завоевателя (лишь потом Грозный своей политикой научил
их быть патриотами). Не то в шведских владениях. Финны, столь же далекие по
национальности и языку от шведов, как ливонские жители от немцев, за всю свою
совместную жизнь проявляли изумительный патриотизм, не только национальный, но
и общегосударственный. Сужу по книге Шиллера «История Тридцатилетней войны»:
в войсках Густава Адольфа лучшими частями были финские кирасиры. При завоева-

154 А. А. Любищев
нии Финляндии при Александре Первом финны доставляли много хлопот русским
войскам и заставили Александра пойти на автономию Финляндии. Поэтому коалиция
со шведами против татар была бы вполне уместна, но шведы-то не были
заинтересованы в борьбе с татарами, так как татары им совершенно не угрожали. Прав был
поэтому Невский, отвергнув предложения папской курии, вряд ли из этого получилась
[бы] какая польза России.
Одаренность Александра Невского была очень велика и проявилась чрезвычайно
рано, так как самые блестящие свои воинские дела он проявил в совсем молодом
возрасте. Он принадлежал, очевидно, к числу тех немногих лиц, которые рождаются
полководцами и не проходят стадии выучки. Тем более ценно, что он был не только
полководцем, но умел подчинять свой полководческий талант государственным
соображениям.
Как правильно указано в Большой Советской Энциклопедии, он справедливо
может быть назван великим полководцем, так как:
1) умел побеждать передовые войска Запада меньшими силами;
2) был инициатором умелого использования пехоты в борьбе с рыцарской
кавалерией;
3) блестяще использовал тактические свойства местности, что привело не только
к победе, но и полному разгрому рыцарей во время Ледового побоища;
4) видимо, и в овладении укрепленными пунктами был новатором;
5) наконец, проявил исключительную личную доблесть.
Совершенно правильно отмечаются и исключительные дипломатические
способности Александра Невского. Совмещение в одном лице крупного полководца и
выдающегося дипломата есть явление совершенно исключительное, так как эти две
способности как будто антагонистичны. Полководец, привыкший успешно разрешать
затруднения мечом, большей частью неспособен к кропотливой и терпеливой работе
дипломата. Достижения же Александра Невского являются подлинно
дипломатическим шедевром.
Весь период его активной деятельности он вел напряженную дипломатическую
работу и закончил ее совершенно изумительным актом. Он добился в Орде отказа
хана от желания призывать русские войска на татарскую службу. Поскольку его отец
Ярослав умер при возвращении с Орды (ходили слухи, что он был отравлен), он хорошо
знал, что подвергается смертельной опасности, и, конечно, опасность была очень
велика. Слава его гремела по всему миру, и татарским ханам невыгодно было
оставлять его на свободе (то, что он умрет на обратном пути, им не могло быть
известно: ведь он был в полном расцвете сил, всего 43 года). Его стремление добиться
освобождения русских от воинской службы в татарских войсках могло показаться не
только дерзким неуважением к властелину, но и подозрительным, и мы знаем, как
настоящие деспоты реагируют на такие заявления своих вассалов. У Геродота есть
рассказ, что когда Ксеркс двигался со своими полчищами на Грецию, ему пришлось
остановиться у одного вельможи, который, конечно, его принял с большой
пышностью. Перед прощанием вельможа сказал Ксерксу, что у него уже пять сыновей
находятся в войске, так чтобы царь разрешил последнему младшему сыну остаться со
стариком отцом. За такую дерзкую просьбу Ксеркс приказал разрубить вдоль
младшего сына вельможи и положить обе половинки тела по сторонам дороги, где шли
войска, чтобы все знали, как царь поступает с теми, кто думает уклониться от царской
службы. А ведь у Ксеркса не было никаких оснований подозревать вельможу в
возможной измене. То, что все-таки татарские ханы выслушали Александра Невского
и ему, хотя и с большим трудом, удалось добиться своего, показывает, с одной стороны,
что ханы вовсе не были крайними представителями деспотов (наши московские ханы,
видимо, значительно усовершенствовали деспотизм и оказались очень способными
учениками по этой части татарщины) и, с другой стороны, показывает действительно
высокое дипломатическое искусство Невского, который за долгое пребывание в Орде
перед своей смертью сумел шаг за шагом добиться подчинения хана своим планам.
Наконец, Александр Невский проявляет черты высокой морали, стоящей
исключительно высоко не только над моралью его времени, но даже в абсолютном
отношении. Видимо, во всей его деятельности у этого умного человека совершенно
отсутствовал «лукавый разум», который подводит благородные основания под
совершенно неблаговидные или, по крайней мере, сомнительные поступки. Он мог
согласиться на привлечение русских в татарские вспомогательные войска и постараться
использовать свою дипломатию, стать во главе этих войск. Лукавый разум мог
подсказать ему такие доводы: если я буду настаивать на освобождении русских, хан
в гневе меня убьет, вместо меня будет худший князь; если же я соглашусь и войду в
доверие хана, то смогу воинскими успехами объединить Россию, а потом уж свернуть
голову самому хану и добиться освобождения России самым легким путем. Даже
сейчас, через семьсот лет после Невского, трудно сказать, не был |ли] бы этот путь

А. Л, Любищев 155
действительно более легким путем освобождения России. На этот путь и встали
потомки Невского — московские ханы, с тем только отличием, что будучи лишены
всяких воинских доблестей, они предпочитали вероломство и интервенцию татарских
отрядов личному военному участию.
Характера своих потомков Александр Невский предвидеть не мог, и потому не
станем его осуждать за принципиальность. Но там, где этого требовали интересы его
народа, он шел даже на компромиссы со своей совестью. Даже личным своим
душевным спасением он готов был пожертвовать для спасения своего народа,
уподобляясь библейскому Моисею, который просил Бога, что лучше пусть Бог его вычеркнет
из книги живота, но оставит в сохранности еврейский народ. Перед Александром
Невским был высоко чтимый пример князя Михаила Черниговского и боярина его
Федора, отказавшихся подвергнуться обряду очищения огнем, за это замученных в
Орде и впоследствии причтенных к лику святых. В требованиях татар не было
требования вероотступничества, а только требование оказать дань уважения их
святыне, поскольку они сами оказывали дань уважения христианским церквам. Но
православные были гораздо нетерпимее и фанатичнее язычников и не допускали
такого компромисса. Нет ника*кого сомнения, что личная доблесть Александра
Невского заставила бы его пойти по пути Михаила Черниговского, но тогда бы он ничего
не добился для русского народа, и Александр, скрепя сердце, во имя спасения своего
народа пошел на компромисс. Его миссия увенчалась, как известно, блестящим
успехом, но это насилие над своей совестью тяжело мучило князя и он считал себя
вероотступником. Это душевное состояние изображено в прекрасном стихотворении
А. Н. Майкова «В Городце в 1263 году».1
Церковь оправдала «вероотступничество» и причислила его к лику святых (притом
одним из наиболее популярных в России); и хотя православная церковь много святых
наделала зря, здесь она ошибки не сделала. Александр Невский по своим высоким
качествам принадлежит к числу немногих лиц, при оценке которых нам не приходится
делать никакой скидки на условия времени: это наш подлинный национальный герой.
Несмотря на преждевременную смерть Александра Невского, дело его оказалось
чрезвычайно прочно: он положил основу той линии поведения в отношении татар,
которой придерживались потом и его потомки. Нет сомнения, что ореол имени
Александра Невского много способствовал тому, что его потомки играли такую
выдающуюся роль в деле объединения России. К сожалению, так как по личным своим
качествам они ни в какой мере на Александра Невского не походили, так как
руководящим началом в их деятельности было прежде всего личное обогащение, а не
интересы народа, то и история московского ханства была гораздо более грязной
историей, чем период княжения Александра. Да и сами московские ханы чувствовали
свою разницу от Александра: является ли случайным то, что в нашей истории так
много Иванов и до XIX века не было ни одного Александра?
Великие Александра Невского не так резко выступает только потому, что он
работал в несчастную годину русской истории. Его задача была оборонительная, а не
наступательная, и крови он пролил меньше, чем полагается по средней норме для
великого государя. Салтыков-Щедрин в одной из своих сказок хорошо заметил, что
если мало пролил крови, то какой же это великий государь. Известность государей
большей частью пропорциональна количеству пролитой ими крови. Нерон —•
император, прославившийся своими жестокостями, хорошо известен, ему посвящены
оперы и картины, а Нерона — победителя при Метаурусе, спасителя Рима, за
исключением историков, знают очень немногие.
Как будто Александр Невский удовлетворяет всем требованиям не только
великого, но и идеального государя. Нет, идеальным государем он, конечно, не был, и,
выступая в роли адвоката дьявола, можно заметить пятна и на этом солнце нашей
истории. Возражение о возможной ошибке в выборе направления главного удара
было отведено, но у Александра Невского остаются еще три следующих пятна на его
деятельности:
1) нарушение конституции Великого Новгорода, когда он вооруженной рукой
хотел вновь посадить в Новгороде своего сына, прогнанного новгородцами;
2) суровая расправа с боярами, возглавившими попытку сопротивления татарам
среди жителей Великого Новгорода;
3) несправедливый характер подати, сбираемой татарами, которые собирали
одинаковую дань независимо от имущественного положения облагаемого данью лица.
Вряд ли можно отрицать вину Александра по первому пункту, но в качестве
Городец на Волге; там умер на возвратном пути из Орды Великий Князь Александр
Ярославович Невский в 1263 году.

156 А. А. Любищев
смягчающих вину обстоятельств можно привести следующие доводы: сам Александр
был вынужден в начале своего княжения покинуть Новгород из-за обнаружившихся
разногласий, а потом новгородцы усиленно просили его вновь на княжение; поэтому
Александр имел право считать новгородцев неправыми, раз на его опыте новгородцы
уже раз признали ошибку. Кроме того, Александр Невский, добившись своего, отнюдь
не использовал своей победы для расправы с неугодными лицами и для дальнейшего
усиления единодержавия.
Суровая расправа с вождями восставших, может быть, была единственным
средством удовлетворить татар, но возможно, что здесь Александр Невский отдал дань
личной неприязни к пострадавшим боярам.
Наконец, как ни кажется нам несправедливым равномерное обложение граждан
независимо от их дохода, мы примем в соображение, что в течение долгого периода
истории привилегированные классы были вообще свободны от податей (и татары, как
известно, не облагали податью духовенство), поэтому равномерное обложение могло
быть первым шагом по пути к справедливому обложению.
Поэтому даже темные пятна на истории Невского допускают защиту, и дело
историков уточнить эти обстоятельства.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ (ПЕРВОЙ ЧАСТИ)
На этом позволю себе закончить общие рассуждения о понятии великого государя.
Мне кажется, я привел достаточно убедительные доводы в пользу тех основных
тезисов, защите которых посвящена эта работа. Вкратце их можно резюмировать
так:
1) история человечества не есть фатальное следствие разнообразных причин,
действующих вне зависимости от воли отдельных людей;
2) общественные формации не располагаются в одну линию, где каждый член
линии является необходимым предшественником следующего члена; напротив, среди
широко известных формаций имеются необходимые этапы прогрессивного развития
человечества (первобытный общинный строй, вассальный феодализм, капитализм,
социализм) и боковые ветви — регрессивные этапы (рабовладельческий строй,
крепостнический дворянский феодализм), приводящие, при отсутствии помех, данное
государство к тупику и дегенерации;
3) существуют роковые моменты в истории каждого народа, когда имеется
возможность вступить на тот или иной путь, прогрессивный или регрессивный, и в
выборе путей, кроме чисто экономических факторов, играет роль идеология и
организационные способности руководителей государства;
4) эта роль сводится прежде всего к тому, что при разнообразии в классовом
составе общества руководитель государства, умело маневрируя, может
способствовать усилению прогрессивных классов и ослаблению реакционных;
5) государство не есть только орудие эксплуатации, а выполняет пять функций: а)
защита от внешнего врага; б) защита жизни и собственности граждан; в) организация
общественно-полезных мероприятий; г) продвижение по пути прогрессивного
развития; д) эксплуатация трудящихся правящей классовой верхушкой;
6) при известных условиях в некоторые периоды истории наиболее
целесообразной формой государственной власти является наследственная монархия, однако
абсолютное единодержавие является всегда безусловным злом;
7) все эти соображения делают необходимым введение понятия великого государя
и характеристику признаков, которыми должен обладать великий государь. <...>
Само собой разумеется, что некоторые государи, не подходящие под критерий
великого государя с [изложенной] точки зрения, могут выдержать испытание при
более снисходительном подходе.
Публикация и вступительная заметка Р. Г. Баранцева

ИЗ ЛИТЕРАТУРНОГО НАСЛЕДИЯ
ЛЕВ ЛУНЦ
ПУТЕШЕСТВИЕ НА БОЛЬНИЧНОЙ КОЙКЕ
Лев Лунц... Имя это прозвучало в докладе Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград».
Теоретик Серапионов! Злодейская темная личность. Университетские преподаватели
недобрым словом поминали его на лекциях по советской литературе... И только старые
литераторы знали, что Лева Лунц — талантливый юноша, умерший в 23 года, при этом
последние два года жизни он тяжело болел. И тем не менее имя Лунца Жданов назвал не
без оснований.
Напомню, что Серапионовы братья — это небольшая, но яркая группа прозаиков
(Зощенко, Федин, Каверин, М.Слонимский, Всев.Иванов, Ник.Никитин) и поэтов
(Тихонов, Полонская). Чтобы стать авторитетом для таких писателей, пусть тогда и молодых, надо
было и самому иметь что-то за душой.
Из некролога, написанного Горьким: «Ученик профессора Петрова — кафедра
романской литературы, — он, кончив университет, был командирован советом профессоров в
Испанию<...> В его лице погиб юноша, одаренный очень богато, — он был талантлив, умен,
был исключительно — для человека его возраста — образован<...> Независимость была
основным, природным качеством его хорошей, честной души<...> Остроумный, дерзкий на
словах, он являлся чудесным товарищем, он умел любить. Трудные 19-й и 20-й годы, когда
«Серапионовы братья» — как все в блокированной России — голодали и некоторые из них
целыми днями старались неподвижно лежать, чтобы хоть этим приглушить сжигающую
боль голода, Лев Лунц был одним из тех, кто думал о своем друге больше, чем о себе».
Написал он много, при жизни напечатал всего несколько вещей — рассказы, пьесы,
статьи. А еще и стихи были, и киносценарии. Ныне литература о Лунце по своему объему
значительно превышает написанное им. К сожалению, в основном наследием Лунца
занимались за рубежом. Там же по ряду обстоятельств оказался и его архив.
Родители Лунца, фармацевты, выходцы из Германии, после революции вернулись на
родину, а он остался на своей родине, в Петрограде, вместе с другими писателями жил в
знаменитом ДИСКе (Доме Искусств, он же — Сумасшедший Корабль, по определению
Ольги Форш).
1 марта 1922 года в письме Владимиру Познеру (о котором тоже стоило бы рассказать
особо) Лунц так говорит о своей болезни: «В декабре у Сазоновых на вечеринке меня —
льва салона (я всегда — Лев) — качали... докачали-таки: опрокинули, перебили спинные
связки... Обморок, внутреннее кровоизлияние, позвонок, профессор...»
Постоянные болезни, постельный режим — месяцами. «Путешествие на больничной
койке» написано умирающим человеком. Но сколько здесь юмора, жизнелюбия! Впрочем,
и само «Путешествие», и сохранившиеся письма вполне раскрывают характер и
внутренний мир Льва Лунца.
Лунц не раз беседовал с Горьким, они часто обменивались письмами. В огромном томе
«Горький и советские писатели: неизданная переписка» Лунц упоминается десятки раз —
куда денешься. Но писем самого Лунца, как и писем Горького к нему, в этом томе нет. И
даже некролога Горького, процитированного выше, в 30-томном собрании сочинений нет.
Зачем советскому человеку знать больше того, что сказал Андрей Александрович Жданов?
В самый конец оттепели была создана комиссия по литературному наследию Лунца,
председателем которой стал М.Л.Слонимский. Члены комиссии попытались вернуть доброе
имя своему товарищу. Было задумано издание его произведений и писем. С.С.Подольский,
необыкновенно деятельный и преданный памяти Лунца человек, по зарубежным
публикациям и архивам серапионов, друзей и знакомых Лунца закончил или, точнее, видимо, почти
закончил составление рукописи. Однако в конце 60-х гг. все стало возвращаться на круги
своя. Материалы, собранные комиссией и прежде всего С.С.Подольским, остались в архиве
М.Л. Слонимского.
Ныне мы печатаем неизвестное нашему читателю талантливое и злободневное
сочинение Лунца «Путешествие на больничной койке», публиковавшееся лишь в нью-йоркском
«Новом журнале» (№ 90, 1968) и в том же году по-итальянски.
И последнее. На германо-романском отделении Лунц учился вместе с И.И.Соллертин-
ским и И.А.Лихачевым, впоследствии известным переводчиком. Иван Алексеевич оставил
краткие записки «Петроградские германо-романисты начала двадцатых годов и несколько
отрывочных воспоминаний о Льве Лунце». Лихачев, более молодой, не был близок с
© Владимир Бахтин (публикация, вступительная заметка)

158 ЛевЛунц
Лунцем, поэтому его воспоминания действительно отрывочны и содержат очень немного
конкретных фактов. Приводим наиболее интересные фрагменты из этих воспоминаний.
«<...> Вероятно, больше всего я встречался с Лунцем на семинарах Д.К.Петрова.
Внимание я на него обратил сразу, так как учащихся мужеского пола тогда было мало. <...>
Помещения в те годы, естественно, не отапливались. Температура там стояла около нуля.
Все сидели в шубах и ватных пальто. Лунц почему-то вспоминается мне только в верхнем
платье, какой-то черной куртке с черными же пуговицами и барашковым воротником. На
его темной, несколько вьющейся шевелюре сидит лихо, по-кавалерийски оттянутая назад
сине-зеленая студенческая фуражка, образуя спереди три бугра. На ногах как будто что-то
теплое — боты? валенки? Выражение у Лунца открытое, живое, приветливое, почти всегда
смеется, грустным я его никогда не видел. Лицо у него здорового человека, скорее румяное,
отнюдь не истощенное. <...> В Лунце чувствовался огромный запас сил, стремящихся
наружу. Казалось, что он в любой момент может выкинуть какую-нибудь штуку. С высоты
моих метра и 84 сантиметров он казался мне человеком среднего роста, но гораздо более
крепко сбитым, чем я.
Ко времени нашего знакомства Лунц написал уже несколько значительных вещей. Об
этом я не знал, так как он не считал нужным афишировать свой литературный талант.
Сообщила мне об этом одна из старших студенток: «За это его уважает Дмитрий
Константинович» (Петров — В.Б.). И действительно, меня забавляло, что в конце занятия старый
профессор спрашивает студента, не в ту ли сторону он идет, что и он, дабы пойти вместе.
Думаю, что Лунц был очень прост в обращении. Что он не задавался, это я могу
засвидетельствовать. Это, однако, не значит, что между ним и первокурсниками сразу
установились дружеские связи. Видимо, мы его особенно не интересовали — интересы его
лежали в другом кругу — но приветлив он был со всеми неизменно. Покурить или
рассказать какой-нибудь веселый случай он был готов всегда. <...> Не знаю, по поводу
какого торжества Лунца, совершеннолетия его или окончания им университета, его
чествовали приятели, качали и уронили. Ему сильно повредили ногу. Помню» как он, все
такой же жизнерадостный и неунывающий, приходил на костыле в филологический
институт <...>».
1 июня 1923 г. я покинул Петербург. За границу! Чтоб по следам тысяч и тысяч
предшественников учиться, работать, странствовать, как странствуют все: в
автомобиле, в вагоне, в каюте, пешком. Но уже через две недели я начал свое странное, не
скажу чтобы веселое «Путешествие на больничной койке».
Не бойтесь: это не роман (к сожалению), не каламбур, не оригинальничанье. Это
рассказ человека, который заболел страшной болезнью. Страшной — потому что ее
лечат только — покоем и временем. И терпением! А терпения у больного — этот
больной я — нет. И вот, гонимый тоской и нетерпением, я бегу из санатории в
больницу, из больницы в лечебницу, меняя города, наречия, людей. Из дорогой
санатории для иностранцев — в 3-й класс городской больницы.
Всюду я ищу новых врачей, нового лечения, здоровья. И ничего не видел: ни
немецких лесов, ни немецких полей, ни Кельнского собора, ни Дрезденских галерей,
не был на Гамбургских верфях, не пил пива в Мюнхенской пивной. Одно я видел
лучше другого туриста, одно узнал лучше другого здорового путешественника: я видел
самого немца. Десятки типов прошли мимо меня, стонали рядом со мной, умирали.
Приходили ко мне, уходили: домой или на кладбище. Где глубже можно узнать
человека, если не в больнице? Чья душа жарче ищет исповедника, как не душа
больного? Сосед говорил со мной обо всем: самом святом — о том, как он любил; о
самом грязном — о том, как он украл; о самом спорном — о Боге и о кесаре.
Вот почему —, не эксцентричности ради — начал я эти записки путешественника.
Может быть, наряду с морскими, железнодорожными, ауто- и автопутешествиями,
имеет право на печатный станок и мой скромный вуаяж. Я знаю, что мои наблюдения
далеко не полны, быть может, неверны. Именно поэтому я пишу их: это записки
больного о больных.
И еще раз не бойтесь: я ни словом не упомяну о моей болезни. Мое личное, черное,
тяжелое — остается у меня. Я не отдам его, как бы тяжело оно ни было. Отдаю —
чужое, веселое по преимуществу: я много видел немецко-забавного.
Германией ограничиваются пока мои записки. Теперь я еду в Италию. Оттуда,
наверное, дальше. Куда-нибудь. В выздоровление верю плохо. В терпение свое еще
меньше. Но все еще надеюсь. И буду менять госпитали, здравницы, медицинские
пункты и палаты. На всем свете. Кончится это путешествие, вероятно, — на том
свете.
1
Когда я ехал в Германию, я знал, что я чем-то болен. Чем-то неважным, пустым.
«Немец вылечит, — думал я, — на то он и немец».
И немедленно по приезде собрался к немецкому профессору. Но не зная, к какому
именно идти, обратился за советом к моим русским друзьям и знакомым в Берлине.
«Как? — воскликнули они. — Вы с ума сошли? К немецкому профессору? Да ведь

ЛевЛунц 159
он вас обманет, заставит ходить к нему каждый день, платить бешеные деньги —
погубит, одним словом».
Я так рот и открыл. — «Да ведь немцы цари в медицине. Немецкие
профессора...» — «Жулик на жулике. Пошлют в скверную санаторию, где они состоят на паях,
обманут, объегорят, обграбят». И так все знакомые в один голос. Мне оставалось
покориться. Им видней — думаю. Хотя...
И я пошел к известному русскому доктору. Врач оказался блестящий, точно
установил диагноз и немедленно послал меня в санаторию. Но вот что странно: ъ этой
санатории я встретил потом самого русского доктора «на отдыхе». И чуть ли не все
пациенты санатории посланы этим доктором... А с другой стороны, — диагноз доктора,
жестокий и неожиданный, настолько поразил меня, что я, на всякий случай, пошел
все-таки к немецкому профессору, «жулику». И вот маленький, добродушный
старичок своей санатории мне не назначил, а на все вопросы о той или иной лечебнице
отвечал мне: «Аусгецайхнет!» Вот так жулик!
Я пишу это отнюдь не для посрамления русской медицины и для торжества
немецкого «герра профессора». Санатория, куда послал меня русский врач, оказалась
отличной, я могу быть только благодарен доктору. И, конечно, я далек от мысли
обвинять его в корыстных целях. Нет, пишу это, чтоб показать, что не все немцы —
жулики.
Немцы — идиоты, Гарпагоны, бездарности, грубияны. Эту аттестацию я слышал
от каждого русского берлинца. И удивлялся, но недолго. На второй день по приезде
убедился, что русские с немцами вообще не встречаются, не разговаривают, не
якшаются. Есть эмигранты, живущие в Берлине 4—5 лет и по-немецки, кроме слова
«биттэ», ни с места. Потому что говорят только друг с другом, покупают в своих,
русских магазинах, читают русские газеты. Единственный представитель германской
нации, с которым эмигрант имеет дело, — это квартирная хозяйка. Отсюда ненависть
ко всему германскому.
Это не анекдот. Берлинские квартирные хозяйки знамениты на всю Германию
как фурии и мегеры. Это верно. Но ненависть к паршивым старым девам
распространять на весь, как-никак, великий народ достойно людей, за пять лет выучивших одно
немецкое слово «биттэ».
Они не видели ничего немецкого. Ни разу не были в немецком театре, в немецком
музее, на фабрике. Не прочли ни одной немецкой книги. Я уж не говорю о том, чтобы
они учились, «Нам у слюнявых немцев учиться? Сами всякого научим!» Правда, они
снизошли — до немецкого кафе. Туда они ходят, объясняются с «обером» знаками и
танцуют до упаду шимми. Да еще съездят в Потсдам, для того чтобы сказать: у нас в
Царском Селе и Петербурге куда лучше.
Когда я приехал в Берлин и вышел с вокзала, я спросил первого попавшегося
молодого человека: «Где тут такая-то улица?» Молодец посмотрел на меня глупо и
качнул головой: «Не понимаю». Потом грустно спросил меня на хорошем русском
языке: «Может быть, вы русский?» Это был первый «немец», с которым я встретился.
Так въехал я в чужеземную столицу.
Но пора, пора в постель. Чтоб больше не встать. Вот санатория. Лежит высоко,
чудесные окрестности, которых я так и не увидел, в милом маленьком городке, в
котором я знаю только одну улицу — ту, по которой меня привезли и увезли.
Я лежу на балконе во втором этаже. Внизу в саду, на других балконах, на
веранде — больные, бойко разговаривают, перекликаются. Вот они, немцы, немецкие
нравы, немецкая речь!..
Ошибаетесь, горько ошибаетесь. Прислушайтесь и услышите: русский язык.
Только русские! Где-то бродит пара забытых, испуганных немцев. Да грустный шепот
немецкой прислуги напоминает нам, что мы не в Старой Руссе.
Прости меня великодушно, читатель. Я начну свое немецкое путешествие с особой
разновидности — не немцы, но, конечно, и не русские. Нечто среднее — вечные
эмигранты. Прости меня, читатель. Я провел их, так сказать, контрабандой. Обещал
немецкую санаторию, а оказалось... Но ведь я сам не знал... Я-то, дурак, спросил у
встречавшего меня санаторского сторожа Юлиуса: «Есть ли у вас, может быть,
случайно русские?» Он ответил меланхолично: «Есть тоже и немцы».
Доктор — русский, газеты получаются русские, официальный язык в столовой —
русский. А я надеялся использовать лежание в санатории, чтобы усовершенствоваться
в немецком языке. Результат: по-немецки не научился, а русский свой чуть не
испортил —- эмигранты говорят иногда, мягко выражаясь, странно. Например: «Я имел
сегодня живот».
И здесь, в санатории, я, бедный петербуржец, никогда не видавший настоящих

160 ЛевАунц
иностранцев, пришел к печальному, хотя, кажется, несколько преждевременному
выводу, все иностранцы при ближайшем рассмотрении русские или русские евреи.
Были тут в санатории и персидского подданства турки, находящиеся под
покровительством Англии и не умеющие ни слова ни по-персидски, ни по-турецки, ни
по-английски. И жители вольного города Данцига. И литовцы, знающие два слова, да и то
по-латышски. Все — русские. Слышу, приехал к нам в санаторию — американец.
Смотрю: толстый господин, говорит по-английски и очки роговые. Оказывается:
фамилия Ратнер и шпарит по-русски как заправский одессит. Или вот еще
замечательный случай. Прибыл не просто американец, а американец с острова Кубы. Говорит
свободно по-испански, по-французски, по-английски, а по-русски не умеет. Немцы его
называют герр Катэс, французы мсье Катес, англичане — мистер Кэйтс. Сомневаться,
как будто, нечего. Так вот: настоящая фамилия кубинца — Катцг и по-русски не
говорит он только потому, что его малолетним увезли из Вильны.
Нет настоящих американцев! Я до сих пор не видел!
Русских эмигрантов в Германии можно разделить на три группы. Первая — самая
многочисленная в санатории: коммерсанты и спекулянты. Этих я уважаю больше
всего. Они сами давно перестали считать себя русскими. Их дети забыли родной язык
и лопочут по-немецки, по-французски, по-польски — на языке народа, на бирже
которого играют их родители. А тем все равно, где жить: в Аргентине или в Турции.
Только б зарабатывать божественные доллары. О России они не тоскуют, назад не
собираются. Если вспоминают ее — так только из-за мебели, которая осталась на
старой квартире в Харькове или Ростове и которую не мешало бы реализовать.
Политикой, коммунистами -г- не интересуются вообще. Мой приезд — только что из
Петербурга! — не произвел на них никакого действия. Даже не расспрашивали: как,
что? Это люди, у которых нет родины, да которые и не хотят иметь родину.
Вторую группу составляют политики-эмигранты, представители н + 1
политических партий, о которых мы в России давно забыли. Этим путь назад в Россию заказан,
вернуться хотят, но не могут. Существуют литературой, печатаясь в н + 1
периодических русских органах. Впрочем, этих ископаемых я почти не встречал. В санатории,
правда, был один член Учредительного собрания, социалист, получивший солидное
наследство и отряхнувший политический прах с своих ног. О своих былых заслугах
говорил с достоинством. Но, повторяю: судить о политиках не могу. Да и Бог с ними!
Гораздо забавнее, самая интересная разновидность эмигрантов — интеллигенты,
классические русские интеллигенты. Они мучительно тоскуют по родине, мучительно,
до тошноты, ненавидят немцев, все немецкое, начиная с языка и кончая кухней. Живут
только тем, что вспоминают родину. Но не возвращаются. Почему? — сами не знают.
Политически они ни перед кем не виновны, никому не страшны — да кому вообще
они могут быть страшны? Виноваты только в том, что убежали от большевиков.
Вернуться в Россию, конечно, могут когда угодно — и не возвращаются. Неизвестно
почему. Старая исконная интеллигентская привычка. Говорить легко, а попробуй
тронься с места. Тут в Германии, как-никак, сыты и одеты, а там с начала начинать...
В Берлине таких эмигрантов пруд пруди. Санатория была для них дороговата, но
несколько образчиков было. А один так прямо чудесный.
Это был довольно известный лысый учитель пения, обладатель почтенного брюшка
и необъятной супруги-певицы. Как у истого интеллигента — вечно страдающее
выражение лица и голос со слезой. Узнав, что я приехал из Петербурга, немедденно
бросился ко мне: он сам петербуржец! Я охотно начал рассказывать. Как ожил и вновь
зацвел любимый, родной город. Как блестят набережные, горят фонари, звонко звенят
мостовые. Рассказываю я, рассказываю — вдруг смотрю: певец мой потемнел,
насупился, лицо его полно испуга и подозрения. Я сразу понял: ему нельзя рассказывать
о хорошем в России, не поверит, решит — да и решил уж, наверное, — коммунист.
«А как же, — не выдержал он, — я читал на днях, что на Сергиевской и
Фурштадтской пасутся коровы?» — Я от души рассмеялся. «Вранье», — говорю. —
«Как вранье? Это написано в газете». — Я еще пуще рассмеялся. «Знаете — мне
русские газеты в Берлине смешно читать. Хоть бы постыдились. России нюхом не
нюхали».
Он почернел, но не ответил. Только назавтра вдруг подошел ко мне и сказал с
дрожью в голосе:
«Я сегодня всю ночь думал, думал о том, что вы изволили сказать: смешно читать
берлинские газеты. Да ведь это свободное демократическое слово!..»
И пошел, и пошел. Больше мы о политике не говорили. Но не поссорились. Он,
правда, меня остерегался и в душе, наверное, считал разбойником, но разговаривать
со мной разговаривал. Да к тому же я нащупал его слабое место и, желая позабавиться

ЛевЛунц 161
разговором, начинал ругать немцев. Он сейчас же оживлялся и поддерживал. Чего
только я не слышал о бедных тевтонах.
Самая благородная тема — конечно, еда. Стол у немцев, действительно, на
редкость скверный. Ну и начнешь нарочно вспоминать: борщи, и щи, и расстегаи, и
кулебяки, и сырные пасхи. Поверите, у моего певца слезы на глазах, а голос так и
рыдает. Что и говорить! Разве у этих немцев что-нибудь путное есть!
Или сидит Орфей голый в «люфтбад'е» и причитает. «Беднейший язык немецкий.
Всего 15 тысяч слов. А у нас за 60!» Попробовал я как филолог вступиться, но был
уничтожен. «И переводить поэтому с русского нельзя — слишком мало в немецком слов».
«Помилуйте. Да ведь немцы — первые в мире переводчики».
«Ну, что вы там... Вот пою «Христос воскрес, поют во храме» в немецком переводе.
И в самом патетическом месте, на ударении — слово «унд»! Видите!..»
«Простите, а чей перевод?»
«Да моя... жена переводила».
Нет, поистине это был блестящий образчик «плачущего интеллигента»! Наш
санаторский бадемейстер со страхом и изумлением спрашивал меня: почему этот
пациент всегда жалуется? Бадемейстер делал ему полный массаж, и каждый день
повторялась одна и та же история. Начинает массировать ему руки — вдруг грустный
покорный вопрос: «А ног вы мне сегодня не будете?» — «Как же, буду». Дошли до ног:
«А грудь вы массировать не будете?» И так дальше — без конца. Честный бадемейстер
был смущен и все боялся, что он чем-нибудь обидел певца. Я успокоил немца: ведь это
русский эмигрант!
И все-таки самое веселое — слушать рассказы певца о русских зверствах. Не о
теперешних, которые он вычитал из белых газет, а об ужасах, которые он сам пережил
в России до бегства. Я прожил все революционные года там же, в Петербурге, и я
помирал со смеху, слыша невероятные фантасмагории, которые разводил этот
человек. И он не врал, он был слишком честен, чтоб врать, — он глубоко верил в то, что
говорил, хотя это и была форменная чушь. Странное дело: все люди, даже умнейшие,
глупеют чудовищно в эмиграции. Начинают верить здешним небылицам, а потом
прошло каких-нибудь два месяца, и им уже кажется, что они сами в России видели
то, что им в Берлине внушили.
Пример: мой певец выехал из Петербурга осенью 1921, то есть почти через
полгода после введенья нэпа.
«Да ведь все магазины были уж открыты при вас», — говорю.
«Да что вы! Все наглухо!.. За купленный фунт хлеба — расстрел, расстрел!..»
Что это? Ложь? — нет. Это сумасшествие. Массовый гипноз.
Зато в санатории я видел и другой тип русского интеллигентского эмигранта, тип
чисто авантюрный # блестящий.
Это был красавец — мужчина средних лет, носитель звонкой старой фамилии К.,
бывший миллионер. Одного взгляда на его костюм, манеру разговаривать с
женщинами — было достаточно: барин! Настоящий, старый. И удивительно, что это же
чувствовали немцы, хотя мой эмигрант ни слова по-немецки не умел. И несмотря на
то, что он не пропускал ни одной горничной, чтоб не ущипнуть ее, не поцеловать —
обращение, скандальное для развратной, но нравственной прислуги. Но все
почувствовали: барин!
Он рассказал мне вкратце свою эпопею. Когда пришла революция и рабочие на
его заводе в маленьком городке пришли с требованиями и угрозами к его дому — он
надел фрак и вышел на балкон. И обнес рабочих по матери. Результат: его выбрали
товарищем председателя совдепа. Он даже ездил от их имени в Петербург о чем-то
хлопотать и выполнил миссию с блеском. Трогательное единение! Но после Октября
такое нежное сентиментальничанье оказалось не у места, он еле спасся и бежал к
Корнилову. В ледяном походе, за «нечеловеческую храбрость» произведен был сразу
в полковники (факт!). О белой армии отзывался с насмешкой: все хороши! При
Врангеле был тяжело ранен и в последнюю минуту эвакуирован в Константинополь.
Туда явился на костылях, полуживой и без денег. Поступил в ресторан чистильщиком
кастрюль. Потом, благодаря чудовищной энергии, стал подыматься, пока не стал
владельцем этого самого ресторана. Теперь у него 40 человек штата, выписал семью,
расцвел и ни о чем не жалеет. Разве только со страхом вспоминает, как на Перекопе
стрелял из пулемета в атакующие красные войска. «Они шли и падали, падали и шли,
а я вертел ручку пулемета. Они падали и шли через трупы, пока рука на пулемете не
застывала — от ужаса».
Теперь врачи нашли у него туберкулез. И он сидит в санатории в горах и харкает
кровью. Но ни на минуту не теряет веселья, жизнерадостности, остроумия. Он центр,
6 Звезда №8

162 ЛевЛунц
душа, шампанское санатории. Утешает больных, устраивает концерты, смеется над
всеми и над собой самим.
Его выдумки иногда были блестящи. К примеру. Приехал какой-то господин и
спустился в столовую в одной пижаме на голое тело. Дамы возмутились. К. пошел к
доктору от их имени. Доктор пришел, посмотрел и брякнул вдруг:
«Да ведь она шелковая».
«Кто?»
«Пижама».
«Что ж из того?»
«Тогда можно. Ничего неприличного». Ответ странный, но исчерпывающий.
Назавтра слышу я из своей комнаты шум и беготню. В чем дело? К. сошел с ума. (Он
был очень нервен, так что все сразу поверили.) Спускаюсь я вниз — сидит К.: в
шелковых трусиках, в шелковой верхней рубашке, с шелковым галстухом. А ниже
под трусиками — ноги голые. Прибежал доктор, начал успокаивать, а тот спокойно:
«Доктор. Имею полное право. Все шелковое».
Доброты и щедрости был он чисто русской. В деньгах никому не отказывал.
Правда, любил иногда приврать и порисоваться, но кто ж этого не любит?
И еще одна трогательнейшая черта. Этот циник, развратник, который, по
собственному признанию, самого черта объегорит — имел единственного сына и трясся и
плакал над ним, как трусливейшая мать. А сын этот — парень выше отца на голову и
в плечах косая сажень.
Но оставим мою комнату и спустимся ненадолго вниз в столовую. Обед в разгаре.
Все чавкают. Поджарые и малокровные, которым нужно много есть, и толстяки,
сидящие на голодной диете. И разговоры! О санаторские разговоры!..
«Ах, дорогой мой... У меня каждый день несваренье желудка».
«А меня тошнит, целый день тошнит».
Это во время еды. Для поддержания аппетита. Мой авантюрист К., человек
решительный и нервный, бросал в отчаянии нож и вилку и с яростью:
«Ну, скажите еще, мадам, что у вас недержание газов!..»
О чем говорят вообще в санаториях: о долларе и о своих болезнях. Я попал как
раз в период великого падения немецкой марки, и с раннего утра звонили телефоны,
получались телеграммы: «сегодня курс... сегодня доллар...» Люди, приехавшие лечить
нервы, нервничают сугубо: а хватит ли денег, а стоит ли менять девизы сейчас, или,
может, подождать... В это лето доллар был главным врагом врачей по нервным
болезням. Или лежишь вечером в постели, засыпаешь, дверь на балкон открыта, и
нежный голос рассказывает: «Вы понимаете, купила я датские кроны, иду домой, а...»
Но доллар — это еще ничего. Гораздо ужасней, мучительней — разговоры о
болезнях. Каждый рассказывает со смаком, с восторгом и гордостью о своих
геморроях, кровохарканиях. Люди, легко больные, начинают стыдиться и врут, чтоб не
ударить лицом в грязь. Противно слушать. От некоторых особо надоедливых больных
форменно спасались бегством. Но хорошо другим, а я несчастный, который должен
лежать в постели?.. Словоохотливый больной посещал меня исправно. И начиналось:
«У вас здесь болит?»
«Нет».
«А у меня болит».
А затем: «Вы пощупайте, вы пощупайте — вот здесь. Нет, позвольте, я вам
покажу». — И, завладев моей рукой, он расстегивал пиджак и рубаху и безжалостно
водил моей бедной дланью по своей потной груди:
«Здесь! Здесь! Чувствуете?»
А когда я сидел в ванне, подходил ко мне обычно другой больной в костюме Адама
и начинал демонстрировать все свои болячки в натуре...
Но продолжим наше путешествие по санатории. Рядом со столовой — салон. Здесь
курят, играют в шахматы, болтают. Два раза в неделю приходит оркестр из двух
персон и играет фокс-тротты. Общество облачается в парадные одежды, умеренно
танцует. Наверху галерея, на галерее кружится и пляшет прислуга и сидят больные,
которым запрещено спускаться вниз.
Нет никакой возможности описать это общество: что ни пациент — то фрукт, не
санатория, а кунсткамера. Вот дама, имевшая сонную болезнь. Она часами
неподвижно сидит на месте, уставив мертвые глаза в одну точку, часами ни бровью не двинет,
на коленях у нее карликовая собачонка. Вот дама, которая много лет страдала
бессонницей, пока не вылечил ее гипнозом санаторский доктор. Так, новое несчастье:
теперь она при виде этого доктора без лишних слов засыпает на месте — все равно
где: в столовой, в саду, за обедом. Вошел доктор, и — хлоп! ее голова в тарелке с

ЛевЛунц 163
супом: спит. Вот дама, у которой сбежал муж, а вот господин, у которого сбежала
жена: оба приехали успокаиваться. Или еще лучше: дама почтенных лет,
помешавшаяся. Эта последняя была моей соседкой, и я ее знал лучше всего. Дожила женщина
пресчастливо до 40 годов, вырастила двух красивых и умных дочек, все отлично, чего
еще нужно? Так вдруг в 40 годов влюбилась она вновь — в своего мужа! Самым
настоящим ужасным образом: с ревностью, с истериками. Несчастный муж, ни в чем
не виноватый, да к тому же еще нежно любящий супругу, был запуган насмерть. А
жена стала худеть, зеленеть, днем ворчит, ночью не спит, хочет с собой покончить.
Отправили в санаторию с дочкой. Никогда я не видел такой матери: детей своих
любила, но между прочим. Существовал для нее только муж, один муж! А муж жил
в Берлине (биржевик был) и приезжать в санаторию (12 ч пути!) часто не мог. Так
что тут делалось! Слышу я: вернулась она от телефона и плачет — рыдает! В чем дело?
«Он говорит, что зарабатывает гигантские деньги!» — «Что ж вы плачете, мадам!» —
«Так он не может приехать сюда». А когда муж приезжал, она плакала, что он теряет
из-за нее деньги. Когда доллар подымался и подымалась цена в санатории, она
причитала, а когда доллар падал, она скулила, что муж потерял на бирже и что все
кончено. Вообще, как у истой женщины, у нее все всегда было кончено. Помню,
прошел слух о всеобщей забастовке. Она с бухты-барахты в слезы. Значит, бумаги на
бирже падают, значит, муж разорен. И конечно, это уже факт, она уже не сомневается.
Входит дочь, ничего не подозревающая, поет. «Она поет, когда отец разорен!» —
плачет мать.
Когда же бедный муж приезжал, то начиналась моя мука: жене не спится, так она
мучит мужа, всю ночь ругаются, а мне все слышно. И что я слышу! «Ты, наверное,
мне изменяешь, ну да — я больна, стара». — «Дрянь! — шипит в отчаянии муж: — Ты
знаешь, что я тебе верен». — «Ну да... что это мне поможет. Теперь такие женщины,
что сами тебе брюки расстегнут!»
Извольте слушать! Впрочем, когда мужа не было, жена говорила всю ночь сама с
собой — она вечно бормотала себе что-то под нос и вынимала и вставляла
искусственные зубы. Когда же я, рассердившись, стучал ночью в стену, она совершенно
спокойно отвечала: «Войдите!»
Это в 3 часа ночи!..
А вот другая дама — Богородица. Не думайте, что это прозвище, метафора или
тому подобное. Нет, поговорите с ней и услышите, что она самая настоящая Божья
Матерь и что сын ее — Мессия, Христос. Это стройная, еще не старая дама, еврейка,
очень интеллигентная, много путешествовавшая. Так, в обычном разговоре — вполне
нормальная, разве только слишком тоскливая и скулящая. Но попробуйте в недобрый
час свести разговор на душевные темы — готово: сумасшествие прорывается во всей
силе. Эта дама, как и полагается, обходила тяжело больных с утешением. Можете себе
представить, какое это было утешение! У меня лично портилось настроение надолго.
Зато как веселился я, когда заходил ко мне некий Г., коммерсант средних лет,
хороший парень, но со странностями. Был он худ и тощ и зелен, но почитал себя
первостатейным красавцем и покорителем сердец. Нечего и говорить, что рожа была
смертная и что все дамы потешались над ним. Вечно вертелся перед зеркалом и, оттягивая
кожу на щеках, спрашивал: «Не правда ли, я потолстел? а?»
Кроме того, страдал сильнейшими резями в желудке — «на любовной почве», как
он мне любезно разъяснил. Боли были нервные, а расстройство нервов произошло
«по причинам этическим, я бы сказал, любовным». Заканчивал разочарованный
любовник диатрибой всех женщин...
И, наконец, замечательный случай, свидетелем которого была санаторская
столовая. Однажды приехали двое, не то армяне, не то грузины, одним словом, что-то
кавказское. Приехали с одним поездом, так что приняли их за родственников или
друзей. Хорошо. Вдруг за ужином встает один из этих самых «восточных» человеков,
глаза налиты кровью, весь багровый, да как рявкнет: «Жиды! Выходи, на ком нет
креста!» И давай бить посуду и мебель. Схватили, связали и отправили в желтый дом.
Но за компанию овладели и другим кавказцем — туда же! Тот как взвоет!
Оказывается, они между собой даже незнакомы, случайно вместе приехали. Еле ни в чем не
повинный кавказец отвертелся.
6
Пройдем теперь в сад. Но сперва завернем к лаборантке. У нее весы, альфа и омега
санаторской жизни. Санаторские весы подобны весам Немезиды, это место рыданий
и восторгов, радости и отчаянья. Вот тощая девица, ничего не прибавившая за неделю,
грустно спускается с весов, чтоб уступить место 7-пудовому толстяку. Он потерял 2
кило и потрясает своды радостным смехом. Пример непостоянства человеческого
счастья: сегодня ты слишком худ, а завтра едешь в Карлсбад!..

164 Лев Лунц
Взвешиваться полагается раз в неделю. Цо ярые пациенты, желающие потолстеть
(похудеть) во что бы то ни стало и притом в кратчайший срок, норовят пробраться к
весам каждый день, а то и два раза в день. Здесь вы неизменно встретите красавца Г.
Или этот почтенный старец: он прибавил после болезни за 2 месяца 14 кило,
раздобрел, обзавелся снова животиком, а ему все мало. Сегодня он прибавил всего
100 грамм. И он чуть не плачет: всего 100 грамм!
В сад! Но что делать тут: сад как сад. Пройдем лучше к солнечным ваннам: там
есть над чем посмеяться.
Просторный луг, обнесенный высоким забором и забором же разделенный на две
половины: дамская и мужская. На дамской половине я не бывал и в заборные щели
не подглядывал (ей-Богу). Зато мужчин ежедневно, с половины одиннадцатого, я,
задыхаясь от смеха, наблюдал.
Голые, жирные, брюхастые спекулянты под командой бадемейстера делали
гимнастику. На них, правда, короткие трусики, но в пылу упражнений они сползают на
ноги, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Им нужно похудеть, они и
работают в поте лица своего, чтобы оправдать затраченные деньги — ведь для них
даже санатория своего рода коммерческое дело. Ног своих они не видят — животы
мешают, туловище сгибать не могут, садиться на корточки — ну, здесь уж дело и вовсе
скверно! А перед ними молодой бадемейстер, сложенный как бог, сурово и неумолимо,
с профессиональной чистотой показывает упражнения. И командует!
Гимнасты сопят, не за страх, а за совесть стараются подражать инструктору. Что
из этого получается — другое дело... Иногда какая-нибудь туша, стоя на одной ноге,
теряет равновесие — и грациозно падает на траву к общему удовольствию.
Удовольствия вообще много. Надо отдать справедливость толстякам: насмехаться над собой
они не разучились: упражнения сопровождаются душераздирающими остротами,
имеющими неизменный и бурный успех.
Гимнастика оканчивается захватывающим зрелищем. Все «атлеты» становятся на
четвереньки и бегут вперегонку в павильоны. Там берут холодный душ и
возвращаются погреться на солнце.
Луг. Палящее солнце. В уголке под тенью деревьев лежат пледы, на пледах
отдыхают «гимнасты». И я лежал здесь обычно — единственное место, куда разрешал
мне доктор спускаться из моей комнаты, и здесь-то я знакомился, главным образом,
с санаторской публикой.
О муза, помоги мне воспеть эти жирные туши!.. Увы, и ты бессильна, муза.
Невозможно описать их, не стоит и пытаться, нужно видеть, чтоб потом, еще много
лет спустя, смеяться от души.
Солнце поднимается все выше, отвоевывает у деревьев тень, и толстяки на пледах
ползут все дальше в угол, спасаясь от палящих лучей. Вотще! Кожа их краснеет и
загорается. У чистокровного американца из Одессы Ф. сгорел один только живот —
кожа сошла, бедный янки страдает. Но один только живот: все остальное — грудь,
ноги — спасены: необъятное брюхо защитило их от солнца. И толстяк стонет, нежно
гладя красный живот руками.
Зато соседу его никакое солнце не страшно, он дерзко лежит на самом солнцепеке.
Ибо человек этот равно может сойти и за человека и за обезьяну. В жизни своей не
видел такого волосатого человека! Да и не я один — все пациенты в ужасе взирали
на него. Особенно страшна была его спина. Здесь волосы были густые, длинные,
вьющиеся, так что тела вообще не было видно. Впрочем, это нисколько не мешало
человеку-обезьяне острить беспрестанно и рассказывать неприличные анекдоты.
Этим занимаются на солнышке все. Пошлейшие, идиотские вещи. Но все хохочут
громовно, тряся пудовыми животами. Только наш милый знакомый, учитель пения,
истинный идейный эмигрант, не смеется. Он тяжело вздыхает. Чем эти люди
занимаются, когда Россия распята и все святое и чистое гибнет! Настоящий эмигрант давно
разучился смеяться. Он умеет только вздыхать — бедняга!
Солнце палит немилосердно, а хохот все усиливается к немалой зависти дам,
скромно и тихо лежащих за забором. Но вот раздается гонг — и подымаются
любители легкой атлетики и анекдотов: обедать, обедать...
Но ведь я, как-никак, в Германии. В русской, но Германии. Что ж я видел в
санатории немецкого?
Да ничего. Правда, прислуга в санатории была немецкая, сестры немецкие, даже
один доктор немецкий, но они растворились в русской крикливой массе, спрятались,
завяли. Понемножку стали приобретать русские привычки. Все мои усилия
познакомиться с немцами поближе, поговорить серьезно — терпели полное фиаско.
И потом не следует забывать: санатория лежала в так называемой «занятой

Лев Лунц 165
области», т.е. прирейнская полоса, занятая французскими войсками. Я был там летом
23 года, время так называемого пассивного сопротивления немцев и время
строжайших репрессий со стороны французов. И немцы молчали, забитые, запуганные и
ненавидящие.
Дико было в этой занятой области летом 1923 г. — только мы, русские, и не такие
дела видавшие, оставались спокойны — немцы же негодовали, иностранцы ахали.
Граница с остальной Германией закрыта. Из одного немецкого города в другой проезд
немцам воспрещен. Я еще приехал из Франкфурта поездом, через несколько дней
сообщение было прервано. Чтоб попасть из нашего городка во Франкфурт, мы,
иностранцы, должны были нанимать автомобиль, а так как правом переезда границы
пользовался только один шофер, то он и драл соответствующую мзду. И всюду — на
перекрестках* — французские патрули, проверяющие документы.
Французские! Замечательные французы, ни слова не говорящие по-французски!
Это марокканцы, арабы, в красных фесках, коричневые. Унтер-офицеры еще знают
с грехом пополам два французских слова, простые солдаты ни тпру, ни ну! Про
немецкий язык я уж не говорю. И хозяева в немецкой стране! Попробуй столкуйся с
ними!..
Бывало, едешь на автомобиле. Стоит здоровенный, улыбающийся марокканец.
Поднял руку: стой! Проверка документов. Подаешь ему русский паспорт. Разве он
что-нибудь понимает? Повертел, повертел в руках, махнул рукой: в порядке. И сам
смеется. Эти арабы почему-то всегда скалят зубы. С виду симпатичный народ.
Кстати, о проверке паспортов. На границе проверяет уж настоящий французский
офицер. И каждый раз, когда он читал на моем паспорте — «Пролетарии всех стран,
соединяйтесь!», чуть улыбались концы его строгих служебных усов.
Слышал я, конечно, рассказы о зверствах марокканцев. Растлевают-де девушек.
Но слышал и другую версию: виноваты сами девушки. Действительно, со скотской
точки зрения, лучших самцов не сыщешь. И к тому ж не проболтаются, разве что
по-арабски.
Истинно дьявольская была идея — управлять завоеванной страной чужими
руками, цветными руками. Минимум риска, и ненависти со стороны населения меньше.
Разве только обида: погоняют нас дикими, африканцами.
Нет, не видал, не узнал я немцев в моей русской Германии. Кроме одного. Но этот
один, первый немец, с которым я встретился, стоит 10. Я его никогда не забуду.
8
Впервые я обратил на него внимание на гимнастике — он был великолепно,
благородно сложен, я никогда не видел такого мужчины. Но на большом, красивом
своем лице он носил суровые, немецкие очки, портившие все. Казалось, он нарочно
надевал их, из каких-то монашеских соображений. Он был сух, молчалив, почтителен
с пациентами.
А потом я заметил: когда кто-нибудь из богатых толстяков особенно идиотски
острил, губы бадемейстера кривила чуть заметная улыбка. Ясно: он презирал этих
американцев из Одессы.
Я стал спрашивать о нем санаторских старожилов. Оказалось, что не я один
обратил на него внимание. Многие пациенты, поумней, побаивались этого
молчаливого человека (чувствовали его, плебея, над собой превосходство!), а один так даже
выразил предположение: уж не коммунист ли?
Мне посчастливилось: я сошелся с ним ближе, разговорился как-то, потом он
заходил ко мне каждый вечер после работы. В моей нудной постельной жизни эти
беседы были сущим спасением, ободряли меня, открывали мне столько нового.
Кто был он по происхождению, кем были его родители, я не знаю: стеснялся
спрашивать. Едва ли не крестьяне. Про себя самого он смутно намекнул, что он был
студентом, потом из-за денег должен был ученье бросить. Бадемейстером стал после
войны: служил в армии санитаром. Вот и все, что я узнал из его биографии.
Интеллигентности был он совершенно изумительной. Найти в простом
массажисте знатока и ценителя глубочайших тонкостей литературы и искусства — удача
исключительная. Он мне открыл ряд незнакомых нам в России писателей, например,
Гельдерлина, гениального и забытого безумца. Он говорил прекрасно по-французски,
немного по-английски. Прочитал массу иностранных авторов. Даже из русской
литературы знал для немца неслыханно много. Это все пролетарий, банщик!
Но дело не в знании, не в начитанности, а в удивительно точном мышлении, в
умении говорить обо всем мало и полно. Не любил он только разговаривать о политике
(лишний плюс, по-моему). А если и говорил, то горько и зло. Это был единственный
знакомый мне немец, которого глубоко оскорбляла французская оккупация, .которого
мучил один вид арабских фесок.

166 ЛевЛунц
Бадемейстер вставал в 5 часов утра, начинал работать. С перерывом от 3 до 4
работал до 10 вечера. В свободные часы и вечером от полуночи — читал, хотя глаза,
рассказывал он мне, слипались. Никогда не роптал на усталость, на неблагодарность,
на грошовое жалованье. Всегда молчал. И всей душой истинно образованного человека
презирал жирных своих благодетелей, богатых и тупых пациентов. Презирал и
немецкую прислугу санатория, развратную и пустую. Всех окружающих. Но никогда
не показывал виду.
Здесь в санатории я увидел первого немца, рабочего, блестяще развитого и
духовно и физически, с большим умом и прекрасным телом, философа и спартанца
в одно и то же время. Я не преувеличиваю ради пышных слов. Первый мой немец
произвел на меня большое впечатление. Так вот она, Европа! Вот она, настоящая
культура, настоящий человек, германец.
Увы! Немного времени прошло, и рассеялся мой первый восторг. Такого человека,
как бадемейстер Фромм из санатории, я в Германии больше не встречал.
Но что бы ни случилось, как бы ни относился я теперь к тяжелому, солидному и
туповатому немцу, беседы мои в санатории навсегда останутся для меня ярким и
чистым воспоминанием.
Спасибо, бадемейстер Фромм!
Публикация и вступительная заметка
Владимира Бахтина

СЕРГЕЮ ВОЛЬФУ — 60
ВАЛЕРИЙ ШУБИНСКИЙ
НЕ НА ВЧЕРА, НЕ НА СЕГОДНЯ...
В 1923 году Мандельштам перечислил — в одной из своих статей — современных
ему русских поэтов, чье творчество «не на вчера, не на сегодня, а навсегда». Этот ряд
имен потрясает своим совпадением с нашим сегодняшним выбором; совпадением не
стопроцентным, но на девять десятых, а это уже чудо. Собственно, в этом ряду лишь
две очевидные и бесспорные ошибки — в нем нет Цветаевой и есть Асеев.
Современная Мандельштаму литература уже была литературой XX века, то есть в ней каждая
из школ предъявляла свою шкалу оценок и свою номенклатуру бессмертных, а
средний читатель составлял из этих «партийных списков» набор, сквозь который
живому взгляду нелегко было прорваться. Мандельштаму это почти удалось.
Примерно в то же время подобную попытку — применительно к прозе — предпринял
Шкловский в своей знаменитой статье о «гамбургском счете». Но счет его, согласимся,
был куда менее точен.
Если составлять подобный список сегодня, отличия от общепризнанной
«творческой элиты» будут, пожалуй, еще более разительны. Многие ли читатели знают Сергея
Вольфа, которого, быть может, десять-пятнадцать человек в Петербурге, Москве,
Париже и Франкфурте-на-Майне считают одним из значительнейших современных
русских поэтов — да и прозаиком прекрасным?
Я не знаю, сможем ли мы убедить в своей правоте несколько тысяч человек,
читающих современные стихи, и несколько десятков тысяч читателей современной
„серьезной" прозы. Можно утешиться тем, что будущее все расставит на свои места.
Но будущее это определяется и сегодняшним днем, а наше сегодня вносит такое
недоразумение в вопрос о самой сущности словесного искусства, что, в общем, не
оставляет особых надежд на здравомыслие потомков. Вольфу шестьдесят лет. Сорок
из них он занимается литературой. Леонид Аронзон был моложе, и уже четверть века
его нет в живых. Что изменилось за эти годы? Запоздалая слава Олега Григорьева
скорее удручает — девять десятых его нынешних поклонников не в состоянии оценить
трагизм и монументальность его «шуточек», их угловатое изящество.
Поэтому будем честны: прибавим к вынесенной в заглавие статьи формуле — «и
не на завтра». Нам остается верить в вечного Читателя, который воистину «сохраняет
все» и всему дает вечную цену.
Вольф начинал как прозаик — один из той славной плеяды, от которой, в
сущности, осталась лишь легенда. Битов и Довлатов реализовали себя и прославились,
но — уже вне нашего города. Борис Бахтин, самый значительный и зрелый из всех,
почти замолчал в середине шестидесятых, а то немногое, что он писал позже, уже не
шло ни в какое сравнение с его первыми вещами. Но все же и Бахтин, и тоже
замолчавшие (по разным причинам) Рид Грачев и Генрих Шеф изданы. А
талантливейший Вячеслав Федосеенко — что осталось от него, кроме случайных рассказов,
затерянных в домашних архивах друзей? А проза Олега Григорьева, ценимая когда-то
не меньше, чем его стихи?
Почему так быстро заглохла эта школа? Может быть, дело в том, что проза не
может годами существовать в самиздате; рассказ, а тем более повесть или роман не
прочтешь вслух в домашнем салоне, их не станут перечитывать единственно из любви
к искусству десятки юных девиц... Но ведь в Москве сохранили и развили свой дар
такие полярно противоположные писатели, как Фридрих Горенштейн и Евгений
Харитонов. Из Москвы ездили в Петушки, там в час между собакой и волком
рассказывали сказки восточных славян...
А между тем во многих отношениях питерская проза была (была бы) интереснее
© Валерий Шубинский

168 Валерий Шубинский
того, что появилось позднее; кажется, что обрубили самую жизнеспособную ветвь. А
может быть, дело попросту в различии поколений... При всей наивности
шестидесятников у них было одно огромное достоинство — несгибаемая вера в собственные
силы. Эта вера была основана на иллюзиях, которые наши шестидесятники отчасти
разделяли со своими западными сверстниками. Но при этом у них было перед, скажем,
американскими битниками огромное преимущество — они заново открывали не
только настоящее, но и прошлое культуры. Их первооткрывательский пафос и культ
молодости обернулся неумением взрослеть. Фальшивая юность многих сегодня
неприятна. Но некоторые и на самом деле сумели остаться молодыми. Эта статья — об
одном из них.
Вольф-прозаик — весь в своем поколении; в конце пятидесятых он писал короткие
рассказы «с подтекстом», с рублеными фразами, ничуть, казалось бы, не выпадавшие
из общего стиля эпохи. Пять лет спустя — повести в кафкианском духе. Все это по
идее должно было устареть, пережить свое время, так и не познакомившись с
изобретением Гуттенберга. Вероятно, так думал и сам автор, отказавшись в некий
момент от серьезной прозы, сделав себе негромкое, но прочное имя добротными
книгами для среднего школьного возраста. Однако у настоящей литературы есть одно
редкое свойство. Стиль может устареть — ив конце концов стареет настолько, что
обретает вторую, загробную молодость. Он принадлежит уже не вчерашнему дню, а
любому. И тогда, по словам Набокова, «ничто, кроме индивидуального дара, не имеет
значения». Не слышится ничего, кроме музыки речи.
Уже в зрелые годы, после многолетней работы над прозой, Вольф обратился к
поэтическому творчеству. Принято считать, что поэзия — удел молодых, а прозаику
легче состояться после тридцати. Отчасти это верно; известен по крайней мере один
обратный случай: Томас Гарди, который опубликовал первые стихи шестидесяти лет,
будучи признанным романистом, — и успел стать одним из крупнейших поэтов
английского языка. Публичный поэтический дебют Вольфа состоялся осенью 1986-
го — его выступлением открылся цикл поэтических вечеров в Доме актера,
организованных Олегом Юрьевым и Галиной Волковой. В то время никто не сомневался в
дальнейшей благополучной судьбе стихов Вольфа. Ведь он был плоть от плоти того
круга, представители которого как раз в это время заняли ведущие позиции в
официальной и полуофициальной литературе. Но первые крупные подборки
стихотворений Вольфа увидели свет лишь пять лет спустя — на страницах альманахов
«Незамеченная земля» и «Камера хранения».* И лишь в 1993-м литературной
ассоциацией «Камера хранения» была издана первая книга его стихов...
Если бы это недостаточное внимание к поэзии Вольфа со стороны его сверстников
объяснялось только нежеланием ломать установившуюся номенклатуру, страхом
перед соперничеством, то им не было бы оправдания. Но, думается, дело далеко не в
этом. Поэзия Вольфа слишком выбивается из эстетических представлений
шестидесятников, причем не внешними, фактурными признаками, а глубинным внутренним
устройством.
Традиция отечественной поэзии XX века, на которую опирается Вольф, —
это прежде всего традиция ОБЭРИУ. Связь с наследием Заболоцкого,
Олейникова, Хармса, в меньшей степени Введенского заметна у него даже на уровне
пластики. Речь идет о «детском» сочетании отчетливости и алогизма, о наивном,
остраняющем зрении, которое позволяет увидеть плоть предметов:
Лежит в траве большой зеленый лист,
Который сбил лихой мотоциклист,
Валяется его зеленый шлем,
Лежит он сам, распластан, тих и нем,
В его больших зеленых волосах
Стоит кузнечик мертвый на усах,
Стоит в траве пришедшая коза
С замшелым рогом,
Плоским, как коса,
Журчит ручей,
Качнулся стебель ржи,
Растущий неподвижно из межи,
И гнутый шлем, как круглый котелок,
Приток ручья куда-то поволок.
Но дело, конечно же, не только в этом. Нарушение привычных пропорций между
предметами, равноправность большого и малого, человека и кузнечика, стрекозы,
Позднее стихи и проза Вольфа были опубликованы в журнале «Звезда» и других
изданиях.

Валерий Шубинсшй 169
даже листа, сломанного колесом мотоцикла; наконец, неожиданные затемнения,
голосовые сбои, нарушающие ясность зрения и артикуляции — та «небольшая
погрешность», являющаяся свидетельством подлинности, которой придавали такое
значение чинари и их друзья-философы: вот родимые пятна поэтической школы.
Нельзя сказать, чтобы эта школа была шестидесятникам совсем чужда (хотя
творчество обэриутов было им, по понятным причинам, известно недостаточно).
Однако для большинства из них обэриуты были либо юмористами, у которых можно
было научиться комически-остраненному описанию социальной реальности —
именно это было существенно, скажем, для Уфлянда и «лианозовцев», — или
«авангардистами». В то время никому не могло прийти в голову, что в обэриутской манере можно
писать серьезные лирические стихи в традиционном понимании.
В каком-то смысле взгляд был небезоснователен. Дело в том, что обэриуты — и
это роднит их с многими другими гениями нашего века, например, с Элиотом, —
отказались от традиционных для новоевропейской лирики взаимоотношений между
Духом, Душой и Плотью. Их внимание было приковано к духовному и плотскому слоям
жизни, а весь «душевный», личностно-эмоциональный пласт дискредитировался —
прежде всего средствами языка. Достаточно вспомнить, как описывают они
взаимоотношения мужчины и женщины:
Кому нести кровавый ротик,
кому сказать сегодня «котик»,
у чьей постели скинуть ботик
и дернуть кнопку на груди...
Это Заболоцкий. А вот его антипод, Александр Введенский!
Скоро мы с тобой, Наташа,
предадимся смешным наслаждениям.
Ты будешь со мною, я буду с тобою
заниматься деторождением.
И будем мы подобны судакам.
Эта серная кислота была необходима, и еще полезнее было заново хлебнуть ее
на исходе «Прекрасной эпохи», чтобы уж окончательно избавиться от навязчивой и
лживой «душевности», пронизывающей советскую словесность — «душевности», в
которой в конце концов, по иронии судьбы, потонул и Заболоцкий.
Но в конце шестидесятых Леонид Аронзон пытается возродить лирику прямого
эмоционального движения, опираясь именно на обэриутскую традицию. Рискну
заметить, что именно этот аспект его творчества не был оценен сверстниками. Им
был куда понятнее путь Бродского, отчуждающего эмоцию, отделяющую ее от
собственного «я» стеной холодного, эпического языка. Аронзон же отделяет не
эмоцию от человека, не дрожь от голоса, а «душевное», человеческое «я» от высокого,
поэтического, «духовного», причем дистанция эта не абсолютна, а инструментом ее
задания является опять-таки язык:
Красавица, богиня, ангел мой,
Поток и устье всех моих раздумий,
Ты летом мне ручей, ты мне огонь зимой...
Ошеломляя читателя набором банальнейших поэтизмов, Аронзон как бы дает
понять, что знает — прямое выражение такой эмоции сегодня в поэзии невозможно,
знает, но «ступает на запретный путь». Можно сказать, что он открыл этот путь
многим поэтам, в том числе и Вольфу.
И все же путь Сергея Вольфа в каком-то смысле еще необычнее и смелее. Его
стихи буквально переполнены словесным, бытовым, эмоциональным «мусором»,
которого у Аронзона не сыщешь — и в то же время в них есть не меньшая лирическая
свобода и высота. Поэтическое и человеческое «я» у него как бы не разделены.
Обэриутское «остранение» направлено у него на конкретную эмоциональную
реальность, а не на возможность «высокого чувства» в целом. И даже для этой конкретной
реальности оно не разрушительно:
Откроется ль когда благая дверца,
Ну а за ней — фонтан на две персоны,
Плетеный стульчик, равный ягодичкам,
Чтоб ты сидела, скармливая птичкам
Печенинку, котлетку, патиссоны...
Кажется, мы подошли к самому главному в поэзии Вольфа. Она имеет дело с теми
очень редкими в человеческой жизни моментами, когда личность обретает свою

ПО Валерий Шубинский
безнадежно утраченную цельность, когда случайные бытовые сантименты и вершины
сознания сливаются воедино. Эти мгновения очень редки — не случайно Вольф пишет
так мало. Они кратки и непредсказуемы: поэтому за стихи Вольфа временами
страшно, как страшно за маленького человека» маленького зверя, маленького бога...
«Маленькие боги» — именно так называется единственная книга поэта. Но бог, хоть
и маленький, и с маленькой буквы — сильнее и больше нас.
Что ж? На этом стоит кончить. Дальше хочется только цитировать. Цитировать
Вольфа — радость, потому что его стихи как бы невзначай порождены самим языком.
Кто там ходит так тихо в траве
С диадемкою на голове?
Два зелененьких глаза дрожат
И мучительно хвостик прижат.
Кто
Замшелой и хлипкой тропой
Направляется на водопой,
Оступаясь и падая в грязь,
Пряча боль и смущенно смеясь?
Меж сводом и доской — такая теснота,
Заполненная твердью водяною!
И выжгла весь обзор нависшая звезда,
Парящая в секунде надо мною.
Как жарко, как темно, как воздух загустел,
Ни права нет, ни лева, верха, низа,
Лишь глаз успел схватить, как ангел пролетел,
Сорвавшись с обгоревшего карниза.
Окно выходит в сад,
Сад обращен к волне,
Вода — сера и по краям мелеет,
Господствует пассат,
Две птицы в вышине,
Одна — кричит, другая просто млеет.
Магнитными пластами
Покрыта пыль земли,
Мышиными хвостами
Всю ночь ее мели...
Искусство рисования
Творцу не по нутру —
Горообразованье
Закончилось к утру.
В разомлевших кустах начинаются дикие свадьбы,
ВЬрон бабочку топчет, кузнечик глядит на змею,
Свадьбу я пережил, мне лишь каплю, обнявшись, поспать бы,
Не металл ощущая, а небесную руку твою.
...Сергею Вольфу шестьдесят. Именно в этом возрасте у многих поэтов
открывается «второе дыхание». И хотя в творческой судьбе его все не по правилам, хотя он
писал прозу в традиционно поэтическом возрасте и обратился к поэзии, когда других
«лета к суровой прозе клонят», — будем надеяться, что седьмое десятилетие его жизни
окажется счастливым и плодотворным.

ПУБЛИЦИСТИКА
ЕЛЕАЗАР МЕЛЕТИНСКИЙ
К ВОПРОСУ О СОВРЕМЕННОМ ПОНИМАНИИ
„ДУХОВНОСТИ"
Когда я слышу часто повторяемое в прессе и по радио слово «духовность», я
вздрагиваю, ибо понимаю, что речь идет не о той духовной
интеллектуально-напряженной жизни, которую я прожил, во многом вопреки тому, что меня и всех нас
окружало.
Взгляды, которые я буду излагать, заведомо непопулярны. Но легко ли у нас, в
настоящий момент, выражать, например, агностицизм в вопросах религиозной веры
или отрицательно-настороженное отношение ко всем разновидностям
национализма?! Удобно ли ставить права личности в известном смысле выше
общегосударственных, да еще таких, которые ориентированы на ту или иную сверхзадачу и даже на
своеобразный мессианизм, коллективно-соборный или
государственно-национальный?!
Разве удивительно, что после многолетнего господства (подкрепленного
жесточайшими репрессиями) утопического в своей основе, претендующего на абсолютный
рационализм так называемого марксистско-ленинского учения теперь возобладали
чисто религиозные и мистико-иррациональные (вплоть до страстной веры в колдунов,
снежных людей, инопланетян, астрологов и т.д.) убеждения и представления?
Отрекаясь в 1917 году от веры в Бога вообще и от «истинной», то есть православной, веры
в особенности, зверски убили самодержавного царя, подчинили народ «диктатуре
пролетариата» и бросились в объятия вульгарного материализма и рационализма
иноземного происхождения. Естественно, что теперь все должно быть «наоборот» и
«как до революции». После плоского материализма снова возобладала высшая
«духовность», пафосом которой, как теперь считается, была освещена вся прежняя
русская жизнь, вплоть до непонятно откуда взявшейся и ничем якобы не
мотивированной Октябрьской революции.
Как-то так получилось, что нынешнее понимание «духовности» незаметно совпало
с уваровской формулой «самодержавие — православие — народность». А в то же
время и это «наоборот» странным образом в чем-то напоминает предмет отрицания,
равно как и «революционная» идеология во многом оказалась выворачиваемой
наизнанку «дореволюционной». Не случайно марксизм-ленинизм утопичен и его
утопия выглядит как пародия на христианский эсхатологизм (царство справедливости
на земле как конечная цель истории). Знаменитый и теперь ненавидимый
рационализм, убивший все высшие порывы человеческого духа, в его советской реальности
практически был рационализмом в чисто формальном смысле и превратился в
предмет не знания, а самой настоящей веры, причем навязываемой силой. Известное
высказывание Маркса «Подвергай все сомнению» если и не звучало анекдотом с
самого начала, то, безусловно, стало им со временем. Имел место своеобразный
парадокс: воинствующий атеизм и материализм приобрели квазирелигиозную форму,
да еще с такой мерой догматизма и фанатизма, которая, пожалуй, не снилась
никакому религиозному теократическому сообществу. С этим гармонировала
повышенная ритуальность государственных праздников, всевозможных агиткарнавалов,
ленинская «пирамида» Мавзолей, деятельность партвождей всех рангов и всех мастей
Елеазар Моисеевич Мелетинский (род. в 1918 г.) — доктор филологических наук,
специалист по сравнительному литературоведению, фольклористике и исторической
поэтике. Лауреат международных научных премий. Автор восьми книг и более двух сотен
статей, переведенных на многие иностранные языки. Живет в Москве.
© Елеазар Мелетинский

172 Елеазар Мелетинский
политруков, и еще более мелкого начальства — своего рода жрецов.
Суперорганизованная, сверхдисциплинированная «партийная» коллективность, разумеется,
переплюнула всякую церковную «соборность» и традиции крестьянской общинности.
Наконец, надо признать, что советская идеология (а в какой-то мере и всякая
другая, об этом ниже) воспроизводит и чисто мифологические модели: «раннее время»
первотворения (у нас это — Великая Октябрьская революция), «культурный герой» —
демиург (Ленин), перевоплощением которого становятся последующие «вожди»
(«Сталин — это Ленин сегодня!» и т.п.), из которых каждый (заметим!) претендует на то,
чтобы воспроизводить именно Ленина, а не предшественника, вне истории. Еще
вспомним ритуальное повторение и магическое обновление первичного Космоса (т.е.
опять же революции, произошедшей в 1917-м) в ходе периодически повторяющихся
государственных партийных праздников и партийных съездов.
Замечу еще, что космический «мессианистский» интернационализм советского
коммунизма очень скоро приобрел ханжеский характер и стал дополняться
национализмом (отсюда легкость объединения «красных» и «коричневых» в наши дни).
Не говоря уже о самбй сомнительной сущности марксизма-ленинизма, надо
упомянуть, что большевики, особенно Сталин, использовали в своих целях наиболее отсталые
черты царского времени и лишь слегка модернизировали сущность формулы
«самодержавие — православие — народность». Итак, «новое» революционное оказалось уже в
тридцатых, особенно в послевоенных сороковых годах во многом «старым», а «старое»
дореволюционное претендует теперь быть «новым» и спасительно перспективным.
«Новая» и одновременно «старая» так называемая духовность в своей ныне
популярной форме отождествляет себя с церковной религиозностью, притом чаще
всего с сильным акцентом на ритуализме (внешней, обрядовой стороне, включая и
языческие пережитки) и национализме., Заодно «духовными» объявляются любые
чисто материальные предметы быта царской эпохи, добро бы еще сарафаны и чайники
с подносами — нет, все, вплоть до казацких нагаек. Православный и мусульманский
«фундаментализм» в этом плане соперничают друг с другом. В российском
православии при этом парадоксальным образом часто проявляется ксенофобия и нетерпимость
даже к другим православным сообществам и, что еще существеннее, — нечто вроде
движения назад, к иудаизму в том специфическом смысле, что принципиально
космополитическая христианская религия («Несть ни еллина, ни иудея») в
значительной мере подменяется представлением о русской национальной религии избранного
народа-богоносца. Идею народа-богоносца со времен славянофилов и Достоевского
порой связывают с русской народной ментальностью, и не с сильной, а часто с более
слабой стороной русского характера — с пассивностью, противопоставляемой
западному денежному «демонизму» и потребительству. Эта самая благородная пассивность,
так же как и противостоящая всяким индивидуальным проявлениям «соборность» и
«общинность», широко эксплуатировалась и царским самодержавием, и советской
властью.
Князь Сергей Волконский в своих воспоминаниях начала 20-х годов подробно
останавливается на отсутствии свободы совести в России при царизме и на лицемерии
официальной церкви рубежа веков; в заключение он замечает, что «не для того
большевизм... на месте лицемерия поставил цинизм, чтобы мы на пустом месте этого
цинизма, восстановляли лицемерие» (Сергей Волконский. «Мои воспоминания», т.Н,
Москва, 1992, с.117). Согласитесь, пророческие слова!
Описанной выше полуофициальной церковной идеологии, претендующей на
владение массовым сознанием, в какой-то мере противостоит приобщение части
интеллигенции к гораздо более глубокой и возвышенной русской религиозной философии
«всеединства», но вряд ли эта религиозная философия, с явными чертами утопизма,
может стать ключом для разрешения и понимания современного исторического
кризиса.
Является ли религиозность единственной истинной формой духовности? Является
ли категория духовности производной от категории религиозной веры? Поскольку
бытие Божие, не говоря уже об истинности конкретных «священных историй»
различных высших религий, нельзя ни доказать, ни опровергнуть, то вопрос об
истинности не может быть поставлен во главу угла, тем более вопрос об истинности
православия в ущерб католицизму или, скажем, христианства в отличие от
мусульманства и т.п. Наоборот, независимо от проблемы истинности, религия безусловно
представляет естественную, универсальную форму идеологии, глубоко укорененную
в подсознании и в сознании социального человечества. Религия выросла на почве
мифологического мышления, впрочем, так же как искусство, первичные философские
представления и даже некоторые предпосылки научного мышления (вроде
презумпции всеобщей строгой закономерности и целесообразности).
Человек — существо социальное, и его сознание, с момента своего оформления
в мышлении и речи, функционирует как инструмент духовного контакта, взаимодей-

Елеазар Мелетшгский 173
ствия и гармонирующего приспособления к обществу и природе. При этом
окружающий мир, несомненно, отражается в сознании, но прежде всего как некий набор
реалий, служащий материалом для мышления. И совершенно не обязательно, чтобы
всякая человеческая фантазия строго и достаточно прозрачно отражала
действительность, видимую или невидимую, феноменальную или ноуменальную, онтологическую
и т.п. Познание входило в мышление в самом начале, но долгое время не было его
доминантой и сейчас не является ею полностью. Пафос познания подчинен пафосу
упорядочения, гармонизации мира и его взаимоотношений с человеком, который во
все века, не исключая и нынешний, стремится найти в мире достойное, даже «уютное»
для себя место, преодолеть разные страхи и, в первую очередь, страх смерти. Поверить
в позитивную целесообразность мира в настоящем или хотя бы в будущем, в крайнем
случае, в возможность воздействия на него — технического, магического,
религиозного. И надо прямо признать, что рациональное научное мышление не разрешает, а
часто и не ставит те жгучие «вечные» вопросы, ответы на которые должны помочь
гармонизации социального существования. Здесь-то и открывается путь для
религиозных и даже для более случайных и поверхностных иррациональных изысканий. Без
таких исканий человечеству очень трудно обойтись. Впрочем, жгучая потребность
никоим образом не гарантирует истинности.
Основной пафос мифологии — превращение Хаоса в Космос.
В мифе описание модели мира превращается в рассказ о его происхождении и
упорядочении, а учитывая свойственное мифологическому мышлению
отождествление происхождения и сущности, мифы «творения» становятся основными видами
мифов. Мифологическое мышление специфично для первобытного сознания (еще
«доперсонального», с полным растворением личности в родо-племенном коллективе,
отчасти и дорефлективного, и с невыделенностью человека из природы), но в
известной мере — оно неустранимо и остается вечным, особенно ярко проявляясь в
массовом сознании, особенно если оно испытывает на себе сильное идеологическое
воздействие, например, в тоталитарных государствах. Как уже сказано, все виды
культуры в той или иной мере восходят к мифологии, но в особенности — искусство
и религия, играющие такую важную роль в общественной и личной жизни человека.
И религия и искусство продолжают настаивать на пафосе естественного и
обязательного преодоления Хаоса Космосом, на гармонизации. При этом искусство, в отличие
от религии, не настаивает на абсолютной достоверности своих сюжетов.
Все нравственные истины воспитаны первоначально великими религиями, но их
истинным источником, первопричиной является все же, в конечном счете, сама
социальность человека, оформляемая и упорядочиваемая в том числе нравственными
представлениями и нормами. Религия в высшей степени пронизана этическим
пафосом (если она не жертвует им ради националистического человеконенавистничества);
искусство также уделяет много внимания морали и при всех условиях сохраняет
некий нравственный минимум и никогда без этических оговорок и мотивов не
проповедует прямо безнравственные поступки. Несмотря на тесную историческую
связь религии и морали, последняя, коренясь в социальной природе человека и будучи
освоена искусством и особенно философией, может поддерживаться в человеческом
поведении и с религиозным естественным подкреплением, и даже на чисто
психологических и философских основаниях. Иной человек, даже если «умом» он атеист или
агностик, «сердцем» ощущает высшие мистические истины и ценности. Другие,
наоборот, допускают умом все сверхъестественное, но не чувствуют его сердцем.
Чтение Библии, безусловно, может обогатить духовный и нравственный мир
индивида; но разве в мировом искусстве и в мировой философской мысли нет и других
мощных источников духовности и нравственного чувства?
Исходя из вышесказанного, осмелюсь утверждать, что для отдельной личности
религия не абсолютно обязательна; философски мыслящая личность иногда
обходится без религии, как в прямой, так и в извращенной (атеистически-социалистической)
форме. Не могу принять широко бытующего утверждения, что «обязательно надо во
что-то верить», что без веры нет нравственности. Упомянутая выше отдельная
философски мыслящая личность даже позволяет себе порой заглянуть в глаза Хаоса,
который то здесь, то там проявляется в жизни человека, общества и даже природы.
Разумеется, такой взгляд может приносить и страдания этой личности, ибо она
лишается религиозного утешения. В принципе, пределы индивидуальной человеческой
безрелигиозной духовности (как правило, связанной с искусством и нерелигиозной
философией, иногда своей собственной) не столь малы. Вместе с тем следует
упомянуть о том, что литература XX века показала на многих примерах трагедию индивида,
потерявшего связь с социумом и не укрепленного религиозной верой, трагедию
жертвы так называемого «отчуждения». Искусство XX века само не прочь заглянуть
в Хаос, обнажить дисгармонию и, в известном смысле, «ходит по краю». Обращала
на это не раз внимание и философия.

174 Елеазао Мелетинский
И если снова вернуться к проблеме рационального — иррационального, разве не
очевидно, что как бы ни были ограничены возможности рационального познания и
науки как его главного порождения, эти возможности все же наиболее достоверны и
наиболее поддаются проверке, гораздо менее зыбки и противоречивы, чем источники
«мистического» опыта» которым, кстати, столь немногие обладают (если вообще
обладают?!). Разве следует отказываться даже от элементов критического подхода к
Священному писанию и религиозным легендам, а скептиков считать
безнравственными негодяями, полностью погруженными в материальные и корыстные интересы?
Разве внесение рациональной струи в нравственную сферу не делает человека как
раз более отчетливо ответственным за свои поступки? А раз так — то дайте личности
свободу мысли, чувства, развития — разумеется, оставляя ее в рамках права и морали.
Не запихивайте человеческую душу на единственный, строго определенный духовный
путь, который вы считаете безусловным выражением духовности вообще.
Достоевский блестяще продемонстрировал, прежде всего в «Бесах», аморальную
перспективу в революционном движении, почти неизбежный революционный
«демонизм». Но вряд ли он прав в утверждении, что главной и даже единственной причиной
этого «демонизма» является ослабление религиозной веры. От этого якобы с
неизбежностью следует, что «все позволено». Но разве мы не вспомним верующих
революционеров или не прямо порвавших с моралью, а считающих, что их
«благородные», на поверку оказавшиеся утопическими, цели оправдывают частичное и
полное нарушение нравственных правил? А разве еще задолго до «Бесов» Диккенс в
романе «Барнеби Радж» не показал, что восстание, даже под чисто религиозными
лозунгами (протестанты против католиков в конце XVIII века в Англии), привлекает
к себе худшие слои общества и очень скоро приобретает характер гнусного погрома?
Поэтому требование религиозной веры (и обязательно «своей», «национальной», как
православие в России или ислам в ряде восточных стран) как единственного и
обязательного условия нравственности, права и духовного «возрождения» и предание
анафеме всех других разнообразных форм интеллектуальных исканий само может
оказаться известной обузой для истинной духовности. Тем более, что за всеми этими
требованиями часто стоит не столько ужас (вполне понятный) перед разгулом
преступности, стяжательства или сочувствие обездоленным, но и антиинтеллигентский
пафос, давно знакомый и часто эксплуатируемый (в духе противопоставления чистого
«народа-богоносца» скептической и «завиральной» интеллигенции у Достоевского). И
подобные суждения уже звучат с «высоких» трибун.
Насильственно выводить человека из сферы религиозного притяжения (включая
ритуалы, также имеющие социально-психологическую функцию успокоения,
объединения, приобщения, регулярного социального обмена и т.д.) нелепо и безнравственно,
тем более, что атеизм еще в большей мере недоказуем и может быть губителен для
массового сознания. Но так же нелепо любой ценой, с фанатической агрессивностью
вталкивать свободного индивида в религию и церковь, порождая в обществе, и без
того нестабильном, открытый конфликт.
Таким образом, я признаю определенную важную и вполне реальную социальную
функцию религии, естественно выросшей из самого факта социального сознания и
так или иначе связанной с моралью, ее, вероятно, благотворное влияние, особенно в
сфере массового сознания. Мы ведь еще не забыли, как массовое сознание легко
превращало в религию и атеизм и что из этого проистекало. Но я признаю также и
другие, не менее важные источники духовности, включая и безрелигиозную
нравственность, и философское размышление, и нерелигиозное погружение в природу, и
обогащение искусством, и, что очень важно, непосредственные отношения людей
между собой. И я протестую против использования религии для грубо социальных
целей возвеличивания отдельных общественных и национальных групп и, тем более,
преподнесения этого как высшего и уникального проявления духовности. Патриотизм,
конечно, может поддерживаться и силой религии (часто с параллельным опошлением
последней), но он имеет и достаточно иных корней в социальной жизни человека —
сравним с семейными отношениями как с «патриотизмом» в микромасштабе.

БОРИС ГАБЕ
СТОИТ ЛИ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЮ ЗАСОВЫВАТЬ
ГОЛОВУ В ПЕТЛЮ?
За последние годы предприниматель из героя уголовной хроники, газетных
сенсаций и вообще курьеза превратился в обыденную деталь нашего социального
пейзажа. Правда, пока численность, структура и любимые направления деятельности
этого слоя носят очевидные следы недавнего рождения. Однако уже появляются
черты, роднящие его с бизнесменами всего мира, — неискоренимая тяга к «наведению
мостов» с властями. Ну что же, лоббизм повсюду — обычнейшее занятие деловых
людей: тесные контакты с официальными структурами открывают такие
возможности, что предприимчивому человеку грех было бы не попытать счастья!
Правда, бывают ситуации, когда использовать государственную власть
исключительно ради приумножения своего личного достояния по меньшей мере нелепо:
можно заплатить за этот прирост куда дороже — даже собственной жизнью!
Именно в таком положении находится сегодня Россия: жить прежним социально-
экономическим укладом больше нельзя — он держался только на экспорте сырья и,
соответственно, на импорте всего необходимого для поддержания стабильности.
Сырье же на мировом рынке дешевеет, запасы его в России истощаются, а число тех,
кто, несмотря ни на что, категррически не желает отойти от прежних привычек, весьма
и весьма велико. Новая реальность, возникшая после того, как зимой 1991—1992
практически начались экономические реформы, все глубже разделяет общество на
непримиримо враждебные лагери. Одни активно приспосабливаются к нынешним
условиям жизни, другие все сильнее злятся на новые времена и мечтают о возврате в прошлое.
Кровь, пролившаяся в октябре 1993, продемонстрировала прежде всего степень
взаимонепонимания между противостоящими группами. Если даже никто из нынешних
политиков не захочет использовать этот раскол, придут другие, менее щепетильные.
В этих условиях копеечный Лоббизм и мелкотравчатые аферы, так любимые
многими представителями российского бизнеса, производят впечатление какого-то
пира во время чумы. Ну а политические симпатии предпринимателей России
заставляют вспоминать о сумасшедшем доме. Правда, нельзя при этом забывать о пестроте
происхождения «новых русских»: одни — из комсомольских и партийных кругов,
другие — из «теневой экономики», третьи — из промышленных администраторов
разных калибров, четвертые — из числа сокращаемых научных работников и
инженеров, пятые — из рядов стремительно «обуржуазивающейся» молодежи и т. п. У всех
свои неизжитые старые привычки и предрассудки, а главное — свои старые связи.
Поэтому, скажем, участвовавшие в конце 80-х в тогдашнем демократическом
движении, до сих пор поддерживают старых знакомых. Пасшиеся тогда около
коммунистических структур зачастую не забывают старых друзей. Ну а крутившиеся в национал-
патриотических кругах тогда нередко подкармливают разных «коричневых» сегодня.
На это накладывается и то, что очень многие просто не успевают осознавать
происходящее сегодня в России — так быстро идут события и процессы. В этих
условиях фантастические союзы и связи, политические кульбиты и расколы стали
нормой и для российских предпринимателей, а не только для политиков.
Ясно, что в таких условиях «новым русским» до осознания своих собственных
общих интересов еще дозревать и дозревать. А между тем обстановка в стране
потихоньку накаляется. Жизнь заставляет людей резко меняться, выбрасывая
«консерваторов» на обочину, что, естественно, усугубля6"1 их недовольство переменами
образа существования общества.
В таких условиях политики, конечно, вольны заключать между собой какие угодно
соглашения, но рядовым гражданам все равно придется выбирать между активным
Борис Иосифович Габе (род. в 1952 г.) — инженер, автор ряда публикаций по
социально-экономическим проблемам. Живет в С.-Петербурге.
<§> Борис Габе

176 Борис Габе
приспособлением к новым условиям и активным сопротивлением переменам.
Совместить и то и другое в рамках одной страны невозможно.
Бизнесмены же, при всей их социальной значимости, остаются в основном
рядовыми гражданами. Ни своевременным политическим блокированием, ни даже
полной изменой самим себе им не спасти имущество от жадных лап тех, кто хотел
бы жить по-капиталистически, а работать по-социалистически.
На этом фоне нынешнее политическое поведение «новых русских» вызывает лишь
грустную улыбку. Отдающая невероятным ханжеством филантропия вкупе со
старокупеческим разгулом; глубокомысленные разговоры о необходимости
инвестирования в российское будущее — и аферы с казенными суммами,
предназначенными для этих вложений; наконец, непрестанные заявления об особой роли своего
сословия и готовность бежать с подношениями к любому аферисту, на какое-то время
занявшему заметное место на экране телевизора. Кажется вновь, как в начале века,
российский предприниматель своим поведением может только возбуждать ненависть
к себе.
При этом, точно так же как и в прежней России, бизнесмены наши не способны
даже защититься от подобной агрессивности. Их контакты с нынешними политиками
могут только придать этой ненависти отточенные за последние десятилетия формы.
Ведь те «демократы», которых подкармливают какие-то одни предприниматели — по
существу являются социал-демократами, а значит, могут только обременять
«кормильцев» налогами, а выдавая казенные дотации и инвестиции будут все с лихвой отбирать
инфляцией. Национал-патриоты же, которых кормят другие бизнесмены, отличаются
от «демократов» лишь тем, что при них налоги будут еще выше (им же надо
поддерживать «величие нации», а это недешево!) да расправа со строптивыми короче
(объявят, скажем, расово-неполноценным — и все). Ну а уж про коммунистов и
говорить не приходится — все, кто помогал им дорваться до власти, кончили плохо,
но находятся готовые подкармливать и их.
Допустим, однако, что произошло чудо. В один прекрасный день все «новые
русские» разом осознали бесперспективность своих нынешних политических
пристрастий и взглядов, а также самоубийственность своих сегодняшних связей с
политиками. Чего бы тогда, по логике вещей, они должны были бы добиваться сами
или же через «новых политиков»?
Во-первых, конечно, стремиться к умножению числа своих коллег в России. Ведь
только так можно реально облегчить налоговое бремя, несомое каждым бизнесменом
в отдельности. Опыт последних лет показал — государственные расходы в нашей
стране невозможно сократить быстро и радикально, хотя и необходимо стремиться
к этому. Но массовое сопротивление такому сокращению весьма сильно — слишком
много в стране тех, кто получал довольствие из казенного котла, не может, а то и
просто не желает менять источник существования и самостийно или при посредстве
соответствующих политиков стремится выбить из властей побольше. Добиваться
«дешевого государства», крайне необходимого предпринимателям, в таких условиях нелегко.
Чем больше предпринимателей будет в России, тем меньшая доля общего
налогового бремени придется на каждого. К тому же, организовывать противодействие
вышеуказанному давлению легче, когда число предпринимателей будет велико:
одиночек, даже очень влиятельных, легко изолировать, заблокировать и вообще
нейтрализовать тем или иным способом. Ну и, наконец, чем больше в стране деловых
людей, тем многочисленнее хозяйственные связи и активнее экономические процессы
в ней, а значит, больше и возможностей для умножения капиталов.
Рост числа буржуа идет сегодня в России достаточно быстро, но это ведь еще
только зарождение нового социального слоя. Уже сейчас заметны признаки перехода
к менее бурным темпам развития, хотя число экономически самостоятельных граждан
у нас далеко не сравнимо с подобными показателями за рубежом. Часто приходится
слышать утверждение, что этот рост зависит от темпов роста экономики — чем
быстрее растет национальный доход, тем, мол и число предпринимателей больше, так
что давайте стимулировать народное хозяйство любой ценой (вплоть до
гиперинфляции). На деле же изменение числа бизнесменов в стране определяется не
столько количественными, сколько качественными характеристиками
хозяйственного развития — появлением новых отраслей, угнетением и даже исчезновением старых,
переменами в массовом сознании и пр. При этом одна из важнейших характеристик
для сегодняшней России — ориентация на преимущественное развитие внешних или
внутренних экономических связей.
Ориентация эта определяется прежде всего политикой правительства: величиной
таможенных пошлин, темпами инфляции, особенностями законодательства по
отношению к непрезидентам, уровнем контроля за внутригосударственными
транспортными тарифами и т. п. Причем в нынешних условиях власти, выбрав одну ориентацию,
волей-неволей подавляют развитие в другом направлении.
В самом деле, ориентируясь на опережающее развитие внешнеэкономических
связей (т. н. «включение в мировую экономику»), власти поневоле заставляют нашу
промышленность и сельское хозяйство не только приспосабливаться к абсолютно
новым для них условиям свободы предпринимательства, но и делать это в условиях

Борис Габе 177
жесткой конкуренции с зарубежными товарами и фирмами. Это означает, что многие
годы внутренний производитель товаров и услуг будет относительно слабо
присутствовать на внутреннем российском рынке. В результате наша
постсоциалистическая экономика с ее искаженной структурой, доставшейся ей в наследство от
прошлых десятилетий, и перестраиваться на новый, более естественный лад будет с
перекосом, а рост числа собственно российских предпринимателей будет и
замедленным и достаточно однобоким,
В современной мировой экономике весьма мало незанятых «экологических ниш»,
а включение в нее позволит российскому предпринимательству достаточно долгое
время существовать только в них. Годы, а то и десятилетия пройдут, пока достаточно
большое количество российских предпринимателей накопит капиталы, опыт и знания,
необходимые для того, чтобы на равных конкурировать с китами и акулами мирового
хозяйства. До этого же времени им по силам будет только мелкая местная торговля
да столь же мелкое посредничество «на побегушках» у вышеуказанных гигантов.
В то же время российский рынок достаточно обширен для того, чтобы обеспечить
внутри него как использование «на полную катушку» значительной части нашего
промышленного потенциала, так и достаточно жесткую конкуренцию между
внутренними производителями товаров и услуг. Ведь в России живет около 150
миллионов потребителей, а настоящих монополистов (нас же все время пугают
внутрироссийскими монополистами!), то есть тех, кто производит свою продукцию
действительно в одиночку, не так уж много. Куда больше монополистов
региональных — прежняя централизаторско-запретительная политика создавала их намеренно,
а конкурентов у них по России тьма-тьмущая.
При этом надо учесть — межрегиональные экономические связи в нашей стране
всегда были слабы из-за ее огромных расстояний. Только с появлением железных
дорог во второй половине прошлого века родился полноценный общероссийский
рынок. Но ему, не успевшему еще развиться, смертельный удар нанес социализм.
Единственный вид межрегиональных хозяйственных отношений, полноценно
развивавшихся все 75 лет коммунистического правления, — это связи между
предприятиями ВПК. В гражданских же отраслях регионы должны были по указаниям
свыше стремиться к самообеспечению, как бы нелепо ни было такое стремление. (Не
случайно российские железные дороги испытали первый кризис задолго до начала
реальных экономических реформ. Когда во время «перестройки» было проведено
политиканское, чисто символическое сокращение военных расходов на 5—10%, это
привело к падению объемов железнодорожных перевозок на 20—25%.)
Все это говорит о том, что ориентация на преимущественное развитие
внутрироссийских межрегиональных экономических связей сама по себе создает и
потенциал гигантского экономического (количественного и качественного) развития
и условия жесткой конкуренции равных на всероссийском рынке. К сожалению,
творцы российских экономических реформ догматически подошли к достижениям
мировой экономической мысли. Им и в голову не пришло, что на первом этапе
преобразований можно обойтись в основном за счет внутренних ресурсов и
возможностей. В итоге при всех успехах «гайдаровских» реформ в стране растет социальная
напряженность, порожденная не только неизбежными объективными причинами, но
и тем, что выбранная и заданная правительством Гайдара линия слишком многим без
нужды мешает использовать свой прежний потенциал и без особой нужды заставляет
все начинать с начала.
Из всего этого следует: для «новых русских» было бы сейчас естественно
добиваться, чтобы российские власти проводили экономическую политику с достаточно
сильным стимулированием внутреннего рынка. Нельзя не отметить, что немалое число
российских бизнесменов если и не понимает, то ощущает это. Но, к сожалению, куда
большее их число готовы насмерть биться за обратное, не понимая, что тем самым
рубят тот сук, на котором сидят. Ведь вялое хозяйственное развитие России в условиях
переориентации от плановой экономики к рыночной означает массовую структурную
безработицу застойного характера. Ну а рассчитывать сохранить достояние и саму
жизнь свою (и своих близких!) в таких условиях — наивно.
Второе, чего бы должны были добиваться российские предприниматели, если были
бы хоть немного дальновидны, — это свертывания государственной активности в
экономической и социальной сферах. И государственные предприятия, и органы
регулирования хозяйственных отношений, и системы социальной поддержки, и,
конечно, госаппарат, армия, правоохранительные органы, образование и медицина —
все это требует денег, денег и еще раз денег. Взять их можно только у тех, кто в
госсекторе не работает — то есть у тех же предпринимателей и у их работников.
(Взимать налоги с госпредприятий означает лишь переложить деньги из левого
кармана в правый — существуют эти фирмы на государственные заказы и дотации,
а эффективность их известна!) Как бы много предпринимателей ни было в%России,
без решительного ограничения амбиций казны в экономике и социальной сфере им
придется снять с себя последнюю рубашку для уплаты налогов.
Как известно, государственные расходы лишь в малой своей части являются
инвестициями, реально обеспечивающими доходы, способные их оправдать. Даже

178 Борис Габе
если считать таковыми инвестициями расходы на государственное здравоохранение
и образование (а в сегодняшней России есть все основания сомневаться в
справедливости этого предположения!), а также расходы на социальное обеспечение,
львиную долю расходов казны составляют средства, направляемые на реализацию
всевозможных амбициозных проектов.
Еще несколько лет назад десятки миллиардов рублей (тогдашних, дорогих!)
тратились на «стройки века», оснащение многомиллионной армии и
военно-экономическую поддержку «друзей» по всему свету. Теперь это вроде бы в прошлом, но зато
уйму денег съедает доставшийся в наследство военно-промышленный комплекс.
Упорное нежелание резко и быстро сократить расходы на содержание армии и ВПК
привели к тому, что львиная доля налогов уходит на содержание заводов и воинских
частей, которые России не только не нужны и не по средствам сейчас, но и, очевидно,
никогда не понадобятся в будущем.
И это происходит на фоне еще одного немыслимого по своей амбициозности
проекта — попытки тотальным индексированием уберечь всех россиян от нынешней
инфляции (а вообще-то — от необходимости - жить по средствам!). Индексируются
зарплаты работников бюджетной сферы и пенсии, государственные кредиты и суммы,
выделяемые под госзаказы, сбережения населения и т. п. На это дерут семь шкур с
того же российского бизнесмена, и никто, в том числе и «новые русские», не хочет
видеть — индексация и есть один из главнейших источников инфляции и основной
механизм ее разгона.
Казалось бы, что должны наблюдать массы российских предпринимателей,
которых обчищают и налоги, и инфляция, яростно требующих запрета на любые
индексации. Ан нет, напротив, — российский бизнесмен, выступая на политическом
поприще, немедленно начинает добиваться от государства, чтобы оно обеспечивало
всем «достойную жизнь», спасало «гордость России» — ее армию и ВПК, оказывало
помощь всем, кто в соседних с нами странах не сумел (а то и не захотел) вписаться в
новые условия существования и пр. При этом политики из числа «новых русских»
даже не задумываются, что за все это платить им — больше ведь некому!
Ну и третье, к чему бы следовало стремиться российскому
предпринимательству — это к созданию условий, гарантирующих политическую стабильность в России
на ближайшие годы. Сейчас наше общество расколото и никакой реальный
компромисс между двумя господствующими в нем жизненными позициями
невозможен. У определенной части россиян необходимость много, энергично и инициативно
работать, чтобы не только приумножить, но хотя бы сохранить свое состояние,
вызывает яростное неприятие. И при этом ненависть вызывает складывающаяся
сейчас иерархия доходов и уровней жизни, особенно ее открытость. Не желают эти
люди ни «крутиться», ни ощущать себя бедняками! Кандидатов в вожди для этой
публики предостаточно, и при благоприятных обстоятельствах отнюдь не исключена
попытка повторить печальной памяти опыт 1917 года.
Поэтому сохранение политической стабильности для «новых русских» становится
проблемой проблем и мы, казалось бы, должны были бы видеть массовый поток
требований запрета пропаганды коммунистических, фашистских, социалистических
и вообще левых идей — ведь этакая пропаганда и есть прямой призыв грабить и
убивать тех, кто «сделал себя сам», под прикрытием лозунгов, призывающих к
социальным и политическим переменам! Можло было бы даже ожидать массовых
требований о превентивном лишении свободы тех или иных особо оголтелых лидеров
левого лагеря, а то и бессудных попыток расправы с ними! Ну а уж попытки создания
каких-то политизированных организаций самообороны на случай обострения
обстановки в стране должны, казалось бы, следовать одна за другой!
Но вместо этого большинство российских предпринимателей на удивление
аполитичны, как будто это не их собираются «экспроприировать»! А большинство тех, что все же
интересуются политикой, глубокомысленно рассуждают о правах человека и великих
ценностях демократии. Рассуждения хорошие, но не для того, кого собираются
зарезать — ему впору драться за свою жизнь, свободу и достояние любыми средствами!
Ну а уж когда судьба дает российским предпринимателям шанс протолкнуть в мир
российской политики своих людей, они не только не пытаются выбрать из числа
общественных деятелей наиболее для себя подходящих и объединиться вокруг них,
но наоборот — немедленно раскалываются на сотни соперничающих между собой
кланов. Возможность урвать кусок из казенного котла в обход других кажется столь
соблазнительной, что на всех последних выборах устраивалась нелепая и безобразная
междуусобица капиталов. А главное — даже собственный печальный опыт ничему не
учит «новых русских», и все вышеотмеченное повторяется из раза в раз.
Большие деньги идут в политику мелкими, яростно соперничающими между собой
группами, под чужими, кое-как скомпонованными лозунгами. Российские бизнесмены
демонстрируют удивительную неспособность определять, кто их друзья, а кто враги, чего
следует добиваться в первую очередь, а чего во вторую. Ну что же, им, видимо, придется
набить себе много шишек для того, чтобы поумнеть, и нам предстоит увидеть еще немало
забавного (и печального!). Хотелось бы все же, чтобы этот процесс не слишком
затянулся — в нынешних условиях задний ум, которым так крепка Россия, мало помогает.

ИОСИФ МАМИОФА
БЫЛОЕ И ДУМЫ О ПРОМЫШЛЕННОСТИ РОССИИ
До революций 1917 г. в России было пять крупных промышленных центров. Один
из них — Петербург. История его промышленности поучительна, но мало известна
нынешним его горожанам, да и россиянам вообще. Между тем следует знать, каким
путем развивалась (и как может впредь успешно развиваться) промышленность
России. Из этой истории можно извлечь и ответ на вопрос — какую роль в этом играли
и могут играть иностранцы.
В истории развития промышленности Петербурга до советской власти можно
выделить четыре этапа: зарождение (эпоха Петра I); особый, т. е. докапиталистический
путь развития (до 1850 г.); начало «перестройки» (1850—1861); развитие по
капиталистическому пути (1861—1917).
При Петре Первом сначала на берегу Невы возникали кирпичные заводы и были
заложены судостроительные верфи: Адмиралтейская (1704) и Новое Адмиралтейство
(1713, потом оно выросло в завод «Судомех», вошедший в объединение
«Адмиралтейский завод»). Затем появились Партикулярная верфь и верфь на Охте,
Литейный (1711) и Монетный дворы, пороховые заводы на Выборгской и
Петроградской стороне и, наконец, Канатный двор (1720). Возник и ряд других предприятий,
призванных обслуживать население города — сахарный, пивоваренный, восковой
заводы. Все эти предприятия были созданы по инициативе правительства и в
большинстве случаев на средства казны. Рабочую силу составляли крепостные, которых
пригоняли из разных губерний и приписывали к предприятиям; беглые крестьяне,
арестанты, нищие и бродяги тоже были зарегистрированы и приписаны к ним.
Мастеров и сведущих людей приглашали из-за границы, часто за большую плату. Они
были носителями ценного технологического опыта, без которого было невозможно
наладить промышленное производство. Хотя казенные предприятия господствовали,
наряду с ними были допущены и частновладельческие фабрики: чулочная,
позументная, шпалерная, кожевенный завод Исаева. В основном они выполняли заказы казны,
связанные с обмундированием армии, и правительство само назначало цену за
приобретаемую продукцию. На рынок частные предприятия могли направлять только
ту часть продукции, которая не была нужна правительству. Говоря современным
языком, петербургская промышленность сформировалась как военно-промышленный
комплекс, а уже в ту пору сложилась знакомая нам система госзаказа. Так начался
особый путь промышленности России.
Возникшим при Петре предприятиям не была суждена долгая жизнь, все они
быстро пришли в упадок и не оставили следа в будущем промышленном потенциале
Петербурга и России (за отмеченным выше исключением — Нового Адмиралтейства).
В XVIII в. промышленность Петербурга оставалась хилой. Царские законы того
времени (вплоть до середины XIX в.) разрешали создавать предприятия только
местным дворянам, да крестьяне имели право торговать изделиями своего
производства. Купцы и иностранцы наделялись такими правами редко и на
непродолжительные периоды. Не удивительно, что в XVIII в. в городе было мало
фабрик (так, к 1762 f. всего 14), причем, слабых и недолговечных.
Исключение составил только императорский фарфоровый завод, созданный в
1744 г. по примеру знаменитой французской Севрской мануфактуры с
использованием опыта приглашенных иностранных мастеров. Впоследствии и он (ныне носящий
имя Ломоносова) приобрел мировую славу. Тогда этот завод работал на царский двор.
Иосиф Эммануилович Мамиофа (1927—1995), доктор юридических наук. Родился и
жил в Ленинграде. С 1989 г. — в США, в Бостонском университете. Автор более 200
публикаций.
© Д. Н. Евзлина-Мамиофа

180 Иосиф Мамиофа
В последней трети XVIII века англичане Чемберлен и Козенс стали монополистами
в области хлопчатобумажной промышленности, организовав в Петербурге около 160
мелких кустарных предприятий. Они же построили и первую крупную ситцепечатную
мануфактуру (1786). Возникали и другие предприятия (канатная фабрика заводчика
Флуга, казенная пивоварня и сахарная фабрика на Выборгской стороне, ситцевая
фабрика Миллера и др.). Но все они быстро гибли. Причина в том, что предприятиям
города негде было взять хорошо обученных рабочих. Технологии были
примитивными, товары не могли конкурировать с импортными, и предприятия быстро
разорялись. Лишь три предприятия, появившиеся в Петербурге на рубеже XVIII и XIX
столетий, оставили свой след, протянувшийся в Ленинград. Так, металлический завод
Берда (1792), впоследствии перешедший к Обществу франко-русских заводов, потом
стал известен как судостроительный завод им. Марта (ныне — головной в
объединении «Адмиралтейский завод»). В 1800 г. англичанин Гот основал большую канатную
фабрику, работавшую и в годы советской власти.
В начале XIX в. правительство строит Александровскую мануфактуру,
оборудованную английскими прядильными и ткацкими станками (впервые в России было введено
машинное прядение хлопка и льна). Но она не продержалась до отмены крепостного
права. В первой половине XIX в. развитие промышленности оставалось весьма
скромным из-за отсутствия источников квалифицированной рабочей силы и из-за
того, что в России не было законодательных ограничений инвестирования капиталов
в промышленное производство. Но некоторые предприятия, открытые в 30-е и 40-е
годы, дотянули до отмены крепостного права и остались жить на долгие времена. В
эти годы были основаны табачные фабрики Колобова и Боброва (1830), фарфоровая
фабрика бр. Корниловых (1835, впоследствии завод «Пролетарий»), Газовый завод
(1835), Тюлевая фабрика (1837, впоследствии им. Самойловой), фабрика Паля (1837,
после революции — им. Ногина), фабрика Варгунина (1840, потом — им.
Володарского), завод «Атлас» (1842, впоследствии — «Экономайзер»), суконная фабрика
Ауха (1844, впоследствии им. Бела Куна).
50-е годы XDC в. были своего рода «перестроечными». Правительство осторожно
меняло свою экономическую политику, осознавая опасность технической отсталости
России, обернувшейся поражением в Крымской войне. Особый путь развития
промышленности заканчивался. В страну был допущен иностранный капитал. Именно
в эти годы индустриализация приобретает новые черты. Отчасти усилиями казны, но
в значительной степени за счет предоставления возможностей иностранным
инвесторам, в Петербурге зарождается и развивается тяжелая промышленность. В 1852
г. основан машиностроительный завод Лесснер (после революции переименован в
«Двигатель»). В 1853 г. германская фирма Симменс и Гальске основала первое в
России электротехническое предприятие (впоследствии завод им. Козицкого).
Одновременно был создан завод Сан-Галли (будущий «Буммаш»). В 1857 г. начал
работать Металлический завод. В том же году англичане Макферсон и Карр основали
прокатно-литейный, механический и судостроительный завод, впоследствии
получивший название Балтийского. Этот завод, выполнявший правительственные заказы на
броненосные суда, в 1874 г. перешел в руки английской акционерной компании,
акции которой постепенно скупала российская казна. В 1894 г. завод полностью
перешел в собственность казны и был передан морскому ведомству.
Отмена крепостного права в 1861 г. открыла простор развитию
капиталистических отношений. Индустриализация значительно ускорилась и приобрела к концу
столетия характер промышленного бума. Инвесторами и организаторами
промышленных предприятий, наряду с государством, были как русские капиталисты, так и
иностранные. Последние преобладали, особенно на первом этапе. В частности, в
Петербурге в 1862 г. Нобель основал «Русский дизель», а горный инженер П. Н.
Обухов, изобретатель усовершенствованного способа выделки стали, — знаменитый
Обуховский завод, перешедший в 1886 г. в казну, в ведение морского ведомства
(изготовление брони, пушек и т.п.). В 1866 г. Розенкранц организовал мастерскую по
прокатке медных листов, из которой вырос крупный завод по обработке цветных
металлов (будущий «Красный выборжец»). В 1868 г. инженер Н. И. Путилов купил у
казны остатки литейно-механического заводика, почти целиком разрушенного
наводнением 1824 г., и создал на его основе знаменитый впоследствии Путиловский
(Кировский) завод. Он переходит на прокатку рельс, а с 1874 г. также и на
вагоностроение. В 1868 г. бельгийцами основан завод «Феникс» (будущий
станкостроительный им. Свердлова). В 70-е годы возникает химическая промышленность:
Тентелевский завод (будущий «Красный химик»), основанный в 1875 г.
товариществом немецких инженеров, ультрамариновый завод Веге (впоследствии завод
«Республика»). Ряд крупных заводов основан в последней четверти XIX в. Назовем их,
дав в скобках послереволюционные названия: арматурный завод Лангезиппен («Знамя
труда»), телефонный завод Гейсслера (имени Кулакова), электротехнический Симменс
и Шукерт («Электросила»), Семянниковский «Невский судо- и машиностроительный»
(им. Ленина), «Новый Лесснер» (машиностроительный им. К.Маркса), механический

Иосиф Мамиофа 181
Павиайнена (им. Либкнехта, ГОМЗ, ЛОМО), телефонный Эрикссона («Красная заря»),
аккумуляторный завод общества «Тюдор» («Ленинская искра», НПО «Источник»),
завод судового электрооборудования Дюфлона и Константиновича («Электрик»).
Из предприятий легкой промышленности, возникших во второй половине XIX
века, прежде всего следует назвать крупное товарищество «Треугольник»; в него
вошел завод по производству галош, основанный в 1858 г. компанией немецких
инженеров, а также Российско-Американская мануфактура и Англо-Российская
резиновая мануфактура «Макинтош» (основаны в 60-е годы). В последней четверти
XIX века были построены обувная фабрика «Скороход», комбинат сукон Торнтона
(им. Тельмана), текстильная фабрика Максвель («Рабочий»), табачная фабрика Ла-
ферм (им. Урицкого), кондитерские фабрики Ландрина, Жорж Борман, а также
Беккен и Робинсон (им. Микояна, им. К.Самойловой и им. Крупской соответственно).
Возникли и крупные типографии Голике и Вильберг (им. Ивана Федорова) и А.Маркса
(им. Е.Соколовой).
Перед первой мировой войной существующие предприятия быстро
развертываются и достраиваются, возникает много новых предприятий. Среди них «Светлана»
и завод Я. М. Айваза (завод им. Энгельса, поглощенный объединением «Светлана»),
завод Ленке («Пневматика»), «Северный трубочный» и другие. Так Петербург стал
крупнейшим промышленным центром с высокой концентрацией многопрофильных
производств. В то время как в 1861 г. в Петербурге было всего 137 предприятий с
общим числом рабочих около 20 тысяч, к концу XIX в. в городе уже было более 500
промышленных предприятий с числом рабочих 148 тыс. чел. В 1913 г. на 1012
заводах и фабриках Петербурга трудились 242 тыс. рабочих. Стремительное развитие
продолжалось вплоть до 1917 года, когда число рабочих достигло 400 тысяч. А далее
начинается другая история...
Факты, приведенные выше, взяты из печатных источников. Я счел уместным
пересказать их прежде всего потому, что они ныне неизвестны широкому читателю,
даже коренным ленинградцам и петербуржцам.
Мы видели, что в Петербурге подлинная индустриализация началась только после
того, как Россия свернула со своего особого пути развития и встала на путь
капиталистического хозяйствования. Тогда возникли соответствующие эпохе отрасли
тяжелой промышленности: машиностроение, электротехническая, химическая
промышленность. Тогда же получили развитие механизированные предприятия по
производству разнообразных товаров народного потребления — от пищевых
продуктов и папирос до обуви и других промтоваров. При этом значительную роль в
развитии промышленности Петербурга играли иностранцы и инородцы, благодаря
которым возникли или обрели мощь многие ведущие предприятия Петербурга-
Петрограда-Ленинграда (их прежние и новые названия см. выше).
Не только в Петербурге иностранцам принадлежала роль промышленных лидеров.
Угольную и сталелитейную промышленность в Донецко-Криворожском бассейне на
Украине основал англичанин Юз с привлечением английского, французского и
бельгийского капиталов (центром этого промышленного района стала Юзовка,
названная в его честь, а потом переименованная в Сталино, затем — в Донецк).
Английские и шведские инвестиции и помощь, главным образом, английских
специалистов позволили начать добычу нефти на Кавказе. Электротехническую и химиче-/
скую промышленность России основали немцы и бельгийцы. Процветающая
промышленность России являла собой единство трех секторов: казенные заводы,
предприятия российских капиталистов (заводы Урала, текстильные фабрики вокруг
Иваново и многие другие) и предприятия с иностранным капиталом. Иностранное
участие, разумеется, не бескорыстное, было к великой выгоде России. Тот
промышленный бум, который имел место между 1890 и 1917 годами,
беспрецедентный для России, был невозможен без иностранных инвестиций, технологий и
опыта хозяйствования в условиях современного капитализма. Он стал источником
обогащения страны, и к началу первой мировой войны доля российского капитала в
промышленности России значительно выросла, а казна получила возможность еще в
конце прошлого столетия активно скупать предприятия, принадлежавшие
иностранцам.
Ныне Россия выбирает путь, который позволил бы круто поднять промышленное
производство. Особый путь или общечеловеческий?
Те, кто, именуя себя патриотами, стоят в оппозиции к нынешнему правительству
России, возражают против перехода к свободному рынку капиталов, труда и изделий,
конвергенции с Западом и заимствования его опыта, стращают народ коварными
планами иностранцев закабалить Россию под предлогом экономической и
технической помощи. Эти господа-товарищи то ли не знают историю собственной страны, то
ли в угоду .своим политическим устремлениям сознательно обманывают доверчивый
народ, призывая его вновь «идти особым путем». Не довольно ли?

Я. БАГРОВ
КАК НАС ЛЕЧИЛИ, КАК МЫ ЛЕЧИЛИ
Мы были в Грузии. Помножим
Нужду на нежность, ад на рай,
Теплицу льдам возьмем подножьем,
И мы получим этот край.
Б.Пастернак
Когда я попытался создать образ советской медицины, мне сразу пришли на
память эти строки. Да что медицина, наверное многие советские институты (не КГБ
естественно) есть произведение ада на рай. Рай потому, что дешево или вовсе
бесплатно; ад, потому что плохо? Не так просто. Советская медицина да многое другое
советское возникли ведь не на пустом месте. Была медицина российская, очень
хорошая и очень своеобразная. Максимальное приближение к больному человеку,
умение говорить с ним. Недаром в эмиграции так ценились врачи русской школы. Все
это было, теперь уже не ценится. Не потому, что нет потребности в слове, а потому
что оно и у нас уже давно замолкло.
Какова же химическая формула советской медицины? Ее составные части таковы:
широкий профиль, методичность, провинциальность, догматизм. В различное время
нашей истории вклад этих компонентов был разный. Наверное, после революции
широкий профиль, универсальность вчерашних земских врачей и их учеников были
особенно велики. Слово «методичность» применительно ко всему российскому и
советскому звучит странно, но она была. Наверное, русская военная медицина
единственная в мире с первой мировой войны обладала единой доктриной. Как ни
странно, но умение планомерно и обдуманно вести больных есть результат
удивительного синтеза земской медицины, предельно гуманизированной и индивидуальной, и
имперской (царской и советской) с централизацией и регламентацией действий
медицинских работников по вертикали. К тому же многие войны, которые вела Россия, способ*
сгвовали методичности и планомерности организации медицинской службы.
Методичность не надо путать с догматизмом. Это уже чистый плод советской
системы. Медицина всегда развивалась в предельно идеологизированном обществе и
всегда под флагом какой-либо доктрины. В 20-е годы это мог быть фрейдизм, как это
ни странно слышать в свете позднейших гонений на него. В 40-е годы — в качестве
идеологической основы биологии и медицины прочно утвердилось мичуринское
учение, а на практике лысенковщина. В 50-е годы к ним присоединился дурно понятый
нервизм и учение Павлова, к вульгаризации которого сам великий ученый не имел
никакого отношения.
Официальному облику нашей биологической и медицинской науки было
чрезвычайно свойственно то, что я назвал бы социоморфизмом (по аналогии с
антропоморфизмом). Природа уподоблялась обществу (а не наоборот). Ей, природе,
приписывались одновременно предельная пластичность, т. е. способность к любым
превращениям, и строгая иерархическая организованность. Первая оправдывала и
поощряла любые социальные эксперименты, противные биологической природе
человека, вторая — жесткую вертикальную организацию общества. Когда в начале 50-х
годов, после знаменитой Павловской сессии АН СССР и АМН СССР, в которой сам
Павлов, вернее его идеи, были абсолютно неповинны, проповедовали ведущую роль
коры больших полушарий в организации здоровья и болезни, разве не шла речь о
Вожде и Верховном органе (политбюро, ЦК и т. д.). Но, слава Богу, идеологизация
медицины носила лишь верхушечный характер и не мешала врачам исправно лечить
Яков Юрьевич Багров (род. в 1929 г.) — доктор медицинских наук. Живет в
С.-Петербурге.
© Я. Багров

Я. Багров 183
больных, добавляя к традиционным методам бром и лечебный сон, не очень им
вредившие.
К счастью для нашей медицины, в те идеологизированные годы разрыв в
возможностях лекарственного и оперативного лечения у нас и за рубежом был еще не
слишком велик. Эффективность лекарственного лечения и там и тут была не очень
велика, а самые необходимые препараты, сердечные гликозиды, антибиотики, были и
у нас. Настоящее катастрофическое отставание появилось позже, когда самой
идеологии сильно поубавилось, а отдаленные результаты ее проявились во всей красе. И
вот тогда, в годы так называемого застоя, бурно расцвел черный рынок. И что самое
мерзкое — резко увеличился разрыв между возможностями общедоступной и
элитарной медицины, медицины для начальников. К их услугам были все достижения
медицины. «Все, что на нашей земле хорошо и что хорошо на Западе», — как говорил
Маяковский по другому поводу. И главное — все даром. Такой синтез
капиталистического производства и коммунистического распределения. Вот в этом, в постоянной
раздвоенности, двуликости, мы поистине не имели себе равных. На Западе различия
определяются деньгами, да и то не в полную меру. Жизненно необходимое лекарство
в Англии, скандинавских странах, да практически во всей Европе, вы получите даром.
Справедливости ради скажем, что это заслуга побывавших или оставшихся у власти
социалистов социал-демократического толка. В США ваши затраты на лекарства
компенсируют страховые общества. Ну а за лекарства, обеспечивающие «функции
роскоши», — извольте платшъ, и много. У нас функцией роскоши было все, чего не
было(в открытой аптечной сети, а не было очень многого. Может быть, даже не самого
главного, но того, что скрашивает жизнь больных, делает ее более сносной.
Вообще, в медицине, не только нашей, есть своеобразный перекос, на первый
взгляд — благородный. Она стремится к полному излечению и, в первую очередь,
уделяет внимание тем больным, у которых такое излечение возможно. А это, поверьте,
весьма небольшая часть больных. Тенденция развития медицины такова, что
количество хронических больных растет. Это те, кто в прежние века (да и десятилетия) не
выживал. И в связи с этой закономерностью вместе с целью излечения (спасения!)
встает другая, может быть, менее эффектная, но не менее важная для больных цель —
создание приемлемых условий существования. Вот тут мы отставали, отстаем и долго
еще будем отставать катастрофически. Причин две — техническая и моральная. Ясно,
что создать инвалидам полноценную жизнь дорого, очень дорого. Но по нашей шкале
ценностей (надеюсь, бывшей) не очень-то и надо. Инвалиды, если они не корифеи
науки и не партийные лидеры, — худые строители светлого будущего. Значит...
Тут мы касаемся, может быть, самого тяжкого, первородного греха нашей
уходящей жизни. Для нормального, «неповрежденного», как говаривал Герцен,
человека жизнь самоценна и не нуждается во внешнем оправдании. В России, и не только
советской, жить для жизни было как-то стыдно. Она, жизнь, нуждалась в освящении
целью, высшим смыслом. В России советской, стране победившего идеализма, в какие
бы сверхматериалистические одежды она ни рядилась, жизнь вне производства,
трудового и боевого подвига едва ли имела смысл. Коротко говоря, советская
медицина служила не человеку, а Гражданину. Наверно, в этом ее самый страшный
грех. Неизлечимая калечащая болезнь совершала страшную метаморфозу —
превращала Гражданина в человека. С очень маленькой буквы.
Наверно, ничто не производило на меня такого тяжкого впечатления, как
невозможность помочь больным с хронической почечной недостаточностью. Уже десятки
лет существует устройство, достаточно дорогое, но жизненно необходимое —
искусственная почка. Благодаря ей больные с пришедшими в полную негодность почками
могут жить долгие годы, в наиболее развитых странах — десятилетия. Наша
оснащенность этими приборами была, да и остается, самой низкой в Европе (не знаю, как в
Албании). Не могу забыть мальчика, молодого, красивого (а если нет? но так помнится),
единственного сына, из Тверской глубинки. Лежа в железнодорожной больнице, он
все больше погружался во мрак, а мы обзванивали весь Северо-Запад» ища
положенную ему по местожительству искусственную почку. Не нашли.
И я не верю, что это был вопрос только финансовый. Спору нет, это дорого и
становится еще дороже (потому что совершенствуется и потому что инфляция). А
разве спорт, тот великолепный, театрализованный, триумфальный — дешевле? А
военные парады, а стройки века?
Просто лечить безнадежных больных было непрестижно. Если это и делалось, то
в исключительных случаях. Сколько было шума, сколько умиленных благоглупостей
было сказано по поводу спасения Ландау. Не говоря уже о качестве спасения (он
практически потерял мозг), его спасал весь мир. Спасли (физически). Он получил
Нобелевскую премию, но как ученый, да и просто мыслящий человек, он погиб в день
катастрофы. Это был типично наш случай -— выделение и возвеличивание единичного,
пусть и блестящего, успеха.
Медицине не нужны рекорды. Это не спорт. Спору нет, отдельные случаи
удивительного успеха, спасения — важны, за ними жизни, иногда та самая слезинка
ребенка, о которой писал Достоевский. Но уровень медицины определяет статистика,
равномерность, доступность. Нашей медицине, как и всему прочему, была свойственна

184 Я. Багров
гигантомания. В случае с Ландау ни у кого ничего не отнималось, только давалось
Великому Больному. А вот создание супердорогих, роскошных центров в условиях
единого финансирования перетягивало на себя средства, нужные для обычной, не
элитной и не показной медицины. Эти центры при хорошей постановке дела, конечно,
становились школой для практических врачей. Но по мере нарастания разрыва между
центром и периферией (еще один первородный грех Развитого Социализма!) врачи в
глубинке просто не могли реализовать опыт, полученный в центре, — нечем было
лечить. «Страна едина» — сколько об этом кричали, а где еще была подобная
сегрегированность, обилие замкнутых отсеков? Не страна, а атомная подводная лодка.
Ну, а врачи? Как жили и работали они с их слабым оснащением и скудной
зарплатой, без разрешения заниматься частной практикой? Начнем с последнего.
Занимались. Некоторые умельцы брали огромные по тем временам деньги за
операции. И вообще, бесплатность советской медицины — один из многих мифов того
мифотворческого времени. Медицина в условиях тотального дефицита физически не
могла быть бесплатной.
Я как-то подсчитал, во что обходилась в «застойные» времена больному, скажем,
месячная госпитализация. В приличной больнице. Вышла цифра порядка двухсот
рублей — средняя месячная зарплата. Из чего она складывалась? Первое — покупка
лекарств, отсутствующих в больнице (кстати, врачей в стационарах строго наказывали
за выписывание рецептов — нельзя разглашать сведения об отсутствии лекарств).
Подарки врачам, сестрам, санитаркам, чтобы делали то, что они собственно и так
должны были делать. Я знал врачей и сестер, которые принципиально никогда ничего
не брали, но боюсь, что это было исключение. И, знаете, больным было проще с теми,
кто брал. Тут все было ясно. А приносимая еда, хорошая, отборная с фруктами и для
здоровья, и для того, чтобы не ударить в грязь лицом перед соседом? А ранние уходы
с работы, отпуски по уходу и тому подобное? Вот из всего этого и складывалась наша
бесплатная медицина! Да если бы все эти деньги, расходящиеся мелкими струйками,
собрать в единый поток и направить в медицину на оснащение, лекарства, зарплату!
Не делалось это тогда, да и теперь толком не делается. Но о новой, постсоветской,
медицине надо говорить особо.
Легко догадаться, что дефицит порождал своеобразный культ врача. Уж больно
много от него зависело. В условиях полного отсутствия равенства, а в последние годы
советской власти и элементарной регламентации, все решал врач. Положить ли
больного в стационар и в какой, выписать ли дефицитное лекарство, что и в
амбулаторной практике для врача было небезопасно. Да просто поговорить
по-человечески, утешить, обласкать, — все это мог делать врач. А мог и не делать. Этот наш
советский культ врачей — не старое, доброе преклонение перед целителем. Это —
чувство изначально униженного, не знающего своих прав, к тому, кто может еще
более унизить, а может и поднять. И в итоге врачи, даже и не очень видные, зачастую
имели возможности, о которых простые смертные могли лишь мечтать. Дефицит-то
был обоюдным. Вот врачам и доставались дефицитные продукты, книги, билеты в
театры и на самолет, путевки в дома творчества и многое другое, что было куда ценнее
денег. Я знавал видного врача, академика, у которого была картотека больных не по их
заболеваниям, а по благам, которые от них можно получить. Этот вещевой дефицит,
видимо, ушел навсегда. Как и прежнее скромное могущество врача. А светилам, наверно,
будут дарить теперь дефицитные акции, ценную информацию. Вот как пойдет «прогресс».
А о прогрессе без кавычек мысли у меня не веселые. Мы же выбрали дурную
модель, дурную, но цепкую, от которой тщетно хочет избавиться Клинтон.
Американская медицина и сама по себе далеко не идеальна. Для нас же она чудовищно
неадекватна. Это — медицина сверхбогатой страны, очень рациональной и
сознательно выбирающей здоровый образ жизни. А мы?
Вот я прочитал все написанное и усомнился: не слишком ли мрачно? Ведь были
же хорошие, были удивительные врачи, были заботливые сестры и нянечки, были
удивительные мастера своего дела. Почему же высветилось то, другое? Потому что
все хорошее и светлое существовало не благодаря, а вопреки советской власти. А если
благодаря, то потому лишь, что эта власть, как всякое экстремальное явление,
усиливала все то, что было заложено в людях — и плохое, и хорошее. Чистые» добрые,
высокопрофессиональные люди всегда были в России и всегда будут. Но они не были
завоеванием социализма. Чаще всего они становились его жертвами.
Ну а прекрасные санатории, взрослые и детские, дешевые или вовсе даровые?
Было и это. Но подумайте, сколько раз в жизни мог простой человек попасть в такой
санаторий, и куда, в какие условия он потом возвращался? Благотворные последствия
лечения стирались в считанные недели. Ведь важно, как человек живет, работает и
лечится ежедневно, а не в отдельно взятый период. Только наивные люди могут судить
о качестве жизни по специально высвеченным, праздничным ее дням. Но ведь мы
такими и были. Так много говоря о типичном в жизни и литературе, мы всегда
оценивали эту самую жизнь по ярким, праздничным, но по существу атипичным
явлениям. Умение театрализовать жизнь, даже лагерную, внушить минутное
ощущение счастья и даже своей необходимости, — природный талант любой тирании. Но в
условиях самой страшной тирании было сказано: «Но жертвы не хотят слепые небеса,
вернее — труд и постоянство».

ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА
Б. Ф. ЕГОРОВ
О МАТЕРИАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЕ.
О НАРОДНОЙ НРАВСТВЕННОСТИ
В искусстве и литературе XIX века господствовали дворяне. К середине века и
позже в эти сферы начали вторгаться разночинцы. В науку и образование, в
театральную область они проникли еще раньше, в связи с пришедшим из XVIII века
представлением дворянского общества о неприличии дворянину быть учителем, профессором,
актером. Однако учителя, профессора, офицеры из низов, поднимаясь по ступенькам
табели о рангах, доходили до заветной площадки и тоже становились дворянами. В
целом главенствующая в стране область духовной культуры до самого 1917 годд
определялась все-таки дворянством (духовная культура крестьянства в XIX веке по
массовости, интенсивности, значительности не могла равняться с культурой «верхов»,
да и была достаточно замкнутой, автономной). Религиозная культура, естественно,
была прерогативой духовенства.
Материальная же культура оказывалась в руках народа, т.е. в первую очередь —
крестьянства, а потом и низших городских слоев (купцы, мещане, ремесленники;
рабочий класс в XIX веке был чрезвычайно мал и слаб). В эту культуру входят и
процессы материального производства (сельское хозяйство и промышленность), но
наиболее своеобразным в национальном и социальном отношениях является
существование человека вне производства, в быту, в обыденной жизни: именно здесь
отражаются многовековые традиции и национальный менталитет.
Справедливости ради следует сказать, что некоторые черты исконно
национального быта сохранялись и в привилегированных сословиях (ритуал важнейших
праздников: Рождество, масленица, Пасха; национальная еда: пироги, блины, каши; питье:
квас, брага, наливки и настойки; баня и т.д. и т.п.), но все же дворяне, значительные
слои купечества, высшее духовенство благодаря связям с Западом принимали многие
предметы и привычки западноевропейского городского быта и отказывались, иногда
демонстративно, от народных традиций. Так что ядро, сердцевина материальной
культуры России, заключалось не в дворянском мире, а в крестьянском. О нем,
главным образом, и пойдет речь, хотя попутно мы будем касаться и других сословий,
тем более что у провинциального духовенства, у купцов и мещан, у фабричных
рабочих в первом поколении еще были тесны связи с крестьянством.
Вся жизнь русского крестьянина значительно более, чем быт привилегированных
сословий, была связана с географией, природой, климатом. От природы зависело
производство — сельское хозяйство, да и почти все особенности быта определялись
природными условиями. Чрезвычайно много значил относительно суровый климат
России. Календарное деление годового цикла на четыре трехмесячные части (весна,
лето, осень, зима) более или менее совпадало с реальностью лишь в южных районах
страны, в черноземной зоне, да и там не полностью: в начале марта еще лежал снег,
а в ноябре он уже иногда начинал падать, т.е. зима отнюдь не ограничивалась
декабрем-февралем. Что же касается средней полосы европейской России и
сибирской южной полосы, то там зима еще больше расширяла свои владения. Севернее
Москвы весна начинается фактически в конце апреля: сходит снежный покров,
оттаивает глубоко промерзшая почва, набухают почки на деревьях.
Борис Федорович Егоров (род. в 1926 г.) — профессор, доктор филологических наук.
Автор 300 научных и научно-популярных статей и 10 книг. Печатается в «Звезде» с 1951 г.
Живет в С,-Петербурге.
© Б. Ф. Егоров

186 Б. Ф. Егоров
Короткое лето и северная природа создавали своеобразную неброскость,
скромность, приглушенность окраски. Не ярко-синее небо, а бледно-голубое, белесое. Не
зеленые, синие, черные тона морей, озер и рек, а главным образом серые,
серебристые. Зимой все окрашивалось, кроме хвойных лесов, в черно-белые тона, осенью и
весной — в серые: серые поля, серый лес, пожухлая трава, серые деревянные
постройки (ведь в русской деревне не было принято красить дома), даже церкви часто
строились из дерева и тоже выглядели серыми, — и лишь золотые кресты сияли
издалека. Эта окраска природы и деревни существенно повлияла на зрительную
эстетику народа: в одежде, в рукоделии, в иконах и фресках не было ярких, броских
красок — полная противоположность, скажем, латиноамериканской или
африканской эстетике. Любопытно, что яркость в России может связываться не с
разноцветьем, а с зимней белизной: в 5-й главе «Евгения Онегина» есть строка: «Все ярко, все
бело кругом». Не от этой ли зимней яркости происходят и белые одежды святости?
Яркость чистоты, незапятнанности...
Краткость теплого сезона требовала исключительно интенсивной работы во всех
сферах сельского хозяйства: крестьяне трудились от зари до зари. Воскресенье и
редкие праздники давали лишь мизерную передышку, они не могли создать прочных
традиций летнего отдыха. Относительный отдых наступал лишь глубокой осенью.
Именно относительный, ведь и зимой работы хватало: ухаживать за скотиной,
заготавливать дрова, прясть и ткать, готовиться к следующему сезону. Женщины, как
правило, окруженные большим семейством, летом и зимой погруженные в
хозяйственные заботы, никогда не знали передышки. Переселение в город (разумеется, если
крестьянин не был крепостным), освобождая от лошади, коровы, птицы, все остальное
сохраняло, даже увеличивало занятость: уже не в страду, а круглый год глава
семейства много часов ежедневно трудился на заводе, в шахте, в ремесле. Поэтому в
массе русского народа, отягощенного тяжелой работой, а до 1861 года еще и
крепостным правом, культура быта заметно отстала от уровня Западной Европы.
Россия — водная держава. В ней нет пустынь и есть громадное количество рек и
пресных озер. Засушливое Заволжье — лишь небольшой островок в огромной стране.
Обеспеченность водой отразилась на нашем словарном составе. Кажется, во всех
индоевропейских языках есть прилагательное, означающее нехватку в организме
воды, желание напиться, а в русском — нет. Есть «голодный», но нет слова «жаждный».
Правда, есть причастие «жаждущий», но любопытно, что аналогичного глагола
несовершенного вида, т.е. показывающего длительность, многократность явления, в
русском языке практически нет. «Голодать» — пожалуйста. А «жаждать» — скорее
однократное желание напиться, чем устойчивое состояние жажды. Любопытно также,
что издавна «жажда» и «жаждать» в переносном смысле, т.е. в значении страстного
желания чего-то, в русском языке употребляется несравненно более часто, чем в
прямом, связанном с нехваткой воды. В «Словаре языка Пушкина» (т.1, М, 1956)
подсчитано, что «жаждать» в буквальном смысле у нашего классика употреблено всего
единожды («Природа жаждущих степей»), а в переносном — 20 раз.
Итак, с водой в России как будто бы не было проблем. Но всплывали проблемы
физические, проблемы доставки воды. Водопроводов в деревнях не было. В городах
строительство их весьма запоздало. Первый большой водопровод был построен в
Москве в начале XIX века (1805 г.) благодаря обильным мытищинским ключам и
благодаря такому профилю поверхности земли, что вода оттуда к центру города могла
поступать самотеком. Потом, в течение всего XIX века, московский водопровод
расширялся и совершенствовался. В Петербурге долгое время при изобилии рек и каналов
пользовались их водой и лишь в 1859 году приступили к постройке водопроводов.
Нам трудно поверить, что невская вода уже тогда вызывала опасения медиков
из-за все более интенсивного ее загрязнения стоками. Когда заболела жена барона
А. И. Дельвига (еще до петербургского водопровода), то врачи объяснили это
потреблением невской воды. Барон организовал благодаря своей службе на железной дороге
ежедневную доставку в Петербург из Москвы небольшой толики прекрасной
ключевой мытищинской воды, которая обходилась семье в 20 копеек ежедневно (слуга
привозил бутыль в городском дилижансе от Московского вокзала); жене стало легче.
Великая княгиня Александра Иосифовна, жена великого князя Константина
Николаевича, тоже получила предписание врача пить мытищинскую воду, но не смогла
организовать доставку: ей для обширного и обильного стола во дворце потребовалось
15 бочек ежедневно!
В Одессу провели водопровод из Днестра в 1873 году. Затем стали появляться
водопроводы и в других больших городах, главным образом, с забором воды из рек и
озер (иногда, как в Харькове и Казани, — из ключей).
Любопытный анекдот, характеризующий полную отстраненность П. Я. Чаадаева
от быта. Барон А. И. Дельвиг в 1852 г. был назначен начальником московских
водопроводов, чему, по его словам, Чаадаев было немало удивлен: «...право, не могу

Б. Ф. Егоров 187
понять вашего здесь назначения, я с ребячества жил в Москве и никогда не чувствовал
недостатка в хорошей воде; мне всегда подавали стакан чистой воды, когда я этого
требовал».
Без водопровода доставка воды превращалась в проблему. В городе надо было
платить водовозам, которые развозили воду в бочках; в фильме «Волга-Волга»,
возможно, не без тайного ехидства, сценарист Н. Эрдман и режиссер Г. Александров
показали, что в советское время в провинциальном городе, доросшем уже до телефона,
нет водопровода.
В деревне воду таскали сами: из реки, из озера, из колодца. Помимо некоторого
расстояния, преодолеваемого с ведрами (хорошее изобретение — коромысло!), нужно
было прилагать усилия для добывания каждого ведра воды. Усилия при колодце
понятны, но не нужно забывать и речных трудностей: ведь много зимних месяцев
нужно было делать проруби в толстом слое льда. Иными словами, в самой богатой
водными ресурсами стране доставка воды оказывалась серьезной проблемой.
Поэтому неудивительно, что воду экономили. Нельзя было ограничивать в питье
людей и скотину, а также приготовление пищи, но на остальном можно экономить:
на умывании, на мытье посуды, на стирке и даже на бане. Правда, до японской
экономии, когда в одном сосуде с подогретой водой мылись последовательно все члены
семьи, русские не доходили: воду в бане без ограничений лили на пол; да и
западноевропейской экономной привычки умываться не в проточной воде, а в тазу, никогда
не было в России: все конструкции наших рукомойников дают поток чистой воды, а
при появлении водопроводов в раковине под краном, как правило, не делали затычек.
Но на бане экономили по-другому: обычно она топилась только раз в неделю, по
субботам, и даже в самую жаркую пору, в уборочную страду, когда люди изнывали
от пота и пыли, не было полного омовения тела ежедневно. Наверное, изнуренным
работой людям было не под силу таскать воду и топить баню.
Часто употреблялись более упрощенные способы субботнего мытья: летом — в
сенях (скамейка, таз, чугунок или кастрюля с горячей водой, ведро — с холодной; воду
лили прямо на пол; корыто применялось лишь для мытья детей), зимой — в большой
русской печи, где, конечно, мыться можно было лишь сидя, да еще иногда, если не
позволяли размеры печи, скорчившись в три погибели.
Следует отметить, что недельный интервал между полными омовениями был
освящен традицией. Дворяне не очень-то уставали, не они топили баню, но и они,
особенно сельские, не учащали интервал. Вспомним, что мать пушкинских Татьяны и
Ольги, Ларина старшая, «ходила в баню по субботам»; очевидно, и дочери тоже? Сам
Пушкин, правда, субботы не дожидался: он ежеутренне принимал холодную ванну;
зимой вода в нетопленном помещении ванной покрывалась слоем льда; Пушкин
разбивал его кулаком и прыгал в такую воду. Евгений Онегин следовал примеру своего
создателя: «Со сна садится в ванну со льдом», а летом, будучи в деревне, Онегин каждое
утро купался в реке. Наступали другие времена...
К середине XIX века ванна все шире входила в средние слои, особенно в
западнический круг разночинной интеллигенции. В романе «Что делать?» (1863)
Н. Г. Чернышевский хвастает (значит, явление еще не стало массовым), что Вера
Павловна привыкла каждое утро принимать ванну, причем, видимо, из-за отсутствия
специального помещения, саму ванну установили прямо в спальне героини: «...стоило
порядочных хлопот: надобно было провести в ее комнату кран от крана и от котла в
кухне» (гл.4, раздел XII). Конечно, котел топила не Вера Павловна, а слуга Степан.
Вернемся, однако, к деревне. К сожалению, не было принято купаться в водоемах.
Баре купались, устраивая закрытые купальни. Гоголевский Иван Никифорович и без
купальни сидел в пруду, погруженный по шею, и пил чай. Крестьяне же никаких
купален не делали, а так как до XX века было принято купаться нагишом, то женщинам
было затруднительно искать у реки или озера укромные местечки, поэтому они очень
редко пользовались водоемами, да и мужчины, то ли с устатку, то ли с непривычки,
почти не купались. Бултыхаться в водоемах было уделом ребятишек.
Не забудем еще и холодный климат: севернее Москвы даже в жаркие летние
месяцы большие водоемы не успевают прогреться, и нужно иметь привычку и закалку,
чтобы бросаться в воду с температурой 16—17 градусов (в центральных и северных
губерниях существовал обычай: начинались купания в день Ивана-Купала, 24 июня,
а кончались в Ильин день, 20 июля; говаривали: «Илья холодный камень опустил»;
таким образом, «сезон» длился менее месяца; непонятно, почему кипучий Илья,
повелитель грома и молнии, должен был опускать холодный камень: скорее всего,
просто подходили прохладные дни и ночи).
По той же «холодной» причине в России практически отсутствовали морские
купания. Великая морская держава чуть ли не 90 процентами своих берегов
соприкасается со льдистыми морями Северного Ледовитого и Тихого океанов, да и Балтика
холодна. А на берега Черного и Каспийского морей, в основном завоеванные Россией

188 Б. Ф. Егоров
лишь в XVIII—XIX веках, могли ездить только богатые люди, народные массы были
лишены этих купаний.
Экономили воду и на стирке. Возможно, еще больше экономили при этом труд:
даже без натаскивания воды, т.е. когда стирали в водоемах, стирка, полоскание, сушка,
глажение* требовали больших усилий и много времени — а изнуренная дневной
работой женщина и без того валилась с ног. Поэтому нижнее и верхнее белье, если
даже оно было белым, меняли раз в неделю, после бани (конечно, и самого белья было
немного: отсутствовали исподние штаны-трусы и у женщин, и у мужчин; все лето
ходили босиком, без чулок; у женщин не было никаких лифчиков-бюстгальтеров).
Почти не было постельного белья, лишь подушки иногда одевались в наволочки, да не
всегда были подушки. Простыню заменяло рядно, домотканая подстилка, а одеяло не
знало никаких пододеяльников.
При появлении грудных младенцев изба, естественно, наполнялась пеленками, но
их стирали редко: развешивали и сушили у теплой печки; если в пеленке оказывалось
более существенное содержимое, то ее складывали, сушили на печке, потом
стряхивали засохшее и снова пускали в дело. У мальчиков постарше, уже самостоятельно
ходивших и облаченных в штанишки, вырезали внизу штанишек (в паху) изрядную
дырку, чтобы естественные отправления не приносили хлопот. Девочкам, одетым в
длинные рубахи, вообще не надевали штанишек, и здесь тоже не было проблем со
сменой белья (юбку поверх рубахи девушка впервые надевала лет в 15; я имел счастье
застать живой и памятливой свою прабабушку Марью Фоминичну, которая много
рассказывала о крестьянском быте XIX века; она так определяла год своего
рождения — 1846: когда читали манифест 1861 г. об отмене крепостного права, она только
что нарядилась в юбку).
Не очень много воды расходовалось и при мытье посуды. Во-первых, посуды было
не много. Тарелок, вилок, личных ножей, блюдец, розеток, чайных ложек в деревне,
как правило, не было. Даже стаканы были редкостью. Ели «первые» блюда (их обычно
было два-три: щи, супы) из общей большой чашки, устанавливаемой в середине стола.
Так же поступали — и тоже с помощью ложек — со «вторыми» блюдами. Первым
черпал хозяин дома, затем, по очереди, по нисходящей семейной иерархии, все
остальные. Если какой-нибудь голодный и нетерпеливый мальчуган влезал вне
очереди, то отец мог его довольно чувствительно хлопнуть ложкой по лбу или дать
подзатыльник. Жареные блюда ели из общей сковородки. Картошка в мундире
высыпалась горкой прямо на стол, и каждый очищал для себя горячие картофелины.
Хлеб резался большим ножом прямо на столе. Питье (квас, молоко, простокваша,
вода) разливалось в кружки или чашки. Чай, глубоко укоренившийся в русском городе
XIX века,2 в деревне был доступен лишь относительно зажиточным крестьянам (была
пословица, характеризующая довольство материальное: «Самовар на столе и часы на
стене»); обычно его пили по праздникам с кусочками сахара вприкуску из тех же
кружек.
Сладкое было редкостью. Из-за почти полного отсутствия садов, собирания
фруктов и ягод лишь в лесах, а также из-за экономии сахара, варенья варили мало;
мед, из-за незначительного количества крестьянских лесов и пасек, тоже был
праздничным, а не каждодневным лакомством. Однако крестьяне изобретали оригинальные
сладкие блюда, из доступных средств, например, саломать: особым способом варилась
ржаная мука с ягодами, обычно с калиной — и через сутки получалось вкуснейшее
блюдо, увы, исчезнувшее в цивилизованном XX веке, я имел удовольствие есть
саломать в детстве (готовила матушка). Любопытно, что это блюдо сохранилось в меню
эстонских ресторанов: оно называется «лейва-суп», т.е. «хлебный суп»; подается на
Особенно тяжело было глажение: ведь утюги стали широко входить в народный быт
лишь на заре XX века, а до этого гладили с помощью скалки и рубеля, что требовало
большого физического напряжения: гладимый предмет навертывался на толстую круглую
палку, скалку, а доской с поперечными зубьями, рубелем, с сильным нажимом катали
скалку по столу. Уникальным, мало распространенным изобретением была механическая
«скалка»: белье пропускалось в узкую щель между двумя деревянными валиками;
вращение одного из них производилось «ручкой» сбоку.
Несмотря на прочную православную традицию, уходящую в средневековье, по
которой чай считается изобретением дьявола наряду с табаком, он бурно распространился
в России. В 1800 г.привоз чая в страну составлял 70000 пудов, ав 1901 — 3484000 пудов.
Чай все глубже проникал и в крестьянский быт.
о
В разных регионах саломатью (или саломатом) называли разные блюда; у Василия
Белова («Лад») это — рассыпчатая овсяная каша; в Словаре В.И.Даля: «киселек, мучная
кашица, пожиже размазни; ее варят из всякой муки, едят с солью и маслом». Более
распространенное название описанного мною блюда — кулага.

189 Б. Ф. Егоров
третье, вместо калины в нем изюм и заливается оно сливками. Возможно, блюдо
заимствовано у немцев, а не у русских. Характерно еще, что кисели в русской деревне,
как правило, варили не из фруктов-ягод, сахара, крахмала, а из гороха или овса.
Вернемся к мытью посуды. Мыло практически не использовалось.1 Тряпочка
макалась в соль или соду, что помогало очищению посуды от жиров. Речной песок
помогал очистке крупной посуды, особенно металлической. Песок употребляли также
для мытья столов и полов. Ведь лавки-скамейки, столы, полы никогда не красились.
Не знали краски и стены, и потолки крестьянского дома: лежали, старились, темнели
бревна сруба. Потолок и пол чаще всего сбивались не из пиленых досок, а из
расколотых вдоль всей длины бревен; умельцы острым топориком делали идеально
гладкую поверхность без всяких рубанков. Из таких досок изготавливались также
лавки и столешницы. Столы и полы с помощью воды, чистого речного песка и
веника-голика (использованный банный веник или обшарпанный веник для
подметания) надраивались добела. Как правило, это делалось в каждый банный день, т.е. в
субботу, и поручалась эта работа обычно подросткам. Современное выражение
«пропесочить» происходит от этой операции.
В уборных вода, разумеется, не употреблялась: отхожее место строилось или во
дворе (в средней полосе и на юге), или, в северных деревнях, в хлеву, соединенном с
избой одной крышей (предусмотрительно: не страшны бури и снегопады).
«Строилось» — слишком громко сказано: обычно это была легкая отгородка от глаз
домашних, а иногда и таковой не было. Отхожие продукты бросались лопатой в навоз (потом
все шло на удобрения), и место освобождалось для следующих операций. Конечно, не
было не только туалетной, но и вообще никакой бумаги: использовались сено, солома,
травка, иногда даже палочки от плетня.
И в городах, при отсутствии водопровода и канализации, даже в больших,
трех-четырех-пятиэтажных домах не было слива, — под домом вырывалась большая
яма, куда шли довольно широкие, по 15—20 сантиметров в диаметре, вертикальные
трубы из квартирных уборных. Такие же ямы наличествовали и в барских особняках.
Все ямы имели во дворе крышки-люки, через которые «золотари» («говночисты» в
просторечии) черпаками выбирали жижу, наполняли бочки и вывозили, обычно это
делалось ночью, за город. При отсутствии канализации ароматы отхожих мест и бочек
золотарей очень портили антураж больших городов, особенно если содержимое
вывозили не ночью, а днем. Барон А. И. Дельвиг в 187 5 году встретил в Москве сестру
и племянницу. «Проезжая в «Славянский базар» по Мясницкой улице, обе они сильно
жаловались на отвратительный запах, происходящий от несвоевременной отвозки
нечистот со дворов».
Известна студенческая месть нелюбимому профессору, жившему в своем доме:
надо приоткрыть тяжелую чугунную крышку ямы, бросить несколько фунтов
дрожжей и плотно прижать крышку грузом — и через полсуток в комнаты поползет из
нужника зловонное суфле...
Задавленные крепостной зависимостью, крестьяне большинства губерний
европейской части России проявляли мало инициативы в выращивании полевых и
огородных культур.
Впрочем, даже глоток свободы, перевод с барщины на оброк сразу же усиливал
инициативу человека. И. С. Тургенев начинает свой знаменитый рассказ «Хорь и
Калиныч» (1847) с противопоставления барщинных крестьян оброчным:
«Кому случалось из Волховского уезда перебираться в Жиздринский, того,
вероятно, поражала резкая разница между породой людей в Орловской губернии и
калужской породой. Орловский мужик невелик ростом, сутуловат, угрюм, глядит
исподлобья, живет в дрянных осиновых избенках, ходит на барщину, торговлей не
занимается, ест плохо, носит лапти; калужский оброчный мужик обитает в
просторных сосновых избах, высок ростом, глядит смело и весело, лицом чист и бел, торгует
маслом и дегтем и по праздникам ходит в сапогах. Орловская деревня (мы говорим о
восточной части Орловской губернии) обыкновенно расположена среди распаханных
полей, близ оврага, кое-как превращенного в грязный пруд. Кроме немногих ракит,
всегда готовых к услугам, да двух-трех тощих берез, деревца на версту кругом не
увидишь; изба лепится к избе, крыши закиданы гнилой соломой... Калужская деревня,
напротив, большею частью окружена лесом; избы стоят вольней и прямей, крыты
Мыло вообще было дорогим удовольствием, и для стирки и мытья применялись
различные заменители мыла, особенно часто использовали золу от дров (особенно дубовых)
или крупных растений, например, стволов подсолнухов или кукурузы. Золу отмачивали
(«отпаривали») в деревянных бочках, и этим раствором, называемым «щелок», стирали или
мылись.

Б, Ф. Егоров 190
тесом; ворота плотно запираются, плетень на задворке не разметан и не вывалился
наружу, не зовет в гости всякую прохожую свинью...»
Не нужно, однако, идеализировать жизнь оброчных крестьян. Пушкинский
Евгений Онегин, став помещиком, — «Ярем он барщины старинной// Оброком легким
заменил». Все относительно. Конечно, оброк легче барщины, но при неурожае,
пожарах, при каких-то других бедствиях приходилось солоно и оброчным: где взять
средства для уплаты налога? Часто недоимки приводили к описи имущества, к
насильственному забиранию скотины (вспомним некрасовское: «Где ж корова
наша? — Увели, мой свет»). В имении тестя барона А. И. Дельвига оброк выколачивали
телесными наказаниями, заменой месячных сроков недельными... Гуманный барон,
оказавшись в деревне, придумал совершенно «советские» способы: ввел для
аккуратных плательщиков звание «почетный крестьянин» и выдачу похвальных листов, а для
уклоняющихся — письменные и устные выговоры, штрафы, выставление на
несколько часов к позорному столбу. Но стоило барону уехать, и вся эта затея прекратилась.
На скудных наделах и маленьких огородиках при доме крестьяне выращивали
рожь, овес (в центральных губерниях еще лен), картофель, огурцы, капусту, лук, репу,
редьку. Реже — гречу, просо, горох, чечевицу, свеклу, морковь. Массовое ныне
распространение помидоров — явление XX века, в прошлом столетии Россия их почти
не знала. Мой отец, уроженец Саратовской губернии (родился в 1884 г.), рассказывал,
что во времена его детства приехало несколько семейств болгар, арендовали землю
и вырастили хорошие- урожаи помидоров. Русские люди вначале отнеслись к этому
диковинному овощу настороженно, а потом привыкли и сами освоили новую культуру.
Подчеркнем также, что лишь в дворянских усадьбах выращивались редис, шпинат,
салат: крестьяне не знали этих «изысков».
Садов почти не было: и места было мало, и не было национальной традиции.
Дворянские, церковные, монастырские сады оказывали слабое влияние на
крестьянское хозяйство. Русские деревни выглядели голо: почти не видно было фруктовых
деревьев (лишь в южных губерниях — очевидно, украинско-польское влияние? — они
появлялись чаще), не было палисадников, не было цветочных клумб, почти
отсутствовали нефруктовые деревья на улицах и во дворах.
Фрукты и ягоды: дички яблонь и груш, калину, малину, смородину, землянику,
чернику, бруснику, морошку, клюкву (последние три — в более северных районах
страны), ежевику (в более южных), а также орехи и грибы — собирали в лесах, если
таковые имелись и были доступны. Огородного выращивания ягод (малина, клубника,
смородина, крыжовник) в русской деревне почти не было — лишь помещичьи усадьбы
знали грядки и кусты. Не было у крестьян и парников, однако русское дворянство
широко использовало парники, включая городские усадьбы Петербурга и Москвы:
выращивались ананасы, персики, цитрусовые. Но все это не носило коммерческого
характера и употреблялось за домашним столом.
Даже зажиточные семьи северных губерний России, не имевшие своих земельных
участков, не знали, что такое южные скоропортящиеся фрукты: виноград, абрикосы,
персики... Барон А. И. Дельвиг, оказавшись в 1840-х гг. в командировке в Крыму,
впервые отведал черешни. Лишь развитие железнодорожного транспорта, появление
вагонов-холодильников (использовались глыбы льда) приблизило южные фрукты к
нашим столицам; но, разумеется, они были очень дороги и малодоступны.
Тяжелый физический труд не только изнурял1, но и закалял русского
крестьянина. Закалке помогали и недостатки, т.е. недостачи в одежде и обуви: с ранней весны
до глубокой осени ходили в легкой одежонке и босиком; лапти — или сапоги, башмаки
у зажиточных — надевали в особых, торжественных случаях. Натуральные продукты,
чистая вода, чистый воздух компенсировали недостатки питательного рациона и
создавали крепких, сильных людей (не забудем еще о естественном отборе: слабые
раньше умирали, оставляли меньше потомства). Чем дальше на Север и на Восток, в
Сибирь, т.е. в регионы, не затронутые крепостным рабством, тем более оказывалось
Кольцов поэтизировал нормальный физический труд; Некрасов, наоборот,
показывал невыносимые, изнуряющие работы в страду, особенно для женщины:
Овод жужжит и кусает, Тоже теплом обдает,
Смертная жажда томит, Спинушка ноет с натуги,
Солнышко серп нагревает, Руки и ноги болят,
Солнышко очи слепит, Красные, желтые круги
Жжет оно голову, плечи, Перед очами стоят...
Ноженьки, рученьки жжет, Жви-дожинай поскорее,
Изо ржи, словно из печи, Видишь — зерно потекло...
(Поэма «Мороз—Красный иосш)

191 R Ф. Егоров
рослых, могучих, цветущих крестьян. Характерна также волжская «вольница»:
грузчики таскали кули по 10 пудов, т.е. по 160 кг. Отдельные герои из грузчиков
единолично на спине, с особыми приспособлениями, переносили пианино с берега на
корабль или обратно, а это не меньше 400 кг (из рассказов отца).
Переезд в город и изнурительная работа на фабриках и заводах, при отсутствии
экологически чистых компенсаций, ослабляли организм простых людей, сокращали
годы жизни. Покойный В. Н. Турбин считал, что размах революционного движения
среди рабочих в начале XX века связан с психологическим и физиологическим
ущербом, который получали вчерашние крестьяне, становясь городскими рабами,
включаясь в непрерывные, круглосуточные 12—14-часовые рабочие дни.
«Он до смерти работает, до полусмерти пьет» — гениально охарактеризовал
русского крестьянина Некрасов. То же можно сказать и о городском рабочем.
Тяжелый, неинтересный труд, обычно при ненормальных температурах и вредном
воздухе, так изматывал человека, что ему нужны были допинги.
Наркотиков, слава Богу, простой народ не знал, употреблялась водка. Тоже
достаточный допинг. Мой знакомый рассказывал про своего отца, рабочего Путилов-
ского завода в Петербурге: после тяжелого трудового дня отец семейства приходил
домой совершенно измочаленный, но стакан водки перед ужином возвращал ему
человеческий облик; отец помогал по хозяйству, играл с детьми, в хорошую погоду
прогуливался с семьей, а затем засыпал мертвым сном и утром окрепшим,
отдохнувшим шел на завод. Во всем должна быть умеренность, золотая середина. Регулярное
употребление водки было, очевидно, необходимо для поддержания нормального
тонуса жизни (правда, организм все-таки расшатывался алкоголем, нарушалась
деятельность печени и т.д.), но далеко не все были умеренными и аккуратными, сколько
народу спивалось и в деревне, и в городе!
Массовому потреблению водки способствовала и относительная дешевизна
спиртного. Правда, некоторым препятствием служила система откупов, существовавшая в
большинстве губерний России до ее отмены в 1861—1863 годах: откупщик за
большие деньги приобретал у правительства монопольное право продавать в данной
губернии спиртные напитки, поэтому и цены назначались откупщиком, и качество
товара было весьма низким, а выбора не было. Впрочем, выбор был на юге. В
малороссийских губерниях (приблизительно в пределах нынешней Украины)
откупное право отсутствовало, и конкуренция заводчиков, трактирщиков, лавочников,
корчмарей заставляла более тщательно очищать сырец от сивушных масел, а цены
сбавлять. Поэтому, скажем, в безоткупной Харьковской губернии и в откупной
Курской оказывались заметными «ножницы» и в цене, и в качестве водки, и курские
крестьяне из прилегающих к Украине волостей для гуляния по поводу каких-то
крупных событий в жизни села (свадьба, престольный праздник и т.п.) отправлялись
целым караваном подвод в какой-нибудь приграничный трактир Харьковщины и
пировали там несколько дней — потом навеселе возвращались в родные места.
Отмена откупов в 1863 году улучшила положение и в центральной России; откупа
были заменены акцизной системой (брались проценты со стоимости произведенных
винных изделий). В конце XIX века постепенно во всех губерниях вводилась питейная
монополия, йродажа спиртного ставилась полностью под контроль государства.
Много алкоголя выпивалось по праздникам. Народ отмечал прежде всего
общеправославные праздники: Пасху, Рождество, Троицу, Ильин день, Спас (16 августа),
затем — пришедшие еще с языческих времен масленицу и день Ивана-Купалы. В
каждом селе, где была церковь, широко праздновался храмовый праздник — день
святого или события Священной истории, в честь которых названа церковь.
Любопытно, что вяло отмечался Новый год: вероятно, петровская календарная реформа,
перенесшая его на 1 января, еще не укоренилась в народной традиции, да и вообще
христианские страны более празднично отмечают Рождество, чем Новый год.
В традициях русского народа было принято обильно потчевать гостей, но не было
принято приходить в гости с подарками, разве что приносили какие-то гостинцы детям.
Заметим, что и в дворянском обществе подарки на праздники были довольно редким
явлением. Душкин очень точен в описании быта: прочтите внимательно 5-ю главу
«Евгения Онегина», рассказ об именинах Татьяны; вы найдете подробный перечень
гостей, подробное повествование о самом праздновании, но единственные
подарки, упоминаемые поэтом, — присылка полковником музыкантов для танцев и
исполнение мсье Трике куплетов. Кажется, и Онегин с Ленским приехали без
подарков...
Если праздник, особенно храмовый, приходился не на страду, а на относительно
свободное от срочной работы время (поздняя осень, зима, ранняя весна), то он мог
растянуться на целую неделю, от воскресенья до воскресенья. Процитируем еще о
праздниках из материалов кн. В. Н. Тенишева: «Специальными праздниками
являются: начало сенокоса, завершение жатвы и молотьбы, наем пастухов, закладка обще-

Б. Ф. Егоров 192
ственного здания и т.п. В праздник селом выпивается до 100 ведер водки». Это на
500 человек обоего пола: многовато!
А вот еще из тех же материалов описание длящегося шесть дней (22—27 октября)
храмового праздника в честь иконы Казанской Божьей Матери: «В первый день
собираются гости, хороводы устраиваются редко. Гулянье и веселье наступают на
второй день: с утра бывает чай и подношение водки (бедные хозяева подносят по
два-три стакана, богатые — по четыре-пять), затем завтрак, после чего водят хоровод,
на котором песни поют специально нанятые песенники. Около 2 часов дня все идут
обедать, затем снова собирается хоровод, который продолжается до 10— 11 часов
вечера. В нем уже нет утренней чинности и благопристойности, начинается крик, шум,
допускаются вольности. После ужина ложатся спать, чтобы на следующий день рано
встать, «потемну и завтракать». Большой праздник обходится хозяину победнее в 5—8 р.
(когда выставляется от четверти до 2-х ведер водки), богатому — до 12— 15 р. На седьмой
день праздника молодежь устраивает складчину, покупают угощение, после чего праздник
заканчивается» (здесь и далее используются документы из книги, составленной
Б. М. Фирсовым и И. Г. Киселевой «Быт великорусских крестьян-землепашцев. Описание
материалов этнографического бюро князя В. Н. Тенишева». СПб., 1993).
Много пили и на поминках (после похорон, потом на 9-й и 40-й день, в годовщину),
да и ели немало. Полагалось кормить и поить всех пришедших: церковный причт,
родных, односельчан; нормой на поминках считалось 14 блюд.
Отметим, однако, что обильным еде и питью противостояличастые посты и частые
голодания при неурожаях. Укажем еще, что старообрядцы и представители многих
христианских сект, особенно молокане, не употребляли спиртное ни в будни, ни в
праздники, не употребляли также и табак.
В деревне было вообще мало курильщиков, в городе больше. Но до 1865 года
запрещалось курить на улицах и в общественных местах, да и после разрешающего
закона были оставлены определенные ограничения.
Некоторая раскованность/создававшаяся на гулянке, отнюдь не стирала народные
иерархические градации и ступени. Кому первому здороваться, кому сидеть в красном
углу под образами, кому в первую очередь наливать питье и предлагать еду — довольно
строго определялось обычаями. Эти иерархические традиции господствовали и в
праздники, и в будни. Главной антиномией на протяжении XIX века все более
становилась пара «богатство—бедность». Задавленная и стертая при крепостном
праве (зажиточные крестьяне типа тургеневского Хоря были тогда редкостью), эта
антиномия стала расцветать во второй половине века. Богатым — почет и уважение,
при здоровании бедный снимал шапку первым,1 богатый мог ответить лишь легким
приподыманием головного убора.
Богатый, хорошо одетый путник легко пускался на ночлег. Бедный же, нищий —
очень неохотно. Еще менее охотно — иноверец или иностранец (антиномия «свой—
чужой» тоже была весьма значимой в крестьянском сознании). Обычно в таких
случаях лишь распоряжение старосты открывало путникам двери дома. Более
гостеприимны были купцы и, особенно, набожные купчихи; они считали свои долгом дать
нищему приют: странница Феклуша в гостях у Кабанихи («Гроза» А.Н.Островского) —
типичный пример.
Заметное расслоение деревни после 1861 года, вкупе с ростом индивидуализма
(влияние города), усиливало недобрые чувства к стоящему на другой экономической
ступени: у богатых — высокомерное презрение к бедным, а у тех — зависть, одну из
могущественнейших черт мещанской (типологически) психологии. Росло лицемерие-
почет и уважение богатым часто оказывались внешними, а подспудно кипели зависть
и ненависть.
Другой существенной антиномией была пара «старшие—младшие». Естественно,
в доме командовал, даже при наличии взрослых сыновей и дочерей, отец семейства,
большак, сам, ему подчинялись все беспрекословно. Часто весомый голос на семейных
В XIX веке головные уборы и для мужчин, и для женщин всех сословий были
обязательны при нахождении вне помещений (когда в исторических фильмах и спектаклях
герои и героини блистают своими непокрытыми головами и прическами, это анахронизм).
И мужчины всех сословий при здоровании снимали головные уборы или, по крайней мере,
приподымали их (исключение составляли военные). К XX веку этот обычай стал исчезать,
в советское время он сохранялся лишь у старомодных интеллигентов (москвич В.Г.Щукин
рассказывал, что когда он в 1959 г. пришел в 1-й класс, то мальчиков учили снимать
головной убор при здоровании, но эти указания совершенно не исполнялись); ныне обычаи
можно найти на окраинах Европы, например, в Прибалтике (в Эстонии и теперь, даже если
ты встретил человека через пять минут после первого здорования, следует снова
поклониться и снять головной убор — и так хоть двадцать раз в день; впрочем, молодежь стала и там
манкировать этим).

193 Б. Ф. Егоров
советах имела и старшая хозяйка, большуха. Во многих случаях старшинство
превращалось в заметный деспотизм, который, однако, не позволял разрушаться большой
семье и приглушал материальные и нравственные конфликты, особенно среди
молодых (чаще всего у невесток, сыновьих жен, между собою, а также у невесток с
золовками). На протяжении XIX века заметно растет желание молодых отделиться от
родителей; к концу столетия уже сочинили частушку:
Едят блохи, вши кусают,
Стары люди жить мешают.
Наконец, не забудем антиномию «мужчина—женщина». В дворянском обществе
тоже не было полного равенства полов, законы ограничивали в целом ряде аспектов
женские права (особенно ограничивая места женской работы; то же — в среде
духовенства), но в бытовом поведении дворянин по-рыцарски уступал первенство
женщине: первым здоровался (но никак не первый протягивал руку!), пропускал ее
первой в дверь или узкий проход; при входе женщины в комнату сидящие мужчины
вставали с мест и т.д. В низших же и средних сословиях, вплоть до духовенства,
купечества, мещанства, наоборот, первенствовал мужчина: женщина здоровалась
первой, уступала дорогу мужчине, слабо участвовала в совещательных и
административных делах.
Второсортность женщины в крестьянском сознании выливалась, с одной стороны,
в перекладывании на нее, без мужской помощи, некоторых тяжелых работ (например,
носить воду, топить печи в доме и бане, обрабатывать лен — мужчине было не
принято), а с другой, — в средневековое и даже более раннее представление о какой-то
нечистоте женщины, не столько физической, сколько душевной: например, во время
месячных очищений женщине нельзя было ходить в церковь, целовать крест и икону,
резать хлеб и т.д.
Сельским клубом, куда женщине был фактически закрыт доступ, оказывался
кабак. Мужчины собирались там всегда: зимой — часто, летом — реже, в
праздники — более активно, чем в будни, но и в будни вечерами там бывали сборища. Здесь
узнавали новости, текущие цены, здесь заключались торговые сделки, которые тут же
«обмывались».
Иерархические различия почти целиком стирались в церкви (если не считать
некоторых запретных зон для женщины внутри храма).-Церковь сближала всех
молящихся и способствовала приподыманию народа над бытом, напоминала о
духовных сущностях и нравственных основах бытия. Чрезвычайно велико было и
эстетическое воспитание: красота места, на котором высилась церковь, ее архитектура,
красота убранства (чему и прихожане способствовали: женщины дарили церкви
изумительно расшитые полотенца), красота службы, иконы и фрески, пение хора —
все это возвышало и умывало душу, напоминало о ценностях, которые забывались в
горячке труда, в домашних дрязгах, в трактирно-кабацкой суете. Для детей церковь
имела еще и познавательное значение: если родители знали основы Ветхого и Нового
Заветов} они с помощью икон и фресок рассказывали детям эпизоды Священной
истории, преподносили первые нравственные уроки, объясняли соотношения
различных ситуаций и свойств на христианской шкале ценностей.
Так как основной административно-социальной ячейкой русской деревни XIX
века была сельская община, то все хозяйственные дела и изменения решались на
общем сходе, организуемом выборным старостой. Сходы собирались почти каждое
воскресенье, а если нависало какое-то срочное дело, то и по будням. Участвовали в
сходе все взрослые мужчины; женщины допускались лишь в особых случаях. Летом
сходы происходили прямо на улице, зимой — в чьем-либо доме; иногда хозяину
вручалась арендная плата. Решались на сходе все общие проблемы: перераспределение
земли (главным образом, при появлении новых жителей или при уходе члена общины
из жизни), наем сторожей и пастухов, раскладка оброка, раздел леса и т.д. Некоторые
проблемы обсуждались бурно, чуть ли не до драки, решающие голоса были за
старостой и зажиточными крестьянами.
Интересный способ применялся для подсчета голосов «за» или «против»: староста
обходил всех и протягивал руку; пожавшие ее как бы говорили «за», отказавшиеся
от пожатия подтверждали свое несогласие с решением (отметим, что в деревне XIX
века рукопожатие при встрече лишь постепенно входило в обиход, оно
распространилось ко второй половине столетия; обменивались им только мужчины). После схода,
как правило, отмечали завершение собрания водкой: или угощались просителями,
получившими от схода какое-то выгодное для них решение, или, говоря по-современ-
7 Звезда №8

Б. Ф. Егоров 194
ному, «скидывались» и покупали водку сообща. Средняя норма выпивки равнялась
ведру йа 40 человек, т.е. по 200—250 граммов водки на брата.
Еще более крупные, чем при сходе, коллективные собрания, где участвовало все
работоспособное население села или деревни, включая подростков, — так называемые
«помочи». Это помощь одному из жителей в срочной и значительной работе: жатва,
покос, вывоз леса, обработка льна. Нуждающийся крестьянин просил односельчан
помочь ему в каком-либо виде деятельности, и в определенный день все или почти все
село включалось в работу. Трудились не за плату, добровольно и бескорыстно, но
хозяин, за редкими исключениями (например, если он был бедняк), старался вечером,
после напряженного рабочего дня угостить помощников. Ставилась водка (тоже
приблизительно ведро на 30—40 человек) и устраивался обильный ужин (пример
такого ужина из пяти блюд: щи с мясом, лапша с мясом, пшенная каша, гречневая
каша, жидкая гречневая каша с требухой). Вечер превращался в сельский праздник.
Возможно, не все наши современники знают, что юмористическое молодежное
представление, именуемое «капустник», происходит от вида осенней помочи — когда
рубилась-шинковалась капуста для засолки, приглашалось много народу: если и не вся
деревня, то многие соседи. Эта помочь назвалась «капустником», и вечернее веселье
за столом тоже получило название «капустник».
Крепостные крестьяне были прочно привязаны-прикованы к своей общине и к
своему помещику; лишь с разрешения последнего они могли покинуть деревню, уйти
на заработки и т.д. Вольнолюбивые люди бежали не спросясь: на Волгу, на Дон, в
Сибирь, на Алтай, становились «беспачпортными» бродягами, разбойниками,
казаками, таежными охотниками и свободными крестьянами в глухих местах, куда не
проникал глаз царского чиновника. Будущий известный славянофил-публицист, а в
конце сороковых годов еще молодой начинающий поэт, И. С. Аксаков задумал поэму
«Бродяга» — о крепостном юноше, жаждущем свободы-воли. Узнав о том, что его
подчиненный сочиняет произведение «предосудительного содержания», министр
внутренних дел Л. А. Перовский потребовал объяснения — и Аксаков, оскорбленный
посягательством на его творческую свободу, подал в отставку. Публикация отрывков
из поэмы «Бродяга» в «Московском сборнике» 1852 года вызвала гнев Главного
управления цензуры: в поэме увидели «обещания в бродяжничестве приволья и
ненаказанности» и сочли, что поэма может «неблагоприятно действовать на читателей
низшего класса»1.
Крестьяне, освобожденные от крепостничества, могли добиться свободы, т.е.
получить паспорт, значительно легче: надо было уплатить все налоги, не иметь
недоимок, и тогда староста выдавал справку, а волостное управление — паспорт.
Должники-недоимщики с помощью нехитрого угощения старосты могли добыть
справку и не будучи чистыми от обязательств.
Угощение культивировалось и в волостных судах, в этом детище крестьянской и
судебной реформ, в выборных крестьянских органах: перед заседанием суда или во
время перерыва судьи вместе с судящимися могли пойти в трактир, расходы истец и
ответчик делили пополам. Правда, когда судьи слишком уж часто и обильно пировали
за счет подопечных, возникал скандал, судей заменяли новыми.
Угощение — элементарный подкуп, в служебном мире бытовали куда более
существенные взятки, чаще всего в виде денежных купюр. Сцена в гоголевском
«Ревизоре», где чиновники всучивают Хлестакову деньги, — одна из типичнейших в
царской России. Всеобщее взяточничество в судебной сфере, доходящее до
цинической подлости по отношению к несчастному просителю (прикарманить взятку, а потом
разыграть гордую невинность и опозорить дающего), с потрясающей силой показано
в драматической трилогии А.В.Сухово-Кобылина «Свадьба Кречинского», «Дело»,
«Смерть Тарелкина» (185 5—1869).
Лишь судебная реформа 1864 года, которая ввела относительную независимость
судей, адвокатуру, присяжных заседателей, уменьшила беспредельное беззаконие.
Но раковая опухоль взяточничества, вкоренившаяся во все слои русского народа,
вплоть до самых верхних эшелонов власти, разъедала быт и нравственность жителей
великой державы (С. М. Соловьев считает, что взятка произошла от
татаро-монгольского ига). До судебной реформы в народе господствовало почти абсолютное
недоверие к справедливости судебных решений. Целая вереница поговорок отражала это
народное мнение: «Закон что дышло — куда повернул, туда и вышло», «Большая муха
прорвет паутину, а мошка увязнет», «Не бойся суда, бойся судьи», «Суд прямой, да
судья кривой», «Судиться — не Богу молиться, поклоном не отделаешься».
1 Комментарии Е.С.Калмановского в кн.: Аксаков Иван. Стихотворения и поэмы. Л.,
«Сов. писатель», 1960 (Большая серия «Библиотеки поэта»), с. 285—286.

195 Б. Ф. Егоров
Поэтому в народе господствовало пренебрежение к официальному суду, народ
предпочитал страшный самосуд... Н. А. Добролюбов в статье «Черты для
характеристики русского простонародья» (1860) рассказывает типичный случай: «При въезде
в деревню ваш ямщик встречается с мужичонком, которого он не преминет обругать
и которому вслед пошлет еще несколько недобрых слов, называя его, между прочим,
Ванькой-вором. Вы спрашиваете, что это значит, и ямщик объясняет вам похождения
Ваньки, из которых видно, что он действительно вор всесветный и отъявленный. «Так
зачем же вы его у себя держите и даете ему шляться на воле?» — «Да что же нам с
ним делать-то? — возражает крестьянин. — В солдаты сдать его хотели — не годится,
дескать, не приняли... Колотили сколько раз — неймется... Что ж тут будешь делать?
Ведь не судиться же с ним». — «А отчего ж бы не судиться?» — «Э!» — с досадой
крикнет ямщик в ответ и только рукой махнет, не желая слов тратить».
Беззаконие чиновничье сочеталось с разбоем и воровством «снизу». Разгул
разбойничьих шаек в XIX веке сильно сократился из-за создания после 1825 года
жандармских войск даже в самых отдаленных губерниях. При Николае I практически
были невозможны не только пугачевское движение, но и отдельный лесной лагерь
пушкинского Дубровского. Но, конечно, разрозненные небольшие шайки
разбойников «шалили» и на больших дорогах, и на городских улицах: вспомним печальную
историю гоголевского Акакия Акакиевича, с которого сняли шинель, или колоритное
описание в тургеневском рассказе «Стучит!» (1874) жуткого страха путников по
дороге в Тулу, когда они встретили разгульную пьяную компанию; на этой же дороге
в ту же ночь «какого-то купца ограбили и убили*. В Подмосковье была опасная для
проезжих деревня, которая так и получила название Грабилино.
Еще больше было воровства. При цензурном режиме Николая I в прессе не было
сообщений о криминальных событиях, а при некоторой свободе, наступившей в
царствование Александра И, газеты стали наполняться подобными сведениями: увы,
воровали всюду, воровали в усадьбах, в квартирах, на фабриках и заводах, на рынках,
в поездах и дилижансах, даже в церкви.
Появлялись мастера не только квартирных или карманных краж, но и уникальных
и даже талантливых выдумок. Например, когда построили железную дорогу Москва —
Нижний Новгород и на знаменитую ярмарку по рельсам потекли из столицы товары,
на одном перегоне воры однажды ночью перед проходом товарного поезда разожгли
большой костер прямо на шпалах, между рельсами. Поезд остановился, костер
потушили и поехали дальше, а на ближайшей станции хватились: нет последних двух
вагонов! Конечно, когда за ними вернулись, то они были уже пустыми. После этого
стали держать на последнем вагоне товарного поезда железнодорожного служащего.
Или еще случай из времен Александра II. В большом губернском городе в магазин,
торгующий тканями, монахи привели под руки почтенного старца в богатой одежде,
с закутанным, якобы от простуды, лицом. Хозяин и продавцы приняли его за
настоятеля ближайшего монастыря. Монахи с помощью приказчиков подносили к
старцу рулоны — «штуки» дорогих тканей, он утвердительно кивал головой, монахи
выносили рулоны на улицу, грузили на телегу. Потом наступил странный перерыв:
монахи больше не появлялись, а старец сидит и сидит. Телега уже исчезла. Наконец
стали спрашивать старца, вгляделись в него... Батюшки! это оказался известный всему
городу немой дурачок: воры, видимо, заплатили ему или что-то наобещали.
Удивительно, что воровали не только люди из низов, пропажи случались и в
«высшем свете»! Пушкин пишет жене из Петербурга в Москву 30 апреля 1834 г.:
«...пошел я в Английский клоб, где со мною случилось небывалое происшествие. У
меня в клобе украли 350 рублей, украли не в тинтере, не в висте, а украли, как крадут
на площади. Каков наш клоб? Перещеголяли мы и московский!»
Но и в Москве было не лучше. Барон А. И. Дельвиг описывает бал в Московском
Благородном собрании в 1834 г.: он явился туда в новой шинели с бобровым
воротником, а при разъезде нашел лишь единственную инженерную шинель, весьма
старенькую, истасканную, без какого-либо бобра. Кроме пострадавшего на балу
присутствовал всего один инженер, выпускник Института инженеров путей
сообщения. Дельвиг послал к нему спросить, не взял ли он ошибочно чужую шинель, но тот
категорически отказался.
Как относился народ к имущественным и денежным преступлениям? Весьма
дифференцированно. К аферам банковского или железнодорожного мира, не
затрагивающим личного достояния простых людей, — очень равнодушно. К махинациям
купцов и продавцов, даже затрагивающим интересы простых покупателей, — тоже
довольно равнодушно, с фатальным отмахиванием: «Не обманешь — не продашь».1
Из материалов кн. В. Н. Тенишева: «Подмешивание сала в скоромное масло,
добавление известковой воды в молоко, смешивание свежих яиц с тухлыми никем не осуждается* а
напротив, считается вполне естественным делом, поскольку и сами крестьяне нередко
покупают у торговцев недоброкачественный товар. Причем подобный обман крестьяне
предпочитают недовесу».

Б. Ф. Егоров 196
К воровству у государства, у помещика, у вельможи, у богатого купца — даже с
оттенком удовольствия и злорадства. И сами крестьяне были не прочь, например,
тайком воровать деревья из барского леса. Лишь по-настоящему верующие люди
осуждали любую форму присвоения чужого имущества.
Преступления по отношению к народу, естественно, осуждались решительно.
Убийства, увечья, грабежи, изнасилования безоговорочно осуждались народным
мнением. Ненавидели конокрадов: поимка вора завершалась зверским избиением,
которое чаще всего превращалось в убийство.
Страшным преступлением еще считался поджог. Из материалов кн. В. Н. Тенише-
ва: «Корреспондент приводит пример судебного разбирательства в окружном суде по
делу об умышленном поджоге, в результате которого сгорело до десяти домов. По делу
был вынесен приговор о ссылке преступника в каторжные работы сроком на шесть
лет. Показательно, что отец преступника, присутствовавший на суде в качестве
свидетеля, выслушал приговор и, не выразив ни тени сочувствия к сыну, сказал только:
«Мало ему, мерзавцу, — без срока надо бы». Присяжные заседатели — крестьяне,
старающиеся обычно отыскать в деле смягчающие обстоятельства, при рассмотрении
дел о поджогах всегда горячо настаивают на полной виновности поджигателя».
В центральной России, ближе к большим городам, воровство в крестьянской среде
случалось значительно чаще, чем в глуши отдаленных губерний. Воровали имущество,
скотину, исчезали ульи на пасеках. И.С.Тургенев в рассказе «Степной король Лир»
(1870) повествует о мифическом подвиге богатыря Мартына Харлова: «...застав у себя
на пасеке чужого мужика-вора, он его вместе с телегой и лошадью перебросил через
плетень».
К мелкому, особенно детскому воровству, в народе было отношение более
снисходительное, но до поры до времени. Из материалов кн. В. Н. Тенишева:
«Воровство в садах и огородах развито среди ребятишек, чьи отцы и матери подобные
действия не считают за большой грех (рыбу из сетей и сено воруют редко). Один
мальчик снял тыквы в чужом огороде. Их нашли у родителей. Мир присудил «спить»
с хозяина дома — отца мальчика — ведро водки, а тыквы отобрать. Первая вина
прощается, хотя могут и поколотить, но во второй раз уже не простят». Не говорится,
к сожалению, что грозит «во второй раз»: избиение? большой штраф с родителей?
еще какие-то меры?
Не все караемые законом проступки воспринимались народом как преступные,
например, порубка в государственном, «казенном» лесу или прошение милостыни. И
наоборот, народный обычай осуждал ряд проступков, не подпадавших под свод
законов, например, порубка в лесу, принадлежащем общине, работа в праздники,
несоблюдение постов, нецензурная брань (увы, последние два проступка к концу XIX
века все менее и менее осуждались общественным мнением).
Создание открытого судопроизводства, института выборных присяжных
заседателей и судей в волостных судах обнажило целый ряд проблем, требующих обновления
нравственных принципов или даже формирования совсем новых обычаев. Например,
как относиться к попустительству «родному человечку», как определять честность, как
относиться к лжесвидетелям и лжеприсяге (слава Богу, обычай резко осуждал
обманщиков, были случаи отправки лжеприсягателей на каторгу). Обычай устранял от дачи
показаний лиц, имевших дурную репутацию. При наличии подобной репутации у
подсудимых принимались во внимание показания их детей: но опять же, лишь в случае
признанной добропорядочности этих детей.
Крепостничество, уравнивая крестьян в бедности и бесправии, замедляло
процессы нравственного роста человека; отмена крепостного состояния, создание
формально свободных граждан сразу же вызвали к жизни целый ряд проблем, прежде всего
проблем свободного выбора и нравственной ответственности за свои поступки.
Далеко не все жители России, ставшие свободными, были внутренне готовы к этому
новому состоянию. Из-за слабости православной церкви религиозное нравственное
воспитание и даже внешний «страх Божий» были явно недостаточны. Социальное
разложение деревни тоже расшатывало нравственные ориентиры, и свобода часто
оборачивалась бездельем, безответственностью, разнузданностью поведения,
душевной пустотой, разбродом, ростом зависти и ненависти к богатым и удачливым.
Крестьянин, даже крепостной, не мог не быть собственником в душе, тем более
стимулы собственничества развивались после 1861 года. Но многовековое отучение
русского крестьянства от работы на себя и для себя, увы, не могло не сказаться.
Внешнее уважение к богатству и знатности у многих и многих разъедалось червяком
зависти: а чем я хуже? Зависть к барам, зависть к попам, зависть к купцам и даже к
своему брату крестьянину. Но зависть тоже может быть стимулом к позитивному
творчеству: к энергичному труду, к продвижению себя по производственным и
социальным лестницам-ступеням (получить образование, работать на поле, торговать
и т.д.), однако в действительности такие стимулы далеко не всегда реализовались.

197 Б. Ф. Егоров
Часто зависть захлестывалась лютой ненавистью к более удачливым, желанием
навредить им, отнять у них добытое и нажитое предками, сравнять их с собою.
Мещанско-люмпенское понятие «равенства» — пусть лучше все будут одинаково
бедными, чем найдутся выделенные богатством — здесь осуществлялось в полную
силу.
Русская деревня подходила к XX веку с чрезвычайно сложным веером социально-
нравственных градаций — от работящих и глубоко нравственных крестьян до пьянчуг
и бессовестных мерзавцев, готовых на любые насилия и пакости. Сожжение
дворянских усадеб в революционные годы в этом отношении было подготовлено, увы,
разбродом XIX века, да и любители экспроприировать чужое имущество не с неба
свалились. А.Блок со своей цивилизованной совестливостью в пылкой статье
«Интеллигенция и революция» (1918) пытался найти оправдание этим бессмысленным
пожарам и диким грабежам: дескать, в этих усадьбах секли предков, насиловали
крестьянок, и народная ненависть вылилась в такие формы. Но ведь уже полвека
прошло, как отменили крепостное рабство, да и далеко не во всех сожженных и
разграбленных усадьбах крепостные владельцы зверствовали и насиловали. Больше
насилия было как раз со стороны бывших рабов по отношению к благородным,
достойным людям: вспомним сожжение дома и прекрасной библиотеки у самого
Блока, разграбление усадьбы и зверское убийство тишайшего, совестливого,
талантливого представителя русской религиозной и художественной культуры Леонида
Семенова (1917 год) — таких случаев были сотни, тысячи. В пожарах и грабежах
гибли книги, рукописи, картины, мебель. Ценности не доставались народу! Рассказ
отца о разграблении в 1905 г. помещичьей усадьбы в Саратовской губернии:
крестьянин притащил к себе большое трюмо, но оно не влезало в избу, и новый хозяин отнес
его в хлев к корове, которая, возможно, решив, что перед ней незваная гостья, тут
же забодала зеркало, разбила на мелкие кусочки. Красивую оправу, разумеется,
сожгли в печи.
Наш народ дал замечательных тружеников сельского хозяйства, промышленности,
торговли, выдающихся ученых, писателей, деятелей искусства, героических воинов и
талантливых полководцев, стойких и глубоких религиозных мыслителей — но из
народной толщи выходили и разбойники, бандиты, пьяницы, люмпены. Задатки тех
или иных характеров генетически даются людям от рождения, а затем определенные
условия жизни способствуют развитию одних и задавливанию других. В русском XIX
веке были некоторые прекрасные стимулы и примеры, способствующие росту
положительных начал в человеке, но социально-политическая неразбериха, шатания
«верхов», подкрепленные грехами и закостенелостью официальной православной
церкви, возглавляемой самодержавно-чиновничьим Синодом, развивали и
противоположные стимулы, которые в текущем столетии создали такую гору зла и тупиков, что
долго-долго еще грядущие поколения будут расчищать наши авгиевы конюшни...

АЛЕКСАНДР КУАЯПИН
«ЗАМАСКИРОВАН СМЕХОМ»
(М. Зощенко и Ф. Ницше)
Только болезнь привела меня к разуму
Ф. Ницше
Начало писательского пути Зощенко отмечено сильным влиянием Ницше. По
свидетельству В. В. Зощенко, зима 1918 года прошла у М. Зощенко «под знаком
Ницше»1. И позднее, в марте 1920 года своими любимейшими книгами Зощенко
назвал книги Блока и Ницше. Имена Зощенко и Ницше сопрягает в своих
воспоминаниях Ю. Олеша: «Это грустный человек, человек, чаще всего повторяющий фразу
Ницше о «жалкой жизни, жалких удовольствиях»2.
Следы увлечения ницшеанской философией легко обнаруживаются в творчестве
писателя, хотя нельзя не заметить, что его отношение к Ницше становится к концу
20-х началу 30-х годов несомненно более амбивалентным. «Пример необычайного
ума и вместе с тем поразительной слепоты», — такова, например, оценка Ницше в
повести «Возвращенная молодость» (1933)3. Интересно, что Ницше оценивается здесь
с точки зрения ницшеанства. Негативную реакцию Зощенко вызывает неспособность
немецкого мыслителя приблизиться к идеалу сверхчеловека, им же самим созданного:
«Ницше предложил идею «сверхчеловека» <...> Это тем более обязывало Ницше знать
кое-что о себе» [3, 127]. ч
Последняя крупная работа Зощенко — книга «Перед восходом солнца» — это
своеобразное продолжение напряженного диалога с Ницше. Уже заглавие повести —
этот авторский ключ к интерпретации произведения — прямо отсылает к Ницше.
«Перед восходом солнца» — название одной из глав третьей части знаменитой книги
«Так говорил Заратустра».
О склонности Зощенко давать своим произведениям заголовки, что называется,
«бывшие в употреблении» говорилось неоднократно. А. Гулыга считает, что такое
заимствование продиктовано вовсе «не недостатком фантазии, — читатель, знакомый
с литературной традицией, приглашался к размышлению, к тому, чтобы сопоставить
«век нынешний и век минувший», разные ситуации, разные проблемы и подходы к
ним»4 А. Гулыга, кстати, связывает название повести Зощенко «Перед восходом
солнца» с драмой Г. Гауптмана, которая «содержала, в свою очередь, перекличку с
пьесой Л. Толстого «Власть тьмы». Теперь Зощенко возвращал тему преодоления
«тьмы» сознания на русскую почву» [3, 700].
Зощенко В. Так начинал М. Зощенко //Вспоминая Михаила Зощенко. Л., 1990. С. 15.
о
Олеша Ю. К. Зависть. Ни дня без строчки. Рассказы. М. , 1989. С. 256.
Зощенко М. Собрание сочинений: В 3-х т. Т. 3. М., 1994. С. 127. В дальнейшем
ссыки на это издание — в тексте с указанием тома и страницы.
Гулыга А. Разум побеждает /О научно-художественных повестях М. Зощенко
//Зощенко М. Собрание сочинений: В 3-х т. Т. 3. С. 700.
Александр Иванович Куляпин (род. в 1958 г.) — доцент кафедры литературы
Барнаульского университета. Автор многочисленных научных статей. Живет в Барнауле.
© Александр Куляпин

Александр Куляпин 199
К. Чуковский в «озорной привычке» Зощенко «давать своим вещам те заглавия,
какие уже есть в литературе» видел «сатирический — очень действенный и острый —
прием»1. На первый взгляд, это единственно разумное объяснение интересующей нас
переклички между произведениями Зощенко и Ницше. Ведь ни для кого не секрет,
что в ЗО-х — 40-х гг., да и позже, Ницше однозначно воспринимался у нас как предтеча
идеологии фашизма. А следовательно, и отношение к Ницше могло быть лишь
однозначно негативное. Однако в повести Зощенко вопреки общепринятым
представлениям полемика с «философией» фашизма (т. е. вульгаризированным ницшеанством)
сосредоточена почти исключительно в официозном предисловии и послесловии, книга
же в целом позволяет сделать вывод о более сложном отношении автора к философии
и личности Ницше.
Если составить психоаналитические портреты Ницше и Зощенко, то сходство
между ними будет поразительно. Очень значимым, в частности, представляется
процесс идентификации себя с отцом, определяющий многое в психике как Ницше,
так и Зощенко.
«Мой отец умер в 36 лет, — писал Ницше в книге «Ессе homo». — Его
существование пришло в упадок в том же году, что и мое: в 36 лет я опустился до самого
низшего предела своей витальности»^. Биограф Ницше Даниель Галеви пишет о том
периоде, когда философ достиг 36-летнего возраста: «Это был тот период, когда он
готовился к смерти. К какой смерти? Не трудно отгадать. Это та же «мгновенная
смерть в судорогах», от которой умер его сумасшедший отец»3.
Ницше не просто ждет сложа руки повторения судьбы своего отца. Он пытается
бороться. Зощенко не без сочувствия описывает борьбу Ницше с надвигающейся
катастрофой в повести «Возвращенная молодость»: «Ницше как будто бы пытается
восстановить свои силы. Он пытается это сделать психическим воздействием. Он как
бы уговаривает себя, что он, в сущности, здоров. И в самый разгар своих болезней он
пишет в своих сочинениях, что здоровье его, в общем счете, благополучно» [3, 129].
Среди событий, особенно потрясших детскую психику Зощенко, была внезапная
смерть отца. В книге «Перед восходом солнца» целых три эпизода посвящены
обстоятельствам этой смерти («Разрыв сердца», «Да, он умер», «На кладбище»). В
главке «Да, он умер» назван точный возраст отца — сорок девять лет. Отметим, что
в повести «Возвращенная молодость» такая точность Зощенко была не нужна. «Он
(отец. — А К. ) умер рано — сорока с чем-то лет» [3, 156).
Можно не сомневаться, что Зощенко, как и Ницше, неоднократно примерял судьбу
своего отца. «Ты похож на отца. Я не верю, что ты будешь счастливый», —
рассуждение весьма характерное [главка «Пуд железа». 3, 543).
Первая часть повести «Перед восходом солнца» была напечатана в журнале
«Октябрь» в 1943 г. Несвоевременность появления этой книги очевидна, и не только
с точки зрения официозной критики того времени. Вспомним, что даже Фрейд
прекратил работу психоаналитика во время оккупации Вены фашистами, объяснив
это так: «Когда сознание потрясено, невозможно испытывать интерес к
бессознательному». Аналогия пусть и не совсем точная, но весьма показательная.
По словам К. Чуковского, Зощенко «не терпелось обнародовать» повесть «для
общего блага»4. Однако «нетерпение» писателя можно объяснить скорее тем, что он,
проходя через «нижний предел витальности» (49-летие, возраст смерти отца),
пытается «восстановить свои силы» вполне «по Ницше» — «психическим воздействием».
Зощенко как бы пытается «заклясть судьбу». Выпишем для примера «магические
формулы» только с одной страницы книги: «Разум побеждает страдания»; «Разум
побеждает страх»; «Разум находит пути к счастью»; «Разум научился освобождать
людей от многих физических страданий»; «Разум избавил меня от многих страданий»
[3, 673—674). Совершенно очевидна установка автора на самовнушение.
У Зощенко, как в свое время у Ницше, возникает обманчивое ощущение, что
искомый психотерапевтический эффект достигнут. Это ощущение формулируется
почти в одинаковых выражениях.
Ницше: «Я как бы вновь открыл жизнь, включил себя в нее, я находил вкус во всех
хороших и даже незначительных вещах, тогда как другие не легко могут находить в
них вкус» («Ессе homo». 2, 700).
Зощенко: «Жизнь стала возвращаться ко мне. <...> Все было крайне ново,
* Чуковский К. И. Собрание сочинений: В 2-х т. Т. 2. М. , 1990. С. 604.
Ницше Ф. Сочинения в 2-х т. Т. 2. М., 1990. С. 698. В дальнейшем ссылки на это
издание — в тексте с указанием тома и страницы.
3 Галеви Д. Жизнь Фридриха Ницше. Жизнеописание. М., 1991. С. 182.
4 Чуковский К. И. Указ. соч. С. 602-

200 Александр Куляпин
удивительно, странно. Я впервые почувствовал вкус еды, запах хлеба. Я впервые понял,
что такое сон, спокойствие, отдых» [«Перед восходом солнца». 3, 626, 627].
Увы! Дальнейшая судьба как Ницше, так и Зощенко недвусмысленно
продемонстрировала всю иллюзорность обретенной гармонии.
Повесть Зощенко, конечно, не стала бы «книгой-завещанием», «исповедью сына
века» (А. Гулыга), если бы вся свелась к борьбе с собственным неврозом. По очень
точному определению В. Каверина, в повести «Перед восходом солнца» Зощенко
«пришел к поискам духовного здоровья всего человечества»1. И в этом пункте
философия Зощенко в очередной раз пересекается с ницшеанством.
К Ницше восходит тема «перестройки человеческого характера», несомненно,
одна из центральных в творчестве Зощенко. «Подлинным автором идеи переделки
человека именно Ницше, а не Маркса и не Фрейда, небезосновательно назвал
А. Эткинд2. В данном случае это тем более очевидно, что тема «перековки
человеческого материала» оказывается в повести неотделимой от идеи «сверхчеловека».
«Сверхчеловек» в понимании Зощенко — это «такой человек, который имеет
высшее состояние физического и умственного здоровья, человек, свободный в своих
взглядах, воззрениях и поступках» [«Возвращенная молодость». 3, 127].
Подобного состояния достигает писатель в результате очистительного
самоанализа. «Я поднялся с постели уже не тем, кем я был. Необыкновенно здоровый, сильный,
с огромной радостью в сердце я встал с моей постели. <...> Моя голова стала
необыкновенно ясной, сердце было раскрыто, воля свободна. <...> Я почти заметался,
не зная, куда мне девать мои варварские силы, столь непривычные для меня, столь не
скованные цепями» [«Перед восходом солнца». 3, 626, 627].
Главный пафос книги Зощенко — пафос борьбы со страданием и с состраданием.
Очень сочувственно в повести цитируется письмо Горького с призывом «осмеять
страдание»: «Никогда и никто еще не решался осмеять страдание, которое для
множества людей было и остается любимой их профессией. Никогда еще и ни у кого
страдание не вызывало чувства брезгливости. Освященное религией «страдающего
бога» оно играло в истории роль «первой скрипки», лейтмотива основной мелодии
жизни. <...> Страдание — позор мира, и надобно его ненавидеть для того, чтобы
истребить...» [3, 674, 675].
Горький не совсем точен, заявляя «никогда еще и никто...». Источник его
высказываний обнаружить как раз не трудно. Основоположник социалистического
реализма, без сомнения, вдохновляется самыми общими местами ницшеанства.
Зощенковский рецепт «духовного здоровья» сводится в конце концов к
необходимости «поставить инстинкты под контроль разума». Конечно, этот тезис
диаметрально противоположен ницшеанской концепции. Но если мы попытаемся по
«рецепту» Зощенко реконструировать тот «диагноз», который он поставил
современному ему обществу, то ницшевский контекст будет очень кстати.
В «Сумерках идолов» Ницше писал: «Суждения о ценности жизни, за или против,
в конце концов никогда не могут быть истинными: они имеют ценность лишь как
симптомы» [2, 563]. Гипертрофия разума, по Ницше, явный симптом декаданса: «Быть
вынужденным побеждать инстинкты — это формула для decadence: пока жизнь
восходит, счастье равно инстинкту» [2, 567].
В этом контексте книга «Перед восходом солнца» приобретает ценность как
симптом того глубочайшего декаданса, который охватил советское общество 20-х —
30-х гг. К. Чуковский справедливо отметил, что «человек, потерявший человеческий
облик», стал в ту пору в конце 20-х начале 30-х гг. буквально преследовать Зощенко
и занял в его творчестве чуть ли не центральное место**.
«Повсюду инстинкты находились в анархии; повсюду были в пяти шагах от
эксцесса: monstrum in animo (т. е. «чудовище в душе» — А. К. ) было всеобщей
опасностью», — так Ницше характеризует эпоху Сократа [2, 566]. Но эта
характеристика вполне применима и к сталинской эпохе.
Оскал безумия явственно проглядывает сквозь маску обретенной гармонии и
психического здоровья в финале повести «Перед восходом солнца». И на этот раз речь
идет не о частном «случае М. М. Зощенко», а о болезни. Писатель в «Эпилоге»
рассказывает историю воронежского крестьянина, из мести зарубившего топором семью
своего соседа. «У соседей была давняя ссора, и вот этот крестьянин, охваченный бешеным
чувством ненависти, наконец совершил свое кровавое преступление» [3, 691].
Каверин В. Молодой Зощенко //Вспоминая Михаила Зощенко. С. 124.
о
Эткинд А. «У» Вс. Иванова: Интеллектуальный роман из жизни нэпманов, или
Пародия на советский психоанализ // Звезда, 1993, № 8, с. 195.
з
Чуковский К. И. Указ. соч. С. 588.

Александр Куляпин 201
Эта история становится последним аргументом Зощенко в споре с противником
«необходимости контроля разума». «Мысли в этом письме (речь идет о письме
воронежского крестьянина. — А. К.) так ясны и так страшны, что я сосчитал своей
обязанностью навязывать людям свои мысли о необходимости руководить собой, о
необходимости управлять своими чувствами. Не дело, чтобы низшие силы одерживали
верх. Должен побеждать разум» [3, 691].1 Советский человек ЗО-х гг. даже не в «пяти
шагах от эксцесса», а гораздо ближе. И прекрасно осознавая это, Зощенко апеллирует
к разуму как к последнему средству.
«Ницше действительно пытался разумом отделаться от безумия и сделал для этого,
что мог. Но поставленная им себе задача оказалась невыполнимой: бывают случаи,
когда безумие властнее саМой богатой человеческой мысли», — писал о трагической
судьбе немецкого мыслителя Л. Шестов2 . «Случай Зощенко» формулировка Л.
Шестова описывает не менее точно, чем «случай Ницше».
Мысль Зощенко обнаружила свое бессилие перед безумием сталинской эпохи.
Зощенковский «рецепт духовного здоровья» оказался не слишком эффективным, зато
«диагноз», поставленный писателем, бесспорен. В пресловутом докладе 1946 года А.
А. Жданов попытается оспорить «диагноз» Зощенко, но эта попытка будет и
запоздалой и малоубедительной.
Позиция Зощенко близка горьковской. Горький давал такое определение культуры:
^дьтура есть организованное разумом насилие над зоологическими инстинктами лю-
[». Собр. срч. в 30-и т. Т. 25. С. 239.
2 Шестов Л. Сочинения в 2-х т. Т. 1. М., 1993. С. 263.

АЛЕКСАНДР ГЕНИС
ИСТОРИЯ СЕКУНДЫ
I
Я хочу начать с предупреждения: ваши часы отстают. Они отстают на целую
секунду.
Дело в том, что не так давно и без всякой помпы (вряд ли многие об этом слышали)
астрономы, следящие за исправностью календаря, прибавили году секунду.
В связи с этим событием в газете «Нью-Йорк тайме» была напечатана любопытная
статья о том, как эту секунду лучше потратить. Выяснилось, что существует
специальная методика, помогающая расходовать с толком каждую — буквально — секунду.
Автор этого метода, доктор Джим Лоер, разработал приемы микровременного
регулирования, которые позволяют сделать как раз то, чего добивался Фауст: остановить
мгновение. Для этого не надо обращаться к дьяволу — достаточно проделать ряд
дыхательных упражнений, расслабиться, отключиться от окружающего и погрузиться в
себя. Такая процедура как бы отрезает вас от общего потока времени, позволяя скроить
личное ощущение времени по собственному фасону, сперва эту психологическую
технику доктор Лоер с огромным успехом применял в спорте. Среди его клиентов была,
например, Мартина Навратилова. Но вскоре выяснилось, что умение «расщепить»
секунды важно и для других профессий — политиков, бизнесменов, менеджеров.
Речь тут идет о психологическом эффекте — о персональном восприятии хода
времени, о том явлении, которое можно назвать «приватизацией времени». Если
раньше время было как бы общим достоянием, то теперь каждый живет в собственной
временной зоне, которую он при этом еще и вынужден менять несколько раз на дню.
Одному ритму мы подчиняемся на службе, другому — дома, третьему — в отпуске.
Чем больше дробится, структурируется наше ощущение времени, тем более
заполненной и осмысленной кажется нам жизнь. Поэтому, кстати, несправедливы
наши жалобы на постоянную нехватку времени. Дело не в том, сколько его у нас есть,
а в том, как мы им пользуемся и как его ценим. Ситуация тут складывается совершенно
парадоксальная. С одной стороны, все американцы уверены, что современная жизнь
отнимает у них больше времени, чем раньше. С другой стороны, как показали
кропотливые исследования, за последние тридцать лет количество свободного времени
выросло в два с половиной раза. Средний американец получил в свое распоряжение
семь лишних часов досуга в неделю. И тем не менее, подавляющее большинство
американцев уверены, что трудится им приходиться больше, чем раньше. Объяснить
этот хронологический парадокс можно только тем, что возрастает общая
интенсивность жизни — именно общая. Не только труд, но и досуг стал более насыщенным.
Попросту говоря, свободное время выросло в цене. Нам не хватает времени на
развлечения, потому что они стали интенсивнее и разнообразнее. Дефицит
времени — субъективное понятие. Это следствие все более умелого структурирования
времени, результат возросшего умения управлять и разнообразить отведенные нам
дни и ночи.
Понятие приватизации времени можно пояснить на примере знаменитой
поговорки: «Время — деньги». Раньше смысловое ударение уверенно падало на вторую
часть. Считалось естественным обменять, так сказать, «свое» время на «чужие» деньги.
Сейчас эта формула приобретает иной вид: тире сменилось знаком равенства: время
равно деньгам. А раз так, то только от вас зависит, какую часть этого уравнения вы
выберете, конструируя свой образ жизни.
Должен сказать, что меня все эти американские дискуссии о проблемах времени
Александр Генис

Александр Генис 203
интересуют прежде всего как пример национального восприятия времени. В Америке
оно обнаружило свою эластичность — время способно сжиматься и растягиваться,
им можно манипулировать, его можно приватизировать.
Такое активное восприятие времени лежит в истоках национальной культуры —-
ориентацию на секундную стрелку Америка получила по наследству от Британской
империи.
Все это можно проследить на примере грамматики. Так, в эпоху Шекспира
категория времени в английском языке была куда менее разработана, чем сегодня.
Новые грамматические фразы понадобились англичанам, когда, уже после Шекспира,
в их империи перестало заходить солнце. Чтобы управлять территориями,
расположенными во всех временных зонах, английскому языку потребовалась более
разветвленная, более тонкая, более структурированная грамматическая система.
Еще более поразительный пример — японцы. Сейчас, когда их страна
превращается в мировую экономическую сверхдержаву, в японском языке появляются новые
категории времени, похожие по своим функциям на английские «перфектные»
времена. Чтобы вести бизнес по всему земному шару, старой грамматики не хватает.
Таким образом, ощущение времени — это центральный вопрос и исторического,
и национального, и культурного, и личного самоощущения. Время — тот магический
узел, который увязывает все проблемы современной цивилизации воедино. Яркое
свидетельство этому — литература нашего века. Классический роман строился на
образцах пространства, прежде всего — дороги. Сюжет — это цепь приключений,
которые случались с героями в их странствиях. Лучший пример — «Дон Кихот». Роман
XX века — это приключения не в пространстве, а во времени. Соответственно, тут
образцом будет Пруст с его многотомной эпопеей «В поисках утраченного
времени» — какое многозначительное для наших дней название.
Вся современная культура одержима проблемой времени — она осваивает время,
как раньше осваивала пространство. Повсюду мы встречаем следы вот такого
освоенного, окультуренного времени — от научной фантастики до поэзии, от
экспериментов художников, пытающихся ввести даже в свое искусство временную
протяженность, до новейших биохронологических исследований. Характерная деталь:
один из самых шумных международных бестселлеров, который разошелся на всех
языках в десятках миллионов экземпляров, — трактат английского физика Хокинса
«Краткая история времени». Сейчас по этой книге, что уж совсем невероятно, даже
фильм поставили.
II
Наш исторический портрет времени мне хотелось бы продолжить, раздвинув его
хронологические рамки. Причем сразу и в далекое прошлое и далекое будущее. Но
сперва цитата. В предисловии к одной из книг популярного в Америке, а сейчас и в
России Карлоса Кастанеды антрополог Уолтер Голдшмидт пишет: «Разные народы
живут в разных мирах, отличающихся друг от друга своими «метафизическими
параметрами», то есть категориями пространства и времени. Знакомство с чужими
мирами — а этим и занимается антропология — приводит к тому, что мы начинаем
и собственный мир ощущать искусственной конструкцией».
Встреча с чужой картиной вселенной заставляет нас усомниться в истинности
нашей. Выбитый из метафизической колеи человек теряет почву под ногами и
повисает в воздухе. Но взамен он обретает зоркость, позволяющую разглядеть тайну,
скрытую под покровом очевидного. Встреча с неизвестным отстраняет восприятие
мира: реальность превращается в игру, правила которой определяет не столько
Природа, сколько Культура.
Это значит, что каждое общество в каждую эпоху живет как бы в другой, отличной
от нашей, вселенной. Сама возможность существования миров с иными, не похожими
на наши, временными координатами, заставляет нас ощутить загадочную власть и
того времени, в котором мы живем.
Об этом писал еще Августин Блаженный. Знаменитую одиннадцатую главу своей
«Исповеди» он начинает признанием: «Если никто меня об этом не спрашивает, я
знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему — нет, не знаю».
С этого «незнания» начинается история секунды, начинается любая история
времени, вернее история гипотез времени, каждая из которых формирует свою
версию реальности.
Так, наша сегодняшняя действительность покоится на линейном «научном»
времени. Всюду и всегда одинаковое, оно тянется по прямой из прошлого в бесконечное
будущее.
Такое время мы ощущаем единственно правильным, нормальным, естественным, но
на самом деле оно искусственного, причем сравнительно недавнего происхождения.

204 Александр Генис
Истоки линейного времени лежат в христианстве, которое впервые
сформулировало концепцию уникального события в истории — распятие Христа. С этого
критического момента у истории появился вектор, и каждый поступок, каждое событие
приобрело статус неповторимости. Голгофа разомкнула кольцо циклического
времени, несравненно более древней и более распространенной модели времени.
Борьба между линейным христианским временем и циклическим временем
язычников продолжалась все средние века. Представление о движущемся по кругу времени
было близко и крестьянам, и аристократам. Зато купцам было ближе линейное время,
поэтому оно окончательно победило лишь тогда, когда главную роль на исторической
арене стало играть третье сословие — банкиры, коммерсанты, предприниматели.
К этому привело развитие денежного обращения. Победа линейного времени
выразилась в известной формуле, о которой мы уже говорили:«Время — деньги». Это
уравнение возникло вместе с появлением банковского процента: чем больше времени,
тем больше денег. Именно линейное время и порожденная им концепция прогресса
постепенно разрушили тот древний, архаический обиход, опорой которого было
циклическое время.
Знаком этой победы стало массовое распространение механических часов. Об
этом пишет видный американский критик и историк Льюис Мэмфорд: часы
«...отлучили время от человека и помогли создать специальный мир науки. В этом
математическом мире уже царило так хорошо нам знакомое идеальное, синхронное для всей
вселенной время. Без него, без одинакового для всех времени не было бы
промышленной революции. Развитие производства, фабрика, конвейер требовали
синхронизации всей жизни. Машина приучала всех к своему расписанию: люди привыкли жить
по „судку"».
Естественно, что малозначительная в древности пунктуальность превратилась в
одну из главных гражданских добродетелей. Не удивительно, что золотые, семейные,
переходящие по наследству часы считались знаком достатка, солидности и надежности.
Однако такое механическое время в принципе чуждо человеческой природе. Оно
противоречит и нашей психологии (каждый знает, что в очереди или постели минуты
текут по-разному), и нашей истории. Ведь в доиндустриальных обществах не
существовало универсального времени — оно дробилось на резко отличные друг от друга
отрезки. Об этом нам, например, напоминают все германские языки. Название
каждого дня недели в них сохраняет восходящее к античности посвящение богам.
По-английски Moon-day — день Луны, Sun-day — день Солнца, Wednes-day — день
Одина (Меркурия), Fri-day — день Фрейи (Венеры) и так далее.
Деление календаря на праздники и будни подразумевало различное восприятие
времени: одно — сакральное (принадлежащее богам), другое — профанное
(принадлежащее человеку). Мы до сих пор подспудно ощущаем эти различия. Скажем, в
Америке все исторические праздники могут для удобства «переезжать» на другой день,
поближе к уик-энду. Но все религиозные праздники — от христианского Рождества
до языческого Хеллоуина — никогда не переносятся: на них по-прежнему лежит
сакральная печать.
Такое сосуществование разных временных систем — характерная черта
цивилизации, живущей на сломе эпох — между индустриальной и постиндустриальной эрами.
С одной стороны, тут еще доминирует концепция универсального времени, но с
другой, — она уже плохо работает.
Дело в том, что развитие технологии расщепляет массовое общество и
освобождает человека от власти механического, машинного времени. Американский социолог
и футуролог Элвин Тофлер, кстати сказать, друг и соратник нынешней звезды Сената
Ньюта Гингрича, назвал этот процесс «демассификацией» времени.
Синхронность потеряла свое былое значение. Да и пунктуальность сегодня не так
ценна, а иногда и невозможна, хотя бы из-за непредсказуемости дорожного движения.
Люди постепенно заменяют механическое время более удобным им биологическим.
Это стало возможным потому, что все меньше ниточек привязывает нас кжесткому
расписанию труда и досуга. Приметы этой тихой революции повсюду.
Видеомагнитофоны, скажем, позволяют смотреть кино или спортивный матч не вместе с другими
телезрителями, а когда угодно. Сегодня в Америке работают круглосуточно
супермаркеты, банки, закусочные, телевизионные станции и даже библиотеки. Все больше
фирм переходит на свободное, гибкое расписание. Многие вообще работают дома.
Так на смену старым социальным ритмам машинной цивилизации приходят новые
темпоральные структуры, основанные на индивидуальном ощущении времени.
Каждый живет в своей временной капсуле, по своим часам, со своим ощущением
длительности.
В сущности тут описывается как раз та приватизация времени, о которой мы
говорили в начале. Распад коллективного времени приводит к грандиозным переменам
во всех областях жизни, включая, разумеется, и эстетику.

Александр Генис 205
Ведь в основе нашего художественного восприятия лежит все то же
универсальное, научное, линейное время. Грубо говоря, у каждого романа есть начало, середина
и конец. Линейное повествование навязывает читателю неподвижную точку зрения.
В каком-то смысле классический роман — это пережиток промышленной эпохи,
который своими средствами приучает читателя «жить по гудку».
Между тем, бывают и другие книги — такие, которые можно читать с любого
места. Простым примером тут может служить всякий словарь, сложным —
замечательный роман «Хазарский словарь». Эта книга сербского автора Милорада Павича,
которого называют первым писателем XXI века, построена так, что у нее нет ни конца,
ни начала.
Впрочем, новая эстетика, как доказал Шкловский, всегда прорастает в «низших»
жанрах. Пушкин пришел из альбомной поэзии, Блок — из городского романса,
Чехов — из Чехонте. Поэтому и новые приемы обращения с художественным
временем нам следует искать на сегодняшней обочине искусства.
С этой точки зрения в последние годы вызывал большой интерес телесериал —
одиозная «мыльная опера». Американские феминистки видят в ней первый опыт чисто
женского массового искусства. Предназначенный для домашних хозяек, этот жанр
построен на специфическом для этой аудитории восприятии времени. «Мыльная
опера» в эстетическом отношении бессмертна. Каждая новая серия, как каждый
новый день, приносит новые сюжетные повороты. Тут некому подвести черту и сделать
выводы: финал у «мыльной оперы», как в жизни, — смерть без эпилога.
Кстати, концепция линейного времени меньше повлияла на женщин, поскольку
они не были так тесно связаны с «машиной», с промышленной эпохой в целом.
Поэтому женщины редко бывают пунктуальными.
Другой пример бессмертного или бесконечного искусства — комиксы. Хотя
каждый эпизод тут развернут во времени, в целом растянутая иногда на десятилетия
серийность работает на конфликтах, которые не могут разрешиться окончательной
победой одной из противоборствующих сторон. Герои комиксов, например,
знаменитые в Америке Бэтмен и злодей Джокер, попадают как бы во временное кольцо — их
схватка обречена длиться вечно. В отличие от сюжета обычного романа, где побеждает
либо Добро, либо Зло, тут антагонисты намертво связаны — как зима и лето или день
и ночь.
Не случайно сегодня комиксами всерьез занялся Голливуд. Впрочем, лучший
пример тут даже не истерически популярный «Бэтмен» с Джеком Николсоном, а
другой американский фильм. Это — лауреат последнего Каннского фестиваля «Pupl
fiction», что переводится на русский язык как «Бульварный роман», «Бульварщина».
Автор этой картины, молодой режиссер Квентин Тарантино, взял из комиксов не
только сюжетные коллизии и героев, но и временную структуру серийного
бульварного романа в картинках.
Сделано это так: в середине фильма мы видим, как убивают главного героя, но
действие с ним продолжается. Только теперь мы смотрим фильм в обратном
направлении — с конца к началу. Сходящаяся композиция сворачивает сюжет в кольцо. В
«Бульварщине» зритель имеет дело с древним магическим временем — вместо
привычной стрелы времени, направленной из прошлого в будущее, здесь круг,
проникающий сквозь границу жизни и смерти. Эстетическое бессмертие оказывается сродни
органическому: герои комиксов, как растения, живут в мире обратимой смерти.
Тут следует вспомнить и о другом важном событии в сфере массовой культуры —
о фильме «Парк юрского периода». Успех Спилберговской команды, «оживившей»
динозавров, навел ученых на мысль проделать ту же операцию с голливудскими
звездами. Синтезировать в компьютере умершего актера в 10-15 раз труднее и
дороже, чем динозавра, но сделать это можно, что и доказал швейцарский кибернетик
Даниел Тальман. Он снял семиминутный фильм «Рандеву в Монреале», где играют
«реанимированные» в компьютере Мерилин Монро и Хэмфри Богарт. Таким образом,
развитие технологии скоро приведет к тому, что даже смерть — во всяком случае с
точки зрения кинозрителя — станет относительным, временным событием.
III
Острота, с которой современный человек переживает проблему времени, носит
универсальный характер, но особенно это заметно сейчас в России, где исторические
катаклизмы сделали ключевой проблему ориентации во времени. Сегодня здесь идут
мучителыще поиски особого, чисто российского времени. Так, известный
петербургский историк, академик Александр Панченко соотносит русское время с особой
чертой национального русского характера — с некой патриархальной «косностью».
Это качество — патриархальная косность — предусматривало идеал человека
созерцательного, а не деятельного. Бытие трактуется как эхо прошедшего или, точнее,

206 Александр Гете
эхо вечного. Отсюда следует, что идеал надо искать не в будущем, а в прошлом. Именно
пренебрежение к этому национальному ощущению времени привело к ужасу раскола
и первой русской смуте.
Интересно, что рассуждения о специфике российского времени можно встретить
на любом отрезке культурного спектра нынешней России. Вот, например, что говорит
на своем, конечно, языке Юрий Шевчук из знаменитой группы «ДДТ»: «Многие наши
экономисты и политики вообще не врубаются в Москву, в Россию, в самовар, в
баранки. В России просто другое особенное понятие времени. И сжать это самое
ощущение времени еще никому не удавалось. Даже силовыми методами».
Сама повсеместность рассуждений об уникальной природе российского
времени — важная примета. России, чтобы ужиться с миром и историей, необходимо
ответить на неловкий с точки зрения грамматики вопрос: не где находится русское
общество, а — когда.
Однажды на выставке русского художественного авангарда послереволюционных
годов мне бросился в глаза один экспонат. Это была работа Варвары Степановой:
броский плакат с лозунгом «Будущее — единственная наша цель». Вот где
квинтэссенция российского ощущения времени! Не важно, какого времени — будущего,
настоящего, прошлого, важно, что любое из них понимается не как процесс, а как
точка, как конечная цель. Такое представление о временной точке по всей нашей
классике рассыпано: вот у Чехова, например, все персонажи грезят о светлом будущем
с конкретным адресом — через тысячу лет или через двести, не важно, важно, что в
какой-то момент цель будет исполнена и время остановится. Будущее можно
построить, осуществить, чтобы в нем навсегда застыть. Никакого «послебудущего» уже не
предвидится.
Поэтому, собственно говоря, и не важно, куда направлен вектор времени: цель
может быть, и в прошлом и в настоящем. Существенно тут лишь ощущение времени,
как враждебной силы, мешающей сохранять неподвижность.
Тут все как в сказке: чтобы подружиться со временем, надо заставить его на себя
работать. Ну, как, например, оно работает в банке, где ваши деньги с каждым днем
растут, приносят проценты. Бизнес, между прочим, вообще подходящий пример
гармонического отношения со временем. Я сам видел, как коммерция меняет здесь
культурно-психологические установки. Первые русские магазины на Ррайтон-Бич
безбожно завышали цены, и понятно почему, их владельцы вывезли дискретное
ощущение времени — они привыкли жить исключительно в настоящем времени, по
принципу «лови момент». Однако очень скоро конкуренция заставила Брайтон-Бич
освоить будущее время — если обсчитать покупателя сегодня, то он не придет завтра.
Это «завтра» совсем иного свойства, чем то, о котором мечтали российские
авангардисты. Это «завтра» не имеет вечного, абсолютного статуса. Это завтра всегда готово
превратиться в сегодня. Тут надо вести речь о прирученном будущем, о будущем,
выверенном по нашим будничным делам, о грядущем, соразмерном с отпущенным
нам сроком.
И тут мы, по-моему, опять приходим к тому, с чего начали нашу беседу — к теме
«приватизации» времени. Но самое странное, что вот такое «одамашненное», частное
время ведет общество к выходу из истории, которая оперирует слишком большими
для человеческой жизни временными интервалами.
Подводя итог нашему веку, которому осталось жить так недолго, можно сказать,
что после всех опытов с громадными пластами времени, после опасных экспериментов
с приближением грядущего и воскрешением прошедшего время стало дробиться,
структурироваться и замедляться, приноравливаясь не к историческим, а нашим
человеческим темпам: вместо прошлого, настоящего, будущего — вчера, сегодня,
завтра.

ВИКТОР ГЕРМАН
ИЗ ПИСЕМ О СЛОВЕ И ЖИЗНИ
О веке — sub specie aeternitatis,
о вечности — sub specie seculi.
Был тебе Его голос: «Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут
люди, дадут они ответ в день суда. Ибо от слов своих оправдаешься и от слов своих
осудишься».
И пребываешь ты в смущении перед негодностями умолчания и речи.
Осознавая себя в поре наивысшего своего развития, сокрыть от людей то, в чем,
быть может, их нужда велика. Отказаться от попытки помочь детям выстоять в этом
мире, в который они явлены были не по своей воле. Разочаровать близких, которые
любили тебя еще и за то, что ты сулил им быть летописцем невыдающихся их. Предать
счастливую прихоть своей юности, которая явилась тебе однажды и была тобою же
объявлена наиболее ценимой в себе чертой.
Или, презрев простые жизненные обязанности и роли, в жалком тщеславии
примерить себя к подержанной мудрости великих. С отчаянной смелостью приняться
славословить пережитое, тая надежду, что через это душа твоя продлит свое земное
существование. Завершить и унизительно трепетать в ожидании признания,
привилегий и славы. Обретя их или нет, потерять себя в гордыне или обиде. Прозреть и
ужаснуться ничтожности своих душевных порывов, которые люди либо сделают
объектами цехового и массового культа, либо отправят на свалку, предпочтя им
телячьи утехи молодой жизни.
Трудно решиться сказать и запечатлеть сказанное — воспользоваться величайшей
возможностью, данной человеку. Воспользоваться не суетно, а положив в основание
дерзкий девиз, соразмерный этой возможности. Но не избегнуть, ибо жизнь твоя
равно как деянье, так и речь с первого шага и до последнего. И, воистину, выбор только
в том, будешь ли ты слова беструдно перебирать и ронять, как курортник пляжные
камешки, или посеешь их зернами в неслучайные место и время с намерением
простым и высоким.
Место и время свои означь так: Россия, тысячелетие русского христианства, век
русскому практическому марксизму, полвека тому, как естественная наука посулила
нам неограниченное могущество. И нет в этом безмерной претензии сказать о славной
истории отечества, о его бедах и скорбях, о великих гуманитарных открытиях и
разочарованиях, о победах и пределах естествознания, а лишь обнажение корней,
родства со всем, что есть, представление о самом существенном. А еще осознание,
как тяжек путь к Слову напрямик через себя, через великую литературу прошлого,
через мировую культуру, через жизнь, а окольных путей и вовсе нет.
Устыдись зацепить из океана каплю и вернуть ее, лишь замутив злобой дня.
Устрашись перед океаном безбрежным и преодолей страх. И да вовлечется в Слово
твое стихия человеческого существования!
Очевиден высокий смысл литературной деятельности как строительства языка, но
вряд ли стоит полагать его первым. Современное состояние языка скорее допускает
Виктор Абрамович Герман (род. в 1944 г.) •— физик, специалист в области прикладной
математики и обработки информации. Живет в С.-Петербурге.
© Виктор Герман

208 Виктор Герман
уклон в реставрационные работы, нежели опрометчивое создание новых образчиков.
Как наш старый город гибнет в окружении сонмища безликих стандартных жилищ,
так и родная речь едва жива среди неопрятной бытовой скороговорки, околонаучного
словоблудия, пустозвонных осколков иноязычья. Могут нанести урон и писатели,
наводящие темноту изысками формы, хотя и менее заметный за пределами
литературы и круга любителей. Редко темнота соединения слов скрывает глубину
постижения, хотя поначалу таковой и кажется — одних страшит, других притягивает. Сегодня,
да, наверное и всегда, наиболее ценимой должна быть приверженность ясности,
равновесию формы и содержания, взаимоуважению языка и молодой реальности.
Сохранять и создавать, не впадая в ретрокликушество и модернистскую
агрессивность!
Но пусть не покажется тебе вовсе пустым времяпрепровождением игровое
формотворчество. Жизнеспособность развитого человеческого общества даже в
большей степени, чем античной Греции, определяется способностью предаваться
играм. Все меньше сил и времени люди тратят на поддержание материального
существования. Все больше состязаются, покоряют стихии, лицедействуют,
конструируют знаки, звуки, предметы, решают задачи без видимой пользы. Но в высшей
степени полезной оказывается сама занятость игрой! Как детей, спасает она нас от
разъедающей душу и тело пустоты, высвобождает творчество, ограничивает
агрессивность. Да только ли в беспечности живо человеческое игрой — обернись на
литературу начала века: в страшной ломке отечественной жизни «странная ломка миров
живописных». Игровые словесные комбинации и экспериментаторство, рождающие
большую литературу, конструктивные литературные манифесты, остающиеся жить
как изощренные игры!
Однако, ты, мой друг, не играй словами, так как, увы, не знаю я в тебе сегодня
легкой и щедрой беззаботности и не хватит тебя на главное, о чем речь впереди.
Совсем потерялась современная литература в нравственном отношении. Вернее
сказать, потеряла свою сверхзадачу, самосознание моральной незаменимости. Да и
как тут не потеряться! За спиной — великие языковые мастера прошлого, новое
естествознание непостижимо поверхностными усилиями, гуманитарные истины
исковерканы громкогласными политическими витиями, духовные устои повержены в
прах соблазнами масскультуры. Вот и мучается литература комплексами
неполноценности да блюдет свою корысть и тщеславие, проявляя чудеса изворотливости между
начальственной ложью и обывательской правдой.
Но тем более достойно редкое литературное намерение, взыскующее высшее благо!
Не раз на историческом пути гордыня и слепота человеческого гения принимались
без оглядки вырабатывать одни пласты бытия и культуры и взрывать другие,
принуждали к этому массовое сознание. Тогда теряли люди из поля души одни ценности и
застили им мир другие, религия оборачивалась мракобесием, наука слепила светом
знания, гений и злодейство оказывались вполне совместны.
А путь наш невидимой гранью между светом и тьмой, может статься, тьмой
пропасти, способной поглотить род человеческий — двадцатый век вполне тому
порукой. Есть лишь одна безусловная всеобщая, ценность — выстоять на этом пути,
пережить действительность во всем ее многообразии и изменчивости. Однако
обретение этой общей ценности дается нам лишь в следовании ценностям более или менее
частным. И нет среди них вечных, и все они вечны. И вечна работа по их созданию,
сохранению, воспоминанию. И выбор всегда у нашего порога. Надо вовремя выбрать
и следовать выбранному, вовремя отказаться и выбрать снова, и снова следовать.
Такова неизбывная драма пути, каждый шаг по которому может как удалить, так и
приблизить пропасть. И перед лицом света и тьмы не предсказать исход наверняка!
И когда уже может показаться, что тедоа потеряна, мы подошли к ее сердцевине
и завершению.
Самое большее, что ты должен вознамериваться в словотворчестве — донести
всем и каждому осознание пути во всей полноте его сиюминутных и вечных черт и
побудить идти, презрев давнее открытие тщеты жизни. В этом и окончательная
апология свободной литературы, не связанной цеховыми нормами.
На том и окончу мое эпистолярное радение d литературном намерении в помощь
моему другу.
Пиши, дорогой, если не всем, то хотя бы близким.
...9...Г.
Не покидай себя

Виктор Герман 209
...ты прямо-таки ошеломил меня. Сказалась и неожиданность — ведь, если мне
память не изменяет, это первое наше письменное сношение. Но главный, можно
сказать, оглушающий эффект произвела серьезность высочайшей крепости,
отсутствие характерной для тебя иронии. Отвечаю также с подобающей серьезностью.
Мне кажется, ты ломишься в открытую дверь, убеждая, сколь многогранна,
значительна и непреходяща миссия литературы. То, что ты так непосредственно
связываешь ее со мной, на твоей совести, хотя, конечно, греет душу, когда кто-то
видит тебя достойным великого предназначения. Да "только не юноша я, чтобы не
знать своих пределов и примерять великую будущность. И не в литературе я усомнился
в тот вечер, когда шли мы с тобой июлем по Мойке, по святым, так сказать,
литературным местам. Усомнился я в праве своем проводить жизнь в тепле и воле за
занятием для себя естественным и желаемым, а для других, может статься, и
бесполезным. Да что тут я — Лев Николаевич Толстой, будучи уже писателем
знаменитым и властителем дум, «не заробел перед выводами разума», взял да и отказал
себе в праведности, а заодно и всем профессионалам церкви, науки, искусства и
государства за неучастие в деятельности несомненно полезной. Таковой
граф-нестяжатель определил простой физический труд, направленный непосредственно на
прокорм и поддержание жизни своей и других.
Как ни дико может показаться объединение, но в твоем резоне подвигнуть друга
на писательство, в толстовском «так что же нам делать», в моей совестливости — одна
давняя российская крайность проглядывает: запряженность сознания в бурлацкую
лямку социальности. Вроде бы привлекательно, когда авторитет трудящегося
большинства и общественную пользу вперед выносят, а на деле, как показывает недавняя
история отечества, куда как мерзко получиться может.
Трудно понять полезность отдельного человека, и чем дальше общество от сохи,
тем труднее. Легче назначить полезность ролей, назначить актеров и соответственно
одного вознести, другого уронить, а то и пустить в расход. Между ними разместится
третий, которого, наверное, великий грек прежде всего и имел в виду, именуя человека
«общественным животным». Для поддержания общественного напряжения и
динамики имеет смысл время от времени переназначать холопа в барина и, наоборот, благо
исторический опыт нам в помощь. И все вместе — страшный иррациональный театр
без зрителей, со сцены которого можно уйти только в небытие. Да, поколение наших
родителей было поставлено перед более радикальным выбором, чем принц датский:
казаться или не быть! Казаться или не быть — и все роли исполнялись так истово,
что трагический фарс становился настоящей, из плоти и крови, трагедией народной
жизни, в которой нерасторжимо переплелись самоотверженный труд, воинский
подвиг и преступление.
Наше благоразумное время сняло «не быть», сняло скрепы страха, трагизм.
Благоразумные недоумки на плечах гениального и преступного безумия, мы только
теперь подошли к осознанию, что это еще не есть обретение подлинного бытия, не
есть возвращение на дорогу естественного развития человеческого рода. Лишенное
страха «казаться» обернулось убогим лицедейством на фоне осыпающихся
идеологических декораций. И чем дальше, тем все более действие размывается, разлагается,
утрачивает черты, насильственно заданные первоначальным сценарием. «В России
теперь на каждом шагу можно сделаться бо^тырем. Всякое звание и место требует
богатырства. Каждый из нас опозорил до того святыню своего звания и места (все
места святы), что нужно богатырских сил на то, чтобы вознести их на законную
высоту». Это сказано почти сто пятьдесят лет назад — сказать ли лучше!
Доколе же, балаганщики погорелые! Признаем, наконец, что семейное, народное,
всечеловеческое благо возможно только через благо отдельного человека. Последнее
же достижимо лишь в согласии человека со своей душевной и физической
индивидуальностью. И тогда скажем, что не великое бытие нам угодно, а великое согласие
человека со своим бытием. При жизни поставим человека раньше любого сценария,
а воздавая ему в памяти нашей, поставим имя его раньше исполненной им
общественной роли. И возродятся на нашей земле Мастер, Артист и Ученый, и будут у них
ученики, полные достоинства и равнодостойные учителям. Но не размеры мастерства,
искусства и учености будут основанием достоинства, а соразмерность естественности
и бытия. И презреем мы гордыню, но и не страшась поднимем лицо к небу, ибо
откроется нам, что только земные тираны принижают и угнетают человека. Господь
же небесный, единственный властитель безусловный и истинный, предоставляет ему
самостоятельную действительность, равно как и свободу собственного действия.

210 Виктор Герман
Откроется и покинутость человека на собственное добро и зло, и равенство мук, когда
попирается его добрая и злая сущность. Значит, нет у человека другого блага, кроме
как быть самим собой! Нет у нас и цели более высокой, нежели сохранить человека
всякого и охранить одного от другого. Горько, конечно, признавать, что многоцветие
человеческого зла изначально получило право на жизнь, но сто крат горше
оборачивается непризнание этого права. Его место непременно занимает слепота благого
намерения навеки покончить со злом, которая, принимаясь за дело, мостит дорогу в ад.
Со мной особых хлопот у вас не будет — я согласен тратить себя по заведенным
вами правилам. Но ведь и по ним какая-то мера естественности мне полагается.
Включите, прошу вас, в круг моей естественности, кроме хлеба и крова, потребность
сказать, как посреди века и вечности мытарилась моя душа. Мне кажется, это такая
малость — не откажите, не приковывайте мои слова к вашим грандиозным проектам
и деяниям, которым так часто сопутствует бескрайнее горе. И не самоуничижение
говорит во мне сейчас, не презрение к вам, а смирение перед ничтожностью и
бесценностью единичного человеческого существования. Так отпустите, и я пойду
свободный, не думая о конце, не имея другого намерения, кроме намерения быть.
Пойду, забыв о прожитых годах, твердя молитву: «Боже, ты, сокрытый в облаках или
за домом сапожника, сделай так, чтобы раскрылась моя душа, печальная душа
лепечущего мальчика, укажи мне, Боже, мою дорогу. Я не хочу быть, как другие, я
хочу видеть новый мир».
Однако, что-то нервно получается, надо бы поспокойнее. Видно и впрямь какую-то
болезненность ты во мне затронул. Тем не менее, надо бы поспокойнее, а потому
пойдем немного прогуляемся: Александровским садом на Сенатскую площадь,
Английской набережной к Николаевскому мосту, по нему через Неву, мимо Академии
художеств в небольшой сад на месте бывшего плаца перед зданием Первого
Кадетского корпуса. На обелиске, что стоит в центре сада, издали видна надпись
РУМЯНЦОВА
ПОБЕДАМЪ,
напоминающая нам о Петре Александровиче Румянцеве, екатерининском
полководце, прославившем себя в русско-турецких войнах.
Ты, наверное, понял, что слукавил я: не столько ради прогулки позвал тебя
пройтись, сколько с тем, чтобы показать эту надпись редкой экзистенциальной
выразительности. Шутка, конечно, да в ней намек. На том и кончаю.
Не обессудь, если не так на твое письмо откликнулся, зато от сердца. И, может
статься, как-то воссоединятся наши намерения, тогда и вовсе славно будет.
Твой...
... 199...roga
P.S. С великой радостью посылаю стихотворения, которые ты просил. Они, как
дети, рождаются от любви или от одиночества. Проходят годы, ты видишь, что дети
не таковы, как тебе грезилось; но они — твоя жизнь, и ты радуешься даже малому их
признанию.
ВИСОКОСНЫЙ ГОД
...И он пришел с большим огнем беспечен,
к кострам мятежным выкатил вина
и нам тогда победу обеспечил —
его вина.
Но мятежей багровый век короток —
разрушим мир, да не перекроим.
Как страшно: триумфальные ворота
среди руин!
И в черный креп оденут наши числа
(февраль, тринадцатое — первый день)
и помянут их горестно и чисто
среди людей.

Виктор Герман 211
Он может быть сер или розов,
но страшен расчерченный день:
поход обязательств и прозы
свиданий далеких людей
на наши простые заботы
друг другу себя поднести
единственным даром, как что-то,
что может от жизни спасти.
Боязнь повторений — о, комплекс статиста!
Но, милая, нас убивает другое:
мы, как поражение, стали статичны,
как память, как старое горе.
Живые хранилища тайны минувшей,
намеченных нежностью, линий...
Но время, но сроки минута в минуту —
и нас уже нет и в помине.
А лодочник тот же у той же реки,
и те же у осени краски,
и здравому смыслу всегда вопреки
нелепость конца и развязки.
ЗИМНЯЯ СИММЕТРИЯ
На краешке благополучия
из холода и белой пыли
без упования на лучшее
она свидания лепила.
Но пригородные электрички,
закрыв глаза на пересуды,
по прихоти и по привычке
тепла нам выделили ссуду.
И молодые, и усталые
мы в ожидании июля
приюты пригорода старого
как вина старые тянули.
Глоток — и на плечах, на лацканах
примеры симметрии тают.
Глоток —г и мы уже заласканы!
Глоток — и души отлетают...
А. М. Ф.
Вот мы и дошли до седых рубежей.
Сентябрь прозрачен, и видно окрест,
и время, мой друг, наступило уже
нести, не стеная, назначенный крест.
А клин, уходящий невидимой гранью,
теперь не догонишь — зови не зови.
Домой воротись и при сумерках ранних
у зеркала сядь сам себе визави.
В мороке цветной навязавшихся листьев
и слез, со двора принесенных домой,
откроешь одну из подержанных истин:
чтоб лошадь не пала — возница долой!
Но в мутном стекле ты едва ль различишь:
причина иль повод, тщета или суть...
Ты слышишь, мой друг, почему ты молчишь
и тихо в дому, как в безлюдном лесу?

ФИЛОСОФСКИЙ КОММЕНТАРИЙ
БОРИС ПАРАМОНОВ
К ВОПРОСУ О СМЕРДЯКОВЕ
Смердяков, как все помнят, это персонаж «Братьев Карамазовых» — лакей и
убийца, причем не просто убийца, а, надо полагать, отцеубийца, коли Федор Павлович
Карамазов с большой вероятностью может считаться его отцом.
♦Душевная жизнь творца «Братьев Карамазовых» была чрезвычайно сложной,
отягощенной мучительным чувством вины. Это было следствием неизжитого Эдипова
комплекса. Отец Достоевского, напоминаю, был убит крестьянами, и сын взвалил вину
на себя — именно потому, что детское соперничество с отцом, эмоционально
окрашенное в тона вражды (что и есть Эдипов комплекс), не было у него в достаточной
степени преодолено и изжито, не было до конца вытеснено в бессознательное. Об
этом основополагающую работу написал сам отец психоанализа, она так и
называется — «Достоевский и отцеубийство». Там есть замечательные слова о том, что
Достоевский мог бы стать одним из освободителей человечества, а стал одним из его
тюремщиков. Фрейд имеет в виду монархизм Достоевского, его старательно
артикулированную любовь к батюшке-царю. Это была идеологическая сублимация его
ненависти к собственному отцу. Достоевский стойко претерпел незаслуженное
наказание, каторгу, именно потому, что считал себя заслужившим наказание, виновным —
в ненависти к собственному отцу, в желании ему смерти. Иван Карамазов говорит на
суде: кто не хочет убить отца? Он казнится потому, что Смердяков исполнил его
бессознательное желание. Но это же было желанием самого автора, неизжитым его
комплексом. Отсюда, между прочим, эпилепсия Достоевского, бывшая у него, как
считает Фрейд, не органическим недугом, а тяжелой формой истерии, вызванной вот
этим плохо подавленным желанием отцеубийства. Интересно, что Достоевский сделал
эпилептиком Смердякова. Тем самым, говорит Фрейд, он указал: эпилептик во мне —
отцеубийца. Сказанное, надеюсь, достаточно фундирует мой тезис, который я сейчас
выдвигаю: лакей Смердяков, имя которого стало нарицательным, обозначающим
воинствующего хама, — это не социальный тип, якобы обнаруженный
писателем-провидцем в темных глубинах русской жизни, а одна из проекций образа самого писателя,
эманация его собственных темных душевных глубин.
По-другому сказать, я хочу защитить лакеев от Достоевского.
Ошибка и, я бы даже сказал, грех Достоевского в том, что он темную сторону
своего «я» выразил в персонаже, наделенном низким социальным статусом, — тем
самым сделав слово «лакей» (то есть слуга) едва ли не синонимом моральной
дефективности. Лакей Смердяков — это клише едва ли не большего негативного
наполнения, чем ленинская кухарка, управляющая государством.
Между тем Смердяков отнюдь не претендовал на такую деятельность, его запросы
скромнее и реалистичнее. Строго говоря, он не лакей, а повар, причем хороший повар.
Федор Павлович презрительно называет его «бульонщиком», но сам же хвастается
его умением варить кофе и делать кулебяки. А кулебяка, как известно, очень сложный
кулинарный продукт, секрет изготовления которого, похоже, утерян в России. У
Гиляровского в «Москве и москвичах» описываются какие-то необыкновенные
двенадцатиэтажные кулебяки. Кстати сказать, умение как-то особенно варить кофе —
тоже ведь своего рода искусство.
Сам Смердяков так говорит о своих профессиональных качествах:
«...они про меня отнеслись, что я вонючий лакей. Они меня считают, что бунтовать
могу; это они ошибаются-с. Была бы в кармане моем такая сумма, и меня бы здесь
давно не было. Дмитрий Федорович хуже всякого лакея и поведением, и умом, и
© Борис Парамонов

Борис Парамонов 213
нищетой своею-с, и ничего-то он не умеет делать, а, напротив, от всех почтен. Я,
положим, только бульонщик, но я при счастье могу в Москве кафе-ресторан открыть
на Петровке. Потому что я готовлю специально, а ни один из них в Москве, кроме
иностранцев, не может подать специально. Дмитрий Федорович голоштанник-с, а
вызови он на дуэль самого первейшего графского сына, и тот с ним пойдет-с, а чем
он лучше меня-с? Потому что он не в пример меня глупее. Сколько денег просвистал
без всякого употребления».
Достоевский — как тот самый первейший графский сын: предпочитает
голоштанника Митю Карамазова Смердякову. Митя, видите ли, широкая русская натура. Но
сам же Достоевский говорил: русский человек слишком широк, я бы сузил.
Вот чего он не увидел в русской жизни: повар Смердяков — если брать его как
представителя реального социального типа, а не порождение собственной темной
фантазии — это и есть потребное сужение русского человека. Это не широкая
русская натура, а специалист, недаром в его речах появилось слово «специально». Кто
самые богатые и знаменитые люди в Париже? Министры? Писатели? Манекенщицы?
Отнюдь нет: шеф-повара шикарных ресторанов. Кстати, в реальной русской жизни
как раз ко времени написания «Братьев Карамазовых» уже появились эти, так сказать,
Смердяковы, вышедшие в большие люди: например, трактирщик Тестов, о селянках
и расстегаях которого потом ностальгически вспоминали в эмиграции русские
писатели.
Вернемся, однако, во Францию. Что, так сказать, инкриминируется Смердякову в
качестве его лакейско-хамской черты? Его высказывание о том, что он сожалеет о
поражении Наполеона в 12-м году: завоюй Наполеон Россию, так и самим русским
лучше было бы. Но давайте вспомним, чему нас в школе учили. А учили нас тому, что
на штыках наполеоновских армий в Европу шли достижения Французской революции,
что завоевания Наполеона были сильнейшим ударом по застойному феодализму. И
ведь это действительно так, это не выдумка марксистских интерпретаторов всемирной
истории. Как же так оказалось, что Наполеон в Европу нес прогресс, но как только
дошел до России, так превратился во врага отечества? Да потому и превратился, что
идея отечества враждебна идее прогресса. Прогресс — он вроде науки: не знает
национальности. Какая национальность у атомной бомбы? Может быть,
северокорейская? Тут-то меня и подловят — скажут, что Наполеон для своего времени был чем-то
вроде атомной бомбы, что, следовательно, идея прогресса — палка о двух концах. Так
ведь и идея отечества — палка о двух концах. Разве Гитлер лучше Наполеона? И
все-таки прогресс — саморегулирующаяся система, а .отечество — не очень.
Я уже не говорю о скептическом отношении Смердякова к религиозному рвению,
проявившемся в его рассуждениях о бессмысленности принимать муки за веру: не
хочу трогать еще одну священную корову. Скажу только, что этот скептицизм кому-то
покажется отвратительным, а у кого-то найдет и одобрение: допустим, у французского
короля Генриха IV, сказавшего, что Париж стоит обедни.
В общем, если абстрагироваться от того, что Смердяков — это не реальный
человек, а образ художественной фантазии, и постараться все-таки обнаружить его
конкретный социальный коррелят, найти ему реальное жизненное соотнесение в
тогдашней русской действительности (что в какой-то степени правомерно), то в нем
можно увидеть нарождавшийся тип низового русского западника, если не европейца.
Западничество в России на верхах было интеллигентской идеологией, а на низах, то
есть как жизненная практика, делалось европеизмом. Тип самостоятельного
антрепренера-специалиста (а не крепостного умельца) — это европейский, западный тип.
Но Смердяков как раз и хочет быть такого типа человеком — хочет открыть
кафе-ресторан в Москве на Петровке, со специальной подачей.
Он и сегодня этого хочет, и открывает, но его обкладывают налогом
бандиты-рэкетиры — широкие русские натуры, потомки Мити Карамазова.
Получается, что Смердяков, взятый со стороны его, так сказать, объективных
характеристик, совсем не так плох, как пытался представить его автор. Это полезный
социальный тип. Но в том-то и дело, что для Достоевского он не был социальным
типом. Это была одна из проекций его души, низин его внутреннего мира. Такова,
судя по всему, психология художественного творчества: писатель закрепляет в
условно объективированном образе страшащие его фантазии, тем самым избавляясь от
них. Художественное творчество, таким образом, — это род психотерапии. Гете
сказал: я не знаю ни одного преступления, которое не чувствовал бы себя способным
совершить. Вот он и разгружал свои душевные шлаки, создавая Вертеров и
Мефистофелей. Написав «Вертера», к примеру, Гете избег соблазна самоубийства. А
Достоевский своим Смердяковым освобождался от тяжести неосознанной (да почти
и осознанной) вины за желание убить отца. Естественно, что он попытался представить
Смердякова неким чудовищем; но ведь кулебяки и бульоны Смердякова — это не грех,
грех —- отцеубийство; однако это грех не людей поварской или камердинерской

214 Борис Парамонов
профессии, а самого Ф. М. Достоевского — греховный, устрашающий помысел. Этот
страх автор «Братьев Карамазовых» хочет внушить нам, читателям. И действительно,
читатели испугались, причем самые умные: они и сложили легенду о Смердякове как
о грядущем хаме, имеющем намерение погубить Россию, Оскорбить ее и унизить до
своего лакейского уровня. Но, пардон, это ведь не рестораторы с московской
Петровки произвели большевистскую революцию — а как бы не Иван Карамазов, тонкий
диалектик. В общем, я готов сказать по поводу Достоевского с его якобы страшным
Смердяковым то, что было сказано однажды о Леониде Андрееве: он пугает, а мне не
страшно.
Тут другой вопрос возникает: а все-таки, что значит это желание певца бедных
людей, униженных и оскорбленных, наделить отвратительное создание своей
фантазии низким социальным положением? Ответ напрашивается однозначный:
униженность для Достоевского не столько социальный статус, сколько психологическое
состояние. Капитан Снегирев страдает не столько потому, что он беден, сколько
потому, что его оскорбил Митя Карамазов.
И здесь мы опять встречаемся с психологией самого автора. Опыт
психологического унижения — едва ли не важнейшее переживание Достоевского в
биографическом плане.
Вереница униженных и оскорбленных у Достоевского отнюдь не ограничивается
персонажами, что называется, положительными, такими, как, скажем, Макар Девуш-
кин или Сонечка Мармеладова. Фома Опискин, например, тоже ведь из этой породы,
да и генеральша, благодетельница его. Вообще в этом отношении «Село Степанчико-
во» представляет, я бы сказал, некую биологическую культуру творчества
Достоевского, творческий бульон, рассадник образов и типов. И все там, каждый по-своему, —
униженные и оскорбленные: и Ежевикин, и Татьяна Ивановна, и даже девица
Перепелицына, и даже сам полковник Ростанев. Унижение — ориентир, угол, градус,
под которым Достоевский видит мир. Причем заметьте: чем униженней персонаж
Достоевского, тем он умнее: униженный человек острее видит людей и мир — вот
вывод нравственной философии Достоевского, которым я бы заменил другой: о
страдании, якобы облагораживающем человека. Лучше страдающий человек не
становится, но злее и умнее он стать может. Достоевский и сам был таким — умным и
злым, как герой его и точнейший автопортрет — человек из подполья.
Потому что почти всю свою жизнь он был униженным: царским правительством,
каторжным начальством, издателями, литературными врагами — и литературными
друзьями. Да-да, и друзьями. Здесь надо привести одну давнюю работу Корнея
Чуковского, в которой дана умелая сводка этого сюжета.
Чуковский обнаружил в бумагах Некрасова отрывок из документальной повести,
описывающей события вокруг литературного дебюта Достоевского: шумный успех
его первой вещи «Бедные люди» и последующие неудачи, не только литературные, но
и житейские. Главной из последних было неумение Достоевского поставить себя в
обществе литераторов — людей, как известно, злоязычных и обладающих острым
чувством юмора. В их кругу талантливый молодой автор очень скоро сделался
предметом всеобщих насмешек. А Достоевский потерялся, успех вскружил ему голову,
и, судя по многим свидетельствам, он действительно бывал порой смешон. Посмеяться
же любят как раз над тем человеком, превосходство которого так или иначе ощутимо.
Самое интересное во всем этом, может быть, то, что Достоевский и сам был
юморист первостатейный: но он умел острить и смеяться задним числом, на бумаге,
обладал качеством, которое называется «юмор на лестнице». То же «Село Степанчи-
ково» — шедевр юмора и вообще из лучших вещей Достоевского как раз потому, что
в ней он сумел свою проблематику перевести в юмористический план, — как лучшей
вещью Томаса Манна обещал быть недописанный роман «Признания авантюриста
Феликса Круля».
Но в обществе молодой гений держать себя не умел. Чуковский пишет о повести
Некрасова:
«Так и видно, что смышленый, по-молодому насмешливый ярославец успел
по-своему за эти два года разгадать запутанную душу своего мрачного друга... Вообще
знаменательно, что, желая изобразить Достоевского, Некрасов невольно изобразил
героя его «Записок из подполья», тогда еще не написанных».
Учитывая эти биографические данные, можно сказать, что Достоевский в образе
лакея как человека, занимающего низшую ступень на социальной лестнице, воплощал
собственный опыт (психологической, а не социальной) униженности. Лакей — это был
знак, а не социальная характеристика: знак некоей неполноценности, непригодности,
презрительного, по крайней мере насмешливого отношения окружающих, которые в
силу этого становятся «господами» — господами положения. То есть Смердякову
Достоевский отдал не только свой Эдипов комплекс, но и опыт собственных унижений
в номинально дружественной среде: воспоминания о годах, когда он был «ниже всех»

Борис Парамонов 215
в обществе как будто равных. И объективируя эти свои страдания в образе
Смердякова, Достоевский освобождался от них, сбрасывал эту старую кожу — ту кожу,
которую с него сдирали когда-то насмешки коллег. Точно так он освобождался от
собственных же могучих сомнений в Боге, в истине, в добре, отдавая эти сомнения
Ивану Карамазову.
Чуковский в упомянутой работе пишет, что люди, негодующие на сатирическое
описание Тургенева в образе Кармазинова, должны вспомнить, как издевался в
молодости над Достоевским сам Тургенев. Вспомним также, что у Смердякова есть
как бы двойник — «семинарист-карьерист» Ракитин, которого Достоевский делает
как раз литератором, наделяя его ходячей интеллигентностью нигилистического типа.
Это месть бывшим «друзьям» из кружка Белинского. Тут мы можем наблюдать извивы
творческой психологии, способы рождения художественных образов: не только сам
Достоевский раздваивается на Ивана Карамазова и Смердякова, но и Белинского,
старого друга-врага, раздваивает на того же Ивана — и Ракитина.
Так ведь и в папаше Карамазове многое от Достоевского. Он научился самые свои
тайные мысли высказывать, дискредитируя их шутовской формой выражения или
отдавая негативным персонажам. В Федоре Павловиче от самого Достоевского —
критическое отношение к православной церкви, лежавшей, как известно, в параличе.
Достоевский заставил старика Карамазова издеваться над монахами, потому что сам
не мог этого себе позволить. «Не в пескариках истина, и я это провозгласил!» —
совершенно гениальная фраза. Я уже не говорю о том, что Достоевский заставил-таки
старца Зосиму протухнуть.
Есть известная концепция Бахтина о диалогичности и полифоничности
Достоевского: он, мол, не знает последней истины и не хочет знать, и потому романы его —
сплошной спор, в котором не просто рождается, но изначально пребывает истина,
каковая сама по себе диалогична. Но то, что мнилось Бахтину особенностью одного
Достоевского, на самом деле принадлежит всем писателям без исключения: эта
Аналогичность, неокончательность, раздвоенность и антиномичность есть способ
построения художественного текста как такового. За этим стоит живая душа писателя
и человека, внутренняя ее борьба, расколотость сознания и бессознательного. Смер-
дяков у Достоевского — одна из его теней, но делать на этом основании Смердякова
метафизическим типом или, по крайней мере, социальной метафорой и на этом
основании отвергать бульоны и кулебяки в качестве лакейской и хамской
субстанции — это значит обречь Россию на полуголодное существование, с трудом и только
до времени компенсируемое чтением знаменитых романов.

НАМ ПИШУТ
Из Парижа
РАЗМЫШЛЕНИЯ О ГОДЕ ФРАНЦУЗСКИХ ЮБИЛЕЕВ
В РОССИЙСКИХ ПОЛУТОНАХ
Вот и завершилась череда почти непрерывных двухсотлетних юбилеев, которых
так долго ждали и к которым так тщательно готовились самые престижные учебные
заведения Франции. И это далеко не случайно. В историю цивилизации тот далекий
1794-й вошел годом триумфа французского образования, одновременно, правда,
скрыв оборотную сторону этого революционного действа. Дело в том, что декретом
Конвента от 15 сентября 1793 г. были закрыты 22 университета и колледжи старой
Франции, многие из которых уже насчитывали пять-шесть веков1. Этим печальным
опытом революционной Франции успешно воспользовались большевики 125 лет
спустя. Декретами от 1918 г. были закрыты военно-учебные заведения старого
режима. Правда, некоторые из них вскоре были восстановлены, со сменой вывесок,
состава учеников и частично преподавателей (Инженерная и Артиллерийская
академия, Высшая электротехническая военная школа и т. д.). Другие же, составляющие
гордость российской науки и технического образования, — исчезали бесследно. Такая
судьба, к примеру, постигла одно из первых электротехнических заведений в мире —
Минный офицерский класс и школу, открытую в 1874 г., где А. Поповым было создано
«русское радио» и прочитан в 1900 г. первый курс радиотехники.
Французам надо отдать должное. Двести лет назад они весьма оперативно перешли
от стадии «... до основания...» к следующей «... а затем...». И эта следующая была блестящей.
Медицинские факультеты некоторых из упраздненных университетов уже в
1794—95 гг. были превращены в «Ecoles de Sante», а в Кане и Дуэ действовали до
1797—99 гг. На месте университета в Безансоне в 1794 г. возникла «Ecole centrale
de Doubs».
Однако подлинную славу Франции составили учрежденные в течение одного года
Политехническая школа, Консерватория искусств и ремесел и Нормальная школа, о
которых пойдет речь ниже.
ПОЛИТЕХНИЧЕСКАЯ ШКОЛА
(ECOLE POLYTECHNIQUE)
Созданная решением Конвента в 1794 г. «Ecole centrale des travaux publics»
получила 1 сентября 1795 г. имя «Ecole Polytechnique» и стала точкой отсчета, с
которой берет начало высшее техническое образование в мире. История сия описана
в сотнях статей и монографий. Не вдаваясь в подробности, укажем лишь, что к 1800 г.
на ее основе была перестроена вся система технического образования страны. Уже
существовавшие инженерные школы — Ecole des Ponts et Chaussees (1747), Ecole du
Genie de Mezieres (1848), Ecole des Mines (1783) и другие стали второй —
прикладной — ступенью новой двухстадийной системы. Влияние Ecole Polytechnique в мире
не знало себе равных. В течение последующего полувека ее опыт изучался и
дебатировался, заимствовался или отторгался, воспроизводился или просто декларировался
десятками стран Европы, Азии, Америки и Африки... Вест-Пойнтская академия в США
(реформа 1817) и Институт Корпуса инженеров путей сообщения (1809—1810) в
России—два наиболее ярких примера реального использования французского опыта.
Разница заключалась главным образом в формальном отказе от двухстадийности, что
обуславливалось спецификой местных условий. Впрочем, Россия пошла еще дальше
и выстроила на этом принципе едва ли не всю систему высшего технического
образования, создав или реформировав такие учебные заведения, как
Артиллерийское (1820) и Главное инженерное (1819) училища, Офицерские классы Морского
1 Вот их список: Aix-en Provence, Angers, Avignon, Besancon, Bordeaux, Bourges, Caen,
Douai, Montpellier, Nancy, Nantes, Orange, Orleans, Paris, Pau, Perpignan, Poitiers, Reims,
Rennes, Strasbourg, Toulouse et Valence. Университет в Дижоне закрылся еще раньше, в
J792. Два колледжа были закрыты в Ницце, как, впрочем и колледжи Парижа.
» И. Гузевич, Д. Гузевич

И. Гузевич, Д. Гузевич 217
кадетского корпуса (1827), Институт корпуса горных инженеров (1833—34), Лесной
и межевой (1837) и Константиновский межевой (1849) институты, а также
Строительное училище (1842). Более того, даже в тех редких случаях, когда за основу
брались германские университеты, вновь созданным учебным заведениям придавалась
форма институтов (читай — «grandes ecole»), как, например, Политехническому
институту в Петербурге (1902).
Впрочем, парадоксы истории неисчерпаемы. И на новом, постсоветском витке
спирали Россия, не дожидаясь круглых юбилейных дат (которые, кстати, не за горами),
снова всех удивила. Стройную, выкристаллизовавшуюся в течение полутора столетий
систему высшего технического образования, выдержавшую даже катаклизмы
советской эпохи, удалось поставить под удар одним административным актом, суть которого
заключалась в освобождении университетов от налогов. Этим, похоже, и вызвана
реформаторская горячка последних лет, связанная со срочным и массовым
превращением в университеты таких исторически сложившихся форм подготовки
инженеров и техников, как институты и училища. Вот уж воистину прав классик: «Если на
клетке с институтом написано «университет», не верь глазам своим». Так одним махом
была создана основа для профанации и институтского, и университетского
образования. О выросших, как грибы после дождя, академиях, в том числе и тех, куда поступают
дети с 6 лет, и говорить нечего!
В отличие от России, которая, увы, бездумно разбрасывает уже собранные камни,
Франция, как показал год юбилеев, вплотную подошла к глубокому и критическому
осмыслению своего исторического опыта. Пожалуй, именно в этом и состоит главное
значение серии пышных двухсотлетий французских «grandes ecoles». Методика
преподавания, роль политехников в жизни французского общества на протяжении двух
столетий, элитарность в науке и инженерии, децентрализация в управлении
государством, «мондиализация» экономики, строительство европейского сообщества — все
эти вопросы в той или иной степени подвергались обсуждению в ходе почти
трехлетней подготовки к юбилейным торжествам, финансировавшимся более чем 70
различными компаниями и проходившим под патронажем Президента Франции. Для
подготовки празднования в январе 1993 г. была создана специальная ассоциация —
«Association pour la commemoration du bicentenaire de l'Ecole polytechnique» — во главе
с политехником Кристианом Марбахом, президентом фирмы COFLEXIP. Одной из ее
первых акций стало проведение 10—11 февраля 1993 г. международного симпозиума
«Политехническое образование: два века истории» («La formation polytechnicienne:
deux siecles d'histoire»), который логически завершил серию блестящих исторических
семинаров, проводившихся в Политехнической школе с 1991 г. под руководством
Ами Даан-Дальмедико.
Одной из наиболее впечатляющих с научной точки зрения инициатив,
финансировавшихся Ассоциацией, явилось создание компьютерной базы данных на все 200
выпусков Политехнической школы, всего более 40 тысяч имен. Этот без
преувеличения уникальный труд, выполненный в течение 1993 г. Библиотекой Политехнической
школы под общим руководством ее директора Ф. Массой, — основа для множества
будущих фундаментальных исследовательских работ по истории французской
цивилизации за два века, включая ее гражданские, экономические, социологические,
научные, образовательные и даже... антропологические аспекты.
Для подготовки международного исторического коллоквиума «Политехническая
школа, политехники и французское общество: два века истории» («L'Ecole
polytechnique, les polytechniciens et la societe fran<jaise: deux siecles d'histoire»), которым
открывалась череда торжеств, был образован Организационный комитет в составе
известных историков науки: Доминика Пестра (directeur du Centre de Recherche en
histoire des Sciences et des Techniques, Cite des Sciences et de l'lndustrie, председатель),
Брюно Белоста (chercheur de l'lnstitut des Recherches Pedagogiques), Ами Даан (maitre
de conference 6. l'Ecole polytechnique) и Антуана Пикона (directeur de recherche d l'Ecole
Nationale des Ponts et Chaussees). Секретарем комитета был один из авторов
настоящего обзора. Коллоквиум проходил с 8 по 11 марта 1994 г. в старом здании
Политехнической школы на Montagne de Sainte-Genevieve, в V округе Парижа. В семи
сессиях коллоквиума приняли участие 35 историков из Франции, США и Англии. Они
дали панораму и критический анализ двухвековой деятельности политехников на
службе государства: их роль в освоении территории и в управлении
промышленностью, вклад в национальную оборону и науку, в экономику и социологию. В настоящее
время акты коллоквиума готовятся к публикации в издательстве «Economica».
Таков был пролог к торжествам, продолжавшимся с января по ноябрь 1994 г.
Праздничные обеды и парады, выставка «Le Paris des Polytechniciens: des ingenieurs
dans la yille», побывавшая в 23 городах страны, фильм «La petite Patrie" (Ch. Delage
et V. Guigueno) и еще множество коллоквиумов, выставок, концертов, презентаций —
таков краткий перечень событий, проходивших в самой Франции. Различные
мероприятия, посвященные этому событию, проходили также в Нью-Йорке и Вашингтоне,
Токио и Санкт-Петербурге, Бонне, Лондоне, Брюсселе, Сан-Пауло, Монреале, Тель-
Авиве, Хайфе, Иерусалиме и других городах мира.
Если отвлечься от праздничной мишуры, рекламы и определенного самолюбова-

218 И. Гузевач, Д. Гузевич
ния, которые неизбежно сопутствуют юбилеям, то «твердый остаток» прошедшего
празднования довольно значителен. И состоит, как нам кажется, прежде всего в
переосмыслении той роли, которую сыграло это удивительное порождение
Французской революции в передаче научно-технического знания, развитии науки,
инженерного дела и образования во всем мире. И хотя этой проблеме посвящены десятки,
если не сотни, работ, изучение ее, на наш взгляд, всерьез началось благодаря
двухсотлетию.
НАЦИОНАЛЬНАЯ КОНСЕРВАТОРИЯ ИСКУССТВ И РЕМЕСЕЛ
(CONSERVATOIRE NATIONALE DES ARTS ET METIERS)
Юбилей этого учреждения, также отмечавшийся в октябре 1994 г. под
патронажем Президента, уже не отличался той пышностью, с которой чествовалась
Политехническая школа. Консерватория всегда ходила в пасынках. Генеральский мундир и
роба цехового мастера — вот, пожалуй, их соотношение в истории. И тем не менее
они — ровесники и партнеры. Актом рождения Консерватории стал декрет Конвента
от 19 вандемьера III года (10. 10. 1794), а крестным отцом — знаменитый аббат
Грегуар. Судьба этого заведения теснейшим образом связана с изначальным
замыслом: Консерватория создавалась как хранилище машин и моделей. Основу ее
коллекции составил знаменитый кабинет машин изобретателя Жака Вокансона,
находившийся к тому времени под руководством А. Вандермонда. В 1807 г. туда же влилась
и академическая коллекция, включавшая, среди прочего, и кабинет бывшего
директора Почт и Сообщений Пажо д'Онс-ан-Брея. Именно таким путем в Консерваторию
попал первый русский экспонат — токарный станок А. К. Нартова, подаренный Пажо
д'Онс-ан-Брею в 1717г. Петром I во время его пребывания в Париже.1
Как учебное заведение Консерватория начинает действовать значительно позднее,
с публичных лекций, открывшихся в ее стенах в 1819г. Значение ее для российского
технического образования еще ждет своего исследователя. Однако уже сейчас
очевидно, что она, совместно с Центральной школой искусств и ремесел (Ecole centrale
des arts et manufactures), оказала серьезное влияние на реформу Московского
ремесленного училища. В результате в 1867—68 гг. возникло одно из первых в России
высших технических учебных заведений, готовивших промышленных инженеров —
Московское техническое училище, далее МВТУ, именуемое в народе «бауманкой».
Недавно оно также, кстати, перевоплотилось в ... университет.
С Консерваторией тесно связана деятельность мастера моделей и приборов
Александра Клера (Clair), человека, бескорыстно влюбленного в Россию. Он принимал
российских стажеров и обустраивал русский отдел Всемирной выставки в Париже в
1878 г. Десятки выполненных им моделей хранятся в музеях России. А в
муниципальном музее Крозатье (Krozatier) небольшого французского городка Ле Пюи-ан-Велэ (Le
Puy-en-Velay), где родился Клер, хранится прекрасная коллекция редких русских
изданий XIX в. и памятная медаль, выпущенная в честь закладки Пулковской
обсерватории в 1835 г., по всей видимости врученная его отцу, Клеру старшему, за заслуги,
нам пока не известные.
Консерватория наконец стала благословенным местом, где российские эмигранты
первой волны могли получить новую профессию либо повысить свою квалификацию.
Чудом сохранившиеся регистры за 1920—30-е годы содержат сотни имен россиян,
которым Консерватория помогла выжить, адаптироваться к новым условиям и
зарабатывать свой хлеб.
Подготовка к юбилею, державшаяся во многом на энтузиазме небольшой группы
исследователей во главе с Андрэ Грелоном (A. Grelon) и Клодин Фонтанон (С. Fontanon),
началась, так же как и в предыдущем случае, серией исторических семинаров. С 13
ноября 1991 г. по 7 икщя 1994 г. было проведено 25 заседаний, на которых самым
детальным образом разбирались проблемы истории организации Консерватории,
преподавания, влияния в мире, связи с другими учебными заведениями. Многие
доклады в расширенном виде публикуются в «Cahiers d'histoire du CNAM».
В собственно юбилейном 1994 г. проводилось множество мероприятий,
посвященных 200-летию Консерватории: конференции, коллоквиумы, заседания, выставки,
спектакли. В стороне не остались Тулуза и Дижон, Марсель и Нант.
В этом массиве особенно выделяются международный коллоквиум в мае и симпозиум
в июле, посвященные другой, уже печальной, дате — 200-летию со дня казни Лавуазье.
Инструменты его лаборатории хранятся в Музее искусств и ремесел, и Консерватория
принимала непосредственное участие в организации этих мероприятий.
Кульминация празднеств была 10 октября в самом здании Консерватории. К этому
* Второй русский экспонат Консерватории — модель «огненной машины» — был
подарен почти сто лет спустя, в 1809 г., А. Маюровым, инженером и математиком, одним
из первых российских учеников Политехнической школы.

Jf. Гузевич, Д. Гузевич 219
дню была полностью завершена работа над фундаментальным двухтомным изданием
«Dictionnaire biographique des professeurs du CNAM», охватывающим 160 биографий
с 1794 по 1960 г.
Итог этого 200-летия сходен с предыдущим: то, что наработано за годы подготовки
к юбилею, — основа для переосмысления роли и места Консерватории в области
технического (промышленного) образования, индустриализации и культуры Франции.
И дело не только в изданных к празднованию книгах. В России книги и панегирические
брошюры издавались и издаются к каждому круглому, не очень круглому и даже
совсем не круглому юбилею. Такие издания составляют девять десятых всей
историографии учебных заведений страны. Но почти не встречаются работы, авторы которых,
используя возможности, предоставляемые юбилеями, попытались бы осмыслить
комплекс проблем «техническое образование и цивилизация».
Каково место этого образования в педагогике в целом? в культуре страны? в
развитии ее экономики? в процессе формирования и специфике менталитета
инженерных кадров? Какова роль этой социальной группы в развитии общества? Вот лишь
часть вопросов, еще требующих ответа.
ВЫСШАЯ НОРМАЛЬНАЯ ШКОЛА
(ECOLE NORMALE SUPERIEURE)
И наконец, третий юбилей — стоящий чуть в стороне, но тем не менее теснейшим
образом связанный с первыми двумя. Декретом от 9 брюмера того же III года
республики (30. 10. 1794) была основана Ecole normale, получившая в истории
название «Нормальная школа III года», предназначавшаяся, в основном, для
подготовки преподавателей. Судьба этого учебного заведения, сохранившего в истории облик
«сестры» Политехнической школы, оказалась значительно сложнее.
Начало его работы было просто великолепным. Блеск заведению придал состав
профессоров, среди которых были такие знаменитости, как Монж, Лаплас, Лакруа,
Гаюи. Но уже в мае 1795 г. Нормальная школа была закрыта. За ней последовали
созданные в конце того же 1794 г. школы навигации и морской артиллерии. Однако
в отличие от них, Нормальной школе было суждено возродиться. / После череды
реорганизаций в 1830 г. она вернула свое первоначальное имя «Ecole normale»,
дополненное 15 лет спустя приставкой «superieure».
Как и в двух первых случаях, двухсотлетие послужило поводом для проведения
фундаментальных исследований. Уже опубликованы и готовятся к публикации 14
изданий, из которых выделяется четырехтомник «L'Ecole normale de Tan III» под
редакцией Жана Домбра (J. Dhombres) и переиздание «Le Centenaire de 1'Ecole normale
superieure 1795—1895». Предполагается публикация материалов исторического
коллоквиума, проходившего 18—21 октября 1994.
Всего в календаре празднований, начавшихся 1 октября 1994 г. и завершающихся
20 января 1995 г., более 20 мероприятий. Событие будет отмечаться также в Бриве
и Клермон-Ферране, Дийоне и Гренобле, Монпелье, Ницце и Ренне. Как и в случае
Политехнической школы, львиная доля нагрузки пришлась на специальную
ассоциацию, созданную для проведения торжеств («Association pour le bicentenaire de 1'Ecole
normale superieure»).
Итак, год юбилеев позади. Еще будут отмечать и 200-летие Школы восточных
языков (Ecole des langues orientales vivantes, 1795), и реформу основанного в 1530 г.
Королевского колледжа (College royal) в знаменитой College de France, но основная
веха пройдена. 200 лет назад в мир пришло нечто, радикально изменившее всю систему
наследования научного и технического знания в европейской культуре.
Вполне достойный повод, чтобы поразмышлять об этом событии.
И. Гузевич, Д. Гузевич

ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО КНИЖНОМУ МИРУ
ЧЕТВЕРТЫЕ РУБАКИНСКИЕ ЧТЕНИЯ
(15—16 июня 1995 г.)
, Имя Николая Александровича Рубакина (1862—1946) широко известно в кругах
интеллигенции. Создатель книг для народа и теоретик самообразовательного чтения,
библиограф и библиотековед, основатель библиопсихологии и читателеведения
известен еще и потому, что его фундаментальный труд «Среди книг» рецензировал и
критиковал В. И. Ленин, изучение этой рецензии было обязательным для студентов
гуманитарных вузов.
В 1895 году, ровно сто лет тому назад, была опубликована интереснейшая,
по-своему уникальная книга Н. А. Рубакина «Этюды о русской читающей публике».
Этому событию библиотечная общественность посвятила очередные Рубакинские
чтения. Они проводятся регулярно с 1987 года по инициативе библиотеки г.
Ломоносова, где родился и работал Рубакин.
Библиотекари Ломоносовской централизованной библиотечной системы
объединили всех, кому дорога память об их знаменитом земляке: профессоров и
преподавателей Санкт-Петербургской Академии культуры, исследователей из Российской
государственной (Москва) и Российской национальной (Санкт-Петербург) библиотек,
библиотекарей-практиков из разных регионов России.
По замыслу организаторов Рубакинских чтений (в этом году они проводились уже
четвертый раз) каждое выступление и теоретиков и практиков прямо или косвенно
являлось развитием идей ученого. В этот раз в центре внимания присутствующих
находились проблемы изучения современного читателя.
В предисловии к «Этюдам о русской читающей публике» Н. А. Рубакин писал:
«Ничто так не характеризует степень общественного развития, степень общественной
культуры, как уровень читающей публики в данный исторический момент... И
стремления, и тревоги общества тотчас же отражаются на выборе книг, которые требуют
для чтения некоторые — именно наиболее чуткие элементы из среды читающей
публики... Равнодушие или апатичное отношение публики к выбору книг... служит
прекрасным показателем общественного настроения».
Четвертые Рубакинские чтения открыла доктор филологических наук, профессор
Санкт-Петербургской Академии культуры И. А. Шомракова. Термин «читате-
леведение», сказала она, был введен в употребление в 20-е годы нашего века, но
научно-практическое направление основано Рубакиным еще в 90-е годы прошлого. И
главным теоретическим трудом явились «Этюды о русской читающей публике». Книга
вышла 100 лет тому назад в издательстве О. Н. Поповой, где с 1894 по 1896 год
Н. А. Рубакин работал главным редактором. Изданию книги предшествовала
большая исследовательская работа, значительное число статей на данную тему было
опубликовано в журналах: «Русское богатство», «Образование», «Женское
образование» и др.
Публикация книги не получила большой прессы, есть несколько рецензий,
наиболее интересная опубликована Скабичевским в газете «Новости. Биржевые
ведомости». Рубакин готовил переиздание книги, предполагал сделать значительные
дополнения и опубликовать под заглавием «История распространения общественных идей
в России. 1867—1911». Однако замысел осуществить не удалось, были опубликованы
только отдельные главы и частично материал вошел в предисловие к двухтомному
указателю «Среди книг».
Продолжил и развил тему вклада Рубакина в библиотековедение доктор
педагогических наук, профессор В. С. Крейденко (также Санкт-Петербургская Академия
культуры). Рубакин одним из первых выдвинул и во многом реализовал идею о
значении методологии. Только опираясь на методологию, наука получит возможность
воздействовать на развитие всех сфер жизни книги и читателя, начиная с написания
книги, затем ее издания, книготорговой, библиотечной деятельности. Рубакин
разрабатывал методические идеи, связанные с исследованием книги и читателя, отбирал и
адаптировал такие исследовательские методы, как наблюдение, эксперимент,
анкетирование и др. Более того, он самостоятельно конструировал совершенно
оригинальные методы исследования, например, метод «читательских портретов», метод опреде-
М. И. Губанова

Путеводитель по книжному миру 221
ления трудностей текста. Рубакин был не только методологом-теоретиком, но и
активным практиком-исследователем. Достаточно вспомнить, что на основе его
программ изучения читателей были созданы и успешно использованы 15 тысяч
индивидуальных планов самообразовательного чтения.
Многие современные исследователи книги и чтения, изобретая сегодня
«исследовательский велосипед», идут рубакинским путем, иногда не подозревая об этом, или
используют его методические находки, полученные из вторых рук. Можно с полным
основанием сказать, переходя на современный язык, что произведения Рубакина
являются богатейшим банком данных, содержащим читателеведческие средства
исследования книг и читателей.
На повестке дня — анализ и паспортизация исследовательских методов,
приведение их в систему, а также издание сборника методологических произведений
Рубакина без купюр и псевдокомментариев.
Доклад кандидата педагогических наук Е. В. Захаровой, заведующей сектором
социологии чтения и библиотечного дела Российской государственной библиотеки
(бывшая Библиотека имЛенина), был построен на материале исследования
«Библиотеки в новой книжной ситуации», проведенного в 1993—1994 годах. Он касался
процессов, происходящих в самой библиотеке, в частности, в среде читателей. Было
отмечено, что в течение последних лет структура читательской аудитории остается в
основном стабильной, хотя в ее составе наблюдаются изменения (перемещения) —
люди легко меняют свой статус, переходят из одной социально-профессиональной
группы в другую, записываются в библиотеку и покидают ее, образуя большие
встречные потоки читателей и не-читателей. Из категории читателей уходят те, кто
не находит здесь нужных книг, кто перестает читать (или резко ограничивает чтение)
в силу ряда жизненных обстоятельств. В то же время деловые потребности приводят
в библиотеку значительное количество людей активного, творческого возраста.
Например, возрастает число покидающих библиотеку рабочих,
специалистов-гуманитариев, работников сферы обслуживания, а также служащих в армии, милиции, на
флоте. В то же самое время замедляется уход инженерно-технических работников и
служащих. Среди вновь записавшихся читателей выделяются учащиеся (которые
составляют подавляющее большинство библиотечной аудитории), бухгалтеры,
медицинские работники, неквалифицированные рабочие. Появились и новые группы:
представители сферы частного предпринимательства, коммерсанты, деятели новых
политических движений, с одной стороны, и безработные, с другой. По экспертным
оценкам (работников отдела обслуживания и комплектования) значительную часть
пользователей библиотек составляют пенсионеры, однако на деле эта группа не очень
велика (11% вместе с домохозяйками), впечатление представительности создается за
счет активности. Что касается домохозяек, то их реальное пользование библиотекой
тоже отличается от предполагаемого. Распространенное представление о том, что
домохозяйки, располагающие свободным временем и потянувшиеся к чтению
романов, существенно пополнили ряды читателей библиотек, опровергается данными
опроса. Почти 70% домохозяек заявили, что не посещают библиотеки, пользовались
ими только 10% из числа опрошенных. В ходе исследования была подтверждена мысль
о том, что внутренние проблемы библиотеки всегда проецируются на читательское
поведение. Так, недостаточность финансирования и информации о книгоиздании,
вызвавшая сокращение новых поступлений в фонд библиотеки, влечет за собой
падение числа читателей.
Е. Г. Муравьева, зав.грушюй социологии чтения и работы с читателями РНБ,
говорила о том, что идеи, заложенные в работе Рубакина «Этюды о русской читающей
публике», послужили отправной точкой для проведения исследования «Чтение в
библиотеках России», начатого в 1993 году. Нельзя не согласиться с Рубакиным:
«Всякую библиотеку, где бы она ни находилась..., кто бы ею ни заведовал, Можно
уподобить маленькой наблюдательной станции, через которую проходят и в которой,
при желании, могут быть в достаточной степени изучены не только сотни, но и тысячи
людей, представители самых разнообразных слоев населения, разных возрастов,
общественных положений и степеней образования».
Исследование предполагает длительное изучение чтения в библиотеках русской
провинции. Значительная часть библиотек, баз исследования была открыта еще в
прошлом веке. Это библиотеки г. Мокшан Пензенской области, Мышкина
Ярославской, Вольска Саратовской, Тары Омской, Ачинска Красноярского края, поселка
Кромы Орловской обл., села Холмогоры Архангельской и др. Присутствуют также
«молодые» библиотеки — г. Ковдора Мурманской обл., поселка Ишеевка Ульяновской,
г. Заринска Алтайского края.
Структура библиотечной сферы в этих городах и поселках скромна. В некоторых
из них нет даже книжных магазинов. С достаточной уверенностью можно сказать,
что наши библиотеки являются основными источниками получения книги, особенно
для взрослого населения города, райцентра, села. Созданная на основе рубакинских
методик система слежения за динамикой интересов читателей позволит нам ответить

222 Путеводитель по книжному миру
на вопрос, кто и что читает, и таким образом уловить «стремления и тревоги
общества».
Первые полученные результаты Е.Г.Муравьева проанализировала, следуя главам
«Этюдов...»: Много ли читают на Руси? Что читает наша публика? Любимые авторы
русской читающей публики.
На первый из этих вопросов можно ответить однозначно: на Руси читают много.
Только в одной из 50-ти библиотек, в г. Скопине Рязанской обл., ее сотрудники
пожелали увеличения числа читателей. Объективно в январе 1995 года в 21
библиотеку России в один из будних и в один из выходных дней пришли свыше полутора
тысяч читателей. ч
Претензии, выдвинутые Рубакиным посетителям библиотек XIX века: не знают,
что им надо, и довольствуются плохим. «Уровень читательского развития прежде всего
отражается на умении выбирать книги..., — пишет Рубакин. — Подавляющее
большинство русских читателей этого умения лишены. Библиотечная публика...
спрашивает почитать „что-нибудь"». За 100 лет посетители российских библиотек
изменились. Многие приходят с четко сформулированными тематическими запросами.
Книги, выбранные читателями самостоятельно, свидетельствуют о достаточной
однородности выбора, об определенных читательских пристрастиях пришедших в
библиотеку.
Вторая претензия Рубакина касалась репертуара книг, пользующихся
популярностью у русской читающей публики: «Имена знаменитейших светил науки и искусства,
передовых бойцов человечества за свободу мысли и совести сплошь и рядом
совершенно неизвестны читающей толпе. Произведения их, красующиеся в каталоге,
ничего не говорят ни уму, ни сердцу; глаза читателя скользят по ним, как и по сотням
других». Сегодня картина не изменилась. По полкам, заставленным книгами
«передовых бойцов человечества», глаза читателей скользят по-прежнему равнодушно.
Произведениям «властителей дум и знаменитых светил» в январе 1995 года читатели
предпочли деловую книгу и развлекательное чтение. По-своему «знаковым» оказался
запрос 36-летней служащей из Касимова: «Дайте книгу о том, как самому сложить
печь в домашних условиях, и новенький роман об Анжелике».
Рубакину определенно не понравилось бы, что русскую классику читают только
школьники в рамках учебной программы, что книги зарубежных
писателей-классиков, взятые читателями, можно пересчитать по пальцам. С оценкой других фактов мы
бы не хотели спешить. Ограничимся их констатацией.
Фиксируется потеря интереса к художественной литературе, близкой к
публицистике. Так называемая «перестроечная» литература (Бек, Рыбаков, Гранин)
встречается только в чтении школьников, студентов вузов и техникумов и педагогов. Реже,
чем раньше, читатели обращались к многостраничным семейнобытовым романам.
Книги П.Проскурина, Г.Маркова, Г.Седых, трилогия Черкасова и Московитиной «О
людях тайги» встречались почти во всех регионах, но значительно реже, чем раньше.
Во всех исследованиях последнего времени отмечается тяга в первую очередь к
жанрам, а не определенным авторам. Но если книгоиздатели отмечают
превалирование спроса на мелодраму, потеснившую детектив (об этом свидетельствуют
еженедельные списки бестселлеров, печатающиеся в «Книжном обозрении»), то в
провинциальных библиотеках детектив продолжает оставаться на первом месте, значительно
опережая «дамский роман». Лидирует зарубежный детектив — американский,
английский, французский. Читатель берет одновременно 5—7 детективов, и почти всегда
это издания 1991 —1994 гг. Среди отечественных детективщиков чаще других
встречались Н.Леонов, Л.Словин, С.Высоцкий. Популярен был «политический
триллер» типа изделий Тополя и Незнанского, а также «Русский транзит» Барковского и
Измайлова. «Мистический триллер», готический роман редко встречались в
тематическом спросе, существенно снизился интерес к фантастике, в том числе к «фэнтези».
Не пользовалась спросом литература, идентифицируемая «Книжным обозрением» как
«бестселлеры для интеллектуалов». Нам не встретились ни в спросе, ни в выдаче книги
Р.Баха, X. Л. Борхеса, Г.Гесса, Ф.Кафки. Не проявляли интереса читатели и к
отечественной «экспериментальной» прозе М.Харитонова, В.Сорокина.
Подводя первые итоги, мы можем сказать: библиотеки в основном удовлетворяли
запросы читателей, отказы фиксировались редко. Рубакин, однако, отметил бы — мало
«хороших» книг, много «плохих».
Самая большая группа читателей в библиотеках — «учащие и учащиеся», по
терминологии Рубакина. Анализу круга их чтения был посвящен доклад Л. В. Глуховой
и О. В. Ярлыковой. По материалам исследования «Чтение в библиотеках России» здесь
также преобладала художественная литература, но львиную долю составляло «деловое
чтение» к урокам литературы. В чтение старшеклассников вошла русская литература
XX века: «проходят» Ахматову, Цветаеву, Пастернака, Булгакова, «Лето господне»
И.Шмелева, стихи Н.Гумилева и Бальмонта. Произведения Д.Мережковского
встречаются лишь в части регионов. Повсеместно не хватает литературоведческих работ,
посвященных творчеству русских писателей XX века. Биографическая и критическая

Путеводитель по книжному миру 223
литература, посвященная творчеству писателей-классиков XIX века, удовлетворялась
изданиями 70—80-х гг. Естественно, она ветшает, фонды библиотек должны
обновляться. В новых поступлениях, заинтересовавших школьников, преобладают издания,
имеющие, по выражению Рубакина, «интерес дня, года». Традиционные запросы
девочек «дайте что-нибудь о любви» удовлетворялись романами Ж.Бенцони и Б.Кар-
тланд, кинороманами о «Дикой Розе» и «Просто Марии».
В. В. Ялышева (РНБ) посвятила свое выступление анализу читательских интересов
библиотекарей, взаимозависимости их личных пристрастий и тех оценок интересов
читателей, которые они давали как профессионалы, как эксперты. Чтение
библиотекарей — все они женщины — было достаточно характерным. На момент опроса
половина книг — написана женщинами и о женщинах. Самым читаемым автором в
1994—1995 гг. в среде библиотекарей была Л.Васильева («Кремлевские жены»).
Далее идут книги Ж.Бенцони, Г.Вишневской, Д.Стил, И.Головкиной, Д.Дюморье,
К.Маккалоу, Д.Асламовой, В.Холт. М.Плисецкой и т.д. По-видимому, отношение к
прочитанному неоднозначно, но совершенно очевидно стремление библиотекарей эти
книги прочесть. Вторая специфическая черта — высокий процент литературных
новинок. Несмотря на существенные трудности в комплектовании библиотек, среди
прочитанного библиотекарями много книг, входящих в число «Бестселлеров Москвы»,
публикуемых «Книжным обозрением». Исследование показало, что библиотекарям
трудно отвлечься от собственных пристрастий и объективно взглянуть на
потенциальных и реальных пользователей библиотек. Поэтому так актуален сегодня призыв
Рубакина: «Каждая библиотека должна изучать ту общественную среду, которую она
обслуживает. Каждая библиотека должна собирать и давать материал для ответа на
следующие вопросы: какие именно книги, какие именно общественные течения, какие
миросозерцания находят наиболее благоприятный прием в каких именно
общественных группах читающей публики».
Доклады библиотекарей филиалов Ломоносовской ЦБС — Е.И.Алексеевой
«Читательские миры и Н. А. Рубакин», Н. А. Коломейчук «Участие библиотеки в
возрождении национальной культуры и традиций», В. Н. Виноградовой «Развивающая книжная
среда в сельской библиотеке», Т. В. Шараповой «Чтение и читательские предпочтения
на фоне современного книжного рынка» показали высокий интеллектуальный
потенциал и просветительские возможности сельских библиотекарей, если они тесно
связаны со своими читателями и относятся к ним внимательно и с уважением. Эти
выступления были настолько интересны, что мы подробнее познакомим с ними
читателей «Звезды», опубликовав некоторые из них.
М, И. Губанова

СОДЕРЖАНИЕ
ПОЭЗИЯ И ПРОЗА
ВЛАДИМИР ДРОЗДОВ. Стихи 3
АННА ЛЕВИНА. Брак по-эмигрантски. Роман 7
АЛЕКСЕЙ МАШЕВСКИЙ. Стихи 77
АРКАДИЙ СЕЛЕЗНЕВ. Мама. Слива. За песнями. Рассказы 80
АЛЕКСАНДР КАЗАНСКИЙ. Стихи 85
АРКАДИЙ БАРТОВ. Убийство в графстве Кент. Из серии «Речевые акты» ... .87
АНАТОЛИЙ ПИКАЧ. От Ролана Барта — к Аркадию Бартову 91
НОВЫЕ ПЕРЕВОДЫ
АНРИ ДЕ РЕНЬЕ. ТРИСТАН КОРБЬЕР. Стихи. Перевод с французского
Владимира Портнова 93
АЛЬГИС БУДРИС. Пылающий мир. Повесть. Перевод с английскою А. Вронского . 96
ИСТОРИЧЕСКИЕ ЧТЕНИЯ
А. А. ЛЮБИЩЕВ. Понятие великого государя и Иван Грозный.
Публикация и вступительная заметка Р. Г. Баранцева 117
ИЗ ЛИТЕРАТУРНОГО НАСЛЕДИЯ
ЛЕВ ЛУНЦ. Путешествие на больничной койке. Публикация и вступительная
заметка Владимира Бахтина 157
СЕРГЕЮ ВОЛЬФУ — 60
ВАЛЕРИЙ ШУБИНСКИЙ. Не на вчера, не на сегодня 167
ПУБЛИЦИСТИКА
ЕЛЕАЗАР МЕЛЕТИНСКИЙ. К вопросу о современном понимании «духовности» .171
БОРИС ГАБЕ. Стоит ли предпринимателю засовывать голову в петлю? 175
ИОСИФ МАМИОФА Былое и думы о промышленности России 179
Я. БАГРОВ. Как нас лечили, как мы лечили 182
ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА
Б. Ф. ЕГОРОВ. О материальной культуре. О народной нравственности 185
АЛЕКСАНДР КУЛЯПИН. «Замаскирован смехом» (М. Зощенко и Ф. Ницше) . . 198
АЛЕКСАНДР ГЕНИС. История секунды 202
ВИКТОР ГЕРМАН. Из писем о Слове и Жизни 207
ФИЛОСОФСКИЙ КОММЕНТАРИЙ
БОРИС ПАРАМОНОВ. К вопросу о Смердякове 212
НАМ ПИШУТ
Из Парижа. И. ГУЗЕВИЧ, Д. ГУЗЕВИЧ. Размышления о годе французских юбилеев
в российских полутонах 216
ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО КНИЖНОМУ МИРУ
М. И. ГУБАНОВА Четвертые Рубакинские чтения (15—16 июня 1995 г.) , . . 220