/
Автор: Дунаевский В.А. Чапкевич Е.И. Дурновцев В.И.
Теги: историография философия истории исторические науки научные статьи
Год: 1981
Текст
Из литературного
наследия
академика
Е«В*ТАРЛЕ
в
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
Москва
1981
В книгу вошли неопубликованные или малоизвестные работы
выдающегося советского ученого Е. В. Тарле. Широта науч-
ного кругозора и мастерство исторического повествования
в полной мере проявились в очерке «Дело Бабефа», статьях
и рецензиях по отечественной и всеобщей истории. Большин-
ство рецензий было опубликовано анонимно или под псевдо-
нимом. Значительный интерес представляет лекционный курс
по философии истории, прочитанный Е. В. Тарле в 1908 г.
В заключительных разделах помещены письма Е. В. Тарле,
а также воспоминания о нем.
Редколлегия:
академик М. В. НЕЧКИНА (ответственный редактор)-,
доктор исторических наук В. А. ДУНАЕВСКИЙ;
член-корр. АН СССР А. А. ИСКЕНДЕРОВ;
доктор исторических наук Г. С. КУЧЕРЕНКО
Составители:
доктор исторических наук В. А. ДУНАЕВСКИЙ
(руководитель работы);
кандидат исторических наук В. И. ДУРНОВЦЕВ;
кандидат исторических наук Е. И. ЧАПКЕВИЧ
II 10603'32-3—76_81. 0504000000
04? (02J-81
@ Издательство «Наука», 1981 г,
ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ
Академик Евгений Викторович Тарле (1874—1955) принад-
лежит к плеяде ученых, которыми по праву гордится отечествен-
ная историческая наука. Большинство его произведений до сих
пор не утратило научной ценности, некоторые приобрели миро-
вую известность и имеют все основания считаться классиче-
скими. Труды Е. В. Тарле служат образцом строгой аргумента-
ции и глубины выводов, построенных на скрупулезном изучении
конкретного исторического материала. Они привлекают внимание
читателей блестящей формой изложения событий прошлого. Га-
лерее исторических портретов и широких полотен, созданных
ученым, суждена долгая жизнь, подобная той, какой живут по-
лотна, писанные кистью больших мастеров.
Е. В. Тарле оставил необычайно богатое и разнообразное по
тематике творческое наследие. Более 600 научных работ вышло
из-под его пера. Среди них монографии по социально-экономиче-
ской истории Франции и Италии, истории внешней политики
России и ряда западноевропейских стран, истории общественно-
политических движений, философской мысли.
Поражают хронологические рамки исследуемых Е. В. Тарле
вопросов — от раннего средневековья до современной ему дейст-
вительности и «география» его трудов: Франция и Германия,
Италия и Россия, Англия и Турция, Венгрия и Польша, Ирлан-
дия и Швеция.
Может показаться, что Е. В. Тарле принадлежит к числу тех
историков, чье научно-литературное наследие широко известно
читателю. Его книги выходили массовыми тиражами, мно-
гие из них не раз переиздавались. Уже посмертно, в 1957—
1962 гг., вышло 12-томное собрание сочинений историка, в 1965 г.
увидели свет «Очерки истории колониальной политики западно-
европейских государств (конец XV—начало XIX в.)». Тем не ме-
нее, как показали предпринятые в последние годы архивные и
библиографические изыскания, еще немало научных и публици-
стических произведений Е. В. Тарле ждет встречи с читателем.
Настоящее издание подводит определенные итоги работы, про-
деланной советскими историками исторической науки по изуче-
нию жизни и творческой деятельности академика Е. В. Тарле.
В него включены как архивные материалы, так и некоторые
опубликованные работы Ё. Ё. Тарле, ставшие библиографической
редкостью.
В первый раздел книги вошли научные и публицистические
работы дореволюционного и советского периодов творчества уче-
ного, а также рецензии на историческую литературу, выходив-
шую в конце 90-х—начале 1900-х годов. Сборник открывает очерк
«Дело Бабефа», работу над которым Е. В. Тарле завершил
в 1896 г. и считал своим первым самостоятельным научным тру-
дом1. Написанный с буржуазно-демократических позиций, он яв-
лялся первым обращением к изучению бабувизма в России и од-
новременно «закреплял» эту тему в отечественной историогра-
фии.
Исследование Е. В. Тарле отражало уровень научных дости-
жений своего времени. Он хорошо знал работы зарубежных авто-
ров, публикации документов, в частности широко пользовался
бабувистской прессой, книгой одного из участников «Заговора
во имя равенства» Ф. Буонарроти. Многие представления
Е. В. Тарле о социальных предпосылках и роли бабувизма соот-
ветствуют современным научным представлениям. Вместе с тем
не делая различия между утопическим социализмом и эгалита-
ризмом, не выявив своеобразия теоретического наследия Бабефа,
уподобив его идеи доктринам Мабли, Морелли и Руссо и подчер-
кивая лишь практическую сторону его деятельности, Е. В. Тарле
был далек от марксистского рассмотрения этих проблем, оста-
вался в рамках буржуазно-либеральной науки, хотя и вписал ин-
тересную страницу в отечественную историографию.
Работа Е. В. Тарле была в поле зрения всех советских исто-
риков, писавших о Бабефе и «Заговоре равных». Под руководст-
вом Е. В. Тарле начал свои исследования этой темы П. П. Ще-
голев.
Современные советские исследователи видят в Бабефе ре-
волюционного коммуниста-утописта, который впервые попытался
связать коммунистический идеал с революционной борьбой на-
родных масс, признавал необходимость революционной диктатуры
в переходный период от старого к новому, коммунистическому
обществу. И хотя программа Бабефа отличалась несколько при-
митивным уравнительством, она, выражая «требования пролетари-
ата», способствовала развитию идеи коммунизма1 2.
Одна из примечательных особенностей обращения Е. В. Тарле
к прошлому заключается в том, что оно в глазах историка имело
отнюдь не только отвлеченный, сугубо научный интерес, но было
жизненно необходимо для лучшего понимания и успешного ре-
шения актуальных проблем современности. Эта мысль пронизы-
вает крупные монографические исследования Е. В. Тарле, разви-
1 ЦГАЛИ СССР, ф. 2173, on. 1, д. 224, л. 8—9; ОР ГПБ, ф. 124, д. 4250,
л. 1.
2 Далин В. Гракх Бабеф накануне и во время Беллкой французской
революции (1785—1794). М., 1963.
4
вается в публицистике. В этом плане особый интерес представ-
ляют статьи, подписанные псевдонимом «Аврелий», которые по-
зволили во многом по-новому оценить политические взгляды
Е. В. Тарле в начале XX в.
Публикуемые статьи «Аврелия» свидетельствуют о том, что
политическая эволюция Е. В. Тарле в годы первой русской ре-
волюции не совпадала с общей тенденцией либерально-буржуаз-
ной историографии, ставшей на путь откровенной и гораздо бо-
лее активной, чем прежде, борьбы против марксизма и револю-
ции, сближения с официально-охранительной идеологией.
История общественно-политической мысли и освободитель-
ного движения в России не нашла систематического и всесторон-
него освещения в трудах Е. В. Тарле. Темы, с нею связанные,
в отличие, скажем, от вопросов экономической истории француз-
ского пролетариата — в дореволюционный период или истории
дипломатии — в годы Советской власти не стояли в центре его
исследовательских интересов. Но на заре своей творческой дея-
тельности он уделял им пристальное внимание как ученый, не-
ослабно следящий за новейшими достижениями общественных
наук, как публицист, убежденный в том, что использование исто-
рического опыта общественной борьбы и революционного движе-
ния в России будет способствовать свержению самодержавного
строя.
Современные исследователи творчества Е. В. Тарле распола-
гают многочисленными фактами, свидетельствующими о неизмен-
ном внимании ученого к А. И. Герцену. Историк не только при-
стально следил за достижениями литературоведения, историче-
ской и философской наук в изучении трудов, мировоззрения
А. И. Герцена, но и сам выступил в печати с работами, затраги-
вающими отдельные стороны, но его словам, «широкой, разносто-
ронней натуры» одного из крупнейших и наиболее выдающихся
представителей русского освободительного движения. Не раз
в стремлении расширить источниковую базу герценоведения он
проводил специальные архивные поиски в западноевропейских и
отечественных архивах и библиотеках. А. И. Герцен оказал силь-
ное влияние на выработку художественного почерка Е. В. Тарле.
А. 3. Манфред вспоминал, что «Тарле в кругу своих друзей го-
ворил, что считает своим учителем в области письма А. И. Гер-
цена; он признавался, что в течение ряда лет ежедневно читал,
или, вернее, перечитывал по нескольку страниц Герцена» 3.
Взгляды Е. В. Тарле на личность и творчество Герцена пре-
терпевали существенные изменения по мере усвоения им мар-
ксистско-ленинской теории общественного развития. Статья «Гер-
Цен на Западе», вошедшая в сборник, позволяет оценить лишь
начальный этап изучения Е. В. Тарле деятельности великого рус-
ского революционера и писателя. Современный читатель не най-
3 Манфред А. 3. Евгений Викторович Тарле. — В кн.: Из истории об-
щественных движений и международных отношений. М., 1957, с. 4.
о
дет в пей классового анализа творчества Герцена (историк при-
дет к нему в работах советского периода), но обратит внимание
на попытку автора раскрыть его психологический облик и отдать
дань восхищения несравненным литературно-художественным до-
стоинствам его произведений.
В первом разделе сборника публикуются также заметки
Е. В. Тарле о Франции и французской историографии в 20-е
годы, а также анонимные рецензии, помещенные в конце 90-х—
начале 1900-х годов в журнале «Новое слово» и «Русское богат-
ство».
Известно 76 историографических заметок и рецензий на оте-
чественную и западноевропейскую историческую литературу, при-
надлежащих перу Е. В. Тарле, но опубликованных анонимно.
Источниками атрибуции этих работ являются публикуемые в на-
стоящем сборнике письма Е. В. Тарле 1896—1897 гг. к заведу-
ющему редакцией журнала «Новое слово» С. Н. Кривенко и го-
норарные книги журнала «Русское богатство», обнаруженные
в Отделе рукописей Государственной публичной библиотеки
имени М. Е. Салтыкова-Щедрина.
Критические отзывы Е. В. Тарле на самую различную по те-
матике, идейному и научному содержанию историческую литера-
туру конца XIX—начала XX в. способствуют уточнению направ-
ленности его научных интересов в дореволюционный период
творчества, раскрытию отдельных граней исторического мировоз-
зрения, определению уровня эрудиции и самостоятельности исто-
рического мышления в начале творческой деятельности. В них
нашли отражение не только взгляды автора по широкому кругу
проблем социально-экономической и политической истории евро-
пейских стран, что предполагает сам жанр рецензии, но и требо-
вания, которые он предъявлял к исследователю исторического
прошлого. Новые материалы Е. В. Тарле представляют немалый
интерес для изучения эволюции его идейно-методологических воз-
зрений.
Второй раздел сборника представлен стенограммами лекций
Е. В. Тарле. Выдающийся историк, блистательно владеющий
сложными приемами реконструкции исторического прошлого, он
оставил яркий след и как пропагандист и популяризатор истори-
ческих знаний, талантливый педагог и неповторимый лектор.
Сохранившиеся стенограммы лекций, конечно, не могут во
всей полноте раскрыть особенности и секреты его ораторского
искусства; тем не менее их значение для изучения и творческого
освоения лучших достижений лекционной деятельности советских
ученых, бесспорно, исключительно.
Е. В. Тарле был замечательным мастером исторического по-
вествования, что отчасти являлось следствием богатого опыта,
приобретенного многолетним чтением лекций. Историю он считал
прекраснейшей из наук уже потому, что в пей искусство и точ-
ность научного анализа не только сопредельны, но органически
слиты, нерасторжимы. Секрет успеха Е. В. Тарле — лектора и
6
писателя — заключался прежде всего в том, что он использовал
изобразительную силу слова. Он умел так передать отдельный
факт, событие, явление, что читатели или слушатели как бы «ви-
дели» картину в целом.
За свою жизнь Е. В. Тарле прочитал множество лекций на
разнообразнейшие темы. Литографированный курс лекций по фи-
лософии истории, прочитанный им в 1908 г. для студентов Пси-
хоневрологического института, является единственным из сохра-
нившихся текстов публичных выступлений ученого в дореволю-
ционный период.
Научные и идейно-методологические взгляды Е. В. Тарле
складывались в сложных условиях общественно-политической и
научной жизни русского общества, испытывали воздействие мно-
гочисленных, а нередко и противоположных по содержанию и
направленности источников. Ближайшими из них являлись поли-
тические и методологические идеи русской либерально-буржуаз-
ной историографии, переживавшей в эпоху империализма глубо-
кий и затяжной кризис. Отнюдь не только выбором тем для ис-
следований и высокой методической вооруженностью был обязан
Е. В. Тарле старшему поколению «русской исторической
школы» — И. В. Лучицкому, Н. И. Карееву, М. М. Ковалевскому,
на что он с глубокой признательностью неоднократно указывал 4,
но и решением, особенно в годы формирования мировоззрения,
актуальных методологических проблем науки. Содержание публи-
куемого курса по истории философско-исторической мысли лиш-
ний раз подтверждает это обстоятельство.
Вместе с тем Е. В. Тарле, еще в гимназические годы зара-
женного прогрессивными, свободолюбивыми идеями5, не могла
не привлечь успешно распространявшаяся в кругах прогрессив-
ной научной интеллигенции историко-материалистическая кон-
цепция истории природы и общества, оказывавшая сильное и
благотворное воздействие на методологические установки, пробле-
матику и содержание трудов ее наиболее талантливых предста-
вителей. В выявлении не только либерально-буржуазных элемен-
тов методологических представлений Е. В. Тарле, преобладавших
в его научно-литературном творчестве до революции, но и тео-
ретических предпосылок перехода в годы Советской власти на по-
зиции марксистско-ленинской исторической науки, заключается
важнейшее условие воссоздания объективной картины движения
ученого из лагеря либерально-буржуазной историографии к мар-
ксизму.
Курс Е. В. Тарле был высоко оценен его слушателями.
«В вашем лице, — писали в адресе Е. В. Тарле студенты Психо-
неврологического института в связи с его переходом на работу
в Дерптскпй (Юрьевский) университет в 1913 г., — от нас уходит
4 См., напр.: Тарле Е. В. Рабочий класс во Франции в эпоху революции.—
Сочинения. М., 1957, т. II, с. 196—197.
Тарле Е. В. Воспоминания об учебе в Херсонской гимназии. — Украин-
ский исторический журнал, 1957, № 1, с. 130—133.
7
профессор, который формировал в нас устойчивое научное миро-
созерцание. .. Мы можем сказать, что только при свете Вашего
слова в пестрых, причудливо переплетающихся мировых собы-
тиях нам стали ясны закономерность и поступательный ход ис-
торического процесса, только Вы научили нас ценить богатый
культурный опыт европейских народов» 6.
Завершает раздел публикация стенограммы беседы Е. В. Тарле
в апреле 1941 г. с актерами Камерного театра в связи с поста-
новкой пьесы И. Луковского «Адмирал Нахимов».
Эпистолярное наследие Е. В. Тарле представлено в третьем
разделе сборника. Выявление писем проводилось более чем в
тридцати личных фондах архивов и рукописных отделов библио-
тек Москвы, Ленинграда, Киева. Отобранные для публикации
письма охватывают период с 1895 по 1954 г. Они адресованы
широкому кругу историков, писателей, деятелей культуры и ис-
кусства, со многими из которых Е. В. Тарле связывала многолет-
няя дружба и творческие контакты. Любезно предоставили для
публикации письма Е. В. Тарле члены семей ныне покойных
ученых Ф. В. Потемкина, И. Н. Бороздина, С. Б. Кана, секре-
тарь Е. В. Тарле А. В. Паевская, ученик историка по Ленинград-
скому университету М. Б. Рабинович.
Е. В. Тарле был корреспондентом историков И. В. Лучицкого,
Н. И. Кареева, И. М. Гревса, В. И. Семевского, Р. 10. Виппера,
Д. М. Петрушевского, С. Ф. Платонова, М. М. Богословского,
М. Н. Покровского, А. В. Шестакова, В. П. Бузескула, М. Н. Ти-
хомирова, Б. Б. Кафенгауза, С. И. Архангельского, Ф. В. Потем-
кина, ряда писателей, поэтов и литературоведов: Е. Л. Ланна,
К. И. Чуковского, Л. В. Никулина, С. Я. Штрайха, Л. П. Грос-
смана, А. К. Виноградова, Н. П. Кончаловской; публицистов и
общественных деятелей С. Н. Кривенко, Н. К. Михайловского,
А. Ф. Кони. Многолетние дружеские связи он поддерживал с по-
этессой Т. Л. Щепкиной-Куперник и дочерью М. Н. Ермоловой
М. Н. Зелениной. В числе адресатов ученого жена Ф. М. Досто-
евского А. Г. Достоевская. Бесспорный интерес представляют
письма к жене, О. Г. Тарле, из Франции, охватывающие период
1924-1929 гг.
В письмах шаг за шагом прослеживаются этапы жизненного
пути Е. В. Тарле, студента Киевского университета, ученика про-
фессора И. В. Лучицкого; магистранта, пишущего диссертацию
об общественных воззрениях Томаса Мора и одновременно ак-
тивно участвующего в демократическом движении киевского сту-
денчества; приват-доцента Петербургского университета, снискав-
шего широкую популярность среди петербургской интеллигенции
блестящими лекциями и не менее талантливыми исследованиями
экономической истории Франции. Письма Е. В. Тарле первых по-
слереволюционных лет показывают, что он не сразу встал на сто-
рону победившего пролетариата. Но он не оказался и по другую
6 Архив АН СССР, ф. 627, оп. 2, д. 7, л. 1—2.
8
сторону баррикад. Выбор был сделай очень скоро: с весны 1918 г.
начинается активная работа Е. В. Тарле в области архивного
строительства, археографии, развития и расширения междуна-
родных научных связей молодой Советской республики, успешно
продолжается педагогическая деятельность.
Письма конца 20-х годов подтверждают переход его в эти го-
ды на позиции марксистско-ленинской историографии, подготов-
ленный всем ходом предшествующего научного, методологиче-
ского и идейно-политического развития ученого. Огромную роль
в перевороте в мировоззрении Е. В. Тарле сыграли и события со-
циально-политической действительности. Е. В. Тарле-патриот не
мог не оценить успехи Советской власти в строительстве новой,
социалистической России. Е. В. Тарле-ученый не мог не видеть
блестящего воплощения в теоретической и практической деятель-
ности ленинской большевистской партии, в советской действи-
тельности революционного марксистского учения.
В годы Великой Отечественной войны широко развернулась
пропагандистская деятельность ученого. Письма свидетельствуют
об осознании им важной роли своей лекционной деятельности,
гордости и высоком чувстве ответственности за порученное ему
дело.
Письма Е. В. Тарле раскрывают его обширные творческие
планы в послевоенные годы, в частности в связи с созданием
трилогии «Россия в борьбе с агрессорами в XVIII—XX вв.», ко-
торую он намеревался посвятить истории борьбы русского народа
против трех наиболее крупных нашествий — шведского в 1708—
1709 гг., наполеоновского в 1812 г. и немецко-фашистского
в 1941 г. Трилогию объединяла общая идея борьбы народных масс
против иноземных захватчиков.
В письмах прослеживается творческая история едва ли не
всех крупных монографических произведений ученого, начиная
с магистерской диссертации «Общественные воззрения Томаса
Мора в связи с экономическим состоянием Англии его времени»
и кончая книгой «Северная война и шведское нашествие на Рос-
сию». Перед читателем предстает выдающийся историк-патриот,
глубокий мыслитель, крупный общественный деятель, тонкий зна-
ток литературы и искусства. Письма раскрывают богатый ду-
ховный мир Е. В. Тарле, его высокие гуманистические идеалы.
«Письма, — писал А. И. Герцен в «Былом и думах», — больше
чем воспоминания, на них запеклась кровь событий, это — само
прошедшее как оно было, задержанное и нетленное». Содер-
жание эпистолярного наследия Е. В. Тарле подтверждает пра-
воту этих слов.
Сборник завершается публикацией воспоминаний о Е. В. Тарле.
*
Научные и публицистические статьи, а также рецензии, по-
мещенные в настоящем издании, опубликованы в журналах и
9
сборниках, давно уже ставших библиографической редкостью.
Они подготовлены к печати в соответствии с правилами совре-
менной орфографии, типографские опечатки не оговариваются.
Отсутствие авторской правки стенограмм затруднило и ослож-
нило подготовку текстов к печати. Внося редакционные исправ-
ления, составители стремились сохранить все особенности стиля
Е. В. Тарле, колоритную направленность ряда оборотов и фра-
зеологизмов, несущих отпечаток его живого устного слова.
Письма расположены в хронологическом порядке. Подавляю-
щее большинство из них является автографами. Купюры, отно-
сящиеся к сугубо личным вопросам, незначительны.
Примечания по тексту отсутствуют, так как редкие исправ-
ления, сделанные Е. В. Тарле над строкой, согласуются с основ-
ным текстом. Переводы иноязычных слов и выражений помеща-
ются в подстрочных сносках, обозначенных знаком *. Подчерки-
вания и отточия Е. В. Тарле воспроизводятся без оговорок.
Слова, написанные сокращенно, дополняются в квадратных
скобках.
Авторская дата сохраняется.
Примечания включают указание на источник публикации, ме-
сто предыдущей публикации и ее характер, обоснование дати-
ровки в случае ее отсутствия, наконец, собственно комментарий
по содержанию.
Том снабжен аннотированным именным указателем. Поэтому
в примечаниях к письмам сообщаются, как правило, лишь све-
дения об адресате Е. В. Тарле.
Составители издания выражают глубокую признательность
В. В. Баженову, А. В. Паевской, Л. С. Ковшовой, прини-
мавшим участие в подготовке публикации, а также М. А. Баргу,
Е. С. Белогловскому, В. С. Библеру, В. М. Далину, М. А. Забо-
рову, А. Н. Чистозвонову, взявшим на себя труд ознакомиться
с рукописью или отдельными ее разделами, за ценные советы и
замечания. Составители выражают искреннюю благодарность за
помощь директору Архива АН СССР Б. В. Левшину.
Комментарий В. И. Дурновцева, Е. И. Чапкевича и
А. Г. Здравомыслова (к «Очерку развития философии истории»).
Именной указатель составлен В. И. Дурновцевым.
Научно-организационная работа проведена Е. А. Никифо-
ровым.
I. СТАТЬИ.
ПУБЛИЦИСТИКА. РЕЦЕНЗИИ
Дело Бабефа
Очерк из истории Франции
I
Первые шквалы прошли и утихли. Монархия пала, «аристо-
кратия» была перебита, защитники и приверженцы минувшего,
спасшие свою жизнь, бежали в чужие края, все попытки усми-
рить революцию с помощью иностранных войск оказались тщет-
ными — настроение восставшего народа изменилось. Те многочис-
ленные фракции, которые делили страну и которые соединились
ввиду общих — действительных и предполагаемых — опасностей,
возобновили свою ожесточенную борьбу уже в 1793 г. Гибель
Жиронды, диктатура Робеспьера, его падение, усиливающаяся
реакция против «духа 93-го года» и общая апатия, начало прав-
ления Директории — вот быстро сменяющиеся факты и психоло-
гические моменты, которые характеризуют средину 90-х годов
XVIII в. Но социальное море долго ходит и не скоро укладыва-
ется после бури, как море физическое, разница лишь та, что
здесь время измеряется минутами и часами, а там — родами и
десятилетиями. Когда революционное движение утихло, началось,
естественно, подведение итогов. Отрицательные результаты были
налицо, положительных не оказывалось, — по крайней мере,
весьма многим тогда казалось, что их, этих положительных ре-
зультатов, нет. Не стало короля, «феодализма», всех betes noires *
старого режима, но зато была Директория, которая действовала,
как говорили ее враги, деспотичнее Людовика XVI и которая
вместо прежних lettres de cachet **, по словам Фрерона, изобрела
расстреливания исподтишка. Народ умирал с голоду при старом
режиме и делал это также несомненно при новом. Наконец, про
злосчастную продажу национальных и церковных имуществ, ко-
торая и в наши дни многих ученых сбила с толку, говорилось —
вопреки истине — с большим апломбом, что она пошла на пользу
спекуляторам-капиталистам и никому больше.
* мерзостей (франц.)
** Королевских приказов об изгнании или заточении в Бастилию. — Прим,
ред.
11
Было отчего призадуматься, спросить себя, зачем же эти реки
крови, война с Европой и т. д. И, что важнее всего, яспо было,
что дело кончается, что поправить ошибки почти невозможно.
Великий писатель сказал о Франции: «Да и как было не любить
эту страну, в которой все начиналось, и опять, и опять начина-
лось и не изъявляло ни малейшего желания окончиться?» Беда
в конце революции заключалась для многих в том, что они ви-
дели, как все кончается, и с болью в сердце сознавали, что время
начал прошло, что минувшего не воротишь. Многие понимали,
что народ уже не так настроен, многие начинали чувствовать
себя лишними и сходили со сцены. Многие, но не все. Были
люди с положительным идеалом, неосуществимым, нередко фан-
тастичным, но требовавшим от них своего немедленного осуще-
ствления. Эти люди менее всего были политиками; они не знали
переживаемого психологического момента, не понимали настоя-
щего и смотрели доверчивыми глазами на будущее. Оно казалось
им так светло, так близко и так возможно, как оно могло ка-
заться только утопистам конца прошлого века, не пережившим
того, что пережили их дети и внуки. Размах жизни был тогда
велик; сказка так часто становилась на глазах у всех действи-
тельностью, что мир грез и мир реальностей поразительным об-
разом сблизились в людском сознании. Между этими мирами по-
прежнему оставалась пропасть, но ее не видели эпигоны рево-
люции, и, когда нужно было сделать последний шаг, они в эту
пропасть шагнули. Одной из таких попыток, как тогда говори-
лось, «дать счастье Франции» мы и займемся в настоящем очерке.
Заговор Бабефа был самым выдающимся по силе и значению
протестом против «окончания революции», самым важным фак-
том внутренней общественно!! жизни 1796 и 1797 гг. История
этого заговора тесно связана с историей его вождя ’.
я
Франсуа Бабеф родился в Пикардии в Сен-Кантене 23 ноября
1760 г. в семье Клода Бабефа, занимавшего скромное место по
сбору податей. Вскоре после рождения Франсуа этот человек,
которого всю жизнь преследовала судьба, потерял свой заработок
и должен был приняться за физический труд, чтобы не умереть
1 Я пользовался при составлении этого очерка всеми номерами газеты
Бабефа «Le tribun du peuple» и «Journal de la liberte de la pre«se»; его
манифестом (Manifesto des egaux); всеми прочими его прокламациями,
описанием и анализом доктрины в сочинении одного из участников
заговора Ф. Буонарроти (Buonarroti Ph. Gracchus Babeuf et la conjura-
tion des egaux [Bruxelles, 1828]) и, наконец, всей корреспонденцией
Бабефа, его защитительной речью на суде и последними его письмами,
собранными в двух томах (Advielle V. Histoire de G. Babeuf [Vol. 1—2.
Paris], 1884). Сверх того, совершенно новыми документами, опублико-
ванными в 1895 г. в журнале, посвященном специально разработке исто-
рии революции, — La Revolution Fran?aise, revue d’histoire moderne. Cm.
этот журнал за апрель 1895 г., статья «L’arrestation de Babeuf».
J2
с голоду вместе с семейством. Он принялся за земледельческий
труд, жена его занималась пряжей дни и ночи, а подраставший
Франсуа нянчил своих маленьких братьев и сестер. Когда для
мальчика наступил школьный возраст, в училище он не пошел,
потому что средства не позволяли. А любознателен Франсуа был
до крайности: он сам научился читать, подбирая лоскуты разо-
рванных печатных листков и расспрашивая у отца, что обозна-
чают те или иные фигурки, изображенные на лоскутках. Отец,
обладавший кое-каким запасом элементарных сведений, учил его
арифметике и немецкому языку.
По мере того как время шло, семья Клода Бабефа увеличи-
валась и пужда усиливалась. В 16 лет Франсуа должен был
думать о том, чтобы добывать себе собственным трудом кусок
хлеба. Он поступил в писцы к одному землемеру, у которого и
научился впервые элементарным приемам межевания. На этом
месте он долго не удержался, потому что через год (в 1777 г.)
мы его находим в доме одного знатного барина Бракмона, жив-
шего недалеко от города Руа в своем имении. Франсуа Бабеф
исполнял обязанности приказчика у Бракмона. Работы было
много, денег мало, но за неимением ничего лучшего приходилось
браться за все, что предлагали. «Мое положение не из блестя-
щих, дорогой отец, по когда я подумаю о вашей жизни, то на-
хожу свою слишком даже хорошей», — пишет он как-то домой
в это время2.
Отношения между Франсуа и его родными оставались всегда
замечательно теплыми и любовными. В самом начале 80-х годов,
т. е. имея 20 с небольшим лет от роду, Франсуа лишился отца.
Он рассказывает, что когда его отец уже чувствовал приближе-
ние смерти, то, подозвав своих детей к постели, умирающий
долго и грустно говорил с ними. Он сказал, что ему тяжело по-
кидать свет, оставляя семью в беспомощном и жалком положе-
нии; что судьба не позволила ему привести в исполнение то,
чего он когда-то желал, — принести пользу своей родине и своим
близким. «Я оставляю вам это сокровище — великого Плутарха, —
сказал он, между прочим, показывая на книгу. — Чтение его
много радости дало моей бедной и тяжелой жизни. От вас за-
висит выбрать, кому из древних героев подражать. Что касается
меня, то я всегда желал походить на Гая Гракха и поступать
подобно ему, если бы даже пришлось погибнуть так же, как он
погиб, за самое лучшее дело, за дело всеобщего счастья».
Эти слова, как говорит Франсуа Бабеф, произвели на него
глубокое впечатление и запали в душу. Жизнь его тянулась по-
прежнему.
В конце 1782 г. он женился на горничной г-жи Бракмон —
Виктории Ланглэ. Женщина эта была лишена всякого образо-
вания, совсем не умела писать, но зато ее добрый и вместе с тем
твердый характер, ее большой природный ум, ее способность не 3
3 См. письмо от 26 мая 1780 г. — Advielle V, Op. cit, vol. 1.
13
теряться при самых ужасных обстоятельствах — все эти качества
сделали жену Бабефа действительно подругой и опорой в его
жизни.
Вскоре после женитьбы Бабеф занялся книгами и росписями,
относившимися к земельному межеванию, и составлению када-
стров в Пикардии, и вслед за тем получил место комиссара по
межевым делам. Эта должность была почетной и выгодной. В обя-
занности такого комиссара входило не только наблюдение за
правильным размежеванием; он должен был также заботиться
о том, чтобы не нарушались все те многочисленные и страшно
запутанные сеньориальные, феодальные, доменные и всякие дру-
гие права, которые были связаны с обладанием той или иной
землей. Земли переходили из рук в руки, а иногда вместе с ними
переходили к новым владельцам права и преимущества. Возбуж-
далось множество исков, возникали неудовольствия и жалобы на-
селения при каждой продаже такого имения или поместья. Нужно
было хорошо знать все документы, относящиеся к разным име-
ниям и деревням; необходимо было следить самым пристальным
образом за исполнением действительно существовавших законов
и обычаев и стараться мешать изобретению новых. Дело было
сложное, замысловатое. Революция смела все прежние феодаль-
ные права, но до самого падения старого режима эти права
существовали, и, хотя весьма часто не приносили своим обла-
дателям ни малейшей пользы, возни с ними было много. Вот
за отправление таких-то обязанностей и взялся Бабеф. В сущ-
ности, на нем лежал долг охранять старые, феодальные права;
но, как мы увидим, он это делал таким оригинальным образом,
что хуже всех приходилось от него самим «феодалам».
Если мы спросим себя, каков был внутренний мир этого че-
ловека в молодости, о чем думал, чего желал он в описываемую
эпоху, то на эти вопросы ответа, пожалуй, почти совсем не по-
лучим. Все, что касается так или иначе жизни Бабефа в это
время, можно почерпнуть из его продолжительной переписки
с секретарем Аррасской академии изящных искусств Дюбуа де
Фоссэ. Вот как началась эта переписка.
В 1785 г. названная академия предложила для конкурсных
сочинений тему весьма частного характера, касавшуюся устрой-
ства путей сообщения в провинции Артуа3. Бабеф, хотя и был
жителем Пикардии, а не Артуа, написал мемуар в ответ на
предложенную тему и отправил его в Аррас. Премии он не по-
лучил, во-первых, потому, что сочинение его отличалось слиш-
ком общим характером, а во-вторых — и это было очень важно, —
он подписал полным именем свое произведение, тогда как по
закону конкурсные работы должны были оставаться неподписан- 3
3 «Est-il avantageux de reduire le nombre des chemins dans le territoire des
. villages de la province d’Artois et de donner a ceux, que Гоп conserverait
une largeur suffisante pour etre plantes» («Выгодно ли сократить число
дорог на землях деревень провинции Артуа и сделать те, которые будут
сохранены, достаточно широкими, чтобы обсадить их деревьями»).
14
ЙЬ1МИ. Тем не менее благодаря этому случаю завязались отно-
шения между секретарем академии Дюбуа де Фоссэ и Бабефом.
Дюбуа де Фоссэ изнывал от скуки в своем Аррасе и ухватился
обеими руками за корреспонденцию Бабефа как за средство не-
сколько скоротать свои бесконечные досуги.
G первых же писем он, кажется, увидел, что его пикардий-
ский корреспондент — человек недюжинного ума, начитанный и
вдумчивый. Письма полетели десятками от Дюбуа к Бабефу.
Аррасский секретарь посылал ему и свои произведения в стихах
и в прозе, и сердечные излияния, спрашивал его о тысяче раз-
нороднейших и всегда отвлеченных предметов, заваливал его
грудой исписанной бумаги, требовавшей немедленных ответов, —
словом, не давал своему новому приятелю ни отдыха, ни срока.
Бабеф сначала аккуратно отвечал ему, и для нас, конечно, ин-
тересны только эти ответы. В одном из писем Бабеф описывает
Дюбуа свою любовь к детям: «Какую слабость я питаю к детям!
Эта чувствительность всегда мною владела! Теперь я отец двух
подобных дорогих созданий, из которых одному четыре года,
а другому год и два месяца. Извините, monsieur, если, уступая
влечению сердца, я вхожу в такие подробности, которые могут
показаться мелочными; но нет, ведь вы сами отец, этого доста-
точно, для вас это не будет скучно»4. Все письмо наполнено
восторженными описаниями наружности и характера малюток.
Изредка только Бабеф говорит в письмах о своей личной жизни.
Обо всем, что делается в аррасском обществе, культивирующем
«belles-lettres» и «beaux-arts», Дюбуа аккуратно извещает своего
корреспондента, и Бабеф поневоле говорит в своих письмах
о том же. Только в весьма немногих он затрагивает другие во-
просы, только изредка проскальзывают другие мысли и другое
настроение.
Дюбуа де Фоссэ спросил как-то у него, какие темы посове-
тует он объявить для соискания академической награды. Бабеф
прислал три темы. Вот одна из них: «Принимая в соображение
общую сумму достигнутых знаний, ответить, каково было бы
состояние народа, все общественные учреждения которого были
бы таковы, чтобы обеспечивали полное равенство между всеми
людьми: чтобы земля принадлежала всем вместе и никому в от-
дельности, чтобы, наконец, все было общим, до произведений
всякого рода промышленности. Были ли бы согласны такие учреж-
дения с естественным законом? Возможно ли, чтобы такое об-
щество могло существовать, и чтобы было мыслимо приводить
в исполнение такое равное распределение продуктов?»5 Вот пер-
вое указание, встречающееся в интимной переписке Бабефа и
дающее возможность категорически утверждать, что вопросы со-
циально-реформаторского характера были ему не чужды еще
тогда, когда на престоле сидел Людовик XVI, когда сам он был
4 Письмо от 13 декабря 1786 г. — Advielle У. Op. cit., vol. 1, р. 27.
6 Письмо от 21 марта 1787 г. — Ibid.
15
скромным провинциальным чиновником и когда интересовавшими
его мыслями он мог делиться только путем частной корреспон-
денции.
По отрывочным сведениям, вроде только что приведенного,
мы лишены возможности дать вполне отчетливую картину по-
степенного роста коммунистических убеждений Бабефа. Внутрен-
няя работа, переживаемая этим человеком, остается скрытой для
нас; не мог он перед болтливым и ограниченным аррасским сек-
ретарем обнажать свою душу; когда слишком уж глубоко сидела
в нем мысль, он писал о ней несколько слов Дюбуа де Фоссэ.
Но всегда это делал с какой-то угрюмой поспешностью, как будто
стыдясь своей откровенности. Он оставлял многое угадывать, го-
ворил намеками, и тем ценнее поэтому такие письма, в которых
Бабеф несколько ближе подпускает к своему внутреннему миру.
Подобных писем немного; я выберу их из громадной и совер-
шенно неинтересной корреспонденции, изданной Адвиеллем, —
корреспонденции, где они стоят совершенно особняком, и поста-
раюсь показать, насколько уже тогда было определено то русло,
по которому стремилась мысль Бабефа к своим окончательным
результатам.
В письме к Дюбуа от 5 сентября 1787 г. он говорил о про-
исхождении сословных различий и общественного неравенства6.
Он винит во всем, конечно, феодализм, «возникший из раз-
боя и грабежа». Знатным и богатым делался тогда (в средние
века) самый сильный, хитрый и бессовестный, а кто был менее
жесток или менее хитер, обрекался на нищету. Но понадобилось
этим удачливым хищникам укрепить за собой и за своим потом-
ством награбленные богатства, и вот явились государственные
законы, укрепившие социальное неравенство навсегда. Законы и
законники поставили дело так, что на огромное большинство на-
рода кучка аристократов стала смотреть как на низшую породу
людской расы.
Эти мысли, развиваемые Бабефом, не представляют, как ви-
дит читатель, ничего нового для того времени; об этом говори-
лось и писалось в течение восемнадцатого столетия миллионы
раз. Но дальше звучит уже совсем новый мотив. Тогда (в 1787 г.)
вопрос шел о составлении единообразного кодекса, который сгла-
дил бы различия между пошлинами отдельных провинций. Бабеф
не верит в пользу этого предприятия, и не верит потому, что
не надеется на силу правительственных указов в деле излечения
социальных зол. Для той эпохи этот взгляд является резким и
единственным диссонансом. Если тогдашние министры были все
поголовно ярыми гуверпементалистами, то в еще большей сте-
пени это следует сказать о начавших вскоре действовать рево-
люционерах. «Этот проектируемый новый кодекс представляет
собой маленький паллиатив, — пишет Бабеф. — Кодекс не сде-
лает так, чтобы эти дети не рождались нищими, а те — миллио-
6 Advielle V. Op. cit., vol. 1, p. 34; Buonarroti Ph. Op. cit., p. 39.
16
норами; кодекс не избавит меня, которого давит нужда, от пре-
зрения ничего не делающего богача». Вот точка зрения, с кото-
рой Бабеф пессимистически смотрит на все правительственные
начинания.
В другом месте он жалуется на то, что реформаторов и во-
обще людей, имеющих определенную систему (les gens a sy-
steme), в большинстве случаев не понимают и не желают по-
нять; он скорбит о том, что люди слишком боятся перемен и
слишком любят косность, п только потому, что перемены ведут
за собой некоторую усталость и требуют кое-каких усилий, а кос-
ность не нарушает привычек лени. «Большинство, — восклицает
он, — всегда составляет партию рутины и застоя, так как оно
темно и апатично. Вот почему превосходные открытия и полез-
ные изобретения отвергаются так часто; вот почему прогресс
остается в состоянии теорий, которых не удостаивают даже
анализом».
Не раз возвращается он к вопросу о народном образовании:
если вся беда происходит от косности массы, то сама эта кос-
ность является прямым продуктом невежества парода. Образо-
вание есть удел лишь немногих лиц, пишет Бабеф, и это не-
счастье, потому что всюду надо считаться с толпой, всюду и все
помешаны на большинстве голосов (parce qu’on a partout la
manie de la pluralite des voix). Это нервозное отношение к «толпе»
весьма любопытно в будущем ее апологете и защитнике. Мы
имеем дело с таким периодом жизни Бабефа, когда его поли-
тические воззрения только бродили и формировались.
Бабеф по-прежнему служил комиссаром по кадастровым де-
лам в городе Руа1. Кроме своей семьи, состоявшей из жены и
четырех детей, ему нужно было содержать еще мать и несколь-
ких братьев и сестер. Расходы были громадны, но он успевал
сводить концы с концами. Обязательные служебные работы
оставляли Бабефу все-таки время для приготовления к печати
большого труда, близко касавшегося предмета его специальных
знаний и посвященного критике устаревших поземельных отно-
шений. Этот труд должен был быть отпечатан на казенный счет,
но правительство не дало денег, и автор выпустил в свет лишь
краткое извлечение из своей монографии в виде справочной книги
для земельных собственников под названием «Записка для зе-
мельных собственников и собственников сеньорий» («Memoire
pour les proprietaires de terres et de seigneuries») 8. Этот мемуар
доставил Бабефу лестную известность в Пикардии, и вскоре
после его отпечатания наш commissaire a terrier получил в выс-
шей степени любезное письмо от маршала Кастэха, который при-
глашал его к себе для занятий по разбору документов, касаю-
щихся имений маршала в Пикардии. * 2
' См.: Advielle 7. Op. cit., vol. 1, p. 35.
8 Ibid., p. 41.
2 Заказ № 494
17
Нужно было условиться насчет поездки и пребывания Бабефа
в имении. Тут разыгрался очень интересный и характерный пас-
саж. Маршал предложил Бабефу жить в замке и обедать с при-
слугой. Тот ответил, по-видимому, очень резким отказом9. Тогда
маршал прочитал ему следующую нотацию: «Если, милостивый
государь, вам не приличествует обедать с моими людьми и если
вы не находите возможности столоваться где-нибудь в деревне,
то нечего и думать о каком бы то ни было соглашении между
нами, и не потому, чтобы я не удостаивал вас совместной тра-
пезой; такая глупость никогда не унижала моего ума и не пач-
кала моего сердца, — но моя жена и я не хотим стеснять себя.
Я часто обедал вместе со своим последним слугой, я уважаю
честных людей, несмотря на их происхождение... Самолюбие
вещь хорошая, но гордость всегда портит людей... Вы слишком
высокомерно и несправедливо трактуете моих слуг, которые стоят
вас самих во многих отношениях» и т. д.
Бабеф отвечал на это письмо с поразительным смирением,
оправдывался, брал назад свои слова, придавал им другой смысл.
Этот пассаж обнаруживает в нем человека характера мирного
и уживчивого. Бабефу всегда было неважно, как себя держать,
с достоинством или без оного, оставить за собой последнее слово
или нет и т. д. Ему важно было лишь сказать то, что он хочет,
или сделать, что находит хорошим, а как там дальше дело по-
вернется, он особенно не заботился. Будут за слова преследо-
вать, он от них на время отречется; от дел отречься нельзя —
он пойдет на плаху, но главное-то будет уже совершено. Сделал
он резкое и насмешливое внушение богатому набобу, а потом
оказалось, что набоб сердится, — можно, по его мнению, и из-
виниться: никто ничего не потеряет. К маршалу Бабеф все-таки
не поехал, хотя тот приглашал его.
Благосостояние Бабефа упрочивалось. Его часто приглашали
для разбора актов, относившихся так или иначе к пикардийскому
землевладению. В это время он и успел нажить себе врагов, ко-
торые потом неутомимо его преследовали. Бабеф много работал
над приведением в порядок бумаг маркиза Суаскура; он отка-
зался от всех других дел, которые ему предлагали, исключительно
затем, чтобы посвятить все свое время Суаскуру. Управляющим
у Суаскура служил некий Биллькок, которого маркиз прогнал,
как только Бабеф стал заниматься у него в замке. Биллькок и
его многочисленные и влиятельные в Пикардии родственники
сочли главной причиной удаления управляющего наветы Бабефа
и начали ему мстить на каждом шагу. Прежде всего, когда при-
шло время расчета, Суаскур, который должен был уплатить
2 тыс. ливров Бабефу, заплатил ему всего 100 ливров. Посту-
пить так убедили его Биллькоки; впрочем, благородного маркиза,
по-видимому, нетрудно было убедить в правоте такого поступка,
9 Письмо это до нас не дошло. Ответ маршала помечен 7 сентября 1787 г.
(см.: Advielle V. Op. cit., vol. 1, p. 44).
18
так как сохранились известия, что он не платил даже по счетам
гостиниц, где останавливался. К тому же времени Бабефу не
уплатили следуемого гонорара еще некоторые помещики — и он
сразу очутился почти разоренным. От прежнего благосостояния,
которым он пользовался до злосчастного дела Суаскура, не оста-
лось и следа.
Биллькоки старались всеми силами не давать ему оправиться
и, благодаря своим связям и влиянию, успевали в этом. Много
горечи накопилось в душе Бабефа; его обсчитали и обокрали те
люди, которым он отдавал свое время и свои силы; его пресле-
довали местные богачи и уважаемые граждане. Личная нена-
висть против сильных и сытых воскрешала и укрепляла в его
сознании те идеи о неравенстве, которые, как мы показали, давно
уже занимали его. Мысль искала выражения, чувство — исхода.
В это время по всей Франции пронесся слух, что король со-
зывает Генеральные штаты.
III
Когда начиналась революция, весьма немногие предвидели
будущее, весьма немногие даже задавались вопросом об этом
будущем. Общее жизнерадостное и нетерпеливое чувство, охва-
тившее всю громадную страну от Рейна до Атлантического оке-
ана и от Бельгии до Испании, было так сильно, что заслоняло
пред умственным взором все перспективы, кроме ближайшей,
завтрашней. Как поведет себя Неккер? Что скажет на тот или
этот вопрос Людовик? Правда ли, что «австриячка» боится по-
казаться в Париже? Вот какие интересы и слухи, по словам со-
временников, волновали Париж и провинцию весной этого на-
веки памятного года.
Сразу и от всех потребовался отчет: «Наш ты или версаль-
ский?» — и сразу же надо было отвечать, и, что всего труднее,
не словами, а поступками. Бабеф душой и телом отдался рево-
люции. Вот что он писал впоследствии: «Я был феодистом (охра-
нителем сеньориальных прав. — Е. Т.) при старом режиме, и
вот почему я стал самым ярым врагом феодализма при режиме
новом. В пыли сеньориальных архивов я открыл страшные тайны
аристократических узурпаций» 10.
Теперь, когда собирались в Париже штаты, когда народ шу-
мел и волновался, Бабеф воспользовался своими познаниями
в земельных отношениях Пикардии и опубликовал брошюру
о несправедливых исторически и нравственно незаконных при-
тязаниях и поборах дворянства и духовенства. По его инициа-
тиве все архивы, хранившие сеньориальные документы, архивы,
в которых Бабеф столько лет работал, были опустошены, содер-
жимое их снесено на площадь города Руа и торжественно сож-
жено. Вскоре, по его же предложению, была уничтожена по-
10 G. Babeuf, tribun du peuple a ses concitoyens.
19
2*
терявшая всякий смысл должность commissaire a terrier, и Ба-
беф лишился последнего заработка. С этого времени он почти
всецело поглощается общественными делами, часто ездит в Па-
риж, где развертывались главные события, а семья его переби-
вается чем попало и голодает в Руа так же, как он сам голодает
в Париже. Отношения между ним и женой по-прежнему неиз-
менно были любовными и нежными, и это сильно поддерживало
Бабефа при той неисходной нищете, в которой он видел себя
и семью.
В середине июля Бабеф находился в столице и вместе с тол-
пой шел 14-го числа на Бастилию. После этого он возвратился
на несколько дней в Руа, а затем снова уехал в Париж, где и
оставался зрителем всех быстро следовавших одно за другим со-
бытий до самого октября месяца. Он видел уличные убийства,
повешенные на фонарях трупы, присутствовал нередко при тех
внезапных судах и казнях, которые тогда почти ежедневно про-
изводил парижский народ. Бабефу было тяжело это видеть. «Я
был и доволен, и недоволен, — пишет он жене, рассказывая об
одном из подобных убийств. — Я понимаю, что народ хочет пра-
восудия, я даже одобряю это правосудие, если оно может быть
достигнуто только уничтожением преступников; но если бы все-
таки поменьше жестокости! Наказания всех сортов, четвертова-
ние, пытки, колесование, палки, розги, палачи, расплодившиеся
повсюду, — как все это испортило наши нравы!» п.
Бабеф ведет в это первое время революции вполне бродячую
жизнь; мы видим его то в Париже, то в Руа. Он принимает
живое участие в получившей тогда громадное развитие литера-
туре уличных листков и памфлетов; в этих беглых заметках он
беспрестанно возвращается к герою — Мирабо. Бабеф не любил
Мирабо и не был уверен ни в его государственных талантах, ни
даже в политической добросовестности.
Некоторое время спустя Бабефу удалось основать газету
«Correspondant Picard» в которой он развивал свои взгляды по
поводу действий Генеральных штатов и конституанты и парал-
лельно давал обзор важнейших происшествий в жизни родной
провинции. Дело пошло на лад. Число подписчиков все увели-
чивалось, так что и материальное положение Бабефа улучши-
лось. Но уже вскоре редактору пришлось столкнуться с разного
рода подводными камнями. Прежде всего он должен был на
собственном опыте узнать, что новые веяния в такой же мере
благоприятствуют процветанию доносов, как и старые, и что
в этом отношении революционный режим, пожалуй, заткнет за
пояс старый порядок вещей. Так, один из литературных блюсти-
телей порядка выразил свое негодование по тому поводу, что
издание Бабефа называется «Пикардийский корреспондент».
Ведь название Пикардия уничтожено революцией. Пикардии нет,
а есть новые географические обозначения этой местности: денар-
11 Письмо от 25 июля 1789 г. — Advielle V. Op. cit., vol. L
2Q
таменты Соммы, Уазы и Эны. Раз Баб^ф не хочет признавать
новых названий, а придерживается старых терминов, бывших
в силе во времена деспотизма, не показывает ли это и т. д. и
т. д. Бабеф отвечал своему обвинителю поневоле очень сдер-
жанно, что нельзя всего упомнить, что промахи были невольны,
что он назвал свою газету так для краткости, ибо удобнее го-
ворить correspondant Picard, чем correspondant des departements
de la Somme, de 1’Oise et de 1’Aisne.
Бабеф нападал на некоторые действия нового правительства,
и кары не заставили себя долго ждать. В июне 1790 г. Бабеф
находился уже в тюрьме, впрочем, вскоре благодаря ходатай-
ствам и хлопотам некоторых друзей он был выпущен на свободу.
Ему приходилось считаться не только с новыми политическими
силами, с которыми он в общем был солидарен, но в частностях
расходился; против Бабефа с упреками в ренегатстве выступали
также последние литературные деятели погибавшей аристокра-
тической партии. Бабефу бросали в лицо обвинение в предатель-
стве; напоминали, что ведь он прежде был комиссаром по раз-
бору феодальных, дворянских актов, значит, посвящал свою дея-
тельность выяснению и упрочению сеньориальных прав, т. е.
способствовал так или иначе угнетению крестьян землевладель-
цами и получал за такую свою службу деньги. Какое же нрав-
ственное право имеет он теперь нападать на старый режим, ко-
торый его кормил, и провозглашать себя защитником угнетен-
ных? Целая брошюра, неизвестно чьему перу принадлежащая,
была посвящена развитию этих полемических взглядов.
Бабеф отвечал на эту брошюру, написанную с явно аристо-
кратической точки зрения, следующими доводами и оправдани-
ями. «Действительно, все это так, — признавал он. — Когда я
был молод, я не рассуждал; все, что существовало, казалось мне
необходимым и нужным. Я думал, что решительно неизбежно,
чтоб были преследователи и преследуемые; я очень уважал фео-
дализм. Но как только я стал несколько больше человеком (нп
реп plus homme), как только взошло солнце революции и про-
светило меня, я взглянул и увидел, что феодализм — это сто-
главая гидра...»
Бабеф очень горячо и сильно нападал на отживающий строй,
но вряд ли мы ошибемся, если скажем, что он никогда не был
истинным публицистом. В его писаниях и позднейшего, и в осо-
бенности этого первого периода литературной деятельности мы
напрасно стали бы искать признаков настоящего таланта. Много
фраз, желающих быть патетическими, много растянутостей, по-
вторений, неудачной иронии, вымученного остроумия... Он со-
всем не был создан для трибуны или для журналистики. Это
был человек практического дела — недаром Бабеф всегда к та-
кому делу и рвался. В описываемые первые времена революции
он был не более как рядовым защитником народовластия и не
имел никакой возможности выдвинуться на заметное место и
завоевать себе политическое положение между теми корифеями
21
трибуны и литературы, которые руководили судьбами страны.
По-видимому, он это понял, потому что уже с 1791 г. мы его
все чаще и чаще встречаем в провинции, где он принимает дея-
тельное участие в осуществлении новых правительственных мер.
В сентябре 1792 г. Бабеф был назначен администратором депар-
тамента Соммы и переехал в Амьен.
Время было страшно опасное для дела революции; в стране
было неспокойно, Юг волновался, Европа с оружием в руках
готовилась восстановить в Париже королевскую власть. И в сто-
лице, и в провинции революционные правители были заняты
раскрытием заговоров, сношений с эмигрантами и иностранцами
и т. д. Измена чудилась всюду, и настоящие или предполагае-
мые изменники гибли на эшафоте чуть ли не ежедневно. Со
своей стороны Бабеф тоже с первых же дней своего вступления
в должность успел раскрыть обширный заговор, имевший будто
бы целью впустить союзные войска в Перон. По всей вероятно-
сти, этот заговор существовал всецело в испуганном воображении
Бабефа, потому что и цель заговора, и организация его описы-
ваются даже панегиристами нашего героя очень путано и неясно.
Образ действий Бабефа в должности администратора отли-
чался вообще такой горячностью, какая не могла понравиться и
в те времена даже парижскому правительству. Бабеф пишет, что
его преданность интересам de la classe sans-culotte и его нена-
висть к аристократии содействовали тому, что власть была у него
отнята; другие, более объективные люди говорят, что ему по-
вредила «violence desordonnee de sa conduite»;* но так или иначе,
а он должен был вскоре выйти в отставку 12. Однако как ни бес-
тактно вел себя Бабеф в Амьене, одного не могли отрицать его
враги — искренней любви к республике и делу революции. Его
удалили из того места, где он себя скомпрометировал неловкими
поступками, но все-таки не теряли из виду.
Через несколько недель после отставки Бабеф был назначен
администратором в округ Мондидье. Дела здесь было много,
нужно было заведовать продажей национальных имуществ, зе-
мель, конфискованных у эмигрантов и духовенства. Тут случи-
лось происшествие, надолго выбившее Бабефа из колеи. Одним
из многочисленных заклятых врагов своих он был обвинен в под-
логе, в том, что подменил имена в каком-то акте продажи. Об-
винение было слишком серьезно. Бабеф отправился в Амьен,
чтобы принести оправдания, но там был арестован и посажен
в тюрьму. Он успел спустя некоторое время обмануть бдитель-
ность стражи, скрылся из тюрьмы и бежал в Париж. Процесс
происходил без него, и 23 августа 1793 г. Бабеф был заочно
присужден к двадцатилетнему тюремному заключению,3.
♦ Необузданность его поведения.
12 См.: Advlelle V. Op. cit., vol. 1, p. 93, 94.
’3 Ibid., p. 95.
22
С самого момента своего прибытия в Йариж Бабеф хлопочет
о двух вещах: 1) о том, чтобы оправдаться от обвинения в под-
логе, и 2) о том, чтобы получить хоть какое-нибудь занятие.
Материальное положение его семьи и его самого было положи-
тельно ужасно. Переписка Бабефа с женой и детьми показывает,
до какой ужасающей нищеты дошел он в это время. Мало того,
что нечего было есть: нужно было трепетать за свою личную
свободу, нужно было ежеминутно опасаться ареста. Его враги
из родной провинции продолжали его преследовать, разузнавали,
где он скрывается, чтобы предать его в руки правосудия. Кое-как
он успел получить в Париже место, которое обеспечивало его,
но, только что вздохнув свободно, он принялся снова за литера-
турную деятельность. Брошюрки, летучие листки фабриковались
им целыми десятками. В этих произведениях он затрагивал не-
приязненно массу лиц, которые в конце концов узнавали имя
автора. Эти новые парижские враги так же деятельно работали
для его гибели, как и старые, пикардийские; благодаря их про-
искам Бабеф наконец был узнан полицией и арестован. Он со-
держался в парижской тюрьме и оттуда писал прошения, жа-
лобы, защитительные мемуары — словом, предпринимал все, чтобы
спастись от последствий судебного приговора. Все эти хлопоты
увенчались наконец успехом: Конвент постановил передать дело
Бабефа в кассационный суд; в этой инстанции приговор был
кассирован, и дело было передано для нового разбирательства
в новый суд в городе Лан.
Здесь Бабеф был совершенно оправдан; последовало даже за-
явление, что самое обвинение возбуждено незаконно и не имеет
никаких оснований. 18 июня 1794 г. после годового тюремного
заключения Бабеф был выпущен на свободу. Оставалось еще
как-нибудь добыть себе средства пропитания, но сделать это
было не так легко. Диктатура Робеспьера еще держалась; Бабеф
ненавидел Робеспьера всеми силами своей души. Но что мог
сделать против всемогущего диктатора ничтожный чиновник,
только что судившийся по обвинению в уголовном преступлении?
Нужно было позаботиться о том, чтобы не умереть вместе с семьей
от голода, о политической же борьбе нечего было и думать. Ему
удалось снова получить то место, которое он занимал еще до
своего ареста; но его тянуло к политике, к непосредственному
участию в общих государственных делах. Он оставил свое место
и, очутившись без всяких средств, взялся за перо. Семья была
в нищете, как и всегда (с редкими интервалами); дети болели,
писать, как хотелось, было нельзя; брался он за более безопас-
ную литературную работу, собирался писать очерки из истории
департамента Соммы, но ничего не выходило. Жена и дети на-
ходились в Лане, и старший сын Бабефа был опасно болен, так
что отец должен был покинуть Париж и помогать уходу за
мальчиком, когда в Лан пришло известие, что 9 термидора Ро-
беспьер пал... _ л____
23
Вскоре Бабеф верйулся в Париж. Теперь для пего откры-
валось новое и свободное поприще. Он мог, не боясь никого, вы-
ражать свои взгляды на террор и на текущие дела вообще; чтобы
делать это успешнее и удобнее, Бабеф основал в Париже газету
под названием «Journal de la liberte de la presse». Эта газета
издавалась по тогдашнему обыкновению на безобразно серой, де-
шевой бумаге в восьмую долю листа. Отвратительная печать до-
полняет неудачную внешность издания. Эти кривые, мелкие, не-
отчетливые строчки можно читать без труда только днем, а ве-
чером это стоит самого упорного напряжения зрительных нервов.
Эпиграфом для первого номера взяты слова Фрерона: «Celui qui
vent opposer quelques limites a cette liberte [de la presse], a des
verites a etouffer et des mensonges a faire prosperer» 14. Вообще
эпиграфы к отдельным номерам газеты Бабеф выбирал самые
резкие и решительные; так, второй номер начинается словами
Демулена: «Les fripons seuls craignent la lumiere» («Одни мо-
шенники боятся света») и т. д.
В своей газете Бабеф прежде всего принялся отстаивать сво-
боду печатного слова от посягательств администрации; в сущ-
ности, особых таких посягательств в первое время после 9 тер-
мидора и не делалось, но Бабеф полагал, что только посредством
проведения в сознание общества принципов неограниченной сво-
боды прессы, только тщательной разработкой всех деталей, всех
последствий этих принципов можно обеспечить себя от нового
правительственного давления в будущем. Бабеф напал прежде
всего на защитников ограниченной свободы печати, и уже в этих
первых нападениях на Одуэна и других он обнаружил такую
резкость и такую распущенность в выражениях, которые даже
в те времена были не совсем обычны и скорее напоминали бо-
гословскую полемику XVI в., чем литературный спор современ-
ников Андрэ Шенье и ш-me Сталь.
Как и следовало ожидать, от вопроса о свободе прессы Ба-
беф перешел к другим, имевшим самое близкое отношение к не-
давно совершившимся событиям. Робеспьер пал, но партия его
осталась. Попытаются ли террористы снова захватить власть
в свои руки? Да действительно ли пала их система или дело
ограничилось только перетасовкой отдельных личностей? Вот ка-
кие вопросы висели над Парижем и всей Францией в 1794 г.
Бабеф был одним из тех, которые боялись реставрации террора;
он первым объявил, что остался еще за Робеспьером «хвост»,
queue de Robespierre, осталась партия, которая выдвинет нового
вождя и снова станет у кормила правления, если не принять
должных мер. Он осыпал обвинениями Каррье, Барера и дру-
гих исполнителей воли террористской группы, обличал их в не-
вероятной жестокости и зверстве; при каждом удобном случае
14 «Тот, кто хочет воздвигнуть какие-то преграды этой свободе [печати], тот
должен душить истину и поощрять ложь». — Journal de la liberte de la
presse, N 1. Du 17 Fructidor, an 2 de la Republique. A Paris, de 1’impri-
merie de Bourgyff, rue Honore N 35.
24
он не уставал повторять, что эти люди были палачами Франции
и что французский народ не хочет более видеть их своими вла-
стителями. Вокруг него и его газеты группировались все его
единомышленники. Аррасское «народное общество» подало на-
циональному Конвенту адрес, в котором настаивало на необхо-
димости восстановления и упрочения свободы, потрясенной дол-
говременным владычеством Робеспьера. Адрес был составлен
в слишком фамильярных выражениях и не мог быть допущен
к прочтению в Конвенте. Тогда Бабеф напечатал его целиком
в своем органе.
В редакционной заметке, сопровождающей этот адрес, Бабеф
совершенно ясно формулирует свой взгляд на переживаемое
время; он говорит, что, печатая заявление аррасцев, он желает
сохранить для потомства имена людей, которые «раньше всех и
сильнее всех боролись в критические для свободы моменты»
(dans les moments de crise de la liberte). Он подчеркивал то
обстоятельство, что аррасцы желали гордо и независимо говорить
с Конвентом, памятуя слова Жан-Жака Руссо: «Кто просит по-
зволения быть свободным, тот не достоин свободы». Этот адрес
имеет и чисто историческое значение, потому что здесь впервые
указаны многие факты вопиющей жестокости Бертрана Барера.
Нападения на террористов шли, перемежаясь с нападками на
правительство. Бабеф то заподозривал его в сочувствии к ро-
беспьеровской системе, то обвинял в излишнем «аристократизме»,
то громил его за неискреннее отношение к прессе. Выходки Ба-
бефа делались все резче и резче; личные нападки раздражали
слишком многих, и вот 13 октября 1794 г. Комитет обществен-
ной безопасности отдал приказ арестовать Бабефа. Этот послед-
ний скрылся вовремя из своей квартиры, и полиция потеряла
его следы.
Продолжать издание газеты было немыслимо; нужно было
по крайней мере некоторое время переменить название и не
подписывать номеров своею фамилией. Сотрудники «Journal de
la liberte de la presse» так и поступили; они назвали свою газету
«Le tribun du peuple» и продолжали совершенно в прежнем духе
и направлении свою литературно-обличительную деятельность.
Вдохновителем нового органа по-прежнему оставался Бабеф, про-
живавший в Париже под вымышленным именем; статьи свои он
вскоре стал подписывать, так же как и признал себя печатно
редактором новой газеты. С этим правительство уже поделать
ничего не могло, так что пришлось ограничиться усилением по-
исков и разведок насчет точного адреса Бабефа. Но это был
человек опытный в деле отстаивания своей свободы: как мы ви-
дели, он уже был раз в таком положении, когда бежал из амь-
енской тюрьмы и несколько месяцев прожил в Париже, не подо-
зреваемый полицией.
Новый орган, как я только что сказал, был прямым продол-
жением закрывшегося «Journal de la liberte de la presse». «Tri-
bun du peuple», как «Journal de la liberte de la presse», не бле-
щет никакими особыми литературными достоинствами. Статьи
высокопарны, притворно горячны, и, что хуже всего, скучны;
если Бабефу нужно что-нибудь доказать, если, например, он же-
лает обнаружить всю преступность чьей-нибудь души, то он
всегда это делает по раз принятому им шаблону: сначала ряд
восклицаний, потом горькие насмешки, потом гневные выходки,
обильно снабженные ругательствами, наконец, обращение него-
дования на себя: «Не в этом негодяе дело, а как мы, мы допу-
стили» и проч. Бабеф писал свои передовицы так, как ложно-
классические поэты писали свои оды, — по установленной про-
грамме и вот почему значение литературной деятельности Ба-
бефа в большой степени было сведено к нулю. Он никогда не
был публицистом и всегда порывался им стать. К числу тяжких
литературных грехов его должно быть отнесено фразерство. Он
не мог называться просто Бабефом, а должен был непременно
сделаться Гракхом Бабефом, трибуном народа; если мы вспом-
ним, в какой моде были в революционную эпоху всякие древне-
римские республиканские параллели, если примем во внимание,
что Плутарх являлся наряду с Жан-Жаком Руссо и другими со-
временниками настольной книгой образованного класса населе-
ния, то не удивимся принятию такого когномена: братья Гракхи
не должны были исчезнуть из памяти человека, хотевшего ви-
деть в себе защитника народных прав. Этот факт показывает
лишь, что Бабеф был вполне человеком своего времени и не мог
воздержаться от классических самоукрашений, когда представ-
лялась к тому возможность. В деле фраз Бабеф не уступал бук-
вально никому из своих современников, это мы видим из текста
его статей; одним из недостатков их было также непомерное
восхищение собственными качествами. Пишет Бабеф передовицу
и потом заявляет, что он этой передовицей того-то «убил», то-то
навсегда прикончил, это радикально изменил и т. д.
Подводит он итоги своей деятельности в качестве редактора
«Journal de la liberte de la presse» и, не задумываясь, решается
говорить, что целью почившего журнала было завоевание палла-
диума против тирании (la conquete du palladium antityranni-
que)15. Мало того. Он прямо заявляет, что его газета за свое
кратковременное существование достигла этой цели, т. е. завое-
вала для Франции свободу и безопасность от тиранов. Эти неве-
роятные строки, несомненно, прозвучали дико даже и в то время,
привыкшее ко всякого рода чудесам в жизни и гиперболам в пуб-
лицистике.
Чем объясняются подобные выходки Бабефа? Самохвальст-
вом? Недостатком политической выдержанности? Слепой верой
в силу печатного слова вообще или своего слова в особенности?
Мы не имеем никаких данных, чтобы положительно ответить на
эти вопросы. Каковы бы ни были недостатки чисто публицисти-
ческой деятельности Бабефа, она для нас интересна, потому что
15 Tribun du peuple, N 1.
26
по ее результатам, по статьям Бабефа мы можем понять, к чему
сводилось политическое credo этого человека незадолго до того
времени, когда он перестал быть горемычным отставным чинов-
ником, посредственным журналистом и сразу выступил на ши-
рокую историческую арену в качестве самостоятельного деятеля.
Бабеф берет за исходную точку в своих публицистических
работах ту мысль, что народ революцией 1789 г. завоевал себе
свободу, что эта свобода была узурпирована потом Робеспьером
и что теперь, после падения Робеспьера, эта свобода должна
быть возвращена нации. Он полагал, что правительство, севшее
на место Робеспьера, слишком деспотично и своевольно. Народ
должен потребовать назад свои узурпированные права, и Декла-
рация прав человека и гражданина не должна быть нарушена
ни в чем. Развитию и повторению этих мыслей посвятил себя
орган Бабефа «Le tribun du peuple». Но каковы должны быть
те практические меры, которые возвратят Франции свободу, во
имя чего бороться с Конвентом, законным собранием народных
представителей, этого Бабеф не указывает. Много раз возвраща-
ется он к своей основной идее, что Конвент — многоголовый дес-
пот, и с каждым номером газеты он все резче настаивает на
этом. Желая придать особый вес своим заявлениям, Бабеф го-
ворит, что единомышленников у него много, что большинство
парижского населения и весь север Франции держат его сторону
и что близок день гибели «термидорианцев», т. е. людей, став-
ших во главе правления после 9 термидора.
Полиция все время искала Бабефа самым деятельным обра-
зом, но найти не могла. Она делала внезапные обыски у сотруд-
ников и его друзей, и все напрасно. А пока, может быть, вслед-
ствие чувства самоохранения, а, может быть, также вследствие
других причин Бабеф начал искать такую внешнюю силу, на ко-
торую он мог бы опереться. В номере 32 его газеты 16 изложен
целый ряд мыслей относительно роли Конвента и правительства
в той реакции, которую Бабеф считал несомненным и торжест-
вующим фактом. Прежде он безразлично осуждал и весь Кон-
вент, и правительство в точном смысле слова, т. е. людей, обла-
давших исполнительной властью и заведовавших текущими во-
просами управления. Теперь он отделяет понятие «конвент» от
понятия «правительство» и говорит, что Конвент сам по себе и
хорош, и честен, и желает дать Франции свободу, но что прави-
тельство служит реакции и угнетению. Прежде, значит, Бабеф
стоял на чисто революционной точке зрения, так как считал не-
годной всю законодательную и административную машину своей
страны, а теперь он переходит на почву парламентскую, консти-
туционную и говорит, что вся задача будущего заключается в из-
менении состава правительственных лиц, изменении, которое мо-
жет произвести сам Конвент. «Я начну с того, — пишет он
16 Le tribun du peuple ou le ddfenseur des droits de I’homme par Gracchus
Babeuf du 13 Pluviose, Гап 3 de la Rdpublique, N 32.
27
в этом интересном номере своей газеты, — что отделю нацио-
нальный Конвент от той партии его, которая с самого начала
появилась в Конвенте, которая постоянно оставалась одной и
той же, изменяла по мере надобности свои маневры, переменяла
своих главных агентов, но имела всегда одну цель — подольше
властвовать и основывала свое могущество на угнетении боль-
шинства и на рабстве полезных и рабочих классов». Эта партия
и виновата во всем. Конвент состоит из людей хороших, чуждых
интригам, склонных к добру, но вышеозначенная партия всегда
его обманывала и заставляла делать что ей вздумается (... a ete
surpris et arrache par la fraction qui a su le maitriser, I’egarer, le
tromper...). Если только предоставить Конвент самому себе, он
всегда будет демократичен, верен интересам 24 млн. республи-
канцев, а эта партия является представительницей миллиона
врагов революции 17.
Оставляя на совести Бабефа вопрос о точности статистиче-
ских цифр, мы не можем не сказать, что у читателей газеты мог
возникнуть целый ряд недоумений, которых не устранила ни эта
статья, ни следующие. Почему представители 24 млн. покори-
лись представителям 1 млн, т. е. меньшинству? Что обозначает
выражение «предоставить Конвент самому себе» (livrer la conven-
tion nationale a elle тёше)? Отчего не перечислены все злодея-
ния преступной партии и даже не указано ни одно из ее злодея-
ний, кроме «амнистии всем врагам свободы» и «нежности к вдо-
вам палачей человечества» (tendresse filial© pour toutes les veu-
ves des bourreaux de I’humanite)? А главное, почему совершен-
но не зависимое ни от кого в мире собрание выделило из себя
правительство, которое с ним будто бы вполне расходится? На
эти вопросы напрасно было бы искать ответа у Бабефа. После
всех непоследовательностей, нелогичностей, темных намеков Ба-
беф кончает это новое исповедание своей дуалистической веры
такими словами: «Национальный Конвент! Сделайся снова са-
мим собою, и ты еще принесешь добро народу, народ тебя бла-
гословит, и всевозможные партии исчезнут». Эта статья по своей
бездоказательности, неуместному ложноклассическому пылу и
безвкусным повторениям может служить образчиком публици-
стических работ нашего героя.
Провозглашенный Бабефом дуализм, апология Конвента и из-
винение его проступков — все эти признания не смягчили поли-
цию: тотчас вслед за появлением 32-го номера были произведены
новые обыски, и уже теперь приступили к делу вплотную.
К даче показаний были привлечены не только сотрудники, нои
уличные продавщицы газеты «Le tribun du peuple». В докумен-
тах, изданных Адвиеллем, находится любопытный протокол до-
проса, которому подверглась гражданка Анна Фремон, продавав-
шая отдельные номера издания. Анна Фремон показала, что по
утрам эти номера ей вручает человек среднего роста, очень ху-
17 Ibid.
28
дой, в возрасте около 40 лет, задумчивого вида. Она прибавила,
что так дело повелось только в последнее время, а прежде она
сама приходила за газетой в редакцию 18.
На вопрос, где же помещается эта редакция, женщина на-
звала точный адрес. Больше ничего и не требовалось, и тотчас
же, 24 февраля 1795 г., Бабеф был схвачен и представлен в Ко-
митет общественной безопасности. Здесь он отказался дать ка-
кие бы то ни было показания; продержав Бабефа несколько
дней в Париже, его отправили в аррасскую тюрьму.
IV
Вряд ли что может быть труднее для историка известного
идейного движения, как разыскивание и определение начала
этого движения. Как зародилась мысль в индивидуальном со-
знании, как она себя поняла, как перешла к другим людям,
к первым неофитам, как постепенно видоизменялась — вот проб-
лемы, на которые в ^большинстве случаев приходится давать га-
дательные ответы. Пред историком лежат два пути: он может
весьма живо и интересно рассказать, как такой-то Ньютон уви-
дел падающее яблоко, как в его голове мелькнула мысль и т. д.
и т. д. Все это будет очень образно и правдоподобно. Однако об-
разность для истории — дело второстепенное, а правдоподобия
мало там, где нужна полная достоверность, и вот почему при-
ходится volens nolens довольствоваться сухими, неполными, но
несомненными документами и отказываться от услуг воображе-
ния, всегда готового заштопать на свой лад все прорехи доку-
ментального рассказа. И этот второй путь, т. е. путь следования
за первоисточниками, должен быть безусловно предпочтен вся-
ким, кто не имеет претензии писать исторический роман, а пи-
шет только историческую статью.
Мы узнаем достоверно из переписки Бабефа с некоторыми
лицами во время пребывания его в Аррасе, в тюрьме, что в это
время у него сформировалась та идея, которая легла впоследст-
вии в основание заговора бабувистов. Я попытаюсь проследить
с чисто биографической стороны рост идеи Бабефа и для этого
остановлюсь на его тюремной переписке и на первых его дейст-
виях по возвращении в Париж в 1795 г.
В одно время с Бабефом и в той тюрьме, где он был заклю-
чен, и в других аррасских тюрьмах содержалось по обвинению
в политических преступлениях нескольких лиц, которые вошли
в самые близкие сношения с Бабефом и вскоре стали предан-
нейшими его друзьями. Это были Лебуа, Тафуро, Кошэ, Шарль,
Жермен и Фонтанье, который в то время жил в Аррасе на сво-
боде и находился в постоянной переписке с заключенными. Над-
зор в аррасских тюрьмах был очень строг, но, несмотря на все
запрещения и препятствия, Бабеф умудрялся писать своим то-
18 Advielle V. Op. cit., vol. 1, p. 121—122.
29
варищам по несчастью и получать от нйх в ответ длиннейшие
письма. Особенно успел он сблизиться с Жерменом, человеком,
судя по тону писем, очень пылким и горячо ненавидевшим па-
рижское правительство19. Сначала в этой корреспонденции гос-
подствует один мотив: негодование против правительственной
«тирании», восхваление республиканской свободы и вера в вели-
кое будущее революционных принципов.
Особенно одна черта — непоколебимая уверенность в своих
силах характерна для Жермена. Вскоре, однако, эта уверен-
ность начинает как-то странно высказываться: «О, мой друг, —
пишет он Бабефу, — подумай только, ведь чувствуя в себе пол-
ную преданность своему делу, мы можем на все решиться, все
предпринять». Тут чувствуется намек, на что — неизвестно.
Весьма может быть, что мысль о заговоре уже успела переле-
теть из камеры Бабефа к его друзьям.
Следующее письмо Жермена еще более указывает на это:
«Да, я готов... Когда только захочешь, я буду готов. Дай только
знак — и я вырвусь на свободу и отправлюсь в путь».
Наконец, 31 термидора 1795 г. Жермен пишет Бабефу в та-
ких выражениях, которые не оставляют никакого сомнения
в том, что важная тайна уже сообщена ему Бабефом: «Я тебе
еще ничего не говорю пока о твоем плане... Да, дети Корнелии
еще живут на свете, и все предсказывает им лучшую участь, чем
та, которая постигла их старших братьев Гая и Тиберия».
Письма Бабефа, в которых он говорит впервые о своем «плане»,
к сожалению, потеряны. Он торопит Жермена, просит его вы-
сказаться по поводу предлагаемого проекта установить всеобщее
политическое и экономическое равенство, и Жермен с энтузиаз-
мом провозглашает истинность и удобоисполнимость программы
своего друга. Бабеф сносился, как я сказал, не только с Жерме-
ном, но и с остальными поименованными заключенными.
Свои идеи о всеобщем равенстве он излагает в своего рода
циркулярных письмах. Замечательно, что здесь, в первой стадии
своего развития, доктрина Бабефа имеет некоторый оттенок про-
теста против капиталистов-предпринимателей, а не против всего
социального уклада во всей его полноте. Он настаивает на том,
что торговля и промышленность накопили горы золота, но эти
горы золота достались исключительно немногим лицам, а боль-
шинство, собственным трудом собравшее богатство, осталось без
рубах20. Как раз те, которые выделывают своими руками и
кожу, и холст, и сукна, и крашеные материи, и шерсть, и шелк,
нуждаются во всем этом21. Он нападает на «спекуляторов», ка-
питалистов, которые входят в стачку между собою с целью по-
стоянно противодействовать рабочим в их стремлениях увели-
19 См., например, его письмо из тюрьмы от 21 прериаля; его стихотворное
послание от 26 флореаля. — Advielle V. Op. cit., vol. 1, p. 130, 131, 132,
134.
30 Письмо от 10 термидора 1795 г. — Advtelle V. Op. cit., vol. 1, p. 144.
21 Ibid.
30
чить заработную плату. Истинные производители (innombrables
mains-vrais producteurs) должны пользоваться всеми благами
жизни, а не отбросами из того, что они теперь производят для
богатых. Так пишет Бабеф о современном ему порядке вещей.
Останавливаясь дальше на вопросе, почему купцы, например,
пользуются большими выгодами, чем непосредственные произво-
дители — рабочие, Бабеф объясняет этот факт заговором, суще-
ствующим против рабочих со стороны всех капиталистов, кото-
рые говорят рабочему: «Работай много и ешь мало, а иначе мы
тебе не дадим совсем работы, и ты совершенно ничего не бу-
дешь иметь для пропитания». Бабеф называет это «варварским
законом, продиктованным капиталами» (loi barbare, dictee par
les capitaux). Торговля и промышленность должны быть преоб-
разованы, но как — он этого пока не говорит, может быть не
желая, чтобы его план встретил неожиданную посторонюю кри-
тику, путешествуя из его камеры в камеру Жермена и других
заключенных. Он выставляет лишь цель — такое регулирование
производства и распределения продуктов, которое поровну удов-
летворило бы всех, и указывает в самых неопределенных чертах
программу действий: «II faut detruire pour edifier» *. Больше он
ничего не пишет, но, в сущности, и того, что было им выска-
зано, было достаточно, чтобы навлечь на него и его корреспон-
дентов новые преследования и неприятности. Видно, что заклю-
ченные очень уж доверяли своим почтальонам — подкупленным
сторожам аррасских тюрем. Но, хотя план действий не был еще
намечен, хотя сама идея Бабефа была выражена в общих чертах
и сообщена нескольким лицам, одно было понятно всем: нужно
действовать, чтобы изменить социальный строй; для успешных
действий с этой целью нужен тайный заговор; для заговора не-
обходимы люди. И вербовка началась. Жермен, который с жаром
и восторгом принял мысль Бабефа, первый начал приискивать
неофитов. Он виделся в тюрьме с неким Гульяром и сделал его
«рыцарем ордена равенства», как он пишет об этом Бабефу.
Жермен просто бредит в письмах новым делом и много раз пов-
торяет свою любимую фразу: «J’ai promis, j’ai la foi, je suis
pret»**. Впрочем, пока эти люди сидели в тюрьме в Аррасе, их
немало занимали также текущие политические дела, восстание
шуанов, действия Конвента и т. д. Из своей тюрьмы Бабеф
умудрился полемизировать с теми, кого он считал аристократами,
писал на них памфлеты и пародии. В сентябре того же 1795 г.
Бабефа перевезли в Париж, а вскоре последовала амнистия по-
литических преступников и он был выпущен на свободу. Время
тогда было такое, что человек, раз попробовавший сладкого пуб-
лицистического яду, непременно должен был снова взяться за
перо.
* Нужно разрушать, чтобы созидать.
** Я твердо решил, я верю, я готов.
31
Конвент вырабатывал новую конституцию, давал стране дру-
гое устройство и совершенно изменял прежние конституцион-
ные части. Конвент установил как принцип, что нельзя дальше
оставлять и законодательную, и исполнительную власть в руках
одной палаты, потому что такая палата неминуемо станет дес-
потичной по своим наклонностям, и всемогущее большинство, не
видя нигде отпора, будет распоряжаться страной как угодно.
Проводилась на заседаниях Конвента мысль, что во что бы то
ни стало нужно разделить власть законодательную и исполни-
тельную. Исполнительную власть, согласно этой основной мысли,
вручили пяти директорам, а законодательную — Совету пятисот
и Совету старейшин, причем директоров сделали почти совер-
шенно независимыми от этих двух законодательных корпусов.
Конституция эта, сначала в виде проекта внесенная в Конвент,
а потом ставшая законом государства, подвергалась, конечно,
разнообразнейшим суждениям. Государственные люди, дипло-
маты, публицисты всевозможных оттенков ежедневно возвраща-
лись к этой злобе дня.
Бабеф, только что вышедший из тюрьмы, сразу принялся за
литературную деятельность. Пока он сидел в аррасской тюрьме,
газета «Le tribun du peuple» не издавалась вовсе; теперь ее из-
дание, прерванное на 33-м номере, возобновилось с 34-го. Ба-
беф на время оставил в стороне свои мысли о социально-эконо-
мическом перевороте, по-видимому, сократил свои сношения
с бывшими товарищами по заключению и всецело отдался ле-
гальной публицистике — изданию и редактированию своей га-
зеты и писанию руководящих статей для нее.
Критика Конституции 1795 г., чисто государственные вопросы
поглощали все его внимание. Он не видел в ней ничего, кроме
одних недостатков; он говорил, что в сущности вовсе не освобо-
дился из тюремного заключения, потому что, по его мнению, при
такой конституции вся Франция является не чем иным, как ог-
ромной тюрьмой, и т. д. Но для нас не это интересно. Посредст-
венных публицистов тогда было бесконечно много; Конституция
95-го года подвергалась более основательной и талантливой кри-
тике; личные взгляды Бабефа в этом случае особенно любо-
пытны быть не могут.
Важно отметить, что и здесь, в пылу полемики, Бабеф не за-
бывает выдвинуть новые точки зрения, что, разбирая политиче-
ский вопрос, он становится к нему с самой жизненной стороны,
с той стороны, с которой никто к нему не подходил в то время.
Бабеф находил, что все во Франции плохо22, но не потому пло-
хо, что исполнительная власть слишком независима от законода-
тельной, а потому, что благодаря финансовым и экономическим
неустройствам фунт хлеба стоит 16 франков, фунт мяса —
20 франков, а пара сапог — 200 франков. Он утверждал, что та-
кое мерило — единственно правильное ц что с точкц зрения пц-
22 Adyielle v. Op. cit., vol. 1, p. 17{y
£2
ложения массы народа теперь, в 1795 г., живется хуже, чем при
покойном короле. Мало того. В его сознании вполне выработа-
лось и сформулировалось то обвинение против революции, кото-
рое много лет спустя повторял Прудон: Бабеф прямо заявлял,
что до сих пор революция была исключительно политической и
что пора дополнить ее социальными реформами23. Конечно, та-
кие фразы, как та, что при короле жилось лучше, не прошли
ему даром. Его обвинили было в сочувствии роялизму, но так как
он мог привести из своих статей целую массу цитат, враждеб-
ных монархии, то это обвинение как-то отпало само собою.
В продолжение всего периода времени, когда «Le tribun du
peuple» снова начала выходить, Бабеф неустанно повторял, что
цель революции — помощь беднякам, что правительство, обязан-
ное своим существованием народному восстанию, не должно
допускать, чтобы в стране был хоть один нищий человек. Эта но-
вая агитация, поднятая Бабефом, получила поддержку со сто-
роны некоторых лиц, которые и в Конвенте, и в прессе наста-
ивали на оказании материальной помощи бедному классу насе-
ления.
Нужно заметить, что заявления Барера и других о том, что
«помощь несчастным есть общественный долг», отличались пре-
жде всего, по обычаю того времени, крайней неопределенностью.
Высказывались общие принципы, говорились красноречивые
фразы, но все это носило какой-то смутный отпечаток государст-
венно-филантропической тенденции. Говорилось лишь о помощи
бедным, несчастным (pauvres malleureux) и не делалось попы-
ток яснее определить, официальное классифицировать это сосло-
вие «бедных». О ком тут идет речь? О рабочих? Или о париж-
ских санкюлотах? Или о крестьянах некоторых разоренных ме-
стностей? Это бывало часто упущено из виду и Прюдомом, и
Барером, и прочими публицистами и депутатами, которые про-
бовали привлечь внимание общества и правительства к бедствен-
ному положению массы. Какой характер должны носить меры
против указываемого зла, они также не говорили. Бабеф отли-
чался от них только тем, что в своих статьях он посвящает
больше места нападкам на существующий строй; что же касается
положительных мер против несправедливостей общественного
уклада, то об этом он так же мало или, вернее, так же ничего
не говорит, как и его литературные товарищи по убеждениям.
Если прибавить еще, что он критикует экономический строй по
большей части в связи с Конституцией 1795 г., то читатель легко
сможет представить себе, какая невообразимая путаница и ка-
кая высокопарная туманность царствуют в этих произведе-
ниях.
Несчастье Бабефа заключалось в том, что он себя считал по-
литическим публицистом, не обладая ни образованием, ни ка-
23 Le tribun du peuple, N 34, 35, 36.
3, Заказ M 494 33
кими бы то ни было литературными талантами. Это и заставило
его терять первые месяцы после своего освобождения из тюрьмы
на совершенно ни для кого и ни для чего не нужную полемику
и писательство.
Правительство преследовало его по-прежнему; некоторые но-
мера газеты были конфискованы, другие могли быть разосланы
только половине абонентов, потому что полиция захватывала их
не с утра, а с полудня, не успев раньше ознакомиться с их со-
держанием. Наконец, Бабеф опять был арестован, и делами из-
дания временно заведовала его жена. Из тюрьмы Бабеф присы-
лал аккуратно передовые статьи для газеты; в этих последних
статьях он уже занят по преимуществу планами общественного
переустройства, а полемику с реакцией и с Директорией значи-
тельно сокращает. Он дает квинтэссенцию своего учения в сле-
дующих словах: «Цель общества — всеобщее счастье. Нужно
взять у того, кто имеет слишком много, и дать тому, кто ничего
не имеет». О средствах осуществления этой программы он не го-
ворит, потому ли, что еще сам не отдавал себе ясного в том от-
чета, или потому, что уже тогда решил действовать конспира-
цией, неизвестно. Одна только замечательная черта обнаружи-
вает в Бабефе типичного революционера тех времен: мы видели,
что был такой период, когда он не верил в декреты и правитель-
ственные мероприятия, когда он писал Дюбуа де Фоссэ, что ни-
когда не удастся декретом дать пропитание голодным детям,
и т. д. Теперь, в эпоху Директории, Бабеф — ярый гувернемен-
талист: конечно, он не ждет ничего хорошего от существующего
правительства, но уже ставит захват власти необходимым усло-
вием для приведения в исполнение своих планов и признает
правительственный аппарат безусловно нужным для благоденст-
вия общества. Мало того. Изменились также его взгляды на
предшествующую эпоху, на террор и террористов. Прежде он
считал Робеспьера извергом и убийцей половины Франции, а те-
перь вот что он говорит о павшем диктаторе: «Урна Робеспьера!
Дорогой прах! Восстань и уничтожь низких клеветников! Нонет,
спи спокойно, презри их, весь французский народ, блага кото-
рого ты желал и для которого твой гений сделал больше, чем
кто-либо, — весь французский народ поднимется, чтобы отомстить
за тебя. А вы, памфлетисты, научитесь чтить память мудреца,
друга человеческого рода, великого законодателя, и воздержи-
тесь от нанесения обиды тому, кого будет почитать потом-
ство». Эти новые воззрения Бабефа стоят между собою в логиче-
ской связи. Правительство нужно для того, чтобы «сделать на-
род счастливым», правительство только тогда может это сделать,
«когда оно демократично», никогда, по мнению Бабефа, оно не
было более демократично, чем при Робеспьере. Прямой вывод
отсюда — апология этого человека.
Газета доживала свои последние дни; вскоре была арестована
жена Бабефа и заключена в тюрьму, чтобы предупредить ее
вступление в заговор против правительства, как было сказано
34
fi ПрйИазё об аресте24. Ёабеф негодовал на Э1от поступок адми-
нистрации и печатно рассказал об аресте «великой заговорщицы,
которая не умеет ни писать, ни читать». Газета продолжала еще
некоторое время выходить, неизвестно где печатаясь. «Le tribun
du peuple» стал нелегальным органом; тайный станок печатал
его, не известные полиции люди разносили по домам парижских
абонентов, но в провинцию отправлять номера было крайне за-
труднительно. В последних своих передовицах Бабеф, сжигая
корабли, прямо заявил, что народ должен восстать против Дирек-
тории и зажиточных классов. Он говорил, что бояться междо-
усобной войны нельзя, так как действительность хуже всякого
междоусобия: «Et quelle guerre civile plus revoltante que celle,
qui fait voir tous assassins d’une part et toutes victimes sans de-
fense de 1’autre? Ne vaut-il pas mieux la guerre civile, ou les deux
parties peuvent se defendre reciproquement» 25. Нужно завоевать
хлеб для народа, повторял Бабеф в каждой своей статье, варь-
ируя только выражения этой основной мысли. «Зло достигло
своего кульминационного пункта, — писал он, — хуже быть ни-
чего не может; все может поправиться только посредством пол-
ного переворота. Пусть же все смешается! Пусть все станет хао-
сом, и пусть из хаоса выйдет новый свет» и пр. Конечно, писать
так мог лишь такой журналист, которому терять уже (в поли-
цейском смысле) было нечего. Через несколько недель после
ареста жены Бабефа газета прекратилась окончательно, так как
под угрозой постоянного полицейского преследования и не имея
возможности получать деньги от абонентов этот орган сущест-
вовать не мог.
Читателей у газеты за время существования было довольно
много. Мысли о необходимости социально-экономической рево-
люции были новы для большинства и с любопытством встреча-
лись в Париже и в провинции. Настроение народа было вовсе
не таково, чтобы он мог увлечься заманчивыми перспективами;
общество 1796 г. было уже не то, что в 1789 и 1793 гг.; оно успело
вынести слишком много опыта и слишком много разочарований,
чтобы воспламеняться идеей Бабефа, да еще к тому же так без-
дарно и туманно высказываемой. Тем не менее были отдельные
личности, даже целые кружки, которые с большим сочувствием
относились к воззрениям редактора «Tribun du peuple». Так,
в Аррасе образовалась лига, имеющая целью помочь как7нибудь
Бабефу и в особенности детям его, выброшенным буквально на
улицу, так как отец и мать сидели в тюрьме. Была собрана сумма
в 1965 ливров, которую и передали в Париж.
24 ... mandat motive sur la prevention de complicite de conspiration contre le
gouvernement.
25 «Разве не самая возмутительная гражданская война это та, когда все
убийцы на одной стороне, а все беззащитные жертвы — на другой. Не
лучше ли было бы, если бы и та и другая стороны могли защитить
себя друг от друга» (Le tribun du peuple, 9 frimaire an 4 de la repub-
lique).
35
3*
Литера1урйая Деятельность Бабефа принесла разве ФоЛько te
результаты, что заставила призадуматься над социальным вопро-
сом, который несколько заслонен был в общественном сознании
вопросом о политических формах. Слишком смело и неоснова-
тельно было бы утверждать, что своей публицистической дея-
тельностью Бабеф поставил на очередь социальный вопрос: до
сих пор он только повторял и пропагандировал мысли
Ж.-Ж. Руссо и Мабли, да и то повторял лишь самые общие их
положения вроде того, что цель общества — общее счастье.
В 1796 г. окончилась навсегда его карьера как писателя п
началась Непосредственно практическая деятельность. Бабеф по-
йробовал популяризировать свои воззрения не на бумаге, а в жиз-
ни. Эта попытка была первой и единственной в истории рево-
люций, что и делает фигуру Бабефа исторически важной. Когда
у него было отнято перо, когда наконец он увидел, что статьями
и воззваниями ничего сделать не в состоянии, тогда сам собою
представился другой путь. Этот путь кончался пропастью, но Ба-
бефа, привыкшего к постоянному голоду, лишениям, тюрьмам
и преследованиям, испугать было трудно.
V
Состав политических заключенных в парижских тюрьмах
1795 и 1796 гг. был во многих отношениях замечателен. Прежде
всего мы находим здесь людей, боровшихся против Конституции
1795 г., когда она была еще законопроектом, и продолжавших
борьбу, когда она вошла в силу. Эти люди отличались совершен-
но ясными и отчетливыми политическими понятиями: они счи-
тали единую палату самой демократичной и самой радикальной
по своему характеру формой правления. На раздвоение власти,
на учреждение двух законодательных корпусов (Совета 500 и
Совета старейшин, с одной стороны, и исполнительной Директо-
рии — с другой) — на все эти ретроградные, по их понятиям, со-
бытия они смотрели, как на окончание революции, как на из-
мену принципам 1789 г. В этих воззрениях они сходились все-
цело с Бабефом, который со времени возобновления своего из-
дания в 1795 г. не переставал нападать на новую конституцию.
Были тут и такие деятели, которые не расходились принципи-
ально с новыми веяниями, с тем, что называлось тогда аристо-
кратической реакцией; этих людей было довольно много, и если
они попали в тюрьму, то разве вследствие личных неприятно-
стей с директорами и вообще сильными мира сего. Были, нако-
нец, и немногие приверженцы Бабефа, бабувисты, как они стали
себя называть; они повторяли фразы «Tribun du peuple» о необ-
ходимости совершить экономическую революцию, но и в тюрьме
Плесси они были так же малочисленны и невлиятельны, как и
в Париже, и в провинции.
Когда Бабефа заключили в эту тюрьму, где были собраны
все опасные для Директории элементы, почва для пропаганды
Зв
Предоставилась ему самая благоприятная. Заключенных стесняли
очень мало; они имели полную возможность беспрепятственно
сходиться, когда пожелают, читать, писать, даже распевать хо-
ром песни, прямо направленные против "Правительства26. Но не
только физическая возможность для распространения своих
взглядов предоставлялась Бабефу. Почва для принятия их была
самая благоприятная, Бабеф говорил, что прежде всего нужно
избавиться от Директории. Провинциальные противники Дирек-
тории с большой готовностью ухватились за эту отрицательную
часть его программы; личные враги директоров также ничего про-
тив этого не имели, наконец, та малочисленная фракция бабуви-
стов, которая сидела в Плесси, с радостью и неподдельным энту-
зиазмом помогала своему учителю в этой пропаганде. Сила Ба-
бефа, та нравственная сила, которая покорила ему сердца лю-
дей, выше его стоявших в интеллектуальном отношении, и кото-
рая сделала из него признанного вождя, заключалась прежде
всего в том, что у него имелся определенный положительный
идеал — идеал вполне отчетливый и разработанный. К этому иде-
алу многие относились холодно, соглашаясь с Бабефом вполне
только в его воззрениях на Директорию, но фанатическое оду-
шевление этого человека так заражало их, что и на разруши-
тельную свою миссию они начинали смотреть как-то более стра-
стно, и к созидательным утопиям в конце концов привыкли от-
носиться с меньшим недоверием.
Сближение между Бабефом и товарищами по заключению
началось на почве общего осуждения и критики Конституции
1795 г. и продолжалось сначала на аналогичной почве разбора и
обсуждения текущих дел, так что сначала выяснилась общность
отрицательного идеала, и этим был проложен путь к дальней-
шему, еще более тесному сплочению арестантов Плесси. Бабеф,
повторяя то, что он говорил столько раз в своих статьях, зая-
вит: «Цель Директории — сохранить богатство для богатых лю-
дей, а нищету для нищих». С этой формулировкой согласилось
большинство, и, привыкая критиковать и новое положение дел,
и новые меры правительства с этой по преимуществу социально-
экономической точки зрения, товарищи Бабефа переходили по-
немногу к иному порядку идей, усваивали, если можно так вы-
разиться, несколько другие навыки мысли, отличные от преж-
них. Слова «свобода», «рабство», «угнетение», сменялись иными
понятиями — «благосостояние народа», «нищета», «эксплуатация».
Некоторые лица между заключенными, считавшие себя бабу-
вистами еще до появления Бабефа в Плесси, взяли на себя разъ-
яснение и защиту отдельных пунктов учения, и вряд ли мы оши-
бемся, если скажем, что для самих пропагаторов и их учителя
многое стало ясно не раньше, чем в те долгие тюремные вечера,
когда политические арестанты сходились вместе поговорить, по-
спорить и послушать провозвестников нового учения. Умный,
26 Buonarroti Ph. Op. cit., p. 9.
37
много На Своем веку видавший и йСпытавГпий итальянец Ф. Бу-
онарроти, человек замечательно красноречивый и талантливый
и пользовавшийся большим авторитетом, сразу стал правой ру-
кой Бабефа в деле распространения коммунистических принци-
пов между населением тюрьмы Плесси.
На этот раз Бабеф сидел очень недолго. Вскоре и он, и боль-
шинство заключенных были выпущены на свободу; узы, связы-
вавшие их в тюрьме, не порвались. Бывшие арестанты Плесси
сделались в короткое время центром, к которому стекались оп-
позиционные элементы всевозможных оттенков. Не всех, коне-
чно, посвящали сразу в тайну, не всем открывались конечные
цели бабувизма. Бабеф, Буонарроти, Дартэ, Лорисан де Дуамель
и Фонтанье были руководителями возникшего сообщества. Сна-
чала они решили, что не следует отпугивать людей новизной и
решительностью своих принципов и планов, что нужно ста-
раться прежде всего собрать достаточно сил, чтобы низвергнуть
Директорию; поэтому нужно обнаруживать самую широкую тер-
пимость, не надоедать никому своими воззрениями на грядущее
экономическое равенство и считать другом всякого, кто против
директориального правительства. Недовольных в Париже была
громадная масса; следовало только умудриться так, чтобы
все протестующие знали бы истинные размеры своих сил и мо-
гли бы в решительную минуту действовать как одна сплоченная
армия.
Но легко было в теории признать целесообразность такого
образа действий, а как это устроить, когда у каждого из прихо-
дящих «патриотов» имеется своя программа, свои желания, когда
на каждом собрании люди занимаются препирательством по ча-
сти различных проблем политической философии и метафизики
и когда, наконец, наиболее ярые из бабувистов вопреки условию
начинают уловлять прозелитов... Со многими затруднениями
приходилось сталкиваться, несколько раз меняли тактику Ба-
беф, Буонарроти, Дартэ и другие главари бабувизма. Самые об-
стоятельства помогли им. В Париже было тогда слишком много
людей, которые были вытолкнуты с арены активной политиче-
ской жизни новыми веяниями. Отлив, обратное движение уже
началось и было в ходу; республиканцы 93-го года, деятели пер-
вых времен революции лишились и власти, и влияния, и автори-
тета в народе. Но сдаваться без борьбы они не хотели. Дорога
к законной государственной деятельности была для них закрыта;
оставалась надежда на переворот, который удалит Директорию и
призовет их к делам. Сознание, что их время прошло, что Фран-
ция надолго отвернулась от них, было слишком тягостно, и за-
мечательно, что никто из протестантов времен Директории не
выражал такого, с своей точки зрения, пессимистического, но
верного взгляда. Все дело в правительстве, которое нужно ни-
звергнуть, утешали они себя. Их было довольно много в сто-
лице, гораздо больше, чем в провинции; они присматривались
к обстоятельствам, ничего не предпринимая и выжидая времени.
38
Весной 1796 г. стали в этих оппозиционных кругах ходить
слухи, сначала смутные, а потом делавшиеся все более опреде-
ленными, что появилось сообщество из лиц, выпущенных не-
давно из тюрьмы; что, правда, это сообщество задается какими-
то туманными целями, но, во-первых, все это люди, горячо не-
навидящие Директорию, а во-вторых, с ними находятся в самых
близких и дружественных отношениях многие из бывших яко-
бинцев и террористов. Центр для этой нелегальной оппозиции
был нужен; теперь он являлся сам собою, и ежедневно к Дартэ
и Буонарроти приходили новые люди, просили принять их и
дозволить им бывать на собраниях. И как хаотичны и бестол-
ковы ни были первые собрания, устроенные бабувистами, все же
это были единственные в тогдашнем Париже сборища недоволь-
ных радикалов, и общество росло и усиливалось. Предстояло еще
оформить возникающую политическую группу, выяснить многое
недоговоренное и ближе присмотреться друг к другу.
Главная задача руководителей заключалась в том, чтобы как-
нибудь ассимилировать, а если нельзя, то хоть механически со-
единить партию бабувистов с якобинцами и вообще с чисто по-
литическими протестантами. Много помогли им в этом старые
знакомые Бабефа, с которыми он сблизился еще в аррасской
тюрьме и о которых мы имели случай говорить. Жермен и дру-
гие бывшие аррасские узники, жившие теперь в столице, упот-
ребляли все усилия, чтобы объединить под общим знаменем всех
врагов Директории и чтобы сделать этим знаменем учение Ба-
бефа о всеобщем экономическом равенстве. Не вдаваясь в под-
робности, они говорили о bonheur commun*, о том, что нужно
взять у богатых излишек и отдать бедным, — словом, употреб-
ляли тот революционный эвфемизм, который, ничего ясно не вы-
ражая, никаких противоречий возбудить не мог.
В конце концов все недовольные, группировавшиеся вокруг
Бабефа, получили название бабувистов. Было устроено торже-
ственное заседание, все объявили себя солидарными друг с дру-
гом, поклялись умереть или победить своего общего врага — Ди-
ректорию. На этом заседании обсуждался также вопрос об ор-
ганизации общества: одни предлагали устраивать постоянно об-
щие собрания, другие говорили, что безопаснее собираться от-
дельными секциями в разное время и в разных концах Парижа.
Не решив ничего окончательно, они условились собраться снова
в старом заглохшем саду упраздненного аббатства св. Женевь-
евы, в павильоне, находившемся посреди сада. Этот павильон
принадлежал теперь некоему Кардино, принимавшему деятель-
ное участие в собраниях бабувистов. Заседание было посвящено
нерешенному вопросу, как вести дела общества, как избегать пре-
следований полиции и пр.27 Многие высказывались против сбо-
рищ по секциям; они говорили, что, пожалуй, укрыться от поли-
* О всеобщем счастье.
27 Buonarroti Ph. Op. cit., p. 44.
39
ции так легче, но зато не будет никакого единства в действиях,
вместо одного сильного численностью общества образуется масса
мелких и слабых групп, которые, привыкнув думать и действо-
вать отдельно одна от другой, кончат тем, что утратят все свя-
зывающие их общие черты и сделаются игрушкой и орудием
в руках всякого ловкого интригана28. Решили собираться всем
вместе, чтобы достигнуть единства мнений членов сообщества
(pour centraliser 1’esprit de la societe). Далее был поставлен на
очередь вопрос о ближайшей цели нового общества. Цель эта
была определена как возвращение к демократической республике,
т. е. свержение Директории насильственным путем и передача
власти в руки народа, который уже прямой и всеобщей подачей
голосов объявит свою роль. О принципах чистого бабувизма го-
ворилось пока довольно глухо.
Что же касается до плана действий, то он в значительной
степени определялся обстоятельствами. На самой заре жизни
Директории, еще когда Конвент кончал свои заседания и гото-
вился передать власть в руки директоров, новая конституция под-
верглась опасности и была спасена вооруженной рукой; 4 октя-
бря 1795 г. — или по революционному счислению 13 вандемь-
ера — роялисты восстали в Париже, думая, что пришло время
воспользоваться неопределенным политическим положением и
вернуть королевской семье трон. Известно, чем окончилось это
роялистское восстание; в Париже случился тогда Бонапарт, мо-
лодой генерал, мало кому известный и бывший тогда не у дел.
Ему было поручено по инициативе Барраса усмирить мятеж.
Бонапарт прибегнул к никем еще в таких случаях не употреб-
лявшемуся, но очень действенному способу: он приказал стре-
лять в бунтовщиков из пушек. Артиллерия оправдала все ожи-
дания и надежды, какие возлагал на нее Бонапарт: мятеж был
усмирен и роялисты частью сосланы, частью заключены
в тюрьму.
Во время вандемьерского восстания против роялистов бо-
ролся не только официальный представитель власти, но и много
других лиц. Все республиканцы, ветераны взятия Бастилии,
10 августа, времен Конвента 93-го года — все эти люди, давно
уже бывшие в оппозиции и ненавидевшие Конституцию 1795 г.,
поднялись на ее защиту против роялистских бунтовщиков. Они
считали эту конституцию реакционным действием, но торжество
роялистов было для них таким кошмаром, о котором они не мо-
гли и подумать без ужаса и ярости. В виду роялистов они забы-
вали о всех бесчисленных политических нюансах, деливших пар-
тии, и видели только два лагеря: графа Прованского и револю-
ции. Раз дело шло о графе Прованском, то другом и союзником
был всякий, кто не хотел реставрации: и самые умеренные
фракции Конвента, и самые крайние, и приверженцы Марата,
и эпигоны жирондистов. Роялисты были побеждены, и Дирокто-
Ibid.
40
рйя стала у власти, по во все время своего существования она
помнила о событиях, встретивших ее появление на свет. Перед
ней были две партии; роялисты, не изменившие, конечно, своих
чувств по отношению к ней, и демократы, которые были 13 ван-
демьера ее минутными союзниками, но с недовольством которых
приходилось теперь считаться. Директория повела свои дела так,
что постоянно старалась ставить роялистов и крайних демокра-
тов лицом к лицу. Демократов она держала в опасении, что
в случае какого-нибудь переворота роялисты могут воспользо-
ваться смутой и вернуть графа Прованского в Париж, а рояли-
стам ставила на вид, что если она, Директория, погибнет, то во-
зобновятся кровавые времена террора, времена господства демо-
кратов. Директория старалась, и не без успеха, внушить мысль
обеим оппозиционным партиям, что она меньшее из двух зол, и
силилась, в особенности сначала, привлечь на свою сторону де-
мократов и радикалов, так как, во-первых, с роялистами у нее,
республиканского правительства, общей почвы быть не могло,
а во-вторых, потому, что она считала роялистов опасной пар-
тией, против которой надо запасаться союзниками и на буду-
щее время. Потом эти отношения изменились, но в описываемое
время, в начале 1796 г., дело еще обстояло так.
Бабефу удалось сгруппировать вокруг себя и своих друзей
влиятельные элементы радикальной оппозиции. Когда на засе-
дании в саду аббатства св. Женевьевы зашла речь о том, как
держаться, как приступить к осуществлению своей цели, к под-
готовке падения Директории, самым важным явился вопрос об
отношениях к правительству. Весьма многие члены нового об-
щества полагали, что самая лучшая тактика в данных обстоя-
тельствах повелевает воспользоваться настроением правитель-
ства, не желающего отпугивать от себя радикалов излишними
строгостями. По мнению этих членов, нужно было, не навлекая
на себя преследований, постепенно подготовлять в свою пользу
общественное мнение, привести в порядок и исправить (rectifier)
запутанные общественные отношения многих «патриотов»
(т. е. людей радикального образа мыслей), объединить оппози-
цию и уже тогда выступить на открытую борьбу путем ли улич-
ных волнений и демонстраций или как-нибудь иначе. Пока об-
щество Бабефа все в совокупности не придет к заключению, что
время действовать пришло, до тех пор члены его обязаны ни
в чем не пытаться нарушать существующие законы: они дол-
жны всегда стоять на строго легальной конституционной почве
и не только прикрывать свои действия конституцией, но даже
становиться под защиту правительства (en attendant й faute se
couvrir de la constitution et meme de la protection du gouverne-
ment).
Определяя так свою ближайшую задачу и намечая такой уме-
ренный образ действий, новое общество при своей «нелегально-
сти» могло себя чувствовать довольно спокойно. И чем ближе
мы будем всматриваться в поведение этой странной организа-
41
ции, тем более будем замечать ее двойственный характер. По
всем видимостям это общество тайное, по крайней мере конспи-
ративная обстановка выдержана замечательно натурально, члены
его собираются в зале старинного, заброшенного монастыря
св. Женевьевы, а иногда даже в подземелье этого монастыря; со-
вещаются там при мерцающем свете факелов; голоса ораторов
глухо отдаются в высоте под мрачными сводами и т. д. Это —
с одной стороны. А с другой — на каждое собрание являются
все новые и новые люди, решительно никому не ведомые и зна-
комые только с двумя-тремя членами. Эти новоявленные заго-
ворщики принимают деятельное участие в дебатах, горячатся,
а на следующее заседание уже почему-то не приходят; наконец,
приходят люди, заведомо преданные Директории, которые объ-
ясняют свое присоединение к обществу тем, что они хотят уни-
чтожить роялистов, а для этого им нужны радикалы.
Общество росло, как горная лавина, от ежедневного присое-
динения новых и новых членов, так что вскоре его состав был
равен 2 тыс. человек. Монастырь св. Женевьевы находился не-
далеко от Пантеона, отсюда и общество получило название об-
щества Пантеона. Вскоре по настоянию нескольких искренних
и убежденных приверженцев Бабефа было приступлено к внут-
реннему устройству, к организации общества. Потеряв надежду
сделать всю эту массу новых пришельцев бабувистами в точном
смысле слова, они хотели по крайней мере приготовить сплочен-
ную группу, которая пригодилась бы своей численностью в нуж-
ный момент (так как только Бабеф, Дартэ, Буонарроти, Жер-
мен и немногие другие не теряли ни на минуту из виду налич-
ную цель — уничтожение Директории и переформирование об-
щественного строя).
Итак, началось обсуждение вопроса об организации. Тут ока-
залось, что положение покровительствуемых заговорщиков уже
несколько успело понравиться большинству членов (особенно
новых), и они не хотели с этим положением расставаться. Эти
новые люди объявили, что если общество будет организовано, то
это обстоятельство сделает его похожим на слишком уж револю-
ционную ассоциацию; что ведь они решили строго держаться
легальной, конституционной почвы, а между тем Конституция
1795 г. не дозволяет устраивать тайные общества. Они добав-
ляли, что устроить в обществе правильную организацию — зна-
чит навлечь на себя преследования, а это нежелательно. Нако-
нец сошлись на компромиссе. Председателя и вице-председателя
на своих собраниях они избирать не пожелали, потому что эти
названия (председатель и вице-председатель) заключают в себе
что-то подозрительное. Вместо них для наблюдений за поряд-
ком должны были избираться «оратор» и «вице-оратор»29. Ни-
каких списков, протоколов и прочего вестись не должно. Вовре-
мя дебатов по поводу организации общества совершенно выяс-
29 См.: Buonarroti Ph. Op. cit, p. 45.
42
пилась разнокалиберность его состава. Меньшинство (Бабеф и
его последователи) стояли за решительные меры, за проведение
начал конспиративной дисциплины в среде общества; большин-
ство, державшееся умеренного образа мыслей, желало остаться
политическим клубом, легальным или полулегальным и не подле-
жащим преследованию. Тот раскол, который уже давно замечался
в обществе, теперь уже не мог возбуждать сомнений. До поры до
времени члены его собирались по-прежнему, произносили речи,
обсуждали текущие дела, но для всех было ясно, что распадение
ассоциации близко.
Директория знала о существовании общества Пантеона; ее
агенты весьма часто бывали на заседаниях, и она имела поэтому
довольно правильное понятие о пантеонистах как о людях для
нее неопасных. Общество держалось в высшей степени осторож-
но; оно старалось принимать в свою среду людей, не замечен-
ных в явно антиправительственном направлении; так, один за
другим проваливались на выборах все бывшие монтаньяры. Ба-
бувисты чувствовали свое отчуждение, свое неверное положение
в «Пантеоне», но раньше, чем уйти, они решили в последний
раз позондировать настроение членов общества. Эта попытка
дала самые неожиданные результаты. Дело в том, что Директо-
рия желала одного: чтобы все чисто революционные элементы
с Бабефом во главе были удалены из общества. Но устроить это
было трудно, так как все-таки элементы эти пользовались
в «Пантеоне» большим сочувствием и уважением; это обстоя-
тельство беспокоило правительственных лиц и заставляло их
с недоверием смотреть на ассоциацию. И вот как раз, когда
правительство еще не знало, как ему относиться к «Пантеону»,
Дартэ, один из ближайших друзей Бабефа, явился на заседание
общества со статьей в руках и прочел ее вслух. В статье была
подвергнута самой суровой критике вся господствующая прави-
тельственная система; Директория объявлялась главной причи-
ной всех бедствий французской нации, наконец, затрагивались
личности всех директоров: они назывались тиранами, изменни-
ками и узурпаторами. Чтение статьи было покрыто громовыми
аплодисментами30. Была ли это мимолетная измена общества са-
мому себе или случайный состав слушателей реферата сделал
возможным эту сочувственную демонстрацию, мы не знаем. Ди-
ректория была извещена тотчас же обо всем происшедшем, и об-
щество было закрыто.
Это происшествие сразу изменило положение дел; те, кото-
рые боялись дальнейших преследований, притаились; другие, ко-
леблющиеся, были ожесточены против Директории самым иск-
ренним образом; третьи, бывшие левой стороной общества, ра-
дикалы и якобинцы, ждали только времени, когда можно
было бы приступить к насильственным мерам против правитель-
ства; наконец, четвертые, бабувисты, сразу принялись за уст-
30 Buonarroti Ph. Op. cit., p. 62.
43
ройство новой ассоциации. Бабеф, Антонелли, поэт Сильвен Ма-
решаль и Феликс Лепеллетье устроили ряд совещаний, на кото-
рых все они пришли к заключению о необходимости учреждения
чисто бабувистской организации на строго конспиративных на-
чалах. К этому мнению присоединились также Дартэ, Дебон и
Буонарроти, и они в количестве семи человек образовали Тай-
ную директорию общественного спасения (directoire secret du sa-
int public). Целью, которую Тайная директория поставила себе,
было возбуждение восстания против правительства, низвержение
господствующего политического и социального порядка вещей и
установление полного имущественного равенства между всеми
людьми, населявшими Францию.
Наученные горьким опытом, члены Тайной директории уже
не помышляли об организации вроде той, которая существовала
в покойном «Пантеоне», о многолюдных собраниях, общих шум-
ных дебатах и пр. Нужно было собрать снова воедино все оппо-
зиционные силы Парижа и провинции, но, во-первых, эти новые
элементы должны быть решительно враждебны правительству,
а во-вторых, все дело должно было повестись самым конспира-
тивным образом. Между Тайной директорией и вновь вербуе-
мыми членами сообщества должны были находиться посредники
для того, чтобы личный состав этого верховного революционного
комитета никому не был известен и чтобы сами члены общества
ДРУГ друга не знали; все участие их в организации ограничива-
лось обязательством быть готовыми в указанное время выйти
с оружием в руках, куда скажут. Все это происходило в жерми-
нале IV года Республики, т. е. в марте 1796 г.
Действия Тайной директории распадались на две категории:
с одной стороны, она управляла делами растущего революцион-
ного общества, а с другой — принимала меры к подготовлению
народа, пыталась путем прокламаций объяснить свои желания
и свои политические и экономические идеалы. Уже через не-
сколько недель после своего образования Тайная директория из-
дала прокламацию чисто политического характера под названием
«Должно ли повиноваться существующей конституции?» Ответ
давался отрицательный. Вскоре затем был напечатан и расклеен
тайно по улицам Парижа «Manifesto des egaux» *, отредактиро-
ванный Сильвеном Марешалем, а через несколько дней появился
и «Анализ учения Бабефа»; этот «Анализ», повторяя мысли
«Манифеста», несколько дополняет и разъясняет его. «Мани-
фест» и «Анализ», а также «Экономический декрет Тайной ди-
ректории» заключают в себе учение бабувизма и являются сим-
волом веры всего тайного общества.
По некоторым причинам мы здесь не можем, к сожалению
нашему, вдаваться в подробное изложение содержания всех
трех документов, дающих читателю точное представление об иде-
алах Бабефа и его товарищей. Заметим только, что, сличая эти
* «Манифест равных».
44
бабувистские прокламации с трудами некоторых литературных
деятелей XVIII в., можно видеть, насколько неоригинально уче-
ние Бабефа, до какой стейени он является учеником Морелли,
Руссо и Мабли. Историческое значение Бабефа заключается
вовсе не в теоретическом новаторстве, как хотят думать некото-
рые его биографы, а только и исключительно в политической
роли, которую ему пришлось сыграть; он сделался представите-
лем протеста против того, что он считал реакцией, против окон-
чания революции; он старался делом пропагандировать мысль
о необходимости изменения не только государственных форм, но
и экономического строя общества. Бабеф явился провозвестни-
ком социальных волнений XIX в., и, как бы мы ни квалифици-
ровали его деятельность, нельзя не признать, что с исторической
точки зрения ему выпала на долю заметная роль. Незачем, стало
быть, силиться еще ставить его на пьедестал оригинального мы-
слителя и приписывать ему то, в чем он вовсе не повинен, т. е.
создание самостоятельной реформаторской теории.
VI
Познакомив Францию с положительными своими учениями,
бабувисты приступили к выполнению другого рода задачи. Дело
в том, что затевавшееся ими предприятие должно было походить
не столько на дворцовый переворот, сколько на уличную рево-
люцию. Они рассчитывали главным образом на помощь народа
в нужный момент, и, собственно, роль лиц, принадлежавших
к заговору, ограничивалась тем, что заговорщики должны были
начать волнение, собрать вокруг себя народные толпы и пойти
против войск Директории.
Ставя исход дела в полную зависимость от настроения па-
рижского народа в решительный момент, бабувисты употребляли
все усилия, чтобы заблаговременно подготовить это настроение
в свою пользу. Для этого они кроме прокламаций, имевших ха-
рактер исповедания положительных убеждений, выпустили в свет
весной того же 1796 г. целый ряд другого рода воззваний — воз-
званий, которые имели целью разъяснить народу до мельчайших
подробностей, как нужно действовать в критический день, чтобы
предупредить поражение Заговорщиков, за кем следовать, куда
Идти и что делать. Эти воззвания, исходящие от Тайной дирек-
тории, отличаются чисто национальной чертою: центральное уп-
равление заговора не доверяет ничего своим второстепенным
агентам и самодеятельности массы; оно регулирует до самых ме-
лочных деталей поведение всех предполагаемых инсургентов не
только во время бунта, но и после него31.
Борьба должна была выйти жестокой. Бабеф прямо ОбъяН-
лял: всякая оппозиция будет сломлена тотчас же силой, сопро-
См., например, прокламацию «Acte d’insurrection. Liberty, 6galit£, bonheur
commun», art. 5—9, 15, 13. (Ed. Reybaud). —La Revolution Fran^aise,
1895, t. 28, p. 373-374.
тивляющиеся будут уничтожены» 32. Тайная директория уже на-
перед заявляла, что она останется у власти, пока не окончится
совершенно восстание, а затем Франция поступит в распоряже-
ние Национального собрания, которое будет состоять из демо-
кратов, избранных восставшим народом по представлению Тай-
ной директории33. До такой откровенности никогда не доходили
даже Робеспьер со своими товарищами. За все время первой ре-
волюции только один раз партия решилась еще до захвата вла-
сти объявить, что она желает сформировать покорную палату
из своих ставленников и не признает за народом права избирать
депутатов без ее «представлений». Вообще террористы 1793 г.
могут показаться образцом женственной мягкости, если сравнить
их с бабувистами (насколько последние высказались в прокла-
мациях) : террористы, уже достигнув власти, стали тем, чем их
знает история, а члены Тайной директории, только еще приго-
товляясь сделаться владыками Франции, уже издают такой «за-
кон о подозрительных», который самому Фукье Тенвилю пока-
зался бы крутым. Вот что гласят статьи 17-я и 18-я одной из
бабувистских прокламаций: «Острова Маргариты и Опора, Пера,
Олерон и Ра будут превращены в места исправления преступ-
ников; туда будут отсылаемы на работы подозрительные ино-
странцы и арестованные личности. Эти острова будут сделаны
недоступными; администрация их будет прямо подчинена пра-
вительству» 34. Итак, одного ареста, без разбора дела, достаточно,
по мнению Тайной директории, для того, чтобы сослать человека
на эти острова... Что касается до иностранцев, то их вообще
не любят бабувисты; против них предполагаются меры непонят-
ной жестокости35; в новом обществе все иностранцы должны
были являться какими-то париями, с которыми администрация
могла бы сделать все что угодно совершенно невозбранно. Стран-
ный, довольно заметный архаизм, проникший в законы об ино-
странцах, заставляет думать, что они навеяны чтением того же
Плутарха и классиков и что бабувисты хотели так же уберечь
свою будущую общину от зловредных иноземных влияний, как
древние спартанцы желали оградить свою.
Прокламации, выпущенные Тайной директорией в апреле и
мае 1796 г., показали правительству, что вместо закрытого «Пан-
теона» народилось в Париже новое общество и что во главе этого
нового общества стоит Бабеф, т. е. как раз тот человек, влияния
которого директоры и боялись больше всего. Начались розыски,
но они не приводили к желанной цели. Организация заговора
была такова, что в высшей степени затруднительным являлось
открытие имен и местожительства как членов главного инсур-
32 Acte d’insurrection, art. 19. — Ibid.
83 Acte d’insurrection, art. 12. — Ibid.
84 Fragment d’un decret de police, art. 17, 18 (Ed. Reybaud). — Ibid.
35 Fragment d’un decret de police^ art. 8, 9» 11; Acte d’insurrection, art. 12» —
Ibid.
46
рекционного комитета ^Тайной директории), так и других дея-
телей конспирации.
Во главе заговора стоялц, как уже сказано, Тайная директо-
рия, которой принадлежало верховное руководительство всем за-
говором; Тайная директория отдавала свои приказания двенад-
цати агентам, агитировавшим во ъсех округах Парижа, и пяти
военным агентам, которым было специально поручено подгото-
вить к участию в восстании армию, стоявшую в столице36. Эти
семнадцать агентов имели в своем распоряжении целую массу
второстепенных эмиссаров, раздававших манифесты и проклама-
ции в народе и вербовавших участников будущего возмущения.
Главным образом озабочивала Бабефа армия: от ее поведения
в значительной степени зависел успех всего предприятия. Пять
специальных агентов заведовали агитацией в военных кругах, и
на старательный выбор людей для этой должности было обра-
щено особое внимание Тайной директории. В актах, относящихся
к заговору Бабефа, сохранилось много указаний на то, каких
хлопот стоило распространение бабувизма в армии. Бабефу нужно
было обеспечить за собою сочувствие войск, стоявших не только
в Париже, но и около него, чтобы в решительную минуту Ди-
ректория республики оказалась бы беззащитной.
Много войск находилось в Гренельском лагере, но агента не
было. В середине апреля (1796 г.) выбор инсуррекционного ко-
митета пал на капитана Гризеля, который служил в бригаде,
расположенной около Гренеля, и, как говорили, пользовался
влиянием между солдатами. Гризелю было послано извещение,
и он отвечал Тайной директории в следующих выражениях:
«С неизъяснимым удовольствием я получил, братья республи-
канцы, ваши инструкции и назначение меня на пост военного
агента. Я надеюсь оправдать мнение, которое вы обо мне со-
ставили, если не своими способностями, то по крайней мере
усердием, верностью, храбростью и особенно своею скромно-
стью»37. Гризель сразу завоевал себе общие симпатии, был пред-
ставлен Бабефу, и, хотя на заседания Тайной директории не
допускался никто, для Гризеля по настоянию Дартэ было сде-
лано исключение.
Число участников заговора все росло, и к началу мая (1796 г.)
их насчитывалось от 16 тыс. до 18 тыс. человек, обещавших
активное участие в восстании и в свою очередь деятельно аги-
тировавших. Эти 18 тыс. друг друга не знали, а каждый из них
знал только того второстепенного агента, который его присоеди-
нил к заговору; второстепенные агенты (их было несколько сот
человек) не знали друг друга также, а знали только своих не-
36 Acte d’accusation, 4278. — Ibid., р. 296.
37 См. напечатанные впервые документы в журнале: La Revolution Fran-
$aise, 1895, t. 28, p. 302. Документы перепечатаны там без выпусков,
в том виде, как были найдены в Национальном архиве. Счет страниц
там один от первой книжки до последней, так что я указываю лишь
с. 302.
47
посредственных начальников, 1. е. каждый своего главного агента;
семнадцать главных агентов были довереннейшими лицами Тай-
ной директории, и только они знали имена и адреса членов этого
верховного комитета. Подобная организация сильно затрудняла
действия полиции, так как невозможно было узнать не только
где скрываются главные руководители, но даже кто такие их
второстепенные помощники.
По мере того как росли кадры будущих инсургентов, разно-
образнейшие заботы охватывали Бабефа и его товарищей. Бли-
зилась решительная минута, необходимо было окончательно об-
думать весь план действий, непосредственных и последующих.
Тайная директория заседала почти ежедневно38 и обсуждала и
критиковала свою программу. В это время (в конце апреля и
начале мая) с Бабефом вошли в сношения главари группы мон-
таньяров, которые не имели в виду начать самостоятельные дей-
ствия против Директории республики и которые, узнав о заговоре,
решились примкнуть к нему, чтобы усилить врагов правитель-
ства. Из этих главарей замечательнее всех, бесспорно, генерал
Россиньоль39. Он являл собою чистейший тип якобинца 1793 г.;
Россиньоль желал возобновления времен террора и видел корень
всех зол в падении Робеспьера. К Бабефу он присоединился
с охотой, но сразу внес в конспирацию самый воинственный дух;
еще не успел он стать членом Тайной директории, как уже ба-
бувисты внесли в свою программу тот пункт, которого раньше
не было: они постановили в начале возмущения убить всех ди-
ректоров и важнейших сановников. Но и этого было мало для
новых союзников Бабефа; Тайная директория некоторое время
не знала, что ей делать: отказаться от поддержки могуществен-
ной партии ей не хотелось, принять их принципы в неприкос-
новенности она не решалась. Благодаря Друэ, человеку близкому
к Бабефу и вместе с тем к Россиньолю, соединение уладилось.
В качестве посла от монтаньяров генерал Россиньоль имел сви-
дание с Бабефом, затем был допущен в заседание Тайной ди-
ректории и дал положительное обещание от лица партии всеми
силами содействовать успеху заговора. С этих пор Россиньоль и
Фион40 принимали деятельное участие в беспрерывных заседа-
ниях Тайной директории; было еще несколько посольств со сто-
роны монтаньяров к Бабефу и от Бабефа к монтаньярам, и эти
переговоры окончательно укрепили союз. Нужно низвергнуть
Директорию республики — в этом бабувисты вполне согласились
с якобинцами.
Между тем пропаганда себя давала уже чувствовать41. В вой-
сках, стоявших около Парижа, все чаще и чаще замечался дух
неповиновения властям и другие признаки падения дисциплины;
масса солдат находилась в связях с заговорщиками и вела себя
88 Buonarroti Ph. Op. cit., p. 100—102, 105.
39 См.: L’arrestation de Babeuf. — La Revolution Franpaise, 1895, t. 28, p. 236.
40 Buonarroti Ph. Op. cit., p. 106, 107.
41 Ibid., p. 102.
48
так, что вполне обнаруживала уверенность в близком падении
правительства и существующего военного начальства. Одновре-
менно с этими нарушениями дисциплины началось поголовное'
дезертирование из лагерей в Мариж. Правительство было напу-
гано зловещими признаками настроения армии, но ничего поде-
лать не могло. Бабувистам удалось, склонить на свою сторону не
только многие части войск, но даже некоторых солдат одного
батальона жандармерии; они насчитывали своих сторонников
всюду, и если у них не было своих полных батальонов, зато не
было и таких полков, в которых не находились бы их привер-
женцы.
Тайная директория должна была вести переговоры с монтань-
ярами, и много раз переделывать свою программу, и усиливать
пропаганду в войсках: работы у нее было много, и иногда устраи-
валось по два заседания в день. В первых числах мая состоя-
лось одно из главных заседаний. Тут было решено, что Тайная
директория оставит за собой главенство во всем восстании, на
что для чисто военных действий в решительный день нужны
специалисты. Такими специалистами были признаны генерал
Россиньоль, генерал Фион, Жермен, Массар и капитан Гризель,
о котором мы имели уже случай говорить. Он был еще очень
молод, но Дартэ, очень его любивший и уважавший, настаивал
на назначении Гризеля одним из пяти вождей будущего восста-
ния. Тайная директория передала им все свои планы и всю про-
грамму и дала общие инструкции. Затем новые пять военачаль-
ников расстались с членами Тайной директории и ушли, а члены
Тайной директории через несколько часов перенесли свое место-
пребывание в Монмартрское предместье (в дом Урсель), чтобы
не возбуждать подозрений полиции.
План действий сводился к следующему: 1) убить всех дирек-
торов республики; 2) овладеть залами заседаний Совета пятисот
и Совета старейшин; 3) запретить под страхом смерти всем долж-
ностным лицам продолжать отправление своих обязанностей;
преследовать беспощадно и убивать на месте всякого, кто окажет
сопротивление. Для осуществления этого плана и были назна-
чены пять военачальников. Восстание должно было начаться
звоном в колокола в разных частях города; 16 тыс. заговорщи-
ков должны были рассыпаться по всему Парижу и распростра-
нять слух, что Директория республики желает восстановить мо-
нархию. Среди стражей, охранявших особы директоров, были
приверженцы заговора, и они-то должны были провести заго-
ворщиков в квартиры этих высших сановников. После того как
директоры будут убиты, бабувисты очистят залы заседаний обоих
законодательных корпусов, и восстание будет окончено: Бабеф,
Дартэ, Буонарроти, Дебон и Жермен провозгласят себя времен-
ным правительством и назначат срок для выбора депутатов в но-
вый Конвент (Россиньоль и монтаньяры настаивали на воскре-
шении Конвента).
Одна непоследовательность бросается в глаза при рассмотре-
4 Заказ № 494 49
ййй этого плана: Бабеф намерен был провозгласить наступление
нового экономического строя тотчас же после восстания, не до-
жидаясь созыва народных представителей, и ничего не говорил
о том, представит ли он свою эгалитарную программу на утвер-
ждение Конвента или нет. Вообще со времени соединения с мон-
таньярами чисто политическая сторона готовящегося переворота
нередко совершенно заслоняла собою экономическую, и реформа
общественного хозяйства совсем уже не разрабатывалась в по-
дробностях.
Восстание в сущности было задумано чисто парижское и
в этом отношении должно было походить на все французские
революции, предыдущие и последующие; предполагалось, что
остальная страна будет покорна воле победителей, но на всякий
случай часть эмиссаров и заговорщиков отправилась в важней-
шие города провинции — в Аррас, Тулон, Марсель, Тулузу,-
Авиньрн, Гренобль, Дижон, Монпелье, чтобы приготовить Фран-
цию к тому, что имело совершиться42.
Волнение между парижским населением и солдатами, стояв-
шими в столице и около нее, все усиливалось. Бабефу и его то-
варищам казалось, что медлить дальше нет смысла, и они только
ждали, чтобы их военные агенты заявили о готовности армии
стать на сторону заговора43: после такого заявления восстание
должно было начаться. А пока продолжались заседания тайного
инсуррекционного комитета, в последний раз считали свою и не-
приятельскую силу, обсуждали план действий после свержения
правительства, спорили и улаживали принципиальные несогла-
сия, возникавшие между бабувистами и присоединившимися мон-
таньярами. На заседания теперь допускались кроме членов Тай-
ной директории еще и лица, назначенные вождями народного
восстания — генералы Россиньоль, Фион, Массар, капитан Гри-
зель и Жермен. На их долю выпадала такая крупная роль
в предприятии, что с ними Бабеф был так же откровенен, как
с Дартэ, Буонарроти, ближайшими своими друзьями. За Россинь-
оля, Фиона и Массара было порукой в его глазах их полити-
ческое прошлое, а капитан Гризель служил предметом самых
восторженных похвал Дартэ, и, раз поручив ему такое важное
дело, как предводительство народными толпами, не было осно-
ваний у Бабефа вести себя по отношению к нему иначе, нежели
по отношению к другим будущим военачальникам.
1 мая состоялось собрание членов комитета на улице Мон-
блан; 2 мая около Halle aux Bles44; следующее собрание было
назначено через неделю, так как нужно было рассмотреть из-
вестия, которые должен был привезти один военный комиссар
из провинции.
42 Advielle V. Op. cit., vol. 1, p. 212.
43 Buonarroti Ph. Op. cit., p. 104 etc.
44 Акты Национального архива перепечатаны: La Revolution Fran^aise,
1895, t. 28, p. 302.
.50
VII
Вечером 6 мая президейт Директории Французской респуб-
лики Карно послал министру цолиции записку следующего со-
держания: «Гражданин министр! Посылаю к вам гражданина
Гризеля. Он желает говорить с вами сегодня же вечером. Прошу
вас выслушать его. Salut et fraternit£. Подписано: Карно» 45.
Капитан Гризель был принят министром и рассказал ему
самым подробным образом о заговоре Бабефа, о личном составе
Тайной директории, о том, где собиралась и намерена в ближай-
шее время собраться Тайная директория, о положении дел у за-
говорщиков. Он дал также все сведения относительно организа-
ции предприятия и плана восстания; назвал имена лиц, назна-
ченных, подобно ему, военачальниками, и прибавил в конце
своих сообщений, что день восстания близок, что уже все готово
и что если правительство не примет решительных мер, то по-
гибнет.
Министр был поражен. Словам Гризеля можно было не ве-
рить, но, во-первых, являлась мысль, что всего выдумать он не
мог, во-вторых, весь рассказ внушал невольное доверие, в-третьих,
он близко стоял к самому сердцу заговора, судя по всему, на-
конец, в-четвертых, его сообщение давало совершенно естествен-
ное и удовлетворительное объяснение тех фактов, которые давно
уже беспокоили правительство; теперь становилось понятным и
падение дисциплины, и дезертирование в войсках, и брожение,
замечавшееся в Сент-Антуанском предместье; получали опреде-
ленный смысл те смутные слухи, которые давно уже ходили
в Париже.
Следовало торопиться. Директория Французской республики
жила в весьма странной двойственной атмосфере. Она видела,
как старая дореволюционная жизнь столицы понемногу воскре-
шается, как безумно роскошные балы, маскарады, светские празд-
нества сменяют друг друга; Директория знала, что на нее смот-
рят как на оплот порядка все, кого страшат недавние воспоми-
нания, что все это блестящее общество, которое мало-помалу из
чужих краев, из тюрем, из уединения сен-жерменских отелей
снова выступило на жизненную арену, что это полуроялистиче-
ское-полуиндифферентное общество стоит за существующий по-
рядок вещей (может быть, и признавая все-таки его в глубине
души за нелояльный). Политикой занимались тогда все, и, по
свидетельству старых мемуаристов, на балах Барраса и других
в промежутках между танцами великосветская causerie * * вра-
щалась исключительно около политических тем. Директоры сами
принадлежали к этому кругу; ежедневные впечатления убеждали
их, что высшие классы общества стоят (если не всегда на сло-
вах, то всегда на деле) за них против всякого рода демагогов,
48 Ibid., р. 103.
* болтовня.
51
и к этому же убеждению приводили адресы, поздравления, бла-
годарственные письма от многих городских общин, которые на
Директорию (особенно в начале ее существования) возлагали
большие надежды. Такова была одна сторона дела. Но вместе
с тем время от времени обыски и аресты, производившиеся в Па-
риже, показывали правительству, что лагерь недовольных, мо-
жет быть и не отличающийся численностью, все-таки существует.
И тайная, и общая полиция одинаково были поглощены раскры-
тием агитаторов и политических недругов Директории, и хотя
правительство видело, до какой степени ничтожны проявления
протеста против него, но все же постоянная тайная и упорная
борьба не давала установиться атмосфере спокойствия и обес-
печенности.
Когда министр полиции выслушал рассказ Гризеля, он как
опытный человек понял, что Гризель не лжет46; но Гризель со-
общал факты, совершенно выходившие из ряда вон: о вполне
сформированном, сильном заговоре, о том, что более 16 тыс. че-
ловек под ружьем, что в Париже в настоящий момент, кроме
Директории республики, существует другая директория, которая
в состоянии, как только захочет, вступить в открытый бой с пра-
вительством; обо всем этом министр не мог и подозревать. Все
сообщение Гризеля было передано директорам; та двойственная
атмосфера — уверенности и неуверенности в своем положении,
в которой, как сказано, жили главы французского государства, —
эта атмосфера приучила их к выслушиванию беспокоящих и ко-
робящих вещей: факт существования заговора не удивил их, по-
разительными казались только небывалые его размеры47.
Выдав дело своих товарищей, Гризель повторял, что полиция
должна принять решительные меры сейчас же, и его совет яв-
лялся в глазах правительства советом благоразумия.
7 мая (на другой день прсле доноса) состоялось заседание
инсуррекционного комитета, на котором присутствовал и Гри-
зель. Речь шла о том, что являлось самым важным, насущным
вопросом: когда начинать восстание 48. В начале заседания было
решено начать на другой же день, но потом, ввиду того что не-
которые члены инсуррекционного комитета настаивали на необ-
ходимости выслушать сначала не приехавшего провинциального
эмиссара, это решение было отменено и восстание отложено. На
собрании находились Бабеф, Буонарроти, Дартэ, Дидье, Фйой,
Массар, Россиньоль, Лэндэ, Друэ, Рйкор, Леньело, Гризель й
Жаво. Прения начались в восемь часов вечера, но затянулись^
что было на руку ГризелЮ, с минуты на минуту ожидавшему
НЬлйциЮ, так как МёсЛо и время собрания были им наканунё
4В L’arrtestation de Babeuf. — La Revolution Frangaise, 1895, t. 28, p. 298—
299 etc
Buonarroti Ph. Op. cit, p. 142, 143, 144; Advielle V. Op. cit., vol. 25, p. 215
etc.
* La Revolution Fran$aise> 1895, t. 28, p. 304.
указаны в разговоре с министром. Но время шло, а полиция не
приходила.
В памяти присутствовавших сохранились речи, произнесен-
ные в этот вечер49: никогда еще более жизнерадостное настрое-
ние не царило между собравшимися бабувистами и монтанья-
рами. «Мы затеваем дело вполне законное, — говорил оратор, —
мы освобождаем наших соотечественников... При звуках нашего
голоса воскреснет надежда и прежняя энергия народа. Нация
только ожидает сигнала, чтобы пойти вместе с нами против угне-
тателей. Ведь все трудности уже побеждены, все готово. Зачем же
нам рисковать потерей удобного момента и откладывать?»50 Все
речи сводились к тому, что если действительно нельзя теперь
назначить день и час восстания вследствие случайного неприбы-
тия комиссара из провинции, то, во всяком случае, в следую-
щее же собрание окончательно должно быть решено, когда на-
чинать.
Гризель казался в высшей степени возбужденным; он много
говорил, шутил, смеялся, стоял за самые решительные и быстрые
меры и настаивал на том, чтобы устроить окончательное сове-
щание как можно скорее. В двенадцатом часу ночи собрание
разошлось, и остались в комнате лишь хозяин квартиры Друэ
и Дартэ.
Как только они остались вдвоем, явилась, наконец, опоздав-
шая полиция, но, увидев, что никого уже нет, решила оставить
в покое двух заговорщиков, чтобы не распугивать других. Из-
винившись недоразумением, полицейские отретировались, а Дартэ
и Друэ тотчас бросились предупреждать товарищей о грозящей
опасности.
Тайная директория взволновалась, и на следующий день все
были заняты расследованием этого дела. Место, где собрались
заговорщики накануне, было известно только тем, кто был при-
глашен. Значит, полиция могла узнать это исключительно от ко-
го-нибудь из членов собрания 7 мая... Возникла мысль об из-
мене, но она представилась до того невероятной, что вскоре была
оставлена. Некоторые говорили, что случай привел полицию
в квартиру; Гризель называл все опасения просто смешными,
говорил, что если бы действительно имелось в виду арестовать
их, то полиция явилась бы раньше, а не тогда, когда все ушли.
Дартэ, как всегда, горячо поддерживал Гризеля и заявлял, что
самые обстоятельства происшедшего неопровержимым образом
показывают, что полиция действительно посетила место собрания
по недоразумению. «Наконец, наши друзья Друэ и Дартэ — на
свободе: не доказательство ли это, что нам нечего бояться?» —
добавлял Гризель. Бабеф хотел было принять меры предосто-
рожности, но, разубежденный Гризелем, оставил свое намерение.
Решение прошлого заседания о необходимости собраться Перез
2 дня (9 мая) осталось в силе.
<• Buonarroti Ph. Op. cit.» p. 114.
10 Ibid., p. 115. . .
Гризель снова побывал у министра полиции и указал, как
исправить вчерашнюю ошибку. 9 мая, говорил он, действительно
будет собрание; но соберутся в таком месте, где не сложены все
бумаги, относящиеся к заговору. Положим, полиция захватит
всех, кого найдет, но что она будет делать дальше? Все доку-
ментальные данные хранятся у Бабефа на квартире, в другом
конце Парижа; устроить одновременно два ареста тоже беспо-
лезно, потому что Бабеф на заседание обещал не прийти, но и
дома может не остаться, так что глава заговора ускользнет. Ввиду
всех этих соображений Гризель советовал 9 мая никаких мер
не принимать и обещал после собрания 9 мая дать дальнейшие
указания.
9 мая состоялось заседание Тайной директории; принялись
за выработку прокламации, которая должна была быть расклеена
в Париже тотчас после окончания восстания. В общих чертах эта
прокламация заключала в себе уже раньше провозглашенные
меры; выражения, в которых эту прокламацию начали редакти-
ровать, отличались самым резким и торжествующим характером.
Бабувисты до такой степени были уверены в собственных силах,
что им не стоило большого труда перенестись в будущее побе-
доносное настроение, и эта прокламация производит такое впе-
чатление, будто действительно писана после окончательного и
решительного торжества. Окончательная редакция прокламации
была поручена Буонарроти и Бабефу. На другой день утром
(т. е. 10 мая) Дартэ, Жермен, Дидье, Друэ и другие члены
Тайной директории должны были собраться в доме Дюфура,
чтобы определить день и час восстания, так как силы были
окончательно приведены в известность и ясно было, что при
столкновении перевес будет на стороне восстания. В то же утро
(10 мая) и в тот же час Буонарроти с Бабефом (в квартире
Бабефа) должны были заняться окончательной редакцией и пе-
чатанием прокламации51.
Гризель тотчас же дал знать полиции, что подвертывается
замечательно удобный случай для произведения арестов; он со-
общил оба адреса, т. е. адрес квартиры, где будут Бабеф и Буо-
нарроти со всеми документами, и той квартиры, в которой собе-
рутся остальные члены директории. Нужно было отрядить два
взвода полицейских и одновременно схватить всех, кого найдут
в обеих квартирах. Инспектор полиции Оссонвиль получил при-
казание арестовать Бабефа утром 10 мая в час, указанный Гри-
зелем. Гризель до мельчайших деталей описал наружность Ба-
бефа и Буонарроти, а также (другому полицейскому комиссару)
наружность остальных членов Тайной директории, так что недо-
разумения и ошибки были невозможны.
В девять часов утра Оссонвиль отправился52. Он скоро до-
81 Buonarroti Ph. Op. cit., p. 139.
82 Последующее изложение основано на подлинном подробнейшем рапорте
Оссонвиля (La Involution Franchise, 1895, t. 28, p. 307—308 etc.).
54
Стйг дома на ул. Гранд Трюандери и подождал здесь кавалерий-
ский пикет, который должен был без шума окружить дом и вос-
препятствовать бегству Бабефа и его товарища. Затем нужно
было подыскать мирового судью, без которого по конституцион-
ным законам нельзя было производить аресты. Оссонвиль, за-
метив, что кавалеристы обращают на себя внимание этого мно-
голюдного квартала, объявил, что дело идет о поимке воров,
а сам отправился на поиски за мировым судьей. Но один судья
сказался больным, другой прямо отказался следовать за Оссон-
вилем, и когда последний заявил: «Я донесу о вашем отказе
министру», — судья ответил: «Отлично; можете прибавить, что
я оттого за вами не пошел, что не хотел». Третий судья также
отказался.
Время шло, приходилось идти очень далеко за четвертым
мировым судьей, но случайно тот встретился и согласился при-
сутствовать при аресте. Оссонвиль с судьей подошли к дому,
оцепленному кавалерийским пикетом; было 11 часов утра. У Ос-
сонвиля был в руках план дома, лестниц, внутреннего распо-
ложения комнат — план, составленный по указаниям Гризеля,
так что он знал, куда и как ему нужно идти. Он стал подни-
маться по лестнице в сопровождении нескольких полицейских;
часть их он поместил посередине лестницы, а сам с пятью ко-
миссарами продолжал подниматься. Вскоре они вошли в квар-
тиру Тиссо, где жил Бабеф, и свернули в узкий и длинный ко-
ридор. В конце коридора виднелась дверь.
VIII
С вечера, когда Буонарроти пришел из собрания и передал
Бабефу, что им вдвоем поручено окончательно средактировать
прокламацию, эти два человека работали. На другой день Тай-
ная директория должна была окончательно назначить день вос-
стания, и надо было поторопиться, чтобы прокламация была го-
това; нужно было также еще раз обдумать все меры, предугадать
все случайности критического дня.
Короткая летняя ночь проходила, а работа подвигалась вперед
медленно. В сотый раз начальники заговора принялись сосчи-
тывать силы. На всех «бедных» (pauvres de Paris) они рассчи-
тывали как на своих естественных союзников. Армию, которая
станет на сторону восстания, решили переименовать в народную
гвардию и поручить ей охрану казны. Революционеры всех от-
тенков, предполагалось, станут тотчас же на сторону восставших
и этим сильно увеличат их ряды. В три-четыре часа Париж
будет в руках инсургентов. Тогда Бабеф с товарищами станут
временным правительством и разошлют гонцов по всей Франции
с известием о перевороте. Настанут снова былые времена эпохи
торжества «крайних демократов». От обсуждения практических
мер Бабеф и Буонарроти переходили к мечтам; от мечтаний
снова к деталям готовящегося возмущения.
55
А время шло, настало утро, и они уже принялись за про-
кламацию, не отвлекались грезами, предположениями, не делясь
теми тревожными и радостными чувствами, которые были у них
на душе. Наконец, Буонарроти стал отделывать начисто каждый
пункт прокламации и переписывать ее. «Французский народ, ты
победил...»
Тут Буонарроти остановился, потому что в коридоре послы-
шался шорох. Шорох прекратился, и он продолжал свое дело53:
«... ты победил, тирания более не существует, все свободны...».
Дверь комнаты распахнулась настежь: на пороге стоял ин-
спектор полиции Оссонвиль, окруженный полицейскими комис-
сарами 54._
Оссонвиль тотчас же заявил о цели своего прихода и при-
ступил к обыску комнаты. Бабеф и Буонарроти, хотя были во-
оружены с головы до ног огнестрельным и холодным оружием,
не пытались оказать бесполезное сопротивление и сидели, за-
стыв в тех позах, в каких были застигнуты55. Полицейские
быстро рассматривали бумаги, отбирали те, которые казались
подозрительными. Взяты были прокламации, записки, содержав-
шие указания, кому как действовать в день восстания; найден
был и план восстания в подробностях. Документов оказалась та-
кая масса, что забрать их с собою тотчас не оказывалось воз-
можности, и Оссонвиль велел только запечатать двери и при-
ставил к дверям вооруженную стражу; затем Бабеф был поме-
щен в одну карету, Буонарроти в другую, и обе кареты, плотно
окруженные кавалерийским пикетом, помчались в министерство
полиции. Через несколько минут явились новые кареты с осталь-
ными членами Тайной директории, арестованными одновременно
в другом конце Парижа.
Этот и следующий день правительство разбирало захвачен-
ные бумаги и отдавало приказы об аресте главнейших участни-
ков заговора, имена которых встречались в документах. В ко-
роткое время тюрьма аббатства была переполнена, часть заклю-
ченных была переведена в Тампль, остальные остались в аббат-
стве. Снимались показания, устраивались очные ставки, след-
ствие велось в высшей степени энергично, и контуры предпола-
гавшегося предприятия выступали все яснее и яснее. Установив
как факт, что заговорщики имели в виду произвести не только
политический, но и экономический переворот, что для приведе-
ния в исполнение этих намерений предполагались меры терро-
ристического характера, выяснив размеры сил, которые находи-
лись в распоряжении Бабефа, директоры не замедлили обнаро-
довать результаты предварительного следствия.
Буржуазное общество было изумлено и испугано, а прави-
тельство, опираясь на тревожное состояние общественного мне-
53 Buonarroti Ph, Op. cit., p. 128.
и Донесение Оссонвиля (La Revolution Franpaise, 1895, t. 28, p. 309);
Буонарроти передает, что он был прерван на слове «libres».
55 Ibid., р. 311.
56
ния, решило воспользоваться раскрытым заговором, чтобы со-
крушить окончательно всю демократическую партию. В Париже,
Аррасе, Рошфоре, Бурже и в других провинциальных городах
аресты и судебные преследования постигали всех лиц, являв-
шихся подозрительными в глазах местной администрации. Вскоре
все арестованные в Париже были перевезены в Вандом под
сильной охраной жандармов и кавалеристов. Весь Вандом был
заполнен войсками и полицией, несколько батальонов было рас-
положено в самом городе и около тюрьмы в течение всего вре-
мени заключения бабувистов.
Начались приготовления к суду, составление обвинительных
актов, допросы, имевшие целью окончательно определить сте-
пень виновности каждого подсудимого. Бабеф и не думал отри-
цать факта существования заговора56. «Я убежден самым поло-
жительным образом, — сказал он на допросе, — что нынешние
правители являются угнетателями, и я сделал бы все, что в моей
власти, чтобы низвергнуть их. Я соединился со всеми демокра-
тами, но я вовсе не обязан называть их здесь по именам», — вот
слова Бабефа на одном допросе. Его спросили также, какими
средствами он думал действовать. «Все средства против тирании
законны», — ответил он. Такого рода ответами он лично против
себя восстановлял и раздражал судей и обвинителей. Во время
производства следствия Бабеф находился в строгом одиночном
заключении так же, как Дартэ и другие главные участники за-
говора. Они не имели никакой возможности согласиться между
собою насчет дачи показаний и во избежание противоречий воз-
держивались от ответов на многие вопросы. Они старались только
никого не выдать нечаянно вырвавшимся словом; и действи-
тельно, никто не был арестован вследствие показаний заключен-
ных. Но что касается до всех деталей инкриминируемого дея-
ния, то следователи знали их от Гризеля, приехавшего в Ван-
дом и принимавшего деятельное участие в производстве след-
ствия. С его слов и были предъявлены к заключенным все об-
винения; от него были получены все сведения об участии того
или другого лица в заговоре.
В октябре 1796 г. начались наконец заседания суда в Ван-
доме. Сорок семь человек сидело на скамье подсудимых. Войска
окружали здание суда, каждый подсудимый сидел между двумя
жандармами. Зала суда была переполнена народом. Дартэ сразу
отказался отвечать на вопросы и защищаться, потому что не
признавал компетенции вандомского судилища; Бабеф, Жермен
и Буонарроти произносили большие речи, в которых провозгла-
шали законность своих поступков и намерений. Предатель Гри-
зель встречался публикой с презрительными насмешками.
Бабеф пытался много раз формулировать свои экономические
и политические воззрения, но всякий раз его останавливал пред-
66 Buonarroti Ph. Op. cit., p. 147. Все дальнейшее изложение построено на
рассказе Буонарроти;
57
седатель суда, приглашавший его держаться рамок обвинитель-
ного акта и говорить о самом заговоре, а не о принципах, осу-
ществить которые хотел этот заговор.
Долго тянулся суд над заговорщиками, много тяжелых и дра-
матических моментов пережили присутствующие; жены и другие
близкие родственники подсудимых находились безотлучно в зале
суда во время заседаний. Наконец уже весной 1797 г., почти
через полгода после начатия судебного разбирательства, 26 мая,
состоялся вердикт присяжных: Бабеф, Дартэ, Буонарроти, Жер-
мен, Казэн, Моруа, Блондо, Менессье и Буэн были обвинены
в том, что пытались низвергнуть конституцию страны. Все
остальные были оправданы; Бабеф и Дартэ были признаны ви-
новными без смягчающих вину обстоятельств; Буонарроти, Жер-
мену, Казэну, Моруа, Блондо, Менессье и Буэну было дано
снисхождение. Тотчас после того, как старшина присяжных про-
чел вердикт, суд объявил свой приговор; получившие снисхож-
дение были приговорены к ссылке, а Бабеф и Дартэ — к смерт-
ной казни.
Когда приговор суда был объявлен, Бабеф и Дартэ выхватили
ножи, неизвестно откуда добытые ими, изо всех сил ударили
себя в грудь. Ножи сломались, но тяжкие раны все же тотчас не
убили их. Все обвиненные были перевезены в тюрьму. В этот же
день Бабеф, несмотря на рану, написал своим детям и жене
письмо, в котором грустно прощался с ними, говорил, что ему
не было бы жаль покинуть этот мир, если бы удались его наме-
рения. «Я думаю, — писал он, — что вы будете вспоминать обо
мне, о том, как я вас любил. Живите в дружбе и любви и по-
мните, что я погиб от злых людей; они сильнее меня, и я усту-
паю им».
На другой день полумертвые Бабеф и Дартэ, истекающие
кровью от ран, были понесены на эшафот и гильотинированы.
Недоразумения кадета
Ионы Благообразова
(Письмо в редакцию)
Милостивый государь, г. редактор!
Быть может, Вы не откажетесь дать место в Вашем журнале
нескольким строкам, имеющим кое-какое отношение к пережи-
ваемому нами моменту. Дело в том, что я хочу пожаловаться
центральному комитету конституционно-демократической партии
на утеснения, чинимые мне, члену партии, со стороны одного
бесполезного француза, с которым судьба столкнула меня в про-
винциальной глуши в настоящее время. Этот француз бывал
в России, отлично знает русский язык и имел (но вовремя про-
58
дал) русские биржевые Цеййбсти. По ьсём этим йрйчийам ой
следит внимательно за русскими происшествиями и системати-
чески причиняет мне беспокойство своими расспросами и недо-
умениями. Человек я маленький, своевременно совершивший ре-
волюцию тихим шуршанием избирательных бюллетеней (по
счастливому выражению г. Струве) и после этого шуршания пре-
бывавший твердым, как адамант, в надежде, что кадет, в пользу
коего я революционно шуршал, вспомоществуемый прочими ка-
детами, сделает остальное. И вот теперь, когда все вышло столь
злокачественно, француз меня лишает остатков нравственного
спокойствия. Главное, что аргументов у меня не всегда хватает.
Я ему — слово, а он мне — десять. Вот я и придумал обратиться
в центральный комитет с убедительной просьбой снабдить меня,
без потери времени, аргументами.
Изложу, например, хотя бы последний наш разговор. Фран-
цуз находил, что жалобы кадетов относительно убийства Гер-
ценштейна неосновательны.
— Ну, скажите, пожалуйста, какое право имел, например,
ваш Родичев завывать (hurler) на могиле Герценштейна, когда
он же вместе с другими кадетскими лидерами своими руками
подготовил все эти неистовства?
— Что? Что такое?
— Да. Без роспуска Думы Герценштейна ведь не убили бы?
Правда? Во всяком случае, шансов убийства, и убийства вполне
безнаказанного, было бы меньше?
- Да.
— Хорошо. Теперь скажите мне, почему правительство могло
два месяца игнорировать Думу и потом ее распустить?
— Да потому, что у этих людей нет сознания ответственности
пред народом, историей, человечеством и.. .
— Оставьте, пожалуйста, эти фразы в покое, мы не в Думе,
я не Столыпин, а вы не Котляревский и не Гредескул. «Эти
люди» — такие же люди, как и всякие прочие. Какой человек
себе враг? Они игнорировали и погубили Думу потому, что она
им была вредна, и вместе с тем потому, что они могли ее погу-
бить. Еще могли. Ведь что могло их остановить? Две вещи, всего
две: или революция, или безденежье. Они видели, что первое
все равно не сразу даст себя почувствовать после роспуска (ибо
если бы могло, то и при Думе дало бы о себе знать в более
ярких проявлениях), словом, что с революцией им — все равно,
и при Думе, и без Думы — нужно будет считаться. Значит, оста-
валось второе. Но от второго, от безденежья, их спасли ваши
лидеры.
— Как вам не надоест все про этот несчастный апрельский
заем говорить!
— Да, он был очень несчастный. Это верно. В тот роковой
день, когда Пуанкаре сказал Клемансо, что нужно разрешить
заем, потому что конституционно-демократическая партия его
признает и вовсе не желает смешиваться с разными самозван-
59
Цйми, бегаюЩиМи по Парижу, умоляй не разрешать займа; в тот
день, когда Клемансо должен был согласиться, что нечего фран-
цузскому правительству быть оппозиционнее, нежели сама рус-
ская оппозиция, — в этот день был подписан смертный приговор
и рижским казненным, и белостокским евреям, и Думе, и тем
тысячам людей, которым еще суждено погибнуть.
— Но ведь не могли же кадеты говорить тогда от лица.
Думы?
— Никто и не требовал. Они только должны были заявить
официально, что считают этот заем незаконным. «Новое время»
и прочие рептилии пошумели бы, Коковцов вернулся бы ни
с чем, и правительство не посмело бы обращаться с Думой так,
как оно обращалось с нею на самом деле. Потому что тогда, без
Думы, оно и копейки бы не получило. Да, за всю вашу револю-
цию это был единственный момент, когда смелый поступок мог
бы действительно сэкономить много, много крови; но ваша пар-
тия предпочла не только не ударить по кровавой руке, лезшей
во французский сундук, но еще помочь ей. ..
— Чем помочь?
— А своим торжественным заявлением за подписью всех
членов центрального комитета, что они не делали попыток про-
тиводействия займу. Ведь никто от них этого не требовал, ведь
это была bassesse gratuite * вовсе ненужная, но они ее поторо-
пились сделать. Ну, скажите мне: часто ли ваша партия так
торжественно, так высокоофициально выступала? Нет, очень,
очень редко. Я лично помню только один раз — именно тот,
о котором говорю... И еще скажите мне, есть ли способ, кото-
рым ваша партия могла бы более существенно, более активно
помочь займу, нежели вот таким заявлением? Нет, другого та-
кого способа нет (при нежелании совершить уж прямое преда-
тельство). Думайте сколько угодно, вы не назовете при тогдаш-
них условиях лучшего способа помочь Коковцову. И со стороны
людей, наперед уже сделавших Думу абсолютно ненужной пра-
вительству, курьезно слышать жалобы на то, что правительство»
Думу разогнало. И когда я читаю, что г. Родичев произнес в Те-
риоках un discours emouvant ** над гробом Герценштейна, я:
спрашиваю себя, не припоминает ли г. Родичев, произносил лиг
он против займа такие же discours emouvants в апреле, когда он
был как раз за границей? Ибо какие-то discours он там все-таки
ведь произносил, вероятно?
— Да, но ведь формально заем был законен, как же они
могли бы это отрицать?
— А как они могли издать выборгский манифест? Ведь вот
это более «незаконно» было, но они сделали же это? Поняли же,
хоть и поздно, что есть разница между истинной законностью
и российской? Протест против займа был бы бесконечно менее;
* Здесь: пакость (франц.).
** Взволнованную речь (франц.).
во
«фейолй^Ионей», Чем выборгский манифест, но столь же беско-
нечно более полезен. Они могли бы сделать его наконец в каких
угодно выражениях, но сделать официально. Но они струсили
и зарезали Думу еще до ее рождения. Они в апреле предрешили
белостокский погром, а в июне посылали Якобсона и Щепкина
посмотреть, в самом ли деле у вас полиция такая нехорошая.
Они в апреле предрешили совершенно неминуемый роспуск
Думы, а в июле негодовали на этот акт; они в апреле убили
Герценштейна в Петербурге и в Париже, а потом плакали над
ним в Териоках. Дума, роспуск Думы! Да ведь все эти Коков-
цовы в апреле именно и хлопотали о том, чтобы им от Думы
ничуть не зависеть, чтобы им от нее ничего не просить, они
хорошо знали, что делают, а кадеты по мере сил им в этом и
помогли.
— По вашему выходит, что наша партия совершила самый
позорный свой поступок еще до Думы, но отчего же вы не го-
ворите ничего о парламентской ее деятельности?
— Извините, — прервал француз, — я не сказал, что поведе-
ние кадетов в деле займа есть самый позорный их поступок: он
самый вредный, самый непоправимо гибельный поступок, а не
самый позорный. Самый позорный поступок — это их одобрение
словам г. Набокова, что он покорнейше просит, если полиция
его поколотит, не мстить за это. Вот это самые позорные слова,
какие когда-либо прозвучали из недр кадетской партии, а одоб-
рение их со стороны партии — самый позорный из ее поступков.
— Слова Набокова, по-моему, напротив, запечатлены альтру-
измом. ..
— Не альтруизмом, а рабским чувством, отсутствием досто-
инства, непростительным в каждом разумном существе, отсут-
ствием политического смысла, обязательного для политического
деятеля, отсутствием всякого понимания истинного смысла пе-
реживаемого момента. Да, будь в Долгом парламенте побольше
Набоковых, не пришлось бы Карлу I пережить столько неприят-
ностей! А то всего пятерых крикунов хотел убрать прочь, и ни
у кого не хватило альтруизма, чтобы просить парламент не
мстить!
— Что ж вы вдруг от займа перешли к словам Набокова,,
какое отношение? ..
— Это вы перешли, а не я. Я люблю .точность: вы заговорилш
о самом позорном поступке — я его и назвал. Но, если хотите,,
отношение между этими двумя поступками — самым вредным ш
самым позорным — имеется, и притом самое прямое: согласитесь,,
что за этой оппозицией, которая дает сначала деньги на соб-
ственное избиение, а потом заявляет, что не будет за это избие-
ние мстить избивающим, согласитесь, что за такой оппозициейг
никакое правительство не пропадет! Всякое — может спать спо-
койно!
— Однако же Думу распустили, значит она была опасна!
61
Ёы забываете, ч!о кроме ййдеГов Гам были и Другие людй,
вот из-за них и распустили!
— Вы говорите о трудовиках!
— Да, и о всяких там еще социалистах. Впрочем, я вовсе не
хочу о них говорить. Я социалистов не люблю, потому что я
имею 50 гектаров виноградников и 22 тыс. франков в Лионском
кредите. Мне социализм не нужен, и я социализму не нужен.
Я простой буржуа, но я сын нашей великой революции, которая
действовала, не мудрствуя лукаво: денег не дала никому, а го-
ловы отрубила многим. И хотя не блистала христианскими до-
бродетелями, но впечатление произвела внушительное. С точки
зрения возвышенной она была слишком проста, груба и мсти-
тельна; но, заметьте, история есть наука добродушная и про-
стила ей все ее пороки. Что же, может быть, она простит и
вашей революции все ее добродетели?
— Мы не революционеры прежде всего, — прервал я своего
собеседника.
— Да, простите, это уж моя ошибка; к счастью, этих поня-
тий смешивать нельзя. Я оттого всегда и смешиваю, что нам,
средним французам, очень бы хотелось, чтобы именно кадеты
все-таки сумели стать во главе движения, а не разные... фа-
натики.
— Станут, станут! — с жаром подхватил я.
Публикуя вышеизложенное, я покорнейше прошу централь-
ный комитет конституционно-демократической партии снабдить
меня аргументами в защиту партии по части апрельского займа
на предмет посрамления француза в случае новых его придирок.
Ведь теперь уже политический интерес молчания об этом деле
исчез? Отчего же в самом деле не высказаться (ибо в апреле
газета «Речь» именно и намекала на то, что только ей нечто
об этом известно, а другим сказать нельзя). И все будет очень
хорошо!
Иона Благообразов
С подлинным верно: Аврелий
О фантазиях вообще
и о правительственных надеждах
в частности
(Из современных впечатлений)
Скучно было бы жить человеку, если бы у него не было во-
ображения и если бы игра фантазии его не тешила время от
времени. А нашему самодержавию так и совсем невозможно
было бы без этой интеллектуальной способности существевать:
ему пришлось бы либо сдаваться на капитуляцию, либо уехать
62
куда глаза глядят, либо без потери времени повеситься на осине.
Способность жить надеждами и фантазиями спасает его пока
от необходимости прибегнуть к одному из вышеуказанных не-
благоприятных исходов.
Никто, никакой гимназист 5-го класса не умеет так мечтать
и надеяться, как наше самодержавие. Вы не смотрите на то,
что у него вся пасть в крови и что от него несет нагайкой и
участком; разве мечтать полагается только юношам да поэтам
с «душою прямо геттингенской»? И с петергофской душой лю-
дям нужно мечтать, если в реальной жизни никаких утешитель-
ных перспектив не предвидится. И они мечтают без конца...
Сначала Плеве мечтал, что Япония «отвлечет внимание»: как
война «отвлекла внимание», покойник мог наблюдать всего пол-
года, ибо затем революция «отвлекла» его самого с Забалкан-
ского проспекта в Новодевичий монастырь. Потом самодержавие
мечтало, что у японцев нет кавалерии, «лошади хилые», один
казак может двух японцев за уши поднять, «во флоте у них
нет традиций, так как флот молодой» и пр. Японцы нас били.
Тогда «Новое время» напечатало срочной телеграммой, что в наш
лагерь «прибежал китаец и рассказал, что в Инь-Коу высади-
лись старики и дети, ибо взрослых солдат истощенная Япония
уже выставить не может». Прибежавший китаец соврал. Японцы
продолжали нас бить. Потом возник «план Куропаткина», со-
гласно коему мы, «потрепавши неприятеля, отступаем на зара-
нее заготовленные позиции, ближе к нашей базе». Японцы и
к базе подобрались и на базе наших Ренненкампфов и Кауль-
барсов поколотили. Тогда стали надеяться на Рожественского.
Когда Того его утопил, сочинили булыгинскую Думу с надеж-
дой отвлечь имущие классы от революции и этим ее обессилить.
Ничего не вышло. Но надежда брошена не была, и самодержа-
вие сделало новую попытку достигнуть «разъединения револю-
ции» 17 октября. Однако так как одновременно оно надеялось
и на погромы, а его агенты не только били евреев, но и сжигали
земцев живыми, то из всех этих бесчинств получился для само-
державия один стыд. Не успели помечтать о том, что «общество»
от революции «утомится», как Дурново, Дубасов, Акимов, Авра-
мов, Жданов и др. «утомили» общество хуже всякой революции.
Тогда стали мечтать, что мужичок не выдаст, что он своего ца-
ря-батюшку не оставит и т. д. Вследствие недостаточного зна-
комства с теорией экономического материализма генерал-адъю-
тант свиты Его Величества Трепов стал надеяться, что для му-
жика «идея» царя важнее, нежели «материя» хлеба и земли; и
с упорством идеологов-мечтателей все Царское Село безмятежно
взирало на предстоящие выборы. Оппозиция победила в Петер-
бурге. «Что такое Петербург?» — вдумчиво спрашивал задумчи-
вый Иудушка-Меньшиков в «Новом времени». «Петербург? — от-
вечал ему там же г. Столыпин. — Взгляните на карту России:
это одна лишь точка». Оппозиция победила в Москве. «Теперь
это уже двоеточие, смотрите же в оба, значит, какое будет за
63
ним повествование», — ехидно пошутили в прессе. Оппозиция
победила во всей России. Тогда стали надеяться на Ерогина,
который «соберет крепкую, русскую здравомыслящую массу
крестьянских выборных под знамя разумного государственного
строительства».
Из Ерогина получился один скандал с непроизводительной
тратой денег и неприятностями. Тогда приват-доцент Борис Ни-
кольский предложил надеяться исключительно на армию: «Не
страшны нам кадеты, солдатики еле сдерживаются, не выводите
же их из терпения, разгонят они царских супротивников», —
былинным слогом ораторствовал он. Увы! Армия стала бунто-
вать в неслыханном масштабе. «Осталась гвардия», — вспомнили
«Московские ведомости» Камбронна в день Ватерлоо. Гвардия
как бы в ответ стала бунтовать злостнее, чем армия, и послала
«товарищу генералу Озерову» бунтовскую петицию...
Дошло до края. Бездна сзади, бездна спереди. На кого или
на что теперь надеяться? Белосток совсем не удался (право, хоть
и не начинай теперь погромов, кроме возни и ругани ничего не
получается!), заем принимает сомнительный вид, денег — так
нет, как только их может не быть, за каждым гвардейцем нужно
ставить для наблюдения но одному конному жандарму, впереди
спешная организация и близкое выступление революционных
сил... Но они и теперь надеются. На что? Кадеты расколются,
испугаются трудовиков, Дума «сама» разойдется на каникулы*,
крестьяне удовлетворятся «аграрным проектом» Гурко и Горе-
мыкина. ..» Что ж, ведь молятся же — особенно сильно верую-
щие — о чуде, о невозможном, «о том, чтобы дважды два не было
четыре»; почему же и Трепову не молиться пред соответствую-
щим Вельзевулом тоже о чуде, тоже о невозможном?
Надейтесь, голубчики, ждите! Но, надеясь, посматривайте на
часы, как бы на последний заграничный экспресс не опоздать.
Вот ваш приятель Евгений Васильевич Богданович предпочел
молиться за границей, с каковою целью спешно и выехал из
России; ваш Дурново — надеется в Париже, ваш Витте — замеч-
тался в Виши... Не наводит вас на размышления эта их «охота
к перемене мест»? Или вам уже нельзя уехать? Уже давит вас
бессознательный гипноз? Уже бросила на вас свою тень сторо-
жащая вас гибель? И то, о чем вы бормочете, уже есть прояв-
ление не надежды, а отчаяния? Что ж, может быть, и так...
Аврелий
♦ Увы! Когда писалась и набиралась эта статья, переворотом 22 (9) июля
в воздухе не пахло! (Прим. редактора «Красного знамени» А. В. Амфи-
театрова)..
Герцен на Западе
В статьях, заметках, мемуарных эскижах, признаниях и раз-
мышлениях Герцена, посвященных Западу, его истории, поли-
тике, религии, быту, с поражающей силой сказались самые дра-
гоценные и характерные черты этого совершенно исключитель-
ного дарования: глубина анализа, необычайная память редкого
эрудита, блеск и неожиданность сближений, непринужденная
легкость изложения самой сложной мысли в самых конкретных
и ничем не заменимых образах.
Запад он знал задолго до 21 января 1847 г., когда покинул
Россию; и всякий, кто внимательно изучал его сочинения, ко-
нечно, пе раз задавал себе вопрос: где и когда Герцен успел
столько прочесть и так прочесть? Он скупо отмечал в своем
дневнике книги, которые успел прочесть в России (история цер-
кви, написанная Гфререром, и т. п. принадлежат к редким в этом
смысле исключениям); ясно лишь одно: уже за границу ехал он
политическим мыслителем, располагавшим огромным материа-
лом, пестрым и разнообразным арсеналом фактов, аргументов,
конкретных примеров, которые пригодились ему и для идейной
борьбы, и для внутренней аналитической работы, для раздумья,
которое обогатило русскую литературу его несравненными ме-
муарами. Но в этой краткой заметке не место излагать или кри-
тиковать то, что Герцен писал о Западе, его истории, политике,
литературе, философии, науке. Не место говорить о его социаль-
но-политических убеждениях и его воззрениях на прошлое, на-
стоящее и будущее Европы; здесь мы вспомним только в немно-
гих словах, какие непосредственные, живые впечатления ложи-
лись на душу Герцена во время его скитаний на Западе и как
эта душа на пих отзывалась.
«... Был уже вечер, возок заскрипел на снегу, вы смотрели
печально вслед и пе догадывались, что это были похороны и
вечная разлука». Так напоминал впоследствии издалека своим
друзьям Герцен о зимнем вечере 21 января 1847 г., когда он
переехал в первый и в последний раз русскую границу. Он потом
не раскаивался в своей эмиграции, не пришлось ему жалеть и
о том, что Европу увидел впервые в 1847 г., не раньше и не
позже. Европа до грозы, начавшейся в Италии в 1847 г. и про-
должавшейся во Франции, Австрии, германских государствах,
Венгрии в 1848 г., «пугала» его, была ему тяжела и отчасти
ненавистна; Европа после грозы давила его такими трагическими
впечатлениями, которые этой глубоко чувствующей натуре ока-
зывались порою прямо не под силу. И личное его счастье было
разбито в эти же годы, которые привели с собою полное круше-
ние всех недавних упований. «Чего, чего не было в это время,
и все рухнуло: общее и частное, европейская революция и до-
машний кров, свобода мира и личное счастье». Конец 1847 и
первые месяцы 1848 г. — вот лучшее, счастливейшее, никогда
пе повторявшееся время заграничной жизни Герцена. Владыче-
5 Заказ № 494 65
ство крупной буржуазии при Людовике-Филиппе и его «тяже-
лый и доктринерский характер» оттолкнули Герцена. «К осени
(1847) сделалось невыносимо тяжело в Париже; я не мог сла-
дить с безобразным нравственным падением, которое меня окру-
жало. .. Смерть в литературе, смерть в театре, смерть в поли-
тике, смерть на трибуне, ходячий мертвец Гизо, с одной сто-
роны, и детский лепет седой оппозиции, — с другой — это ужасно!»
Правда, то, что наступило чрез год, было еще гораздо «ужас-
нее», но в промежутке судьба побаловала Герцена яркими и
светлыми впечатлениями. Он уехал («бежал») в Италию, где уже
начиналось широкое общественное движение, где ему пришлось
видеть своими глазами народные манифестации и участвовать
в них, где он увидел впервые, что Европа «взяла одр свой и по-
шла», где на балконе при свете факелов и канделябров рядом
с народным вождем Чичеруаккьо ему, спустя долгие годы, все
мерещились «молодые русские женщины», вместе с ним при-
нявшие участие в манифестации. Все пошло прахом и в обще-
ственной, и в личной жизни, «смерть переехала дорогу» и Чи-
черуаккьо, расстрелянному австрийцами, и одной из «молодых
русских женщин», стоявших рядом с ним на балконе, но Герцен
всю жизнь отдыхал в этих воспоминаниях. «О, Рим, как люблю
я возвращаться к твоим обманам, как охотно перебираю я день
за день время, в которое я был пьян тобою!» От всех этих вол-
шебных впечатлений он оторвался только затем, чтобы воочию
увидеть новые, более грандиозные события, чтобы ближе при-
смотреться к той гигантской работе, которую, казалось, история
затеяла на более широкой арене. «С каким восторгом летел я
снова в Париж, как было не верить в событие, от которого тряс-
лась вся Европа...» Но даже полных трех месяцев не продер-
жались иллюзии: уже во второй половине мая 1848 г. казалось
неминуемым роковое столкновение между Национальным собра-
нием и пролетариатом.
Страшные июньские дни ни одним мемуаристом не описаны
так блистательно, в таких нестирающихся красках, как двумя
русскими: Тургеневым (в «Наши послали») и Герценом. Он
больше присматривался к победителям, чем к побежденным (и
его однажды арестовали, а еще до ареста чуть не закололи шты-
ком, хотя он никакого повода со своей стороны не подавал). Он
видел «мальчиков», полупьяных, «с лицами, запачканными по-
рохом, с глазами, воспаленными от неспанных ночей и водки»,
хваставшихся тем, что «до самого дула всадили штык пяти или
шести человекам». Герцен не на «несчастного мальчишку, из ко-
торого сделали убийцу», возложил ответственность. «Вечером
26 июня после обеда мы слушали правильные залпы с неболь-
шими расстановками и с барабанным боем. Ведь это расстрели-
вают! — сказали мы в один голос и отвернулись друг от друга.
Я прижал лоб к стеклу окна и молчал; за такие минуты нена-
видят десять лет, мстят всю жизнь. Горе людям, забывающим
такие минуты!» Герцен их не забыл. Все разваливалось в без-
66
образную груду, и он уже никогда не пробовал опять возводить
постройку; овладевало им и чувство, близкое к отчаянию, и по-
том усталость, и после усталости упорное и мужественное стрем-
ление разобраться в роковых событиях, отделить ошибки и сла-
бости поколения, которое пережило всю эту трагедию, от неиз-
бежных, фатальных условий, в которых никто не был волен;
все эти настроения сменялись одно другим в его душе, но
ничего даже приблизительно похожего на пережитое осенью
1847 и весной 1848 г. Запад ему уже не дал. Может быть, только
отдавшись крестьянскому вопросу в первые годы Александра II,
он иногда переживал давние светлые минуты.
Июньское усмирение вверх дном перевернуло его представ-
ления о Европе: «Вещи, которые я никогда не считал возмож-
ными в Европе, даже в минуты ожесточенной досады и самого
черного пессимизма, сделались обыкновенны, ежедневны, неуди-
вительны». Огромный аналитический ум продолжает работать.
Ему даже трудно ненавидеть не только «несчастного мальчишку»
со штыком, но и самого диктатора генерала Кавеньяка, царя-
щего над Парижем при помощи осадного положения, этого «не-
счастного солдата, который добродушно пошел из воинов в па-
лачи и добросовестно казнил — улицы, жителей, мысли, слова».
И в это же время подоспела тяжелая личная драма, за ней дру-
гая — гибель матери и сына в Средиземном море. Разве можно
забыть когда-нибудь, раз это прочтя, как Герцен, убрав комнату
матери цветами, поехал к пароходу и как ему сказали на при-
стани, что «не все пассажиры приехали»? И как жена его, за-
болевшая нервной болезнью, говорила по ночам в те несколько
месяцев, которые еще оставались до могилы ей, убитой этим
ударом: «Коля, Коля не оставляет меня, бедный Коля, как он,
чай, испугался, как ему было холодно, а тут рыбы, омары!»
В том-то и тайна герценовского таланта, что он делает нам
одинаково близкой и историю, и личную жизнь свою, и читателю
ничуть не странно, ему даже в голову не придет удивляться
этой внешне причудливой мешанине листков из записной книжки,
заметок, набросков мыслей, где так тесно сплелись две печаль-
ные повести, где «ума холодные наблюдения» и «сердца горест-
ные заметы» так дополняют друг друга; горе личное и разоча-
рованье общественное тяжким гнетом и долгие годы давили этого
необыкновенного человека, а он записывал симптомы и течение
этих двух болезней своей души и сделал то, что поколения чи-
тателей одинаково волнуются обеими. Но все же много скупее
было перо Герцена, когда он касался личных своих ран...
♦
Но вот все было наглухо окончено. Выйдя в одно зимнее утро
после бессонной ночи, проведенной у постели больной дочери,
чтобы пройтись, Герцен увидел, что, «несмотря ни на холод,
ни на ранний час, толпы народа покрывали бульвары, маль-
67
5*
Чйшки с криком продавали бюллетени; слишком пять миллионов
голосов клали связанную Францию к ногам Людовика-Напо-
леона. Осиротевшая передняя нашла, наконец, своего барина!»
Герцену нельзя было оставаться не только потому, что его
из Парижа гнала полиция. Он хотел уединения, удаления, воз-
можности привести в порядок своп чувства и мысли. Все это он
нашел в Лондоне, куда на долгие годы он перебрался в августе
1852 г., «болезненно ошеломленный, сбитый с толку рядом уда-
ров». Здесь идут никем не превзойденные характеристики лон-
донской эмиграции, польской, немецкой, итальянской, француз-
ской, венгерской, начиная «от горных вершин», от Мадзини и
Кошута, Орсини и Ворцеля, продолжая средними людьми эми-
грации и кончая попрошайками, вымогателями и соглядатаями.
Прав был Густав Струве, освидетельствовавший череп Герцена
и не нашедший «органа почтительности» («gar kein Organ der
Venerazion»).
Наивные, иногда комичные стороны своих современников (ча-
сто людей, очень им уважаемых) он отмечал быстро, внезапно
и с меткостью необычайной. «Если бы кто-нибудь вздумал на-
писать со стороны внутреннюю историю политических выходцев
и изгнанников с 1848 г. в Лондоне, какую печальную страницу
прибавил бы он к сказаниям о современном человеке. Сколько
страданий, сколько лишений, сколько слез... и сколько пустоты,
сколько узости, какая бедность умственных сил, запасов, пони-
мания, какое упорство в раздоре и мелкость в самолюбии!» По-
бедители его возмущали и отталкивали, побежденные внушали
иногда уважение и любовь, иногда уважение и досаду, иногда
досаду и насмешку, иногда насмешку и отвращение. Укрепив-
шись с раздраженным упорством, с желанием, убеждая других,
убедить себя на той мысли, что одной из главных причин фиа-
ско революции 1848 г. было пренебрежение демократов, радика-
лов, республиканцев к социальному вопросу и, частнее, к социа-
лизму, Герцен уже не прощал этого эмигрантам, раздражался
на них за нежелание, как ему казалось, вдуматься в причины
своего поражения. Это чувство досады облегчало ему психоло-
гическую возможность иной раз очень насмешливо высказы-
ваться о тех чертах окружающих, которые в самом деле могли
вызвать улыбку. А так как ирония была одним из самых вели-
колепных даров герценовского таланта, то и эти страницы у него
оказывались своего рода шедеврами портретной живописи.
Тут и Густав Струве (еще до Лондона описанный), система-
тик и теоретик, заменяющий в своем революционном календаре
25 декабря — Рождество Христово — праздником Амалии в честь
собственной супруги; тут и Гейнцен, требующий «два миллиона
голов» во имя освобождения человеческого рода, причем друг
его приводит облегчающее обстоятельство, что «в этом числе по
крайней мере двести тысяч китайцев»; тут нелепо и смешно ве^
дущие себя фражцувекие эмигранты, во имя революционного
фразерства и мелочных дрязг едва не портящие дела своего то-
68
варища на суде перед лордом Кэмбелем. Отдельно стоят не ме-
нее художественные наброски о паразитах эмиграции, о темных
элементах, одинаково бывших у себя дома и в эмиграции, и в по-
лиции.
Когда в 1861 г. он получил наконец разрешение съездить
в Париж, то, что он там увидел, не могло особенно отвлечь его
от невеселых лондонских впечатлений. Это был момент куль-
минационного успеха Наполеона III. «Везде: в вагоне, на улице,
в Париже, в провинции, в доме, во сне, наяву — везде стоял
передо мною сам император, с длинными усами, засмаленными
в ниточку, с глазами без взгляда, со ртом без слов. .. Этот че-
ловек перевоплотился во всю администрацию, от министров до
сельских сторожей, от сенаторов до деревенских мэров, рассы-
пался пехотой, поплыл флотом».
Герцен видит среди безмолвного, покорного и ничего не име-
ющего против своего порабощения общества некоторые светлые
точки, но отмечает их с усталостью и без тени увлечения. Он
не то что боится верить себе, а вовсе и не думает себя уверять
в чем бы то ни было отрадном. Шестидесятые годы, особенно
вторая их половина, — это время, когда глуше, реже, неуверен-
нее звучит в Герцене та струна, которая зазвенела громко в по-
следний раз при освобождении крестьян; время, когда не так
охотно обращается его мысль к новому слову, которое должна
сказать буржуазному Западу Россия со своей общиной. Послед-
ние годы Герцен продолжал жить на Западе, продолжал его на-
блюдать и — уже редко и случайно — записывать свои впечат-
ления. Он стал терпимее (или, точнее, терпеливее) после всего
пережитого к тому, что прежде возмущало и «пугало» его. Не-
навистное «мещанство» времен Людовика-Филиппа теперь, при
режиме Наполеона III, уже не казалось пределом политического
падения. «Все, что жало, как узкие башмаки, при Людовике-
Филиппе, жало теперь, как колодка». Уже выдвигалась и «прус-
ская каска», уже предвидел он «семилетние, тридцатилетние
войны», прусскую гегемонию, уже наперед ему ненавистную. ..
С Герценом случилось то, что часто бывало с большими ху
дожниками слова: отрицательные, несимпатичные ему или про-
сто досадовавшие его персонажи в общем удавались ему лучше,
их характеристика оказалась непревзойденной (я сказал «в об-
щем»: такие «исключения», как Гарибальди, Ворцель, Мадзини,
должны быть оговорены). И это касается не только лиц, но и
коллективов — целых сословий, общественных классов. Он лю-
бил «Париж, за цензом стоящий», английских «работников», но
и первый, и вторые у него, в сущности, не характеризуются,
а лишь сочувственно поминаются.
Правда и тут есть исключение: классическая характеристика
итальянского простонародья и итальянцев (которых он любил
как нацию) вообще. Но зато оценка правящих слоев — и Фран-
ции, и Англии — незабываема и непередаваема.
69
Всякий историк средних десятилетий XIX в. должен будет
читать и перечитывать Герцена не только как мыслителя, глу-
боко отразившего в своей душе и исчерпывающе высказавшего
все упования и разочарования своего поколения, но и как неза-
менимый первоисточник для изучения лиц и характеров, исто-
рических актеров и исторической арены, на которой им при-
шлось действовать.
Во Франции
(Беглые впечатления)
В этих кратких заметках я хочу поделиться с читателем не-
которыми своими впечатлениями от ученого Парижа, как я его
застал после десятилетнего перерыва, когда снова начал (с 1924 г.)
каждое лето ездить для архивных занятий во Францию. Всякая
попытка строгой систематизации была бы совершенно неуместна
в этом беглом очерке; буду припоминать свои впечатления так,
как они откладывались в моей психике.
Когда в летнее утро 1924 г. я впервые после десяти лет во-
шел в зал Дворца Субизов, где помещается Национальный ар-
хив, и сел за «свой» стол, то мне показалось в первый момент,
будто потрясения, связанные с мировой войной, не коснулись
этой обители. В самом деле, в ящике я нашел свой карандаш,
резинку и бумажку с номерками, сделанными в 1914 г. моей
рукой; все это имело такой вид, будто только вчера я сидел за
этим столом. Но стоило мне оглянуться, стоило поговорить
с друзьями-архивистами — и это первое, поверхностное впечат-
ление рассеялось без следа. В небольшом зале, где иногда не
хватало места, где работали прежде одновременно 25—30—40 че-
ловек, сидело 4—5 ученых, подозрительно светловолосых и
крупно сложенных, — явно не французы. Где Шарль Балло, мо-
лодой, ярко талантливый историк, готовивший диссертацию о про-
мышленности в XVIII в.? Убит на войне. Где профессор Бор-
доского лицея, готовившийся к кафедре? Пал у Вердена. Где
два студента Ecole des Chartes *, работавшие вот тут, рядом со
мною? Погибли при Марне. Дальше мне не хотелось спрашивать
о молодых. Но где старые, так усердно работавшие? Один не
может уже позволить себе приезжать ежегодно с Рейна, потому
что из-за девалоризации франка его жалованье сократилось почти
вдвое. Другой живет по-прежнему в Париже, но ему уже не хва-
тает его пенсии, и он поступил на старости лет в счетную часть
большой мануфактуры и проводит дни на службе.
В 1925 и 1926 гг. я видел уже больше работающих в Нацио-
нальном архиве, чем в 1924 г., но все же с прежним залом нет
никакого сравнения. Процент иностранцев явно увеличился. По-
явились американцы, которых прежде не было видно. Меньше
* Школы хартий (франц).
70
перемен в администрации архива и среди обслуживающего его
штата архивистов. Кто, подобно мне, провел полжизни в этом
зале, тот невольно должен волноваться вопросом, как теперь от-
несутся к нему хозяева и управители этого места. Как бури
войны со всеми ее превратностями и революция со всеми ее
последствиями отзовутся на этих скромных персональных «фран-
ко-русских отношениях»? Оказалось, что в этом смысле все об-
стоит вполне благополучно. Конечно, в 1925 и 1926 гг. и даже
в конце моего пребывания в Париже в 1924 г., т. е. с момента
официального признания Советского Союза со стороны француз-
ского правительства, лица, состоящие на французской государ-
ственной службе, могли уже совсем свободно и беспрепятственно
водить компанию с профессором, приехавшим по бумагам из
Наркомпроса. Но и до официального признания было вполне
ясно, что ни война, ни политика нашей старой дружбы не по-
колебали. Тут-то я впервые и узнал конкретным образом о труд-
ном материальном положении французской интеллигенции после
войны [...].
И, несмотря на трудные времена, ученая жизнь кипит в Па-
риже. Конечно, сильно вредит делу отрезанность от Англии и
Германии. При нынешних соотношениях государственных валют
Франции, Германии, Англии и Соединенных Штатов ученым
последних трех стран очень легко посещать Францию, но фран-
цузский ученый лишь с величайшим трудом и значительными
пожертвованиями может подготовить свое путешествие в эти
страны. Мало того, нечего и думать о систематическом пополне-
нии своей библиотеки немецкими, английскими и американскими
трудами. Средняя цена за немецкую книгу научного содержания
10—12 марок, т. е. 60—75 франков; очень часто бывают и до-
роже. Человеку, получающему 2000—3000 франков в месяц,
нельзя очень уж часто производить подобный расход. Англий-
ские книги еще дороже немецких, и их даже великое храни-
лище — Национальная библиотека покупает лишь в виде, так
сказать, исключения. Ученая молодежь жалуется не только на
невозможность продолжительных заграничных поездок, не только
на трудности в доставании иллюстрированных книг, но и на
очень большие затруднения по части печатания диссертаций.
Истратить 10—15 тыс. франков (беру минимальные цифры) на
напечатание ученого труда, который, конечно, как и все ученые
труды, будет прочтен немногими и ни в коем случае не окупит
расходов, слишком трудно для начинающего ученого, который
обыкновенно пробивается жалованьем в 1000 франков в месяц,
а иногда и меньше.
И все-таки чем чаще посещаешь и чем дольше живешь в пос-
левоенной Франции, тем больше поражаешься, насколько — при
всех выше отмеченных неблагоприятных условиях — энергично
и уверенно продолжает работать французская научная мысль
даже в области гуманитарных знаний, наиболее, конечно, за-
брошенных и пренебрегаемых в наше время безраздельного тор-
77
жества точной науки и техники. По-прежнему знаменитые фи-
лологи Сильвэн Леви, Антуан Мелье, китаист Пельо и целый
ряд менее пока прославившихся издают книгу за книгой, ведут
семинарии, откуда выходят новые и новые работники; по-преж-
нему ведется громадная работа по устроению и классификации
колоссального архивного материала в государственных актохра-
нилищах; по-прежнему работают представители исторической на-
уки — Олар, Сеньобос, Альбер Матьез, Луи Эзенман, Анри Озэ
(Hauser), Шарль Диль, Жорж Ренар и другие. Особенно удив-
ляешься старикам. Взять хотя бы двух однолеток, вместе слу-
живших в полку еще при Второй империи, — Олара и Жоржа
Ренара. Каждому около 80 лет, но они работают не покладая
рук, а Олар, кроме исследовательской работы, ведет еще и свой
журнал «La Revolution Frangaise», что при нынешних условиях
сопряжено с очень большой затратой энергии и нервов. Жорж
Ренар успел выпустить после войны несколько томов исследо-
ваний по истории работников печати в XIX в. и работников дру-
гих специальностей. Наблюдая его кипучую деятельность, трудно
поверить, что проявляет ее старик, коммунар 1871 г., случайно
спасшийся от расстрела или каторги, вернувшийся лишь спустя
несколько лет после гибели Коммуны. Он всецело сохранил до
сих пор все свои былые политические идеалы и симпатии.
Живучесть французского ученого класса проявляется не только
в том, что не покладая рук работают старики, но и в том, что
по всем гуманитарным специальностям появляются на смену
новые и новые люди. Они сознательно идут на очень трудную
жизнь, ничуть себя не обманывая относительно условий, в кото-
рых им придется работать, в особенности в начале избранного
поприща, не все выдерживают, конечно, но все-таки некоторая
смена старикам готовится, и пустого места, перерыва в культи-
вировании научных дисциплин, вероятно, не будет, хотя мне
приходилось даже в печати встречать об этом довольно песси-
мистические замечания.
*
Мне очень хотелось уловить и определить, в чем именно за-
ключается изменение в настроениях большинства ученых, с ко-
торыми мне приходилось сталкиваться, та перемена, которая яв-
ственно сказывается и в прессе, и даже в беллетристике, по-
скольку она касается ученого мира после войны. Если бы можно
было с некоторой натяжкой и условностью употребить в данном
случае чисто политический термин, то я бы сказал о «полевении»
среднего ученого современной Франции. С неслыханной прежде
резкостью критикуют консерватизм Академии моральных и по-
литических наук, а также Французской Академии (отмечая
в то же время с хвалой беспристрастие и научную нелицеприят-
ность Академии надписей), требуют скорейшего «нравственного
разоружения», т. е. ученого сближения с Германией, сочувствуют
инициативе комитета франко-русского сближения, с небывалой
72
прежде раздражительностью жалуются па тяжелые материаль-
ные условия. Не все проявляют подобные настроения, но очень
многие. Смирный чиновник министерства народного просвеще-
ния, прочно сидевший в прежнем преподавателе лицея и даже
в профессоре университета, становится типом прошлого.
О необычайно живом интересе высших слоев французской
интеллигенции к русской литературе писали уже многие. Очень
ярко проявляется этот интерес и среди ученых [...]. Никогда
не было так сильно во Франции увлечение Достоевским, кото-
рого непрерывно переводят и комментируют на все лады. Каж-
дая новая публикация нашего Центрархива, касающаяся жизни
и деятельности Достоевского, вызывает целый ряд комментариев,
иногда особые книжки (например, вышла недавно специальная
книга о Достоевском как игроке—«Dostoevsky a la Roulette»).
Его склонны признать окончательно величайшим гением психо-
логического анализа во всемирной литературе. Не умирает ин-
терес и к творчеству Толстого и Тургенева. Профессор College
de France Андре Мазон, глубокий знаток русской литературы,
очень много делает для постоянного поддержания чисто науч-
ного интереса к изучению русских классиков.
Интерес к достижениям русской науки распределяется, если
можно так выразиться, неравномерно. Если говорить только
о гуманитарных науках, то нужно признать, что филология, рус-
ская и славянская, не перестает привлекать к себе живое вни-
мание, санскритология и индология также (достаточно вспом-
нить успех недавно появившейся на французском языке книги
акад. Щербатского по индусской философии); что же касается
истории, то здесь французов, как и прежде, интересуют русские
исследования, касающиеся французской истории, и сравнительно
меньше — русские работы, относящиеся к русской истории. Ис-
ключением в этом смысле являются общие курсы и обзоры (пре-
жде всего Ключевского и Платонова); когда я уезжал из
Парижа в ноябре 1926 г., там в ученых кругах шел разговор о не-
обходимости вслед за немцами и американцами издать как Клю-
чевского, так и Платонова на французском языке. Их очень
интересует также русская продукция по части византийской исто-
рии, и известие о выходе II тома «Истории Византии» Ф. И. Ус-
пенского произвело сенсацию. К слову замечу, что, подобно
Ф. И. Успенскому, и французский византинист Шлюмберже тоже
не мог долгими годами выпустить очередной свой том, который
был у него готов (для нового издания) еще до войны и больше
11 лет пролежал без движения из-за затруднений материального
характера.
Стремление специалистов (славяноведов и занимающихся,
в частности, русской литературой) в Россию, конечно, очень ве-
лико, и они уже начали ездить к нам. Но нужно признать, что
препятствия (материального характера) представляются в дан-
ном случае часто неодолимыми. В 1924—1925 гг. французы
с большим удовлетворением отмечали пребывание во Франции
73
довольно большого числа русских ученых, командированных Нар-
компросом. Но в 1926 г. положение круто изменилось к худ-
шему: Францию посетило лишь несколько человек, и это явле-
ние повергло в большое уныние всех, стремящихся к установ-
лению тесного ученого общения между СССР и Францией.
Характерно, что политические деятели Франции не чужда-
ются собраний, устраиваемых комитетом франко-русского науч-
ного сближения: например, на банкете в октябре 1926 г., устро-
енном по поводу пребывания в Париже некоторых русских уче-
ных, мы видели военного министра Пенлеве, представителя
министра народного просвещения Кавалье и других официальных
лиц. Очень показательным было и то любезное отношение, ко-
торое я встретил при переговорах с администрацией Библиотеки
войны (в Венсенском замке) касательно обмена дублетами с на-
шим Центрархивом. Директор этой библиотеки Камилл Блок
уже успел прислать нам ряд ценных изданий, и есть надежда
в будущем значительно развить эти полезнейшие для нас сно-
шения.
Сокровища Венсенского замка
На выезде из Парижа, уже за городскою чертою, в пригороде
Венсен, стоит огромное, угрюмое, старинное здание — знамени-
тый в истории Франции Венсенский замок, постройка которого
началась еще в XII столетии. Стены его колоссальной ширины,
уцелевшие бойницы, громадные рвы, окружающие его со всех
сторон, до сих пор напоминают о той роли передового укрепле-
ния, которую он играл в течение первых веков своего существо-
вания. До XV в. там почти постоянно проживала королевская
семья, и часто там пряталась в тревожные минуты королевская
казна.
В последние 300 лет перед Великой французской революцией
в подземельях замка помещались иногда государственные пре-
ступники. Много самых мрачных трагедий народная молва свя-
зывала с этим местом; Венсенский замок был так же страшен,
как и Бастилия. Сюда в один темный мартовский вечер в 1804 г.
привезли схваченного по приказу Наполеона на нейтральной ба-
денской территории молодого герцога Энгиенского, ни в чем ре-
шительно неповинного, но которого Наполеон решил расстрелять
для примера и острастки заговорщикам, покушавшимся на его
жизнь. Тут герцога судили спустя четыре часа после его при-
воза в замок, отсюда в третьем часу ночи его вывели в ров замка
и здесь расстреляли и закопали в яму, которую выкопали еще
до заседаний военного суда. В этих же глубоких рвах расстрели-
вали обвиненных военным судом людей в эпоху европейской
войны 1914—1918 гг. Сюда привезли и здесь расстреляли в ок-
тябре 1917 г. знаменитую балерину, артистку Мата Хари и це-
лый ряд других осужденных в те годы действовавшей очень бы-
74
стро французской военно-полевой юстицией. В годы войны имя
Венсенского замка наводило такой же ужас, как и в минувшие
века.
И вот теперь впервые угрюмая старая крепость дала приют
учреждению, которое не имеет ничего общего ни с тюрьмами, ни
с расстрелами и рассчитано исключительно на научные и куль-
турные потребности современного человечества. С 1925 г. совет-
ские научные учреждения вступили через мое посредство в дело-
вые сношения с этой новью — «Библиотекой войны», помещаю-
щейся в Венсенском замке, и настала пора ознакомить также
широкую массу русских читателей хотя бы в немногих словах
с этим замечательным ученым учреждением.
Уже во время войны, особенно с 1915 г., когда стало ясно,
что обе враждующие стороны сильно ошиблись в своих первона-
чальных расчетах и что военные действия будут продолжаться
долго, в разных странах стало замечаться стремление сохранить
материалы, относящиеся к этому грандиозному столкновению.
Не только каждый месяц войны порождал целую литературу
о ней, но военными и гражданскими властями выпускались не-
прерывно листовки, воззвания, приказы, извещения, циркуляры
и т. д. — часто на плохой бумаге, в очень неудовлетворительных
походных типографиях, и было ясно, что очень многие из этих
документов пропадут безвозвратно, если не озаботиться специ-
ально их сохранением. За первые месяцы войны, т. е. за август-
декабрь 1914 г., в самом деле очень многое и пропало. Раньше,
чем в других странах, коллекции всего, что касается войны, ста-
ли собираться в Германии; потом — в Англии, Италии и Фран-
ции.
Но во Франции началось дело с частной инициативы. Некие
супруги Леблан, очень богатые люди, начали собирать литера-
туру и отдельные предметы, имеющие отношение к войне, уже
с начала ее и спустя ровно три года, именно 4 августа 1917 г.,
только каталог всего, что они собрали, занимал уже пять томов,
по 400 страниц каждый том. Хранить все эти богатства станови-
лось невозможным в частном доме, и супруги Леблан пожертво-
вали все собранное ими государству. Случилось это в 1917 г.,
и палата депутатов в начале 1918 г. отпустила кредиты на уст-
ройство особого учреждения — Библиотеки и музея войны. Ос-
новою этого учреждения должна была послужить пожертвован-
ная супругами Леблан их коллекция, а новые кредиты должны
были быть употреблены на покупку новых книг, документов и
предметов. Для помещения было отведено целое крыло огром-
ного Венсенского замка, и отныне ни один историк, занимаю-
щийся как войною 1914—1918 гг., так и революциями 1917—
1920 гг. и периодом 1920—1926 гг., не может обойтись без ра-
боты в Библиотеке и музее войны. Во главе учреждения в ка-
честве директора был поставлен известный историк Великой
[французской] революции профессор Сорбонны Камилл Блок, по-
добравший очень удачно целый кадр выдающихся специалистов.
75
Вы проходите по мосту, перекинутому через внешний (первый)
ров, и, минуя часовых, входите в громадный двор. После не-
скольких минут ходьбы вы входите в огромный корпус — «па-
вильон королевы». Тут и помещаются музей и библиотека. Ко-
нечно, музей в научном отношении не так важен, как библио-
тека, но он больше бросается в глаза и так интересен, что от
него трудно оторваться. Тут и оружие, взятое у немцев, и про-
кламации немецких генералов, и осколки снарядов, падавших
в Реймс, и уже наперед заготовленные немцами поздравительные
открытые письма, которыми офицеры и солдаты германской ар-
мии должны были уведомить своих родных о .. .взятии Парижа
в случае, если бы Париж был взят, и десять тысяч фотографий,
и огромные массы карикатур, афиш, гравюр, рисунков с натуры,
выпущенных во всех странах земного шара во время войны. Ко-
гда проходишь по этим залам музея, останавливаешься у вит-
рин, смотришь на все эти вещественные остатки, тогда только
начинаешь не только понимать умом, но всем своим существом
чувствовать, сколько неистовой ненависти и вражды нужно было
посеять и всячески укреплять в душе посылаемых на убой люд-
ских масс, чтобы заставить их четыре года и три месяца подряд
непрерывно уничтожать друг друга. Средства и орудия военного
гипноза и психоза представлены в этом музее далеко не все, но
и того, что видишь, достаточно.
Нужно отметить, между прочим, богатство русской части му-
зея: бесчисленные карикатуры (до и после революции 1917 г.),
особенно коллекции рисунков, гравюр, лубка, набросков с нату-
ры — все это очень любопытно. Нужно сказать, что с полным
беспристрастием французы сохраняют также русские (револю-
ционные) карикатуры на Пуанкаре и Клемансо. Мне рассказы-
вали, что Пуанкаре, посетивший музей, с большим любопытст-
вом рассматривал русские карикатуры на себя самого. Очень ве-
лика также русская коллекция карикатур на Вильгельма II (до
1917 г.), на белых генералов (времен гражданской войны
1918—1921 гг.), на деятелей революции (за тот же период, из-
данных] в гетманской Украине и на Дону) и т. д.
Библиотека разбита на отделы: французский, английский,
русский, германский, австрийский, американский, итальянский
и т. д.
Русский отдел — заключает больше 6 тыс. названий. Мы нахо-
дим тут очень ценные вещи: массу революционных и нелегаль-
ных изданий еще довоенного периода (полный экземпляр «Ис-
кры», «Пролетария», «Освобождения» и т. д.), громадную лите-
ратуру времен войны 1914—1918 гг. и послевоенного периода,
издания отдельных совдепов, Пролеткульта и т. д. Очень богато
представлена также литература, вышедшая в эпоху гражданской
войны как в СССР, так и на территориях, занятых тогда белыми
армиями. Начиная с 1925 г. Библиотека войны выслала в Мо-
скву некоторым советским ученым учреждениям дубликаты име-
ющихся у нее русских книг (лишние экземпляры эти посту-
76
пили в паши библиотеки). С своей стороны Библиотека войны
стремится пополнить пропуски, существующие в ее коллекции,
номеров московских «Известий ВЦИК», изданий наркоматов, из-
даний Центрархива и др. Этот обмен может оказаться крайне
полезным для обеих сторон. Нет возможности в этой краткой
заметке даже и отдаленно охарактеризовать богатства учрежде-
ния, о котором идет речь. В виде примера укажу, что в Венсен-
ском замке, в чехословацком отделе, есть экземпляр рукописного
революционного органа, тайно выходившего в Праге в 1916—
1918 гг., а во всей Чехословакии этого органа найти теперь
нельзя. Этот журнал составлялся из радиопередач, шедших из-
за границы и перехватывавшихся тайно революционерами в Пра-
ге: таким образом, чешское общество узнавало об истинном по-
ложении вещей на театре военных действий без цензурных
искажений.
Нужно отметить одно очень существенное обстоятельство: ад-
министрация Библиотеки смотрит на свою задачу очень широко
и считает, что Библиотека должна служить для истории вовсе
не одной только войны 1914—1918 гг., но и послевоенного пери-
ода таким образом, чтобы стать «библиотекой современной ис-
тории», т. е. эпохи, начавшейся в 1914 г. и еще продолжаю-
щейся. Это, конечно, еще значительно увеличивает важность
венсенского хранилища для исторической науки. Серые громады
Венсенского замка, видевшие столько крови и слез, приютили,
таким образом, учреждение, без которого не смогут обойтись це-
лые поколения будущих ученых-исследователей.
Создатель бумажных денег
Серьезнейший финансовый кризис, который переживает со-
временная Франция, оживил интерес к человеку, которого мно-
гие современники называли «спасителем Великой революции»,—
к Жозефу Камбону, с именем которого навсегда осталась нераз-
рывно связанною история французских финансов в революцион-
ные годы. Вышедшая недавно биография Камбона, написанная
Раулем Арно, впервые использовала обширный и до сих пор ос-
тававшийся неизвестным архивный материал.
Жозефу Камбону, сыну состоятельного фабриканта из Мон-
пелье, было 33 года, когда разразилась революция 1789 г. С са-
мого начала ее Камбон оказался на крайнем левом фланге дви-
жения. Аристократия и духовенство были для Камбона врагами,
в борьбе с которыми были допустимы самые крайние средства.
Монархию он еще до поры до времени соглашался терпеть, по-
скольку король всецело подчинится политическому переустрой-
ству страны. Но уже с 1791 г., после попытки короля бежать за
границу и его ареста в Варение, Камбон решительно становится
республиканцем. В сентябре 1791 г. он был избран депутатом
77
Законодательного собрания, не переставал агитировать за свер-
жение короля, за самые жестокие меры против эмигрантов, за
беспощадную борьбу против контрреволюции, отовсюду, каза-
лось, грозившей новым порядкам. Но главным его интересом сде-
лались финансы государства. Положение казалось отчаянным.
Старая власть на местах была уничтожена, новая только нарож-
далась. Дело взимания податей и налогов находилось в руках му-
ниципалистов и местных выборных учреждений, которые, не же-
лая ссориться с населением, фактически ничего ни с кого не
взыскивали, да и не могли взыскать, не имея сколько-нибудь ор-
ганизованной полицейской силы. Таможенные доходы сократи-
лись до нуля, торговля и промышленность переживали очень
серьезный кризис, казна была пуста. При этих условиях еще
с 1782 г. начали выпускать ассигнации, обеспеченные земельным
фондом, который решено было отобрать у церкви. Но потребно-
сти государственного бюджета так росли, а поступления были
столь ничтожны, что приходилось все чаще и чаще производить
эмиссию бумажных денег, которые начали заметно падать в цене.
С конца 1791 г. Камбон стал фактическим руководителем и
управителем французских финансов.
Наступали самые трагические времена Французской револю-
ции. Сначала Камбон примкнул к жирондистам, но с каждым
месяцем все более и более сближался с радикальною частью со-
брания — монтаньярами. При низвержении монархии 10 августа
1792 г., при вотировании вопроса о казни Людовика XVI (в ян-
варе 1793 г.), наконец, при решительной схватке жирондистов
с монтаньярами в мае 1793 г. Камбон неизменно шел с наиболее
радикально настроенными элементами. Управление финансами
всецело переходит в его руки.
С 1793 г. Камбон окончательно утвердился на той мысли, что,
воюя с Европой, борясь со страшным монархическим восстанием
в Вандее, в Лионе, на юге, окруженная со всех сторон разъ-
яренными врагами революция может спастись, лишь прибегая
к произвольному, даже ничем не обеспеченному выпуску ассиг-
наций, чего бы подобная мера ни стоила впоследствии. Принуди-
тельный курс ассигнаций, конфискация земель всех эмигрантов и
имущества некоторых категорий казненных — все должно было
быть пущено в ход для того, чтобы задержать совершенно неиз-
бежное, в конечном счете полное обесценение ассигнаций и дать
революции время и возможность покончить с ее внешними и
внутренними врагами.
Гравировочная доска сделалась главным орудием спасения.
Одна комиссия следовала за другою, и по мере того как возра-
стали потребности, возрастали и суммы выпускаемых Камбоном
бумажных денег. Уже весною 1792 г. в обращении было ассиг-
наций на 1!/г млрд, франков. В октябре 1792 г. Камбон выпу-
стил еще на 400 млн., в ноябре — на 600 млн., в декабре — на
300 млн., в январе 1793 г. — на 800 млн. Дальше эмиссии шли
непрерывно, гора бумажных денег становилась все выше и выше.
78
Нужно сказать, что Камбон ввел железную дисциплину и са-
мый суровый порядок и отчетность во все управление этой ог-
ромной финансовой машиной.
G сентября 1793 г. Камбон прибегнул также к принудитель-
ному займу: при 3000 франках годового дохода должно было от-
давать 600, при 9000 — ровно половину, 4500, а весь доход свыше
9000 франков должен был всецело идти на этот заем. Одновре-
менно целым рядом предложенных им декретов Камбон старался
либо вовсе аннулировать старые государственные долги, либо
поставить кредиторов в такие условия, чтобы они сами воздер-
жались от предъявления своих претензий. Камбон поддерживал
Робеспьера и считал, что террор необходим для борьбы за рес-
публику, но лично он не любил Робеспьера, подозревал его
в стремлениях к единоличной тирании, и всемогущий диктатор это
знал. Борьба между ними была неминуема.
Если бы Камбон совершил хоть самую небольшую неосто-
рожность весною 1794 г., во время суда и казни Дантона, Ка-
милла Демулена и других, он, конечно, был бы казнен. Может
быть, спасло его и то обстоятельство, что сам Робеспьер совсем
не разбирался в финансовых вопросах и решительно не знал,
кем можно было бы заменить Камбона. Да и вообще в Кон-
венте, кроме Камбона, людей, понимающих финансы, не было.
Не нравился Робеспьеру председатель комитета финансов, и он
ждал случая отправить его на гильотину. Он не любил Камбона,
между прочим, за атеизм: сам Робеспьер считал почему-то ате-
изм аристократическим учением.
Развязка пришла в термидоре (в конце июля) 1794 г. Ре-
шившись одним ударом отделаться от еще остававшихся в Кон-
венте неудобных людей, Робеспьер напал 8 термидора на Кам-
бона, на Карно, на Барера. Камбон уже совсем приготовился
к гибели. В эти страшные для него дни он, не имея времени пи-
сать письма (да и боясь делать это), посылал своей матери
в провинцию ежедневно газету и таким образом давал ей знать,
что он еще жив. Но в ночь с 8 на 9 термидора он приписал на
полях газеты следующие слова: «Завтра один из нас умрет — я
или Робеспьер».
Девятое термидора его спасло. Робеспьер был арестован ина
другой день, 10 термидора, казнен.
Но тотчас же после гибели Робеспьера Камбон убедился,
что, сохранивши свою голову, он тем не менее должен считать
свою историческую карьеру законченной. Уже очень скоро он
увидел, что с точки зрения политических принципов ему Робес-
пьер был несравненно ближе, чем победители Робеспьера, овла-
девшие властью после гибели революционного диктатора.
«Умри, Камбон, умри как можно скорее, а иначе ты сам смо-
жешь насладиться этим прекрасным зрелищем и увидеть, как
тебя на телеге повезут к твоей могиле!» — писал вскоре после
гибели Робеспьера журналист Серизи. Паника овладела в это
время многими людьми, которые при жизни Робеспьера были
79
покорными его слугами. Теперь опи всячески старались поро-
чить его память, отрекались от него и низкопоклонствовали пе-
ред новыми владыками. Напротив, Камбон, державший себя все-
гда независимо при жизни Робеспьера, чуть не погибший от
руки Робеспьера, теперь не переставал при всяком случае по-
казывать, что он остается верен своим якобинским убеждениям
и ничуть не отрекается от своей всегдашней ненависти ко всем
врагам революции. Новые властители ненавидели его, но тоже
не знали некоторое время, кем его заменить. «Финансист тер-
рора», как его называли, продолжал еще некоторое время управ-
лять французскими финансами. Теперь на него всецело взва-
ливали падение ценности бумажных денег, вздорожание жизни
и т. д. Весною 1795 г. состоялся декрет о его аресте (хотя вплоть
до того времени он продолжал принимать деятельное участие
в управлении финансами).
Ему удалось избегнуть ареста, и долгие месяцы он скрывался
У друзей. Только в 1798 г., после амнистии, он мог удалиться
к себе в небольшое имение на юге. Его карьера была закончена.
Наполеон хотел было взять его к себе на службу. «Твой хо-
зяин нуждается только в приказчиках, я не подойду для его слу-
жбы», — так ответил он Камбасересу, своему старому другу, по-
шедшему служить Наполеону.
В течение всего наполеоновского царствования он прожил
в глуши, никого не видя, никуда не выезжая, даже не читая
газет. Военный деспотизм Наполеона был ему глубоко вражде-
бен. Тем не менее когда Наполеон вернулся с Эльбы, в 1815 г.,
Камбон, не колеблясь, стал на его стороне против Бурбонов,
в которых он видел еще больших врагов революционных прин-
ципов, чем Наполеон. После битвы при Ватерлоо и вторичного
возвращения Бурбонов Камбон должен был отправиться в изгна-
ние.
В изгнании, в Бельгии, старый якобинец и умер в 1820 г. До
последних минут жизни он оставался непоколебимо верен своим
революционным убеждениям. Он категорически воспретил хоро-
нить себя по церковному обряду и ставить крест на своей мо-
гиле.
Это была цельная, суровая, величавая историческая фигура.
Никогда не знал он и минуты колебания или раскаяния. Тради-
ция Великой французской революции оттого, между прочим, и
действовала так сильно на молодые поколения начала и се-
редины XIX в., что в ней сохранилась и всячески культивирова-
лась память о таких людях, как Камбон.
80
РЕЦЕНЗИИ
И. ФИЛЕ ВИЧ. ИСТОРИЯ ДРЕВНЕЙ РУСИ. Т. 1.
ТЕРРИТОРИЯ И НАСЕЛЕНИЕ. Варшава, 1896.
Если бы развязность причислялась к научным достоинствам,
тогда, бесспорно, г. Филевич получил бы значение одного из ве-
личайших историков всех времен и народов. В наш век рефлек-
сии, самоанализа и самоосуждения, сомнения и недоверия
к своим силам г. Филевич является одним из тех оазисов, на ко-
торых отдыхает глаз, одним из тех бодрящих впечатлений, ко-
торые вливают в измученную душу новую веру в человека. При-
ступая к своему труду, г. Филевич не стесняет своей задачи ни-
какими рамками, потому что он сам не знает, куда приведет его
порыв творческих сил. В общих чертах он намечает, впрочем,
цель своей работы: до сих пор, т. е. до апреля месяца 1896 г.,
историческое изложение жизни русского народа «представляло
одно существенное отличие от исторического изложения жизни
других европейских народов: оно не обнимало содержания жи-
зни (?) всего русского народа». Уже по этой цитате можно уста-
новить некоторое сходство между г. Филевичем и лордом Байро-
ном: небрежность слога, повторение тех же выражений — все эти
внешние недочеты гармонируют с внутренней силой мысли.
Г. Филевич бросает вызов всем своим предшественникам, начи-
ная с Шлецера и кончая г. Данилевичем. Они не обращали
внимания на Urgeschichte * Руси, на значение «обратного ме-
тода»; наконец, никто из них не знал, что такое Древняя Русь,
где ее географические границы. «История целой территории, осо-
бенно близкой и памятной древнерусским преданиям, письменно
закрепленным в начальной „Повести о русской земле“, до сих
пор не включена в историческое изложение русской жизни».
Г. Филевич был призван восполнить этот пробел. Как всякий
литературный деятель с резко очерченной индивидуальностью,
г. Филевич пренебрегает торными путями: он оставляет в сто-
роне первоисточники, с которыми так привыкли возиться уче-
ные мира романо-германского, и почти исключительно при по-
мощи любви к отечеству подвергает критике прежние суждения
и выдвигает свои. Конечно, г. Филевич иногда прибегает и к ссыл-
кам на авторитеты, и они вполне заменяют ему летописи и дру-
гие материалы, которыми набил бы себе голову в подобном слу-
чае немецкий педант: свои тезисы г. Филевич подкрепляет вы-
держками из 3-го тома «Живописной России», из брошюрки
киевского психиатра г. Сикорского, из Барсова. Вообще, по мне-
нию автора, просто нелепо разбирать всякие неудобопонятные
тексты, когда уже гг. Пыпин, Иречек, Надеждин, Кочубинский,
Васильевский и другие сделали это. «Спрашивается, к чему?» —•
как говорит один персонаж Глеба Успенского.
♦ История первобытного общества (нем.)
0 Заказ ЭД 494 81
Но, как всякое блестящее явление, книга г. Филевича имеет
также и свои неудовлетворительные стороны. Прежде всего
она грешит тем, что читатель от начала до конца не может со-
ставить себе определенного мнения о ее содержании. Г. Филевич
рассказывает интересные анекдотики из области номенклатур-
ной филологии (например, он говорит, что в Восточной России
встречаются названия: паны, поляки, а это «указывает на бело-
руссов»); сообщает также г. Филевич общеизвестные факты из
биографии Надеждина, причем заявляет, что прежняя бурса не
только забивала учеников, но иногда открывала в них «пробле-
ски талантливости»; тут же он называет бурсу и семинарию чи-
сто русской средой; затем автор объявляет себя за «обратный»
метод при изучении древней истории Руси и говорит, что, ко-
нечно, сразу он и не надеется доставить торжество признания
своему методу, но со временем и проч. Не хорошо только, что
какой-то завистник посоветовал г. Филевичу привести сочувст-
венную цитату из проф. Ключевского, цитату, которая так мо-
жет подействовать на «обратный метод», что от него ничего не
останется. Вот что говорит проф. Ключевский: «Если история
народа должна начинаться изображением действительного его
состояния в данное время с указанием исторического происхож-
дения этого состояния, а не диалектической импровизацией на
ту или другую бытовую тему... то надобно признать, что первой
общественной формой у восточных славян, историческое объяс-
нение и изображение которой при настоящих научных средствах
можно предпринять с некоторой надеждой на успех, была та,
которая обозначается в рассказе нашей летописи о событиях
в русской земле с половины IX века». Г. Филевич, который го-
ворит, что прогрессивный метод исторического изложения
должен быть заменен регрессивным, — этот самый г. Филевич,
сочувственно цитируя Ключевского, ео ipso * сообщает нам, что
его собственная книга — диалектическая импровизация. Словом,
этот человек умеет быть суровым не только к другим, но и
к себе самому.
В одном уж зато нельзя отказать г. Филевичу — это в «сла-
вянской точке зрения», за которую он так хвалит Надеждина.
И с своей стороны я могу подтвердить, что у г. Филевича это
не фраза: он составил свою книгу на 9/ю по трудам славянских
профессоров и только на 7ю по трудам немецких. В конце кон-
цов получилась сама собою славянская точка зрения.
Итак, неприятно только то, что г. Филевич не вполне опре-
деленно знает, о чем он, в сущности, пишет, так что и читатель
этого постичь не может. Кто прочтет мою рецензию, наверное,
скажет: «Да отчего же не говорите толком, в чем дело?» А я от-
вечу на это: «Прочтите сами книгу г. Филевича и тогда судите,
можно ли там что бы то ни было толком понять». Чувствуется
только, что наступает в науке переворот, что наступает в рус-
* тем самым (лат.).
82
ской историографии эпоха, а уразуметь в точности, о чем трак-
тует книга г. Филевича, невозможно. И о Карпатах она говорит,
и о гуцулах, и о Надеждине, и о Шлецере, и о том, что истина
восторжествует, и об исторической географии. Все тут есть, даже
больше, чем желательно.
Всесторонняя эрудиция г. Филевича сказывается во всем ве-
личии в самом конце книги. Автор приводит выдержки из Бо-
фора (причем пишет, чтобы не перепутать прононса этого мало-
знакомого имени, «Beaufort’a) и затем прибавляет: «Обе ука-
занные цитаты из Бофора сообщены мне любезно Г. Э. Венге-
ром». Так что если бы не любезность Г. Э. Венгера, то г. Филе-
вич, пожалуй, и весь свой век прожил бы, не ведая о том, что
жил когда-то Бофор.
Это все равно, как если бы профессор зоологии написал
в своем произведении: «Обе указанные цитаты из Gharles’a Dar-
win’a сообщены мне любезно Иваном Иванычем Ивановым».
Можно стоять на славянской точке зрения, но не до такой же
степени, чтобы не видеть никогда в глаза книги Бофора только
потому или за то, что он «романо-германец».
Г. Филевич грозит подарить нас еще следующими томами.
Покорнейше просим его в предисловии ко второму тому объяс-
нить смысл и значение первого, который после самого внима-
тельного чтения остается покрытым какой-то мистической тай-
ной.
И. В. Л У Ч И Ц К И Й. КРЕСТЬЯНСКАЯ ПОЗЕМЕЛЬНАЯ
СОБСТВЕННОСТЬ ВО ФРАНЦИИ ДО РЕВОЛЮЦИИ И ПРО-
ДАЖА НАЦИОНАЛЬНЫХ ИМУЩЕСТВ. Киев, 1896.
Судьба вопроса о крестьянской поземельной собственности
во Франции крайне любопытна. Все исследователи, затрагивав-
шие этот вопрос, были согласны между собой в одном пункте:
продажа конфискованных эмигрантских и церковных земель по-
шла на пользу одной только буржуазии, крестьяне или ничего
не получили, или получили очень мало: «черные банды» капи-
талистов скупили главное ядро продаваемых земель. Два года
тому назад проф. И. В. Лучицкий начал целый ряд исследова-
ний, которые при первых же шагах привели его к иному реше-
нию этого крайне важного исторического вопроса. Пути, кото-
рыми шел он к выяснению исторической правды, крайне про-
сты: проф. Лучицкий поехал во французские провинциальные
архивы, детально изучил материалы, относящиеся к крестьян-
скому землевладению конца XVIII в., и на основании чисто ста-
тистического метода убедился в ошибочности установившегося
взгляда. Работы И. В. Лучицкого были переведены на француз-
ский язык, напечатаны в «Revue historique» и возбудили во
Франции живой интерес, причем никаких возражений ни по су-
ществу, ни даже относительно второстепенных частностей сде-
лано не было и быть не могло. Лежащая пред нами книжка —
83
6*
последний отчет профессора Лучицкого о результатах его по-
ездки во Францию в прошлом году, т. е. второй поездки с того
времени, как он поставил в исторической литературе на очередь
этот вопрос. Подвергши исследованию архивы департаментов, ле-
жащих в разных частях Франции, пр [оф.] Лучицкий дает даль-
нейшее подтверждение уже два года тому назад высказанному
им мнению о преобладании крестьянского класса в рядах по-
купщиков конфискованной земли. Работа эта еще не кончена и
будет продолжаться в архивах других департаментов. Книга
о французском землевладении в эпоху революции, которую обе-
щал дать автор, вероятно, окончательно укрепит в науке новый
взгляд, хотя, впрочем, и теперь на его сторону становятся уже
многие историки. С возражениями же, какие недавно сделал
г. М. Ковалевский, читатель познакомится из ответа пр [оф.] Лу-
чицкого в этой книжке «Нов[ого] слова».
ВСЕОБЩАЯ ИСТОРИЯ С IV СТОЛЕТИЯ ДО НАШЕГО ВРЕ-
МЕНИ. Составлена под руководством Эрнеста Лависса и Аль-
фреда Рамбо. Пер. В. Неведомского. Изд. К. Т. Солдатенкова.
Т. 1. М., 1897.
Наша историческая литература пока еще очень бедна тру-
дами по всеобщей истории, не только оригинальными, но даже
переводными, несмотря на то что мы имеем капитальный, но не
многим доступный и слишком специальный труд Вебера, уни-
верситетские курсы профессоров Кареева, Осокина и др., не-
сколько хороших специальных монографий и т. д. Перевод «Все-
общей истории», выходящей во Франции под редакцией извест-
ных профессоров Лависса и Рамбо, является поэтому в настоя-
щее время как нельзя более уместным.
Вышедший на днях первый том этого издания обнимает пе-
риод от IV по XII в. и представляет собой нечто вроде истори-
ческой хрестоматии. Книга состоит из целого ряда отдельных
глав-статей, составлением которых занимались отдельные уче-
ные, специально изучавшие те или другие периоды истории. Не-
сомненно, что такой план издания имеет за себя очень много,
так как, говоря словами редакторов, дает возможность соединить
два достоинства — единство плана и разнообразие талантов.
Кроме того, такой план как бы ручается за то, что книга будет
заключать в себе итоги, представит собой последнее слово на-
уки. За то же ручаются и авторитетные имена ученых Байе, Бе-
мона, Вертело, Дени, Ланглуа, Лависса и др., которыми состав-
лен настоящий том.
Другую особенность этого коллективного труда представляет
собой основной принцип, которого придерживаются как редак-
торы, так и привлекаемые к делу сотрудники. Принцип этот за-
ключается в том, чтобы дать внутреннюю культурную историю
человечества, выдвинуть на первый план те факты, которые, по
выражению Вольтера, «касаются нравов и духа наций», опустив
84
мелкие, второстепенные подробности, описания и перечни сра-
жений, наименования перемирий и т. д. Все эти подробности,
имеющие значение материала и несомненно важные для ученых
специалистов, совершенно неуместны в общих курсах, так как не
только ничего не уясняют, но даже заслоняют общий фон кар-
тины. Из русских ученых более других придерживается этого
принципа проф. Н. И. Кареев, и три тома его «Истории новых
веков» служат лучшим доказательством того, что принцип этот
не только может быть осуществлен, но что осуществление его
чрезвычайно полезно. Первый том «Всеобщей истории» Лависса
и Рамбо подтверждает то же. самое. Перед нами целый ряд ха-
рактеристик отдельных эпох, отдельных личностей, разнообраз-
ных культурных течений. Внимание читателя нигде не отвлека-
ется батальной и дипломатической историей. Он нигде не видит
черновой работы исследователя и только усваивает себе его вы-
воды. В этом заключается немаловажная заслуга названной
книги.
Мы не будем останавливаться на рассмотрении научной сто-
роны книги, так как, с одной стороны, за удовлетворительность
ее в этом отношении ручаются имена ученых, принявших уча-
стие в ее составлении, а с другой — этого не позволяют и самые
размеры библиографической заметки. Скажем лишь несколько
слов о переводе. Г. Неведомский — вполне опытный переводчик,
и с внешней стороны .его перевод не заслуживает никаких уп-
реков. Единственно, что можно было бы высказать лишь в смы-
сле пожелания, это дополнение библиографических указаний на
литературу предмета ссылками на труды русских ученых. Это
имело бы большое значение для русского читателя, тем более
что у русских исследователей найдется немало ценных моногра-
фий по всеобщей истории. Так, например, среди иностранных
трудов, указанных издателями для более специального ознаком-
ления с временем известного папы Герберта, было бы не только
полезно, но даже необходимо отметить капитальный трехтомный
труд профессора Бубнова «Сборник писем Герберта», который
внес много совершенно нового для характеристики этого важ-
ного времени. Среди источников для истории Польши указыва-
ется, например, книга Бобжинского (а не Бобрзинского, как он
назван переводчиком), но ничего не говорится о том, что книга
эта существует также в русском переводе проф. Н. И. Кареева.
По истории Византии не указаны труды русских ученых
В. Г. Васильевского, проф. Ф. Успенского, X. М. Лопарева, кото-
рые, однако, занимают очень видное, если не первое место среди
византистов. Конечно, все это' лишь desiderata *. Хорошо было бы,
если бы этот пробел в последующих томах был исправлен, но и
без этого даже они будут иметь очень большое значение.
* пожелания (лат.)
85
ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ. Составлена в сотрудничестве с выдаю-
щимся специалистом д-ром Г. Ф. Гелъмолътом. Пер. с нем. под
ред. приват-доцента имп. Московского университета Н. Н. Хару-
зина. Вып. I— VI. М., 1900.
ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА. ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ. Состав-
лена известнейшими профессорами-специалистами под общей ре-
дакцией Г. Гелъмолъта. Полный перевод со значительными
дополнениями для России избранных русских ученых. Изд.
т-ва «Просвещение». Вып. 1. СПб., 1901.
Почти одновременно в двух русских переводах стала появ-
ляться еще не законченная восьмитомная немецкая коллекция
Гельмольта. Это научное предприятие поставлено довольно ори-
гинально с внешней стороны, хотя мы и имеем основания сом-
неваться, чтобы оно стало очень популярно в широких кругах
публики. Дело в том, что составители далеко не всегда свободны
от совершенно ненужной в популярном издании и утомительной
для читателя выставки эрудиции. К чему, например, давать та-
кой беглый и битком набитый именами и цитатами очерк науч-
ных мнений, как тот, который находим в первом же параграфе
первого выпуска? Затем, изложение не отличается желательной
в подобном издании живостью, и в этом виновны не перевод-
чики (и петербургские, и московские), но сами авторы текста.
Наконец, составители коллекции сильно преувеличили степень
оригинальности своей основной идеи: дать историю всего зем-
ного шара, а не только одной Европы. Правда, начали они с ис-
тории Америки, тогда как традиционные коллекции начинают
с Китая, Индии и т. д., а об Америке говорят лишь в связи
с историей Испании XV—XVI вв., но нового освещения уже из-
вестных фактов в гельмольтовской истории Америки нет и сле-
да. А если так, то действительно ли столь уж важна основная
«идея» коллекции? Не выразится ли она главным образом в пе-
реставленной нумерации томов? Тем не менее мы не решимся
признать гельмольтовскую коллекцию ненужной. Прежде всего,
составители вводят в свой кругозор действительно огромную
массу этнографического и географического материала и не меха-
нически, но со строгой логичностью и последовательностью сбли-
жают данные этнографии с данными истории. В этом отношении
ни одна из прежних коллекций — ни Вебер, ни Шлоссер, ни Он-
кен, ни другие, меньшие — не идет даже в отдаленное сравне-
ние с разбираемой. Далее, судя по уже имеющимся выпускам,
история Нового Света излагается гораздо обстоятельнее, чем это
обыкновенно имеет место в общих исторических коллекциях.
К слову заметим, что стремление изложить этот отдел возможно
подробнее вводит иногда составителей в довольно непроститель-
ный соблазн: на с. 392 (вып. VI) читаем: «Солнечный культ,
который инки возвысили до степени домашней и государствен-
ной религии, едва ли был симпатичен народам нагорья». Это
86
чистейшая фантазия, потому что в скудных источниках по исто-
рии религии инков нет никаких данных для характеристики от-
ношения народных масс нагорья к изменению солнечного
культа.
Чрезвычайно интересен второй выпуск, весь занятый статьей
проф. Ратцеля «Человечество как жизненное явление на земле».
Несколько неуклюжее название и таковое же изложение не пре-
пятствуют очерку быть весьма содержательным. Что очень ва-
жно для замечательного знатока антропогеографии, — Ратцель
довольствуется указанием чрезвычайно существенного влияния
географии местности на ее историю, но отнюдь не рискует при-
писывать географическому «фактору» какую-либо исключитель-
ную роль, роль «царя истории». В очерке находим и замечания,
по-видимому вполне оригинальные и весьма любопытные; напр.,
Ратцель утверждает (с. 121, вып. II), что брод или место, где
легче всего можно перейти реку, является в Африке исходным
пунктом образования мелких государств. Изредка Ратцель гре-
шит несколько ненужными размышлениями, напр., (стр. 108):
«Есть, правда, красота в политических миниатюрах древности,
в этих государствах-городах, история которых своей определен-
ностью напоминает наглядность и ясность художественных про-
изведений. С этой точки зрения Любек и Венеция привлекатель-
нее России». Тут все неясно и, главное, все ненужно. Впрочем,
подобных размышлений в очерке Ратцеля (да и во всей коллек-
ции, кроме 1-го выпуска) немного.
В первом выпуске, который в общем несравненно менее ва-
жен и нужен читателю, нежели все остальные, д-р Гельмольт
пишет о предмете и задачах всемирной истории, а проф. Колер
излагает основные понятия об эволюции человечества. В первом
очерке вяло и пространно подчеркивается тот несомненный те-
зис, что нельзя смешивать историю Европы с историей всей на-
селенной части земного шара, а во втором — излагаются не объ-
единенные общей мыслью этнографические данные (которые го-
раздо более кстати повторяются затем отчасти в следующих вы-
пусках, посвященных хотя бы истории Америки). Вообще статья
проф. Колера поражает иногда странной манерой с излишним
жаром излагать самые, так сказать, невинные и старые истины:
«Нет грубее ошибки, — восклицает он (с. 61, вып. I), — как
предъявлять к сонму богов первобытных народов какие-нибудь
нравственные требования или же возмущаться той массой наси-
лия и лукавства, которую проявляют боги в мифах древнейшего
периода». Действительно, «нет грубее ошибки», но это достато-
чно осознано и вошло в научный (а затем и общий) обиход еще
со времен вольфовских «пролегомен» к Гомеру, т. е. более ста
лет тому назад, если не раньше. Таких мест мы могли бы при-
вести из статьи проф. Колера достаточно.
Повторяем, излишней эту новую коллекцию назвать нельзя;
но пожелаем переводчикам и редакторам двух русских изданий
менее религиозно относиться к пестрому содержанию этого сбор-
57
кого труда и не все статьи переводить на русский язык, тем бо-
лее, что, например, некоторые статьи общего содержания не имеют
с остальными очерками ровно никакой связи, кроме переплет-
ной. Если таким путем сокращений будет достигнуто удешевле-
ние издания и если в конце концов русская публика получит
несколько недорогих томов, заключающих в себе обстоятельную
историю Америки, Австралии и Азии и хотя бы краткую (более
знакомую средне образованному читателю) историю Европы, —
то и за это можно будет сказать спасибо и издателям, весьма
тщательно и изящно издающим книгу, и переводчикам, добросо-
вестно исполнившим свое дело. Петербургского издания мы ви-
дели всего лишь один выпуск; не прекратилось ли оно ввиду по-
явления московского? Не показалось ли петербургским издате-
лям, что едва ли явится достаточный для двух изданий Гель-
мольта спрос?
ГЕРМАН ВЕЙНГАРТЕН. НАРОДНАЯ РЕФОРМАЦИЯ
В АНГЛИИ XVII ВЕКА. Пер. с нем. под ред. М. Н. Покровского
и П. П. Мамонина. М., 1901.
Habent sua fata libellil* Лютеранский богослов написал
в 1867 г. книгу, которая в 1901 г. появляется в русском пере-
воде, предназначенном вовсе не для того слоя читателей, на ко-
торый рассчитывал автор. Мы не говорим, что книга Вейнгар-
тена плоха, что русскому читателю совсем излишне с нею позна-
комиться, но невольно возникает вопрос, почему же для русской
публики богословско-исторический трактат нужнее и важнее, не-
жели такие превосходные научные по содержанию и литератур-
ные по изложению вещи, как хотя бы сочинение Гардинера?
Мы говорим не о маленьком, уже переведенном на русский
язык томике под названием «Пуритане и Стюарты», а о его об-
ширной и обстоятельной истории английского «великого бунта»,
английской «республики», борьбы круглоголовых с кавалерами.
Только когда эта вещь появится в русском переводе, можно бу-
дет сказать, что среднее читающее общество у нас в самом деле
познакомится с результатами научного исследования самого кри-
тического периода английской истории. Но вот труд Гардинера
не переведен, несмотря на общепризнанные свои достоинства,
а книжка Вейнгартена переведена. Редакторы перевода в преди-
словии утверждают совершенно голословно и вполне неправиль-
но, что «новейшие исследователи, типом которых может служить
Гардинер, пошли дальше Ранке в деле собирания фактического
материала, в анализе подробностей; но нельзя сказать, чтобы их
общие точки зрения в научном отношении представляли боль-
шой прогресс». Мы думаем (вместе со всей английской и конти-
нентальной критикой), что без труда Гардинера не может те-
перь обойтись ни один человек, желающий добросовестно вник-
♦ И книги имеют свою судьбу (лат.).
88
путь в смысл событий XVII столетия, и уж, конечно, пе Вейн-
гартену компенсировать отсутствие книги Гардинера на русском
языке в каком бы то ни было отношении. Тем не менее книга
Вейнгартена не есть литературное пустое место: она содержа-
тельна и небесполезна для знакомящегося с духовным кризи-
сом, пережитым английским обществом. Учение и взаимные от-
ношения епископатов, индепендентов, пуритан, квакеров, левел-
леров, роль Кромвеля, Бакстера, Рокса, Пенна, могущественное
воздействие религиозной борьбы на борьбу общественную — все
это освещено у Вейнгартена удовлетворительно, хотя и слишком
растянуто. Та часть биографии Джорджа Фокса, которая зани-
мает в разбираемой книге 37 стр., без малейшего ущерба мо-
гла бы быть изложена на 5—6 стр., и это только содействовало
бы усилению интереса к своеобразной фигуре квакерского про-
поведника. Далее. Апология квакерства, выставленная Барклеем
и удостоившаяся подробнейшего разбора на протяжении двух пе-
чатных листов, ни в каком смысле и ни для кого не интересна,
кроме специалиста^богослова (да и то не всякого, а преимуще-
ственно протестантского). Вообще если бы редакция сократила
книгу Вейнгартена на добрую треть, читателя можно было бы
только поздравить. Кроме растянутостей (в которых виновен не
столько Вейнгартен, писавший для лютеранского теологического
мира, сколько редакторы перевода, благоговейно сохранившие их
для русского читающего общества), разбираемый труд грешит и
слабостью основной точки зрения: автор склонен придавать ре-
лигиозным идеям слишком решающее историческое значение. На
стр. 381 читаем: «Всемирно-историческую услугу оказало квакер-
ство отменой рабства, которой оно первое потребовало и за ко-
торую оно боролось вплоть до победы этой идеи». Излишне гово-
рить, что квакерство было лишь одним из очень, очень многих
слагаемых, что оно играло в отмене рабства только разве третье-
степенную роль. Вообще социальная сторона событий стоит в со-
вершенной тени у Вейнгартена; религиозные мнения, борьба те-
ологических систем и церковных тенденций стоят у него на пер-
вом плане в виде главного и чуть ли не единственного двигателя
событий.
Чем подкупает книга Вейнгартена, несмотря на все свои не-
достатки, это удивительным мастерством в передаче религиозных
настроений эпохи. Когда читаешь Маколея, Фруда и других ис-
ториков английской истории XVI—XVII вв., не раз приходится
задавать себе вопрос о том, как туманнейшие богословско-схола-
стические тонкости и разногласия по их поводу могли доводить
людей до мученичества, до костра, кнута, вечного заключения
в подземелье. При чтении Вейнгартена такой вопрос приходится
гораздо реже оставлять без ответа; душевная жизнь основателей
(да и рядовых последователей) главных сект выяснена превос-
ходно. Изложение у Вейнгартена ровное, спокойное, что, ко-
нечно, усиливает общее впечатление, остающееся у читателя.
Перевод исполнен хорошо, хотя попадаются довольно неловкие
89
и тяжелые места. Но так как подобных мест сравнительно мало,
то в общем перевод можно назвать вполне литературным. Жаль,
что редакторы не указали в предисловии, что Вейнгартен, при
всем своем стремлении к научному беспристрастию, тем не ме-
нее не может воздержаться от слишком ярко выраженного бла-
говоления к лицам, боровшимся против католицизма. Например,
как деликатно затрагивает он при характеристике Кромвеля
гнусное избиение ирландцев англичанами, избиение, зверством
своим, конечно, превзошедшее аналогичные предшествовавшие
действия ирландских католиков! Если уж историк придает такое
важное значение «моральной» оценке событий, то ведь дол-
жен же он знать, что «начали» все-таки не ирландцы, а англи-
чане, что борьба католиков против протестантов в Ирландии
была всегда борьбой угнетенных аборигенов с угнетателями-при-
шельцами. Во всяком случае, хотя и не особенно значительна
доза протестантских пристрастий в разбираемом труде, редак-
торы напрасно не упомянули о ней, когда составляли предисло-
вие. Кстати, редакторы рассматривают изданную ими книгу как
дополнение к работе Э. Бернштейна «Общественное движение
в Англии XVII в.», уже имеющейся на русском языке. Несрав-
ненно правильнее было бы считать ее «дополнением» Грина,
Ранке, Гардинера, гораздо более полным и обстоятельным, не-
жели работа Бернштейна, столь же своеобразно односторонняя,
как и книга Вейнгартена, только в ином отношении.
ФЮСТЕЛЬ ДЕ КУЛАН Ж. ИСТОРИЯ ОБЩЕСТВЕННОГО
СТРОЯ ДРЕВНЕЙ ФРАНЦИИ. Пер. с франц, под ред.
И. М. Гревса. Т. 1. РИМСКАЯ ГАЛЛИЯ. СПб., 1901.
Обширное исследование покойного французского историка о
социальной структуре Франции в средние века пользуется го-
раздо меньшей известностью, нежели более ранняя его работа
«La cite antique»*. Это одна из тех несправедливостей общест-
венного мнения, которые обыкновенно в конце концов заглажи-
ваются беспристрастной научной переоценкой, но ни в каком
случае не могут быть названы непонятными; «Гражданская об-
щина» есть стройное, художественное по форме произведение,
в котором с необыкновенной последовательностью из одного те-
зиса развиваются самые широкие и разнообразные выводы и по-
ложения. Разумеется, удобопонятность и последовательность со-
держания, стройность и изящество изложения должны были
подкупить и подкупили все читающее общество Европы, несмо-
тря на рискованность выводов автора. Совершенно противопо-
ложную судьбу имела «История общественного строя древней
Франции»: при своем появлении она была замечена только во
Франции и не возбудила в широкой публике особого к себе ин-
тереса, а за границей (прежде всего в Германии) ее заметили
* «Гражданская община античного мира» [1864. Рус. пер.; М., 1867].
90
исключительно научные круги и отнеслись к ней до последней
степени резко и придирчиво. Ее называли (а некоторые продол-
жают называть) памфлетом — националистическим измышле-
нием, умышленным извращением истины и т. д. Целые потоки
клеветы обрушились по ту сторону Рейна на голову автора за
то, что он отказывался видеть в германском начале основу и
первоисточник новой европейской культуры. Но все эти злобные
и пристрастные нападки не могли уличить Фюстель де Ку-
ланжа ни в одной мало-мальски серьезной ошибке — и теперь
его исследование занимает в исторической науке одно из наибо-
лее почетных мест. Для лиц «незаинтересованных», для русских
и англичан, дело выяснилось уже давно, еще с конца 70-х годов,
и почтенный редактор перевода вполне прав, когда придает «ве-
ликое значение» этому труду. Действительно, исследование Фю-
стель де Куланжа может служить образчиком строгого научного
анализа фактов и своеобразного их освещения; чтение этой ра-
боты, помимо непосредственного своего значения, помимо сооб-
щения ряда приведенных в систему фактов, может быть полезно
для всех, занимающихся историей, с «воспитательной», так ска-
зать, стороны. Научная выдержка, уменье подчинить самые за-
манчивые свои догадки и презумпции объективным фактам,
исчерпывающая начитанность в источниках, логичность выво-
дов — всему этому очень недурно поучиться у Фюстель де Ку-
ланжа, в устах которого слова «для одного дня синтеза нужны
годы анализа» не были только фразой.
Вышедший теперь на русском языке первый том исследова-
ния посвящен древнейшей эпохе французской истории — Галлии
во времена римского завоевания и владычества. Мастерство,
с которым Фюстель пользуется каждой фразой, каждым наме-
ком у скупого на слова Цезаря, изумительно; чем более подви-
гается изложение ко времени разрушения Западной империи,
тем источники становятся разнообразнее, хотя все-таки скуд-
ность их способна была бы во многих весьма важных пунктах
затруднить менее проницательного и глубокого исследователя.
Первый том состоит из двух книг: первая трактует о Галлии до
времен императора Августа, а вторая посвящена сводке всего,
что известно о Галлии при империи до конца IV в. Общие вы-
воды, прямо вытекающие из произведенного Фюстель де Кулан-
жем анализа исторических материалов, таковы: в эпоху незави-
симости Галлия представляла собою конгломерат отдельных на-
родцев, причем правительственная власть у каждого из этих на-
родцев была крайне ничтожна, и слабые в социальном смысле
лица находили нужным становиться под опеку богатых и могу-
щественных людей. «Знать, владевшая землей, окруженная ты-
сячами слуг и воинов, была сильнее законов и носителей вла-
сти». Автор отрицает за Галлией до Цезаря какое бы то ни было
политическое, национальное или религиозное единство; не было
у галлов даже и начатков национального самосознания. Римское
завоевание сыграло решающую роль в изменении галльской жи-
91
эпи: вместо могущества знати воцарилось могущество римского
единовластия; централизм, монархия, воля, управлявшая из
Рима всей страной, — вот что явилось коренной чертой полити-
ческого строя Галлии при императорах. По мнению Фюстеля, под
эгидой этой новой, единой и твердой власти население Галлии
пользовалось высшей степенью свободы и справедливости, какая
вообще была возможна в древних обществах. Римское владыче-
ство, объединившее галльские племена, дало им первые начатки
национального (и Даже религиозного) единства; при всем абсо-
лютизме центральной власти рядом с римскими наместниками
в Галлии существовало известное внутреннее самоуправление
(дарованное Римом и не существовавшее во времена независимо-
сти) ; конечно, оно ни в малейшей степени не ограничивало са-
модержавия римских императоров, но все же обеспечивало из-
вестную самостоятельность в финансовых делах и в суде. Рим-
ская культура, нравы, язык, образ жизни прививались из столе-
тия в столетие все больше и больше; ко времени нашествия гер-
манских варваров романизованные галлы (наряду с римлянами)
были единственными представителями европейской культуры.
ВАН МЮЙДЕН. ИСТОРИЯ ШВЕЙЦАРСКОГО НАРОДА.
Пер. с франц, под ред. Э. Л. Радлова. Т. III. СПб., 1902.
Ван Мюйден считается теперь одним из наиболее обстоятель-
ных историографов Швейцарии, вернее — политического ее про-
шлого, ибо о социальном быте швейцарского народа он почти не
упоминает, а немногие главы (в III томе одна), посвященные
умственному движению, носят по преимуществу номенклатур-
ный характер. Сказать, что эта книга будит мысль, наводит на
размышления, что она интересно написана, дает цельную и вы-
пуклую историческую картину — значит сильно погрешить про-
тив истины. Нельзя пожелать лучшей справочной книги по ис-
тории Швейцарии, нежели эти три тома (снабженные к тому же
превосходным алфавитным указателем), но читать их система-
тически есть труд столь же непривлекательный и невознаграж-
дающийся, как чтение некоторых других общих историй, напри-
мер сочинения Чезаре Канту об Италии или Лафуентеса об Ис-
пании; французский Анри Мартен и наш Соловьев читаются уже
гораздо легче, ибо у них есть проработанные общие мысли, т. е.
та Ариаднина нить, которая совершенно отсутствует у Ван Мюй-
дена. Не то, чтобы он, например, слишком прятал за излагае-
мыми фактами свою индивидуальность; напротив, убеждения
свои он высказывает кстати и некстати, но, во-первых, эти убеж-
дения имеют чрезвычайно сбивчивый вид, а во-вторых, они изла-
гаются как-то a part * от общего фактического рассказа; места,
посвященные им, механически вставлены в изложение и не ос-
вещают его. Приведем пример. Ван Мюйден вне всякой непо-
* в отрыве* (франц.').
92
СреДСтвенПой Связи Со своей темой • размышляет на нескольких
первых страницах (III тома) о деятелях первой Французской
революции: «Это были теоретики, убежденные a priori в возмож-
ности осуществления своих гуманитарных мечтаний. Когда вы-
ступили трудности, которых не ожидали, они были поражены, и,
так как это затрагивало их самолюбие, они, подобно своим пред-
шественникам, прибегали к силе для произведения своих идей.
Лишенные религиозного чувства, а до некоторой степени и нрав-
ственного, они совершили — одни с наивным чистосердечием,
другие с непростительным легкомыслием или возмутительным
цинизмом — самые вопиющие несправедливости». Уже эти фразы
сбивчивы, огульны и без оговорок чрезвычайно далеки от ис-
тины. Но дальнейший приговор швейцарского историка еще об-
щее и еще курьезнее: «Революция — скороспелое дело рук нео-
пытных и незрелых политиканов — заявила себя исполнительни-
цей идей философов, дискредитировавших старый режим. Но по-
коление 1793 г., лихорадочное, впечатлительное, подозрительное
и жестокое, не обладало нравственными качествами, необходи-
мыми для создания нового порядка вещей; оно возбудило скоро-
преходящие энтузиазмы и, не сумев довести до конца предпола-
гаемые реформы, оставило за собой много развалин». Уже давно
не тайна (а после капитального труда Олара станет оконча-
тельно трюизмом), что редко какое собрание во всемирной исто-
рии проявило за короткий промежуток существования такую ор-
ганизаторскую силу, такую зрелость государственной мысли, та-
кое богатство инициативы, как именно первые революционные
палаты — конституанта, легислатива и Конвент, и последний
даже по преимуществу. Реформы административного и граждан-
ского права, учебного дела и т. д. и т. д. оказались прочным да-
ром того времени, и эти голословные выходки не только ли-
шены всякого содержания, но и совершенно неуместны в «Исто-
рии швейцарского народа». «Когда оказалось, — пишет автор, —
что их теории пусты и суетны, пороки действующих лиц драмы
вызвали отвращение; народ отвернулся от них с ужасом, а сча-
стливый солдат, явившийся для освобождения его от тирании
этих последних, был принят, как освободитель». Такое словес-
ное переливание из пустого в порожнее длится еще некоторое
время, и потом автор, как ни в чем не бывало, переходит к сво-
ему обычному спокойному и монотонному пересказу в хроноло-
гическом порядке всего важного и неважного, случившегося в по-
литической истории Швейцарии за последний век.
В сущности, за вычетом немногих моментов политическая
борьба в Швейцарии (между реформатами и католиками, либе-
ралами и реакционерами) обыкновенно не достигала слишком
больших размеров. Иногда брожение охватывало отдельные кан-
тоны, но редко всю страну. Борьба между членами и противни-
ками Зондербунда — самый выдающийся факт этого рода, но и
эта борьба окончилась без вреда для единства республики. Приш
цип почти полного самоуправления, царивший в стране, сделал
93
то, что каждый кантон имеет свою историю, кое в чем отличаю-
щуюся от истории соседних кантонов. Все эти части истории
Швейцарии трудолюбиво и детально изложены Ван Мюйденом.
Его патриотизм обладает чрезвычайно высокой температурой, но
заключает в себе некоторые черты, способные подкупить даже
иностранного читателя, и, пожалуй, еще больше, нежели абори-
гена. На стр. 249 читаем: «В годы, последовавшие за 1830 г.,
на территорию Швейцарии стали стекаться обломки революции,
которые только что потрясали материк Старого Света. Гостепри-
имная почва, пристанище несчастных всякого рода, безвестных
политиков, смиренных последователей гонимой веры, монархов,
низверженных с престола и бежавших из своей родины, — для
всех Швейцарский союз служил уже целые века убежищем, по-
добно тому как в древности храмы были местом, где опальный
мог выжидать наступления лучшей поры в полной безопасности
от преследования своих противников. Но у самых выходов этого
храма сторожили подозрительные властелины, царившие в Ев-
ропе». За то Швейцария, говорит автор, заслуживает неувядае-
мой славы, что она, несмотря на угрозы и затруднения, за вы-
четом исключительных случаев не выгоняла и не выдавала из-
гнанников. Ван Мюйден смотрит с некоторым (впрочем, крот-
ким) неодобрением и сожалением на этих «международных смуть-
янов», как он называет их, хотя и тут его воззрения несколько
сбивчивы, ибо из многих выражений явствует, что он отнюдь не
сочувствует и тому, против чего «смутьяны» боролись.
Факты, приводимые в изобилии Ван Мюйденом, подтверждают
весьма убедительно его мысль, что в Швейцарии и в XIX в. (мы
бы сказали, по преимуществу в 1-й его половине) существовала
тесная связь между вопросами политическими и религиозными,
конфессиональными. Известная история с профессурой Штрауса
рассказана тут весьма детально. В 1836 г. освободилась в Цюрих-
ском университете кафедра, на которую после долгой борьбы и
полемики между радикалами и духовенством правительство Цю-
риха пригласило Давида Штрауса, автора «Жизни Иисуса Хри-
ста». В начале 1839 г. Государственный совет утвердил назна-
чение Штрауса. Началось брожение в народе. Через несколько
дней после решения Государственного совета произошла боль-
шая манифестация против правительства, вскоре образовалась
целая евангелическая ассоциация, собравшая 39 тыс. подписей
против утверждения Штрауса, заволновались деревни; правитель-
ство решило пригласить федеральные войска для сохранения по-
рядка, но волнение с каждым днем усиливалось, и через шесть
недель после утверждения Штрауса тот же Государственный со-
вет дал ему отставку с пенсией (в 1500 франков в год), хотя
Штраус, конечно, и не начинал еще своей службы. Но этим не
кончилось. Волнения продолжались, ибо большие массы канто-
нального населения требовали отставки правительства, осмелив-
шегося пригласить Штрауса. Произошло вооруженное столкно-
вение народа с войсками, причем с обеих сторон были жертвы
94
(из народа было убито 13 человек). Инсургенты добились своего.
Правительство уступило свое место другому, временному, а вскоре
последовали выборы, доказавшие глубокую непопулярность ра-
дикальной партии.
История Швейцарии во второй половине носит более тусклый
характер. Если верить афоризму, что «счастлива страна, имею-
щая скучную историю», то относительно последних десятилетий
исторической жизни швейцарского народа можно прийти к весьма
оптимистическим выводам. К неприятному удивлению читателя,
обстоятельный, иногда даже утомительно детальный Ван Мюй-
ден донельзя бегло, совсем в размерах учебника, говорит о са-
мой важной черте новейшей швейцарской истории — окончатель-
ной демократизации строя. Вспоминая, сколько места посвящают
государствоведы (вроде Лавеле) хотя бы такому оригинальному
явлению, как новейшие швейцарские «референдумы», мы не мо-
жем не поставить Ван Мюйдену в большой пассив отсутствие
интереса к этому и к другим признакам демократизации, отме-
чающей более и более весь государственный быт современной
Швейцарии.
Книга Ван Мюйдена нуждалась скорее в популяризации и
сокращении, нежели в переводе. В настоящем своем виде, по-
вторяем, она годна для справок, а не для самообразовательного
чтения.
С. А. КОТЛЯРЕВСКИЙ. ФРАНЦИСКАНСКИЙ ОРДЕН И
РИМСКАЯ КУРИЯ В XIII и XIV ВЕКАХ. М., 1901.
Молодой московский историк, поместивший в сборнике «По-
мощь» (изд[ание] в пользу пострадавших от голода евреев в про-
шлом году) интересную статью о проповедниках XIII столетия,
выпустил в свет большой труд, относящийся к той же эпохе и
к близкому по теме сюжету. Его книга посвящена деятельности
Франциска Ассизского и основанному этим замечательным че-
ловеком монашескому ордену, причем автор доказывает, что фран-
цисканцы далеко не сразу сделались послушными орудиями
церкви, а довольно продолжительное время занимали позицию
весьма независимую, иногда «еретическую».
Этот вывод, конечно, не нов, но сводка материала, сделанная
г. Котляревским, очень убедительно его подтверждает. Чрезвы-
чайно жаль, что автор, так добросовестно и внимательно, почти
любовно относящийся к каждому словечку любого монаха, имею-
щему даже отдаленную связь с темой исследования, — начисто
игнорирует всю социально-политическую среду, в которой ро-
дился, вырос и окреп орден. Это обстоятельство придает книге
г. Котляревского несколько как бы старомодный вид; в те бла-
женные времена историографии, когда история делилась на
«гражданскую» и «церковную», так ставить работу было при-
нято; теперь же мы боимся: благодаря подобной обработке, доб-
росовестно и серьезно написанная книга в глазах многих поте-
95
ряет значительную часть своей ценности. Работая над истори-
ческим материалом так, как работает г. Котляревский, исследо-
ватель русской истории должен будет объяснять учреждение
синода движениями петровской души, историк Франции должен
будет объяснять реставрационный белый террор убежденностью
и убедительностью творений Шатобриана и де Местра и т. д.
Мы понимаем, что подробное описание всего происшедшего в от-
ношениях между орденом и церковью нужно, и нам нечего было
бы сказать, если бы г. Котляревский прибавил в конце: «Я рас-
сказал и подтвердил ссылками на источники, что сначала, в пер-
вой половине XIII в., францисканский орден был братством лю-
дей, объединенных общим идеалом жизни, что инквизиционное
преследование еретиков было им совсем чуждо, что в нем было,
несомненно, пламя любви и самоотвержения, а потом, с XIV в.,
все это изменилось, и францисканцы стали безгласными и по-
слушными орудиями общецерковной политики. Теперь я объ-
ясню, почему окружающая жизнь сломила эти великие нрав-
ственные силы, почему она направила их в папское русло, почему
не порывы религиозного и морального энтузиазма, а дисциплина
и организация сохранили за католическою церковью ее могуще-
ство? Но ответа на эти вопросы (и даже постановки их) у г. Кот-
ляревского мы, к сожалению, не встречаем.
Мы склонны историографию всех времен и народов делить
на два главных течения, из которых одно идет от Геродота,
а другое — от Аристотеля: Геродот рассказывает, как птица поет
или как солнце светит, не заботясь ни о внутренней связи, ни
об основном смысле излагаемого; Аристотель же, не довольству-
ясь этим, первый дал смутную, неясную, но несомненную по-
пытку объяснить, обобщить рассказываемое и узнанное (посред-
ством чего-то вроде теории круговращения). Аристотелевское те-
чение совсем побеждает геродотовскую традицию, все живое
в исторической науке давно уже и в Европе, и у нас бежит от
этой традиции. Думаем, что убежит от нее также г. Котлярев-
ский, и вот почему: временами он тоже чувствует потребность
(для себя и для читателя) каких-либо пояснений и находит их
в довольно голословных рассуждениях о сердце Франциска,
о влиянии спиритуалов и т. д. Но это не так уже важно: важно,
что вопрос «почему?» возник и потребует рано или поздно об-
стоятельного ответа у исторического бытописателя. У «рассказ-
чика» прирожденного такой вопрос совсем никогда не возникает.
Несмотря на этот основной недостаток книги, мы прочли все
ее 389 страниц, почти не отрываясь: так литературно и инте-
ресно изложены события первых времен францисканского ор-
дена. Жаль только, что историософическая слабость исследова-
ния мешает иногда автору и в изложении отдельных фактов —
например, говоря о бегинах и бегардах (стр. 334—339), он не
связал в одно общее по характеру явление гибель этих еретиков
и расцвет покровительствуемых (в XIV в.) церковною властью
францисканцев. В вышедшей несколько лет тому назад книге
96
г-жи Робинзон (The end of the middle ages *) есть очерк о бе-
гинах и бегардах, опирающийся почти на те же источники, как
и у г. Котляревского, но несравненно научнее и полнее выяс-
няющий природу этих странных филантропическо-мистических
ассоциаций. Книга Робинзон осталась автору неизвестной, а этот
маленький очерк, при всей своей видимой компилятивности, все-
таки богат самостоятельными мнениями. В общем, впрочем, ис-
следовавши, кажется, исчерпывающим образом все церковные
первоисточники, г. Котляревский ссылается и на большинство
выдающихся произведений литературы его предмета. У прочи-
тавшего эту книгу остается определенное впечатление, что долго
в геродотовском лагере автор не засидится...
А. К. ДЖИВ ЕЛ ЕГО В. СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ГОРОДА
В ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЕ. СПб., 1902.
Работа г. Дживелегова представляет собой восьмой выпуск
издания проф. Кареева и Лучицкого «История Европы по эпо-
хам и странам в средние века и в новое время». Давая на стра-
ницах «Русского богатства» отзыв о книжке Огюстена Тьерри
«Городские коммуны во Франции», мы заметили, что постановка
и разработка вопроса о средневековом городе у Тьерри страдают
полной устарелостью. Книге г. Дживелегова этого упрека, во
всяком случае, сделать нельзя: она считается со всеми новей-
шими теориями происхождения и развития европейских городов.
Автор говорит, что он не претендует ни на оригинальность, ни
на полноту своего очерка; мы к этому можем прибавить, что,
вероятно, именно отсутствие этих двух претензий и помогло ему
написать хороший популярно-научный этюд. Несмотря на не-
сколько сухое изложение (особенно во второй и третьей главах),
книга читается с большим интересом.
История европейского города, говорит автор, начинается с рим-
ских городов, но связь эта почти исключительно внешняя: в очень
редких случаях только унаследовали средневековые города от
римских поселений что-нибудь, кроме искаженного имени и ме-
стоположения. Военная необходимость, столь обострившаяся
в эпоху переселения народов, заставляла строить стены и пола-
гала, таким образом, начало городским поселениям. Но в начале
средних веков село и город юридически не различались; только
в XII в. параллельно с хозяйственным переворотом появилось
коренное различие между селом и городом. Заметим, что автор
совершенно неправильно полагает, что результатом хозяйствен-
ного переворота XII в. было «вытеснение натурального хозяй-
ства меновым». Даже в Италии, не говоря уже о Германии и
Франции, нельзя констатировать такого явления в XII в., как
вытеснение натурального хозяйства. Если бы автор сказал, что
в XII в. начался тот хозяйственный переворот, который к XV в.
в Ломбардии, к XIV—XV — в Базеле, к XVI—XVII — в Англии,
* Robinson А. М. The End of the Middle Ages. London, 1899.
7 Заказ № 404
97
к XVII—XVIII вв. в Германии совершенно вытеснил натураль-
ное хозяйство в городах, — тогда мы бы ничего не могли сказать
против этого тезиса. А иначе получается некоторая хронологи-
ческая неточность.
В зависимости от оживления торговой и промышленной дея-
тельности в городах возрастала смелость бюргеров, всегда желав-
ших освободиться от власти сеньоров; с трудом, с значительными
пожертвованиями деньгами и кровью городам (если не всем, то
многим) удалось освободиться — иным совершенно, другим лишь
в смысле приобретения прав внутреннего самоуправления. В го-
родах обнаружилось стремление уравнять сословный состав на-
селения, но одновременно в эти же критические века борьбы
с сеньорами и императорами (в XII—XIV) уже произошла но-
вая расслойка городского населения — на богатых купцов и ре-
месленников, а потом между мастерами-предпринимателями и
подмастерьями-рабочими. С XVI в. замечается некоторый упадок
в экономической жизни городов; политический упадок несколько
опередил экономическое падение; для Ломбардии он начался
с конца XIV в., для Германии — с XV, для Франции — со Сто-
летней войны. Упадок средневекового города знаменовал конец
первого периода истории европейских городов.
Что касается исторической роли городов, то в политическом
отношении они явились могущественным и принципиальным
противником феодализма, в социальном отношении они способ-
ствовали (особенно, заметим, в Италии) разложению крепостного
права, в них выросла и вскормилась могущественная, долго
игравшая чисто революционную роль общественная сила — бур-
жуазия, в истории умственной жизни в них началось заметнее
всего крушение средневекового миросозерцания. «Мы далеки от
романтических восторгов, которым так охотно поддаются неко-
торые исследователи, — пишет автор в конце своего труда. — Мы
отлично видим все темные стороны средневекового городского
развития и нимало не склонны проповедовать возвращения
к средневековым городским порядкам. Но, думается нам, если
в средние века искать настоящей живой жизни, здоровых обще-
ственных отношений, царства упорного, плодотворного труда, то
всего этого нужно искать не в церкви, не в государстве, не в по-
местье, а только в городах». Это почти верно; потому «почти»,
что совсем верны слова нашего поэта: «Знаю я, вместо сетей
крепостных люди придумают много других». Таких сетей более
нежели достаточно существовало и в средневековом городе, и до
здоровых общественных отношений ему было все-таки слишком,
слишком далеко.
Не последнее достоинство книги г. Дживелегова — полнота
библиографии. С удовольствием мы встретили тут указание на
забываемую у нас иногда классическую книгу Стеббса («Consti-
tutional history of England»*), и невольно пожалели, что до сих
* Конституционная история Англии (1874—1878).
98
пор нет у нас перевода этого труда, обязательного для всякого,
кто интересуется социально-политическим прошлым английского
народа. Никому и ни зачем не нужная, поверхностная, хотя и мно-
готомная хрестоматия Трайля, напротив, переведена почти одно-
временно с появлением в подлиннике. Пути переводчиков неис-
поведимы, а потому для людей, которые, прочтя книгу г. Джи-
велегова, пожелали бы обстоятельно пополнить свои сведения,
это полезное указание на Стеббса явится пустым звуком, если
только они не читают по-английски. И, несмотря на богатство
библиографии в разбираемой книге, Стеббса они ничем не за-
менят. ..
П. Н. А Р Д А Ш Е В. АБСОЛЮТНАЯ МОНАРХИЯ НА ЗАПАДЕ.
СПб., 1902.
Популярная книга г. Ардашева посвящена одной из весьма
важных исторических тем и, вероятно, привлечет внимание на-
шего «самообразовывающегося» читателя, для которого она по
преимуществу и предназначена.
П. Н. Ардашев излагает в своей книге не всю историю абсо-
лютной монархии на западе Европы, но лишь часть ее, кажу-
щуюся ему наиболее характерной. Он говорит об итальянском
принципате эпохи Возрождения, об абсолютизме в Испании и
Франции, кончая свое изложение веком Людовика XIV. По мне-
нию автора, «романский абсолютизм отмечен печатью оригиналь-
ности и творчества, абсолютизм германский — печатью заимство-
вания и подражания». Нам кажется, что, во-первых, изложение
развития абсолютизма значительно побледнело у г. Ардашева от
такого добровольного и совершенно произвольного сужения темы
и, во-вторых, что противопоставление романского абсолютизма
германскому, делаемое автором, вовсе не выигрывает в убеди-
тельности от афористичной формы, в которой высказано. Начать
с того, что сам же г. Ардашев значительно ограничивает область
«оригинальности» и «творчества» новейших романских народов,
утверждая (и, конечно, вполне справедливо), что «идейная ос-
нова абсолютной монархии нового времени восходит исторически
к римским государственно-правовым традициям». Что же каса-
ется оригинальности и самобытности в конкретном осуществле-
нии абсолютистской идеи, то мы позволим себе спросить автора,
чем Филипп II испанский более самобытен, нежели, например,
германские курфюрсты времен Реформации и времен борьбы
с католической реакцией? Почему Медичи внесли в развитие
этой идеи больше «творчества», нежели Лютер и лютеранские
проповедники (особенно до начала пиетистского движения, не-
сколько очистившего угодническую и рабскую атмосферу люте-
ранской умственной жизни)? Чем испанские Габсбурги в данном
отношении «оригинальнее», нежели Габсбурги австрийские?
Если бы ничем не подтвержденная мысль г. Ардашева была
брошена вскользь, это еще было бы полбеды. Вся беда в том,
99 7*
что отчасти благодаря ей * любопытнейшие разновидности исто-
рического европейского абсолютизма остались вне кругозора ав-
тора. Не произойди этого, быть может, читатель наглядно уви-
дел бы, что разнохарактерная в мелочах, единая по существу
природа абсолютной монархии во всех своих наиболее ярких (по
преимуществу внешних) отличиях обусловливалась всегда ма-
териальной обстановкой социально-политической жизни тех стран,
где эта монархия возникала, и что теоретическое «творчество»
играло здесь вполне подчиненную п третьестепенную роль.
От того, чего нет в книге г. Ардашева, перейдем к тому, что
в ней есть. На стр. 25-й читаем: «Несмотря па почти двухвеко-
вое существование абсолютизма в Италии, последний отмечен
здесь характером эфемерности и непрочности. Он выставил много
небольших, часто крошечных деспотий и множество отдельных
князей-тиранов, из которых иные успели упрочить на более или
менее продолжительное время своим потомкам случайно достав-
шийся престол. . . Итальянский абсолютизм был мелок и мело-
чен. .. В Италии мы видим множество карикатур на монархию
и ни одной крупной фигуры, на которую можно было бы ука-
зать как на политическое воплощение эпохи». Эта последняя
фраза находится на 26-й стр., а ровно через 20 стр. (на 46-й)
автор категорически (и поделом!) себя самого опровергает: «По-
литическая философия Макиавелли представляет собой такое же
яркое отражение эпохи в области идей, каким личность Цезаря
Борджиа является в области фактических отношений». Жаль,
что изложение прерывается (в главе об Италии) на начале XVI в.,
иначе автор, не отступая от исторической истины, должен был
столь же решительно опровергнуть и другое свое утверждение —
об «эфемерности и непрочности» абсолютизма. Ведь дело идет
не о династиях, которые в Италии были скоропреходящи (да
и то с исключениями, о которых автор позабыл: он ничего не
сказал об одной из древнейших династий Европы — Савойской);
но династический принцип в истории вовсе не должен смеши-
ваться (и никогда и не смешивается) с принципом абсолютист-
ским; абсолютизм же в Италии, расцветший в XIV—XVI вв.,
благополучно продержался вплоть до средины XIX столетия.
Привычки самого неограниченного произвола, создавшиеся (вер-
нее, упрочившиеся) в эпоху Висконти, Медичи, Сфорца и др.,
существовали в полной силе и в XVI—XVIII вв. при испанских
наместниках в Неаполе, при папских губернаторах в Романье,
при Бурбонах в Королевстве обеих Сицилий (даже вплоть до
похода Гарибальди), в Риме при «добрых» и «недобрых» папах
и их инквизиторах (отнюдь не уступавших в энергии своим ис-
панским собратьям), при герцогах в Тоскане, Парме, Модене.
Не кончился, а начался абсолютистский период в Италии в эпоху
Возрождения, и целый ряд итальянских поколений, последние
* Отчасти же благодаря мнению, что об абсолютной монархии в герман-
ских странах почему-то «удобнее» трактовать в связи с просвещенным
абсолютизмом XVIII в. {Прим. Е. В. Тарле).
100
представители которых еще живут в наши дни, па себе испытал,
легко ли было разрушить это наследие веков и точно ли оно
было «эфемерно»...
Главы, касающиеся Испании и Франции, представляют собой
лучшую часть книги. Содержательный, последовательный, бога-
тый правдиво изложенными фактами рассказ приводит автора
к ряду выводов, которые можно назвать весьма убедительными
и мотивированными. «Мегаломания», стремление к расширению
территориальных пределов, была лишь одной из причин, способ-
ствовавших падению самых величественных зданий абсолютизма;
«в лице Филиппа II (испанского) потерпела крушение та по-
литика, которая нашла в нем свое наиболее полное воплощение:
политика католической реакции в соединении с политическим
абсолютизмом во внутренней и с мегаломанией во внешней по-
литике». Вероисповедная и национальная исключительность, про-
извол и политические авантюры погубили Испанию.
Французский абсолютизм очерчен г. Ардашевым еще более
уверенными и отчетливыми штрихами, нежели абсолютизм ис-
панский. Фискальные порядки старой французской монархии,
«истощая плательщика непосильным бременем, в то же время
подтачивали в корне его хозяйственное благосостояние, подры-
вая прямо или косвенно производительность его труда». Обни-
щание и одичание народа во Франции шли параллельно с про-
грессирующим «обожествлением» особы короля. Столь блестя-
щее с внешней стороны правление Людовика XIV, по справед-
ливому выражению автора, было «для огромного большинства
нации долгим и тяжелым кошмаром». Кончается работа г. Ар-
дашева следующими словами об эпохе Людовика XIV: «За это
долгое, но отнюдь не „великое” царствование окончательно сло-
жился в своих главных чертах старый порядок во Франции, при-
чем окончательно установились и те отрицательные стороны по-
следнего, которые роковым образом привели к великому перево-
роту, начавшемуся в 1789 г. В истории царствования Людо-
вика XIV — ключ к историческому уразумению Великой фран-
цузской революции». Во всей главе о Франции чувствуется спе-
циалист, автор интересного исследования из предреволюционной
эпохи (о провинциальных интендантах при старом порядке).
Отмеченные выше погрешности, конечно, не помешают нам
признать, что наша историческая популярная литература обога-
тилась еще одной очень полезной и интересно написанной книгой.
Р. ВИППЕР. УЧЕБНИК ДРЕВНЕЙ ИСТОРИИ. С рисунками
и историческими картами. 2-е изд. М., 1902.
В общем учебник г. Виппера написан просто, обдуманно и
удобопонятно. Но, желая его распространения, мы считаем вме-
сте с тем необходимым отметить кое-какие встречающиеся в нем
неточности и неясности. На стр. 1-й речь идет о свайных по-
стройках, причем автор ничего не говорит о том, что именно
101
могло побудить первобытное человечество с очевидными усили-
ями строиться не просто на земле, а на сваях. Ведь этот вопрос
прежде всего может (и должен) явиться в детской голове, и,
раз уж речь зашла об этнологическом факте, совершенно необ-
ходимо было упомянуть об объясняющей его теории.
На стр. 7-й читаем (все о первобытных людях): «Мужчина
был охотник и скотовод, женщина первая (курсив наш. —Е. Т.)
занялась землей». Откуда узнал это почтенный историк и что
дало ему право говорить это обо всем первобытном населении
Европы? На той же странице есть еще и следующее: «Где муж
редко являлся домой, жена становилась госпожой в доме... В та-
ких семьях родство считалось только по матери... Но бывало и
так, что муж брал в свои руки все хозяйство... Отец забирал
себе большую власть.. . В таких семьях родство считали только
по отцу». Выходит, значит, что с незапамятных времен были
семьи первого и второго типов, а это неверно, этим скрадывается
тот колоссальный факт, что материнское право предшествовало
праву отцовскому. Гораздо лучше было бы совсем не касаться
первобытной культуры, чем не считаться с характернейшими ее
чертами.
Историческая часть учебника начинается на 12-й стр. рас-
сказом о Вавилоне и Египте. Для чего понадобилось посвятить
общее изложение (под общим же заголовком) этим государствам,
ведшим совершенно самостоятельную жизнь в течение долгого
ряда веков и выработавшим каждое свою самобытную культуру?
Для вящей путаницы с 17-й стр. к египтянам и вавилонянам
присоединяются еще ассирияне, и дальше изложение идет без
упоминания, к кому из этих трех народов именно относится из-
лагаемое. Например, неопытный читатель может подумать, что
и древнейшие ассирияне за разными товарами «пускались очень
далеко иногда в море», тогда как они были, особенно в первые
свои времена, по-видимому, типично сухопутным народом.
На стр. 22-й говорится: «Вавилоняне думали, что боги роди-
лись из земли и перешли в небо», а несколькими строчками да-
лее: «Солнце и месяц стали считать божествами более могучими,
чем мелкие духи, сидящие в предметах и летающие над землей».
В каких же отношениях находятся в вавилонской религии боги-
светила к раньше названным богам? Далее: «Вавилоняне на-
звали солнце Баалом». Это неверно: они называли его «сама»
(или «шамаш»), а Баал, или Бэл — это третий член первой ва-
вилонской «троицы», верховный устроитель миропорядка, гос-
подин земли. Только перейдя на запад (в Финикию), слово
«Баал» получило сабеистическое значение.
На стр. 46-й (в рассказе о Греции) дети могут неправильно
понять такую фразу: «Почти каждый такой город с десятком
деревень да полоской берега был независим и управлялся сам
собою». Слово «десяток» может быть понято в слишком точном
смысле исчисления деревень, что, конечно, было бы неверно (не
102
забудем, что учебник, очевидно, предназначается для младшего
школьного возраста).
На стр. 58-й непосредственно после слов «Фемистокл умер»
следует параграф «Перикл» и слова: «Дело Фемистокла в Афи-
нах стал продолжать более осторожный и сдержанный человек,
Перикл». Какое «дело»? И почему пропущен (не говоря уже
о Кимоне) демократический законодатель Эфиальт? Афинский
V век так переполнен событиями и явлениями огромной важ-
ности, что уже из-за исторической перспективы нельзя совер-
шенно обходить молчанием целые его десятилетия. Наконец, ни-
когда Фемистокл и Перикл не могут быть сочтены аналогич-
ными деятелями настолько, чтобы одного назвать «продолжате-
лем» другого. Так как автор, кроме того, употребляет (стр. 61)
такие выражения, как «теперь ко времени Фемистокла и Пе-
рикла», то учащийся может укрепиться в заблуждении, что эпоха
Фемистокла и эпоха Перикла совпадают.
На стр. 81-й при описании конца Пелопоннесской войны чи-
таем: «Так кончилась афинская держава, простоявшая 75 лет».
Автор, конечно, имеет в виду гегемонию Афин, ибо государство
афинское просуществовало самостоятельно вплоть до 338 года.
Но и гегемония их длилась вовсе не 75 лет, а гораздо меньше.
История Рима изложена доступно и задумана удачно и целе-
сообразно. Но и здесь проскользнули кое-какие неясности. На
стр. 97-й говорится об угнетенном состоянии плебеев в Древнем
Риме, а через строчку ни с того, ни с сего прибавлено: «Плебеи
стали из своей среды выбирать ходатаев и вожаков, трибунов»,
которые их защищали и даже в случае нужды силой останавли-
вали арест плебеев против самого консула. Ни слова не сказано,
как плебеи добились трибуната, этого первого облегчения своей
участи. Как это угнетенный, бесправный класс «стал» выбирать
столь могущественных уполномоченных? Без эпизода со «Свя-
щенной горой», без упоминания о борьбе никак тут не обой-
дешься. .. На стр. 100, не без удивления, читаем: «У римлян был
замечательный обычай строить укрепленный лагерь со рвом, ва-
лом, стенами и бойницами. Лагерь строили при всякой оста-
новке, даже на одну ночь». Т. е. окапывались рвом, если оста-
навливались всего на одну ночь, а вовсе не строили тогда стен
и бойниц; фраза построена очень неясно. На стр. 126—127 го-
ворится лишь о союзе Цезаря с Помпеем; о Крассе не упоми-
нается так же, как не упоминается самое слово «триумвират».
Три с половиной страницы (132—135) обозначены заголовком:
«Принцепс и народ. Зрелища». Из них ’/г стр. (даже менее) по-
священо отношениям принцепса к народу, а остальное место
(3 стр.) — римским зрелищам. Такой масштаб тем более подвер-
жен критике, что самой-то конституции принципата отведено
немного более одной страницы текста (130—131).
Чрезвычайно удался автору конец учебника, рассказ о по-
следних веках империи и о нашествиях варваров. Да и вообще,
несмотря на указанные неясности, книга, повторяем, удовлетво-
103
ряет своему назначению. Обильные и умело подобранные иллю-
страции, конечно, только увеличивают ее ценность.
Г. Р О О С. С НАПОЛЕОНОМ В РОССИЮ. ЗАПИСКИ ВРАЧА
ВЕЛИКОЙ АРМИИ. Пер. с нем. под ред. И. Н. Бороздина.
М., 1913.
Генрих Роос в качестве полкового врача проделал весь поход
1812 г. и попал в плен к русским в самом конце бедственного
отступления. Вернувшись после заключения мира на родину,
в Германию, он принялся за составление записок о великой
войне, в которой ему довелось участвовать. Эти записки теперь
впервые появляются на русском языке (в хорошем литератур-
ном переводе). Записки хороши тем, что написаны человеком
наблюдательным, который, не мудрствуя лукаво, передает то,
что больше всего его поразило, и нисколько при этом не занят
собственной особой. Любопытны слова разведчика, который ездил
в фуражировку при переходе Великой армии из Литвы в соб-
ственно русские области: «Здесь приходит конец таким местам,
где население за нас; дальше люди становятся другими. Все про-
тив нас; все готовы либо защищаться, либо бежать; везде меня
встречали неприязненно, с упреками и бранью. Никто ничего не
хотел давать; мне приходилось брать самому, насильственно и
с риском, меня отпускали с угрозами и проклятиями. Мужики
вооружены пиками, многие на конях; бабы готовы к бегству и
ругали нас так же, как и мужики». Интересны впечатления еще
в победоносный для Наполеона добородининский период войны:
«На прекрасной дороге и близ нее виднелись остатки сожжен-
ных или брошенных и начисто разграбленных домов и дере-
вень. .. Жителей тех мест мы не видели даже тогда, когда мы
ради корма лошадям и пропитания себе далеко отклонялись от
большой дороги. И не только города и села, но и прилегавшие
к дороге леса носили на себе самые явные следы этой опусто-
шительной войны».
При Бородине Роос работал с утра до вечера в день страш-
ного побоища, перевязывая раны, ампутируя беспрерывно при-
носимых раненых. «Французы в общем обнаруживали спокой-
ствие и терпение, и многие умирали от тяжелых пушечных ран
прежде, чем очередь перевязки доходила до них. Наоборот, вест-
фалец, лишившийся правой руки, ругался и проклинал Наполе-
она и жалел, что не может отомстить». В разгар боя мимо ов-
рага, где работал доктор, «проехал с большой свитой Наполеон.
Медленность его передвижения, казалось нам, означает спокой-
ствие и внутреннюю удовлетворенность ходом битвы, ведь мы
до сих пор не научились разбираться в выражении его серьез-
ного лица, ибо всегда, в счастье и в беде, при всех обстоятель-
ствах, он являл йам зрелище холодного спокойствия, не знаю-
щего мягкости». Страшно в простоте и бесхитростности своей
описание поля битвы на другой день: трупы и трупы, совсем
104
застилающие землю, срываемые наскоро окопы, которыми засы-
пали «мертвых и полумертвых», — все это «в тихое, ясное утро»
представляется еще ужаснее, чем при грохоте канонады в самый
день битвы. Москвы Роос не видел вблизи, его часть стояла
вдали от столицы. Бедствия отступления описаны не менее живо
и жизненно. «Огромное количество трупов... лежало вокруг по-
тухших костров», — вот постоянное впечатление, однообразный
фон рассказа об отступлении. Есть и строки, живо напоминаю-
щие «замерзшую совесть»: «Чувства справедливости, дружбы,
порядка притуплялись. Я, например, особенно любил из всех
офицеров полка ротмистра фон Рейнгардта; уже пять лет мы
жили по-братски, душа в душу, в часы радости и печали, а в эту
войну постоянно делились тем немногим, что было у нас». Здесь,
в Смоленске, автор случайно получил кусок белого хлеба с мас-
лом. «Рейнгардт издали приметил этот редкий дар и подошел
ко мне со словами: ну, вы поделитесь сегодня со мной? — Нет, —
отвечал я... Он удалился, а я один съел свой дар». Доктора
Рооса долго мучила потом совесть за это «нет»; в записках он
рисуется человеком не только искренним, но и добрым и само-
отверженным. ..
Книга Рооса является интересным вкладом в мемуарную ли-
тературу, посвященную эпопее 1812 г.
Русское издание снабжено превосходными бытовыми рисун-
ками, взятыми из альбома участника похода Фабер ди Фора
(«Листки из моего портфеля»). Эти «Листки» имеются во фран-
цузском и немецком изданиях, но у нас они мало известны.
Д. ПЕТРУШЕВСКИЙ. ВОССТАНИЕ УОТА ТАЙЛЕРА.
2-е изд., перераб. М., 1914.
Эта книга дает (в одном томе на этот раз) обе диссертации
Д. М. Петрушевского, посвященные крестьянскому восстанию
1381 г. в Англии. Труд этот является обстоятельным исследова-
нием как тех социально-экономических условий, которые толк-
нули часть английского крестьянства на восстание, так и факти-
ческого хода самого восстания. Автор выбрал любопытный мо-
мент борьбы проникавшего уже заметно в экономическую жизнь
страны денежного хозяйства с отживавшим поместным эконо-
мическим строем, развития в поместье арендных отношений
и т. д. Самое восстание в значительной степени явилось реак-
цией против феодальных попыток восстановить часто уже вы-
купленную барщину крепостных вилланов, протестом против тех
или иных попыток реставрации крепостного права. При этом
роль фактора, ускоряющего взрыв, принадлежала знаменитой
Черной смерти, чуме, опустошившей Англию в середине XIV
столетия и выдвинувшей с особенной остротой вопрос о необхо-
димых для поместья рабочих руках. Попытки землевладельцев
обеспечить за собой принудительный крестьянский труд, между
прочим, и вызвали резкий протест крестьянства. Несмотря на
105
неудачу движения Уота Тайлера, затевавшаяся реставрация кре-
постных отношений в Англии не осуществилась, денежное хо-
зяйство продолжало развиваться и быстро разрушать социаль-
ные и юридические пережитки средних веков.
Все эти факты и соображения не были, правда, новостью и
в момент первого появления разбираемой книги, но автор само-
стоятельно, на основании внимательного изучения источников
представил новые иллюстрации к характеристике изучаемого им
исторического момента. Нельзя не пожалеть, что книга эта оста-
лась совсем неизвестной западноевропейским ученым и не только
не вошла в научный оборот, но даже самое упоминание имени
Д. М. Петрушевского не попадается в литературе предмета, на-
копившейся за последнее десятилетие. Вторая часть книги могла
бы дать новым исследователям некоторые любопытные указания
и цитаты. Но русскому историку, который желает ознакомить
западноевропейский ученый мир со своими трудами, приходится
прежде всего думать об их переводе на иностранные языки.
Приветствуя новое издание этого печатного труда, не можем
не отметить, что автор хронологически очень уж сузил свой кру-
гозор: ведь его интересует восстание Тайлера исключительно
как один из симптомов того болезненного, очень сложного и
многообразного хозяйственного процесса, который происходил
в Англии (да иного интереса эта вспышка и иметь не может);
но если так, то почему он ни единым словом даже не упомянул
о другом, хронологически столь близком крестьянском движении,
так называемом St. Giles’s field rising * 1414 г., охватившем гро-
мадную территорию? Социальный смысл этого движения был не
меньшим, нежели социальный смысл движения Уота Тайлера:
а так как движение 1414 г. несравненно менее изучено, то и
ученая жатва исследователя была бы богаче, и читатель гораздо
яснее представлял бы себе отношения, царившие в конце XIV и
начале XV в., т. е. именно те отношения, которые восстанием
Тайлера не начались и отнюдь не кончились. И это было тем
более заманчиво, что ведь в значительной мере территория бунта
1381 г. совпадает с территорией бунта 1414 г. Те же люди, кото-
рые побывали под знаменем Тайлера, видели, состарившись, вос-
стание 1414 г. часто в тех же графствах!
Сэкономить необходимое место в исследовании было бы воз-
можно, сильно сократив правильные, но слишком уж известные
рассуждения об общем значении натурального хозяйства и связи
его с феодальным строем, о зависимости общины от сеньора
и т. д. Мало того, автор ничего не говорит даже о тех вспышках,
которые уже непосредственно являются отголосками, последними
всплесками движения Тайлера,— мы имеем в виду бунт 1383 г.
в Эссексе (нападение на замок лорда Арунделя) и еще более об-
ширное восстание 1392—-1393 гг. в Чешире и Йоркшире. А сколько
характерного хотя бы в этом движении 1393 г., с сожжениями
♦ Сражение на поле св. Гилярия (англ.)
106
(опять-таки) манориальных документов, связывавших крестьян!
Очень уж бегло, на 4—5 стр., рассказано о парламенте 1381 г.,
столь важном в истории ликвидации восстания, причем допущена
маленькая неточность (стр. 137): «Король даровал амнистию
всем, принимавшим участие в восстании, кроме жителей Кен-
тербери, Эдмондсбэри, Беверли, Скарборо, Бриджуотера и Кемб-
риджа. ..». На самом деле это палата общин предполагала же-
стоко наказать (даже поставить вне закона) шесть городов,
а именно король избавил все перечисленные города (кроме од-
ного — Эдмондсбэри) от наказания, возложив на них лишь штраф.
Обзор литературы несколько разбросан, и анализ современ-
ных научных взглядов перемешивается слишком пестро с приве-
дением цитат из источников; притом эти страницы не допол-
нены критикою позднейших (вышедших после первого издания
разбираемой книги) работ. Мы не нашли, например, критики
вышедшей в 1906 г. небольшой, по очень содержательной и
вполне самостоятельной книги Ч. Омана (кстати, переведенной
в 1907 г. на русский язык) о «Великом крестьянском восстании
в Англии», есть и еще пропуски.
Интересны и вполне основательны указания автора на тот
факт, что рабочее законодательство XIV в. не было в точном
смысле слова исторически реакционным явлением, так как тем-
ный рабочий не превращался в виллана, государство «прикреп-
ляло его не к тому или иному землевладельцу, а ко всему зе-
млевладельческому классу», и, таким образом, вожделения зе-
млевладельцев не были полностью удовлетворены. Мы бы только
сказали, что автор несколько произвольно читает в сердце анг-
лийского правительства XIV в., когда говорит: «Воюя во имя об-
щественной гармонии и социальной справедливости с злой волей
рабочих, правительство и не подозревало, что оно выступает
против целого общественного порядка» и т. д. (стр. 482). Уло-
вить в самом деле «искренние» помыслы английских законодате-
лей XIV в. об этих возвышенных целях нет ни малейшей воз-
можности. И это произвольное предположение автор повторяет
несколько раз и даже сравнивает английских помещиков, засе-
давших в парламентах XIV в. ... с религиозными фанатиками:
«Преследуя высшую справедливость, законодательство это при-
носило ей настоящие человеческие жертвы, в своем слепом рве-
нии не останавливаясь перед лишением всех человеческих прав
огромного большинства населения, истиной основы того самого
общества, об ограждении законных интересов всех членов кото-
рого оно так искренне заботилось. Невольно вспоминаются
костры, на которые католическая церковь массами отправляла
своих заблудших сынов, радея о высших интересах своих пасо-
мых». Это сравнение нельзя назвать удачным, и где усмотрел
автор «искреннее» радение английского правительства и законо-
дательства о salut public *, об интересах «всех членов общества»,
* общественной пользе (франц.).
107
неизвестно. Нет, правители и законодатели XIV в. прекрасно
знали, что они делали, и вполне откровенно заботились исклю-
чительно об интересах землевладения. А что они при этом стара-
лись бороться с непреодолимым экономическим процессом, за-
держать его, повернуть течение в обратную сторону, разве это
одно доказывает их искренность и нелицеприятное, но лишь
ошибочно направленное стремление работать на благо «всего на-
селения»? Разве мало во всемирной истории, особенно в исто-
рии социальных и политических реакций, таких случаев упор-
ной борьбы с целью задержать неизбежное? Слишком доверчив
автор, если он принял за чистую монету фразы предисловий
к статутам и ордонансам, все эти словесные фиоритуры и зави-
тушки (а он именно только на них и основывает свое благо-
душное отношение к мотивам творцов этих свирепых законов,
направленных против рабочих: ср. стр. 481). Где же и когда он
видел сколько-нибудь серьезно затрагивающий интересы боль-
ших слоев народа законодательный акт без более или менее воз-
вышенной и благородной мотивировки, без красноречивых указа-
ний на пользу общую, а отнюдь не частную? Это единственный
из выводов автора, который должно признать не отвечающим
действительности и не имеющим под собой никакой почвы.
В остальном этот серьезный исторический труд отличается
именно проникающей его реальностью научного мышления. Во-
обще можно только приветствовать тот факт, что большая спе-
циальная книга по истории дождалась у нас второго издания, —
факт редкий и указывающий на количественный рост читателя,
предъявляющего повышенные требования к историческому чте-
нию. Читателю, желающему обстоятельно ознакомиться с соци-
ально-экономической историей Англии в переходный момент от
средних веков к новому времени, в самом деле трудно пореко-
мендовать что-либо более подходящее, нежели книга Д. М. Пе-
трушевского.
Н. И. КАРЕЕВ. БЫЛО ЛИ ПАРИЖСКОЕ ВОССТАНИЕ
13 ВАНДЕМЬЕРА IV ГОДА РОЯЛИСТИЧЕСКИМ? СПб., 1914.
В последние годы Н. И. Кареев заинтересовался вопросом
о роли и значении парижских «секций», участковых собраний го-
рода Парижа во времена революции. Часть работ, посвященных
им этому вопросу, известна читателям «Русского богатства». Ав-
тор успел найти и обнародовать некоторые весьма интересные
документы, характеризующие деятельность и сферу возможного
влияния этих секций, и попутно некоторые казавшиеся вполне
выясненными события стали ему представляться в несколько но-
вом свете. В лежащей перед нами брошюре он ставит и отчасти
решает новый и крайне любопытный вопрос, очень точно выра-
женный в заглавии. Вандемьерское восстание 1795 г., происшед-
шее как раз в тот момент (начало октября 1795 г.), когда Кон-
вент готовился уступить власть созданной им же Директории,
108
приписывается твердо установленной традицией роялистическим
проискам, направленным к низвержению республики в этот пе-
реходный период п возвращению на престол брата казненного
Людовика XVI — графа Прованского. Анализ документов, издан-
ных отчасти Оларом (полицейские донесения), отчасти самим
Н. И. Кареевым (протоколы секций), убеждает автора, что «ста-
рые изложения истории конца фрюктидора III года и начала
вандемьера IV года, во всяком случае, должны быть признаны
не выражающими подлинного существа дела. Специально рояли-
стического характера 13 вандемьера отнюдь не имело». Нужно
сказать, что и тут историк встречается с роковым затруднением,
как всегда, когда хочет проследить какое-нибудь событие по бу-
магам секций: пожар, уничтоживший в эпоху усмирения Ком-
муны 1871 г. здание префектуры, истребил и массу этих доку-
ментов, и Н. И. Кареев отмечает это. С другой стороны, можно
указать и на то, что секционные бумаги отнюдь не откровенны:
ведь секции после кровавого подавления вандемьерского восста-
ния бонапартовскими пушками и не посмели бы признаться
в своих роялистических чувствах, так как это грозило немедлен-
ной и жестокой карой, да, впрочем, и до 13 вандемьера тоже
было далеко не безопасно говорить о собственном роялизме, да
еще заносить свои роялистические выступления в официальный
протокол. Но, так или иначе, доказать положительно, что ван-
демьерское восстание было вполне роялистическим, действительно
трудно. Очень желательно, чтобы почтенный автор разрабо-
тал удачно поставленную им интересную проблему со всей об-
стоятельностью. Нам кажется, что при дальнейшем углублении
темы сам собой выдвинется еще один, попутный так сказать,
вопрос: как смотрела эмиграция на вандемьерское восстание?
Д’Ивернуа и другие публицисты ведь очень часто откликались из
Лондона, из Вены на все, происходившее во Франции, особенно
со времен термидорианской реакции, т. е. со второй половины
1794 г. Не расскажут ли что-нибудь любопытное брошюрные за-
лежи Национальной библиотеки, а особенно Британского музея,
где эмигрантская роялистская литература сохранилась лучше,
чем в парижском хранилище?
ГАСТОН БУАССЬЕ. ЦИЦЕРОН И ЕГО ДРУЗЬЯ. ОЧЕРК
О РИМСКОМ ОБЩЕСТВЕ ВРЕМЕН ЦЕЗАРЕЙ. Пер. с 16-го
франц, изд. Н. Н. Спиридонова. М., 1915.
Это типичная книга покойного французского академика. Зна-
ние источников чуть не наизусть, так что, явственно, автор
мог. бы во время работы не раскрывать вовсе писем Цицерона,
если бы не необходимость делать точные ссылки; обдуманный во
всех частях и подробностях план; изящный, увлекательный
стиль, необычайно облегчающий чтение и искусно маскирующий
ту огромную предварительную работу, которая была продела-
на, —- всё это налицо и в настоящей книге Буассье, одной из тйх,
109
которые больше всего создали ему славу. Но не отсутствуют
обычные его недостатки: излишняя словоохотливость, которая
порою утомляет читателя, ненужная модернизация в выраже-
ниях, в характеристиках, слишком многочисленные отступления
и психологические догадки и т. п. Вся эта манера старой школы,
напоминающая Т. Маколея в Англии и Жюля Жанена во Фран-
ции, всегда была свойственна Буассье. Строгой красоты Фюстель
де Куланжа, его современника, нет в его блестящем, но слегка
кокетливом стиле.
Содержание книги о Цицероне необычайно богато. Автор дает
прежде всего общую характеристику писем Цицерона с литера-
турной и исторической точек зрения, затем посвящает обширные
главы анализу общественной деятельности и частной жизни Ци-
церона, останавливается в особых очерках на личности Аттика,
[Руфа] Целия, Цезаря в его сношениях с Цицероном, наконец,
отношений между Цицероном, с одной стороны, и Брутом и Ок-
тавием, с другой стороны.
О Цицероне можно было бы повторить то же самое, что Ци-
церон сказал о Юлии Цезаре: «После нас будет много споров
о тебе, так же как их много было и между нами». У Цицерона
есть в научной историографии и ярые враги (Моммзен), и любя-
щие друзья (проф. Ф. А. Зелинский). Буассье принадлежит ско-
рее ко второму лагерю. Он считает Цицерона «умной и кроткой
личностью, приветливой, гуманной и привлекательной даже
в своих слабостях» (стр. 378). Французский историк признает
робость, нерешительность, мнительность Цицерона; главным об-
разом трусостью Цицерона он объясняет переход его из побеж-
даемой аристократическо-республиканской партии на сторону це-
заристского триумвирата (по возвращении из изгнания), но, ко-
гда Цезарь разрушал республику, Цицерон не примкнул к нему,
и этот путь окончился для Цицерона гибелью. Вообще же Буас-
сье убежден, что Цицерон «не годился для общественной жи-
зни» :«Те самые качества, которые делали из него несравненного
писателя, не давали ему возможности быть хорошим полити-
ком. .. Его богатое и быстрое воображение, раскидывая его вни-
мание сразу во все стороны, делало его неспособным к последо-
вательным замыслам». Он, «к несчастью, не имел той твердой
убежденности, которая заставляет человека раз навсегда дер-
жаться своего мнения, и он переходил легко от одного к дру-
гому, потому что ясно видел хорошую и дурную сторону их
всех»; он колебался, «выступал в одиночку» — и на этом погиб,
так как именно для изолированного положения у него не хва-
тало характера и выдержки. Об уме, громадном литературном та-
ланте, проницательности Цицерона, его бескорыстии и внутрен-
нем благородстве автор держится самого высокого мнения.
Перед читателем проходят яркие картины политической бури
середины первого века до Р. X., тех памятных десятилетий, ко-
гда погибала римская республика под ударами Цезаря и уста-
навливался режим единовластия. Автор обильно разбрасывает
110
свои тонкие и умные замечания при характеристике обществен-
ных настроений этой эпохи. Порою консерватор и ненавистник
«черни», подозрительный к демократии и ее «эксцессам», фран-
цузский академик слишком резко судит о неугодных ему на-
правлениях и деятелях; и все-таки он не может воздержаться,
чтобы не сказать: «В обладании и пользовании свободой, не-
\ смотря на те опасности, которым, она подвергает людей, есть ка-
кая-то высшая прелесть и привлекательность, никогда не забы-
ваемые теми, кто узнал их один раз. Именно об это упорное
воспоминание и разбился гений Цезаря... Он не нашел для себя
безопасности в милосердии, как надеялся; ему не удалось дело
примирения; он не мог обезоружить партии».
Книгу Буассье прочтет с большой пользой русский читатель,
интересующийся римской историей и политической борьбой по-
следних лет республики. Бури форума воскресают на этих стра-
ницах. ..
Перевод недурен. Есть неточности и шероховатости, но они
мало вредят общему удовлетворительному впечатлению.
Г. Ф Е Р Р Е Р О. ВЕЛИЧИЕ И ПАДЕНИЕ РИМА. Т. 1. СОЗДА-
НИЕ ИМПЕРИИ. Пер. Л. Захарова. М., 1915.
Труд Гульельмо Ферреро начал появляться в итальянском
оригинале более тридцати лет тому назад и с первого же тома
привлек к себе внимание, в особенности с тех пор, как спустя
некоторое время стал выходить исправленный и дополненный
автором французский перевод. Этот успех объясняется несколь-
кими причинами. Во-первых, автор — оригинальный мыслитель
и социолог, чувствующий себя хозяином как в источниках, так
и литературе предмета; во-вторых, его взгляды сплошь и рядом
довольно резко сталкиваются с традиционными, и читатель посто-
янно ощущает необходимость проверять многие свои воззрения,
приобретенные еще на школьной скамье, — умственная работа,
сама по себе дающая много наслаждения; в-третьих, Ферреро
блестящий стилист, ведущий оживленный рассказ и беспрестан-
но дающий яркие характеристики действующих лиц, умудряю-
щийся делать даже внешне занимательной самую фабулу повест-
вования, давным давно во всех деталях, казалось бы, всем знако-
мую.
Можно сказать, что за полстолетия со времен появления тру-
дов Т. Моммзена ни одна книга в области древнеримской
истории не производила столько шума, как работа Ферреро, Не-
чего и говорить, что у него тотчас появились подражатели, кото-
рые, как водится, восприняли от своего образца более слабые сто-
роны. А этих слабых сторон у Ферреро тоже немало. Сплошь и
рядом его оригинальность переходит в оригинальничание, в ка-
кое-то кокетство неожиданностями, в явное желание посильнее
поразить читателя; в связи с этим стоит склонность к излиш-
нему сочинительству, к довольно многословному «психологизму»,
111
к домыслам, имеющим целью перебросить чисто словесный мо-
стик между разъединенными и скудными фактическими указа-
ниями источников. Иногда ссылаться на факты в том виде, как
они изложены у Ферреро, бывает прямо рискованно. Наконец, на-
зойливая и преувеличенная модернизация, стремящаяся во
что бы то ни стало вести повествование в духе и стиле рассказа
о самоновейших исторических происшествиях, уже самой наро-
читостью своей производит нередко неприятное впечатление, пу-
тает и отвлекает без нужды внимание и, словом, достигает эф-
фекта, прямо обратного тому, к которому стремился автор. Все
эти недостатки у самостоятельного исследователя Ферреро не так
выпуклы, как у популяризаторов, но и у него они заметны, хотя
и выкупаются указанными крупными достоинствами.
В вышедшем теперь на русском языке первом томе исследо-
вания Ферреро читатель находит пять больших вступительных
глав, дающих сжатое, но очень живое изложение истории рим-
ского государства от древнейших времен до выступления
Юлия Цезаря, затем идет перемежающийся рассказ о завоева-
ниях последнего века республики, войнах в Виеппии, Понте-Ар-
мении (с блестящею и глубокою характеристикой исторического
значения Лукулла и его походов) и о внутренних смутах в Риме
(о «демагогии» Цезаря, о Катилине, об образовании цезарист-
ского триумвирата). Изложение в этом первом томе доведено до
того решающего момента, когда триумвиры предъявили свои
требования беспомощному сенату. Последняя глава (слишком
общая и беглая) посвящена социально-экономическому положе-
нию республики в середине I века до Р. X.
В этом первом томе читатель еще не найдет почти вовсе тех
оригинальных гипотез и догадок, которых так много в следую-
щих томах. В сущности, весь том имеет характер обширного вве-
дения к рассказу о гибели республики; и достоинства, и недо-
статки Ферреро тут сказываются слабее, чем в следующих ча-
стях труда. Правда, и здесь не обошлось без рискованных пара-
доксов. «Общее мнение историков, что причиной земледельче-
ского кризиса, начавшегося в Италии после 150 г. до Р. X., была
конкуренция иностранного, сицилийского и африканского,
хлеба... Я, напротив, смотрю на это объясненние как на совершен-
но ложное» (стр. 331). А дальше в виде доказательства, к изумле-
нию читателя, ему преподносится несколько страниц, тракту-
ющих исключительно о хлебной торговле... в древней Аттике,
затем несколько бездоказательных слов о том, что, очевидно, и
в Риме должно было дело обстоять точно так же, и еще более
бездоказательное предположение: «Я предполагаю, что причиной
кризиса было увеличение стоимости жизни»; что это в точности
значит, как именно «увеличение стоимости жизни» могло повлечь
за собою «земледельческий кризис», об этом не сказано ровно
ничего: только в виде объяснения предлагается сравнить древ-
ний Рим с... Италией после 1848 г. и Россией после 1861-го...
Вот и все. И этот набор слов гордо возглавляется: общее мне-
112
ние историков такое-то и такое-то, а «я, напротив, смотрю на
это объяснение как на совершенно ложное». Вот типичный об-
разчик проявления основной слабости Ферреро — страсти к пара-
доксам, к оригинальничанию даже там, где у него нет ни еди-
ного факта в подтверждение своей мысли. Мы нарочно выбрали
для примера капитальный, коренной вопрос истории Рима — во-
прос о земледельческом кризисе. В проблемах меньшего значе-
ния Ферреро еще менее стесняется; но, повторяем, именно в пер-
вом томе он все же сдержаннее. Зато превосходны страницы о по-
корении эллинистического Востока, об изменении в нравах; ори-
гинальны и глубоки замечания о дезорганизации армии в по-
следние годы республики; объективно и ярко изображение на-
чальных стадий карьеры Цезаря (которого Ферреро не любит).
В. ГЕРБЕ. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ ОТ АВГУСТИНА
ДО ГЕГЕЛЯ. М., 1915.
Книга проф. Герье рассматривает историко-философские кон-
цепции, начиная от Августина, продолжая Макиавелли, Бэко-
ном, Вико, Гердером, Кантом, Шеллингом и кончая Гегелем. При
сравнительно ограниченных размерах книги каждому из этих
мыслителей отводится 10—15—20 стр., кроме Гегеля, которому
посвящено ровно 100 стр. Эта капризная несоразмерность тем
более странна, что именно Гегеля автор воспринимает, по-види-
мому, не непосредственно, а в некоторых кратких своих очерках
(о Макиавелли и Бэконе) он явственно самостоятелен и стоит
лицом к лицу с источником. Собственные историко-философские
идеи автор нигде не излагает систематически и только позволяет
о них догадываться по тем критическим соображениям, кото-
рыми он сопровождает изложение теорий разбираемых мыслите-
лей. Сам автор под философией истории понимает «тот синтез,
которым мыслящий человек охватывает всю совокупность исто-
рии человечества, ее ход и цель». Но каким именно должен этот
быть «синтез», автору кажется не столь важным, как самая на-
личность того или иного синтеза. Не совсем ясно говорит он
в предисловии: «Мы не имеем здесь в виду пропаганду какой-
либо одной доктрины, а разумеем изучение идей, взаимно друг
друга освещающих и исправляющих. Речь идет не о том, чтобы
факты подчинялись идеям, а о том, чтобы историки, распоряжа-
ющиеся фактами, проникались идеями, т. е. сами были философ-
ски образованны». Лично проф. Герье примыкает, во всяком слу-
чае, к историкам, склонным приписывать умственному фактору,
изменениям в идеях и моральных представлениях руководящую
роль в историческом процессе.
Первая глава посвящена теократическому представлению об
истории. В центре этой главы поставлен, конечно, Блаженный
Августин. Но об остальных средневековых авторах, которых сле-
довало бы упомянуть, либо ничего не сказано, либо сказано не-
сколько небрежных и ничего не говорящих слов. Беда Достопоч-
8 Заказ № 494
из
тенный жил не в начале XIII в., как сказано на стр. 12, но
в конце VII и в VIII в.; разумеется, это описка, но именно
вследствие общей поспешности, с которой трактуется послеавгу-
стиновская эпоха, и эта описка может быть усвоена как нечто
правильное мало осведомленным читателем. Говорится об Оттоне
Фрейзингенском, в сущности не имевшим ни малейшего отноше-
ния к философии истории, и ни единого звука не сказано
о Фоме Аквинате; от средних веков делается скачок непосредст-
венно к Боссюэ, т. е. к веку Людовика XIV; посвящая в той же
главе две страницы Лейбницу, о «теократизме» которого можно го-
ворить с большими натяжками, автор обходит молчанием Па-
скаля и т. д. Все это весьма капризно и произвольно.
Глава о Макиавелли, при всей своей краткости, очень уда-
лась автору; но можно ли, говоря об исторических взглядах Ма-
киавелли, даже не заикнуться тут же о существовании его совре-
менника (и уж «настоящего» историка, а не политического мыс-
лителя, только рассуждавшего об истории) — Гвиччардини? Это
опущение неблагоприятно отзывается на всей главе; Макиавелли
как бы висит в воздухе, ложно представляется читателю каким-то
одиноким для своей эпохи философом, видевшим в истории кру-
говращение событий. В главе, посвященной Бодену, с удивле-
нием читаем, что «жестокие преследования гугенотов породили
среди них фанатизм, проявившийся в так называемых монархо-
махах, т. е. враждебных монархии публицистах». Во-первых, под
монархомахами понимались не просто «враждебные монархии
публицисты», но сторонники взгляда о законности при извест-
ных условиях низвержения или даже убийства монарха; во-вто-
рых, эта монархомахия «проявилась» прежде всего в недрах
именно католической церкви, а вовсе не гугенотской, и, в част-
ности, иезуитский орден особенно деятельно поддерживал это
учение. Далее г. Герье сообщает следующее: «Боден написал
весьма ученое сочинение, касавшееся специально истории, —
„Путь к лучшему познанию истории11». И больше об этом «уче-
ном сочинении» ни слова. А ведь именно в нем Боден бросил
плодотворную мысль о сравнении законов разных наций и
о пользе, которую такой метод может принести для историче-
ского изучения! Книга покойного Бодрильяра о Бодене, к сожа-
лению, сильно и явственно повлияла на г. Герье, а ведь его-то
Боден должен был заинтересовать совсем не с той стороны, как
Бодрильяра, который занимался Боденом главным образом
с точки зрения политической, а не исторической философии.
Удачнее главы о Гердере и Канте, но тщетно читатель стал
бы искать напрашивающейся параллели между Гердером и Кон-
дорсе, между Кантом и Кондорсе: прогресс, как его понимали
германские мыслители, заинтересовал автора настолько, что он
не пожелал вспомнить их знаменитого французского современ-
ника с его теорией прогресса (о том, что и Тюрго следовало бы
помянуть, мы уже и не говорим).
Большая глава о Гегеле обстоятельна, но главным образом
114
основана на Куно Фишере, Гайме и других биографах и коммен-
таторах Гегеля (зачем-то использована вялая и небрежная ста-
рая книга Флинта по «Философии истории в Европе»). Когда
автор полагается только на себя самого, он гораздо интереснее.
Эта книга слишком часто заставляет жалеть о пропусках, ни-
чем не оправдываемых, она ничуть не отвечает слишком широ-
кому своему названию, в ней есть дефекты (их больше, чем тут
отмечено), но при всем этом ее прочтут, и прочтут не без пользы.
Слог старого автора в общем живой, не утомляющий читателя.
Есть кое-какие странности (Медичеи вместо Медичи, Каудин-
ские Фуркулы вместо ущелья; culto divino автор переводит сло-
вом богослужение, тогда как нужно богопочитание', гердеровский
Beharrungszustand переведено продолжительное существование,
тогда как ближе состояние устойчивости, есть совершенно не-
нужные варваризмы вроде «гуманитета» и т. д. и т. д.). В об-
щем, однако, книга по своему изложению доступна и сравни-
тельно малоподготовленному читателю.
8*
И. ЛЕКТОРСКОЕ МАСТЕРСТВО
Очерк
развития философии истории
Наша задача — набросать краткий очерк теоретических си-
стем, которые выдвигались с целью объяснения исторических
процессов.
Обзор исторических теорий есть всегда дело трудное, потому
что история до сих пор не достигла той научной высоты, той
твердой постановки, которой достигли некоторые другие отрасли
человеческого знания. Когда мы узнаем, что радий, открытый
Рамзаем \ произвел чрезвычайную сенсацию в ученом мире, то
это означает, что в области естествознания существуют твердые,
незыблемо установленные законы, с которыми это открытие до
известной степени идет вразрез. Такая постановка вопроса в об-
ласти естественных наук является крайне редкой и именно по-
этому производит сенсацию.
Иное дело — история и социология. Здесь колеблются и часто
разрушаются установленные воззрения гораздо ранее, чем к ним
успевают привыкнуть. Поэтому к истории в сравнении с естест-
вознанием приходится предъявлять заниженные требования. Сле-
дует принять в расчет и те силы, которыми располагает эта на-
ука. Лишь при таком условии нет риска натолкнуться на целый
ряд разочарований. С этим придется примириться и понять, что
исторический материал с каждым прожитым мгновением все
увеличивается и отбросить его невозможно. И именно потому,
что его так много и он непрерывно растет, что в нем трудно ра-
зобраться, а также потому, что он необыкновенно тесно связан
с нашей жизнью, с нашей ежедневной борьбой, в этой области
знаний новые теории возникают беспрестанно.
Приступая к этим теориям, к их критическому анализу, ну-
жно указать, хотя бы в самых общих чертах, на два главных
ряда, по которым развивалась теоретическая мысль истории
с XVIII в. до настоящего времени.
Как и в других науках, когда человек стал задумываться над
тем историческим материалом, который был в его распоряжении,
мысль его была поражена двумя феноменами, из которых каж-
дый казался в высшей степени удивительным, а оба друг другу
противоречащими. Это противоречие было стимулом, особенно
подгонявшим человеческую мысль, особенно возбуждавшим лю-
бопытство. Люди, присматриваясь к историческому материалу,
116
во-первых, видели какую-то целесообразность, какую-то внутрен-
нюю закономерность, какую-то логику в истории, но, с другой
стороны, они чувствовали невозможность осмыслить эту логику.
Есть какая-то последовательность исторических феноменов, но
она нами не улавливается, есть какая-то внутренняя целесооб-
разность, но мы ее не понимаем. История творится человечест-
вом; в этом творчестве какой-то прогресс, бесспорно, замечается,
однако путь этого прогресса по меньшей мере странен — пять
шагов вперед, три шага назад.
И до настоящего времени историческая мысль смущается
этим противоречием. Какая-то настойчивая объективная целесо-
образность и вместе с тем совершенно нелепый, совершенно ир-
рациональный путь, по которому совершается движение к цели.
Это противоречие в высшей степени поразило историческую
мысль в начале XVIII в., когда над этим стали особенно серь-
езно задумываться. В зависимости от того, как историки и фи-
лософы решали этот вопрос, составились те два направления,
два главных ряда, по которым и устремилась теоретическая
мысль.
Ход рассуждений представителей первого направления был
таков: бесспорно, в истории какая-то связь есть; эту связь мо-
жно назвать круговращением истории; ее можно сравнить
с жизнью живых организмов. Живые организмы возникают, раз-
виваются, наконец, погибают. Нечто подобное мы видим в чело-
веческом обществе. Какой смысл в том, что человеческие обще-
ства рождаются, проходят путь молодости, возмужалости, одрях-
ления? Мы не знаем. Может быть, и нет никакого смысла. Тео-
ретики этого течения, так называемые рационалисты, говорили,
что если у истории и есть какой-то свой собственный разум, то
он для нас непонятен, его можно только смутно уловить. История
показывает, что прошлое человечества, как выразился один из
приверженцев этого взгляда, Вольтер, есть обширная арена, пре-
доставленная грабежам и разбоям.
Второе направление имело гораздо больше приверженцев. Его
яркие представители — И. Кант, Ж. А. Кондорсе и Г. Гегель,
возражая приверженцам первого направления, утверждали сле-
дующее: бесспорно, в человеческой истории есть какая-то внут-
ренняя связь и смысла ее нам никак понять нельзя, но вместе
с тем нельзя так смотреть на историю. Мы не видим смысла
в ней потому, что в наших рассуждениях мы исходим из поня-
тий о страдании и благе. Мы должны, говорили сторонники
этого направления, оставить на время в стороне наше понятие
о страдании, мы должны представить себе, что, бесспорно, ка-
кая-то благая идея руководит историей, ибо в истории замеча-
ется прогресс. Эта неисповедимая сила ведет и приведет чело-
вечество к совершенству.
Неисповедимость исторического пути представители этого на-
правления понимали или откровенно религиозно, или несколько
прикрывая ее туманными выражениями. Они говорили, что ну-
117
жно осмысливать историю, как бы не замечая того горя, тех стра-
даний, которые встречаются на ее пути; но когда род человече-
ский борется со злом, следует указывать ему на существующее
зло и идти на завоевание счастья для всех людей.
Это направление в философии истории может быть названо
эвдемонистическим, так как рассматривает силу, руководящую
историческим процессом, намеренно всеблагой, всемогущей и
вместе с тем ведущей род человеческий тем путем, которого че-
ловек не в состоянии осознать, пока развитие не кончено.
Эта концепция является по существу религиозной. Одни си-
лу, ведущую человечество вперед, олицетворяют в виде боже-
ства, которое признано той или другой религией; другие в эту
всеблагую силу вкладывают понятие разума, вечно развивающе-
гося логоса, который олицетворяется в различные периоды исто-
рии.
Всеблагой разум многие понимали и в чисто пантеистиче-
ском смысле, как разум, разлитый в человечестве и ведущий его
к совершенству и конечному сознанию. Вот почему в жизни
сумма несчастий уменьшается, сумма счастья возрастает.
Таковы два главных русла, по которым развивалась философ-
ская мысль в области истории.
Второе направление казалось более заманчивым и привлека-
тельным для человеческого ума. Начиная с Р. Декарта и кончая
Гегелем это направление спасало от того безвыходного положе-
ния, которое казалось участью приверженцев первого направле-
ния. Оно давало смысл истории. Ее представители говорили: да,
процесс истории пока не вполне понятен, неведом тот таинствен-
ный путь, которым идет прогресс, но этот совершенно неведо-
мый путь разумен чрезвычайно и если он пока для нас неясен,
то не потому, что наша мысль находится в другой плоскости
с той мыслью, которая ведет к прогрессу, а потому, что эта та-
инственная мысль всеблагого неисповедимого духа истории сли-
шком разнится с нашей мыслью, причем не качественно, а коли-
чественно. Они в одной и той же плоскости, но слишком раз-
личны по величине. Все страдания, какие человечество пережи-
вает, ничтожны, преходящи — мы несчастливы вследствие огра-
ниченности нашего ума.
Оба эти направления долго между собой боролись, и
в 90-х годах XVIII столетия первое направление приобрело
больше приверженцев, а второе, казалось, отодвинулось на зад-
ний план. Даже Кант и Кондорсе не смогли сделать так, чтобы
оно стало главенствующим. Чем это объяснить? Конечно, не той
суровой дисциплиной ума, которая, казалось бы, приводит к ма-
лочисленности приверженцев второго направления. Суровой дис-
циплины ума у человечества XVIII в. еще не было. Ее не было
даже у философов этой эпохи. Корни этого факта нужно искать
в общей тенденции философской мысли, тесно связанной с об-
щей эволюцией времени.
Нужно не забывать, что XVII век, как говорил К. А. Сен-
118
Симон, был в полном смысле слова эпохой критической, это
было время пересмотра всех исторических устоев, принципиаль-
ного отрицания истории. История отрицалась и как наука, и как
совокупность фактов, дающих материал этой науке. Таких не-
схожих мыслителей, как Вольтер и Жан-Жак Руссо, объеди-
няла общая идея своей эпохи, идея разумности, и они относи-
лись к истории с ненавистью и презрением. Они уверяли, что
разум человеческий только теперь пробудился, что они предста-
вители этого разума, который обеспечит разумное существова-
ние инертной, ограниченной массе людей, составляющей челове-
чество.
Конечно, они знали, что и до пробуждения человеческого
разума была история, но, говорили они, человечество, бывшее
под властью суеверия и предрассудков, ничего полезного пока
не сделало; оно теперь только начинает просыпаться от истори-
ческой дремоты. Вот почему Вольтер за несколько лет до рево-
люции, в последние годы своей жизни, предрекая большую ката-
строфу, колоссальные перемены, представлял революцию в виде
полной, совершенной победы человеческого духа над теми приз-
раками прошлого, которые вели людей так долго по пути несча-
стий. Рационалистическая мысль XVIII в. подходит к револю-
ции с величайшим оптимизмом. Какова бы ни была эта рево-
люция — осуществится ли она волею просвещенного абсолют-
ного монарха или иным путем, — она будет торжеством разума.
Революция свершилась... Однако она свершилась путем, ко-
торого менее всего ожидали ее идеологи и теоретики: она совер-
шилась как революция народная. Но что же сталось с теми упо-
ваниями, которые на нее возлагались? Они разрушились до ос-
нования. Революция нанесла жестокий удар рационалистической
школе.
В начале XIX столетия историческая наука, исторические те-
ории подверглись живейшему воздействию окружающих усло-
вий, и под впечатлением их философы и историки снова начали
рассуждать о судьбах человечества. Они напоминали людей, по-
терпевших грандиозное крушение. Испытанию была подвергнута
дисциплина человеческого ума, европейского общества, и интере-
сно было видеть, удержится ли пессимизм или, точнее говоря,
напускное презрение к истории XVIII в. и в новом, XIX веке?
Устоит ли эта школа как руководящая? Оказалось, что она не
устояла — второе направление торжествовало по всем пунктам.
На сцену выступил Гегель и его последователи, они ввели ра-
зум, logos как руководящее историческое начало. Они ввели это,
строго говоря, религиозное начало разума в историю. Но их тео-
рия обладала огромной способностью притяжения, привлекла
к себе разнообразные общественные слои. К теории Гегеля тя-
нулись и те, кто был напуган революционной эпохой Наполе-
она I и жаждал забвения и успокоения, и те, кто мечтал о пол-
ном переустройстве общества, — Маркс, Прудон, Герцен.
119
Но с течением времени появляется новая школа — Огюста
Конта. Этот человек, так определенно и отчетливо отзывавшийся
о роли человечества в истории и развивавший историческое воз-
зрение, столь отличное от построений Гегеля, в сущности, ука-
зывал на тот же факт полного и глубокого влияния на историю
разума человеческого.
Какова же, однако, ценность этого направления, которое, как
мы видим, восторжествовало над противным? Оно способствовало
построению такой системы человеческого переустройства, кото-
рая оказывала, оказывает и будет оказывать влияние на весь
мир. Второе направление принесло огромную пользу человече-
скому самопознанию, пробудив серьезное и вдумчивое отношение
к человеческому знанию, наполнив исследователей особой энер-
гией и вселив в них уверенность.
Но человеческая мысль на этом не успокоилась; она и не мо-
гла успокоиться вследствие целого ряда причин. Для того чтобы
понять, каким образом человеческая мысль от этого второго на-
правления тоже начала отклоняться, нужно коснуться одного
чрезвычайно важного предмета.
В XIX в. теоретизирование истории развивалось на почве вто-
рого направления, представители которого не только жаждали
прогресса, но и веровали в него. С течением времени оно выдви-
нуло две школы, которые разошлись настолько, что вступили
в борьбу между собой, что повело не к укреплению этого на-
правления, а к разрушению, к почти полному пересмотру его.
Но в то же вр’емя открылись и новые горизонты человеческой
мысли, были созданы новые теории истории. Эти две школы по-
лучили название субъективной и объективной. Это были враж-
дебные друг другу школы, как бы «тори» (партия героев) и
«виги» (партия масс). Школа субъективная, тори, утверждала,
что история двигается отдельными личностями; другая же, объ-
ективная, виги, доказывала, что роль личности в историческом
процессе ничтожна, главным героем истории является народная
масса. Первое время перевес склонялся на сторону школы субъ-
ективной, к ней примыкало большинство историков, она нашла
много сторонников среди представителей правящих классов и
бюрократии. В появлении героев, в значении отдельных лично-
стей видели проявление разума истории. Подобно тому как люди
всегда жаждали приблизить божество к себе и поэтому созда-
вали свое божество, а идолопоклонники были всегда сильнее
иконоборцев, в исторической науке эта тенденция получила на
некоторое время доминирующее значение.
Сторонники субъективной школы полагали, что именно разум
истории приводит к выделению отдельных лиц, выдвигает их на
первый план и в этом заключается единственный смысл исто-
рии. Они утверждали, что человек есть субстанция истории,
единственная реальность, с которой только и должно считаться.
Объективная школа решительно это отрицала. Развиваясь
главным образом под влиянием К. Маркса, она видела выступ-
120
ления народных масс на исторической сцене и именно их дейст-
виями объясняла прошлое. Эта школа учила, потрясая все ос-
новы, все установившиеся взгляды и традиции, что субъектив-
ная школа из-за деревьев не видит леса, что на исторической
арене действуют только массы2.
В последние десятилетия XIX в. объективная школа начала
все больше брать перевес. За время борьбы этих школ возникла
новая проблема, которая еще не разрешена и волнует и зани-
мает умы. Эта проблема, возникшая в процессе борьбы двух
школ, была как бы завесой, которая скрывает истинный смысл
истории. Она назревала уже давно, но никогда не была ни по-
ставлена, ни разрешена во всей своей полноте. Теперь она при-
влекла внимание к себе лиц, интересующихся разработкой исто-
рических наук. Это проблема реальности исторического позна-
ния, тесно связанная с проблемой реальности познания вообще.
Спрашивается, как ставился этот вопрос? Утверждалось, что
все исторические теории основаны на одном крупном недоразу-
мении. Они много дали человеческой мысли, но вместе с тем до
сих пор не ответили на коренной вопрос о достоверности того,
что мы знаем. Это свидетельствует о том, что не разрешен со-
вершенно необходимый предварительный вопрос о нашем мыш-
лении применительно к изучению исторических явлений. Мы
простодушно воображали, что можем знать те или другие фа-
кты, и с помощью рассуждений стремились привести эти факты
в ту или иную закономерную связь. Мы думали, что мы большие
скептики, если в лице Б. Нибура начали смотреть на историче-
скую природу критически.
Со временем увлечение скептицизмом прошло, но то здоро-
вое, что он внес, осталось, мы перестали быть скептиками, но
стали разбираться в историческом материале. Вместе с тем мы,
отойдя от прежних теорий истории, сделали только первый шаг
в громадной области, в сущности, для нас туманной до сих пор.
Этот туман существовал в понимании таких исторических явле-
ний, которые представлялись нам очевидными.-
Мы должны считаться с тем законом великого обмана, кото-
рый вступает в силу, когда изучаются внешние явления. Ведь
все более или менее видимое нами может абсолютно не соответ-
ствовать реальному положению вещей.
Для того чтобы познать реальное положение вещей, нужно
изучить не только весь исторический материал и не только
с точки зрения верности или неверности того, на чем он основы-
вается, пересмотреть ежегодное накопление источников и прове-
рить их точность, но и определить, что мы вносим свое в историю.
Утверждение, что без построения теории познания немы-
слима дальнейшая разработка истории, заставило устремиться
многих к решению гносеологических проблем, и прежде всего
приверженцев объективной школы. Но пока они предложили
только несколько находящихся в периоде разработки решений.
121
Мы сделали обзор главных исторических теорий, отчасти уло-
вили их контуры, направления, по которым развивалась теорети-
ческая мысль в области истории, и можем приступать к более
внимательному анализу этих теорий, систем и отдельных на-
правлений, чтобы закончить все это рассмотрением теории по-
знания во всей ее полноте.
♦
Приступая к систематическому обзору исторических теорий,
мы должны считаться с тем, что мыслящее человечество начало
впервые анализировать историю и докапываться до ее внутрен-
него смысла под довольно своеобразным углом зрения. В исто-
рии, в ее целом, во всей совокупности исторических фактов, раз-
бирался не всякий историк и далеко не вся история представ-
ляла интерес для исследования; историка интересовала главным
образом одна сторона бытия человеческого общества, именно го-
сударственность. В настоящее время, когда история представ-
лена рядом исторических и экономических дисциплин, без кото-
рых ее трудно понять и осмыслить, мы должны сделать известное
усилие, чтобы представить себе, как люди еще не так давно
смотрели на историю и государственный строй. Они не усматри-
вали никакой связи между экономическим, хозяйственным бы-
тием, т. е. тем, что традиционно составляет насущные заботы от-
дельного человека и всего человечества, и данной формой об-
щества. Они даже мало интересовались умственным развитием
человечества, хотя эта сторона, казалось, должна была привлечь
к себе их внимание. Они интересовались только эволюцией госу-
дарственных форм.
Для того чтобы представить себе роль идеи государства в ум-
ственной жизни человечества, нужно перенестись в те времена,
когда пытливый теоретизирующий ум человека впервые обра-
тился к истории как науке. В самом деле, мы видим, что государ-
ство, с нашей точки зрения являющееся чем-то служебным и
производным, функцией экономических явлений, с одной сто-
роны, а с другой — зависящее от организации общества, было
поставлено на какую-то религиозную высоту.
Начиная с глубокой древности человечество чувствовало себя
беспомощным, плавающим над бездной, готовой его поглотить, и
дорожило всем тем, что держало его на поверхности. Люди до
такой степени дорожили таким произведением человеческого ге-
ния, как государство, что в нем самом усматривали необычайное
благо, и государство, которое для нас является орудием, бу-
дем ли мы понимать его в прямом смысле слова или в истори-
ческом, для них затмевало все; для них государство — конечное
благо, во имя интересов которого надлежит жить и действовать.
Таково, кстати, происхождение патриотических воззрений, сфор-
мировавшихся в древнем античном мире.
122
Мы пе будем излагать во всех подробностях ту эволюцию,
которую это воззрение на государство пережило; достаточно ска-
зать, что она привела в средние века к уничтожению идеи госу-
дарства, и то, что казалось естественным в древнем мире, было
опровергнуто и отвергнуто. Но не критика — сама жизнь разру-
шила грубой силой эту идею древнего мира.
Те формы жизни, которые развивались в самом громадном из
когда-либо существовавших организмов, в Римской империи, все-
цело на почве этой государственной идеи, под влиянием изменив-
шихся условий в самой империи стали отвергаться. Но не стоит
думать, что римское имперское воззрение на государственность
как на религиозное начало погибло потому, что был выставлен
другой историко-философский идеал.
Очень часто историки и философы говорят, что древнеримс-
кие воззрения на государство высказаны Августином, говорив-
шим о церкви-государстве как о преддверии царства божия.
Если мы будем учитывать время появления тех или иных кон-
цепций, то идеи Августина были действительно новы.
Однако римская государственная идея погибла потому, что
оказалась неприемлемой для римской знати. Она разрушила
римскую государственную идею не потому, что желала бороться
с римским императором (она, наоборот, обожествляла его, ста-
вила его статуи в садах и т. д.). Она разрушала ее бессозна-
тельно и невольно.
Римский император терял власть, так как не мог более уп-
равлять единолично империей. Государь вынужден был поста-
вить между собой и населением посредников-помощников. Он ус-
тупил им часть своей власти, центральная власть умалилась,
идея погибла, на обломках Римской империи начались средние
века.
Средние века нельзя, разумеется, рассматривать как сплош-
ную эпоху варварства. Средние века были периодом затишья,
накопления сил, периодом, когда человечество жило трудно и
медленно, но все-таки двигалось вперед. Средние века разру-
шили идею римской государственности силой своего варварства,
феодального строя...
Долог период феодализма, но пробил наконец час и для него:
в XVIII в. он должен был уступить свое место. Разрушители идеи
государства — феодалы — исчезли, как и феодальные лены, где
наиболее жестоко эксплуатировался человеческий труд.
Идея государства стала пробуждаться в XII, XIII и XIV вв.,
когда начал подымать голову денежный капитал и нарождалась
буржуазия, которая силой вещей, силой капитала разрушала,
разъедала старый феодальный мир. Буржуазии понадобился фи-
нансовый простор, и, инстинктивно понимая, что феодализм, как
отживший свое, должен исчезнуть, она стала подкреплять те
жалкие остатки государственной власти, которые в виде различ-
ных монархов, королей или императоров еще сохранили или осу-
ществляли власть. Центральная власть почувствовала прилив но-
123
вых сил, почувствовала, что эти повью силы, выдвинутые исто-
рией, пришли ей на подмогу. И тогда возродилось римское пра-
во, та старая римская идея, которая столько времени казалась
навсегда погребенной.
Те, кто занимался правом и историей — легисты, философы,
филологи, выжимали все, что можно, из римского права в за-
щиту идеи государства. Они утверждали, что нет власти, кроме
той, которая находится в руках короля, правителя (гех), и она
подобна власти императора в древнеримской империи. Государ-
ство в их понимании было целью, но не средством.
Только в XVII в. идея государства получила иное истолкова-
ние.
Мы начнем с Т. Гоббса, творца концепции «естественного
права». Это право в виде отдельных мыслей существовало, оче-
видно, и до Гоббса, но нас интересует историческая роль «есте-
ственного права», и в этом смысле его приоритет бесспорен.
Гоббс жил в бурную эпоху XVII в., когда происходила анг-
лийская революция и, то ослабляясь, то усиливаясь, но не пре-
кращаясь, шла борьба между парламентом и Стюартами. Пери-
петии этой борьбы повлияли па разработку Гоббсом государст-
венной идеи.
Гоббс считал, что институт государства, который всюду при-
нимается как дар божий, род человеческий создал сам себе. Без
этого установления люди жить не могут. Исходя из этого, Гоббс
построил ряд заключений. Во-первых, государство существует
исключительно только как средство; во-вторых, оно может пока-
заться непосредственному взгляду или чувству и злом и добром;
государство есть принуждение, но все человеческое общество это
установление признает, — признает то, что на первый взгляд мо-
жет показаться злом.
Существует мнение, что люди создали государство, это зло,
чтобы избегнуть зла большего, которое заключается в невозмож-
ности для них жить в мире вне общества.
Так у Гоббса возникает идея «естественного права», «обще-
ственного договора».
Относительно «общественного договора» существует недора-
зумение, которое заключается в том, что будто бы Гоббс,
Д. Локк и Руссо, особенно Гоббс и Руссо, считали, что люди
в один прекрасный день сошлись в определенном месте и подпи-
сали тот или иной договор. Против этого недоразумения предосте-
регали неоднократно как последователи Гоббса, так и сам Руссо.
Они говорили, что берут ряд идеальных гипотез, которые не соот-
ветствуют эмпирической действительности, но по сути своей
истинны.
Этот ряд идеальных гипотез должен объяснить происхожде-
ние государства. Согласно им, дело происходило так. Люди, ода-
ренные целым рядом свойств, душевных и физических, стали
убеждаться в том, что невозможно жить, если пользоваться всей
полнотой своих прав. Вся полнота прав индивидуального чело-
124
века идет ему на пользу, но он смотрит на своих близких как на
предмет эксплуатации или как на врагов, у которых можно от-
нять их имущество в свою пользу. А так как все люди в массе
одинаковы, неизбежна война всех против всех.
Итак, можно допустить, что та беспрерывная резня, которую
рисовал Гоббс, должна была окончиться каким-нибудь мир-
ным договором. В противном случае люди так и остались бы
в животном состоянии.
Что такое государство? Это институт, который лишил каж-
дого его прежней свободы действий, причинив ему, казалось бы
только ущерб; государство отняло свободу у индивидуума, госу-
дарство, эта совокупность индивидуумов, было вооружено с ног
до головы, оно могло подавить каждого из них. Но государство,
отобравшее свободу у индивидуума, дало ему взамен нечто дру-
гое: оно дало ему безопасность.
Это и был тот договор, который, как полагает Гоббс, возник
в древности, на заре существования рода человеческого. Этот до-
говор возник более или менее стихийно, слепо, инстинктивно, ве-
роятно, даже формально люди не сговаривались, юридических
памятников об этом не осталось. Но они пришли к заключению
о невозможности дальнейшего существования в условиях вечной
войны, толкаемые необходимостью выработать все-таки этот ру-
диментарный союз, эту громоздкую, но полезную машину — го-
сударство.
Таково происхождение государства, отделившего человека от
животного, согласно концепции Гоббса. При этом он оценивал
государство как средство чрезвычайное и не предъявлял к нему
каких бы то ни было идеальных требований. Гоббс лишал госу-
дарство всякого нравственного оправдания, которое до сих пор
бесспорно с ним связывалось.
Мы видим, что за пять столетий существования Римской им-
перии, несмотря на безобразия и неистовства отдельных импе-
раторов, этот институт ни разу пе встретил принципиального уп-
река. Бывали низвержения отдельных императоров и возведение
других, но никто не подумал нападать на самый имперский прин-
цип. Государство мыслилось как нечто от бога исходящее, как
общее и всемирное благо. Гоббс лишил государство этого значе-
ния, лишил его цели и нравственного оправдания.
Если государство не имеет нравственной ценности само по
себе, если государство есть нечто среднее, созданное для обихода,
то в таком случае что же запрещает людям его разрушить? Воз-
можно ли нападение на государство или нет? Гоббс отвечал: да,
конечно, так как государство может быть аристократическим, дес-
потическим, абсолютным и демократическим — каким угодно — и
вопрос о его форме остается всегда открытым.
Сам Гоббс склонялся к абсолютизму, но его идеи о формах
государства очень часто неверно излагаются. Он не столь убеж-
денный сторонник абсолютной монархии, чтобы не признавать
другие формы государства. Его вообще не интересуют демократи-
125
ческая, аристократическая или деспотическая государственные
формы, так как все они не имеют нравственной самоценности.
Но возникает новый вопрос: если государство создает воз-
можность прекращения войны всех против всех, если главным,
непосредственным его назначением является ограждение безопас-
ности, то каким образом государство должно реагировать на на-
падение на себя?
Государство, отвечает Гоббс, должно бороться беспощадно
против нападающих на него. А что если враги государства ока-
жутся сильнее его? Тогда, говорит Гоббс, туда ему и дорога! Если
оно не смогло себя оградить, если не смогло пустить в ход всех
своих сил, если не могло сохраниться, значит, оно было неспо-
собно оградить порядок. Тогда для чего же оно существует? Fes-
timonium pare pertar — оно само себе выдает свидетельство на
бедность. А кто должен занять его место? А хотя бы те, кто не-
посредственно его победили. Если же эти люди недостаточно
сильны, то найдутся охотники, которые создадут новый государ-
ственный институт. Тот, кто достаточно силен, чтобы захватить
власть, найдет себе оправдание.
Философии Гоббса нельзя отказать в известной последова-
тельности. Но каковы ее судьбы в процессе дальнейшего разви-
тия философии?
Прежде всего нужно признать, что Гоббс разбил старые воз-
зрения на государство и расчистил дорогу для новых построений.
Он, сам того не сознавая, наметил путь к лучшему пониманию
истории и рассеял тот туман, который так долго затемнял исто-
рические представления, — он лишил государство того примата,
которым оно пользовалось в глазах историков.
Если государство есть средство, а не цель, то средством для
достижения какой цели оно является? И что за этим государством
стоит, или оно только панцирь, только броня чего-то, за нею
скрытого? Каков бы ни был ответ, сама постановка этого вопроса
и та сложность, какую Гоббс внес в обсуждение его, расширили
историческое понимание людей, дали возможность провести ана-
лиз истории, более глубокий и широкий, нежели тот, который до
сих пор имелся в человеческом распоряжении. Этой возможностью
воспользовалась в дальнейшем теоретическая мысль.
*
В каком же направлении шла работа мысли, которой дал тол-
чок Гоббс? Как нам теперь известно, Гоббс отрицал этическое
значение государства, а его цель сводил к поддержанию безопас-
ности индивидуумов, заключивших между собой союз.
Однако за сто лет до Гоббса эту роль государства по отно-
шению к своим подданным отрицал Макиавелли. Он исходил из
старых римских понятий о государстве. Когда итальянский поли-
тик говорил о государе, что тот имеет полное право в пределах
своей физической возможности нарушить любые общеобязатель-
ное
ные нормы в интересах своего могущества, государство пред-
ставлялось ему целью, но не средством.
Итак, и Макиавелли и Гоббс отрицали какую бы то ни было
этику государства. Тем не менее оба мыслителя подходили
к-этому вопросу с совершенно различных точек зрения. Для Ма-
киавелли достаточно сказать: цель государства заключается в уве-
личении его могущества, оно топчет всех, кто ему мешает в его
победоносном шествии. Но Гоббс утверждает, что государство на-
рушает этические нормы, чтобы продолжать свой исторический
торг, отбирая всю полноту свободы и взамен давая гражданам
всю полноту безопасности. Если государство призывает граждан
к войне, что должен делать гражданин, когда он на само госу-
дарство смотрит как на институт, который обязан его защищать
и ограждать его жизнь? Если он будет бунтовать, государство его
уничтожит. Ну, а если будет достаточно бунтующих, то совокуп-
ность их воли, их сил разрушит государство — и туда ему дорога,
заявляет Гоббс.
Макиавелли не задается таким вопросом. Человек, который
бунтует, потому что не хочет воевать, подлежит немедленному
уничтожению. А мысль о том, что будет, если таких бунтующих
много, просто отсутствует в порядке его идей.
Приходится признать, что именно идеи Гоббса о государстве
дали толчок развитию философской мысли. Государство сущест-
вует как средство для ограждения безопасности личности. Выхо-
дило, что личность и есть самоцель истории. Значит, во имя спа-
сения личности человечество и надело панцирь государственно-
сти. Личность. В этом суть политической истории. Эволюция го-
сударственных форм объясняется необходимостью удовлетворе-
ния всех потребностей личности, и главным образом ее безопас-
ности. Гоббс не считал, что люди могут претендовать на полное
развитие своих способностей. Судьба «прижала» человечество,
полное, гармоническое развитие личности невозможно. Но ее
главные потребности должны удовлетворяться.
Эта теория повела мысль по новому пути. Стали присматри-
ваться к человеческой личности. И, присматриваясь, не могли
не заметить, что Гоббс слишком рубил с плеча. Его теория была
стройна и последовательна, но им были положены слишком гру-
бые мазки.
То, что ускользнуло от внимания Гоббса, стало изучаться
Локком и его последователями. Они решили, что личность, поку-
пая безопасность у государства, не должна отрекаться от всей
свободы, но может оставить ее в известных пределах. Быть мо-
жет, инстинкт действительно повелевает нам убить соседа, у ко-
торого больше мяса. Но из-за того, что мы не можем безнаказан-
но убить своего соседа, вовсе не значит, что нельзя и пошеве-
литься без разрешения государства.
Не только безопасность личности должна ограждаться госу-
дарством, но и кое-что другое. Между тем этого «кое-что» не
будет, если признать, что человек теряет всю свободу, подчиня-
127
ясь государству. Он и не теряет всю свободу, оставляя себе из-
вестную часть. Для того чтобы не была перейдена демаркацион-
ная линия и оставшаяся часть свободы не превратилась в пол-
ную свободу, существует государство.
Но если права у личности есть и если между личностью и го-
сударством подписан договор, неужели нет средств, чтобы лич-
ность подчинялась институту государства, а оно эту личность
не угнетало? Неужели нет средств, чтобы этот договор соблюдался
обеими сторонами? Вот что вытекало из мысли Гоббса о госу-
дарстве — признание за личностью целого ряда прав.
Как известно, история идей есть история отражения той дей-
ствительности, которая переживалась человечеством. Не то ва-
жно, что Локк и те, кто шли за ним, развивая теорию личности,
решили поторговаться с государством. Это для нас малоинтере-
сно. Но почему их мыслям была суждена будущность? Почему
идеи Локка и его последователей стали эпохой в умственной жи-
зни человечества? Тут мы должны обратиться к реальной исто-
рии, которую переживали сначала Англия, потом Франция и ос-
тальные культурные страны, когда Гоббс создавал свое учение
и когда еще не был решен спор между Стюартами и парламентом.
Что же такое была вся эта борьба? В чем был смысл Англий-
ской революции XVII в. и Французской революции XVIII в.?
Ведь бесспорно, что есть общие черты между этими двумя ре-
волюциями, хотя их отделяли географически моря и хронологи-
чески столетие. Они заключались в том, что абсолютистское го-
сударство перестало быть нужным буржуазии.
Английскому капиталу нужно было отстоять свою экономиче-
скую и политическую самостоятельность от Испании. Для этого
необходимо было превратить страну в военный лагерь и дать ко-
ролю неограниченные права. Все это было сделано, и Англия на
целое столетие превратилась фактически в абсолютистскую дер-
жаву, хотя парламент продолжал существовать. Это было
в конце XVI—начале XVII в. Но после того, как Англией были
одержаны победы над Испанией и римской церковью, абсолю-
тизм стал не нужен и вреден для тех слоев общества, которые
определяли политические формы. Именно поэтому завязалась
борьба вокруг парламента. Английская буржуазия и значитель-
ная часть дворянства сплотились вокруг парламента: им нужно
было покончить с ненужной им более абсолютистской системой.
Борьба завязалась на почве религиозных распрей XVII в., во-
круг свободы совести, свободы личности, свободы выбора убеж-
дений. В эту борьбу, в которой все подвергалось пересмотру и
ломке, включились Гоббс и Локк.
Перейдем теперь к Французской революции. Что происходило
здесь? Во главе революции шел собственнический класс. Буржу-
азия более робко, более медленно расстается с абсолютизмом.
И вновь она выдвигает личность, индивидуальную свободу кото-
рой нужно обезопасить от государства.
Таким образом, для идеологических потребностей тех слоев,
128
которые стали враждебны абсолютизму, на вооружение было
взято учение Гоббса в том виде, как его развил Локк. Нужно
было обратиться к «естественному праву», нисколько не ослаб-
ляя тех его полезных сторон, которые являлись боевым оружием
против абсолютизма, пришедшего в негодность и уже ставшего
ненужным.
Мы пришли к непреложному выводу, что человеческая лич-
ность вследствие ряда исторических причин, которые были выше
изложены, выдвинулась на первый план и вся история должна
так или иначе вокруг этой личности сосредоточиться. На исто-
рический процесс был брошен совершенно новый взгляд: в нем
нужно было видеть не столько возвышение государственной
власти, сколько то, как чувствовала себя личность в те или иные
времена.
Исторические теории, на которых мы теперь сосредоточим
свое внимание, были в основе своей проникнуты индивидуализ-
мом, который является в сущности коренной чертой умственной
жизни XVIII в.
В XVIII в. индивидуализм так безраздельно завладел умами
не только потому, что это нужно было буржуазии, средним клас-
сам во Франции и Англии и что для торжества идеи индивиду-
ализма была подготовлена благоприятная почва. Случается и
так, что самые яркие идеи, которым благоприятствуют обстоя-
тельства, не могут восторжествовать.
Дело в том, что индивидуализм как учение не был новым гос-
тем в Европе. Его идея была выдвинута в эпоху Возрождения.
Но индивидуализм в XIV и XV вв. был иным, нежели индиви-
дуализм XVIII в. Никогда, быть может, так ясно не встает тот
основной принцип истории, что исторические идеи живут не
внутренней своей силой, а лишь постольку, поскольку в данный
момент нужны тем или иным социальным слоям. В самом деле,
в XIV и XV вв. яркие личности исповедовали идеи индивидуа-
лизма; казалось, отошло в прошлое умонастроение средних ве-
ков, разбиты цепи, сковавшие в эпоху феодализма индивидуаль-
ную личность. Но очень скоро померкли яркие цвета индивиду-
ализма эпохи Возрождения. Хотя логически индивидуализм шел
на смену старому церковному учению, почва для него не была
готова. Требовалось предварительное освобождение от папской
власти, скверны католичества. Индивидуализм отодвигается на
задний план и воскресает в конце XVII—начале XVIII в.
В конце XVII в. в Англии и в XVIII в. во Франции индивиду-
ализм стал боевым знаменем борьбы против абсолютизма. Им
окрашивается умственная атмосфера XVII и XVIII вв., но только
в XVIII столетии стали присматриваться и заниматься историей.
До того говорили о государях, о министрах, а об истории как та-
ковой умалчивали.
Сначала при свете этой идеи у лиц, занявшихся историей, по-
явилось некоторое недоумение, некоторое презрение к тому ма-
териалу, который лежал перед ними. Ведь силы, против кото-
9 Заказ М 494 129
рых боролись приверженцы «естественного права», основывали
свои претензии и права именно на истории, опирались на старые
пергаменты. Поэтому эта история была отвергнута общественным
мнением, и действительно были основания к ней относиться по-
дозрительно. Нельзя забывать, что XVIII век был веком рацио-
нализма по преимуществу, а ничто так не свойственно людям,
как объяснять самые сложные явления жизни теми или иными
ухищрениями человеческой мысли. Естественно, что этот взгляд
был перенесен людьми и на историю. Историю тоже стали рас-
сматривать как ряд ухищрений.
Эта вражда к истории заставила с собой считаться. Но и при
таких трудных обстоятельствах нашлись люди, которые преодо-
лели прямую вражду к истории и, следуя за идеями века, нашли
в себе достаточно беспристрастности, умственной энергии и лю-
бопытства, чтобы отбросить детское предубеждение и попытаться
снова проанализировать исторический материал.
♦
Теперь мы обратимся к философским течениям, которые на-
ложили сильнейший отпечаток на всю умственную атмосферу
XVIII в. Нам нужно остановиться на рационализме и сенсуа-
лизме и их борьбе, определившей появление новой исторической
теории.
Борьба между рационализмом и сенсуализмом, или, точнее,
между рационализмом и эмпиризмом, наполняет собой всю исто-
рию философских учений. В то время как рационалисты пола-
гали, что человеческий ум творит законы, что он один несет в себе
порядок и классификацию и дает нам восприятие ощущения, сен-
суалисты и эмпирики утверждали, что ум наш только регистри-
рует те знания и идеи, которые мы получаем самостоятельным
путем посредством наших ощущений из внешнего мира.
В грубой форме в этом выражена вековечная борьба ме-
жду рапионализмом и сенсуализмом. Со времени Декарта рацио-
нализм являлся учением торжествующим, ему предстояло в бли-
жайшем будущем сыграть громадную роль. Сенсуализм имел
в своих рядах таких блестящих представителей, как Локк. Од-
нако, несмотря на то что Локк оказал огромное влияние на раз-
витие политических идей и борьбу против религиозных тради-
ций, сенсуализм и эмпиризм не утвердились.
В чем тут было дело? Когда рационалисты утверждали, что
во всей общественной жизни в настоящем и прошлом господст-
вовал слепой случай, это было необходимо для отрицания совре-
менной им действительности.
В самом деле, Вольтер (он занимает нас не как самостоя-
тельный теоретик, а как типичный представитель рационализма)
не видит в истории ничего, кроме сцены, предоставленной грабежу
и разбою. Если бы он на этом остановился, то был бы глубоким
пессимистом, подобным Шопенгауэру. Но Вольтер, как ни один
190
философ в XVIII в., не был пессимистом. Если в истории все ДО
такой степени абсурдно и бессмысленно, если в ней нет ни од-
ного человечески понятного резона, если история построена на
случае и с моральной точки зрения неоправдаема, — с таким ха-
осом лучше покончить. Вот каким образом типичный представи-
тель рационализма, исходя из пессимизма, приходил к заключе-
нию оптимистичному. Возьмем один характерный пример того,
как Вольтер оценивал самые значительные факты человеческой
истории.
Как известно, Вольтер боролся с той формой религии, которая
в его эпоху была господствующей. По его мнению, католическая
религия была злом, с которым необходимо бороться. Это мнение
стало определяющим во всей деятельности Вольтера.
Он заявил, что религия — это сознательная выдумка шарла-
танов, попов и кардиналов для пущего обмана ближних. Для того
чтобы завладеть всеми благами жизни, для приобретения кото-
рых им не хотелось работать, они выдумали целую сеть религи-
озных систем. Все это обман, с одной стороны, и грубейшее суе-
верие — с другой. Вот как необычайно просто и наглядно Воль-
тер разрешил, или думал, что разрешил, вопрос о происхождении
религии.
Этот пример показывает, до какой степени рационалистическое
настроение в XVIII в. не было пессимистичным. Если человече-
ство билось в судорогах только потому, что когда-то нашлось не-
сколько обманщиков и обманывающихся в каждой стране, то
что же может быть легче, как разоблачить их, сделать с ними то,
что делают с мошенниками. Вот как просто и необыкновенно
ясно разрешалось дело по Вольтеру. Вы поймете дальше, что ра-
ционализм, какова бы ни была его самостоятельная философская
ценность, должен был фатально восторжествовать в XVIII в.,
в тот предреволюционный период, когда во всей Европе слышался
как бы шорох готового к падению старого режима. Он был интел-
лектуальным и моральным оправданием готовящегося переворота.
Мы говорили о рационализме затем, чтобы оттенить идеи
Локка и его последователей.
Сенсуализм XVIII в. вытекал из эмпиризма Локка. Локк был,
подобно Гоббсу, приверженцем идеи «естественного состояния»,
согласно которой человечество сначала находилось в «естественном
состоянии» и затем уже перешло к гражданскому быту. Кроме
того, он полагал, что у человека нет врожденных идей. Правда,
это не означает, что уму человеческому нельзя приписывать серь-
езную роль. В этом отношении Локк склонен примкнуть к Де-
карту, но вместе с тем он не перестает настаивать, что все наши
знания, все сложные идеи, вся наша умственная культура имеет
своим источником непрерывное восприятие внешнего мира. В уме
нашем изначально идеи не существуют, но мы способны обре-
тать то, что называется знанием. Мы воспринимаем ощущения
в таком виде, что нашему уму остается не вся работа, а только
часть ее. Наш ум, как художник, который видит перед собой
131
9*
уже йапйсанаую картину й накладывает на ioA6i йоёлёдййё
мазки,
- Идеи Локка были доведены до крайних пределов некоторыми
его последователями вроде Э. Кондильяка. Они утверждали, что
Все развитие человека зависит от восприятия им внешнего мира,
и его идеи, образующие духовный мир, приходят вместе с ощу-
щениями. Ни одно знание не только не существовало бы, но не
могло бы развиваться, если бы не было толчков извне. Только
внешний мир даёт вёе содержание нашей умственной жизни.
Учение сенсуалистов грубое, аляповатое, отчасти безграмот-
ное в философском отношении, имело некоторый успех по тем
самым причинам, по каким впоследствии восторжествовал его
Соперник — рационализм. Но как одна и та же причина могла
поддерживать противоположные и враждебные учения? Эта при-
чина была весьма сложна и заключалась в предреволюционном
состоянии как Франции, так и всего европейского общества.
В философии искали орудие освобождения и брали то, что было
необходимо. Сенсуализм импонировал решительным отрицанием
религиозных начал, игравших в XVIII в. могущественную контр-
революционную роль. Он отвергал бытие божие — и вследствие
этого отрицал ряд религиозных систем. Человек освобождался; он,
отданный во власть своего ощущения, являлся только сосудом
скудельным этого ощущения. Человек должен руководствоваться
только человеческим знанием и поставить свое благо, удовольст-
вие, наслаждение своим земным богам и во имя этих богов, во
имя своего непосредственного чувства должен жить и действовать,
сбросить с себя все то, что мешает ему жить и развиваться, все
те оковы, которые на него были наложены в течение господства
целого ряда предшествовавших религиозных систем. Вот почему
сенсуализм, направленный против главных контрреволюционных
сил, пользовался некоторым сочувствием, так сказать, сочувст-
вием второго сорта. Когда нужно было побороть защитников като-
лицизма, ту или другую религию, в качестве оружия брался сен-
суализм.
Но если этот второстепенный успех сенсуализма оставить
в стороне, если обратиться к рационализму, то сейчас же будет
видно, до какой степени глубоко не правы те историки обществен-
ной мысли, которые преувеличивают роль сенсуализма в XVIII в.
и не видят одного простого обстоятельства — отсутствия у сенсу-
ализма умственной почвы. Настоящим победителем здесь являлся
рационализм и рационалистическая школа.
Рационализм был не только приспособлен к настоящему; он
являлся философским миропониманием, заглядывающим в буду-
щее, заставлявшим преклоняться перед могуществом человече-
ского разума и во имя этого могущества полностью отвергавшим
всю историю, которая с ним не была согласна.
До какой степени общество XVIII в. из каждой школы брало
то, что ему было нужно, видно на судьбе учения Локка. И Гоббс
и Локк, исходя из идеи естественного состояния, утверждали, что
т
ИоСле войны вбей Против все! неминуемы изменения. Йо затеМ
они расходились. Гоббс полагал, что в конце концов возникает
деспотизм, что вполне естественно, так как люди были и будут
рабами, потому что нерабами они быть не способны. Если рабам
из рабьего состояния угодно будет восстать, пусть восстанут,
новая власть все равно в конце концов придет к деспотизму.
Гоббс не стоял за деспотизм, но был убежден, что он неизбежен.
Локк, напротив, полагал, что общество переживает несколько
периодов, и люди, соединяясь в общества, действительно отреша-
ются от части своих прав, иногда даже от всех своих прав во
имя безопасности; но это не идеал. Человеческие общества, кото-
рые в культурном отношении стоят или намерены стоять выше,
должны с государственной властью торговаться и заключить до-
говор. По этому договору они уступают часть своих прав. Идеа-
лом ему представляется Англия его времени (1679 г.), когда
прочно установилась конституция со Стюартами во главе.
Локк подчеркивал свое несогласие с Гоббсом, говоря, что если
есть что-нибудь хуже «естественного состояния», так это дес-
потизм. Хуже деспотизма ничего не может быть. Он признавал,
что идеи порядка прочнее идеи войны всех против всех; но тру-
дно сказать, что лучше. А если делать выбор, так, пожалуй,
лучше выбрать «естественное состояние», чем деспотизм, ибо он
делает людей такими же животными, держит их в том же живот-
ном состоянии, как и «естественное состояние», но вместе с тем
и лишает тех преимуществ, которыми люди пользуются, когда
живут по-звериному. Они также звери, но звери-рабы, стадо ба-
ранов. Значит, в первом случае люди—звери на свободе, а во вто-
ром — звери в клетке.
И вот эмпиризм Локка, с одной стороны, и его учение об об-
ществе — с другой, становятся известны во Франции. И если эм-
пиризм, отрицающий врожденные идеи, не прижился, то учение
о том, что человечество переживает состояние естественное, потом
военное, другими словами, состояние деспотизма и, наконец,
гражданское состояние договора между властью и обществом,
становится чрезвычайно популярно, входит в обиход французского
общества.
Для того чтобы до конца понять роль рационализма, отметим,
что он до такой степени овладел умами, что мыслитель, который,
казалось бы, должен был быть близким к Локку и которого всегда
ставят в совершенный противовес рационализму, был по всему
своему умственному складу рационалистом.
В самом деле, Ж.-Ж. Руссо, который все время подчеркивал,
что люди живут не только умом, но и чувством, что его современ-
ники слишком мало о чувствах заботятся и в этом их несчастье,
оказался в конечном счете таким же рационалистом, каким были
люди, с которыми он всю свою жизнь враждовал.
Мы добрались до одного из самых загадочных мыслителей
XVIII в. Не только своей жизнью реальной, но и умственной он
высится как одинокая горная вершина. Есть у Герцена в «Былом
133
и думах» глава «Горные вершины», посвященная революционе-
рам 48-го года, тем, которые скрылись в Лондоне и не были рас-
стреляны и посажены в тюрьмы. Герцен называет их «горными
вершинами». Он хочет этим указать не только на нравственную
и умственную мощь, которую проявили они, но и на известную
изолированность их среди других людей и даже деятелей, близ-
ких к ним по духу. Они вожди многих, но остались в одиночестве.
Этот образ «горной вершины» чрезвычайно подходит к Жан-Жаку
Руссо.
Руссо был протестантом, восставшим против рационализма,
а затем ставшим его бессознательной жертвой. Он был человеком
чувства, протестовал против рационалистического направления
эпохи. Ему претила роль грандиозного, всепоглощающего верхов-
ного начала, которая приписывалась человеческому разуму. Он
полагал, что чувство надо оставить человеку, потому что оно жи-
вет и действует в человеке. Руссо со свойственной ему болезнен-
ной страстностью стремился жить чувством и, если так можно
выразиться, чувством мыслить. Он стремился стать нравственным
идеалом, прозревать чувством то, что не может осилить ум.
Руссо, подобно Вольтеру, считал историю мрачной летописью
ужасных преступлений, но в отличие от него, верившего в силу
человеческого разума, был подавлен глубиною зла.
Затронув экономические основы общественного строя, анали-
зируя природу зла гораздо глубже, чем Вольтер, Руссо не был
оптимистом. Это было трудно по самому свойству его идей. Тем
не менее он предложил человечеству выход из создавшегося по-
ложения. Заявляя, что человек рождается свободным, однако
всюду в цепях, Руссо считает возможным разбить эти цепи по-
рывом чувства, т. е. встает на путь рационализма, который, ка-
залось, так претил ему и был так далек от него.
Мыслители XVIII в. были бессознательными телеологами; они
постоянно думали о подсказанной разумом цели в истории. Руссо
думал об этом больше всех. Он вовсе не был оптимистом, но вме-
сте с тем полагал, что только человеческий ум может создать но-
вую программу.
Сначала Ж.-Ж. Руссо отвернулся от будущего: он смотрел
в прошлое. На «естественное состояние» человечества, о котором
писал Локк, Руссо взглянул с совершенно оригинальной точки
зрения. И до Руссо были попытки идеализации прошлого, но они
имели чисто моралистический смысл. Дикари изображались как
образцы нравственности. Но все же это были сказки, имевшие
целью показать испорченной Европе идеальные нравы. Для Руссо
«естественное состояние» было временным счастьем людей, так
как отсутствовали цепи, которые впоследствии стали надеваться
на свободно рожденного человека.
Даже Локк говорил, что военное состояние, которое следует
за естественным, должно повлечь за собой гражданское состояние
и это будет означать шаг вперед по пути к независимости и
к общему благу. Даже Гоббсу, несмотря на его пессимизм, не
134
чужд переход к идеалу, который всегда стоит перед человечеством.
В тоскливом воображении Жан-Жака этот переход рисуется как
уже начавшийся процесс войны всех против всех, как угнетение
более слабых торжествующей силой. Для него государство было не
органом милосердия, как, например, впоследствии для нашего
соотечественника Владимира Соловьева, но органом насилия
с целью эксплуатации слабых сильными. Поэтому для Руссо был
роковым момент перехода человека от «естественного состояния»
к состоянию государственному.
Отрицая настоящее, Руссо обратился к будущему и стал на
чуждую ему почву, построив рационалистическую систему. Вы-
думанная им панацея, уничтожающая зло, заключалась в полном
народовластии. Если «естественное состояние» само собой ото-
шло и люди окончательно соединились в общества, то единствен-
ный способ нейтрализации зла заключается в том, чтобы вся го-
сударственная власть покоилась на воле всех или, по крайней
мере, на воле большинства. При этом каждый человек должен
иметь возможность выражать свою волю и иметь свой голос. Это
возможно только при постоянных сходках всего народа для об-
суждения всех административных и военных вопросов и теку-
щих дел. Но этот идеал совершенно немыслим в настоящее
время. Это было возможно в древних городах-государствах, имев-
ших лишь несколько тысяч полноправных граждан. Теперь та-
кая сходка абсурдна. Заменой ее является посылка депутатов,
избранных народом. Эти депутаты должны быть приказчиками
народа и могут действовать в тесных рамках своих полномочий.
Каждый депутат должен быть снабжен мандатом, инструкцией
от всех людей, которые являются его доверителями. Он является
только техническим исполнителем, послушным орудием народной
воли, выражаемой депутатами на общем собрании. Народная воля
совершенно безгранична, самодержавна.
Теория Руссо расходится с учением Локка, утверждавшим,
как и Ш. Монтескье, что человек должен быть обезопасен от на-
силия государственной власти. Руссо, пролагая дорогу Робеспьеру,
утверждает, что отдельный человек — нуль перед волей большин-
ства и в случае сопротивления должен быть раздавлен беспо-
щадно.
Познакомившись в беглых чертах с общей умственной атмо-
сферой, перейдем к историческим теориям в узком смысле, ко-
торыми ознаменовался XVIII век.
Перед нами система итальянского мыслителя Дж. Вико, напи-
савшего в начале XVIII в. книгу «О новой науке» 3. В ней он из-
ложил свои воззрения на ход всемирной истории и человечества.
Вико впервые попытался дать систематический обзор всей
истории человечества, отыскать, уразуметь смысл истории — не
только форм правления, их возникновения, развития, но и исто-
рии вообще, истории в ее целом. В какое отношение должен был
стать Вико к той умственной атмосфере, которую мы пытались
очертит1> выще? Если мыслитель задумал представит!» последова-
135
гельный ход развития человечества, он должен неминуемо столк-
нуться с тем вопросом, который для теоретика «естественного
права» был второстепенным, а для него первостепенным. Это был
вопрос о телеологии в истории — другими словами, о целесообраз-
ности в истории.
Вико цели в истории в том смысле, как мы ее понимаем, не
устанавливал совершенно, и в этом оригинальность его построе-
ния. По его мнению, вначале люди жили в неопределенном состо-
янии, потом стали выбиваться из животного состояния и жить
в состоянии естественного варварства. Понемногу у них стали
складываться общественные формы, появляться главари данной
группы общества, народа, племени, скажем скотоводческого, —
словом, группы так или иначе организованных людей. В дальней-
шем их власть ослабевает. Она сменяется владычеством немногих,
раздробляется, переходит к аристократии. Власть аристократии
переходит во власть многих, в республику, уже не аристократи-
ческую, но демократическую. Власть немногих еще дальше раз-
дробляется и становится властью всех, общество опять переходит
в состояние, близкое к первобытному. Затем наступает новый
хаос варварства, в который погружается общество, ведущее к оз-
верению худшему, нежели в первый период варварства. Потом
люди опять из состояния варварства, ужасающего озверения по-
немногу начинают переходить вновь в состояние, напоминающее
естественное варварство.
Такова схема Вико. Она, на наш взгляд, представляет собой
нечто смутное, аляповатое, потому что основывается только на
примере истории Рима, да и тот чрезвычайно упрощен и произ-
вольно выбран. Но в чем были важные черты этой теории?
Во-первых, в выдвижении чрезвычайно глубокой по своим
последствиям идеи круговращения, круговорота, беспрерывной
эволюции, повторяемости исторических событий. Утверждая, что
общество проходит одни и те же этапы, что народы живут и раз-
виваются по общим для них внутренним законам, Вико заложил
первый камень того фундамента науки, на котором зиждется сов-
ременная социология.
Во-вторых, в схеме Вико отсутствует телеологический взгляд
на историю. Правда, у него можно найти чрезвычайно странное
положение, что когда общество впадет в состояние варварства, са-
мо провидение посылает спасителя, который берет все в свои
руки и устраивает правильное общество. Этого спасителя прови-
дение если и не берет из недр того народа, который нуждается
в спасителе, то посылает в виде другого народа, который завое-
вывает его и дает ему свой закон и порядок. Но это дела не ме-
няет. Не случайные выражения, не отдельные мысли, а вся схема
Вико показывает, что телеологии в исторических явлениях Вико
не видел.
Особенность социальной философии Вико станет более вы-
пуклой, если мы рассмотрим отношение к телеологии и истории
в ХУШ в,
Ж
В концепций Вольтера, казалось бы, нет места телеологии.
Как безнадежен его взгляд на историю! Но вместе с тем тот же
Вольтер говорил, что во второй половине XVIII в. наступит гос-
подство человеческого разума, который поведет человечество по
новой дороге, ничего общего не имеющей с пережитым кромеш-
ным адом.
Но ведь это уже телеологическое понимание истории. Ум че-
ловеческий будет стремиться к бесконечной цели, и к ней же
будут стремиться человечество и история. Вольтер как бы делил
историю на две эры, гранью которых являлся XVIII век. Все зло
было до него, теперь же новые идеи будут освещать дорогу чело-
вечеству и его история станет человечески целесообразной.
Рассуждения Вольтера вполне определенны и вместе с тем бес-
спорно произвольны, что обусловливалось его бессознательным
стремлением удовлетворить запросы текущего дня.
А как рассматривали вопрос о телеологии в истории И. Гер-
дер и И. Кант, творческая деятельность которых началась то-
гда, когда на 9/ю разрушительная работа мысли французских
энциклопедистов была уже окончена? Тем более что они высту-
пили со своими философско-историческими схемами за каких-ни-
будь пять лет до взрыва Французской революции, когда XVIII век
уходил, а новый век, грозный и кровавый, стоял на пороге, когда
не было в живых Руссо и Вольтера и почти всех энциклопедистов,
а те, кому суждено было потрясти все старое здание Европы, еще
не выступили на историческую сцену.
Гердер в труде «Идеи к философии истории человечества» 4
утверждает следующее. Человечество свободно; это аксиома, без
которой немыслимо развитие любой науки, в том числе и исто-
рии. Аксиома и то, что вся история человечества есть прогресс,
совершенствование, что вполне доказывается опытом прошлого.
Отсюда следует, что человеческая история отнюдь не круговорот,
но движение к определенной цели, которой является гармониче-
ское развитие человечества и установление идеального общества.
Но Гердер не закрывал глаза на зло, страдания, насилие в ис-
тории человечества. Тем не менее все поступки людей, какими бы
они ни казались ужасными, вызывающими страдание, увеличива-
ющими зло, на деле скрывают в себе бессознательное стремление
вперед к предуказанной цели. Обоготворение разума дошло
у него до того, что цель истории сводилась к развитию ума чело-
веческого. Эта сознательная цель истории обнаруживается Герде-
ром в природе, творце истории. История — биография природы.
Если эта цель сознательна, значит, она предполагает вне мира
стоящее божество, действующее в природе и превращающее не-
организованный мир в организованный. Камни претворились
в землю, из которой выросло дерево, из неорганизованной при-
роды появился животный мир, из этого животного мира выдви-
нулся человек, дитя природы. В природе существует умышленная
и совершенно определенная цель — выработка человеческого ума и
безграничное его совершенствование. Правда, природа обрекла
137
несчастного слабосильного человека на ужасные условия, его ок-
ружало со всех сторон зло. Но это тоже было необходимо, так как
в борьбе со злом совершенствуется человеческая мысль. В конце
Концов человек придет к величайшему прогрессу ума и явится
наиболее совершенным звеном животного мира и вместе с тем
началом совершенно новой божественной природы существ. И то-
гда при свете божественного разума, который снизойдет на че-
ловечество, историческое прошлое станет совершенно ясным и
разумным.
От Гердера, попытавшегося примирить телеологию с существо-
ванием зла, мы обратимся к одному из гигантов философии —
И. Канту. Почти одновременно с Гердером он выпустил книгу
«Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» 5.
Кант признавал целесообразность в природе и истории. Но со-
вершенствование человеческого ума представляет собой только
ступень для достижения конечной цели, которая заключается
в создании совершенного социального устройства.
Человечеству, продолжал Кант, была предоставлена свобода
воли, которая не была, конечно, абсолютной. Человек только ду-
мает, цто он свободен в своих действиях. Он не свободен даже
в своем зачатии. Нам кажется, что рождение и смерть совершенно
произвольны, на деле же рождение и смерть распределены как бы
по разным участкам. Статистические сведения показывают, что
и тут есть свои законы. Но если в этих случайных явлениях су-
ществует закономерность, стало быть, там есть воля, так как лю-
бой закон представляет собой проявление совершенно определен-
ной воли. Эта воля поставила перед историей цель: идеальный
общественный, социальный и политический правопорядок, кото-
рый заключит вечный мир не только между отдельными общест-
венными конгломератами, но вечный мир и гармонию в челове-
ческих теориях.
Кант утверждал, что история движется антагонизмами и это
объясняет необходимость зла. Покой есть естественное состояние
человека; если бы человек мог подчиняться только своим жела-
ниям, то пребывал бы в постоянном покое, что равносильно ду-
ховной смерти.
Эту глубокую мысль Канта позднее в разработанном виде мы
найдем у Гегеля, а затем и у Маркса. Кант совершенно явствен-
но высказал мысль о зле как необходимом спутнике прогресса.
В заключение изложения предреволюционных философско-
исторических теорий уточним понимание самого термина «телео-
логия». Любой человек, направляющий свои поступки к достиже-
нию определенной цели, неминуемо телеолог. Каждая партия, каж-
дый класс, стремящийся к намеченной цели, состоит из телеоло-
гов. Однако Канта мы называем телеологом в ином смысле.
Чтобы в этом разобраться, необходимо иметь в виду, что ис-
тинная телеология, телеология в том смысле, в каком она может
применяться к истории как таковой, всегда религиозна и не мо-
жет не быть нерелигиозной. Назовем ли богом или иначе того,
138
кто поставил цель, неведомую нам, будем ли считать его всебла-
гим или не будем, но коль скоро мы допустили его существова-
ние, то перешли в область религии. В этом смысле религиозными
мыслителями были и Гердер, и Кант.
Теперь ясно, как был одинок Вико со своим отрицанием теле-
ологии и как, отвергая какую бы то ни было разумную цель, он
был беспощаден к людям и ко всему человечеству.
Заключает развитие философско-исторической мыслиXVIII в.
Ж. Кондорсе. Многими сторонами своей жизни и деятельности
он принадлежит к революционному периоду. Он был замечатель-
ным математиком, последователем экономического учения физио-
кратов и в этом отношении ближе всего стоял к Тюрго. С начала
Французской революции Кондорсе стал сторонником республики,
затем сблизился с жирондистами, но всегда стоял левее их, хотя
и не примкнул к монтаньярам. Он, например, стоял за возможно
большее влияние Парижа, как революционного центра, вопреки
федералистической тенденции жирондистов, которые, боясь ре-
волюционного пыла столицы, желали дать провинции больше
самоуправления. В период террора Кондорсе решительно разо-
шелся с монтаньярами, но не примкнул к жирондистам. Он осо-
бенно резко и страстно повел борьбу против Робеспьера, хотя ве-
лась она вокруг Конституции 1793 г.
Конечно, очень скоро был дан приказ о его аресте. Кондорсе
скрылся и несколько месяцев прожил в доме женщины, которая
нашла в себе достаточно мужества дать ему приют, хотя за это
ей грозила смертная казнь. Сидя в этом убежище, Кондорсе
написал, не имея под рукой никаких пособий, «Эскиз историче-
ской картины прогресса человеческого разума» 6.
Террор свирепствовал все больше и больше, и, так как смерт-
ная казнь грозила не только женщине, которая его укрыла, но
всем ее родственникам и знакомым, Кондорсе в конце концов ре-
шил, что он не в состоянии подвергать их смертельной опасности,
и ушел из своего убежища. Он желал скрыться недалеко от Па-
рижа. Путешествие было очень трудным, потому что на каждом
шагу спрашивали паспорт, а его не было. Он был совершенно не-
опытен в практической жизни, не умел мистифицировать и по-
пался очень скоро. Кондорсе был арестован и заключен в мест-
ную тюрьму, а затем переправлен в Париж. Личность удостове-
рили, и смертная казнь стала неминуема. Но в одно утро его на-
шли мертвым. Было ли это самоубийство или внезапный разрыв
сердца,7 осталось неустановленным.
Изучая трактат Кондорсе, необходимо постоянно учитывать
условия, в которых он создавался, оценивать дисциплинирован-
ность авторской мысли хотя бы потому, что время было исклю-
чительно неблагоприятным для веры в прогресс.
Утверждая идею прогресса в истории, Кондорсе сходится
с Кантом и Гегелем. Родовые признаки у них одни, а видовая
разница в том, что Кондорсе не приписывает исторического авто-
ритета вне мира лежащему существу. Он ставит вопрос не «по-
139
Чему» происходит то-то и то-то, а «как» происходит. Для Кондор-
се прогресс идет не по воле какого-то вне мира лежащего автора;
он лишь говорит, что человеческий род движется по пути про-
гресса и нет никакого основания ожидать, что он свернет с этого
пути. Кондорсе выразил эту мысль с такой силой убеждения, так
подробно, что его теория и все вытекающие из нее взгляды, со-
вершенно отвергающие религию, сыграли огромную роль в разви-
тии философии истории.
Кондорсе писал свой трактат в разгар революции. Сидя
в своем убежище и чувствуя топор над головой, он мог утешаться
тем, что все происходящее — нечто временное, случайное. И он
был прав. Революция так много сделала, что ей можно простить
диктатуру Робеспьера, которая приостановила демократическое
развитие. Но царство топора кончится и человеческий род пой-
мет, что революция для него сделала.
Однако те, кто вступили на путь философско-исторического
исследования после революции, рассуждать так, как Кондорсе, не
могли. Террор сменила железная диктатура Наполеона, а после
его падения никакого прогресса не последовало. Безмолвие на-
ступило в Европе; вместо эпохи льва, по выражению Байрона,
пришла эпоха многих шакалов, т. е. тех, кто разделили его на-
следство. Во всей Европе продолжался тот же деспотизм, что и
при Наполеоне. Разница была только в том, что в одной стране
царил деспотизм Аракчеева, в другой — Меттерниха, Ферди-
нанда и т. д.
Глубокий пессимизм поразил Европу. Теории Канта и Гердера,
развивающие идеи прогресса Кондорсе, отошли на задний план и
уступили место взглядам де Местра, Л. Бональда, теоретика ка-
толической реакции Ф. Р. Шатобриана. Бональд и Шатобриан
писали о дьяволе, действующем в мире, о том, что человечество
вследствие грехопадения не может быть счастливым, а человече-
ский разум есть прислужник дьявола, т. е. повторяли мысли
трехвековой давности. Они утверждали, что рационалистическая
эпоха с ясностью, которая не позволяет желать лучшего, пока-
зала, что человеческий разум может завести только в тупик, из
которого человечество может выбраться лишь тогда, когда вернется
к вере в бога и непостижимость судьбы. В этой юдоли плача,
которая называется землей, прогресса быть не может, а если он и
наступит, людей постигнет глубокое разочарование.
Это была эпоха упадка духа не только в каком-либо одном
лагере, но едва ли не во всех кругах европейского общества. Глу-
бочайшая разочарованность, связанная с именем Байрона, у нас —
с Лермонтовым, приводила к отчаянию и неверию даже в тео-
рию круговорота. Разочарованные, не желая духовно примкнуть
к реакции и реакционным школам, утверждавшим, что лучшего
не может быть, но видя, что род человеческий несчастен и сча-
стливым быть не может, объявили историю лишенной какого бы
то ни было смысла. Самый последовательный и выдающийся из
них — Артур Шопенгауэр заявил, что история не имеет никакого
140
Смысла и нужно изучать географию, в которой нет пошлого по-
вторения. Люди всегда действуют под влиянием одних и тех же
мотивов, одинаково, все их прошлое — одни и те же сказки, ко-
торые без конца начинаются всегда с начала. Так была доведена
до крайности философия пессимизма.
Но \от на фоне этого общего разочарования и упадка духа
распространяются взгляды на теорию прогресса Сен-Симона, от-
части блйзкие Канту, Гердеру, и Кондорсе, но имеющие и неко-
торые самостоятельные черты.
Сен-СиМон высказал ставшую впоследствии основой социоло-
гии мысль, что человеческая история должна быть изучаема по-
добно естественнонаучным фактам. Все зло, которое существует,
зависит главным образом не от того, что люди заинтересованы
в сохранении его, а вследствие непонимания ими, в чем смысл
их жизни и смысл истории.
Сильное воздействие на взгляды Сен-Симона оказала не
только общественная атмосфера послереволюционного периода,
но и первые шаги машинного производства в Англии и Фран-
ции. Положение рабочих было отчаянным, как никогда прежде.
Детский труд по 16 часов в сутки считался делом обыкновен-
ным. Ничего похожего на законы об охране труда не было. Ра-
бочий, чувствуя весь ужас своего положения, начинал ломать
машины, которые причиняли ему зло, как дикарь убивает своих
божков. Единственным результатом уничтожения машин была
присылка военных команд, которые рабочих расстреливали около
этих машин. Экономическую историю невозможно обратить
вспять.
Сен-Симона это, однако, не смущало. Он пришел к заключе-
нию, что, хотя зло не только не уменьшается, а, по-видимому,
даже увеличивается, его можно устранить. Теория Сен-Симона
должна была примирить общество с крушением революции,
найти разумное объяснение окружающему злу, ввести его в цепь
закономерности и дать ясное понимание настоящего и выхода из
него в лучшее будущее. Мысли Сен-Симона развивались в пло-
скости идей Кондорсе. Он оставил в стороне вопрос о божьем
промысле и силах, которые, по мнению теоретиков прогресса, ве-
дут человечество к совершенствованию, и увидел в истории че-
ловечества смену двух эпох — организованной и критической.
В организованную эпоху человечество переживает устойчи-
вое бытие, основные идеи, в том числе моральные и религиоз-
ные, распространенные в данном обществе, не подвергаются осо-
бой критике, весь их комплекс, составляющий умственный капи-
тал, является незыблемым и прочным. Но затем наступает кри-
зис данной общественной системы, критическая эпоха. Старый
правопорядок разрушается, и на его базе возникает новый, бо-
лее высокий правопорядок, который упрочивается, подобно тому
как ранее был прочен старый порядок. Постепенно устанавли-
ваются моральные формы этой, выросшей из критической, орга-
низованной эпохи. Но история повторяется, и со временем то, что
141
/и
казалось незыблемым, исчезает, сменяемое критической эпохой.
На первый взгляд идеи Сен-Симона напоминают построения
Вико. Однако французский мыслитель отнюдь не приверженец
теории круговорота. Организованным, или критическим, согласно
Сен-Симону, бывает психологический характер эпох, но /их со-
держание не повторяется. Организованная эпоха закончилась па-
дением языческого мира и появлением христианства./ Средние
века были организованной эпохой, но произошел надлом и на-
ступила эпоха Ренессанса. Новые устои европейской жизни
в свою очередь подверглись новому пересмотру революцией и
сменились новой организованной эпохой, новым прочным укладом,
которого кризис пока не коснулся.
Ни критические, ни организованные эпохи не походят одна
на другую. Эпоха христианства была критически направлена
против старого порядка и догматически настроена относительно
будущего, не имея вместе с тем ничего общего с критической
эпохой Возрождения. В свою очередь на нее не похожа эпоха
Французской революции. Причем каждая критическая эпоха бо-
лее прогрессивна по сравнению с предшествовавшей, чем и обес-
печивается движение человечества вперед. В современный Сен-
Симону период царствует видимая реакция, но по существу это
эпоха критическая, потому что перелом, начавшийся во время
Французской революции, еще не кончился. Незавершенность
эпохи революции и существование зла в современном обществе
объясняется тем, что власть принадлежит в нем не тем, кто про-
изводит материальные ценности. Организованная эпоха наступит
лишь тогда, когда радикально будет изменена структура обще-
ства.
Сен-Симон полагал, что история человечества с моральной
точки зрения может быть разделена на религиозный, метафизи-
ческий и период положительных наук. С материальной — в ней
прослеживаются соответственно периоды власти военного класса,
законников-юристов и промышленников. Господство военного
класса имеет целью охрану личности и характеризуется господ-
ством грубой силы. Затем в отношениях между народами и вну-
три государства она заменяется господством трактатов, извест-
ных общеобязательных норм.
Наступление периода законников-юристов, который еще не
закончился, не означает ухода с исторической сцены военного
класса; его роль только несколько сузилась. Но на смену закон-
никам-юристам уже идет власть промышленного класса. Под ним
Сен-Симон понимает не только фабрикантов и заводчиков, но и
рабочих, не делая различия между рабочими и работодателями.
Сен-Симон не мог не видеть страданий рабочего класса и не
мог не признавать, что между классом рабочих и классом пред-
принимателей существует антагонизм. Он полагал, что в посто-
янной борьбе между рабочими и работодателями виновны воен-
ные и юристы, которые с давних времен удерживают в своих ру-
ках власть. Когда с их господством будет покончено и класс ра-
142
ботодателей и рабочих приспособит государственную машину
к нуждам преизводства, конфликт внутри промышленного клас-
са будет улажен.
Господству промышленного класса в области духовной и ин-
теллектуальной жизни будет соответствовать господство положи-
тельных наук. Они отличаются от метафизических и религиоз-
ных тем,\что предметом их является прикладное знание, направлен-
ное на овладение природой. Господство промышленного класса
приведет к распространению и расцвету положительных наук,
так как онЩважнее для него, чем для какого-либо другого класса.
Критическая эпоха, которую общество теперь переживает, за-
ключает Сен-Симон, не завершена потому, что Французская ре-
волюция не смогла поставить производительный класс во главе
общества.
Теория Сен-Симона несет на себе отпечаток современной ему
действительности. Буржуазия была угнетена, но предвидела свое
близкое торжество; она переживала юношеский возраст, ей все
казалось доступным. На завоевание власти была направлена вся
ее пока потенциальная энергия. Пресса отражала эту тенденцию
и оказывала буржуазии большие услуги. Говорилось, что буржуа-
зия отодвинута от государственной власти, но легко сможет по-
мочь рабочим, как только ее достигнет. Особенно интенсивно
шла борьба за власть в Англии, что выразилось в выступлениях
за избирательную реформу, закончившихся биллем о реформе
1832 г. Буржуазия неустанно повторяла, что положение рабочих
действительно отчаянно, но, пока в парламенте будут военные,
юристы, аристократы, изменить его к лучшему невозможно. По-
литическая власть должна перейти в руки буржуазии, и тогда
требования рабочих будут удовлетворены. Буржуазные деятели
отделывались неопределенными обещаниями, для них это был не
более чем стратегический ход, помогающий привлечь союзников.
Самым неясным пунктом во взглядах Сен-Симона было то,
что он заключал в одни скобки и промышленников и рабочих.
Он был слишком подавлен победоносным шествием буржуазии
и растерялся при виде бессилия рабочего класса. Всю надежду
он возлагал на единение рабочего класса с промышленниками,
но вместе с тем предчувствовал, что проку не будет, если бур-
жуазия одна овладеет властью. И он как бы стремился устроить
дело так, чтобы у власти встали и буржуазия и пролетариат.
В то время как Сен-Симон излагал свою теорию, в соседней
с Францией стране другой мыслитель тоже выдвигал идеи по-
ступательного движения. Но говорил он не то, что Сен-Симон, и
не так, как Сен-Симон. Это был Г. Гегель.
С выступлений Сен-Симона во Франции и Гегеля в Германии
социология стала развиваться по двум направлениям, из кото-
рых одно так или иначе примыкало к школе Гегеля, а другое —
к школе Сен-Симона. Из школы Сен-Симона вышел Огюст Конт,
а из школы Гегеля — К. Маркс.
143
/
Гегель Смотрел йа прогресс человечества, подобно Кант/ и
Гердеру, и, в противоположность Сен-Симону и Кондорсе, спра-
шивал не только «что и как», но и «почему» происходит. Qh пе-
ревел вопрос на религиозную и метафизическую почву. Гегеля,
как до него Канта, занимал вопрос о демиурге, который7 влечет
человечество по поступательному пути. Другое сходство между
мыслителями заключается в том, что у Гегеля как это было и
у Канта, особенно ярко подчеркнута мысль, что человечество
движется от тезиса к антитезису и синтезу. Оно движется от по-
стоянного покоя через зло к сознательному добру?— прогрессу.
Эта мысль разработана, впрочем, Гегелем гораздо родробнее, чем
Кантом. Свое дальнейшее развитие она получила позднее в про-
изведениях Маркса.
Мы должны отметить коренные черты, которые отличали уче-
ние Гегеля от всех предшествовавших и оказали серьезное влия-
ние на выработку дальнейших, возникших после него философ-
ско-исторических систем.
Если под рационализмом понимать стремление внести извест-
ный, человечески понятный смысл в историю или проследить
развитие той или другой идеи, то ни у кого так отчетливо, в та-
ких выпуклых формах не проявился рационализм, как у Гегеля.
Гегель полагал, что вся история представляет непрерывно
развивающийся процесс самопознания абсолютного мирового
духа. Но что такое этот дух? Этот вопрос вам сейчас же прихо-
дит в голову, но ответа вы на него не найдете. Гегельянская
школа давала на него разнообразные ответы. После смерти Ге-
геля эта школа разделилась на две партии — на правых и левых
гегельянцев. Эта чисто политическая терминология объясняется
тем, что правые гегельянцы вкладывали религиозное содержа-
ние в свое учение, а левые совершенно его отрицали.
Гегель говорил, что дух стремится к самопознанию, предве-
чен и существовал до того, что мы называем историей. Он стре-
мился познать себя в Китае, Индии, Египте... Он постоянно
выбирал тот или другой народ в истории, которому себя откры-
вал, пока, постепенно развиваясь, не дошел до познания его че-
ловеком. Эпоха окончательного познания духа наступила во вре-
мена Гегеля и в лице Гегеля. Иными словами, дух сам себя по-
знал в человеке.
Что это означает? Считал ли Гегель все человечество божест-
вом или полагал, что божество находится вне человечества и ру-
ководит им, направляя по той или иной стезе? Другими словами,
является ли идея мирового духа пантеистической или чисто ре-
лигиозной? Гегель оставлял этот вопрос открытым, чем и объяс-
няется двоякое толкование основной идеи учения.
Так как мировой дух развивался постепенно, к самопознанию
проходил через известные стадии, то каждая из них была за-
конна и необходима уже потому, что она была пережита. Таким
образом, система Гегеля, помимо воли ее творца, принимала фа-
талистическую окраску. Отсюда вытекало: «Все действительное
144
разумно; все разумное действительно». Абсолютный дух разви-
ваемся через факты, и поэтому каждый из них необходим, если
имел\место в истории. Все, что существовало в истории, имело
свою разумность, свою причину, свою цель.
Выдвинутое положение вело к реакционным выводам и как бы
ни истолковывали его левые гегельянцы, несомненно, правые были
гораздо ближе по духу к Гегелю. Они утверждали, что действи-
тельность должна быть оправдываема. Например, существует по-
лицейское государство, подобное бюрократической Пруссии. Его
форма не только действительна, но и образчик того, до какой
степени все разумно. Отсюда вытекает полная невозможность
пойти на борьбу с тем, что существует. Ведь не только то, что
действительно, — разумно, но и то, что разумно, — действительно.
Именно в этом пункте гегелевская система грешит непосле-
довательностью и неясностью. Ведь борьба, которой проникнута
вся история человечества, действительно существует, и эта дей-
ствительность показывает, что она законна. Относительно прош-
лого Гегель не прочь был признать и оправдать эту борьбу. Он
признавал действительность, которая существовала перед перево-
оотами, признавал и самый катаклизм, и то, что было после него.
Все это было и действительно и разумно. Но мерки, приложи-
мые к Греции и Риму, он отказывался прилагать к современ-
ному миру.
Слишком мелкой и узкой была бы оценка Гегеля как аполо-
гета прусской реакции. Школа Гегеля — это школа прогресса.
Прогресс заключается в саморазвитии и в самопознании чело-
века, который шел к тому, чтобы понять, в чем заключается его
высокое призвание. Дух постепенно познавал сам себя в челове-
честве, а теперь, наконец, познал. Он, Гегель, этот дух познали
показал его человечеству. Процесс развития духа достиг своего
предела.
Что же составит дальнейшее содержание истории? Ведь про-
цесс самопознания закончился. Берлинские профессора недоуме-
вали и признавались в своей несостоятельности. Система Гегеля
приводила к логическому абсурду. Но он, считая себя и свою
философию откровением мирового духа, склонен был распрост-
ранять такое же воззрение и на обстановку, в которой она воз-
никла.
Замечательно, что Гегель, идеалист из идеалистов, подчер-
кивает как бы несознательно, что он считает неразрывно связан-
ными исторический прогресс и прогресс идеи. Вот он, Гегель,
возник на западноевропейской почве, в нем мировой дух проя-
вил себя. Но и историческая обстановка была несомненным вы-
ражением этого абсолютного духа, так как именно в ней он до-
стигает своего кульминационного пункта. Мировой дух нашел
себя в окружающей Гегеля действительности. Естественно, он
не подходил к этой действительности с меркой, которую прила-
гал к застывшим в истории эпохам.
Ю Заказ М 494
145
Согласно учению Гегеля, абсолютный дух, идущий к свс^му
самопознанию, пережил три фазы: тезис — нечто, так сказать,
положительное, данное, утвержденное; затем состояние антите-
зиса, отрицающее первоначальное положение; наконец, ринтез,
примиряющий тезис и антитезис. у
Абсолютный дух находится в постоянном поиске /свободы
развития. На Востоке он находил свое выражение в од^ом лице,
у которого только и была свобода воли и духа. Так цОлучил ра-
циональное объяснение восточный деспотизм. Свобода одного
стала вместилищем абсолютного духа. Это был тезис, пережитый
человечеством.
Наступают времена Греции и Рима, свобода одного при раб-
стве всех остальных сменяется сврбодой некоторых наряду с раб-
ством. И эта свобода некоторых в ту эпоху и есть вместилище
абсолютного духа. Таков был антитезис.
Синтез и есть та эпоха, которую Гегель имел счастье пережи-
вать. В эпоху синтеза, гармонического образования, порядка,
значение монархии, которое было в Древнем Востоке, совпадает
с той свободой, которая была в Греции и Риме. В христианском
мире синтез предстает в виде современной монархии, которой
человечество кончает свою историю или, вернее, начинает новую
историю, в виде благодетельной гармонической свободы, блажен-
ства абсолютного духа, который себя познал и нашел подходя-
щую историческую форму для своего воплощения.
Мы видим, до какой степени эта фантазия шита белыми нит-
ками и не выдерживает исторической критики. В самом деле,
само деление человеческой истории на Восток, греко-римский и
христианский мир — совершенный вздор. Представим себе чело-
века, пожелавшего заниматься анатомией, но изучающего ее по-
средством наблюдения через подзорную трубу толпы, которая на-
ходится на чрезвычайно далеком от него расстоянии. Разглядев
в толпе отдельные головы, руки, ноги и пр., он заявил бы, что
не только получил первый урок, но и изучил анатомию вообще.
Вот что было бы с исторической наукой, если бы она вступила
на путь произвольного фактического деления истории, предло-
женного Гегелем.
Произвольное отношение Гегеля к истории снижало общест-
венное значение его учения. Но можно ли сказать, что эта си-
стема была сплошным заблуждением гениального фантазера?
Можно ди относительно гегелевской системы ограничиться ука-
занием на ее произвольность, на ее нелогичность? Конечно,
нельзя, ибо она в силу ее некоторых свойств имела весьма важ-
ные последствия.
Гегель оперировал не только фактами и не столько основным
содержанием своей доктрины, сколько привычками мышления,
причем они никак не могли пригодиться человеку, который, ус-
воив их, стал бы обращаться с историческим материалом так,
как обращался с ним Гегель. Так, закон Гегеля о трех стадиях,
развитый из мысли, высказанной Кантом, сыграл благотворную
146
poj^.. Он был главным в положениях гегелевской философии, ко-
торые дали толчок мыслям Маркса8.
Маркс полностью отрицал существование абсолютного духа,
которщй развивается в истории и руководит всей умственной
жизны^ человека. Он не только не захотел примириться с той*
обстановкой, которая окружала Гегеля, а значит, окружала
Маркса и его современников, но, напротив, самым горячим обра-
зом принялся работать над разрушением этой действительно-
сти. Но в законе о трех стадиях Маркс почувствовал нечто пло-
дотворное. Идея борьбы Канта показалась ему тем факелом, ко-
торый освещает историю и рационально оправдывает всякую
борьбу за прогресс. Для идеалиста Гегеля вся история была ис-
торией прогресса абсолютного духа. Исторические фазы разви-
тия человечества являлись лишь отражением этого развертываю-
щегося духа или временными остановками в его развитии. Исто-
рический материал оказывался, таким образом, логически второ-
степенным, производным от идеи, от абсолютного духа. Для
Маркса дело обстояло совершенно противоположным образом.
Маркс по-своему подошел именно к тому огромному историче-
скому материалу, которым пренебрегал Гегель. Именно этот ма-
териал был для Маркса руководящим, а все то, что из него вы-
текало, называем ли мы это «вытекающее» развитием духа или
развитием идеи, являлось производным. Материальные формы
жизни, которые на самом деле пережило человечество, явились
для Маркса исходным пунктом.
В связи с изучением гегелевской философии перед К. Мар-
ксом встал ребром вопрос, который является решающим в ум-
ственной жизни всякого человека. Этот вопрос заключается
в следующем. В душе каждого из нас живут религиозные на-
клонности, как бы мы ни стремились их стереть. Человек до та-
кой степени окружен загадочными фактами, и наше существо-
вание на земле и сама земля до такой степени непостижимы для
нашей мысли, что религиозный инстинкт и религиозные потреб-
ности есть нечто широчайшим образом распространенное. Это та
часть нашей психологии, которая иногда произрастает за поро-
гом нашего сознания. Вместе с тем для всякого мыслителя яв-
ляется критическим следующий вопрос: примирится ли он с теми
или иными ответами на мировоззренческие вопросы, которые
ему предлагаются религией, или не примирится? Категориче-
ского ответа на эти вопросы никто еще не дал, хотя пытались
дать многие. Все творцы мировых религий и метафизических си-
стем старались ответить на эти вопросы и каждому из них каза-
лось, что он дал его. Для тех людей, которые приняли гегелев-
ский взгляд на мир и его судьбы, вопрос был разрешен. Они
верили в абсолютный дух, как в Аллаха. Несмотря на все раз-
личия в обстановке, огромное расстояние, отделяющее мышление
гегельянца от мышления правоверного мусульманина, по суще-
ству их вера является одной и той же. Не все ли равно, верить
в Аллаха или в абсолютный дух, который вне мира существует
147
10*
и постоянно в истории проявляет себя? Пока мы верим в Аллаха
•или в абсолютный дух, мы стоим на религиозной почве. /
Попытки давать откровение людям делал не один великий ум
в истории человечества, и нужна недюжинная дисциплинирован-
ность и беспощадная сухость ума, чтобы иной раз не стать про-
зелитом новой религии. /
Гегель был в полном смысле слова религиозным пророком
20—30-х годов XIX в. Всемирный дух открыл себя в лице Ге-
геля. Вот до какого абсурда договорились люди высокого образо-
вания и проницательной мысли. Однако они были правы в том
смысле, что их религиозность и вера в абсолютный дух действи-
тельно приводили к убеждению, что история должна кончиться
на Гегеле.
И вот перед Марксом встал вопрос: принять ли существова-
ние абсолютного духа или нет? В него следовало верить как
в догму, в нечто недоказанное и недоказуемое. Маркс в это ве-
рить отказался категорически и отошел от религиозного мышле-
ния, которого придерживались 9/ю гегельянцев. Но, отвергая аб-
солютный дух, он сохранил учение о трех фазах развития, те-
зисе, антитезисе и синтезе, приложив его к совершенно иному
материалу. Его не интересовала таинственная душа, которая сни-
сходила до различных народов и вливала в них жизнь. Матери-
алом Марксу служило другое — медленная эволюция материаль-
ных форм быта, которые переживал человек, и совершающиеся
в прямой причинной зависимости от них изменения в идеологии.
Именно в материальной обстановке Маркс усматривал причину
смены трех фаз, которые Гегель обнаруживал в изменении духа,
идеологии.
Но не только логически Маркс должен был обратиться
к изучению социально-экономической истории материального
быта — другим могучим фактором была окружающая его истори-
ческая действительность.
Каким образом связано революционное пролетарское движе-
ние в первой половине XIX в. с теорией Маркса? Если руковод-
ствоваться популярными брошюрами и статьями, вопрос разре-
шается просто: страдания рабочего класса обратили на себя вни-
мание Маркса и он выдвинул свою теорию. Но если глубже
вглядеться в дело, то окажется, что вопрос нужно ставить иначе
и более серьезно.
В самом деле, и задолго до Маркса материальная обстановка
влияла на мир колоссальным образом. Были ли то древние во-
сточные царства или Греция и Рим, средние века или новое
время — экономика всегда влияла на политику. Но только в на-
чале XIX в. создалась обстановка, которая привела к торжеству
идей Маркса. Они торжествовали не потому, что экономика на-
конец стала влиять на политику, а потому, что эта теория отве-
чала умонастроениям эпохи.
Никогда за все время существования человечества экономи-
ческая эволюция не шла так быстро» как со времени введения
148
машинного производства. Если вы окинете взглядом историю че-
ловечества, то увидите, что за две тысячи лет от Рождества
Христова и до XIX в. экономическая эволюция шла бесконечно
медленно. Но за какие-нибудь сто лет темп экономического раз-
вития так ускорился, что это бросилось в глаза даже тем, кто
прежде не обращал внимания на вялый и апатичный процесс
материальной истории. При натуральном хозяйстве отмечается
чрезвычайно медленная смена феноменов, и уловить причинную
их зависимость чрезвычайно трудно. Но, если темп смены эко-
номических явлений убыстряется, материала становится все
больше и можно заметить, как первое явление влияет на второе.
Статику изучать всегда труднее, чем динамику. В эпоху машин-
ного производства эволюция пошла так быстро, как никогда до
сих пор. Вследствие этого теория Маркса должна была встретить
подготовленную почву.
Теперь трудно представить себе, в каком положении находи-
лась историческая наука, когда рождались идеи Маркса. В исто-
рической науке было принято самым подробным образом изобра-
жать политические события и идеологические изменения, и лишь
несколько строк отводилось фактам экономической истории.
В чем же заключались взгляды Маркса? Экономика влияет
на все остальные стороны человеческой жизни. Человек прежде
всего зависит от материальных условий своего существования;
содержание его мышления зависит от того, что он вынужден де-
лать, а действовать его вынуждает необходимость добывать себе
кусок хлеба. Материальная обстановка, в которой он живет, ди-
ктует ему средства его деятельности. Вся история, по Марксу,
представляет собой борьбу классов. Длится она беспрерывно. Ино-
гда она протекает медленнее, иногда быстрее. Медленное развитие
называется эволюцией, когда развитие идет быстрым темпом —
революцией. Между революцией и эволюцией разница количест-
венная, но не качественная. Суть борьбы заключается в стремле-
нии свергнуть эксплуататорское иго одного класса и заменить
его господством другого класса. До сих пор классы сменяли друг
друга. Так, класс аристократов-землевладельцев был сменен
классом капиталистической и промышленной буржуазии. Даль-
нейшее развитие должно, по мнению Маркса, привести к проле-
тарской революции, причем последняя, уничтожив частную соб-
ственность, покончит с борьбой классов и создаст бесклассовое
общество. На этом закончится эволюция, которую человечество
переживало с начальных времен, и начнется новая эпоха чело-
веческой истории.
Марксистские идеи влияли и продолжают влиять даже на тех
лиц, кто не подпишется под ними. Те историки, которые не согла-
сны с Марксом, много времени и сил тратят именно на изучение
экономического строя. Другими словами, эти взгляды повлияли
даже на тех, кто отрицает коренные исходные пункты философ-
ского учения Маркса.
149
Но широко распространившиеся идеи Маркса в 50—60-е го-
ды столкнулись со школой Огюста Конта, которой было суждено
и более быстрое и более скоротечное торжество.
Если школа Маркса логически тесно связана с теорией Ге-
геля, то школа Конта — с учением Сен-Симона 9. Конт заимство-
вал у Сен-Симона мысль о том, что в истории человечества про-
исходит смена трех фаз. В начале религиозные идеи сменяются
метафизическими, и затем произойдет смена метафизических идей
научными, или положительными.
По мнению Конта, человечество в XIX в. вступает в третью
фазу своей истории. Сначала человечество переживало эпоху ре-
лигиозных исканий, когда все объяснялось вмешательством
сверхъестественных сил. Далее эта фаза сменилась другой, ко-
гда человечество в лице верхов интеллигенции, образованнного
общества перестало удовлетворяться религиозными объяснени-
ями. Во второй фазе развития громадное большинство продол-
жало находиться под влиянием религиозных идей.
Вторая фаза развития человечества началась в Греции, при-
остановилась в средние века и продолжалась до нового времени.
Что же понимал под метафизикой Конт? Метафизическим он
называл период, когда человеческий ум изобрел понятие «сущ-
ность» и такого рода обобщения, существование которых совер-
шенно не доказано. Эти недоказанные предположения и заме-
нили старые божества. Ими тоже стали все объяснять. Метафи-
зические ответы на извечный вопрос «почему» были, бесспорно,
прогрессивнее прежних, религиозных, так как не допускали
в грубой форме вмешательства какого-то существа, стоящего вне
мира, и представляли собой попытку человечески более понят-
ного объяснения. Метафизика больше обращалась к уму, не-
жели к чувству, как это делает любая религия, и в этом смысле
представляла собой шаг вперед человеческой истории.
Но, по учению Конта, метафизическая эпоха не может до
конца удовлетворить человечество, больше того, она показала
тщетность метафизических объяснений. Наступает период поло-
жительной науки. Вопрос «почему» отступает на задний план,
а его место занимает вопрос «как», что означает только изуче-
ние явлений, без каких-либо попыток объяснения их появления
и существования.
Будущее, по Конту, будет зависеть от того, насколько лю-
дям удастся добиться правильной организации. Для этого не-
обходимо политику сделать положительной наукой. Это будет
возможно, если будет создана социология, т. е. учение об об-
ществе. Когда люди изучат социальные явления, они вырабо-
тают такую организацию, которая станет венцом истории. Эпоха
положительной науки уже завоевала математику, астрономию,
химию, физику, естественные науки и вскоре завоюет учение
об обществе.
Это учение царило в 50—60-х годах и отодвинуло идеи
Маркса на задний план, но, однако, оно не только не подавило
150
их, но само дало впоследствии много марксизму, и новейшая
социология является производной влияния Маркса и Конта10.
Но какая же связь между Марксом и Контом? Казалось бы,
доктрина Конта имеет с учением Маркса чрезвычайно мало об-
щего, так как в смысле материализма стоит на старой почве,
обращая внимание на умственную жизнь человечества11. По-
этому возникает вопрос: каким образом взгляды Конта могли
содействовать расчищению почвы для распространения экономи-
ческого материализма? Отвечая на этот вопрос, нельзя забывать
о религиозных и метафизических пережитках в теории истори-
ческого развития. Ко времени Маркса они стали столь могу-
щественны, что теперь даже трудно отдать себе в этом отчет.
Зачастую люди, не имеющие никакого представления об исто-
рии, толкуют именно об истории, и в их рассуждениях обна-
руживаются весьма прозрачно завуалированные религиозные
тенденции. Например, скажут о пути человечества к «всемир-
ному счастью» и уже думают, что и религию не обидели, и
с наукой не разошлись. И это «Счастье» с большой буквы ло-
гически становится каким-то внемировым духом.
Доктрина Конта переносила все изучение истории в плос-
кость позитивизма, вопросы истории приобрели характер таких
научных проблем, которые можно изучать только с точки зре-
ния сцепления причин со следствием, не заботясь совершенно
о происхождении фактов. Эта тенденция Конта сыграла могу-
щественную роль в истории европейской мысли, но, конечно, не
стала концом ее развития. Можно увлекаться доктриной Конта,
освободив ум от гнета метафизических и религиозных пережит-
ков и почувствовав себя необыкновенно бодро и жизнерадостно,
как чувствовали себя поколения 50-х и 60-х годов XIX в., ув-
лекавшиеся позитивизмом, но вопросы, которые Конт беспо-
щадно вычеркнул, постоянно возвращаются, на них продолжают
даваться все новые и новые ответы. И ждать конца этим воп-
росам и ответам могли только наивные позитивисты.
В центре внимания Маркса — человек, живущий и матери-
ально и духовно. Материальные запросы играют первенствую-
щую роль в идеологической, политической, религиозной, фило-
софской областях. Все эти сферы рано или поздно, сквозь боль-
шую или меньшую цепь событий закономерно связываются с ма-
териальными фактами.
Учение Маркса удовлетворило глубокие требования и зап-
росы современности. Но его широкое распространение сопровож-
далось и критическими замечаниями. Задавался вопрос: не ве-
дет ли марксизм к фатализму? Ведь история как-никак имеет
дело с такой реальностью, как человеческая личность. Так вот,
играет ли эта человеческая личность какую-нибудь роль или аб-
солютно никакой роли не играет?
Дело в том, что многие последователи этой теории были так
близоруки, до такой степени наивны, что сами извратили эту
доктрину. Конечно, если всякий без исключения исторический
151
фай! Наивным и близоруким образом оценивать только в соот-
ветствии с существующим экономическим состоянием общества,
может произойти целый ряд забавных анекдотов, которые, од-
нако, не будут свидетельствовать ни о силе критики, ни о сла-
бости доктрины. Дело в том, что марксизм чрезвычайно сложен,
и с этим следует считаться.
Например, критиками ставился вопрос так. Наполеон пора-
ботил всю Европу. Он правит единовластно. Его власти сопут-
ствует грубый произвол. Но вот некий юноша производит на
него покушение. Наполеон остается живым. Если он был бы
убит, то, быть может, созданная им система развалилась менее
чем за сутки, подобно тому как после Александра Македонского
распалась его империя. Как с марксистской точки зрения пони-
мать этот факт? Повлияло бы на ход исторического развития
удавшееся покушение? Если так ставить вопрос, то ответ, ко-
нечно, может быть такой: непосредственно, тотчас же после по-
кушения, ситуация изменилась. Но было бы это важно или не-
важно с точки зрения более отдаленной перспективы? Значит,
вопрос следует ставить иначе. Нам известны громадные под-
спудные силы, которые двигают историю. Мы их определяем
как экономическое развитие человечества. Вот эти силы и
важны. С этой точки зрения убийство Наполеона сыграло бы
какую-нибудь роль или нет? Могло ли оно прекратить, приоста-
новить машинное производство, которое тогда уже возникло во
Франции? Разумеется, нет. Что же могло произойти? Мог бы
появиться другой человек, другие деятели. Вместо одного льва
появилась бы стая шакалов и волков. Были бы перемены, лич-
ные перетасовки, политические перевороты; но главная истори-
ческая сила, руководящая жизнью человечества, оставалась бы
без изменений. То, что для современников, для покушавшегося
являлось в высшей степени важным, серьезным, для истории
в целом является совершенно неважным, несущественным.
Таким образом, критика марксизма на 9/ю основана на не-
доразумениях или незнании его основных положений. Выдви-
гают, например, уже упоминавшийся упрек в фатализме. Коль
скоро человек якобы все равно не может изменить коренных
причин тех или иных явлений, то ему остается быть совершенно
пассивным.
Обратимся к событиям 1848 г. в Германии. Революция по-
терпела поражение, страна не была объединена. Прошло 20 лет,
и то самое дело, которое считалось задачей революции, совер-
шил Бисмарк. Дело было все равно сделано.
Теперь посмотрим на эти события с точки зрения историка,
который через 50 лет заявит, что объединение Германии
в 1848 г. было невозможно в силу ряда объективных историче-
ских причин и что 20 лет отсрочки этого события являются нич-
тожным с точки зрения истории отрезком времени. Но для тех
людей, которые, как Маркс, мечтали, что все это исполнится
в 1848 г., и которые в течение 20 лет сидели в тюрьмах, спива-
152
лись, впадали в отчаяние, эти 20 лет не были пустяками. Если
этих людей в то время кто-нибудь стал бы утешать, говоря, что
все равно Германия через 20 лет объединится, они бы сказали:
«Для нас это очень важно, мы, может быть, до этого и не до-
живем».
Вот как надо ставить вопрос, чтобы критика марксизма, ко-
торая считается иногда несокрушимой, обнаружила свою несо-
стоятельность уже в постановке вопроса. К тому же необходимо
напомнить, что даже в такие тяжелые моменты, каким был этот
20-летний промежуток, когда интеллигенция опустила руки, тот
человек, 25-летие смерти которого 12 поминали социалисты всего
мира и историческую теорию которого мы только что разби-
рали, жил с поднятой головой. Даже в эти отчаянные моменты,
обращаясь умом к той исторической дали, когда этот промежуток
будет ничтожным, незаметным, он один, можно сказать, не терял
духа и мужества. Он жил упованием, что настанет момент,
когда о тех людях, которые являются угнетателями в данный
момент, будут говорить: «Жалкие, ничтожные людишки, желав-
шие заградить могущественную реку, желавшие сделать нечто
неосуществимое, идущие против природы!».
Вот эта светлая мысль, что если бессмысленный гнет и тор-
жествует, то торжествует временно, — эта мысль может счи-
таться тем завещанием Маркса, расставаться с которым чело-
веку в самые горькие годы торжества абсолютизма не следует.
Выступление
перед актерами Камерного театра
в связи с постановкой пьесы И. Луковского
«Адмирал Нахимов»
Я не знаю, насколько я понял в точности то, что вы хотели
бы от меня услышать. Я просто постараюсь с вами поделиться
своими впечатлениями о тех защитниках Севастополя, часть ко-
торых вы будете давать в вашем художественном воспроизве-
дении.
Начну с центрального лица — с Павла Степановича Нахи-
мова. Мне представляется, что сыграть его будет, вероятно,
трудно. Это был очень сложный человек, мало понятный окру-
жающими. Это был трагический герой в полном смысле этого
слова. Со всей своей внешней простотой немудрящего матроса,
боцмана он сочетал облик человека с широким кругозором, вни-
мательно следившего за европейской политикой. Этот человек,
одержавший одну из самых блестящих морских побед, какпе
знает морская история, — победу под Синопом, один не радо-
вался ей, потому что предвидел, что Синоп будет последней
кдцлец? которад переполнят чашу терпещщ ца Западе и вызовет
153
ответ на потопление турецкого флота. И он, герой, всячески
прославляемый в то время, один был невесел. Так тогда и го-
ворили, что есть один человек в России, который не радуется
этой победе, — это блистательный победитель Нахимов.
Его хорошо понимал Тотлебен. Тотлебен, когда получил из-
вестие, что Нахимов смертельно ранен, за день до его смерти
писал жене, что это был древнеримский герой, такой, каких
сейчас не бывает; только у Плутарха можно прочитать о таких
героях. Он понял Нахимова и его величие. Повторяю, что это
был очень большой человек, очень сложный и очень траги-
ческий.
Трагизм положения его заключался в следующем. Он с пер-
вых дней осады, с первой бомбардировки Севастополя понял,
что город спасти нельзя.
Из того, что он понимал, что Севастополь погибнет, он сде-
лал для себя два вывода: во-первых, он не уйдет отсюда, он,
П. С. Нахимов, погибнет вместе с Севастополем, или до гибели
города, или в момент его падения. Это было у него твердо ре-
шено. И, во-вторых, нельзя этого показывать. Ведь он был ду-
шой, царем и богом Севастополя. Той властйю, которую он полу-
чил тем, что себя обрек на гибель вместе с Севастополем, он
распоряжался в нем как хотел, не имея на то ни малейшего
права. И перед ним трусили те, которые могли бы его в поро-
шок стереть.
Он никого не боялся, пи в ком не нуждался, но что он мог —
это вселять бодрость в своих «нахимовских львов», в эти 16 тыс.
матросов, которые почти все там полегли. Для всех он был там
царь и бог; он должен был постоянно поддерживать их дух, их
бодрость, веру в то, что Севастополь будет спасен.
Его наблюдал очень тонкий человек, хорошо знавший Нахи-
мова, — В. И. Васильчиков, который разгадал в нем, когда уже
ясен был конец Севастополя, стремление к замаскированному
самоубийству. Все эти безумные выходки, когда он приближался
и показывался буквально на расстоянии нескольких саженей от
французских батарей, выходки, совсем па него не похожие, по-
тому что не было в нем этого скобелевского молодечества, он
сам людей на гауптвахту сажал за чрезмерное «геройство», когда
они без необходимости подставляли лоб под вражеские пули, —
эти выходки он стал делать сам, и кн. Васильчиков в этом
именно и усматривал замаскированное самоубийство. Быть мо-
жет, это было и не так. Но так или иначе он, конечно, сам для
себя решил, что из Севастополя не уйдет, это совершенно точно,
тем более что сам говорил, что, когда Севастополь сдадут, он со
своими матросами останется в укрепленной точке и будет там
еще месяц обороняться. Он высчитал, что после взятия города
сможет еще месяц удержаться.
Вот какой это был человек. Следовательно, трагизм тут не
в том, что он был убит, а в том, что он знал, что никогда от-
сюда не уйдет. Когда Горчаков стал строить мост с тем, чтобы
154
вывести из крепости гарнизон, он сказал: «Видели подлость?
Стали строить мост».
Вот каков этот человек, который действительно был душой
Севастополя.
Я не знаю, есть ли в вашей пьесе сцена, когда Нахимов
фактически отстранил главнокомандующего обороной Севасто-
поля кн. Меншикова, посаженного Николаем Павловичем. Мен-
щикова не оказалось в Севастополе в первое время после Альмы,
когда город фактически оказался почти беззащитным. После
своего ухода Меншиков назначил начальником Севастополь-
ской крепости старшего по чину — генерал-лейтенанта Моллера,
которому должны были подчиниться В. А. Корнилов и Нахимов.
Но Нахимов отстраняет Моллера и сам распоряжается в Се-
вастополе. И с ним никто не смеет спорить, так что, естественно,
в Севастополе Нахимов оказался на первых ролях; затем шел
Корнилов, которому сам Нахимов дал начальствование.
Князь Меншиков, узнав о том, что в Севастополе происходит
такая «неувязка» (Меншиков послал туда начальником кре-
пости генерала-лейтенанта Моллера, а Моллера и не слышно),
послал туда своего адъютанта справиться, в чем дело. Адъютант
застал Корнилова, который пригласил его на совещание, дважды
в день проводившиеся этой маленькой кучкой людей, которая
управляла защитой Севастополя, поскольку сам Меншиков ото-
шел в сторону. И вот на этом совещании адъютант от имени
кн. Меншикова, т. е. главнокомандующего, т. е. единственной
законной власти над всем Крымом, над всей крымской армией,
спрашивает П. С. Нахимова, известно ли ему, что в крепости
начальником является генерал-лейтенант Моллер. В это время
как раз входит молодой мичман со стаканом чая для кого-то
из генералов; Нахимов говорит адъютанту кн. Меншикова: «Ви-
дите этого мичмана? Так я скорее ему буду подчиняться как
главнокомандующему, чем генералу Моллеру!» Генерал Моллер,
полуглухой, полуслепой, приподнимается, чтобы узнать, что ска-
зал его превосходительство Павел Степанович; П. С. Нахимов
повторяет свои слова; Моллер кланяется и садится на место.
Затем этой своей невидимой духовной властью он делает
Корнилова командующим в Севастополе. Вот вам власть Нахи-
мова, которую ему дали не только его большие способности, но
и его положение человека, который отождествил себя с Севасто-
полем и решил, что погибнет вместе с ним.
Хочу сделать одно маленькое замечание. Я не читал пьесы,
и, может быть, мое замечание будет абсолютно некстати, но я
бы считал полным отсутствием вкуса и исторического понима-
ния придать какой-нибудь привкус игривости, смеха, гривуаз-
ности всей этой севастопольской эпопее.
Поясню вам свою мысль. Я несколько лет работаю над мо-
нографией о Крымской войне и нахожу в наших архивах совер-
шенно нетронутые залежи материалов об этой эпохе. Имеется
у меня приблизительно шесть копий, присланных мне моими
155
Друзьями, шутливо пошлого С'1’йхОтйсфенйй, ё Кб$орой$ Ь1еЖду
прочим, и Лев Николаевич участвовал, как «6-го числа нас не-
легкая несла город занимать». Я считаю, что, может быть, эти
офицеры, которых посылали на смерть, и имели право сочинять
такие стихотворения, но даже мысль о том, что я могу восполь-
зоваться этим материалом, считаю каким-то бессознательно на-
несенным мне оскорблением. И не только в ученом исследова-
нии, но и в пьесе я считаю это абсолютно недопустимым. Не
должно быть никакой гривуазности, никаких ухаживаний, все
это будет ни к селу, ни к городу. На этом лежит трагизм.
Представьте себе крепость, неподготовленную, с очень дур-
ным тылом, с очень плохим снабжением, крепость, находящуюся
в отчаянном положении. У нас сохранилось письмо В. И. Ва-
сильчикова, одного из нахимовских львят (львятами называли
молодых нахимовских офицеров, а львами — матросов). Это был
в высшей степени умный и дельный человек.
Он с горечью писал в одном письме, которое ему удалось
послать с оказией: «У нас все хорошо, только два небольших
недостатка — нет пороха и Меншиков-изменник, а так все хо-
рошо. Меншиков — главнокомандующий». Разумеется, это пре-
увеличение. Меншиков не был изменником, порох потом под-
везли, но вот вам настроение. Это были обреченные люди.
И авторы (вероятно, будет еще не один автор), которые бу-
дут писать пьесы или беллетристические произведения из эпохи
Севастополя, должны постоянно помнить ответ Берга — одного
из севастопольских офицеров — М. П. Погодину, который писал
ему после смерти Нахимова в ответ на просьбу последнего: «Вы
нам поскорее дайте побольше анекдотиков о Нахимове». А Берг
Погодину отвечал: «Вы, вероятно, не понимаете той обстановки,
в которой мы находимся. Под нами буквально земля трясется,
нас забрасывают бомбами, над нами смерть витает не пять, а
двадцать пять раз в день. А вы анекдотиков требуете!» Вот та-
кими «анекдотиками» и пахнуть не должно, на мой взгляд.
Поэтому я думаю, что если вы, художники, дадите все это
в трагических тонах, выдерживая трагедию, но с той простотой,
с какой истинная трагедия и происходит, это будет самое луч-
шее. Если же все это подсвечивать мнимым юмором, полагать,
что полнота жизни будет достигнута, если привести пару гри-
вуазных сценок, это мне кажется недопустимо, этого не должно
быть.
Я начал с Нахимова. Но есть и другая интересная фигура —
фигура молодого Льва Николаевича Толстого. Лов Николаевич
тогда, конечно, был не тем Львом Толстым, которого мы знаем
в последующие годы его жизни; но он уже тогда дал ужасаю-
щую характеристику положения вещей в армии, положения
матросов, положения солдат, и он собирался послать это Нико-
лаю, а потом Александру II. Но так и не послал. Теперь это
напечатано в советском 90-томном Собрании сочинений Л. Н. Тол-
стого. Уже тогда своим проницательным взглядом он увидел очень
156
kiSoroe, 1ак что изображать его этаким беспечным мотыльков
с гривуазными приключениями — это значит давать карикатуру
на Толстого, не говоря уже о его проникновенных, великих, не-
, превзойденных севастопольских рассказах. Ясно, что автор этих
рассказов отлично понимал то, что вокруг него происходило.
Теперь — о матросах. Начну с Канробера, который был глав-
ПЬкомайдуюйщм после Сент-Арно. Этот самый Канробер, при-
мерно 40 лет спустя после Севастопольской обороны, диктовал
Или, вернее, беседовал о Севастополе с Жерменом Бабэ, француз-
ским историком и литератором, а тот эти рассказы записывал.
Ж. Бабэ говорит, что когда Канробер диктовал и рассказывал
о своих непосредственных впечатлениях о нахимовских матро-
сах, у него горели глаза, и 40 лет спустя он срывался с места
и с горящими глазами говорил об этих «нахимовских львах»,
о том, что их было всего 16 тыс. и три адмирала, а над всеми —
Нахимов, который ими командовал. Осталось в живых всего
800 человек, и только после этого сумели взять Севастополь.
Это было невероятно, неповторимо. Конечно, бывает во всех ар-
миях и во все эпохи больших, войн, когда вырабатывается ка-
кая-то особенная часть, вроде старой гвардии Наполеона, кото-
рая в общем сплошь состояла из героев. Но старая гвардия На-
полеона — это люди обеспеченные, отборные люди, которых по
одному отбирал сам император. А кто были эти 16 тыс. нахи-
мовских матросов? Это были обычные матросы с военных кораб-
лей, которых Нахимов снял и посадил на бастионы.
И в том и заключается величайшая честь русского народа,
что эти наскоро собранные с бору да с сосенки люди все были
объединены одной-единстве иной движущей силой — фанатич-
ной любовью к Нахимову, с которой разве только можно
было бы сравнить отношение старой гвардии к Наполеону. Во-
обще редко можно встретить такое отношение, какое было у ма-
тросов к Нахимову.
Объединенные им, вдохновленные им, воодушевленные им,
они создали всю оборону Севастополя. Солдаты гибли, подхо-
дили все новые и новые полки, оборванные, обокраденные рос-
сийские полки, подходили воины, которые понятия не имели о
Севастополе, о Нахимове, проходил какой-нибудь месяц, и они
уже сливались с этой массой.
У вас в пьесе, вероятно, фигурирует Кошка. Это была за-
бубенная головушка, человек совершенно отчаянной смелости.
Сыграть его, вероятно, будет нелегко, потому что это было
олицетворение безграничного расточительства душевных сил че-
ловека. Вроде того как какой-нибудь мот швыряет направо и
налево доставшиеся ему деньги, так Кошка расточал свою
жизнь. Он делал совершенно необыкновенные вещи. Он мог
крючком зацепить французского или английского солдата и
притащить его к себе, или прямо из-под носа француза или ан-
гличанина стащить его ружье и ужин. Кошка имел большое?
влияние на своих товарищей, потому что своими постоянными
157
йыХодйамп усыплял своистьеййое каждому чеЛоьеку чувство
самосохранения. Он казался каким-то заколдованным. Конечно,
он случайно не был убит, а это могло быть тысячи раз. Вот
в нем трагизма не было ни малейшего. Это жизнерадостность
от начала до конца.
Надо сказать, что Кошка был не единственным героем. Та-
ких, как Кошка, было сколько угодно. Вот факт: подходит На-
химов к группе матросов на бастионе, спрашивает:
— Сколько вас тут осталось? Скоро смена придет?
— Да нет, не надо смены, нас еще двести человек, на два
дня хватит.
Что это значит? Это значит, что нас перебьют к завтрашнему
вечеру, тогда и присылайте смену. Чем же эти люди уступали
Кошке? Ничем. Поэтому, играя Кошку, не надо его особенно
выделять, чтобы у зрителей не создавалось впечатление, что этот
Кошка был единственным в своем роде.
Я не знаю, есть ли в пьесе сцена Нахимова с адъютантом
Николая (голоса — есть). В моей книге она приведена. Эта
сцена в высшей степени характерна.
Нахимов был человеком замкнутым. Чем было еще трудно
его положение? Он понимал, что все держится на дисциплине.
У него был бешеный взрыв, когда Николай вздумал передать
ему свой поцелуй. Он видел, что такое эта машина, возглавляе-
мая Николаем, видел, что сначала погубили Россию дипломати-
чески, а теперь губят ее военным путем, и в то же время Ни-
колай посылает ему поцелуй.
Его взорвало это: ведь он себя считал в Севастополе насто-
ящим царем, так что ему отнюдь не льстило, что какой-то там
петербургский царь, который все напортил, который послал
в Севастополь воров, казнокрадов, что этот петербургский царь
ему поцелуй посылает.
В это, конечно, можно очень многое вложить. Но это было
все-таки исключением, причем совершенно сознательным,
так как Нахимов не мог подрывать, пока идет эта страшная
борьба, веру в эту самую государственную машину, представи-
телем которой был в глазах русского народа царь. И Нахимов
этого и не делал. Но передавшего ему от царя поцелуй Нахимов
оборвал, хотя тот думал, что Нахимов этим будет весьма поль-
щен.
Затем там фигурируют такие люди, как Керн, как Новосиль-
ский, которого Нахимов любил, — это был один из старых моря-
ков, участников Синопа. Я не знаю, есть у вас в пьесе моменты,
квторые связывают Синоп с осадой Севастополя. О Синопе вспо-
минают матросы, и сам Нахимов тоже вспоминал о нем в раз-
говоре с матросами.
Нахимову удалось подавить в своих матросах одну черту, от
которой он сам долгое время и с трудом избавлялся. Ведь
у Нахимова, кроме самого патриотичного в лучшем и самом вы-
соком смысле этого слова представления о России, было еще и
158
цеховое чувство, когда матрос — это человек, а не матрос — во-
обще в счет не идет. И сами матросы тоже считали себя из-
бранниками, удостоенными особого внимания Нахимова. А уж
любили они его просто безумно.
Приведу один рассказ, который в этом смысле даже, может,
ничего особенного собой не представляет, но который очень ха-
рактерен. Это было еще до войны; приехал кто-то из Петер-
бурга, и Нахимов ему показывал крепость. И вот идут они па-
лящим полднем по крепости и разговаривают. В отдалении груп-
па матросов, укрывшихся от припека в тени сарая. Только за-
видели они Нахимова, все бросились бежать по отчаянному
крымскому июльскому солнцепеку, и становятся с радостными
лицами во фронт: «Здравья желаем, Павел Степанович!» Нахи-
мов отвечает: «Ступайте, продолжайте завтракать». Эти люди
просто так прибежали, чтобы посмотреть лишний раз на На-
химова, как влюбленный, который хочет лишний раз увидеть
любимую женщину. Они только сказали: «Здравья желаем» — и
побежали обратно. Об этом никогда не мог забыть тот человек,
с которым тогда шел Нахимов.
Это типичный пример влюбленности матросов в Нахимова.
Нахимов тоже сначала считал, что нематрос, что пехотинец,
солдат — это не то, он сначала их тоже не признавал. Но потом
он переучился и переучил своих матросов, которые сначала
себе позволяли всякие выходки против солдат. Как-то разорва-
лась бомба за бастионом. Нахимов спрашивает:
— Что случилось?
— Ничего, не извольте беспокоиться, Павел Степанович, все
благополучно, только двух пехотных разорвало.
Это называлось «благополучно».
И так отвечал на вопрос Нахимова матрос. Но Нахимов су-
мел их от этого отучить.
Почему я об этом вам говорю? Может быть, это вам даже чи-
сто внешне понадобится: куда бы Нахимов ни приходил, всегда
вокруг него собирались тесной толпой матросы. И тут уж ника-
кая дисциплина не помогала: они всякое слово Нахимова ло-
вили, и они ему обо всем докладывали, оттесняя солдат, — сол-
даты и не смели к Нахимову приближаться. И эти матросы
были для Нахимова абсолютно свои люди. Тут действительно
была полная слитность с этой массой.
Теперь — о его смерти. Васильчиков потом утверждал, что
все эти отчаянные выходки Нахимова в последнее время его
жизни объяснялись тем, что он не только не хотел жить после,
но и в момент падения и гибели Севастополя.
Я бы не стал за это ручаться так, как ручается Васильчиков.
Надо сказать, что самая сцена смерти Нахимова, вплоть до ро-
ковой пули, воспроизводилась до 20—30 раз, а может быть, и
больше. Это всегда происходило по одному шаблону: Нахимов
осматривает бастионы, говорит с матросами, затем матросам
приказывает остаться, а сам поднимается на вышку, его стара-
159
ются задержать, это не удается, он со свитой подходит к бан-
кету, оставляет всех за мешками с песком, а сам выходит на
бастион, берет подзорную трубу и смотрит. Так было не раз.
Постоит, посмотрит и уйдет. Стоял он один, потому что запре-
щал другим высовываться без особой надобности, стоит, осыпае-
мый пулями, в Него не попадающими, и потом возвращается.
В момент его ранения присутствовал Керн. Керн не переста-
вал бояться за Нахимова. За месяц с лишним до смерти Нахи-
мова Керн был свидетелем того, как французские зуавы со шты-
ками наперевес наступали на Камчатский люнет. Люнет ре-
шено было сдать. Все отступают. Нахимов стоит. Один из мат-
росов дергает его за плечо: «Павел Степанович, идем». Он стоит,
как столб. Тогда матросы подхватили его и понесли. Это Керну
подало мысль, что, может быть, Васильчиков прав, говоря, что
Нахимов ищет смерти. В момент гибели Нахимова, когда Нахи-
мов вышел с подзорной трубой на вышку, Керн, который стоял
вместе со всей свитой за мешками с песком, дернул его за
брюки: «Павел Степанович, отсюда видней», — но Нахимов ос-
тался на месте. Керн был в полном отчаянии. С точки зрения
исторической истины Керн должен быть показан в тот момент,
когда делает последнюю попытку предупредить несчастье.
Пьеса кончается гибелью Нахимова, что, конечно, резонно,
поскольку она называется «Адмирал Нахимов».
Оборона Севастополя продолжалась и после смерти Нахи-
мова, но всех охватило неверие в то, что можно спасти крепость.
Уныние охватило нахимовских львов, а их было уже не 16 тыс.,
а сперва 7в, потом 7го часть, 800 человек уцелело к моменту па-
дения Севастополя. Они по инерции продолжали сопротивле-
ние, но уже пе было у них того азарта борьбы.
Я не знаю, говорится ли что-нибудь в пьесе о штурме
6-го июня. Там участвовал Нахимов, и это была блестящая по-
беда русского оружия. Это было за 22 дня до его смерти. По-
сле смерти Нахимова таких побед уже не было.
Вообще фигура Нахимова — необыкновенно яркая иллюстра-
ция к проблеме героя и толпы: он не только руководит толпой
и не только вдохновляет ее, он и органически сливается с ней.
Вот, собственно, главное, что я хотел вам сказать.
Еще есть одна вещь, которую хотелось бы отметить. Но тут
все зависит от текста пьесы. Надо сказать, что впоследствии как
защитники Севастополя, так и враги, взявшие его, сильно недо-
умевали, каким образом этот каменный лагерь, даже не настоя-
щая крепость, мог столько времени держаться. И в данном слу-
чае, конечно, мнение врагов значительно интереснее, чем сви-
детельства участников севастопольской обороны, которых мо-
жно заподозрить в некотором пристрастии. Кинглек — из штаба
дорда Раглана — говорил, что Россия оказалась счастливой в том
ртношении, что эта бедственная для нее война, которая мо-
гла бы быть ее позором, фактически вплела новые лавры в лав-
ровый вецец русского народа, что нашлось несколько таких лю-
160
дей, которые это сделали при страшных препятствиях, при та-
ких препятствиях, которые, казалось бы, невозможно было пре-
одолеть. И если вообще есть исторические чудеса, то одним из
таких чудес была оборона Севастополя.
И даже, собственно, нельзя обвинять ни Меншикова, ни тог-
дашнего, правда недалекого, военного министра кн. Долгорукова
и самого Николая Павловича в их отношении к возможности
отстоять Севастополь. И действительно, нужно было иметь со-
вершенно невероятные духовные силы, которые бы все эти об-
стоятельства преодолели, чтобы сделать то, что сделали эти
люди при том безобразном состоянии материальной части, ко-
торое было в Севастополе. Но люди сделали невозможное, и
в первую очередь — Нахимов.
Но у вас в пьесе как будто бы нет рядом с Нахимовым та-
ких людей, как Меншиков. А ведь было бы очень выгодно от-
тенить фигуру Нахимова на фоне ничтожеств, казнокрадов, на
фоне полного равнодушия ко всему, карьеризма, холопства, во-
ровских наклонностей. Очень хорошо было бы на этом фоне от-
тенить фигуру главного героя. Но этого в пьесе нет.
Самого Нахимова нужно показать прежде всего серьезно.
Конечно, он со своими матросами живет душа в душу, хлопает
их по плечу, обо всяких пустяках с ними говорит. И тут есть
соблазн показать Нахимова этаким немудрящим дядей, боцма-
ном или матросом, который носит адмиральские эполеты. Даже
такой бесспорно умный, хотя и поверхностный человек, человек
с мелкой душонкой, как А. С. Меншиков, так и думал, что На-
химов — это боцман, который случайно попал в адмиралы, а про-
стые матросы потому так его и обожают, что он такой же мат-
рос, как они.
Вот эту ошибку не надо повторять. Нахимов — это трагиче-
ский герой, это сложный человек, не только человек большого
ума, но и большой души. Если всего этого в пьесе нет, то, может
быть, ваши артистические качества позволят вам восполнить то,
чего там не хватает.
А теперь я бы хотел услышать ваши вопросы, на которые
мог бы дать уже более конкретные ответы в связи непосредст-
венно с самой пьесой. Может быть, тут я смог бы вам что-ни-
будь лучше рассказать.
Вопрос: Скажите о женских образах в пьесе.
Вот Васса — это действительно простая, немудрящая жен-
щина, довольно веселый, жизнерадостный человек. Она, по-види-
мому, даже не в полной мере сознавала огромный риск, кото-
рому подвергалась. И ее нужно играть как типичную героиню
(если вообще можно так сказать «типичная героиня»), как один
из примеров массового женского самоотвержения и геройства,
разве не героинями были жены землекопов, которые работали
днем и ночью под самыми бастионами, часть которых Тотлебец
заставлял работать во время минной войны под землрц?
ЭД Заказ ЭД 404 /б/
Под землей, в метр высотой, была шахта. Матросы лежа
прорубали ее дальше. Говорить надо было шопотом, потому
что французы, которые рыли мину (а это была контрмина, кото-
рая должна была взорвать французскую мину), могли их услы-
шать. У французов эта работа была организована с великолепной
вентиляцией, там можно было дышать. Тотлебен был как инже-
нер выше французских и английских специалистов, но у него не
было тех технических возможностей, тех технических приспособ-
лений, которые были у французов и англичан. Поэтому русские
рабочие почти задыхались под землей.
И вот к этим бастионам приходили женщины — жены, часто
с маленькими ребятишками, которых не на кого было оставить
дома, да дома было не менее опасно, и приносили мужьям обед.
> И иногда бывали такие случаи, о каких рассказал Д. Сидел;
матрос сидел на завалинке с другой стороны бастиона, в тени.
К нему пришла жена с двумя ребятишками. Однако мальчика
он держал на коленях, другой, грудной, был на руках у ма-
тери. Женщина стояла, ожидая, пока освободятся судки от
обеда. Вдруг раздался визг бомбы, она попала прямо в это ме-
сто. Когда стоявшие невдалеке оглянулись, там остались только
пятна крови на земле. Офицеров, как пишет Д. Сидел, это рас-
строило, а матросы только нахмурились и продолжали делать
свое дело.
Это был быт. Чем же уступали эти женщины, которые но-
сили на бастионы обед своим мужьям, Вассе? Ничем.
Показать сестер милосердия, показать жен землекопов, ко-
нечно, можно и должно, но только, повторяю, не должно быть
никаких отклонений в сторону юмористических сценок, в сто-
рону какой-нибудь игривости и т. д. Конечно, жизнь всегда
состоит из многого, и в Севастополе это было, но в таком ко-
ротком произведении, как пьеса, все это будет ни к чему. Мо-
жет быть, в каком-нибудь большом беллетристическом произве-
дении это и можно было бы показать, хотя, мне кажется, что
и там это ослабило бы впечатление. Тут же мы имеем показ
того, что случилось, бездны фактов, из которых сложилось это
событие, показ и без того скупой. Если же в нем еще уделить
место таким нетипичным вещам, как всякие уклонения в сто-
рону буколических сцен, тогда подлинного художественного воз-
действия, мне представляется, не получится. Возможно, что я и
ошибаюсь. Но таково мое мнение.
Может быть, у товарищей еще имеются какие-нибудь во-
просы?
Вопрос: В пьесе есть лейтенант — бывший петрашевец, ко-
торый распространял письмо Белинского. Как, по-вашему, ну-
жно давать этот образ?
Тут надо сказать следующее: были попытки некоторых бел-
летристов связать самого Нахимова с оппозиционным течением,
с декабристами и т. д. Положение вещей в Севастополе для
понимания, что такое николаевский строй, было, разумеется,
т
ярким, каким только можно себе представить. Однако
в это время ужас происходящего, отчаянная борьба сама по
себе — все это до того захватило всех участников этого дела,
что в течение самой борьбы, в течение севастопольской осады
такая пропаганда непосредственного политического успеха иметь
не могла. Но уже после этого, после сдачи Севастополя, сразу,
разумеется, началось образование оппозиционного лагеря. Яне
знаю, как по пьесе, распространяет ли этот лейтенант письмо
Белинского во время самой осады?
С места: Нет.
Если он только вспоминал, то, конечно, вспомнить там об
этом он мог, и такой офицер не мог перестать быть самим собой
и во время этой борьбы. Видя кругом возмутительный грабеж,
видя это безобразное положение, когда в руках ничтожества
(морального ничтожества) и эпикурейца князя Меншикова на-
ходится жизнь и смерть севастопольских героев, — все это не
могло его не возмущать, мимо этого он пройти, разумеется, не
мог, так что довольно естественно, что именно в такие моменты
он об этом вспоминал и не мог не думать о будущей расправе
с этим строем, который довел все до такого отчаянного поло-
жения. ,
Вопрос: Что представлял собой Андронников? У нас есть
в пьесе отрицательная фигура — князь Андронников.
Я не помню, кто это такой.
А. Я. Таиров: Это один из адъютантов Горчакова, так что
гут не имелась в виду какая-то историческая личность.
Среди адъютантов Горчакова действительно был один очень
интересный человек, отлично понимавший своего принципала, —
это Меньков. Это действительно интересная фигура. Но в боль-
шинстве такие адъютанты — карьеристы, особый тип штабных
молодчиков. Это действительно так и было., и очень хорошо, если
у вас будет в пьесе дана такая фигура, которая дает представ-
ление о том, что тогда на самом деле было.
Вопрос: А шпионаж там был?
Да, шпионаж был, причем часто бывало так, что под видом
сдачи в плен в крепость проникали лазутчики из вражеского
лагеря. Но и в армии тоже были перебежчики.
А. Я. Таиров: Вопросов больше нет? Так как Е. В. Тарле
сегодня уезжает, то, если вопросов больше нет, я думаю, мы
его поблагодарим и на этом закончим.
11*
ill. ПИСЬМА
1895
1. В РЕДАКЦИЮ ЖУРНАЛА «НОВОЕ СЛОВО»
24 сентября 1895 г.
Киев, 24 сент[ября] 95
Реферат, который я препровождаю при сем для напечатания
в Вашем почтенном журнале, посвящен средневековым ассоциа-
циям «Бегин и бегардов». Вопрос об этих интереснейших общест-
вах весьма мало разработан в европейской научной литературе
и положительно никогда не был затронут у нас в России, вот
почему мне показалось уместным познакомить с моей рецензией
на книгу Robinson 1 не только тесный крут людей, посвятивших
себя специально изучению истории, но и более широкую публику.
Страница из истории нравственных движений в Европе может,
как мне кажется, представить известный интерес для читателей
Вашего почтенного журнала.
Вместо гонорара я желал бы получить 10 оттисков моего ре-
ферата.
С совершенным почтением Евг. Тарле
Адр [ес]: Киев, университет, Евгению Викторовичу Тарле
1896
2. С. Н. КРИВЕНКО. 24 августа 1896 г.
Киев, 24 авг[усга]
Статью Максима Ковалевского1 я прочел и невольно пора-
зился ее голословностью, нелепой запальчивостью и небрежностью
в обхождении с фактами. На каждую фразу, чуть ли не на каж-
дое слово можно привести по нескольку возражений. Я просто
не понимаю, как может человек умный так шутить своей ученой
репутацией. Ничего не поделаете, академическое самолюбие чув-
ствительнее всякого другого, а тут Максиму доказывают, что он
писал некогда наобум! Вот Юпитер и рассердился и доказывает
тем самым, до чего он не прав. В настоящее время Лучицкого
нет в Киеве, так что я отправил ему по почте Ваше письмо и
вскоре смогу сообщить Вам, намерен ли он возражать Ковалев-
скому. Я лично убеждаю его возражать. Во всяком случае, если
он напишет ответную статью, то, без сомнения, воспользуется
164
Вашим любезным предложением й поместит ее в «Новом словё>)4
Может быть, по недостатку времени (он вскоре уезжает во Фран-
цию) Лучицкий не сможет изготовить статью так скоро, как было
бы желательно, тогда, вероятно, возьмусь за это я.
В книге Протопопова (Литер [атурно]-критические] харак-
теристики], 1896) содержится такая фраза автора о себе самом:
«... надо жить и надо работать, потому что талант обязывает»
(стр. 255). Такой же скромностью проникнута вся эта книга. Я
очень не прочь был бы написать для отдела «Новые книги» ре-
цензию об этом плоде вдохновений сознающего себя таланта.
В настоящее время я оканчиваю для того же отдела «Н[ового]
с [лова]» рецензию на вышедшую 4 месяца тому назад диссерта-
цию Филевича «История Древней Руси».2 Если Вы в принципе
ничего не имеете против помещения этих двух рецензий, я от-
правлю их на днях в редакцию (как только получу от Вас от-
вет).
Искренне уважающий Вас Евг. Тарле
Адр [ес]: Киев, университет, Е. В. Тарле
3. С. Н. КРИВЕНКО. 1 сентября 1896 г.
Киев, 1 сентября
Глубокоуважаемый Сергей Николаевич!
Посылаю Вам две рецензии — на книгу Корелина 1 и диссер-
тацию Филевича. К великому своему сожалению, я не мог ото-
слать рецензию на Филевича раньше, так что теперь она, верно,
уже не сможет попасть в сентябрьскую книжку. Этот господин
не довольствуется своей обрусительной ролью в Варшавском уни-
верситете — он желает перенести свою патриотическую деятель-
ность в Киев и подал уже свою диссертацию на наш факультет.
Защищать ее он будет в октябре, и вот почему мне хотелось бы
напечатать свою рецензию до диспута (как это сделают другие
рецензенты Филевича — проф. Голубовский и Н. В. Молчанов-
ский в «Киевской старине»).2 Диссертация его — верх безобра-
зия3 и, вероятно, будет провалена, так как факультет единоду-
шен в оценке этого труда. Если бы я имел возможность отослать
рецензию раньше (так, чтобы она попала в сентябрьскую
книжку), Филевич заблаговременно узнал бы, как высоко ценят
в Киеве его общественные и научные качества и как желают по-
лучить его на место уходящего Вл. Б. Антоновича.4 Рецензии
проф. Голубовского и Молчановского появятся в сентябрьских
книжках специальных органов. Если бы моя могла также по-
явиться в сентябре, вышел бы довольно гармонический хвалебный
гимн в честь Филевича. Не откажите, Сергей Николаевич, сооб-
щить мне о судьбе моей рецензии.
Уважающий Вас Евгений Тарле
Адр[ес]: Киев, университет, Евг. Викт. Тарле
165
к. С. Й. ЙРИВЕНКО. 9 сентября 189В f.
9 сент[ября], [7S] 96
Уважаемый Сергей Николаевич!
Сегодня приехал проф. Лучицкий и я узнал от него, что он
с большим удовольствием принимает Ваше предложение. На
днях он будет в Петербурге, побывает в редакции «Щового]
с [лова]» и лично передаст Вам свою статью против Ковалев-
ского1 (она уже готова у него).
Я очень польщен, Сергей Николаевич, Вашим предложением
писать рецензии для «Щового] с[лова]».2 Теперь я хочу дать от-
зыв о книге Петрова «Очерки из всемирной истории» (СПб.,
1896). Через неделю (приблизительно к 18 сентября) у меня бу-
дет вполне готова статья о только что вышедших «Annales de
I’institut international de sociologie» (Paris, 1896) ;3 некоторые
доклады, помещенные там, в высшей степени интересны; в своей
статье я даю отчет обо всех докладах, а некоторые (напр., Wes-
termack’a — о матриархате, Вормса — о различных понятиях со-
циологической науки и др.) подвергаю критике и анализу. Если
Вы ничего в принципе не имеете против помещения такой статьи,
я с удовольствием отошлю ее Вам.
Мелких рецензий о вновь выходящих книгах исторического,
историко-литературного и т. п. содержания я мог бы доставлять
в редакцию довольно много, но боюсь доставить Вам embarras des
richesses * и поэтому очень желал бы знать, какое приблизительно
место могу я занять своими заметками в каждом номере жур-
нала.
Обо всех предполагаемых рецензиях, так же как о ближай-
ших своих литературных планах, сочту долгом заблаговременно
уведомлять Вас. Рецензию на книгу Петрова вышлю тотчас по
получении Вашего ответного письма, а статью об Annales (если
она Вам нужна) — около 20-х чисел с [его] м[есяца].
Уважающий Вас искренне Евг. Тарле
Р. S. Черкните мне, Сергей Николаевич, когда Вы рассчитываете
получить мою статью о Прудоне (если это уже определилось).
Е. Т.
* Здесь: затруднения с выбором (франц.).
5. С. Н. КРИВЕНКО. 27 октября 1896 г.
Глубокоуважаемый Сергей Николаевич!
По обстоятельствам я должен отложить статью об Англии и
России,1 о которой я Вам писал. Теперь я готовлю работу о Ба-
бефе2 (Дело Бабефа) по поводу столетней годовщины со вре-
мени его заговора и казни (1796—1797). Работу эту я готовлю
по первоисточникам и той скудной литературе, которая сущест-
вует о бабувизме и Бабефе. Эта статья у меня будет готова, ве-
166
роятно, к декабрю. Этот интересный эпизод из истории револю-
ции в России еще никогда не служил предметом исследования.
Если Вы пожелаете, я с большим удовольствием отошлю статью
эту Вам. Посылаю Вам заметку о новом издании Дрэпера, только
что (на днях) вышедшем. Вскоре я вышлю рецензии3 на Клас-
сена («Жизнь Лассаля», 1896), Слоона («Жизнеописание Напо-
леона I», 1896), Челпанова («Указатель литературы по вопросу
о материализме». Киев, 1896), Серошевского («Якуты. Этногра-
фическое исследование». СПб., 1896). Будьте так добры, Сергей
Николаевич, ответьте мне, будет ли напечатана рецензия о Дрэ-
пере и нужна ли Вам статья о Бабефе. Я хотел бы также знать,
будет ли напечатана статья о последнем социологическом кон-
грессе.
Рецензии на Классена, Слоона, Челпанова и Серошевского я
вышлю через 2 недели.
Жму Вашу руку за статью о Меньшикове4 в сентябрьской
книжке. Давно следовало этого сладчайшего Иисуса пробрать.
Уважающий Вас Евг, Тарле
Киев, 27 октября.
Адр[ес]: Киев, университет, Евгению Викторовичу Тарле
1897
6. С. Н. КРИВЕНКО. 5 января 1897 г.
Глубокоуважаемый Сергей Николаевич!
Посылаю Вам рецензии на Уорда, Мензиса и Слоона.1 Черк-
ните мне, будут ли они напечатаны (Мензиса ведь я Вам посы-
лаю, не предупредив). Рецензию на Классена вышлю уже по
возвращении из Одессы, куда еду на неделю. Если никто не выз-
вался еще из Ваших сотрудников писать о третьем томе [М. М.]
Ковалевского («Происхождение современной демократии». М.,
1897), то я с большой охотой написал бы о нем рецензию или
даже небольшую заметку: этот капитальный труд во многих от-
ношениях заслуживает серьезного внимания. Если Вы такую ре-
цензию желаете, то я просил бы Вас, Сергей Николаевич, рас-
порядиться высылкой мне этой книги (поступившей в редакцию),
так как киевские магазины, по-видимому, еще долго не соберутся
ее выписать. Впрочем, если это представляет какие-нибудь не-
удобства, то я достану, конечно, и здесь экземпляр, но смогу вы-
слать рецензию пе через 2 недели, а через месяц. Нужна ли Вам
также рецензия на Милля («Представ[ительное] правл[ение]».
СПб., 1897)?
Статья о Бабефе будет выслана Вам уже после моего возвра-
щения из Одессы: я ее несколько переделаю ввиду Вашего сооб-
щения, хотя, право, она и теперь дышит благонамеренностью, так
что если Вы не примете, то хоть в «Рурское обозрение» 3 посы-
167
лай! Квалификаций я не делаю, держу себя объективно и только
излагаю факты (а кое-где так прямо отрицательно отношусь к Ба-
бефу: уличаю его в плагиате!). Впрочем, я уже ее совсем солид-
ной теперь сделаю. Это труд, над которым я много и с любовью
работал, собрав и исследовав все первоисточники, и вот почему
мне особенно хотелось бы, чтобы он попал под Вашу кровлю.
Из Киева я уезжаю до 12 или 13 янв [аря]. Письма я Вас прошу
направлять либо по прежнему адресу, либо на Паньковскую ул.,
дом № 8.
Жму Вашу руку Евг. Тарле
5 янв [аря] 97. Киев
7. С. Н. КРИВЕНКО. 26 февраля 1897 г.
Киев, 26 февраля
Многоуважаемый Сергей Николаевич!
Сегодня получил Ваше письмо и сегодня же отвечаю на него.
Поступок издательницы1 кажется мне не имеющим ровно
никаких оправданий даже с точки зрения обыденнейшей морали.
Меня радует, конечно, что выбор г-жи Поповой пал все-таки на
марксистов, а не на Грингмута, например, и что журнал оста-
нется порядочным, но оставаться в числе хотя бы случайных со-
трудников я считаю для себя делом неподходящим... То, что уже
лежит в редакции, продано (так как я получил аванс), но больше
ничего я туда, разумеется, не пошлю. Право, не мешало бы при-
дать литературную огласку всему этому возмутительному делу;
насколько я понял из Вашего письма, Вы потерпели (вместе с то-
варищами) не только нравственный, но и материальный убыток,
а это уж совсем гадко...
Я надеюсь, Сергей Николаевич, что с прекращением редак-
ционных дел переписка между нами не прекратится и что Вы
найдете время давать мне весточки о себе.
Ваш Евгений Тарле
Р. S. Адрес Лучицкого до 9 марта: Киев, Левашевская, № 14;
10 марта он уезжает во Францию, и адрес его я Вам тогда со-
общу.
Е. Т.
Мой адр [ес]: Киев, университет
8. И. В. ЛУЧИЦКОМУ. 12 апреля 1897 г.
Киев, 12 апреля
Дорогой Иван Васильевич,
Я уже несколько раз порывался писать Вам, так как для меня
беседа с Вами давно уже стала нравственной необходимостью, но,
зная, что Вы теперь страшно заняты и что Вам не до писем, об-
кладывал свое намерение.
Ж
Теперь ясе имею деловой предлог для письма: сообщаю Вам,
согласно обещанию, что я утвержден в стипендиатском звании
без содержания в текущем году. Я теперь сижу дома и занимаюсь
зубрением новой истории и политической экономии и только вчера
урвал минутку, чтобы зайти к Марье Викторовне1 и узнать
vos nouvelles *. Марья Викторовна показывала мне книги, при-
сланные из-за границы. «Englische Zandarleiter» Марья Викто-
ровна находит неудобным переводить, так как книга слишком спе-
циальна, а Гиббинс уже есть в русском переводе 2. Вообще Марья
Викторовна находит, что на первых порах нужно бы издавать
книги самого общего содержания. Ольга Ивановна3 сидит теперь
с утра до вечера над математикой, не довольствуясь уже полу-
ченными лаврами (она написала сочинение чуть ли не лучшее
в классе, как мне говорили в гимназии). Вот самые последние
новости о Вашей семье от вчерашнего вечера.
Без Вас затишье и скука в Киеве — страшные. Недавно имел
я удовольствие в большом обществе слушать, как Штумпф здеш-
них мест 4 прикончил позитивизм. «Ог. Конт, — сказал он, — это
круглый нуль». Вот его подлинные слова. У некоторых присут-
ствовавших ретивое не выдержало, поднялся кровопролитный
спор, и теперь Штумпф всюду говорит: «Этот спор имеет большое
значение». Наконец-то киевские приверженцы философской ста-
рины высказались!
Впрочем, я напрасно, может быть, пишу Вам об этом: Вам
все эти благоглупости и без того надоели, вероятно. Если бы Вы,
Иван Васильевич, нашли время черкануть мне пять строк о себе
и своей работе, Вы очень меня обрадовали бы. Отзыв алансон-
ской газеты (хотя и содержит в себе путаницу) показывает, как
во Франции интересуются Вашими исследованиями.
А как подвигается статья о Леерце? Кажется, Вы собирались
показать ее в «Научи [ом] обозр[ении]» 5. Я в последнее время
увлекся Вашей книжкой о рабочих в современной Англии. Если бы
летом было время, написал бы коротенькую записку о ней.
Прощайте, дорогой Иван Васильевич, поменьше сидите в ар-
хивах6 и скорее приезжайте отдыхать. Как рад, что Вы знакомы
чуть ли не со всеми министрами и что Вам позволяют поэтому
работать всюду, сколько угодно! Кланяется Вам моя жена (хотя
она с Вами и не знакома).
Искренно Вас любящий ученик Евг. Тарле
Мой адрес: Паньковская, 8
* Здесь: кое-что о Вас (франц.).
9. В. А. ГОЛЬЦЕВУ. 31 июля 1897 г.
31 июля 1897 г..
Глубокоуважаемый Виктор Александрович!
Не откажите уведомить меня, принята ли моя статья о Рой&-
Коларе1 (парламентарист начала века); если это уже решеног
169
будьте так Добры, сообщите мне по телеграфу (на мой, конечно,
счет). Если же еще не решено, Вы не откажете черкнуть мне об
этом две строки.
Нужна ли Вам, Виктор Александрович, заметка в 4—5 стра-
ниц о появившихся в последнее время трудах по истории XIX в.2
(Грегуара, Сеньобоса и др.)? Достоинства и недостатки этих пе-
реводных трудов нуждаются в указаниях и разборе. Особенно
удобно приурочить эту заметку к выходу в свет последнего тома
Грегуара (появившегося месяц тому назад). Как на главный не-
достаток этих трудов, я указываю на почти полное отсутствие ха-
рактеристики экономической структуры европейского общества
в XIX в. Я сделаю также беглое сличение этих русских пособий
с новинками, вышедшими в последнее время на немецком и дат-
ском языках. Заметка, если пожелаете, может быть Вам выслана
к концу августа.
Преданный Вам Евгений Тарле
Адр[ес]: Киев, университет, Евгению Викторовичу Тарле
1898
10. Н. К. МИХАЙЛОВСКОМУ. 25 января 1898 г.
Панъковская, 6. Киев, 25 янв[аря] 98
Глубокоуважаемый Николай Константинович!
Если Вы полагаете, что цензура совсем не пропустит «анг-
л [ийских] раб [очих]» ни теперь, ни после, тогда, конечно, я Вам
очень благодарен за предложение передать мою статью в другой
журнал, хотя я с большим удовольствием увидел бы свою статью
на страницах «Рус [ского] бог [атства]» через год, чем в другом
органе через месяц.
Обращаюсь к Вам, Николай Константинович, с вопросом, по-
нятным со стороны человека, воспитавшегося на Ваших произве-
дениях и привыкшего ценить каждое Ваше слово: почему Вам не
понравилась моя статья о Р[ойе] Кол [аре]?1 Спрашиваю я это
не как автор у редактора (так как подобные вопросы и неуме-
стны, и излишни), а как ученик у учителя. Если найдете время
и охоту, Вы ответите мне, если нет — не сердитесь и не считайте
меня назойливым.
Искренне уважающий Вас Евг. Тарле
Адр[ес] : Киев, Паньковская 6, Евг[ению] Викт [оровичу] Тарле
170
1900
11. Е. А. КИВЛИЦКОМУ. 24 августа 1900 г.
Варшава, Дикая ул., д. 8, кв. 47. 24 августа 1900 г.
Дорогой Евгений Александрович,
Только что получил я телеграмму директора белостокского
коммерческого училища с предложением «поторопиться приез-
дом». Еще в июне Александра Тимофеевна писала мне, что она
говорила с ним, рассказала ему мою историю,1 и он выразил же-
лание, чтобы я поступил туда. Но эта телеграмма явилась первым
приглашением. Я думаю написать ему, что не могу теперь etc.
Но главным образом я не хочу потому, что в Белостоке работать
над диссертацией и над статьями нельзя будет. Если же здесь
подвернулось бы что-нибудь подобное, я твердо решил писать
прошение министру внутренних дел о разрешении. Жду
40 000 курьеров от Цветковского.
Я тут вижу, что если бы перенести на воздушном шаре сюда
Вас, Ив[ана] Вас [ильевича] ,2 Ник[олая] Прок[офьевича] 3 и еще
двух-трех человек, я бы «вполне и окончательно» мог бы напле-
вать на Киев.
Варшава с внешней стороны очень нам понравилась. Посмот-
рим, как дальше будет. Я был сегодня в университете. Петрушев-
ский еще не приехал, ключи его квартиры у педеля, на днях он
приедет. Думаю послезавтра пойти опять в университет узнать.
Напишите мне, Евгений Александрович, когда презус Ив [ан]
Васильевич] будет в Киеве, я ему тотчас же напишу. И еще
просьба: Ник[олай] Прок [офьевич] писал мне в Херсон, что есть
основание думать, что мне заплатят из корпуса за летние месяцы.
Спросите его, что на этот счет слышно. Пусть он мне напишет и
сообщит свой адрес. Я ему тотчас отвечу.
12. И. В. ЛУЧИЦКОМУ. 6 октября 1900 г.
Дорогой Иван Васильевич!
Я напишу Солдатенкову 1 теперь же; сверх того я думаю обра-
титься еще к кому-нибудь в Петербурге (если Солдатенков отка-
жет). Получил я кое-что (выписки из Record Office,2 заказанные
мною) из Лондона и обрабатываю главу об экономическом состо-
янии Англии в эпоху написания «Утопии». Перевод «Утопии»3
через 10—15 дней будет окончен: у меня тут прекраснейшие ла-
тинские медиевальные словари, которые удивительно облегчили
перевод. В общем выйдет 10—12 листов текста 4- 4—5 листов пе-
ревода сверх того. Достаточно ли?
Как подвигается Ваш 1-й том4? Жду его с громадным нетер-
пением. Будет ли литературно-обозрительное вступление? Ка-
жется, о Саньяке5 ведь Вы не писали еще? Я, по крайней мере,
не помню. Впрочем, может быть, это излишне будет? Я все-таки
171
стою за елико возможно большее и обширное вступление с обо-
зрением литературы за последний год (Саньяк, развязная ста-
тейка Б. Минцеса и т. д.). Сообщите, как пишется 1-й том и
в каких отношениях он будет к Вашей весенней книге.6
Я все хвораю немного, нервы не могут окончательно успоко-
иться. Впрочем, как всегда, когда жена со мною, я себя чувствую
на 100% лучше, чем было бы без нее. Так что в общем скриплю
все-таки. Диссертация сильно меня развлекает, почти весь день
отдаю ей (за вычетом 1—2 час., когда пишу для Кареева Ита-
лию) 7 [...].
Вапшава нам очень нравится. Библиотекарь проф. Вехов,
хотя Петруша8 и искореняет его, очень любезен и мил. Я уже
писал Вам, кажется, что он мне отвел профессорскую] читальню,
где никто и никогда не бывает, так что я занимаюсь ежедневно
там от 9 до 3!/г час. и никого ни единого раза не видел. Уединен-
ная, роскошно обставленная зала, которую я в 9 час, открываю и
в З1 А запираю за собой. Квартира наша из 2 комнат с кухней,
передней etc. очень удачна: в 2 домах от главной улицы, со всеми
удобствами, в 1-м этаже. Я мечтаю знаете о чем? Чтобы Вы на
Рождество ппиехали в Варшаву! Любович и Петрушевский также
сделают на Вас натиск в этом смысле (если Петруш [евский] не
уедет в Москву по своим делам). Остановитесь у меня — и мы
прекрасно проведем несколько дней. Я доподлинно теперь знаю,
что никакого неудобства остановиться теперь нет, оттого и при-
глашаю Вас. Право, подумайте, Иван Васильевич! Варшаву стоит
посмотреть, и улицы, и Вислу, и движение, которое уступает од-
ному лондонскому (больше парижского), и вино здесь лучше того
«презренного бессарабпа» (как выражается Кивлиц[кий]), кото-
вое мы пили в Киеве. И, кроме того, Вас тут очень хотят видеть?
Ведь дорога — полные пустяки: в 7’/з веч [ера] садитесь во
2-й класс на курьерск[ий]—и в 2 час. дня уже в Варшаве,
т. е, 18 часов! И как удобно, с плацкартой спать прекрасно. Стоит
тоже пустяки: 2-й класс со всякими прикладами, с плацкартой на
спальное место и пр. — 14 рублей с копейками. После работы над
1-м томом (а Вы по обыкновению будете работать по 25 часов
в сутки) Вам прямо для здоровья нужно будет проветриться.
Непременно напишите, поразмыслите над планом.
Моя жена шлет Вам и всем Вашим поклон. Я кланяюсь Марье
Викторовне и всем Вашим.
Ваш Евг. Тарле
Варшава, Волчья ул., д. № 40, кв. 2
N. В. Только что (6 окт[ября]) получил извещение от «Мира
б[ожьего]», что редакция согласна к 1 марта издать Т. Мора. Ус-
пею ли до конца года где-нибудь защитить? Черкните об этом?
Если печатные экземпляры будут к 1 марта у меня в руках, не
поздно будет представить их здесь или в ином месте, чтобы защи-
тить в мае?
172
ПРОГРАММА
ПУБЛИЧНОЙ ЛЕКИ1И
Е. В. ТАРЛЕ.
„ШЕКСПИРЪ и Д0СТ0ЕВСК1И,
Изъ Ectopia всем1рной литературы".
ВввДеН1в. Значвнте и роль психологическаг о реализма во всем!рной литера
турЪ. Драмы Шекспира. Отличительным ихъ черты. ИзобраЖен1е аффектовъ
и страстей у Шекспира. Внутренняя правда и внЬшн.й реализмъ въ его лроизве-
дентяхь. Напыщенность слога. МоЖно ли ее назвать неестественною? Наблюда-
тельность Шекспира и ея характеръ. Новые запросы и требовантя, предъявлен-
ные къ художественной литературЬ послтъ Шекспира частью европейской критики.
Мнгън1в о ШекспирЬ Лессинга.
Общ1й очеркъ состоянья художественной литературы на запада Европы
и въ Росши предъ появлешемъ Достоевскаго. Шекспировскю аавЬты и ихъ
судьба въ Англти и Францы. Реализмъ въ обрисовкгь Житейскихъ отношент'й и от-
сутствте психологическаго анализа. Сороковые и пятидесятые годы. Начало класси-
ческаго периоде русскаго романа.
Йедоръ Михайлович!. Достоевский. Начало его литературной карьеры.
Сосредоточенте всего вниманы на патологическихъ явлентяхь души. Правдивость
психологическаго анализа. МнЬнте профессора психтатрти В. 6. ЧиМеа о строго-
научной ценности уЖе первыхь лроизведен!й Достоевскаго.
Обицй характеръ творчества Достоевскаго. Внешняя хаотичность и не-
стройность его произведены. Разиообразте патологическихъ типовъ. Преступле-
нте и постоянный интересъ къ нему у Достоевскаго. Разнохарактерность преступ.
ныхъ органиэац|й у Достоевскаго. МнЬнтя криминялистовь и псих!атровъ (Ламб-
роза,, Кони, ЧиМса) о преступникахь Достоевскаго. Нравственное помтъшательство
въ его изобраЖвюи. Свидригайловы ВыроЖденю и наследственность. Братья
Карамазовы. Эпилептики. ,,Ид1оть". Алкоголики. Мармеладовь, генералъ Иволгины
Художественное изображение ненормальвыхъ состояний души. Галлюци-
нац!и лади Макбетъ — и героевъ Достоевскаго; кто изъ этихь двухъ худоЖниковъ
правдивее изобразило галгюцииацш' по мнЬино современной медицинской науки.
Ревность, гнгъвъ, любовь, жестокость, ненависть, честолюбте и пр. въ изобраЖе-
н!яхъ Шекспира и Достоевскаго. ЧЬмь характеризуется шагь впередъ, сделанный
Достоевскимъ въ изобраЖенти страстей9
0бЩ1в ВЫВОДЫ. ЛолоЖенте Шекспира и Достоевсиа<о аь исторти евро-
пейской литературы. Отсутетвте замтьгнато прогресса вь психологическомъ реа-
лизмЬ за 250 лгьть огь Шекспира до начала дЬятельности Достоевскаго. Сход-
ство и отличте вь ген1и обоихъ писателей Неизменность человбческихь страстей
и разнообразное обнаружена ихъ вь зависимости отъ большей или меньшей куль-
турности среды. Относительная сложность Жизни еь началЬ XVII и во второй
половинб XIX вв Направлена творческаго интереса у Шекспира и у Достоев-
скаго. Отношенте ихь къ своимь героямъ.
Вл1ян!в Достоевскаго въ современной западно-европейской литератур!.
Лея по ггостанонл Г-яа Попев Вм’рш УчЛТГр огй^ноыЛря 1900 Г ва М 22886 ‘
Тил Института Г м»ои1 иw• Cjth
Программа публичной лекции Е. В. Тарле
«Шекспир и- Достоевский»,
Варшава, 1900 г.
13. А. Г. ДОСТОЕВСКОЙ. 5 декабря 1900 г.
Варшава, 5 дек. 1900
Глубокоуважаемая Анна Григорьевна!
Посылаю Вам программу прочтенной мною лекции 1 и отчет об
этой лекции здешнего газетного обозревателя, кое-где погрешив-
шего против истины, но все же довольно правдивого. В особен-
ности справедливо в его статье констатирование моего восторга и
даже, как он выражается, «культа», с которым отношусь я к тво-
рениям Вашего мужа, которого, не колеблясь, считаю величайшим
художником всемирной литературы.
Пользуясь случаем, я обращаюсь к Вам, глубокоуважаемая
Анна Григорьевна, с покорнейшей просьбою такого рода: с дав-
них пор моей мечтою было иметь подлинное fac simile Федора
Михайловича. Если эта просьба не покажется Вам неуместною,
я буду счастлив, получивши клочок бумаги, на которой лежала
рука великого человека, давшего и мне, и миллионам русских и
европейских читателей столько чистого наслаждения.
Примите уверение в искреннем уважении
Прив [ат]-доцент Евгений Тарле
Адр [ес]: Варшава, Волчья ул., д. 40, кв. 2
Евг[ению] Викторов [ичу] Тарле
1901
14. А. Г. ДОСТОЕВСКОЙ. 13 февраля 1901 г.
Варшава, 13. II 1901
Глубокоуважаемая Анна Григорьевна,
Примите искреннюю мою благодарность за радость, которую
доставили мне присылкою автографа Федора Михайловича, да
еще из последнего его произведения. Весьма порадовало меня
также Ваше письмо и приглашение, которым непременно вос-
пользуюсь, когда буду в Петербурге. Напечатать эту лекцию1
о Федоре Михайловиче мне предлагает журнал «Мир божий», но
я отказываюсь вот по каким соображениям. Уже давно, с первых
курсов университета, я занимаюсь произведениями Вашего мужа
и льщу себя мыслью, что результаты этой моей работы не будут
вполне безынтересны: в творчестве Достоевского есть такие эле-
менты, такая огромная, ни с чем не сравнимая глубина, что, ко-
нечно, для целых поколений критиков хватило бы (и хватит) ра-
боты, когда наша культура настолько повысится, что мы начнем
ценить по достоинству наших гениев. Но прямые задачи моей
научной специальности (всеобщей истории) и другие причины
вряд ли позволят мне в скором времени опубликовать что бы то
ни было относящееся к Федору Михайловичу: а черновиков, так
сказать, своей работы я печатать не нахожу возможным. Думаю,
174
что через несколько лет, если обстоятельства сложатся благопри-
ятно, я напишу книгу о творчестве Достоевского, но, к сожалению
для себя, не могу ручаться, что это будет скоро. Я коснусь глав-
ным образом не той стороны его деятельности, которой касались
Страхов, Орест Миллер, Аверкиев и т. п., не политических и ре-
лигиозных его воззрений, но его художественного, психологиче-
ского, изобразительного гения. Эти люди писали о Достоевском,
как могли бы писать о всяком талантливом публицисте их ла-
геря, они, так сказать, партийно, небескорыстно интересовались
им. Они не понимали (или не хотели понимать), что, будь Досто-
евский либерал, или консерватор, или социалист, или ретроград,
или славянофил, или западник, это все ничуть не препятство-
вало бы ему оставаться тем великим и затмившим Шекспира психо-
логическим гением, каким он явился во всемирной литературе.
Они видели в нем главным образом сторонника своих взглядов,
и за это выражали ему хвалу; люди противного лагеря видели
в нем антагониста и выражали ему порицание. Но и хвалители, и
порицатели не усмотрели, как они мелки со своими порицаниями
или похвалами, как они смешны, равняя или ставя на одну доску
Федора Михайловича с публицистами, убеждения которых он раз-
делял. Богатство, которое он оставил человечеству, ведь, в сущ-
ности, тогда только начало находить себе достодолжную оценку
у нас, когда оно приковало к себе взоры Западной Европы (где
и вызвало таких подражателей, как Гауптман, Бурже etc.). Этому
богатству еще и опись внимательная не сделана, и вот почему я
думаю, что и моя работа при общей скудости разработки пред-
мета не будет излишнею. Психиатры и криминалисты гораздо
лучше поняли многое у Достоевского, нежели литературные кри-
тики, но нужно же надеяться, что и они когда-нибудь возьмутся
за этот благодарный труд.
Судить о Достоевском на основании его политических и иных
воззрений — это все равно, что судить на подобном же основании
Рентгена: Рентген открыл способ проникать взором в твердые
тела — Достоевский открыл в человеческой душе такие пропасти
и бездны, которые и для Шекспира, и для Толстого остались за-
крытыми. Если кто захочет судить и порицать Рентгена, великого
физика, за то, что он консерватор, а другие будут его за это же
хвалить, всякий поймет, чего стоят и много ли понимают в зна-
чении Рентгена эти хвалители и порицатели. Но когда кри-
тика начинает Достоевского, великого художника и психопато-
лога, осуждать или венчать лаврами за то, что он держался та-
ких-то мнений Каткова или не держался таких-то мнений Михай-
ловского, многим почему-то это не кажется смешным и нелепым.
Только тогда, когда поймут, что при всей своей публицистической
последовательности Катковы и михайловские — карлики в сравне-
нии с непоследовательным Достоевским, когда раз и навсегда отре-
шатся от публицистического взгляда на него, придут к заключе-
нию, что публицистика Достоевского есть только биографическая
подробность, а его великий гений есть один из немногих светочей
175
всемирной литературы, — Югда, и Только тогда Изучение Досто-
евского станет на правильную дорогу. Если кто, говоря о Мо-
царте, будет главным образом подчеркивать, что Моцарт был мо-
нархист, а не республиканец, и хвалить или порицать за это Мо-
царта, — я всегда пойму, что этот человек в музыке и Моцарте
ровно ничего не понимает. От души желаю, чтобы и читающее
общество, встречая в критической статье о Достоевском длинные
пояснения и разговоры о его политических взглядах, научилось бы
сразу понимать, что такая критическая статья ничего ей не даст
и дать не может.
Таков, глубокоуважаемая Анна Григорьевна, мой взгляд на
задачу критики Достоевского. Если мой тон (я перечитал свое
письмо) покажется Вам слишком резким, то в объяснение могу
сказать одно: я люблю Достоевского наравне с очень немногими
любимыми мною живыми людьми и не могу о том, о чем я писал
тут, писать вполне спокойно. Творец «Вечного мужа», «Преступ-
ления и наказания», картины убийства Шатова, картины эпилеп-
тического припадка князя Мышкина, трех свиданий Ивана Кара-
мазова со Смердяковым, разговоров Порфирия Петровича с Рас-
кольниковым, художник, нарисовавший Степана Трофимовича
Верховенского, старика Карамазова, Версилова, необозримую
массу других картин и типов, дал мне слишком много волнений,
наслаждений, страданий и восторгов, слишком обширное место
занял в моей душе, чтобы я мог вполне спокойно говорить
о весьма многих и хвалителях его, и порицателях.
Еще раз благодарю Вас от всей души за Ваше письмо и при-
сылку автографа. О многом хотелось бы мне спросить Вас, самого
близкого человека к Федору Михайловичу, но я слишком пони-
маю нескромность своего желания; и так уже простите за слиш-
ком длинное письмо.
Искренне Вам преданный Евгений Тарле
Варшава, Садовая, д. 6
15. И. В. ЛУЧИЦКОМУ. 7 марта 1901 г.
Среда, 7 марта 1901 г.
Варшава, Садовая, 6, кв. 20.
Дорогой Иван Васильевич!
Я страшно рад, что не ошибся, написавши Вам письмо, но,
согласитесь, что значит для культурного человека бояться быть
навязчивым, — и я боялся, не получая от Вас писем, продолжать
писать Вам. Наконец, ведь и то примите во внимание: бывает
иногда пустейшая нелепость, чистый и безусловный вздор, кото-
рый при личном свидании рассеивается за 3 секунды, а при гео-
графической разлуке способен держаться. Я рад, что даже и этого
не оказалось, что просто Вы продолжаете не давать почте торго-
вать (как Вы это, впрочем, и всегда делали). Так что подвергать
меня шлепанцам, как Вы пишете, неосновательно и ретроградно.
Прошение ректору о высылке мне свидетельства1 об экзамене
176
И о лекциях л напишу йа дйях же. Интересно знать, не будет ЛИ
задержки в исполнении моей просьбы. А я бы хотел даже судить
об этом до посылки прошения.
Защищать в Киеве2 мне самому хотелось бы больше, чем где
бы то ни было, по причинам моральным (ведь Вы там), а не иным
(на свою деятельность в Киевск[ом] универе [итете] я смотрю
как на невозможность, вполне почти безнадежную). Но вряд ли
удастся это. Если мне удастся получить степень, я буду хлопотать
о заграничном паспорте и — на свой счет, конечно, — поеду в Па-
риж (с женой), хоть на несколько месяцев, во-первых, я нуж-
даюсь в серьезном (как мне сказали) отдыхе, ибо с весны 1900 г.
нервы у меня не успокаиваются, а во-вторых, думаю собрать кое-
какие материалы для докторской диссертации. Я хочу взять из
указанной Вами области, но одну всего сторону — о промышлен-
ном законодательстве во Франции в XVIII в., в точности еще не
обдумал.
Но все это более или менее мыслимо будет лишь после за-
щиты этой диссертации о Т. Море, почему мне и хочется поскорее
попытаться это сделать. Очень меня беспокоит, вышлет ли рек-
тор просимые документы мне или не вышлет (хотя и не имея
никаких оснований и права сделать это). Если, паче чаяния, все
пойдет, как я хочу, летом мы с женой будем в Париже. Хорошо
бы увидеться!
Здесь нам живется хорошо и пока спокойно. На Фоминой не-
деле я прочту еще одну публичную лекцию из истории Француз-
ской революции в пользу здешнего общества призрения детей.
Вот и все мои планы.
Ваш Е. Тарле
16. П. С. БАНКОВСКОМУ. 9 апреля 1901 г.
Ваше Высокопревосходительство!
Во время двух своих поездок в Германию, Францию и Англию
в 1898 и 1899 гг. я изучал строй преподавания историко-филоло-
гических наук в западных университетах и начал готовить до-
клад Министерству народного просвещения относительно жела-
тельных преобразований в нынешних наших историко-филоло-
гических факультетах. Окончивши курс и получивши звание при-
ват-доцента по историко-филологическому факультету (по ка-
федре всеобщей истории), я имел возможность и теоретически, и
практически ознакомиться со многими такими сторонами препо-
давания на историко-филологическом факультете, которые совер-
шенно независимо от познаний и доброй воли преподавателей —
единственно вследствие ненормального, неправильного строя этого
факультета — ставят преподавание историко-филологических наук
в наших университетах несравненно ниже преподавания западно-
европейского. Историко-филологический факультет, главным обра-
зом пополняющий кадры работников средней школы, по глубокому
убеждению моему, не выполняет этой важной государственной
12 Заказ ЭД 494
177
Миссий сйоей так, как было бы желательйо: слишком часто ой
выпускает лиц, либо малосведущих, поверхностных, либо сухих
и односторонних педантов и, кроме того, почти всегда не имею-
щих и отдаленного представления о предстоящей им деятель-
ности, которая ведь должна касаться не только образования, но
и воспитания детей, не только интеллектуального, но и мораль-
ного их развития.
С другой стороны, для тех молодых людей, которые намерены
посвятить свои силы чисто научной работе, которые стремятся
к профессорской деятельности, четыре года на факультете дают
в среднем чрезвычайно мало: желающий серьезно заняться исто-
рией и русской литературой должен убить первые два года на ла-
тинский и греческий переводы, на слушание подробностей об ис-
точниках римской истории, на греческую эпиграфику, т. е. на
предметы, совсем ему не нужные и отнимающие время; желаю-
щий заняться славянской филологией должен точно так же упо-
требить много времени на классические предметы, на подробности
средневековой западноевропейской истории; посвящающий свои
силы всеобщей истории принужден проводить долгие часы на слу-
шании лекций, ни в каком отношении к его предмету не стоящих,
и т. д.
В результате получается нежелательный во всех отношениях
индифферентизм к университетским знаниям, развивается взгляд
на лекции, как на неприятную, ненужную повинность, и, нако-
нец, верхоглядство, зависящее от необходимости преодолеть массу
разнороднейших экзаменов, становится понемногу органическим
пороком. Таков бросающийся в глаза недостаток постановки этого
дела у нас, недостаток далеко не единственный.
Давно уже занявшись сравнительным изучением постановки
высшего историко-филологического образования у нас и за грани-
цей, я осмеливаюсь ходатайствовать перед Вашим Высокопре-
восходительством о нижеследующем. Для окончательной обра-
ботки моей докладной записки о желательных преобразованиях
в указанной области мне необходимо еще раз посетить француз-
ские университеты, а из немецких — Страсбургский. Если Ваше
Высокопревосходительство придете к заключению, что занимаю-
щие меня мысли достойны некоторого внимания, что доклад, под-
готовляемый мною, мог бы хоть в малой степени послужить одним
из материалов для разностороннего исследования вопроса о том,
чему и как учатся студенты в свои университетские годы по срав-
нению с их западноевропейскими сверстниками, то, может быть,
Ваше Высокопревосходительство, не сочтете неуместною просьбу
мою о такой необходимой мне теперь нравственной поддержке:
университеты Франции и Германии весьма часто довольно не-
охотно знакомят иностранца со своим бытом и своими внутрен-
ними распорядками; если бы я на этот раз, в предстоящую мою
поездку, мог представить в нужных случаях не один только обыч-
ный паспорт, как в предыдущие годы, но хоть какую-нибудь
бумагу от Министерства народного просвещения, тогда, несом-
178
пенно, дело ознакомления с иностранными университетами по-
шло бы гораздо успешнее, ибо учебное начальство во Франции и
Германии относится чрезвычайно предупредительно к предъяви-
телям таких бумаг.
Если бы Ваше Высокопревосходительство соблаговолили не
оставить этой просьбы без последствий, моя работа была бы впол-
не закончена и представлена в министерство через четыре ме-
сяца; и просить Ваше Высокопревосходительство об указанном
содействии я осмеливаюсь только вследствие твердого убеждения,
что начатая мною работа — по крайней мере в основной мысли —
небесполезна, и вследствие сознания, что она вызвана искренним
желанием хоть в качестве рядового работника, в размерах огра-
ниченных сил своих посодействовать собранию материалов для
великого дела преобразования русской высшей школы.
Вашего Высокопревосходительства покорнейший слуга
магистрант Императорского университета св. Владимира
Евгений Тарле
Варшава, 9 апреля 1901 г.
17. И. В. ЛУЧИЦКОМУ. 12 апреля 1901 г.
12 апреля 1901 г.
Дорогой Иван Васильевич!
В добавление к уже посланному Вам письму спешу добавить
следующую важную новость: дело мое прекращено окончательно 1
и обвинение с меня снято совершенно. Только что получил об
этом известие, идущее прямо от прокурора судебной палаты Ар-
сеньева. Так что под надзором я не нахожусь и могу, по-види-
мому, ехать куда угодно. Как теперь быть? Мой план таков:
осенью защищать диссертацию, после чего хлопотать в СПб.
о возобновлении командировки хоть на год. Как Вы полагаете?
Если это немыслимо, то хотелось бы читать где-нибудь лекции
в качестве прив [ат]-доцента. Теперь, когда вся эта гнусность не
удалась ее автору , вероятно, читать лекции можно будет. Не
знаю только, можно ли будет именно в Киеве? Вообще жду Ваших
указаний относительно того, куда и как направить мне теперь
свои шаги etc. И где защищать диссертацию? Если думаете по-
прежнему, что удобно в Киеве, кому именно и сколько экземпля-
ров выслать и кому прошение подать?
Теперь я почти не сомневаюсь, что за границу меня пустят:
ведь ровно никаких препятствий с окончанием дела пет. Мы
с женой поедем в Берлин, а оттуда через несколько дней — в Па-
риж. Приходите, когда будете в Париже, мы ведь с Вами вечность
не виделись. Итак, жду с нетерпением ответа на это письмо. Мой
поклон Вашим.
Ваш Евгений Тарле
Варшава. Садовая, д. 6, кв. 20
179
12*
P. S. Несколько месяцев тому назад писал я Василенко, но ответа
нет. Решительно в этом году в Киеве произошло вздорожание
чернильного орешка.
18. И. В. ЛУЧИЦКОМУ. 13 апреля 1901 г.
13 апреля 1901 г.
Дорогой Иван Васильевич!
Только что отослал по Вашему совету экземпляр диссертации
Фортинскому и два экземпляра в факультет (на имя Флорин-
ского) и одновременно прошение о допущении к защите на имя
Фортинского. Защищать буду (если допустят) в Киеве, как Вы
советуете.
Как я уже писал Вам, мое дело окончательно прекращено без
всяких последствий, так что я ни под надзором не нахожусь, ни
вообще каких бы то ни было неприятностей не предвижу уже.
Очень благодарен Вам и факультету (действ[овали], конечно,
из-за Вас) за желание облегчить мне приезд в Киев: теперь это,
кажется, будет совсем уже легко. Нет и не может быть препятст-
вий ни с чьей стороны (хотя в конце концов все-таки не знаю,
как на практике мне приехать без всяких усилий: ведь Драгоми-
ровское воспрещение 1 не снято формально, хотя по существу оно
падает, раз я окончательно от всей этой передряги свободен).
Буду, вероятно, 3 мая еще в Варшаве, на всякий случай те-
леграфируйте при выезде, я Вас встречу на вокзале, и проведем
день. Если, паче чаяния, мы бы уехали уже, то дали бы Вам знать
раньше, т. е. до 3 мая.
Надежда побывать за границей в это лето у меня есть: здеш-
нее начальство чрезвычайно хорошее. Да и «дело» кончено!
(кстати, послал я Вам программу лекции, которую прочту в Вар-
шаве 20 апреля). Что осенью, после защиты, мне предпринять, не
знаю совсем: за границу отпроситься хоть на год или в Киеве ос-
таваться — обо всем этом мы поговорим и решим вместе.
Очень, очень благодарен Вам за хлопоты и пр. Соскучился по
Вас очень! Хотелось бы Вас 3 мая увидеть. Может так случиться:
если уедем до 3 мая, то уже, наверное, остановимся в Берлине и
оттуда Вам напишем в Киев (с указанием адреса). Вы к нам
с вокзала и приедете. С большим интересом жду сведений о фа-
культетском заседании 20 апреля и решения по моему поводу.
Ваш Е. Тарле
Варшава, Садовая, д. 6, кв. 20
Р. S. Всем Вашим поклон. Жена Вам и Марье Викторовне кла-
няется.
Р. Р. S. Вы можете факультету (если нужно) сообщить офици-
ально встречное известие о прекращении моего дела и пр.; Ар-
сеньев сказал моему брату2 следующее: «Передайте вашему брату,
что дело о нем прекращейо, обвинение снято и оставлено без
180
последствий». Это дословно. Только что вспомнил: я забыл при-
клеить гербовые марки на прошение о допущении к диспуту. Не
воспрепятствует ли это ходу дела?
19. И. В. ЛУЧИЦКОМУ. 29 мая 1901 г.
29 мая 1901 г.
Дорогой Иван Васильевич,
В СПб. заседает теперь комиссия по преобразованию средней
школы, состоящая из 11 человек, во главе с Ванновским и Меща-
ниновым. В комиссию назначен также и Пыпин (из «Вести [ика]
Европы]»1). Если находите удобным, черканите ему обо мне,
я скоро думаю быть в Петербурге и, право, если есть хоть ма-
ленький шанс относительно командировки2, так это если Меща-
нинову мое прошение, докладная записка о деле и мои книги —
если все это будет передано не мною, а хоть бы, например, Пы,-
пиным. Я хочу ему [Пыпину] представиться, и рассказать все,
и просить содействия, но неловко так, с улицы, прийти. Черканите,
находите ли Вы возможным написать Пыпину, чтобы визит мой
не был для него неожиданностью. Где проведем лето, еще не
знаем. Очень может быть, что весьма скоро поеду в Петербург.
Итак, Иван Васильевич, черканите Пыпину теперь же, по полу-
чении этого письма. И меня известите. Хорошо?
Ваш Евг. Тарле
Р. S. Как путешествуется? Напишите.
Варшава, Садовая, д. 6, кв. 20
Р. Р. S. Письмо к Пыпину вложите в ответ мне на это письмо
(в конверте), и я лично передам или, если знаете точный ад-
рес,— прямо ему, или в ред [акцию] «Вести [ика] Европы»
(СПб., Галерная, 20).
20. И. В. ЛУЧИЦКОМУ. 14 июля 1901 г.
СПб., 14 июля 1901 г.
Дорогой Иван Васильевич,
Получили ли Вы мое письмо, посланное Вам несколько недель
назад? Мы — в Петербурге, где я думаю по крайней мере хоть на
один сезон остаться. Буду пытаться здесь (если останусь на этот
год) прочесть в университете частный курс. Решил я это под
влиянием твердого убеждения, что в Киев я смогу приехать
лишь после просьб, а я решил Н. ни о чем не просить1, никогда
и ни с чем к нему не обращаться. Так что и насчет защиты дис-
сертации подожду. Когда оформлено будет мое «оправдание»,
аллах ведает, а до тех пор ждать в Варшаве скучно и бесполезно.
Насчет командировки тоже я ничего не сделал и ни к кому не
обращался вследствие убеждения в бесполезности сего (по край-
ней мере теперь, до формального окончания дела). А потом
у меня есть некоторая надежда [...]»
181
Во всяком случае, пока, может быть, попытаюсь подать в здеш-
ний историко-филологический факультет о желании читать курс.
На Киевский университет — пока там сидит этот лысый Иуда
Фортинский — смотрю как на пропащее дело (по крайней мере,
в течение еще одного года). Напишите, Иван Васильевич, пришел
ли уже ответ министерства о моей диссертации и какой именно.
Как Вам ездилось и работалось? Мой поклон Марье Викторовне
и всем Вашим. Пишите.
Ваш Е. Т.
Адр [ес]: Петербург, Пушкинская, д. 1
Меблированные комнаты Пименова Евг. Тарле
Напишите о своем путешествии все.
Напишите Ваше мнение о моих планах. Жду ответа.
21. Е. А. КИВЛИЦКОМУ. 28 сентября 1901 г.
28 сентября 1901 г.
Дорогой Евгений Александрович,
Хотя Вы не стоите ввиду безграничной Вашей лени скорых
ответов, но я мщу Вам благородством («Вот как мстит Фома
Опискин!» !) и пишу немедленно.
Относительно того, что Вы писали в «Киев[ской] старине»,
это пустяки, тем более что с тех пор, кажется, ведь вышли но-
вые тома. На днях окончательно решится вопрос, теперь ли
нужна эта статья 2, и тотчас после редакционного заседания я Вам
напишу, нужна ли она и на когда. Нужна легкая питательная
штучка страничек около 10—11 (наиболее пикантные в общеиз-
вестном смысле эпизоды из истории университета, бытовые чер-
точки из жизни профессоров и т. д.). Ваше согласие я уже пе-
редал «М[иру] б[ожье]му».
Петрушион прислал мне своего Уота Тайлера3 и известил, что
защищать он будет в Москве у Виноградова4; сообщил, что те-
перь боится подвергнуться опале и гонению со стороны прези-
дешки5 (за то, что бежал от президешкиного лица, пообещавши
было защищаться в Киеве). А как сошел диспут Кавеля?6
У Чехова маленькая девочка говорит на уроке закона божия:
«У Адама были сыновья: Авель и Каве ль» (кажется, Кавель на-
гадил что-то о Чехии в каком-то веке. Или я ошибаюсь. Тогда,
что именно нагадил Кавель?). Президент написал мне уже, что
мой диспут состоится в середине октября. Как-то плохо мне
в сие верится. Думаю, что перед самым решительным моментом
произойдет неожиданный пашквиль, и я не смогу приехать, или
диспут снимут, или что-нибудь в этом духе будет. Так оно мне
представляется из прекрасного далека. Очень буду Вам благо-
дарен, если черкнете, как обстоит дело в смысле возможности
пашквиля (симптомы etc).
Мы в Петербурге себя чувствуем, по пылкому выражению
корпусного немца, «как рыба в раю». Жена целые дни проводит
182
В Публичной библиотеке (буквально с утра до вечера), а я пач-
каю бумагу для «Вести [ика] Евр[опы] и «Мира божия» (в «Мир
бож[ий]» я приглашен еще в августе в редакцию, где и состою).
Приехавши в СПб., страшно хотелось мне познакомиться с Ми-
хайловским [...], но первого шага я не делал, не желал навя-
зываться в знакомые. К моему величайшему удовольствию, он
меня первый пригласил через общих знакомых, и я, конечно, на
другой же день был у него. Знаете, с первых слов, с первых же
фраз производит впечатление значительного, крупного человека.
Он звал меня в сотрудники, но я мог дать ему только одну давно
написанную маленькую статью о «Бюхере и Мейере»7, историче-
ские древности, остальное обещаю «М[иру] б[ожьему]». Вообще
же знакомство с ним оставило сильное впечатление [...].
Знакомых у нас тут мало; у жены некоторые ее подруги по
гимназии, живущие здесь, у меня — литературные больше. Поз-
накомился, между прочим, с некою г-жею Икскуль — очень сим-
патичной особой и знающей Киев (с жаром отзывалась мне
о Владимире] Павловиче Науменко).
Очень, очень, хотелось бы увидеться с Вами, Ив[аном] ^Вас-
[ильевичем], Ник[олаем] Прок [офьевичем] и немногими другими.
Хорошо бы (если я приеду в Киев) вечерком после диспута где-
нибудь учинить en petite societe * некоторое пьянство! Как Вы
об этом мыслите? Я твердо решил это устроить.
Ольга Григорьевна8 кланяется Вам. Очень, очень буду благо-
дарен, если напишите мне все «касаемое» диспута, если узнаете.
Ваш. Е. Т.
* в узком кругу (франц.).
22. Е. А. КИВЛИЦКОМУ. 17 октября 1901 г.
17 октября 1901 г.
Голубчик мой, со мной творится нечто скверное: с того мо-
мента, как я сел в поезд, я не съел ни кусочка пищи и не заснул
ни на одну секунду. В настоящую минуту я сижу один-одине-
шенек в огромном вагоне 2-го класса и чувствую себя в полном
изнеможении. Самые дикие мысли кажутся вполне натуральными,
когда я подумаю, что я печатно назван в Киеве обманщиком \ и
это не смыто. Я пришел к твердому убеждению, что для моей
реабилитации нужны 4 вещи: 1) большая статья в «Киевской
газете»2, 2) перепечатка ее или еще лучше телеграмма о ней
в «России»3, 3) (это сделаю я лично) перепечатка ее в «Мире
бож[ьем]», 4) статья в «Русских ведомостях» 4.
Я знаю твердо, что если я этого не добьюсь, то прямо не пред-
вижу, что мне делать. Есть ли надежда на первые две вещи? Я
хочу писать Григорию Александровичу, чтобы он просил своего
брата телеграфировать общий смысл статьи «Киевск[ой] газеты»
в «Россию», но не знаю, напишу ли, а может быть, Вы ему ска-
183
зали бы? Пока в петербургской Же газете не будет противовеса
нововременской гадости5, до тех пор ничего не сделаю, это я
твердо знаю. Для меня все это такое действительно гнусное му-
чение, что я просил бы Вас (буду уж нахальным до конца) те-
леграфировать мне, согласен или нет Изм[аил] Александрович
пустить телеграмму в «Россию».
Мой адрес: Петербург, Пушкинская, 1.
Номера Пименова, Тарле
И вышлите мне дубликаты номеров 10—15 «Киевской га-
зеты», где будет статья. Сообщите также, пишется ли статья
в «Русс[ких] ведомостях]». Ведь я совсем одинок пока. Мне не
на что опереться.
Если Вы добьетесь телеграммы в «Россию», Вы меня прямо
воскресите; я два часа тому назад уже стоял у кассы, чтобы
взять билет в Киев, но вовремя плюнул. До появления того, что
я хочу в печати, я буду не жить, а мучиться. Оттого я пишу
Вам, что Вы все сделаете, чтобы мне помочь.
Жду известий Ваш Е. Т.
23. Д. М. ПЕТРУШЕВСКОМУ. 20 октября 1901 г.
20 октября 1901 г.
Пользуясь тем обстоятельством, что мне разрешен был приезд
в Киев лишь на 48 часов, одна группа профессоров Киевского
университета желала во что бы то ни стало провалить меня на
магистерском диспуте. Эти подлые интриги возмутили не только
студентов, но и вполне посторонних людей. После диспута группа
киевских социал-демократов во главе с редактором их газеты на-
правилась к Водовозову и выразила негодование. А я ни с кем из
них даже не знаком 1 и никакого отношения к партии не имею.
О возбуждении можете судить сами, что около 60 студентов стали
у кафедры с явно выраженным намерением крикнуть профессо-
рам «подлецы», если бы они меня провалили.
24. А. Г. ДОСТОЕВСКОЙ. 24 октября 1901 г.
24 окт[ября]
Глубокоуважаемая Анна Григорьевна,
Хотел было сегодня явиться к Вам, но пе решаюсь ввиду Ва-
шего отъезда и хлопот, с ним связанных.
Прежде всего — в случае, если Вы пожелаете написать что-
либо по поводу предложения «Мира божия» *, — благоволите адре-
совать на Бассейную, 35, в редакцию, а не по моему адресу, ибо
мне грозит теперь тяжелая и незаслуженная неприятность: меня
хотят выслать из столицы. Еще два года назад я привлекался
(в Киеве) к пустейшему, выдуманному жандармской фантазией
делу2; конечно, был совершенно от всяких «обвинений» осво-
божден и с разрешения кн. Святополк-Мирского беспрепятст-
184
венно жил в столице. Теперь же начальник Киевского жандарм-
ского управления послал сюда в департамент полиции донос, что
я «самовольно» выехал из Киева в Петербург. Сегодня я подал
товарищу министра внутренних дел кн. Святополк-Мирскому
просьбу подтвердить за мною право пребывания в столице. Он
был весьма любезен, но сказал, что посоветуется с директором
департамента полиции Зволянским. Чем все это окончится, не
’ знаю; знаю лишь, что ничего более вопиющего нельзя себе и
представить, если меня отсюда выгонят неизвестно за что. Мне
сказали, что на Зволянского имеют огромное влияние два лица —
министр юстиции Муравьев и обер-прокурор Победоносцев. Была
у меня мысль прямо пойти к кому-нибудь из них и просить спра-
ведливости, но потом махнул рукою. Пусть что хотят, то и де-
лают. Интереснее всего, что и «дело»-то, по которому я привле-
кался и «оправдан», заключалось в присутствии в г. Киеве вес-
ною 1900 г. на реферате об Ибсене, каковой реферат был жан-
дармами принят за «сходку»... Все это официально доказано,
оправдание мое уже есть в бумагах здесь, в Петербурге, и тем не
менее на днях они могут меня совсем разорить и выбросить на
улицу неведомо почему и за что.
Во всяком случае, если нам не придется увидеться, примите
мое пожелание всего, всего лучшего. Я Вас глубоко уважал, еще
не увидевши, за то, что Вы были ангелом-хранителем нашего
величайшего гения, а личное знакомство с Вами прибавило
к уважению и самую искреннюю любовь и симпатию.
Мой привет Вашей дочери3.
Лишаю себя удовольствия попрощаться с Вами лично, во-пер-
вых, оттого, что Вы заняты, во-вторых, оттого, что нервы у меня
слишком измотаны ожиданием своей участи, а в таком состоянии
в гости не ходят.
Преданный Вам Евгений Тарле
Петербург, Пушкинская, 1, меблиров [анные] комнаты
Р. S. Посылаю Вам две статьи из киевских газет о моем диспуте.
25. И. В. ЛУЧИЦКОМУ. 12 декабря 1901 г.
Среда, 12 декабря 1901 а.
Милый и дорогой Иван Васильевич, мы Вас ждем в Петер-
бург. Неужели Вы не сдержите обещания приехать с Ольгой Ива-
новной (а если можно, и с Марьей Викторовной)?
Право, приезжайте! Мы уже так свыклись с мыслью, что Вы
приедете, что слишком неприятно от нее отказываться. Я убеж-
ден, что о нескольких днях, проведенных в Петербурге, Вы жа-
леть не будете.
У меня все по-старому. Решительно думаю здесь обосноваться
(тем более что и жене СПб. очень нравится)! Хочу я выписать
сюда из Киевского университета свой магистерский диплом. Как
это сделать? Т. е. к ректору или к декану обратиться и екодцщ)
денег выслать? (Если знаете, черкните мне об этом). На днях
выйдет диссертация Ону1. Я решил по ее поводу пространно по-
говорить о Вашей книге и перевести место из Sagnac’a в «Мире
бож[ьем]». Сама диссертация (я знаком с нею по «Ж[урналу]
м [инистерства] н[ародного] пр [освещения]») мне не особенно
нравится.
Пишите немедленно, когда Вас ждать.
Целую Вас искренне и горячо. Мой привет всем Вашим. Жена
кланяется сердечно Марии Викторовне и всем Вам и очень про-
сит Вас приехать.
Ваш Е. Тарле
Р. S. Здесь был Молчановский у меня, но не застал дома, я сде-
лал ему визит и тоже не застал. Жду Вашего письма и Вас са-
мих.
СПб., Пушкинская, 1. Меблированные комнаты Пименова
Р. Р. S. Иван Васильевич, Кареев хочет дать мне писать историю
Германии2, но не знает насчет Chuliomu. Напишите мне, пожа-
луйста, будет ли Chuliomu писать ее? Если нет, я теперь же
начну собирать книги etc. для писания ее. Напишите же, пожа-
луйста.
1902
26. И. В. ЛУЧИЦКОМУ. 20 января 1902 г.
СПб., Пушкинская, 1, 20 января 1902 г.
Милый и дорогой Иван Васильевич, простите, что так долго
не писал Вам, но я был болен и лечился, так что неаккуратность
извинительна. Ждем Вас с огромным нетерпением на масляной,
непременно приезжайте. Ваше общество всегда было для меня и
моей жены наслаждением и теперь прямо-таки сделалось нравст-
венной потребностью. Здесь у меня нет ни одного близкого чело-
века, и я ни у кого почти не бываю. В настоящее время я уси-
ленно ищу какого-нибудь постоянного заработка *, но из этих
поисков ровно ничего не выходит.
Пишу Вам исключительно с целью получить ответ и обещание
приехать. Кареев тоже очень этого хочет. Отлично проведем не-
сколько дней, только приезжайте! Самое лучшее было бы, если
бы Вы en quatre *, всей семьей приехали, но это уже идеал,
а Ваш приезд вполне возможен и легок и стоит поломанный грош,
так что вполне осуществим при доброй нашей воле.
Наш сердечный привет Марье Викторовне, Ольге Ивановне и
Ник[олаю] Ивановичу2. Жена очень, очень просит Вас приехать.
А пока черкните хоть несколько слов. Иногда бывает так па-
костно на душе, что дружественное слово одно только может рас-
сеять‘ Целую Вас. Ваш Евг. Тарле
* вчетвером (франц.).
27. И. Ё. ЛУЧИЦКОМУ. Не позднее сентября 1902 г.
Милый Иван Васильевич,
Больше года тому назад Вы предлагали мне как-то написать
Зенгеру обо мне, но я просил этого не делать. Теперь это было
бы мне бесконечно полезно. Из министерства внутренних дел
(по моему ходатайству) прислана была бумага о неимении со
стороны министерства внутренних дел препятствий к допущению
меня к педагогической деятельности1. И несмотря на это, дело
пока остается в прежнем положении, невзирая на поданное
мною прошение Зенгеру. Если бы Вы нашли удобным черкануть
ему, может быть, мое совершенно легкое и зависящее от него
одного дело и было бы разрешено. Конечно, если есть хоть тень
неудобства для Вас, не пишите ему, а если удобно — напишите,
пожалуйста! Бумага министерства внутренних дел прямо гово-
рит о неимении никаких препятствий, мне это уже передавали
в университетском разряде минис [терства] народи [ого] просве-
щения.
Может быть, удастся побывать за границей: правда ли, что
Вы получили командировку? Пришло ли известие из «Нов^ого]
врем[ени]»? Если да, то где будете? Я непременно поеду туда,
где Вы будете, и можете рассчитывать на мое время и мои силы
для черновой работы по Вашей командировке. Я такой неоплат-
ный перед Вами должник, что рад буду хоть какую-нибудь пользу
принести.
Наш привет всей Вашей семье. Где Мария Викторовна? Жена
не могла ей ответить на ее последнее письмо, ибо не знает ее
нынешнего адреса.
Целую Вас крепко Ваш Евг. Тарле
СПб., Пушкинская, 1
28. Е. А. КИВЛИЦКОМУ. 20 октября 1902 г.
20 октября 1902 г.
Милый Евгений Александрович,
Обращаюсь с просьбой: посодействуйте скорейшей высылке
мне послужного списка (копии) или аттестата о службе у Ду-
чинской Ч Я уже обратился официально, но они всегда тянут,
а мне это теперь крайне нужно. Вот еще что, голубчик: я не
хочу, чтобы в случае каких-либо недостающих сведений для фор-
муляра они обращались в какое бы то ни было ведомство (в ча-
стности, в жандармерию, полицию и т. п.). Если это нужно,
пусть лучше вовсе не посылают. Но это Вы им скажите, если
нужно будет, а пока, если будете вблизи от канцелярии округа,
зайдите, голубчик, и расспросите их, когда вышлют и т. д.
Напишу скоро больше. Пока сообщу лишь, что мне разрешено
читать в университете, и я начал курс (история Англии с конца
187
RVlII в.). Пока идет Хорошо: аудитории полнейшие; как будет
дальше, не знаю.
Итак, если Вам нетрудно, поговорите об этом моем деле с Ду-
чинской и в канцелярии округа (если последнее не неудобно).
Целую Вас. Ваш Евг. Тарле
Ольга Гр [игорьевна] Вам шлет привет.
С.-Петербург, Подольская, д. 2, кв. 6
1905
29. А. Г. ДОСТОЕВСКОЙ. 5 января 1905 г.
Глубокоуважаемая Анна Григорьевна,
Сердечно благодарю Вас за присланные тома. С наслажде-
нием их рассматриваю и... читаю! На руках срочная работа, ни
минуты времени терять нельзя, а я сижу с «Вечным мужем»
в руках — и обо всем забыл: ибо не читать Достоевского, раз уже
взгляд упал на его страницы, — c’est plus fort que moi *. Так что —
косвенно из-за Вас, глубокоуважаемая и дорогая Анна Григорь-
евна, — остановились все мои дела! Очень рад буду познакомиться
с Борисом Яковлевичем Полонским; все больше и больше разби-
рает меня желание если не теперь, то осенью или той весной
прочесть реферат о Федоре Михайловиче.
Еще раз искренно благодарю Вас за Ваш драгоценный пода-
рок.
Жена шлет Вам свой сердечный привет.
Искренне Вам преданный и почитающий Вас Евг. Тарле
СПб., Подольская, д. 9, кв. 32 5.1 1905
* это выше моих сил (франц.).
30. Л. Ф. ПАНТЕЛЕЕВУ. 19 декабря 1905 г.
19 дек[абря] 1905
Многоуважаемый Лонгин Федорович,
Очень рад был получить от Вас весточку (письмо в Петер-
бург, о котором Вы пишете, я не получил, оно, очевидно, про-
пало в пути). Мы теперь в Гельсингфорсе (Helsingfors, Hotel
Fennia) и еще пробудем здесь недели 3 приблизительно, но не
больше, потому что я стремлюсь как можно скорее приняться
за работу. Я чувствую себя совершенно здоровым и бодрым \ и
вынужденное безделье мне так надоело, что я прямо часы счи-
таю до того момента, когда наконец возьмусь за занятия. Ни-
когда еще не чувствовал такой охоты к труду, как именно те-
перь. В Финляндии все время было нам превосходно: и климат
хороший есть, и конституция есть, и паровое отопление в го-
188
бтйнице есть — словом, все, что человеку требуется. С прйёкор-
бием вижу я, что Вы, Лонгин Федорович, пренебрегаете эску-
лапами и никуда из Петербурга не уехали, как уж давно дол-
жны были! Мы часто вспоминаем, как хорошо было бы, если бы
Вы приняли Hotel Fennia за Hotel Bellini и очутились в здеш-
ней читальной комнате! Для отдыха нет лучшего места, чем
Финляндия: но, отвергнувши заграницу и Крым, едва ли, ко-
нечно, Вы променяете Петербург и на Финляндию.
Наш привет Серафиме Васильевне2. Жена Вам кланяется.
Спасибо за письмо.
Ваш Е. Тарле
1906
31. В. Я. БОГУЧАРСКОМУ. 13 июня 1906 г.
26(13) июня 1906 г. из Парижа
Многоуважаемый Вас[илий] Яковлевич!
Спешу ответить на Ваше письмо. В альбом-сборник о Баку-
нине я напишу непременно 1 (черкните только, к какому край-
нему сроку нужно доставить). А вот насчет биография [еского]
очерка (для «Русск[ой] история [еской] библиот [еки]»2) ну-
жно рассчитать время. Во всяком случае, думаю, что удастся
и это взять на себя. Здесь, в Париже, удобно писать о его (Ба-
кунине.— Сост.) участии в интернациональных], испанских,
славянских делах, о контроверзах с Марксом; но русская часть
здесь обставлена несколько хуже, чем в Петербурге. Ведь эта
биография не так скоро потребуется?
«Былое» 3 я здесь получаю, спасибо. Вы знаете, что я читаю
«Былое», не отрываясь, пока не кончу, забрасывая все занятия,
все чтения и т. п. И едва ли я один это делаю. «Дегаевщина» и
все, что Дегаева касается, убедили меня, что история иногда
бывает Федором Михайловичем Достоевским и показывает та-
кие мрачные пучины человеческой души, какие только Досто-
евский умел показывать. Вообще этот ваш журнал — событие
в умственной жизни русского общества, его нельзя читать без
таких глубоких эмоций, каких от чтения почти никогда не ис-
пытываешь. «Бегство Алеши Поповича», показания о себе
Веры Фигнер, воспоминания Тыркова — все это стояло и стоит
в уме и чувствуешь, что никогда этого не забудешь4.
А жизнь спешит готовить материал для будущих лет издания
«Былого»... Что эти мерзавцы выцедят из России максимум
крови, какую только смогут выцедить, что им терять абсолютно
нечего и возвращаться нельзя, что бессмысленно их упрекать
в том, что они не думают о завтрашнем дне, ибо они-то ведь ин-
стинктом чувствуют, что у них этого завтрашнего дня все равно
189
Йе будет, — все это я Теоретически Давно уже понял й признай
социологическую неизбежность всего того, что они делают.
И нервы все-таки не выдерживают. В торжестве революции
я убежден вполне без оговорок; до свержения абсолютизма у нас
общественная реакция социологически немыслима; армия раз-
лагается не по дням, а по часам, и если только удастся удер-
жать активное выступление масс до более полной и всесторон-
ней их организации, то самодержавие погибнет в ближайшем же
шквале (впрочем, если и не удастся удержать массы и самодер-
жавие еще одну победу одержит, то и тогда отсрочка будет ну-
левая — в месяцах, а не в годах, ибо на годы реакции нет мате-
риальных средств ни у правительства, ни у народа).
Все это я сознаю отлично, и все-таки чувствую себя време-
нами так, как чувствовал себя зимою, читая о Спиридоновой5,
т. е. хочется никого не видеть, ни с кем не говорить, ни о чем
не думать. Здесь, в Париже, все газеты, кроме «Humanite» Жо-
реса, куплены русским правительством — кроме скупых теле-
грамм, ничего не дают о России: a «Humanite» — газета чест-
ная, но ее никто не читает, и денег на свои телеграммы у нее
нет. 3000 номеров в день печатается: 300 подписчиков и 270
розницы. Вы понимаете, что это равно нулю в смысле влияния.
Зато «Temps», у которой огромное влияние и колоссальный ти-
раж, с одной стороны, убеждает Николая II в необходимости
расстаться с Горемыкиным, с другой стороны, печатает «вдум-
чивые» статьи Ицки Рафаловича о религиозности русского му-
жичка как о факторе, делающем немыслимой революцию в Рос-
сии.
Вот почему ораторствует этот хам, вот почему нечего играть
на понижении русских фондов! Согласитесь, впрочем, что если
уж у Рафаловича осталась надежда единственно на св[ятую]
троицу православную, то это признак утешительный...
Статью «Самодержавие Николая I и французское обществен-
ное мнение» я кончаю6. Но боюсь, что она займет несколько
больше двух листов, а также и того, что не будет ли обзор ли-
тературы французской] о николаевской России слишком акаде-
мичен по теме (и ео ipso * скучен) для такого журнала, который
с первой строки и до последней полон такого драматического ин-
тереса. Во всяком случае, рукопись я Вам пришлю, и если Вам
придет в голову об этой статье то же, что мне, то, конечно, Вы,
ни минуты не колеблясь, не печатайте. И еще затрудненьице:
Николая Павловича некоторые французы поминают чуть ли не
по женской восходящей линии; я-то пропускаю по возможности
слишком крепкие места, но все-таки кое-что оставляю из эпи-
тетов. Es macht nichts2* теперь — или все-таки с этой стороной
дела редакции нужно особенно считаться?
* тем самым (лат.).
2* делать нечего (нем.).
190
Ведь я не в курсе цензурного дела. Окончательно статья бу-
дет готова, верно, недели через две. Крепко жму Вашу руку.
Желаю основательно отдохнуть. Преданный Вам Е. Тарле.
А др [ес] Paris, poste restante 3*, мне
** до востребования (франц.).
32. В. И. СЕМЕВСКОМУ. 16 ноября 1906 г.
СПб., Эртелев, д. 3, кв. 20.
16 ноября 1906 г.
Многоуважаемый Василий Иванович,
Решительно ничего не имею против исключения из статьи1
указываемых Вами слов (я их уже зачеркнул в корректуре, ко-
торую Вам посылаю) [..."]
Что касается таинственных поповичей, то, не имея, конечно,
возможности настаивать на полной точности своего предполо-
жения, я тем не менее далеко не убежден в правильности Ва-
шего. Я тщетно припоминал хоть какие-нибудь следы интереса
Бакунина к русским религиозным сектантам в 40-х годах. Да-
лее. Выдумать слово поповичи («Popensohne») Руге не мог, он
его, несомненно, слышал от Бакунина, а Бакунин не мог, ка-
жется, назвать поповичами никого, кроме православных попо-
вичей, ибо это слово как-то не часто применяется в отношении
к раскольничьему духовенству. Наконец, если бы он думал то-
гда о раскольниках, зачем бы ему ехать не в Австрию,
а в Бреславль? И почему уже потом, будучи в Австрии, он не
проявил ничем этого своего интереса? Вот вопросы, на которые
мне не удалось дать себе ответ, и вот почему мое предположе-
ние представляется мне не вполне невероятным. Повторяю, тут
можно только гадать, и мысль о том, что здесь идет речь о рас-
кольниках, и у меня мелькнула в голове еще несколько лет
тому назад, когда я работал над Бакуниным; но я с этой мыслью
расстался именно вследствие вышеизложенных недоумений, ко-
торые она влечет и на которые я оказался бессилен дать себе
ответ. Вот почему я бы не решился изменить то место статьи,
где речь идет о поповичах. Но, если Вы находите нужным, мо-
жно это место совсем исключить из статьи, ничем его не заме-
няя? Ибо ведь и ручаться за непогрешимость своей гипотезы
я тоже никак не могу. Вообще когда статья находится в руках
такого редактора, как Вы, автор менее всего может быть рас-
положен как бы то ни было стеснять редакторскую работу, и
я ничего не буду иметь против и других сокращений.
Наконец, выражение «склонны были видеть» (относительно
анархистских принципов) я изменил на более определенное.
Искренне Вас уважающий Евг. Тарле
Р. S. Об анархии я сделал дополнительную вставку, ибо мне по-
казалось при чтении корректуры, что об этом предмете у меня
было сказано слишком мало. Если набирать уже поздно ее, мо-
жно зачеркнуть.
1909
33. И. М. ГРЕВСУ. 23 сентября 1909 г.
23.IX 1909
Глубокоуважаемый Иван Михайлович,
Года 2 тому назад, когда я спросил Вас, могу ли я восполь-
зоваться выборами меня (на курсах) и начать чтение лекций
или же уже поздно, Вы сказали, что уже нельзя, но что возможно
баллотироваться вновь. Я тогда отложил все это дело.
Теперь спрашиваю у Вас (не как у декана, а частным обра-
зом) совета по такому поводу. Веду я в университете в текущем
году семинарий, поставленный благодаря случайным обстоятель-
ствам в исключительно благоприятные условия: в университет-
ской библиотеке оказалась масса редчайших (отсутствующих
часто даже в берлинской корол[евской] библиотеке) произведе-
ний политической литературы Германии в конце XVIII и в пер-
вой половине XIX в. (это объясняется тем, что в университет
перешла библиотека былого комитета иностранной цензуры
эпохи Николая I). Все это сырье (полемика по общественным
вопросам, памфлеты времен наполеоновского завоевания и
позже и т. д.) — драгоценнейший материал для самостоятель-
ной научной работы студентов, и, судя по многолюдству семи-
нария, это сырье их заинтересовало. Вот почему, когда пришли
ко мне на днях курсистки и сообщили, что у них есть тоже же-
лание работать в этом семинарии и что на курсах уходит одно
лицо, которое вело семинарий по истории, то меня взял соблазн
спросить у Вас совета относительно этого. Я бы не курс читал,
а вел бы подобный семинарий1 в нынешнем учебном году —
с этого семестра или с будущего, как вышло бы. Бывшим у меня
я ничего не ответил, а решил написать Вам. Если, по Вашему
мнению, факультету это может показаться ненужным или неже-
лательным (речь идет о теме семинария, так что вопрос мой не
может показаться щекотливым), то я и шагов никаких в этом
направлении предпринимать не стану.
Простите, что обращаюсь к Вам с этим, но мне показалось
года два тому назад, что Вы не были в числе противников мо-
его участия в преподавании на Ваших курсах.
Искренне Вас уважающий Евг. Тарле
СПб., Загородный, 58
34. Н. И. КАРЕЕВУ. 1 ноября 1909 г.
СПб., Загородный, 58.
Дорогой Николай Иванович,
Чтобы не затруднять Вас своим визитом теперь, когда Вы
гак заняты, я напишу Вам лучше то, что хотел высказать, ко-
(да спросил у Вас, когда можно к Вам зайти.
Хотя теперь дело идет о жизненно важном для меня вопросе,
но есть нечто, чего я боюсь больше всего: показаться в чьих-
либо (а особенно в Ваших) глазах навязчивым. Поэтому мне и
пришло в голову следующее: насколько уместно с моей стороны,
пользуясь личным знакомством с Вами, обращаться к Вам
с просьбами и т. п., касающимися Политехнического института?
Именно вследствие единодушно всеми признаваемой огромно-
сти Вашего там влияния Вы пользуетесь им осторожно, сдер-
жанно, и странно было бы с моей стороны просить об ином.
Я это понял. О чем я прошу Вас теперь — это только о совете,
и вот чего он касается. В. М. Гессен заявил мне сегодня, что,
мол, против моей кандидатуры «абсолютно» никто не идет,
«единственное может быть затруднение это то, что, „кажется44,
им в этом году нужна средняя история». Если бы дело шло дей-
ствительно об этом, я мог бы сказать, что работал и по средней
истории, написал не вовсе никчемную (может быть) книгу по
истории Италии в средние века, писал о сектах бегин и бегар-
дов, ежегодно читал и читаю общий курс по истории средних
веков (V—XIII вв.) на 1-м курсе Психоневролог[ического] ин-
ститута, вел семинарий в университете по истории третьего со-
словия от средних веков и что, конечно, читал бы в Политехни-
ческом институте с наслаждением именно историю средних ве-
ков, а не новую историю, ибо по истории средних веков у меня
есть готовый, большой, разработанный курс, если говорить уж
о моем личном предпочтении. Все это я сказал бы, если бы
твердо был уверен, что в самом деле средняя история вдруг вы-
плыла сама по себе, а не как предлог избавиться от почему-ли-
бо неприятной кандидатуры. Но в том-то и дело, что я не знаю,
не выдумана ли эта средняя история каким-либо моим благо-
приятелем. Если последняя догадка верна, то я ведь бессилен
в такой борьбе: угнаться за всеми новыми выдумками невоз-
можно.
Бессилен я и в другом: я не могу привыкнуть к мысли, что
люди, с которыми я говорил до сих пор (напр[имер], Посни-
ков), не говорят мне о препятствиях, которые потом вдруг ока-
зываются (если считать препятствием эту среднюю историю,
о которой сказал мне Гессен). Если бы я знал твердо, что кто-
либо там решил мне вредить всеми мерами, я бы махнул рукой
на всю эту кандидатуру. Винить себя в том, что я о ней думаю,
я не могу: мелькнула надежда избавиться от того положения,
при котором я долгие годы бьюсь, как рыба об лед, урывая для
научной работы по три месяца в год и проводя весь остальной
год в мелькании по лекциям. Мелькнула надежда — бросить все
(начиная с университета) и посвятить себя только этому поли-
техникуму и своей работе. Так что мое желание было прости-
тельно. От Вас я прошу только совета, не отказаться ли забла-
говременно от всего этого, чтобы не мучить себя попусту.
Преданный Вам Е. Тарле
1. XI
13 Заказ Mi 494
193
35. И. А. ШЛЯПКИНУ. 17 ноября 1909 г.
17 ноября 1909 г.
Многоуважаемый Илья Александрович,
Решаюсь злоупотребить Вашей любезностью и прибегнуть
к Вашим исчерпывающим познаниям в русской литературе.
Я уже успел в последних словах сказать Вам, в чем состоит
просьба.
В парижском Национальном] архиве я нашел неизданные
рукописи, касающиеся русской торговли при Екатерине II. Эти
документы подтверждают взгляд других иностранцев-современ-
ников — взгляд, по которому русская торговля и промышлен-
ность в конце XVIII в. были гораздо более развиты, чем в боль-
шинстве тогдашних континентальных держав, и что (кроме
Франции) ни одна страна не была столь экономически незави-
сима, как именно Россия тех времен. Обо всем этом я читал не-
давно доклад в Историческом обществе (в секции А. С. Лаппо-
Данилевского), а теперь собираюсь этот доклад (вместе с най-
денными мною документами) печатать
И вот очень хотелось бы мне еще раз предварительно про-
штудировать публицистику и беллетристику екатерининских вре-
мен, чтобы узнать, отразилось ли как-нибудь в литературе созна-
ние всей важности и торгово-промышленного класса, и вообще
торговли и индустрии? Хотя бы намеки, беглые указания — даже
и это было бы для меня очень существенно и интересно.
За указание Ваше — что именно мне просматривать, какие
журналы и книги — я буду бесконечно Вам благодарен.
Очень прошу извинить меня, но виною того, что я беспокою
Вас, является Ваша общеизвестная готовность прийти на по-
мощь нужным указанием и советом.
Искренне Вас уважающий Евг. Тарле
СПб., Загородный, 58
1910
36. С. Ф. ПЛАТОНОВУ. 6 мая 1910 г.
Париж, 6(18) мая 1910 г.
Глубокоуважаемый Сергей Федорович,
Посылаю Вам выпись из очень краткого инвентаря1, который
мне в министерстве иностранных дел выдали. Я рассмотрел
(в прошлом году) лишь очень немногие из этих фолиантов, но
те, которые видел, показались мне бесконечно интереснее, чем
они выглядят в этом кратком инвентаре.
Эта серия составилась из секретных докладных записок, не-
официальных, иногда интимных рапортов, посылавшихся ли-
цами, прикосновенными к французскому посольству в Петер-
194
бурге, в Париж и т. д. Есть интересные статистические пока-
зания (насколько они точны, это, впрочем, сказать трудно, но
ведь вообще статистика XIX в. не блещет точностью).
Если бы Вам показалось интересным узнать что-либо под-
робнее о том или ином документе, я всецело к Вашим услугам.
Мне подтвердили в архиве министерства, что ни малейшей по-
пытки сколько-нибудь обстоятельной описи этой серии не су-
ществует, хотя сами они думают, что там хранится многоцен-
ного. Они и сами виноваты, ибо с необычайной подозрительно-
стью относятся ко всякому иностранцу, в этом архиве работа-
ющему.
Простите, Сергей Федорович, что рукопись вышла с помар-
ками; я старался лишь, чтобы было разборчиво, не знаю, [пре]-
успел ли в этом.
Искренне Вас уважающий и преданный Вам Евг. Тарле
1, Rue des Ecoles, Paris
1911
37. С. Ф. ПЛАТОНОВУ. 31 марта 1911 г.
31 марта 1911
Глубокоуважаемый Сергей Федорович,
Совершенно случайно увидел я в своем книжном шкафу ту
выметку из французского архива, которую Вам некогда посы-
лал, и вспомнил, как Вы месяца два-три тому назад спросили
меня о ней, а я ответил, что передал Вам ее вместе с запиской
о том, что можно было бы сделать с этими документами. Оче-
видно, я ошибся. На случай, если б она когда-нибудь понадо-
билась, посылаю ее Вам Ч
Кстати, Сергей Федорович, сказал мне С. В. Рождествен-
ский, что у Вас в Историч [еском] обществе думают о реорга-
низации архивного дела: в случае, если бы — Вам лично — по-
надобились какие-либо справки касательно организации фран-
цузских] архивов, я очень буду рад быть Вам полезным.
Я очень хорошо знаком с главным инспектором французских
архивов Камилл ом Блоком (он даже редактировал перевод
моей книги о кустарной промышленности в XVIII в.). Он глава
всего архивного ведомства во Франции («Inspecteur general des
archives et bibliotheques») и даст охотно самые обстоятельные
указания об организации дела, особенно об устройстве казенных
архивов в провинции, при префектурах. Пишу это Вам на слу-
чай, если б Вам что-либо от этого Блока понадобилось. Еду я
во Францию лишь в конце апреля, но до тех пор лекций уже
не будет, так что, верно, поговорить с Вами уже не удалось бы.
Искренне Вам преданный Евг. Тарле
СПб., Можайская, 1
195
13*
38. А. Г. ДОСТОЕВСКОЙ, 26 апреля 1911 г.
Дорогая Анна Григорьевна,
Искренне и сердечно благодарю Вас за поздравление Г А зна-
ете, что и тут не обошлось дело без того сверхгения, который
был Вашим мужем: на факультетском обеде после моего дис-
пута проф. Ростовцев произнес речь, в которой желал, чтобы
русская наука заставила с собою считаться без тех усилий, ка-
кие теперь делаются по части переводов русскими учеными своих
сочинений с русского на иностранные языки. При этом были
приведены одним из присутствующих слова Порфирия Петро-
вича: «Станьте солнцем — вас и увидят! Солнцу надо быть пре-
жде всего — солнцем!» А другой присутствующий (профессор
русской истории) прибавил: «Хорошо такому чудовищному по
своим размерам гению, как Достоевский, давать эти советы, ко-
гда он сам — и солнце, и божество!»
Сердечный привет Вам и Любови Федоровне от жены и
меня! Сегодня уезжаем за границу до осени, а осенью — хотите
не хотите, — а я приеду к Вам, потому что мечтал об этом все
последнее время.
Ваш Е. Тарле
26. IV 1911.
1913
39. И. Н. БОРОЗДИНУ. 8 апреля 1913 г.
8 апр[еля] 1913
Дорогой Илья Николаевич!
Спасибо большое за поздравление. Ваше письмо помечено
17 марта, а я 16-го выехал в Лондон, где и пробыл до сегодня-
шнего дня (фигурально выражаясь), т. к. только сегодня при-
ехал обратно. Вот почему так поздно отвечаю Вам.
Сегодня же пишу в «Задругу», чтобы Вам выслали экземп-
ляр1. Но, если они по неаккуратности забудут, телефонируйте
им при случае (тел. 1—36—27), что я, мол, писал уже им и
просил из числа авторских экземпляров выслать Вам один.
Вы, верно, напишете об этой книге2 в «Вести[ике] Евро-
пы]», как собирались? В Лондоне3 я читал на конгрессе резюме
этой книги и имел большой успех.
Привет Вашей матушке и сестре. Ваш Е. Тарле
СПб., Загородный, 58
9
Р. S. Черкните, получили ли книгу.
196
40. Г. В. ПЛЕХАНОВУ 21 августа 1913 г.
21 августа
Глубокоуважаемый Георгий Валентинович,
Сестра написала мне, что' Вам хотелось посмотреть мою но-
вую книгу Г Я Вам собирался прислать ее осенью, когда она
будет у меня под рукою в нескольких экземплярах. Но так как,
может быть, я еще не скоро вернусь, позволяю себе послать
единственный (весьма испачканный и изорванный) экземпляр,
откуда приходилось выдирать листы (они, впрочем, все сло-
жены мною обратно) и тем портить его. Как-нибудь проездом
заберу у Вас этот экземпляр и пришлю Вам взамен «настоя-
щий», дань авторского почтения Вам. А пока — не обессудьте!
Сердечный привет от жены и меня Розалии Марковне2 и всем
Вашим. Черканите на всякий случай, Георгий Валентинович, по-
лучили ли книгу (я почти не вполне доверяю, начитавшись по-
следних разоблачений). Если книгу украдут, то уж придется
подождать до сентября, когда, наверно, уже вернусь в Россию.
Крепко жму Вашу руку и желаю Вам здоровья и всяких благ.
Искренне преданный Вам Евг. Тарле
41. Л. Ф. ПАНТЕЛЕЕВУ. 30 августа 1913 г.
17(30) авг[уста]
Дорогой Лонгин Федорович,
Отвечаю на два Ваших «общих замечания», которые Выде-
лаете в последнем письме Г
1. Мои выводы вовсе не основываются на статистическом ма-
териале, они основываются на массе документов, более проч-
ных и достоверных, а статистические показания лишь иллюст-
рируют их, эти выводы. Если бы мне нужно было довольство-
ваться только статистикой, то я бы и не взялся писать. Но
в том-то и дело, что, сохраняя свою (неизменно согласно с об-
щим духом других документальных свидетельств) иллюстриру-
ющую роль, статистика империи не заслуживает доверия к точ-
ности цифр. И никакая «обработка» тут невозможна и не помо-
жет: ведь я пишу в своей книге — и повторяю тут, — что исто-
рик не имеет права вовсе выбросить за борт эту статистику
именно потому, что ее нечем заменить, т. е. нельзя заменить
другой статистикой, не с чем сравнивать, ее цифры не с чем со-
поставлять. И я много раз повторяю в книге, что вот то-то и
то-то представлялось Наполеону, но что, мол, это отнюдь не было
точно и т. п. Вы пишете, что в самой степени недостоверности
цифр я должен был бы делать различия, но я их и делаю, Вы
просто забыли или пропустили это место (я именно говорю, что
цифры торгового баланса и цифры общей ценности производ-
ства еще менее достоверны, чем другие, и подробно мотивирую,
почему именно они менее достоверны). Вы приводите опять
тот же пример, что привели в 1-м письме (что-де рабочий кое-
где, выходит, вырабатывал товару на 150 фр [анков], а явно он
197
сам должен был стоить больше). Но ведь я уже писал Вам, что
такие исчисления абсолютно невозможны там, где показания
о числе рабочих были заведомо неточны, показания о ценности
производства неполны и сознательно утаивались. Что же Вы
предъявляете к этой статистике требования, на которые только
современная, XX в., может ответить. И снова и снова — при
всех своих отмеченных мною недостатках — наполеоновская ста-
тистика в общих своих выводах ни разу не расходится, всег-
да согласна с теми характеристиками и свидетельскими пока-
заниями, которые представляются вполне достоверными, и, та-
ким образом, иллюстрирующая роль ее бесспорна. Ни один из
моих выводов Вы не поколеблете этой статистикой, но и ни один
из них не был мною построен при помощи этой статистики: я де-
лал вывод на основании более доброкачественного материала,
а потом говорил читателю: «А теперь посмотрите, в каком виде
представлялось дело Наполеону, в каких цифрах, и помните,
что точности этих цифр верить нельзя». И я обязан был «опоро-
чить» эти цифры именно потому, что до меня (Левассер, на-
пример]) историки, имевшие с ними дело, сбивали с толку чи-
тателя, выдавая часто неточные и сомнительные цифры за свя-
тую истину.
2. Второе Ваше общее замечание, что я «слишком замкнул
континентальную стрелку в одну только производственную
сферу. Между тем не может быть, чтобы влияние ее не сказа-
лось и в других экономических и финансовых отношениях». На
это ответ: а) на обложке моей книги точно указано (в подза-
головке) : «Исследования по истории промышленности и внешней
торговли Франции при Наполеоне». Эту свою задачу я пока
в этом томе только и имею в виду (и то вышел том почти
в 800 страниц); в) писать финансовую историю империи вовсе
и не входило в мою задачу: моя монография оттого и моногра-
фия, что рассматривает строго очерченную область явлений. Ду-
маю, что будущие историки финансов при Наполеоне найдут
в моей книге нужное им, но самому (и все в том же томе!) пи-
сать еще и историю финансов — это было бы довольно мудрено!
Как раз на днях прочел я в июльском номере «Русского богат-
ства» рецензию Лучицкого на мою «Блокаду»; он там говорит,
что почти ничего по блокаде не было до меня сделано: я бы
прибавил, что по другим экономическим сторонам и по финан-
сам еще меньше сделано, нельзя же требовать там, где еще и
монографий нет, общей экономической истории Наполеона, и
все от одного и того же автора, в одном и том же томе! Не
правда ли? Сердечное спасибо милой Серафиме Васильевне 2 за ее
письмо. Жена ей на днях ответит.
Очень рады мы, что у Вас лето удачное и солнечное. Мы
скоро уже будем в Петербурге. Теперь пока едем в Берлин
(Berlin, poste restante), где просидим недели Р/г.
Привет Серафиме Васильевне и Вам от Ольги Григорьевны.
Преданный Вам Е. Тарле
198
42. Г. В. ПЛЕХАНОВУ. 5 сентября 1913 г.
Berlin, 5 сент[ября] 1913
Глубокоуважаемый Георгий Валентинович,
Только теперь получил Ваше письмо, гнавшееся за мной по
всем Европам (я выехал из Питера до его получения). Коне-
чно, с книгой моей можете распорядиться ’, как Вам будет уго-
дно, мне только жаль, что вместо настоящего авторского эк-
земпляра я Вам преподнес какой-то рваный и испачканный,
единственный бывший со мною. Много я сидел над работой, и,
если она в чем-либо Вам пригодится, я буду счастлив.
С большим нетерпением жду Вашей статьи о Цюрихе (мо-
жете послать ее сюда: Berlin, Hauptpostlagernd — я уж тут
оставлю, уезжая, адрес). Лучше, если Вы оттиск запечатаете
в конверт, чтоб его не украла российская почта, осматривающая
все печатное, что посылается в бандеролях. Наперед благодарю
Вас за эту статью, которая, несомненно, окажется лучшим из
всего, что писалось о похоронах и о покойнике2.
Сердечный привет от жены и меня Розалии Марковне и всей
Вашей семье.
Преданный Вам Е. Тарле
43. С. П. МЕЛЬГУНОВУ. 17 сентября 1913 г.
СПб., 17 сент[ября]
Многоуважаемый Сергей Петрович,
О книге Бутенко1 напишу, хотя, скажу Вам искренне, мне
это неприятно. Книга мне кажется бесполезной, неоригинальной,
взятой для темы (легонькой, но и бессодержательной темы
ввиду ее выясненности). Только погодите еще.
Что касается статьи для «Голоса минувшего», то с удоволь-
ствием что-либо выдумаю (и предварительно спишусь с Вами
о теме). Приди Ваше письмо с неделю тому назад, я бы Вам
предложил одну статью2 (печать при Наполеоне I по неиз-
д[анным] документам), но теперь она уже отдана мною в дру-
гое место. Но непременно и на днях же предложу Вам тему.
А вот не хотите ли страниц две-три — три с половиной
о только что вышедшей (и любопытной) книге Флигеншмидта
«Deutschlands orient Politik in Jahren 1870—1880»?* Там и
о России много, да и теперь Балк Ганский] полуостров еще пока
в моде. Напишите мне также 1. Точную тему моей статьи о ма-
сонстве3. 2. Размеры ее. 3. Срок представления.
Преданный Вам Е. Тарле
Мой постоянный адрес теперь:
гор. Юрьев (Лифл [ян декой] губ[ернии]), Звездная ул., 10.
Но я бываю часто и в Петербурге
(адрес: СПб., Вас [ильевский] остр[ов], 4 лин[ия], д. 47)
* Внешняя политика Германии в 1870—1880 гг. (нем.).
199
44. Н. И. КАРЕЕВУ. 18 сентября 1913 г.
СПб., 18 сентября
Дорогой Николай Иванович,
До меня дошел слух, кем-то обо мне распространяемый, ко-
торый, несмотря на его вздорность и гнусность, побуждает меня
писать Вам, хотя я знаю, что друзья мои отнесутся к этой кле-
вете как подобает.
Содержание пущенной клеветы таково: будто бы я отрекся
перед власть имущими от своих политических убеждений, от
своего прошлого, «обещал полную покорность» и будто только
благодаря этому мое избрание в Юрьевском университете было
утверждено министерством.
Не только все это сплошной вымысел, но и вымысел злост-
ный, так как пе только я никогда не отрекался от своих убеж-
дений и от своего прошлого, но даже с требованием или пред-
ложением подобным никто никогда ко мне не обращался, дан
речи о моих политических убеждениях со мною никто не зате-
вал, и никакой «полной» или неполной «покорности» никто от
меня не требовал. Мне пока не удалось установить, в каких
кругах и с какими целями эта клевета была впервые пущена
в оборот, не знаю даже, когда именно она заладилась, так как
узнал я о ней лишь па днях, по приезде в Петербург, и, не-
смотря на все усилия, еще пока не выяснил первоначального
источника.
Прошу Вас сообщить содержание этого письма кому Вы
найдете нужным и вообще придать ему возможную огласку
в тех кругах, где эта клевета может получить распространение.
Ваш Евг. Тарле
45. С. П. МЕЛЬГУНОВУ. 9 октября 1913 г.
Юрьев, Соляная, 1. 9 октября 1913
Многоуважаемый Сергей Петрович,
Я должен был на днях доставить Вам для «Книги для чте-
ния» статью1 об Ирландии в XIX в. У меня почти готова часть
от фениев до конца (т. е. до смерти Парнеля и провала билля
Гладстона в 1894—95 гг.). Но позвольте мне поручить начало
(около поллиста) — О’Коннели, Молодая Ирландия и т. п. —
Э. К. Пименовой. Конечно, я внимательно проредактирую то,
что она напишет, и ручаюсь за то, что ее работа будет выпол-
нена самым добросовестным образом. Но лично я очень затя-
нул бы дело, если бы и эту часть взял на себя. Очень обяжете,
если согласитесь на эту комбинацию. Так и было бы две статьи:
Пименовой «Ирландия от начала XIX в. до возникновения фе-
нианства» и моя «Ирландия от возникновения фенианства до
конца XIX в.», и обе статьи вместе ни на одну строку не пре-
высили бы отведенных редакцией размеров. Пименова уже подо-
200
брала все материалы и в несколько дней приготовила бы то, что
от нее требуется. Если бы Вы, получивши мое письмо, телегра-
фировали (для ускорения): «Согласен», — то сейчас же она и
принялась бы за работу и чрез 7—8 дней ее рукопись была бы
у Вас (а моя тоже будет у Вас дней чрез 7—8—9, не более).
Ваш Е. Тарле
Если будете телеграфировать, вот адрес:
Юрьев-Лифляндский, Соляная, 1, Тарле (для писем тот же адрес)
Р. S. Приехал ли Дживелегов?
46. И. В. ЛУЧИЦКОМУ. 21 октября 1913 г.
Юрьев, 21 октября 1913 г.
Дорогой Иван Васильевич,
Получил Ваши листки и читаю их с великим интересом
(жаль только, что на дешифрование уходит немало времени).
Получил от Дживелегова второе письмо, в котором он требует
статью о Вас 1 не позже чем через три недели. Уже ответил ему
согласием. Думаю, что еще до трех недель все будет готово.
Выйдет, я думаю, не меньше печатного листа. Сердечный при-
вет и до скорого свидания. Приеду, может быть, в субботу,
а если не в субботу, то в понедельник. Привет от жены.
' Ваш Е. Тарле
Юрьев, Соляная, 1.
47. И. В. ЛУЧИЦКОМУ. 30 ноября 1913 г.
30 ноября 1913 г.
Дорогой Иван Васильевич,
Приеду в Петербург только 9-го утром (т. е. не в этот,
а в следующий понедельник), а поэтому пишу пока.
Из характерной бумажки, которую получил на днях, увидите,
что придется заседание 1 февраля назвать «закрытым» \ ибо «от-
крытых» не разрешают. Это не помешает, я думаю, устроить все
как следует.
Вашу фотографию я нашел у себя и уже отправил Мельгу-
нову заказным пакетом. Статья моя2 пойдет у них в декабре или
январе. Черкните, до какого числа остаетесь в Петербурге? Вы
собираетесь остаться до 12-го? Надеюсь, не укоротите срок пре-
бывания? Непременно хочу увидеться в тот понедельник, когда
приеду.
Целую Вас крепко. Жена шлет сердечный привет.
Ваш Е. Тарле
гор. Юрьев-Лифляндский, Соляная, 1
Р. S. Сегодня отменены лекции здесь на курсах и в универси-
тете вечером, так как хоронят курсистку Маяковскую, покончив-
201
Шую с собой. Сегодня суббота, когда должно быть заседание
с Вашей лекцией. Значит, все равно было бы испорчено.
48. И. В. ЛУЧИЦКОМУ. 1913 г.
Дорогой Иван Васильевич,
Я только что вернулся из Петербурга и застал в Юрьеве
письмо, на которое спешу ответить. В Исполнительный комитет
попали1 (par acclamation*) представленные кандидаты (11 че-
ловек, все петербуржцы), но они имеют право кооптировать кого
хотят. Что касается до акций, то еще не выяснилось, кто будет
председателями и секретарями. Но, кажется, председателем эко-
номической секции намечены Вы (а если у Вас еще не намечен
секретарь, берите меня). Все это выяснится в предстоящую весну,
а может быть, уже и в феврале. Видите, юбилей Ваш будет и
в Петербурге, и в Киеве! Я страшно рад. На съезде ко мне разле-
телся В. И. Семевский и очень- горячо благодарил за статью
о Вас, которая пойдет в янв[арском] номере «Голоса минувшего».
А когда я спросил, не велика ли вышла, он ответил: «Помилуйте,
Иван Васильевич заслужил!» Съезд мне тоже не понравился кое-
каким крошечным душком, чуть-чуть заметным. Поганец Буб-
нов2 лез ко мне, но я старательно увертывался от его любезно-
стей. Он так пошл и глуп, что думает, что я могу забыть его по-
ведение на моем магистерском диспуте.
Я очень обижен тем, что Кареев не говорит со мною об уча-
стии в Историч [еском] обществе (в заседании) по поводу Ва-
шего юбилея. Я хотел прочесть либо о Ваших крестьянских рабо-
тах, либо о Ваших двух диссертациях и вообще о Вашем раннем
периоде — и ни слова от него не слышал об этом заседании. Он
теперь в Париже, в «Hotel du Globe». Если будете ему писать,
можете, если хотите, упомянуть, что мне обидно подобное от-
странение от чествования моего учителя. Пишите мне.
Привет Вашим всем от меня и жены. Ваш Е. Тарле
Юрьев-Лифляндский, Соляная, 1
♦ Здесь: единодушно {франц.)
1914
49. С. П. МЕЛЬГУНОВУ. 7 января 1914 г.
7.1 1914
Многоуважаемый Сергей Петрович,
Посылаю Вам рецензию на только что мною прочтенную но-
венькую (и важную) книгу Вольвилля Ч Черкните, подошла ли
она, и если подошла, когда Вы ее напечатаете? Вообще нужны ли
Вам подобные — в 1—1’/2—2 страницы — заметки о новинках
зап [адно]европ [ейской] историографии? Напр[имер], у меня
на столе лежат теперь 2 больших тома только что вышедших
202
воспоминаний лорда Лайонса (британского посла в Париже
в 1867—1887 гг.) со многими замечаниями о войне 1870—
[18] 71 гг., об усмирении Коммуны, об угрозах Бисмарка в се-
редине 70-х годов и т. п. Да и еще и еще есть много нового и лю-
бопытного, что теперь тотчас же попадает ко мне на письменный
стол, едва появляется (я так организовал дело выписки новых
книг по своей кафедре в нашей унив [ерситетской] библиотеке) .
Впрочем, кажется, у Вас не предполагается расширение биб-
лиография [еского] отдела?
Ваш Е. Тарле
Адрес: гор. Юрьев-Лифляндский, Соляная, д. 1
Р. S. Очень прошу Вас распорядиться в конторе, чтобы мне при-
слали 30 оттисков моей статьи о Лучицком2! Очень обяжете!
Е. Т.
50. А. Г. ГОРНФЕЛЬДУ. 11 марта 1914 г.
11 марта 1914
Многоуважаемый Аркадий Георгиевич,
Посылаю Вам рецензию \ о которой говорил. Сократил крити-
ческую часть, усилил излагательную, как Вы считаете более под-
ходящим для «Русского богатства»; мне-то это легче, чем давать
обстоятельный критический анализ, как я старался до сих пор
делать. Впрочем, и вообще рецензию написал маленькую, чтобы
не занимать много места. Во всяком случае, прочтите, кажется,
уже теперь-то на специальный характер нельзя пожаловаться.
А вот теперь какое затруднение: у меня на столе лежит только
что вышедшая огромная книга (500 стр. формата почти in 4°
оч[ень] убористого шрифта: С. Г. Лозинский. История инквизи-
ции в Испании (СПб., 1914). Это попытка самостоятельного ис-
следования (он работал, как пишет, в Испании в архивах etc.).
Я еще читаю и уже исчеркал замечаниями и критиками (хотя
в общем книга стоящая). Скажу Вам откровенно: написать о ней
Вам и начисто отказаться от некоторых фактических, а потому
поневоле детальных поправок и замечаний, а ограничиться
только критикой «вообще» — я не могу. Это бы в данном случае
значило, по-моему, прямо не уважать «Русское богатство», кото-
рое ведь читает также и очень и очень образованная и подготов-
ленная публика, и я не могу этого сделать. Я бы и изложил,
в чем дело, общие контуры и содержание труда, но и непременно
вдался бы и в критику, и не «на фу-фу», а кое-где детальную.
В общем вся эта рецензия взяла бы Ваших печатных 3 стр.
Так как все это едва ли подойдет, а я Вам уже телефонировал,
когда был в Петербурге, что буду писать о Лозинском2, то вот и
повергаю теперь свои сомнения на Ваше благоусмотрение и
с полной готовностью отказываюсь от Лозинского в пользу более
203
подходящего рецензента. Кое-что у меня еще намечено из новых
книг по истории, но об этом поговорим по телефону, когда я при-
еду в Петербург (куда собираюсь через неделю), если вообще
буду писать о них. Я хотел бы прокорректировать рецензию на
Петрушевского3. М [ожет] б [ыть], распорядитесь ее прислать
мне, когда она будет набрана?
Ваш Е. Тарле
Адрес: Юрьев-Лифляндский, Соляная, 1
51. А. Г. ГОРНФЕЛЬДУ. 29 мая 1914 г.
В случае отъезда Аркадия Георгиевича покорнейшая просьба
передать это письмо в редакцию.
Bad Wildungen, 29 мая (ст. ст.) 1914
Многоуважаемый Аркадий Георгиевич,
Только что получил Ваше письмо. Вы находите, что в виде
рецензии мой отзыв о переводе Дж. Бруно 1 более удобен для ре-
дакции, чем в виде ответной заметки. Мне решительно все равно,
в каком виде это будет напечатано; я только потому подписал
заметку, что в ней есть упрек автору в неточностях и т. д. Я хо-
тел взять на себя, так сказать, целиком ответственность о заметке
и размеры мне показались слишком большими для рецензии
в отделе «Новые книги». Но если редакции кажется уместнее
сделать эту заметку рецензией, без подписи и названия, то, по-
вторяю, мне это решительно все равно. Делайте как хотите [...].
Ваш Е. Тарле
Мой адрес: до 7-го (русского стиля) июня: Bad. Wildungen, Villa
Hugel
От 7-го до 18 июня: Italia, Milan, poste restante [...]
52. С. П. МЕЛЬГУНОВУ. Не позднее сентября 1914 г.
Юрьев-Лифляндский, Соляная, 1
Многоуважаемый Сергей Петрович,
Получивши Ваше письмо, я решил, что нет никакого смысла
с точки зрения интересов журнала печатать две статьи на ана-
логичные темы. Раз для Вас пишется такая статья, я могу напи-
сать Вам и другое, а свою статью1 о русско-герм[анских] отно-
шениях устрою в другом месте.
Вам же я предлагаю следующую тему: «Эра короля Эду-
арда VII и подготовка к великой европейской войне», или (иначе)
«Идея и эволюция Тройственного согласия». Если эта тема тоже
уже взята, тогда я могу написать распространенную рецензию на
книгу проф. Шимана2 (друга Вильгельма) «Deutschland und
die grosse Politik anno 1913» (Berlin, 1914). 419 стран [иц],
а также на большой том Otto Goetzsch’a «Russland (1904—
204
1912)». Berlin, 1913. (отметить особенно о внешн[ей] политике).
Черкните обо всем этом, что из предлагаемого Вам нужно. Если
еще что-нибудь выдумается, пришлю.
Ващ Е. Тарле
Р. S. На днях пошлю Вам десять строчек по поводу нелепого за-
мечания3 бар. С. Корфа относительно] моей «Блокады» —
в «Голосе минувш[его]» (я теперь только, вернувшись из-за гра-
ницы, прочел).
1915
53. И. Н. БОРОЗДИНУ. 7 июня 1915 г.
7.VI 1915
Дорогой Илья Николаевич,
Будьте так добры, передайте в издательство Маковского, что
я беру на себя предложенную статью 1 «Франко-русский союз».
Надеюсь даже, что министерство] иностр [анных] дел даст мне
возможность воспользоваться кое-какими неизданными докумен-
тами по этому вопросу. Думаю, что мне удастся уложить всю
статью в два печатных листа. К 15 августа, верно, поспею ее из-
готовить.
Жаль, что не удалось повидаться в Петерб [урге]. Привет.
Ваш Е. Тарле
С 10 июня мой адрес: Петроград, Садовая улица, 129
54. А. К. ДЖИВЕЛЕГОВУ. 20 июня 1915 г.
Пет[роград], 20 июня 1915 г.
Дорогой Алексей Карпович,
Спасибо за книжку1, она очень интересна и как всегда та-
лантлива. Непременно буду писать о ней либо в «Русское богат-
ство» (или, как оно теперь зовется, «Рус[ские] записки»), либо
в какой-либо газете («День»2 или «Речь»3). Очень жаль, что мы
не встретились в Питере (а открытки Вашей в Юрьев я не полу-
чил). Я еду на днях в Ессентуки (посылают меня туда врачи;
слово врачъ есть отлагательное существительное от слова врать.
Согласитесь, что я после этого открытия получил некоторые права
на занятие осиротевшей кафедры Корша. Если Вы не согласны,
это, очевидно, из зависти). Буду там кончать свою архивную ра-
боту4 «Экономическая жизнь королевства Италии в царство-
вание] Наполеона». Около трех лет убил на нее (начал писать
в 1912). Это как бы II том «Континентальной] блокады», но
будет еще более свежим по материалу, ибо уж тут-то равно ни-
чего не было раньше сделано. Думаю, что в ноябре выйдет в свет
(издает наш факультет). Я увлекаюсь этой работой так, как
205
если бы ждал, что она разойдется в 12 изданиях. Боюсь, что эти
надежды несколько преувеличены. Черкните в Ессентуки (до
востребования) что-нибудь о себе, о Ваших планах, etc. Ведь Кав-
каз — Ваш apanage *. Неужели не приедете? Хорошо бы побол-
таться вместе.
Привет Вашей супруге. Жена Вам кланяется.
Ваш Е. Тарле [...]
* удел (франц.).
55. А. К. ДЖИВЕЛЕГОВУ. 25 декабря 1915 г.
25.XII 1915 г.
Дорогой Алексей Карпович,
Посылаю Вам только что «отделившуюся» от меня мою
дочку «Экономич [ескую] жизнь Италии при Наполеоне» и очень
жажду Вашей рецензии в «Речи» (я туда экземпляра не дал,
там ждут Вашей рецензии, потому что Вы писали и на предыду-
щую там же. Посылайте на имя Максима Ипполитовича Ганф-
мана в редакцию «Речи» (в «Рус[ские] ведомости]» будет пи-
сать Кареев). А, кроме «Речи», написали бы Вы и в толстый жур-
нал куда-нибудь, побольше. Ведь Вы увидите: содержание все
новое, а ведь публика, конечно, такую книжищу читать не ста-
нет, пусть хоть из рецензии узнает, в чем дело. Это исследование
стоило мне тяжелых трудов, и я только теперь могу приняться
за статью для Вашего «Словаря» о Франции. Мы с Лучицким
поделились: я беру с 1793 г. до конца (т. е. до настоящего вре-
мени) .
Черкните, так ли я Вас понял, т. е. это ли Вам нужно. Не со-
бираетесь ли в Питер? Я здесь пробуду до конца января. Хо-
рошо бы увидеться!
Привет Вашей супруге. Жена кланяется. Ваш Тарле
Садовая, 129 Петроград [...]
1916
56. Л. К. ДЖИВЕЛЕГОВУ. 28 февраля 1916 г.
Дорогой Алексей Карпович,
Мы с Лучицким уже сговорились насчет статьи1: я пишу
с 1793 г. до конца империи, т. е. до 4 сентября 1870 г. Очень
благодарю Вас за отзыв2. Ведь я и книги-то свои пишу для де-
сяти лиц в России и тридцати в Европе (т. е. именно их имея
в виду), и из этих лиц Вы один из главных. Одна очень умная
дама сказала по поводу Вашей рецензии: «Дживелегов в ста
строках лучше может охарактеризовать книгу, чем .., (она ко-
206
щунственно назвала одного маститого и плодовитого историка)
в ста печатных листках». Je suis aussi un pen de cet avis *.
Привет Вашей супруге. Когда же Вы в Питер? Обнимаю Вас.
Ваш Е. Тарле
* Я тоже почти такого же мнения (франц.).
1917
57. А. К. ДЖИВЕЛЕГОВУ. 7 сентября 1917 г.
Петроград, 7 сент[ября] 1917 г.
Дорогой Алексей Карпович,
Редакция «Былого» 1 просит Вас сесть немедленно за статью
и, не отвлекаясь на наблюдение за Долгоруковским переулком, ни
беседами с посетителями, написать статью об армянских револю-
ционерах времен Николая II (личная характеристика, впечатле-
ния, встречи, их взгляды etc.). Написавши же, прислать заказ-
ным пакетом по вышенапечатанному адресу «Былого» (или
мне — Садовая 129. Но лучше прямо в «Былое»). Не отложите
и присылайте все это скорее. Иначе я напишу в «Дне» статью
под названием: «Опять кадетский саботаж революционного дела»
и подзаголовок: «Господин Дживелегов и демократический жур-
нал ,,Былое“». Надеюсь, угроза подействует и Вы напишете тре-
буемое без проволочек.
Привет Вашей милой жене и всей Вашей petite famille *.
Жена кланяется. Ваш Е. Тарле
Р. S. Если что-нибудь подвернется о революции 1917 г. или во-
обще по общественной истории и политике России и связанной
с Россией европ [ейской] жизни, пишите рецензии и присылайте.
Очень нужно. Жду ответа.
* милой семейке (франц.).
58. Г. В. ПЛЕХАНОВУ
Садовая, 129, 10 сентября 1917 г.
Дорогой Георгий Валентинович,
Редакция «Былого», в состав которой я вошел теперь, просит
Вас очень написать статью на такую приблизительно тему:
«Судьбы русской социал-демократии от 1905 до 1917 г.» (впе-
чатления, общие и личные характеристики, съезды, обстоятель-
ства изменений программ etc.). Очень были бы рады, если бы Вы
согласились это написать1 и черканули, сколько приблизительно
печатных листов Вам бы потребовалось на такую статью. Чер-
207
Служебное удостоверение Е. В. Тарле
о работе в Наркомпросе, 1918 г.
каните об этом, тогда я Вам напишу уже детали, на какие месяцы
статья нужна, каковы условия.
Очень бы хотелось повидаться с Вами и с Розалией Марков-
ной при случае!
Мой и жены моей приветы Вам обоим. Ваш Е. Тарле
1918
59. Н. И. КАРЕЕВУ. 24 января 1918 г.
Юръев-Лифл[яндский], Солнечная, 1
Дорогой Николай Иванович,
Будьте так добры, не откажите сообщить мне, в каком году
и в какой книжке «Рус[ского] богатства» была напечатана Ваша
статья1 об «Истории Фр [анцузской] революции» Кропоткина.
Здесь нет никакой возможности справиться: наша библиотека
эвакуирована, мне же эта справка нужна для одной ссылки.
Пользуюсь случаем, чтобы напомнить Вам, что Вы согласи-
лись написать для «Былого» статью с воспоминаниями о П. Л. Лав-
рове 2 и с общей оценкой его места в философии и истории. Хотя,
подобно всем журналам, «Былое» теперь не особенно точно вы-
ходит, но все-таки выходит, и желательно иметь поскорее ру-
208
копись, чтобы удалось ее поместить в одном из ближайших но-
меров.
Мы сидим здесь, выехать нет ни малейшей возможности: сол-
даты прикладами отгоняют публику от вагонов и заполняют
все — бегут с фронта десятками тысяч!..
А к этому еще прибавились у меня недвусмысленные симп-
томы, указывающие на камни в почках. При этой болезни про-
стоять 14 часов в коридоре вагона совсем невозможно, даже
если б и удалось вообще проникнуть в вагон. Все же не теряю
надежды попасть .в Петроград вскоре...
Наш общий привет Софье Андреевне.
Преданный Вам Евг. Тарле
Р. S. Лучше писать заказным, ибо простые письма почти все без
исключения пропадают.
Е. Т.
Р. Р. S. Если статья о Лаврове готова, пошлите ее непосредст-
венно в «Былое», я прочту ее уже в корректуре. Но если она не
готова, то черкните о ней мне сюда, а не в редакцию.
Е. Т.
24 янв[аря] 1918
60. И. В. ЛУЧИЦКОМУ. 21 февраля 1918 г.
Юрьев, 21 февраля 1918 г.
Дорогой Иван Васильевич,
Я теперь живу (с октября безвыездно) в Юрьеве, Солнечная, 1,
и поэтому письмо Ваше получил лишь сегодня 6 (19) февраля,
когда его привез А. И. Тарновский1. Спешу ответить.
Курсы2, кажется [...] сейчас ничего не могут из-за полного
отсутствия средств. Как с Лесгафтом3, не знаю; верно, в том же
роде. Лекции, конечно, за Вами останутся, ибо Вы их пропуска-
ете по force majeure *, как и я, как и многие другие.
О Лаврове (воспоминания), конечно, пишите и присылайте
в «Былое». Кареев тоже пишет туда о Лаврове. Зацепите и воспо-
минание о коммунарах, об Ольге Любатович 4 (кажется, Вы с нею
встречались?). Но рукопись, ради всего святого, дайте переписать
на машинке, ибо меня ведь там не будет сейчас, а Щеголев5 Ва-
шего почерка не разберет толком...
Ваш Е. Тарле
* в силу обстоятельств {франц.).
14 Заказ № 494
209
1924
61. О. Г. ТАРЛЕ. 19 августа 1924 г.
19 августа
[...] Мой train-train * устроился: сижу с 9 до 6 в архиве и Ha-
lt [иональной] библ [иотеке] и пишу. Никогда, кажется, так не
работал, как сейчас. Массу нашел! В последней книжке журнала
«La Revolution Fran$aise» Олара1 (за июнь—июль 1924) хва-
лебнейший отзыв обо мне вообще и об исследовании моем послед-
нем2 (1922 г.), «Печать при Наполеоне I» в особенности. Прямо
говорится, что моя работа больше дала, чем работа моего пред-
шественника]3 академика Welschinger «La Censure sous Napo-
leon] I». Расскажи Фед[ору] Ив[ановичу]4 [...]
* распорядок дня {франц.).
62. О. Г. ТАРЛЕ. 23 августа 1924 г.
23 авг[уста]. Суббота, 4 часа дня
[...] У меня все идет идеально. Работа двигается с громадным
успехом. В архиве меня приняли прекрасно. Я нашел целые рос-
сыпи документов начала XIX в. о французов [ой] промышлен-
ности] и торговле. Кое-что буду, м[ожет] б[ыть], уже обрабаты-
вать в Виши, если поеду, куда повезу с собою накапливаемые
здесь материалы [...] Вообще мало кого вижу, слишком занят и
не люблю отрываться от работы, раз уж вошел в нее. Купил пре-
красный fountain-pen* (настоящий Джемс Уоттерман-старший,
пишется необычайно хорошо. Мечта, а не перо! И не пачкает,
как все такие перья) [...]
Целую тебя много раз. Твой Е. Т. [...]
* авторучка (англ.).
63. О. Г. ТАРЛЕ. 30 августа 1924 г.
[...] Получил открытку от Ник[олая] Ивановича]1: Как я его
безумно ни люблю, а все-таки его открытка не заменила твоей,
отсутствующей сегодня. Получил письмо от Мани из Виши.
Страшно зовет туда, а я колеблюсь. Работая с утра до вечера,
я еле успеваю окончить все в архиве и библиотеке к 15 октября,
когда окончатся мои два месяца, кот[орые] я назначил себе
[...] Где же из них вырезывать 2 недели на Виши. Impossibile,
signora *. М [ожет] б [ыть] (но не знаю, выйдет ли), если пе-
реписка в архиве пойдет усердно и быстро, то возьму с собою
в Виши переписанное и там буду его понемногу обрабатывать.
Но и то — 2 недели — много. Знаешь, только в тот год, как я пи-
сал «Экон [омическую] ж[изнь] Италии при Наполеоне» я так
успешно работал, как теперь. Ник[олаю] Ивановичу] скажи,
210
что рецензии всегда нужны 2; поменьше, ибо места мало, увы. Его
проза страшно ценна, но что же поделаешь [...] Авиаписьма до
Парижа идут 4 дня, простые — за неделю [...]
Твой Е. Т.
Суббота, 30 августа
* Невозможно, сеньора (итал.).
64. О. Г. ТАРЛЕ. 31 августа 1924 г.
[...] Завтракал сегодня с Оларом и завтрак длился с 12V2 До 47г
часов. Вот что значит проголодаться! Я избран в действительные
члены «Societe de 1’histoire de la Revolution Fran^aise» ♦ едино-
гласно. Передай старику Фед[ору] Ивановичу]. И еще передай,
что после смерти Ковалевского (Максима) и де Роберти это пер-
вое избрание русского ученого в члены (действительные) этого
общества, самого ученого из всех обществ, занимающихся новей-
шей историей. Олару 76 лет, но он так же бодр, как Фед[ор]
Ив[анович]. Вообще тут меня прекрасно принимают француз-
ские ученые. И вообще пожаловаться не могу ни на кого. Ни
разу не был в театре. На днях пойду •[...]
Твой Е. Т.
Воскресенье, 31 августа, 8 ч. вечера, Cafe de la Paix.
* «Общество истории Французской революции» (франц.)
65. О. Г. ТАРЛЕ. 4 сентября 1924 г.
[...] Сегодня опять виделся с Albert Mathiez’oM, редактором
«Annales Revolutionnaires» \ интересный историч [еский] журнал
по истории Великой франц [узской] революции. Представь себе,
я их с Оларом примирил, они очень ссорились, я немного смяг-
чил их обоюдный азарт. Ибо они оба до потешности петушатся,
когда сердятся. Aulard’yinKe уже 76 лет, но он еще молодцом.
Оказывается, у них «Анналы» есть, и они готовят в «Revolution
Frangaise» статью о них. И он читал статью Сер[афимы] Ми-
хайловны] 2 о нем в «Анналах». Передай ей. Ему кто-то перевел.
А ту статью, кот[орая] уже была у них о моих трудах etc., мо-
жешь прочесть в июньской книге. Я привезу, если, как ты пи-
шешь, не можешь достать... У меня в архиве теперь только
друзья: и Шмидт, и Буржен, и др., и все помогают указаниями
на серии, еще даже не каталогизированные! Уже теперь ясно,
работа будет вся на совсем свежем материале.
Целую. Пиши. Привет всем.
4 сент[ября], четв[ерг]
211
14*
66. О. Г. ТАРЛЕ. 12 сентября 1924 г.
[...] большая новость: College libre des sciences sociales хочет
предложить мне приехать из России летом читать курс — по-
франц[узски] французским] студентам — из экономии[еской]
истории Франц [узской] революции. Там это читал Максим Кова-
левский, а потом Sagnac (теперь профессор] в Сорбонне). Это
оч[ень] большая честь. Но поеду летом, лишь по окончании
учебного года в Питере (и по окончании экзаменов). Можешь
поделиться со старичком С Еще прибавь, что члены College вы-
сказывали мысль, что только я могу сейчас прочесть такой курс.
Попытайся прислать заказной бандеролью один экземпляр «Кон-
тинент [альной] блокады» мне сюда. Оч[ень] важно (лежит
в шкафу).
Целую. Пиши обо всем и всех. Привет всем.
67. О. Г. ТАРЛЕ. 7 октября 1924 г.
[...] Спешу поделиться сегодня узнанной новостью. Кроме Col-
lege libre des sciences sociales (о чем уже я писал тебе с месяц
назад) меня на лето буд[ущего] года хочет пригласить Сорбонна
[...] для чтения французам-студентам курса экономической ис-
тории наполеоновской эпохи. На днях буду представляться де-
кану Саньяку. Они пошлют бумагу Наркомпросу с просьбою.
Я сказал, что всю зиму должен читать и буду читать в Ленин-
градском университете и смогу приехать, лишь когда кончится
к началу лета 1925 г. мой курс, читаемый в Ленинграде. Они
согласны. Это очень важно и крайне почетно. Из.русских— только
геолог Вернадский получил такое предложение. А на гумани-
тарном] факультете только я один. Целую.
7 окт[ября], вечером. Пиши
68. О. Г. ТАРЛЕ. 8 октября 1924 г.
8 октября
[...] Вчера я вам писал1 уже о Сорбонне. Это оч[ень] большая
честь, уже самое намерение их. Тут признано, что по части эко-
номии [еской] истории Наполеона у меня соперников нет, а по
части экон [омической] истории Фр [анцузской] революции их
очень мало. Такого ученое общество мнения, но эти два пригла-
шения — от College libre des sciences sociales и особенно от фа-
культета Сорбонны — consacrent се fait officiellement *. Теперь
дело: как дейст [вительный] член Societe d’histoire de la Revolu-
tion я получу все дорогие и крайне важные издания этого ста-
рого общества за все время его существования для пересылки их
в нашу Академию наук. Это бесценный дар. Но пусть Академия
пришлет мне сюда бумагу, в которой передает мне поручения
212
привезти ей все издания Societe de 1’histoire de la Revolution
Frangaise. Эта бумага мне нужна, чтобы перевести или переслать
эти книги. [...]
*освящают это мнение официально {франц.}.
69. О. Г. ТАРЛЕ. 10 ноября 1924 г.
10 ноября
[...] получил сегодня визу прямо в Ригу, на днях получу гер-
манскую, литовскую и бельгийскую и тогда без остановок в Бер-
лине прямо еду в Ригу, а оттуда ближайшим поездом в Питер.
Признаюсь в святотатстве (на ухо, никому ни звука): Париж
поднадоел! Чуть-чуть. [...] Завтра armistice *, президент 1 поедет
со свитой класть лично венок на могилу soldat inconnu **; уже
сегодня — приготовления, ковры, арки etc. Благодаря прямой
визе дорога сократится на 2, если не на 3 дня, ибо в Берлине
пробуду ’/г часа вместо 3 дней {minimum для виз), а отсюда все
равно бы раньше не уехал. Но не исключено, что выеду в вос-
кресенье или понедельник, ибо прямые поезда в Ригу лишь 2 раза
в неделю. [...] Неделя, сегодня начинающаяся, полна прово-
дами Евг[ения] Викторовича]. Дни и часы (вечерами) распи-
саны [...]. В Петербурге] буду читать в университете] инте-
ресный курс. Уже соскучился по кафедре. Готовь стол, где рас-
кладывать фишки и листы. 2 месяца кабинетной работы — и
х'оть начинать печатать. Целый тюк везу... Вообще зима, м [ожет]
б[ыть], будет оч[ень] интересная, если все будет благополучно
в смысле здоровья [...]
Ваш Е. Т.
* перемирие {франц.}.
* * неизвестного солдата {франц.}.
70. О. Г. ТАРЛЕ. 13 ноября 1924 г.
13 ноября, утро
[...] посылаю тебе отчет об обеде. Я себя чувствую теперь ка-
федральным архиереем, которого принимал у себя какой-нибудь
очень льстивый дьячок: столько мне наговорили вчера. Офици-
альная часть была сказана среди обеда Оларом (он сидел в цен-
тре стола), и он торжественно заявил, когда все подошли к длин-
нющему столу: «Monsier Tarle prenez votre place» Моя place 2*
была представительская в центре стола, напротив Олара; я упи-
рался, он и Ренар придавили меня за плечи и усадили. Я сидел
несколько секунд один как дурак (а они держали, чтоб я не
встал), и они все нарочно сели все разом, подождавши.
’* Господин Тарле, займите Ваше место {франц.}.
2* место {франц.}.
213
Среди обеда, после жаркого, встал Олар и сказал: «Nous ho-
norons notre brilliant collegue»3*, я многому научился из иссле-
дований, которыми он украшал нашу историческую литературу,
он (т. е. я) полон не только знаний, но и идей, он admirablement4*
разрешает самые трудные вопросы (les questions les plus ardues)
истории революции и Наполеона, он стоит в линии des histori-
ens vraiment remarquables»5* и т. д. и т. д. Говорил минут 20, по
крайней мере. Сказал: «Судя по тому, что он сделал ses grands
et admirables travaux 6*. все могли ждать встретить vieillard ve-
nerable 7* (тут был общий смех), а вместо этого вы видите un
jeune homme plein de verve, d’esprit, de gaite, de cordialite. Oui,
messieurs, de cordialite» 8*. И пошел, и пошел! Этак на 20 минут!
Я ни жив ни мертв стал говорить (я стоял все время, пока он
говорил), как только стихли аплодисменты, покрывшие речь
Олара [...] Указал с самого начала на необходимость me pardon-
ner та prose frangaise9*. Поговорил о значении франц [узской]
науки, о ее влиянии в России etc. Дважды прерывали аплодисмен-
тами и громкими возгласами одобрения. Кажется, сказал ничего
себе. Французы со свойственной им любезной лживостью говорили:
«Mais vous parlez non seulement comme un Frangais, mais comme un
Frangais tres bien verse dans notre langue» ets.10* В это — увы! —
я верю мало. Но, во всяком случае, говорил терпимо! После обеда
сидели до 12 часов ночи, около меня был cercle п*, расспраши-
вали, сами говорили etc. Был Boyer, славист, старик, хорошо го-
ворящий по-русски, был Легра, были, кроме больного Саньяка,
все историки Сорбонны и кое-кто из филологов.
Жорж Ренар сидел рядом со мною, по правую мою руку, и
громко было заявлено Оларом, что «это самое почетное место се-
годня, рядом с нашим гостем» должно быть занято маститым про-
фессором College de France Ж. Ренаром. [...] Между прочим,
в речи Олара было сказано: «гордости русской науки остались
в России, а не превратились в ненужных эмигрантов». [...]
Я помянул Лучицкого, говоря речь.
Атмосфера была очень дружеская, хорошая и приподнято-тор-
жественная.
Я тоже был взволнован, но скрывал под шутками. Оказыва-
ется, они уже с месяц как это задумали.
На будущей неделе выеду. Но тут один-два-три лишних дня
могут иметь колоссальное значение... Олар может задержать не-
много. Но сие важно и бесконечно важно. Передай Романову \
3* Мы чествуем нашего блистательного коллегу (франц.).
4* великолепно (франц.).
5* поистине замечательных историков (франц.).
6* значительные и выдающиеся труды (франц.).
7* почтенного старца (франц.).
8* юношу, полного воодушевления, остроумия, веселости, сердечности. Да,
господа, сердечности (франц.).
9* извинить мой французский (франц.).
10* Но Вы говорите не только как француз, но как француз, весьма искус-
ный в нашем языке (франц.).
}1* кружок (франц.).
214
что французское] правительство хочет прислать в архив (ленин-
градский и московский) целый ряд ценнейших экземпляров из-
даний, касающихся войны и послевоенного времени (по 1 экзем-
пляру в ленинг[радский] и 1 экземпляру] в московский архив),
даром через мое посредство. Я им сказал, что по приезде перего-
ворю с начальством Центрархива Ленинграда и Москвы и дам
знать. Во главе библиотеки de la Grfande] Guerre 2 (откуда исхо-
дит инициатива этого) стоит Camille Bloch (он тоже был вчера),
он ординарный профессор Сорбонны [...]
Ваш Е. Т.
71. О. Г. ТАРЛЕ. 15 ноября 1924 г.
15 утром
[...] Проводы Евг[ения] Викт [оровича] battent leur plein *, каж-
дый день пошли обеды, ужины etc. Завтраки обыкновенно не до-
пускаются, так как я занят весь день в архиве. Но, оказывается,
в понедельник будет в Венсенском замке завтрак для меня (у Ка-
милла Блока) и будет вся администрация «Bibliotheque de la
Grande Guerre», кот[орая] там помещается. Французы опреде-
ленно хотят, чтоб я был звеном, которое свяжет франц [узские]
ученые учреждения (исторические) с русскими в Советской]
России. Они очень дружески теперь к России настроены. Ж. Ре-
нар зовет на раут к себе. Он будет писать для «Анналов» о Ком-
муне 1871 г. Он сам был коммунаром, а потом профессором в Ло-
занне, а теперь ордин[арный] профессор] в College de France!
Вот карьера! Читает историю труда [...]
* в полном разгаре (франц.).
1925
72. В. П. БУЗЕСКУЛУ, 21 января 1925 г.
21.1 1925
Глубокоуважаемый Владислав Петрович,
Рукопись Вашу получил1 и сдал ее в набор; переписывать ее
будет уже некогда. Корректуру Вам вышлют. «Надежных лиц»
среди переписчиков я лично не знаю, и, пожалуй, пришлось бы
й копию снова посылать Вам для проверки.
Отвечаю на Ваши два письма2. Почему Вы пишете, что «ре-
дакция едва ли нуждается» в Ваших приношениях (о чем Вам
писал Ф. И. Успенский)? Если б не нуждалась, то и не просила
бы Вас. Ибо лицемерие не входит в состав (быть может, и очень
многочисленных) пороков редакции журнала «Анналов».
Напротив, Ваше сотрудничество кажется редакции ценным,
но, конечно, вовсе не потому, что «Анналы» — академический ор-
ган, и не потому, что Вы академик: 1) «Анналы» — орган Акаде-
215
мии разве лишь по тому же резону, почему «lucus» происходит
«а nom lucendo» *. Академия ни сном, ни духом, ни помышлением
в них не участвовала, их не поддерживала, и если бы (от чего
боже нас упаси) завтра Академию поглотили бы невские хляби,
то на судьбе «Анналов» это прискорбное событие не отразилось
бы ни на йоту. Если кто кому оказывает поддержку, то, поло-
жительно «Анналы» — Академии, а не наоборот. Я, как Вы зна-
ете, долго был вдали и очень многие отзывы там читал и слу-
шал. .. Много грехов отпускается Академии за «Анналы», кото-
рые там считают, в самом деле, с нею связанными... Исчезни
с обложки «Анналов» эта строчка об Академии, поверьте, что по-
страдают не «Анналы»...
2) Редакция ценит Вас потому, что Вы — В. П. Бузескул, а во-
все не потому, что Вы — академик. Пусть не только академик, но
сам президент Академии пришлет статью, которую мы с Ф. И. Ус-
пенским найдем неподходящей, — и мы, не моргнувши глазом, от
этой статьи откажемся и поступим так с любым академиком и
любое количество раз. Даже и тени обязанности печатать акаде-
миков только потому, что они академики, редакция на себя не
брала. Для этого существуют «Известия» Академии (кажется, они
еще выходят?), но отнюдь не «Анналы», журнал, зависящий ис-
ключительно от своей редакции и абсолютно ни с чем и ни с кем,
кроме интересов журнала, не считающийся, интересов, как их
понимает редакция.
А Вас лично и Ф[едор] Щванович], и я считали и считаем
одним из ученых, истинно выдающихся во всех отношениях, и
считаем, что не Академия делает Вам честь, а Вы делаете честь
Академии, и если дорожим Вашим участием в журнале (а мы
очень им дорожим), то потому, что Вы — Вы.
Ольга Григорьевна шлет Вам искренний привет.
Преданный Вам Евг. Тарле
б. Дворцовая набережная, 30
* Здесь: свет... от дня (лат.).
73. В. П. БУЗЕСКУЛУ. 1 февраля 1925 г.
1 февраля 1925
Глубокоуважаемый Владислав Петрович,
Спешу ответить на полученное сегодня Ваше письмо от 28 ян-
варя
Юбилей Фед[ора] Ивановича]2 в неопределенном положе-
нии вследствие упорного нежелания юбиляра праздновать его.
Если что-нибудь будет, то, кажется, в первых числах марта, так
что в течение всего февраля не поздно будет прислать приветст-
вие (напр[имер], на имя Бенешевича или мое), и Фед[ору]
Ивановичу] оно будет доставлено в нужный момент; а если ни-
какого торжества не будет, то все равно будет передано. Поз-
216
вольте заодно пополемизировать с Вами. Вы пишете, что Федора
Ивановича не подозревали в лицемерии (по поводу просьбы о со-
трудничестве), меня же не имели повода заподозрить потому, что
я Вас и не просил. Это совершенно неправильно: письмо Федора
Ивановича было мне известно и слова его были сказаны от на-
шего общего имени. А затем желательность Вашего сотрудниче-
ства в «Анналах» есть факт настолько для меня очевидный и не-
пререкаемый, что мне и в голову не могло прийти, что следует
в каждом письме о нем поминать.
Точно так же мне не могло и в голову прийти, что Вы гово-
рите о помещении Ваших статей, потому что Вы — академик.
И Вы, и все знают очень хорошо, что Ваши статьи всегда и для
всякой редакции желанны и что вообще ученому, столь крупному,
академическое звание само по себе уже ровно ничего не прибав-
ляет. Но я с общей точки зрения выразил несогласие с опасной
доктриной об обязательствах, которые возлагает на «Анналы» их
чисто внешняя связь с Академией. Поверьте, что я был, когда
писал это, за тысячу верст от мысли о Вас: мне пришло в голову,
что вдруг тов. В. А. Стеклов пришлет свои исторические размыш-
ления о средних веках (см. предисловие к его последнему мате-
матическому труду)?3 И вдруг он присовокупит: «Извольте печа-
тать! На „Анналы“ возложены такие-то обязательства» и т. д.
Вы пишете, что я считал «большим делом» постановление Акаде-
мии об «Анналах». Правильно, но я думал тогда, что в самом деле
Академия сможет им помочь, будет их всерьез издавать. Только
поэтому я и считал ее постановление большим делом. Вы можете
сказать, что мои ожидания были наивны, это другой вопрос.
Нужно было время, чтобы меня просветить в этом смысле; но
чему же, собственно, удивляться, что в 1925 г. я знаю то, чего не
мог знать в 1921-м? Вы пишете еще: «Вспоминаю и заявление от
редакции в I книге» 4. А в чем же оно нарушено за эти годы? Не
сделано то, что не могло быть сделано, напр[имер] вследствие
полной невозможности получения новой литературы и т. п. В V
книге (которая готовится) будет 5 исследований, из них 4 — по
неизданным источникам. В прошлых книгах ни разу не было так,
чтобы книга вышла без исследований. Укажите мне журнал (ис-
тория [еский]) в России, который в архиблаженные времена да-
вал столько? В чем «Анналы» оскорбляют честь Академии? Что
касается «интересов издателя», то эти «интересы» (материаль-
ные) равны отрицательной величине. Вопрос ставится так: изда-
тели согласны терять на этом издании (они говорят, что им
«лестно» его издавать и только; и я твердо знаю, что они несут все
время убытки): но прибавляют, что им непосильно издавать боль-
шие книги, а просят, чтобы книги выходили почаще, но по-
меньше, не больше пятнадцати листов. Ergo*: или нужно пре-
кратить «Анналы», или согласиться на это очень, в сущности,
резонное представление (где же в Европе сейчас выходит истори-
* следовательно (лат.).
217
ческий журнал в 22 листа?). Вот почему «интересы» существо-
вания журнала повелительно потребовали, чтобы все мы сокра-
тили свои работы до последней возможности (я в этой книжке,
если вообще что-нибудь дам, то не более 7—8 страниц). Повто-
ряю, удивительно не то, что «Анналы» должны считаться с мате-
риальными условиями, но то, что они вообще существуют, не
имея ниоткуда абсолютно никакой поддержки. И вот почему,
вместе с тем неся на себе сложнейшие и хлопотливейшие заботы
о журнале (без всякой помощи, без редакционного аппарата, без
гроша откуда бы то ни было), я твердо и категорически оставляю
за редакцией бесконтрольную, абсолютную и окончательную
власть во всем, что касается этого выдуманного мною журнала, и
прежде всего власть не помещать тов. математика, если даже он
повысится из вице-президентов в президенты Академии и если
его увлечения исторической наукой приобретут хронический ха-
рактер.
Вы пишете, что «для лица, так или иначе связанного с Ака-
демией, должно быть особенно неприятно сознание невозможности
участвовать в журнале, издаваемом от имени Академии наук».
Если мотивированная мною выше необходимость сокращать
свои статьи равносильна невозможности участвовать в журнале,
то мы все (и я в том числе, тоже «так или иначе связанный
с Академией») должны были бы в самом деле сложить перья,
и журнал опочил бы с миром. Совершенно верно, это было бы
«неприятно», но мало ли мы на нашем веку перенесли уже
неприятностей покрупнее? Одной больше, одной меньше, это уж
не так важно. Тут пред нами миры рушатся, Вселенная клоко-
чет и трясется: сравнительно с тем, свидетелями чего мы явля-
емся, гибель журнала «Анналы» есть поистине, выражаясь сло-
вами андерсеновской сказки, «страдание маленького Пипа», аб-
солютно никого не интересующее. Это даже в наихудшем слу-
чае. Но so arg steht es nicht*. Пока нужно не исчезнуть, а только
сократиться, и тут уже каждому предоставляется для себя ре-
шать этот вопрос: равносильно ли это невозможности участвовать
в журнале или не равносильно. По-моему, не равносильно.
Ольга Григ [орьевна] просит передать Вам свой сердечный
привет.
Думаю, что я пояснил свои слова, сказанные в прошлом
письме. Кажется, я не так неправ?
Всего наилучшего.
Преданный Вам искренне Евг. Тарле
* дело обстоит не так плохо (нем.).
74. В. П. БУЗЕСКУЛУ. 14 февраля 1925 г.
б. Дворцовая набережная, д. 30.
Глубокоуважаемый Владислав Петрович,
Отправил Вам телеграмму, извещающую, что чествование
Ф. И. Успенского состоится 18 февраля (оно будет в Академии
918
материальной] культуры1, в Мраморном дворце). Решилось все
это довольно внезапно, Фед[ор] Ив[анович] очень волнуется и
очень против всего этого торжества; ио друзья убедили его
согласиться. Все будет очень тихо и скромно. Ольга Гри-
горьевна] хочет, чтобы после заседания юбиляр и близкие его
друзья у нас пообедали. Будем очень жалеть, что Вас не будет
у нас за столом. А я, кроме общих и понятных причин, по-
чему всегда желал бы Вас видеть, имею еще одно: мы бы устно
гораздо быстрее и успешнее кончили бы нашу «полемику» (ко-
торую Вы хотите кончить на неправильном, по моему мнению,
выводе). Я могу лишь повторить, что всегда считал и считаю
Ваше сотрудничество в «Анналах» высокоценным и незамени-
мым, а насчет Вашего мнения, что к Вашей статье редакция от-
неслась не так, как должно, то знаете ли, как редакция две не-
дели тому назад отнеслась к рукописи бесспорно симпатичного
ей Е. В. Тарле? Она (редакция), убедившись, что сжать его
статью в должной мере нельзя, бросила его рукопись в уютную
печку в кабинете, жарко топившуюся в тот момент. И теперь
Е. В. потеет над новой темой, которую легче было бы сжать до
8 страниц. Вот каково положение вещей. Кстати, не соглашусь
с Вами, что Ваша статья после сокращения потеряла свое зна-
чение. Ни в каком случае: она очень интересна и содержательна.
А под «страданиями маленького Пипа» я понимаю прежде
всего мои личные «страдания», редакторские (да и всякие иные).
Например, когда совсем неожиданно убеждаешься в полном от-
сутствии сочувствия или расположения к тебе в людях, которым
почему-либо ложно приписывал подобные чувства, и т. д. Сейчас
есть еще одно такое «страдание»: издатели все тянут с факти-
ческой сдачей материала в набор. Но все-таки клятвенно уве-
ряют, что будут и будут издавать наш журнал. И насчет — пя-
той книжки в самом деле, кажется, не лгут. И за то спасибо.
Ольга Григорьевна шлет Вам привет.
Преданный Вам Евг. Тарле
14.11 1925
1926
75. М. Н. ПОКРОВСКОМУ. 22 июня 1926 г.
22 июня 1926 г.
Глубокоуважаемый Михаил Николаевич,
Перед отъездом за границу1 очень хотелось бы с Вами по-
видаться (хотя бы уж затем, чтобы спросить, какие именно книги
в первую очередь требовать от французов из тех дубликатов по
русской истории 1914—1924 гг., которые они нам соглашаются
дать). Хотелось бы поговорить и о нашем История [еском] ин-
ституте. Но Вы отдыхаете, и я не решаюсь Вас беспокоить. На
219
всякий случай, однако, сообщаю Вам, что я в Москве до пят-
ницы (вечера) 25 июня, остановился в Доме ученых, Пречистен-
ская набережная, дом 5, тел. 4—91—88, и в любой желательный
Вам час прибыл бы куда нужно. Кстати, и передал [бы] кое-какие
материалы, касающиеся вопроса о личном составе будущего на-
шего института, если б они Вам понадобились. Поговорил бы
еще кое о каких проектах дарового получения нами 6 француз-
ских истор [ических] журналов.
Если бы Вы случайно были в эти дни в Москве, я бы у Вас
на все это отнял бы несколько минут.
Если не удастся повидаться, позвольте пожелать Вам всего
лучшего!
Преданный Вам Евг. Тарле
76. О. Г. ТАРЛЕ. 1 августа 1926 г.
[.. .] моя вещичка1 о «Nap[oleon] et interets economiques» etc.*
имеет большой успех. Между прочим, завтракаю в среду с Driault,
а вчера — с Камиллом В1осЬ’ом. Он согласился послать книги
в Москву, в Центрархив. А я выбран членом нового учебного
общества «Societe d’histoire de la Grande Guerres» ** за труды
и публикации, в том числе за мои статьи в «Красном архиве» 2,
которые тут очень читались. Из русских ученых я первый попал
в это «Societe». Отныне редакция «Красного архива» в Москве
будет получать чрез мое посредство все публикации здешнего
о[бщест]ва. В этом о[бщест]ве все здешние выдающиеся ученые
и выбор новых членов — с большим разбором. О моих трудах
был целый доклад предварительно прочитан Камиллом Бло-
ком [...]
1 авг[уста]
* «Наполеоне и экономических интересах» и т. д. {франц.).
* * Общество по изучению истории Великой войны {франц.).
77. О. Г. ТАРЛЕ. Не позднее августа 1926 г.
Четверг
[...] Сейчас еду в советское посольство просить автомобиль для
перевезения в посольство нескольких пакетов из венсенской Bib-
l[iotheque] de la Gr[ande] Guerre, кот[орые] они нам дают (для
Центрархива). В августе приезжает Рязанов 1 сюда, это во всех
отношениях очень мне приятно. Вообще теперь, я думаю, фран-
цузские] научные учреждения (вроде Bibliotheque de la Gr[ande]
Guerre) сдружатся с нашими (Центрархивом) и будут кое-что
посылать и меняться дубликатами. Работа моя личная пошла на
лад. Но еще страшно много ее, и теперь уже только это меня
злит и беспокоит, а в смысле качественном я уже начинаю успо-
каиваться. Я так занят, что даже газеты читаю меньше. Сле-
220
дишь ли ты за идиотским процессом американцев против Дар-
вина? Тут печатаются уже торжественные протесты франц [уз-
ских] ученых против угнетения науки в Америке (есть подписи
великого Адамара — математика, Ланжевена и мн [огих] др [у-
гих]) [...]
78. О. Г. ТАРЛЕ. 3 сентября 1926 г.
[...] вчера было важное свидание с Рязановым и Матьезом
в русском посольстве. Рязанов дал мне carte blanche * заказы-
вать копии и фотографии тех документов в архиве, которые я
найду нужным снять или переписать для моей работы, с тем
чтобы после использования мною они поступали в Институт
Маркса и Энгельса в Москве1. И еще дал поручения. Но это
уже будет в октябре, после Виши. Он очень благородный чело-
век, и с ним хорошо иметь дело. Вечером вторично за неделю
обедал с Оларом, после чего шлялись по бульварам и сидели
в brasserie ** до часу ночи. Он много рассказывал о своих жиз-
ненных встречах, о Жоресе, Клемансо и т. д. Бегу сейчас в ар-
хив. Некогда [...]
Ваш Е. Т.
Vendredi, 3.IX 1926
* полную свободу (франц.).
* * пивной (франц.).
1927
79. А. Ф. КОНИ. 20 апреля 1927 г.
20 апреля 1927 г.
Глубокоуважаемый и дорогой Анатолий Федорович,
Мы знаем, что Вы нездоровы и не принимаете, и заехали
исключительно затем, чтобы узнать подробнее о Вашем недомо-
гании у Елены Васильевны1. Что касается курьезного «дела»,
о котором мне рассказал Федор Иванович Успенский, то оно не
имело никакого значения, это просто была болтовня, достигшая
до ушей Ф. И. Успенского и его обеспокоившая, так как он
очень волновался (больше, чем я сам) моим избранием2 и ему
пришло в голову, что если эта фантазия распространится, то
может повредить мне. Но сболтнувший ему эту сплетню на ней
пе настаивал и замел свои следы; Ваше письмо Га confondu *
окончательно.
Вы интересуетесь моим делом. Спасибо. Вот его положение:
30 марта в заседании Отделения история [еских] наук и фило-
* его смутило (франц.).
221
логии я выбран единогласно закрытой баллотировкой; присут-
ствовали все десять академиков нашего отделения. Избран я на
кафедру всеобщей истории, освободившуюся за смертью П. Г. Ви-
ноградова. Затем, 2 апреля, последовала — по правилам — заявка
моего дела в общем собрании конференции (прочтение отзыва,
протокола избрания в отделение и т. д.), и конференция поста-
новила согласно закону баллотировать меня в ближайшем общем
своем собрании, т. е. 7 мая. Так что до 7 мая — пауза. Пока
все прошло очень гладко, без единой зацепки, без единого про-
тиворечия. Что дальше, увидим 7 мая.
Конечно, в ближайшее время, как только Вы выздоровеете,
Ольга Григ [орьевна] надеется, что Вы доставите ей радость Ва-
шим сообщением на одной из сред. От души желаем Вам по-
скорее поправиться и шлем наш сердечный привет Елене Ва-
сильевне.
Душевно Вам преданный Евг. Тарле
Набережная 9 января, 30
80. О. Г. ТАРЛЕ. 18 июля 1927 г.
[...] вчера весь день читал (было воскресенье!) новую книгу
Stefan Zweig о Достоевском, она уже переведена на француз-
ский] и на английский. Я читал, конечно, по-немецки. Очень
глубоко. Он говорит, что человечество чрез Дост [оевского] впер-
вые соприкоснулось с иными мирами. И еще мысль, depuis long-
temps familiere pour moi *: неизъяснимая тайна создания живых
людей без специальной обрисовки их: а лишь «слогом, запятыми,
умолчаниями, небрежными скобками». И еще: «В глубине чер-
ной мглы всегда сверкают глаза демона» (душа Дост [оевского])
[...]
* с давних пор близкая мне (франц.).
81. О. Г. ТАРЛЕ. 19 июля 1927 г.
[...] Кончил книжку Цвейга о Дост [оевском]. Очень интересно.
Он тоже думает, что Дост [оевский] «невероятен по громадно-
сти» и что его искусство неизъяснимо, как конечные тайны при-
роды, и ни на что не похоже. Его люди — «галлюцинация более
правдивая, чем правда». «Он был сатана и бог в одно и то же
время». И еще мысль: другого Д[остоевского] уже никогда не
будет. Он делит историю душевной жизни человечества на два
периода: до Д[остоевского] и после Д[остоевского]. Поразительно
тонок сравнит [елъный] анализ Фед. П. Карамазова и Свидри-
гайлова. Тут только что вышло новое издание «Исповеди Став-
рогина». Увы! Очень дорогое [...]
222
82. О. Г. ТАРЛЕ. 20 июля 1927 г.
[...] сегодня для меня ине ригпёе marquee d’un gros саШои
blanc*: я нашел среди «nouvelles acquisitions»** департамента
рукописей в Нац [иональной] биб [лиотеке] замечательно важ-
ный, неизвестный доселе рукописный фолиант о левантийской
торговле Франции, России и других держав в конце XVIII в.
(1782 г.). Я его решил сфотографировать и сегодня же написал
Рязанову в Висбаден [...]. Он, конечно, согласится обогатить
свой институт таким сокровищем. Я уже решил по приезде на-
писать особое исследование на основании как этого фолианта,
так и кое-чего другого (неизданного). Это прибавилось к моей
обычной работе в Нац [иональном] архиве (о рабочих в 1845—
1848 гг.)1. Если Рязанов согласится, дело будет в шляпе. Я
оч[ень] взволнован. Это бросит свет на всю восточную борьбу
Франции с Екатериной II...
* Здесь: знаменательный день (франц.).
* * «новых поступлений» (франц.).
83. О. Г. ТАРЛЕ. 21 июля 1927 г.
Lendi 21.VII
[...] Вчера обедал с Ол [аром]. Он рассказывал об известном
итал [ьянском] профессоре Лабриола, вчера же у него бывшем.
Фашисты ворвались к нему ночью (в Неаполе 27 июня), пере-
ломали всю мебель, избили его, а жену его (56 лет) в течение
’/г часа оскорбляли ударами. Он успел бежать на лодке (!)
в Корсику, отдавши лодочнику 40000 лир (все свое состояние)
за побег. А жену поймали. Он не знает теперь, что делать. Что
за сволочь фашисты, tout de тёше *. И все это ни за что ни
про что, только потому, что он и жена не подписали какого-то
адреса поганцу Муссолини. Из Италии абсолютно никого не вы-
пускают, а бежать очень дорого и трудно. И все это в стране,
где не было никаких потрясений, где все было относительно
вполне нормально. Лабриола рассказывает о бесчинствах фаши-
стов нечто совсем неслыханное. [...] Моя французская] книга1
сверстана.
♦ все же (франц.).
1928
84. А. К. ВИНОГРАДОВУ. 5 марта 1928 г.
Набережная 9 января, д. 30, кв. 4 5.III 1928
Многоуважаемый Анатолий Корнельевич,
Приношу искреннюю свою благодарность за присылку Вашей
чудесной книги1. Я ее читаю весь день и не могу оторваться.
223
Это замечательный вклад в науку и по материалам, и по их
обработке, и по тонкости и глубине отдельных замечаний автора.
Очень рад буду, если в чем-нибудь смогу быть Вам полезным.
Уважающий Вас искренне Евг. Тарле
85. А. К. ВИНОГРАДОВУ. 19 мая 1928 г.
19.V 1928
Уважаемый Анатолий Корнельевич,
На всякий случай посылаю Вам письмо к акад. Богослов-
скому1 (кажется, он член экспертной комиссии?2). Если найдете
полезным, передайте ему это письмо; если находите лишним,
порвите. Вам виднее.
Жму Вашу руку и желаю всяких успехов. Е. Тарле
Набережная 9 января, д. 30, кв. 4.
Ленинград
86. М. М. БОГОСЛОВСКОМУ. 19 мая 1928 г.
Дорогой Михаил Михайлович,
Может быть, можно было бы через Ваше посредство довести
до сведения экспертной комиссии при ЦКБУ, рассматривающей
ныне книгу А. К. Виноградова о письмах Мериме к Соболев-
скому, что я готовлю разбор этой книги для «Известий рус-
ского] языка и словесности» Акад[емии] наук1, а пока хотел бы
поделиться с экспертной комиссией главным выводом своей ре-
цензии: книга Виноградова является не комментарием к най-
денной и опубликованной им (тут же) весьма важной коррес-
понденции, но ученым исследованием в самом настоящем, самом
строгом значении слова. А. К. Виноградов обнаружил не только
обширнейшую эрудицию, не только привлек самые разнообраз-
ные материалы, но и с замечательной чуткостью, тонкостью и
пониманием воскресил пред читателем целую эпоху культурной
истории первых 2/з XIX в. По моему мнению, эта книга обна-
руживает в авторе недюжинные исследовательские дарования и
является очень и очень ценным вкладом в науку.
Если экспертная комиссия собирает материалы для сужде-
ния о А. К. Виноградове, то, м[ожет] б[ыть], она и этот отзыв
присоединит к прочим материалам, у нее имеющимся?
Преданный Вам Евг. Тарле
19.V 1928
87. Г. С. ФРИДЛЯНДУ. Не позднее августа 1928 г.
Многоуважаемый Григорий Самойлович,
Не получая ответа от т. Нечкина и не желая писать сейчас
Давиду Борисовичу1 который, наверно, забудет сделать, обра-
щаюсь к Вам с очень большой просьбой: мне Зайдель сказал,
224
что наконец вышла моя многострадальная книга о рабочих, так
вот нельзя ли немедленно получить хоть 20 экземпляров. Это
нужно и мне, и Молоку для наших семинариев. Очень Вас прошу
посодействовать. Иначе задержится еще надолго.
Теперь другое: Ольденбург и я избраны комитетом Всемир-
ного историческ[ого] конгресса в Осло (август 1928 г.) уполно-
моченными от СССР2, и я получил несколько «приглашений» от
конгресса для раздачи историкам, которые могли бы выступить
(или, шире говоря, принять участие). М[ожет] б[ыть], Вам, или
Моносову, или Лукину в какой-нибудь комбинации подобная бу-
мажка (личное приглашение от комитета конгресса) могла бы
пригодиться. Давид Борисович, верно, уже получил непосред-
ственно. Между прочим, они там интересуются нашими учеными
учреждениями (Центрархивом, о котором, может быть, будет
сделан доклад мною, если не поедет специальный делегат, Ин-
ститутом Маркса и Энгельса, о котором мог бы рассказать сам
Давид Борисович или другой делегат). Кстати, если В. П. Вол-
гин не получил еще приглашения и хочет его иметь, конечно,
ему будет послано. Не знаю его адреса.
С изумлением узнал, что будто бы Вы в рецензии на мою
книгу укоряете меня в... антантофильстве. Я думаю, что этот
слух абсолютно неверен: я раз десять провожу и подчеркиваю
мысль, что Антанта и императорская Германия были «морально»
два сапога пара, и что и Франция (страницы о Марокко), и
Англия, и Россия (Константинополь и мн[огое] др[угое]) оди-
наково шли к войне, и что просто Антанте «еще» не казалось
сподручным выступить уже в июле 1914 г. [...] Для меня как
марксиста вообще все эти «фобства» и «фильства» по ту сторону
истории и науки. Я теперь готовлю 2-е издание3 (сильно допол-
нил его) и там снова коснусь всей нелепости самой постановки
вопроса о «вине» [...] 2-е издание я пополнил кое-какими ука-
заниями на рабочее движение во время войны, но весь имею-
щийся у меня по этой части материал войдет в мою особую не-
большую книжку4 «Рабочее движение в странах Антанты в 1914—
1918 гг.», так как вводить в общий курс все это было бы невоз-
можно — не согласовывалось бы с масштабом: ведь все-таки во
Франции, Бельгии и Англии рабочее движение не получило вли-
яния на ход событий, такое уследимое, как в Германии.
Я слышал, что выходит Ваш курс5. Новое ли это издание
1-го или 2-го тома? Как раз «Revue historfique]» меня просит
отметить явления рус[ской] историч [еской] литературы, и мне
жаль, что и 1-го тома Вашего курса у меня нет (и не было, я
его доставал в университете). A «Revue histor[ique]» все-таки
остается (для Германии, и Англии, и для Америки) централь-
ным франц [узским] историческим органом, хоть она и скучно-
вата, по-моему.
Итак, снова прошу Вас очень о 20 экземплярах] моей
книги — скажите кому следует (если Вам нетрудно).
Уважающий Вас Тарле Е.
15 Заказ Ks 494
225
88. О. Г. ТАРЛЕ. 29 августа 1928 г.
[...] Кто отравился раз сладким ядом работы над абсолютно
новыми архивными материалами, тот не может уже отлипнуть.
Из «Жерминаля и прериаля» выйдет книга, а не статья ’. Это
уже вполне ясно теперь по материалам, уже лежащим у меня
в шкафу. И это будет в некоторых] отношениях еще новее, чем
«Раб [очий] кл [асе]» 2. Я на этой работе помешался и ни о чем
больше не могу говорить (а посему и не говорю ни с кем, а всех
туряю от себя, чтобы не мешали думать). [...] Надо ехать
к Лейгу, просить разрешения насчет тулонского картона. О нем,
помните, Октав Мирбо писал еще в 1902 г. (!) [...] Конечно,
подам только просьбу о разрешении. Наше полпредство поддер-
жит, и, конечно, разрешение я получу. Но сколько ненужной
потери времени! Хорошо, что из полусотни нужных картонов
только один в таком положении, что зависит от Лейга. [...]
89. А. К. ВИНОГРАДОВУ. 14 ноября 1928 г.
14.XI 1928
Глубокоуважаемый Анатолий Корнелиевич,
Все думал лично с Вами встретиться и не удалось. Не теряю
этой надежды в будущем. А пока позвольте Вас очень поблаго-
дарить за «Rouge et Noir» *. Давно пора было дать новый пере-
вод. Был я летом в Париже. Слыхал очень лестные отзывы
о Вашем Мериме Ч Знаю также, что готовится одна хорошая
рецензия, лестная для автора. У меня будет случай помянуть
Вашу книгу (о которой я очень высокого мнения, как уже давно
писал Вам). Что же касается систематического, большого кри-
тического отзыва, то он откладывается ad calendas graecas **
по причинам разного свойства (абсолютно от меня не завися-
щим). Жму Вашу руку и желаю Вам всяких успехов в Ваших
важных и плодотворных трудах.
Преданный Вам Е. Тарле
Набережная 9 января, д. 30
* «Красное и черное» {франц.).
♦♦ до греческих календ {лат.).
1929
90. О. Г. ТАРЛЕ. 11 декабря 1929 г.
11 декабря 1929 г.
[...] вчера на приеме в мою честь был милый полпред Довга-
левский. Присутствовал весь филологический факультет. Довга-
левский и я сидели напротив друг друга в середине большого
226
стола, рядом со мной — декан факультета Делакруа и старей-
ший профессор Торну, рядом с полпредом — Анри Озе и Сильвин
Леви. Стол был очень хорош; полпред произнес речь, в которой
желал союза русской науки и науки французской. Ему ответил
декан, который, между прочим, сказал: «Выдающийся ученый
г. Тарле с его громадной эрудицией, с его действительно заме-
чательным талантом показал нам такие громадные результаты
своей работы, что русская историческая наука может гордиться
таким первостепенным ученым, как он» etc., etc. Он добавил:
«Университет Парижа уверен, что г. Т[арле] захочет почтить
в будущем году наш старый университет своим присутствием и
авторитетом своего имени etc.» Я отвечал обоим краткими благо-
дарностями, которым много аплодировали. [...]
1932
91. Т. Л. ЩЕПКИНОЙ-КУПЕРНИК. 31 октября 1932 г.
31 октября 1932 г.
Милая Татьяна Львовна,
Был только что принят в Кремле. Блестящий, очень теплый
прием. Все прекрасно, все будет сделано. Потом лично о Мане.
Обещали все сделать, тоже хотят, чтоб я работал. Сказали: «Та-
кая силища, как Т[арле] (т. е. я), должен с нами работать»
и т. д. Черкните Мане. Жду очень хорошего и для нее. Я ей
пишу тоже, но письма иногда пропадали.
Привет Н[иколаю] Б [орисовичу].
Р. S. Так что имейте в виду, что я «силища», — и любите меня!
92. Т. Л. ЩЕПКИНОЙ-КУПЕРНИК. 23 ноября 1932 г.
23 ноября 1932 г.
Милая поэтессочка, получил Ваше сердитое письмецо. Вы не-
правы, но не будем затягивать прений. Теперь держитесь: из-
ложу Вам страдания маленького Пипа с богатством деталей, во
много раз превышающим возможные потребности его будущих
биографов. Во-первых, А. С. Бубнов формально пригласил меня
работать в Государственном] уч[еном] совете, и я уже был там
вчера и сегодня по полдня на заседаниях. Было нас 11 человек
(Н. К. Крупская, Г. М. Кржижановский, помощник Бубнова
Мальцев, в общем 11 человек). Было очень интересно. Предсе-
датель в начале заседания произнес речь, начинающуюся сло-
вами: «Нам было дано указание украсить Государственный]
ученый совет некоторыми первоклассными учеными. Первым из
них нами приглашен Евг[ений] Викторович]». Я так сладко
заслушался, что пропустил продолжение со свойственным мне
простодушием. Уповаю, что он и дальше меня не ругал. Критй-
227
15*
Ковали проект программы истории, и я тоже выступил, и все
мои замечания приняты. Атмосфера работы серьезная и деловая,
и очень мне понравилось все.
Во-вторых, и другие мои назначения не за горами.
В-третьих, сцена из американского фильма: «Голос из гроба
спасает больную Бэкки от Джека Потрошителя». Неожиданно
найден письменный отзыв 1 покойного М. Н. Покровского о моей
(тоже неожиданно найденной) рукописи «Жерминаль и пре-
риаль» [...] отзыв архихвалебнейший, и теперь И. К. Луппол
хочет выдвинуть эту книгу в план 1933 г. и печатать без за-
держек. Вы понимаете, к чему я это веду? К тому, что не ис-
ключена выдача аванса, из коего Вы и получите Ваши 50 р.,
облитые слезами благодарности (м[ожет] б[ыть], я или Ольга
Гр[игорьевна] еще Вам должны? Я серьезно спрашиваю, ибо
легко забываю цифры своих долгов: се n’est pas la plus grande
de mes seductions *, с точки зрения кредиторов).
Если все это реально, то я должен буду получить около
21/2 тысяч, так что еще дам Вам шоколаду (on est large ou Гоп
n'est pas 2*) [...]
Очень много получаю и читаю по ночам всякого англо-гер-
манского добра (у compris3* новые тома, вышедшие в ноябре
1932 г.) Jules Romains. Прочту — вышлю Вам. Хотите? На днях
купил и прочел Н. Бродского «Комментарий к Евг. Онегину»
(изд. 1932 г.). Довольно занятно, хоть нового и маловато. Го-
ворит об Истоминой, а не знает пушкинского восьмистишия
о ней2, правда не очень благопристойного, но стихи прелестные.
Мне-то все равно, я его знаю наизусть, а другие читатели стра-
дают. Привет Ник[олаю] Борисовичу]. Целую ручки.
♦ Здесь: это не самое большое из моих достоинств (франц.).
мы натура широкая или нет (франц.).
в этом числе (франц.).
93. Т. Л. ЩЕПКИНОЙ-КУПЕРНИК. Декабрь 1932 г.
Милая Татьяна Львовна, пришел домой в час ночи от Мар-
гариты] Никол [аевны] 1, и мне швейцар подал письмо с упре-
ком, что ее забыл. Не только не забыл, а шляюсь к ней по делу
и без дела. И вообще Вы меня в этом письмеце безвинно заби-
жаете: кто Вам сказал, что я с «усмешкой» говорю о предпола-
гаемой любви Кэтрин Мансфильд к камерной музыке?! Я сам
очень люблю музыку, хоть мало в ней смыслю. Просто так мне
показалось по портрету. Каким бы я был ослом, если б смеялся
над этим свойством?! Что же тут смешного? А знаете, кстати,
что Тургенев в этом единственном отношении равнялся с двумя
титанами2 — в умении описывать звуки. Это ведь неимоверно
трудно! («Певцы», колибри в «Истории лейтен[анта] Ергунова»,
Лемм в «Двор [янском] гнезде», «Три встречи», кто-то в «При-
враках» не уступают sous cet aspect* ни лямшинской «Марсель-
♦ в этом отношении (франц.).
228
езе» в «Бесах», ни петиной фуге в «Войне и мире», ни ротной
«Ах, вы сени» там же). Вообще же бедная Кинтальская так
относится к музыке, как Лейкин к литературе, что не мешает
мне любить, чтобы она пела в комнате и чтоб самовар в комнате
был и печь топилась. Но все это из другой оперы (c’est le саз de
le dire2*). Но ведь моя лисичка-сестричка одержима ангелом
благодарности и готова в самом деле даже Хлестакова произ-
вести в фельдмаршалы, если бы он ее развлек на ’/г часа. «Ку-
пите фиалки ценою в два су!» А Маня ей готова сунуть пятьсот
франков вместо этой справедливой оценки.
Читаю в «Sunday Times» новую серию воспоминаний Margot
Asquith 3 (ныне lady Oxford). Что за гнусная хвастунишка! Со-
вестно читать. И какие курочьи интересы и что за цыплячьи
кругозоры! И самодовольство какое! Она повествует, что ее мать
(миссис Тэнэкт) ее часто порола в юности. По-моему, явно не-
достаточно, и я никогда этого не прощу покойнице. Ее мемуары
не стоят трех страниц Вашего второго тома. А уж она ли, дура,
не стояла в центре, окруженная всю жизнь владыками морей,
господами полземного шара: Гладстонами, Солсбери, Бальфу-
рами, Асквитами, Ллойд Джорджами, сверхдредноутами. Очень
эта баба меня злит по ночам (это звучит гордо! Но дело в том,
что я по ночам именно читаю «Sunday Times». Тов. Смилга по-
ручает мне дать для издательства] Academia мемуары Талей-
рана4- (ред. перевода, вступит [ельная] статья, ученый аппарат
etc.). Хочу взять. Вот тогда увидите, что значит, когда о поли-
тических] делах пишет Талейран, а не нахальная индюшка. Это
ничего, что он сволочь и вор, а она честна: «потому что, vous
savez3*, дело только в голове!» А башка у него царственная,
caput regium 4*.
Да я не разгоняюсь в Питер. Очень уж много дел еще недо-
конченных, а уехать, не кончив их, значит понапрасну ждать
результатов в Питере. Мне уже стало хотеться туда. Очень уж
меня зовут туда. И Нева хорошая. И чего Вы хвалитесь: Тать-
яна «не та»! Ну, чем тут хвалиться? Во-первых, «та» — прелест-
ный, умный, тонкий, глубокий человек, и я ее очень люблю.
А во-вторых, даже и такие, как я, по нынешним временам, чт<?
же, ничего, не баран начихал, как говорят герои великосветских
романов Ашешова. Есть гораздо хуже еще. Вот помру, вспом-
ните, как только придет желание писать.
Пишите мне, Татьяна Львовна, и письмами не считайтесь.
На меня нашел смысл неделания и скуки («Я зрел Потемкина,
небритого, в халате»). А Вы все-таки пишите. Читатель я стою-
щий, это факт.
Привет Никол [аю] Борисовичу.
Ваш Е. Т.
2* кстати сказать (франц.).
3* знаете ли (франц.).
4* царственная голова (лат.).
229
1933
94. М. Н. ЗЕЛЕНИНОЙ. 14 июня 1933 г.
Милая Маргариточка,
Спасибо за открыточку [...] Жду Вас с нетерпением. Экстрен-
ная просьбица: не забудьте захватить сборник Гете, мне он сей-
час понадобился, а достать негде. Надеюсь Вы его уже окончили.
У меня все пока в порядке, ни шатко ни валко (в вышедшем
в 1873 г. переводе на франц [узский] язык соллогубовского «Та-
рантаса» 1 ни шатко ни валко переведено так: ni chat, ni loup *).
Курс окончил в универе[итете] avec un grand eclat** в гро-
мадной аудитории etc., etc. Теперь строчу Талейрана (для Мухо-
морычей) и вообще занят до чертиков. Целую Вас и Ваши ручки.
Р. S. Подловато, что Вы меня забыли. Упиваюсь дивной новой
книгой Gundolf: «Cesar en histoire et legende». Прелесть.
* Буквально: ни кот, ни волк (франц.).
** с большим блеском (франц.).
1934
95. М. Н. ЗЕЛЕНИНОЙ. 4 апреля 1934 г.
Милая Маргариточка,
А. С. Бубнов сегодня вызвал меня телеграммой на совещание
по реорганизации университетов 1 на 8 апреля. И я 7-го вечером
выезжаю. А 8-го буду Вам звонить. А между 8 и 10 (когда я
уберусь обратно) прибуду к Вам; поцелую Вас в шейку и раньше,
чем Вы мне дадите по физиономии, сяду в трамвай А и уеду
к себе в Дом ученых. В ожидании же всех этих событий целую
ручки.
Ваш Е. Т.
96. М. Н. ЗЕЛЕНИНОЙ. 12 апреля 1934 г.
12.IV
Милая Маргариточка,
Прибыл восвояси, спешу Вас уведомить, что очень Вас люблю
и что в ближайший приезд явлюсь к Вам как раз, когда Вы
соберетесь пойти к ш-me Качаловой, сяду в кресло и весь вечер
буду с Вами говорить о Шопенгауэре (я наизусть знаю Parerga
et Paralipomena). Когда же Вы начнете усиленно зевать, поце-
лую Вас в лобик, глазки и шейку и уеду домой.
Но Вы знаете, в чем Ваш грех? Что Вы не любите Паскаля.
Паскаль — это Шопенгауэр, спасшийся от ужаса своих конеч-
230
ных выводов — sous la calotte *, и, видя, что там — задохнешься,
а не спасешься, поскорее убравшийся (в 42 года) 1 на тот свет.
А потенции в нем были заложены шопенгауэровские. Требую,
чтобы Вы прочли его «Pensees»2*, и Вы не имеете права мне
в этом отказать. Это Вам не размышления о фартуке Франсуазы
па восьми печатных листах. И еще вот почему Вы должны про-
честь Паскаля: потому что он любил бы Вас как читательницу
больше, чем меня как читателя (вдумайтесь в это: моя мысль
верна и точна, хотя и выражена несколько малограмотно. Mais
je m’en fiche 3*).
Обступила меня уйма дел, обязательств, лекций etc., etc. По-
смотрите: приеду похудевшим на 2 кило minimum. А пока целую
Вас, Маргариточка (и прошу меня не смешивать с Мухоморы-
чем и grand meconnu4*, которого Вы открыли, но который до
Вас fuyait avec admiration des foules5*). Да, чуть не забыл: сверх
вышеперечисленного целую еще раз Вашу шейку. Вот, кажется,
и все, что я хотел изложить в этом спешном деловом письме.
Е. Т.
Привет Татьяне Львовне.
* на этом свете {франц.).
2* «Мысли» {франц.).
®* мне наплевать {франц.).
4* великим незнакомцем {франц.).
5* Здесь: бежал от людей {франц.).
97. М. Н. ЗЕЛЕНИНОЙ. 28 июня 1934 г.
Милая моя Маргариточка,
Получил Ваше письмецо, и даже захотелось на Влахерн-
скую \ чтобы 1) поговорить о Шопенгауэре и 2) погладить Вас
по головке. Последнее, впрочем, только потому, что я Вас очень
люблю, потому что за поведение Ваше Вам нужно скорее нако-
стылять шейку, чем гладить по головке. Приезжаете в Москву,
кутите с Карпычем2, а в мою сторону даже и не чихнете носи-
ком! Traitresse! * Но хоть Вы меня и занижаете безневинно, а я
все-таки по Вас скучаю. Почему Вы пишете записки? Вы дол-
жны писать дневник, у Вас это очень должно выйти. А дневник
пишите так, как если б решились пред смертью его сжечь. Только
такие дневники Вам интересно будет перечитывать. И еще: от-
дельные части читайте мне (я это серьезно).
Знаете Вы что-нибудь о контроверзе теперешней у астроно-
мов? Мир Эйнштейна и «мир de Ситтера» 3? Я читаю, напрягши
ум, наморщивши чело, и ни бельмеса не могу понять из-за ма-
тематики! Какое это бедствие! Ведь хоть на вершочек именно
по этой дороге, и только по ней можно подвинуться, и нет воз-
можности из-за интегралов и «тензеров» и шут их знает чего..,
* предательница {франц.).
231
А сами астрономы — в недоумении и, подвинувшись, останавли-
ваются. Если бы какая-набудь досужая дама догадалась родить
мальчишку, в котором соединился бы Спиноза с Джинсом и Эйн-
штейном, или Шопенгауэр с де Ситтера, или Ницше с Анри
Пуанкаре, то, может быть, что-нибудь (не все, а что-нибудь) мы
и узнали бы. Достоевский — тот все знал, но не хотел говорить.
Требую: перечитайте «Бобок» (вкраплено в «Дневникеписателя»).
А, впрочем, еду 1-го в Сестрорецк брать углекислые ванны, стану
молоденький, и у меня вырастут шелковые кудри; приеду в Мос-
кву осенью читать лекции, и Вы в меня тогда влюбитесь; ото-
льются Вам мои слезки. А в ожидании — очень Вас целую и
жду писем (мне переправят из города. Или пишите прямо: Сестро-
рецк (близ Ленинграда), санаторий КСЧ. Мне. Кланяйтесь
Тат[ьяне] Львовне.
1935
98. Т. Л. ЩЕПКИНОЙ-КУПЕРНИК. 20 декабря 1935 г.
20 декабря 1935 г.
Дорогая Татьяна Львовна,
Сердечно благодарю Вас за то, что Вы так снисходительно
относитесь к моей книжке', и за то, что так внимательно ее
читаете. Конечно, Вы правы во всех Ваших указаниях, и я внесу
все эти исправления. С Наполеоном мне повезло; одновременно
с Вашим милым письмецом я читаю в последней (октябрьской)
книге «Revue historique», за 1935 г., что Анри Сэ называет «Кон-
тинентальную блокаду», т. е. мой «son grand ouvrage». La mo-
destie (que n’est pas la moindre de mes seductions*), заставляет
меня перевести эти слова: «великое произведение», и напрасно
Вы будете инсинуировать, что это должно перевести «значитель-
ный труд» или «большая книга» (по размерам). Если Вы будете
настаивать, то я констатирую, что Вы как переводчица устарели,
и обращусь к Анне Радловой. On se defend comme on peut!**
Вы предупреждены.
Целую Вашу ручку. О[льга] Г [ригорьевна] Вам шлет привет.
Ваш Е. Т.
* Скромность (которая ни в коей мере не принадлежит к числу моих
достоинств) {франц.).
** защищаюсь, как могу {франц.).
232
1936
99. М. Н. ЗЕЛЕНИНОЙ. 21 апреля 1936 г.
21.IV 1936
Милая Маргариточка,
Спасибо за письмецо, такое сердечное и хорошее. Моя левая
рука ремонтируется понемногу, а правая уже начала делать су-
дорожные движения: писать рецензии в «Историк-марксист». Од-
новременно функционируют и жевательные рефлексы: читаю вся-
кую дребедень в неимоверных количествах.
В мае думаю побывать на Тверском бульваре. Но все это еще
в будущем. Заживить руку после этой передряги — это не баран
начихал! (Comme on dit dans les Derniers Salons ой Гоп cause;
1’expression est du pur «Faubourg», n’est-ce pas?) *. Был у меня
милый Николай Борисович. А на днях будет еще un autre ressor-
tissant du Polynoff-Castle* 2*. Ваш Коля, если он, узнав, что я
его так называю, скажет: «Женя нахал», — то я не сразу най-
дусь как обидеться.
Знаете, кем я займусь, когда окончательно выживу из ума?
Лордом Честерфильдом! Его письмами к сыну. Он кое в чем
даст 40 очков вперед самому Ларошфуко, не говоря уже о Лаб-
рюйере. Если Вы его знаете лишь по карикатуре Диккенса
(«Честер в Барнеби Радж»), то Вы его не знаете. Диккенс со
своею early-victorian sufficiance3* вовсе и рыльцем не вышел по-
нимать тонких циников XVIII в.
Лежа в больнице, я даже написал о Честерфильде 3 блок-
нотных страницы. Но сиделка Дуся выбросила их за ненадоб-
ностью (она очень меня полюбила, называла «родненький» и
«ангелочек», последнее обозначение мне показалось особенно
точно обозначающим предмет. Но, к сожалению, она проявляла
во всех своих беседах крайне ограниченный кругозор). Я Вас
намерен.. .4* Честерфильдом при ближайшем же свидании. On
est raseur — ou Гоп ne 1’est pas!5*. А где же Вы видели настоя-
щего профессора, который бы не был un tout petit peu raseur6*.
Передайте сердечный мой привет поэтессе. Как она меня
рассмешила рассказом о писательнице Яковлевой с 3 рублями
за экземпляр! Знаете, что редко кто умеет так рассказывать за-
бавные истории, как Татьяна Львовна, которая их сама вовсе
не любит. Я это уже не в первый раз замечаю. Целую Вас, Мар-
гариточка милая.
О[льга] Г [ригорьевна] шлет привет.
Ваш Е. Т.
* Здесь: как говорится в каких-нибудь забегаловках; выражение чисто
жаргонное, не так ли? (франц.).
2* другой представитель дома Полыновых (франц.-англ.).
8* Здесь: ранневикторианскими представлениями (англ.).
4* Неразборчиво
5* я надоедлив — или нет (франц.).
в* нудноват (франц.). ; ,
233
100. M. Й. ЗЕЛЕЙЙЙОЙ. 9 июля 1936 г.
9.VII 1936
Милая Маргариточка,
Как только будете в городе, позвоните, но утром. Я теперь
целые дни провожу на Стрелке в качалке с книгой и уезжаю
туда после 12 час. дня, а возвращаюсь к 10 час. вечера, там и
обедаю. Получив Вашу.. .*, мигом изменю маршрут и приеду
к Вам в назначенный час. Купил в bric-a-brac’e 2* Метерлинка
«La destinee» 3*. Знаете, что это очень умная книжонка? Вообще
о Метерлинке нужно пересмотреть вопрос. Он очень inegal4*
в своих вершинах. Он доходит иногда до Паскаля, а в своих
падениях — до Макса Нордау (Клякса Ерундау, как того кто-то
назвал). Как мыслитель он очень значителен, беря alles in al-
lems*. Как художник он так же микроскопичен, как, например,
Владимир Соловьев в качестве поэта. Ибо их обоих и в художе-
стве занимало не художество, а их собственные сусли-мысли.
И они их пихали в диалоги и в рифмованные строчки без вся-
кой внутренней необходимости [...]
Забыл главное: ежедневно ем окрошку прямо со льда!!
Сердечный привет Татьяне Львовне. О[льга] Гр [игорьевна]
Вам обеим кланяется.
А я целую Ваши ручки и Вас вообще.
_____________ Е. Т.
♦ Неразборчиво
2* Здесь: лавчонке (франц.).
3* «Судьба» (франц.).
4* неровен (франц.).
б* в целом (нем.).
101. Е. Л. ЛАННУ. 19 декабря 1936 г.
19 декабря 1936 г.
Уважаемый Евгений Львович,
Прошу Вас прислать мне Ваш роман который Вы хотели бы,
чтобы я прочел. Тема очень интересная, у нас о фенианизме2
мало писалось. Я не видел Вашего издания Смоллетта3. Есть ли
там Ваша статья о нем?
Уважающий Вас Е. Тарле
Ленинград, 41. Набережн[ая] 9 января, 30, кв. 4
1937
102. А. В. ШЕСТАКОВУ. Не позднее 1 августа 1937 г.
Уважаемый Андрей Васильевич!
Любезно сделанное Вами предложение взять на себя и своих
сотрудников задачу дополнительного освещения истории России
234
в издаваемой «Истории XIX века» 1 позволяет мне обратиться
к Вам с подробным изложением моих пожеланий по этому воп-
росу. Как известно, в главах о России, принадлежащих перу
проф. Рамбо, дается богатый обзор основных политических собы-
тий и некоторое внимание уделено революционному движению,
в частности декабристам, просветителям 60-х годов, более под-
робно автор останавливается на народничестве. Не говоря о тех
позициях, с которых проф. Рамбо освещает эти моменты прош-
лого России, он, что естественно для буржуазно-либерального
историка, совершенно игнорирует рабочее движение 70—90-х го-
дов, распространение марксизма в России и формирование боль-
шевистской партии.
Идя по пути, проложенному издателями «Гранат», я считал бы
полезным не ограничиться только комментированным перево-
дом французского оригинала, но и снабдить его некоторыми до-
полнительными статьями в виде приложений, освещающих упу-
щенные проблемы. Среди таких проблем на первом месте стоит
проблема краткого изложения подлинной истории революцион-
ного движения в России в XIX в. Те вехи, указанные В. И. Ле-
ниным в его статьях «О прошлом русской революционной пе-
чати», о Герцене2 и др., дают наглядную картину развития
революционного движения в России начиная от Радищева и де-
кабристов и кончая большевиками. Хотелось бы к соответствую-
щему тому Лависса и Рамбо присоединить статью, рассказываю-
щую о революционном прошлом русского народа, о Радищеве,
декабристах, петрашевцах и т. д., о начале самостоятельного
движения рабочего класса, исключительной роли Ленина, под
руководством которого русский рабочий класс стал не только
передовым революционным отрядом своей страны, но и всего
света, о той огромной борьбе, которую еще в 90-е годы начал
Ленин против международного оппортунизма и соглашательских
лидеров II Интернационала.
Нет нужды говорить, что работа подобного рода крайне огра-
ничена сроком — максимально допустимый срок 1 августа — и
размером — 2—2!/г печатных листа — представляет значитель-
ные трудности. Именно поэтому Ваше участие в ней представ-
ляется мне наиболее желательным. Поэтому разрешите предло-
жить Вам и коллективу Ваших сотрудников взять на себя автор-
ство указанной статьи3, содержание которой строго определяет
следующее условное название: «Революционное движение в Рос-
сии в XIX веке».
Полагая, что это будет Вам необходимо, я тотчас по получе-
нии положительного ответа вышлю Вам переводы глав о России,
имеющихся во французском издании.
Буду чрезвычайно обязан Вашим скорым и положительным
ответом.
С уважением Е. В. Тарле
235
103. Е. Л. ЛАННУ. 7 ноября 1937 г.
7 ноября 1937 г.
Дорогой Евгений Львович,
[...] The move I thought — the move I wondered *: как я мог
думать, что Соцэкгиз, обещавший выпустить мои книги1 в этом
году, сделает это? [. ..] но все-таки «Нашествие» они сдали
в печать 25 октября. Qui vivra verra2*. А «Мол[одая] гвард[ия]»
хочет печатать в № 10—11, 12, 1 и 2 (т. е. с ноября 1937 по фев-
раль] 1938). And again:3* qui vivra verra.
Знаете, я очень жду Вашей работы о Диккенсе2. Я всегда
удивлялся: как он неровен! Как одна и та же рука могла напи-
сать милого Пиквика, В. Rudge, Домби, Чезлвита — и пошлую
халтуру Никльби или чепуху и скучищу «Тяжел[ые] времена»?3
Ведь Никльби стыдно читать: ни одной естественной фразы, все
пошлый шаблон, абсурдный трафарет (не бывающий в жизни, но
«бытующий» только в романах Диккенса). Что за загадка? Два
Диккенса? Очень жду Вашего анализа. И романа о Свифте4 жду.
Между Ювеналом и Щедриным он занял свое хронологическое
место навсегда. А что за птаха был dean4* как человек5 — не
очень ясно. Жду от Вашего романа объяснения. Вы знаете, что
в его время (и позднее!) my ladies of quality5* развлекались
тем, что ездили смотреть на медленную казнь матросов (по во-
енно-морскому суду), прикручиваемых на отливе к колышкам,
вбитым глубоко в песок, и медленно затопляемых приливом.
Брали с собой beacon-and-eggs и cold meals6* и сидели 4—
5 часов в экипажах, заговаривая с привязанными и подшучивая
над ними. И где-то у. какого-то mid-victorian’cKoro7* мыслителя
(very average, indeed!) 8*, вроде Лесли Стифена, я вычитал возму-
щение по тому поводу, что Свифт не бичевал подобных явлений,
а был равнодушен к ним.
Очень мне надоело больше месяца ничего не делать, и я уже
жалею, что лекции мои перенесены на январь. В Москве буду,
верно, в конце ноября или в декабре и непременно повидаюсь
с Вами и с Вашей милой супругой6.
А пока посылаю Вам обоим мой сердечнейший привет. Жена
Вам очень кланяется.
Ваш Е. Т.
У меня теперь прибавилась комната с окном на Неву — и
видна очень красивая праздничная иллюминация сегодня.
♦ Чем больше размышляю, тем больше удивляюсь (англ.).
2* Поживем — увидим (франц.).
3* И опять (англ.).
4* настоятель (англ.).
5* знатные дамы (англ.).
6* ветчина с яичницей; холодные закуски (англ.).
7* средневикторианского (англ.).
8* крайне заурядного (англ.).
236
P. S. Я раздумался под влиянием Вашего письма о Диккенсе.
Ведь «Никльби» — это как бы автокарикатура Диккенса на себя
самого: старик Ральф Никльби абсурдный чертяка, пародия
на Скруджа7, на Домби, на бессердечных диккенсовских бога-
чей; племянница — сахарная куколка, пародия на крошку Дор-
рит, на мисс Домби etc; молодой Николай Никльби — пародия
на Уэстлока8 и на прочих бодрых и распрекрасных юношей,
злодей — школьный учитель — пародия на диккенсовских же
злодеев — школьных содержателей и т. д. Более неестественной
пошлости, чем все эти диалоги и поступки этих пародийных
лиц, нельзя себе представить. В чем дело? Зачем он написал —
не кистью, а шваброй — эту глупенькую мазню, — он, талантли-
вый и умный человек?
Видите, что значит безделье после операции! Сколько
о Никльби передумал!
1938
104. О. И. САЯПИНОЙ. 22 марта 1938 г.
22.111
Уважаемая Ольга Ивановна,
[...] Вскоре буду в Москве и, м[ожет] б[ыть], зайду к Вам по-
говорить вот о чем. Мне кажется, что со временем можно было бы
подумать об издании у Вас «Нашествия Наполеона на Рос-
сию» (печатается сейчас в журн[але] «Мол[одая] гвардия» и
в мартовской книге уже окончится печатанием). Это для Ваших
читателей, пожалуй, было бы интересней и ближе, чем весь мой
«Наполеон», которого Вы издаете. Конечно, нужно было бы вы-
бросить всю дипломатическую часть, подробности ссоры Барклая
с Багратионом, пререкания Александра I с его сестрой и т. д.,
сократить, обильно иллюстрировать старыми гравюрами — и книгу
Ваши школьники прочли бы, вероятно. «Для взрослых» «На-
шествие» выйдет в Соцэкгизе весною (оно уже набирается там
и выйдет, верно, вскоре после окончания печатания этой работы
в журнале «Мол[одая] гвардия»). Кстати, уже и сейчас в 8, 9 и
10-х классах сред [ней] школы тут, в Ленинграде, номера «Мол[о-
дой] гвардии», где печатается эта работа, разбираются в клас-
сах, пишутся сочинения по этому материалу и т. д. Я случайно
об этом узнал, и это-то и натолкнуло меня на мысль поговорить
об этом с Вами.
Привет! Уважающий Вас Е. Тарле
Ленинград 41. Набережная 9 января, д. 30, кв. 4
Домашний телефон 1-15-43 (звонить лучше всего поздно вече-
ром и ночью)
237
105. М. Н. ЗЕЛЕНИНОЙ. 6 октября 1938 г.
6 октября 1938
Милая Маргариточка,
Спасибо за телеграмму. В Москве мы будем 12-го, Ольга
Гр[игорьевна] поедет в Питер дня через 2, а я останусь на
время. И теперь вообще я буду часто шляться в Москву [...]
Получил я дня три назад телеграмму за подписью «директора
клуба мастеров искусства» Москвина и заместителя директора
Барсовой с просьбой прочесть 14 или 15 лекций на крайне но-
вую!! оригинальную!! ярко-неожиданную!! тему о нашествии На-
полеона. Телеграмма была «молния» с уплаченным ответом
в 15 рублей. Я так потрясен был этим последним обстоятельст-
вом, что согласился. Но что это каботэнскому клубу вздумалось
тревожить наполеоновские кости?? Откуда вдруг сие?? Как ви-
дите, хлопот у меня полон рот. И все-таки Вам, золотенькая
моя Маргариточка, не избавиться от моего визита [...]. >
A bientot *. Ваш Е. Т.
* До скорого (франц.).
1939
106. А. Г. ГОРНФЕЛЬДУ. 28 декабря 1939 г.
Москва, 28. XII1939
Дорогой Аркадий Георгиевич,
Прочел только что Вашу интереснейшую статью о «Концах»
Чехова и потянуло послать Вам привет. Как жаль, что и нездо-
ровье, и занятость мешают Вас посетить, а этого очень време-
нами хочется. Думал было послать Вам свою книжку о Талей-
ране, но отменил намерение, так как не полагаю, что этот масти-
тый жулик Вас заинтересует.
А знаете, какая мысль Чехова мне кажется в корне непра-
вильной? Это — что если в начале повести или драмы на стене
висит пистолет (где-то у него «ружье», но это все равно), то
в конце оно должно выстрелить. Вовсе нет! Возьмите художника
гораздо более могучего — Достоевского: у него бездна деталей,
поразительно оживляющих картину, делающих ее прямо осяза-
тельной — и вставленных без всяких дальнейших утилизаций.
Вельчанинов (в «Вечном муже») взял горничную было, а она
уехала в Новгородскую губернию. И больше о ней ровно ничего,
но ведь как эта Новгородская губерния тут кстати и как нужна!
И бездна таких нестреляющих пистолетов п ружей и у него, и
у Толстого, и у Теккерея (который как изобразитель гораздо сла-
бее в общем Чехова). А наш брат историк это особенно чует.
Луази в своем классическом труде по суровой, отрицательной
критике традиции («Les synoptiques») настаивает, что рассказ
о каком-то полуголом человеке, выбежавшем из дома и немного
прошедшем вместе с толпой (шедшей уже после ареста из Геф-
238
симанского сада), доказывает реальность сцены именно вслед-
ствие полной бесполезности введения этого не имевшего ийка-
кого продолжения эпизода с точки зрения «выдумки», с топки
зрения стройности логического литературного «рассказа». И Лу-
ази как раз в литературной ненужности эпизода усматривает
его историческую реальность. Более чем вероятно, что в данном
случае фантазия — вся эпопея, но если вклинились в эту тради-
цию откуда-нибудь реальные вставки и эпизоды, то именно не-
умышленность, логическая никчемность их и доказывает, что
данная деталь влетела в фантазию откуда-то из действитель-
ности.
Чем так доказателен Фруассар или Сен-Галенский летопи-
сец, как не подобными «ненужностями», которые они никак и
ни для чего не могут использовать (и сами недоумевают по по-
воду этих мелочей), но записывают, потому что ничего не поде-
лаешь: это было\
Волшебная сила изобразительности Достоевского очень объяс-
няется этим вдохновенным, бессознательным кругозором, куда
попадают и ненужные пистолеты, и нестреляющие ружья, и кал-
лиграфия кн. Мышкина и т. д.
Видите, как далеко Ваша прекрасная статья отвлекла чело-
века, который должен сегодня читать в Высшей дипломат [ичес-
кой] школе при Наркоминделе двухчасовую лекцию о Веронском
конгрессе и Джордже Каннинге Если прочту плохо, частичная
вина — на Вас.
Послезавтра уже буду в Питере дома и буду рад когда-ни-
будь перекинуться с Вами словечком хоть по телефону (мой те-
лефон 1-15-43).
Сердечный привет!
107. К. И. ЧУКОВСКОМУ. 1930-е годы
7 июля
Дорогой Корней Иванович,
Так как я курсирую между Щарским] Селом и Питером, то
лишь сегодня получил Вашу открыточку. Спешу пока ответить
вчерне, по памяти, наспех. Буду в городе — наведу справки по-
точнее. *
1. Франк в 1861 г. должен был стоить около 50—52 коп. (зо-
лотых 40 фр. — четырьмя золотыми монетами по 10 фр. каж-
дая) — были точно по весам равны одному русскому империалу
золотом, т. е. 10 рублям. Империал времен Витте был 15 руб.,
но весил столько, сколько империал 60-х годов в 10 р. В 1861 г.
за золотые рус[ские] 10 рублей давали часто бумажками 20 руб.,
а то и больше, курс колебался. Постараюсь определить точнее,
и тогда Вам напишу.
В 1881 г. Стасюлевич сказал Щедрину: «Беда, мне за 100 р.
дали в Париже всего 213 франков». А Щедрин: «Это ничего, а
скоро Вам за 100 р. в морду будут давать».
239
2. Парижские события 1861 — 1862 гг. Слегка либеральные ре-
формы (декрет 24 ноября: сенату и законодательному корпусу
позволено отныне вотировать адрес в ответ на тронную речь;
немножко расширены законодательные права этих учреждений).
Отменены все предостережения, данные газетам за этот год. Пер-
синьи предписал префектам «по возможности» воздерживаться
от произвольных арестов. Оппозиционные речи 5 депутатов (les
cinq*), числившихся в Зак[онодательном] корпусе «по оппози-
ции». Попытка сближения с Англией (после смерти мужа Вик-
тории принца Альберта наложен траур на французский] двор
по приказу Наполеона на 20 дней, как после царствования госу-
даря). Но, несмотря на все это, с Англией холодность и недове-
рие, англичане сердились за присоединение Савойи и Ниццы!,
Наполеон — на англичан за усиление их флота в Средиз [емном]
море etc. Грандиозные перестройки в Париже2 — префект Haus-
man etc.; грандиозный успех правит [ельственного] займа на эти
перестройки: правительство хотело лишь 132 миллиона фр., а
подписка дала 2 миллиарда. Скандал с Ренаном: его избрали
в College de France, а он на вступит [ельной] лекции отрицал
божеств [енную] природу Христа, за что и был уволен: происки
клерикалов у императрицы Евгении. Большое раздражение из-за
этого в либер [альных] кругах. Начало мексиканской авантюры.
Если Вас все это не удовлетворит, то по приезде в Питер по-
копаюсь в книжках. Здесь, в Д[етском] Селе, кроме собствен-
ной] башки у меня, к сожалению, ничего для справок нет.
3. Прожиточный минимум в Петербурге в 60-х годах для од-
ного человека, и можно ли было прожить на 50 р.? Кажется, да.
Помнится, П. К. Мартьянов (Дела и люди века. СПб., 1893,
том II) говорит, что в 60-х годах гвардейские офицеры помоложе
(I категории) получали от 650 до 730 р. в год, армейские —
меньше (не помню сколько). А. Ф. Рычков получал в качестве
хранителя рукопис [ного] отд[еления] библиотеки около 80 р.
в месяц, а должность считалась очень почетной и завидной. Биб-
лиотекари университета получали 40—45—55 р. в месяц.
Жму Вашу руку. Черкните точнее, что Вас еще интересует
(напр[имер] по пункту 2-му).
Ваш Е. Тарле
Пишите лучше по гор[одскому] адр[есу]: Набережная 9 ян-
варя, д. ЗР
* пятерка (франц.).
1940
108. С. Т. ГРИГОРЬЕВУ. 2.0 июля 1940 г.
20 июля 1940 г.
Глубокоуважаемый тов. Григорьев,
Благодарю Вас за желание прислать Вашу книгу о Суво-
рове Ч Буду ждать с нетерпением.
240
Я все-таки продолжаю думать, что правы те военные Специа-
листы, которых Вы укоряете «в недостатке образования», а не
Вы. Я лично не «военный специалист» и перечитал очень много
о Кутузове и о Бородине и делаю Вам предложение: найти в на-
стоящих источниках хоть одну строку, которая оправдывала бы
мнение, что Кутузов под Бородином действовал, как Суворов
под Измаилом. Уверяю Вас, что не найдете ни единого факта,
который бы это подтверждал, т. е. ровно ничего общего нет. Вы
увлеклись желанием возвеличить Кутузова и приписать ему то,
чего не было и быть не могло под Бородином! Если бы Кутузов
вздумал действовать там, как Суворов, то от русской армии оста-
лось бы уже через три часа одно воспоминание! И Суворов бы
под Бородином не действовал бы, как под Измаилом! Кутузов —
замечательный полководец, но он не Суворов и не Бонапарт. Он
умный, осторожный генерал, сумевший сыграть громадную мо-
ральную роль народного вождя в труднейший момент русской
истории. И этого более чем достаточно для его славы. Равнять
его с Суворовым или Наполеоном — значит лишь без нужды уни-
жать его, вызывая на основательные и решительные противоре-
чия всех знающих читателей.
Вы написали интересную популярную книжку2, и будет до-
садно, если Вы ее испортите, оставаясь при глубоко ошибочном
воззрении на Кутузова, как на Суворова № 2. Не то совершенно.
Ни малейших фактических или логических или любых иных ос-
нований для подобного сравнения нет и быть не может. И натура
не та, и приемы не те, и психика не та, и физика не та, и об-
стоятельства не те. Это важнее всего, важнее даже и того, что
по своим стратегическим и тактическим дарованиям, просто по
размерам этих дарований Кутузов не равен Суворову и подавно
не равен Наполеону. Повторяю, для его славы вовсе не нужно
доказывать и проводить эти невозможные сравнения.
Привет. Е. Тарле
Москва 17, Санаторий «Узкое»
1941
109. К. И. ЧУКОВСКОМУ. 19 марта 1941 г.
19 марта 1941 г.
Дорогой Корней Иванович,
Посылаю Вам своего «Нахимова» *, руководствуясь тем же
стимулом, как тот тамбовский помещик, который послал своему
неисправному должнику полдесятка дынь в подарок («чтобы ему
стало совестно, — авось, вспомнит о долге!»). .
«Нахимов» не так вкусен, как дыни, но посылается затем,
что ни одной Вашей книги у меня нет (если не считать Вашего
«Некрасова», которого я стащил без спроса у Татьяны Алек-
сандровны2, а чтобы не было заметно, отдал его в прекрасный
Заказ М 494
241
переплёт и постоянно перечитываю). Между тем свои книжонки
я Вам посылал!
Вы понимаете, к чему я все это веду: вышло «Высокое искус-
ство» 3 — и здесь его не достать, а так как со времени пропажи
«Некрасова» Татьяна Александровна, верно, более зорко следит
за своими гостями, то даже и таким путем мне этой книги не
приобрести, если Вы ей и пошлете книгу.
А посему бью челом и жду «Высокое искусство».
Татьяна Александровна шлет сердечный привет Вам и Марии
Борисовне4. Я тоже.
Ваш Е. Тарле
Ленинград 41, Набережная 9 января, 30, кв. 4
НО. М. Б. РАБИНОВИЧУ. 28 октября 1941 г.
Дорогой Михаил Борисович,
Очень был обрадован весточкой от Вас. Вся моя мысль, все
мои чувства — с Ленинградом и вами, борющимися против этой
подлейшей, зловонной фашистской сволочи. Я тут работаю в иной,
но тоже признаваемой сейчас нужной области: почти ежедневно
читаю лекции и провожу беседы в госпиталях, частях, подраз-
делениях, и меня слушают буквально тысячи людей, защитников
Родины. И только меня они так настойчиво требуют. Даже раз-
возят меня по близким к Казани городам. Читаю и для пропа-
гандистов ВКП(б) специальные лекции. Весточки от Вас и от
Иды и Ревекки 1 — единственные. Л. В. Шеншина — не пишет.
Жива ли она? При случае справьтесь, дорогой Михаил Борисо-
вич. Жду от Вас еще писем!
Ваш Е. Т. 111
111. М. Б. РАБИНОВИЧУ. 29 декабря 1941 г.
29 декабря 1941 г.
Дорогой Михаил Борисович,
Я не только получил Ваше октябрьское письмо, но и тот-
час же Вам ответил и послал по указанному Вами адресу. Очень
рад был и теперь, получив сегодня Ваше письмо от 1 декабря.
Пишите мне и дальше, я так дорожу подобными письмами. Мы
тут тоже живем известиями с фронта. Мне кажется, что пре-
зренная сволочь немецкая будет раздавлена раньше, чем думали
даже наибольшие оптимисты. И, судя по сегодняшнему коммю-
нике англо-советскому, на сей раз с этими мерзавцами Карлуш-
ками будет поступлено не так, как в 1919 г., когда они надули
так позорно своих победителей. Как и всегда, самый правильный
и умный лозунг изошел от Сталина: истребить захватчиков до
единого! Посмотрите, какого будут петь Лазаря эти гады, когда
увидят, что их разбою приходит конец и что нужно платить по
счету! Как они будут прибедняться, хныкать, умолять, лебезить,
242
ЛЕКТОРИИ
ЛЕНИНГРДДСНОГО ГОРНОМП ВНП/б/
1341 г.
иипъшин
ЦИКЛ ЛЕКЦИИ ---
М1Л0МАТЫ XIX ВЕКА
9
30 ....
Е. В. ТАРЛЕ
__14 ......
МЕТТЕРНИХ
Магм «то|яч«свв> мг«, м«ф<С!М А. И. МОЛОК
..23 _
ПАЛЬМЕРСТОН
Auitf 'МЫМ' '•CtOMWO'MK м1|М М. Я. ДОМНИН
Л.-Г.Я пр^ессор П. В. ЛКДЦЧЕНСНИЙ
бинонсфильд
Ди ЭРДЭЛМ)
teafftp ИнДмд«Г «СГ*нчМ«и1 нар Я. Я. МАНУ СЕВИН
13 .......
„(««и, А. И. МОЛОК
Афиша о выступлении Е. В. Тарле с лекцией о Талейране.
Ленинград, 1941 г.
уверять, что они все паиньки и что только вот нехороший маль-
чик Гитлер их сбил с толку! Но на сей раз этот номер не прой-
дет [...].
Сюда прибыли Валк, Предтеченский, Левченко, но Струве не
приехал. «Крымск [ая] война» 1, судя по заметке в Ц. О. «Правда»
от 26.ХП, уже вышла в свет, но я ее не получал. Конечно, Вам
я дам одному из первых экземпляр, когда сам получу книгу.
Чуть не ежедневно читаю лекции в госпиталях и подразделе-
ниях, и даже за город меня возят читать. Слушают тысячи, ни-
кого, кроме меня (так они заявляют), не хотят слушать. Читаю
и комсоставу, и красноармейцам. Думаю, что скоро мы с Вами
встретимся в нашем милом Питере! И эта вшивая шпанка не-
мецкая хотела «взять» наш город!!
Сердечный Вам привет. С Новым годом и с будущей полной
победой!
Ваш Е. В. Тарле
1942
112. Т. Л. ЩЕПКИНОЙ-КУПЕРНИК. 22 мая 1942 г.
Милая поэтессочка,
Только что вернулся из Свердловска, куда ездил на сессию
Академии. Напишу на днях и Вам, и милой Маргариточке за-
243
16*
экономическая почва, а вовсе не «натуральное хозяйство» и т. п.
Мне кажется, что Ваши материалы подтверждают это и дадут
много нового.
Примите привет. На всякий случай позвоните мне 19-го вече-
ром (часов в 6) или 20-го утром, часов в 10.
Е. Т.
1947
117. Т. Л. ЩЕПКИНОЙ-КУПЕРНИК. 15 сентября 1947 г.
15 сентября 1947 г.
Милая поэтессочка!
У нас неравное оружие в споре: если бы я так остроумно и
прелестно владел стихом, как Вы, я бы еще спорил, но теперь —
слагаю оружие. Но Вы напрасно думаете, что я «один» в отсут-
ствии преклонения перед Шекспиром. Вспомните статью Льва
Толстого, вспомните Вольтера — компания не зазорная... Ну,
согласен, не швабра, а кисть у Вильяма. Но очень уж добротная!
Тяп да ляп и вышел кораб... Напиши теперь кто-либо драму
об убийстве Цезаря и заставь он убийцу сейчас же, тут же над
трупом Цезаря завывать: «Века пройдут, и эта сцена на театре
повторится», — Вы бы первая с недоумением сказали бы: «Что
за пошлая неестественность? Что за погоня за театральным эф-
фектом? Что за отсутствие примитивнейшей психологической
правды?» Но так как это сказал не Сидор Карпов, а великиц
Шекспир, то ничего! Сойдет! Вы меня упрекаете в излишней
храбрости, и дивная Ваша рифма — я сочувственно смеялся:
храбры — швабры, но я не храбр, пора мне следовать правилу:
«Старому лгать — все одно, что богатому красть». А я — увы! —
уже не самой зеленой молодости! Если бы я повторял о Шек-
спире: так говорят, я соглашаюсь с тем, что о нем принято го-
ворить, то я бы лгал. А зачем?
А вот Макбет прекрасен. И его некоторые сонеты прекрасны,
но о них не так принято говорить, и о них не говорят. И по-
верьте, что из «поклонников» Шекспира больше 85% над ним
зевают люто. Но не смеют признаться, что делать! Всякому
овощу свое время! Много очень воды утекло за 400 лет. То, что
было прежде мускус, стало нынче камфора. Это был большой
этап в мировой драматургии, и Шекспир, конечно, останется на
века и на века в истории литературы и в истории театра. Но
сейчас, после того же нелюбимого Вами Достоевского, он для
людей XX в. антиквирован на 9/10, и антиквирован безнадежно.
G’est mon opinion — et je le partage *, — как говорил M. Prud-
homnee, французский Кузьма Прутков.
Какое прелестное стихотворение Ваше я прочел в «Литера-
турной] газете». Сколько настоящего чувства и сердечной па-
* это мое мнение, и я его разделяю (франц.).
246
мяти! Ёы нежны в радостй и в тоске, и у Ёас не только «вкус-
ные хрящики», как о Вас писал Вам Чехов, но и вся душа со-
ткана так, что как будто и сейчас Вы поедете в Мелихово и
обрадуете собой весь дом, собой, своей лаской и теплотой.
Передайте сердечный наш общий привет Маргариточке и при-
мите его сами. Целую ручку, написавшую против меня такие
остроумные и ехидные стихи.
Е. Т.
118. Ф. В. ПОТЕМКИНУ. 27 сентября 1947 г.
27 .IX
Глубокоуважаемый Федор Васильевич,
Корректуру 2-й части смотрят по моей просьбе здешние исто-
рики, и, кажется, она особых нареканий не вызывает.
Но я получил от Госполитиздата 1-ю часть (в машинописи)
и тоже раздал здешним. И тут они отметили много погреш-
ностей, фактических ошибок и неточностей, а в Англии XVII—
XVIII вв., — прямых устарелостей (тесть хотел помочь зятю
и оттого войны и пр. и пр.). Придется очень много исправить
и видоизменить в 1-й части тома раньше, чем его отдавать
в набор. Я приеду утром 2 октября, уеду вечером 4 октября
в Гагры. Очень необходимо было бы серьезно об этих томах
поговорить.
Между прочим, следует, конечно, расширить и переделать об
энциклопедистах: даны их биографии и не дано общего анализа
(хотя бы вкратце) их исторической роли.
2-ю часть (набранную) я хочу всю прочесть снова. Она лучше
1-й, но есть погрешности.
И необходимо устроить либо в Московском] университете,
либо в Институте истории еще раз совещание историков (для
окончательной] критики 2-й части).
Примите мой привет и передайте нижайший поклон Вашей
супруге. Жена шлет Вам обоим большой привет.
Е. Тарле
Позвоните мне 2 октября часа в 3 дня (В-1-26-95)
119. Ф. В. ПОТЕМКИНУ. 28 сентября 1947 г.
28.IX
Глубокоуважаемый Федор Васильевич,
Пишу Вам дополнительно. Местами 1-я часть плоховата. Есть
ошибки. Есть и политически неловкие погрешности: «победонос-
ность» курфюрста бранденбургского, Висла в XVII в. — бранден-
бургская (!) etc., etc. И, увы! Очень растяпан, небрежно сшит и
безмерно велик (вне всяких масштабов) славянский отдел.
И Англ[ийская] революция местами по старинке писана (в духе
Маколея etc.). И еще и еще. Я везу ряд замечаний, сделанных
и мной, и историками, которым я давал машинопись. Речи не
может быть о сдаче в набор этой части без фундаментальнейших
247
исправлений. Ляпсусы — в изобилии. Ёсе это нужно да!ь авто-
рам (вместе с замечаниями, которое я привезу) — серьезно ис-
править и переработать. Иначе — абсолютно нельзя.
Что касается гранок 2-й части, то и тут нужно кое-что ис-
править, но в общем эта (набранная) 2-я часть более прием-
лема. 2-ю часть увезу с собой в Гагры (мне не прислали сюда
экземпляры, я пользовался экз. Молока). Но 1-ю часть нужно
теперь же отдать на исправление и переработку. Госполитиздат
«милостиво» дает «месяц» для 1-й части. Меньше двух-трех ме-
сяцев нечего и думать. Ибо непременно нужно еще получить от-
зывы москвичей.
Приеду 2 октября утром. Уеду 4-го вечером. Позвоните 2-го
днем и условимся о встрече (В-1-26-95).
Большой привет от нас Вашей супруге.
Е. Тарле
У меня лично впечатление от 1-й части такое: писали, бес-
спорно, знающие и серьезные люди, но их слишком торопило из-
дательство, и остались недосмотры.
120. Н. П. КОНЧАЛОВСКОЙ. 7 октября 1947 г.
Милая Наталья Петровна!
Я прочел Вашу поэму1 и испытал чувство, очень похожее
на восторг (крайне редко меня посещающее). Уже когда Вы
мне прочли вслух отрывки, я удивился и после Вашего ухода все
думал: показалось мне или в самом деле? ..
А теперь я вижу, что «в самом деле». Такой ритм, такая рус-
ская душа и мелодия, такое неподдельное чувство и словесный
такт... все это повелительно требует своего места и сразу же
укладывается в ту клеточку моего мозга, где «раз в крещенский
вечерок девушки гадали», где «спой мне песню, как синица тихо
за морем жила», где «лен стлала до поздней ноченьки по росис-
тым по лугам», где «нахмурил царь брови черные и повел очи
зоркие — али думу затаил несчастную, али славе нашей зави-
дуешь? ..».
Видите, кого я вспомнил, какие волнующие меня всегда вос-
поминания из творчества каких богов — сами выплыли...
Я не знаю, как у Вас выйдет продолжение. Но если оно и
вовсе у Вас плохо выйдет, если бы Вы и вообще никогда больше
ничего не написали, все равно Вы поэт самый настоящий, и эта
Ваша пока появившаяся поэма рано или поздно войдет в золо-
той фонд. В мой золотой фонд оца уже вошла, и вошла на-
всегда.
Е. Тарле
7 октября 1947 г. Москва
248
121. Л. П. ГРОССМАНУ
17 декабря 1947 г.
Глубокоуважаемый Леонид Петрович,
Только недавно мог прочесть любезно присланную мне Вашу
интереснейшую работу о Лескове Ч Очень она мне понравилась.
Вы его чувствуете и любите, этого подделать нельзя. Обе части
хороши. Для меня всегда было непонятно: как один и тот же
человек мог быть так блестящ, глубок, убедителен в своих рас-
сказах и так нуден, туг, назойлив, претенциозен в больших ро-
манах2. Филарета он вывел в «Человеке на часах» («тихоструй-
ный перебив») 3 и еще поминает его где-то в таком примерно
контексте: «А так как я к тому времени катехизис Филарета
уже прочел и поэтому в бога не верил...» и т. д.). К Вашей
176 странице4 подошло бы проанализировать «Вдохновенных
бродяг». Ведь в этом этюде Лесков показал такие способности
исследователя, что дай бог всякому историку: он занялся таким
труднейшим делом, как составить обвинительный акт, не имея
никаких материалов, кроме апологетических автобиографий! Жаль,
что он не знал, когда писал этот очерк, воспоминаний Ламз-
дорфа5 о том, как Победоносцев, пропагандировавший Ашипова,
трусил потом и просил никому не говорить, что он сравнивал
Ашипова с Колумбом (у Лескова с Ермаком). В «Пигмее» все
прекрасно и правдиво, только малейшая неточность: послом На-
полеона III был не. маркиз де Гиш, а граф (не герцог) генерал
де Кастельбажак. А ведь Лесков немного ошибся, полагая, что
Самарина «они (немцы), небось, не завертели». Увы! Как по-
шел Юрий Федорович переписываться с баронессой фон Раден,
фрейлиной Елены Павловны, так его, раба божия, и завертели:
бросил полемику. На стр. 282 мне вспомнилось, как знакомый
с Лесковым Илья Ал [ександрович] Шляпкин переводил для
смеха: «Выйду ль я на улицу, пойду ли на широкую» — Ah,
irai-je sur la rue, sortirai-je sur la large.
Легендарные мотивы у него все разработаны по-своему. Но не
в стиле Флобера и Тургенева, мне кажется. Те двое слишком
жеманничают, и св. Антоний вовсе не такой, и песнь торжест-
вующей любви — как-то с кипсеками, вечерним английским чаем
(is it n’t very nice? *) и т. п. Слишком красивенькие. А у Тол-
стого и Лескова настоящее. Но у Лескова хуже (собственное лю-
бострастно — «озлобление плоти» самого автора слишком проры-
вается). То же и ему самому, как его «Однодуму», не годится
читать всю Библию подряд — «плоть бунтует». А эти сказания
гоже ни Лескову, ни «Однодуму» вполне даром не даются, оче-
видно.
Ваша хорошая книга прекрасно выявляет — это прямая ил-
люстрация полевения Лескова, — как ему ненавистна была не-
обузданность реакции Александра III, которого он бил в лице
* разве это не прекрасно? (англ.).
249
Николая I (коему подражать и коего восхвалять было принято
в 80-х годах, и уже в конце 70-х годов это начиналось). Ведь
что такое «Загон», «Юдоль», «Человек на часах», «Пигмей», по-
следняя (ашиповская) часть «Вдохновенных бродяг» («Житие
одной бабы» подошло бы сюда, но оно написано гораздо раньше),
«Владычный суд» etc., как не злое внушение Победоносцевым и
Дмитрием Толстым (министр Александра] II и Александра]
III): «Не спешите воскрешать черное прошлое!».
На стр. 1586 —для ломаки и выдумщика Леонида Андреева
слишком много чести от сопоставления Василия Фивейского
с Лесковым. Но, amicus Plato etc.2*, для самого Лескова слиш-
ком много чести сопоставлять его рубаху-парня Ахиллу, вопя-
щего с «завойкой» над гробом, с титаном Достоевским, в котором
сидел и бог, и черт или, точнее, несколько разнохарактерных
богов и Мефистофелей. Мефистофельская история с «тлетворным
духом» и «предупреждением естества» в гробу праведника Зо-
симы... это все для Николая Семеновича как-то не по зубам, не
в коня корм. Это [не] для Паскаля (и даже не для сладенького
Ренана) и не для искусственно себя и свою душевную жизнь и
мозг оскопившего католической поповщиной Владимира Соловьева.
Возвращаюсь к Николаю. В следующем издании Вашей книги
остановитесь побольше на потрясающей трагедии Николая Фер-
мора, без которой нельзя в точности понимать всю эпоху. Эта
трагедия, взятая из жизни, показательнее «Мертвых душ» и
«Ревизора»; Гоголь говорит: вот какие бывают злоупотребления,
какие воры и взяточники на свете водятся, но есть на них управа,
есть жандарм в конце 5-го действия «Ревизора», есть тюрьмы
для Чичикова. А Лесков говорит нам: нет! Верьте Гоголю, но
не верьте его концовкам! Гибель Фермора показала: или не-
пременно будь вором, или отправляйся на дно морское, tertium
non datur et3 *! Топятся в море не Чичиковы и не городничие, а
именно Ферморы. Потрясающая сцена встречи царя с Фермером
в парке и слова Фермора, что Николай будет бессилен защитить
его, это место — и весь очерк — исторический источник, а не
простой, взятый из жизни рассказ.
А вот с мистицизмом у него было неладно. Как и у Турге-
нева. Оба хотели мистицизма, но одного хотения, очевидно,
в данном случае мало. Выходили попутно прелестные сцены,
пейзажи, жанровые страницы, а мистицизма нет как нет, и
только ненужная, натянутая, головная выдумка, явно неправдо-
подобная и измышленная. И «Клара Милич», и «Призраки», и
«Собака» — прелесть, а как мистическая строка, так читатель
сейчас и зевает. И у Лескова («Белый Орел» etc.) —и оттого и
все эти сказания у него скучноваты. Никогда у Достоевского
этого нет. И оттого его галлюцинации и действуют так на душу,
2* amicus Plato, sed magis arnica veritas — Платон мне друг, но истина
дороже (лат.).
3* третьего не дано (лат).
25Q
что о разговоре черта с Иваном Карамазовым и т. п. сценах про-
фессора психиатры (вроде Чижа и француза Trogat) писали
диссертационные этюды. Лесков был слишком плоть и кровь, и
не могло «потустороннее» ему удасться. И «Островитян» только
потому не портит совершенно несуразный и вздорный кончик,
что очень уж искусственно пришит, абсолютно ни к селу ни
к городу. «Отборное зерно», по-моему, правдиво и поразительно
по языку и не обрывается, а кончается тонко, язвительно, сар-
кастически (ведь один из двух собеседников ужасается равно-
душию и «добродушию» рассказчика). И направлено против ув-
лечений национального самохвальства того времени (как и пер-
вая страница «Обмана»; как, мол, приблизить других к нашему
совершенству). Сатиричен и заострен тоже «сербский сража-
тель» (в «Старом гении»), перекликающийся с последними стра-
ницами «Анны Карениной» (добровольцы в вагоне, едущие на
войну, и «живио» вертопраха Стивы etc.).
Вот как Ваша умная и большая по содержанию книга вско-
лыхнула мои старые впечатления от Лескова. Простите, если
в ссылках что-нибудь и напутал. Моя библиотека (у compris 4*
Лесков) в моей квартире в Питере, а тут под руками у меня ни-
чего — ни его, ни о нем — нет. Я его люблю, хоть и не во всем
согласен с слишком высокой местами оценкой его (большие его
романы абсолютно никуда, по моему скромному мнению, не го-
дятся) .
Примите мой искренний привет и наилучшие пожелания.
17.XII 1947 Е. Т.
Р. S. Как хорошо, что Вы оценили Микулич7! Без ее воспоми-
наний так же нельзя близко подойти к Лескову, как без 15 (или
20) страничек Горького нельзя подойти к Льву Толстому, хотя
о Толстом написана целая библиотека и хотя (или именно так
как — не quoique mais рагсе que 5*) Горький вовсе не разделял
толстовщины. Но он любил самого Толстого лично, как никто
из писавших о Толстом, любил всем своим могучим, мужским
нутром. И прелестная грустная Микулич тоже, как никто, лю-
била Лескова и тоже не говорила о своей любви.
4* в том числе (франц.). .
5* хотя, а потому что (франц.).
122. Л. П. ГРОССМАНУ. 31 декабря 1947 г.
31.XII 1947
Глубокоуважаемый Леонид Петрович,
О С. Р. Воронцове я бы, на Вашем месте, романа писать не
стал бы. По ряду причин, о которых долго распространяться.
Его значение как охранителя мира не следует преувеличивать.
Тут Екатерина повлияла, а не он. Если вообще Вы хотели бы
при случае посмотреть об этой эпохе, возьмите у Е. Л. Ланна
251
стенограмму моих двух лекций1 о дипломатии при Екатерине.
Это было издано в 1945 г. на правах рукописи. У меня уже все
растаскали, и у Евгения Львовича, верно, есть экземпляр этих
двух брошюр. Англомания Сем[ена] Романовича] и преклоне-
ние перед Питтом (к концу) — un peu bebete * и наивна. А впро-
чем, не могу судить, м[ожет] б[ыть], у Вас и вышло бы. Ню
лучше бы взять кого-нибудь другого. Напр[имер], Ник[олая]
Ал[ексеевича] Орлова (сына Алексея Федоровича): отмена телес-
ных наказаний, посольство в Париже (после отца), визит к Гер-
цену и хорошие с ним отношения, и еще раньше — выбитый
глаз под Силистрией etc. Звезд с неба не хватал, но был хоро-
шим человеком и для своей среды исключительным. Вся ambi-
ance ** интересна: его отец, хитрюга Алексей Федорович], На-
полеон III, а раньше К. Шильдер (под Силистрией), Паскевич,
etc., Александр II. Но — не примите это за совет. Увы! Я умею
лишь читать романы, но не писать их и даже не выбирать темы.
Да и вообще не весьма уверен, мода ли теперь на исторические
романы. Думаю, что — нет, напротив...
Примите мои наилучшие новогодние пожелания.
Е. Тарле
* глуповата (франц.).
** среда (франц.).
123. К. Н. ГРУЗИНСКОЙ. 1947 г.
гор. Гагры, санаторий «Украина»
Милая Клавдинька Николаевна,
Вчера приехал и вчера же получил Ваше сердечное и хоро-
шее письмецо, за которое очень Вас благодарю. Мы с Вами
друзья, не правда ли? И почему Вы жалеете, что не работали
для меня?! И прекрасно работали! И еще будете работать! Ко-
нечно, если я не разленюсь окончательно. Здесь я вот уже два
дня ровно ничего не делаю, если не считать того, что ем раз
шесть в сутки, а в промежутках сижу в кресле на балконе и
смотрю на море и на закат солнца. Но чувствую, что долго не
смогу этак праздновать и возьмусь за дело: привез с собою по-
ловину работы о Сенявине Ч
Доехали благополучно, если не считать, что я раздавил (в тес-
ноте купе) свое «вечное» перо, оказавшееся, увы, «недолговеч-
ным» (привез его из Чехословакии). Проводник [...] чуть не
высадил нас на станции Адлер, уверяя, что это Гагры.
Других приключений не было. Здесь очень хорошо. «А море
Черное шумит, не умолкая...» 2 Прочтите Лермонтова (памяти
Одоевского). Одоевский умер где-то здесь3 между Адлером и
Гаграми.
Очень скучаю по милом Питере и мечтаю поскорее вернуться.
М[ожет] б[ыть], уже в январе прискачу. Посылаю Вам самый
252
дружеский привет и пожелания всяких успехов. Если придет
в голову охота черкнуть мне что-нибудь, пишите и посылайте.
Привет от Ольги Григорьевны.
Е. Тарле
1948
124. Р. Ю. ВИППЕРУ
6.II 1948
Глубокоуважаемый и дорогой Роберт Юрьевич,
Сердечно благодарю Вас за присылку Вашей книги1, лишний
раз убедившей всех Ваших читателей и почитателей в небреж-
ности и неточности биографических справок в энциклопедиче-
ских словарях: из книги явствует, что Вам сейчас около 34 лет
от роду. Это явствует и из факта ее появления, и из «фактуры»,
из того, как она написана. Я уже прочел о варварских государ-
ствах и читаю главу о крестовых походах. Очень мечтаю пови-
даться с Вами по приезде из Питера, куда отправляюсь на днях.
Самый сердечный привет Вам, корифею и патриарху нашей
науки.
Е. Т.
125. Е. Л. ЛАННУ. 22 апреля 1948 г.
' 22 апреля 1948 г.
Дорогой Евгений Львович,
[...] Передайте Александре Владимировне, что я не принимаю
никаких отлыниваний (Р. S. Чуть не написал отланниваний):
пусть [...] попросит достать ей из любой библиотеки: П. Кова-
левский. Стихи и воспоминания. СПб., 1912 — и там пусть про-
чтет о Глинке, а прочтя, пусть en regard * прочтет конец главы
у Захлебининых 1 из «Вечного мужа» [...]. Ведь эпизодический
красивый юноша на вечеринке Глинки (у П. Ковалевского2) —
это, конечно, молодой Вельчанинов! Как это характерно для ге-
ния! Не то угадал интуицией, не то в пол-уха слыхал о вече-
ринке, и сразу же все воссоздал. Так же, как Лев Толстой: взял
почти буквально из воспоминаний Полторацкого3, мазнул чуть-
чуть перышком, и вышли бессмертные главы «Хаджи-Мурата».
Еще читаю Соллогуба (не Федора [...] а другого) — графа
Соллогуба. Он поверхностен и подловат — слегка, но воспомина-
ния 4 занятные. О нем, помнится, Минаев писал5: «Как Вы, я
Пушкина знавал, — его видал на Невском издали. Об этом
книжку я издал, точь-в-точь как Вы когда-то издали. И тоже я
стихи писал, точь-в-точь как Ваши, хромоногие. Так схожи
с Вами мы вполне, ну, прямо скажем, как немногие!» И теперь
* параллельно, рядом (франц.).
253
Минаев отравил мне чтение воспоминаний Соллогуба, а жаль,
врет занимательно [...].
Пишите мне сюда о себе, об Александре Владимировне и
вообще [...].
126. Е. Л. ЛАННУ. 29 ноября 1948 г.
29.Х1
Милый Евгений Львович,
Очень рад был получить от Вас весточку. Я очень по Вас
скучаю по обоим.
В Вашем милом дружеском письме я (всегда) почерпаю ап-
петит к работе. Хотя я и знаю, что в Ваших словах 86% дружбы,
а 14% объективности. Но мой однокурсник (он сидел по 2 года
на каждом курсе) [...] так вот говорил о себе: «Да! Я — спо-
собная личность!» Хмурился при этом и гладил подбородок. Я,
прочтя Ваше письмо, тоже нахмурился и повторил примени-
тельно к себе эту фразу.
А с другой стороны, повторил и фразу князя Болконского 1
о Пьере Безухове (которого князь очень любил): «Ведь все
врет, а утешил меня, старика!» И я с большой сердечностью
перечитал Ваше объективно неверное, а субъективно искреннее,
истинно дружеское послание. Спасибо за него [...].
Карл XII2 подвигается к концу. В последнее время я так
в него въехал, что даже ничего постороннего не читал. По-швед-
ски выучился (со словарем читаю, но все понимаю) [...].
Вообще, м[ожет] б[ыть], и плоховато будет, но свое соб-
ственное и непохожее на популярщину [...]. Но вышло в 2 раза
больше, чем я намечал, — около 20 печ[атных] листов [...].
Читаю новые томы советского издания Льва Толстого. Перелис-
тывая, набрел на такое морсо*: «Русские либералы думают, что
они незаметно от правительства будут проводить свою программу:
это все равно, что усесться у ног человека и постепенно отпи-
ливать у него ногу и надеяться, что это ваше занятие будет
для него незаметно». Вспомнил это ни с того ни с сего. Это Лев
Толстой писал в древности — сорок пять лет назад. Вообще эти
новые томы дают массу неизданного.
Обнимаю и целую Вас обоих. Сердечно желаю Александре
Влад [имировне] и Вам здоровья! Очень рад, что переводите
Копперфильда [...] 3. Ольга Гр [игорьевна] сердечно кланяется
обоим.
Ваш Е. Т.
* отрывок (франц.).
254
1949
127. Е. Л. ЛАННУ. 2 января 1949 г.
2.1 1949
Дорогой Зоил Львович!
[...] Меня распотешил Щедрин (в его письмах). Тургенев
в 1862 г. очень некрасиво себя держал, каялся в знакомстве
с Герценом, ругая, где ненужно, нигилистов, и проч. Ему за это
общественно влетело, он сконфузился, обиделся, уехал надолго
за границу. В 1865 г. приехал в Питер — и Щедрин пишет
в письме к А. М. Жемчужникову1: «Кстати. Тут Тургенев. Сей
старец дорог нам, он блещет средь народа священной памятью
62-го года». Взять стих Пушкина о Шишкове и о 12-м годе и
сунуть его сюда, без пояснений, без продолжения и без кавы-
чек — и когда Тургеневу (поседевшему в молодости) было всего
47 лет от роду, согласитесь, что это ехидно и потешно. У Щед-
рина, как и у Вас, cher ami *, было совершенно одинаковое умо-
наклонение (до вас обоих выраженное Собакевичем: «все мошен-
ники, один прокурор порядочный человек, да и тот свинья»).
К сожалению, правда, этот афоризм бывает часто справедлив.
Ежедневно подсылаю Паевской заказные письма со вложе-
нием дополнений, справок, уточнений и т. п., а она их вклады-
вает в увезенного ею машинописного Левиафана о Северной
войне.
А кроме того, с упоением читаю только что вышедший
II том* 2 «Литературного] наследства» (О Лермонтове; еще ин-
тереснее 1-го тома. Грусть... Не уберегли этот алмазный Казбек
поэзии... И томим зловещей думой, полный черных снов... Это
он о себе писал3 и черные сны видел тоже о себе...).
Скоро увидимся, в половине января думаем быть уже в Мос-
кве. Я теперь почти кейфую: ни одной лекции нигде никому не
читаю и не буду месяца два читать [...]. С Новым годом Вас
обоих от нас обоих.
Пишите! Ваш Е. Т. [...]
* дорогой друг (франц.).
128. Е. Л. ЛАННУ. 9 января 1949 г.
9.1
Драгоценный Евгений Львович,
[...] Между прочим, «поимка» у Лермонтова ’. Kindly *, ах! Это
немецкое Kind2*! Ах, ошибся! etc. — известно мне было давно,
даже еще до того, как оно чуть ли не 20 лет тому назад попало
в «Искусство перевода» Чуковского 2 Во-первых, тут «по-детски»
лучше, чем kindly (по существу), а во-вторых, что же отсюда
* нежно (англ.).
2* ребенок (нем.).
255
следует? Лермонтов никогда точно не переводил, и у него выхо-
дило всегда лучше, чем у архиточных переводчиков или чем
у авторов, даже лучше, чем у Гейне (а о Бернсе и говорить
нечего). Будто «На севере диком стоит одиноко» — «точный» пе-
ревод! Будто die Decke3* очень точно переводить: «как ризой
одета она». Но риза тут в 10 000 раз лучше «одеяла». И я
заметил, что, если кто очень занят этим kindly, тот не весьма
чует великость этого нашего алмазного Казбека. Но ведь Вы
чуете. Оттого я и сержусь. А знаете ли Вы, что kindly и kind-
red 4* одной семантики? И что от kindred до Kinder5* — рукой
подать. Семантическая группа этих англо-саксо-юто-фрисланд-
ских слов переплыла Северное море прямым поручением [sic!]
на восточный берег Британии.
И, конечно, «ошибка» Лермонтова страшно кстати! А «Воз-
душный корабль»! Почитайте анализ этого «перевода», сделан-
ный покойным М. Н. Розановым! En regard6* оба текста, и
можно лишь онеметь от восторга, что Лермонтов из такого бу-
лыжника сделал такую черную, бесценную жемчужину, такую
нездешнюю музыку! А уж там таких kindly не перечесть! Так, —
только «ошибками» наш чародей увел нас из бидемайеровского
зейдлицевского3 Klavierabend 7* в музыку ночи на океане, отку-
да-то жалующуюся и о чем-то плачущую. И все ошибки! Уж
такой был неграмотный, бедняга. Плохо учился в кавалерий-
ском училище языкам! Да, если б Лермонтов был вполне точен,
то у нас и было бы ein ganz nettes Gedichtchen 8* Зедлица, и не
было бы этого фантома ночных морей, этого бессмертного «Воз-
душного корабля». И Вы, такой тонкий ценитель поэзии, инте-
ресуетесь «точно» ли перевел Лермонтов то или иное слово из
малюсенького Бернса, который был для него тут только канвой,
как и Зедлиц, как и Барбье и др. И, конечно, лучше, эмоцио-
нальнее, страстнее, чем «дети», тут нельзя сказать!
Dixi9*: о моем Лермонтове не могите. Я его не уступлю ни-
кому. [...] Карл XII был маниаком личной славы, плевал на
все и всех, позорно провалил свою несчастную страну, был та-
лантливым тактиком, но оч[ень] посредственным стратегом и до
курьеза никудышным политиком. Был грубейшим эгоцентриком.
Был гнусно, подлейте жесток, лично продиктовал все детали
варварского истязания и казни Паткуля, военнопленных (на
4-й день после боя!!) приказывал связывать по трое и прокалы-
вать штыком для развлечения (таким путем в 1706 г. истребил
после Фрауштадта 4000 пленных русских). Тени рыцарства и
великодушия в нем не было. Был лютеранским ханжой самого
заскорузлого образца. Был безумно суров в обиходе. Женщин —
3* одеяло (нем.).
♦♦ родственный, сходный (англ.).
5* дети (нем.).
6* Сопоставьте (франц.).
7* музыкальный вечер (нем.).
8* милый стишок (нем.).
9* Я сказал (лаг.).
256
не знал. Не курил, мало и скудно ел. В общем был отталкиваю-
щим сукиным сыном 96-й пробы. Сложным не был. Un fou ex-
traordinaire 10 **, сказал о нем Вольтер. Были у него поступки,
решительно намекающие на то, что у него и «не все были дома»,
a bee in the bonnet11*. Un togue12*, на чердаке неладно. Сло-
вом, не вполне психопат, но и не вполне не психопат. Его чудо-
вищный позорный провал и превращение Швеции из первосте-
пенной державы в третьестепенную — его личное дело. Он им-
понировал долго первыми 9 годами побед, презрением к опасно-
стям, собачьей личной жизнью. Но вреднее не было никогда че-
ловека для своей страны. Et voila! 13* Поговорим о нем еще. Мне
лично он противен.
Сердечный привет Вам обоим [...]
Ваш Е. Т. Пишите!
,0* Здесь: отчаянный безумец (франц.).
п* чудак (англ.).
12* чудак (франц.).
13* Вот уж! (франц.).
129. Л. В. НИКУЛИНУ. 26 января 1949 г.
26 января 1949 г.
Глубокоуважаемый Лев Вениаминович,
Я прочел Ваш роман1 и выскажу Вам свое мнение о том,
следует ли его в настоящий момент печатать в том виде, как он
есть. Лично я на Вашем месте сейчас от этого воздержался бы.
Вас упрекнут в том, что Вы писали очень литературно и очень
занимательно, но не исторический, а приключенческий роман.
Нужно Вам сказать, что лично я люблю романы с приключе-
ниями вроде тех, которые переписывает у Вас Фигнер, но тогда,
когда они не приписываются историческому лицу, с которым
ничего похожего не было. С Фигнером были приключения, но
не те, и не так, и не с дамами и т. д.
Дело не в отдельных погрешностях, ошибках, описках. Они
есть, но они легко исправимы. Дело в самой концепции Фигнера,
ситуации в Данциге, абсолютно невозможно добродушном гене-
рале Раппе и пр. Если бы Вы напечатали все это и сказали бы,
что я читал и нашел все напечатанное адекватным действитель-
ности, то Вам ответили бы: значит, академик просто очень нагло
над Вами решил произвести мистификацию и недобросовестна
Вас, доверяющего ему человека, обманул. Если бы Вы взяли
Фигнера, как мы знаем его из истории, отчаянно храброго, хо-
лодного, жестокого, способного на дело, которое грозит верной
100-процентной гибелью (он ведь хотел убить Наполеона, про-
бравшись к нему, и говорил об этом Денису Давыдову), лишен-
ного тени сентиментальности, циничного и т. д., — и показали бы
его только в действиях, в которых он участвовал, это было бы
иное и подлежало бы суду моей компетенции. Но этого тут нет.
Заказ JA 494 26^
Нужно Вам знать, что лично я абсолютно не способен писать
исторические романы, и если бы подобная мысль взбрела мне
в голову, то я, конечно, написал бы раз в десять (или в пять-
десят) хуже Вас, так что не подумайте, что я хочу Вас поучать
или давать Вам советы. Но читательское мое суждение таково:
автору, который написал прекрасные литературные портреты
вроде шаляпинского2, автору, так владеющему пером, как Вы,
и таким уменьем анализировать и схватывать черты интересных
и далеко не простых индивидуальностей, должно очень еще по-
работать над этим романом, чтобы он был достоин уже имею-
щихся за Вами вещей.
Я даже и не касаюсь других сторон дела — неизбежности
азартных, и как всегда с большими перегибами, нападений, по-
водов к которым будет тут достаточно. На это и внимания об-
ращать не стоило бы, если бы Вы могли сказать: «Фигнер был
именно вот такой, я его не выдумал». Но этого Вы сказать не
могли бы. Заметьте: Лев Толстой видел некоторые фигнеровские
черты в офицере, которого назвал Долоховым, давыдовские черты
в офицере, которого он назвал Васькой Денисовым, но ни тому,
ни другому не дал их исторической, настоящей фамилии. А если бы
дал, то испортил бы обе фигуры и стеснил бы себя так, что
и поправить испорченное не мог бы. А в тех случаях, когда он
отступал от этого правила, все же приписывал своим историче-
ским героям то, что они говорили и делали в действительности,
но не выдумывал ничего, — все равно любил их (как Кутузова)
или ненавидел (как Наполеона). Таково мое личное, может быть
ошибочное, мнение.
Прибавлю, что абсолютно никому я ни о Вашем романе, ни
о своих советах и мнениях ни слова не сказал — и не скажу.
Дайте роман кому-либо, кому верите, и очень может быть, что
его мнение будет таково, что я говорю нелепости и что роман
должно печатать в том виде, как он уже готов. Конечно, и до
и после его напечатаний содержание этого письма останется из-
вестным только Вам и мне (Михаилу Ильичу я сказал, что у меня
не было времени еще и что прочту Ваш роман впоследствии,
а перед Вами извиняюсь и прошу его пока вернуть Вам задер-
жанный мною экземпляр).
Искренне Вас уважающий Е. Тарле
130. В. П. ВОЛГИНУ. 27 марта 1949 г.
Глубокоуважаемый Вячеслав Петрович!
90 страниц, которые я извлек из своей книги1 (в которой
около 900 страниц), конечно, были, по моей мысли, лишь мате-
риалом, на основании которого я и прочел бы свой часовой до-
клад2 (в 30 страниц). Вот почему в нем не было ни беседы
с Людвигом, ни Полтавской битвы, ни обстоятельных рассужде-
ний? почему нельзя приравнивать 1708—[170] 9 гг, к 1941 —
258
[10]45 гг., так что рецензент ломится в открытую дверь, вся эта
мысль у меня подробно развита и изложена (и о государстве
помещиков, и о классовой природе петровской России и т. д. и
т. д.). А подробности о Карле XII обусловлены всем тем, что
мне было в ЦК передано при начале работы о трех нашествиях
(специально мне порученной). Говорилось, что руководство именно
пожелало, чтобы «Тарле рассказал об участи трех агрессоров —
Карла XII, Наполеона и Гитлера». И даже настояли, чтобы я
подписал одновременно договор на все три книги.
Ответы буквально на все замечания обоих рецензентов ис-
черпывающе даны в большой моей работе;
Но не мог же я прислать Вам всю книгу!
Вот что я Вам теперь предлагаю: я напишу специальное вве-
дение к докладу, где, собственно, и будет дана установка этой
части работы (замечания о 1941 — [19] 45 гг. — а их почему-то
больше всего у рецензентов — бьют мимо цели: войне 1941 —
[19] 45 гг. ведь будет посвящен мною очень большой специаль-
ный том, зачем же назойливо лезть к читателю на каждом аб-
заце, что, мол, ты, читатель, смотри, не приравнивай 1708—
1709 гг. к 1941—[19]45 гг.?). Ведь, обращаясь к самой высокой
по своему уровню аудитории, лектор должен избегать азбучно-
стей. Оттого я и пишу много о народной войне (которую я вы-
явил по архивным данным), а не о Полтавской битве, которую
больше знают. Но, пожалуй, я выброшу все о Карле XII и по-
мещу о Полтавской битве, останавливаясь на менее известных
деталях ее. О полководческом искусстве Петра тоже можно до-
бавить: у меня целые главы об этом (о знаменитом жолкиев-
ском плане3 должно оставить).
Словом, я Вам пишу: 1) новое введение к докладу и 2) его
сокращение в одних местах и дополнения в других. И еще при-
бавлю, что, несомненно, я за один час не успею прочесть всего,
что даже в таком сокращенном виде пришлю Вам на днях,
а прошу и на этот сильно сокращенный текст смотреть лишь
как на материал и основу для доклада. Как увидите, я учел наи-
более существенные замечания рецензентов.
Тема этих трех томов о трех нашествиях не мной признана
спешной и нужной в наше время, и ни в малейшей степени не
моя инициатива была в том, что их предложили писать мне. Но
взять их на себя я считаю своим долгом. Есть предложения, от
которых не отказываются. В своей работе (чисто исследователь-
ской по характеру, хотя и доступной — поскольку хватило
уменья — по форме) я остановился на том, что менее известно
у нас. Это отразилось и на той Ую части моей работы, которую
я послал в ответ на предложение Президиума выступить на
сессии.
Но, может быть, вообще доклад мой сейчас не нужен? Тогда
я [с] полной готовностью его не прочту. Не откажите, Вячеслав
Петрович, откровенно мне об этом сообщить по телефону или
при личной встрече.
259
17*
Совершенно не вовремя я прихварываю. Иначе просто при-
ехал бы к Вам в Академию поговорить обо всем этом. Кстати,
я ведь не знаю, когда именно будет сессия? Если очень скоро,
то, может быть, в самом деле Вы бы поручили выступить на
сей раз кому-либо другому, потому что на вторичную переделку
у меня уже времени не хватит.
Некоторые соображения рецензента, вроде того что «феодаль-
ная формация сменилась капиталистической, а капиталистиче-
ская империалистической» при всей их бесспорности абсолютно
ни при чем (в докладе академиками). Я вообще старался избе-
гать общих, расплывчатых, всем известных со школьной скамьи
обобщений. Говорить в часовом докладе обо всей экономике Рос-
сии и всей политике было бы и ненужно, и невозможно... Ведь
гема, предложенная мне, — «Северная война и нашествие 1708—
1709 гг.», а не «Россия при Петре I». Как же требовать, чтобы
я дал тут весь «углубленный анализ» экономического положе-
ния и т. д. и т. д., а не «ограничился» рассказом о войне? Когда
выступаешь на сессии Академии, нужно, чтобы такие слушатели
хоть что-нибудь новенькое и интересное получили от своего
коллеги из результатов его работ. Что же я, в самом деле, буду
час с четвертью разглагольствовать перед Вячеславом Петрови-
чем Волгиным или Борисом Дмитриевичем Грековым и сооб-
щать им, что в XVIII столетии был феодализм, а в XX — социа-
лизм и тому подобные новости? И что нашествие в XVIII в.
грозило только потерей самостоятельности, а в XX в. — еще и
поражением социализма? Со стороны лектора это было бы
странно.
Словом, распоряжайтесь материалом, который я Вам пришлю
дня через два, как хотите. Желаете — буду читать доклад, най-
дете ненужным — не буду (текст доклада сокращен вдвое).
Примите мой привет. Ващ Евг. Тарле
21.III 49 г.
131. С. Я. ШТРАЙХУ. 10 апреля 1949 г.
Глубокоуважаемый Соломон Яковлевич,
Кончил Вашу книгу1, — повторяю все комплименты, которые
сказал Вам по телефону. Вы любите Ваш сюжет, и вся книга
оказалась согретой чувством и поэтому так привлекает читателя,
даже независимо от прекрасной литературной формы. Конечно,
у гениального Владимира Онуфриевича2 спекуляции были про-
сто болезнью, как рулетка у Достоевского, например.
Когда будете готовить новое издание, внесите (стр. 270) по-
правку (по совсем ничтожному поводу). Преступник Томас не
был убит взрывом своей «адской машины», и вообще все это
произошло иначе. Томас сидел с капитаном грузового парохода
(в Бремергафене), и они пили грог в капитанской каюте, когда
с набережной, по которой рабочие проносили на пароход тюкц
260
б хлопком, застрахованные Томасом, раздался грохот: поскольз-
нулся и упал рабочий, который как раз пес тот тюк, где был
взрывчатый материал и часовой механизм. Капитан тотчас по-
шел на набережную, а когда вернулся, то увидел уже мертвого,
застрелившегося в каюте Томаса (сразу понявшего, что его за-
мысел не выгорел). Кроме рабочего, упавшего с тюком, никто
не пострадал. Вот как было дело. Пишу по памяти, но, безус-
ловно, это было так. Очень характерно, что, как Вы пишете,
сам Достоевский заинтересовался историей с Томасом. Сюжет —
для него!
Благодарю Вас за замечательно хорошо написанную Вашу
книгу.
Привет! Е. Т.
10.IV 1949
132. Е. Л. ЛАННУ. 17 июня 1949 г.
17. VI
Дорогой Евгений Львович,
[...] Насчет Мопассана не согласен. Он — реалист, и что же ему
делать, если французы этим самым так увлекаются. Ну, а Ваши
Олдусы Гаксли и прочие Maugliam’bi. Что ни строчка, то sex
appeal, что ни абзац, то форникэшьен. После Виктории они обес-
стыжели вконец. Мопассан в 1’Epave в M-elle Hortense2 etc.
нежен, тонок, глубок, поэтичен, трогателен. Вольно же Вам чи-
тать его в дубовом переводе (а Мопассана нельзя переводить).
Ведь это все равно (по словам Розанова по другому случаю), как
если бы Вас принудить читать «Евгения Онегина» непременно
в кратком пересказе Скабичевского. Если б у меня в доме за-
велся Мопассан в переводе, то я его сжег бы в печке. Мопас-
сан — поэт, и поэт настоящий, но по-французски!
О гимне солдат «Дерзайте, людие» перед Полтавой не читал
и не слыхал. Полагаю, что позднейшее елейное вранье и абсо-
лютно неестественно. Что за чушь порют о Полтаве!
Упиваюсь новым атласом3, большим, дорогим и чудесным!
Спрашивал вчера профессора математики, как теперь с гео-
метрией в средней школе? Он ответил: «Мальчика учат: прямая
линия есть кратчайшее расстояние между двумя точками; сумма
углов треугольника = двум прямым etc., весь год учат этому,
а в конце прибавлено в учебниках странички две-три мелким
шрифтом (как бы маленький Р. S.), сообщают; что вот, мол, жил
в Казани некто Лобачевский, так он доказал, что все это —
сплошное вранье (и о кратчайшем расстоянии, и о двух d, и
о параллельных и т. д.). Так вы, детки, уж там как-нибудь сами
разбирайтесь, кто прав, кто виноват [...] ».
Пушкинские торжества4 были импозантны. Музей5 очень
хорош и полон.
Погода здесь серая, дождливая, но наш красавец Питер ве-
ликолепен как всегда. Всем городам город!
261
«Уважаю в тебе, Ольга, рабочую единицу!» — писал Щапой,
Предлагая руку и сердце своей избраннице. Пил он исключи-
тельно спирт, приправленный перцем, и умер от delirium tre-
mens *. Был, впрочем, очень серьезным Исследователем раскола.
Вспомнил я это потому, что на днях получил восторженное
письмо, в котором неизвестная мне курсистка пишет, что «ува-
жает (во мне) рабочего человека». Знай наших!
Пишите. Сердечный Вам обоим от нас привет.
Упиваюсь письмами Чехова! Моральная гениальность. Не-
пременно прочтите письма Чехова. Это корифей эпистолярной
прозы.
* белая горячка (лаг.).
133. Е. Л. ЛАННУ. 26 июня 1949 г.
26.VI 1949
Дорогой Евгений Львович,
«Нет, Будда, ты не прав!»1, как однажды читал с эстрады
Мережковский, поправляя в этот момент пенсне на носу. Вы
относительно Мопассана не правы на 9872 процента. Это глубо-
кий, безотрадно пессимистический мыслитель, давший такую
страшную, потрясающую картину французского зажиревшего го-
рода и кулачества в деревне, без которой ни один историк уже
не обойдется [...].
И какой ослепительный художественный дар! Какой дивный
слог!! Как Вы не видите, что и «новые» переводчики не могут
его перевести как нужно. Его нельзя понять иначе как на его
родном языке. Как нельзя полностью насладиться в переводе
ни «Таманью», ни «Капитанской дочкой», ни «Ревизором», ни
чеховской «Степью». Нельзя и шабаш. Выйдет всегда «Евгений
Онегин» в изложении Скабичевского [...] Мопассан — это мир
мысли, скрытого и лишь изредка себя обнаруживающего отчая-
ния. А сколько в нем самого горького и гневного социального
протеста! Не только в «Boule de suif» * или в одной мучительно
страшной Франсуазе, которую лично перевел Лев Толстой2, ото-
рвавшись для этого перевода от «Власти тьмы» и от «Хозяина и
работника». Что же из того следует, что и у Мопассана есть и
веселые гривуазные безделушки, писанные, когда шли скупо от-
меренные ему жестокой судьбой молодые (здоровые) годы? Что
за pruderie, mon bonmonsieur? 2* Что это Вы «в добродетель всем
дышлом въехали?»3 (как спрашивает Свидригайлов у Раскольни-
кова)? Он столько дал и художественного наслаждения, и
столько громадного, неизмеримо важного в своей правдивости
материала для постижения процесса гнилостного разложения соб-
ственничества в последней четверти XIX в., столько психологи-
ческой тонкости и индивидуализации при этом (это Вам не ту-
* «Пышка» {франц.).
г* показная добродетель, милостивый государь {франц.).
262
пые и нужные бревна Золя и прочих Боборыкиных), что ему,
его памяти земной поклон хочется отвесить, а не корить его за
то, что он давал также и легонькие вещички: «Ты сосчитал на
солнце пятна — и проглядел его лучи». Voila.
[...] А я (продолжая бить баклуши и безобразно пропускать
все договорные сроки по «Крым[ской] войне») 4 упиваюсь пере-
читываньем писем Чехова. Письма с дороги (по пути на Саха-
лин) — верх совершенства, они стоят его лучших созданий. Я
их читаю за свое земное странствование, кажется, в 10-й раз — и
наслаждение совсем новенькое и самое острое.
Погода тут стоит мерзейшая, но Питер наш — красавец при
всякой погоде. От Невы нельзя оторвать глаз. Сегодня в первый
раз солнце.
Читали ли Вы книгу Bell’a 5 о великих математиках? Вышла
не так давно, еще во время войны. Там замечательный очерк
специально о Лобачевском, называется «Copernicus of geometry» 3*.
Вот бы милой Александре Владимировне перевести!!
Книга Bell’a замечательно интересна даже для таких плато-
нических любовников неэвклидовой геометрии, как я, одаренный
от природы математическими способностями не только экономно,
но до цинизма скупо. Кстати, меня разочаровал последний сверх-
гелескоп в Паломаре, открытый для работы 1 сентября 1948 г.
(сверхлинза, сверхтруба, сверхфотоустановка в его горле и брюхе
etc.). Он в 1У2 раза сильнее предпоследнего — до него первого
в мире — гуверовского на Rocky Mountains4*. Тот открыл Га-
лактику в 400 миллионах световых лет, а новый, этот, в 27г раза
сильнее и его зрения, ergo, хватило бы — писали в астрономи-
ческом франц[узском] журнале — на. один (с лишком!) милли-
ард (sic!) световых лет. И вот он, каналья, зиркает, зиркает по
небу (глагол зиркать — киевский) и ни... словом, ничего пока
не нашел. А стоила одна линза его, которую гранили 11 лет,
больше 3 миллионов. «Только дерут с проезжающих!» А туда
съехались было астрономы со всего света. Нехорошо! Я ждал
новеньких Галактик. Посмотрим, что дальше будет, пусть еще
пошныряет по пустоте. Делая по 300000 километров в секунду,
и притом миллиард лет (sageund schreibe5* 1000000000 лет),
должен же хоть один из сколько-нибудь добросовестных лучей
в конце концов попасть на эту новую сверхлинзу. Лучше поздно,
чем никогда.
Сердечный привет милой Александре Владимировне и
Вам от нас обоих. Пишите. A vous 6* Е. Т. [. . .]
s* «Коперник геометрии» (англ.).
4* Скалистых горах (англ.)
5* буквально (нем.)
5* Ваш (франц.)
268
134. Е. Л. ЛАННУ. 7 июля 1949 г.
7 .VII
Dear Sir *,
[...] И Вас не угрызает совесть, что Вы по поводу Мопассана
помянули этих уичерлеевских ростбифов вроде его Горнера1 и
др. ejusdem farinae2*! Все они Impertinent Black Coat3* срав-
нительно с Мопассаном [...].
Читаю автобиографию Костомарова2, и он с каждой страни-
цей вырастает как моральная личность подвижника науки. С каж-
дой страницей! Cresciteundo4*. Суховато, небрежным языком,
а нельзя оторваться. Главное — он не сознает своей громадности
моральной. И это при тяжких, десятилетиями длившихся стра-
даниях, и под кошмаром грозящей слепоты, и при десятилетней
ссылке...
С удовольствием думаю о том, когда встретимся и погово-
рим [...].
Привет сердечный от Ольги Григ[орьевны]
Truly Yours 5* Е. Т.
* дорогой сэр (англ.)
2* из того же теста (лат.)
3* Здесь: нудные проповедники (англ.).
4*. все возрастает (лат.)
5* преданный Вам (англ.)
135. К. И. ЧУКОВСКОМУ. 1940-е годы
Милый Корней Иванович,
Всякий раз, когда счастье приводит меня в Питер, на мою
настоящую квартиру, я перечитываю разных моих «вечных спут-
ников», напр[имер] Герцена, книгу Чуковского о Некрасове etc.
И каждый раз мне кажется, что в этой книге Вы дали то,
что долго Вас переживет, что это Ваша, м[ожет] быть, не осо-
знанная Вами кульминация (как не сознавал Горький, что его
кульминация — это его воспоминания о Льве Толстом, которые
переживут все, что он сделал, и останутся навеки). Я снова пе-
режил то умственное наслаждение, и такое же живое, как и
в первый раз, когда покойница Танюша 1 мне это дала (Ваш ей
подарок с надписью) и когда я ей сказал потом, что я 1) отдал
эту книгу в хороший переплет и 2) никогда и никому (в том
числе ей) не отдам ее, а буду давать ей только почитать на 2—
3 дня. Она поспорила, но примирилась.
В этой книге Вы дали себе простор. Вас никто и ничто не
стесняло. И тот, кто не читал Вашей книги, не знает Некрасова
и величия Некрасова с чисто эстетической стороны. Эту книгу
нужно читать и брать еп Ыос, как целое, и мне ничуть не ме-
шает, что я решительно не согласен с Вами в оценке, напр[и-
мер], «Русских женщин» etc. Секрет таких книг, как Ваша, не
только в их уме, в их аналитической глубине, но и в самом на
264
стоящем чувстве, которое их пронизывает. Сложное чувство: тут
и непосредственная, целомудренно скромная любовь к поэту, и
обида за него, и раздражение, и нетерпение не только к доброт-
ному, непроницаемому [....] Антоновичу, но и к умному, уче-
нейшему, талантливому, благородному Владимиру Соловьеву (ни
аза в глаза — увы! — не смыслившему в поэзии, почему так
охотно и писал он свои стихи и почему М. М. Стасюлевич с та-
ким удовольствием их печатал). Это большое чувство сказыва-
ется и в чисто биографических экскурсах...
Вот и все, что я хотел Вам написать (шут меня знает по-
чему). Даже не знаю, в Москве ли Вы? Черкните, как Ваше
здоровье? Как здоровье и самочувствие Марии Борисовны? Буду
рад получать от Вас весточку. До 1 сентября буду в Питере
(Ленинград 41. Дворцовая набережная, д. 30, кв. 4). А когда
закончу работу в здешних архивах, вернусь в Москву. Жена
Вам кланяется.
Ваш Е. Т.
1950
136. К. И. ЧУКОВСКОМУ. 31 января 1950 г.
31 января 1950
Дорогой Корней Иванович,
Большое Вам спасибо за Ваше сердечное, хорошее письмо.
Не весьма понимаю, почему Вы называете Ваш доклад «злопо-
лучным» г?! Это был и по содержанию, и по форме яркий, истинно
блестящий анализ революционной стихии в творчестве Некра-
сова. Слушатели сидели, как зачарованные, полтора часа про-
летели, как 5 минут! Ну, если пресса не упомянула о нем, то,
может быть, именно затем, чтобы Вы вследствие очевиднейшего
успеха не очень зазнавались. Надо бороться с этим явлением.
Правда, Вы ничем пока не дали повода думать, что Вы страдаете
этим пороком. Но, может быть, тут и профилактика не беспо-
лезна? В Вашем докладе был и громадный, систематизирован-
ный материал, и кованая фраза, и остроумие... Словом, был Чу-
ковский. Как хорошо, что Вы его выпустили. Ведь Вы его не
очень часто выпускаете.
Знаете, чего мне хотелось бы? Чтобы Вы написали ряд ста-
тей о Щедрине. Есть и предлог (дельная книга Макашина), и
потребность в читательской массе. Та черта, которую Вы при-
писали Шевченко, относится к Щедрину гораздо больше. Мака-
шин умный, дельный, добросовестный исследователь, но о’вому
талант, а о’вому два — и Ваши две книги (его, уже написан-
ная2, и Ваша, которую Вы напишете в будущем) дали бы со-
ветскому читателю полного Щедрина, которого никто не дал чи-
тателю дореволюционному. Какой это был пророк! Его душа
в «Отечественных] записках»3 1870—1871 гг. [. ..] А его «За
265
рубежом» 4! Без Вас дело щедриноведения йикак не может обой-
тись. Подумайте об этом! Вы скажете, что я тоже заболел бо-
лезнью зазнайства, ибо осмеливаюсь давать Вам темы. Но что же
простой читатель должен Вам заявить требование, которое обя-
заны были бы предъявить Вам и Союз советских писателей, и
Институт литературы, и другие авторитетные коллективы?
На днях мы уже возвращаемся в Москву. Жена шлет Вам
привет. Передайте мои наилучшие пожелания Марии Борисовне.
Будем надеяться, что доставите нам снова огромное удоволь-
ствие Вашим посещением.
Примите мой сердечный привет.
Е. Т.
1951
137. Е. Л. ЛАННУ. 12 января 1951 г.
12.1 1951
Дорогой Евгений Львович,
[...] Читаю дневник Ал. В. Богданович1. Что за клоака эти
последние годы монархии! Жаль, что издано (в 1924 г.) так
небрежно и с глупейшим предисловием, ничего, кроме болтовни,
не дающей читателю!
Поцелуйте от нас обоих Александру Владимировну и пишите.
Ваш Е. Т.
138. Е. Л. ЛАННУ. 2 сентября 1951 г.
2 сентября 1951 г.
[...] А мои хворости давно прошли, и я свеж, как огурчик, ка-
таюсь по островам etc. И работаю с увлечением, которого не
было весной.
Я читаю запоем, поступившие из переплета тома «Кр[асного]
архива». Это — Шехерезада. Требую, чтобы Вы: 1) прочли вос-
поминания скорбного, но подлого полупрохвоста Льва Тихоми-
рова1 (в «Кр[асном] архиве]), 2) немедленно после этого пере-
читайте Чехова «Рассказ неизвестного человека». Л. Тихоми-
ров] несчастен и антипатичен до пес plus ultra *, — «Неизвест-
ней] человек» несчастен и благороден. Навеяло ли Чехову или
независимо? Без этого типа 80-е годы были бы неполны и Чехов
был бы неполон. Перечитайте то и другое.
[...] Чуть не приехал на съезд Постоянного комитета мира2.
Меня вызванивали очень, но докторишки не пустили. И звонила
также «Правда» — о статье по поводу заседания Комитета мира,
* до крайности (лат.}
266
но добрались они лишь на днях, через своего здешнего уполно-
моченного [...]. Я заявил, что поздновато (злободневный мо-
мент ушел) [...].
Пишите, не ленитесь. Ваш Е. Т.
139. Е. Л. ЛАННУ. 4 октября 1951 г.
4 октября
Милый Евгений Львович,
[...] Кстати, я перечитываю «Литер[атурное] наследство» (1-й
том о Толстом). Критик С. Навалихин1 в журнале «Дело» пи-
сал о Толстом (по поводу «Войны и мира») в 1868 г., что Тол-
стой «неумный, ограниченный в кругозоре, но речистый офицер»
(текстуально). И Толстой злился, обижался, перестал на целый
год читать газеты и журналы [...].
Увлекаюсь документами о Багратионе2 (теперь ведь у меня
на очереди именно новый «1812 г [од]»3. Он будет, к сожале-
нию, очень разбухшим, в 2 раза больше старой книги).
Напишите о своем здоровье!
Очень скучаю по разговорам с Вами [...]. Ваш!
1952
140. С. И. АРХАНГЕЛЬСКОМУ. 5 августа 1952 г.
5.VIII—1952
Глубокоуважаемый Сергей Иванович,
У Вас находится на рецензии диссертация С. А. Фейгиной
о внешней политике России и Аландском конгрессе. Эту работу
я хорошо знаю, я был официальным оппонентом, работа про-
шла единогласно, с овациями.
А теперь в экспертной комиссии ВАКа ее подвергли, по-мо-
ему, такой легкомысленной критике, что просто диву даешься,
хоть и признают солидность работы.
Я очень обрадовался, когда узнал, чта работа на рецензию
послана Вам, человеку, во-первых, добросовестному, во-вторых,
знающему, в-третьих, не запуганному, как заяц. Работа Фейги-
ной — марксистская работа и ученая работа. И патриотическая
работа. И эксперты, конечно, это признают, и все-таки во имя
перестраховки придумывают какие-то довольно курьезные при-
дирки, прицепки и пр. Конечно, им самим в конце концов будет
стыдно о некоторых своих вспомнить.
Считал долгом своим высказать Вам свое суждение.
Все ошцбки Фейгиной исправлены полностью, и это было пуб-
лично заявлено на Ученом совете института, когда решено было
допустить работу к защите.
Примите мой привет [...] Е. В. Тарле
267
1953
141. М. Д. МАРИЧ. 27 марта 1953 г.
27 марта 1953 г.
Многоуважаемая Мария Давыдовна,
Воспользовался случайно мне доставшимся коротеньким до-
сугом и прочел Ваш очень меня привлекший роман «Северное
сияние». Очень яркая, удавшаяся Вам вещь, и художественная
и, что реже, полная живого чувства, исторически правдивая от
«А» до «Z». Даже законным (давно отвоеванным художниками)
правом слегка присочинять (licentia poetica *) Вы не пользуе-
тесь сколько-нибудь значительно. Прочел, не отрываясь, несмо-
тря на 800 без малого страниц. Только бы архитектуру, м[ожет]
б[ыть], кое в чем пересмотреть. Здесь не роман, а три романа:
1) Александр I с Шервудом-Ск [верным], 2) декабристы и
3) Пушкин. Значит, три художественные эмоции с их тремя
пестрыми корнями. А в таких случаях эмоции не поддерживают
одна другую, по несколько ослабляют пестротой и обилием. Ведь
это здесь не короткая «Тамань», усиленная Максимом Максимо-
вичем, княжной Мэри и фаталистом и объединенных одной ин-
дивидуальностью героя — Печориным.
А у Вас три громадные картины с массой действующих лиц
на трех разных сценах. М[ожет] б[ыть|, я ошибаюсь, но разук-
рупнение тут было бы кстати.
1) Неточности: Николай был настолько осторожным лицеме-
ром, что никогда не говорил и не мог говорить как откровенно,
зло и грубо об Александре (180, 181).
2) Стр. 182. О Пестеле до 14 декабря Николай не знал ровно
ничего. Вообще же у Вас Николай слишком кипятится и бешен-
ствует. Он был палач холодный.
3) Константин у Вас слишком сделан под Павла. Он был
гораздо умнее не только Павла, но и Николая и очень тонок
(«Savary on Fouche» еп * 2* вопрос Бенкендорфу — и лукавый от-
вет «шоп Savary — honnete homme»3*). Он был остроумен («сей
высочайший» — ах! — не разрешит вопроса в 1827 г. на слова,
что Николай сказал с огорчением «Ах»). И никогда он слюной
не брызгал (239). Он был вообще тоньше и культурнее. Не
только казарма, но и «бомонд».
4) Если будут следующие издания, м[ожет] б[ыть], стоило
бы сократить печальные страницы (следственную часть). Тут
ведь далеко не все так себя геройски вели, как Сергей Волкон-
ский, как Лунин, как Бестужев. Даже Пестель был непохож на
самого себя, да и Рылеев... Не стоит об этом...
Если бы посвятить больше места каждой из трех тем, у Вас
не выпал бы сложный психологический случай с Ростовцевым
* поэтическая вольность (лат.)
2* Савари или Фуше на... (франц.).
3* мой Савари — порядочный человек (франц.).
268
(Яковом) (13 декабря: его визиты к царю и к Рылееву — в один
день и т. п.). Это до сих пор незатронутая беллетристами ин-
тереснейшая тема. И материалы есть (Герцен, Евгений Оболен-
ский etc.).
М[ожет] б[ыть], я проглядел немало неточностей в деталях,
но общее впечатление от этого произведения осталось таким, ка-
ким было с самого начала чтения: самое положительное, не-
смотря даже на громоздкую архитектуру. Талантливо! Шлю Вам
привет и благодарность за то, что Вы мне прислали Ваш роман.
Евг. Тарле
1954
142. С. Б. КАНУ. 4 февраля 1954 г.
Москва, 4.II 1954
Милый Сергей Борисович,
Пролежал около 2 месяцев сначала в уютной палате № 3
(еще пока не № 6) Кремлевской больницы, а затем в санатории
Барвихе и наконец ускользнул из лап эскулапов — я очутился
у себя на даче и здесь узнал, что Вы с дерзостью, свойственной
молодым людям, вздумали со мной конкурировать насчет оды-
шек etc., etc. Претензия, которую я отвергаю. Всяк сверчок (Ва-
шего возраста) знай свой шесток, и соперничать с почтенными
дохлыми академиками Вам рано-с! Еще подождите! Несмотря на
эти Ваши дерзкие претензии, позвольте Вам выразить мое очень
теплое чувство радости, когда я узнал от Раисы Михайловны1,
что Вам лучше и что дело пошло к полному выздоровлению. Я
рад и за науку. Я считаю Вас одним из самых талантливых и
эрудированных (как теперь выражаются) наших историков и
очень надеюсь, что в конце концов тем, кто Вас ценит, удастся
отстоять законное Ваше место.
Шлю Вам сердечный привет. Ваш Е. Т.
ПРИЛОЖЕНИЯ
IV. ВОСПОМИНАНИЯ
ж. п. ПАХ
Академик АН Венгерской Народной Республики
Несколько слов
об академике Е. В. Тарле
... Время — июнь 1953 г. Место — Будапешт, зал заседаний
Венгерской Академии наук. Заседает конгресс^венгерских ис-
ториков. В зале — представители исторической науки Совет-
ского Союза и стран народной демократии, преподаватели и сту-
денты. Доклад читает выдающийся советский историк — акаде-
мик Евгений Викторович Тарле, ученый с мировым именем,
труд которого «Наполеон» опубликован во множестве изданий
на разных языках.' Выступает советский патриот, который во
время Великой Отечественной войны обратил все свои знания
на борьбу против фашизма. Действительно, историческая наука
и политика — вещи разные, однако связи их глубоки и тесны.
Итак, доклад читает Е. В. Тарле. И важные принципиальные
вопросы излагаются им в яркой, захватывающей форме.
Академик Е. В. Тарле два раза выступал на конгрессе. Пер-
вое его выступление было связано с одной из главных тем кон-
гресса — с вопросом о борьбе венгерского народа за независи-
мость, точнее, с историей освободительной борьбы под руковод-
ством Ференца Ракоци II: именно в этом году отмечалась годов-
щина начала освободительного движения 1703—1711 гг. Дру-
гое его выступление — доклад о восстании венгерских крестьян
под руководством Дожи в 1514 г. — непосредственно не было
связано с тематикой конгресса.
«В мировой истории венгерское восстание 1514 г. выступает
в качестве одного из трех крупнейших крестьянских движений
конца средневековья против феодального образа жизни и всей
системы крепостничества», — начал свое выступление Е. В. Тар-
ле, поставив восстание 1514 г. в один ряд с Великой крестьян-
ской войной в Германии, вспыхнувшей десятью годами позже
восстания в Венгрии, й с восстанием Болотникова, разразив-
шимся в России почти через столетие после восстания под ру-
ководством Дожй. «Такйм образом, — продолжал Ё. В. Тарле^ —
270
следует отметить огромное значение венгерского восстания в ис-
тории великого революционного протеста масс, превращенных
или превращаемых в крепостных крестьян».
Во время конгресса из уст наших советских друзей, наших
советских коллег мы услышали слова признания, а также свое-
временные критические замечания относительно деятельности
венгерских историков. Теперь, вспоминая об этих днях, мы ви-
дим, что выступление академика Е. В. Гарле содержало в себе,
хотя и в мягкой форме, одно из важных критических замечаний.
Его доклад о венгерской крестьянской войне тематически выде-
лялся в насыщенной программе конгресса, которая в общем от-
ражала главные направления исследовательской деятельности
венгерских историков, уделявших особое внимание традициям
нашей многовековой борьбы за независимость. Но в программе
конгресса почти не было докладов, посвященных проявлениям
классового антагонизма и классовой борьбы в венгерской исто-
рии. Эта проблематика рассматривалась лишь в докладах о пе-
риоде с конца XIX—начала XX в. Этот недостаток нашей исто-
риографии первой половины 50-х годов мы самокритично
вскрыли несколько лет спустя. Хотя академику Е. В. Тарле
было известно меньше свидетельств источников о восстании
1514 г., нежели венгерским историкам, сопоставление им этого
восстания с Великой крестьянской войной 1526 г. в Германии
и с восстанием Болотникова 1606 г. в России открыло нам но-
вые аспекты. В плодотворности такого сопоставления мы убеди-
лись еще раз, обратясь к докладу Е. В. Тарле в связи с подго-
товкой в 1972 г. к празднованию годовщины со дня рождения
Дьердя Дожи.
И здесь я опять не могу не подчеркнуть: работы таких со-
ветских историков, как Е. В. Тарле, Е. А. Косминский,
С. Д. Сказкин, В. М. Хвостов, А. Л. Сидоров, рассматривавших
отдельные проблемы во всемирно-историческом аспекте, в зна-
чительной мере содействовали тому, что в последующие годы
нам удалось устранить такой доставшийся нам от старой исто-
риографии недостаток, как узкий, так называемый хунгароцент-
ристский подход к решению важных проблем. Работы совет-
ских историков содействовали тому, что общепризнанным мето-
дологическим принципом нашей исторической науки стало изу-
чение венгерской истории в рамках истории Центральной и Во-
сточной Европы и истории Европы в целом. Они содействовали
утверждению у нас, несмотря на все трудности, марксистского
сравнительно-исторического метода.
271
А. Л. ДЫМШИЦ
Штрихи к портрету Е. В. Тарле
Замечательный историк Е. В. Тарле был человеком, который,
бесспорно, сам принадлежит истории. О нем уже много пишут
и будут писать еще больше.
Историки обязательно напишут о нем и книгу-портрет. Для
этой будущей книги те, кто знал Е. В. Тарле, обязаны расска-
зать о нем все, что им ведомо. Осмелюсь и я поделиться неко-
торыми воспоминаниями о Евгении Викторовиче.
В конце 20-х годов, будучи студентом-филологом, я ходил на
исторический факультет Ленинградского университета, чтобы
в порядке вольнослушательства посещать некоторые лекции
Тарле.
Тогда я впервые увидел и услышал этого удивительного ле-
ктора. Вокруг его имени сложилась особая атмосфера; все знали,
что это именно тот самый профессор, которого в 1905 г. полос-
нул по лицу шашкой какой-то царский стражник, все знали, что
Тарле участвовал в 1905 г. в протестах против преследования
студенчества полицией, все знали, что этот ученый, обладающий
громадной эрудицией, никогда не погружается «безвозвратно»
в прошлое, но ищет связей прошлого с современностью, все
знали, что он едва ли не самый блестящий лектор во всем уни-
верситете — лектор, за которым не успевали записывать даже
квалифицированнейшие, «парламентские» стенографистки.
Еще раньше, чем пойти на лекции Тарле, я слышал о нем
как о несравненном лекторе и блистательном ученом от профес-
сора Вульфиуса, читавшего у нас на первом курсе историю За-
пада. Вульфиус был коллегой Тарле (если не ошибаюсь, его
соучеником в студенческие годы), он преклонялся перед его та-
лантом.
В пору своего студенчества я слышал многих замечательных
лекторов (достаточно сказать, что среди них был А. В. Луначар-
ский). Но Тарле был не сравним ни с кем из них. Такой стреми-
тельности речи, такой ее поистине «пулеметной» быстроты я не
слышал ни до того, ни после. Речь его была образна, пластична,
красочна; как историк, он постоянно прибегал к самым разнооб-
разным сравнениям и сопоставлениям, заставляя слушателя мыс-
ленно странствовать по векам и странам. Каждая его лекция была
творчеством; он не излагал заученных истин — он работал, творил
на наших глазах, как бы заново проверяя и уточняя ранее про-
думанные факты и характеристики. Каждый раз он представал
перед нами как художник, воссоздающий из фактов истории жи-
вые и яркие картины и образы.
К сожалению, я не мог прослушать полностью курс, который
читал Е. В. Тарле, и побывал только на некоторых его лекциях.
Но каждая встреча с этим необыкновенным профессором остав-
ляла у меня такое чувство, точно я прикоснулся к искусству —
272
К творчеству и мастерству. Раза два или три я подходил к Евгенику
Викторовичу после лекций с какими-то вопросами, и получал
ответы, краткие и ясные, и видел в его глазах внимательный ин-
терес к слушателю. Я уходил с его занятий с чувством благодар-
ности и видел, что это чувство владело всеми, кто его слушал.
Так мы встречались, не будучи знакомы. А познакомились
много позже — во второй половине 30-х годов.
Я служил тогда в Пушкинском Доме и именно там и общался
с Евгением Викторовичем. Он работал над подготовкой материа-
лов для «Литературного наследства», часто бывал в Рукописном
отделении этого института и охотно беседовал с молодыми лите-
раторами.
Беседовать с Евгением Викторовичем было настоящей радо-
стью. Оказалось, что этот историк был тончайшим знатоком ис-
тории литературы, что он необычайно тонко воспринимал лите-
ратуру как искусство (вот в чем состоял и «секрет» острейшей
литературности его лекций, художественности их формы). Чего
только ни касался Тарле в этих недолгих, но содержательных раз-
говорах — и «Замогильных записок» Печорина, и стихов Каро-
лины Павловой, и французских стихотворений некоторых декаб-
ристов, и образа Наполеона у Пушкина... Попутно Евгений Вик-
торович вспоминал о некоторых исследователях, давал короткие
и остроумные характеристики П. Е. Щеголева, М. О. Гершен-
зона и др.
В конце 30-х годов я встретился с Тарле на почве литературно-
журнальных интересов. Будучи членом редакционной коллегии
журнала «Ленинград», я просил Евгения Викторовича о сотруд-
ничестве. Помнится, что Тарле участвовал в нашем журнале. Бо-
лее того, он рекомендовал нам активнее привлечь к сотрудниче-
ству нескольких литераторов.
Евгений Викторович был человеком большой сердечной отзыв-
чивости, он любил людей и заботился о них. Он высоко ценил
в людях знания, талант, трудолюбие. Я помню его полные глубо-
кого уважения отзывы о талантливой переводчице Анне Семе-
новне Кулишер (в более поздние годы он очень хвалил мне ее
переводы Стендаля, Стефана Цвейга, он говорил, что А. Кулишер
создана прежде всего для того, чтобы переводить художественно-
историческую прозу, ибо в ее работе всегда чувствуется слияние
литературного таланта с трудолюбием изыскателя).
Очень тепло относился Е. В. Тарле и к такому своеобразному
человеку, занимательнейшему рассказчику, каким был Петр Ильич
Сторицын. О Петре Сторицыне, ранняя юность которого про-
шла в дружбе с Эдуардом Багрицким, в свое время превосходно
рассказал Виктор Шкловский (в известном очерке, посвященном
Бабелю). Я неплохо знал Петра Сторицына; он был, что называ-
ется, чудак, жил одиноко, нередко впроголодь и умел сверкнуть
«находками» самого разнообразного свойства. Стихов он не пи-
сал уже давно, но зато сочинил цикл рассказов о собственном
отце — миллионере, самодуре, по безграмотности так и не сумев-
18 Заказ М 494 273
шем до самой смерти сосчитать собственные богатства. Эти рас-
сказы прочитал Горький, он похвалил в них живость и своеобра-
зие интонаций, но печатать не советовал. Сторицын работал кор-
ректором, иногда «прирабатывал» рецензиями, которые писал не
только в отличной стилистической форме, но и с такой основа-
тельной подготовкой, каковая свойственна только настоящим зна-
токам своего дела. Чтобы написать небольшую рецензию, он мог
неделями сидеть в библиотеках, изучать обильную литературу
предмета и сделать из нее самобытные выводы.
Был Сторицын большим мастером устного рассказа, любил
находить короткие, меткие, порой убийственные характеристики.
«Жизненный его девиз, — говорил он, к примеру, об одном субъ-
екте,— заключен всего в двух словах: „Пища! Пища!“» Иногда,
отправляясь со своими корректурами в издательство, Сторицын
«ловил» собеседника у входа в ленинградский Дом книги и «ком-
ментировал» входящих и выходящих литераторов, обдавая их
сарказмами. Многие относились к Сторицыну несерьезно, при-
нимая его чуть ли не за «шута». Но люди умные, большие, про-
никновенные умели отбросить наносное и заглянуть в его истин-
ное содержание. Не случайно о нем заботились, помогали ему,
раздобывали для него работу такие крупные ученые, как
В. А. Десницкий и Е. В. Тарле. Евгений Викторович любил слу-
шать рассказы Сторицына; тот при Тарле переставал «паясни-
чать» и становился как-то лиричнее, добрее. Евгений Викторо-
вич не .раз просил меня заказывать Сторицыну рецензии, что я
и делал.
Так было в канун Великой Отечественной войны.
Вскоре наступила война.
В то время было, естественно, не до занятий историей. И все
же исторические параллели были важным и нужным моментом
в нашей политической агитации и пропаганде. Е. В. Тарле, ко-
торому пришлось эвакуироваться из Ленинграда в Казань, успел
выпустить несколько брошюр, посвященных вторжению и раз-
грому Наполеона. В них отчетливо читались параллель с совре-
менными событиями — блицкригом Гитлера и неизбежность гря-
дущего разгрома гитлеровской военной машины. Где-то между
делом я отозвался в газете на эти брошюры, польза которых была
очевидна.
В один из августовских дней я встретил в городе Петра Сто-
рицына. Он сообщил мне, что Евгений Викторович уехал, выхва-
тил у меня номер газеты с рецензией и записал номер моей по-
левой почты. Евгению Викторовичу, сказал он, будет приятен
этот отклик из сражающегося Ленинграда.
И вот в начале сентября на полевую почту № 524 пришла для
меня открытка из Казани от Тарле, датированная 28 августа.
Евгений Викторович писал, что получил газету с отзывом о его
книжке. «Очень Вам благодарен, — писал он, — и за отзыв, и за
внимание. Для меня фронтовики сейчас наиболее мне дорогие и
близкие читатели. Примите мой сердечный привет и горячие по-
274
желания всяких успехов в борьбе с гитлеровскими негодяями и
подлейшими убийцами. Крепко жму Вашу руку».
Надо ли говорить о том, как порадовал меня в то суровое
время привет от человека и ученого, от писателя и патриота, ко-
торого я привык уважать и ценить чуть ли не с отроческих лет?!
В годы войны мне привелось однажды повидаться с Евгением
Викторовичем. Было это ранней весной 1944 г. Блокада Ленин-
града была снята. Я впервые выехал с Ленинградского фронта
в командировку в Москву. Случилось так, что в это же время,
также впервые за всю войну, из Ленинграда в Москву приехала
и моя жена. В период блокады Ленинграда она исполняла обя-
занности директора Библиотеки Академии наук. По каким-то слу-
бежным делам ей нужно было посетить Е. В. Тарле, и мы вместе
отправились к нему в гости.
Евгений Викторович очень радушно принял нас в своей не-
большой квартире на улице Серафимовича, 2. Мы провели хо-
роший вечер. Евгений Викторович расспрашивал нас о Ленин-
граде, «вызнавал» подробности, относящиеся к жизни в блокаде.
Вспоминали мы общих знакомых. С грустью сказал Евгений Вик-
торович о том, что Петр Сторицын скончался в первую блокад-
ную зиму. Я рассказал ему, что Петр Ильич не переставал подшу-
чивать в первые месяцы войны (потом я его уже не встречал).
«Да, — сказал Тарле, — приятно, что юмор его не покидал».
Перед нашим уходом Евгений Викторович достал с полки
книгу и надписал ее на память об этой встрече.
Я никогда не переставал вспоминать о Тарле, хотя после
войны нас разделили расстояния.
Однажды — дело было в Берлине в 1947 г. — один немецкий
товарищ рассказал мне, что вдова какого-то историка хотела бы
продать находившийся во владении ее мужа раритет — фригий-
ский колпак Дантона. Не хочу ли я его приобрести, спросил меня
товарищ, к нему имеется «диплом», заверяющий его подлинность.
Я уже было хотел отказаться от этого предложения (к чему
мне такой раритет?), как вдруг мысль о Тарле заставила меня
решить иначе. «Вот кому будет приятен этот подарок!» — поду-
мал я и тотчас же сказал: «Да, покупаю».
Вскоре мне был принесен фригийский колпак Дантоца. Он ле-
жал в футляре, соответствующем его форме. К нему был прило-
жен «диплом». Я рассчитался с владелицей раритета и сразу же
отправил его в Москву, для Евгения Викторовича.
Через некоторое нремя я получил от Тарле письмо, датирован-
ное 2 декабря 1947 г. Он писал:
«Дорогой товарищ Дымшиц, только сегодня после приезда
в Москву, где я не был с конца мая, я получил Ваш чудесный по-
дарок — фригийскую шапку Дантона. Я ее покажу всей нашей
Академии!
Надеюсь когда-нибудь побывать у Вас и поблагодарить лично».
Так еще раз перекликнулись наши сердца»
18*
Вышло так, что, вернувшись в 1949 г. на родину, я не скоро
встретился с Е. В. Тарле. Он жил в Москве (лишь иногда наезжая
в Ленинград), я — в Ленинграде.
В 1950 г. — я написал книжку о творчестве Мартина Андер-
сена-Нексе и предложил ее издательству «Художественная лите-
ратура», его Ленинградскому отделению. Рукопись послали на
внутренние рецензии, одним из трех ее рецензентов оказался
Е. В. Тарле.
У меня сохранилась копия отзыва, и мне хочется привести его
здесь не потому, что он весьма лестен для меня, а прежде всего
потому, что он говорит об удивительном разнообразии научных
интересов Евгения Викторовича, о необыкновенной широте его
научного и литературного кругозора.
Вот что написал Тарле:
«Я прочел работу А. Л. Дымшица «Мартин Андерсен-Нексе»
с большим интересом. По-моему, писатель понят верно и обста-
новка — тоже, и общие литературные замечания (связь с Л. Тол-
стым, Тургеневым, Горьким) указаны верно. Но, говоря о Пон-
топпидане, может быть, стоило бы упомянуть, что немецкая кри-
тика считала, что его Пер кое-что и немало вобрал в себя и от
Раскольникова. Вообще тов. Дымшицу удалось, по-моему, создать
серьезную, содержательную, живую книгу о большом писателе,
которого очень мало кто знает, хотя всем известно его имя.
Конечно, книгу прочтут, и прочтут с удовольствием и поль-
зой. Может быть, стоило бы вскользь все-таки сказать, что при
масштабах датской литературы Андерсен-Нексе очень, очень
большой, но и сама датская литература и русская литература —
не весьма соизмеримые величины...
Вероятно, такой стилист, как автор этой работы, найдет изящ-
ную и вполне безобидную форму выражения этой мысли. Наш
читатель иногда слишком щедр и склонен к переоценкам (вспом-
ним о судьбах у нас скучнейшего «Жан-Кристофа», «Еврея Зю-
сса» и пр.).
Андерсен — живой, талантливый и не нуждается в читатель-
ском снисхождении.
На месте редакции я бы без колебаний сдал эту машинопись
в набор. Работа очень литературна (может быть, стоило бы заме-
нить чем-нибудь «манатки» на 38 стр.). Думаю, что читателей
она найдет в изобилии».
В постскриптуме Е. В. Тарле отметил шесть «описок и мелких
неточностей», которые я поспешил исправить.
Конечно, с Евгением Викторовичем не обязательно было сог-
лашаться в оценках романов Роллана и Фейхтвангера. Но одно
лишь замечание относительно $< Счастливчика Пера» Хенрика
Понтоппидана говорило о том, как тонко знал Тарле историю
зарубежных литератур.
Получив эту рецензию Тарле, я решил лично поблагодарить
его за внимание к моей скромной работе. Узнав, когда он приедет
в Ленинград, я дозвонился до него по телефону и условился о ви-
зите.
276
Я нашел его сильно постаревшим, но по-прежнему оживлен-
ным. Мы долго просидели, беседуя, в его квартире на набереж-
ной, где кресла у окна были поставлены на таком расстоянии,
чтобы улица не была видна, чтобы не был виден и гранит набе-
режной, а видны были волны Невы. Казалось, что мы сидим на
борту парохода, а за бортом «бежит» вода.
Евгений Викторович расспрашивал меня о четырех годах, про-
веденных в Германии. «Вы, — сказал он, — обязательно должны
писать записки. Надо все записать». Я рассмеялся: «Мне это уже
советовала Ольга Дмитриевна Форш, и притом весьма катего-
рично. А мне хочется писать не о том, что было в Германии,
а о литературе». — «Жаль, — заметил Евгений Викторович. — Вы
там были в очень интересное, историческое время».
Потом Тарле говорил о своей работе, посвященной шведской
кампании. Он говорил, что хочет еще раз вернуться к Наполеону.
Выразительным жестом он похлопал рукой по жилетному кар-
ману и сказал: «Вот где у меня Наполеон! Весь — и вся его
эпоха!» Говорил Евгений Викторович и о движении сторонников
мира, вновь набиравшем в ту пору большую силу.
Как всегда при общении с Е. В. Тарле, мне было очень хорошо
в тот вечер.
В 1953 г. я получил еще одно, последнее письмо от Тарле.
Оно явилось откликом на книгу, которую я ему послал. То был
однотомник избранных произведений Георга Веерта, который вы-
шел под моей редакцией.
Привожу это письмо опять-таки не из личных побуждений,
а как еще одно свидетельство глубокого интереса Евгения Викто-
ровича к истории литературы.
«Глубокоуважаемый Александр Львович, — писал Тарле. —
С большим интересом и сочувствием получил и прочел Ваше пре-
красно выполненное русское издание Георга Веерта, которого так
любил Карл Маркс и которого у нас в дореволюционное время иг-
норировали. Это большой подарок советской литературе. Слышал
я, что Вы нездоровы. Примите сердечные пожелания выздоров-
ления. Это нам, старикам, болеть, а не молодым людям!
Жму Вашу руку и желаю всяких успехов, которых вы так
заслуживаете и по Вашим способностям, и по Вашей эрудиции, и
общей большой подготовленности к научно-литературной ответ-
ственной работе».
Это письмо было датировано 7 мая 1953 г.
А через некоторое время произошла и наша последняя
встреча. Шел я по набережной Невы и увидел Евгения Викторо-
вича, сидящего на гранитной скамье в задумчивости и созерца-
нии. Он любовался Невой.
Мне было жаль нарушать его покой, но совесть не позволяла
мне пройти мимо него. Я подсел к нему, и мы поговорили не-
сколько минут.
277
Евгений Викторович жаловался на нездоровье, но глаза у него
были веселые, как всегда. Было солнечно, и он чуть-чуть прищу-
ривался, иногда прикрывал один глаз.
Простившись с Тарле, я не сразу нашел, кого он мне напом-
нил в этот раз. Потом я понял: Кутузова. Во всей его позе было
такое мудрое спокойствие, какое бывает у человека, полководче-
ским оком озирающего историю.
Евгений Викторович — один из тех, о ком можно сказать:
«Да, человек он был!» Именно потому, что он был человеком,
у него могли быть и человеческие слабости, и писательские про-
махи, и научные заблуждения. Но я видел его в силе и блеске.
И таким храню его в своей памяти — талантливым, мудрым и
добрым.
А. Л. ШАПИРО
Мои встречи с Е. В. Тарле
Время неумолимо движется, и все меньше остается людей, ко-
торые имели возможность непосредственно общаться с выдаю-
щимся советским историком Евгением Викторовичем Тарле. Мне
посчастливилось не только читать его книги, но и слушать лек-
ции, и встречаться с ним в домашней обстановке.
Впервые я увидел и услышал Е. В. Тарле во второй половине
20-х годов. В качестве студента Педагогического института
им. А. И. Герцена я слушал его курс лекций по истории Европы
в период империализма. В ту пору в институте преподавал целый
ряд замечательных историков. Но сейчас, по прошествии более
чем пятидесяти лет, с особой признательностью вспоминаются
двое из них: Александр Евгеньевич Пресняков и Евгений Викто-
рович Тарле. Это были замечательные и в то же время несхожие
друг с другом профессора. А. Е. Преснякова, кроме умения тонко
анализировать историческое прошлое в его глубоких противоре-
чиях, отличала глубина источниковедческого анализа. На его за-
нятиях студенты постигали секреты «кухни» исторического ис-
следования.
На лекциях Е. В. Тарле мы получали готовые результаты ис-
следования (на семинарских занятиях у него мне, к сожалению,
не пришлось тогда присутствовать). Это была уже не кухня,
а пиршество, на котором подавались великолепно приготовлен-
ные и изысканные блюда.
В лекциях Е. В. Тарле поражали и увлекали не только глубина
знания излагаемых вопросов, вплоть до мельчайших деталей, но
и широкая общая историческая эрудиция лектора, свободное при-
влечение фактов, которые, казалось, были далеки от темы лек-
ции, но в то же время помогали ее глубже понять. Анализ дипло-
матических конфликтов перемежался с выразительными оцен-
ками внутренней политики и яркими характеристиками полити-
278
ческих деятелей. Приступив в начале одной из лекций к рассказу
о Берлинском конгрессе и уцомянув в этой связи о позиции Бис-
марка, Е. В. Тарле бросил фразу: «О Бисмарке можно было бы
прочитать специальную лекцию, но это не входит в задачу на-
стоящего курса». Аудитория зашумела: «Прочитайте, пожалуй-
ста, о Бисмарке». Евгений Викторович на минуту задумался.
Затем спросил: «Вы хотите послушать о Бисмарке?» Зал едино-
душно ответил: «Хотим!» И Евгений Викторович, не обращаясь
ни к каким конспектам и запискам и часто цитируя по памяти,
прочитал двухчасовую лекцию — характеристику Бисмарка и его
политики.
В 1934 г., когда в Ленинградском университете был вновь от-
крыт исторический факультет, туда были приглашены крупней-
шие историки: Е. В. Тарле, Б. Д. Греков, И. М. Греве,
В. В. Струве, О. А. Добиаш-Рождественская и др. Евгению Вик-
торовичу тогда был поручен специальный курс истории колони-
альной политики для аспирантов всех кафедр первого набора ист-
фака. И античники, и медиевисты, и историки СССР слушали
этот курс с таким же интересом, как и историки нового и новей-
шего времени. Мы черпали из лекций Е. В. Тарле не только бо-
гатый информационный материал, но и, что особенно важно, полу-
чали предметный урок методики лекционной работы, знакоми-
лись с одним из лучших образцов преподавания истории в выс-
шей школе. Такое обучение приносило завтрашним педагогам
гораздо больше пользы, чем абстрактные приемы лекторского и
ораторского искусства, часто заключающие набор банальных
прописей.
Более сорока лет прошло с тех пор, как в одной из аудиторий
на Менделеевской линии я слушал курс Е. В. Тарле о колониаль-
ной политике, но ясно вижу его сидящим на краешке стола и рас-
сказывающим об экспедиции Наполеона в Египет, о неудачной
попытке Нельсона перехватить его в Средиземном море, об Абу-
кире, о пресловутой команде Наполеона: «Ослов и ученых на се-
редину». В этой лекции не заключалось собственных исследова-
тельских находок, но драматические сами по себе события были
поданы так эмоционально, а речь была так красочна, остроумна и
свободна, что забыть лекцию невозможно.
Глубоко запала в память и лекция о Севастопольской обо-
роне 1854—1855 гг., содержание которой было воспроизведено
в позднейшей монографии «Крымская война». Евгений Викторо-
вич говорил о жестокой угрозе, которая нависла над Севастопо-
лем после поражения русских войск под Альмой, о полной неза-
щищенности Севастополя с северной стороны и о самых бла-
гоприятных для союзных войск возможностях его штурма
с ходу.
Е. В. Тарле приводил данные, свидетельствующие о том, что
в Севастополе поражались этой «убийственной ошибке» против-
ника, и приводил слова Нахимова о его намерении сразу же после
окончания войны отправиться за границу, чтобы прямо сказать
279
о ней тем, кто ее совершил. «Поеду и назову публично ослами
и Раглана и Канробера» *.
Грубая ошибка английского и французского командующих
объяснялась не только тем, что они слепо следовали военной
теории, но и тем, что они не были осведомлены о состоянии се-
вастопольских укреплений. И тут Евгений Викторович сообщил,
что перед войной были разработаны планы создания укреплений
вокруг Севастополя. Но деньги, отпущенные на их возведение,
бессовестно расхищались. Мало того, сами планы укреплений
были проданы французам. Результат этого двойного казнокрад-
ства и предательства оказался самым неожиданным. Высадив-
шись в Крыму, союзники и не подозревали, что купленные ими
планы укреплений существовали только на бумаге.
Конечно, промах французской разведки не был главной при-
чиной отказа от штурма Севастополя с ходу. Но для характери-
стики состояния военного управления в тогдашней России эта
история представляет такой же интерес, как и выразительные
описания, которые Е. В. Тарле давал ужасному, а порой и пре-
ступному отношению в высших военных сферах к защитникам
Севастополя, и убийственные личные характеристики Меншикова,
Долгорукого и других руководителей военного ведомства и ар-
мии.
В третий раз судьба свела меня с Евгением Викторовичем
Тарле в конце 40-х годов, когда я писал докторскую диссерта-
цию о средиземноморских кампаниях русского флота в 1805—
1807 гг. Моя работа была уже довольно далеко продвинута, когда
я узнал, что маститый ученый работает над той же темой. При-
знаться, я был немало расстроен этим известием и даже думал
об изменении темы. При встрече в Архиве Военно-Морского Флота
Евгений Викторович сказал, что он пользуется теми же фондами,
что и я. Архивисты показывали ему мой лист использованных
дел, и он вполне одобрил мой подбор архивного материала. Я
было совсем приуныл, но затем решил, что результаты не обя-
зательно будут совпадать, и продолжал свою работу. Е. В. Тарле
написал книгу «Экспедиция адмирала Д. Н. Сенявина в Среди-
вемное море» гораздо быстрее, чем я свою. Когда я прочитал
труд Евгения Викторовича, то убедился, что моя работа в архи-
вах и размышления над большой темой не пропали даром и для
меня остается широкий простор для исследования. Более того,
интерес к теме, который будет возбужден книгой Е. В. Тарле,
может побудить читателей обратиться и к моему труду.
Е. В. Тарле выступал официальным оппонентом на защите
моей докторской диссертации в Институте истории АН СССР.
Когда я приехал на защиту и попросил ученого секретаря со-
вета дать для ознакомления отзыв Е. В. Тарле, она замахала ру-
ками: «Какой отзыв? И не вздумайте просить у Евгения Викторо-
вича письменный отзыв, он совсем откажется выступать! После
1 Тарле Е. В. Крымская война, т. II. — Сочинения. М., 1959, т. 9, с. 125.
280
защиты дадим ему на подпись протокол его выступления и офор-
мим. А предварительные отзывы он не пишет».
К моменту защиты большой зал был наполнен до отказа.
Конечно, я понимал, что это не объясняется столь широким ин-
тересом к моей работе. И действительно, после выступления
Е. В. Тарле зал наполовину опустел. Евгений Викторович похва-
лил работу, а затем, отметив, что она заканчивается Тильзитским
миром, стал рассказывать о судьбах эскадры Сенявина после
Тильзита. И рассказ его был столь интересным, что пришедшие
на защиту, наверное, не пожалели об этом.
Е. В. Тарле был крупнейшим военным историком. Военные
сюжеты привлекали его внимание, когда он писал «Наполеона»
и «Нашествие Наполеона на Россию». Следует заметить, что
к военно-исторической тематике он переходил от проблем дипло-
матических. Поставив перед собой задачу изучения дипломати-
ческих конфликтов времен Крымской войны, он вскоре убедился
в том, что их невозможно понять без учета чисто военных собы-
тий, а имеющиеся работы военных историков не всегда можно
признать удовлетворительными.
У нас нет никаких оснований иронизировать над интересом
военных историков к перечислению полков, участвовавших в сра-
жениях, и к тому, «где кто стоял». Без учета соотношения сил,
их диспозиции и направления главного и вспомогательных уда-
ров нельзя изучать военное искусство. И в работах самого Евге-
ния Викторовича мы иногда находим соответствующие данные.
Однако военная история дореволюционного времени нередко пре-
вращалась в науку о том, «кто куда пошел», в науку о «вензелях,
которые армия выписывала ногами» 2.
Над такой «историей» вместе с военными теоретиками сме-
ялся и Тарле. И в военно-исторической литературе, преодолевшей
эту детскую болезнь, и в советской военно-исторической литера-
туре, далеко шагнувшей вперед после Великой Отечественной
войны, Е. В. Тарле занял особое место. Для него военная и воен-
но-морская история не являлась лишь одной из отраслевых исто-
рий. Она была для него частью политической истории Европы и
мира. Его внимание было сосредоточено не на эволюции боевых
средств армии и флота и не на анализе стратегии и тактики —
этими важными сюжетами занимаются другие советские военные
историки. Но никто из них не умел так раскрыть зависимость
боевых действий от характера международных отношений и об-
ратного влияния боевых действий на международное положение.
Это относится не только к «Наполеону» и «Нашествию Наполе-
она», к «Крымской войне» и «Нахимову», но и к целому ряду
работ, опубликованных Е. В. Тарле после Великой Отечествен-
ной войны и посвященных военной истории России XVIII—на-
2 По свидетельству крупного дореволюционного военного историка Г. А. Ле-
ера, так в шутку ревновали преподавание военной истории в ВоеццоД
академии,
чала XIX в. Я имею в виду прежде всего работы: «Чесменский
бой и первая русская экспедиция в Архипелаг», «Адмирал Уша-
ков на Средиземном море», «Экспедиция адмирала Д. Н. Сеня-
вина в Средиземное море», «Русский флот и внешняя политика
Петра I» и «Северная война». Значение всех этих работ заклю-
чается прежде всего в том, что в них показана связь и взаимное
влияние чисто военных событий и дипломатической борьбы. Они
были тесно связаны с задуманными Е. В. Тарле большими тру-
дами о русской дипломатии при Екатерине II и о провале трех
нашествий на Россию (Карла XII, Наполеона и Гитлера).
Николай Васильевич Новиков, выдающийся историк военно-
морского искусства, который был привлечен в конце Отечествен-
ной войны к разработке проблем русской военно-морской исто-
рии в Институте истории АН СССР, рассказывал о том, что, когда
были собраны материалы для документальной публикации «Ад-
мирал Ф. Ф. Ушаков», он отнес их к Евгению Викторовичу
с предложением написать книгу. Евгений Викторович всячески
открещивался от этой работы, ссылаясь на свою чрезвычайную
занятость. Все уговоры ни к чему не привели, хотя речь шла об
официальном предложении Института истории. Тогда Н. В. Но-
виков попросил Е. В. Тарле только посмотреть собранные доку-
менты и ознакомиться с их содержанием. Евгений Викторович
неохотно стал листать рукопись, но уже через полчаса очень ожи-
вился. Из его уст поминутно раздавались возгласы: «Это как раз
то, что я подозревал!», «Замечательно интересно!». Через час он
согласился писать книгу, а через несколько месяцев она была
готова, причем, кроме уже собранных составителями сборника
документов, автор использовал большое количество опубликован-
ных и архивных источников и обширную русскую, французскую,
английскую и итальянскую литературу.
Е. В. Тарле не представлял себе работы по истории XIX, XVIII
и даже XVII вв. без архивов. Он писал: «Свой собственный гла-
зок-смотрок исследователя, проникающий в документы архиво-
хранилища, ничто вполне не заменит: никакие монографии и
никакие публикации материалов, где подбор выдержек из фон-
дов всегда по технической необходимости ограничен»3.
Над архивными материалами, как и над монографиями и пу-
бликациями, Е. В. Тарле работал очень быстро. В архиве ему
приносили охапку дел. Он их листал и отбирал для копирования,
причем со стороны казалось, что это беглый и недостаточно вни-
мательный просмотр. Однако, когда книга выходила, было видно,
что использован большой и наиболее ценный материал. Быстрота
ассоциаций, огромный запас знаний и блестящая память, несо-
мненно, помогали ему быстро замечать в архивных источниках
важное, новое, неизвестное.
Выше было рассказано, как Е. В. Тарле без подготовки и что
3 Тарле Е. В. Рец. на кн.: О. Л. Вайнштейн. Россия в Тридцатилетие#
ройне. — Вопросы истории, 1948, № 3, с. 126.
Ж
называется сходу прочитал лекцию о Бисмарке. Он держал в гб--
лове множество исторических фактов и множество изречений,
исторических деятелей и писателей. Иногда это даже не были
высказывания великих людей. Так, говоря о Суворове, Е. В. Тарле
вспомнил любопытные слова, сказанные автором «Русских на-
родных картинок» Ровинским: «Если бы Суворов мечтал, начи-
ная свою жизнь, стать святым угодником, он воздержался бы от
таких страстей, как честолюбие, но ведь он мечтал стать не угод-
ником, а фельдмаршалом» 4.
Сам Е. В. Тарле тоже не мечтал стать святым угодником, и
известная доля честолюбия не была ему чужда. Он с удоволь-
ствием демонстрировал мне один из томов 15-томной «Истории
Консульства и Империи» Л. Мадлена, в котором очень часто
встречались ссылки на Эжена Тарле.
Говоря о многотомнике Мадлена, Е. В. Тарле обратил внима-
ние на некоторые черты этого труда, характерные для француз-
ской историографии вообще. Мадлен подробно говорит об обстоя-
тельствах второй женитьбы Наполеона, о политических причи-
нах этого брака, о связанных со сватовством дипломатических
переговорах с русским и австрийским дворами, о том, что до
свадьбы Наполеон и не видел свою невесту. Короче говоря, Мад-
лен ясно показывает, что брак был основан на политических
расчетах, а не на нежных чувствах. Но, рассказав о политиче-
ской истории женитьбы, Мадлен затем предлагает читателю срав-
нительно-анатомический разбор лица, фигуры и волос Жозефины
и Марии-Луизы. Считая, что такого рода эскизы обязательно при-
сутствуют даже в самых серьезных трудах французских истори-
ков, Е. В. Тарле в качестве примера привел статью, написанную
к столетию переворота Луи Бонапарта. И в этой статье был за-
ключен анализ важнейших политических последствий захвата
власти Наполеоном III. Но уже на третьей странице статьи го-
ворилось о цвете волос любовницы министра полиции императора.
Если такие сюжеты будут обойдены французскими истори-
ками, их книги не найдут читателя, говорил Евгений Викторо-
вич. В этих словах, конечно, заключена большая доля преувели-
чения. Но в том, что книги, скучные и убогие по форме, не могут
увлечь французов, особенно если убогость формы соседствует
с убогостью содержания, сомневаться не приходится. Впрочем,
французы в этом отношении не отличаются от других народов.
Яркость и красота лекций и книг Е. В. Тарле достигалась не
путем привлечения занимательных материалов, искусственно при-
клеенных к предмету изложения или мало способствующих по-
стижению темы. Занимательные материалы, увлекательные сю-
жеты и меткие изречения исторических деятелей искусно впле-
тались им в ткань рассказа, чтобы сделать более доказательными
и запоминающимися основные мысли. «Занимательные истории»
органически вписывались в лекции и книги Е. В. Тарле.
4 Тарле Е. В. Рец. на кн.: К. Пигарев. Солдат-полководец. — Сочинения.
М., 1969, т. 12, с. 79.
283
Е. В. Тарле й равной степени обладал даром лектора и даром
писателя. И он отлично знал, что даже самая превосходная лек-
ция не может быть автоматически перенесена на бумагу, а луч-
шая статья или книга не может читаться в качестве лекции.
В основе многих его книг лежали курсы лекций, но книги и лек-
ции довольно сильно отличались по форме, объему использован-
ного материала и его организации.
Е. В. Тарле был своеобразным оппонентом.
Он не любил выискивать в диссертации недочеты и не хотел
тратить время на ее скрупулезный критический разбор. Этим
его отзывы отличались, например, от отзывов другого замеча-
тельного нашего историка — Бориса Александровича Романова.
Б. А. Романов подвергал разбору каждое важное положение дис-
сертации и не оставлял без внимания любое ее положение.
Выступления Е. В. Тарле при оппонировании обычно содер-
жали больше сведений об интересных фактах и ценных матери-
алах, не включенных в диссертацию, чем анализа того, что в нее
было включено. Такой же стиль присущ и печатным рецензиям
Е. В. Тарле. Отметив место, которое рецензируемая книга зани-
мает не только в русской, но и в мировой исторической литера-
туре, Евгений Викторович с большой доброжелательностью от-
мечал ее положительные черты, а там, где это было возможно, ее
хороший литературный стиль. А затем он обычно указывал точ-
ный адрес дополнительных материалов, не использованных при
написании книги, и сообщал важные факты, не учтенные ав-
тором.
Так, рецензируя книгу О. Л. Вайнштейна «Россия в Тридца-
тилетней войне», Евгений Викторович заметил, что ответ на оста-
ющиеся еще неясными вопросы «автор найдет не в сказочных
сундуках за семью замками и не в волшебной шкатулке с золо-
тым ключиком, а в самом прозаическом здании на Большой Пи-
роговской улице в Москве, охраняемом не огнедышащими драко-
нами, а всего только одним дежурным милиционером и очень лю-
безной администрацией» 5.
Я совсем не хочу сказать, что Е. В. Тарле не умел замечать
промахи авторов и всегда отличался незлобивостью по отношению
к ним. Очень резкой и даже беспощадной была его критика из-
вестного литературоведа Б. В. Томашевского, издавшего Сочине-
ния А. С. Пушкина по тому прижизненному изданию, для кото-
рого поэт вынужден был изменять некоторые свои произведения,
чтобы они могли пробиться сквозь цензурные рогатки. Доста-
точно напомнить фразу, которую Е. В. Тарле включил в свою
статью: «Пора сто лет спустя перестать проливать кровь поэта.
Пора перестать обманывать миллионы и миллионы берущихся
за Пушкина современных читателей, подавая им Пушкина, ис-
правленного и улучшенного Бенкендорфом» 6.
5 Вопросы истории, 1948, № 3, с. 125.
6 Литературный критик, 1937, № 1, с. 216.
284
И не знаю, чем объясняется запальчивость Е. В. Тарле, тем
более что вопрос о выборе вариантов пушкинского текста для
издания совсем не прост, а Б. В. Томашевский меньше всего
стремился исказить великого поэта. Но полемику с Б. В. Тома-
шевским нельзя считать типичной для Е. В. Тарле, а придирчи-
вость и полемический задор, как мне кажется, не были харак-
терны для Е. В. Тарле как критика.
К Е. В. Тарле нельзя отнести пословицу: «Для красного
словца не пожалеет ни матери, ни отца». Когда речь шла о кол-
легах, «красные словца», которыми изобиловал его лексикон, ис-
пользовались обычно для их показа с выгодной стороны. Но над
промахами и явными ошибками он иной раз не прочь был под-
трунить. В диссертации одного из специалистов по европейской
истории XIX в. появлялось sic! всякий раз, когда говорилось о ре-
акционной политике Николая I. Обратив внимание на это sic!,
Е. В. Тарле заметил, что в реакционности Николая Палкина не
было ничего необычайного или удивительного. Когда некоторые
немецкие приват-доценты так же поражались и возмущались зло-
деяниями Аттилы, Ранке говорил: «Если бы Аттила поступал
так, как немецкие приват-доценты, он и был бы приват-доцен-
том, а не Аттилой».
В другой раз ученая женщина, которая хорошо относилась
к Е. В. Тарле и к которой сам он относился хорошо, сказала
что-то не вполне логичное. Евгений Викторович тотчас рассказал
анекдот о женской логике: одна богатая дама отправилась в Мон-
те-Карло. Придя в игорный зал, она поставила крупную сумму
на число 27 и выиграла. Не снимая выигрыша, она вторично по-
ставила на 27. Хотя вероятность второго выигрыша была мини-
мальной, она снова выиграла. И тогда она в третий раз поста-
вила весь выигрыш на 27. Все завсегдатаи рулетки сгрудились
возле необычайного игрока. Владелец заведения стоял тут же,
бледный и с трясущимися руками. Третий выигрыш таинствен-
ной дамы мог его разорить. И она выиграла в третий раз. Дама
прекратила игру. Слуги были посланы, чтобы купить чемоданы
и мешки. В них ссыпали золото и уложили банкноты, и дама
собралась уезжать. Но тут ее обступила толпа игроков и стала
умолять открыть свой секрет игры. Дама ответила: «У меня нет
никаких секретов!». — «Но почему же вы ставили три раза на
27?» — «А я немного суеверный человек. Когда я приехала
в Ниццу и получила ключ от седьмого номера, я обрадовалась,
так как верю, что семь — счастливое число. Отправляясь в Монте-
Карло, я оказалась в карете тоже под номером семь, и это меня
сильно взволновало. Когда же я пошла в гостиницу в Монте-
Карло и мне снова вручили ключ от седьмого номера, я поняла,
что это рука судьбы. Я быстро помножила 7 на 3 — получила 27
и потому играла на это число».
Воспоминания мои подошли к концу. Не знаю, как другим,
но мне иногда нелегко бывает найти концовку статьи. Задумался
я и над тем, можно ли закончить их только что приведенной
285
шуткой, й ре1пил, что можно, так как Евгений Викторович был
не только выдающимся ученым, но и остроумным и веселым со-
беседником.
М. Б. РАБИНОВИЧ
Лектор, ученый, человек
Для понимания большого ученого, писателя, художника, вся-
кой выдающейся личности помимо основного, главного, что не-
посредственно имеет отношение к его творчеству, важно и пред-
ставляет интерес все, что связано с его частной жизнью. К. И. Чу-
ковский говорил: «Человек, его личность, психология, среда,
вкусы, привязанности — самое интересное. Для меня не сущест-
вует писателя (и добавим — художника, ученого. — М.Р.) вне
его личности, быта, условий, в которых он живет, вне его вре-
мени !.
Иногда мелкий штрих, на первый взгляд не имеющий значе-
ния, помогает лучше узнать и понять большого человека. Это,
конечно, относится и к академику Е. В. Тарле.
О Евгении Викторовиче Тарле можно говорить много, очень
много.
Известно, что Евгений Викторович Тарле был блестящим,
можно сказать, неповторимым лектором. Тот, кто слышал его ака-
демические и публичные выступления, конечно, запомнил эти
своеобразные выступления. Он начинал, слегка раскачиваясь на
кафедре, неторопливо, иногда запинаясь, останавливаясь, повто-
ряя отдельные слова, и те, кто впервые слушал его, испытывал
некоторое разочарование. Не было округленности, красивости
фраз, сверкающего блеска записного оратора, не было игры перед
аудиторией. Какой-то бесконечной лентой разворачивались длин-
ные фразы, в которых одно придаточное предложение следовало
за другим. Более того, казалось, что каждая новая фраза все
дальше уводит от основной темы лекции или доклада. .. Но вот
проходит минута, другая, третья — зал затихает и внимательно
следит за живым, увлекательным рассказом, который ведется
с кафедры. Неожиданно, каким-то одному ему присущим поворо-
том Евгений Викторович возвращается к основной, казалось, по-
терянной теме, к главной мысли, которая делается по-особому
убедительной, яркой, запоминающейся.
Эта манера говорить производила удивительное действие: она
держала аудиторию, и студенческую и массовую, в постоянном
напряжении. Я думаю, происходило это прежде всего оттого, что
в каждой лекции Евгения Викторовича была четкая сюжетная
нить, был сюжет, и, чтобы развернуть его, строились эти длин-
ные, на первый взгляд запутанные фразы. Все это сочеталось
1 См.: Памир, 1976, № И, с. 93—94.
286
с тонким, ироническим остроумием, со спокойным голосом, мяг-
кой интонацией. А за всем этим — незримый фундамент огромных
знаний. Это был тот редкий случай, когда, по выражению древ-
них, rem tene verba sequantur *.
Глубочайшее знание вопроса в сочетании с природным та-
лантом и огромным опытом помогало Евгению Викторовичу ма-
стерски рисовать в своих лекциях запоминающиеся портреты
исторических деятелей — Кутузова и Наполеона, Меншикова и ту-
рецкого султана, Бисмарка и Дизраэли, Нахимова, Ушакова и
многих, многих других.
В стенограммах особенности устной речи Е. В. Тарле боль-
шей частью исчезали. Вероятно, поэтому стенографические записи
его выступлений были лишь бледным отражением того, что он
говорил, вернее, того, как он говорил. Сам Евгений Викторович
не любил стенограмм своих лекций, докладов.
Стиль книг, статей Евгения Викторовича одновременно был и
похож, и не похож на его речи. Пожалуй, ближе других к устной
речи Евгения Викторовича его книга «Очерки истории колони-
альной политики западноевропейских государств»* 2, вышедшая
почти через десять лет после его смерти. И это понятно. Ведь
в основе ее лежат лекции, которые были прочитаны в Ленинград-
ском университете в 1933—1934 гг. и стали общим достоянием
благодаря Маргарите Константиновне Гринвальд, ученице и
другу Е. В. Тарле, сохранявшей эти материалы в течение столь-
ких лет.
Евгений Викторович любил читать лекции, и любопытно, что
перед каждой лекцией, даже в глубокой старости, он волновался,
старался сосредоточиться, обдумать, побыть один и бывал недово-
лен, когда его в это время отвлекали.
За долгую жизнь Евгений Викторович читал множество кур-
сов лекций по самым различным проблемам. Многие из них шли
параллельно с темой его исследований. В своих лекциях он как
бы проверял себя, свои доказательства, свои выводы, то впечат-
ление, какое они вызывают у слушателей. Порою его исследова-
тельская работа начиналась именно с лекций, в результате кото-
рых появлялась новая работа ученого. Цо тематике лекций Ев-
гения Викторовича почти всегда с достаточной точностью можно
было узнать, над чем он в данное время работает, что он пишет.
В 20-х годах, когда в главном здании Ленинградского универ-
ситета студентом я слушал лекции Евгения Викторовича о меж-
дународных отношениях в период между франко-прусской и пер-
вой мировой войнами, ни я, ни другие слушатели не подозревали,
что в это время он работал над своей новой книгой, которая вскоре
* мысль полна и слова приходят сами (лат.).
2 Тарле Е. В. Очерки истории колониальной политики западноевропей-
ских государств (конец XV—начало XIX в.). Л., 1965 (появление этой
книги во многом обязано ее ответственному редактору —В. И. Рутен-
бургу).
Ж
появилась. Это — «Европа в эпоху империализма». В конце 30-х
годов лекции Е. В. Тарле предварили выход «Крымской войны».
У Евгения Викторовича, лектора, оратора, были любимые
выражения, которые он время от времени повторял. Оппонируя
на защите диссертаций молодым соискателям, он упоминал о мо-
лодости диссертанта как о «недостатке, который с годами прохо-
дит». Часто пользовался выражением «благоприятные (или не-
благоприятные) ауспиции» или иронически — «это имело для него
всю прелесть новизны».
Несколько слов о том, как работал Евгений Викторович
Тарле. Он работал в библиотеках, в архивах, дома. Пожалуй,
если не считать последних лет, то меньше всего он работал дома.
Кабинет в его ленинградской квартире (Дворцовая набереж-
ная, 30) был изолирован от остальных комнат. В глубине его
стоял небольшой стол красного дерева, загроможденный книгами
и рукописями. Его трудно было представить себе прибранным.
Свободного места на столе постепенно становилось все меньше и
меньше, и наконец оставалось небольшое пространство, на кото-
ром едва умещался маленький лист бумаги. Тут же на уголке,
склонившись над рукописью, слегка скособочась, сидел Евгений
Викторович и быстро писал, лишь изредка поднимая голову,
чтобы взглянуть в окно на Неву, на силуэт Петропавловского со-
бора, на колоннаду бывшей Фондовой биржи, на Ростральные
колонны, на пейзаж, который он безгранично любил. Уже живя
в Москве, он всегда старался приехать в Ленинград во время бе-
лых ночей, чтобы работать, любуясь великолепным видом из
окна своего кабинета, а вечерами прогуливаться по Дворцовой
набережной — к Летнему саду, к Марсову полю...
Как уже упоминалось, Евгений Викторович дома работал
меньше, чем в библиотеках. Дома чаще всего делалась заключи-
тельная часть работы, после того как основная, подготовительная
прошла в библиотеках и архивах.
С молодых лет до старости Евгений Викторович подолгу и
регулярно занимался в библиотеках. Он любил там работать и
поддерживал дружеские отношения со многими сотрудниками
книгохранилищ. В ленинградской Публичной библиотеке
им. М. Е. Салтыкова-Щедрина и в библиотеке Академии наук
он работал постоянно. Пожалуй, чаще бывал Евгений Викторо-
вич в Публичной библиотеке. В нынешнем социально-экономи-
ческом зале для научной работы у него было свое место — в пер-
вом ряду столов, крайнее у окна. Он приезжал ежедневно к 10
или 11 часам утра и садился за стол, на котором уже лежала
приготовленная для него литература, большая стопка книг. Он
начинал их просматривать с быстротой необыкновенной, ничего
не упуская, все запоминая благодаря своей поразительной па-
мяти. Понемногу лежавшая с левой стороны книжная горка
гаяла, становилась все ниже, зато с другой стороны постепенно
накапливались просмотренные книги и журналы. Он работал до
рбеда, работал, не отвлекаясь. Когда все книги перекочевывал^
па правую сторону, Евгений Викторович поднимался со своего
места и уезжал. И так до глубокой старости. Домой он брал
только самое необходимое.
Любопытно, что Евгений Викторович не собирал собственной
библиотеки. Он знал и любил книгу, но не был библиофилом
в узком смысле этого слова.
На полках в его кабинете, коридоре стояли справочные из-
дания, любимые классики — словом, то, что осталось от его ста-
рой библиотеки, когда-то, по-видимому, обширной. Приходили
книги, подаренные авторами, их было немало. Тематика этого
раздела была чрезвычайно пестрой, и Евгений Викторович не
всегда даже помнил, от кого им получена та или иная книга.
Передавая однажды моей жене для пересылки книгу стихотво-
рений Э. Потье, подаренную ему переводчиком, Евгений Викто-
рович задумчиво заметил: «Не знаю, откуда взялась эта книга?
Из сырости? ..»
Как-то Евгению Викторовичу задали вопрос: почему в отли-
чие от других ученых он не стремится приобретать, коллекцио-
нировать книги, почему, собственно, у него нет своей библио-
теки? Евгений Викторович ответил: «Как нет! У меня прекрас-
ная библиотека. В ней множество книг, отличных книг, которыми
я неограниченно пользуюсь. Это Публичная библиотека имени
Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина. Больше книг, чем
гам, я все равно не соберу, а они в моем полном распоряжении!»
Евгений Викторович много работал в архивах. Трудно на-
звать архивохранилище в России или в Европе, где бы он не
трудился. В предисловии к «Континентальной блокаде» он пи-
сал: «Мне пришлось работать в Национальном архиве, в архивах
департаментов Устьев Роны, Нижней Сены, Роны, в архиве Лион-
ской торговой палаты, в лондонском Record Office’e, гаагском
Государственном архиве, в Staatsarchiv’e Гамбурга, в рукопис-
ном отделе гаагской Королевской библиотеки и т. д.»3
Евгений Викторович отлично знал наши исторические ар-
хивы. Менее известно, что он одно время был непосредственно
причастен к архивному делу: вскоре после революции он рабо-
тал в Ленинградском отделении исторического архива.
В своих трудах Евгений Викторович всегда предпочитал
(в особенности в последние годы) ссылаться на подлинные ар-
хивные документы, а не на их публикации, если они даже
имелись.
То, что выходило из-под пера Евгения Викторовича Тарле,
являлось результатом огромного труда, гигантских знаний, при-
обретаемых всю жизнь. В сочетании с писательским талантом это
порождало ту легкость, простоту, то высшее мастерство, когда
оно уже не ощущается. Евгений Викторович часто говорил:
«Если вы в связи со своей работой читаете что-нибудь, думаете
о чем-то и вам в голову приходят какие-то мысли, соображения,
3 Тарле Е. В. Сочинения. М., 1958, т. 3, с. 9—10.
щ Зант .N5 AO'i 2'^0
сразу же их записывайте, не откладывая; не опасайтесь, если
они окажутся не столь мудрыми, как вам это показалось раньше.
Отбросить записанное вы всегда успеете, а забыть ценную мысль
легко и воспроизвести ее снова трудно, порою невозможно. Ло-
вите свежую мысль».
Сам Евгений Викторович так и поступал. Дома, в архиве,
в библиотеке оп набрасывал на небольшие листочки бумаги свои
замечания, мысли по поводу прочитанного или соображения, ко-
торые в данное мгновение приходили в голову в связи с рабо-
той. Писал он быстро, довольно крупным, размашистым почер-
ком. Строки неуклонно округло загибались вниз. Это не было
похоже на черновые наброски, какие иногда человек потом сам
с трудом разбирает. Его черновики напоминали собой беловую
рукопись. В результате постепенно накапливался не подготови-
тельный материал к книге, а фактически отдельные, значитель-
ные куски самой книги. Евгений Викторович и другим советовал
так поступать.
«Пишите, — говорил он, — так, будто вся книга уже готова,
уже в типографии, а остался только этот кусочек. Отделывайте
его, чтобы он сразу мог занять свое место... Так понемногу,
незаметно значительная часть книги нежданно для вас самих
окажется готовой...»
Совет этот, конечно, легко было выполнять самому Евгению
Викторовичу с его эрудицией, его опытом, его памятью, позво-
лявшей держать в голове все, имеющее отношение в данный мо-
мент к работе. Другим делать так труднее.
Однако отсюда не следует, что Евгений Викторович писал
сразу начисто и что сумма тех частей, которые накапливались
у него в процессе работы, равнялась законченному произведе-
нию. Нет, конечно. Он много раз все перечитывал, переделывал,
снова тщательно просматривал, добавлял, вычеркивал, исправлял
и напряженно трудился, прежде чем считал, что рукопись за-
вершена. Работал Евгений Викторович не только над содержа-
нием, но и над формой, над языком своих произведений. Ведь
®н сочетал в своем лице блестящего ученого-историка и талант-
ливого писателя. У него, как известно, был не просто хороший,
как говорится, гладкий стиль. Перефразируя выражение А. С. Пуш-
кина, можно сказать: «Кто сейчас не пишет гладким языком».
Нет, у Евгения Викторовича был свой стиль, со своими особен-
ностями, своей манерой построения фраз, своим словарем, своим,
«тарлевским», юмором. В книгах, как и в лекциях, у Евгения
Викторовича, как у всякого писателя, были свои любимые вы-
ражения, слова, образы, сравнения... Язык произведений
Е. В. Тарле заслуживает специального изучения.
Евгений Викторович прекрасно знал и любил литературу,
русскую и мировую. У него были любимые авторы: Пушкин,
Достоевский, Л. Н. Толстой, Герцен и, конечно, Лермонтов, к ко-
торому он питал особую привязанность. Ему был одинаково до-
290
рог и близок Лермонтов-поэт, Лермонтов-прозаик, Лермонтов-ху-
дожник. В связи с этим не могу не вспомнить один случай.
В самом конце войны, в феврале-марте 1945 г., для оформле-
ния демобилизации приехал я в Москву и, конечно, бывал
у Е. В. Тарле. Однажды, зайдя к нему, но не застав дома, я,
дожидаясь, разговаривал с Ольгой Григорьевной. По-видимому,
желая меня занять, она спросила:
— Видели ли вы наши драгоценности?
Узнав, что я их не видел, она вышла из комнаты и возвра-
тилась с небольшим резным ящичком. В таком, вероятно, дей-
ствительно хранятся драгоценности — кольца, браслеты...
Ольга Григорьевна подняла крышку ящичка и, осторожно,
приглядываясь — она уже тогда почти ничего не видела, — стала
извлекать его содержимое. Это были какие-то бумаги... Наконец,
нашла:
— Вот письмо Льва Николаевича Толстого к Евгению Вик-
торовичу. Прочитайте. Оно еще не опубликовано.
Я осторожно взял письмо. Л. Н. Толстой писал молодому
Е. В. Тарле по поводу его книги о Томасе Море (письмо теперь
опубликовано в Полном собрании сочинений Л. Н. Толстого и
воспроизведено в первом томе Сочинений Е. В. Тарле).
— Евгений Викторович, — сказала Ольга Григорьевна, — по-
лучив письмо, очень обрадовался, конечно. И не только потому,
что оно от самого Толстого, хотя и этого было достаточно, чтобы
радоваться. Радость была и оттого, что письмо опровергало слух
о смерти писателя. Толстой тогда болел сильно...
Письмо Л. Н. Толстого по поводу книги о воззрениях Томаса
Мора было датировано 1901 г.
Затем из заветного ларца извлечена была небольшая аква-
рель Лермонтова.
С лермонтовскими акварелями связан другой эпизод, относя-
щийся ко времени ленинградской блокады. На фронте, под Пул-
ково, я получил письмо от Евгения Викторовича, в котором он
писал, что, по дошедшим до него сведениям, я должен приехать
в Саратов на юбилей Ленинградского университета. Сведения
эти были довольно точными, так как сам Евгений Викторович
ходатайствовал перед командованием фронта о предоставлении
мне двухнедельного отпуска, и ответ был как будто благоприят-
ным. В письме Евгений Викторович просил меня, чтобы перед
отъездом я зашел к нему на Дворцовую набережную, взял в его
квартире акварели Лермонтова и привез их в Москву. Это была
единственная его просьба. Только-это он просил привезти из его
ленинградской квартиры. Свои акварели Евгений Викторович
получил, правда, не тогда, а позднее, и не через меня, так как
все пошло не как предполагалось и вместо Москвы и Саратова
я очутился со своей частью под Красным Бором, где в феврале-
марте 1943 г. шли тяжелые бои. Но самый факт характерен.
Уже не раз говорилось о могучей памяти Евгения Викторо-
вича. Это действительно была блестящая ассоциативная память,
291
19*
Которая до глубокой старости служила ему безотказно и в нуж-
ный момент поставляла то, что наиболее подходило к данному
случаю. Можно привести еще много иллюстраций того, как ве-
ликолепная память Евгения Викторовича срабатывала в нужное
время, в нужном направлении. Вот один пример.
Как-то к Евгению Викторовичу пришел из издательства мо-
лодой редактор. Он принес с собой гранки статьи, написанной
Евгением Викторовичем для одного из томов «Истории диплома-
тии». Передавая гранки, редактор несколько смущенно просил
Евгения Викторовича не удивляться тем небольшим изменениям,
какие сделаны в его тексте. Изменения, мол, были необходимы,
так как работа коллективная, надо было соблюсти единство стиля,
унифицировать его. Евгений Викторович это, конечно, понимает
и не станет возражать и т. д. и т. п. в том же роде. Евгений
Викторович все время благожелательно кивал головой как бы
в знак согласия, — конечно, он не будет возражать против вне-
сенных изменений. Затем на мгновение замолчал и неожиданно
сказал:
— Вот вы, молодой человек, говорите об издательстве, об ис-
правлениях, а я, извините, о другом подумал, я свое детство
вспомнил. Была у меня няня-старушка. Помню рассказывала она
мне какую-то историю, содержание которой, признаться, позабыл
в подробностях. Но один кусок няниного рассказа хорошо за-
помнил. В деревенской избе обедают бабушка и внучек. Ста-
рушка ест свой обед, сидя на лавке у печки. Пятница была или
великий пост, не помню, но обед ее был постный. Прямо над
нею, на печке, мальчик ест свой скоромный обед. Ну, ребенок
шустрый, завозился и опрокинул свою чашку, и все ее содержи-
мое попало в бабкину миску. «Ахти, негодник какой! — рассер-
дилась бабка, — весь обед мне испортил, весь обед мой оскоро-
мил. ..» Не помню уже, что было дальше, — закончил, улыбаясь,
Евгений Викторович, — но я тогда не мог понять, да и теперь,
признаюсь, не понимаю, отчего так получается, что когда пост-
ное попадает в скоромное, то ничего не страшно, а когда ско-
ромное — в постное, то это очень плохо... Впрочем, это так, по-
путно вспомнилось...
Евгений Викторович любил шутку, ценил ее и сам, порою
несколько по-старомодному, шутил; ирония, сарказм — вот лю-
бимые формы его острот.
Собирал Евгений Викторович различные курьезы — ошибки,
опечатки и т. п. У него было много вырезок из газет и журна-
лов, русских и иностранных (возможно, они сохранились в ар-
хиве, куда поступили его бумаги).
Помню, как веселился Евгений Викторович, получив (в 1946
или 1947 г.) от Президиума Академии наук письмо, которое
с удовольствием показывал. К нему, как и к другим академикам,
в связи с тем, что готовилось издание новых биографий действи-
тельных членов Академии, обратились с просьбой как можно
скорее прислать точную дату (день, месяц, год) своего рожде-
292
ния. При этом подчеркивалось, что дата должна быть по новому
стилю. А далее следовало примечание, которое воспроизвожу до-
словно: «Напоминаем, что для перевода из старого стиля в но-
вый следует для XX в. прибавить 13 дней, для XIX в. — 12, для
XVIII в. - И».
Вспоминается еще Тарле не на кафедре в аудитории, не
в библиотеке или архиве, нс на торжественных докладах,
а Тарле — хозяин и собеседник у себя дома. Он обычно сидел
в глубоком кресле. На стенах кабинета портреты писателей, фо-
тографии. Евгений Викторович рассказывает, отвечает, спраши-
вает, смеется заразительным, молодым смехом, изредка делает
глоток из стоящего рядом на круглом столе стакана с чаем.
Я не знаю, что может быть ярче, оживленнее, интереснее этих
пестрых, сверкающих рассказов об ученых и политических дея-
телях, о городах, о книжных опечатках, о литературе, о профес-
сорских привычках, гимназических похождениях, курьезных ин-
цидентах и о бесчисленных других фактах, событиях, которые
хранила память Евгения Викторовича. Из ее недр он извлекал
на свет самые разнообразные истории. То это рассказ о скан-
дальной опечатке в правительственной газете времен Второй им-
перии, когда в бюллетене о здоровье тяжко заболевшего дяди
императора, вестфальского короля Жерома — последнего оставав-
шегося в живых брата Наполеона I — вместо печально торже-
ственных слов «болезнь упорствует», было напечатано: «стари-
чок упорствует». Вот в ходе разговора выплывает воспоминание
об обращенной к мадам Кусковой дискуссионной статье, пригла-
шавшей ее к спору несколько странными словами: «Стерва до-
говоримся о терминах. ..». Конечно, автор писал: «Сперва дого-
воримся о терминах», — но типография подвела. А вслед за этим
рассказ о некоем доценте Сперанском, о его пустозвонстве, о том,
как жена профессора С. Ф. Платонова, прослушав двухчасовую
лекцию Сперанского, ничего не могла припомнить, кроме ее на-
чала: «Красота покорила мир! ..».
Возникает разговор о старой Москве, о ее знаменитостях, и
Евгений Викторович напоминает курьезный эпизод из жизни
Плевако, о том, как этот «пресыщенный славою и деньгами мос-
ковский адвокат, с бородой, с Успенским собором и крестным
знамением», решил издавать свою газету — «Воскресение». В пер-
вом же номере был помещен рассказ, начинавшийся словами:
«Однажды играли в карты у конногвардейца...» и т. д., т. е. пе-
репечатана «Пиковая дама», и лишь изменены были имена:
вместо Германна — Гросман и т. п. Конечно,- конфуз — и закры-
тие газеты.
Идет разговор о сочинениях Герцена, в частности о томах,
изданных с комментариями М. Лемке, и в связи с этим Евге-
ний Викторович сказал, что издатель «Вестника Европы» Ста-
сюлевич как-то заметил, что герценовский том с примечаниями
Лемке надо продавать по 10 руб., а без его примечаний —- по 15.
293
Можно вспомнить и рассказ Евгения Викторовича о неком
желчном профессоре Казанского университета, который принес
в «Ученые записки» рецензию, написанную в чересчур резком
тоне. В адрес автора рецензируемой книги там говорилось о «пол-
ном невежестве», «глупости», «воровстве» и т. д. Редактор за-
метил, что в таком виде ее печатать нельзя, что университетские
«Ученые записки» — почтенное издание и что вообще так не
принято... Профессор забрал рукопись и через несколько дней
принес исправленный текст. В нем все было, как принято: «Мы
не можем согласиться с уважаемым автором», «это положение
работы нам кажется не новым», «здесь мы имеем элемент заим-
ствования» и т. д. и т. п. Рукопись была напечатана. Однако не
заметили эпиграфа, предпосланного статье и напечатанного вме-
сте с нею. Вот этот эпиграф: «Откуда было взять ему, ленивцу,
плуту, — украл, конечно» (А. С. Пушкин. «Скупой рыцарь»).
Подобных рассказов, историй, случаев из жизни, из прошлого
у Евгения Викторовича было бесконечное множество и вспоми-
нал он их всегда в нужный момент, когда, казалось, без них не
обойтись. Остается пожалеть, что, кроме некоторых, я не запи-
сывал их сразу же после встречи с Евгением Викторовичем. Это
были бы дополнительные штрихи, помогающие лучше предста-
вить себе образ академика Тарле.
В целом к людям Евгений Викторович относился благоже-
лательно. Его симпатии и антипатии были величиной постоян-
ной и, как правило, с годами не менялись. Он был тверд в своих
взглядах на людей, к которым по каким-либо причинам испыты-
вал неприязнь. Причины эти обычно были основательными. Но
он до конца сохранял и свое хорошее отношение к людям, к ко-
торым был расположен. С чувством глубокой благодарности я
не могу не вспоминать его отношение ко мне, остававшееся неиз-
менным в самые различные, порою нелегкие для меня годы.
Дорогими для меня остаются и книги, которые тогда присылал
мне Евгений Викторович, снабжая их необычными для него по-
дробными дарственными надписями.
И последнее. Довольно широко распространено мнение, что
Евгений Викторович Тарле якобы не создал своей школы, что
этот блестящий ученый был яркой, но одинокой звездой, кото-
рая сошла с небосклона, не оставив учеников. Евгений Викто-
рович, действительно, не пестовал своих учеников, как это, на-
пример, делал Иван Михайлович Греве, отношения которого
с теми студентами, какие у него занимались, напоминали сред-
невековые отношения мастера и подмастерьев. Взаимоотношения
Евгения Викторовича со своими учениками носили другой ха-
рактер. На тех, кто общался с Е. В. Тарле, оказывали огромное
влияние его книги, лекции, беседы. В педагогических институ-
тах в связи с воспитательной работой бытует нелепое выраже-
ние: «воспитание через предмет!» Если иметь в виду только
смысл этого выражения, то можно сказать, что Евгений Викто-
рович Тарле воспитывал своим примером, своей работой, своими
294
лекциями, своими сочинениями. Он показывал образец трудо-
любия, которому хотелось следовать в меру своих сил и способ-
ностей. Впрочем, теперь это достаточно ясно. Один тот факт,
что его книги читаются, переиздаются, что методы его работы,
манера чтения лекций передаются как бы по эстафете, — говорит
сам за себя.
Вспоминая этого человека, его выступления, его книги, бе-
седы с ним, приходишь к мысли: если о ком-нибудь можно ска-
зать «блестящий человек», то это прежде всего об академике Ев-
гении Викторовиче Тарле.
Г. И. СЕРЕБРЯКОВА
Историки
Евгений Викторович Тарле был человеком изысканных ма-
нер, в котором приятно соединялись простота с повышенным чув-
ством собственного достоинства, утонченная вежливость с уме-
нием, однако, ответить ударом на удар. В обхождении с людьми
такими, как он, вероятно, были бессмертные французские энци-
клопедисты, мыслители — писатели Дидро, Монтень. Мягкий го-
лос, многознающие, чуть насмешливые глаза, круглая лысеющая
голова средневекового кардинала, собранность движений, лег-
кость походки — все это было не как у других, все это было
особым. В совершенстве владел Тарле искусством разговора. Его
можно было слушать часами. Ирония вплеталась в его речи,
удивлявшие неисчерпаемыми знаниями. Франция была ему зна-
кома, как дом, в котором он, казалось, прожил всю жизнь. Он
безукоризненно владел французским языком и, будто отдыхая,
прохаживался по всем вехам истории галлов, но особенно любил
восемнадцатый и девятнадцатый века этой стремительной в своих
порывах страны.
Тарле рассказывал о колыбели Парижа — Лютеции так, точно
был свидетелем ее расцвета и падения. Эпохи первой буржуаз-
ной Французской революции, Наполеона и дальнейших социаль-
ных ураганов увлекали его с большой силой. Кто бы из борцов
по обе стороны баррикад ни назывался, Евгений Викторович да-
вал ему исчерпывающую характеристику, и так же полно знал
он все, что относилось к искусству и литературе страны неути-
хающих бунтарских взрывов прошлого столетия.
Наше знакомство с Тарле произошло после выхода моих
«Женщин эпохи Французской революции». С ним неоднократно
советовалась я о том, как писать «Юность Маркса». Он прочел
роман в рукописи и высказал много неоценимо важных замеча-
ний, которые я попыталась все использовать в книге. Не только
Франция, но и вся Европа была ведома Тарле.
Одно из нескольких весьма характерных писем ко мне
Е. В. Тарле сохранилось. В нем академик как бы продолжает на-
чатую беседу:
295
«Москва, Кропоткинская набережная, 3. Дом ученых. 10.IX
1933.
Прочел я, глубокоуважаемая Галина Осиповна, данный мне
оттиск. И продолжение не уступает началу. Буршикозность
Маркса и его антураж очень выпукло даны. Усмотрел я, что бед-
ного Стока и др. уже начинают наказывать. Что ж с ними будет
дальше?! Кстати, плетей не было почти вовсе в Германии, и
орудием были: 1) розги (Rutten), 2) Ochsenrienier (англ, bulle’
spirrle), т. е. длинный и тонкий ременный хлыст. Когда будет
отдельное издание, исправьте. Еще (из мелочей): Маркс пода-
вал свои ученические работы очень разборчиво переписанными,
их иначе не принимали ни в коем случае, это требовалось как
conditio sine qua non.
Его почерк в позднейших рукописях ничего общего не имеет
с подававшейся учителям перепиской.
Но все это мелочи и пустяки, на которые никто не обратит
внимания и не заметит (да я и о них пишу, только чтобы до-
казать Вам, как внимательно Вас читаю).
Выведете ли вы Арнольда Руге? Брюзгу, жюль-верновского
ученого, чудака? (О нем у Герцена кое-что есть.) Так хоте-
лось бы, чтобы где-нибудь они с Марксом посидели в Kneipe и
покурили (Маркс уже тогда любил сигары, а не традиционные
трубки).
А когда будете писать о процессе в Париже, хотелось бы,
чтобы именно Ваше тонкое перышко дало бы нам (Вы это уме-
ете в 15 строках делать) суетливого короля тогдашней (начи-
навшейся) желтой прессы Эмиля Жирардэна (убийцу на дуэли
Армана Карелля), которого сторонилась порядочная журнали-
стика, но который преуспел и не заметил этого. Он очень суе-
тился около процесса, шнырял в зале суда. Юркий, извиваю-
щийся глист с вороватыми глазками, большая тогдашняя знаме-
нитость. Без него будет неполно. Сердечный Вам привет.
Преданный Вам Е. Тарле.
Р. S. Если могу быть Вам полезен, дайте знать».
Евгений Викторович был широкообразованным человеком, и
общение с ним обогащало. Сам отлично владевший пером, он
создал несколько исторических произведений, которые читаются
неотрывно, как увлекательнейшие романы.
С одинаковым блеском охарактеризовал он Талейрана, Диз-
раэли, Александра I или Меттерниха и однажды с такими по-
дробностями и художественным мастерством рассказал нам о Вен-
ском конгрессе 1815 г., что и поныне я как бы вижу парад пре-
краснейших женщин и королей на этом съезде победителей На-
полеона, вбивших гвоздь в гроб его славы и побед. Хитроспле-
тения политических кулис, деляческий торг новой буржуазии,
ослепительные и зловещие балы на кургане французской рево-
люции — все это передал Тарле так талантливо, как умел только
296
ой один. Й с не мепьщйм проиикйовейием в глубины историй
рассуждал он о молодом Марксе и «Союзе коммунистов». Велик
и неожидан был диапазон интересов и сведений Тарле.
Одним из ученых, которого Евгений Викторович называл
своим учеником, высоко ценя его оригинальные открытия в исто-
рии Французской революции, был Григорий Самойлович Фрид-
лянд, в первой половине 30-х годов декан исторического фа-
культета МГУ.
С Фридляндом я встретилась впервые в Лондоне во время од-
ного из всемирных конгрессов историков. Это был шершавого,
своеобразного характера, прямолинейный, иногда резкий в оцен-
ках, воинствующий в области науки человек. Рослый, физически
сильный, широкоплечий, с узким лицом и продолговатыми близо-
рукими глазами, испытующе смотрящими из-под очков, Фрид-
лянд был острым полемистом и хорошим лектором, смело от-
стаивавшим свои взгляды и научные теории. Он отнюдь не стал
только кабинетным исследователем и ученым и всю свою жизнь
оставался борцом в каждом трудном деле, за которое брался.
Как и с Тарле, знакомство, а затем дружба моя с Фридлян-
дом основывались на том, что я работала в художественной ли-
тературе над историческим романом и начала путь беллетриста
с книги «Женщины эпохи Французской революции», тема кото-
рой столь близка обоим этим ученым.
Многократно Евгений Викторович приходил к нам домой вме-
сте с Фридляндом, и легко было заметить их добрые отноше-
ния и взаимное доверие. Тарле умел держаться с молодыми
людьми на равной ноге, не снижая себя при этом.
За чашкой чая велись споры об историческом романе и его
значении в воспитании нового человека, живущего в бесклассо-
вом обществе. Мне слышатся голоса ушедших из жизни двух
ярких, сильных людей.
Фридлянд говорил с резкими интонациями горячо убежден-
ного человека, готового сразу же броситься в бой. Он был за-
дирист, смел, страстен.
— Исторический роман во все времена был огромной остроты
орудием классовых сражений и политического воспитания на-
рода. Я убежден, что историческая тематика освещает все зата-
енные углы человеческой психики. Писатель, работающий на
этом ответственном участке литературы, находится не в обозе,
как думают тупицы, а на аванпосту.
У Тарле был всегда спокойный, приятный и как бы улыбаю-
щийся голос.
— Где, думается вам, проложена демаркационная линия ме-
жду историческим и злободневным романом? — спросил он как-
то. — Повествование о тысяча девятьсот семнадцатом годе или
гражданской войне к чему прикажете отнести — к исторической
или современной теме?
— Извольте, Евгений Викторович, я вам отвечу, опираясь
на блестящие высказывания Белинского. Он считал историче-
297
Ский роман одной из форм эпоса и приводил в пример Вальтера
Скотта. «Может быть, — писал Белинский, — некогда история
сделается художественным произведением и сменит роман».
Так-то. А Гервинус назвал историю мыслящей поэзией. Преот-
лично сказано.
— Не все ясно, не все. Бывает, что художественная лите-
ратура блестяще подменяет историю, — ответил Тарле. — Мы,
историки, не раз уясняли себе многое благодаря писателям.
Тот же почтеннейший Вальтер Скотт оказал большую помощь
ученым. Ведь его роман о борьбе саксов и норманнов послужил
ключом для крупнейших исследований девятнадцатого века. Ху-
дожник сослужил немалую службу пауке.
— Этот случай не единичен, — подхватил Фридлянд. — Но
проведем, однако, грань между историком, который изучает, что
было, и автором художественного романа, который воссоздает
картины того, как было. Пока мы бедны хорошей исторической
прозой. Не подлежит сомнению, что мы живем в эпоху «предысто-
рии» исторической науки. Маркс говорил о предыстории всего
человечества. Подлинная история начинается после утверждения
бесклассового общества. Это же относится к исторической науке.
— Не оспариваю. Тешу себя мыслью, что мы уже на пороге.
Ждать остается недолго, — мягко добавил Тарле и продолжал: —
Но не будем забывать главного: жанр исторического либо исто-
рико-биографического романа глубоко оптимистичен. Как бы ни
была велика трагедия изображенного в нем прошлого, она не
дает нам в финале воодушевляющие перспективы наступающего
вслед за тем будущего. К примеру, Маркс физически не смог
дожить до осуществления въяве гигантской науки, которую за-
ложил, но она должна была победить и победит. То же обессмер-
тило Коперника, Галилея. Нам выпадает честь подводить итоги.
Я спросила Евгения Викторовича, какие исторические ро-
маны XIX в. кажутся ему лучшими.
— «Боги жаждут» и «Девяносто третий год», — ответил он,
не задумываясь. [...]
В 1936 г. всех нас волновало будущее. В Германии креп фа-
шизм. Тарле с тревогой взирал на замутненный горизонт. Дол-
гая работа над прошлым научила его понимать масштабы про-
исходящего в настоящем и предвидеть грядущее.
История — великий учитель человечества и грозное преду-
преждение, ибо живые повторяют ошибки мертвых.
Находясь постоянно в центре событий современности и одно-
временно в нескольких минувших столетиях, Тарле отлично ори-
ентировался в политике мелкой и крупной буржуазии, сознавал
опасность внутрипартийных неурядиц, угрозу войн и их послед-
ствия. Талантливейший историк предвидел чудовищное столкно-
вение на земле.
— Фашисты попытаются разрушить всю европейскую куль-
туру, — заметил он однажды.
298
Мы вспомнили о том, как ошибся Лев Толстой, веривший
в естественный человеческий прогресс, развивающийся вместе
с общими и техническими достижениями. Толстой надеялся, что
в XX в. люди сделаются добрее и миролюбивее и войн больше
не будет. Однако лютость, коварство, бессмысленная жестокость
притаились, выжидая миг, чтобы показать свою страшную пасть
Молоха, требующего жертв.
— Да, — отозвался Тарле, — походы Наполеона уже сейчас
кажутся забавой, стоившей миру не так уж дорого.
Евгений Викторович продолжал говорить, откинувшись глу-
боко в кресло, о значении отдельной личности для развития но-
вой истории. Фридлянд разгорячился:
— Нет, право же, на свете силы, которая изменит поступа-
тельный ход наших идей!
— А Гитлер? — сощурив глаза и подняв холеную, пухлую
руку, спросил Тарле. Он больше, чем когда бы то ни было
раньше, был похож на римского прелата.
— Его сотрут с лица земли и заклеймят вечным позором, как
всякое иное препятствие на пути к нашей победе, как любого
диктатора.
— Конечно, — согласился, чуть улыбаясь, Тарле, — жаль
только, что у истории есть свое время, столь не совпадающее
с отпущенным человеку. Правда, сейчас все убыстряется в дви-
жении. Мы пересели с почтовой кареты на локомотив и на аэро-
план.
В этот вечер я видела Тарле в последний раз в жизни.
Встречи с Тарле были всегда праздниками для меня, душев-
ным и умственным фильтром. Его ошеломляющая эрудиция, пре-
восходное внутреннее и внешнее воспитание заставляли подтя-
гиваться, проверять свой собственный умственный багаж и цели.
Настоящий человек, значительный в любом деле, как бы излу-
чает свет высокого накала. Он бывает совсем прост и скромен —
это и есть высшая форма человечности, так же как и отсутствие
предвзятости и обязывающая доброжелательность. С ним при-
ходит ощущение покоя. Тарле никогда не «подавал себя», строго
блюл законы взаимоотношения людей и старался поделиться
с ними щедротами своего интеллекта и сердца. Трудно перечис-
лить все ценности познания, которые давал окружающим Евге-
ний Викторович, сам того не подозревая, мышлением вслух, по-
ведением, советами и вниманием к работе другого.
Г. А. НЕКРАСОВ
Тарле—преподаватель и педагог
Жизнь и деятельность Е. В. Тарле заслуживает всестороннего
изучения. Важно сохранить для потомков живой образ блестя-
щего лектора, тонкого исследователя, педагога и наставника мо-
299
лодого поколения. Но именно последний аспект деятельности
Е. В. Тарле слабо освещен в литературе о нем. Более того, бы-
тует ошибочное мнение о том, что Е. В. Тарле не создал своей
«школы», что он будто бы не имел учеников и, якобы отдавая
предпочтение лекционной деятельности в университетском обра-
зовании, игнорировал работу студенческих семинаров. В этих
воспоминаниях мы постараемся привести ряд подлинных фактов
из длительного общения с замечательным историком и препо-
давателем.
Мои личные встречи с Е. В. Тарле состоялись в Ленинград-
ском университете на историческом факультете, где я учился
в 1935—1940 гг. Е. В. Тарле был выдающимся профессором-пе-
дагогом, пользовавшимся всеобщей любовью студентов. Его лек-
ции о Наполеоне, Отечественной войне 1812 г., о Европе в эпоху
империализма собирали огромную аудиторию, буквально яблоку
некуда было упасть, даже помосты кафедры и ступени эстрады
были облеплены студентами. Атмосфера в аудитории была как бы
наэлектризована динамичностью и образностью речи лектора;
захватывающий исторический сюжет, живописующие эпитеты и
характеристики лиц, участвовавших в исторической драме, были
настолько ярки и зримы, что завороженные студенты, казалось,
сами наблюдали за событиями, о которых повествовал лектор.
Е. В. Тарле обладал блестящим умом, выдающейся памятью,
поражающей эрудицией и неутомимой работоспособностью. Это
был обаятельный, разносторонне образованный человек, с яс-
ными, хорошими глазами, очень добрый и внимательный, весе-
лый собеседник и удивительный рассказчик.
Публикация каждой из книг Е. В. Тарле представляла со-
бытие в жизни ленинградского студенчества предвоенной поры.
Проведав о выходе очередного труда Е. В. Тарле, мы устремля-
лись на Невский проспект, в Дом книги и другие книжные ма-
газины, в университетский книжный киоск (в главном здании
ЛГУ) и не успокаивались до тех пор, пока не приобретали его
«Наполеона», «Жерминаль и прериаль», «Нашествие Наполеона
на Россию», «Талейрана».
Е. В. Тарле был прекрасным руководителем семинарских за-
нятий. Его семинары, отличавшиеся высоким уровнем и строгой
научностью, требовали подготовленной аудитории — студентов,
владеющих несколькими иностранными языками, стремящихся
к познанию новых материалов и неопубликованных тайн архи-
вов. Для сложных и трудных тем по истории международных
отношений и внешней политики либо по истории зарубежных
стран требовалась большая внутренняя дисциплина студента и
аспиранта, желающею работать под руководством выдающегося
ученого.
Е. В. Тарле не была свойственна мелочная опека своих уче-
ников, он смело ставил перед ними проблему и предлагал после
ознакомления с литературой вопроса («для вдохновения» и по-
гружения в «атмосферу» эпохи рекомендовалось также чтение
300
исторических романов) отправляться для работы в архивы. Он
высоко ценил «архивные исследования», т. е. монографии и ра-
боты, основанные на введении в научный оборот и на синтези-
ровании нового, неизвестного архивного материала.
В годы Великой Отечественной войны мои встречи с Е. В. Тарле
возобновились в г. Казани в 1942—1943 гг., где он находился
в эвакуации. Е. В. Тарле продолжал тогда бурную лекционную,
преподавательскую и научную деятельность, читая лекции в Ка-
ванском университете, педагогическом институте, открытые лек-
ции в Доме Красной Армии и других лекционных залах Казани.
В эти годы Е. В. Тарле продолжал публиковать свои многочис-
ленные работы, проникнутые глубоким чувством советского пат-
риотизма и жгучей пенавистп к германскому фашизму; его книги
и его захватывающие, увлекательные лекции помогали ковать
победу над фашизмом на фронте и в тылу.
Не прерывалась в эти суровые годы войны и напряженная
академическая деятельность Е. В. Тарле. Очень ясно вспомина-
ется заседание в Казанском университете в декабре 1942 г., по-
священное памяти скончавшегося тогда академика Д. М. Петру-
шевского. На первом этаже университетского здания собралась
небольшая группа местной интеллигенции и историков; в поме-
щении было холодно и зябко, сидели в зимних пальто. Высту-
пило несколько человек с воспоминаниями о Д. М. Петрушев-
ском, но самым ярким было выступление Е. В. Тарле, который
рассказал о своих встречах с виднейшим медиевистом и дал
оценку его выдающегося вклада в советскую науку.
Е. В. Тарле проявлял интерес к моим научным занятиям и
лекционно-педагогической деятельности. Запомнилась мне встреча
с Е. В. Тарле в его квартире в Ленинграде на набережной Невы
в сентябре 1945 г.1 Был теплый вечер ранней осени, лучи захо-
дящего солнца бросали красноватые отблески на уютную старин-
ную обстановку кабинета, в арку окна которого картинно впи-
сывались величественная Нева и Петропавловская крепость.
Е. В. Тарле расспрашивал меня о моих тогдашних интересах
и о теме моей кандидатской диссертации по внешнеполитиче-
ской истории XVIII в. Со свойственной ему добротой Е. В. Тарле
посоветовал мне, тогда молодому историку, заняться слабо изу-
ченной балтийской проблемой после Ништадтского мира 1721 г.,
перечитать для этого «Историю России» С. М. Соловьева и
«Балтийский вопрос в русской политике после Ништадтского
мира (1721 — 1725)» М. А. Полиевктова.
Во время очередной встречи осенью 1945 г., на которой я
представил Е. В. Тарле план работы, он его одобрил и предло-
жил немедленно ехать в Москву в Центральный государствен-
1 Любопытно отметить, что по чистой случайности после Октябрьской
революции Е. В. Тарле поселился в бывшей квартире графа С. Ю. Витте
на набережной Невы близ Зимнего дворца (ныне Дворцовая набереж-
ная, 30, кв. 4).
301
ный архив древних актов, где в то время находились диплома-
тические бумаги Коллегии иностранных дел петровского и пос-
лепетровского времени (позднее переданные в Архив внешней
политики России). По старой академической традиции Е. В. Тарле
сопроводил меня рекомендательным письмом к начальнику ар-
хива, в котором просил допустить меня к занятиям.
Внимательно и ненавязчиво наблюдал Е. В. Тарле за резуль-
татами моей работы над кандидатской диссертацией «Русско-
шведские торговые отношения в связи с социально-экономиче-
ским положением Швеции после Ништадтского мира», защи-
щенной мною в 1949 г. Сам он в это время занимался ролью
русского флота во внешней политике России при Петре I, рус-
ско-шведскими отношениями в годы Северной войны 1700—
1721 г. й нашествием Карла XII на Россию; Е. В. Тарле инте-
ресовали также реальный военный и политический потенциал
Швеции после окончания. Северной войны. Общность тематики
и наши одновременные длительные занятия в Архиве внешней
политики России располагали к частым беседам. Е. В. Тарле
с большим тактом помогал мне ценными советами2.
На всех этапах работы над диссертацией Е. В. Тарле посто-
янно подбадривал меня добрыми словами или полезными поже-
ланиями, в особенности когда объемы ее слишком разрастались.
Вопреки распространенному мнению, что при работе с аспиран-
тами и молодыми начинающими учеными Е. В. Тарле интере-
совали только конечные итоги их труда, на конкретном примере
руководства моими архивными штудиями видно, что Е. В. Тарле
не только касался принципиальных вопросов, но и входил во
все детали подготовки и защиты диссертации. Его оценки ре-
зультатов исследований своих учеников отличались ясностью и
четкостью, отточенностью и чеканностью формулировок.
В беседах с молодыми учеными Е. В. Тарле щедро делился
мыслями, своими научными планами и опытом. Он не скрывал
секретов своей творческой лаборатории. Всю жизнь работая в ар-
хивах России, СССР и Европы (во Франции, Италии, Германии,
Швеции и других странах), он умел передавать ученикам свою
заразительную увлеченность поиском исторической истины, не
пугаясь монбланов архивных документов. Он не гнушался соб-
ственноручно переписывать многочисленные найденные им ис-
точники (в его научном архиве я видел множество собственно-
ручных копий документов из архивов Франции и других стран).
2 6 октября 1947 г. он писал мне: «Я прочел внимательно Ваше введение
(к диссертации. — Г. Н.), и оно произвело на меня очень благоприятное
впечатление. На стр. 3, может быть, об укреплении России при Анне
следовало бы либо подробнее сказать, либо опустить это слово (чтобы
по вышло, что Анна превосходит Петра в деле укрепления России). Мо-
жет быть, стоило бы покритиковать посильнее и поподробнее книгу
Чэнса. Это было бы очень кстати... Кроме этих мелочей, ничего не
заметил, что нужно как-нибудь исправить. В общем — хорошо! С инте-
ресом жду Вашу работу» (Архив автора воспоминаний).
302
В более позднеё время, в особенности после Великой Отече-
ственной войны, Е\ В. Тарле, внимательно изучив матердзды
Архива внешней политики России (я одновременно работал с ним
там и видел, как он почти каждодневно приезжал на Большую
Серпуховскую улицу), размечал нужные для копирования источ-
ники и заказывал с них машинописные копии.
Е. В. Тарле писал быстро, часто меняя заряженные черни-
лами автоматические ручки (у него даже был в письменном
столе московской квартиры ящик, где лежали сотни образцов
авторучек различных систем, можно сказать целая коллекция).
Все свои работы он писал от руки, никогда сам не печатал их
на машинке и не любил диктовать постороннему лицу. Стра-
нички собственноручного текста, написанные им за день, он пе-
редавал вечером или утром следующего дня машинистке, и после
ее перепечатки текст вновь редактировался, исправлялся и пере-
делывался. И так эта работа продолжалась неоднократно, до тех
пор пока автору не казалось, что текст вполне отработан и отде-
лан. В этой длительной и тщательной работе над собственной ру-
кописью заключается тайна его блестящего литературного та-
ланта и художественной творческой одаренности. Е. В. Тарле
был достойным образцом исключительного трудолюбия, усидчи-
вости и терпения °.
Заканчивая эти краткие воспоминания о выдающемся исто-
рике, хочется пожелать молодому поколению ученых так же пре-
данно служить делу развития советской исторической науки и
так же щедро передавать свои знания и творческий опыт, как это
делал академик Е. В. Тарле.
И. Г. ГУТКИНА
Вспоминая Е. В. Тарле ...
В памяти ярко запечатлелся мой первый визит аспиранта
к научному руководителю Е. В. Тарле. Авторитет большого уче-
ного, утонченная вежливость, чуть насмешливые глава внушали не-
вольную робость. О чем будет спрашивать меня мой руководитель?
Готова ли я для беседы о своей будущей диссертации? Но Тарле
быстро и легко установил атмосферу доброй приязни. Все каза-
лось мне необычным: большой кабинет с прекрасным видом на
Неву, на стенах гравюры, портреты Лермонтова, Герцена, До-
стоевского и Толстого, небольшой письменный стол, на котором
3 Даже будучи уже человеком весьма пожилым, Е. В. Тарле сохранил
удивительную трудоспособность и разносторонность деятельности. При-
веду только один пример его неутомимой лекционной работы. В сохра-
нившемся у меня письме из Москвы от 22 июля 1948 г. Е. В. Тарле
писал: «Меня-таки отыскали — Академия и Всесоюзное об-во требуют,
чтобы я выступил с лекцией в Колонном зале. Я откладываю по мере
сил, но Вавилов — наседает» (Архив автора воспоминаний).
303
в изящном стакане много разных ручек. И никаких папок и
бумаг. Все это, как «казалось, хранилось в не менее изящном
секретере. Уловив мой взгляд, Евгений Викторович сказал шутя:
«Разбросанные бумаги — разбросанные мысли».
Я принесла список литературы по теме диссертации и
ждала разговора о монографиях, включенных в библиографию.
Но неожиданно для меня беседа началась с «Войны и мира».
Тарле сказал, что много раз читал это гениальное произведение
и всегда открывал в нем новые грани. Никто до Толстого, по его
словам, не показал с такой глубиной и мастерством воздейст-
вие исторических событий на жизнь целого народа. Тарле не
был согласен с сатирическим изображением Наполеона, проти-
воречивым считал он образ Кутузова. Евгений Викторович го-
ворил об огромном значении исторической темы в мировой и
русской литературе. Он вспоминал, что исторические романы
сыграли в его юности немалую роль в утверждении интереса
к истории.
Когда же разговор коснулся моей диссертации «Франко-рус-
ские отношения в 1807—1808 гг.», то, обратив мое внимание на
необходимость тщательного изучения рукописных материалов
в Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина и архивных
фондов Ленинграда и Москвы, Евгений Викторович посовето-
вал мне сразу же — по мере накопления материала — писать
отдельные куски и даже отдельные страницы работы. Хроноло-
гический порядок расположения материала потом легко будет
установить.
От прошлого Евгений Викторович перешел к животрепещу-
щим вопросам современности. В 1937 г. таким острым вопросом
была гражданская война в Испании и угроза Европе со стороны
фашистской Германии.
Я ушла от Тарле под впечатлением этой встречи, которая
положила начало последующим встречам и содержательным
консультациям. Личные беседы Тарле считал важнейшей фор-
мой научного руководства. Они помогали ему ознакомиться с ду-
ховными интересами аспиранта и внушить ему мысль о необ-
ходимости большого культурного кругозора для историка. Ев-
гений Викторович был не опекуном, а настоящим руководите-
лем, незаметно, но щедро делившимся с начинающими учеными
своими энциклопедическими знаниями. Он старался развить «на-
учное любопытство» и настойчивость в освоении того, что сде-
лано нашими предшественниками и современниками в области
изучаемой темы.
Евгений Викторович главным образом ценил свежесть мы-
сли и профессионализм в суждениях аспирантов. Это особенно
сказывалось при обсуждении разделов работ, где были исполь-
зованы малоизученные архивные материалы. От историка он
тмбовал не простого изучения фактов, а глубокого анализа и
оообщения их. Тарле осуждал бытовавшие тогда планы подго-
товки аспирантов, когда к самой диссертации приступали
304
чуть ли не на последнем курсе аспирантуры. Нас, «своих», ой
ориентировал на сбор материалов уже в первые месяцы учебы
параллельно с подготовкой к сдаче кандидатского минимума.
При этом он уверял, что тот, кто связал свои интересы и свою
судьбу с наукой, обязан лишать себя многого, и, смеясь, предла-
гал мне бывать в филармонии раз в неделю, а не «два раза
в день».
Тарле часто рассказывал, как он сам работал в архивах
Франции и других стран, как много труда он вложил в большое
исследование «Континентальная блокада», некоторые выводы
которого доложил международному конгрессу историков в Лон-
доне в 1913 г. Профессор У. Эшли счел этот доклад весомым
вкладом русской науки в работу конгресса. Но Тарле говорил,
что его особенно тронуло внимание соотечественников к данной
работе. Так, его обрадовало желание Г. В. Плеханова прочесть ее.
Радость интеллектуального общения с Евгением Викторовичем
испытывали многие посетители его кабинета. Душевная щед-
рость его была неисчерпаема. В то же время он был нетерпим
к верхоглядам, самоуверенным и самонадеянным людям. Тарле
осуждал человеческую черствость, бездушие и несправедли-
вость. Тогда и сам он становился холоден, ироничен.
По словам жены Тарле — Ольги Григорьевны, дни отдыха
у него были редки. Кроме исследовательской работы, почти еже-
дневного пребывания в библиотеках или архивах, он читал лек-
ции в Ленинградском университете и Дипломатической школе
в Москве. Тарле много времени уделял публикации статей в пе-
риодической печати и очень охотно и с большой любовью высту-
пал с публичными лекциями на исторические темы.
Слушание публичных лекций Тарле также было для нас
своеобразной школой. Евгений Викторович с большим мастер-
ством показывал, как надо освещать историю в современном
ключе.
Тарле прекрасно знал художественную литературу, как за-
рубежную, так и русскую. К русской классике он был особенно
пристрастен. Я не припомню встречи, когда он не говорил бы
о ком-нибудь из любимых им писателей. Профессор Б. М. Эй-
хенбаум как-то сказал, что хотел бы быть ассистентом Тарле,
если бы тот прочел курс по Лермонтову. Евгений Викторович
приветствовал включение в программу исторических факульте-
тов курсов по русской и зарубежной литературе. В 1937 г. он
был обрадован тем, как широко и ярко прошел в стране пуш-
кинский юбилей и что были отброшены наконец вульгарно-со-
циологические оценки великого национального поэта. На этот
юбилей сам Тарле откликнулся статьей «Пушкин и европейская
дипломатия». Его всегда удивляло тонкое понимание Пушки-
ным политической жизни Запада, и в первую очередь Франции.
Велика была любовь Тарле и к Лермонтову. Он поражался
тем, как много создал рано погибший поэт, не увидевший мно-
гих своих произведений в печати. Его привлекал неосущест-
20 Заказ ЛЬ 494
305
вленный Лермонтовым замысел написать трилогию о жизни рус-
ского общества времен Екатерины II, Александра I и Нико-
лая I. Среди настольных книг Тарле были переплетенные по
специальному заказу тома сочинений поэта.
Высоко ценил Тарле талант Гоголя. В часы отдыха он лю-
бил читать «Ревизора». Однажды он рассказал нам, как Напо-
леон III запретил постановку этой пьесы в Париже, узрев в ней
опасные обличительные мысли. Нам, историкам, Тарле совето-
вал читать письма Гоголя из-за границы.
По признанию Тарле, его всю жизнь волновали Толстой и
Достоевский. Говоря о сложности и противоречивости Достоев-
ского как человека и писателя, Тарле называл недомыслием
стремление выявлять в Достоевском главным образом реакци-
онные начала. Он говорил о необходимости вскрыть и понять
причины противоречивости писателя. Тарле высоко ценил роман
«Преступление и наказание», многие страницы которого читал
по памяти.
Особое пристрастие Тарле испытывал к Герцену, которого
помимо всего считал своим учителем в области стиля. Он гово-
рил, что почти ежедневно перечитывает «что-нибудь из Гер-
цена». И действительно, в его кабинете на столе всегда лежал
какой-либо том его произведений. Порою он читал своим гостям
отрывки из «Былого и дум». Своих учеников Тарле с пристра-
стием допрашивал, сколько раз они перечитывали это герценов-
ское творение.
Как-то Евгений Викторович рассказал нам о том волнении,
которое охватило его, когда он читал обнаруженные им в па-
рижской Национальной библиотеке девять неизвестных писем
Герцена к историку Э. Кине. Эти письма были напечатаны
Тарле в 1908 г. в журнале «Современный мир» (№ 11).
Итак, беседы с Тарле — научным руководителем весьма ча-
сто выходили за пределы чисто исторических вопросов. Для нас
это был своеобразный университет культуры.
21 июня 1941 г. я защитила диссертацию, и Тарле и его
жена решили отметить это «событие» на следующий день у себя
дома. Но праздник не состоялся.
В памятный для всех день 22 июня Тарле позвонил мне ран-
ним утром и, извинившись за звонок, попросил прийти к ним
пораньше. В его кабинете я застала уже несколько человек. Раз-
говор шел о вероломном нападении фашистской Германии на
нашу страну, о котором редакции газет уже знали. В этот же
день Тарле написал по просьбе «Ленинградской правды» статью
«Фашизм — злейший враг культуры» (напечатана 23 июня), за-
канчивающуюся словами: «Все в Европе, кому в самом деле до-
роги интересы прогресса человечества, в этот исторический мо-
мент, несомненно, душой с Советским Союзом, который и нанесет
сокрушительный удар зарвавшимся насильникам». Уверенность
в победе советского народа прозвучала и в речи Тарле, произне-
сенной 23 июня на митинге гуманитарных факультетов Ленин-
306
градского университета. Тарле был всегда хорошо осведомлен в во-
просах международной политики и чутко реагировал на при-
ближение мирового военного пожара. Теперь он активно вклю-
чился во всенародную борьбу с агрессором.
26 июня отправилась на фронт первая группа добровольцев
университета; 30 июня здесь начала работать комиссия по орга-
низации народного ополчения. Тарле ежедневно приходил на
исторический факультет и беседовал с добровольцами. Особенно
запомнился в эти дни комментарий Евгения Викторовича к вы-
ступлению Черчилля по радио 23 июня. То были глубокие суж-
дения историка о внешней политике Англии в канун второй ми-
ровой войны.
Тарле выступал как лектор и публицист. 4 июня была уже
подписана к печати его книга «Две Отечественные войны»,
а 6 июля в «Известиях» появилась статья «Война отечествен-
ная — война освободительная».
В июле 1941 г. институты Академии наук стали эвакуиро-
ваться. Тарле с женой и сестрой уехал в Казань. Я оставалась
еще в Ленинграде. Частые встречи с Евгением Викторовичем
теперь заменили его письма, в которых он с беспокойством рас-
спрашивал о жизни осажденного города, университета, о жизни и
здоровье учеников и друзей.
Публичные выступления всегда были органической потреб-
ностью Тарле, обладающего незаурядным ораторским даром.
В годы войны большие аудитории слушателей доставляли ему
особую радость. Он непосредственно ощущал огромное значение
своей пропагандистской работы. Весной 1942 г. начались его
длительные поездки по стране. 24 мая он писал, что ездил бо-
лее двух месяцев «по городам и весям», выступая в Иванове,
Ярославле, Кирове, Куйбышеве, Уфе, Перми, Челябинске, Ниж-
нем Тагиле. Это позволило ему воочию увидеть героику тыла.
Беседы с рабочими произвели на Тарле огромное впечатление,
он вспоминал о них и позднее, когда мы встретились с ним
в Москве.
В то же время кипучая деятельность лектора и публициста
не приостановила научной работы ученого. 31 декабря 1942 г.
он известил меня о сдаче в печать второго тома «Крымской
войны», а 17 декабря 1942 г. писал, что решил приступить уже
к новому труду. «Я затеял новую работу исследовательского
типа, — писал он, — но с расчетом и на широкого советского чи-
тателя: „Внешняя политика и дипломатия России от конца
Крымской войны до 1914 г. (1856—1914)“... Хочу в одном
(правда, очень большом) томе дать картину основных людей п
событий. М[ожет] б[ыть], выйдет что-нибудь путное». Архив
«Внешней политики России» был в это время в эвакуации, и
Тарле просил меня (я уехала вместе с университетом в Сара-
тов в феврале 1942 г.) узнать, нет ли там личных фондов
П. А. Сабурова, С. С. Татищева, Ф. Ф. Мартенса, В. А. Нелидо-
вой.
307
20*
В мае и июне 1943 г. Евгений Викторович перенес две слож-
ные операции. В больнице он узнал о гибели своих талантли-
вых аспирантов (Е. Агеева, А. Беленкиса, И. Сморгона). Изве-
стие это было воспринято им как личное горе. Однако письма
этих месяцев говорят не только о скорби, но и о гневе и нена-
висти к фашистам. «Сколько зла, сколько смертей от них [...].
Я хочу дожить до того момента, когда их растопчут»
(11 мая 1943 г.).
В июле 1943 г. я приехала в Москву и сразу же получила
от Тарле и его жены предложение бывать у них почаще. Евге-
ний Викторович с большим интересом слушал рассказы о жи-
зни университета в Саратове. Он мечтал приехать туда, чтобы
прочитать хотя бы небольшой курс на истфаке. Но главной те-
мой бесед был все тот же фронт.
Болезнь не позволила Тарле принять личное участие во Вто-
ром антифашистском митинге советских ученых в Москве в июле
1943 г., но он показал мне свое обращение к ученым, в котором
было отмечено героическое единоборство «русского народа про-
тив разбойничьих фашистских полчищ». Тарле предлагал уче-
ным обратиться с приветствием к прогрессивным деятелям на-
уки и культуры Англии и США, выступавшим с требованием
открыть второй фронт.
Обладая обширной информацией, Тарле много рассказывал
об огромном воздействии героической борьбы Советского Союза
на рост сопротивления агрессору в порабощенной Европе. Го-
ворил он и о росте симпатий к нашей стране в среде русской
эмиграции, особенно молодежи. От Тарле я впервые узнала
о патриотическом поступке С. В. Рахманинова, передавшего сбор
с двух своих концертов (в ноябре 1941 и ноябре 1942 гг.) кон-
сулу СССР в США на медицинскую помощь воинам нашей ар-
мии.
О своей болезни Тарле говорил скупо, лечащему же врачу
советовал не судить о больном по его паспорту, т. е. по возра-
сту. Но однажды, задумавшись, он вспомнил строки Пушкина:
«Я говорю: промчатся годы,
И сколько здесь ни видно нас,
Мы.все сойдем под вечны своды,
И чей-нибудь уж близок час».
Но это было краткой данью грусти. Тарле по-прежнему
рвался к активной, полнокровной работе. В Саратове я снова
получала письма, дышащие бодростью и оптимизмом. «Какое
наслаждение слушать радио!» — писал он 3 ноября 1943 г. Он
снова уже много выступал и работал над новыми архивными
материалами. «Я по уши в работе. Кажется, выйдет кое-что но-
вое и занимательное. Если не выйдет, будет виновен автор, а не
документы».
Мне казалось, что порою кипучей энергией Тарле злоупот-
308
ребляли. Он шутил: «Очень меня теребят, звонят. В Москве,
по-видимому, думают, что я могу читать по 12 лекций в день
и писать ежедневно по столько же статей. И что вообще в те-
мах я абсолютно не ограничен». Особенно удивила его просьба
газеты «Литература и искусство» написать статью о музыке
Д. Шостаковича.
Большое значение придавал Тарле решению издать коллек-
тивное исследование «История Великой Отечественной войны».
Его радовало, что еще до окончания войны Академия наук за-
планировала в 1943 г. фундаментальный труд, который должен
был запечатлеть по свежим следам событий великий подвиг со-
ветского народа. Тарле был включен в редколлегию этого труда.
Вернувшись в Москву, он писал (16 марта 1944 г.) об обыч-
ной «запарке», а Ольга Григорьевна в письме добавляла, что это
«отрывает Евгения Викторовича от письменного стола, к кото-
рому его тянет новое его увлечение — Екатерина II».
В июне 1944 г. университет возвратился в Ленинград. Осенью
в Ленинград приехал Тарле. Волнующим было открытие юби-
лейной сессии ЛГУ (20 ноября), на которой Евгения Викторо-
вича, только что изобранного членом Британского королевского
общества, тепло приветствовали студенты и коллеги.. На этой
сессии он выступил с докладом «Основные принципы внешней
политики Екатерины II». Поражало, как свободно, с каким бле-
ском Тарле излагал обширный материал, создавал яркую кар-
тину войн и дипломатии России топ поры.
В ноябре—декабре 1945 г. научная общественность Ленин-
града тепло отметила 70-летие Е. В. Тарле. 24 ноября его че-
ствовали на историческом факультете. Была оглашена теле-
грамма ректора Парижского университета (Сорбонны) проф.
Руси, извещавшая об избрании Тарле почетным доктором Сор-
бонны. В выступлениях академика В. В. Струве, профессоров
О. Л. Вайнштейна, С. Б. Окуня, генерал-майора В. И. Круглова,
студентов была отмечена необычайная разносторонность Тарле-
ученого. Казалось, что говорили не об одном человеке, а по
меньшей мере о пяти. Сам юбиляр был очень растроган. Не
обошлось и без обычной шутки. «Когда это я так много успел
сделать, — сказал он, осматривая выставку своих работ, — ведь
мне исполнилось только 25 лет».
В ответном слове Е. В. Тарле говорил о своем раннем инте-
ресе к истории и огромном влиянии на формирование этих ин-
тересов его учителей. С благоговением вспомнил он о И. В. Лу-
чицком, руководство которого было особенно благотворно для
Тарле — студента Киевского университета. Юбиляр подчеркнул
особо большое значение благоприятных условий, созданных для
научного творчества после Октябрьской революции, открывшей
доступ к богатейшим архивным фондам. Он обратился к моло-
дежи истфака с призывом глубоко и серьезно изучать отечест-
венную историю и великую летопись Отечественной войны
1941-1945 гг.
309
После войны Тарле жил в Москве, не порывая, однако,
связи с историческим факультетом ЛГУ. Он приезжал в Ленин-
град, чтобы читать курс по истории международных отношений
первой половины XIX столетия и руководить аспирантами.
Как всегда переполнен был актовый зал ЛГУ и на его лекциях
(для всех сотрудников университета). Продолжались также вы-
ступления и в отдельных организациях города, неизменно вызы-
вая огромный интерес многолюдных аудиторий. Евгений Викто-
рович особенно любил выступать перед теми, кто работал в Ле-
нинграде в годы блокады. Помню его лекцию в Институте пере-
ливания крови. Тарле охотно отвечал на вопросы слушателей,
хотя председательствующий, известный хирург А. Н. Филатов,
пытался «оградить» от них уставшего докладчика. Затем лектор
превратился во внимательнейшего слушателя рассказа о том,
как Институт работал в период войны.
Восхищаясь героизмом ленинградцев, Тарле ознакомился
сразу же после окончания войны с разрушениями, которые были
сделаны фашистами как в Ленинграде, так и в любимых Тарле
Павловске и Детском Селе. По его просьбе ему сделали фото-
графии руин дворцов. Тарле гордился тем, что в осажденном
городе продолжали работу, в частности, сотрудники Эрмитажа
Г. С. Верейский, И. А. Орбели и др. Тарле присутствовал на су-
дебных процессах военных преступников и с возмущением гово-
рил о цинизме, с каким «рассуждали» эти «гитлеровские мер-
завцы» о своих злодеяниях в Ленинградской области.
В послевоенные годы Евгений Викторович испытывал осо-
бый творческий подъем. Как известно, в 1945—1948 гг. им были
написаны крупные исследования по истории военно-морского
флота России во второй половине XVIII в. Он не признавал ре--
жима, рекомендуемого врачами, и постоянно спорил с лечащим
его в Ленинграде академиком В. Г. Барановым. Избегал «без-
делья» он и в санаториях.
Весьма относительный отдых в Гагре в 1947 г. завершился
лекционной поездкой в Тбилиси и Баку, предложенной марша-
лом Ф. И. Толбухиным. Тарле почувствовал себя в родной сти-
хии. 20 ноября он писал из Баку: «Если бы Вы видели столпо-
творение, отбрасывание милиции и бедных билетерш. Вчера че-
рез полчаса после окончания лекции мой автомобиль не мог
еще продвинуться к подъезду, так как загромождена была ав-
томобилями не только улица, но и два сопредельных переулка».
Тарле отдавал много сил борьбе за мир. В августе 1948 г.
он присутствовал на Всемирном конгрессе деятелей науки и
культуры в защиту мира во Вроцлаве, а в ноябре сделал обшир-
ный доклад о нем в ЛГУ, сочетая информацию с живым рас-
сказом об интересных встречах. Тарле особо остановился на вы-
ступлениях А. Фадеева, И. Эренбурга, французского профессора
Марселя Пренана.
Вскоре Тарле приехал в Ленинград, где много занимался
в Публичной библиотеке и Центральном государственном исто-
310
рическом архиве в Ленинграде. Интересно было наблюдать за
тем, как он работает. Удивляла быстрота, с какой он просмат-
ривал материал, точно фотографируя в своей памяти целые
страницы. Два-три часа его труда были очень значимы по ре-
зультатам. Он не только искал и отбирал необходимые ему фа-
кты, они оживали в его представлении, обрастая связями со
всем, что он уже знал.
Работая над трилогией, Евгений Викторович спросил шутя
у В. Г. Баранова, не открыли ли в медицине новые средства
продления жизни. Услышав это, Мария Викторовна Тарновская
заметила: «Мой брат ведь открыл старый способ укорочения
жизни». В октябре 1950 г. она писала мне с тревогой: «Евге-
ний Викторович так много работает, как будто ему под сорок.
Я борюсь с этой неугомонностью, сколько могу, но это мало
помогает». Свидетельство тому — строки из писем тех лет.
17 октября 1950 г. он писал: «Просто запарка такая, что дох-
нуть некогда. Я — в президиуме конференции мира 2 раза
в день должен сидеть за красным столом. Это помимо всех про-
чих функций!!» 24 января 1952 г., сообщая, что не совсем здо-
ров, добавляет: «Но выезжаю, работаю, читаю [...]. А чтобы
я не сидел без дела, то Б[олыпая] советская] энциклопедия,
где я „редактор-консультант“, подсылает гранки статеек для
визы». 4 марта этого же года: «Сегодня ред[акция] „Военного
вестника“ прислала мне с одним из своих редакторов второй
том документов о Кутузове (только что вышел) с просьбой
написать о нем статью. Том занятный, и я обещал. А „мой“
Кутузов уже сверстан и пойдет в 3-й книге „Вопросов истории"».
Число примеров можно было бы увеличить.
Приезжая в Ленинград, Евгений Викторович любил пригла-
шать к себе коллег по истфаку и Институту истории. За чашкой
чая он расспрашивал о жизни факультета, об облике послево-
енного студента, о научной работе историков. На этих интерес-
ных встречах присутствовали В. В. Мавродин, Р. С. Мнухина,
С. Б. Окунь, Б. А. Романов, В. В. Струве, Р. М. Яковкина. Для
всех нас это всегда был своеобразный праздник, так как Евге-
ний Викторович щедро делился своими знаниями, богатством
встреч с разнообразными людьми, широкой осведомленностью
об актуальных общественных и политических проблемах.
У Тарле я встречала интересных людей — народных арти-
стов СССР (Е. И. Тиме, Ю. М. Юрьев), певцов и музыкантов
(3. П. Лодий, М. В. Юдина), деятелей науки и культуры
(Н. Н. Качалов, И. А. Орбели), художника Г. С. Верейского.
Тарле любил разговоры о литературе, искусстве, театре, в ко-
тором находил время изредка бывать. Он был внимательным
слушателем и вместе с тем искусным дирижером, направляю-
щим беседу в определенное русло. При этом он старался вни-
кать в интересы своих гостей. Юрьев не раз вел с ним разговор
о «Маскараде» Лермонтова и об исполнении роли Арбенина.
Тарле восхищался воплощением в пьесе обличительных мыслей
Л7
автора, выражай сожалейте, что русский зритейь Поздно уййдей
драму Лермонтова целиком (с небольшими купюрами пьеса
была поставлена в 1862 г. московским Малым театром). Евге-
ний Викторович расспрашивал Юрьева и Тиме о постановке
«Маскарада» В. Э. Мейерхольдом в Александрийском театре
(премьера его состоялась 25 февраля 1917 г.). Тарле с большим
интересом смотрел «Маскарад» в филармонии в 1947 г. в кон-
цертном исполнении, где Юрьев проникновенно играл Арбенина.
Тарле жалел, что на нашей сцене редки постановки трагедий
Шекспира «Король Лир» и «Макбет». Он говорил о большом
впечатлении от шекспировских спектаклей, увиденных им во
время пребывания в Лондоне. Особенное впечатление произвела
на него игра известного английского артиста Г. Три.
Е. И. Тиме очень нравилась мопассановская «Пышка», ко-
торую она читала на эстраде. Это послужило поводом к инте-
ресным высказываниям Тарле о социальном значении творче-
ства Мопассана, которого он любил. С Юдиной Тарле говорил
о Бетховене, об обстоятельствах создания им Третьей симфо-
нии, которую тот вначале посвятил Наполеону. Личность по-
следнего очень интересовала великого композитора, и он рас-
спрашивал о Наполеоне генерала Ж. Б. Бернадотта.
Интересными были также воспоминания Тиме, Юрьева и
других гостей Евгения Викторовича о великой русский актрисе
М. Н. Ермоловой, которую они очень хорошо знали. С большой
любовью и преклонением Евгений Викторович всегда говорил
о выдающейся оперной певице Н. А. Обуховой, которая бывала
у Тарле на московской квартире. Он очень любил слушать рус-
ские романсы в ее исполнении.
Частым гостем у Тарле была известная переводчица
А. С. Кулишер, с которой он любил беседовать. После войны
она переводила «Жизнь Наполеона» и «Воспоминания о Напо-
леоне» Стендаля, и Тарле давал ей весьма ценные, по ее словам,
советы. В связи с этими переводами за столом нередко возникал
разговор о Стендале. Евгений Викторович даже хотел написать
предисловие к соответствующему тому Собрания сочинений пи-
сателя, но большая загруженность работой не позволила ему
сделать это.
В послевоенные годы Тарле очень интересовался достиже-
ниями в области физики, астрономии и естественных наук. Эти
темы являлись предметом его бесед с С. И. Вавиловым, которого
Евгений Викторович глубоко уважал.
Но о чем бы ни говорилось на встречах у Тарле, даже в до-
машней обстановке, разговор неизменно переключался на воп-
росы все более расширяющейся борьбы за мир. Он рассказывал
не только о работе Советского Комитета защиты мира, членом
которого являлся, но и о деятельности национальных комитетов
в разных странах; в частности, интересными были его рассказы
о деятельности Французского комитета защиты мира.
Тарле дал высокую оценку выступления Д. Д. Шостаковича
312
на втором Всемирном конгрессе сторонников мира в Варшаве
в ноябре 1950 г. Он сказал удивленно, что знал до сих пор Шо-
стаковича как талантливого композитора, а теперь увидел в нем
еще и тонкого дипломата.
В последний раз я встретилась с Евгением Викторовичем и
его женой в начале сентября 1954 г. на подмосковной даче в по-
селке Мозжинка. Тарле сильно изменился внешне, но все еще
бодрился, старался шутить, сохраняя свой обычный интерес ко
всему окружающему. Евгений Викторович и Ольга Григорьевна
выразили надежду оказаться весною в любимые ими белые ночи
на Дворцовой набережной. На мгновение Тарле стал прежним и
со столь знакомой интонацией произнес:
«Люблю тебя, Петра творенье.
Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой ее гранит».
В эту встречу Евгений Викторович говорил о А. П. Чехове,
50-летие со дня смерти которого по решению Всемирного Со-
вета Мира отмечали многие страны. Тарле высоко ценил чехов-
ское мастерство.
Он признался, что скучает без больших встреч, без лекцион-
ной работы, сказал, что ему очень хочется выступить в студен-
ческой аудитории. И шутливо добавил: «Однако не могу пожа-
ловаться на праздность существования, на моей террасе еще
пахнет работой». Он показал последние переводы своих книг
«Талейран» и «Крымская война». Думая о чем-то заветном, Ев-
гений Викторович спросил меня, как я понимаю чувство зави-
сти, и тотчас же добавил: «Сознаюсь, завидую потомкам. Каже-
тся, им завидовали многие русские писатели».
Всегда внимательный к работе своих друзей и учеников,
Тарле и в этот раз расспрашивал о моих научных делах и дал
мне ряд ценных советов. Прощаясь со мною, Евгений Викторо-
вич тихо сказал: «Пусть печаль Ваша будет светла, как говорил
Пушкин», — а громче произнес: «Verba volant scripta manent» *.
M. А. ОКУНЕВА
Казань, 1941—1943 гг.
Летом 1941 г. Е. В. Тарле был эвакуирован из Ленинграда
в Казань, где сосредоточилась часть институтов Академии наук.
В Казани он прожил почти два года — тяжелейшее время Вели-
кой Отечественной войны. Ни на один день не прекращая своей
научной деятельности, Е. В. Тарле был одновременно профессо-
* «Слова улетают, написанное остается» (лат.).
313
ром историко-филологического факультета Казанского универси-
тета имени В. И. Ульянова-Ленина и вел огромную, чрезвы-
чайно важную пропагандистскую и лекторскую работу.
Имя Е. В. Тарле — одного из самых выдающихся историков
того времени — было широко популярно. Его книгами «Напо-
леон» и «Нашествие Наполеона на Россию» зачитывались люди
самых разных интересов. В годы войны, особенно в ее началь-
ный период, эти книги приобрели новое, остро современное зву-
чание. Их патриотический пафос, глубокий историзм, блестящая
литературная форма — все это способствовало тому, что наряду
с «Войной и миром» они сыграли роль важного морального фа-
ктора, укреплявшего уверенность в том, что тяжелое положе-
ние, сложившееся для нашей армии и страны, носило времен-
ный, преходящий характер.
В Казани Евгений Викторович, как и все советские люди,
жил сообщениями с фронтов. Все его мысли были связаны
с судьбами Родины, со стремлением вложить и свой вклад
в дело разгрома фашизма. Этой задаче он подчинял и свою ра-
боту над монографией о Крымской войне. И сама тема, и весь
настрой, в котором он жил, обостряли в нем чувство важности
этой работы. Присущее ему глубокое понимание тех вопросов,
которые современность ставит перед историей, отнюдь не вело
к модернизации прошлого, но обостряло политическую значи-
мость труда, над которым он работал с большим увлечением.
В Казанском университете Е. В. Тарле вел плодотворную
работу с аспирантами. Одним из них был Л. Е. Кертман — ныне
доктор исторических наук, профессор Пермского университета,
а тогда — только что вышедший из госпиталя и с трудом пере-
двигавшийся раненый солдат, оказавшийся в Казани. Одновре-
менно Е. В. Тарле читал лекции в университете. Они не но-
сили чисто учебный характер. В здание КГУ были размещены
институты Академии наук, а в актовом зале жили многие со-
трудники, главным образом ленинградцы, «комнатки» которых
разделялись простынями или какими-то заменявшими их кус-
ками материи (так, например, жила семья известного ленин-
градского археолога П. П. Ефименко). Сотрудники Академии
наук всегда, если была какая-то возможность, посещали лекции
Е. В. Тарле. Да это и неудивительно — каждая из них была
крупным событием в жизни совместного коллектива универси-
тета и академических институтов и учреждений. Но, пожалуй,
еще большее общественное значение имели публичные выступ-
ления Евгения Викторовича. Его блестящие статьи в централь-
ной и местной печати сравнимы с военной публицистикой
И. Эренбурга. Однако жанр, в котором работал Е. В. Тарле, был
иной: он шел «от истории» и умел, как никто, дать глубокое
обоснование неизбежности нашей победы, опираясь на героиче-
ские традиции народов России, их высокий патриотизм, в ут-
верждении которых, как он мастерски показывал, сыграли свою
роль и битвы начала XVII в., и петровских времен, и войн про-
314
тив Наполеона, Крымской войны, русско-турецкой войны 1877—
1878 гг. Е. В. Тарле всегда подчеркивал роль советского госу-
дарственного и общественного строя, Коммунистической партии
как важнейших факторов неминуемой победы над фашизмом.
Лекции, с которыми выступал Евгений Викторович в рабочих
коллективах (в Казани было много разных заводов), были
крупным общественным событием. Попасть на них было труд-
но: аудитории набивались дополна и в лучшем случае можно
было слушать стоя. Негромким, глуховатым голосом Евгений Ви-
кторович рассказывал — именно не читал лекцию, а рассказы-
вал, доверительно беседовал с аудиторией. Ни о каких конспе-
ктах, конечно, не было и речи.
Эти выступления обычно назывались лекциями о междуна-
родном положении или вообще никак не назывались — просто
«лекция Е. В. Тарле», магия его имени была такова, что тема
лекции для аудитории была не так уж важна. Слушать Евге-
ния Викторовича было высочайшим наслаждением. Особый ин-
терес представляет его умение привести яркий исторический
пример, излагая острые современные проблемы. Евгений Викто-
рович не оперировал эпохами, большими пластами истории — он
был мастером детали, но какие детали он знал и как умел их
подать!
Очень хорошо помню одну его лекцию. Всех тогда волновал
вопрос о втором фронте. Евгений Викторович, говоря о том, что
старый германский милитаризм, германская военщина всегда бо-
ялись войны на два фронта, воспроизвел впечатления прусского
посла в Петербурге от одного приема при царском дворе
в 70-е годы, когда Бисмарк, опасавшийся войны с Россией, хо-
тел быть уверенным в ее невмешательстве в те военные аван-
тюры, которые он провоцировал на Западе после франко-прус-
ской войны. Посол сообщал в Берлин, что царь, проходя мимо
него во время приема, «кажется, немного нахмурился». Это со-
общение вызвало острую реакцию в Берлине: дальновидный
Бисмарк боялся войны на два фронта. Реакция зала на этот
исторический факт, приведенный Е. В. Тарле, была очень бур-
ной: эмоциональное воздействие точного исторического экскурса
в лекции о международном положении было чрезвычайно вели-
ко. О лекции долго говорили, рассказывали тем, кому не посча-
стливилось попасть на нее, яснее становился авантюризм Гит-
лера, нападением на СССР обрекшего Германию на поражение.
Е. В. Тарле часто выезжал из Казани в соседние с Татарией
республики (например, помню его поездку в Йошкар-Олу — сто-
лицу Марийской АССР), а главное — на фронт.
Нельзя не сказать о чисто личных качествах Евгения Ви-
кторовича, которые проявлялись в его общении и со студентами,
и с аспирантами, преподавателями Казанского университета и
сотрудниками Академии наук. Его глубокая человечность, высо-
кая культура отношения к людям, стремление помочь им в труд-
ном быту эвакуации — все это на всю жизнь запомнили те, кто
315
общался с пим в эти годы. Он немедленно и по-деловому реаги-
ровал но только на всякую просьбу, но и просто на рассказ о тя-
желом положении, о болезнях и горестях даже малознакомой
ему семьи, звонил, просил, настаивал п добивался помощи. Надо
сказать, что все партийные и государственные организации Ка-
зани откликались на любой звонок Е. В. Тарле с максимальным
вниманием... А самому ему тоже бывало нелегко освоить быт
военного времени. Помню, как он, растерянный и беспомощ-
ный, приходил к Н. С. Гозенпуду, прилагавшему огромные уси-
лия для устройства сотрудников Академии наук, с нелегкими
сообщениями об «опять потерянных карточках» и с просьбой,
не вникая в вопрос «кто виноват?», ответить хотя бы на вопрос
«что делать?».
По возвращении летом 1943 г. из эвакуации Евгений Викто-
рович жил в Москве. Он продолжал много писать и одновремен-
но стал профессором исторического факультета МГУ... Один
разговор с ним врезался в память, это было через несколько
дней после открытия второго фронта в Европе. Евгений Викто-
рович остро реагировал на все сообщения с советско-германского
фронта и, стоя на деревянной лестнице старого здания истфака,
говорил: «Вот видите, теперь нм все же пришлось выступить».
Он вспоминал, что часто в дни национального праздника Фран-
ции— 14 июля — бывал в Париже, и видел в победах Советской
Армии залог скорого освобождения и Франции, и всех народов
Европы от фашистского ига.
Я. Л. КРАНЦФЕЛЬД
Рабочий день
Евгения Викторовича Тарле
Эти страницы отнюдь не представляют собой хронометраж,
или, как теперь говорят, фотографию, выбранного наугад рабо-
чего дня известного ученого-историка с целью установить его
продуктивность.
В них содержится попытка создать обобщенный образ одного
дня жизни человека, представлявшего собой феномен трудоспо-
собности и сохранившего уникальную работоспособность в весь-
ма пожилом по житейским понятиям возрасте, пожилом — по-
тому, что основу и фон этого рассказа составляет последнее де-
сятилетие Тарле, умершего на восемьдесят первом году жизни.
Значительная часть этих заметок была написана вчерне де-
сять лет назад, и когда в 1972 г. в сборнике, посвященном ле-
нинградскими историками памяти Тарле, появились ранее неиз-
вестные воспоминания Ланна, в них оказалось довольно много
точек соприкосновения.
Писатель Евгений Львович Ланн, чье близкое знакомство
с Тарле продолжалось почти двадцать лет, очень любил Евге-
816
ния Викторовича. Многое способствовало этой дружбе. Ланн был
крупным специалистом по английской и вообще англоязычной
литературе и хорошо ориентировался в английской истории,
а Тарле высоко ценил компетентных собеседников, тем более
что сам он хорошо знал историю Англии и ее литературу (за
исключением новой, мало его интересовавшей). Но прежде всего
сблизила их общность вкусов по части юмора. Тарле любил
юмор, но не всякий юмор им принимался безоговорочно. Добро-
душный юмор Диккенса, особенно неожиданные сравнения и
исторические параллели Сэма Уэллера, слуги мистера Пиквика,
грустный юмор Чехова, грубоватый юмор Толстого в «Плодах
просвещения» — вот те образцы, которым он поклонялся, а, на-
пример, юмор Марка Твена или Ильфа и Петрова его не зани-
мал. Кроме того, Тарле коллекционировал в памяти и привле-
кавшие его своей юмористической стороной житейские ситуа-
ции. Героями этих устных рассказов были он сам (он никогда
не щадил себя ради шутки), П. Е. Щеголев, Н. И. Кареев,
Л. В. Щерба, А. Н. Крылов, профессор университета св. Вла-
димира в Киеве Юлиан Кулаковский и многие другие из числа
тех, кого он знал и помнил.
Один из таких рассказов был посвящен Ланну: пришел
к нему некий издательский работник. Когда деловая часть ви-
зита была закончена, гость спросил писателя, не приходится ли
он родственником знаменитому наполеоновскому маршалу
Жану Ланну, на это Евгений Львович немедленно сообщил, что
он его прямой потомок. К следующему приходу любознатель-
ного редактора Евгений Львович, обегав все букинистические
магазины Москвы, приобрел какой-то фолиант, из которого мо-
жно было извлечь гравюру, изображавшую непобедимого Жа-
на Ланна на белом коне. Гравюру он повесил среди семейных
фотографий над письменным столом и принимал на этот раз
своего гостя в кабинете, где бедный редактор то и дело перево-
дил взгляд с маршала на Евгения Львовича, отыскивая семей-
ное сходство. Людей, знавших худенького, щуплого писателя,
само по себе сопоставление его с наполеоновским богатырем
приводило в восторг.
Было это или не было, судить трудно, но «поставщиком» этой
веселой истории был, безусловно, сам Евгений Львович, что по-
казывает, насколько хорошо знал он вкус Евгения Викторовича.
Но при всех добрых взаимоотношениях Ланн был для Евге-
ния Викторовича человеком, посвященным лишь в одну из мно-
гих сторон его жизни.
Поэтому, несмотря на продолжительное близкое знакомство,
Ланн воссоздает в основном внешний образ Евгения Викторо-
вича, и эти заметки, которым трудно соперничать с мемуаром
профессионала, могут служить к ним полезным дополнением,
содержащим факты, неизвестные писателю, либо освещающим
им описанное с иной стороны.
317
*
В 1945—1955 гг. Евгений Викторович Тарле жил поперемен-
но в Москве и Ленинграде. Отдыхать в общечеловеческом смы-
сле этого слова он не любил, и за всю свою долгую жизнь он
так п не смог научиться пустому времяпрепровождению. Конечно,
бывали дни и недели, когда главное дело его жизни отодвига-
лось на второй план и ему приходилось, «не присев к столу»,
заниматься организационными вопросами, представительством
и т. п., и тогда затянувшаяся «праздность» (по его понятиям)
вызывала в нем острое ощущение утраченного времени. В по-
следние пять лет жизни круг этих чуждых ему дел резко сокра-
тился сам по себе и был сокращен его усилиями. Жизнь его
в этот период была связана с тесной московской квартирой, где
он бывал ровно столько, сколько было необходимо для чтения
небольших курсов лекций в МГУ и Институте международных
отношений, а также для издательских дел, но в основном —
с Ленинградом и подмосковной дачей.
Собственных дач он не признавал до весьма почтенного воз-
раста, и лишь с 1949 г. в его жизнь вошла дача в поселке Моз-
жинка, неподалеку от Звенигорода, подарок Академии наук СССР.
Вначале к самой идее жить на этой даче он отнесся скептиче-
ски. Впервые на свой участок он приехал в 1948 г., когда там
велись работы по благоустройству. Весь поселок располагался
в девственном хвойно-лиственном лесу на высоком берегу Мо-
сквы-реки. Деревья были выкорчеваны лишь там, где размести-
лись финские домики и пролегли дороги и тропинки, а весь ос-
тальной участок у каждой дачи представлял собой естественный
лес с непроходимым кустарником.
В первый приезд Тарле в Мозжинку произошел такой эпизод.
Бетонирование дорожек к дому на его участке в это время
выполняли два пленных немца из числа военных преступников,
не возвращенных в Германию и отбывавших наказание за со-
деянное на нашей земле.
Тарле поинтересовался, как они относятся к поражению
Гитлера и что думают о судьбе Германии. Один из них ответил,
что в главном Гитлер был прав, а его отдельные ошибки еще
можно будет исправить. Фашисты оказались образованными
людьми, второй стал по-французски успокаивать говорившего.
Тарле резко ответил первому по-немецки, второму по-француз-
ски, потом добавил несколько фраз по-итальянски и по-испан-
ски, а закончил снова по-немецки примерно так.
— Я знаю, господа, что у Вас была возможность изучить все
языки, так сказать, на месте. Но сейчас вам лучше их забыть,
и снова заняться немецким языком и особенно литературой.
Может быть, Гете и Манн помогут Вам вернуть себе человече-
ский облик.
Немцы растерянно смотрели вслед величественному старику,
сильным и энергичным шагом идущего к машине. Но Тарле от-
318
нюдь не был доволен своей бравой речью и долго еще воро-
чался в газике, увозившем его по ухабистой дороге к Звениго-
роду, и ворчал по поводу тяжелой политической борьбы, кото-
рая еще предстоит, чтобы прочно повернуть Европу к миру, ко-
гда эти молодчики вернутся домой и начнут сколачивать своих
единомышленников, развращая молодежь воспоминаниями о да-
ровом французском вине и датском сыре.
«Мозжинка», так в обиходе была названа дача, стала в даль-
нейшем одним из любимых Евгением Викторовичем мест, где
работалось ему легко и свободно.
Трудовой день историка, где бы он ни предстоял — в Москве,
Мозжинке или Ленинграде, начинался накануне вечером. Перед
тем как лечь спать, он сидел некоторое время за письменным
столом, как бы проверяя, все ли готово для утренней работы.
Попутно заготавливался и доставлялся в кабинет ранний завт-
рак, когда-то он был довольно плотным, так как до 75 лет Ев-
гений Викторович ни в чем себя не ограничивал, и только после
обострения тяжелой болезни он подчинился требованиям врачей
и стал соблюдать строгую и очень мучительную для него из-за
отсутствия сладкого диету. Просыпался Евгений Викторович
раньше всех, часов около пяти утра, и к моменту пробуждения
домашних у него позади были уже и первый завтрак, и три-че-
тыре часа напряженной работы. В доме не было культа работа-
ющего Евгения Викторовича (чеховского «папа пишет»); никто
не старался ходить на цыпочках и говорить шепотом.
Все знали, что помешать ему работать очень трудно. Того,
кому случалось заходить к нему в кабинет в эти заветные часы,
встречали непритворная улыбка и шутливое удивление: «Рановато
изволили проснуться!» Казалось, что Евгений Викторович даже
настроен поговорить о пустяках и вообще рад случившейся раз-
рядке. Однако его глаза время от времени украдкой нетерпеливо
поглядывали на немногочисленные архивные фотографии (фото-
копии документов), на книги и бумаги, разбросанные на столе.
Там же неизменно находился постоянно пополнявшийся набор
авторучек.
Главная часть работы, выпадающей на долю историка, да и
любого другого исследователя, которую сейчас называют обра-
боткой информации и которая включает в себя огромный процесс
по ознакомлению с исходными материалами, обычно весьма об-
ширными в исторической науке, по отбору и обобщению фактов
и даже по оформлению всего этого в документально-художест-
венный рассказ, искусством которого в совершенстве владел Ев-
гений Викторович, — не имела в его творчестве никаких внеш-
них проявлений. Не было никаких картотек, не было пухлых па-
пок с выписками — все хранилось в памяти, и тщательно доку-
ментированное воссоздание прошлого в таких условиях выгля-
дело чудом.
Но при всей внешней легкости труд Евгения Викторовича
был упорным поиском зрелого и уверенного в себе ученого и ис-
319
следователя, и его дни были разными по своим результатам.
Чаще всего после пяти-шести часов работы оставалась солидная
стопка исписанных листков бумаги — будущих страниц «Север-
ной войны» и других книг, созданных в это время, но бывал и
менее внушительный итог, и в ящик письменного стола небре-
жно смахивались две-три странички, а иногда все написанное
без видимого сожаления решительно отправлялось в корзинку —
черновиков Евгений Викторович, как правило, не хранил. Да и
чистовые рукописи хранил он очень небрежно, полностью теряя
к ним интерес после завершения работы. Яркий пример тому —
судьба книги «Очерки по истории колониальной политики», вы-
шедшей из печати в 1965 г., через десять лет после смерти Ев-
гения Викторовича. В 1950 г. в Ленинграде он жаловался на то,
что его буквально терроризирует одна давняя знакомая, тоже
историк, Маргарита Константиновна Гринвальд, требуя разы-
скать рукопись курса прочитанных им когда-то лекций об исто-
рии колониальной политики. Евгений Викторович даже объявил
среди домашних конкурс на лучший способ избавиться от этой
непосильной задачи. Но затруднение это разрешилось иначе.
Один из его гостей, производя по разрешению хозяина осмотр
чулана в поисках старых журналов, обнаружил среди старого
бумажного хлама, которым зимой собирались топить печку, не-
сколько пыльных папок с рукописями. С огромной радостью ос-
вобождения от тяжкого бремени Евгений Викторович узнал
в них свои лекции по истории колониальной политики.
Во время очередного визита М. К. Гринвальд он, просмотрев
наугад две-три странички текста, передал ей все папки со сло-
вами:
«В ваше полное распоряжение. Разрешается использовать по
любому назначению, включая утепление квартиры».
Так единственный экземпляр рукописи большого исследова-
ния, объемом почти в три десятка печатных листов, без малей-
шего колебания был передан Евгением Викторовичем в чужие
руки.
Конечно, материал этот не был закопченным. Потребовались
несколько лет кропотливого труда и участие многих известных
ученых, чтобы исследование, самим автором не предназначенное
для публикации, приобрело очертания книги.
К общему завтраку, к часам 10 утра, Евгений Викторович,
даже живя за городом, появлялся свежевыбритым и всегда со
свежими порезами. Безопасная бритва была второй после авто-
ручки обиходной вещью, с которой он воевал всю жизнь. Держа-
тели любых систем и лезвия любых марок безжалостно резали и
царапали ему кожу. Как-то при нем зашел разговор о большом
размахе колебаний верхних этажей американских небоскребов и
о том, что эти колебания плавны и даже не мешают бритью
опасной бритвой. Евгений Викторович, усмехнувшись, заметил,
что ему лично трудно побриться без кровопролития и в более
спокойных условиях, притом безопасной бритвой.
320
Обеденный стол, обычно не очень обильный, был основным
местом встречи Евгения Викторовича и с гостями, и с домаш-
ними. За завтраком, за обедом или ужином начиналась та непри-
нужденная беседа, великолепным мастером которой он был. Раз-
личные темы то задевались слегка, то вдруг раскрывались с не-
ожиданной глубиной. Умелым дирижером и душой разговора был,
конечно, сам хозяин дома, но выслушан здесь бывал каждый.
Евгений Викторович был чутким слушателем и высоко ценил
индивидуальность мышления, проявляя интерес ко всяким ори-
гинальным мнениям. Тем не менее и свои, и гости, особенно те,
кто хорошо знал Евгения Викторовича, всегда стремились как-то
стушеваться и «выводили» на различные темы «самого». В боль-
шинстве случаев это удавалось, и из глубин колоссальной памяти
Евгения Викторовича появлялись десятки исторических миниа-
тюр, яркие портреты давно ушедших людей или просто живо ,и
своеобразно воссозданные комические ситуации. Он мог без за-
пинки процитировать к месту какую-нибудь «сенсацию» мадам
Курдюковой, пересказать смешную заметку из «Одесской почты»
Финкеля, прочитанную им еще в студенческие годы, когда он
начинал учиться в Новороссийском университете, либо истори-
ческий анекдот из книжки, изданной во Франции много лет назад,
в которой были собраны будто бы подлинные сведения о том, что
хотел сказать, но не сказал тот или иной невыдуманный истори-
ческий персонаж в критических ситуациях. «Мысли на лест-
нице» — примерно так называлась она в переводе. Вот две такие
миниатюры в передаче Евгения Викторовича.
Кто-то из итальянских кардиналов, издавна славившийся своей
ненавистью к корсиканцам, был принят Наполеоном. Зная об ан-
типатиях прелата, император спросил:
— Ну, монсеньор, вы по-прежнему считаете, что все корси-
канцы разбойники?
— Не все, конечно, Ваше Величество, но большая часть
(буона парте), — чуть не вырвалось у священнника по-италь-
янски.
Или еще: Наполеон обратился к одной известной ему даме:
— Вы по-прежнему любите мужчин?
— Да, особенно вежливых, — собиралась ответить дама. Там
же, кажется, приводится анекдот о знаменитом Буало. Людо-
вик XIV рискнул показать ему свои стихи. Буало оказался в за-
труднении, не зная, в какой форме сообщить королю свое нелест-
ное мнение о них, и якобы намеревался сказать так:
— Завидую Вам, Ваше Величество, Вам все удается: захо-
тели написать плохие стихи, и тоже получилось!
После завтрака, занимавшего не менее часа, работа продол-
жалась. В эти дневные часы Евгений Викторович трудился над
материалами для периодики, отвечал на письма. Он был сыном
XIX в., и письма играли большую роль в его жизни. На его от-
ношение к ним не повлияли ни ускоряющийся ритм времени,
ни развитие телефонной связи. И никакая иная форма общения,
21 Заказ 49$
ни личная беседа, хотя он и был искусным собеседником, ни тем
более телефонные переговоры, когда теряется эффект личного
контакта, не рассматривались им так высоко, как письмо. Этим,
по-видимому, объясняется и то, что Евгений Викторович лично
отвечал на все письма знакомым и незнакомым людям, доверяя
своим домашним вести за него лишь переписку с родственни-
ками, да и то всегда вмешивался в нее своими приписками, встав-
ками и отдельными записками.
На это же время, между завтраком и обедом, приходилось и
серьезное чтение. В это понятие входила работа над историче-
ской литературой на всех языках, чтение советских и иностран-
ных газет, бесконечное перечитывание произведений А. С. Пуш-
кина, Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, А. И. Герцена, других
выдающихся русских писателей.
В своих литературных пристрастиях, как и в жизни и в ра-
боте, Евгений Викторович был патриотом, и патриотизм не яв-
лялся для него фраком. Любовь к России и ко всему великому,
что связано с ее именем, навсегда определила образ его мыслей.
Он был искренним в этой любви, умел говорить о Родине взвол-
нованно и просто, обезоруживая циников и скептиков, и никогда
не допускал того фрондерства по отношению к ее святыням, ко-
торое иногда, к сожалению, приходится наблюдать. В этом неис-
сякаемом патриотизме видел Евгений Викторович основу всех
своих личных успехов и достижений, он не мог представить себе
ситуации, в которой бы вера в Россию, в ее величие и в ее исто-
рическую миссию изменила ему, пусть даже ненадолго.
С большим удовольствием читал, а вернее, работал он над
академическими юбилейными собраниями сочинений Пушкина и
Толстого, внимательно прослеживая весь путь своих любимых
произведений от замысла, заметок, черновиков к их конечной
форме. Возможно, любовь к этим писателям повлияла на выбор
некоторых основных направлений его собственных исследований.
Как историк он прошел по следам Л. Н. Толстого в работах
о 1812 г. и о Крымской войне, и по следам А. С. Пушкина —
в истории войн Петра Великого и в произведениях о екатеринин-
ском времени. Евгений Викторович считал, что выстрел Дантеса
лишил Россию не только гениального писателя, им Пушкин уже
успел стать, но и величайшего историка, лишь едва почувство-
вавшего вкус к науке.
Весьма показательно в этом смысле отношение Евгения Вик-
торовича к исследованиям и исследователям исторических трудов
Пушкина и вообще к историческим аспектам его произведений.
'Сохранилось несколько статей И. Л. Фейнберга, посвященных
пушкинской «Истории Петра». Из этих статей (с авторскими
посвящениями) Евгений Викторович бережно составил конво-
лют, и каждая из них хранит следы его внимательного изуче-
ния, и даже более того, тщательного научного редактирования,
выполненного «для себя».
Когда бывали заказы на популярные статьи для газет и жур-
ЙЙЛов, d случалось это довольно часто, Евгений Викторович ра-
ботал над ними после завтрака. При этом он вовсе не искал
одиночества, а, наоборот, «эксплуатировал» окружающих: дикто-
вал, просил прочитать вслух написанное, перекраивал фразы и
абзацы, если считал уместными замечания своих «соавторов». Ра-
ботать с ним, наблюдать, как рождалась неожиданная и остро-
умная фраза, и самому участвовать в процессе творчества было
увлекательно и приятно. Все, что писалось для периодики, Ев-
гений Викторович умел делать злободневным независимо от темы.
Где бы он ни находился, он всегда был в курсе всех событий
в мире. Основным источником такой осведомленности было зна-
ние языков. Евгений Викторович отлично, в совершенстве знал
французский язык, свободно владел немецким, английским и италь-
янским, читал и понимал разговорную речь почти на всех осталь-
ных языках Европы. Свои успехи в изучении романо-германских
языков он приписывал обычно хорошему знанию латыни, кото-
рое позволило ему когда-то самостоятельно перевести на русский
язык «Утопию» Томаса Мора. Если при нем отрицали педагогиче-
ское значение мертвого языка, он сердился и призывал на по-
мощь авторитет такого великолепного знатока латыни, каким был
А. Н. Крылов, сделавший в молодые годы перевод «Начал»
Ньютона.
Если четыре-пять часов между завтраком и обедом проходили
у Евгения Викторовича в более легкой, но все-таки в непрерыв-
ной работе, то затем наступало время отдыха после чуть ли не
десятичасового рабочего дня. Отдых начинался непродолжитель-
ной прогулкой.
В Ленинграде в хорошую погоду он направлялся на острова —
на Стрелку в Кировском парке.
Там он, побродив немного, старался устроиться на скамейке,
обращенной к морю и Финскому заливу, начинавшемуся здесь
же рядом, у подножия острова, мутной водой, омывающей замше-
лые, растрескавшиеся ступени забытой лестницы. В Москве, если
выпадала свободная минута, Евгений Викторович любил прогу-
ливаться в Александровском саду, у стен Кремля, в Мозжинке —
на приусадебном участке или на опушке леса, подступавшего
к дачам со всех сторон. Долго ходить пешком ему уже было
трудновато. Приходилось присаживаться отдохнуть, и в руках
его неизменно оказывалась книга; созерцательное настроение
редко овладевало им надолго.
Остальная часть дня проходила в чтении. Другие виды раз-
влечений в доме Тарле как-то не прививались. В 1954 г., когда
в быт москвичей уже прочно вошло телевидение, Евгений Вик-
торович, уступая просьбам домочадцев, решил приобрести теле-
визор и установить его на даче в Мозжинке. Был выбран самый
большой по тем.временам — «Темп». После того как все хлопоты
по его доставке и включению в сеть были закончены, Евгений
Викторович, послушав несколько минут диктора, спросил:
— А как он выключается?
323
21*
Когда же экран погас и восстайовилась тишина, ой сййзйЛ*
— Вот в таком виде эта штука мне нравится больше!
И в дальнейшем «эта штука» включалась крайне редко.
Зато читали в доме все, каждый в своем уголке или вместе.
Приветствовалось чтение вслух из-за большой близорукости Ольги
Григорьевны Тарле. Иногда свои любимые рассказы Чехова или
Куприна мастерски читал сам Евгений Викторович. В круг чте-
ния Евгения Викторовича входили русские писатели XIX в. и
великие иностранцы Гегте, Гейне, Шекспир, Стендаль, Бальзак,
Мопассан, Диккенс. Свидетельства писателей, отражающие в ху-
дожественной или дневниковой форме исторические события,
Тарле широко использовал и в своей публицистике, и в науч-
ных исследованиях.
Внимание Евгения Викторовича неизменно привлекали лите-
ратурные полемики предреволюционных, последних лет старого
режима (конец XIX—начало XX в.). Перечитывая журналы и
книги этого периода спустя 40—50 лет, он как бы снова пере-
живал эти жаркие схватки. Читал он эти материалы также с ка-
рандашом в руках, и многие из них хранят следы его размыш-
лений. Если же вопрос задевал его за живое, заметки на полях
становились задорными и резкими. Вот несколько таких поле-
мических записей Тарле в книге В. В. Розанова «Литературные
очерки». Один из очерков — «Вечно печальная дуэль» — был на-
писан Розановым под впечатлением статьи Мартынова (сына че-
ловека, убившего Лермонтова). Тарле заключает чтение очерка
словами: «В этом много (как всегда) кривлянья, лепета, вздора.
Но есть и искреннее. Во всяком случае, Розанов любил что-то
в Лермонтове, а В. Соловьев, урнинг с рыбьей кровью, не любил
ни Лермонтова, ни Пушкина. И не скрыл злорадства по поводу
удачного попадания Дантеса и Мартынова».
А по поводу заметки Розанова, посвященной памяти Ю. Н. Го-
ворухи-Отрока, Тарле записывает: «Говоруха-Отрок — искрен-
ний, хороший, несчастный человек, взыскующий града. Розанов
его любит, но даже не догадываясь, какой сам-то он (Розанов)
эгоистичный, маленький, хитренький, юркенький, очень себе на
уме при всех юродствах, и до чего он в подметки Говорухе-Отроку
или Страхову не годится».
И такие характеристики и замечания Тарле разбросаны по
многим принадлежавшим ему книгам. Заметки свои Евгений
Викторович делал обычно в полемическом задоре, потом, когда
спокойствие восстанавливалось, он стыдился своего пыла и осуж-
дал надписи в книгах вообще, рассказывал при этом, как од-
нажды в каком-то романе вполне солидный писатель с недву-
смысленной мужской фамилией вел повествование от лица ге-
роини, за что и получил нагоняй от неизвестного «мыслящего»
читателя в виде такой маргиналии: «Как?! Разве автор — баба?»
Евгению Викторовичу как человеку истинно талантливому
было абсолютно чуждо чувство зависти по отношению к лите-
ратурным и научным успехам других. Наоборот, знакомство
324
с удачной книгой или статьей приносило ему огромную радость,
и, если автором этой публикации был его современник, Евгений
Викторович всегда старался поделиться с ним этой радостью.
Так было с книгой К. И. Чуковского «Некрасов». Изданная
в 20-х годах (это издание давно стало библиографической ред-
костью), она в то время не обратила на себя внимание Евгения
Викторовича, и познакомился он с ней уже после войны, когда
эта книга попала к нему в память о Татьяне Александровне
Богданович, скончавшейся в 1942 г. Потрясенный художествен-
ными достоинствами книги и стилем Чуковского, Евгений Вик-
торович написал автору взволнованное письмо. Отвечая ему,
Корней Иванович писал, что он искренне завидует молодости
души Евгения Викторовича, юношескому задору его писем, его
восприятию жизни. Это по-молодому задорное послание, писал
Корней Иванович, напомнило ему его собственные относительно
молодые годы в голодном Петрограде, когда он работал над
своим «Некрасовым». Книга эта с собственноручной дарственной
надписью К. И. Чуковского сохранилась.
Вообще Евгений Викторович высоко ценил не только лите-
ратурные качества произведений, но, может быть даже в боль-
шей степени, и компетентность их авторов. Сам он писал только
о том, что знал досконально. В этой высокой требовательности
к документальной точности написанного и кроется, по-видимому,
причина того, что он не писал воспоминаний, за исключением
небольших мемуарных заметок об И. В. Лучицком, И. А. Ор-
бели, В. Л. Комарове и более или менее подробного письма
о своих гимназических годах, а все то, что он знал и хранил
в памяти о Короленко и Богдановиче, Куприне и Амфитеатрове,
Сологубе и Бунине, А. Ф. Кони и А. Г. Достоевской и многих,
многих других, к сожалению, умерло вместе с ним.
Евгений Викторович, как правило, не колеблясь, отклонял
все просьбы написать свои воспоминания о ком-либо и о. чем-
либо. Так, например, в 1950 г. составители сборника, посвящен-
ного памяти А. Гайдара, обратились к нему с предложением
рассказать на страницах этого издания о своих встречах с пи-
сателем. С Гайдаром он был знаком по «Конотопу» — шутли-
вому сообществу писателей, собиравшихся в предвоенные годы
у Р. И. Фраермана. Евгений Викторович был в затруднении.
— Что я могу сказать о нем, кроме того, что был он чело-
веком открытым и добрым? Об этом же говорилось, наверное,
тысячу раз. Один любопытный случай я помню, но писать о нем
неудобно. Я как-то утром приехал в Москву из Ленинграда и,
имея час свободного времени, шел пешком от вокзала к центру.
На углу бульвара и Мясницкой я заметил небольшую толпу лю-
дей, в центре которой — милиционер и Гайдар. Гайдар увидел
меня, обрадовался и попросил подтвердить милиционеру, что он
и есть Гайдар. После этого он и несколько прижавшихся к нему
мальчишек были отпущены. Оказалось, что Гайдар помогал маль-
чишкам запустить змея. Змей хвостом запутался в электропро-
325
водке, что-то порвалось — и в результате вся Мясницкая вместе
с почтамтом осталась без света, ну как такое опишешь?
Сколько ни уговаривали Евгения Викторовича, что это про-
исшествие истинно гайдаровское, каких немало было в жизни
писателя, он не соглашался, и воспоминание о Гайдаре записано
не было.
Евгений Викторович очень любил хорошую научно-популяр-
ную книгу. Он живо интересовался проблемами физики и астро-
номии, и доступное, увлекательное изложение этих сложных для
него вопросов приводило его в искренний восторг. Среди его лю-
бимых произведений такого рода была книга С. И. Вавилова
«Глаз и Солнце». Особо волновал его космос. Он жил в предчув-
ствии приближения космической эры, говорил и думал об этом
постоянно.
Впрочем, иногда чтение Евгения Викторовича теряло обычно
присущий ему серьезный характер.
Шокируя домашних, особенно Марию Викторовну, игравшую
в семье роль блюстителя этикета, он вдруг начинал охотиться
за детективами на разных языках; ему их покупали, доставали
в библиотеках и привозили отовсюду. Прочитывал эти книги
Евгений Викторович молниеносно, следя лишь за сюжетом и не
вчитываясь в детали, а на упреки в несерьезности отвечал, что
такое чтение он совершенно искренне считает лучшим видом
отдыха. Подобное случалось нечасто по причине невозможности
удовлетворить его аппетит. Шутя, он объяснял, что пристрастием
к детективам он обязан своей любви к великолепным новеллам
Эдгара По, таким, как «Бочонок амонтильядо» и «Колодец и
маятник».
За ужином часто появлялись гости: Евгений Викторович лю-
бил гостей, любил общение с людьми. Когда-то круг его зна-
комств был очень широк. Он тяготел к писателям, актерам, ху-
дожникам, видя в их творчестве много общего с задачами исто-
рика: в иной форме воссоздавать картины прошлого либо сохра-
нять облик настоящего для того далекого времени, когда это на-
стоящее само станет прошлым, станет объектом исследования
будущих историков. Жизнь шла, уходили люди, оставались до-
рогие имена: Качалов, Москвин, Нежданова. .. Приглашения из
Дома литераторов, Дома актера, Дома кино, на приемы в по-
сольства становились ворохом ненужных бумажек.. .
В последние годы жизни от этих обширных связей осталось
немногое: переписка с Р. Фраерманом, редкие встречи с Игорем
Эммануиловичем Грабарем и как большой праздник — приезд на
дачу в Мозжинку Надежды Андреевны Обуховой.
С большой нежностью Евгений Викторович относился к Тать-
яне Львовне Щепкиной-Куперник. Эта миловидная в своем по-
чтенном возрасте, не унывающая при всех превратностях судьбы,
мужественная женщина привносила в ультрасовременную (по
тем временам) обстановку дачи в Мозжинке дыхание XIX в., и,
провожая ее к машине, он не мог забыть о том, что полвека
326
назад так же ласково и почтительно к ее маленькой, изящной
ручке склонялись Чайковский и Чехов.
Живую страницу истории представлял для Евгения Викто-
ровича и Алексей Алексеевич Игнатьев. В его воспоминаниях,
может быть и не вполне безукоризненных с научной точки зре-
ния, Евгений Викторович видел отражение в сознании очевидца
интересовавших его исторических событий. Кроме того, Алексей
Алексеевич, несмотря на его зычный, а по утверждению Евге-
ния Викторовича, даже громоподобный голос был симпатичен
ему как человек, и это чувство симпатии, по-видимому, было
взаимным, так как надпись, сделанная рукой генерала на пер-
вом томе первого издания его книги «Пятьдесят лет в строю»,
гласит: «Дорогому Евгению Викторовичу Тарле, историку и пи-
сателю, с превеликим уважением, но не без трепета передает
на суд эту „летопись" скромный мемуарист Алексей Игнатьев».
Интересными были беседы Евгения Викторовича с Иваном
Михайловичем Майским. «Воспоминания советского посла» тогда
еще не были написаны и, наверное, даже не были задуманы, и
многое из того, что впоследствии увидело свет в этих мемуарах,
было рассказано там, в Мозжинке.
Евгений Викторович стремился следить за развитием есте-
ственных и точных наук, понять направление и перспективы
фундаментальных исследований в самых различных областях зна-
ний. Он всегда радовался возможности вызвать на разговор спе-
циалиста. И когда соседи по Мозжинке Сергей Иванович Вави-
лов и Иван Матвеевич Виноградов или Евгений Никанорович
Павловский, польщенные вниманием к проблемам физики, мате-
матики или биологии со стороны такого рафинированного гума-
нитария, принимались популярно посвящать его в таинство своих
наук, Евгений Викторович становился самым старательным и
самым внимательным слушателем на свете.
А вот с Владимиром Афанасьевичем Обручевым он лишь уч-
тиво раскланивался: не мог простить ему, что когда-то, в 20-х го-
дах, знаменитый географ, испытав, по-видимому, минутное влия-
ние многочисленных ниспровергателей старой культуры, неува-
жительно высказался о Пушкине. Впрочем, когда у Евгения
Викторовича стали выспрашивать подробности, то он заколебался
и сказал, что, возможно, «обидел» Пушкина не Обручев, а Ферс-
ман, но «в общем кто-то из этих геологов». Даже малого подо-
зрения в скептическом отношении кого-либо к священным име-
нам Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского или Чехова
было достаточно, чтобы этот человек заслужил стойкую не-
приязнь Евгения Викторовича.
— Подумайте только, этот сопляк, — говорил он об одном
молодом отпрыске славных русских родов, потомке Ломоносова,
героев 1812 г. и декабристов, — этот сопляк здесь, за этим сто-
лом, кривлялся, силясь на потеху публике доказать, что Хлеб-
ппкод выше Пушкина!
№
Большой интерес у Евгения Викторовича вызывали непосред-
ственные участники исторических событий. Он помнил и любил
рассказывать о встречах со своими коллегами — активными уча-
стниками революционных боев А. М. Панкратовой (он называл
ее Аннушкой) и И. И. Минцем, с писателем-партизаном Героем
Советского Союза П. Вершигорой, писателем Б. Полевым и его
героем — А. Маресьевым, с узником фашистского концлагеря,
сыгравшим в свое время важную роль в установлении диплома-
тических связей Франции и СССР, Э. Эррио и многими дру-
гими. К сожалению, состояние здоровья в последние годы
заставляло Евгения Викторовича, вернее его близких, ограничи-
вать число гостей, и это уменьшение контактов с людьми, вы-
нужденное одиночество были для него наиболее тягостным след-
ствием одолевавших его недугов.
Он высоко ценил помощь и преданность людей, без которых
его плодотворная работа в последние годы жизни оказалась бы
невозможной.
Среди верных его помощников была и его давний друг Ана-
стасия Владимировна Паевская, отличавшаяся обширными зна-
ниями в самых «нужных» для него областях и огромной работо-
способностью, и бессменный шофер Василий Васильевич Сидо-
ров, сын крестьянина, отдававший все свое время и энергию вы-
полнению его поручений, выходящих далеко за рамки служеб-
ных обязанностей, и многие другие.
Работа же шла своим чередом, и после ужина, после беседы
или быстрой партии в шахматы, Евгений Викторович готовился
к утренним трудам. И так до конца дней своих.
Литературная запись И. Я. Лосиевского
ПРИМЕЧАНИЙ
I. СТАТЬИ. ПУБЛИЦИСТИКА. РЕЦЕНЗИИ
Дело Бабефа. Очерк из истории [Франции
Автограф не обнаружен. Печатается по кн.: Тарле Е. В. Очерки и ха-
рактеристики из истории европейского общественного движения в XIX
веке. СПб., 1903. Впервые опубликовано: Мир божий, 1898, № 4, с. 73—99;
№ 5, с. 1—24.
В письмах Е. В. Тарле содержатся сведения о работе над очерком.
Намереваясь опубликовать его в журнале «Новое слово», он сообщал
С. Н. Кривенко: «Теперь я готовлю работу о Бабефе (Дело Бабефа) по
поводу столетней годовщины со времени его заговора и казни (1796—
1797)... Этот интересный эпизод из истории революции в России еще ни-
когда не служил предметом исследования» (Тарле—Кривенко, 27 октября
1896 г. — См. настоящее издание, с. 166—167). Но первоначальный вариант
статьи не удовлетворил редакцию, по-видимому по цензурным соображе-
ниям, и вскоре Е. В. Тарле обещает переработать ее, «хотя, право, она
и теперь дышит благонамеренностью, так что если Вы не примете, то
хоть в „Русское обозрение" посылай» (Тарле—Кривенко, 5 января 1897 г. —
Там же, с. 167).
Недоразумения кадета Ионы Благообразова
(Письмо в редакцию)
Автограф не обнаружен. Печатается по журнальной публикации (Крас-
ное знамя, 1906, № 5, с. 26—30), подписанной псевдонимом Аврелий.
«Словарь псевдонимов» И. Ф. Масанова отмечает три псевдонима
Е. В. Тарле. За двумя из них — Е. Т. и Т-е, Евг. — легко угадывается
автор. Сообщая о третьем псевдониме Е. В. Тарле — Аврелий, И. Ф. Ма-
санов ссылается, в частности, на журнал «Красное знамя», издававшийся
А. В. Амфитеатровым в Париже в годы первой русской революции. При
выявлении статей Аврелия в «Красном знамени» было обращено внимание
на следующее редакционное примечание: «Считаю долгом заявить, что
Аврелий „Красного знамени" не имеет ничего общего с Аврелием, пи-
шущим в „Весах" по вопросам искусства (имеется в виду Валерий Брю-
сов. — Сост.). Наш Аврелий — псевдоним очень известного ученого и поли-
тического деятеля, находящего неудобным публиковать свое имя, так как
он обитает в „пределах досягаемости". Так как псевдонимом Аврелий
тот же автор подписывал свои статьи еще в покойном „Освобождении",
то пожелал сохранить свое nom de bataille * и для наших страниц».
В «Освобождении» Е. В. Тарле опубликовал шесть корреспонденций: «Во-
тум доверия» (1903, № 22, с. 387—388), «По поводу уфимского события»
(1903, № 24, с. 437), «Возлюбленные оратья» (1903, № 2 (26), с. 21—22,
«Идеализм горохового пальто» (1903, № 4(28), с. 57), «В. А. Латышев
и сердечное попечение о подрастающих шпионах» (1903, № 8 (32), с. 151),
«Из современных впечатлений (Письмо из Петербурга)» (1905, № 71,
с. 347-348).
* прозвище (франц.).
329
О фантазиях вообще
и о правительственных надеждах в частности
(Из современных впечатлений).
Автограф не обнаружен. Печатается по журнальной публикации
(Красное знамя, 1906, № 3, с. 99—101), подписанной псевдонимом Ав-
релий.
Герцен на Западе
Автограф не обнаружен. Печатается по тексту газетной публикации
(Речь, 1912, 25 марта. Прил.).
Во Франции
(Беглые впечатления)
Автограф не обнаружен. Печатается по журнальной публикации
(Научный работник, 1927, № 7/8, с. 52—60).
Сокровище Венсенского замка
Автограф не обнаружен. Печатается по тексту журнальной публика-
ции (Огонек, 1927, № 22).
Создатель бумажных денег
Автограф не обнаружен. Печатается по тексту журнальной публика-
ции (Огонек, 1927, № 14).
РЕЦЕНЗИИ
И. ФИЛЕВИЧ. ИСТОРИЯ ДРЕВНЕЙ РУСИ. Т. 1. ТЕРРИТОРИЯ И
НАСЕЛЕНИЕ. Варшава, 1896.
Автограф не сохранился. Печатается по тексту журнальной публика-
ции (Новое слово, 1896, № 1, с. 109—111).
И. В. ЛУЧИЦКИЙ. КРЕСТЬЯНСКАЯ ПОЗЕМЕЛЬНАЯ СОБСТВЕН-
НОСТЬ ВО ФРАНЦИИ ДО РЕВОЛЮЦИИ И ПРОДАЖА НАЦИОНАЛЬ-
НЫХ ИМУЩЕСТВ. Киев, 1896.
Автограф не сохранился. Печатается по тексту журнальной публика-
ции (Новое слово, 1896, № 1, с. 111).
ВСЕОБЩАЯ ИСТОРИЯ С IV СТОЛЕТИЯ ДО НАШЕГО ВРЕМЕНИ. Состав-
лена под руководством Эрнеста Лависса и Альфреда Рамбо. Пер. В. Неве-
домского. Изд. К. Т. Солдатенкова. Т. 1. М., 1897.
Автограф не сохранился. Печатается по тексту журнальной публика-
ции (Новое слово, 1897, № 5, с. 67—68).
ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ. Составлена в сотрудничестве с выдающимися
специалистами д-ром Г. Ф. Гельмолътом... Вып. I—VI. М., 1900.
ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА. ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ. Составлена извест-
нейшими профессорами-специалистами под общей ред. Г. Гелъмолъта...
Изд. т-ва «Просвещение». Вып. 1. СПб., 1901.
330
Автограф не сохранился. Печатается по тексту журнальной публика-
ции (Русское богатство, 1901, № 12, с. 67—70).
Е. В. Тарле снабдил 6-й и 8-й тома петербургского издания «Всемир-
ной истории» Г. Гельмольта обширными примечаниями (см.: История че-
ловечества. Всемирная история. Пер. с нем. СПб., 1908, Т. 6. Средняя
Европа и Северная, с. 695—716; Т. 8. Западная Европа. Ч. 2. Атлантиче-
ский океан, с. 733—761).
ГЕРМАН ВЕЙНГАРТЕН. Народная реформация в Англии XVII века.
Пер. с немец, под ред. М. Н. Покровского и П. П. Мамонина. М., 1901.
Автограф не сохранился. Печатается по тексту журнальной публи-
кации (Русское богатство, 1901, № 12, с. 70—72).
ФЮСТЕЛЬ ДЕ КУЛАН Ж. ИСТОРИЯ ОБЩЕСТВЕННОГО СТРОЯ
ДРЕВНЕЙ ФРАНЦИИ. Пер. с франц, под ред. И. М. Гревса. Т. 1. Римская
Галлия. СПб., 1901.
Автограф не сохранился. Печатается по тексту журнальной публика-
ции (Русское богатство, 1902, № 1. с. 64—66).
ВАН МЮЙДЕН. ИСТОРИЯ ШВЕЙЦАРСКОГО НАРОДА. Пер. с фран-
цузского под ред. Э. Л. Радлова. Т. III. СПб., 1902.
Автограф не сохранился. Печатается по журнальной публикации
(Русское богатство, 1902, № 4, с. 77—81).
С. А. КОТЛЯРЕВСКИЙ. ФРАНЦИСКАНСКИЙ ОРДЕН И РИМСКАЯ
КУРИЯ В XIII И XIV веках. М., 1901.
Автограф не сохранился. Печатается по журнальной публикации
(Русское богатство, 1902, № 6, с. 64—66).
А. К. ДЖИВЕЛЕГОВ. СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ГОРОДА В ЗАПАДНОЙ
ЕВРОПЕ. СПб., 1902.
Автограф не сохранился. Печатается по журнальной публикации
(Русское богатство, 1902, № 6, с. 76—78).
П. Н. АРДАШЕВ. АБСОЛЮТНАЯ МОНАРХИЯ НА ЗАПАДЕ. СПб., 1902.
Автограф не сохранился. Печатается по журнальной публикации
(Русское богатство, 1902, № 8, с. 27—30).
Р. ВИППЕР. УЧЕБНИК ДРЕВНЕЙ ИСТОРИИ. С рисунками и истори-
ческими картами. 2-е изд. М., 1902.
Автограф не сохранился. Печатается по журнальной публикации
(Русское богатство, 1903, № 2, с. 47—50).
Г. РООС. С НАПОЛЕОНОМ В РОССИЮ. ЗАПИСКИ ВРАЧА ВЕЛИКОЙ
АРМИИ. Пер. с немец, под ред. И. Н. Бороздина. М., 1913. 334 с.
Автограф не сохранился. Печатается по журнальной публикации
(Русское богатство, 1913, № 4, с. 379—381).
Д. ПЕТРУШЕВСКИЙ. ВОССТАНИЕ УОТА ТАЙЛЕРА. 2-е перераб.
изд. М., 1914. 600 с.
Автограф не сохранился. Печатается по журнальной публикации
(Русское богатство, 1914, № 6, с. 338—341).
Н. И. КАРЕЕВ. БЫЛО ЛИ ПАРИЖСКОЕ ВОССТАНИЕ 13 ВАНДЕМЬ-
ЕРА IV ГОДА РОЯЛИСТИЧЕСКИМ? СПб., 1914.
331
Автограф не сохранился. Печатается по журнальной публикации
(Русское богатство, 1914, № 7, с. 348—<349).
ГАСТОН БУАССЬЕ. ЦИЦЕРОН И ЕГО ДРУЗЬЯ. ОЧЕРК О РИМСКОМ
ОБЩЕСТВЕ ВРЕМЕН ЦЕЗАРЕЙ. Пер. с 1в-ао франц, изд. Н. Н. Спиридо-
нова. М., 1915. 379 с.
Автограф не сохранился. Печатается по журнальной публикации
(Русские записки, 1915, № 3, с. 356—358).
Г. ФЕРРЕРО. ВЕЛИЧИЕ И ПАДЕНИЕ РИМА. Т. 1. СОЗДАНИЕ
ИМПЕРИИ. Пер. Л. Захарова. М., 1915. 361 с.
Автограф не сохранился. Печатается по журнальной публикации
(Русские записки, 1915, № 6, с. 326—328).
В. ГЕРЬЕ. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ ОТ АВГУСТИНА ДО ГЕГЕЛЯ.
М., 1915. 267 с.
Автограф не сохранился. Печатается по журнальной публикации
(Русские записки, 1915, № 7, с. 327—329).
II. ЛЕКТОРСКОЕ МАСТЕРСТВО
Очерк развития философии истории.
По лекциям проф. Е. В. Тарле сост. Г. С. СПб. 1908.
Текст «Очерка» представляет собой изданную литографским способом
и выправленную составителями стенограмму вводной части курса по
всеобщей истории, читавшегося Е. В. Тарле в 1908 г. студентам Психо-
неврологического института в Петербурге.
«Очерк» уникален в научном наследии Е. В. Тарле. В отличие от
большинства его работ это не конкретное историческое исследование,
а анализ методологических принципов понимания исторического процесса,
рассматриваемых в динамике.
На богатом интересном и разнообразном материале, раскрывающем
внутреннюю логику общесоциологических концепций и их преемствен-
ность, Е. В. Тарле прослеживает формирование и углубление историзма
как методологического принципа современного обществоведения. Исход-
ный пункт этого движения — критика негативного и поверхностного от-
ношения к исторической науке, свойственного раннему французскому
просветительству, конечный — обоснование глубокого и всестороннего
изучения экономической истории как основы гражданской и политиче-
ской истории отдельных народов и. всего человечества. Решающий пово-
ротный пункт в этом движении Е. В. Тарле связывает с открытием ма-
териалистического понимания истории, которое называется им в данной
работе в соответствии с традицией, принятой в научной и публицисти-
ческой литературе конца XIX—начала XX в., экономическим материализ-
мом. Разумеется, сам термин неточен. Но в данном случае важно при-
знание роли марксизма как методологической базы, основания современ-
ной исторической науки.
Особый интерес представляет анализ развития концепции «обществен-
332
ного договора», предпринятый Е. В. Тарле. Оп обращает внимание на
весьма существенные различия во взглядах Т. Гоббса и Д. Локка, часто
ускользающие от внимания историков общественной мысли. Если у Гоб-
бса государство превращается в самоцель договора и в абсолютное начало
социального развития, то у Локка прослеживается иное назначение госу-
дарства, последнее призвано не только обеспечивать безопасность граж-
дан, но так или иначе защищать их права.
Важно подчеркнуть, что хотя в целом эта работа строится с учетом
преемственности идей, благодаря чему складывается вполне обоснованное
впечатление о целостном развитии европейской социально-политической
мысли, — Е. В. Тарле постоянно обращается к реальным историческим и
классовым основаниям, определявшим направленность идей того или
иного мыслителя и вместе с тем обусловливавших меру влияния того
или иного автора на развитие общественной мысли в целом. Так, раз-
личия в вариантах концепции «Общественного договора» убедительно
обосновываются изменением реальных интересов английской буржуазии
на протяжении XVII в. Здесь явно прослеживается стремление приме-
нить марксистский принцип анализа к объяспению истории идей. Сле-
дует отметить, что это стремление, к сожалению, реализуется недоста-
точно систематически на протяжении всего «Очерка». Непоследователь-
ность Е. В. Тарле проявляется особенно очевидно, когда он пытается
анализировать отношения между марксистской социологией и позитивиз-
мом Конта, допуская возможность определенного синтеза, слияния этих
двух прямо противоположных по своей исходной ориентации методоло-
гических установок.
В отличие от многих представителей буржуазно-либеральной мысли
(как исследователь он формировался именно в этой среде) Е. В. Тарле
обращает преимущественное внимание на те концепции в истории социо-
логической мысли, которые объясняют революционные преобразования
в общественной жизни. Одна из наиболее существенных линий, по кото-
рым наблюдаются различия между рассматриваемыми им направлениями
и школами, заключается, по его мнению, в отношении к идее прогресса.
Симпатии Е. В. Тарле на стороне марксизма именно в силу того, что
Маркс выступил в качестве мыслителя, взгляды которого были обра-
щены не только в прошлое, но и в будущее. Только на этой основе
можно было вывести русское общество из состояния политического и ду-
ховного кризиса, в которое оно вступило после поражения революции
1905 г., из состояния застоя, реакции, тупости и равнодушия. Вместе
с тем Е. В. Тарле привлекает в марксизме внутренняя логика и закон-
ченность теоретической концепции, последовательность и цельность взгля-
дов, полностью охватывающих исторический процесс в основных фазах
его развития. В этом пункте Е. В. Тарле усматривает принципиальное
расхождение между марксистским и гегелевским понпманием прогресса.
Весьма убедительно раскрывается в лекциях внутренняя противоречи-
вость гегелевских воззрений, совмещавших признание прогресса с апо-
логетикой прусской конституционной монархии.
Е. В. Тарле подчеркивает принципиальную несовместимость марк-
сизма с какими бы то ни было вариантами религиозного мировоззре-
ния. Разрыв Маркса с Гегелем объясняется им как раз тем» что гегелев-
333
ский идеализм представлял собой утонченную, философски переработан-
иую форму религиозного сознания.
Наконец, решающую противоположность между методологическими
позициями Маркса и Гегеля, что особенно важно для формирования исто-
рического мышления, Е. В. Тарле усматривает в их отношении к исто-
рическому материалу.
Ознакомление со взглядами Маркса, все более углубленное понима-
ние содержания исторического материализма продолжалось у Е. В. Тарле
всю жизнь. Однако именно в годы первой русской революции складыва-
ется сознательная теоретическая установка на овладение марксистской
методологией исторического исследования. Е. В. Тарле, как никто дру-
гой, понимал, что только обращение к вопросам общесоциологической
теории, рассматриваемым в процессе их развития, обеспечивает исследо:
вателю широту взглядов, которой и характеризовалось творчество выдаю-
щегося представителя советской исторической науки на протяжении всей
его жизни.
Именно широта взглядов, освоение диалектики позволили Е. В. Тарле
увидеть важную альтернативу развитию общественной мысли еще в> те
годы. Марксизму как важнейшему направлению теоретической мысли
противостоял с 50-х годов прошлого века позитивизм. И, хотя в целом
в этом вопросе Е. В. Тарле допускал ошибочную трактовку, признавая
возможность союза, синтеза идей Маркса и О. Конта, все же его основа-
нал мысль верна. Речь идет прежде всего о противостоянии марксизма и
позитивизма, о столкновении этих направлений. Во всяком случае, за-
служивает внимания то обстоятельство, что в отличие от субъективной
социологии народничества Тарле ле поддерживал концепцию превосход-
ства «новейших» позитивистских школ и направлений над марксизмом.
Разумеется, изложение марксистской концепции в данной работе не
отличается глубиной и всесторонностью. Тот, кто захотел бы изучать
взгляды Маркса и Энгельса на основе того, что говорил Е. В. Тарле
в данных лекциях, совершил бы ошибку. Изложение, предпринятое здесь,
весьма схематично, неполно. Оно более отражает полемику вокруг марк-
сизма в литературе 90-х годов, нежели реальное содержание и богатство
марксистской мысли. Вероятно, в этот период Е. В. Тарле еще не был
знаком с работой В. И. Ленина «Что такое „друзья народа" и как они
воюют против социал-демократов?», где уже была дана принципиальная
оценка материалистического понимания истории как марксистской социо-
логии. Не чувствуется знакомства и с работой Ф. Энгельса «Людвиг
Фейербах и конец классической немецкой философии» (1886 г.), особенно
важной с точки зрения действительно полного освещения содержания
материалистического понимания истории. Однако некоторые основопола-
гающие идеи марксизма, связанные с выяснением роли экономических
отношений в обществе, с определяющим значением классовой борьбы,
революционно-преобразующей роли рабочего класса, уяснены им доста-
точно основательно.
Было бы, по-видимому, неправомерно предъявлять автору этих лек-
ций требования, вытекающие из современного понимания генезиса марк-
сизма, его структуры, роли В методологическом обосновании исторической
науки. Состояние исследования в области изучения истории возникнове-
334
Ния марксистской мысли ныне никак не сопоставимо с тем, что было
в 1908 г. В соответствии с традицией, господствовавшей в академической,
да и в немецкой социал-демократической литературе того времени,
Е. В. Тарле явно недооценивает взгляды Фейербаха, упрощенно пред-
ставляет отношение Mapi’ca к гегелевскому философскому наследию, да
и само это наследие изображает несколько односторонне.
Однако важна и другая сторона вопроса.
Лекции Е. В. Тарле — это яркая и страстная публицистика, обращен-
ная к молодому поколению русской интеллигенции. И знаменательно, что
в заключение «Очерка» марксизм оценивается ученым как практическое
руководство, определяющее деятельность каждого человека, решившего
вступить в борьбу с существующим строем.
1 ... радий, открытый Рамзаем... — Об открытии радия сообщили в 1898 г.
супруги П. и М. Кюри совместно с Ж. Бемоном. У. Рамзай (Рэмзи) от-
крыл аргон (совместно с Дж. Рэлеем), криптон, ксенон, и неон (сов-
местно с М. Траверсом).
2 В данном случае Е. В. Тарле несомненно откликается на полемику
между субъективной социологией народничества, действительно припи-
сывавшей решающую роль личности в историческом процессе, и марк-
сизмом, имевшую место в конце XIX—начале XX в. Е. В. Тарле не-
сколько упрощает суть вопроса, возможно, в целях популяризации.
Марксистское понимание проблемы было изложено Г. В. Плехановым
в работе «К вопросу о роли личности в истории» и В. И. Лениным
в работах «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-
демократов?» и «Экономическое содержание народниЯества и критика
его в книге г. Струве».
3 ...книгу «О новой науке». — См.: Вико Дж. Основания новой науки об
общей природе наций. М., [1940].
4 «Идеи к философии истории человечества» — См. советское издание
в серии «Памятники исторической мысли» (М., 1977).
5 «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» — См.:
Кант И. Идея всеобщей истории. — В кн.: Родоначальники позитивизма.
Вып. 1. СПб., 1910.
6 «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума» — М.,
1936.
7 Были ли это самоубийство или внезапный разрыв сердца... — Кондорсе,
желая избегнуть публичной казни, принял яд.
8 ... толчок мыслям Маркса. — Отношение К. Маркса к гегелевской фило-
софии в целом гораздо сложнее, чем оно изложено в «Очерке». Этот
вопрос раскрыт Ф. Энгельсом в работе «Людвиг Фейербах и конец
классической немецкой философии».
9 ... учением Сен-Симона. — Марксизм возник, опираясь на более широ-
кую основу, а именно на немецкую классическую философию, на анг-
лийскую политическую экономию и на идеи утопического социализма,
в том числе и идеи Сен-Симона.
10 ... Маркса и Конта. — В данном случае Е. В. Тарле отступает от пози-
ций классового анализа идейных направлений и делает уступку «но-
вейшим» течениям философской и социологической мысли, подробно
проанализированным и раскритикованным в работах Г. В. Плеханова
и В. И. Ленина этого периода. См., в частности: Ленин В. И. Материа-
лизм и эмпириокритицизм. — Поли. собр. соч., т. 18.
11 ... человечества. — Точнее сказать, взгляды Конта оставались в рам-
ках идеалистического понимания истории. Кроме того, взгляды
К. Маркса и Конта были противоположны по своим социально-полити-
ческим, классовым ориентациям.
12 ... 25-летие смерти которого... — В 1908 г. исполнилось 25 лет со дня
смерти К. Маркса.
335
Выступление перед актерами Камерного театра
в связи с постановкой пьесы И. Луковского
«Адмирал Нахимов») 29 апреля 1941 г.
Печатается по стенографической записи (ЦГАЛИ СССР, ф. 2030, on. 1,
Д. 72).
Премьера спектакля «Адмирал Нахимов» состоялось в мае 1941 г.
Спектакль был возобновлен в 1944 г. и занял почетное место (несмотря
на несовершенство драматургического материала) в ряду театральных
постановок, посвященных героическим страницам боевой славы русского
народа.
III. ПИСЬМА
. 1. В РЕДАКЦИЮ ЖУРНАЛА «НОВОЕ СЛОВО»
24 сентября 1895 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 2173, on. 1, д. 224, л. 1).
Впервые опубликовано: Дурновцев В. И. Новое о Е. В. Тарле. — В кн.:
Французский ежегодник, 1975. М., 1977.
«Новое слово» — ежемесячный научно-литературный и политический
журнал, издававшийся в Петербурге с 1894 г. либеральными народни-
ками, а с начала 1897 г. — «легальными марксистами». В декабре 1897 г.
журнал был запрещен царским правительством.
1 ...рецензией на книгу Robinson... — реферат книги английского исто-
рика А. Робинсон по истории религиозных союзов XIII в. является
первым выступлением Е. В. Тарле в печати (Тарле Е. В. Бегины и бе-
гарды. Реф. кн.: Robinson А. М. The End of the Middle Ages. Essays
and Questions in History. London, 1889. — Новое слово, 1896, № 4 (ян-
варь) .
2. С. Н. КРИВЕНКО
24 августа 1896 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 2173, он. 1, д. 224, л. 17—
18). Датируется по содержанию, в частности по упоминанию о рецензии
на книгу И. П. Филевича.
Кривенко Сергей Николаевич (1847—1906) — публицист, представи-
тель либерального народничества, один из редакторов журналов «Русское
богатство» (1891—1895) и «Новое слово» (1896—1897).
1 Статью Максима Ковалевского... — Речь идет о статье «Вопрос о раз-
мерах крестьянской собственности до революции и о том, в чьи руки
перешла масса конфискованных у церкви земель» (Русская мысль,
1896, № 8). См. прим, к письму 4.
2 ... рецензию на... диссертацию Филевича... — опубликована анонимно
в журнале «Новое слово» (1896, № .1, октябрь). См. прим, к письму 3.
3. С. Н. КРИВЕНКО
1 сентября 1896 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 2173, он. 1, д. 224, л. 14—
15). Датируется по содержанию.
1 ... на книгу Корелина... — Рецензия на книгу М. С. Корелина «Очерки
итальянского Возрождения» (М., 1896) опубликована анонимно в жур-
нале «Новое слово» (1896, № 2, ноябрь).
2 ... рецензенты... проф. Голубовский и Н. В. Молчановский в «Киевской
старине». — Голубовский П. В. «Киевская старина» — исторический жур-
336
нал буржуазно-либерального направления, издававшийся ежемесячно
в Киеве в 1882—1906 гг. на русском языке.
3 Диссертация его — верх безобразия... — Е. В. Тарле не разделял
гипотезы о Карпатах и берегах Дуная как о возможной прародине сла-
вян, сторонником которой был профессор Варшавского университета
И. П. Филевич (1856—1913). См.: Филевич И. П. История Древней Руси.
Т. 1. Варшава, 1896. В журнале «Киевская старина» с оценкой этой
книги выступили В. Е. Данилевич и Н. В. Молчановский (Н. М.). См.:
Киевская старина, 1896, № 9.
4 ... уходящего Вл. В. Антоновича. — Антонович Владимир Бонифатьевич
(1834—1908) — украинский историк, археолог, этнограф, профессор рус-
ской истории Киевского университета. Один из родоначальников укра-
инской историографии. В письме речь идет о предполагавшемся уходе
В. Б. Антоновича с кафедры русской истории.
4. С. Н. КРИВЕНКО
9 сентября 1896 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 2173, он. 1, д. 224, л. 2—3).
1 ... статью против Ковалевского... — Статья И. В. Лучицкого «К вопросу
о крестьянском землевладении во Франции до и во время революции.
Ответ М. М. Ковалевскому» была опубликована в журнале «Новое
слово» (1896, № 1, октябрь) в связи с появлением острополемической
статьи М. М. Ковалевского (см. прим, к письму 2). Становясь на сторону
И. В. Лучицкого в полемике между ним и М. М. Ковалевским по во-
просу об аграрном развитии Франции в XVIII в., в частности о резуль-
татах продажи национальных имуществ, Е. В. Тарле опубликовал
в той же октябрьской книжке «Нового слова» за 1896 г. анонимную
рецензию на статью И. В. Лучицкого. «Крестьянская поземельная
собственность во Франции до революции и продажа национальных иму-
ществ», помещенную в киевских «Университетских известиях» и вы-
шедшую в 1896 г. отдельным оттиском.
2 ... писать рецензии для «Нового слова». — Список анонимных ре-
цензий Е. В. Тарле, помещенных в журнале «Новое слово», опублико-
ван: Дурновцев В. И. Материалы академика Е. В. Тарле. — Советские
архивы, 1972, № 4.
3 ...статья о только что вышедших Annales... — Статья не была опуб-
ликована.
5. С. Н. КРИВЕНКО
27 октября 1896 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 2173, он. 1, д. 224, л.. 12—
13). Датируется по упоминанию об опубликованной статье С. Н. Кри-
венко в журнале «Новое слово».
1 .. .статью об Англии и России... — Замысел Е. В. Тарле написать
статью о русско-английском соперничестве на Дальнем Востоке, о ко-
тором он сообщал С. Н. Кривенко (ЦГАЛИ СССР, ф. 2173, on. 1, д. 224.
л. 19—20. Тарле — Кривенко, 1 октября 1896 г.), не был осуществлен.
2 ...готовлю работу о Бабефе...— См. настоящее издание, с. 11—58.
3 ... вышлю рецензии... — в журнале «Новое слово» были опубликованы
рецензии Е. В. Тарле на изданную под руководством Дж. В. Дрэпера
«Историю умственного движения в Европе» (1896, № 3, декабрь) и книгу
В. Л. Серошевского «Якуты. Опыт этнографического исследования»
(1897, № 5, февраль).
4 ...статью о Меньшикове... — См.: Кривенко С. Н. По поводу внутрен-
них вопросов. — Новое слово, 1896, № 12. Меньшиков М. О. вначале
тяготел к толстовским идеям, проповедуя «опрощение» и «любовь» как
основу общественных отношений. С начала 900-х годов занял крайне
правые позиции.
22 Заказ Mi 494
337
6. С. Н. КРИВЕНКО
5 января 1897 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 2173, on. 1, д. 224, л. 8—9).
1 . . .рецензия на Уорда, Мензиса и Слоона. — В журнале «Новое слово»
была опубликована рецензия Е. В. Тарле на книгу А. Мензиса «Исто-
рия религий». Очерк первобытных верований и характер великих ре-
лигиозных систем» (1897, № 7, апрель).
2 «Русское обозрение» — монархический литературно-политический жур-
нал, выходивший в Москве в 1890—1898 гг.
7. С. Н. КРИВЕНКО
26 февраля 1897 е.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 2173, on. 1, д. 224, л. 21).
Датируется по упоминанию о переходе журнала «Новое слово» в руки «ле-
гальных марксистов».
1 Поступок издательницы... — Финансовые затруднения и падение числа
подписчиков привели к тому, что весной 1897 г. владелица «Нового
слова» О. Н. Попова передала права на издание журнала «легальным
марксистам» П. Б. Струве, М. И. Туган-Барановскому и др.
8. И. В. ЛУЧИЦКОМУ
12 апреля 1897 г.
Печатается по автографу (ЦНБ УССР, III, 16258). Датируется по вре-
мени утверждения Е. В. Тарле профессорским стипендиатом без со-
держания (2 февраля 1897 г.). См.: КГГА, ф. 26, оп. 335, д. 130,
л. 24—25.
Лучицкий Иван Васильевич (1845—1918) — русский историк, профес-
сор Киевского университета (1877—1907), с 1907 г. — профессор Петер-
бургского университета. Учитель и друг Е. В. Тарле.
1 Мария Викторовна — жена В. И. Лучицкого, известна как переводчица
на русский язык ряда трудов европейских историков.
2 ... Гиббинс... в русском переводе. — См.: Гиббинс Г. Английские ре-
форматоры. М., 1896.
3 Ольга Ивановна — дочь И. В. Лучицкого.
4 ... Штумпф здешних мест... — Е. В. Тарле имеет в виду профессора
Киевского университета Г. И. Челпанова (1862—1936), чьи концепции
в области психологии имели много общего с воззрениями немецкого
философа-идеалиста Карла Штумпфа.
5 ... статья о Леерце... — В журнале «Научное обозрение» статья не
обнаружена.
6 ... поменьше сидите в архивах.... — В это время И. В. Лучицкий, нахо-
дясь в заграничной командировке во Франции, занимался сбором ар-
хивных материалов к своей книге «Крестьянское землевладение во
Франции накануне революции (преимущественно в Лимузене)».
9. В. А. ГОЛЬЦЕВУ
31 июля 1897 г.
Печатается по автографу (ОР ГБЛ, ф. 77.7.78, л. 1).
Гольцев Виктор Александрович (1850—1906) — публицист, журналист,
литературный критик, с 1885 г. фактический редактор журнала умеренно
либерального направления «Русская мысль».
1 ... принята ли моя статья о Ройе-Коларе... — Опубликована в попу-
лярном в среде демократической интеллигенции журнале «Мир божий».
См.: Тарле Е. В. Политический деятель старой Франции (Исторический
очерк). — Мир божий, 1898, № 8/9.
2 ... трудах по истории XIX в.... — Рецензии Е. В. Тарле в журнале
«Русская мысль» не были опубликованы.
338
10. Н. К. МИХАЙЛОВСКОМУ
25 января 1898 г.
Печатается по автографу (ИРЛИ, ф. 181, on. 1, д. 694, л. 1).
Михайловский Николай Константинович (1842—1904)—публицист, со-
циолог, виднейший теоретик либерального народничества, литературный
критик. С 1892 г. один из редакторов либерально-народнического журнала
«Русское богатство», издававшегося в 1876—1918 гг. в Петербурге.
1 ... «англ[ийских] раб[очих]»... статья о Р[ойе]-Кол[аре]. — В конце
1897 г. Е. В. Тарле представил в редакцию журнала «Русское богатство»
исторический очерк «Политический деятель старой Франции», посвящен-
ный Ройе-Колару, и предложил статью «Рабочие современной Англии»
(ОР ГПБ, ф. 211, д. 1248). См. прим, к письму 9.
11. Е. А. КИВЛИЦКОМУ
24 августа 1900 г.
Печатается по автографу (ЦНБ АН УССР, III, 9979).
Кивлицкий Евгений Александрович — друг Е. В. Тарле, учился вместе
с ним на историко-филологическом факультете Киевского университета.
В 1900 г. был преподавателем 3-й киевской гимназии.
1 ... рассказала ему мою историю. .. — В конце апреля 1900 г. в Киев из
Калуги для свидания с матерью приехал А. В. Луначарский, привле-
ченный к дознанию по делу о Московском комитете РСДРП и нахо-
дившийся под гласным надзором полиции. Киевское литературно-арти-
стическое общество предложило ему выступить с рефератом на тему
«Генрик Ибсен как моралист». Сбор денег от продажи входных билетов
должен был пойти в пользу бастовавших киевских рабочих. Чтение ре-
ферата было решено провести в студенческой квартире на Фундуклеев-
ской улице. В числе приглашенных был Е. В. Тарле, принимавший
участие в работе социал-демократических кружков.
Собрание подозрительных для полиции лиц на Фундуклеевской
улице вызвало тревогу у Киевского губернского жандармского управ-
ления. По приказу начальника управления генерала В. Д. Новицкого
все присутствующие были арестованы и подвергнуты обыску, в ходе
которого у многих были обнаружены листовки и литература револю-
ционного содержания. В результате домашнего обыска у Е. В. Тарле
была изъята брошюра «Вопросы для собирания сведений о положении
рабочего класса в России», изданная Петербургским союзом борьбы за
освобождение рабочего класса. Он был арестован, около месяца проси-
дел в Лукьяновской тюрьме, а затем выслан под гласный надзор поли-
ции на хутор тестя близ станции Затишье Херсонской губернии. Одно-
временно министерство народного просвещения приказом от 15 июня
1900 г. лишило его права заниматься педагогической деятельностью.
Е. В. Тарле был уволен из частной гимназии Дучинской и Киевского
кадетского корпуса, где он в качестве внештатного учителя преподавал
историю (ЦГИА УССР, ф. 274, on. 1, д. 525; ГАКО, ф. 2, оп. 216, д. 221).
2 В августе 1900 г. эта мера наказания была несколько смягчена
и Е. В. Тарле было разрешено поселиться в Варшаве. Но запрет препо-
давать в государственных учебных заведениях и частных гимназиях
оставался в силе. Поэтому он предпринимает попытку получить место
преподавателя в частном коммерческом училище Цветковского в Бело-
стоке.
3 Иван Васильевич — И. В. Лучицкий.
4 Николай Прокофьевич — Н. П. Василенко.
12. И. В. ЛУЧИЦКОМУ
6 октября 1900 г.
Печатается по автографу (ЦНБ АН УССР, III, 16260).
1 напишу Солдатенкову... — К. Т. Солдатенков. Е. В. Тарле намеревался
в его издательстве опубликовать магистерскую диссертацию.
339
22*
2 Record Office — Государственный архив Англии.
8 Перевод «Утопии»... — Речь идет о работе Е. В. Тарле над магистерской
диссертацией «Общественные воззрения Томаса Мора в связи с эконо-
мическим состоянием Англии его времени», которая с приложением
перевода «Утопии» была опубликована в Петербурге в 1901 г. Как сви-
детельствует письмо Е. В. Тарле, перевод «Утопии» был осуществлен
с латинского оригинала.
4 Как подвигается Ваш 1-й том? — И. В. Лучицкий намеревался издать
отдельным томом свои работы по истории крестьянского землевладения
во Франции накануне и во время Великой французской буржуазной ре-
волюции, опубликованные в различных изданиях в 1895—1900 гг. Этот
план не был реализован.
6 ... о Санъяке... — Саньяк Филипп. С его именем связано создание в Сор-
бонне центра по изучению Французской революции 1789—1794 гг.
8 ... весенней книге. — См.: Лучицкий И. В. Крестьянское землевладение
во Франции накануне революции (преимущественно в Лимузене). Киев,
1900.
7 ... пишу для Кареева Италию... — Е. В. Тарле имеет в виду свои ра-
боты «История Италии в средние века» и «История Италии в новое
время», которые были опубликованы в 1901 г. под редакцией Н. И. Ка-
реева и И. В. Лучицкого в серии «История Европы по эпохам и стра-
нам в средние века и новое время».
8 Петруша — Д. М. Петрушевский.
13. А. Г. ДОСТОЕВСКОЙ
5 декабря 1900 г.
Печатается по автографу (ОР ГБЛ, ф. 124, III, к. 9, д. 42). Частично
опубликовано: Тарле о Достоевском. — Советские архивы, 1966, № 6 (публ.
Е. И. Чапкевича).
Достоевская Анна Григорьевна (1846—1918) — жена Ф. М. Достоевского
и его секретарь с 1867 г.
1 ... программу прочтенной мною лекции... — Е. В. Тарле имеет в виду
программу своей публичной лекции «Шекспир и Достоевский», прочи-
танной в Варшаве в ноябре 1900 г.
14. А. Г. ДОСТОЕВСКОЙ
13 февраля 1901 г.
Печатается по автографу (ОР ГБЛ, ф. 124, III, к. 9, д. 43). Частично
опубликовано: Тарле о Достоевском. — Советские архивы, 1966, № 6.
1 Н впечатать эту лекцию... —См. прим, к письму 13.
15. И. В. ЛУЧИЦКОМУ
7 марта 1901 г.
Печатается по автографу (ЦНБ АН УССР, III, 16264).
1 Прошение ректору о высылке мне свидетельства... — Речь идет о до-
кументе, удостоверяющем сдачу Е. В. Тарле магистерского экзамена и
прочтения пробных лекций, на основании чего Совет историко-филоло-
гического факультета Киевского университета присвоил ему 15 фев-
раля 1900 г. звание приват-доцента.
2 Защищать в Киеве... — Речь идет о магистерской диссертации. См. прим,
к письму 12.
16. П. С. ВАННОВСКОМУ
9 апреля 1901 г.
Печатается по автографу (КГГА, ф. 16, оп. 338, д. 152, л. 7—8).
Ванновский Петр Семенович (1822—1904) — генерал, военный министр
(1881—1897), член Государственного совета. С марта 1901 г. по апрель
1902 г. — министр народного просвещения.
340
Находясь под надзором полиции и не имея надежды получить раз-
решения па выезд за границу для работы в архивах Франции, Е. В. Тарле
решается обратиться с письмом к П. С. Ванновскому, пытаясь заинтересо-
вать его постановкой исторического образования в университетах Европы
и тем самым добиться заграничной командировки.
17. И. В. ЛУЧИЦКОМУ
12 апреля 1901 г.
Печатается по автографу (ЦНБ АН УССР, III, 16262). Письмо рукой
Е. В. Тарле ошибочно датировано 1900 г. Однако его содержание позволяет
судить, что он допустил описку.
1 ... дело мое прекращено окончательно... — Хотя решением прокурора
Киевской судебной платы Арсеньева дело Е. В. Тарле (см. прим,
к письму 11) было прекращено, он по-прежнему оставался под надзо-
ром полиции и въезд в Киев был для него запрещен (ЦГАОР СССР,
ф. 102, ДП. 00, 1900 г., д. 228, л. 18). Заниматься педагогической дея-
тельностью, несмотря на прекращение дела, министерство народного
просвещения разрешило Тарле только 28 августа 1902 г. (КГГА, ф. 16,
оп. 338, д. 152, л. 10).
2 ... автору... — Речь идет о генерале В. Д. Новицком. См. прим,
к письму 11.
18. И. В. ЛУЧИЦКОМУ
13 апреля 1901 г.
Печатается по автографу (ЦНБ АН УССР, III, 16626).
1 ... Драгомировское воспрещение... — Е. В. Тарле имеет в виду распоря-
жение киевского генерал-губернатора, запрещающее ему проживание
в Киеве в связи с его арестом и установлением гласного надзора поли-
ции. По ходатайству И. В. Лучицкого 6 октября 1901 г. Драгомиров
разрешил Тарле приехать на несколько дней в Киев для зашиты магис-
терской диссертации, учредив при этом контроль за тем, чтобы он свое-
временно после защиты покинул город (ГАКО, ф. 2, оп. 217, д. 319,
л. 257).
2 ... брату... — Александру Викторовичу Тарле.
19. И. В. ЛУЧИЦКОМУ
29 мая 1901 г.
Печатается по автографу (ЦНБ АН УССР, III, 12669).
1 «Вестник Европы» — ежемесячный журнал буржуазно-либерального на-
правления, издававшийся в Петербурге в 1866—1918 гг.
2 ... относительно командировки... — Речь идет о поездке за границу.
См. письма 16—18.
20. И. В. ЛУЧИЦКОМУ
14 июля 1901 г.
Печатается по автографу (ЦНБ АН УССР, III, 16270).
Письмо отправлено из Петербурга, куда Е. В. Тарле, воспользовавшись
прекращением дела о привлечении его к уголовной ответственности, пере-
ехал из Варшавы.
1 ... а я решил Н. ни о чем не просить... — В тексте зачеркнуто: «Н. —
киевский мерзавец». Е. В. Тарле имеет в виду генерала Новицкого. См.
прим, к письму И.
21. Е. А. КИВЛИЦКОМУ
28 сентября 1901 г.
Печатается по автографу (ЦНБ АН УССР, III, 9980).
1 Фома Опискин — персонаж произведения Ф. М. Достоевского «Село Сте-
нанчиково и его обитатели».
341
2 ... теперь ли нужна эта статья... — Речь идет о статье Е. А. Кивлицкого
«Киевский университет в 60-е годы», которая первоначально предназна-
чалась для «Мира божьего», но не была там опубликована.
3 ... Петрушион прислал мне своего Уота Тайлера... — Имеется в виду вто-
рая часть магистерской диссертации Д. М. Петрушевского «Восстание
Уота Тайлера» (М., 1901). Е. В. Тарле написал на нее обстоятельную
рецензию, опубликованную в журнале «Мир божий» (1902, № 5).
^ ... в Москве у Виноградова... — Речь идет о защите диссертации
Д. М. Петрушевским в Московском университете и П. Г. Виноградове.
5 президешка — шутливое прозвище И. В. Лучицкого.
6 А как сошел диспут у Кавеля? — Е. В. Тарле подразумевает ученика
Ф. Я. Фортинского М. В. Бречкевича, который занимался не изучением
средневековой Чехии, а историей поморских славян.
7 ...статью о Бюхере и Мейере... — Эта работа Е. В. Тарле не была
опубликована в «Русском богатстве».
8 Ольга Григорьевна — Ольга Григорьевна Тарле (1874—1955)—урожден-
ная Михайлова, жена и друг Е. В. Тарле.
22. Е. А. КИВЛИЦКОМУ
17 октября 1901 г.
Печатается по автографу (ЦНБ АН УССР, III, 8978).
1 ... я печатно назван в Киеве обманщиком, и это не смыто. — Речь идет
о защите Е. В. Тарле магистерской диссертации 14 октября 1901 г. Ин-
формация о ходе диспута была напечатана в правых киевских газетах
и в «Новом времени», в которых он подвергался резкой и необоснован-
ной критике. Газетные репортеры повторяли выпады против соискателя
консервативно настроенных профессоров Г. И. Челпанова и Н. М. Буб-
нова, к голосу которых по личным мотивам присоединился
В. В. Водовозов. Они обвиняли Е. В. Тарле в том, что он якобы ис-
пользовал не оригинал «Утопии» на латинском языке, а плохой немец-
кий перевод, сделанный в свою очередь с английского, поставив, таким
образом, под сомнение научную добросовестность его диссертации. Кроме
того, Тарле был брошен упрек в непонимании юридических взглядов
Томаса Мора и в том, что его труд носит ненаучный характер. Свой
вклад в травлю молодого ученого внес и генерал Новицкий, который
сокрушался, что присуждение Тарле ученой степени «даст ему право на
занятие должности экстраординарного профессора, что является фактом
весьма прискорбным, и было бы очень желательно оградить учащуюся
молодежь от вредного влияния, каким он может пользоваться в ка-
честве профессора или преподавателя» (ЦГАОР СССР, ф. 102, ДП. 00,
1900 г., д. 228, л. 5).
Однако диссертация Тарле получила весьма лестную оценку про-
грессивных профессоров Киевского университета. Очень тепло отозвался
о работе своего ученика И. В. Лучицкий, сумевший убедить Совет фа-
культета в том, что он заслуживает присуждения ему ученой степени
магистра.
Тарле поддержала и либеральная «Киевская газета», где была опуб-
ликована 20 октября 1901 г. заметка за подписью «Голос из публики»,
в которой разоблачались неблаговидные выпады против ученого со сто-
роны Челпанова, Бубнова и Водовозова.
2 «Киевская газета» — ежедневная газета, выходившая с 1897 г. в Киеве.
3 «Россия» — ежедневная газета, выходившая в Петербурге в 1899—
1902 гг.
4 «Русские ведомости» — газета, выходившая в 1863—1918 гг. в Москве.
5 ... нововременской гадости. —... «Новое время» — газета, выходившая
в Петербурге в 1868—1917 гг. С 1876 г. орган реакционных дворянских
и чиновно-бюрократических кругов.
ш
23. Д. М. ПЕТРУШЕВСКОМУ
20 октября 1901 г.
Печатается до перлюстрированной полицией копии письма Е. В. Тарле
(ЦГАОР СССР, ф. 102, ДП 00, 1900 г., д. 228, л. 6).
Петрушевский Дмитрий Моисеевич (1863—1942) — русский историк-ме-
диевист, академик. Ученик И. В. Лучицкого.
1 А я ни с кем из них даже не знаком... — Е. В. Тарле, видимо, по цен-
зурным соображениям скрыл факт своего знакомства с киевскими со-
циал-демократами. В действительности он принимал участие в работе
киевских социал-демократических кружков и выступал там с чтением
докладов и рефератов по истории, философии и политэкономии, являясь
неизменным оппонентом народников Н. А. Дьякова и М. Б. Ратнера, соз-
давших в Киеве впоследствии группу эсеров (см.: Мошинский И. Н. На
путях к 1-му съезду РСДРП. 90-е годы в киевском подполье. М., 1928;
Тучапский П. Л. Из прошлого. Одесса, 1923).
24. А. Г. ДОСТОЕВСКОЙ
24 октября 1901 г.
Печатается по автографу (ОР ГБЛ, ф. 93/П, д. 42, л. 7—8 об.). Дати-
руется по упоминанию о защите Е. В. Тарле магистерской диссертации.
1 ... по поводу предложения «Мира божия»... — С августа 1901 г.
Е . В. Тарле входил в редакцию этого журнала. См. письмо 21.
2 ... я привлекался (в Киеве) к пустейшему... делу...—См. прим,
к письму И.
3 ...Вашей дочери. — Любови Федоровне Достоевской.
25. И. В. ЛУЧИЦКОМУ
12 декабря 1901 г.
Печатается по автографу (ЦНБ АН УССР, III, 16276).
1 На днях выйдет диссертация Ону. — Диссертация А. М. Ону «Выборы
1789 г. во Франции и наказы третьего сословия с точки зрения их соот-
ветствия истинному настроению страны» частично опубликована
в «Журнале министерства народного просвещения» (1898, № 8; 1899,
№ И; 1900, № 14) и вышла в свет в виде отдельной монографии в 1908 г.
2 ... писать историю Германии... — В серии «История Европы по эпохам
и странам в средние века и новое время» Е. В. Тарле опубликовал
только книги по истории Италии.
26. И. В. ЛУЧИЦКОМУ
20 января 1902 г.
1 ... я усиленно ищу какого-нибудь.. . заработка... — Несмотря на то что
дело Е. В. Тарле было прекращено (см. прим, к письмам 11, 17, 18, 24),
двери Петербургского университета оставались перед ним закрытыми.
Даже тогда, когда министерство народного просвещения разрешило ему
заниматься педагогической деятельностью, исполняющий обязанности
ректора университета Жданов наложил на прошение ученого зачислить
его приват-доцентом по кафедре всеобщей истории резолюцию, глася-
щую, что «привлечение к преподаванию по сей кафедре г. Тарле...
не представляется необходимым» (ГНАЛО, ф. 139, on. 1, д. 9621, л. 15).
В силу этого Тарле вынужден был искать заработка путем сотрудниче-
ства в журналах «Мир божий» и «Русское богатство».
2 Николай Иванович — младший сын И. В. Лучицкого.
27. И. В. ЛУЧИЦКОМУ
Не позднее сентября 1902 г.
Печатается по автографу (ЦНБ АН УССР, III, 16284). Датируется по
содержанию, в частности по сообщению Е. В. Тарле, что он не зачислен
в состав приват-доцентов Петербургского университета.
343
...О неимении со стороны Министерства внутренних дел препятствии
к допущению меня к педагогической деятельности. — Попытки Тарле
получить место приват-доцента в Петербургском университете вплоть до
осени 1902 г. наталкивались на отказы чиновников от науки. Подлин-
ную причину такого отношения к молодому историку откровенно выска-
зал попечитель Петербургского учебного округа, который заявил:
«... принимая во внимание бывшую прикосновенность господина Тарле
к делам политического характера, за что он и понес наказание в виде
предварительного ареста, я не признаю возможным изъявить согласие
на зачисление его в состав приват-доцентов СПб., университета»
(ГНАЛО, ф. 139, on. 1, д. 9621, л. 28, 42).
28. Е. А. КИВЛИЦКОМУ
20 октября 1902 г.
Печатается по автографу (ЦНБ АН УССР, III, 9982).
1 ... о службе у Дучинской. — См. прим, к письму 11.
29. А. Г. ДОСТОЕВСКОЙ
5 января 1905 г.
Печатается по автографу (ОР ГБЛ, ф. 93/П, д. 42, л. И)
30. Л. Ф. ПАНТЕЛЕЕВУ
19 декабря 1905 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 1691, on. 1, д. 577, л. 4).
Пантелеев Лонгин Федорович (1840—1919) — русский общественный
деятель, книгоиздатель, мемуарист. Член первой «Земли и воли».
1 Я чувствую себя совершенно здоровым и бодрым... — 18 октября 1905 г.
по случаю «дарованных» манифестом 17 октября «свобод» в Петербурге
у Технологического института состоялась многочисленная демонстрация
протеста, разогнанная полицией, во время которой Е. В. Тарле получил
ранение в голову. Возмущенные произволом властей студенты и пре-
подаватели университета потребовали судебного расследования с учас-
тием их представителей и сурового наказания царских палачей (ГИАЛО,
ф. 14, оп. 25, д. 36, л. 24). Но это требование осталось без ответа.
С. Ю. Витте, бывший в то время председателем совета министров, так
отозвался об этом инциденте в своих воспоминаниях: «Признаться,
я тогда Тарле не пожалел, так как он все смутное время в универси-
тете читал тенденциозные лекции о французской революции и не счел
приличным хотя бы после 17 октября держать себя спокойно, как по-
добало бы себя уважающему профессору» {Витте С. Ю. Воспоминания,
М., 1960, т. 3, с. 102).
2 Серафима Васильевна — жена Л. Ф. Пантелеева.
31. В. Я. БОГУЧАРСКОМУ
13 июня 1906 г.
Печатается по тексту публикации: Шумейко М. Ф. Письма Е. В. Тарле
В. Я. Богучарскому. — Археографический ежегодник за 1974 год. М. 1975,
с. 359—360.
Богучарский (Яковлев) Василий Яковлевич (1861—1915)—историк
революционного движения в России.
1 В альбом-сборник о Бакунине я напишу непременно... — См.:
Тарле Е. В. М. А. Бакунин. — В кн.: Галерея шлиссельбургских узников.
Ч. 1. СПб., 1907.
2 «Русская историческая библиотека» — серия сборников документальных
источников и литературных памятников, издававшаяся в 1872—1927 гг.
Очерк о М. А. Бакунине в это издание Е. В. Тарле на представил.
3 «Былое» — журнал по истории революционного движения в России.
В 1906—1907 гг. издавался под ред. В. Я. Богучарского.
344
4 Бегство Алеши Поповича» ...не забудешь. — Е. В. Тарле имеет в виду
статью бывшего члена Исполнительного комитета «Народной воли»
М. Ф. Фроленко «Побег Алеши Поповича» о Викторе Костюрине (Былое,
1906, № 5), публикацию материалов к биографии В. Н. Фигнер (Былое,
1906, № 5) и воспоминаний А. В. Тыркова «К событиям 1 марта 1881
года» («Былое», 1906, № 5).
5 ... О Спиридоновой... — Спиридонова М. А. В 1906 г. по решению
тамбовской организации эсеров смертельно ранила Г. Н. Луженовского,
возглавлявшего черносотенную организацию и карательные экспедиции
в Тамбовской губернии.
6 Статью... кончаю. — См.: Тарле Е. В. Самодержавие Николая I и фран-
цузское общественное мнение. — Былое, 1906, № 9/10.
32. В. И. СЕМЕВСКОМУ
16 ноября 1906 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 305, on. 1, д. 1316, л. 1—2).
Семевский Василий Иванович (1849—1916) — русский историк, один
из редакторов журнала «Голос минувшего», издававшегося в Москве
в 1913—1923 гг. Соредактор сборника «Галерея шлиссельбургских узников».
См. прим, к письму 31.
*... исключения из статьи... — Речь идет о статье «М. А. Бакунин». См.
письмо 31.
33. И. М. ГРЕВСУ
23 сентября 1909 г.
Печатается по автографу (ЛО ААН СССР, ф. 726, оп. 2, д. 304,
л. 3—4 об.).
Греве Иван Михайлович (1860—1941)—русский историк. В 1892—
1918 гг. профессор и декан Высших женских (Бестужевских) курсов в Пе-
тербурге.
1 Я бы не курс читал, а вел бы подобный семинарий... — Е. В. Тарле пре-
подавал на Высших женских курсах в 1912—1916 гг. — См.: Высшие
женские (Бестужевские) курсы. М., 1966.
34. Н. И. КАРЕЕВУ
1 ноября 1909 г.
Печатается по автографу (ОР ГБЛ, ф. 119.16.7 — 12, л. 3—5 об.). Дати-
руется по упоминанию о характере и содержании преподавательской дея-
тельности Е. В. Тарле в Петербургском университете и Психоневрологиче-
ском институте.
Кареев Николай Иванович (1850—1931) — русский историк, профессор
Варшавского, а затем Петербургского университетов. Член-корр. Россий-
ской академии наук (1910). Почетный член АН СССР (1929).
35. И. А. ШЛЯПКИНУ
17 ноября 1909 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 1296, on. 1, д. 15, л. 1—2).
Шляпкин Илья Александрович (1858—1918) — русский литературовед,
книговед и палеограф. Член-корр. Петербургской АН (1907).
1 ... доклад... печатать.—См.: Тарле Е. В. Была ли екатерининская Рос-
сия экономически отсталой страной? — Современный мир, 1910, Я» 5.
36. С. Ф. ПЛАТОНОВУ
6 мая 1910 г.
Печатается по автографу (ОР ГПБ, ф. 585, оп. 2, д. 2013, л. 4—5).
Платонов Сергей Федорович (1860—1933) — русский историк, академик,
профессор Петербургского университета.
1 ,,. выпись из очень краткого инвентаря... — См. прим, к письму 37.
37. С. Ф. ПЛАТОНОВУ
31 марта 1911 г.
Печатается по автографу (ОР ГПБ, ф. 585, оп. 2, д. 2013, л. 8—9).
... посылаю ее Вам. — См. письмо 36. Ниже публикуется справка
Е. В. Тарле о документальных материалах по истории России, храня-
щихся в Архиве министерства иностранных дел Франции.
«(41 фол[иант]) Memoires et documents. Russie.
NN 1—41
АРХИВ ФРАНЦУЗСКОГО МИНИСТЕРСТВА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ
(выпись из инвентаря архива)
Серия «Memoires et documents», рубрика «Russie»
Документы вплетены в особые пронумерованные фолианты (registres).
Таких «registres» 41. Хронология не особенно соблюдается, так что доку-
менты вплетены без последовательности. Годы, проставленные обыкно-
венно в начале каждого регистра, лишь указывают на самую раннюю и
самую позднюю дату, к кот[орой] относятся помещенные в данном ре-
гистре документы.
I. 1690—1748
Essai historique sur le gouvernement de la Russie (1748). Etat et interets
politiques de la Russie par Gerard (1741). Documents relatifs au regne de
Pierre le Grand. Tableau des rangs fixes par Pierre le Grand. Memoire sur
I’organisation ecclesiastique russe. Testament apocryphe de Pierre le Grand.
Anecdotes sur la czarine Catherine Ire. Histoire anecdotique d’Eudoxia Feo-
dorowna, premiere femme de Pierre I. Memoire sur les revenues du tzar et
sur les differentes parties du gouvernement de ses etats. Extrait de la rela-
tion de 1’ambassade du due de Liria en Russie (1731). Extraits des depeches
de M. de la Chetardie. Extrait du journal du sieur Morambert (1741).
Memoire historique sur la Russie, adresse a Halin—Gherai—Khan.
II. 1683-1775
Memoires sur le regne de Pierre le Grand. Memoires et documents divers
sur la Russie, son histoire, son gouvernement, son administration, ses ressour-
ces.
III. 1700—1734
Chronologie des souverains qui ont regne sur la Russie. Traites entre la
France et la Moscovie (1613—1702). Commerce de la Russie avec la France
(1613—1717), par le Dran. Ceremonial observe entre les Cours de France et
de Russie (1629—1717). Suite de 1’ordonnance du tzar Pierre I, du mois de
fevrier 1720 pour la reformation de son clerge.
Projet de mariage de la princesse Elisabeth Petrowna avec Louis XV
(1725), par le Dran). Titres donnes au tzar de la Grande Russie dans les
traites et autres actes (1728). Memoires sur les relations entre 1’Allemagne
et la Russie (1733). Memoires sur les Moscovites et leurs alliances avec
J’Empereur.
Ж
IV. 4701—1725
Negotiations entre la France et le tzar de la Grande Russie Pierre I, par le
Dran (1726).
V. 1721—1804
Negotiations de M. de Campredon a Saint-Petersbourg. Relation contenant
I’origine de la tzarine regnante et quelques anecdotes de la vie de cette
princesse (1726). Memoire au sujet de la tzarine et de 1’etat present de la
Russie (1726). Memoires sur la Russie, par le Chevalier d’Eon. Memoire sur
1’etat politique interieur et 1’administration de la Russie, par Sabatier de
Sabre (1771). Reflexions sur la guerre presente (1772). Memoire de Guttin
a Sa Majeste Imperiale (Наполеону I). 1804.
VI. 1726—1812
DiplSme par lequel le comte de Saxe est elu due eventuel de Courlande.
Discours des deputes de Courlande au roi Auguste. Memoire historique sur
les Courlandais. Sequestre des terres et revenues du due de Courlande. Mis-
sion de M. de Borch a la cour de Russie au sujet des affaires de Courlande.
Manifesto de la noblesse courlandaise. Tableau statistique du gouverne-
ment de Courlande. Lettres, notes et memoires divers relatifs aux affaires
de Courlande.
VII. 1728—1788
Commerce des Franpais en Russie 1728 (par Drouet). Reglement pour les
douanes dans les ports de Russie (1731—1732). Comparaison des traites de
commerce entre 1’Angleterre et la Russie, conclus en 1734 et en 1766. Etablis-
sement d’une maison de commerce fran^aise a St. Petersbourg (1756). Projet
du nouveau traite avec 1’Angleterre (1761). Discussion des projets de com-
merce de la France avec la Russie (1761), par Favier. Produits des douanes
en Russie par St. Petersbourg en 1766. Commerce de la mer Noire.
Avantages d’un commerce direct entre la France et la Russie. Merchandi-
ses importees de France en Russie (1767). Commerce de Russie 1771—1788.
Commerce de la France dans la mer Noire et interets politiques du roi en
Crimee (1769). Population et revenues de la Russie (1779). Mines de Russie
1779. Note de Moran sur le commerce de la Crimee et de Cherson. Commerce
maritime 1784. Memoires et documents divers relatifs au commerce de la
France avec la Russie et les pays du Nord.
VIII. 1731
Relation de la Moscovie en 1731 (due de Liria).
IX. 1748—1763
Memoire historique concernant les differents de la Russie et de la Suede
depuis le traite d’Aix—la—Chapelle jusqu’en 1650. Lettre de M. de Puysieux
a M. de Lowendal avec la reponse de celui-ci (1750). Etat des provinces et de
villes de Russie. Memoire sur la Russie (1754). Memoire concernanl
l’6tat de la Russie (1756). Memoire sur la succession a 1’empire
de Russie. Voyage de Strasbourg a St. Petersbourg, par le mar-
quis de M6moire concernant la revolte de Nogai. Reflexions sur
l’6tat politique de la France relativement a la Russie (1759). Sur les nouvelles
347
combinaisons qui peuvent naitre de 1’accident qu’a eu 1’imperatrice de Rus*
sie ou тёте de la mort de cette princesse (1760). Note sur la mort de
I’imperatrice Elisabeth.
Anecdotes sur Pierre III. Lettre de Catherine II a S. A. R. sur la revo*
lution de 1762. — Relation de la revolution de 1762. Manifesto de I’imperatrice-
Catherine II. Lettres des souverains russes. Memoire sur la Russie (par
baron de Breteuil). Reflexions sur la facilite d’une revolution en Russie
a la mort de I’imperatrice.
X. 1755—1824
Memoires sur la Tartarie et la navigation des Russes dans la mer Noire
(par Peyssonnel 1755 et 1772 et le baron de Tott, 1767). Memoires sur la
Courlande (1757, 1786, 1788), sur les Kabardiens (1784), sur le Gaucase
(1796), sur la Crimee (1786). Note sur la Finlande (1809). Memoires et
documents sur les rapports de la France avec la Georgie (1811—1824).
XI. 1764-1774
Memoire ou resume sur la Russie, par le baron de Breteuil. Remarques d’un
Anglais libre sur certains manifestos de Catherine II. Reponses au memoire
precedent. Notice historique sur la noblesse de Russie. Description politique
de la Russie (1767). Distances et routes des pricipales villes en Russie. Etat
de Russie (1670). Statistique de 1’Empire de Russie. Impots, revenues etc.
de la Russie. Portraits de personnages russes. Memoire sur la Russie
(Durand). Reflexions politiques sur 1’independance des Tartares (соображе-
ния о войне 1768—1774 гг. и т. д.).
XII. 1767
D6scription politique de la Russie (рукопись в 240 стр.).
XIII. 1770—1772
Liste de la flotte russe. Statistique de I’empire de Russie (1770). Finances
de la Russie (1770). Imp&ts en Russie. Documents statistiques sur Farmee et
la population de la Russie.
Etat de 1’Empire de Russie 1772.
XIV
Documents statistiques sur les forces militaires de la Russie en 1745, 1748,
1749, 1750, 1757, 1719, 1812, 1826 et 1828. Memoires et notes sur Гагтёе russe.
XV
(Указы Екатерины II).
XVI. 1770-1788
Pro jet propose aux russes des le commencement de la guerre avec les Tures 1770.
Reflexions sur la position et interets de la Russie en Pologne (1770). Memoi-
res et documents statistiques sur les finances et les ressources de la Rus-
sie (документы дипломатия [еского] характера о войне с Турцией 1768—
1774 гг.).
XVII. 1784
Memoire sur le commerce de la Russie (r£dige par le gendre). 212 страниц
рукоп [иси].
348
xvni. 1Ж
Description physique de la Crimea.
XIX. 1784-1820
Notes sur le traite de commerce franco-russe de 1787 (par de Lesseps).
Memoires sur le commerce de la Russie (1784, 1803, 1804, 1806, 1817).
Loi sur 1’entree de marchandises frangaises en Russie (1797). Memoire
sur la Russie. 1801. Мемуары о торговле Франции с Россией. Reflexions sur
L’ukase du 19 novembre 1810 relatif au commerce. Par Gerard de Rayneval
1811. (Разные документы по истории русско-французской торговли 1816,
1820 гг.).
XX. 1790-1793
Journal des campagnes faites au service de la Russie par le comte de Lan-
geron.
XXI. 1790—1801
Продолжение записок Ланжерона и еще одна его рукопись: Memoires
divers du comte de Langeron sur 1’organisation int6rieure de la Russie.
registres: XXII, XXIII, XXIV, XXV —
продолжение и окончание записок Ланжерона
XXVI. 1808-1820
Memoires et documents statistiques sur la Russie par Leclerc (1808, 1812).
Memoires et documents sur la Russie meridionale (1809), (1810), (1820).
M6moire sur les finances de la Russie par Six d’Osterleck (1810). Memoires
et documents sur 1’etat militaire de la Russie, par le general Solkowniski
(1811, 1812, 1817, 1818, 1819). Notes et rapports de M. d’Hauterive sur les
documents et livres relatifs a la Russie. 1811—1812. Documents sur la co-
lonisation militaire (о военных поселениях). 1818.
Precis de la charte constitutionnelle russe, 1819. Memoire sur I’economie ru-
rale de la Russie 1819.
XXVII. 1819-1827
(305 рукописных страниц об армии и военных поселениях)
Memoires et documents sur I’armee russe et la colonisation militaire. Rapports
de M. M. de Boislecomte (1821), de Pontcarre (1824), du comte de La Fer-
ronnays (1827).
XXVIII. 1821—1830
Documents sur le commerce et la navigation dans la mer de Behring (1821).
Note sur la Boukharie (1822). Memoire sur le differend entre la Russie et la
Turquie (1822). Documents sur les finances russes (1822—1825). Port-franc
d’Odessa (1822). Memoires sur la Russie, par le marquis de Saint-Aulaire
(1823), par Saint-Priest.
Documents sur la censure et librairie en Russie (1825),
Documents sur les evenements de decembre 1825 et le proces de de-
cembristes. Funerailles d’Alexandre ler (1825).
Документы о русско-персидской и русско-турецкой войнах. —1827,
1828.
Memoire sur Гагтбе russe (par ch. de Bourgoins 1828).
349
XXtX. 1807-1827
De la politique et des progres de la puissance russe, par Lesur (1807). Etat
general des armees russe et polonaise en decembre 1822. Documents sur la
Marine russe, en 1823 et 1827. Notes sur les colonies militaires (1826).
XXX. 1735—1759
Projet pour une levee des cosaques (1735). Memoire sur la Russie, par de la
Borde 1735. Mission du baron de Tott (1737). Instructions du marquis de la
Chetardie 1739, 1743. Memoires et documents relatifs a 1’elevation au trone
de I’lmperatrice Elisabeth. Instructions de M. d’Alion 1744. Memoires rela-
tifs a sa mission et a celle de M. de la Chetardie. Anecdotes sur la cour
de Russie.
(продолжение XXX фолианта)
Memoires sur la Russie (1749). Memoires et documents relatifs aux ressour-
ces de la Russie. Ordres donnes par Marie Therese a son ambassadeur en
Russie (1758).
XXXI. 1760-1799
Sur la pretention de la Russie de garder le royaume de Prusse pour dedom-
magement des frais qu’elle a faits pour la guerre d’Allemagne 1762. Memoi-
res et documents sur 1’avenement de Catherine II. Considerations politiques
sur le commerce et les finances de la Russie (1774). Memoires et documents
sur la Russie, son administration, son commerce etc. Lettre sur la cour de
Russie (par chevalier de Corberon 1778).
Projet de 1’alliance avec la Russie pour le demembrement de Fempire
ottoman (1791). Observations sur le traite d’alliance de 1795 — entre la Rus-
sie et I’Angleterre. Tableau relatif aux ordres de le chevalerie russe
(1797).
Projet d’alliance entre la Republique franpaise et la Russie (1799).
XXXII. 1800-1813
Prisonniers russes. Details nouveaux sur Paul I et la cour. Coup d’ceil sur
1’etat politique de la Russie (1800). Relation de Kutuzow sur Austerlitz et
observations d’un officier frangais. Note sur 1’etat des esprits en Russie et
de 1’armee russe apres la bataille d’Austerlitz. Precis des operations militai-
res de sa majeste imperiale (Наполеона I) 1806—1807.
Memoires sur la cour de Russie (par ch. de Bray, 1807). Memoires et docu-
ments divers sur 1’administration, le commerce, les productions etc. de la
Russie. —
— Moscou en 1808 — Lettres sur la Russie.
— Memoire sur Speransky.
XXXIII. 1814-1829
Instructions pour le comte de Noailles, ambassadeur en Russie (1814). Me-
moire sur la Russie (1815). Finances russes en 1822. Lettres relatives
a 1’accession de Nicolas I au trone. Proclamation de Nicolas I sur le complot
de decembre 1825. Lettre de Nesselrode sur le serment prete a Moscou.
Serment des colonies militaires de Novgorod. Extraits d’un memoire du
prince Eugene de Wurtemberg sur la derniere campagne russe (de 1828).
Sur le privilege electoral de la noblesse russe (1832).
350
XXXIV. 1736—1746
Etat present de la Russie (1740). Courte relation envoyee de St. Petersbourg
en novembre 1741. Avenement an trone de I’imperatrice Elisabeth. Memoires
sur la Russie 1736—1746.
XXXV. 1789—1828
Observations statistiques et commerciales sur la Russie (par Genet, 1792).
Observations politiques par Genet (1792); par Collins 1796; par Guttin 1797,
1798, 1799, 1800); par Wolsag 1801; Gollet 1801; sur Paul I, — par Grouvelle
1798.
Description des peuples qui habitent la Russie. L’armee russe (1792, 1796,
1799). Memoires sur la Russie: Moessomer — 1797, Wolsag 1798 et 1808.—
Документы о банке, кредит [вых] билетах и т. д. Projet de Wolsag pour
revolutionner la Russie (1798). Declaration de 1’Empereur de la Russie
(1814).
XXXVI, XXXVII, XXXVIII
Документы, относящиеся к периоду позднее 1830 г. (в описи ничего о них
нет, а самые фолианты мне пока не были выданы).
XXXIX. 1744—1745
Correspondence de М. Alion, ministre de la France a St. Petersbourg.
XL. 1821—1822
Correspondances et memoires divers de M. de Boislecomte, charge d’affaires
a St. Petersbourg.
XLI. 1822—1823
Correspondances etc. de M. Boislecomte (продолжение и окончание).
38. А. Г. ДОСТОЕВСКОЙ
26 апреля 1911 г.
Печатается по автографу (ОР ГБЛ, ф. 93/II.9.42, л. 17—18).
1 ... благодарю Вас за поздравление. — В 1911 г. Е. В. Тарле защитил
в качестве докторской диссертации двухтомное исследование «Рабочий
класс во Франции в эпоху революции» {Тарле Е. В. Сочинения. Т. II.
М., 1957).
39. И. Н. БОРОЗДИНУ
8 апреля 1913 г.
Печатается по автографу (Архив П. А. Бороздиной).
Бороздин Илья Николаевич (1883—1959) — русский советский историк.
1 ...пишу в «Задругу»... экземпляр. — Книга Е. В. Тарле «Континенталь-
ная блокада. I. Исследования по истории промышленности и внешней
торговли Франции в эпоху Наполеона» была издана в 1913 г. москов-
ским издательством «Задруга».
2 .. . напишите об этой книге... — В журнале «Вестник Европы» рецензия
И. Н. Бороздина не обнаружена.
3 В Лондоне... — В 1913 г. Е. В. Тарле выступил на международном кон-
грессе историков с докладом на тему «Экономические последствия кон-
тинентальной блокады».
Л5)
40. Г. В. ПЛЕХАНОВУ
21 августа 1913 г.
Печатается по публикации в «Философско-литературном наследии
Г. В. Плеханова» (М., 1974,. т. III, с. 286).
Плеханов Георгий Валентинович (1856—1918) — теоретик и пропаган-
дист марксизма, деятель российского и международного рабочего и социа-
листического движения.
1 ...Вам хотелось посмотреть мою новую книгу. — Речь идет о «Конти-
нентальной блокаде», увидевшей свет летом 1913 г.
2 Розалия Марковна — Р. М. Плеханова-Боград (1856—1949), жена
Г. В. Плеханова.
41. Л. Ф. ПАНТЕЛЕЕВУ
30 августа 1913 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 1691, on. 1, д. 577, л. 13—
14). Датируется по упоминанию о выходе в июльском номере журнала
«Русское богатство» рецензии И. В. Лучицкого на книгу Е. В. Тарле «Кон-
тинентальная блокада. I. Исследование по истории промышленности и
внешней торговли Франции в эпоху Наполеона» (М., 1913).
J ... вобщих замечания»... в последнем письме. — Речь идет о несохра-
нившемся письме Л. Ф. Пантелеева к Е. В. Тарле, содержавшем оценку
исследования по истории континентальной блокады.
2 Серафима Васильевна — жена Л. Ф. Пантелеева.
42. Г. В. ПЛЕХАНОВУ
5 сентября 1913 г.
Печатается по автографу (ОР ГПБ (АДП), В.416.2).
1 ... книгой моей можете распорядиться... — Речь идет о книге «Конти-
нентальная блокада», присланной Г. В. Плеханову в августе 1913 г. по
его просьбе. В библиотеке Плеханова сохранился именно этот экземпляр
с пометками Е. В. Тарле.
2 ... о похоронах и о покойнике. — 4 (17) августа 1913 г. Г. В. Плеханов
произнес речь на похоронах вождя социал-демократической партии
Германии Августа Бебеля. См.: Философско-литературное наследие
Г. В. Плеханова. М., 1973, т. II, с. 76.
43. С. П. МЕЛЬГУНОВУ
17 сентября 1913 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 305, on. 1, д. 1315, л. 24—
25) . Датируется по упоминанию о новейшей исторической литературе.
Мельгунов Сергей Петрович (1879—1956) — русский историк и публи-
цист. Один из редакторов журнала «Голос минувшего» и руководитель
издательства «Задруга».
1 О книге Бутенко... — Бутенко В. А. Либеральные партии во Франции
в эпоху революции. 1815—1820. Т. 1. СПб., 1913. — См.: Зап. историко-
филологического факультета Санкт-Петербургского университета, ч. 115.
2 ... одну статью... — См.: Тарле Е. В. Печать во Франции при Наполео-
не I. — Русское богатство, 1913, № 10/11.
3 ... книге Флигеншмидта ... статьи о масонстве. — Рецензия и статья
в журнале «Голос минувшего» не публиковались.
44. Н. И. КАРЕЕВУ
18 сентября 1913 г.
Печатается по автографу (ОР ГБЛ, ф. 119, п. 16, д. 7—12). Датируется
по упоминанию Е. В. Тарле о его избрании в качестве профессора ка-
федры всеобщей истории в Юрьевском университете.
45. С. П. МЕЛЬГУНОВУ
9 октября 1913 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 305, on. 1, д. 1315, л. 26—
27).
1 ... для «Книги для чтения» статью... — См.: Тарле Е. В. Ирландия
в середине XIX века. — В кн.: Книга для чтения по истории нового
времени. Т. 5. М., 1917.
46. И. В. ЛУЧИЦКОМУ
21 октября 1913 г.
Печатается по автографу (ЦНБ АН УССР, III, 16279).
1 ... статью о Вас... — Речь идет о статье Е. В. Тарле «И. В. Лучицкий.
К пятидесятилетию его научно-литературной деятельности. 1863—1913»
(Голос минувшего, 1914, № 1).
47. И. В. ЛУЧИЦКОМУ
30 ноября 1913 г.
Печатается по автографу (ЦНБ АН УССР, III, 16281).
1 ... придется заседание 1 февраля назвать «закрытым»... — Речь идет
о заседании Исторического общества при Петербургском университете,
на котором предполагалось чествование И. В. Лучицкого в связи
с 50-летием его научной деятельности.
2 Статья моя... — См. прим, к письму 46.
48. И. В. ЛУЧИЦКОМУ
1913 г.
Печатается по автографу (ЦНБ АН УССР, III, 16280). Датируется по
упоминанию о юбилее И. В. Лучицкого и съезде Исторического общества
при Петербургском университете.
1 В Исполнительный комитет попали... — Речь идет о создании на съезде
Исторического общества при Петербургском университете организацион-
ного комитета по подготовке 25-летнего юбилея научной организации.
2 Бубнов — Н. М. Бубнов. Среди русских медиевистов отличался привер-
женностью к откровенно реакционным политическим взглядам.
49. С. П. МЕЛЬГУНОВУ
7 января 1914 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 305, on. 1, д. 1315, л. 31—
32).
1 ... рецензию на ... книгу Волъвилля. — См.: Тарле Е. В. Рец. на кн.:
Wohlwill A. Neuere Geschichte der freien Hansestaat Hamburg, ingbeson-
dere von 1789 bis 1815. Lotha, 1914. 568 S. Голос минувшего, 1914, № 2.
2 ... моей статьи о Лучицком! — См. прим, к письму 46.
50. А. Г. ГОРНФЕЛЬДУ
11 марта 1914 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 155, on. 1, д. 480, л. 1—
1 об.).
Горнфельд Аркадий Георгиевич (1867—1941) — русский советский ли-
тературовед. В начале 900-х годов был сотрудником журнала «Русское
богатство».
1 Посылаю Вам рецензию... — Список анонимных рецензий Е. В. Тарле,
помещенных в журнале «Русское богатство», см.: Дурновцев В. И. Ма-
териалы академика Е. В. Тарле. — Советские архивы, 1972, № 4.
2 ..ьбуду писать о Лозинском... — См.: [Тарле Е. В.]. Рец. на кн.: Лозин-
ский С. Г. История инквизиции в Испании. СПб., 1914. — Русское богат-
ство, 1914, № 7.
1/2 23 Заказ Kt 494 353
3 .. .рецензию на Петрушевского. — См.: [Тарле Е. В.]. Рец. на кн.: Петру-
шевский Д. Восстание Уота Тайлера. 2-е перераб. изд. М., 1914. — Рус-
ское богатство, 1914, № 6.
51. А. Г. ГОРНФЕЛЬДУ
29 мая 1914 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 155, on. 1, д. 480, л. 3—4).
1 ... мой отзыв о переводе Дж. Бруно... — Рецензия была опубликована
в журнале «Голос минувшего». См.: Тарле Е. В. Рец. на кн.: Бруно Дж.
Изгнание торжествующего зверя/ Пер. и прим. А. Золотарева. — Голос
минувшего, 1914, № 9.
52. С. П. МЕЛЬГУНОВУ
Не позднее сентября 1914 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 305, on. 1, д. 1315, л. 49).
Датируется по упоминанию о новейшей исторической литературе.
1 ...свою статью. — См.: Тарле Е. В. Из истории русско-германских отно-
шений в новейшее время. — Русская мысль, 1914, № И.
2 ... рецензию на книгу проф. Шимана... — См.: Тарле Е. В. Рец. на
кн.: Schiemann Th. Deutschland und die grosse Politik anno 1913. Berlin,
1914, 419 S. — Голос минувшего, 1914, № 12.
3 ...no поводу нелепого замечания... — См.: Голос минувшего, 1914, № 5,
с. 272.
53. И. Н. БОРОЗДИНУ
7 июня 1915 г.
Печатается по автографу (Архив П. А. Бороздиной).
1 ... статью... — См.: Тарле Е. В. Франко-русский союз. — В кн.: Россия
и ее союзники в борьбе за цивилизацию. Т. I. М., 1916.
54. А. К. ДЖИВЕЛЕГОВУ
20 июня 1915 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 2032, on. 1, д. 232, л. 1—2).
Дживелегов Алексей Карпович (1875—1952) — советский литературо-
вед, член-корр. АН АрмССР.
1 Спасибо за книжку... — См. Дживелегов А. К. Александр I и Наполеон.
М., 1915.
2 «День» — ежедневная либерально-буржуазная газета, выходившая в Пе-
тербурге в 1912—1917 гг.
3 «Речь» — ежедневная газета, центральный орган кадетской партии, вы-
ходившая в Петербурге в 1906—1917 гг.
4 ... свою архивную работу... — Монография «Экономическая жизнь коро-
левства Италии в царствование Наполеона» вышла в свет в 1915 г.
в Юрьеве (в выходных данных — 1916 г.)
55. А. К. ДЖИВЕЛЕГОВУ
25 декабря 1915 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 2032, on. 1, д. 232, л. 3—4).
56. А. К. ДЖИВЕЛЕГОВУ
28 февраля 1916 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 2032, on. 1, д. 232, л. 5).
Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому штемпелю.
1 ... насчет статьи... — См. письмо 55.
2 .. .благодарю Вас за отвыв. — См. письмо 55.
354
57. А. К. ДЖИВЕЛЕГОВУ
7 сентября 1917 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 2032, on. 1, д. 232,
л. 6-7).
Редакция «Былого»... — В 1917 г. Е. В. Тарле совместно с П. Е. Ще-
голевым редактировал журнал «Былое».
58. Г. В. ПЛЕХАНОВУ
10 сентября 1917 г.
Печатается по автографу (ОР ГПБ (АДП), д. 2.4, д. 4604, л. 1—2).
1 Очень были бы рады, если бы Вы согласились это написать... — Статья
«Судьбы русской социал-демократии от 1905 до 1917 г.» была заказана
Г. В. Плеханову тогда, когда он был уже тяжело и неизлечимо болен,
а поэтому она не была им написана.
59. Н. И. КАРЕЕВУ
24 января 1918 г.
Печатается по автографу (ОР ГБЛ, ф. 119, 16.7—12, л. 14).
1 ... Ваша статья... — См.: Кареев Н. И. Новая книга по истории Фран-
цузской революции. — Русское богатство, 1910, № 9—10.
2 ... статью... о П. Л. Лаврове... — См.: Кареев Н. И. Из воспоминаний
о П. Л. Лаврове. — Былое, 1918, № 3.
60. И. В. ЛУЧИЦКОМУ
21 февраля 1918 г.
Печатается по автографу (ЦНБ АН УССР, III, 16283).
1 ,... привез А. И. Тарновский. — Муж Марии Викторовны, сестры
Е. В. Тарле.
2 Курсы... — Высшие женские курсы (Бестужевские), в которых с 1908 г.
преподавал И. В. Лучицкий.
8 Как с Лесгафтом... — П. Ф. Лесгафт. В 1905—1906 гг. открыл Вольную
высшую школу и при ней вечерние курсы для рабочих, ставшие
одним из центров рабочего просвещения в Петербурге.
4 О Лаврове... об Ольге Любатович...— В письме к И. В. Лучицкому от
16 сентября 1917 г. Е. В. Тарле предложил ему написать для журнала
«Былое» воспоминания о встречах с П. Л. Лавровым (ЦНБ АН УССР,
III, 16282). Очевидец событий Парижской коммуны, Лучицкий был
знаком с некоторыми коммунарами, встречался с видной участницей
народнического движения О. С. Любатович. Рукопись воспоминаний Лу-
чицкого о Парижской коммуне сохранилась в его архиве. В «Былом»
воспоминания о Лаврове и Любатович не публиковались.
6 Щеголев — П. Е. Щеголев. В 1906—1907 гг. совместно с В. Я. Богучар-
ским и В. Л. Бурцевым издавал журнал «Былое». С июля 1917 г. во-
зобновил издание этого журнала в Петрограде. Членом редколлегии и
сотрудником «Былого» был Е. В. Тарле.
61. О. Г. ТАРЛЕ
19 августа 1924 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 146, л. 68).
Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому штемпелю.
1 ... «La Revolution Fran^aise» Олара... — «Французская революция» —г на-
учный исторический журнал, издававшийся с 1881 г. С января 1887 г.
редактором журнала стал Альфонс Олар.
2 ... исследовании моем последнем... — Речь идет о книге «Печать во
Франции при Наполеоне I. По неизданным материалам» (Пг., 1922).
8 ... работа моего предшественника...— Речь идет о книге (Н. Welschin-
ger’a «La Censure sous le Premier Empire» (Paris, 1882).
4 Федор Иванович — Ф. И. Успенский.
355
23*
62. О. Г. ТАРЛЕ
23 августа 1924 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 146, л. 25).
Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому штемпелю.
63. О. Г. ТАРЛЕ
30 августа 1924 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 146, л. 153).
Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому штемпелю.
1 Николай Иванович — Н. И. Кареев.
2 ... рецензии всегда нужны... — Речь идет о рецензиях для редактируе-
мого Е. В. Тарле и Ф. И. Успенским журнала «Анналы». См. прим,
к письму 70.
64. О. Г. ТАРЛЕ
31 августа 1924 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 146,
л. 10). Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому
штемпелю.
65. О. Г. ТАРЛЕ
4 сентября 1924 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 146,
л. 156). Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому
штемпелю.
1 ...«Annales Revolutionnaires»...— С 1924 г. журнал назывался «Annalea
historiques de la Revolution Franfaise».
2 ...статью Серафимы Михайловны... — Речь идет о статье С. М. Глаголе-
вой-Данини. См.: Данини С. Научное издание Великой революции.
Сорокалетие журнала Олара «La Revolution fran$aise». — Анналы, 1922,
№ 2.
66. О. Г. ТАРЛЕ
12 сентября 1924 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 146, л. 79).
Датируется по опущенному в публикации упоминанию о времени напи-
сания письма.
1 ... старичком. — Ф. И. Успенским.
67. О. Г. ТАРЛЕ
7 октября 1924 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 146, л. 17).
Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому штемпелю.
68. О. Г. ТАРЛЕ
8 октября 1924 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 146, л. 22).
Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому штемпелю.
1 Вчера я Вам писал... — Письма Е. В. Тарле из Франции были адресо-
ваны О. Г. Тарле, но нередко предназначались всем членам семьи,
в частности, сестре М. В. Тарновской и ее мужу А. И. Тарновскому.
69. О. Г. ТАРЛЕ
10 ноября 1924 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 146,
л. 169—170).
1 ... президент... — Гастон Думерг.
356
70. О. Г. ТАРЛЕ
13 ноября 1924 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 146,
л. 173—174). Датируется по содержанию писем 61—69, 71.
1 ... Романову... — Б. А. Романов. В 1918—1929 гг. работал в Центрархиве.
2 ... библиотеки de la Grande Guerre... — Библиотека Великой войны —
архив, созданный в Венсенском замке, в котором были сосредоточены
все документы по предыстории и истории первой мировой войны.
71. О. Г. ТАРЛЕ
15 ноября 1924 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 146, л. 92).
Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому штем-
пелю.
72. В. П. БУЗЕСКУЛУ
21 января 1925 г.
Печатается по автографу (ЛО ААН СССР, ф. 825, оп. 2, д. 211,
л. 6-7 об.).
Бузескул Владислав Петрович (1858—1931)—русский и украинский
историк античности, академик АН СССР (с 1922 г.). В 1890—1921 гг.—
профессор Харьковского университета.
1 Рукопись Вашу получил... — В журнале «Анналы», выходившем
в 1922—1924 гг. под редакцией Е. В. Тарле и Ф. И. Успенского, были
опубликованы следующие работы В. П. Бузескула: «Германский уче-
ный об адвокатской республике», «Новое известие иностранца о России
XVI в.» (1922, № 1), «Образы прошлого» (1922, № 2), «Разработка гре-
ческой истории в России» (1924, № 4).
2 ... на Ваши два письма. — В архиве В. П. Бузескула сохранились чер-
новики его писем к Е. В. Тарле от И, 27 (28) января и 7 февраля
1925 г.
73. В. П. БУЗЕСКУЛУ
1 февраля 1925 г.
Печатается по автографу (ЛО ААН СССР, ф. 825, on. 1, д. 211, л. 8—10).
1 ...Ваше письмо от 28 января. — См. прим, к письму 72.
2 Юбилей Федора Ивановича... — 7 (19) февраля 1925 г. Ф. И. Успенскому
исполнилось 80 лет.
8 ... тов. В. А. Стеклов... математическому труду. — Стеклов Владимир
Андреевич (1863—1926) — советский математик, в 1919—1926 гг. вице-
президент АН СССР. Известен и как историк математики, философ и
писатель. Е. В. Тарле имеет в виду книгу В. А. Стеклова «Математика
и ее значение для человечества» (1923).
4 ... заявление от редакции в 1 книге. — См.: Анналы, 1922, № 1.
6 В V книге... — Издание «Анналов» завершилось на IV книге в 1924 г.
74. В. П. БУЗЕСКУЛУ
14 февраля 1925 г.
Печатается по автографу (ЛО ААН СССР, ф. 825, оп. 2, д. 211,
л. 16—17 об.).
1 ... в Академии материальной культуры... — Российская академия исто-
рии материальной культуры (РАИМК), созданная в 1919 г. на базе
существовавшей с 1859 г. Археологической комиссии. С 1926 г. — Госу-
дарственная академия истории материальной культуры.
75. М. Н. ПОКРОВСКОМУ
22 июня 1926 г.
Печатается по автографу (Центральный музей революции СССР, Отдел
национальных фондов, д. 31642/317-153. ДЯ 48 (203).
357
Покровский Михаил Николаевич (1868—-1932) — советский историк,
академик (1929), партийный и государственный деятель.
1 Перед отъездом за границу... — Речь идет о научной командировке во
Францию. См. письма 76—78.
76. О. Г. ТАРЛЕ
1 августа 1926 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 6.27, оп. 4, д. 148,
л. 15). Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому
штемпелю.
1 ... моя вещичка... — См.: Napoleon 1-ег et les interets economiques de la
France. — Napoleon» (Paris, 1926, mars—avr., p. 117—137).
2 ...мои статьи в «Красном архиве»... — См.: Витте С. Ю. Французская
пресса и русские займы. — Красный архив, 1925, т. 3; Александр III и
генерал Буланже.— Там же, 1926, т. 1; Донесения из Берлина С. С. Та-
тищева В. К. Плеве в 1904 г. — Там же, 1926, т. 4; Письмо В. К. Плеве
к А. А. Кирееву. — Там же, 1926, т. 5.
77. О. Г. ТАРЛЕ
Не позднее августа 1926 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 147, л. 70).
Датируется по опущенному в публикации сообщению о 200-летнем юбилее
Академии наук.
1 Рязанов — Д. Б. Рязанов. В 1921—1931 гг. директор Института К. Маркса
и Ф. Энгельса.
78. О. Г. ТАРЛЕ
3 сентября 1926 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 148, л. 32).
Текст написан на почтовой открытке.
1 ... Институт Маркса и Энгельса в Москве. — Институт К. Маркса и
Ф. Энгельса, созданный в 1921 г. по постановлению Оргбюро ЦК
РКП (б). С апреля 1924 г. Институт К. Маркса и Ф. Энгельса при ЦИК
СССР.
79. А. Ф. КОНИ
20 апреля 1927 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 564, on. 1, д. 3375, л. 2—3).
Кони Анатолий Федорович (1844—1927) — русский юрист, обществен-
ный деятель и литератор.
1 Елена Васильевна — жена А. Ф. Кони.
2 ... моим избранием... — речь идет об избрании Е. В. Тарле действи-
тельным членом Академии наук СССР.
80. О. Г. ТАРЛЕ
18 июля 1927 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 149, л. 42).
Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому штем-
пелю.
81. О. Г. ТАРЛЕ
19 июля 1927 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 149,
л. 41). Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому
штемпелю.
358
82. О. Г. ТАРЛЕ
20 июля 1927 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 149, л. 26).
Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому штем-
пелю.
1 ...особое исследование... (о рабочих в 1845—1848 гг.).— Эти замыслы
Е. В. Тарле не были осуществлены.
83. О. Г. ТАРЛЕ
21 июля 1927 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 149, л. 27).
Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому штем-
пелю.
1 Моя французская книга... — См.: Le blocus continental et le royaume
d’ltalie. La situation economique de 1’Italie sous Napoldon 1-er. D’apres
des documents inedits. Paris; Alcan, 1928.
84. А. К. ВИНОГРАДОВУ
5 марта 1928 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 1303, on. 1, д. 1015, л. 1).
Виноградов Анатолий Корнелиевич (1888—1946) — русский советский
писатель.
1 ... Вашей чудесной книги. — Речь идет о книге «Мериме в письмах
к Соболевскому» (М., 1928).
85. А. К. ВИНОГРАДОВУ
19 мая 1928 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 1303, on. 1, д. 1162, л. 1).
’ ... письмо к акад. Богословскому... — См. письмо 86.
2 ... экспертной комиссии... — при Центральной комиссии по улучшению
быта ученых, созданной в 1919 г.
86. М. М. БОГОСЛОВСКОМУ
19 мая 1928 г.
Печатается по рукописной копии (ЦГАЛИ СССР, ф. 1303, on. 1, д. 1162,
л. 1—1 об.).
Богословский Михаил Михайлович (1867—1929) — русский историк,
академик АН СССР (1921).
’ ... готовлю разбор этой книги для «Известий»... — Рецензия Е. В. Тарле
не была опубликована. См. письмо 89.
87. Г. С. ФРИДЛЯНДУ
Не позднее августа 1928 г.
Фридлянд Григорий Самойлович (1896—1937) советский историк.
Печатается по машинописи с авторской правкой (ОРФ ИИ СССР АН
СССР, ф. 5, оп. 4, д. 405, л. 3—4). Датируется по упоминанию о выходе
в свет монографии Е. В. Тарле «Рабочий класс во Франции в первые вре-
мена машинного производства. От конца Империи до восстания рабочих
в Лионе» (М.; Л., 1928) и по времени созыва конгресса в Осло (14—
19 августа 1928 г.).
1 Давид Борисович — Д. Б. Рязанов.
2 ... избраны... уполномоченными от СССР... — Е. В. Тарле не участвовал
в работе конгресса по болезни (ОРФ ИИ СССР АН СССР, ф. 5, оп. 2,
д. 31, л. 141. Отчет М. Н. Покровского о поездке).
3 ... готовлю 2-е издание...—См.: Тарле Е. В. Европа в эпоху империа-
лизма: 1871—1919. 2-е изд., доп. М.; Л., 1928.
4 ... в мою особую небольшую книжку... — Замысел Е. В. Тарле не был
осуществлен.
359
5 ... выходит Ваш курс. — См.: Фридлянд Ц. История Западной Европы:
1789—1923 гг. Лекции, читанные в Ком. ун-те им. Я. М. Свердлова. Ч. 1.
М., 1926.
88. О. Г. ТАРЛЕ
29 августа 1928 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 150, л. 14).
Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому штем-
пелю.
1 Из «Жерминаля и прериаля» выйдет книга, а не статья — См.: Тарле Е. В.
Жерминаль и прериаль. М., 1936.
2 ... «Рабочий класс» — См. прим, к письму 87.
89. А. К. ВИНОГРАДОВУ
14 ноября 1928 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ, ф. 1303, on. 1, д. 1075, л. 1).
1 ... о Вашем Мериме. — См. письма 84, 86.
90. О. Г. ТАРЛЕ
11 декабря 1929 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, оп. 4, д. 151, л. 65).
Пер. с французского.
91. Т. Л. ЩЕПКИНОЙ-КУПЕРНИК
31 октября 1932 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 571, on. 1, д. 1044, л. 5).
Щепкина-Куперник Татьяна Львовна (1874—1952) — русская советская
писательница и переводчица.
Николай Борисович — муж Т. Л. Щепкиной-Куперник Н. Б. Полынов.
92. Т. Л. ЩЕПКИНОЙ-КУПЕРНИК
23 ноября 1932 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 571, on. 1, д. 1044, л. 7).
1 ... отзыв... — ОРФ ИИ СССР АН СССР, ф. 5, on. 1, д. 358.
2 ... об Истоминой... пушкинского восьмистишия о ней... — См.: Пуш-
кин А. С. Поли. собр. соч. М., 1962, т. 1, с. 327.
03. Т. Л. ЩЕПКИНОЙ-КУПЕРНИК
декабрь 1932 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 571, on. 1, д. 1044, л. 11).
Датируется по содержанию.
1 Маргарита Николаевна — М. Н. Зеленина.
2 ... с двумя титанами... — имеются в виду Л. Н. Толстой и Ф. М. До-
стоевский.
3 ... воспоминаний Margot Asquith — См.: Asquith Margot. The Autobio-
graphy of Margot Asquith. Bristol, 1920.
4 ... мемуары Талейрана... — См.: Талейран. Мемуары... Ред. перевода
и предисл. Е. В. Тарле. М.; Л., 1934.
94. М. Н. ЗЕЛЕНИНОЙ
14 июня 1933 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 571, on. 1, д. 1534, л. 3).
Датируется по почтовому штемпелю.
Зеленина Маргарита Николаевна (1877—1965) — переводчица, дочь
М. Н. Ермоловой.
1 ... соллогубовского «Тарантаса»... — Соллогуб Владимир Александрович
(1813—1882)—русский писатель. В повести «Тарантас» (1845) в форме
путевых очерков даны острые зарисовки русского быта.
360
95. М. Н. ЗЕЛЕНИНОЙ
4 апреля 1934 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 571, on. 1, д. 1534, л. 4).
Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому штемпелю.
1 ... совещание по реорганизации университетов... — 15 мая 1934 г. ЦК
ВКП(б) и СНК СССР приняли постановление «О преподавании граждан-
ской истории в школах СССР», в котором содержались указания о вос-
становлении с сентября 1934 г. исторических факультетов МГУ и ЛГУ.
96. М. Н. ЗЕЛЕНИНОЙ
12 апреля 1934 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 571, on. 1, д. 1534, л. 5—
5 об.). Датируется по почтовому штемпелю.
1 ...в 42 года... — Блез Паскаль умер в возрасте 39 лет (1623—1662).
97. М. Н. ЗЕЛЕНИНОЙ
28 июня 1934 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 571, on. 1, д. 1534, л. 7—
7 об.). Датируется по почтовому штемпелю.
1 Влахернская — станция под Москвой.
2 Карпыч — А. К. Дживелегов (?).
3 ... «мир de Ситтера»? — Ситтер Виллем де (1872—1934) — нидерландский
астроном. Работы Ситтера по теории относительности послужили толч-
ком к организации экспедиции по наблюдению солнечного затмения
1919 г., когда было обнаружено отклонение световых лучей при прохож-
дении их около Солнца, предсказанное А. Эйнштейном.
98. Т. Л. ЩЕПКИНОЙ-КУПЕРНИК
20 декабря 1935 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 571, on. 1, д. 1044, л. 18—19).
1 ... моей книжке... — Речь идет о книге Е. В. Тарле «Наполеон».
99. М. Н. ЗЕЛЕНИНОЙ
21 апреля 1936 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 571, on. 1, д. 1534, л. 12).
100. М. Н. ЗЕЛЕНИНОЙ
9 июля 1936 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ, ф. 571, on. 1, д. 1534, л. 15—16).
101. Е. Л. ЛАННУ
19 декабря 1936 г.
Печатается по автографу (Архив А. В. Паевской).
Ланн Евгений Львович (1896—1958)—русский советский писатель,
критик и переводчик. Друг Е. В. Тарле.
1 ... Ваш роман... — Имеется в виду роман «Гвардия Мак-Кумгала» (М.,
1938/Послесл. Е. В. Тарле). Письмо является ответом на письмо
Е. Л. Ланна, который писал: «... шесть лет... я писал роман. Этот
роман я кончил и сдал в Государственное] издательство] художест-
венной] лит [ературы]... Но я могу быть спокойным только после того,
как Вы, Евгений Викторович, прочтете его... Вы — единственный чело-
век, суждения которого будут для меня решающими в вопросе об исто-
рической правильности моего анализа эпохи фенианизма в Ирландии...»
(Архив А. В. Паевской).
2 Фенианизм — (от слова — фении) движение в Ирландии за националь-
ную независимость и провозглашение демократической республики.
24 Заказ 494
3 ... издания Смоллета. — См.: Смоллет Т. Приключения Перегрина Пикля/
Пер и комм. А. В. Кривцовой и Е. Л. Ланна. Т. 1—2. М.; Л., 1934—1935.
В 1-м томе помещена статья Е. Л. Ланна «Литературная деятельность
Смоллета и его «Перегрин Пикль».
102. А. В. ШЕСТАКОВУ
Не позднее августа 1937 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 638, оп. 3, д. 264, л. 2).
Датируется по упоминанию о работе над изданием «История XIX века».
Шестаков Андрей Васильевич (1877—1941)—советский историк.
1 ... издаваемой «Истории XIX века»... — Е. В. Тарле был автором вве-
дения и обширных редакционных примечаний к 8-томной «Истории
XIX века» под редакцией Э. Лависса и А. Рамбо, вышедшем 2-м изда-
нием в русском переводе в 1938—1939 гг. и являющейся частью боль-
шого труда французских историков «Всеобщая история с IV столетия
до нашего времени». Работа Е. В. Тарле как редактора русского изда-
ния «Истории XIX века» была критически направлена против идейно-
методологических основ буржуазной историографии и интерпретации
ею исторического процесса.
2 ... вехи... о Герцене... — См.: Ленин В- И. Из прошлого рабочей печати
в России. — Поли. собр. соч., т. 25;. Ленин В. И. Памяти Герцена. —
Поли. собр. соя., т. 21.
3 ... авторство указанной статьи... — Глава «Россия 1871—1900» 7-го тома
«Истории XIX века» была дополнена примечаниями Е. В. Тарле по
истории революционного движения в России.
103. Е. Л. ЛАННУ
7 ноября 1937 г.
Печатается по автографу (Архив А. В. Паевской).
1 ...мои книги... — См.: Тарле Е. В. Нашествие Наполеона на Россию.
1812 год. М., 1938. Впервые была опубликована в журнале «Молодая
гвардия» (1937, № 10—12; 1938, № 1—3).
2 ... Вашей работы о Диккенсе. — См.: Ланн Е. Л. Диккенс. М., 1946.
3 ... милого Пиквика... «Тяжелые времена»1} — Речь идет о романах
Ч. Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба» (1836), «Барнеби
Радж» (1841), «Торговый дом Домби и сын» (1847), «Жизнь и приклю-
чения Чезлвита» (1843), «Жизнь и приключения Николаса Никльби»
(1838), «Тяжелые времена» (1854).
4 ... романа о Свифте... — См. Ланн Е. Л. Старая Англия. М., 1943.
5 ... dean как человек... — Д. Свифт был настоятелем Дублинского собора.
8 ... супругой. — Александра Владимировна Кривцова, переводчица анг-
лийской художественной литературы.
7 Скрудж — персонаж повести Ч. Диккенса «Рождественская песнь
в прозе» (1843), образ эгоиста и скряги.
’ Джон Уэстлок — персонаж романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения
Мартина Чезлвита».
104. О.И.САЯПИНОЙ
22 марта 1938 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 627, доп. оп., д. 8, л. 7).
Датируется по содержанию, в частности по упоминанию о публикации
в журнале «Молодая гвардия» монографии «Нашествие Наполеона на Рос-
сию».
Саяпина Ольга Ивановна — сотрудник Издательства детской литера-
туры, в котором в 1940 г. были изданы книги Е. В. Тарле «Наполеон» и
«Нашествие Наполеона на Россию».
105. М. Н. ЗЕЛЕНИНОЙ
<5 октября 1938 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 571, оп. 1, Д. 1534, л. 24).
362
106. A. t. ГОРЙФЕЛЬДУ
28 декабря 1939 г.
Печатается по автографу (ОР ГПВ, ф. 211, д. 1015, л. 1—4 об.).
1 ... о Веронском конгрессе и Джордже Каннинге. — Веронский конгресс
(1822) — последний конгресс Священного союза, союза европейских мо-
нархов, заключенного после крушения наполеоновской империи для
борьбы с революционным и национально-освободительным движением
(1815).
Каннинг Джордж — государственный деятель Великобритании, про-
тиводействовал политике континентальных- держав Священного союза.
См.: Тарле Е. В. Английская годовщина. 1827—1902. К 75-летию со дня
смерти Джорджа Каннинга. — Сочинения. Т. 1. М., 1957 (Впервые опуб-
ликовано в 1902 г.).
107. К. И. ЧУКОВСКОМУ
1930-е годы
Печатается по автографу (ОР ГБЛ, ф. 620, д. 25, л. 2). Датируется
по времени постоянного проживания Е. В. Тарле в Ленинграде.
Чуковский Корней Иванович (1882—1969) — русский советский писа-
тель, критик, литературовед, переводчик.
1 ... присоединение Савойи и Ниццы. — По Пломбьерскому договору 1858 г.
Сардинское королевство обязывалось передать Франции Ниццу и Са-
войю, если Наполеон III выступит против Австрии. После победы союз-
ных войск при Мадженте и Сольферине Наполеон III присоединил эти
провинции в 1860 г. к Франции.
2 Грандиозные перестройки в Париже... — Имеется в виду строительство
новых, широких улиц и проспектов в Париже, предпринятое по ини-
циативе Наполеона III.
108. С. Т. ГРИГОРЬЕВУ
20 июля 1940 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 2194, on. 1, д. 412, л. 2—4).
Григорьев Сергей Тимофеевич (1875—1953) — советский писатель.
1 ...Вашу книгу о Суворове... — См. Григорьев С. Т. Александр Суворов.
М.; Л., 1940.
2 Вы написали интересную и популярную книжку... — См.: Григорьев С.Т.
Двенадцатый год (1812). М.; Л., 1941.
109. К. И. ЧУКОВСКОМУ
19 марта 1941 г.
Печатается по автографу (ОР ГБЛ, ф. 620, д. 25, л. 10).
1 ... «Нахимова»... — См.: Тарле Е. В. Нахимов. М., 1940.
2 Татьяна Александровна. — Т. А. Богданович.
3 «Высокое искусство» — книга К. И. Чуковского, посвященная искус-
ству перевода и опубликованная в 1941 г. третьим изданием.
4 Мария Борисовна — жена К. И. Чуковского.
НО. М. Б. РАБИНОВИЧУ
28 октября 1941 г.
Печатается по автографу (Архив М. Б. Рабиновича). Текст написан на
почтовой открытке. Датируется по почтовому штемпелю.
Рабинович Михаил Борисович (р. 1907 г.) — советский историк, уче-
ник Е. В. Тарле.
1 Весточки от Вас и от Иды и Ревекки... — С сентября 1941 г. М. Б. Ра-
бинович находился на фронте. Ида — И. Г. Гуткина, Ревекка —
Р. С. Мнухина.
363
24*
29 декабря 1941 г.
ill. M. В. РАБЙНОВЙЧУ
Печатается по автографу (Архив М. Б. Рабиновича).
1 «Крымская война»... — См.: Тарле Е. В. Крымская война. Т. 1. М.: Л„
1941.
112. Т. Л. ЩЕПКИНОЙ-КУПЕРНИК
22 мая 1942 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 571, on. 1, д. 1044, л. 39).
Текст написан на почтовой открытке. Датируется по почтовому штем-
пелю.
113. Т. Л. ЩЕПКИНОЙ-КУПЕРНИК
29 мая 1942 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 571, on. 1, д. 1044, л. 40).
1 .. .Тучкова, ищущая тело мужа... — М. М. Тучкова, жена Александра
Алексеевича Тучкова (1778—1812), генерал-майора. Убит при контратаке
Семеновских флешей.
2 ... Эдифь Лебединая Шея на Гастингском поле... — В битве при г. Га-
стингсе 14 октября 1066 г. войска герцога Нормандии Вильгельма на-
несли поражение англосаксонским войскам короля Гарольда.
114. М. Н. ТИХОМИРОВУ
18 ноября 1944 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 693, оп. 4, д. 585, л. 1).
Текст написан на почтовой открытке.
Тихомиров Михаил Николаевич (1893—1965) — советский историк, ака-
демик (1953).
1 ... статью... — Речь идет о статье М. Н. Тихомирова «Начало возвыше-
ния Москвы» (Известия АН СССР. Сер. истории и философии, 1944, т. 1.
А? 3).
г ... Арцыбашев... травили! — См.: Венгеров С. А. Критико-биографиче-
ский словарь русских писателей и ученых (от начала русской образо-
ванности до наших дней). СПб., 1889, т. 1, с. 818—826.
115. А. Н. КРЫЛОВУ
16 марта 1945 г.
Печатается по автографу (ЛО ААН СССР, ф. 759, оп. 3, д. 248, л. 4).
Крылов Алексей Николаевич (1863—1945) — советский кораблестрои-
тель, механик и математик, академик.
Ниже помещается письмо А. Н. Крылова в связи с опубликованием
в газете «Красная звезда» (1945, 3 марта) статьи Е. В. Тарле «Конец
немецкому бахвальству», ответом на которое является письмо Е. В. Тарле
от 16 марта 1945 г.
Глубокоуважаемый Евгений Викторович.
Я с удовольствием прочитал Вашу статью «Конец немецкому бахваль-
ству».
Меня несколько удивила следующая фраза: «и тем не менее в марте
1890 г. ничтожный, безмозглый, трусливый вертопрах Вильгельм II с та-
кой же легкостью прогнал Бисмарка, с какой барин рассчитывает прови-
нившегося камердинера».
Мне пришлось провести март месяц 1913 г. в плавании на немецком
пароходе «Метеор» в качестве председателя Особой комиссии по исследо-
ванию успокоительных систерн Фрама. Нас было в комиссии шесть чело-
век, и весь довольно большой пароход для туристов (300 мест) был в моем
распоряжении.
На этот пароход компания (немецкий Дойд) назначила прекрасного
капитана Вагнера, отличного старшего офицера и штурмана Винкельмана,
364
ДоКтофй — известного писателй Велейинда и старшего механика — бывшего
инструктора китайского флота Шредера.
Я часто беседовал по вечерам со Шредером, и он мне рассказывал
о Вильгельме и почему Вильгельм пользовался в Германии огромной по-
пулярностью.
Вот некоторые из рассказов Шредера: На каждом пароходе дальнего
плавания была так называемая «Kaiser Kaute», т. е. каюта в распоряжении
кайзера. В эту каюту кайзер назначал в плавание офицеров армии, с ко
торыми он хотел познакомиться. Такой офицер должен был из каждого
порта писать кайзеру письмо, и в каждом порту он получал ответ кайзера
или собственноручный или собственноручно подписанный.
Ясно, что таким образом Вильгельм лично знакомился с темп офице-
рами, которых он имел в виду выдвигать на командные посты.
Другой случай: Шредер участвовал в компании, которая собиралась
но вечерам в скромной пивной, где они пели патриотические песни. И вот
как-то отворяется дверь, и входит кайзер. Они все вскочили, замолчали.
Тот им говорит: «Что это вы замолчали? Пропойте мне „Wie Wacht am
Rhein” * и угостите меня кружкой пива!» Прослушав эту песню, он по-
благодарил певцов и сказал, что они хорошо проводят свободное время.
Рассказывал мне Шредер п ряд других обращений Вильгельма
к простому народу, и видно, что у каждого немца его слова запечатлева-
лись на всю жизнь, и этот немец, конечно, не утаивал их, а рассказывал
всем и каждому. Этим Вильгельм и приобрел громадную популярность
в массах.
Но ноябрь 1918 г. показал, что все это было тридцатилетним его ко-
медианством, ибо он позорно бежал, бросив армию.
С истинным уважением и искренно преданный А. Крылов
(ЛО АН СССР, ф. 759, оп. 3, д. 248, л. 11—12).
* «Вахта на Рейне» (нем.).
116. Б. Б. КАФЕНГАУЗУ
17 июня 1945 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 1580, оп. 4, д. 190, л. 1).
Кафенгауз Бернгард (Борис) Борисович (1894—1969) — советский исто-
рик.
1 Ваша тема и ее постановка... — Речь идет об исследовании Б. Б. Ка-
фенгаузом внутреннего рынка России в первой половине XVIII в. См.:
Кафенгауз В. Б. Очерки внутреннего рынка России первой половины
XVIII в. М., 1958.
117. Т. Л. ЩЕПКИНОЙ-КУПЕРНИК
15 сентября 1947 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 571, on. 1, д. 267, л. 54—
55).
118. Ф. В. ПОТЕМКИНУ
27 сентября 1947 г.
Печатается по автографу (Архив Э. И. Потемкиной). Датируется по
содержанию.
Потемкин Федор Васильевич (1895—1973) — советский историк, чл.-
корр. АН СССР (1953). В 1943—1956 гг. зав. сектором новой истории Ин-
ститута истории АН СССР.
119. Ф. В. ПОТЕМКИНУ
28 сентября 1947 г.
Печатается по автографу (Архив Э. И. Потемкиной). Датируется по
содержанию.
365
120. Н. П. КОНЧАЛОВСКОЙ
7 октября 1947 г.
Печатается по машинописной копии (ЦГАЛИ СССР, ф. 1334, оп. 2,
л. 248, л. 1).
Кончаловская Наталья Петровна (р. 1903) — советская писательница.
1 ... Вашу поэму... — Речь идет об исторической поэме «Наша древняя
столица» (кн. 1—3, 1947—1953), посвященной 800-летию Москвы.
121. Л. П. ГРОССМАНУ
17 декабря 1947 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 1386, оп. 2, д. 406, л. 1—4).
Гроссман Леонид Петрович (1888—1965) — советский литературовед, ав-
тор работ о творчестве Ф. М. Достоевского, Н. С. Лескова.
1 ...работу о Лескове, — См.: Гроссман Л. 11. 11. С. Лесков. М., 1945.
2 ... в больших романах. — Речь идет о романах «Некуда» и «На ножах»,
«антинигилистическая» направленность которых вызвала резкую кри-
тику прогрессивной печати.
3 Филарета он вывел в «Человеке на часах» («тихоструйный пере-
бив»). .. — В последней, XVII, главе рассказа «Человек на часах», прото-
типом «архирея» послужил иерарх митрополит Московский, Филарет
Дроздов (1783—1867). — «Говорил он [Филарет] очень тихо, почти шептал
(этот шепот очень удачно называл Н. С. Лесков «тихоструй»), но не
от слабости голоса, а нарочно, с расчетом, желая произвести впечатле-
ние вконец изнуренного постом и молитвой. Говорю так потому, что
при мне он довольно-таки громко покрикивал на келейника и забывал
о своем «тихоструе» (Уманец С. Мозаика (из старых записных кни-
жек).— Исторический вестник, 1912, декабрь, с. 1056).
4 Я Вашей 176 странице... — Речь идет о разделе работы Л. П. Гроссмана,
посвященном «историческим хроникам» Н. С. Лескова.
5 ... воспоминаний Ламздорфа... — Речь идет о «Дневнике» В. II. Ламз-
дорфа. См.: Ламздорф В. Н. Дневник 1886—1892. Т. 1—2. М.; Л., 1926—
1934; Ламздорф В. Н. Дневник. 1894—1895. — Красный архив, 1931, т. 3.
6 На стр. 158... — Здесь Л. П. Гроссман усматривает связь идей «Собо-
рян» И. С. Лескова с произведениями Ф. М. Достоевского «Братья Ка-
рамазовы» и Л. Андреева «Жизнь Василия Фивейского».
Микулич. — См.: Микулич В. Письма II. С. Лескова. — Литературная
мысль. III. Л., 1925.
122. Л. П. ГРОССМАНУ
31 декабря 1947 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 1386, оп. 2, д. 406, л. 6).
1 ... стенограмму моих двух лекций... — См.: Тарле Е. В. Внешняя по-
литика Екатерины II. М., 1945.
123. К. И. ГРУЗИНСКОЙ
1947 г.
Печатается по копии (Архив АН СССР, ф. 627, доп. он., д. 31, л. 3).
Датируется по содержанию писем 118, 119.
Грузинская Клавдия Николаевна, машинистка.
1 ... работы о Сенявине. — См.: Тарле Е. В. Экспедиция адмирала
Д. Н. Сенявина в Средиземное море (1805—1807). М.; Л., 1954.
2 «А море Черное шумит, не умолкая...»— Последняя строка из стихо-
творения М. Ю. Лермонтова «Памяти А. И. Одоевского».
3 Одоевский умер где-то здесь... — А. И. Одоевский умер в Псезуапе,
ныне Лазаревское (близ Сочи).
124. Р. 10. ВИППЕРУ
6 февраля 1948 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 1562, on. 1, д. 115, л. 1).
366
Виппер Роберт Юрьевич (1859—1954)—русский советский историк,
академик (1943).
1 ... книги...—См.: Виппер Р. 10. История средних веков. М., 1947.
125. Е. Л. ЛАННУ
22 апреля 1948 г.
Печатается по автографу (Архив А. В. Паевской).
1 ... главы у Захлебининых... — Имеется в виду XII глава повести
Ф. М. Достоевского «Вечный муж», в которой персонаж романа Вель-
чанинов поет романс М. И. Глинки «Когда в час веселый...» О ро-
мансе М. И. Глинки в повести см.: Канн-Новикова Е. М. М. И. Глинка.
Новые материалы и документы. Вып. 3. М., 1955.
2 ... у П. Ковалевского... — См.: Ковалевский П. М. Стихи и воспомина-
ния. СПб., 1912.
3 ... из воспоминаний Полторацкого... — См.: Полторацкий В. А. Воспо-
минания. — Исторический вестник, № 1/10. Об источниках повести
Л. Н. Толстого «Хаджи-Мурат» см.: Сергеенко А. П. «Хаджи-Мурат».
История писания. Список источников. — В кн.: Толстой Л. Н. Поли,
собр. соч. Сер. 1. Т. 35, М., 1950.
4 ... графа Соллогуба ... воспоминания... — См.: Соллогуб В. А. Воспо-
минания. М.; Л., 1931.
5 ...Минаев писал... — См.: Минаев Д. Д. Графу Соллогубу. — В кн.:
Поэты «Искры». Т. 2. Л., 1955.
126. Е. Л. ЛАННУ
29 ноября 1948 г
Печатается по автографу (Архив А. В. Паевской). Датируется по поч-
товому штемпелю.
1 ... фразу князя Болконского... — См.: Толстой Л. Н. Война и мир, т. II,
ч. 2, гл. XIV. — Поли. собр. соч. Сер. 1. Т. 10. М., 1938. Старый князь
о Пьере: «...он и врет, да разжигает меня, старика» (с. 123).
2 ... Карл XII... — См.: Тарле Е. В. Карл XII в 1708—1709 гг. — Вопросы
истории, 1950, № 6. Речь идет и о монографии «Северная война и швед-
ское нашествие на Россию» (М., 1958).
3 ... переводите Копперфильда. — См.: Диккенс Ч. Жизнь Давида Коппер-
фильда, рассказанная им самим/ Пер. А. В. Кривцовой и Е. Ланна.
Т. 1—2. М., 1952.
127. Е. Л. ЛАННУ
2 января 1949 г.
Печатается по автографу (Архив А. В. Паевской).
1 ... в письме А. М. Жемчужникову... — См.: Салтыков-Щедрин М. Е.
Поли. собр. соч. Т. 18. М.; Л., 1937. Щедрин перефразировал строки
из стихотворения А. С. Пушкина «Второе послание к цензору»: «Сей
старец дорог нам: друг чести, друг народа, он славен славою двенадца-
того года».
2 . ..II том... — См.: Литературное наследство. Т. 45—46. М., 1948.
3 Это он о себе писал...—См.: Лермонтов М. Ю. Спор. — Поли. собр. соч.
Т. 1. М., 1947.
128. Е. Л. ЛАННУ
9 января 1949 г.
Печатается по автографу (Архив А. В. Паевской). Датируется по поч-
товому штемпелю.
1 Между прочим... у Лермонтова. — Е. В. Тарле полемизирует с Е. Л. Лан-
ном по поводу стихотворения М. Ю. Лермонтова «Если б мы не дети
были...», которое является вольным переводом эпиграфа к поэме Бай-
рона «Абидосская невеста», взятого Байроном из стихотворения Ро-
берта Бернса «Прощальная песнь к Кларинде».
? ... Чуковского. — См.: Чуковский К. И. Искусство перерода. М.; Л., 1936.
367
3 зейдлицевского... — Зедлиц, более употребительное Цедлиц— (Zedlitz) —
автор баллады «Das Geisterschiff». Стихотворение Лермонтова «Воздуш-
ный корабль» — вольный перевод этой баллады.
129. Л. В. НИКУЛИНУ
26 января 1949 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 350, on. 1, д. 267, л. 1—2).
Никулин Лев Вениаминович (1891—1967) — советский писатель.
11 ...Ваш роман... — «России верные сыны» (1950). См. рец. Е. В. Тарле
на этот роман — Правда, 1951, 14 февр.
2 ... прекрасные литературные портреты вроде шаляпинского... — См.:
Никулин Л. В. Люди русского искусства. М., 1947.
130. В. П. ВОЛГИНУ
27 марта 1949 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 514, оп. 3, д. 126, л. 3).
Волгин Вячеслав Петрович (1879—1962) — советский историк и обще-
ственный деятель, академик (1930). В 1942—1953 гг. вице-президент
АН СССР.
1 90 страниц... из своей книги... — Речь идет о книге «Северная войнап
шведское нашествие на Россию», написанной в 1949 г., но опублико-
ванной посмертно.
2 ... свой часовой доклад... — Речь идет о докладе на сессии АН СССР
по истории Северной войны 1700—1721 гг.
1 ... жолкиевском плане... — Речь идет о собранном Петром I в декабре
1706 г. военном совете старших начальников в Жолкве (Жолкиеве).
на котором было решено не вступать в генеральное сражение на тер-
ритории Польши, а «дать баталию при своих границах, когда того не-
обходимая нужда требовать будет; а в Польше на переправах, и пар-
тиями, также оголженьем провианта и фуража томить неприятеля...»
(Тарле Е. В. Северная война и шведское нашествие на Россию. — Со-
чинения. Т. X. М., 1959, с. 485).
131. С. Я. ШТРАЙХУ
10 апреля 1949 г.
Печатается по автографу (ОР ГБЛ, ф. 427, 3.41, л. 8).
Штрайх Соломон Яковлевич (1879—1957) — советский писатель, лите-
ратуровед.
1 ...Вашу книгу... — См.: Штрайх С. Я. Семья Ковалевских. М., 1948.
2 Владимир Онуфриевич — В. О. Ковалевский.
132. Е. Л. ЛАННУ
17 июня 1949 г.
Печатается по автографу (Архив А. В. Паевской). Датируется по поч-
товому штемпелю.
1 ... в «L’Epave»... — новелла Мопассана из сборника «Маленькая Рок».
2 «М-lle Hortense» — подлинное заглавие «La reine Hortense» («Королева
Гортензия») — новелла из сборника Мопассана «Лунный свет».
3 Упиваюсь новым атласом... — Большой советский атлас мира. Т. 1. М.,
1937.
4 Пушкинские торжества... -— По случаю 150-летия со дня рождения
А. С. Пушкина (июнь 1949 г.).
*"• Музей... — Музей А. С. Пушкина в б. Александровском дворце.
133. Е. Л. ЛАННУ
26 июня 1949 г.
Печатается по автографу (Архив А. В. Паевской).
' «Нет, Будда, ты не прав!» — перефраз строки из стихотворения Д. С. Ме-
режковского «Сакья-Мупп». У Мережковского: «Говорит оп богу: «Ты.
неправ» (Песни свободы. СПб., 1905, с. 42).
368
2 ...перевел Лев Толстой... — Л. И. Толстой в 1891 г. перевел новеллу
Мопассана «Le port» (1889), дав ей название «Франсуаза».
5 ... «в добродетель всем дышлом въехали?» — у Ф. М. Достоевского:
«Да что вы в добродетель-то так всем дышлом въехали?» («Преступле-
ние и наказание», ч. VI, гл. IV).
4 ... по «Крымской войне»... — Речь идет о работе Е. В. Тарле над
2-м испр. и доп. изданием исследования (вышло в свет в 1950 г.).
5 ...книгу Bell’a...— См.: Bell Е. Men of Mathematics. N. Y., 1937.
134. E. Л. ЛАННУ
7 июля 1949 г..
Печатается по автографу (Архив А. В. Паевской).
1 .. .уичерлеевских ростбифов вроде его Горнера... — Уильям Уичерли —
английский драматург, крупнейший комедиограф эпохи Реставрации..
Горнер — главный персонаж комедии Уичерли «Деревенская жена».
См.: Wycherley W. Country—wife (1675). — In: Wycherley W. The Comp-
lete Works. Vol. 2. N. Y., 1964.
2 ... автобиографию Костомарова... — См.: Костомаров Н. И. Автобиогра-
фия. М., 1922.
135. К. И. ЧУКОВСКОМУ
1940-е годы
Печатается по автографу (ОР ГБЛ, ф. 620, on. 1, д. 25, л. 17—18). Да-
тируется по содержанию, в частности по упоминанию о постоянном про-
живании Е. В. Тарле в Москве.
1 Танюша — Т. А. Богданович.
136. К. И. ЧУКОВСКОМУ
31 января 1950 г.
Печатается по автографу (ОР ГБЛ, ф. 620, д. 25, л. 13—14).
1 ... почему Вы называете Ваш доклад «злополучным»?! — Речь идет
о докладе К. И. Чуковского «Некрасов о Пушкине». Опубликован от-
дельной брошюрой в 1949 г.
2 ...его, уже написанная... — См.: Макашин С. А. Салтыков-Щедрин.
Биография. М.', 1949, т. 1.
3 «Отечественные записки» — литературный и общественно-политический
журнал, издававшийся в 1868—1884 гг. в Петербурге.
4 «За рубежом» — книга М. Е. Салтыкова-Щедрина, написанная в резуль-
тате поездки в 1880 г. за границу.
137. Е. Л. ЛАННУ
12 января 1951 г.
Печатается по автографу (Архив А. В. Паевской).
1 ... дневник Ал. В. Богданович. — См.: Богданович А. В. Три последних
самодержца. Дневник. М.; Л., 1924. В «Дневнике» Богданович содер-
жится запись 1904 г. с упоминанием имени Тарле: «Петербург — эки-
либр потерял, летит по наклонной плоскости, не понимая опасности.
Война (пожертвования на нее прекратились), театры, рестораны полны,
модистки завалены работой, а рядом — траур, нищета, горе. Учащиеся
волнуются. В университете по понедельникам Тарле читает лекции
о Французской революции, после которых молодежь так возмущена,
что каждый понедельник можно ждать беспорядков» (с. 301—302).
138. Е. Л. ЛАННУ
2 сентября 1951 г.
Печатается по автографу (Архив А. В. Паевской).
1 ... Льва Тихомирова... — Тихомиров Л. А. — член Исполнительного ко-
митета «Народной воли», затем ренегат и реакционный публицист. Вос-
поминания и дневник Тихомирова см.: Красный архив, 1924, № 6; 1928,
№ 4; 1930, № 1—5; 1933, № 6; 1935, № 5—6; 1936, № 1—2.
2 ... комитета мира. — Е. В. Тарле был членом Советского комитета за-
щиты мира.
369
139. Е. Л. ЛАННУ
4 октября 1951 г.
Печатается по автографу (Архив А. В. Паевской). Датируется по поч-
товому штемпелю.
1 Критик С. Навалихин... — Псевдоним Василия Васильевича Берви-Фле-
ровского (1829—1918) — русского социолога, экономиста и публициста.
См.: Навалихин С. Изящный романист и его изящные критики. — Дело,
1868, № 6. О Л. Н. Толстом: «... ограниченный, но речистый унтер-
офицер» (с. 25). См.: «Литературное наследство», т. 35/36. М., 1939,
с. 222.
2 ... документами о Багратионе... — См.: Генерал Багратион. Сб. докумен-
тов и материалов. Л., 1945; Багратион в Дунайских княжествах.
Сб. документов. Кишинев, 1949.
3 ... новый «1812» год. — Е. В. Тарле готовил новое, дополненное издание
монографии «Нашествие Наполеона на Россию. 1812 год». Работа не
была завершена автором.
140. С. И. АРХАНГЕЛЬСКОМУ
5 августа 1952 г.
Печатается по автографу (Архив АН СССР, ф. 1530, оп. 4, д. 110, л. 2).
Архангельский Сергей Иванович (1882—1958) — советский историк,
член-корр. АН СССР.
141. М.Д. МАРИЧ
I 27 марта 1953 г.
Печатается по автографу (ЦГАЛИ СССР, ф. 2539, on. 1, д. 223, л. 1—2).
Марич Мария Давыдовна (1893—1961)—советская писательница.
142. С. Б. КАНУ
4 февраля 1954 г.
Печатается по автографу (Архив А. С. Кана).
Кан Сергей Борисович (1896—1960) — советский историк.
1 Раиса Михайловна — Р. М. Тонкова-Яковкина.
IV. ВОСПОМИНАНИЯ
Воспоминания А. Б, Дымшица публикуются по кн.: Звенья памяти.
Портреты и зарисовки. М., 1968; Г. Серебряковой по кн.: Г. Серебрякова.
Избр. произв. в 2-х томах. Т. 2. М., 1975; Ж. П. Паха по кн.: Сотрудни-
чество венгерских и советских историков. Будапешт, 1977, остальные вос-
поминания представлены в рукописи.
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
гако
ЦГАЛИ СССР
ЦГИА УССР
КГГА
ОР ГБЛ
ИРЛИ
ОР ГПБ
ОР ГПБ (АДП)
ЦНБ АН УССР
ЦГАОР СССР
ГНАЛО
ЛО ААН СССР
ОРФ ИИ СССР
АН СССР
— Государственный архив Киевской области
— Центральный Государственный архив литературы и искусства
СССР
— Центральный государственный исторический архив УССР
— Киевский Государственный городской архив
— Отдел рукописей Государственной библиотеки СССР им.
В. И. Ленина
— Институт русской литературы АН СССР (Пушкинский Дом)
— Отдел рукописей Государственной публичной библиотеки им.
М. Е. Салтыкова-Щедрина
— Отдел рукописей Государственной публичной библиотеки им.
М. Е. Салтыкова-Щедрина (Архив Дома Плеханова)
— Центральная научная библиотека АН УССР
— Центральный государственный архив Октябрьской революции и
социалистического строительства СССР
— Государственный исторический архив Ленинградской области
— Архив АН СССР (Ленинградское отделение)
— Отдел рукописных фондов Института истории СССР АН СССР
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Август Октавиан (63 до и. э.—
14 н. э.), римский император 91
Августин Аврелий (354—430), хри-
стианский теолог, философ ИЗ, 332
Аверкиев Дмитрий Васильевич
(1836—1905), русский писатель 175
Аврамов П. Ф. (ок. 1875—1906), ка-
зачий офицер; проявил жестокость
при подавлении царскими вой-
сками крестьянского движения
в Тамбовской губернии 63
Аврелий см. Тарле Е. В.
Агеев Е. 308
Адамар Жак (1865—1963), француз-
ский математик 221
Адвиелль (Advielle) Виктор Гиацинт
(1833—1903), французский исто-
рик 12, 13, 15—18, 20, 28—30, 32, 52
Александр I (1777—1825), россий-
ский император 237, 268, 296, 306,
349, 354
Александр II (1818—1881), россий-
ский император 67, 156, 250, 252
Александр III (1845—1894), россий-
ский император 249, 250, 358
Александр Македонский (Алек-
сандр Великий) (356—323 гг. до
и. э.) 152
Альберт, принц, супруг королевы
Великобритании Виктории 240
Амфитеатров Александр Валентино-
вич (1862—1938), русский писа-
тель 64, 325, 329
Андерсен Нексе Мартин (1869—
1954), датский писатель 276
Андреев Леонид Николаевич (1871—
1919), русский писатель 250, 302,
366
Антонелли, сподвижник Бабефа 44
Антонович Владимир Бонифатьевич
(1834—1908), украинский историк,
археолог, этнограф 165
Антонович Максим Алексеевич
(1835—1918), русский литератур-
ный критик, философ, публицист
265
Аракчеев Алексей Андреевич
(1769—1834), генерал от артилле-
рии, временщик при дворах Пав-
ла I и Александра I 140
Ардашев Павел Николаевич (1865-
ум. после 1923), русский историк
99—101, 331
Арно Рауль, французский историк
77
Арсеньев, прокурор Киевской су-
дебной палаты 180, 341
Арундель, лорд 106
Архангельский Сергей Иванович
(1882—1958), советский историк,
член-корр. АН СССР (1946) 8,
267, 370
Арцыбашев Николай Сергеевич
(1773—1841), русский историк 241,
364
Асквит (Asquith) М., супруга анг-
лийского государственного деяте-
ля, лорда Оксфорда и Асквита
Герберта Генри 229
Аттик Тит Помпоний (110—32 до
н. э.), друг Цицерона, автор утра-
ченного обзора римской истории
110
Аттила (ум. в 453), вождь гуннов
285
Ашпнов Николай Иванович, аван-
тюрист, попытавшийся основать
русскую колонию па побережье
красного моря 249
Бабель Исаак Эммануилович (1894—
1941), русский советский писатель
273
Бабеф (Babeuf) Гракх (наст, имя —
Франсуа Ноэль) 4, 11—58, 166—
168. 328, 337
Бабеф Клод, отец Г. Бабефа 12, 13
Бабэ Жермен 157
Багратион Петр Иванович (1765—
1812), князь, русский генерал от
инфантерии, герой Отечественпой
войны 1812 г. 237, 247, 370
Багрицкий Эдуард Григорьевич
(1895—1934), русский советский
поэт 273
Баженов Вадим Викторович, совет-
ский историк 10
Байе, французский историк 84
Байрон Джордж Ноэл Гордон
(1788—1824). английский поэт-ро-
мантик 81, 140, 367
Бакстер Ричард (1615—1692), анг-
лийский пуританский проповед-
ник и богослов 89
Бакунин Михаил Александрович
(1814—1876), русский революцио-
нер, один из основателей и теоре-
тиков анархизма и народничества
189, 191, 344, 345
Б алл о Шарль, французский историк
Бальзак Оноре де (1799—1850),
французский писатель 324
371
Баранов В. Г. 310, 311
Барбье Огюст (1805—1882), фран-
цузский поэт 256
Барг Михаил Абрамович, советский
историк 10
Баррер Бертран де Вьёзак (1755—
1841), адвокат, деятель Великой
французской революции 24, 25, 33.
79
Барклай-де-Толли .Михаил Богдано-
вич (1761—1818), русский гене-
рал-фельдмаршал, князь, герой
Отечественной войны 1812 г. 237
Барклей 89
Баррас Поль Жан Франсуа Никола
де (1755—1829), деятель Великой
французской революции, депутат
Конвента, член Комитета обще-
ственной безопасности 40, 51
Барсов Николай Павлович (1839—
1889), русский историк, автор ра-
бот по исторической географии
Руси IX—XIV вв. 81
Бебель Август (1840—1913), деятель
германского и международного
рабочего движения 352
Беда Достопочтенный (672 или
673—около 735), англосаксонский
летописец, монах 113
Беленкис А. 308
Белинский Виссарион Григорьевич
(1811—1848), литературный кри-
тик-публицист 162, 163, 298
Белогловский Ефим Саулович. со
ветский историк 10
Бемон. французский историк 84
Бенешевич Владимир Николаевич
(1874—1943), советский византи-
нист 216
Бенкендорф Александр Христофоро-
вич (1781 или 1783—1844), рус
ский государственный деятель,
граф 268, 284
Берви-Флеровский (псевд. — Фле-
ровский Н.) Василий Васильевич
(1829—1918), русский социолог,
экономист и публицист 267, 370
Берг Николай Васильевич, русский
офицер, участник обороны Сева-
стополя 156
Бернадотт Жан Батист (1763—1844),
маршал Франции (1804), король
Швеции (1818—1844) 312
Бёрнс Роберт (1759—1796), шот-
ландский поэт 256, 367
Бернштейн Эдуард (1850—1932),
идеолог ревизионизма, один из
лидеров оппортунистического кры-
ла немецкой социал-демократии и
II Интеннационала 90
Вертело, французский историк 84
Бестужев Михаил Александрович
(1800—1871), декабрист 268
Бетховен Людвиг ван (1770—1827),
немецкий композитор 312
Библер Владимир Семенович, совет-
ский философ и историк 10
Биллькок 18, 19
Бисмарк Отто Эдуард Леопольд фон
Шёнхаузен (1815—1898), герман-
ский государственный деятель,
князь 152, 203, 279, 287. 315, 364
Блок Камплл, французский исторпк
74, 75, 195, 215, 220
Блондо, сподвижник Бабефа 58
Бобжинский Михаил (1849—1935).
польский историк и политический
деятель 85
Боборыкин Петр Дмитриевич
(1836—1921), русский писатель 263
Богданович Александра Викторовна,
супруга царского генерала Е. В.
Богдановича 266, 369
Богданович Евгений Васильевич,
генерал, книтор Исаакиевского
собора 64
Богданович Татьяна Александровна
241, 242, 264, 325, 363, 369
Богословский М. М. 224, 359
Богучарский В. Я. 189, 344. 355
Боден Жан (1530—1596), француз-
ский политический мыслитель,
теоретик естественного права,
юрист 114
Бодрильяр Г., французский историк
114
Болотников Иван Исаевич (ум.
1608). предводитель Крестьянской
войны 1606—1607 гг. в Русском
государстве 270, 271
Бональд Луи Габриель Амбруа.з
(1754—1840), французский полити-
ческий деятель и публицист, фи-
лософ-идеалист 140
Бонапарт Жером (1784—1860), ко-
роль Вестфалии 293
Борджиа Чезаре (ок. 1475—1507),
представитель аристократического
рода испанского происхождения,
игравшего значительную роль в
XV—начале XVI в. в истории
Италии 100
Бороздин И. Н. 8, 196, 331, 351, 354
Бороздина Полина Андреерна 351.
354
Боссюэ Жак Бенинь (1627—1704),
французский писатель, церковный
деятель, епископ 114
Бофор 83
Бракмон 13
Бродский Николай Леонтьевич
№
(1881—1951), советский литерату-
ровед 228
Бруно Джордано Филиппо (1548—
1600), итальянский мыслитель 204.
354
Брут Децим Юний Альбин (ок. 84—
43 до н. э.), римский политиче-
ский и военный деятель НО
Брюсов Валерий Яковлевич (1873—
1924), русский советский писатель
329
Буассье Гастон, французский исто-
рик 109—1Ц, 332
Бубнов Андрей Сергеевич (1883—
1940), советский государственный
и партийный деятель, историк-пуб-
лицист 227, 230
Бубнов Николай Михайлович
(1858—1943) русский историк, ме-
диевист 85, 202, 353
Бузескул В. П. 8, 215, 216, 218, 357
Буланже Жорж Эрнест (1837—1891),
французский генерал, политиче-
ский деятель 358
Бунин Иван Алексеевич (1870—
1953), русский писатель 325
Буонарроти Филиппо Микеле
(1761—1837), деятель революцион-
ного движения во Франции и в
Италии, коммунист-утопист 4, 12,
16, 37—41, 48—50, 52—58
Бурбоны, королевская династия во
Франции, Испании, Неаполитан-
ском королевстве 100
Буэн, сподвижник Бабефа 58
Бупже Поль Шарль Жозеф (1852—
1935), французский писатель 175
Бурже Жорж (1879—1958), фран-
цузский историк, архивист 211
Бурцев Владимир Львович
(1862—1942), русский публицист,
издатель 355
Бычков Афанасий Федорович (1818—
1899), русский археограф, акаде-
мик Петербургской АН 240
Бутенко Вадим Аполлонович
(1877—1930), русский историк 199,
352
Бэкон Фрэнсис (1561—1626), анг-
лийский философ ИЗ
Бюхер Карл (1847—1930), немецкий
экономист 183
Вавилов Сергей Иванович (1891—
1951), советский физик, государ-
ственный и общественный дея-
тель, академик, президент АН
СССР (с 1945 г.) 303, 312, 326, 327
Вайнштейн Осип Львович (1894—
1980), советский историк 309
Банковский П. С. 177
Василенко Николай Прокофьевич
(1866—1935), украинский историк
171, 180, 183
Васильевский Василий Григорьевич
(1838—1899), русский историк,
академик Петербургской АН
(1890) 81, 85
Васильчиков Виктор Илларионович,
князь, участник обороны Севасто-
поля 154, 159, 160
Вебер Г., немецкий историк 84, 86
Веерт Георг (1822—1856), немецкий
писатель 277
Вейнгартен Г., историк 88—90, 331
Венгеров Семен Афанасьевич
(1855—1920), русский историк ли-
тературы, библиограф 364
Верейский Георгий Семенович
(1886—1962), советский график,
народный художник РСФСР 310,
311
Вернадский Владимир Иванович
(1863—1945), советский естество-
испытатель, академик АН СССР
212
Вершигора Петр Петрович (1905—
1963), советский писатель 328
Вехов 172
Вико Джамбаттиста (1668—1744),
итальянский философ ИЗ, 135,
136, 139, 142
Виктория (1819—1901), королева Ве-
ликобритании 240, 261
Вильгельм II (1859—1941), герман-
ский император и прусский ко-
роль в 1888—1918 гг. 76, 204, 245.
364, 365
Вильгельм I (1027 или 1028—1087),
герцог Нормандии, английский ко-
роль с 1066 г. 364
Виноградов А. К. 8, 223, 224, 226, 359
Виноградов Иван Матвеевич (р.
1891), советский математик, акаде-
мик АН СССР 327
Виноградов Павел Гаврилович
(1854—1925), русский историк,
академик Петербургской АН 182,
222 342
Виппер Р. Ю. 8, 101, 253, 331^ 366,
367
Висконти, знатный род ломбардских
феодалов 100
Витте Сергей Юльевич (1849—
1915), русский государственный
деятель 64, 239, 301, 344, 358
Водовозов Василий Васильевич
(1864—1933), русский публицист,
юрист и экономист 184
Волгин В. П. 225, 258, 259, 260, 368
Волконский Сергей Григорьевич
(1788—1865), декабрист, князь 268
373
Вольтер (наст, имя Марк Франсуа
Аруэ) (1694—1778), французский
писатель, философ, историк 84,
117, 119, 130, 131, 134, 136, 137,
246, 257
Вольвилль Л., историк 202, 358
Вормс Рене (1869—1926), француз-
ский социолог 166
Воронцов Семен Романович (1744—
1832), граф, дипломат, государ-
ственный деятель 251—252
Ворцель Станислав Габриель (1799—
1857), польский революционный
демократ, социалист-утопист 68,
69
Вульфиус Александр Германович
(род. 1880), русский историк 272
Вяземский Петр Андреевич (1792—
1878), князь, русский поэт, лите-
ратурный критик 245
Габсбурги, династия 99
Гайдар (наст. фам. Голиков) Арка-
дий Петрович (1904—1941) совет-
ский писатель 325, 326
Гайм Рудольф (1821—1901), немец-
кий историк философии и лите-
ратуры 115
Галилей Галилео (1564—1642),
итальянский ученый 298
Гаксли (Хаксли) Олдус (1894—
1963), английский писатель 261
Ганфман Максим Ипполитович, со-
трудник редакции газеты «Речь»
206
Гардинер Сэмюэл Росон (1829—
1902), английский историк 88—90
Гарибальди Джузеппе (1807—1882).
народный герой Италии 69, 100
Гауптман Герхарт (1862—1946), не-
мецкий писатель 175
Гвиччардини Франческо (1483—
1540), итальянский историк, фи-
лософ-гуманист,, политический де-
ятель 114
Гегель Георг Вильгельм Фридрих
(1770—1831), немецкий философ
113—115, 117—120, 138, 147, 148,
332—334
Гейне Генрих (1797—1856), немец-
кий поэт, публицист, критик 256,
324
Гейнцен Карл (1827—1880), немец-
кий писатель 68
Гельмольт Г., немецкий' историк,
.86—88,. 330, 331
Гёрвинус Георг Готфрид (.1805—
1871), немецкий историк и лите-
ратуровед 298
Гердер Иоганн Готфрид (1744—
1803), немецкий философ, писа-
тель-просветитель 113, 114, 137—
141, 144
Гермоген (не позже 1530—1612).
русский церковно-политический
деятель, патриарх в 1606—1612 гг.
244
Геродот, (между 490 и 480—ок. 425
до н. э.), древнегреч. историк 96
Герцен Александр Иванович (1812—
1870), русский революционный
деятель, философ, писатель и пуб-
лицист 5, 6, 9, 65—70, 119, 133, 235,
252, 264, 269, 278, 290, 293, 296,
303, 306, 322, 330, 362
Герценштейн Михаил Яковлевич
(1859—1906), буржуазный эконо-
мист, профессор, один из лидеров
партии кадетов, член I Государ-
ственной думы 59—61
Гершензон Михаил Осипович
(1869—1925), русский историк ли-
тературы и общественной мысли
273
Герье Владимир Иванович (1837—
1919). русский историк 113, 114, 332
Гессен В. М. 193
Гёте Иоганн Вольфганг (1749—
1832), немецкий поэт, мыслитель,
естествоиспытатель 230, 318, 324
Гиббинс Г., историк 169, 338
Гизо Франсуа Пьер Гийом (1787—
1874), французский государствен-
ный деятель, историк 66
Гитлер А. 259, 274, 282, 299, 315, 318
Гиш де, маркиз 249
Глаголева-Данини Серафима Михай-
ловна, историк 211. 356
Гладстон Уильям Юарт (1809—
1898), английский государствен-
ный деятель 200, 229
Глинка Михаил Иванович (1804—
1857), русский композитор 253, 367
Гоббс Томас (1588—1679), англий-
ский философ-материалист 124—
129, 131—134, 333
Говоруха-Отрок Юрий Николаевич
(1852—1896), русский писатель,
литературный критик 324
Гого.дь Николай Васильевич (1809—
1852) 250, 306
Гозенпуд Н. Г. 316
Голубовский Петр Васильевич
(1857—1907), украинский историк
165
Гольцев В.. А.. 169,.. 170 . .
Гомер 87 . '
Горемыкин Иван Логгинович (1839—
1917), государственный деятель
царской России 64, 190
Горнфельд А. Г. 203, 204, 238, 353,
354, 363
374
Горчаков Михаил Дмитриевич
(1793—1861), князь, генерал от ар-
тиллерии 154
Горький Алексей Максимович (1869—
1936), 251, 264, 274, 276
Грабарь Игорь Эммануилович
(1871—1960) ,\ советский живопи-
сец и искусствовед, народный ху-
дожник СССР\326
Гракхи: Тиберий^ (162—133 или 132
до и. э.) и ГайХ153—121 до н. э.),
политические Деятели Древнего
Рима 13, 26, 30 \
Греве И. М. 8, 90, 192, 279, 294, 331,
345 \
Грегуар 170 к
Гредескул Николай Андреевич (р.
1864—?), русский буржуазный
юрист, член ЦК партий кадетов 59
Греков Борис Дмитриевич (1882—
1953), советский историк, акаде-
мик АН СССР 260, 279
Григорьев Сергей Тимофеевич
(1875—1953), русский советский
писатель 240, 363
Гризель 47, 49—55, 57
Грин Джон Ричард (1837—1883),
английский историк 90
Гринвальд Маргарита Константи-
новна, советский историк 287, 320
Грингмут В. А., реакционный пуб-
лицист, в 1897—1907 гг. редактор
газеты «Московские ведомости»
168
Гроссман Л. П. 8, 249, 251, 366
Грузинская К. Н. 252, 366
Гуйяр (Гульяр), сторонник комму-
нистических идей Бабефа 31
Гурко 64
Гуткина Ида Григорьевна, совет-
ский историк 242, 303, 363
Гфререр 65
Давыдов Денис Васильевич (1784—
1839), герой Отечественной вой-
ны 1812 г. 257
Далин Виктор Моисеевич, совет-
ский историк 4, 10
Дантес Ж. 322, 324
Дантон Жорж Жак (1759—1794), де-
ятель Великой французской рево-
люции 79, 275
Дарвин Чарльз Роберт (1809—
1882), английский естествоиспы-
татель 221
Дартэ Огюстен Александр (1769—
1797), сподвижник Бабефа 38, 40,
44, 47—50, 52—54, 57, 58
Дебон, сподвижник Бабефа 44, 49
Дегаев Сергей Петрович (1857—
1920), член организации «ЙароД-
пая воля», провокатор 189
Декарт Рене (1596—1650), француз-
ский философ и математик 118,
130, 131
Делакруа Фердинанд Виктор Эжен
(1798—1863), французский живо-
писец и график 227
Демулен Камиль (1760—1794), дея-
тель Великой французской рево-
люции 24, 79
Дени Эрнест (1849—1921), француз-
ский историк 84
Десницкий Василий Алексеевич
(1878—1958), революционный дея-
тель, советский литературовед 274
Дживелегов А. К. 97, 99, 201, 205—
207, 331, 354, 355, 361
Джинс Джеймс Хопвуд (1877—
1946), английский физик и астро-
ном 232
Д’Ивернуа 109
Дидро Дени (1713—1784), француз-
ский писатель, философ-просвети-
тель 295
Дидье, сподвижник Бабефа 52, 54
Дизраэли Бепжамин (1804—1881),
английский государственный дея-
тель 287, 296
Диккенс Чарльз (1812—1870), анг-
лийский писатель 233, 236, 237,
317, 324, 362, 367
Диль Шарль, французский историк
72
Добиаш-Рождественская Ольга Ан-
тоновна (1874—1932), советский
историк 279
Довгалевский Валериан Савельевич
(1885—1934), советский дипломат
226
Дожа Дьёрдь (1475—1514), вождь
крестьянского восстания в Венг-
рии в 1514. г., 270, 271
Долгорукий Василий Андреевич
(1804—1868), князь, военный ми-
нистр в 1853—1856 гг. 161, 280
Достоевская А. Г. 8, 173, 174, 176,
184, 188, 196, 325, 340, 343, 351
Достоевская Любовь Федоровна
196, 343
Достоевский Федор Михайлович
(1821—1881) 8, 73, 173—176, 188,
189, 196, 222, 232, 238, 239, 246,
250, 260, 261, 290, 303, 306, 322,
327, 340, 341, 360, 366, 367, 369
Драгомиров, киевский генерал-губер-
натор 180
Друэ Ж. Б., сподвижник Бабефа 48,
52—54
Дрэпер 167
Дубасов Федор Васильевич (1845—
375
1912), в 1905—1906 гг. московский
генерал-губернатор, ярый реак-
ционер 63
Думерг Гастон (1863—1937), фран-
цузский государственный деятель,
в 1924—1931 гг. президент Фран-
цузской республики 356
Дурново Петр Николаевич (1844—
1915), государственный деятель
царской России 63, 64
Дурновцев Валерий Иванович, со-
ветский историк 10, 336, 337, 353
Дучинская 187, 188, 339, 344
Дымшиц Александр Львович (1910—
1975), русский советский критик,
литературовед 272, 275—277, 370
Дюбуа де Фоссэ Фердинанд (1742—
1817), секретарь Аррасской акаде-
мии 14—16, 34
Екатерина II (1729—1796), русская
императрица 194, 223, 251, 252,
282, 306, 309, 348, 350, 366
Ермак Тимофеевич (ум. в 1585 г.),
казачий атаман, предводитель по-
хода в Сибирь 249
Ермолова Мария Николаевна (1853—
1928), русская актриса 8, 312, 360
Ерогин М. М. (1856—?), помещик,
депутат I Государственной думы,
один из наиболее ревностных про-
водников реакционной политики
правительства 64
Ефименко Петр Петрович (1884—
1969), советский археолог, акаде-
мик АН УССР 314
Жаво, сподвижник Бабефа 52
Жанен Жюль (1804—1874), фран-
цузский литературный критик, пе-
реводчик 110
Жданов (ок. 1874—1906), полицей-
ский пристав, участник жестокой
расправы царизма над крестьяна-
ми Тамбовской губернии в 1905 го-
ду 63
Жемчужников Алексей Михайлович
(1821—1908), русский поэт 255, 367
Жермен Шарль (1770—?), сподвиж-
ник Бабефа 29—31, 39, 40, 50, 54,
57, 58
Жером — см. Бонапарт
Жирарден Эмиль 296
Жорес Жан (1859—1914), деятель
французского и международного
социалистического движения 190,
221
Заборов Михаил Абрамович, совет-
ский историк 10
Зволянский, директор департамента
полиции 185
Здравомыслов Андрей Григорьевич,
советский историк 10
Зедлиц — см. Цедлиц
Зеленина М. Н. 8, 228, 230, 231, 233,
234, 238, 243, 244, 247, 360, 361
Зелинский Ф. А. НО
Зенгер Георгий Эдуардович (1853—
1919), профессор классической фи-
лологии, товарищ/министра на-
родного просвещения в 1901—
1902 гг. (министр/в 1902—1904 гг.)
83, 187 (
Золя Эмиль (1840—1902), француз-
ский писатель/263
Ибсен Генрик (1828—1906), норвеж-
ский драматург 185
Игнатьев Алексей Алексеевич
(1877—1954), русский дипломат,
генерал-лейтенант Советской Ар-
мии, писатель 327
Икскуль фон Гильдебрандт Варвара
Ивановна (1854—1929), обществен-
ная деятельница 183
Ильф Илья (наст. фам. Файнзиль-
берг) (1897—1937), русский совет-
ский писатель-сатирик 317
Иречек Константин Йозеф (1854—
1918), чешский историк 81
Истомина Авдотья Ильинична
(1799—1848), русская балерина
228, 360
Кавалье 74
Казен, сподвижник Бабефа 58
Камбасерес Жан-Жак-Режи (1753—
1824), юрист, занимал ряд видных
государственных постов в напо-
леоновской империи 80
Камбон Пьер Жозеф (1756—1820),
французский политический дея-
тель 77—80
Камбронн Пьер Жак Этьен (1770—
1842), французский генерал 64
Кан С. Б. 8, 269, 370
Каннинг Джордж (1770—1827), анг-
лийский государственный деятель
239, 363
Канн-Новикова Е. М. 367
Канробер Франсуа, главнокоманду-
ющий французской армии в годы
Крымской войны (с 1854 г.) 157,
280
Кант Иммануил (1724—1804), немец-
кий философ 113, 114, 117, 118,
137—141, 144, 146, 147
Канту Чезаре, историк 92
Карамзин Николай Михайлович
(1766—1826), русский писатель,
публицист и историк 245
Кареев Н. И. 7, 8, 84, 85, 97, 108,
376
109, 172, 186, 192, 200, 202, 206,
208, 210, 317, 331
Кареева Софья Андреевна 209
Карелль Арман 296
Карл I (1600—1649), английский ко-
роль
Карл XII (1682+-1718), шведский ко-
роль, полководец 254, 256, 259,
282, 302, 367 \
Карно Лазар Никола (1753—1823),
французский государственный и
военный деятельДматематик 79
Каррье Жан-Батист. (1756—1794),
юрист, деятель Велакой француз-
ской революции 24 \
Кастельбажак де, граф',249
Катилина Луций Сергий (ок. 108—
62 до н. э.), римский\ политиче-
ский деятель 112
Катков Михаил Никифорович
(1818—1887), русский журналист
и публицист 175
Каульбарс 63
Кафенгауз Б. Б. 8, 245, 365
Качалов Николай Николаевич
(1883—1961), советский ученый,
член-корр. АН СССР 311, 326
Керн Ф. С., капитан 1-го ранга,
участник обороны Севастополя
158, 160
Кертман Лев Ефимович, советский
историк 314
Кивлицкий Е. А. 171, 172, 182, 183,
187
Кимон (ок. 504—449 до н. э.), пол-
ководец и политический деятель
Афин 103
Кинглек Александер Уильям (1809—
1891), английский военный исто-
рик 160
Кине Эдгар (1803—1875), француз-
ский политический деятель, писа-
тель, историк 306
Киреев А. А. 358
Клемансо Жорж (1841—1929), фран-
цузский политический и государ-
ственный деятель 59, 60, 76, 221
Ключевский Василий Осипович
(1841—1911), русский историк 73,
82
Ковалевский Владимир Онуфриевич
(1842—1883), русский палеонтолог
260, 368 u
Ковалевский Максим Максимович
(1851—1916), русский историк,
юрист, социолог, этнограф, акаде-
мик Петербургской АН 7, 84, 164,
166, 167, 211, 212
Ковалевский П. М. 253, 367
Ковшова Людмила Сергеевна, совет-
ский филолог 10
Коковцов Владимир Николаевич
(1853—1943), русский государ-
ственный деятель, граф 60
Колер, немецкий историк 87
Колумб Христофор (1451—1506), мо-
реплаватель 249
Комаров Владимир Леонтьевич
(1869—1945), советский ботаник
и географ, с 1936 г. президент
АН СССР 325
Кондильяк Этьенн (1715—1780).
французский философ-сенсуалист
132
Кондорсе Жан Антуан (1743—1794),
французский философ-просвети-
тель, математик, политический де-
ятель 114, 117, 118, 139—141, 144.
Кони А. Ф. 8, 221, 325, 358
Кони Елена Васильевна 221, 358
Константин Павлович (1779—1831).
великий князь, 2-й сын импера-
тора Павла I 268
Конт Огюст (1798—1857), француз-
ский философ, один из основопо-
ложников буржуазной социологии
и философии позитивизма 120,
143, 150, 151, 169, 333, 334
Кончаловская Н. П. 8, 248, 366
Коперник Николай (1473—1543),
польский астроном 263, 298
Корелин Михаил Сергеевич (1855—
1899), русский историк-медиевист
165, 336
Корнелия, мать Тиберия и Гая
Гракхов 30
Корнилов Владимир Алексеевич
(1806—1854), вице-адмирал, герой
Севастопольской обороны 1854—
1855 гг. 155
Короленко Владимир Галактионо-
вич (1853—1921), русский писа-
тель, публицист, общественный
деятель 325
Корф С., барон 205
Корш Федор Евгеньевич (1843—
1915), русский филолог, академик
Петербургской АН 205
Косминский Евгений Алексеевич
(1886—1959), советский историк-
медиевист, академик АН СССР 271
Костомаров Николай Иванович
(1817—1885), украинский и рус-
ский историк, этнограф, писатель
264, 369
Котляревский Сергей Андреевич
(1873—1941) русский историк
59, 95—97, 331
Кочубинский Александр Алексан-
дрович (1845—1907), русский исто-
рик 81
Кошка (1828—1882), русский мат-
25 Заказ № 494
S77
рос, герой Севастопольской оборо-
ны 1854—1855 гг. 157—158
Кошут Лайош (1802—1894), полити-
ческий и государственный дея-
тель Венгрии 68
Кранцфельд Я. Л. 316
Красс Марк Лициний (ок. 115—
53 гг. до н. э.), римский полити-
ческий и военный деятель 103
Кржижановский Глеб Максимилиа-
нович (1872—1959), деятель ре-
волюционного движения в России,
советский государственный и пар-
тийный деятель, академик 227
Кривенко С. Н. 6, 8, 164—168, 329
Кривцова Александра Владимиров-
на (1896—1958) советская пере-
водчица 253, 254, 263, 266, 362, 367
Кромвель Оливер (1599—1658), дея-
тель Английской буржуазной ре-
волюции XVII в. 89, 90
Кропоткин Петр Алексеевич (1842—
1921), русский революционер, тео-
ретик анархизма, социолог 208
Круглов В. И. 309
Крупская Надежда Константиновна
(1869—1939) 227
Крылов А. Н. 245, 317, 323, 364, 365
Кулаковский Юлиан Андреевич
(1855—1919), историк, профессор
Киевского университета 317
Кулишер Анна Семеновна (1888—
1961), русская советская перевод-
чица 273, 312
Куприн Александр Иванович (1870—
1938), русский писатель 324, 325
Куропаткин Алексей Николаевич
(1848—1925), в 1904—1905 гг. глав-
нокомандующий вооруженными
силами на Дальнем Востоке 63
Кускова Екатерина Дмитриевна
(1869—1958), русская обществен-
ная деятельница 293
Кутузов Михаил Илларионович
(1745—1813), русский полководец,
генерал-фельдмаршал 241, 258,
278, 287, 311, 350
Кэмбел, лорд 69
Лабриола 223
Лабрюйер Жан де (1645—1696),
французский писатель 233
Лавеле 95
Лависс Эрнест (1842—1922), фран-
цузский историк 84,85,235, 330, 362
Лавров Петр Лаврович (1823—
1900), теоретик русского револю-
ционного народничества, социо-
лог, философ 208, 209, 355
Лайонс, лорд, английский дипломат
203
251—255,
316, 317,
маршал
Ламздорф Владимир Николаевич
/ (1844—1907), граф, русский госу-
дарственный деятель 249, 366
Ланглуа Шарль Виктор (1863—
1929), французский историк-меди-
евист 84
Ланглэ Мари Анн Виктуар (1756—?),
жена Бабефа 13 /
Ланжевен Поль (1872—1946), фран-
цузский физик 221
Ланжерон 349 /
Ланн Е. Л. 8,/234, 236,
261, 262, 264/ 266, 267,
361, 362, 367^-370
Ланн Жан <1769—1809),
Франции ЗГ7
Лаппо-Данидевский Александр Сер-
геевич (1863—1919), русский исто-
рик, член Петербургской АН 194
Ларошфуко Франсуа де (1613—
1680), герцог, французский писа-
тель-моралист 233
Лафуэнте-и-Самальоа Модесто (Ла-
фуентес) (1806—1866), испанский
историк, политический деятель 92
Леблан, супруги 75
Левассер Пьер Эмиль (1828—1911),
французский экономист и исто-
рик 198
Леви Сильвен 227
Левченко Митрофан Васильевич
(1890—1955), советский историк-
византинист 243
Левшин Борис Венедиктович, совет-
ский историк 10
Легра 214
Леер Генрих Антонович (1829—
1904), русский военный теоретик
и историк 281
Леерц 169
Лейбниц Готфрид Вильгельм
(1646—1716), немецкий философ-
идеалист, физик, математик 114
Лейг 226
Лемке Михаил Константинович
(1872—1923), русский советский
историк 293
Ленин В. И. 235, 334, 362
Леньело, сподвижник Бабефа 52
Лепеллетье Феликс, активный уча-
стник бабувистского движения 44
Лермонтов Михаил Юрьевич (1814—
1841) 252, 255, 256, 290, 291, 303,
305, 306, 324, 327, 366—368
Лесгафт Петр Францевич (1837—
1909), русский педагог, анатом,
врач 209, 355
Лесков Николай Семенович (1831—
1895), русский писатель 249—251.
366
Ллойд Джордж Дэвид (1863—1945),
378
государственный деятель Велико-
британии 229
Лобачевский Николай Иванович
(1792—1856), русский математик
261, 263
Лодий Зоя Петровна (1886—1957),
русская певица 311
Лозинский Самуил Горациевич
(1879—1945), русский советский
историк 203, 352k
Локк Джон (1632г-1704), англий-
ский философ, прАвовед 124, 127—
135, 333 \
Ломоносов Михаил Васильевич
(1711—1765) 327
Лопарев Хрисанф Мефодиевич
(1862—1918), русский византи-
нист 85
Лорисан де Дуамель, сподвижник
Бабефа 38
Лосиевский И. Я. 328
Луази 238, 239
Лукин Николай Михайлович (1885—
1940), советский историк, акаде-
мик АН СССР 225
Луковский И. 8, 153
Луначарский Анатолий Васильевич
(1875—1933), советский государ-
ственный партийный деятель, пи-
сатель, критик, академик АН СССР
Лунин Михаил Сергеевич (1787—
1845), декабрист 268
Луппол Иван Капитонович (1896—
1943), советский философ, акаде-
мик АН СССР 228
Лучицкпй И. В. 7, 8, 83, 84, 97,
164—166, 168, 169, 171, 172, 176,
179—181, 185—187, 198, 201—203,
206, 214, 309, 325, 330
Лучицкая Мария Викторовна 169,
172, 180, 182, 185—187
Лучицкая Ольга Ивановна 169, 185,
186
Лучицкий Николай Иванович 186,
343
Лэндэ, сподвижник Бабефа 52
Лгобатович Ольга Спиридоновна
(1853—1917), участница народни-
ческого движения 209, 355
Любович Николай Михайлович
(1855—1935), русский историк-ме-
диевист 172
Людвиг Эмиль (1881—1948), немец-
кий писатель 258
Людовик XIV (1638—1715), король
Франции 101, 114
Людовик XVI (1754—1793), король
Франции И, 15, 19, 78, 109
Людовик XVIII (граф Прованский)
(1755—1824), король Франции 40,
41, 109
Людовик-Филипп (Луи Филипп Ор-
леанский) (1773—1850), француз-
ский король в 1830—1848 гг. 66,
69 •<
Лютер Мартин (1483—1546), осно-
ватель немецкого протестантизма
99
Мабли Габриель Бонно де (1709—
1785), французский мыслитель 4,
36, 45
Мавродин Василий Васильевич (р.
1908), советский историк 311
Мадзини Джузеппе (1805—1872),
итальянский революционер, бур-
жуазный демократ 68, 69
Мадлен Луи (1871—1956), француз-
ский историк 283
Мазон Андре (1881—1967), француз-
ский филолог-славист 73
Майский Иван Михайлович (1884—
1975), советский дипломат, исто-
рик, академик АН СССР 327
Макашин Сергей Александрович,
русский советский литературовед
2'65, 369
Макиавелли Никколо (1469—1527),
итальянский политический мыс-
литель и историк эпохи Возрож-
дения 100, ИЗ, 114, 126, 127
Маковский 205
Маколей .Томас (1800—1859), англий-
ский историк, публицист, полити-
ческий деятель 89, 110, 247
Малковская 201
Мальцев 227
Мамонин П. П. 88, 331
Манн Генрих (1871—1950) и Томас
(1875—1955), немецкие писатели
318
Манфред Альберт Захарович (1906—
1976), советский историк 5
Маресьев Алексей Петрович (р.
1916), советский летчик, Герой Со-
ветского Союза 328
Марешаль Сильвен (1750—1803),
в 1797 г. член Тайной директории
бабувистов 44
Марич (наст. фам. — Чернышева)
Мария Давыдовна (1893—1961),
русская советская писательница
268, 370
Маркс К. 119, 120, 138, 143, 144, 147,
153, 189, 221, 225, 277, 295, 297, 298,
333, 335, 358
Мартен Бон Луи Анри (1810—1883),
французский историк, обществен-
ный деятель 92
Мартенс Федор Федорович (1845—
1909), русский юрист и историк
307
379
25*
Мартьянов П. К 240
Мартынов Н. С. 321
Масанов Иван Филиппович (1874—
1945), русский советский библио-
граф 329
Массар, сподвижник Бабефа 49, 50,
52
Мата Хари (Маргарита Гертруда
Зелль) (1876—1917), авантюристка
времен первой мировой войны 74
Матьез Альбер (1874—1932), фран-
цузский историк 72, 211, 22
Медичи, флорентийский род, играв-
ший важную роль в жизни Ита-
лии 99, 100, 115
Мейер Эдуард (1855—1930), немец-
кий историк древности 183
Мейерхольд Всеволод Эмильевич
(1874—1940), советский режиссер
и актер 312
Мельгунов С. И. 199, 200—202, 204,
352, 353
Мелье Антуан, французский фило-
лог 72
Менессье, сподвижник Бабефа 58
Мензис 167
Меншиков Александр Сергеевич
(1787—1869), русский военный и
государственный деятель 155, 156.
161, 163, 280, 287
Меньков, адъютант М. Д. Горчакова
163
Меньшиков Михаил Осипович
(1859—1919), реакционный публи-
цист 63, 167, 337
Мережковский Дмитрий Сергеевич
(1866—1941), русский писатель
262, 368
Мериме Проспер (1803—1870), фран-
цузский писатель 224, 226, 358, 360
Местр Жозеф Мари де (1753—1821),
граф, политический деятель, рели-
гиозный философ
Метерлинк Морис (1862—1949), бель-
гийский писатель 234
Меттерних Клеменс Венцель Лотар
(1773—1859), князь, австрийский
государственный деятель и дипло-
мат 140, 296
Микулич В. 251, 366
Миллер Орест Федорович (1833—
1889), фольклорист и историк рус-
ской литературы 175
Минин Кузьма (ум. в сер. 1616 г.),
одцн из организаторов и руково-
дителей второго ополчения в пе-
риод польской интервенции XVII в.
244
Минаев Дмитрий Дмитриевич
(1835—1899), русский поэт 253.
254, 367
Минц Исаак Израилевич, советский
историк, академик АН СССР 328
Минцес Борис, публицист и литера-
тор народнического направления
172
Мирабо Оноре Габриель Рикети
(1749—1791), граф, деятель Вели-
кой французской революции 20
Мирбо Октав (18ч8 или 1850—1917).
французский писатель 226
Михайловский Д К. 8, 170, 175
Мнухина Ревекка Семеновна, совет-
ский историк 242, 311, 363
Моллер, генерал-лейтенант 155
Молок Александр Иванович (1898—
1977), советский историк 248
Молчановский Никандр Васильевич
(1858—1905), украинский историк
165, 186
Моммзен Теодор (1817—1903), не-
мецкий историк 110, 111, 186
Монтень Мишель де (1533—1592),
французский философ и писатель
295
Монтескье Шарль Луи де Секонда
(1689—1755), французский просве-
титель, писатель 135
Мопассан Ги (1850—1893), француз-
ский писатель 261, 262, 264, 312,
324, 368
Мор Томас (1478—1535), английский
гуманист, государственный дея-
тель, писатель 8, 9, 172, 177, 291,
323, 340
Морелли, французский утопический
коммунист XVIII в. 4
Моруа, сподвижник Бабефа 58
Москвин Иван Михайлович (1874—
1946), русский советский актер,
народный артист СССР 326
Моцарт Вольфганг Амадей (1756—
1791), австрийский композитор 176
Муссолини Б. 223
Мюйден ван 92, 94, 95, 331
Набоков Владимир Дмитриевич
(1869—1922), русский политиче-
ский деятель 61
Навалихин С. см. Берви-Флеровский
В. В.
Надеждин Николай Иванович
(1804—1856), русский критик, жур-
налист, историк и этнограф 81—83
Наполеон Бонапарт (1769—1821) 40,
74, 80, 104, 119, 140, 152, 157, 197,
199, 206, 210, 212, 220, 232, 241,
257, 258, 259, 270, 273, 274, 277, 279,
281—283, 287, 293, 295, 296, 299,
300, 312, 314, 321, 347, 350, 352, 354>
355, 358, 359, 361, 362, 370
Наполеон III (1808—1873), француз-
ский император в 1852—1870 гг.
68, 69, 240, 249, 252, 283, 363
Науменко Владимир Павлович, ук-
раинский историк 183
Нахимов Павел^Степанович (1802—
1855), русский. флотоводец, адми-
рал 8, 153, 162\ 241, 281, 287, 363
Нежданова Антонина Васильевна
(1873—1950), русская советская
певица, народная артистка СССР
326
Неведомский В. 84—85, 330
Пеккер Жак (1732—1804), француз-
ский государственный деятель 19
Некрасов Георгий Александрович,
советский историк 299
Некрасов Николай Алексеевич
(1821—1877), русский поэт 241,242.
264. 265, 325, 369
Нельсон Горацио (1758—1805), анг-
лийский флотоводец 279
Нибур Бартольд Георг (1776—1831),
немецкий историк античности 121
Никифоров Евгений Алексеевич, со-
ветский историк 10
Николай I (1796—1855), российский
император 155, 158, 161, 192, 250,
285, 306, 350
Николай II (1868—1918), российский
император 190, 207, 268
Никольский Б. 64
Никулин Л. В.‘ 8, 257, 368
Нпцше Фридрих Вильгельм (1844—
1900), немецкий философ 232
Новиков Николай Васильевич, со-
ветский историк военно-морского
флота 282
Новицкий В. Д., начальник Киев-
ского губернского жандармского
управления 339, 341
Новосильский, адмирал, участник
обороны Севастополя 158
Нордау Макс 234
Ньютон (1643—1727), английский
физик и математик 29
Оболенский Евгений Петрович
(1796—1865), князь, декабрист 269
Обухова Надежда Андреевна (1886—
1961), русская советская певица,
народная артистка СССР 213, 326
Одоевский Александр Иванович
(1802—1839), русский поэт, декаб-
рист 252, 366
Одуэн Пьер-Жан (1764—1808), член
Конвента и Совета пятисот 24
Обручев Владимир Афанасьевич
(1863—1956), советский, геолог и
географ, академик АН СССР 327
Озэ Анри, французский историк 72,
227
Озеров 64
О’Коннел Даниел (1775—1847), дея-
тель ирландского национального
движения 200
Окунева М. А. 313
Окунь Семен Бенцианович, совет-
ский историк 309, 311
Олар Франсуа Виктор Альфонс
(1849—1928), французский исто-
рик 72, 93, 109, 210, 211, 213, 214,
221, 223, 355
Ольденбург Сергей Федорович
(1863—1934), русский востоковед,
академик 225
Оман Ч., историк 107
Онкен Герман (1869—1945), немец-
кий историк 86
Ону Александр Михайлович
(1865—?), русский историк 186
Орбели Иосиф Абгарович (1887—
1961), советский востоковед и об-
щественный деятель, академик
310, 311, 325
Орлов Алексей Федорович (1796—
1861), дипломат, князь, военный
и государственный деятель 252
Орлов Николай Алексеевич (1827—
1885), русский дипломат, генерал-
адъютапт 252
Орсини Феличе (1819—1858), дея-
тель итальянского Рисорджименто
68
Осокин Евграф Григорьевич (1819—
1880), русский историк права 84
Оссонвиль 54—56
Оттон Фрейзингенский (после 1111—
1158), немецкий средневековый
историк 114
Павел I (1754—1801), российский
император 268
Павловский Евгений Никанорович
(1884—1965), советский зоолог,
академик АН СССР 327
Паевская Анастасия Владимировна
8, 10, 255, 328, 361, 362, 368—370
Панкратова Анна Михайловна
(1897—1957), советский историк,
академик АН СССР 329
Пантелеев Л. Ф. 188, 197, 344, 352
Пантелеева Серафима Васильевна
189, 197, 344, 352
Паскаль Блез (1623—1662), фран-
цузский религиозный философ,
писатель 114, 230, 231, 234, 250, 361
Паскевич Иван Федорович (1782—
1856), русский военный деятель
252
Парнель (Парнелл) Чарльз (1846--
ш
1891), ирландский политический
деятель 200
Паткуль Иоган Рейнгольд, лифлянд-
ский дворянин 256
Пах Ж. П., академик АН Венгерской
Народной Республики 270, 370
Пельо, французский филолог, ки-
таист 72
Пенлеве Поль (1863—1933) француз-
ский математик, государственный
и политический деятель 74
Пенн Уильям (1644—1718), англий-
ский политический деятель 89
Перикл (ок. 490—429 до н. а.),
афинский политический деятель
102
Пестель Павел Иванович (1793—
1826), дворянский революционер,
декабрист 268
Петр I (1672—1725), российский им-
ператор 259, 260, 282, 302, 322, 346,
347, 368
Петров Михаил Назарович (1826—
1887), русский историк 166
Петров Евгений Петрович (1903—
1942), русский советский писа-
тель-сатирик 317
Петрушевский Дмитрий Моисеевич
(1863—1942), русский и советский
историк-медиевист, академик АН
СССР, 105, 106, 108, 172, 184, 204,
301, 331
Пигарев Кприлл Васильевич, совет-
ский литературовед 283
Пименова Э. К. 200
Питт Уильям-младший (1759—1806),
государственный деятель Велико-
британии 252
Платонов С. Ф. 73, 194, 195, 293. 345
Плевако Федор Никифорович (1842—
1908), русский юрист, адвокат 293
Плеве Вячеслав Константинович
(1846—1904), русский государст-
венный деятель 63, 358
Плеханов Г. В. 197, 199, 207, 305,
352, 355
Плеханова-Боград Розалия Марков-
на 197, 199, 207, 352
Плутарх (ок. 46—ок. 127), древне-
греческий писатель и историк 13,
26, 154
Победоносцев Константин Петрович
(1827—1907), русский реакцион-
ный государственный деятель 185,
•249, 250
Погодин Михаил. Петрович (1800—
1875) русский историк, писатель,
-журналист 156, 245
Покровский М. Н. 8, 88, 219, 228, 331,
357, 358, 359
Полевой Борис Николаевич (1908—
1981), русский советскпй писатель
328
Полиевктов М. А., русский историк
301
Полонскпй Боппе Яковлевич 188
Полторацкий Владимир Алексеевич
(1828—1889), генерал-майор, слу-
жил на Кавказе, участник русско-
турецкой войны 1877—1878 гг.
253, 367
Полынов Николай Борисович 227,
228, 233, 360
Помпей Гнеп (106—48 до н. э.),
римский полководец и политиче-
ский деятель 103
Понтоппидан Хенрик (1857—1943),
датский писатель 276
Попова О. Н., издательница 168
Посников Александр Сергеевич
(1846—1921), русский экономист
193
Потемкин Григорий Александрович
(1739—1791), русский государ-
ственный и военный деятель 229
Потемкина Э. И. 365
Потемкин Ф. В. 8, 247, 365
Потье Эжен (1816—1887), француз-
ский поэт-песенник 289
Предтеченский Анатолий Василье-
вич, советский историк 243
Пресняков Александр Евгеньевич
(1870—1929), русский историк 278
Пренан Марсель 310
Протопопов Михаил Алексеевич
(1848—1915), литературный критик
165 .
Прудон Пьер Жозеф (1809—1865),
французский мелкобуржуазный
социалист, теоретик анархизма 33,
119, 166
Прюдом 33
Пуанкаре Анри (1854—1912), фран-
цузский математик 232
Пуанкаре Раймон (1860—1934),
французский политический и го-
сударственный деятель 59, 76
Пушкин А. С. 253, 255, 268, 273, 284,
290, 294, 305, 308, 313, 322, 324.
327, 360, 367, 369
Пыпин Александр Николаевич
(1833—1904), историк русской и
зарубежной литературы 81, 181
Рабинович Михаил Борисович, со-
ветский историк 8, 242, 286, 363,
364
Раглан, лорд, 160, 230
Раден фон, баронесса 249
Радищев Александр Николаевич
(1749—1802), русский писатель,
философ, революционер 235
Радлов Эрнест Леопольдович (1854—
382
1928), русский философ-идеалист
92, 331
Радлова Анна Дмитриевна (1891—
1949), русская поэтесса и перевод-
чица 232
Ракоци Ференц II (1676—1735),
руководитель антигабсбургской
освободительной войны венгерско-
го народа в 1703—1711 гг. 270
Рамбо Альфред (1842—1905), фран-
цузский историк 84, 85, 235, 330,
362
Рамзай (Рэмзи) Уильям (1852—1916),
английский физик и химик 116,
335
Ранке Леопольд фон (1795—1886),
немецкий историк 88, 90, 285
Ратцель Фридрих (1844—1904), не-
мецкий этнограф, географ, социо-
лог 87
Рафалович 190
Рахманинов Сергей Васильевич
(1873—1943), русский композитор,
пианист и дирижер 308
Рейнгардт фон, ротмистр, участник
наполеоновского похода в Рос-
сию, 105
Ренан Жозеф Эрнест (1823—1892),
французский писатель, историк,
филолог-востоковед 240, 250
Ренар Жорж, французский историк
72, 213—215
Ренненкампф Павел Карлович
(1854—1918), русский генерал 63
Рентген Вильгельм Конрад (1845—
1923), немецкий физик 175
Рикор, соподвижник Бабефа 52
Роберти де Евгений Валентинович
(1843—1915), русский социолог,
философ-позитивист, 211
Робеспьер Максимилиан (1758—
1794), выдающийся деятель Вели-
кой французской революции 11,
23—25, 27, 34, 79, 80, 135, 139, 140
Робинсон А. М. 97, 164
Ровинский Д. А. 283
Родичев Ф. И., деятель кадетской
партии 59, 60
Рождественский Сергей Васильевич
(1868—1934), русский историк 195
Рожественский Зиновий Петро-
вич (1848—1909), русский военно-
морской деятель 63
Розанов Василий Васильевич
(1856—1919), русский религиоз-
ный философ, литературный кри-
тик, публицист 324
Розанов Матвей Никанорович
(1858—1936), русский советский
литературовед 256, 261
Ройе-Колар 169, 170
Рокс 89, 331
Роллан Ромен (1866—1944), фран-
цузский писатель, общественный
деятель 276
Романов Борис Александрович
(1889—1957), советский историк
214, 284, 311, 357
Руге Арнольд (1802—1880), немец-
кий философ и публицист 296
Роос Г., французский врач., участ-
ник наполеоновского похода
в Россию, 104
Россиньоль, сподвижник Бабефа
48—50, 52
Ростовцев Михаил Иванович
(1870—1952), русский историк ан-
тичности и археолог 196
Ростовцев Яков 268
Руссо Жан Жак (1712—1778), фран-
цузский философ, писатель 4, 25,
26, 36, 45, 119, 124, 133, 135, 137
Рутенбург Виктор Иванович, совет-
ский историк 287
Рылеев Кондратий Федорович
(1795—1826), русский поэт, де-
кабрист 268, 269
Рязанов Давид Борисович (1870—
1938), деятель российского рево-
люционного движения 220, 221,
223—225, 358, 359
Сабуров П. А. 307
Салтыков-Щедрин Михаил Евгра-
фович (1826—1889), русский пи-
сатель 236, 239, 255, 265, 367, 369
Самарин Юрий Федорович (1819—
1876), русский общественный
деятель, историк, публицист 249
Саньяк Филипп (1868—1954), фран-
цузский историк 186, 212, 214
Саяпина О. И. 237, 362
Свердлов Яков Михайлович (1885—
1919) 360
Свифт Джбнатан (1667—1745), ан-
глийский писатель 236, 362
Семевский Василий Иванович
(1849—1916), русский историк 8,
191, 202, 345
Сергеенко А. П. 367
Скотт Вальтер (1771—1832), англий-
ский писатель 298
Святополк-Мирский Петр Данило-
вич (1857—1914), князь, генерал-
адъютант, министр внутренних
дел в 1904—1905 гг. 184, 185
Сен-Симон Клод Анри (1760—1825),
французский мыслитель, социа-
лист-утопист 118, 141—144
Сент-Арно (1796—1854), главно-
командующий французской ар-
мии в годы Крымской войны 157
383
Сепьобос Шарль (1854—1942), фран-
цузский историк 72, 170
Сенявин Дмитрий Николаевич
(1763—1831), русский флотоводец
252, 280—282, 366
Серебрякова Галина Иосифовна
(1905—1980), русская советская
писательница 295, 370
Сидоров Аркадий Лаврович (1900—
1966), советский историк 271
Ситтер Виллем де (1872—1934), ни-
дерландский астроном 231, 232, 361
Сказкин Сергей Данилович (1890—
1973) советский историк, акаде-
мик АН СССР 271
Смилга И. Т. (1892—1938), деятель
российского революционного дви-
жения 229
Смоллетт Тобайас Джордж (1721—
1771), английский писатель 234,
362
Сморгон И. 308
Соболевский Алексей Иванович
(1856—1929), русский ученый, фи-
лолог, академик 224
Солдатёнков Кузьма Терентьевич
(1818—1901), русский книгоизда-
тель 84, 330
Соллогуб Владимир Александрович
(1803—1882), граф, русский писа-
тель 253, 254, 360, 367
Соловьев Владимир Сергеевич
(1853—1900), русский философ,
публицист, богослов 135, 234, 250,
265, 324
Соловьев Сергей Михайлович
(1820—1879), русский историк,
член Петербургской АН 29, 301
Сологуб Федор (наст. фам. Тетер-
ников) (1863—1927), русский пи-
сатель 325
Спиноза Бенедикт (Барух)
(1632—1677), нидерландский фи-
лософ-материалист, атецст 232
Спиридонов Ф. М. 109
Спиридонова Мария Александровна
(1884—1941), один из лидеров
партии левых эсеров 190, 345
Сталин И. В. 242
Сталь Анна Луиза Жермена де
(1766—1817), французская писа-
тельница, публицист 24
Стасюлевич Михаил Матвеевич
(1826—1911), русский историк,
журналист, общественный деятель
239, 265, 293
Стеббс, английский историк 98, 99
Стеклов Владимир Андреевич
(1864—1926), советский математик,
академик АН СССР 217, 357
Стендаль (настоящее имя — Анри
Марп Бейль) (1783—1842), фран-
цузский писатель 273, 312, 324
Столыпин Петр Аркадьевич (1862—
1911), русский государственный
деятель 59, 63
Страхов Николай Николаевич
(1828—1896), публицист, литера-
турный критик, философ, 175, 324
Струве Василий Васильевич (1889—
1965), советский востоковед, ака-
демик АН СССР 243, 279, 309, 311
Струве Густав фон (1805—1870),
немецкий революционный демо-
крат, адвокат 68
Струве Петр Бернгардович (1870—
1944), русский экономист, фило-
соф, историк, публицист, теоре-
тик «легального марксизма» 59
Стюарты, королевская династия
в Шотландии (с 1371) и в Англии
{1603—1649, 1660—1714) 124, 128,
133
Суворов Александр Васильевич
(1729—1800), русский полководец
240, 241, 363
Суаскур (Суаекур), маркиз 18, 19
Сэ Анри, французский историк 232
Таиров Александр Яковлевич (1885—
1950), советский режиссер, 163
Талейран Перигор Шарль Морис
(1754—1838), французский дипло-
мат 229, 230, 296, 300, 313, 360
Тарле Александр Викторович 341
Тарле Е. В. 3—10, 62, 64, 100, 163—
170, 172—177, 179—189, 191—211,
213, 215, 216—222, 224-2274 229—
238, 240—248, 251—255, 257—261,
263—267, 269—346, 351—364, 366—
370
Тарле (Тарновская) Мария Викто-
ровна 210, 227, 229, 244, 311, 326,
356
Тарле О. Г. (1874—1955) 8, 183, 188,
198, 210—213, 216, 218, 219—223,
226, 228, 232, 244, 253, 254, 264, 283,
291, 305, 309, 313, 324,342,355—360
Тарковский А. И. 209, 355, 356
Татищев Сергей Спиридонович
(1846—1906), русский дипломат,
историк, публицист 307, 358
Тафуро, сподвижник Бабефа 29
Твен Марк (наст, имя — Сэмюэль
Ленгхорн Клеменс) (1835—1910) —
американский писатель 317
Теккерей Уильям Мейкнис (1811—
1864), английский писатель 238
Тпме Е. И. 311, 312
Тихомиров Лев Александрович
(1852—1923), русский обществен-
ный деятель, член общества «чай-
384
ковцев», ренегат 266, 369, 370
Тихомиров Михаил Николаевич
(1893—1965), советский историк,
академик АН СССР 8, 245
Того Хэйхатиро (1847—1934), япон-
ский военно-морской деятель, ад-
мирал флота 63
Толбухин Федор Иванович (1894—
1949), советский военачальник,
Маршал Советского Союза 310
Толстой Дмитрий Андреевич (1823—
1889), русский государственный
деятель, один из столпов полити-
ческой реакции 1880-х годов 250
Толстой Лев Николаевич (1828—
1910) 156, 157, 175, 238, 246, 249,
251, 253, 254, 258, 262, 264, 267,276,
290, 291, 299, 303, 306, 317, 322, 327,
360, 367, 369, 370
Томашевский Борис Викторович
(1890—1957), советский литерату-
ровед 284, 285
Тонкова-Яковкина Раиса Михайлов-
на, советский историк 311, 370
Торну 227
Тотлебен Эдуард Иванович (1818—
1884), русский военный деятель
154, 162
Трайль 99
Трепов Дмитрий Федорович
(1855—1906), московский обер-по-
лицмейстер 64
Три Герберт (1853—1917), англий-
ский актер и режиссер 312
Тургенев Иван Сергеевич (1818—
1883) 66, 228, 249, 250, 255, 276
Тучков Александр Алексеевич
(1778—1812), генерал-майор 364
Тучкова М. М. (1781—1852), жена
А. А.- Тучкова 244, 364
Тьерри Огюстен (1795—1856), фран-
цузский историк, один из основа-
телей романтического направле-
ния во французской историогра-
фии 97
Тырков А. В., 189, 345
Тюрго Анн Робер Жак (1727—1781),
французский государственный
деятель, философ-просветитель,
экономист 114, 139
Уичерли Уильям (1640—1716), ан-
глийский драматург 369
Уот Тайлер, вождь антифеодального
крестьянского восстания 1381 г.
в Англии 105, 106, 182, 342, 354
Успенский. Глеб Иванович (1843—
1902), русский писатель 81
Успенский Федор Иванович (1845—
1928), русский псторпк, академик
АН СССР 73, 85, 210, 211, 215—
219, 221. 355—357 *
Ушаков Федор Федорович (1744—
1817), русский флотоводец, адми-
рал 282, 287
Фадеев Александр Александрович
(1901—1956), русский советский
писатель, общественный деятель
310
Фейгина С. А. 267
Фейербах Людвиг Андреас (1804—
1872), немецкий философ-материа-
лист и атеист 334, 335
Фейнберг И. Л. 322
Фейхтвангер Лион (1884—1958), не-
мецкий писатель 276
Фемистокл (ок. 525—ок. 460 до н. э.),
афипский государственный дея-
тель и полководец периода гре-
ко-персидских войн 102
Фердинанд VII (1784—1833), король
Испании в 1808 и 1814—1833 гг.
140
Ферреро Гульельмо (1871—1942),
итальянский историк 111—113, 332
Ферсман Александр Евгеньевич
(1883—1945), советский геохимик
" и минералог, академик АН СССР
327
Фигнер Александр Самойлович
(1787—1813), полковник, герой
Отечественной войны 1812 г. 257,
258
Фигнер Вера Николаевна (1852—
1942), русская революционерка,
народница 189, 345
Филарет (1782—1867), митрополит
московский 249, 366
Филатов Антонин Николаевич
(1902—1977), советский хирург и
гематолог, академик АМН СССР
310
Филевич Иван Порфирьевич (1856—
1913), русский историк 81—83,
165, 330
Филипп II (1527—1598), король
Испании с 1556 г. 99, 101
Фион, сподвижник Бабефа 48—50,
52
Фишер Куно (1824—1907), немец-
кий псторпк философии 115
Флпгенпшидт, нсмецктш историк
199, 352
Флинт, историк 115
Флобер Гюстав (1821—1880), фран-
цузский писатель 249
Флоринский Тимофей Дмитриевич
(1854—1919), декан историко-фи-
лологического факультета, про-
фессор Киевского университета
180
Фокс Дж. 89
$8$
Фома Аквинский (1225 или 1226—
1274), средневековый философ и
теолог 114
Фонтанье, сподвижник Бабефа 29,
38
Фор ди Фабер, участник Наполео-
новского похода в Россию 105
Фортинский Федор Яковлевич
(1846—1902), историк-медиевист,
с 1902 г. ректор Киевского уни-
верситета 180, 182
Форш Ольга Дмитриевна (1873—
1961), русская советская писа-
тельница 277
Фраерман Рувим Исаевич (1891—
1972), русский советский писатель
325, 326
Франциск Ассизский (наст, имя —
Джованни Бернардоне) (1181 или
1182—1226), итальянский рели-
гиозный деятель 95, 96
Фремон Анна 28
Фрерон Луи Мари Станислав (1754—
1802), журналист, член Конвента
И, 24
Фридлянд Г. С. 224, 297—299, 359,
360
Фруассар, хронист 239
ФрУД 89
Фукье-Тенвиль Антуан Кентин
(1746—1795), общественный обви-
нитель революционного трибунала
времени Великой французской
революции 46
Фюстель де Куланж Нюма Дени
(1830—1889), французский исто-
рик 90—92, НО, 331
Харузин Н. И. 86
Хвостов Владимир Михайлович
(1905—1972), советский историк,
академик АН СССР 271
Хлебников (Велимир) Виктор Вла-
димирович (1885—1922), русский
советский поэт 327
Цвейг Стефан (1881—1942), австрий-
ский писатель 222, 273
Цветковский 171
Цедлиц Иозеф-Христиан (1790—
1862), австрийско-немецкий поэт
256, 368
Цезарь Гай Юлий (102 или 100—44
до н. э.), древнеримский государ-
ственный и политический дея-
тель, полководец, писатель 91,
103, НО, 112, 113, 220, 246
Целий Руф Марк (ум. 48 до и. э.),
римский оратор и политический
деятель НО
Цицерон Марк Туллий (106
до н. Э.-43 до н. э.), древнерим-
ский политический деятель, ора-
тор, писатель 110, 332
Чайковский Петр Ильич (1840—
1893), русский композитор 327
Чапкевич Евгений Иосифович, со-
ветский историк 10, 340
Челпанов Георгий Иванович (1862—
1936), русский психолог и фило-
соф, логик 167
Черчилль Уинстон Леонард Спенсер
(1874—1965), государственный
деятель Великобритании, лидер
консервативной партии 307
Честерфильд Филип Дормеп
Стенхоп (1694—1773), английский
писатель, государственный дея-
тель 233
Чехов Антон Павлович (1860—1904)
182, 238, 247, 262, 263, 266, 313,
316, 317, 324, 327
Чиж 251
Чистозвонов Александр Николае-
вич, советский историк 10
Чичеруаккьо (прозвище Анджело
Брунетти) (1800—1894), итальян-
ский революционер 66
Чуковский К. И. 8, 239, 241, 255,
264, 265, 286, 325. 363, 367, 369
Чуковская Мария Борисовна 242,
'256, 266, 363
Чэнс 302
Шапиро Александр Львович, совет-
ский историк 278
Шарль, сподвижник Бабефа 29
Шатобриан Франсуа Рене (1768—
1848), французский писатель и
политический деятель 96, 110
Шекспир Уильям (1564—1616), ан-
глийский драматург и поэт 173,
175, 246, 312, 324, 340
Шеллинг Фридрих Вильгельм Йозеф
(1775—1854), немецкий философ
Шеншина Л. В. 242
Шенье Андрэ Мари (1762—1794),
французский поэт и публицист 24
Шервуд Иван Васильевич (1798—
1867), доносчик по делу декабри-
стов 268
Шестаков Андрей Васильевич
(1877—1941). советский историк,
член-корр. АН СССР 8, 234, 362
Шильдер Карл Андреевич (1785—
1854), русский военный инженер
252
Шиман Т., немецкий историк 204,
354
Шишков Александр Семенович
(1754—1841), русский государст-
ж
венный деятель, филолог, писа-
тель, адмирал 255
Шкловский Виктор Борисович, рус-
ский советский писатель, литера-
туровед, критик 273
Шлецер Август Людвиг (1735—
1809), немецкий историк, фило-
лог, статистик 81, 83
Шлоссер Фридрих Кристоф (1776—
1861), немецкий историк 86
Шлюмберже Гюстав Леон (1844—
1929), французский византинист
73
Шляпкин И. А. 194, 249, 345
Шмидт Шарль, французский архи-
вист 211
Шопенгауэр Артур (1788—1860),
немецкий философ-идеалист 131,
140, 230, 231, 232
Шостакович Дмитрий Дмитриевич
(1906—1975), советский компози5
тор 309, 312, 313
Шредер 365
Штрайх С. Я. 8, 260, 368
Штраус Давид Фридрих (1808—
1874), немецкий философ-младо-
гегельянец 94
Штумпф Карл (1848—1936), немец-
кий философ, психолог 169, 338
Щапов Афанасий Прокофьевич
(1831—1876), русский историк и
публицист 262
Щеголев Павел Елисеевич (1877—
1931), русский советский историк
и литературовед 209, 273,, 317, 355
Щеголев Павел Павлович (1903—
1936), советский историк 4
Щепкина-Куперник Т. Л. 8, 227,
228, 229, 231—234, 243, 244, 246,
326, 360, 361, 364, 365
Щерба Лев Владимирович (1880—
1944), советский языковед, ака-
демик АН СССР 317
Щербатский Федор Ипполитович
(1866—1942), русский востоковед-
индолог 73
Эдуард VII (1841—1910), король
Англии с 1901 г. 204
Эземан Луи, французский историк
72
Эйнштейн Альберт (1879—1955), не-
мецкий физик 231, 232, 361
Эйхенбаум Борис Михайлович
(1886—1959), советский литерату-
ровед 305
Энгельс Фридрих 221, 225, 334, 358
Энгиенский, герцог (1772—1804),
французский принц, последний
представитель дома Конде (боко-
вой линии Бурбонов) 74
Эренбург Илья Григорьевич (1891—
1967), русский советский писа-
тель 310, 314
Эррио Эдуард (1872—1957), фран-
цузский политический и государ-
ственный деятель 328
Эфиальт (середина V в. до н. э.),
афинский государственный дея-
тель 103
Эшли Уильям Джеймс (1860—1927),
английский историк и экономист
305
Ювенал Децим Юний (ок- 60—ок.
127), римский поэт-сатирик 236
Юдина Мария Вениаминовна (1899—
1970), советская пианистка 311,
312
Юрьев Юрий Михайлович (1872—
1948), русский советский актер
311, 312
Якобсон 61
Advielle см. Адвиелль
Alexandre I см. Александр I
Asquith Margo см. Асквит М.
Aulard см. Олар
Beaufort см. Бофор
Bell 263, 369
Bloch Camille см. Блок Камилл
Boyer 214
Catherine II см. Екатерина II
Cezar см. Цезарь
Chuliomi 186
Darwin Charles см. Дарвин Чарлз
Driault 220
Goebzsch Otto 204
Gundolf 230
Hauser 72
Hausman 240
Kutuzow см. Кутузов M. И.
Mathiez Albert см. Матьез Альберт
Maugham 261
Napoleon см. Наполеон Бонапарт
Nicolas I см. Николай I
Pierre III 348
Prudhomnee M. 246
Reybaud 46
Robinson см. Робинсон A. M.
Romains Jules 228
Sagnas см. Саньяк
Trogat 251
Westermarck 166
Welschinger 210, 355
Zweig Stefan см. Цвейг Стефан
СОДЕРЖАНИЕ
От составителей ........................... • ;.... 3
[. СТАТЬИ. ПУБЛИЦИСТИКА. РЕЦЕНЗИИ .... И
Дело Бабефа. Очерк из истории Франции.................... 11
Недоразумения кадета Ионы Благообразова.................. 58
О фантазиях вообще и о правительственных надеждах в част-
ности (Из современных впечатлений)....................... 62
Герцен на Западе........................................ 65
Во Франции (Беглые впечатления).......................... 70
Сокровища Венсенского замка . . 74
Создатель бумажных денег................................. 77
Рецензии ................................................ 81
И. Филевич. История Древней Руси......................... 81
И. В. Лучицкий. Крестьянская поземельная собственность во
Франции до революции в продажа национальных имуществ 83
Всеобщая история......................................... 84
Всемирная история........................................ 86
История человечества. Всемирная история.................. 86
Герман Вейнгартен. Народная реформация в Англии XVII века 88
Фюстель де Куланж. История общественного строя древней
Франции.................................................. 90
Ван Мюйден. История швейцарского парода................. 92
С. А. Котляревский. Францисканский орден и римская курия
в XIII и XIV веках....................................... 95
А. К. Дживелегов. Средневековые города в Западной Европе 97
И. И. Ардашев. Абсолютная монархия па Западе............. 99
Р. Виппер. Учебник древней истории...................... 101
Г. Роос. С Наполеоном в Россию. Записки врача Великой армии 104
Д. Петрушевский. Восстание Уота Тайлера................. 105
Н. И. Кареев. Было ли парижское восстание 13 вандемьера
IV года роялистическим?................................. 108
Г. Буассье. Цицерон и его друзья. Очерк о римском обществе
времен Цезарей.......................................... 109
Г. Ферреро. Величие и падение Рима ..................... 111
В. Герье. Философия истории от Августина до Гегеля ... ИЗ
II. ЛЕКТОРСКОЕ МАСТЕРСТВО................................116
Очерк развития философии истории........................ 116
Выступление перед актерами Камерного театра в связи с по-
становкой пьесы И. Луковского «Адмирал Нахимов» .... 153
388
lii. письма
164
1. В редакцию журнала (Левое слово*, 24 сентября 1895 г. 164
2. С. Н. Кривенко, 24 августа 1896 г................. . 164
3. С. Н. Кривенко, 1 сентября 1896 г, . , . ............ 165
4. С. Н. Кривенко, 9 сентября 1896 г, . 166
5. С. Н. Кривенко, 27 октября 1896 г.................... 166
6. С. Н. Кривенко, 5 января 1897 г...................... 167
7. С. Н. Кривенко, 26 февраля 1897 г.................... 168
8. И. В. Лучицкому, 12 апреля 1897 г.........., . . . . 168
9. В. А. Гольцеву, 31 июля 1897 г....................... 169
10. Н. К. Михайловскому, 25 января 1898 г................ 170
И. Е. А. Кивлицкому, 24 августа 1900 г.................. 171
12. И. В. Лучицкому, 6 октября 1900 г.................... 171
13. А. Г. Достоевской, 5 декабря 1900 г.................•. 174
14. А. Г. Достоевской, 13 февраля 1901 г................. 174
15. II. В. Лучицкому, 7 марта 1901 г...................... 176
16. П. С. Банковскому, 9 апреля 1901 г................... 177
17. И. В. Лучицкому, 12 апреля 1901 г.................... 179
18. И. В. Лучицкому, 13 апреля 1901 г................. 180
19. И. В. Лучицкому, 29 мая 1901 г....................... 181
20. И. В. Лучицкому, 14 июля 1901 г...................... 181
21. Е. А. Кивлицкому, 28 сентября 1901 г................ 182
22. Е. А. Кивлицкому, 17 октября 1901 г................. 183
23. Д. М. Петрушевскому, 20 октября 1901 г.............. 184
24. А. Г. Достоевской, 24 октября 1901 г................ 184
25. И. В. Лучицкому, 12 декабря 1901 г..................185
26. И. В. Лучицкому, 20 января 1902 г................. 186
27. И. В. Лучицкому, не позднее сентября 1902 г.......... 187
28. Е. А. Кивлицкому, 20 октября 1902 г.................. 187
29. А. Г. Достоевской, 5 января 1905 г................... 188
30. Л. Ф. Пантелееву, 19 декабря 1905 г.................. 188
31. В. Я. Богучарскому, 13 июня 1906 г................... 189
32. В; И. Семевскому, 16 ноября 1906 г................... 191
33. И. М. Гревсу, 23 сентября 1909 г..................... 192
34. Н. И. Карееву, 1 ноября 1909 г....................... 192
35. И. А. Шляпкипу, 17 ноября 1909 г................. 194
36. С. Ф. Платонову, 6 мая 1910 г. . ......................194
37. С. Ф. Платонову, 31 марта 1911 г................... 195
38. А. Г. Достоевской, 26 апреля 1911 г................. 196
39. И. Н. Бороздину, 8 апреля 1913 г................... 196
40. Г. В. Плеханову, 21 августа 1913 г.................... 197
41. Л. Ф. Пантелееву, 30 августа 1913 г................. 197
42. Г. В. Плеханову, 5 сентября 1913 г................... 199
43. С. П. Мельгунову, 17 сентября 1913 г................. 199
44. Н. И. Карееву, 18 сентября 1913 г................. 200
45. С. П. Мельгунову, 9 октября 1913 г................. 200
46. И. В. Лучицкому, 21 октября 1913 г................. 201
47. И. В. Лучицкому, 30 ноября 1913 г..................201
389
48. И. В. Лучицкому, 1913 г...................*...........
49. С. П. Мельгунову, 7 января 1914 г..................... 202
50. А. Г. Горнфельду, 11 марта 1914 г..................... 203
54. А. Г. Горнфельду, 29 мая 1914 г........................204
52. С. П. Мельгунову, не позднее сентября 1914 г............204
53. И. Н. Бороздину, 7 июня 1915 г........................ 205
54. А. К. Дживелегову, 20 июня 1915 г...................... 205
55. А. К. Дживелегову, 25 декабря 1915 г................... 206
56. А. К. Дживелегову, 28 февраля 1916 ...................206
57. А. К. Дживелегову, 7 сентября 1917 г..................207
58. Г. В. Плеханову, 10 сентября 1917 г. ; . 207
59. Н. И. Карееву, 24 января 1918 г.........................208
60. И. В. Лучицкому, 21 февраля 1918 г................. 209
61. О. Г. Тарле, 19 августа 1924 г....................... 210
62. О. Г. Тарле, 23 августа 1924 г......................... 210
63. О. Г. Тарле, 30 августа 1924 г........................ 210
64. О. Г. Тарле, 31 августа 1924 г............•............ 211
65. О. Г. Тарле, 4 сентября 1924 г. . ..................... 211
66. О. Г. Тарле, 12 сентября 1924 г........................ 212
67. О. Г. Тарле, 7 октября 1924 г...........................212
68. О. Г. Тарле, 8 октября 1924 г.......................... 212
69. О. Г. Тарле, 10 ноября. 1924 г......................... 213
70. О. Г. Тарле, 13 ноября 1924 г.......................... 213
71. О. Г. Тарле, 15 ноября 1924 г.......................... 215
72. В. П. Бузескулу, 21 января 1925 г...................... 215
73. В. П. Бузескулу, 1 февраля 1925 г................. 216
74. В. П. Бузескулу, 14 февраля 1925 г................. 218
75. М. Н. Покровскому, 22 июня 1926 г................... 219
76. О. Г. Тарле, 1 августа 1926 г........................ 220
77. О. Г. Тарле, не позднее августа 1926 г................ 220
78. О. Г. Тарле, 3 сентября 1926 г.........................221
79. А. Ф. Кони, 20 апреля 1927 г.......................... 221
80. О. Г. Тарле, 18 июля 1927 г........................... 222
81. О. Г. Тарле, 19 июля 1927 г......................... 222-
82. О. Г. Тарле, 20 июля 1927 г............................223
83. О. Г. Тарле, 21 июля 1927 г........................... 223
84. А. К. Виноградову, 5 марта 1928 г..................... 223
85. А. К. Виноградову, 19 мая 1928 г...................... 224
86. М. М. Богословскому, 19 мая 1928 г................... 224
87. Г. G. Фридлянду, не позднее августа 1928 г............ 224
88. О. Г. Тарле, 28 августа 1928 г........................ 226
89. А. К. Виноградову, 14 ноября 1928 г................... 226
90. О. Г. Тарле, 11 декабря 1929 г........................ 226
91. Т. Л. Щепкиной-Куперник, 31 октября 1932 г.......... 227
92. Т. Л. Щепкиной-Куперник, 23 ноября 1932 г...........227
93. Т. Л. Щепкиной-Куперник, декабрь 1932 г. .... . 228
94. М. Н. Зелениной, 14 июня 1933 г..................... 230
95. М. Н. Зелениной, 4 апреля 1934 г..................... 230
96. М. Н. Зелениной, 12 апреля 1934 г................. 230
390
97. М. Н. Зелениной, 28 июня 1934 г.....................
98. Т. Л. Щепкиной-Куперник, 20 декабря 1935 г..........
99. М. Н. Зелениной, 21 апреля 1936 г...................
100. М. Н. Зелениной, 9 июля 1936 г......................
101. Е. Л. Ланну, 19 декабря 1936 г......................
102. А. В. Шестакову, не позднее 1 августа 1937 г........
103. Е. Л. Ланну, 7 ноября 1937 г........................
104. О. И. Саяпиной, 22 марта 1938 г.....................
105. М. Н. Зелениной, 6 октября 1938 г...................
106. А. Г. Горнфельду, 28 декабря 1939 г.................
107. К. И. Чуковскому, 1930-е годы.......................
108. С. Т. Григорьеву, 20 июля 1940 г....................
109. К. И. Чуковскому, 19 марта 1941 г...................
110. М. Б. Рабиновичу, 28 октября 1941 г.................
111. М. Б. Рабиновичу, 29 декабря 1941 г.................
112. Т. Л. Щепкиной-Куперник, 22 мая 1942 г..............
ИЗ. Т. Л. Щепкиной-Куперник, 29 мая 1942 г...............
114. М. Н. Тихомирову, 18 ноября 1944 г..................
115. А. Н. Крылову, 16 марта 1945 г......................
116. Б. Б. Кафенгаузу, 17 июня 1945 г....................
117. Т. Л. Щепкиной-Куперник, 15 сентября 1947 г.........
118. Ф. В. Потемкину, 27 сентября 1947 г.................
119. Ф. В. Потемкину, 28 сентября 1947 г.................
120. Н. П. Кончаловской, 7 октября 1947 г................
121. Л. П. Гроссману, 17 декабря 1947 г..................
122. Л. П. Гроссману, 31 декабря 1947 г..................
123. К. Н. Грузинской, 1947 г............................
124. Р. Ю. Випперу, 6 февраля 1948 г.....................
125. Е. Л. Ланну, 22 апреля 1948 г.......................
126. Е. Л. Ланну, 29 ноября 1948 г.......................
127. Е. Л. Ланну, 2 января 1949 г........................
128. Е. Л. Ланну, 9 января 1949 г........................
129. Л. В. Никулину, 26 января 1949 г....................
130. В. П. Волгину, 27 марта 1949 г......................
131. С. Я. Штрайху, 10 апреля 1949 г.....................
132. Е. Л. Ланну, 17 июня 1949 г........................
133. Е. Л. Ланну, 26 июня 1949 г........................
134. Е. Л. Ланну, 7 июля 1949 г........................
135. К. И. Чуковскому, 1940-е годы.......................
136. К. И. Чуковскому, 31 января 1950 г. ....... .
137. Е. Л. Ланну, 12 января 1951 г.......................
138. Е. Л. Ланну, 2 сентября 1951 г......................
139. Е. Л. Ланну, 4 октября 1951 г.......................
140. С. И. Архангельскому, 5 августа 1952 г..............
141. М. Д. Марич, 27 марта 1953 г........................
142. С. Б. Кану, 4 февраля 1954 г........................
ЭД.'
ПРИЛОЖЕНИЯ......................................270
IV. ВОСПОМИНАНИЯ................................270
Ж. П. Пах. Несколько слов об академике Тарле... 270
Л. Л. Дымшиц. Штрихи к портрету Е. В. Тарле.... 272
А. Л. Шапиро. Мои встречи с Е. В. Тарле........ 278
М. Б. Рабинович. Лектор, ученый, человек....... 286
Г. И. Серебрякова. Историки.................... 295
Г. А. Некрасов. Тарле—преподаватель и педагог...299
И. Г. Гуткина. Вспоминая Е. В. Тарле........... 303
М. А. Окунева. Казань, 1941—1943 гг............ 313
Я. Л. Кранцфельд. Рабочий день Евгения Викторовича Тарле 316
ПРИМЕЧАНИЯ......................................329
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ.............................. 370
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ...............................371
Из литературного наследия академика Е. В. Тарле
Утверждено к печати Отделением истории Академии наук СССР
Редактор издательства Р. 3. Мазо. Художник Г. В. Дмитриев
Художественный редактор Н. Н. Власик. Технический редактор Э. Л. Кунина
Корректоры Л. И. Левашова, Е. В. Шевченко
ИВ № 22005
Сдано в набор 18.06.81. Подписано к печати 06.10.81. Т-27512. Формат 60x90Vie
Бумага типографская № 1. Гарнитура «обыкновенная новая». Печать высокая.
Усл. печ. л. 24,875. Усл. кр. отт. 25,0. Уч.-изд. л. 28,9. Тираж 37000 экз. Тип. зак. 494.
Цена 2 р. 10 к.
Издательство «Наука» 117864, ГСП-7, Москва, В-485, Профсоюзная ул., 90
Ордена Трудового Красного Знамени Первая типография издательства «Наука»
199034, Ленинград* В-34, 9 линия, 12