Замечательную  актрису  театра  и  кино,  народ¬
ную  артистку  СССР  Фаину  Георгиевну  Раневс¬
кую  зрители  разных  поколений  помнят  по  уча¬
стию  в  фильмах  «Мечта»,  «Подкидыш»,  «Весна»,
«Золушка»  и  др.,  по  таким  замечательным  те¬
атральным  работам,  как  Верди  («Лисички»
Л.  Хелман)  в  Московском  театре  драмы,  Бабуш¬
ка  («Деревья  умирают  стоя»  А.  Касоны)  в  Мос¬
ковском  театре  имени  А.  С.  Пушкина,  миссис  Сэ¬
видж  («Странная  миссис  Сэвидж»  Дж.  Патри¬
ка),  Люси  Купер  («Дальше  -  тишина»  В.  Дель-
мар),  Филицата  («Правда  -  хорошо,  а  счастье
лучше»  А.  Н.  Островского)  в  Театре  имени  Мос¬
совета.  Раневская  была  актрисой  широкого  твор¬
ческого  диапазона  -  ей  одинаково  удавались  и
ярко  комедийные  роли  и  роли,  исполненные  глу¬
бокого  драматизма.
 В  этой  книге  об  актрисе  рассказывают  люди,  ко¬
торые  знали  ее  в  жизни,  были  ее  партнерами
на  сцене,  дружили  с  ней.  Среди  них  -  Ю.  Завад¬
ский,  П.  Антокольский,  И.  Андроников,  Р.  Плятт,
К.  Михайлов,  А.  Адоскин,  Е.  Юнгер,  И.  Саввина,
М.  Неёлова,  С.  Юрский.
 На  суперобложке:
 Ф.  Г.  Раневская  в  роли  Мурашкиной
(рассказ  А.  П.  Чехова  «Драма»)
и  в  роли  Ляли  (кинофильм  «Подкидыш»),

рассказывают:

Нина  СУХОЦКАЯ
Елена  ЮНГЕР
Константин  МИХАЙЛОВ
Ираклий  АНДРОНИКОВ
Анатолий  АДОСКИН
Ия  САВВИНА
Александр  ВАСИЛЬЕВ
Натэла  ЛОРАКИПАНИАЗЕ
Ростислав  ПЛЯТТ
 Анатолий  ЭФРОС
Юрий  ЗАВАДСКИЙ
Павел  АНТОКОЛЬСКИЙ
Вячеслав  НЕЧАЕВ
Иосиф  ИГИН
Владимир  СЛЕПАКОВ
Сергей  ЮРСКИЙ
Марина  НЕЁЛОВА
Лев  ЛОСЕВ
 Москва  «Искусство»  1988

Scan,  processing,  ocr:  waleriy;  2015
 ББК  85.334.3  (2)7
P  24
 Составитель
Л.  Ф.  Лосев
 Фотографии
В.  С.  Петрусовой
 Художник
Б.  П.  Журавский
 Редактор
Н.  Э.  Альтман
 о
 4907000000-126
025(01  )-88
 105-88
 ©  Издательство  «Искусство»,  1988  г.

Предлагаемая  вниманию  читателей  книга  ни  в  коей  мере  не  претендует  на  описание
всего  жизненного  пути  Фаины  Георгиевны  Раневской1,  всей  ее  большой  и  интересной
творческой  жизни.  Это  -  рассказы  людей,  с  которыми  она  дружила,  работала  и  ко¬
торые  с  радостью  откликнулись  на  предложение  поделиться  своими  воспоминаниями
о  Фаине  Георгиевне.  Вскоре  после  того  как  началась  работа  над  книгой,  из  Тбилиси
пришла  открытка:  «Дорогие  мои!  Будто  бог  услышал  мою  просьбу  создать  книгу  о
Фаине  Георгиевне.  Если  удастся  копнуть  глубоко,  может  получиться  очень  интерес¬
ная  книга  о  замечательной  актрисе,  о  замечательном  человеке...  Ваша  Верико
Анджапаридзе».  Прилетела  весточка  из  Ленинграда.  Елена  Юнгер  сообщала  о
своем  желании  написать  о  Фаине  Георгиевне,  с  которой  ее  связывала  большая
дружба.
 Однако  нам  показалось  необходимым  включить  в  эту  книгу  и  те  наиболее  интересные
статьи  о  Раневской,  которые  были  опубликованы  в  различные  годы  в  периодической
печати  и,  несистематизированные,  могут  просто  исчезнуть  из  поля  зрения  любите¬
лей  творчества  Фаины  Георгиевны.  Например,  нельзя  было  пройти  мимо  небольшой
по  размеру,  но  очень  взволнованной  статьи  Юрия  Завадского,  или  прекрасного  «слова»
Ираклия  Андроникова,  которое  он  произнес  в  Доме  актера  на  юбилее  актрисы,  или
эмоционального  поздравления  Павла  Антокольского,  адресованного  Раневской  в  день
ее  15-летия.
 В  свое  время  писали  о  Раневской  Ия  Саввина,  Анатолий  Эфрос,  Натэла  Лордкипа-
нидзе  -  их  статьи  мы  тоже  решили  поместить  в  этом  сборнике.
 Мы  включили  в  него  также  высказывания  Фаины  Георгиевны,  взятые  из  газетных  и
журнальных  интервью,  которые  она  давала  в  разные  годы.
 В  книгу  вошло  большое  количество  фотографий  Веры  Семеновны  Петрусовой,  бессмен¬
ного  фотографа  Театра  имени  Моссовета  на  протяжении  многих  лет,  дружившей  с
Фаиной  Георгиевной.  Кроме  того,  использованы  фотоматериалы  из  Центрального
государственного  театрального  музея  имени  А.  А.  Бахрушина,  музея  Театра  имени
Моссовета,  библиотеки  ВТО,  архива  самой  Ф.  Г.  Раневской,  журналиста  Ю.  М.  Ро¬
ста  и  др.
 Нет  сомнения,  что  о  Раневской  еще  появятся  и  книги  и  серьезные  научные  исследования.
Наша  задача,  повторяю,  значительно  скромнее  -  рассказать  о  человеке,  которого
мы  любили. 	Л.  Лосев
 1Настоящие  имя  и  отчество  Раневской  -  Фаина  Григорьевна.  Но  по  сложившейся  привычке  все  окружа¬
ющие  звали  ее  Фаина  Георгиевна.  Под  этим  именем  и  фигурирует  она  в  воспоминаниях  авторов  дан¬
ного  сборника.  -  Ред.

НАУЧИТЬСЯ  БЫТЬ  АРТИСТОМ
НЕЛЬЗЯ.
 МОЖНО  РАЗВИТЬ  СВОЕ  ДАРОВАНИЕ,
НАУЧИТЬСЯ  ГОВОРИТЬ,  ИЗЪЯСНЯТЬСЯ.
НО  ПОТРЯСАТЬ  -  НЕТ.
 ДЛЯ  ЭТОГО НАДО  РОДИТЬСЯ
С  ПРИРОДОЙ  АКТЕРА

1929г.

Зинка.  «Патетическая  соната»  Н.  Кулиша.
 Камерный  театр.  1931г.

Ф.  Раневская  и  А.  Горюнов
в  кинофильме  "Пышка".  1934г.
 Проба  для  кинофильма
"Иван  Грозный".  1942г.
 Васса  Железнова.
 "Васса  Железнова"".  М. Горького.
 ЦТСА.  1936г.

Глафира  Фирсовна  -  Ф.  Раневская,  Прибытков  -  И.  Залесский.
«Последняя  жертва»  А.  И.  Островского.  ЦТС  А.  1935г.
 Кинофильм  «Человек  в  футляре».  1939г.
 Кинофильм  «Свадьба».  1944г.

Кинофильм  «Мечта",  1943г.

Кинофильм  "Весна".  1947г.
 Верди,  "Лисички"  Л.  Хелман.  Московский  театр  драмы.  1945г.

Кинофильм  «Слон  и  веревочка».
1946г.
 Кинофильм  «Золушка».  1947г.

Кинофильм  «Встреча  на  Эльбе».
1949г.
 Кинофильм  «У  них  есть  Родина».
1950г.

Нина  СУХОЦКАЯ
 1910  год.  Крым.  Евпатория.  Жаркие  летние  дни.  В
большом  тенистом  саду  белый,  увитый  виноградом
одноэтажный  домик.  Здесь  живет  с  семьей  доктор  Ан¬
дреев  -  главный  врач  недавно  открывшегося  туберку¬
лезного  санатория.  Каждое  утро  из  дома  выходят  две
девочки  -  дочери  Андреева  ними  сестра  его  жены,
молодая  актриса  Художественного  театра,  приехав¬
шая  в  отпуск.  Все  трое  знают,  что  у  калитки  в  сад,
как  всегда,  их  ждет  девочка-подросток  с  огромными
лучистыми  глазами,  длинной  рыжеватой  косой,  длин¬
ными  руками  и  ногами,  неловкая  от  смущения  и  не¬
возможности  с  ним  справиться.  Девочка  эта  -  Фаина
Каневская.  Актриса,  которую  она 	и  ради
 встреч  с  которой  приехала  в  Евпаторию,  -  Алиса  Ко-
онен.  Обняв  Фаину,  Алиса  направляется  к  морю.  За
ними  -  в  больших  соломенных  панамках,  как  два
грибка,  -  идут  девочки.  Это  я  и  моя  старшая  сестра
Валя,  тоже 	свою  молодую  тетю  Алю  и
 ревнующая  ее  к  Фаине.  Мне  в  то  время  было  четыре
года,  Фаине  -  пятнадцать  лет.  Не  могла  я  тогда  до¬
гадываться,  что  это  знакомство  перейдет  в  большую,
пожизненную  дружбу.  После  тех  евпаторийских
встреч  я  в  течение  ряда  лет  лишь  изредка  встречала
ее  у  моей  тетки  Алисы  Коонен,  но  эти  дни  живо  сох¬
ранились  в  памяти.  В  1913-1916  годах  Фаина  Геор¬
гиевна  часто  живала  в  Москве,  приезжая  погостить  из  Таганрога  или  проездом  из-за
границы,  где  она  часто  бывала  в  ту  пору.  Останавливалась  она  в  гостинице  или  у
знаменитой  балерины  Екатерины  Васильевны  Гельцер,  с  которой  крепко  сдружи¬
лась,  несмотря  на  большую  разницу  в  возрасте.  Фаина  Георгиевна  очень  любила  Гель¬
цер;  рассказывая  о  ней,  вспоминала,  прекрасно  подражая  глубокому  басу  Гельцер,  как
та  представляла  Фаину  своим  гостям: 	«Зна  -  мадемуазель  Фанни  из
 винции».
 Эта 	«мадемуазель  Фанни»  уже  не  была  застенчивой  девочкой,  смущенно  жавшейся  к  за¬
 бору  в  ожидании  появления  Алисы  Коонен.  Это  была  обаятельная,  прекрасно,  иногда
несколько  эксцентрично  одетая  молодая  девушка,  остроумная  собеседница,  вносившая
в  дом  атмосферу  оживления  и  праздника.  Мне  она  казалась  очень  красивой.  Несмо¬
тря  на  неправильные  черты  лица,  ее  огромные  лучистые  глаза,  так  легко  меняющие
выражение,  ее  чудесные  каштановые,  с  рыжеватым  отблеском,  пышные,  волнистые
волосы,  ее  прекрасный  голос,  неистощимое  чувство  юмора  и,  наконец  (это  я  понимаю
теперь),  талантливость  в  каждом  слове  и  поступке  -  все  делало  ее  обворожительной
и  притягивало  людей.  Наша  уже  «взрослая»  дружба  началась  в  1930  году,  когда  Фа¬
ина  Георгиевна  поступила  в  труппу  Камерного  театра,  где  я  была  актрисой.
 Мне  трудно  из  огромного  потока  впечатлений, 	совместно  пережитых  радо¬
 стей  и  горестей  отобрать  то,  что  возможно  изложить  в  небольшой  статье.  Ведь  о
 18

Раневской  должно  писать  -  и  я  уверена,  что  это  будет  сделано,  -  серьезную  и  непре¬
менно  правдивую  книгу,  которая  осветит  многогранное  творчество  Актрисы,  чудес¬
ную,  полную  противоречий,  но  богатейшую  суть  ее  высокоодаренной  натуры.
 В  этой  же  статье  я  смогу  рассказать  лишь  о  некоторых  чертах  ее  характера,  о  неко¬
торых  эпизодах  ее  жизни  и  творчества.
 Феномен  Раневской  -  что  его  выражает?  Почему  так  непросто  о  ней  говорить?  Один
писатель,  глубоко  чтивший  ее  талант,  на  мой  вопрос,  почему  он  о  ней  не  напишет,
сказал:  «Я  пытался  и...  не  могу.  Трудно  о  ней  писать.  Она  как-то  вываливается  из
всех  рамок».
 И  действительно,  вместить  в  обычные  рамки  ее  личность,  как  и  ее  судьбу,  трудно.  Без
специального  образования  (не  приняли  в  театральный  институт  как  неспособную),
оставшись  в  ранней  молодости  совсем  одна  (вся  ее  семья  эмигрировала  в  первые  годы
революции  -  она  не  захотела),  Раневская  «пошла  в  актрисы»,  не  имея  ни  поддержки,
ни  протекции.  Она  сказала  мне  как-то:  «Первое  впечатление  от  театра  -  потрясе¬
ние.  А  профессию  я  не  выбирала:  она  во  мне  таилась».
 Играя  на  провинциальных  сценах  в  массовках,  она  начала  свою  скитальческую  трудо¬
вую  жизнь.  Ее  поводырем  на  этом  пути  была  лишь  святая  вера  в  свое  призвание.  И
эта  вера  победила  равнодушие  и  рутину  старого  провинциального  театра.  Знамени¬
тый  Певцов  обратил  на  нее  внимание,  когда  она  играла  с  ним  в  Малаховке  в  спекта¬
кле  «Тот,  кто  получает  пощечины».  В  своих  записях  она  так  вспоминает  об  этом:
«Я  спросила  его,  что  мне  делать,  у  меня  в  роли  слов  нет,  чем  мне  жить  на  сцене?  Он
сказал:  «А  ты  люби  меня,  и  все,  что  со  мной  происходит  в  спектакле,  должно  тебя
волновать,  тревожить.  Живи  этим».  И  я  любила  его,  мучилась  его  бедами,  терза¬
лась  весь  вечер,  а  когда  спектакль  был  окончен,  я  все  плакала,  подружки  меня  уте¬
шали,  а  я  все  плакала.  Побежали  к  Певцову,  просили  его  помочь,  успокоить  молодую
актрису.  Он  пришел  ко  мне,  спросил,  почему  я  так  плачу,  что  случилось.  Я  сказала:
«Я  так  любила  вас,  так  любила,  и  мне  было  так  жаль  вас!»  Певцов  обратился  к
моим  сверстницам,  начинающим  актрисам,  со  словами:  «Вспомните  меня,  милые
барышни.  Она  будет  актрисой  настоящей».  Не  могу  забыть  этих  его  слов.  Что  зна¬
чит  «настоящей»?  Неужели  вечно  мучиться  недовольством  собой?»
 Вскоре,  если  не  ошибаюсь,  в  Симферополе  Фаина  Георгиевна  встретилась  с  Павлой  Леон¬
тьевной  Вульф,  и  эта  встреча  определила  становление  Раневской  как  актрисы.
Вульф  в  те  годы  была  в  крупных  провинциальных  городах  кумиром  публики.  Пре¬
красная  актриса,  ученица  Давыдова  в  школе  Александрийского  театра,  она  не  раз
отказывалась  от  предложений  столичных  театров,  оставаясь  верна  провинции,
играя  в  самых  крупных  антрепризах.  Ее  называли  «провинциальная  Комиссаржевс-
кая»,  очевидно,  потому,  что  она  играла  весь  репертуар  этой  великой  актрисы,  с  ко¬
торой  сохранила  дружбу  до  конца  жизни  Веры  Федоровны.
 По  восторженным  воспоминаниям  зрителей  той  поры  можно  представить,  каким
огромным  талантом,  обаянием,  женственной  прелестью  обладала  Павла  Леон¬
тьевна  Вульф.  Чутьем  большого  художника  она  угадала  в  скромной  молоденькой
участнице  массовок  черты  подлинной  одаренности  и  пригласила  ее  к  себе.  Фаина
 19

Георгиевна  рассказывала  мне,  что  восприняла  это  неожиданное  приглашение  как  сча¬
стье  невозможное.  Явившись  в  шикарный»  номер  гостиницы,  она  не  могла  первое
время  вымолвить  ни  слова,  села  вместо  стула  на  журнальный  столик,  и  только  весе¬
лый  смех  и  простое,  непринужденно-ласковое  обращение  знаменитой  артистки  по¬
могли  ей  прийти  в  себя.  Павла  Леонтьевна  предложила  Раневской  приготовить  не¬
сколько  отрывков  из  идущих  в  театре  пьес  и,  занимаясь  с  ней,  убедилась,  что  чутье
не  подвело  ее  и  она  действительно  имеет  дело  с  большим  актерским  дарованием.
Собственно,  эти  занятия  и  были  единственным  «театральным  институтом»  для
Фаины  Георгиевны.
 Отношения  учительницы  и  ученицы  перешли  вскоре  в  глубокую  дружбу,  которая,  несмо¬
тря  на  разницу  в  возрасте  (шестнадцать  лет),  длилась  до  последнего  часа  жизни  Па¬
влы  Леонтьевны.  Трудно  передать,  какой  горячей  преданностью,  нежной  заботой
окружила  Фаина  Георгиевна  свою  «маму»  -  так  часто  она  называла  Павлу  Леон¬
тьевну.  Самым  строгим,  самым  требовательным  критиком  была  для  нее  Вульф.
Фаина  Георгиевна  рассказывала  мне,  что,  придя  домой  после  очередной  премьеры,
разгоряченная  успехом,  она  спрашивала,  надеясь  на  похвалу:  «Ну  как,  мама?»  -  и
слышала  в  ответ  строгое:  «Ты  можешь  лучше!»  Возможно,  поэтому  и  выработалось
у  Раневской  это  постоянное  недовольство  собой,  это  недоверие  к  внешнему  успеху,
эти  мучительные  поиски  лучшего,  более  точного,  более  яркого  и  тонкого  художест¬
венного  решения  каждой  роли.
 В  провинции  она  привыкла  к  напряженной,  непрерывной  работе.  После  огромного
успеха  в  первом  же  ее  спектакле  в  Камерном  театре  (она  играла  роль  Зинки  в  пьесе
Н.  Кулиша  «Патетическая  соната»)  многие  театры  Москвы  старались  ее  «зама¬
нить».  И  через  несколько  месяцев,  не  получив  новой  роли,  она  ушла  из  Камерного,  а
затем  переходила  из  одного  театра  в  другой,  не  терпя  «простоев».
 Я  часто  встречала  Фаину  Георгиевну  дома  после  спектакля.  Войдя  в  квартиру,  скинув
пальто,  она  опускалась  в  кресло  в  передней,  предельно  усталая,  как  она  выражалась  -
«выпотрошенная»,  очевидно,  от  огромной  эмоциональной  отдачи  на  сцене  и  в  то  же
время  возбужденная,  взбудораженная  тремя-четырьмя  часами  этой  полной  отдачи.
Часто  она  была  еще  в  гриме:  в  последние  годы,  торопясь  скорее  попасть  домой,  она  в
театре  не  разгргмировываласъ.
 На  мой  вопрос,  как  ей  игралось,  обычно  отвечала:  «Ужасно!  Совсем  не  могла  играть!
Какая  же  я  бездарная!»  -  «Но  сюда  уже  звонили  люди,  бывшие  на  спектакле,  выра¬
жали  свой  восторг.  Говорят,  ты  играла  чудесно  ...».  -  «Ах,  что  ты  их  слушаешь!  Я
была  совсем  не  в  роли,  а  аплодисменты  ...  Просто  зрители  по-доброму  принимают
все,  что  я  делаю,  -  они  меня  любят!»
 Она  была  права:  ее  действительно  любили.  Это  была  восторженная  и  какая-то  всеоб¬
щая  любовь.  Помню,  как  один  человек  на  вопрос:  «Любите  ли  вы  Раневскую?»  отве¬
тил  возмущенно:  «Что  вы  спрашиваете?  Кто  же  не  любит  Раневскую?!»  И  действи¬
тельно,  создавалось  впечатление,  что  ее  любят  все.  С  ней  было  трудно  ходить  по
улицам:  узнавали,  бросались  к  ней,  выражали  восхищение  ее  игрой  и  т.  д.  Иногда,  не¬
ожиданно  встретив  ее,  обомлев,  спрашивали:  «Скажите,  это  вы?»  -  Фаина  быстро
бросала:  «Да,  это  я»  -  и  спешила  пройти.  Помню,  как  одна  женщина  с  массой  раз¬
дувшихся  авосек,  коробок  вдруг  резко  остановилась,  ахнула,  взмахнула  руками,  ко¬
 20

робки  упали,  а  она,  не  обращая  внимания,  трясла  руку  Фаины  и  с  каким-то  ужаса¬
ющим  акцентом  кричала  на  всю  улицу:  «Так  это  ж  счастье!  Смотрите,  это  же
она!  Раневская!  Ох  ты  моя  милая...  Да  ты  ж  моя  поклонница!»  -  и  так  приня¬
лась  целовать  ее,  что  с  Фаины  слетела  шляпа.
 А  очень  часто  встречные,  проходя  мимо,  говорили  то  просительно,  то  приказательно
всего  два  слова:  «Живите  долго!»
 Но  эти  проявления  популярности  никогда  не  радовали  Фаину  Георгиевну,  скорее,  тяго¬
тили,  смущали,  приводили  в  растерянность.  С  огорчением  она  говорила:  «Ну  что
это?  Я  не  прима-балерина,  не  душка  тенор,  даже  не  драматическая  героиня.  Я  -
характерная  актриса.  И  играю-mo  часто  людей  смешных,  совсем  не  симпатичных,
а  иногда  даже  просто  отвратительных».  И  правда,  казалось  бы,  ни  Манька-спеку-
лянтка  в  «Шторме»,  ни  Мачеха  в  «Золушке»,  ни  попадья  в  «Думе  про  казака  Го-
лоту»,  ни  мамаша  в  «Свадьбе»  Чехова,  ни  многие  другие  «отрицательные»  персо¬
нажи  Раневской  не  должны  принести  такую  популярность  актрисе.  Но  зрители
восхищались  не  образами,  созданными  ею,  а  огромным  талантом  и  мастерством
Раневской,  которые  делали  эти  образы  такими  живыми,  многогранными  и  пре¬
дельно  достоверными.
 Большую  часть  личной  жизни  Раневской  составляла  переписка.  Письма  многочислен¬
ных  ее  почитателей  приходили  со  всего  Советского  Союза  -  от  людей,  проживших
долгую  жизнь  и  только  начинающих  жить:  школьников,  студентов,  молодых  акте¬
ров.  Письма  были  разные:  добрые,  наивные,  глупенькие,  умные,  интересные  и  пустень¬
кие,  и  на  все  Фаина  Георгиевна  непременно  отвечала,  даже  на  все  поздравительные
открытки:  «Это  невежливо  -  не  отвечать,  да  и  как  же  можно  обидеть  человека!»
Сотнями  покупала  я  ей  почтовые  открытки  для  ответов,  и  всегда  было  мало.  Ведь
часто  человек,  совсем  неожиданно  получивший  ответ,  опять  с  благодарностью  писал
ей,  и  так  возникала  переписка.  Вероятно,  ее  было  бы  интересно  опубликовать,  она
много  рассказала  бы  о  людях,  о  времени,  о  самой  Фаине  Георгиевне.  Может  быть,  ко¬
гда-нибудь  это  и  будет  сделано:  эта  обширная  корреспонденция  хранится  в  Цен¬
тральном  архиве  литературы  и  искусства.
 После  кончины  Фаины  Георгиевны  большое  количество  зрительских  писем  приходило,
да  и  до  сих  пор  приходит,  ко  мне.  В  них  -  соболезнования,  горечь  утраты,  просьбы
сообщить  о  судьбе  мемориала,  о  месте  захоронения  и  еще  множество  вопросов,  а  ино¬
гда  и  сообщений  о  жизни,  переменах  в  ней,  семейных  событиях  -  все  то,  чем  привы¬
кли  эти  лично  не  знакомые  ей  люди  делиться  с  Фаиной  Георгиевной.
 Раневская  была  очень  добра  к  людям  и  ко  всему  живому.  Всегда  отзывчивая  к  чужой
беде,  она  не  признавала  пустых  сочувственных  слов,  а  немедленно  оказывала  помощь
чем  только  могла  даже  совсем  не  знакомым  людям.  Будучи  сама  без  денег,  отдавала
последнее.  И  делала  это  легко  и  просто,  не  придавая  значения.  Говорила:  «Самое  глав¬
ное  -  я  знаю:  надо  отдавать,  а  не  хватать.  Так  и  доживаю  с  этой  отдачей».
 Фаина  Георгиевна  была  чрезвычайно  импульсивна,  легко  ранима  и  совершенно  лишена
самоуверенности,  самодовольства.  Вот  уж  о  ком  нельзя  было  сказать:  уравновешен¬
ная,  спокойная  и  тем  более  -  равнодушная.  Обладая  огромным  темпераментом,  она
 21

очень  горячо,  порой  бурно,  реагировала  на  все  -  на  обиды,  свои  и  чужие,  на  несправед¬
ливость  и  особенно  на  фальшь  (сама  никогда  не  фальшивила  -  просто  не  умела).
 Все  знавшие  ее  близко  находили,  что  у  нее  трудный  характер.  Безусловно,  с  ней  подчас
было  нелегко.  Нетерпимость,  несдержанность,  острое,  иногда  обидное  словечко,  сор¬
вавшееся  сгоряча,  часто  обижали  близких  людей.  Она  могла,  вспылив,  обидеть  луч¬
шего  друга,  потребовать  «уйти  и  никогда  не  приходить»,  но  ...  через  полчаса  в  доме
этого  человека  раздавался  ее  телефонный  звонок  -  расстроенная,  она  как-то  по-
детски  умоляла  простить  ее,  казнила  себя  за  вспышку,  просила  забыть  обиду  и  пове¬
рить  в  ее  доброе  чувство.  Сама  она  никогда  не  реагировала  на  обиды  мелочные,  так
сказать  «бытовые».  В  этом  помогало  никогда  ей  не  изменявшее  чувство  юмора.  Но
обиды  на  путях  искусства,  творческой  ее  деятельности  (а  такие  бывали,  и  очень  же¬
стокие  и  несправедливые)  переносила  тяжело,  хотя  никогда  никому  не  жаловалась.
В  таких  случаях  поражала  ее  беспомощность.  Она  ощущала  себя  беззащитной,  и
действительно  -  настоящего  защитника  около  нее  не  было.
 Очень  скромно  оценивая  свой  талант,  она  восхищалась,  увидев  на  экране  телевизора
хотя  бы  проблеск  чужого  актерского  таланта,  и  немедленно  действовала:  узнавала
телефон,  звонила,  благодарила  и  бурно  радовалась  этому  своему  открытию.  Она
умела  радоваться  чужому  успеху  даже  в  «своих»  ролях.  Помню,  как  на  вечере  в  Доме
актера  Верико  Анджапаридзе  показывала  сцены  из  спектакля  «Деревья  умирают
стоя»,  в  котором  она  играла  роль  старой  испанки  -  эту  роль  блестяще  исполняла
сама  Фаина  Георгиевна  в  Театре  имени  Пушкина.  Взволнованная  игрой  Верико,  Ра¬
невская  бросилась  к  ней,  целовала  ее,  искренне  восторгалась  ею  и  всю  дорогу  домой  уве¬
ряла  меня,  что  только  сейчас  поняла,  как  плохо  она  сама  играет  эту  роль,  и  что
Верико  -  актриса  гениальная,  а  она  -  бездарь!
 Она  была  общительна,  тянулась  к  людям,  они  ее  интересовали.  Великолепное  чувство
юмора,  живой  ум,  а  в  молодости  и  веселый,  даже  озорной  нрав  Раневской  заставляли
людей  искать  ее  общества.  Ее  остроты,  меткие  словечки  передавались  из  уст  в  уста
не  только  по  всей  Москве,  но  и  далеко  за  ее  пределами  (правда,  иногда  уже  в  сильно
искаженном  виде).  В  самые  тяжелые  минуты  она  имела  мужество  прятать  свои  го¬
рестные  чувства  за  усмешкой  и  шуткой,  не  изменив  себе  в  этом  до  конца  жизни.
 Фаина  Георгиевна  много  читала.  Даже  в  последние  годы,  когда  она  уже  плохо  видела,  ее
трудно  было  застать  дома  без  книги.  Круг  ее  чтения  был  разнообразен.  Помимо  сов¬
ременной  литературы  и  любимых  классических  произведений  она  увлеченно  читала
серьезные  труды  по  истории.  Перечитывала  Плавта,  Гомера,  Данте.  Однажды  к
ней  зашла  Анна  Андреевна  Ахматова  и,  застав  ее  за  книгой,  спросила,  что  она  чи¬
тает.  Фаина  восторженно  ответила:  «О,  это  так  интересно!  Переписка  Курбского
с  Иваном  Грозным!»  Анна  Андреевна  рассмеялась:  «Как  это  похоже  на  вас!..»
 Из  всех  писателей  мира  -  самый  любимый,  боготворимый  -  Пушкин.  Он  постоянно
был  с  ней.  На  столике  у  кровати  и  на  письменном  столе  всегда  жили  томики  Пуш¬
кина.  Она  не  только  великолепно  знала  его  произведения,  но  пристально  интересова¬
лась  всем,  что  о  нем  написано,  всеми  исследованиями  наших  пушкинистов.  Однажды
она  мне  сказала:  «Все  думаю  о  Пушкине.  Пушкин  -  планета!»
 В  последние  годы  жизни  Фаина  Георгиевна  горячо  увлеклась  Маяковским,  в  это  же
время  параллельно  читала  «Войну  и  мир»  и  радовалась,  находя  в  этой  великой  книге
 22

все  новые,  ранее  не  замеченные  драгоценные  мысли.  А  обожаемый  Чехов/  Она  обраща¬
лась  к  нему  вновь  и  вновь.
 Образование  пришло  к  ней  отнюдь  не  из  средней  школы,  которую  она  с  грехом  пополам
закончила  (не  любила  в  детстве  «учиться»),  и  не  из  высшей  школы,  в  которой  нико¬
гда  не  была,  а  от  жажды  новых  познаний,  длившейся  всю  ее  жизнь.
 Фаина  Георгиевна  никогда  не  вела  дневников,  но  иногда  записывала  очень  коротко  то,
что  вспомнилось,  о  чем  подумалось.  Эти  мысли  о  друзьях,  о  театре  были  небрежно
раскиданы  в  записных  и  телефонных  книжках,  в  календарях,  а  порой  и  просто  на
листках  бумаги,  которые  обычно  сразу  выбрасывались.  Сохранилось  немногое...
 «Рылась  в  своем  старом  бюваре,  нашла  свои  короткие  записи  о  том,  что  говорила  мне
моя  чудо  Екатерина  Гельцер...  Помню,  сообщила,  что  ей  безумно  нравится  один  гос¬
подин  и  что  он  «древнеримский  еврей».  Слушая  ее,  я  хохотала,  она  не  обижалась.
Выла  она  ко  мне  доброй,  очень  ласковой.  Трагически  одинокая,  она  относилась  ко  мне
с  нежностью  матери.  Любила  вспоминать:  «Моя  первая-первая  периферия  -  Ка¬
луга  ...  Знаете,  я  мечтаю  сыграть  немую  трагическую  роль.  Представьте  себе:  вы
моя  мать,  у  вас  две  дочери,  одна  немая,  поэтому  ей  все  доверяют,  но  она  жестами  и
мимикой  выдает  врагов».  И  она  стала  импровизировать  сюжет  драмы,  которую  мы
бы  вместе  исполняли:  «Я  жестами  показываю  вам,  что  наступают  враги.  Вы  по¬
няли  меня,  и  мы  обе  танцуем  Победу!»  Я  говорю:  «Екатерина  Васильевна,  я  не  умею
танцевать».  -  «Тогда  я  буду  одна  танцевать  Победу,  а  вы  будете  рядом  бегать!»
Она  страшно  мучилась,  что  уже  не  танцует.
 Как-то  сказала:  «Наша  компания,  это  даже  не  компания  -  это  банда!»  А  компанию
составляли  самые  тонные  дамы!  Как-то  спросила  П.Л.  Вульф:  «Правда,  что  ваша
дочь  выходит  замуж  за  Бельведера  Аполлонского?»  (имея  в  виду  Ю.  А.  Завадского).  «Я
тоже  полюбила  Бельведера,  но  у  меня  по  женской  линии  феноменальная  неудача!»
Однажды  стала  возмущаться,  с  какой  замкнутостью  мы,  артисты,  живем.  «Ска¬
жите,  Фанни,  кто  у  меня  бывает  из  авиации,  из  железнодорожников?  Я  бы,  напри¬
мер,  с  удовольствием  влюбилась  в  астронома!  Можете  ли  вы  мне  сказать,  что  были
влюблены  в  звездочета  или  архитектора,  который  создал  Василия  Блаженного?  Вы,
Фанни,  драматическая,  у  вас  слова,  а  я  великий  молчальник...  Меня,  Фанни,  вы
психологически  интересуете.  Когда  я  узнала,  что  вы  заняли  артистическую  линию,
я  была  очень  горда,  что  вы  моя  подруга!»  Она  заявила:  «Мне  орден  Ленина  заменяет
все!»  Она  была  забавна,  и  умна,  и  полуграмотна,  и  гениальная  танцовщица.  Забыть
ее  нельзя!..»
 А  вот  об  Анне  Андреевне  Ахматовой,  с  которой  Фаину  Георгиевну  связывала  много¬
летняя  дружба.  Особенно  тесной  эта  дружба  стала  в  эвакуации,  в  Ташкенте,  куда
Анну  Андреевну  привезли  совсем  больную  из  блокадного  Ленинграда.
 Трогательно  выхаживала  ее  Фаина  Георгиевна,  отдавала  что  повкуснее  из  своего  скром¬
ного  пайка  и  по  ночам  героически  выламывала  доски  из  заборов,  чтобы  протопить  ее
печурку.
 «Читала  однажды  Ахматовой  Бабеля,  она  восхищалась  им,  потом  сказала:  «Гений  он,
а  вы  заодно».  После  ее  слов  о  том,  что  Гаршин  сделал  ей  предложение  стать  его  же¬
ной,  как  она  смеялась,  когда  я  ей  сказала:  «Давно,  давно  пора,  топ  ange,  сменить  вам
нимб  на  флёрдоранж».  Однажды  сказала  мне:  «Вам  11  лет  и  никогда  не  будет  12,  не
 23

надейтесь.  А  Боренька  еще  моложе,  ему  4  года»  -  это  о  Пастернаке...  Ее,  величест¬
венную,  гордую,  всегда  мне  было  жаль.  Когда  же  появилось  постановление,  я  помча¬
лась  к  ней.  Открыла  дверь  Анна  Андреевна.  Я  испугалась  ее  бледности,  синих  губ.  В
доме  было  пусто.  Пунинская  родня  сбежала.  Молчали  мы  обе.  Хотела  ее  напоить
чаем  -  отказалась.  В  доме  не  было  ничего  съестного.  Я  помчалась  в  лавку,  купила
что-то  нужное,  хотела  ее  кормить.  Она  лежала,  ее  знобило.  Есть  отказалась.  Это
день  ее  и  моей  муки  за  нее  и  страха  за  нее.  А  потом  стала  ее  выводить  на  улицу,  и
только  через  много  дней  она  вдруг  сказала:  «Скажите,  зачем  великой  моей  стране,
изгнавшей  Гитлера  со  всей  его  техникой,  понадобилось  пройтись  всеми  танками  по
грудной  клетке  одной  больной  старухи?»  Я  запомнила  эти  точные  ее  слова...  Она
так  изумительна  была  во  всем,  что  говорила,  что  писала.  Проклинаю  себя  за  то,
что  не  записывала  все,  что  от  нее  слышала,  что  узнала!  А  какая  она  была  труже¬
ница:  и  корейцев  переводила  и  Пушкиным  занималась  ...».
 На  другом  листочке:
 «Как  я  тоскую  по  ней,  по  моей  доброй  умнице  Павле  Леонтьевне!  Как  одиноко  мне  без
нее.  Август,  Болшево,  59-й  г.  «Пойдем  посмотрим,  как  плавают  уточки,  -  говорила
она  мне,  -  и  мы  сидели  и  смотрели  на  воду,  я  читала  ей  Флобера,  но  она  смотрела  с
тоской  на  воду  и  не  слушала  меня.  Я  потом  поняла,  что  она  прощалась  с  уточками
и  с  деревьями,  с  жизнью...  Как  мне  тошно  без  тебя,  как  не  нужна  мне  жизнь  без
тебя,  как  жаль  тебя  и  несчастную  мою  сестру.  «Серое  небо  одноцветностью  своей  не¬
жит  сердце,  лишенное  надежд»  -  Флобер.
 Вот  потому-то  я  и  люблю  осень  ...
 Умерла  Павла  Леонтьевна  в  63-м  году,  сестра  -  в  64-м.
 78-й  год,  а  ничего  не  изменилось.  Тоска,  смертная  тоска!..»
 Раневская  очень  любила  Михаила  Ильича  Ромма  и,  когда  его  не  стало,  записала:
 «Скучаю  без  Михаила  Ромма.  Он  говорил,  что  фильмы  свои  его  не  радуют,  но  когда
смотрел  «Мечту»  -  плакал.  В  этом  фильме  он  очень  помогал  мне  как  режиссер,  как
педагог.  Доброжелательный,  чуткий  с  актерами,  он  был  очень  любим  всеми,  кто  с
ним  работал...
 Не  так  давно  видела  в  телевизоре  немую  «Пышку».  Как  же  был  талантлив  Михаил
Ромм,  если  в  немой  «Пышке»  послышался  мне  голос  Мопассана,  гневный  голос  его  о
людской  подлости».
 «Меня  часто  спрашивают,  что  я  люблю  больше  всего  в  театре.  Обычно  отвечаю:  ра¬
боту  над  хорошей  пьесой  и  с  хорошими,  одаренными  партнерами».
 А  вот  из  последних  записей...
 «Хорошо  бы  иметь  хороший  карандаш,  м.  б.,  тогда  я  стала  бы  записывать  все,  что
вспоминается  под  конец...».
 «Как  стало  мне  скучно  без  моих:  Павлы  Леонтьевны,  Анны  Ахматовой,  Гельцер,  -
как  одиноко!  Все  говорят  одно  и  то  же,  всех  объединяет  быт,  вне  быта  не  попада¬
ются,  да  и  я,  будучи  вне  быта,  никуда  не  гожусь  ...».
 «Жить  надо  так,  чтобы  тебя  помнили  и  сволочи...».
 «Не  знаю  большего  величия,  чем  доброта...».
 «Когда  теперь  вспоминаю  детство,  ничего  не  вспоминаю  радостного.  Вспоминаю:  «Умер
Чехов...».
 24

«Искусство  понимаю  как  самоограничение
 «Псинка  моя  переболела  какой-то  собачьей  болезнью.  Кроткая  моя  собака,  не  нараду¬
юсь,  как  она  спит,  никто  ее  не  обижает,  ей  хорошо  у  меня,  и  это  моя  такая  ра¬
дость  -  спасибо  собаке!»
 «В  детстве  страдала  от  любви  без  взаимности,  от  зубной  боли  и  от  жалости  к  живот¬
ным.  В  старости  осталось  одно  -  жалость  к  животным».
 «Маяковского  люблю  с  какой-то  нежностью  ...».
 «Скончалась  Бабанова  -  величайшая  актриса  нашего  времени.  Все  время  с  тоской  о  ней
думаю  ..".
 «Письма  зрителей,  чужих  людей,  ласковые,  добрые  их  письма  еще  больше  внушают  чув¬
ство  смертельного  моего  одиночества...".
 Фаина  Георгиевна  была  не  только  огромного  таланта  актрисой  -  она  быт  талан-
тлива  во  всем,  за  что  бы  ни  принималась.  Была  разносторонне  и  богато  одарена:  сов¬
сем  не  учась,  играла,  чудесно  пела,  аккомпанируя  себе  на  гитаре  или  на  рояле.  Она
прекрасно  писала  и,  когда  сдалась  на  мольбы  издательства  ВТО  написать  книгу  вос¬
поминаний  о  своей  жизни,  легко  и  очень  быстро  написала  добрую  четверть  книги.
Мне  удалось  ее  прочесть,  и  смело  могу  заверить,  что  это  было  одно  из  самых  талан-
тливых  произведений  мемуарной  литературы  и,  конечно,  ни  на  одно  другое  не  похо¬
жее.  Я  радовалась  напрасно.  В  один  прекрасный  день  она  все  порвала.  Заявит,  что
«писать  о  себе  хорошо  -  неприлично.  Значит,  надо  молчать».  Вернут  аванс  изда¬
тельству  и...  замолчала.  А  однажды  ей  захотелось  попробовать  писать  красками.
Купит  школьную  акварель,  кисточки  и  писала  легко,  один  за  другим,  прекрасные
пейзажи.  Их  постигла  та  же  участь,  что  и  книгу,  -  все  порвала.  Лишь  один  -
«Осень»  -  мне  удалось  спасти,  и  он  висит  у  меня  в  комнате  и  служит  объектом  ро¬
зыгрыша  заходящих  ко  мне  художников  и  искусствоведов:  они  восхищаются  этой  ак¬
варелью,  а  на  вопрос  «кто  художник?»  называют  известные  имена,  и  один  даже  ска¬
зал,  что  это,  видимо,  «молодой  Ван  Гог».
 Фаина  Георгиевна  была  прекрасным  импровизатором.  Когда  у  нее  собирались  друзья,
она  рассказывала  и  проигрывала  забавные  сценки  из  прошлой  и  нынешней  жизни  -  по
ходу  уморительно  смешного  текста  возникали  утрированные  до  гротеска  и  все  же
очень  достоверные  персонажи.  То  это  были  шансонетки,  виденные  ею  в  кафе-шанта-
нах  в  юности,  то  целая  серия  квартирных  хозяек,  у  которых  она  снимала  комнаты
во  время  работы  в  провинции,  то  ее  домработницы,  то  продавщицы  в  магазинах.
Словно  из  какой-то  коробочки,  выпрыгивали  из  ее  памяти  эти  персонажи,  когда-то
«наблюденные»  ею  в  жизни.  А  наблюдательна  она  была  чрезвычайно.  Часто,  идя  по
улице,  во  время  самой  горячей  нашей  беседы  или  спора  она  вдруг,  обрывая  себя  на  по¬
луслове,  хватала  меня  за  руку  и  показывала  на  фигуру,  чем-то  привлекшую  ее  вни¬
мание,  с  интересом  рассматривая  то  ли  забавный  туалет,  то  ли  походку,  то  ли  еще
какие-нибудь  черты,  на  которые  я  без  нее  и  внимания  бы  не  обратит.  А  она  тут
же,  дома,  создавала  великолепный  шарж,  заставляя  зрителей  хохотать  до  слез.
 К  ней  часто  заходили  ее  товарищи  по  театру:  актеры,  художник-фотограф  Вера  Пе¬
трусова,  Лев  Лосев  («единственный  директор  в  театре,  которого  я  любит»  -  так
 25

аттестовала  его  Раневская).  Часто  бывали  известная  певица  Елена  Камбурова,  тро¬
гательно  любившая  и  почитавшая  Фаину  Георгиевну,  театровед  Натэла  Лордкипа-
нидзе,  близкая  приятельница  и  верный  друг  Светлана  Ястребилова,  приютившая  по¬
сле  смерти  Фаины  Георгиевны  ее  осиротевшую  собаку  Мальчика,  окружившая  его
нежной  заботой,  чем  помогла  псу  преодолеть  горечь  утраты.  Заходили  соседи.  При¬
ходила  Татьяна  Пельтцер,  и  тут  всегда  было  много  смеха,  взаимных  острот  и  вза¬
имного  восхищения.  Приезжали  друзья  и  из  других  городов.  Из  Ленинграда  -  Елена
Юнгер,  из  Киева  -  певица  Тамара  Калустян,  часто  проводившая  у  Фаины  Георги¬
евны  свой  отпуск.  Она,  как  и  Камбурова,  пела  Фаине  Георгиевне  ее  любимые  песни.
 А  в  дни  рождения  объявлялся  «день  открытых  дверей»,  и  с  утра  до  позднего  вечера  при¬
нимала  она  гостей,  нарядная,  приветливая,  особенно  красивая,  хотя  и  утверждала:
«Стыдно  приглашать  гостей  в  мои  годы!»  Стол  ломился  от  яств  на  взятой  у  соседей
«на  прокат»  посуде.  В  этот  день  непременно  приезжали  Галина  Уланова,  которую
глубоко  чтила  Фаина  Георгиевна,  художники  Вадим  Рындин,  Милий  Виноградов
и...  да  всех  перечесть  трудно!  А  со  стен  смотрели  фотографии  с  восторженными
словами,  которыми  она  очень  гордилась.  «Самому  искусству  -  Раневской»,  -
утверждает  Борис  Пастернак;  «Великой  Фаине  с  любовью  -  Святослав  Рихтер».  И
горячо  любимый  ею  Василий  Качалов,  закуривая,  хитро  улыбаясь:  «Покурим,  поку¬
рим,  Фаина,  пока  не  вернулася  Нина».  И  П.  Л.  Вульф,  и  Уланова  в  «Жизели»,  и  Шо¬
стакович,  и  Нина  Тимофеева  в  «Макбете»,  и  Твардовский,  и  Инна  Чурикова,  и  Ни¬
колай  Акимов,  и  Мария  Бабанова,  и  Любовь  Орлова,  и  Верико  Анджапаридзе  -  все
они  смотрят  с  фотографий,  шлют  ей  свое  поклонение,  свою  любовь.  Однажды,  когда
мы  были  в  этой  комнате  вдвоем  и  рассматривали  фотографии,  перечитывая  над¬
писи,  она  вдруг  сказала:  «Слушай,  Нинтик,  а  может  быть,  правда  я  очень  талан¬
тлива?»  -  и  смутилась.
 Казалось,  пользуясь  всеобщей  любовью,  Фаина  Георгиевна  не  должна  была  чувствовать
себя  одинокой,  и  тем  не  менее  острое  ощущение  одиночества,  особенно  в  последние  де¬
сять-двенадцать  лет  жизни,  становится  постоянным  ее  состоянием.  Да,  Фаина
Георгиевна  жила  одна  долгие  годы.  Да,  она  потеряла  в  юности  семью,  а  собственной
не  получилось.  Да,  ушли  из  жизни  близкие  друзья  -  замечательные  люди,  близость  с
которыми  наполняла  ее  жизнь.  Но  не  в  этом  была  главная  причина  ее  гнетущей  то¬
ски.  Дело  в  том,  что  Фаина  Георгиевна  была  актрисой  «божьей  милостью»,  актри¬
сой  «до  мозга  костей»,  в  ее  профессии  таился  главный  для  нее  стимул  жизни,  без  своей
профессии  она  не  могла  жить.
 А  все  последние  годы  в  Театре  имени  Моссовета  новые  роли  приходили  к  ней  удиви¬
тельно  редко.  Это  ведь  и  правда  удивительно,  что  такая,  по  общему  признанию,  та¬
лантливейшая  актриса,  мастер  огромного  масштаба,  актриса  широченного  диапа¬
зона  годами  не  появлялась  в  новых  ролях  ни  в  театре,  ни  в  кино.  Иногда  ей
присылали  пьесы  или  сценарии,  но  они  были  настолько  слабы,  так  далеки  от  произве¬
дений  искусства,  что  она  считала  для  себя  унизительным  принять  в  них  участие.
 Как-то  она  сказала:  «Режиссеры  меня  не  любили».  Так  ли  это?  Как  это  могло  быть?
Мы  знали  ее  как  дисциплинированнейшую  актрису,  воспитанную  еще  П.  Л.  Вульф  в
духе  полной  ответственности  за  свою  работу,  полной  отдачи  своему  искусству.  Она
никогда  не  щадила,  не  берегла  себя,  хотя  и  не  обладала  крепким  здоровьем.  Если
 26

надо  -  готова  репетировать  ночью,  до  упаду,  до  полного  истощения  сил  всех  ее  парт¬
неров.  А  она  смеется:  «Ну,  встрепенитесь,  давайте  повторим  сцену,  ведь  не  получа¬
ется,  надо  что-то  найти  ...  Поздно?  Ерунда  -  работать  никогда  не  поздно...
Устали?  Ерунда  -  устают  от  безделья».  В  работе,  казалось,  нет  ей  угомона,  и  не
понятно,  откуда  берутся  силы.  Часто  слышались  сетованья  иных  режиссеров:  «Труд¬
ный  характер  у  Раневской!»  Конечно,  трудный.  Она  была  очень  требовательна.  В
первую  очередь  к  себе  самой.  Но  и  режиссеру,  партнерам,  работникам  сцены,  костю¬
мерам  спуску  не  давала.  Малейшая  расхлябанность  в  работе,  спешка  (партнерша
спешит  на  съемку  или  в  телестудию)  -  ничего  не  простит,  ни  с  чем  не  посчитается.
Но  это  же  надо  только  ценить!  В  прессе  не  раз  писали  о  том,  как  удивительно  рав¬
нодушны  у  нас  к  талантам,  называя  ряд  актрис  -  чаще  всего  Раневскую  и  Баба¬
нову,  -  дарование  которых  преступно  не  использовалось  в  театре  и  кино.
 Недавно  попалась  мне  в  «Советской  культуре»  статья  прекрасного  кинорежиссера  Ильи
Авербаха:  «...в  свое  время  у  меня  быт  безумная  мысль  переписать  главную  роль  в
«Монологе»,  сделав  героя  героиней,  с  тем  чтобы  пригласить  на  эту  роль  Раневскую.
Если  бы  время  позволяло  нам  подобные  эксперименты,  я  бы  обязательно  снял  парал¬
лельную,  что  ли,  картину,  где  тема  «Монолога»  игралась  бы  этой  великой  актри¬
сой».
 Можно  понять  И.  Авербаха  и,  думаю,  пожалеть,  что  такой  эксперимент  не  был  пред¬
принят.  Ведь  сказал  же  один  крупный  режиссер:  «Она  может  все!»  Я  часто  удивля-
лась  не  столько  таланту  Фаины  Георгиевны,  сколько  ее  великому  мастерству.
Вспомните  ее  руки  -  в  «Мечте»,  в  Маньке-спекулянтке,  в  «Александре  Матросове».
Ее  походку,  манеру  речи,  ритм  движения  -  такие  выразительные,  такие  несхожие
и  органичные,  живые,  единственно  возможные  в  каждом  образе.  Так,  и  только  так
может  каждый  из  созданных  Раневской  людей  говорить,  действовать,  реагировать,
поступать.  Попробуйте  в  нем  изменить  хотя  бы  один  элемент  поведения  -  и  этот
человек  «разрушится».
 Фаина  Георгиевна  и  как  актриса  и  как  человек  представляла  собой,  конечно,  явление  ис¬
ключительное.  Это  знали  многие.  Только  не  она  сама.  «Я  ведь  ничего  не  сделала.  Я
только  пискнула,  -  часто  говорит  она  мне  с  горечью,  -  а  ведь  я  способная,  я  могла
бы  сделать  многое».  Однажды,  в  тоске  и  отчаяньи  от  долголетней  «безработицы»
(играла  много  лет  одну  «Странную  миссис  Сэвидж»),  она  сказала:  «Знаешь,  когда  я
долго  не  играю,  долго  не  готовлю  новой  роли,  я  себя  чувствую  как  пианист,  у  которого
ампутированы  руки».  Не  правда  ли,  это  трагично?  Отсюда  и  рождались  неизбывная
тоска  и  чувство  одиночества.
 Она  ищет  пьесу  -  в  современной  драматургии,  в  классике...И  вот  возникает  предло¬
жение  -  сыграть  роль  няньки  Филицаты  в  пьесе  Островского  «Правда  -  хорошо,  а
счастье  лучше».  Читаем  вместе  пьесу,  и  Фаина  Георгиевна  радуется  дивному,  ис¬
конно  русскому  языку  Островского,  которого  всегда  очень  любила.  Вопрос  решен,  бу¬
дет  играть.  Я  была  свидетельницей,  с  какой  бережностью,  почти  благоговейно  рабо¬
тала  она  еще  до  репетиций  над  этой  ролью.  Образ  старой  няньки  легко  зарождался  в
тексте,  походке,  нюансах  интонаций...  Но  уже  на  первых  читках  обнаружилась
решительное  несогласие  Фаины  Георгиевны  с  режиссерской  трактовкой  пьесы.  По¬
мню,  как  после  одной  такай  репетиции-читки,  придя  домой,  она  прямо  в  пальто
 21

опустилась  в  передней  в  кресло  и  долго  молчала.  На  мои  расспросы  растерянно  и
горько  сказала:  «Подумай,  что  же  это?  Он  (режиссер.  -  Н.  С.)  сказал,  что  я  пре¬
красно  читала  роль,  но  читала  Островского,  а  он  намерен  ставить  эту  пьесу  как
Шекспира».  С  этого  началось.  За  редким  исключением  репетиции  шли  для  Фаины
Георгиевны  трудно,  мучительно.  Она  постоянно  жаловалась  на  это  своим  друзьям.
 Однако  в  спектакле  она  играла  прекрасно,  хотя,  как  замечали  некоторые  искушенные  в
театральном  искусстве  зрители,  несколько  отдельно  от  спектакля,  порой  в  разрез  с
общей  тональностью.  Раневская  сама  это  чувствовала  и  порой  этим  мучилась,  не¬
смотря  на  большой  успех  у  зрителей.  Может  быть,  поэтому  она  и  обратилась  к  ди¬
ректору  театра  с  просьбой  освободить  ее  от  участия  в  спектакле.  Вскоре  в  ее  запис¬
ной  книжке  появилась  запись:  «Есть  у  меня  радость:  отказалась  играть  роль  чужую,
ненужную.  А  моей  роли  так  и  не  создала  за  долгую  жизнь  в  театре».
 Она  продолжала  играть  лишь  один  спектакль  -  «Дальше  -  тишина»  -  и  в  то  же
время  неустанно  искала  роль,  которая,  по  ее  словам,  «может  быть,  будет  моей  по¬
следней  ролью».  Мы  прочитали  с  ней  много  пьес,  почти  остановились  на  двух  до¬
вольно  неожиданных,  но,  увы,  сыграть  в  них  Фаине  Георгиевне  уже  не  пришлось.
19  июля  1984  года  Раневской  не  стало  ...
 Когда  вспоминаешь  Фаину  Георгиевну,  с  любовью  и  глубочайшим  уважением  думаешь  о
ее  судьбе  -  и  трагической  и  великой,  -  в  душе  борются  два  чувства  -  горечь  утраты
и  счастье  познания.

Елена  ЮНГЕР 	Трудно  писать  о  человеке  дорогом  и  близком.  А  если  еще  этот  человек  зна¬
 менит  -  совсем  невозможно:  все  уже  сказано,  нужное  и  ненужное.  Все  известно.  Рас¬
писано,  раскрашено  по  страницам  журналов,  по  столбцам  газет.  Многое  кажется
пошлым,  затасканным,  недостойным  этого  человека.  И  все-таки  попытаюсь.
 Конец  45-го  или  начало  46-го  года.  Театр  наш  только  что  вернулся  в  Ленинград  из
Москвы,  где  задержался  после  эвакуации.  Мы  еще  не  успели  получить  квартиры,  вре¬
менно  живем  в  гостинице  «Астория».
 Не  помню,  по  какому  поводу  у  нас  собрались  друзья.  На  столе  скромное  угощение  -  рис  с
соленым  укропом,  еще  что-то  в  этом  роде.  Для  праздничности  зажжены  свечи.
 Ждем  Танечку  Вечеслову.  С  несвойственным  ей  опозданием  является  взволнованная:
«Извините,  пожалуйста.  Встретила  в  холле  Анну  Андреевну  Ахматову,  она
пришла  навестить  Раневскую.  Фаина  Георгиевна  приехала  на  съемки,  остановилась
тут  же,  в  «Астории»,  этажом  ниже.  Пригласим  их  сюда,  может  быть,  они  не  от¬
кажутся  разделить  нашу  компанию».
 Срываюсь  с  места,  бежим  с  Татьяной  по  ступенькам,  по  коридору,  стучим  в  дверь.
 В  небольшом  номере,  за  столом,  покрытым  потертой  бархатной  скатертью,  перед
двумя  стаканами  с  остывшим  бледным  чаем,  -  две  великие  старухи  нашего  века.
Нет,  тогда  старухами  они  еще  не  были  -  две  прекрасные,  удивительные  женщины.
 С  Анной  Андреевной  я  была  знакома  раньше.  Фаину  Георгиевну  встретила  впервые.
Восхищалась  ею  в  кино,  но  ни  на  сцене,  ни  в  жизни  никогда  не  видела.  Меня  поразила
ее  особая,  я  бы  сказала,  какая-то  внутренняя  элегантность,  несмотря  на  легкую  су¬
тулость  и  очень  простой,  «незаметный»  костюм  ...  Небрежно  взбитая  белоснежная
прядь  надо  лбом  и  ярчайшие,  все  знающие,  темные,  острые  глаза.
 Мы  поднялись  наверх.  Свечи  еще  не  погасли.  Наши  гостьи  им  очень  обрадовались.  И
тут  началось  ...  Тесноватый  гостиничный  номер  вдруг  расширился,  как  будто  мощ¬
ный  поток  свежего  воздуха  ворвался  в  накуренную  духоту,  невзирая  на  дым  нагорев¬
ших  свечей...  Важное,  таинственное  чтение  Анны  Ахматовой  завораживало,
хрипловатый  басок  Фаины  Раневской  выдавал  сверкающую  россыпь  блестящих
острот.  Забыты  были  стаканы  с  недопитым  чаем,  старательно  сваренный  рис  с  со¬
леным  укропом,  все  как  бы  вознеслось  в  совсем  иную,  высокую  сферу.
 Через  несколько  дней  Вечеслова  пригласила  на  «Дон  Кихота».  Она  танцевала  Китри.
С  Фаиной  Георгиевной  и  Анной  Андреевной  мы  отправились  в  театр.
 Татьяна  Вечеслова  в  этот  вечер  превзошла  самое  себя.  Сорок  лет  прошло,  а  я  вижу,  как
сейчас,  этот  волшебный,  искрометный  волчок  -  он  звенит,  кружится,  взлетает...
Стремительный  каскад  лихих,  отточенных  движений,  лукавых  улыбок,  освещен¬
ных  ослепительным  сиянием  загадочных  фиалковых  глаз.
 Мои  необыкновенные  спутницы,  находясь  вместе,  создавали  какую-то  особую  атмос¬
феру.  Все  попавшие  в  их  магическое  поле  вдруг  незаметно  для  себя  становились  инте¬
реснее,  живее,  свободнее...  Обе  как  зачарованные,  не  отрываясь,  следили  за  сверкав¬
шим  на  сцене  фейерверком  -  они  умели  ценить  и  воспринимать  прекрасное.
Казалось,  что  идущие  от  них  на  сцену  токи  невидимыми  бумерангами  возвраща¬
ются  к  ним  и  снова  летят  обратно:  прием  -  посыл,  пошл  -  прием.  Казалось,  они
втроем  создают  чудо.  Никогда  нигде  я  больше  не  наблюдала  такого.  После  этого  ве¬
чера  появились  знаменитые  стихи  Ахматовой  -  «Роковая  девочка-плясунья».
 29

С  Раневской  мне  выпало  счастье  сниматься  в  картине  «Золушка».  Ее  требователь¬
ность  к  себе  не  имела  границ  -  съежившись  где-нибудь  в  углу,  прячась  от  посторон¬
них  глаз,  она  часто  сердито  бормотала:  «Не  получается...  Нет,  не  получается!  Не
могу  схватить,  не  знаю,  за  что  ухватиться...»
 Во  время  съемок  Фаина  Георгиевна  очень  похудела  и,  гримируясь,  безжалостно  обраща¬
лась  со  своим  лицом.  Подтягивала  нос  при  помощи  кусочков  газа  и  лака,  запихивала
за  щеки  комочки  ваты.  Все  это  было  неудобно,  мешало  ...  «Для  актрисы  не  сущест¬
вует  никаких  неудобств,  если  это  нужно  для  роли»,  -  говорила  она.
 Конечно,  я  видела  ее  почти  во  всех  ролях,  во  многих  -  не  раз.  И  испытывала  такой  вос¬
торг,  что  непривычные  слезы  заливали  меня  независимо  от  того,  был  это  трагиче¬
ский  образ,  или  смешной,  или  даже  такой  страшный,  как  спекулянтка  в  «Шторме».
 Удивляло  ее  равнодушие  к  материальным  благам.  Сестра  Фаины  Георгиевны  после  со¬
рокалетней  разлуки,  похоронив  мужа,  приехала  к  ней,  знаменитой  артистке,  из
Парижа  в  Москву.  «А  где  же  твой  особняк?  Где  вилла?»  -  с  недоумением  спрашивала
она.  И  никак  не  могла  понять,  что  Раневской  они  были  не  нужны.
 Конечно,  ей  нравились  красивые  вещи,  она  знала  в  них  толк.  Получив  квартиру  на  Ко¬
тельнической  набережной,  приобрела  элегантную  мебель,  но  ничего  лишнего.  Никогда
не  занималась  поисками  вещей.  Предлагали  по  случаю  что-нибудь  подходящее  -  по¬
купала.  Вот  если  бы  у  нее  не  было  Собрания  сочинений  Пушкина,  она  отправилась
бы  за  ним  на  край  света,  пешком,  в  любую  погоду.
 Я  никогда  не  слышала  от  нее  разговоров  о  портнихе  (хотя  считаю,  что  это  важное
лицо  в  жизни  женщины,  особенно  известной  актрисы),  но  одета  она  всегда  была
изящно,  неброско,  без  особых  украшений.  Очень  любила  хорошие  духи.
 Последние  годы  Фаина  Георгиевна  жила  в  прекрасной  светлой  квартире  в  Южинском
переулке.  Мебель  осталась  та  же,  ничего  не  прибавилось,  кроме  комнатных  расте¬
ний.  Стена  в  большой  комнате  покрылась  фотографиями  любимых,  близких  и  в
основном  ушедших  уже  друзей.
 Одиночество  угнетало  ее.  Конечно,  оставались  любящие,  привязанные  к  ней  люди.  Вни¬
мательные,  заботливые.  Но  жила-то  она  совсем  одна.  Только  добрейший  пес  дворовой
породы,  подобранный  ею  на  улице,  составлял  ее  общество.  Они  обожали  друг  друга.
Пес  дежурил  на  площадке  лестницы  или  в  передней,  как  бы  охраняя  хозяйку.  Он
громко  лаял,  но  никого  не  кусал,  и  все  это  знали.  Гак  что,  несмотря  на  свирепый  его
лай,  из  коридора  исчезла  шуба  и  кое-что  другое.  Счет  вещам  в  этом  доме  не  вели.
 Редко  бывая  в  Москве,  я,  когда  навещала  Фаину  Георгиевну,  каждый  раз  замечала  не¬
сколько  странную  «усушку»  домашней  утвари.  Она  очень  любила  делать  подарки,  да¬
рила  все,  что  под  руку  попадало.  Удержать  эту  щедрую  руку  было  трудно.  Но  вряд
ли  она  так  широко  раздавала  чайные  ложки.  А  последний  раз  на  кухне  я  обнару¬
жила  всего  одну.  4Растащили,  наверно»,  -  равнодушно  ответила  она  на  мой  вопрос.
 Не  только  талант  -  все  в  ней  было  удивительно  и  непостижимо:  мужество,  жизнен¬
ная  сила,  неистощимый  юмор,  беспощадное  отношение  к  себе.  Не  любила  жало¬
ваться.  Когда  бывало  совсем  плохо,  писала:  «0  себе  говорить  не  хочется».  Когда  к  со¬
лидному  набору  различных  болезней  прибавились  и  камни  в  желчном  пузыре,
подписывалась:  «Твоя  дама  с  каменьями».
 Таких,  как  она,  никогда  не  было  и  больше  не  будет.

Константин  МИХАЙЛОВ 	Декорация  изображала  дом  в  вертикальном  раз¬
 резе.  Под  крышей  была  чердачная  комнатка,  в
которой  ютилась  одинокая  женщина.  Она  была
одета  во  что-то  розовое  с  голубым  и  даже  как
будто  с  зеленым.  Да,  кажется,  в  рыжеватых  во¬
лосах  ее  был  зеленый  бант...  Она  пела:
 «На  берегу  сидит  девица,
 Она  узор  шелками  шьет.
 Работа  чудная  такая,
 Но  шелку  ей  недостает...»  -
 или  что-то  в  этом  роде.  Она  произносила
«шьеть»  и  «недостаеть»,  а  букву  «г»  выговари¬
вала  мягко,  по-южному.  Но  без  нажима,  негрубо,
слегка.  Лицо  ее  было  набелено,  щеки  ярко  нарумя¬
нены,  а  большие  глаза  наполнены  безмерной  то¬
ской  горького  одиночества.  По  ходу  спектакля  го¬
речь  и  тоска  достигали  предельного  накала,  и
она,  обращаясь  к  богу,  бормотала-напевала  мо¬
литву-проклятие  за  то,  что  он,  бог,  безжалостно  допускает,  чтобы  она  здесь,  на  зе¬
мле,  в  этой  комнатушке,  вела  торговлю  самую  страшную,  какая  может  быть,  -
торговлю  самой  собой...  Это  был  какой-то  звериный  стон,  стихотворный  вопль:
«...  или  ты,  мой  боже,  захотел  того  же?!»
 Вот  такой  я  увидел  Раневскую,  новую  для  меня,  а  может  и  для  других  московских  зри¬
телей,  актрису  Камерного  театра,  в  1931  году  в  спектакле  «Патетическая  со¬
ната»  Н.  Кулиша.  Остальных  персонажей,  да  и  самого  спектакля  в  целом,  я  не  по¬
мню  ...  А  вот  впечатление  от  большой  внутренней  драматической  силы,  от
сочетания  трагического  начала  с  характерным  сохранилось  у  меня  на  всю  жизнь.
Прошли  годы,  и  на  той  же  сцене  перестроенного  театра,  носящего  теперь  имя  Пуш¬
кина,  Раневская  возникла  в  спектакле  «Деревья  умирают  стоя»  -  пьеса  А.  Касоны  в
постановке  И.  М.  Туманова.  Эта  роль  -  не  просто  центральная,  но  масштабная,
трагического  наполнения  -  стала  одной  из  лучших,  сильнейших  ролей  Раневской.
Сдержанная  сила,  скупые  краски,  правда  переживания,  глубина  чувства  никого  не
оставляли  равнодушным.  На  мой  взгляд,  в  ней  было  что-то  от  старой,  могучей  ис¬
панской  живописи...  Огромный,  истинный  успех  сопровождал  артистку  на  каждом
представлении.  Подлинное  признание  большого  таланта.
 В  кинематографе  Раневская  сыграла  меньше,  чем  хотелось  бы,  и  много  меньше,  чем  она
могла.  Хотя  создала  галерею  разных  и,  что  в  кино  особенно  трудно,  разнообразных
характеров,  в  основном  комедийных.  Яркие,  приметные,  они  всегда  радовали  зрите¬
лей,  убеждали,  даже  если  это  были  совсем  небольшие  эпизоды.  Вспомним  тапершу  в
фильме  «Александр  Пархоменко»,  трогательно  смешную  Лялю  в  «Подкидыше»,  умо¬
рительных  чеховских  «дам»,  смелую  клоунаду  в  роли  экономки  Маргариты  Львовны
в  «Весне».  Но  самой  главной  работой  актрисы  в  кино  стала  Роза  Скороход  в  замеча¬
тельной  картине  Ромма  «Мечта».  Хозяйка  захудалого  пансиона  в  панской  Польше.
 31

Алчная,  грубая,  властная  и  в  то  же  время  ничтожная,  жалкая  в  своей  безмерной
любви  к  сыну  -  подлецу  и  пустышке.  Нельзя  забыть  сцену  ее  свидания  с  ним  через
тюремную  решетку,  ее  взгляда,  полного  тоски  (да,  снова  тоски!)  по  его  погубленной
судьбе,  по  ее  обманутым  надеждам,  взгляда,  в  котором  был  весь  ее  человеческий  крах,
падение.  Нельзя  забыть  ее  отечных,  тяжелых  ног,  ее  рук,  ищущих  деньги  в  тряпках
комода,  ее  резкого  голоса  хозяйки,  когда  она  говорит  со  своими  постояльцами,  ее
слез...  Надо  сказать,  что  это  был  фильм  блистательного  актерского  ансамбля.  И
пусть  это  не  прозвучит  обидой  для  других  артистов,  но  я  ходил  смотреть  его  ради
Раневской.
 Было  ли  в  роли  то,  что  мы  называем  «смешным»?  Да,  и  там  были  нотки  знаменитого
юмора  актрисы,  комедийные  краски,  но  в  той  мере,  в  той  прекрасной  пропорции,  ко¬
торая  необходима,  чтобы  оттенить  страшное,  злое,  сильное...  Да,  она  была
сильна,  жестока  и  вместе  с  тем  драматична.  Роза  Скороход  -  один  из  шедевров  Ра¬
невской.
 Людям,  любящим  театр,  естественно,  хотелось  видеть  Фаину  Георгиевну  на  сцене
чаще,  все  казалось  -  мало  она  играет.  Однако,  оглядываясь  на  годы  ее  работы  с  нами,
в  Театре  имени  Моссовета,  понимаю,  что  сыграла  она  довольно  много.  Разумеется,  в
первую  очередь  помнятся  спектакли,  где  я  встречался  с  ней  как  партнер.  «Рассказ  о
Турции»  по  пьесе  Назыма  Хикмета  нельзя  назвать  одним  из  самых  удачных  наших
спектаклей.  Но  у  Раневской  в  роли  был  очень  сильный  монолог,  монолог-исповедь,  мо¬
нолог-призыв.  Он  давал  ей  возможность  проявить  свой  огромный  темперамент.  За
этой  пожилой  женщиной  стояла  мощь  целого  народа,  его  мудрость,  его  воля.
 В  пьесе  Горького  «Сомов  и  другие»  я  играл  Сомова,  она  -  мою  мать,  этакую  российскую
интеллигентку.  В  ней  были  строгость,  сдержанность,  умение  подавлять  чужую
волю.  И  высокомерие,  рожденное  убеждением  в  своем  безусловном,  неколебимом  пре¬
восходстве,  особенно  над  людьми  «из  народа».  Та  «выделенность»,  которая  в  ее  испол¬
нении  была  убедительной  и  органичной.
 Особенно  близко  мне  довелось  соприкоснуться  с  Фаиной  Георгиевной  в  большой  работе
над  «Дядюшкиным  сном»  по  Достоевскому,  которая  всех  нас  очень  увлекала.  Марья
Александровна  Москалева  -  «первая  дама  в  Мордасове»!  О,  сколько  в  ней  было  энер¬
гии,  изобретательности,  хитрости,  умения  вести  интригу,  управлять  своим  «бол¬
ваном»  мужем!  Сколько  умения  льстить,  очаровывать,  любезничать,  обольщать
провинциальным  -  мордасовским  -  изяществом!  Сколько  распорядительности,  ре¬
шительности  -  Наполеон  в  кринолине,  да  и  только!  И  все  это  для  того,  чтобы  за¬
ставить  развалину,  выжившего  из  ума  князя  жениться  на  ее  дочери,  на  ее  обожаемой
Зине.  А  главное  -  заставить  Зину.  И  тут  идут  в  ход  и  слезы  и  необузданная  фан¬
тазия  -  только  бы  уговорить  дочь  подыгрывать  ей.  Вот  уже  близка  победа  ...И
вдруг  осечка  -  полное  крушение,  падение,  осмеяние  ...  Голь  давала  Раневской  возмож¬
ность  использовать  богатейшие  возможности  -  контрастные  краски,  стремитель¬
ные  переходы,  широкую  амплитуду  чувств,  настроений...  Я  вспоминаю,  как  упорно,
как  жадно  она  работала  над  нелегко  дававшимся  ей  материалом.
 Нередко  спрашивают,  как  Раневская  работала  над  ролью.  Интересуются  ее  «творче¬
ской  лабораторией».  Лаборатория?  Можно  и  так  назвать.  Да,  была,  конечно,  была.
Но  начиналась  она  с  обычной  школьной  тетрадки,  куда  Раневская  прежде  всего  пере¬
 32

писывала  роль...  Просто,  не  правда  ли?  Но  это  уже  был  первый  шаг  к  пониманию
мыслей,  характера,  движения  персонажа  к  главной  цели.  «Ну  а  дальше?»  -  спросите
вы.  Дальше  цветным  карандашом  отмечались,  подчеркивались  особо  важные  места,
и  этим  как  бы  строились  пока  еще  хрупкие  мостки,  по  которым  пойдет  актриса...
А  потом?  Потом  эта  простенькая  тетрадочка  становилась  пособием,  букварем,
учебником.  Написанное  своей  рукой  вообще  постепенно  становится  своим:  возникает
поток  ассоциаций,  поток  интуитивного,  подсознательного...  И  вот-вот  уже  на¬
чнет  праздновать  победу  Его  Величество  Талант  ...Но  ведь  нужно  еще  преодолеть
свои  индивидуальные  особенности  -  сложность,  трудность  запоминания  текста  (па¬
мять,  память!),  заикание...  «Что-что?»  -  спросите  вы.  Да,  обычное  заикание  в
повседневной,  обыденной  речи.  Ну  и  кроме  этого  побороть  свои  недуги,  которые  уже
давно  тяготили  ее.  Ну  как?  Чем  не  «лаборатория»?
 Надо  еще  прибавить,  что  она  всегда  быт  недовольна  собой.  «Я  сегодня  ужасно  играла,
правда?»,  или  «Я  играла,  как  артистка  из  Царево-Кокшайска!  Стыдно!»,  или  «Я  не
могу  репетировать  сегодня.  Все  равно  ничего  не  выйдет.  Не  получается»  -  это  мы,  ее
партнеры,  слышали  очень  часто.
 Больше  всего  я  любил  играть  с  ней  «Странную  миссис  Сэвидж».  Трагикомедия  быт  ее
стихией.  Зрители  хохотали,  замирали,  утирали  слезы.  Она  вела  их  по  лабиринту
своих  ощущений,  недосказанностей  -  какая  гамма  сильных  чувств  и  хрупких  полу¬
тонов!  -  и  они,  зрители,  с  готовностью  шли  за  ней.  Ненавязчиво,  чуть  заметно  под¬
нимала  она  роль  из  рассказа  об  американке-благотворительнице,  о  капризах  богачки
меценатки  к  широкому  обобщению,  в  котором  звучала  мажорная  нота  высокой  гу¬
манности.  Играя  роль  доктора  в  приюте  «Тихая  обитель»,  я  сам  не  замечал,  как
становился  ее  союзником,  помощником,  спасителем.
 Ее  творение  в  спектакле  «Дальше  -  тишина»  на  памяти  у  всех,  кто  его  видел.  К
тому  же  спектакль  снят  на  пленку.  И  хотя  это  далеко  не  тот  спектакль,  что  был
в  театре,  где  он  каждый  раз  дышал,  звучал  заново,  представление  о  нем  все-таки
можно  получить  и  от  телевизионного  показа.  Поэтому  рассказывать  о  спектакле  я
не  буду,  а  припомню  только  один  эпизод.  Сначала  я  не  был  занят  в  этой  пьесе,  но  со
временем  мне  предложили  ввод  на  небольшую  роль.  Она  не  требовала  многих  репе¬
тиций.  Одна  из  них  состоялась  у  Фаины  Георгиевны  дома.  Мы  прошли  с  ней  нашу
сцену  по  тексту,  а  когда  попытались  в  комнатных  условиях  наметить  мизансцену,
она  остановила  меня  и  попросила:  «Вот  на  этой  фразе,  Костя,  случайно  взгляните  в
мою  сторону  и  поймайте  мой  взгляд,  а  я  приму  это  за  обращение  ко  мне  и  ...  пони¬
маете?  Это  может  быть  единственным  для  меня  комедийным  моментом,  понима¬
ете?  А  то  у  меня  во  всей  роли  нет  ни  одного  смешного  кусочка,  совсем  нет  юмора...»
Да,  ей  трудно  жить  на  сцене  без  юмора,  подумал  я,  в  душе  она  чувствует  себя  коме¬
дийной  актрисой...
 Уже  на  девятом  десятке  жизни  Раневская  сыграла  еще  одну  роль.  Ведь  она  все  время  ду¬
мала  о  дальнейшей  работе,  хотела  играть.  Обижалась,  горевала,  когда,  щадя  ее  здо¬
ровье,  редко  назначали  спектакли  с  ее  участием.  И  вот  сыграла  добрую,  хлопотли¬
вую,  трогательную,  смешную,  но  в  чем-то  гордую  старушку  -  няню  Филицату  в
пьесе  Островского  «Правда  -  хорошо,  а  счастье  лучше».  Случилось  так,  что  я  был  де¬
журным  от  художественного  совета  на  том  спектакле,  когда  она  играла  его  в  по¬
 33

следний  раз.  Пристально  следя  за  ней,  я  видел,  как  трудно  ей  все  давалось.  Но  в  зале
звенел  смех,  раздавались  аплодисменты  на  каждое  ее  появление,  на  каждый  уход  со
сцены  -  все  было  как  всегда.
 После  окончания  спектакля  в  комнатке  у  самой  сцены  мы  тихо  разговаривали  с  ней.
Она  чувствовала  себя  неважно,  казалось,  ее  знобит.  Но  мы  говорили  о  прошлом,  о  на¬
шей  старой  дружбе  (она  любила  припоминать  -  сколько  лет?),  вспоминали  и  о  Таш¬
кенте.
 Военный  Ташкент.  Второй  год  шла  война.  Тревожно  слушали  фронтовые  сводки.  Но
активно,  напряженно  жила  киностудия,  которая  тогда  называлась  Центральной
объединенной.  Я  снимался  в  картине  Протазанова  «Насреддин  в  Бухаре»  -  веселой
комедии,  где  добро  и  любовь  побеждают  зло  и  корысть,  и  не  очень  тогда  понимал,  ка¬
кую  радость  этот  оптимистический  фильм  принесет  в  такое  суровое  время  зрите¬
лям,  бойцам,  раненым.  Снимался  также  в  военных  киносборниках  и  у  Эрмлера  -  в
фильме  «Она  защищает  Родину».  А  рядом,  в  соседних  павильонах,  у  Лукова,  у  Садко-
вича,  снималась  Раневская.
 Между  съемками,  выступлениями  в  воинских  частях,  в  госпиталях,  число  которых  все
росло,  между  репетициями  во  вновь  организуемом  Театре  киноактера,  которым  ру¬
ководил  М.  И.  Ромм,  мы  в  нечастые  свободные  часы  гуляли  по  старому  Ташкенту,
бродили  по  узким  улочкам  с  арыками  и  глиняными  дувалами.  Иногда  к  нам  присо¬
единялась  Анна  Андреевна  Ахматова.  Думали  и  говорили  все  об  одном  и  том  же.  Но
взгляд  Ахматовой  был  уверенно-спокоен,  точно  она  видела  свой  далекий  и  любимый
Ленинград,  видела  скорое  его  освобождение  от  блокады,  видела  Победу...  Как  и  в  ее
стихотворениях  того  времени,  в  ней  жило  то,  всем  известное:  4Нас  покориться  ни¬
кто  не  заставит».  И  только  изредка  глаза  ее  подергивались  грустью  и  вдруг  прорыва¬
лось:  «Ах,  эта  Болдинская  осень  очень  затянулась!»  Несмотря  на  частые  болезни,  пи¬
сала  она  тогда  много  и  плодотворно,  так  что  «Болдинская  осень»  была  не  просто
фразой.  Раневская  называла  Анну  Андреевну  провидицей,  колдуньей,  иногда  просто
ведьмой...  И  однажды  по  секрету  призналась  мне,  что  написала,  посвятила  ей  -
Ахматовой!  -  четверостишие.  Вот  эти  строчки:
 40,  для  того  ль  Всевышний  Мэтр
Поцеловал  твое  чело,
 Чтоб,  спрятав  нимб  под  черный  фетр,
 Уселась  ты  на  помело?»
 Она  прочла  это  смущенно,  но  с  гордостью  и  обычной  иронией.  Самоирония  -  свойство
умного  человека  -  всегда  была  присуща  Раневской.
 В  том  же  1942  году  в  Ташкенте  был  организован  большой  спектакль-концерт  в  Опер¬
ном  театре,  сбор  от  которого  предназначался  в  фонд  помощи  детям.  Дети  военного
времени!  Все  участники,  сознавая  важность  этого  представления,  работали  с  огром¬
ным  энтузиазмом,  репетировали  ночами  с  полной  отдачей,  проявляя  часто  неожи¬
данную  изобретательность,  фантазию.  Автором  сценария  был  А.  Н.  Толстой,  а  ис¬
полнителями  -  многие  «звезды»  театра  и  кино.  Все,  независимо  от  званий,  играли
любые  роли,  брали  на  себя  любые  обязанности.  Сюжет  был  прост:  на  сцене  якобы
шла  съемка  некого  современного  фильма.  Двух  монтировщиков,  устанавливающих
 34

декорации,  изображали  С.  М.  Михоэлс  и  А.  Н.  Толстой.  Одетые  в  грубые  фартуки,
они  энергично  колотили  молотками.  Но,  когда  появлялся  актер  в  костюме  и  гриме
Гитлера,  они  бросали  работу  и  гонялись  за  ним,  пытаясь  этими  же  молотками  его
прикончить.  На  сцене  действовали  режиссер  и  оператор,  их  многочисленные  помощ¬
ники  и  ассистенты,  множество  актеров,  пожарные  и  осветители  -  словом,  происхо¬
дило  все,  что  бывает  на  настоящей  съемочной  площадке.  Впрочем,  этот  замечатель¬
ный  эпизод  нашей  тогдашней  жизни  и  работы  уже  не  раз,  кажется,  описывался.  А
я  -  только  о  Раневской.  Сценарий  позволял  вольную  импровизацию,  и  она  придумала
для  себя  роль  Костюмерши.  Она  суетилась,  старательно  поправляла  платья  на
актрисах,  пришивала  пуговицы  актерам,  появлялась  и  исчезала.  На  сцене  готовилась
«съемка»,  и  вот,  когда  «кадр»  был  уже  установлен  и  актер,  игравший  режиссера
фильма,  давал  команду  «Мотор!»,  она  вбегала,  в  черном  халате,  с  авоськой  в  руке,  и
громогласно  оповещала:  «Граждане,  в  буфете  коврыжку  дают!  Коврыжку!»  Сообще¬
ние  по  тем  временам  сенсационное,  и  «съемочная  площадка»  мгновенно  пустела!
 Я  дал  себе  слово  не  повторять  анекдотов,  связанных  с  Раневской,  ее  остроумных  расска¬
зов,  словечек,  метких  кличек,  которые  она  давала  разным  людям,  -  этим  иногда
уже  злоупотребляют,  как  только  о  ней  заходит  речь.  Сам  сейчас  часто  повторяю  ее
ответ  на  вопрос  о  самочувствии:  «Я  симулирую  здоровье».  Но  не  могу  отказать  себе  в
пересказе  одного  случая  из  ее  ташкентской  жизни,  который  она  сама  живописала,
сделав  из  него  целую  трагикомическую  новеллу.  Время  было  нелегкое,  и  она  взялась
продать  какую-то  вещь.  Не  для  себя,  нет  -  для  своих  друзей.  Кажется,  это  был  ку¬
сок  кожи  для  обуви.  Обычно  такая  операция  легко  производилась  на  «толкучке».  Но
она  направилась  в  комиссионный  магазин,  чтобы  купля-продажа  была  легальной.
Однако  там  кожу  почему-то  не  приняли,  а  у  выхода  из  магазина  ее  остановила  ка¬
кая-то  женщина  и  предложила  продать  ей  эту  кожу  из  рук  в  руки.  В  самый  мо¬
мент  совершения  «сделки»  появился  милиционер  -  молодой  исполнительный  узбек,  -
который  немедленно  повел  незадачливую  «спекулянтку»  в  отделение  милиции.  Повел
по  мостовой  при  всеобщем  внимании  прохожих...
 -  Он  идет  решительной,  быстрой  походкой,  -  рассказывала  Раневская,  -  а  я  стараюсь
поспеть  за  ним,  попасть  ему  «в  ногу»,  и  делаю  вид  для  собравшейся  публики,  что  это
просто  мой  хороший  знакомый  и  я  с  ним  беседую.  Но  вот  беда:  ничего  не  получа¬
ется  -  он  не  оченъ-то  меня  понимает,  да  и  мне  не  о  чем  с  ним  говорить...  И  я
стала  оживленно,  весело  произносить  тексты  из  прежних  моих  ролей,  жестикули¬
руя  и  пытаясь  сыграть  непринужденную  приятельскую  беседу  ...А  толпа  мальчи¬
шек  да  и  взрослых  любителей  кино,  сопровождая  нас  по  тротуару,  в  упоении  кричит:
«Мулю  повели!  Смотрите,  нашу  Мулю  ведут  в  милицию!»  Костя,  -  продолжала
она  горестно,  с  заиканием,  -  они  радовались,  они  смеялись.  Я  поняла,  они  меня  нена¬
видят,  Костя!  -  И  заканчивала  со  свойственной  ей  гиперболизацией  и  трагическим
изломом  бровей:  -  Это  ужасно!  Народ  меня  ненавидит!
 Народ  любил  Раневскую.  Точнее  сказать  -  любит  ее.  Любит  и  сегодня,  с  радостью  и
благодарностью  смотрит  ее  в  фильмах,  в  передачах,  ей  посвященных.  Счастливцами
считают  себя  те,  кто  видел  ее  в  спектаклях  или  на  концертной  эстраде.  Незабыва¬
ема  она  была  в  инсценировке  рассказа  Чехова  «Драма».  Я  имею  в  виду  не  киновари¬
ант,  хотя  и  он  очень  интересен,  а  тот,  что  она  играла  в  концертах  с  Абдуловым,
 35

которого  очень  ценила  как  партнера.  Когда  Осип  Наумович  умер,  она  отказалась
играть,  утверждала,  что  секрет  успеха  был  не  в  ней,  а  именно  в  нем,  Абдулове.  Гово¬
рила  это  очень  искренне.
 Ее  артистические  возможности  были  очень  широки,  актерский  диапазон  -  огромен.
Часто  полярные  грани  ее  дарования  -  комедия  и  драма  в  самых  ярких  своих  про¬
явлениях  -  сливались  в  одном  сценическом  образе.  И  это  придавало  особую  масштаб¬
ность,  объемность  ее  творчеству.  Вспомним  знаменитую  спекулянтку  из  «Шторма»
Биллъ-Белоцерковского.  Отвратительная  и  смешная  Манъка-щука  жила  под  диким,
звериным  страхом  разоблачения,  смерти,  соседствующим  с  жадностью  не  только  к
наживе,  но  и  к  самой  жизни,  пусть  низменной,  животной,  но  жизни  во  что  бы  то  ни
стало.  Эта  в  существе  своем  драматическая  основа  роли  и  являлась  тем  стержнем,
на  который  нанизывались  актрисой  все  характерные,  комедийные  детали  -  повадки
Маньки,  говор,  жизненная  игра  -  грошовая,  но  ведь  на  острие  ножа,  на  грани  гибели.
Все  это  было  блестяще  задумано  и  с  таким  темпераментом  исполнено  Раневской!
Целая  эпоха  с  ее  бурями,  резкими  контрастами  была  в  этом  небольшом  эпизоде  вре¬
мен  гражданской  войны  ...  Такие  сценические  создания  не  под  силу  просто  актрисе,
даже  очень  хорошей,  они  -  удел  только  незаурядной  личности  с  мудрым  понима¬
нием  жизненных,  если  хотите  -  исторических  интересов.
 О  Раневской,  которая  неоднократно  переходила  из  одного  театра  в  другой,  от  одного
режиссера  к  другому,  говорили,  что  она  неуживчива.  Может  быть.  Но  ведь  она  всю
жизнь  искала,  искала  творческого  созвучия,  понимания  своего  душевного  мира,  при¬
ятия  своих  критериев  в  искусстве.  Можно  только  изумляться,  как  за  долгую  жизнь
среди  этих  поисков  и  метаний  она  не  утеряла  самобытности,  «непохожести»,  свое¬
обычности  ...
 Говорили  также,  что  она  часто  ссорилась  с  друзьями.  Но  тут  я  берусь  утверждать:  она
больше  любила  мириться,  чем  ссориться.  Звучит  парадоксом,  но  парадоксальность
вообще  была  ее  жизненной  стихией.  Мой  собственный  опыт  тому  свидетельство.
Однажды  у  нас  произошла  размолвка.  (Спешу  заметить  -  виновником  был  я.)  Про¬
шло  время,  за  которое  случайная  ссора  уже  могла  обернуться  полным  разрывом.  И
вот  однажды,  выходя  в  толпе  с  гражданской  панихиды  по  С.  М.  Михоэлсу,  мы  слу¬
чайно  оказались  рядом  на  Малой  Бронной.  Она  тронула  меня  за  плечо:  «Костя,
пойдем  ко  мне,  выкурим  трубку  мира...»  Фаина  Георгиевна  жила  тогда  в  Старопи¬
меновском  переулке  (сейчас  это  улица  Медведева),  у  нее  была  комната  в  общей  квар¬
тире.  Комната  довольно  большая,  но  темная  -  окно  выходило  к  стене  соседнего
дома.  «Трубка  мира»  заключалась  в  чашке  хорошо  заваренного  чая.  Впрочем,  она  то¬
гда  еще  курила  одну  папиросу  за  другой.  Ссоры  как  не  бывало.  Только  беседа  была  про¬
низана  печалью  и  смутным  настроением  -  ведь  мы  пришли  с  похорон  большого  ар¬
тиста.  Я  благодарно  смотрел  в  ее  огромные  влажные  глаза...
 Я  и  сейчас,  когда  думаю  о  Раневской,  вижу  ее  глаза,  грустные  глаза  человека  с  несчастли¬
вой  судьбой.  Но  часто  они  вспыхивали  искрами  ее  особенного  юмора,  равного  кото¬
рому  я  не  встречал.  Как  хорошо,  что  она  была  в  нашей  жизни!
 Философ-поэт  сказал:  «Гот,  кто  неповторим,  -  незаменим».

Начало  50-х  гг.

Сумбурова.  «Модная  лавка"  И.  А.  Крылова.
 Театр  имени  Моссовета.  1949г.

Агриппина  Семеновна.  «Рассвет  над  Москвой"   А.  Сурова.  Театр  имени  Моссовета.  1950г.

Фатьма  Нурхан  -  Ф.  Раневская,  Мурат  -  Б.  Оленин.
 «Рассказ  о  Турции"  Назыма  Хикмета.  Театр  имени  Моссовета.  1953г.
 Манька-спекулянтка  -  Ф.  Раневская,  председатель  ЧК  -  А.  Зубов.  "Шторм"  В.  Билль-Белоцерковского.
Театр  имени  Моссовета.  1951г.

«Сомов  и  другие"  М.  Горького.  Театр  имени  Моссовета.  1954г.

Анна  Сомова  -  Ф.  Раневская,  Титова  -  А.  Севастьянова,  Лидия  -  А.  Орлова,  Сомов  -  К.  Михайлов

Сцена  из  спектакля  «Игрок"

Прасковья  Алексеевна  -  Ф.  Раневская,  Мирра  Михайловна  -  О.Викландт.
«Мракобесы»  А.  Н.  Толстого.  Московский  театр  имени  А.  С.  Пушкина.  1960г.

Бабушка,  «Деревья  умирают  стоя"  А.  Касоны.  Московский  театр  имени  А.  С.  Пушкина.  1958г.

Кадры  из  кинофильмов:  «Сегодня  новый  аттракцион"  (1966),  «Легкая  жизнь"  (1964),  «Так  и  будет"  (1963)

Ираклий  АНДРОНИКОВ 	Раневская  -  явление  удивительнейшее,  непостижимое  по  силе,
 по  глубине,  по  своеобразию,  по  диапазону  таланта!..
 Я  решаюсь  высказать  самоочевидную  мысль,  что  народность  Фаины  Георгиевны  Раневс¬
кой  необыкновенна.  Даже  на  фоне  широкой  народности  нашего  искусства  и  особо  вы¬
дающихся  его  мастеров.
 Я,  скажем,  больше  люблю  музыку  симфоническую.  И  для  меня  дирижер,  награжденный
народной  славой  и  народным  признанием,  и  есть  самый  народный.  А  другой  больше
любит  частушки.  И  для  него  самый  народный  -  руководитель  народного  хора.
 Так  и  с  актерами  разных  дарований  и  амплуа.  Но  Раневская  восхищает  решительно
всех.  Она  отвечает  вкусам  начиная  от  самых  взыскательных  и  радует  людей  даже
еще  не  приобщенных  к  искусству.
 Раневская  -  всенародна!
 Это  высочайший  эталон  признания,  намекающий,  как  бы  сказал  Белинский,  на  вели¬
кость  таланта  и  ту  высокую  степень  искусства,  которая  позволяет  говорить,  что
актриса  сумела  создать  нечто  такое,  чего  никто  до  нее  не  создал  и  что  отмечено
такими  неповторимыми  чертами  зрелого  и  совершенного  мастерства,  что  самая
смелая  похвала  не  покажется  тут  преувеличением.
 Это  особенно  замечательно  потому,  что  Раневская  играет  не  героинь,  которым  при¬
надлежат  симпатии  зрителей,  не  воплощает  в  созданных  ею  образах  общественный
идеал.  Нет,  почти  все  ее  роли  вызывают  смех,  взрывы  хохота,  смех  гомерический,
стоны  восторга,  восклицания,  означающие  предел  восхищения  комическим.  И  лучшие
среди  ее  персонажей  -  это  разоблаченные  ею,  Раневской,  -  выдающимся  художником
нашего  времени.
 Это  еще  и  потому  удивительно,  что  исполненные  ею  роли  большей  частью  очень  коро¬
тенькие.  Но  то,  что  она  умудряется  в  них  вложить,  -  это  такой  каскад  остро¬
умия,  неожиданных  и  небывалых  находок,  заключает  в  себе  такую  спрессованность
житейских  наблюдений  (с  какими  мы  встречаемся  повседневно,  но  еще  не  способны
осмыслить  их  сами),  что  едва  ли  не  каждая  ее  роль  становится  художественным
открытием.
 Пока  талантливый  художник  не  утвердился  во  мнении  общества,  говорят  о  его  от¬
дельных  удачах,  о  новых  его  работах  -  романах,  фильмах,  книгах,  симфониях,  о  сы¬
гранных  им  ролях.
 Когда  же  он  уверил  всех  в  своем  праве  быть  самим  собой  и  творить  по  законам,  им  са¬
мим  над  собой  поставленным,  начинают  говорить  о  его  творчестве  в  целом:  «Я  лю¬
блю  Маяковского»,  «Мне  нравится  Шостакович».
 Раневская  давно  уже  стала  художественным  понятием.  И  самое  появление  ее  перед  пу¬
бликой  каждый  раз  заключает  в  себе  залог  успеха,  который  через  несколько  минут
выразится  в  изъявлении  радостной  благодарности  и  любви.
 Но  вот  сыграна  еще  одна  роль,  и  другая,  и  тридцать,  и  пятьдесят,  и  число  перевали¬
вает  за  первую  сотню,  и  за  вторую,  и  наступает  такой  момент  в  этой  деятельно¬
сти,  когда  возникает  вопрос:  какой  же  секрет  таится  в  этом  таланте?  Какие  непо¬
вторимые  свойства  он  заключает  в  себе?  И  что  составляет  вклад  артиста  в  общую
сокровищницу  искусства?..
 И  тут  приходится  называть  словами  то,  что  чувствуешь  сердцем,  на  что  реагируешь
 50

смехом  или  слезами,  что  живет  в  твоей  памяти  в  нерасторжимом  единстве  всех
элементов,  живет  -  живое,  а  не  придуманное,  достоверное  до  такой  степени,  что  я
искренне  верю  в  существование  на  земле  не  только  самой  Раневской,  но  и  созданных
ею  Маньки  из  «Шторма»,  Розы  Скороход  из  «Мечты»,  миссис  Мак-Дермот  из
«Встречи  на  Эльбе»,  и  Ляли  из  «Подкидыша»,  и  фрау  Вурст,  и  Маргариты  Львовны
из  «Весны»,  и  мамаши  из  «Свадьбы»,  и  таперши  из  «Пархоменко»  -  всех,  кто  ро¬
жден  ее  талантом,  ее  вдохновением,  ее  трудом,  воображением,  ее  муками.  Потому
что  все,  что  она  создает,  она  создает  волнуясь,  и  беспокоясь,  и  трепеща  ...Я  верю  в
них  -  в  ее  персонажей,  -  как  верю  в  Чичикова,  в  Ноздрева,  в  Хлестакова,  в  Акакия
Башмачкина,  ибо  это  не  фантомы,  а  образы,  силой  гоголевского  таланта  населив¬
шие  землю,  раздвинувшие  пределы  жизни,  представившие  и  прекрасные  и  уродливые
человеческие  черты  в  их  художественной  гипертрофии.
 Я  не  случайно  упомянул  имя  Гоголя.
 Раневской  свойственна  гипербола  в  ее  художественных  творениях.  Не  та  гипербола,
что  не  оставляет  скупому  ничего,  кроме  скупости,  жадному  ничего,  кроме  жадно¬
сти,  ничтожному  ничего,  кроме  его  человеческой  малости.  Пет,  выявленная  Раневс¬
кой  подлая,  или  жалкая,  или  смешная  сущность  ее  персонажей  позволяет  рассматри¬
вать  их  не  в  ранге  отвлеченного  изображения  порока.  Ее  спекулянтка  Манька,
готовая  продать  кого  угодно  и  что  угодно,  не  лишена  ни  человеческих  черт,  ни  ха¬
рактера  ...  Она  -  человек,  доведенный  до  состояния  бесчеловечия  той  жизнью,  кото¬
рая  рушится  под  ударами  революции,  но  все  же  и  она  была  когда-то  человеком.  И
что  это  -  явление  огромное,  явление  социальное,  историческое.  И  многие  пласты
мысли  поднимает  в  сознании  этот  жуткий  и  поразительный  в  своей  конкретности
образ.
 Но  ведь  в  нем  (и  в  этом  сила  Раневской)  воплотилась  всякая  спекуляция,  всякая  звери¬
ная  сущность,  способная  выявиться  в  любое  время,  в  любых  обстоятельствах.  И  эта
фигура  обладает  огромной  обобщающей  силой.  Не  только  фигура  Маньки:  одна  из
важнейших  особенностей  таланта  Раневской  -  ее  способность  к  обобщению,  к  созда¬
нию  образа  достоверного  в  житейском  своем  изображении  и  в  своей  гиперболической
сущности.  В  умении  соединить  и  абстрактные  и  конкретные  черты.  То,  чем  так  си¬
лен  Гоголь.  Вот  почему  я  назвал  гоголевской  эту  черту  ее  дарования.
 Когда  я  был  подростком  и  впервые  читал  книгу  «Война  и  мир»,  отец  спросил:
 - 	Ну,  кто  тебе  из  героев  Толстого  понравился  больше  всего?
 Я  ответил:
 - 	Долохов.
 Отец  закрыл  книгу  и  сказал:
 - 	Ничего  не  понимаешь.  Долохов  -  негодяй.
 Я  огорчился.  И  только  долгое  время  спустя  понял:  не  Долохов  мне  понравился,  а  то,  как
написан  Долохов.  Я  не  сумел  отделить  восторга  перед  автором  от  нравственной
сущности  его  персонажа.  Но  если  меня  и  сегодня  спросят,  я  отвечу  по-прежнему:  «До¬
лохов».  Но  буду  при  этом  иметь  в  предмете  Толстого.
 Такого  же  рода  чувства  испытываю  я,  глядя  на  «бывшую  даму»  Раневской,  на  спеку¬
лянтку,  гадалку,  графоманку  Мурашкину,  на  Лялю  в  «Подкидыше»,  на  Гапку  из
«Повести  о  том,  как  поссорился...».
 51

Я  восхищаюсь  не  ими  -  я  восхищаюсь  Раневской.  В  ее  искусстве  даже  и  отвратительное
вызывает  эстетическое  наслаждение,  испытав  которое,  мы  становимся  зорче,  лучше
понимаем  законы  жизни,  лучше  ощущаем  критерий  прекрасного.
 Раневская  -  очень  большой  художник!  И  вот  еще  одно  доказательство.
 Читая  книгу,  мы  испытываем  наслаждение,  ощущая  своеобразный  стиль  автора.  И  го¬
ворим  о  стиле  как  о  высшем  выражении  индивидуальных  свойств  художника.
 Если  говорить  о  Раневской,  то  во  всех  ее  созданиях  мы  чувствуем  стиль  их  автора,  не¬
повторимую  манеру  его,  своеобразие  его  натуры  и  творческих  приемов.  Это  единство
стиля  не  означает,  однако,  однообразия.  И  словно  для  того,  чтобы  показать  свои  не¬
ограниченные  возможности  в  пределах  своего  голоса,  своего  обширного  человеческого
диапазона,  актриса  не  боится  играть  роли,  близкие  между  собой  по  материалу  ...
 Раневской  в  высшей  степени  удается  передать  не  только  существо  человека,  но  и  свое
отношение  к  нему  -  свою  мысль  о  людях,  о  жизни,  об  истории.  Ей  всегда  есть  что  до¬
бавить  к  авторскому  замыслу,  она  всегда  понимает,  как  углубить  и  развить  его.  И
работает  она  не  на  своей  характерности  и  даже  не  на  характере  своем.  Она  далеко
уходит  от  себя.  И  создает  людей  нисколько  на  себя  не  похожих.  Скромная,  неустро¬
енная,  неуверенная  в  себе,  вечно  в  себе  сомневающаяся  (но  как  художник  глубоко  убе¬
жденная  во  внутренней  своей  правоте!),  она  берет  характеры,  диаметрально  проти¬
воположные  собственной  своей  натуре,  -  играет  женщин  бесцеремонных,  грубых,
расчетливых,  жадных,  или  смешных,  или  жалких...
 Наше  время  сообщило  нам  особое  свойство  -  умение  видеть  себя  со  стороны  и  оценивать
себя  с  точки  зрения  других  людей.  Натуры,  наделенные  большим  талантом  и  юмо¬
ром,  люди  умные  и  ранимые,  глядя  на  себя  со  стороны,  чаще  всего  оценивают  себя
иронически.  И  эта  ироничность  в  высокой  степени  присуща  личности  Фаины  Георги¬
евны.  И  мы  часто  видим  ее  из-под  образа,  который  создан  ею  на  наших  глазах,  видим
его,  как  «паспарту»,  как  обводку,  подчеркивающую  выпуклость,  объемность,  живость,
достоверность  изображения.
 Даже  в  кино,  оставаясь  за  пределами  «четвертой  стены»,  Фаина  Георгиевна  умудря¬
ется  сохранять  контакт  со  зрителем  -  она  словно  просачивается  сквозь  эту  4чет-
вертую  стену»,  и  «стена»  диффундирует  под  напором  ее  таланта.  И  при  этом  она
живет  в  образе,  над  образом  и,  как  говорят  в  авиации,  «барражирует»  над  ним  и
апеллирует  к  залу,  не  глядя  в  зал,  но  4посвящая  ему  свое  очередное  творение»  ...
 С  необычайной  остротой  Раневская  проникает  в  социальную  основу  образа.  Она  мыс¬
лит  исторически.  Для  нее  нет  характеров  неподвижных  -  вне  времени  и  про¬
странства.  Она  очень  конкретна  и  глубока.  И  великолепна  в  разнообразии  нацио¬
нальном  -  русская  4мамаша»,  украинская  кулачка,  американская  миллионерша,
фашистская  фрау  Вурст,  местечковая  стяжательница  в  «Мечте»  ...
 Кстати,  об  этой  картине.  Занятия  Лермонтовым  заводят  меня  иногда  так  далеко,
что  в  поисках  родственника  поэта  по  фамилии  Дезобри  я  забрел  как-то  в  амери¬
канский  журнал  «Лук»  1944  года  и  обнаружил  там  великолепные  строки  об  этой
картине  Евгения  Габриловича  и  Михаила  Ромма.
 4В  Белом  доме  картину  видел  президент  Соединенных  Штатов  Америки  Рузвельт;  он
сказал:  4Мечта»,  Раневская,  очень  талантливо.  На  мой  взгляд,  это  один  из  самых
великих  фильмов  земного  шара.  Раневская  -  блестящая  трагическая  актриса».
 52

Теодор  Драйзер  также  видел  «Мечту».  Вот  что  писала  после  смерти  писателя  его  су¬
пруга  Элен  Драйзер:
 «Теодор  был  очень  болен.  Ему  не  хотелось  писать,  не  хотелось  читать,  не  хотелось  ни  с
кем  разговаривать.  И  однажды  днем  нам  была  прислана  машина  с  приглашением
приехать  в  Белый  дом.  Советский  посол  устроил  специальный  просмотр  фильма
«Мечта».  В  одном  из  рядов  я  увидела  улыбающегося  Чаплина,  Мэри  Пикфорд,  Миха¬
ила  Чехова,  Рокуэлла  Кента,  Поля  Робсона.
 Кончилась  картина.  Я  не  узнала  своего  мужа.  Он  снова  стал  жизнерадостным,  разго¬
ворчивым,  деятельным.
 Вечером  дома  он  мне  сказал:  «Мечта»  и  знакомство  с  Розой  Скороход  для  меня
величайший  праздник».
 И  Драйзер,  взяв  в  руки  перо,  начал  писать  статью  о  «Мечте».  Он  писал  ее  три  месяца.
К  сожалению,  рукопись  была  потеряна».
 Блестящее  искусство  Раневской  подтверждает  еще  и  то  обстоятельство,  что  она
играет  в  кинокартинах  в  таком  блистательном  окружении,  в  окружении  таких
мастеров,  таких  талантов,  как  Грибов,  Хмелев,  Яншин,  Гарин,  Мартинсон,
Плятт,  Абдулов,  Жаров,  Чирков,  Орлова,  Жеймо,  Марецкая,  Астангов,  Станицын,
Кузьмина  ...И  этот  ансамбль  помогает  ей  с  еще  большим  блеском  обнаружить  ее
грандиозное  дарование...

Анатолий  АДОСКИН 	В  ней  поражало  все  фигура,  голос,  смесь  эксцен¬
 тричности  и  величия.  Критики,  журналисты,
поклонники  искали  встречи  с  ней,  правдами  и  не¬
правдами  пытались  добыть  любую  информацию
о  ее  жизни  и  вольно  или  невольно  создавали  вокруг
ее  имени  некую  легенду.  Как  же  решиться  обык¬
новенными  словами  рассказать  о  столь  не¬
обыкновенном  явлении  -  Фаине  Георгиевне  Ра¬
невской?  Все,  что  связано  с  ней,  не  укладывается  в
один  ряд  и  словно  спорит  одно  с  другим.  Выла
одной  из  самых  признанных  актрис,  а  написано
о  ней  мало.  Имела  огромную  популярность  в
кино,  но  снялась  всего  в  трех  больших  ролях,
остальные  -  эпизодические.  Все,  что  создавалось
ею  в  театре,  становилось  событием,  но  и  там
количество  сыгранных  ролей,  увы,  невелико.  Она
была  гордой  и  независимой  и,  быть  может,  про¬
изводила  впечатление  обеспеченного  и  устроен¬
ного  человека.  Но  так  только  казалось.  Никогда
не  заботясь  о  собственном  благополучии,  она  пеклась  о  людях,  с  которыми  сводила  ее
судьба,  жила  заботами  о  друзьях,  боялась  кого-нибудь  забыть.  Это  были  ее  правила,
которые  порой  принимали 	угрожающие
 А  ее  способность  отвечать  на  все  письма  -  обязательно,  несмотря  на  занятость,  уста¬
лость  или  недомогания.  Она  принадлежала  замечательному  роду  деятелей  старой
русской  культуры,  служителей  высокого  искусства,  и  потому  считала  себя  обязанной
соответствовать  идеалу,  который  в  ней  видел  зритель.
 Никогда  не  забуду,  как  в  разговоре  об  артистах  провинциальных  театров  России  в  дале¬
кие  времена  она  заметила:  «Голубчик,  они  же  почти  все  были  с  университетскими
значками».  Она  никогда  не  занимала  никаких  общественных  должностей,  не  высту¬
пала  в  печати,  не  держала  речей,  даже  не  играла  положительных  ролей,  но  была  ис¬
тинно  народной  артисткой,  истинно  общественным  человеком.  Потому  что  всегда
болела  за  общее  дело  и  страстно  интересовалась  всем,  что  творится  в  мире.
 И  самый  драматический  парадокс:  имела  много  друзей,  но  была  одинока.  Ведь  она  пере¬
жила  всех  своих  самых  любимых  людей  -  всех.  Остались  лишь  дорогие  воспомина¬
ния:  Анна  Ахматова,  Дмитрий  Шостакович,  Екатерина  Гелъцер,  Василий  Кача¬
лов,  Сергей  Эйзенштейн,  Любовь  Орлова,  Павла  Вульф.  Теперь  они  смотрели  на  нее  с
памятных  фотографий.  А  мы  -  я  говорю  о  тех  из  нас,  кому  выпало  счастье  назы¬
ваться  ее  друзьями  и  кто  имел  честь  общаться  с  ней,  -  разве  могли  мы  хоть  чем-то
заменить  их,  истинно  ей  равных!
 Один  портрет  занимал  самое  видное  место.  Это  был  Пушкин.  Его  лик  висел  не  только
в  большой  комнате,  он  был  и  на  стене  в  спальне,  почтовые  открытки  с  его  изображе¬
нием  стояли  на  книжных  полках  в  коридоре,  небольшой  томик  с  его  профилем  всегда
лежал  у  изголовья.  Этот  томик  Пушкина  (вот  уж  истинно  библиографическая  ред¬
кость,  ведь  все  его  стихи  там  были  исписаны  ее  собственными  комментариями!)  бук-
 54

валъно  сопровождал  ее  всюду,  он  непременно  должен  был  быть  под  рукой;  когда  она
направлялась  в  столовую  завтракать,  когда  перебиралась  в  большую  комнату  и  сади¬
лась  в  кресло  рядом  с  телефоном,  откуда  последние  годы  общалась  с  друзьями.  Мы  го¬
ворили  на  разные  темы  -  Фаина  Георгиевна  была  удивительным  собеседником,  -  но
ни  один  разговор  не  мог  обойти  Пушкина.  Ход  такой  беседы  был  непредсказуем.  На¬
чиналось  всегда  с  вопроса:  «Ну  как  там,  в  заведении?»  -  это  значило:  «Что  в  те¬
атре?»  Потом  следовали  образные  и  точные  определения  общих  знакомых.  Здесь  пре¬
имущественно  доставалось  администрации  и  режиссерам.  Вдруг  разговор  переходил
на  жизнь  животных  и  обсуждение  фауны  и  флоры,  затем  касался  политического
строя  Америки  и  в  конце  концов  каким-то  образом  выходил  на  высокую  поэзию  и,
следовательно,  в  нем  возникал  Пушкин.  Никогда  не  забуду  рассказа  о  том,  как  она
однажды  увидела  его  во  сне  и  тут  же  по  телефону  сообщила  об  этом  Ахматовой.
«Немедленно  еду!»  -  без  паузы  ответила  ей  Анна  Андреевна.
 Пушкин  был  для  Раневской  и  недоступным  солнцем  и  самым  близким  человеком.  Среди
ее  друзей  были  пушкинисты  -  Цавловская,  Бонди.  Но  и  она  сама,  не  предполагая,
что  делает  литературоведческое  открытие,  во  время  чаепития  могла  обронить
поразительно  точную  мысль:  «Вот  почему  Жуковский  вдруг  уехал  из  России  и
больше  никогда  не  вернулся?  А  я  знаю  -  потому  что  в  России  не  стало  Пушкина».
 Наша  дружба  началась  в  50-м  году.  Мы  были  на  гастролях  в  Ленинграде.  И  вдруг  не¬
ожиданно  столкнулись  в  музыкальном  магазине.  Оказалось,  у  нас  общие  интересы:
Фаине  Георгиевне  кто-то  подарил  проигрыватель,  я  же  был  обладателем  такового
давно,  и  мы  решили  скупить  всю  симфоническую  музыку  в  магазинах  Ленинграда,
опасаясь,  что  в  Москве  нам  это  не  удастся.  Уезжали  мы  счастливые,  с  огромными
увесистыми  коробками  пластинок.  С  трудом  дотащили  их  до  дома  и  сразу  начали
перезваниваться,  делясь  впечатлениями  об  исполнительском  искусстве  солистов,  о
мастерстве  дирижеров,  зазывать  друзей  на  уникальные  прослушивания.  А  на  завтра
выяснилось,  что  во  всех  магазинах  Москвы  эти  пластинки  продаются  совершенно
свободно.  Фаину  Георгиевну  это  очень  развеселило,  она  часто  вспоминала  эту  исто¬
рию,  которая  так  ярко  обнаружила  наши  «деловые»  качества.
 Трудно  объяснить,  как  она  работала,  была  в  этом  какая-то  тайна.  Когда  Станиславс¬
кий  говорил,  что  его  «система»  нужна  для  людей  одаренных,  но  не  для  артистов,  на¬
деленных  талантом,  так  сказать,  «от  бога»,  он  словно  думал  о  Раневской.  Пожа¬
луй,  самым  главным  в  ее  творчестве  была  работа  с  партнерами  -  душевно  ей
близкими,  к  которым  она  питала  сердечное  расположение.  Они  должны  были  быть
чем-то  вроде  сотворческих  родственников  ее.  И  если  этот  круг  по  каким-либо  причи¬
нам  распадался,  ей,  при  ее  тонкой  натуре,  становилось  трудно  переступать  некий
неведомый  другим  порог.  Когда  ушел  из  жизни  Вадим  Бероев,  ее  партнер  в  спектакле
«Странная  миссис  Сэвидж»,  Раневская  отказалась  продолжать  играть  свою  люби¬
мую  роль.  Не  могла  преодолеть  что-то  в  себе  и  не  могла  общаться  с  другим  челове¬
ком.
 Так  случилось  и  после  смерти  О.  Н.  Абдулова:  лишь  один  раз  она  согласилась  сыграть  с
другим  партнером  рассказ  Чехова  «Драма»  -  для  записи  на  телевидении.  Сцениче¬
ская  жизнь  Раневской  была  не  иллюзорна,  была  ее  собственной,  и  если  из  нее  уходил
друг,  партнер,  то  безвозвратно  и  навсегда  уходила  за  ним  она  сама.
 55

Творчество  для  нее  было  естественным  способом  существования.  В  нем  заключалась  осо¬
бая  гармония  ее  души,  ибо  сцена  давала  возможность  для  духовной  исповеди,  необхо¬
димой  ей  до  последних  дней  жизни.
 Мне  посчастливилось  пройти  рядом  с  Фаиной  Георгиевной  весь  путь  создания  спекта¬
кля  «Дальше  -  тишина»,  где  я  помогал  постановщику  А.  В.  Эфросу  и  участвовал  как
актер.  Только  сегодня  начинаешь  осознавать  и  с  грустью  корить  себя  за  многое,  чего
не  дано  было  понять  нашей  всезнающей,  неуступчивой  и  категоричной  молодости.  Я
вспоминаю,  как  настороженно,  против  своей  воли,  восприняла  Фаина  Георгиевна  пла¬
стическое  решение  спектакля,  какими  хитростями  мы  убедили  ее  принять  декора¬
цию,  где  вращалось  несколько  кругов,  где  не  было  стен,  занавеса...  А  ей  так  хотелось
«своего»  театра,  в  котором  можно  было  бы  прислониться  к  стене,  уйти  в  настоящие
двери,  передвигаться  без  страха  попасть  ногой  в  щель  ...Но  она  подчинилась  замыслу
со  свойственными  ей  грустью  и  юмором.
 Фаина  Георгиевна  все  роли  переписывала  своим  характерным,  напоминающим  иерог¬
лифы  почерком  в  обыкновенную  ученическую  тетрадь,  на  полях  делала  множество
пометок,  понятных  только  ей.  С  этой  тетрадкой  она  не  расставалась,  хотя  на
сцене  всегда  импровизировала  и  могла  сказать  что-то  совсем  неожиданное.  Потом
текст  роли  органически  сливался  с  ее  обликом,  и  уже  трудно  было  представить  его
где-то  когда-то  записанным.  Фаина  Георгиевна  всегда  чутко  чувствовала  несовершен¬
ство  текстового  материала  и  смело  становилась  соавтором  драматурга:  находила
точные  слова,  яркие  обороты  речи,  единственно  пригодные  для  своего  персонажа.  Ду¬
маю,  что  театроведам  стоило  бы  проделать  исследовательскую  работу  -  сравнить
авторские  тексты  ролей,  сыгранных  Фаиной  Георгиевной,  с  ее  редакциями,  которые
часто  казались  образнее  оригинала.
 Я  вспоминаю  одну  из  ее  несбывшихся  ролей,  ибо  работа  эта  не  состоялась:  «Госпожа  ми¬
нистерша»  Б.  Нушича.  Пьеса  шла  на  сцене  нашего  театра  с  великолепной  Верой  Пе¬
тровной  Марецкой  в  главной  роли.  Предполагалась  и  вторая  редакция  спектакля  -  с
Фаиной  Георгиевной.  Раневскую  не  устраивал  перевод  пьесы,  и  она  все  переписала
сама  -  насколько  же  ее  вариант  был  выразительнее,  интереснее!
 Она  очень  страдала  оттого,  что  мало  играет.  Надо  сказать,  это  происходило  не  по¬
тому,  что  ей  предлагали  мало  новых  работ,  а,  скорее,  от  ее  собственной  требова¬
тельности.  Не  могла  она  позволить  себе  делать  нечто  случайное,  необязательное.
Выть  может,  еще  и  поэтому  ее  редкое  появление  и  на  сцене,  и  на  киноэкране,  и  на
телевидении  всегда  становилось  событием.  Сколько  было  настойчивых  предложений,
но,  даже  испытывая  творческий  голод,  Раневская  ни  разу  не  покривила  душой  и  не
согласилась  играть  то,  что  пришлось  не  по  душе.  А  ведь  как  порой  артисты  бывают
нестойки,  неразборчивы,  когда  их  куда-то  зовут,  что-то  обещают,  -  этим  грешат
даже  знаменитости.  Но  и  тут  Фаина  Георгиевна  была  так  же  велика,  как  и
должно  быть  настоящему  художнику.
 Зато  когда  наступал  ее  день  и  она  выходила  на  сцену,  это  был  день  необыкновенный!
Отменялись  любые  звонки,  отвлекающие  разговоры  -  впереди  только  спектакль!
Она  входила  в  театр,  и  ее  словно  окружало  некое  магическое  поле,  кое-кто  даже  бо¬
ялся  попасть  в  его  сферу  и  сторонился,  когда  Раневская  величественно  шествовала  в
свою  гримерную.  Приходила  она  часа  за  два  до  начала  спектакля.  Любопытно,  что
 56

почти  всегда  играла  в  костюмах  из  собственного  гардероба.  Но  надевала  их  только
на  спектакли,  дома  и  в  гости  в  них  не  ходила.  В  спектакле  «Дальше  -  тишина»,
играя  в  своем  пальто  и  со  своим  шарфом,  дорогим,  откуда-то  привезенным,  она  оста¬
вляла  их  в  театре  до  следующего  представления.  Я  знал,  что  этот  шарф  -  ее  люби¬
мый  и  теплый,  что  ей  очень  его  недостает,  когда  на  улице  холодно.  Но  он  уже  при¬
надлежал  Люси  Купер,  а  не  ей.  Она  так  сживалась  со  своей  героиней,  так  проникала
в  жизнь  этой  женщины,  настолько  становилась  ею,  что  отдавала  ей  любимые  вещи.
В  гримерную  она  приносила  в  сумочке  фотографии  в  маленьких  старинных  рамках
и  ставила  на  свой  столик.  Они  были  рядом,  когда  она  гримировалась,  хотя  изобра¬
женных  на  них  людей  уже  не  существовало  на  свете.  Но  они  смотрели  на  нее,  и  ей
это  помогало,  было  необходимо.
 У  нее  никогда  не  бывало  «рядового»  спектакля.  Каждый  становился  единственным,  не¬
повторимым  в  ее  жизни.  И  здесь  вспоминаются  слова,  которые  повторял  Станис¬
лавский:  «Священнодействуй  или  убирайся  вон!»
 Она  никогда  не  хотела  знать,  кто  из  знакомых  сидит  в  зале.  Очень  гневалась,  если  их
называли.  Это  ей  мешало.  Она  мучилась,  когда  кто-то  из  друзей  или  уважаемых  ею
людей  просил  достать  билет  на  ее  спектакль.  Вообще  можно  только  удивляться
тому,  что  значило  для  нее  быть  актрисой  и  выходить  на  сцену.  Очень  больной  чело¬
век,  -  чем  только  не  переболела  в  своей  жизни!  -  она  возвращалась  к  жизни  через  те¬
атр,  только  он  давал  ей  силы.  Фаина  Георгиевна  как  бы  воплощала  строки  Бара¬
тынского:  «Болящий  дух  врачует  песнопенье».  Театр  был  для  нее  лучшим  лекар¬
ством,  сцена  -  единственным  исцелителем.  И  ничего  не  могло  быть  для  нее  страш¬
нее,  чем  потерять  возможность  выходить  на  сцену  ...

Впервые  я  пришла  в  квартиру  Раневской,  когда
она  была  больна,  и  мы  репетировали  «Странную
миссис  Сэвидж»  у  нее  дома.  Высокая,  седая,  краси¬
 вая  (становясь  старше,  хорошела,  но,  когда  ей
говорили  об  этом,  обижалась:  «Вы  надо  мной
издеваетесь»),  в  длинном  черном  халате,  она  ка¬
залась  больше  своей  квартиры,  словно  не  вмеща¬
лась  в  нее.  Так  же  не  вмещается  ни  в  какие  слова.
Отмечать  80-летие  она  отказалась.  Так  было  и
за  пять  лет  до  того.  «Давайте  устроим  ваш
праздник,  -  просили  мы  ее.  -  Сколько  людей  по¬
чтут  за  честь  и  радость  приветствовать  вас!"
«Вы  с  ума  сошли,  -  мгновенно  реагировала  она.  -
Я  расскажу,  как  это  будет  выглядеть.  Сидит
старуха  в  кресле,  и  все  поют  гимн  ее  подагре.  По¬
том  ей  дарят  сто  пятьдесят  дерматиновых  па¬
пок,  она  вызывает  грузовое  такси,  чтобы  все  это
увезти,  приезжает  домой  и  на  нервной  почве
«дает  дуба».  Зачем  мне  и  вам  это  надо?»
 Ия  САВВИНА
 Я  не  помню,  чтобы  Раневская  что-нибудь  для  себя  просила,  искала  какую-либо  выгоду.
При  этому  нее  было  обостренное  чувство  благодарности  за  внимание  к  ней.  В  связи  с
80-летием  ее  наградили  орденом  Ленина,  и  мы,  несколько  человек,  приехали  с  цве¬
тами  поздравить  Фаину  Георгиевну  (постановление  опубликовано  еще  не  было,
только  в  театр  сообщили,  и  Раневская  ничего  не  знала).  Реакция  ее  была  неожидан¬
ной;  мы  привыкли  к  ее  юмору  -  даже  болея,  шутила  над  собой.  А  тут  вдруг  -  за¬
плакала.  И  стала  нам  еще  дороже,  потому  что  отбросила  завесу  юмора,  которым
прикрывала  одиночество.
 Среди  множества  поздравлений  была  телеграмма  от  Сергея  Юрского,  которого  она  лю¬
била  и  высоко  ценила:  «Дорогая  Фаина  Георгиевна,  вы  солнце  и  гордость  русского  ис¬
кусства».
 «Я  плакала  и  готова  была  покончить  с  собой,  -  говорила  она,  -  потому  что  он  написал
то,  что  не  соответствует  действительности.  Я  же  ничего  не  сделала  из  того,  что,  в
общем-то,  могла».
 Раневская  не  кокетничала,  скромности  ее  было  чуждо  неумное  ханжество.  Фаина  Геор¬
гиевна  знала,  что  одарена  природой,  но  она  была  обременена  своим  талантом,  кото¬
рый  не  удавалось  полной  мерой  выплеснуть.  У  Андрея  Платонова  есть  строки  как
будто  про  нее:  «Он  скучал  от  своего  таланта,  как  от  одиночества,  не  зная,  как  нам
высказать  это,  чтобы  мы  поняли».
 Она  все  чаще  болела,  но  грустила  об  одном:  «Какое  наслаждение  было  бы  сидеть  болеть
и  учить  роль».
 Фаина  Георгиевна  утверждала,  что,  начни  она  жизнь  сначала  -  стала  бы  археологом.
Мне  кажется,  наоборот,  -  будучи  археологом,  все  равно  стала  бы  актрисой.  Человек
высокой  культуры,  она  прекрасно  знала  литературу,  увлекалась  биологией  и  генети¬
кой.  Археология  -  пласты  миллионнолетней  культуры,  опыт  всего  человечества.
 58

Уникальная  натура  актрисы  находилась  в  непосредственной  связи  с  этим  опытом,  и
ее  интерес  к  археологии  казался  мне  естественным.
 Фаина  Георгиевна  рассказывала,  что,  увидев  горе  своей  матери  по  поводу  кончины  совсем
чужого  и  незнакомого  Чехова,  она  прочла  «Скучную  историю».  «И  здесь  кончилось  мое
детство»,  -  утверждала  она.
 Детство  кончилось,  но  след  его,  прекрасный  след  чистоты  и  правды,  остался  в  ней  навсе¬
гда.  Не  случайно  на  столе,  среди  любимых  книг,  не  стоящих  на  полке,  а  читаемых,
перечитываемых,  -  «Сказки»  Андерсена.  В  письмах  она  позволяла  себе  погрустить,
«поплакаться  в  жилетку»,  но  в  беседе  любое  напряжение  снимала  юмором.  «Я  уже
давно  ничего  не  читаю.  Я  перечитываю.  И  все  Пушкина,  Пушкина,  Пушкина...  Мне
даже  приснилось,  что  он  входит  и  говорит:  «Как  ты  мне,  старая  дура,  надоела!»
 Раневская  жила  скромно.  «Вот  мое  богатство»,  -  говорила  она,  замечая  недоумение
впервые  пришедших  к  ней  людей,  и  обводила  рукой  стены  квартиры.  Портреты  Ах¬
матовой,  Пастернака,  Качалова,  Щепкиной-Куперник,  Улановой,  Акимова  с  дарст¬
венными  надписями.
 Однажды  она  рассказала  прелестную  новеллу:  «Как-то  я  была  у  Анны  Андреевны  Ах¬
матовой.  Неожиданно  пришел  Пастернак.  Очень  грустный.  Какие-то  неурядицы
жизни  удручали  его.  Анна  Андреевна  что-то  тихо  сказала  ему,  в  его  глазах  появи¬
лись  слезы,  он  поцеловал  ей  руку,  поблагодарил  и  быстро  ушел.  «Что  случилось?  За
что  Борис  Леонидович  благодарил  вас?»  -  спросила  я.  «Ничего  не  случилось.  Просто  я
прочла  стихи,  которые  написала  для  него:
 Здесь  все  принадлежит  тебе  по  праву.
 Стеной  стоят  дремучие  дожди.
 Отдай  другим  игрушку  мира  -  славу,
 Иди  домой  -  и  ничего  не  жди».
 С  тех  пор,  когда  меня  начинают  одолевать  мелкие  неприятности,  я  вспоминаю  эту
сцену  и  все  повторяю  Пушкина:
 «Жизни  мышья  беготня,
 Что  тревожишь  ты  меня?»
 Мне  нравилось  заходить  в  театр,  когда  играла  Раневская.  Дверь  из  общего  коридора,  ве¬
дущая  в  ту  закулисную  часть,  где  артистические  уборные,  закрыта.  Все  стараются
говорить  тише.  Сцена  вымыта,  пахнет  не  пылью,  а  свежестью.  «Я  сегодня  играла
очень  плохо.  Огорчилась  перед  спектаклем  и  не  могла  играть:  мне  сказали,  что  вы¬
мыли  сцену  для  меня.  Думали  порадовать,  а  я  расстроена,  потому  что  сцена  должна
быть  чистой  на  каждом  спектакле».
 Раневская  раздражалась  по  мелочам,  капризничала  «не  по  делу»,  как  считали  многие.
Так  решила  однажды  и  я,  когда  репетировали  «Сэвидж».  И  взбунтовалась.  Потом
боялась,  что  Фаина  Георгиевна  никогда  не  простит  меня,  а  она  сама  позвонила,  и
мы  часа  четыре  говорили  и  обе  плакали.  Чувствуя  мое  раскаяние,  Фаина  Георгиевна
уверяла,  что  виновата  во  всем  она,  что  не  имела  права  не  щадить  мои  нервы.
 Величие  ее  откровенности  тогда  потрясло  меня:  «Я  так  одинока,  все  друзья  мои
умерли,  вся  жизнь  моя  -  это  работа.  Совсем  молодой  я  осталась  в  России  одна,  без
 59

родственников,  по  двум  причинам  —  не  мыслила  жизни  без  театра,  а  лучше  русского
театра  в  мире  нет.  Но  это  не  главное.  Возможно  ли  оставить  землю,  где  похоронен
Пушкин  и  где  каждое  дуновение  ветра  наполнено  страданием  и  талантом  твоих
предков!  Это  ощущение  Родины  -  моя  жизнь.  И  вдруг  я  позавидовала  вам.  Позавидо¬
вала  той  легкости,  с  какой  вы  работаете,  и  на  мгновение  возненавидела  вас.  А  я  ра¬
ботаю  трудно,  меня  преследует  страх  перед  сценой,  будущей  публикой,  даже  перед
партнерами.  Я  не  капризничаю,  девочка,  я  боюсь.  Это  не  от  гордыни.  Не  провала,  не
неуспеха  я  боюсь,  а  -  как  вам  объяснить?  -  это  ведь  моя  жизнь,  и  как  страшно  не¬
правильно  распорядиться  ею».
 Гипертрофированная  эмоциональность,  нервная  сосредоточенность  в  работе  -  булавоч¬
ный  укол  мог  привести  к  взрыву.  Она  думала  над  ролью,  выстраивала  ее  заранее,  но
все  умозрительные  решения  могли  в  секунду  разрушиться  ее  внутренним  эмоцио¬
нальным  ходом,  который  иногда  оказывался  правильней  и  сильней  ранее  построен¬
ного.  Интуитивно  она  разрушала  то,  что  сама  придумала.  Интуитивно  жаждала
существовать  на  сцене  «как  бог  на  душу  положит».  У  нее  поэтому  спектакли  бывали
неровные  -  сильнее,  слабее,  но  всегда  интересные.  Просто  появление  на  сцене  такой
личности  -  уже  событие,  зрителя  завораживал  магнетизм  ее  духовного  бо¬
гатства.
 В  спектакле  «Дальше  -  тишина»  была  сцена,  когда,  разлученная  с  безмерно  любимым
мужем,  она  из  телефонного  разговора  узнает  о  его  болезни,  потом  разговор  прерыва¬
ется  ...  И  она  повторяет:  «Он  болен,  болен,  болен  ...»  Она  повторяла  одно  это  слово,
казалось,  бесконечно,  у  зрителей  не  хватало  дыхания  для  восприятия.  Ошеломля¬
ющее  чувство  выплеснутого  огромного  страдания.  Это  не  прием,  не  форма,  а  вы¬
плеск.  Па  каждом  спектакле  по-разному.  Сколько  было  в  душе.  Не  преувеличивала  и
не  обманывала.
 А  встреча  с  мужем  перед  окончательной  разлукой!  Лучшие  спектакли  Раневской,  когда
она  убирала  сантимент,  наполняла  сцену  юмором  и,  только  оставшись  одна,  полно
обнаруживала  свое  страдание.  Но,  бывало,  теряла  контроль  над  собой  и  открыто,
всласть  страдала  в  этой  сцене.  С  точки  зрения  актерского  мастерства  элегантнее
скрыть  страдание,  но  как  драгоценны  эти  моменты  забвения  мастерства!  Ведь  боль
Раневской,  личный  крик  ее  сердца,  неприют  ее  души,  неиспользованность  ее  таланта
сплавлялись  с  событиями  пьесы,  с  героиней,  и  происходил  прекрасный  взрыв,  естест¬
венный  и  страшный  в  своей  обнаженности  и  откровенности.
 Трагическая  тема,  прозвучавшая  у  Раневской  в  этом  спектакле,  показалась  многим  не¬
ожиданной,  потому  что  мы  почти  ничего  не  знали  о  ее  жизни.  Не  любила  Старуха
(так  ее  называли  в  театре  «за  глаза»,  уважительно,  с  большой  буквы:  «Старуха»  -
символ  мудрости  и  величия)  рассказывать  о  себе.  «Воспоминания  -  это  грезы  старо¬
сти»,  -  говорила  она.
 Редкими  моментами,  когда  она  все-таки  вспоминала,  мы  очень  дорожили.  Годы  гра¬
жданской  войны,  эвакуация  во  время  Отечественной,  послевоенные  годы  ...
 «В  двадцатые  годы  наша  сборная  труппа  играла  в  Крыму.  Мы  погибали  от  голода.  На¬
конец  решили  пойти  к  комиссару.  Сидел  человек  с  закрытыми  глазами.  Я  сказала:
«Не  могу  говорить  с  вами,  если  вы  на  меня  не  смотрите».  Он  открыл  глаза  -  это
были  страшные,  кровавые  глаза:  «Я  не  сплю  четыре  месяца».  Какие  были  люди!»
 60

Да,  она  имела  право  на  огорчения  по  мелочам.  Хотя  бы  потому,  что  при  такой  само¬
отдаче  не  теряла  способности  видеть  эти  мелочи;  она  замечала,  как  партнер  одет,
причесан,  слышала  его  паузы  и  требовала  такого  же  внимания  от  партнеров.
Трудно  было  работать  с  ней,  если  считать  требовательность  придиркой,  но  если
принять  и  понять  ее  нормы  существования,  попытаться  хоть  как-то  соответство¬
вать  им  -  работа  превращалась  в  наслаждение.  Я  испытала  это  в  «Странной  мис¬
сис  Сэвидж».  Доброту  моей  Фэри  играла  не  я,  ее  играла  Раневская  своим  проникнове¬
нием  в  характер  и  судьбу  этой  девочки.  (К  примеру,  один  из  ее  советов:  «Фэри  -
аристократична.  Вы  говорите:  «Зубной  врач  меня  любит»  -  и  показываете  зубы.
Это  не  надо,  это  вульгарно.  Я  не  вмешиваюсь  в  дела  других  актеров,  но  вам  должна
сказать  из  чувства  симпатии».)  Она  сострадала  болезни  Фэри,  прощала  ей  озорство,
любовалась  ее  неуклюжими  попытками  развеселить  окружающих,  и  это  ее  понима¬
ние  и  соучастие  давало  мне  силу  и  легкость,  желание  играть.  Я  полюбила  эту  роль
из-за  Раневской.
 Придиралась.  Говорила,  мешают  играть,  если  одеты  неправильно.  А  вдуматься,  какая
же  придирка:  «Пришла  девочка,  репетировала.  Милое  существо  в  брючках.  Говорю
ей  -  «вот  так  и  играйте».  А  на  сцену  выходит  девочка  в  мини-юбке,  уродующей  ее
фигуру,  делающей  ее  совсем  не  тем  человеком,  который  со  мной  репетировал...
играть  было  трудно».  Можно  воспринять  эти  слова  как  раздражение  за  то,  что  пре¬
небрегли  ее  советом,  а  по  существу  это  было  внимание  к  партнеру.  Однажды  в  «Сэ¬
видж»  Фаина  Георгиевна  сказала,  что  мне  надо  бы  поменять  платье.  «Фаина  Геор¬
гиевна,  я  так  к  нему  привыкла,  что  надеваю  платье  и  очки  -  и  я  уже  Фэри».  -
«Понимаю.  Ради  бога,  если  это  вам  помогает».  Потом  я  вдруг  увидела,  что  за  долгое
время  платье  просто  потеряло  форму,  в  нем  нельзя  уже  было  выходить  на  сцену.  Ра¬
невская  первая  заметила  это,  но  из  уважения  к  моему  актерскому  самочувствию  не
настаивала.  «Ну  что  же,  преодолевайте  игрой  недостатки  вашего  внешнего  вида»  -
вот  что  она,  наверное,  думала,  как  бы  согласившись  со  мной.
 Спектакль  «Странная  миссис  Сэвидж»  -  единственный,  где  я  была  партнершей  Раневс¬
кой.  Среди  немногочисленных  дневниковых  записей  прошлых  лет  я  нашла  несколько
страниц:
 «1966  год.  Репетиции  «Странной  миссис  Сэвидж».  Режиссер  Леонид  Викторович  Вар-
паховский.  Фаина  Георгиевна  стосковалась  по  работе,  готова  репетировать  с  утра
до  ночи  и  «пилит»  режиссера  за  торопливость,  дескать,  зачем  хватает  человек
столько  работы  -  «я  вас  возненавижу:  вы  халтурщик»,  -  говорит  шутливо,  хоть
подоплека  серьезна.
 Отвлекается  неожиданно.  Сидим,  Фаина  Георгиевна,  рассказывая  что-то,  встает,
чтобы  принести  книгу,  возвращается,  продолжая  говорить.  Мы  внимательно  слу¬
шаем,  и  вдруг:  «Проклятый  девятнадцатый  век,  проклятое  воспитание  -  не  могу
стоять,  когда  мужчины  сидят».  Села.  Всем  неловко.  Раневская  дарит  улыбки  -  оце¬
ниваем  юмор  и  элегантность  замечания...
 Говорит  о  Варпаховском:
 -  Этот  режиссер  -  единственный,  после  Таирова,  кто  не  раздражает  меня.  Но  и  он
работает  не  по  моей  системе.  Откуда  вы  взялись?  Ах  да,  вы  мейерхольдовец!  Ох,
эти  новаторы  -  погубили  русский  театр.  -  И  обращаясь  ко  мне:  -  С  приходом  ре-
 61

жиссуры  кончились  великие  актеры,  поэтому  режиссуру  я  ненавижу  (кроме  Та¬
ирова).  Они  показывают  себя.
 - 	А  я  люблю  режиссуру  и  мечтаю  о  хорошей.
 - 	Потому  что  хоть  вы  и  родились  техничкой-профессионалкой,  но  вы  учитесь,  а  я
знаю  это  пятьдесят  лет.  Мне  бы  только  не  мешали,  а  уж  помощи  я  не  жду  ...  Ре¬
жиссер  говорит  мне  -  пойдите  туда,  станьте  там,  -  а  я  не  хочу  стоять  «там»  и
идти  «туда».  Это  против  моей  внутренней  жизни,  или  я  пока  этого  еще  не  чувст¬
вую.  Станиславский  говорил  (хоть  я  никогда  и  не  цитирую  старика):  «Когда  мышь
выходит  из  норы,  она  бежит  по  стенке».  Понимаете?  Не  знает  еще  дурочка,  что  за
комната,  чьи  там  ноги,  уши,  звуки,  -  и  бежит  по  стенке.  Я  ненавижу  мышей,  но  в
данном  случае  их  понимаю...  Да,  я  «испорчена»  Таировым.  Была  провинциальной
актрисой,  служила  в  Ташкенте,  и  вдруг  Александр  Яковлевич  пригласил  меня  на
роль.  Кто-то  рассказал  ему  обо  мне.  Вся  труппа  сидела  в  зале,  а  я  что-то  делала  на
сцене  -  ужасно,  чудовищно,  по-моему,  все  переглядывались  и  пожимали  плечами.  Та¬
иров  молчал.  Так  было  день,  второй,  третий.  Потом  вдруг  в  мертвом  зале  Але¬
ксандр  Яковлевич  сказал:  «Молодец!  Отлично!  Видите,  какая  она  молодец,  как  рабо¬
тает!  Учитесь!»  У  меня  выросли  крылья,  и  я  полетела  на  них  в  той  сцене.  Это
сделал  Таиров-человек,  Таиров-режиссер.  Ведь  я  делала  в  этот  момент  бог  знает
что».
 Один  наш  товарищ,  знающий  Фаину  Георгиевну  только  по  сцене,  как  будто  подслушал
ее  слова:  «Не  замечать  ее  промахи  вы  должны,  а  создать  такие  условия,  чтобы  этот
талант  мог  сверкать  всеми  гранями».  И  хоть  Раневская  утверждала,  что  не  ждет
помощи,  на  самом  деле  ждала  и  ценила  ее.
 Варпаховский  говорил,  что  с  Раневской  надо  работать  бережно,  она  сама  понимает
свои  ошибки  и  переделывает.  И  действительно,  после  прогона  первого  акта  «Сэвидж»
Фаина  Георгиевна  сказала:  «Мне  раньше  все  было  неудобно,  а  теперь  я  принимаю
ваши  предложения.  Мне  удобно,  я  вам  очень  благодарна».  Но  часто  первым  ее  душев¬
ным  движением  бывало  все  же  сопротивление.
 Когда  «одели»  сцену  декорациями,  выяснилось,  что  игровая  площадка  максимально  при¬
ближена  к  зрительному  залу.
 - 	Где  первый  ряд?
 - 	Первый  ряд  вот  ...
 - 	Что?  Этого  не  будет.
 - 	Почему?
 - 	Я  убегу,  я  боюсь  публики.  Я  вам  аплодирую,  но  я  не  буду  играть.  Если  бы  у  меня  было
лицо,  как  у  Тарасовой...  А  у  меня  ужасный  нос,  он  мне  испортил  и  личную  жизнь  и
карьеру...  Макет  великолепный,  фантазия  богатая,  рояль  надо  купить  коричне¬
вый  ...  -  говоря  это,  Фаина  Георгиевна  отодвигала  стулья  метра  на  два  в  глубину
сцены.
 Иосиф  Ефимович  Хейфиц  как-то  сказал,  что  у  режиссера  должны  быть  глаза  осы.  Он
должен  уметь  наблюдать  людей  и  жизнь.  Актеру  тоже  бы  неплохо  иметь  такие
глаза.  Многие  роли,  сыгранные  Фаиной  Георгиевной,  -  результат  такой  наблюда¬
тельности.  Даже  тексты  написаны  ею.  В  кино  счастливой  была  встреча  с
М.  И.  Роммом  и  роль  в  «Мечте»,  сыгранная  на  будущее,  на  многие  годы  вперед.
 62

Столько  лет  прошло,  но  ничего  не  устарело  -  она  играет  ясно,  тонко,  естественно,
и  даже  очень  хорошие  артисты  рядом  с  ней  стоят  на  котурнах.  Она  любила  эту
роль.  Когда  ей  говорили:  «Видели  вас  в  «Мечте».  Это  замечательно»,  она  станови¬
лась  застенчивой:  «Нет,  правда?  Не  может  быть».  Раневской  необходимо  было
знать,  что  она  понравилась.  Ни  один  артист,  из  тех,  кого  я  знала,  не  отдавал  себя
зрителю  так,  как  Раневская.  И  ей  требовалось  восполнение  этой  отдачи.  Мы  смо¬
трели  ее,  плакали  от  восторга,  но  часто  забывали  сказать  ей,  какая  она  замеча¬
тельная,  великая  актриса.  Благодарность  за  полную  самоотдачу  -  ничего  другого  ей
не  нужно  было.
 Она  любила  общаться  с  людьми,  радовалась,  когда  к  ней  приходили,  хоть  порой  гово¬
рила  обратное.  Приглашение  к  себе  часто  облекала  в  юмористическую  форму:  «При¬
ходите  ко  мне.  Вам  со  мной  будет  скучно,  но  у  меня  есть  целый  альбом  неизвест¬
ных  народных  артистов».
 В  молодости  она  подошла  к  великой  Садовской,  сидевшей  на  скамейке,  и  спросила:
«Можно  мне  возле  вас  постоять?»  А  мы  сидели  на  ее  кухне,  ели  бутерброды,  пили
чай  да  еще  прихватывали,  уходя,  что-нибудь  в  подарок,  чаще  всего  любимые  ее
книги.
 ...В  ответ  на  свою  статью  к  юбилею  Раневской  я  получила  от  нее  телеграмму:  «Бла¬
годарю  за  блистательный  некролог».  Она,  как  всегда,  шутила.  Но,  как  всегда,  оказа¬
лась  права.  Наступил  тяжелый  день,  когда  нам  всем  ничего  не  оставалось,  как  про¬
сто  постоять  возле  нее  и  тихо  уйти.  И  всегда  помнить.

Александр  ВАСИЛЬЕВ 	Творческий  темперамент.  Всё  до  крайних  преде¬
 лов,  до  конца.  Решительность  в  суждениях,  мгно¬
венная  и  бурная  реакция  на  возникающие  ситу¬
 ации,  проблемы  и  проблемки.  Писала  крупным  почерком,  разборчиво,  убористо,  не
оставляя  полей  -  все  до  крайних  пределов.  Строчки  иногда  валились  или  подни¬
мались,  чаще  валились.  И  снова  крупные:  «Милый  моему 	«Новогодний  экс¬
таз», 	«Восхищаясь  художником»,  «В  театре  гнусно,  тошно»,  «Самодеятельность»,
 «Всплакнула  Вам  в  жилетку,  но  легче  на  душе  не  стало»  -  вот  так  контрастно  и
преувеличенно.
 Бурная,  выразительная  мимика,  необыкновенно  «крупная»,  яркая,  так  же  как  и  голос  с
его  широченной  амплитудой  -  от  почти  басовых  нот  до  звонких  верхов.  Я  бы  ска¬
зал  -  «рулады»  Раневской  прямо  соответствовали  ее  впечатляющему  характеру.
 Фаине  Георгиевне  бог  послал  замечательную  образную  память  о  людях.  В  ней,  в  этой
драгоценной  копилке  памяти,  жили  образы  правдивые  и  яркие  -  те,  что  когда-то
поразили  ее,  а  теперь  ждут  счастливой  возможности  вновь  «пожить»  уже  на  сцене.
«Помню!  Отлично  помню!  Она  была  вся  в  черном»  -  так  мгновенно  вспомнилась  ей
какая-то  торговка,  когда  мы  обсуждали  с  ней  костюм  спекулянтки  Маньки  для
спектакля  «Шторм».
 Ее  сценическое  искусство  опиралось  на  правду  жизни,  поэтому  оно  и  потрясало  зрите¬
лей.
 Сохранились  два  набросочка  с  ее  лица  -  профиль  мне  кажется  удачным.

Натэла  ЛОРДКИПАНИДЗЕ 	Передо  мной  листы  белой  бумаги,  сложенные,  а  то  и  сши¬
 тые  наподобие  тетрадей  и  больше  всего  напоминающие  тетрадки  нерадивого  школь¬
ника.  Листки  затрепаны  -  видно,  что  их  часто  держали  в  руках,  густо  исписаны,  к
тому  же  разрисованы  красными  и  зелеными  чернилами  -  то  одна  фраза  подчерк¬
нута,  то  другая,  не  говоря  о  том,  что  кое-где  украшены  рисунками  забавных  человеч¬
ков.  Полей  в  тетрадках  нет,  и  владелец  их  иногда  пишет  в  столбик,  по  краешку.  В
одном  из  таких  столбиков  можно  прочитать,  что  «самое  главное,  самое  важное  -
письма  и  тайна».
 Если  не  знать,  кто  и  почему  это  написал,  неизбежно  встает  загадка,  если  знать  -
столь  же  неизбежно  появляется  восхищение.  Тетрадки  принадлежат  Фаине  Георги¬
евне  Раневской,  и  в  них  ее  рукой  -  и  не  раз  -  переписаны  роли.  Две  последние,  сыгран¬
ные  в  спектаклях  «Дальше  -  тишина»  и  «Правда  -  хорошо,  а  счастье  лучше».
Слова  о  письмах  и  тайне  -  из  «Тишины»,  и  те,  кто  спектакль  видел,  знают,  что
продиктованы  они  благородством.  Желанием,  чтобы  ее  героиня  думала  не  о  себе,
хотя  она  и  понимает,  что  умереть  ей  придется  в  богадельне,  но  о  муже,  который  не
должен  о  ее  участи  догадаться.
 Могут  сказать,  что  актриса  лишь  повторила  автора,  что  нашла  у  него  слова  о  пись¬
мах  и  тайне.  Спорить  не  станем,  но  только  вообразите,  какие  чувствительные
сцены  можно  было  бы  разыграть,  имея  в  распоряжении  ситуацию,  предложенную  Ра¬
невской  и  Плятту.  Какие  потоки  слез  вызвать  -  Ниагару,  в  которой  неизбежно
утонуло  бы  все.  Любая  мысль.
 Эти  тетрадки  могут  многое  и  о  многом  рассказать.  Подтвердить,  например,  -  и  как
искренне,  непосредственно,  неожиданно  подтвердить  -  давний  ответ  Раневской  на
вопрос  корреспондента  о  партнере.  Тогда  она  сказала,  что  с  хорошим  играет  хорошо,
а  с  плохим  -  плохо,  а  в  тетрадке,  где  роль  и  где  мысль  о  партнере  естественна  и  воз¬
никает  сама  собой,  написала:  «Прошло  четверть  века  с  тех  пор,  как  не  стало
О.  Н.  Абдулова  -  друга,  партнера,  товарища.  Общение  творческое  с  ним  было  моей
великой  радостью.  Доброта  его,  которую  испытала  на  себе,  согревала».
 Когда  Раневской  не  стало,  телевидение  показало  передачу  о  ней  и  чеховскую  «Свадьбу»  -
ту  самую,  где  играли  она,  Абдулов,  Грибов  и  другие  замечательные  актеры.  Сцен  об¬
щих  у  Раневской  и  Абдулова  мало,  разве  что  за  столом,  где  герои  его  и  Грибова  заку¬
сывают,  а  героиня  Раневской  жадничает.  На  экране  -  считанные  минуты,  но  нельзя
не  почувствовать,  с  каким  увлечением  они  прожиты.  Как  радостно  было  актерам
обыгрывать  чеховские  слова,  останавливаться  на  них,  «подавать»  -  паузой,  взгля¬
дом,  выражением  лица,  тоном.  В  их  дуэтах  и  трио  ничего  не  пропадало:  один  по¬
смотрит,  другой  ответит,  мадам  съязвит,  точнее  -  нахамит,  а  муж  ее  (Грибов),
взяв  в  союзники  грека  Дымбу  (Абдулов),  тут  же  отомстит.  Пошлость  атакует¬
ся  изящно,  молниеносно:  взгляды,  реплики,  паузы  -  как  смертельные  уколы  шпагой.
 Мало  снималась  Раневская,  и  те,  кто  с  ней  рядом,  тоже  снимались  мало,  не  по  та¬
ланту,  и  обидно  это  и  несправедливо,  но  все-таки  достойнее  так,  нежели  появляться
и  появляться  в  фильмах,  про  которые  не  то  что  люди,  но  и  ты  сам  доброго  слова
сказать  не  можешь,  а  только  сетуешь,  что  опять  сыграл  не  то,  что  хотел.  Как
тут  быть  -  решать  актерам,  мы  же  это  -  к  тому,  что  в  одной  из  тетрадей  есть
запись,  подтверждающая  единственность  и  значимость  каждой  работы.
 65

Запись  лаконична:  «Марина  Неёлова  -  талантливая,  Чурикова  Инна  -  тоже,  Гунда¬
рева  -  тоже»,  но  зато  имеет  продолжение  в  жизни.  Продолжение  для  Раневской
естественное,  нас  же  заставляющее  вспомнить  времена,  когда  премьеры  труппы  счи¬
тали  сердечным  долгом  поддержать  новичка  в  дни  его  первых  спектаклей.  Написать
ласковую  записку,  послать  цветы  или  просто  сказать  доброе  слово  перед  выходом  на
сцену...
 Уверена,  что,  узнавая,  а  потом  набирая  телефон  «Современника»,  Раневская  и  думать
не  думала,  какое  впечатление  произведет  ее  звонок.  Не  для  впечатления  она  звонила,
но  оттого,  что  всегда  радовалась  таланту  и  спешила  выразить  свою  радость.  И  была
вознаграждена  за  это,  добавим  мы,  потому  что  искреннее  и  открытое  умение  восхи¬
щаться  привлекает  к  себе  сердца.
 Так  вот,  в  «Современник»  она  позвонила,  но  номер  Неёловой  ей  не  дали  -  сработала
привычка  охранять  покой  актеров,  -  хотя  по  голосу  и  узнали.  Неёлова  нашла  Ра¬
невскую  сама,  пришла  в  гости  и  сыграла  ту  самую  сцену,  из  «Спешите  делать  добро»,
которую  Фаина  Георгиевна  видела  по  телевизору  и  по  которой  определила,  что  пе¬
ред  ней  -  одаренный  человек.
 Играть  Раневской  всегда  хотелось,  и  почти  всегда  ее  можно  было  упросить  что-нибудь
показать  или  рассказать.  А  то  и  просить  не  надо  было,  а  только  слушать  или  при¬
нимать  участие  в  импровизированных  представлениях,  на  которые  она  была  вели¬
кая  мастерица.  Правда,  чести  этой  удостаивались  лишь  те,  кто  умел  это  де¬
лать,  -  дилетантов  Раневская  не  жаловала.  Неёлова  -  умела,  и  часто  ее  визит
начинался  игрой  в  незнакомую  и  неожиданную  посетительницу.  Раневской  такие
игры  были  необходимы.
 В  «Человеке  в  футляре»,  помните,  ее  героиня  долбила  и  долбила  одну  музыкальную
фразу:  «Почему  я  не  сокол?  Почему  я  не  летаю?»  Долбила  так  серьезно  и  так  се¬
рьезно  спрашивала,  что,  даже  вспоминая,  невозможно  удержаться  от  смеха.  Дама
была  подана  иронично,  как  и  та,  что  в  фильме  «Александр  Пархоменко»  сидела  за
роялем  с  дымящейся  папиросой  в  зубах.  Но  как  жаль,  что  в  последние  годы  мы  не
слышали,  как  Раневская  на  самом  деле  поет.
 Большого,  «оперного»  голоса  у  нее  не  было,  и  она  не  этим  «брала»,  но  безупречной  музы¬
кальностью  и  тем,  что  пение  продолжало  роль,  являло  характер.  Впрочем,  как  это
мы  не  слышали?  А  в  Островском,  в  «Правде  -  хорошо  ...»,  где  она,  играя,  молодо  и
задорно  выводила:  «Корсетка  моя,  голубая  строчка...»  Песню  эту  и  теперь  можно
услышать,  как  и  старинный  романс  «Наглядитесь  на  меня,  очи  ясные»,  потому  что
и  то  и  другое  записано  на  магнитофон.
 Только  не  подумайте,  что  Раневская  пела,  так  сказать,  для  потомства.  Пела  специ¬
ально  для  Елены  Камбуровой,  и  повторяла  песню  несколько  раз,  и  сердилась,  что  не
так  получается,  как  слышится  в  душе  и  как  она  знает,  что  должно  получаться.  А
знает  про  романс  из  первых  рук:  от  таборной  цыганки,  что  приходилась  родней  той
самой  Тане,  которой  заслушивался  Пушкин.  «Корсетку  ...»  ей  пел  Давыдов  и  не  счи¬
тал  за  труд  показывать  молодой  актрисе,  как  такие  песни  надобно  петь.  Как  увле¬
кать  не  силой  голоса,  но  простотой  и  чувством  -  душой.
 Но  почему  все-таки  Раневская  пела  Камбуровой?  Да  потому,  что  услышала  по  радио,
как  та  читает  «Нунчу»,  и  с  ней  познакомилась.  Именно  читает,  мы  не  ошиблись,  -
 66

что  Камбурова  поет,  выяснилось  позже.  Теперь,  наверное,  ясно,  как  появилась  магни¬
тофонная  запись:  Раневская  занималась,  как  когда-то  с  ней  самой  занимались  -
терпеливо  и  с  удовольствием.
 Но  вот  еще  чего  нельзя  было  не  заметить:  что  удовольствие  вызывало  и  пение  как  та¬
ковое.  Артист  -  всегда  артист,  и  подмостки,  пусть  домашние,  -  всегда  подмостки,
и  слушатель,  пусть  даже  один,  пусть  даже  ученик,  -  зритель  и  предполагает  пол¬
ную  отдачу.  «Корсетка»  каждый  раз  пелась  по-разному,  и  от  раза  к  разу  задор  воз¬
растал,  а  кончалось  все  залихватски.  И  как  здорово  было  это  слушать!
 Писем  Раневская  получала  много,  даже  для  сегодняшнего  дня,  когда  почта  популярного
артиста  исчисляется  не  десятками  -  сотнями  корреспонденций.  Но  дело  не  столько
в  количестве,  сколько  в  характере  писем.
 Берем  наудачу,  или  не  совсем  наудачу,  этот  конверт,  плотнее  других,  -  одно  из  писем,
которое  Раневская  оставила  дома,  а  не  передала  ЦГАЛИ,  -  и  читаем:  «Загадка
утаенной  любви  Пушкина.  Размышлениям.  Авторы  размышлений  Н.  Горбачева  и
Е.  Климкина,  анализируя  стихи  поэта,  приходят  к  выводу,  что  утаенной  его  любо¬
вью  была  Елена  Раевская,  и  предлагают  свою  версию  вниманию  актрисы.  Она  им  за
это  сердечно  признательна.
 Таких  «литературных»  посланий  немало  даже  среди  тех,  что  пришли  актрисе  в  лет¬
ние  месяцы,  незадолго  до  смерти.  Один  из  корреспондентов  не  ленится  перепечатать
и  прислать  обширные  выдержки  из  писем  Рильке  молодому  поэту.  Выдержки  каса¬
ются  творчества  и  любви  художника  и  могут,  по  мнению  того,  кто  их  прислал,
быть  Раневской  интересны.  И  еще  он  посылает  ей  редкое  издание  редкой  книги  -
книги  в  подарок  вообще  приходили  часто  и  самые  разные.
 Принадлежать  они  теперь  будут,  как  и  многое  из  того  малого,  чем  владела  актриса,
музею  в  Таганроге:  в  этом  городе  она  родилась.  Попадут  туда  и  новогодние  поздрави¬
тельные  открытки  -  рисованные,  остроумные,  всегда  разные.  Их  придумывал  для
нее  художник  Орест  Верейский.
 Теперь,  когда  все  роли  сыграны  и  новых  не  будет,  начинаешь  понимать,  как  права  была
актриса,  когда  говорила,  что  не  любит  самого  этого  слова  -  «играть».  Нет,  конечно,
она  играла  -  в  том  смысле,  что  не  забывалась  на  сцене  («а  то  забудешься,  и  парик  с
головы  сорвешь»),  -  но  в  то  же  время,  живя  жизнью  и  обстоятельствами  жизни  вы¬
мышленного  лица,  скрыться,  спрятаться  за  это  лицо  ей  не  удавалось.  Как  бы  бли¬
стательно  она  ни  перевоплощалась,  какой  бы  разной  ни  появлялась  перед  зрите¬
лями  -  достаточно  вспомнить  хотя  бы  спекулянтку  из  «Шторма»  и  Люси  Купер
из  «Дальше  -  тишина»,  -  за  всеми  ее  героинями  всегда  оставалась  она  сама.  Не  по¬
тому  ли,  чтобы  завоевать  публику,  ей  не  обязательны  были  главные  роли  -  в  кино,
за  исключением  мадам  Скороход  в  «Мечте»,  она  их  не  имела,  -  ей  достаточно  было
появиться,  и  дело  было  сделано.  Вы  оказывались  у  нее  в  плену.
 Однажды.  Раневская  сказала,  что  знает,  кого  будет  играть,  но  не  знает  -  как.  Речь  то¬
гда  шла  о  том,  почему  один  ее  спектакль  не  похож  на  другой  и  что  позволяет  им
каждый  раз  быть  в  чем-то  разными.  Дело  в  характере  персонажа  -  это  в  ответе
подразумевалось.  Он  должен  быть  актеру  ясен,  и  ему  актер  должен  быть  верен,
вести  же  себя  человек  может  по-разному,  даже  в  одинаковых  обстоятельствах
пьесы.
 67

В  том,  что  художник  видит,  на  что  он  хочет  обратить  наше  внимание,  и  есть  он
сам.  Раневская  могла  сыграть  любую  натуру,  но  только  не  мелкую,  не  заурядную.
Хапугу,  но  такую,  как  Манъка,  которой  слово  «совесть»  уже  неведомо.  Мещанку,  но
мещанку  из  мещанок,  пошлейшую  и  плотоядную.  А  когда  в  «Человеке  в  футляре»
она  распевает  «интеллигентные  романсы»,  водрузив  на  нос  пенсне,  поверх  которого
только  и  смотрит,  понимаешь,  что  в  подобных  людях  доводило  Чехова  до  бе¬
шенства.
 «Ненавижу!»  -  как-то  сказала  она  о  таких,  как  эти.  Презирать  она  умела,  и  вы  пре¬
зирали  вместе  с  ней,  но  в  то  же  время  и  любовались  ею,  Раневской.  Каким-то  обра¬
зом  одно  уживалось  с  другим  и  ничуть  одно  другому  не  мешало.  А  разве  можно  было
не  заметить  ее  ум?  Даже  если  героиня  была  глупа,  актриса  эту  глупость  так  умно
обнаруживала,  что  удовольствие  было  на  нее  смотреть.  И  обаяния  своего  она  не
могла  спрятать  -  ужасаясь  и  негодуя  вместе  с  ней,  вы  в  то  же  время  восхищались
тем,  как  вам  эти  чувства  внушали.  И  потом,  она  никогда  не  была  дидактична.  Не
становилась  в  позу  и  не  восклицала  -  оружием  ее  был  не  пафос,  а  юмор.  В  тупости,
жадности,  лживости,  себялюбии,  в  отсутствии  уважения  к  себе  подобным  она  видела
и  обратную  сторону.  Видела,  как  пороки  умаляют  человека,  делают  его  не  только
отвратительным,  но  жалким,  тогда  как  сам  он  готов  собой  любоваться.
 Презирать  и  смеяться  актриса  умела,  но  умела  и  возвышать.  И  возвышала  простое,
близкое,  понятное  и  дорогое  каждому.  Она  была  отзывчива,  не  просто  отзычива,  а
очень,  очень  отзывчива.  Ее  не  надо  было  просить  о  помощи  -  она  бежала  вам  на¬
встречу  до  того,  как  вы  успели  вымолвить  хотя  бы  слово.
 Рискну  сказать,  что  Раневской,  особенно  в  последние  годы,  было  не  столь  уж  важно,  так
ли  проницательны  и  умны  дорогие  ее  сердцу  женщины,  сыгранные  в  «Лисичках»,  в
«Деревья  умирают  стоя»,  в  «Странной  миссис  Сэвидж»,  в  «Дальше  -  тишина»,  в
«Игроке»  Достоевского.  Ум  и  проницательность  сердца  она  ставила  выше,  нежели
просто  ум,  особенно  если  этот  ум  был  занят  самим  собой.  На  чистом  листе  одной  из
тетрадок  можно  было  прочитать,  что  больше  всего  в  человеке  она  ценит  талант  и
Доброту.  Последнее  слово  выделено  большой  буквой.
 В  горький  и  одинокий  часу  нее  вырвалось  признание,  что  публика,  которая  шлет  ей  хо¬
рошие  письма,  любит  не  ее,  а  героинь,  которых  она  играет.  В  этих  словах  -  и
правда  и  прекрасная  ошибка.  Сцена  и  зал  -  сообщающиеся  сосуды,  и  зал  отзывается
на  то,  на  что  до  него  отозвался  художник.  Фаина  Георгиевна  Раневская  чтила  лю¬
дей,  желала  им  веселья  и  счастья,  и  за  это  они  платили  ей  любовью.

60-е  гг.

«Дядюшкин  сон"  по  Ф.М.Достоевскому.  Марья  Александровна  -  Ф.  Раневская,  Карпухина  -  С.  Бирман,  Князь  К.  -  К.  Михаилов

«Странная  миссис  Сэвидж"
Аж.  Патрика.
 Театр  имени  Моссовета.
 1966г.
 Миссис  Сэвидж  -
Ф.  Раневская,
доктор  Эмметт  -
К.  Михайлов

Миссис  Сэвидж  -  Ф.  Раневская,  Фэри  -  И. Саввина

Ростислав  ПЛЯТТ
 С  ней  невозможно  было  играть  что  называется
«вполтона».  Она  посылала  партнеру  такой  эмо¬
циональный  заряд,  который  требовал  ответа  не
меньшей  силы.  А  если  этого  не  происходило,  то
начинало  казаться,  что  Раневская  подчиняет
себе  сцену.  И  это  было  не  виной  ее,  а  бедой,  ибо
при  мощи  своего  дарования  она  и  тратилась
больше  других.  Я  многократно  ощущал  это  и
как  зритель  Фаины  Георгиевны  и  как  ее  парт¬
нер.  Познакомились  мы  давным-давно,  потом
встретились  под  одной  театральной  крышей,  но
играть  вместе  как-то  не  доводилось.  А  очень  хо¬
телось.  Мы  даже  играли  в  одном  и  том  же  спек¬
такле,  но  в  разных  сценах  (вторая  редакция
«Шторма»).  Любопытно,  что  это  же  повторя¬
лось  и  в  кино:  мы  снимались  вместе  в  «Подки¬
дыше»,  в  фильме  «Слон  и  веревочка»,  но  ни  в  од¬
ном  кадре  так  и  не  встретились.  Правда,
партнерами  были  потом  в  фильме  Г.  В.  Алек¬
 сандрова  «Весна»,  где  Фаина  Георгиевна  уморительно  играла  экономку  героини
фильма  Никитиной,  Маргариту  Львовну,  проходимца  Бубенцова,  который  до¬
могался  любви  Маргариты  Львовны,  прельщенный  ее  жилплощадью.
 Эксцентрические  буффонно-комедийные  ситуации  «Весны»,  казалось  бы,  не  предвещали
серьезной  встречи  в  будущем,  но  встреча  все  же  случилась  четверть  века  спустя,  и  те¬
атральные  остряки  говаривали,  что  в  «Весне»  мы  только  пристреливались  к  нашим
семейным  отношениям,  чтобы  реализовать  их  в  спектакле  «Дальше  —  тишина».
 Как  бы  то  ни  было,  тут  мы  стали  супругами  Купер,  пронесшими  через  всю  свою  долгую
жизнь  трогательную,  неувядающую  любовь  друг  к  другу.
 Старая  мать,  потрясенная  своей  неразделенной  любовью  к  детям...  Мне  кажется,
что  эта  тема  у  Раневской  берет  свое  начало  в  грандиозной  ее  киноработе  -  роли
Розы  Скороход  в  фильме  «Мечта»,  где  мы  с  ней  по-настоящему  встретились  впервые.
Она  играла  главную  роль,  я  -  эпизодическую.  Но  я  был  свидетелем  того,  как  рожда¬
лась  у  Раневской  ее  Роза,  властная  хозяйка  меблированных  комнат.
 Фаина  Георгиевна  в  то  время  была  еще  сравнительно  молодой  женщиной,  лет  сорока,  с
худой  и  гибкой  фигурой.  Но  она  видела  свою  Розу  более  массивной,  тяжелой.  И  нако¬
нец  она  нашла  «слоновьи»  ноги  и  трудную  поступь,  для  чего  каждый  раз  перед  съем¬
кой  обматывала  ноги  от  ступней  до  колен  какими-то  бинтами.  Ощущение  точной
внешности  исполняемого  персонажа  всегда  питало  ее,  а  уж  нутра  ей  было  не  зани¬
мать:  возбудимость,  взрывной  темперамент,  моментами  поднимавший  ее  Розу  до
трагических  высот,  -  это  все  было  при  ней.
 Не  могу  тут  же  не  вспомнить  (по  контрасту)  ее  знаменитую  Маньку-спекулянтку из
 «Шторма»  -  какое  это  было  пиршество  неожиданных  красок,  приспособлений!  Ка¬
кая  хищная  сила  таилась  в  ее  глазах,  в  ее  руках  -  обмороженных  и  от  этого  розова¬
тых  и  пухлых,  «загребущих».
 80

«Мечта»  вышла  на  экраны  в  1943  году,  и  с  тех  пор  -  не  долговато  ли?  -  Раневская
жила  в  поисках  роли  себе  по  плечу,  роли,  которая  смогла  бы  до  дна  утолить  ее  не¬
уемную  творческую  жажду  ...
 Была  Берди  в  «Лисичках»,  бабушка  в  «Игроке»,  были  «Деревья  умирают  стоя»,  и  уже
на  сцене  нашего  театра  -  «Странная  миссис  Сэвидж»,  а  потом  -  Люси  Купер  ...И
публика  спешила  «на  Раневскую»,  а  Раневская  потрясала  даже  во  второсортной  дра¬
матургии,  да  простят  мне  авторы  двух  американских  «боевиков».
 Эта  мысль  каждый  раз  возникала  у  меня,  когда  мы  выходили  с  ней  на  сцену  в  «Ти¬
шине».  Как  бы  она  сегодня  ни  играла,  что  бы  ни  говорила  на  сцене,  она  всегда  была
подарком  для  зрителей  -  такое  эмоциональное  богатство  переполняло  ее,  перепле¬
скиваясь  в  зрительный  зал.
 Она  могла  просто  стоять  и  молча  смотреть,  устремив  свои  факельные  глаза  в  про¬
странство  или  на  партнера  -  огромные  глаза,  то  полные  горечи,  то  вдруг  сверка¬
ющие  юмором,  -  и  вы  уже  не  могли  оторваться  от  актрисы,  ожидая  какого-то  от¬
кровения  ...
 Я  написал:  «...  что  бы  она  ни  говорила»  -  и  не  обмолвился.  Она  любила  импровизиро¬
вать  вообще,  а  уж  в  данном  спектакле  и  подавно,  понимая  малую  цену  слов,  написан¬
ных  в  роли.  И  в  пределах  заданного  смысла  иногда  находила  собственные  слова,  богаче
авторских.
 Она  была  явно  неравнодушна  к  хлесткой  комической  репризе  и  любила  их  выдумывать
в  любой,  самой  драматической  роли  -  без  юмора  она  существовать  не  могла.  И  в
«Тишине»,  в  эту,  так  сказать,  «голубую»  роль  благородной  матери,  она  привносила
свой  спасительный  юмор.
 То,  что  ее  актерское  существо  состояло  из  самых  полярных  красок  и  в  нем  прекрасно
уживались  и  комик-буфф  и  трагик,  Раневская  доказывала  неоднократно,  и,  в  частно¬
сти,  играя  Люси  Купер.
 Когда  на  сцене  была  Раневская,  в  зале  слышались  и  всхлипывания  и  взрывы  хохота.  И
это  же  сочетание  эмоций  было  на  лицах  зрителей,  которые  по  окончании  спекта¬
кля,  чаще  всего  стоя,  долго-долго  благодарно  аплодировали,  вновь  и  вновь  вызывая  лю¬
бимую  актрису.
 Но  играть  ей  становилось  все  труднее  и  труднее...  Возраст,  болезни  подтачивали  ее.  В
последних  своих  спектаклях  она  выступала,  когда  оставалось  всего  три  года  до  ее
90-летия,  но  тратилась  по-прежнему.  Она  страстно  защищала  «честь  мундира»  -
звание  актрисы.  Она  любила  театр  самозабвенно,  но  без  громких  фраз,  без  пате¬
тики.  Она  не  могла  бы  сказать,  подобно  М.  Г.  Савиной:  «Сцена  -  моя  жизнь»  -  тор¬
жественность  слов  рассмешила  бы  ее.  Но  по  сути  она  имела  право  на  такую  фразу  в
ее  точном  смысле  -  сойдя  со  сцены,  она  умерла.

82
 Анатолий  ЭФРОС
 Статья,  которая  следует  ниже,  была  написана  при
жизни  Фаины  Георгиевны.  Фаина  Георгиевна  позво¬
нила  мне  и  пробасила:  «За  что  вы  меня  оклеветали!
Неужели  у  меня  дурной  характер?  Это  клевета!»
Зная  ее,  можно  было  понять,  что  она  шутит.  Хотя
она  сердилась  как  будто  не  на  шутку.  Я  стал  уверять,
что  безмерно  люблю  ее.  Она  как  бы  нехотя  утихоми¬
рилась.  Мы  редко  виделись,  но  часто  перезванивались.
Свои  резкие  шутки  она  любила  повторять.  Ее  афо¬
ризмы  стоили  того,  чтобы  их  повторяли  и  другие.  Но,
конечно,  главное  заключалось  не  в  ее  шутках,  кото¬
рыми  она  славилась,  а  в  ее  таланте.  Она  была  не  про¬
сто  талантливой  актрисой,  но  талантливым  челове¬
ком.  Она  была  всесторонне  талантлива.  Каждый
находил  в  ее  даре  что-то  дорогое  для  себя.  И  поэтому
Раневскую  любили  все.  В  своей  прежней  статье  я  ре¬
шил  не  изменять  настоящее  время  на  прошедшее  -
пусть  хоть  на  минуту  покажется,  что  Раневская  еще
жива.
 Раневская  -  это  замечательно!
 Правда  ли,  что  у  Раневской  нелегкий  характер?  Я  ра¬
ботал  с  ней  только  над  одной  ролью,  вероятно,  этого
мало  для  выводов,  но  все  же  помню,  что  характер  дейс¬
твительно  нелегкий.  Она  резка,  за  словом  в  карман  не
лезет,  говорит  то,  что  думает,  сразу  и  в  очень  нелице¬
 приятных  выражениях.  Голос  у  нее  басовитый,  говорит  она,  растягивая  слова,  и  вот
этим  неторопливым  баском  вдруг  как  скажет  что-нибудь  про  тебя  или  кого-то  дру¬
гого  -  и  не  найдешься,  что  ответить.
 Ей  очень  многое  не  нравится  из  того,  что  делается  в  театре,  что  она  видит  вокруг.  Ее
раздражает  неумелый  партнер,  и  она  не  притворяется,  будто  он  ей  нравится.
 В  пьесе,  которую  мы  ставили,  молодой  актер  играл  кельнера.  Он  не  нравился  Фаине
Георгиевне  непониманием  простых  задач,  не  нравился  даже  обликом.  И  она  этого  не
скрывала.  Я  в  своей  режиссерской  практике  привык  ласково  подходить  к  каждому  вне
зависимости  от  того,  верно  артист  делает  то,  что  я  требую,  или  неверно.  И  хотя,
по  существу,  думал  так  же,  как  она,  однако  я  не  мог  себе  позволить  быть  не  дипло¬
матичным,  а  она  могла.  Разумеется,  и  этот  молодой  человек  и  другие  в  подобных
случаях  не  были  переполнены  чувством  признательности.  Впрочем,  и  они  чувство¬
вали,  что  ее  максимализм  вполне  оправдан.  Она,  конечно,  репетировала  лучше  дру¬
гих,  несравнимо  лучше.  Ее  творческий  организм  куда  богаче  других.  Потому  другие
актеры,  которым  довелось  быть  ее  партнерами,  скорее,  робели.
 В  ее  натуре  есть  какая-то  мощность,  с  которой  надо  считаться.  Однако  это  не  та
властная  мощность,  какая  была,  допустим,  у  Пашенной.  То  была  хозяйка  театра,
актриса,  огромное  количество  лет  в  нем  проработавшая,  где  все,  если  так  можно  вы¬
разиться,  по  праву  принадлежало  ей.

Раневская  поменяла  множество  коллективов.  Ее  судьба  сложилась  не  столь  цельно,  она
всегда  представляла  собой  отдельность.  Она  как  бы  не  вписывалась  в  рамки  ни  одного
театра.  Она  всегда  оставалась  немножко  сама  по  себе.  И  потому  ее  мощность  -  ка¬
кая-то  хрупкая,  незащищенная.  Ее  одинаково  легко  можно  и  бояться  и  обидеть.
Она,  по-моему,  столь  же  резка,  сколь  беззащитна.
 Между  прочим,  в  том  спектакле,  над  которым  мы  работали,  Раневская  играла  почти
такого  же  человека,  как  она  сама.  Она  играла  мать,  бабушку,  женщину,  окружен¬
ную  людьми,  но  притом  очень  одинокую.
 Я  приходил  на  репетицию,  как,  вероятно,  не  очень  опытный  дрессировщик  приходит  к
львице.  (Ведь  режиссер  и  есть  дерессировщик  со  всеми  своими  слонами,  оленями,
львами  и  куропатками.  Только  гораздо  сложнее.)  Она  меня  почему-то  терпела,  но
каждый  раз  это  терпение  снова  проходило  серьезное  испытание.  Она  была  то  пре¬
дельно  доверчива,  то  вовсе  не  доверчива  -  злые  шутки  в  мой  адрес,  казалось,  были  на
кончике  ее  языка,  но  пока  что  она  басила  нечто  сверхделикатное.  Так  вот,  на  этой
тоненькой  проволочке  мы  и  балансировали.
 Я  люблю,  например,  чтобы  актеры  играли  близко  к  авансцене,  а  она  боится  играть
близко  от  первого  ряда.  Мне  же  кажется,  что  дальше  от  зрителя  все  хуже  видно,  все
менее  понятно.  Между  нами  шла  борьба.  Признаюсь,  я  хитрил  и  обманывал  ее  так
и  этак,  она  временами  забывала  о  страхе,  но  вдруг  понимала  и  громко  обижалась  на
мои  хитрости.
 Но  притом  какая  дисциплинированность!  Какая  точность  прихода  на  репетиции!  Ка¬
кая  подготовленность!  Что  за  аккуратная  тетрадь  с  ролью!  Какое  актерски-детс-
кое  простодушие!  И  какая  во  всем  внятность!
 Я  теперь  часто  задумываюсь  вот  о  чем:  мое  поколение  актеров  и  режиссеров  боролось  за
так  называемое  "современное"  искусство,  которое  не  терпит  слишком  большой  раз-
жеванности:  это  искусство  должно  быть  стремительным,  динамичным,  беглым.  В
современном  театре  даже  Шекспира  умудряются  переработать  в  двухчасовой  спек¬
такль  с  одним  антрактом.  Это  искусство,  которое  верно  боролось  с  "литературным
рассиживанием"  на  сцене,  с  излишней  речевой  "полновесностью",  когда  актер  не  жи¬
вет  ролью,  а  лишь  говорит.  Это  искусство  слишком  часто  теряет  внятность.  По¬
смотришь  такое  и  вдруг  видишь  десять  одинаковых  невнятно  говорящих  актеров,
что-то  будто  бы  современно  чувствующих,  но  лишенных  всякой  смысловой  разрабо¬
танности  текста,  без  активного  желания  донести  до  публики  смысл  каждой  реп¬
лики.  И  тогда  начинаешь  особенно  ценить,  вдвойне  ценить  таких,  как  Раневская.
 Какая  ясность  в  том,  что  надо  сказать,  и  притом  какая  способность  к  чувству!  Какая
любовь  к  профессии  и  какая  воля  к  работе!

Годы  связывают  нас  сложными,  насыщенными
всяческими  противоречиями  и  все  же  -  утверж¬
даю  -  прекрасными  взаимоотношениями.  Она  и
не  предполагает,  что  я  часто  думаю  о  ней,  о  ее
своеобразном  одиночестве.  Хотя  она  знает,  как
высоко  чту  ее  огромный  талант,  ее  человеческую
неповторимость,  ее  беззаветную  одержимость
театром,  ее  жестокую  требовательность  -  к
себе  в  первую  очередь.  Она  знает,  как  любит  ее
зритель,  но  не  догадывается,  что  партнеры  по
театру,  хотя  и  побаиваются,  но  тоже  любят
ее  -  ведь  есть  в  ней,  в  ее  мощном  таланте,  при¬
тягательная,  покоряющая  сила.  Живет  в  ее
сердце  прекрасная  доброта,  душевная  щедрость,
и  открывается  она  нам  всем  со  сцены  неот¬
разимым  обаянием.  ...  Семнадцать  часов.  Спек¬
такль  начинается  в  девятнадцать.  Но  Фаина
уже  в  своей  гримерной  -  первая  из  всех  участни¬
ков  спектакля.  Если  вы  в  эти  минуты  заглянете
к  ней,  вас  поразит  и  встревожит  вид  этой  бесконечно  усталой,  бледной  женщины  -  в
ее  лице  ни  кровинки,  руки  бессильны,  глаза  печальны  и  горестны.  Как  же  она  будет
играть?!  Но  когда  она  появляется  на  сцене,  встреченная  аплодисментами,  -  ее
будто  подменили!  Где  находит  она  силы,  чтобы  стать  такой  -  помолодевшей,
задорной,  собранной,  слитой  с  ролью?  Это  и  есть  одержимость  таланта.
 Но  вот  спектакль  сыгран.  Она  раскланивается,  идет  к  себе.  И  в  ту  же  минуту,  как  она
сошла  с  подмостков  сцены,  силы  покидают  ее.  С  трудом  добирается  она  до  своей  ком¬
наты,  где  долго  будет  разгримировываться,  переодеваться...  Из-под  навазелиненного
слоя  грима  возникает  лицо  Фаины  Георгиевны,  кажется,  еще  более  бледное  и  горест¬
ное,  чем  оно  было  несколько  часов  назад.  Вы  заходите  к  ней.  И  сразу  же  с  тревогой  и
огорчением  спрашивает  она:  «Как  было  сегодня?  Я  так  дурно  играла!»  «Но  ведь  это
не  так.  Вы  были  великолепны»,  -  пробуете  успокоить  ее.  И  Фаина  Георгиевна,  как
ребенок,  радуется:  «Правда?  А  мне  казалось...»
 Она  же  знает,  ей  подтвердили  это  зрители,  как  она  была  прекрасна.  И  все  же...  пожа¬
луй,  она  и  верит  и  не  верит  зрителю.  Желание  быть  безупречной  в  роли  -  пусть  на
пределе  сил  -  рождает  в  ней  постоянное  недовольство  собой.
 Долго  она  приходит  в  себя,  как  бы  снимая  вместе  с  гримом  сценическое  напряжение,  и
последней  покидает  театр.
 Многие  зрители  помнят  Раневскую  еще  по  роли  Розы  Скороход  в  фильме  «Мечта».
Они  могут  сравнивать  -  какой  диапазон!  -  с  драматическими  ролями  Берди,  Вассы,
Люси  Купер  ...
 Юмор  ее  пленителен  ...  Как  играет  она,  становясь  замоскворецкой  с  головы  до  ног,  Гла¬
фиру  в  «Последней  жертве»  А.  Н.  Островского  -  с  великолепным  чувством  «расейс-
кого»  говора!  В  этом  проникновении  в  суть  роли,  в  «чувствовании»  автора,  стиля
она  -  удивительный  художник.
 84

Летом,  на  отдыхе,  она  расцветает.  И  тогда  рассказывает  множество  неповторимых
историй.  Ее  персонажи  возникают  с  бабелевской  парадоксальностью.  Это  не  просто
одесские  анекдоты  —  это  жизнь,  увиденная  и  показанная  удивительным  художни¬
ком.
 Впрочем,  о  ней  не  расскажешь  в  коротких  строках.  Ее  надо  видеть  и  слышать  на  сцене,
на  экране...

Павел  АНТОКОЛЬСКИЙ
 ...Театр  Моссовета  на  площади  Маяковского.  Семь
часов  вечера.  Зрительный  зал  переполнен...  Идет
«Странная  миссис  Сэвидж».   В  главной  роли  -  Раневс-
 кая.  Через  десять  минут  после  семи  -  она.  Странно  растерянная,  испугавшаяся.  Бес¬
предельно  вежливая.  Вы  скоро,  очень  скоро  поймете  все...  Рассказывать  содержание
этой  жестокой  американской  пьесы  нет  смысла...
 Еще  одна  пьеса,  еще  жесточе  -  «Дальше  -  тишина" ...  Еще  одна  Фаина  Раневская.
 Нет,  все  та  же,  единая  под  множеством  имен.
 Что  мне,  ровеснику  Фаины  Георгиевны,  хочется  сказать  сегодня? Какой  гимн  пропеть  в
 ее  честь?  На  своем  веку  я  видел,  знал,  запомнил  множество  русских  актеров,  актрис.
 Единственный  актер,  рядом  с  которым,  плечом  к  плечу,  я  решительно  ставлю  Фа¬
ину  Раневскую,  был  Михаил  Александрович  Чехов.
 Да-да!
 В  чем  же  близость  этих  двоих?
 Добрые  чувства,  которые  оба  несут  в  зрительный  зал.
 Слезы  умиления  и  восторга  в  партере  и  на  балконах.
 Да,  разумеется,  юмор,  от  которого  надрываешься  в  смехе,  -  это  сила  великая.
Наконец,  последнее.
 Фаина  Раневская  -  актриса!  Погодите!  Она  явление  природы,  как  Ветер  и  Молния.
Вот  она  кто!

Своим  знакомством  с  Фаиной  Георгиевной  я  обязан  ее
другу,  замечательному  театральному
лию  Александровичу  Виноградову.  Он  пригласил  меня
посмотреть  портрет  знаменитой  балерины  Ольги
Иосифовны  Преображенской,  хранящийся  в  то  время  у
Раневской.  Так  летом  1975  года  я  впервые  переступил
порог  квартиры  в  Южинском.  Фаина  Георгиевна
встретила  нас  приветливо.  Пробыли  мы  у  нее  более
двух  часов.  Разговор  шел  о  театре,  искусстве,  общих
знакомых.  И  с  того  дня  я  убежден,  что  Раневской  до¬
статочно  было  взглянуть  на  человека,  чтобы  узнать
его  сущность.  Впоследствии  общаться  с  Раневской  мне
довелось  гораздо  меньше,  чем  хотелось  бы,  но  при
встречах  всегда  возникали  интересные  беседы.  Очень
часто  Фаина  Георгиевна  вспоминала  Ахматову.  Мне
кажется,  память  об  Анне  Андреевне  помогала  ей
стойко  держаться  в  жизни.  Свои  воспоминания  об  Ах¬
матовой  Раневская  так  и  не  доверила  бумаге.  По¬
этому  рискну  привести  некоторые  ее  высказывания.
«Ахматова  была  женщиной  больших  страстей.  Вечно
увлекалась  и  была  влюблена.  Мы  как-то  гуляли  с  нею
по  Петрограду.  Анна  Андреевна  шла  мимо  домов  и,
показывая  на  окна,  говорила:  "Вот там  я  была  влю¬
 блена  ...  А  за  тем  окном  я  целовалась  ...».
 «Я  знала  объект  последней  любви  Ахматовой.  Это  был
внучатый  племянник  Всеволода  Гаршина.  Химик,  про¬
 фессор  Военно-медицинской  академии.  Как-то  мы  были  у  него  в  гостях.  Он  предло¬
жил  Ахматовой  брак.  Она  отказалась».
 «Во  время  войны  Ахматова  дала  мне  на  хранение  папку.  Такую  толстую.  Я  была  ме¬
нее  «культурной»,чем  молодежь  сейчас,  и  не  догадалась  заглянуть  в  нее.  Потом,  ког¬
 да  арестовали  сына  второй  раз,  Ахматова  сожгла  эту  папку.  Это  были,  как  теперь
принято  называть,  «сожженные  стихи».  Видимо,  надо  было  заглянуть  и  переписать
все,  но  я  была,  по  теперешним  понятиям,  необразованной».
 «Ахматова  не  любила  двух  женщин.  Когда  о  них  заходил  разговор,  она  негодовала.  Это
Наталья  Николаевна  Пушкина  и  Любовь  Дмитриевна  Блок.  Про  Пушкину  она
даже  говорила,  что  та  -  агент  Дантеса».
 «О  Николае  Недоброво  (авторе  первой  большой  статьи  о  творчестве  поэтессы,  который
принадлежал  к  группе  поэтов  -  «царскоселов»  и  оказал  влияние  на  развитие  поэти¬
ческого  вкуса  Ахматовой.  -  В.  Н.)  Анна  Андреевна  говорила:  «После  него  все  муж¬
чины  кажутся  конюхами».
 «Анна  Андреевна  была  бездомной,  как  собака».
 «Об  Ахматовой  надо  писать  все  или  ничего,  а  то  получается  фальшь  ...».
 Однажды  Фаина  Георгиевна  прочитала  неизвестные  мне  строки  Ахматовой.  Ни  в
одном  из  сборников  я  их  не  нашел,  а  посему  позволю  себе  привести  их.
 Вячеслав  НЕЧАЕВ
 87

«Это  те,  кто  кричали:  «Варраву!
Отпусти  нам  для  праздника...»,  те,
Что  велели  Сократу  отраву
Пить  в  тюремной  глухой  тесноте.
 Им  бы  этот  же  вылить  напиток
В  их  невинно  клевещущий  рот,
Этим  милым  любителям  пыток,
Знатокам  в  производстве  сирот».
 Книги  занимали  в  жизни  Фаины  Георгиевны  совершенно  особое  место.  Может  быть,
именно  поэтому  Центральную  научную  библиотеку  Всероссийского  театрального  об¬
щества  связывала  с  Раневской  большая  дружба.  Посетители  библиотеки  могли  ви¬
деть  фотографию  актрисы  с  дарственной  надписью:  «Друзьям  в  библиотеке  ВТО.
Привет.  Раневская.  76г.».  А  на  поздравление  в  связи  с  80-летием  со  дня  рождения
Фаина  Георгиевна  ответила  нам  письмом:
 «Дорогие  друзья!  Глубоко  и  очень  искренне  тронута  вашим  ко  мне  вниманием.  Ваши
прекрасные  розы  очень  украсили  мое  очень  скромное  жилище.  Разрешите  мне  обнять
вас  всех  по  очереди  и  всей  душой  пожелать  только  и  много  хорошего.  Ваша  Раневс¬
кая».
 Она  была  чутким,  восприимчивым  и  взыскательным  читателем.  Часто  книги  возвра¬
щались  с  ее  пометами,  замечаниями,  подчеркиваниями.
 88

Так  было  с  пьесой  испанского  драматурга  и  поэта  Алехандро  Касоны  «Деревья  уми¬
рают  стоя»,  поставленной  И.  Тумановым  в  Московском  театре  имени  А.  С.  Пуш¬
кина  в  1958  году.  В  спектакле  Раневская  исполняла  роль  Бабушки.  Весь  текст  пьесы
испещрен  маргиналиями  Раневской,  ее  сокращениями,  исправлениями  в  поисках  точ¬
ных  слов  и  выражений,  соответствующих  настроению  действующих  лиц.  На  ти¬
тульном  листе  книги  написано  рукой  артистки:  «Пьеса  в  2-х  действиях  с  прологом.
Купюры  Раневской.  Любимая  роль...»
 В  1980  году  была  осуществлена  С.  Юрским  постановка  пьесы  А.  Н.  Островского
«Правда  -  хорошо,  а  счастье  лучше»  в  Театре  имени  Моссовета.  Работая  над  ролью
няньки  Филицаты,  Фаина  Георгиевна  взяла  из  библиотеки  две  книги:  отдельное  из¬
дание  пьесы  1949  года  в  издательстве  «Искусство»  и  книгу  об  истории  постановки
пьесы  Островского  на  сцене  Малого  театра.  Обе  книги  вернулись  в  библиотеку  с  боль¬
шим  количеством  помет  и  записей  Раневской.  Соответственно  на  обложках  этих
книг  артистка  написала:  «Любимый  драматург  Раневской»  и  «Потрясающей
правды  «Правда  хорошо...»,  ей-богу,  лучшей  комедии  нет  в  мировой  драматургии.
Ф[аина]  Р[аневская].  80  г.  III».
 Раневская  не  забывала,  что  в  книге  заложен  человеческий  опыт,  и  не  пренебрегала  им.  О
том,  как  внимательно  она  знакомилась  с  историей  постановки  комедии,  свидетель¬
ствуют  отчеркивания  отдельных  слов,  фраз,  абзацев.  Например,  к  описанию  роли
Мавры  Тарасовны  Барабошевой,  которую  исполняла  Ольга  Осиповна  Садовская,  Ра¬
невская  сделала  запись  на  полях:  «Каким  счастьем  было  для  меня  увидеть  О.  О.  Са¬
довскую  в  Малаховке,  куда  она  дважды  приезжала  на  гастроли.  Раневская.  80г.».
 Книги  буквально  испещрены  пометами.  По  ним  можно  проследить,  как  Раневская  ра¬
ботала  над  ролью  Филицаты.  Приведу  записи  Фаины  Георгиевны  на  тексте  пьесы  и
на  форзаце  книги.  Сразу  после  последних  слов  пьесы  ею  записано:
 «Корсетка  моя,  голубая  строчка,
 Мне  мамаша  приказала  -  гуляй,  моя  дочка.
 Я  гуляла  до  зари,  ломала  цветочки,
 Меня  милый  целовал  в  розовые  щечки.
 (Поет,  пританцовывает).
 Этой  песне  меня  научил  великий  артист  Давыдов  Вл[адимир]  Ник[олаевич]  -  учи¬
тель  моей  учительницы  Павлы  Леонтьевны  Вульф.  Она  из  меня  сделала  актрису.
Раневская  19г.,  1-ое  января  80  г.».
 Все,  кто  видел  этот  спектакль,  помнят,  как  Раневская  пела  эту  песню,  уходя  со  сцены.
А  вот  еще  интересная  запись,  относящаяся  к  спектаклю:
 «1.  Эка  тишина,  точно  в  гробу.
 2. 	С  ума  сойдешь  от  такой  жизни.
 3. 	Только  что  проснутся,  да  как  и  все  умрут  опять.
 4. 	Бродит  одна  по  пустым  комнатам.  Одурь  возьмет.
 Как  же  не  понять,  что  Платон  стал  в  (понятиях)  глазах  Мавры  героем.  Тысячи  от¬
вергал,  -  честность  его,  -  подкупить  себя  не  давал.
 Все  точно,  все  по  Островскому  точно,  прекрасно,  ничего  менять  нельзя.  Какой  же  он,
бедняга,  усталый...  если  сомнение  его  мучает.  Не  надо  поправлять,  исправлять
 89

Островского.  Он  больше  нас  с  Сергеем  Юрским  знал.  Понимает  то,  о  чем  говорит  в
этой  пьесе».
 Так  уж  случилось,  что  в  фондах  библиотеки  начали  собираться  книги  с  дарственными
надписями  артистки  ее  друзьям,  знакомым.  Одна  из  них,  самая  ранняя,  на  «Сбор¬
нике  памяти  В.  Ф.  Комиссаржевской»  (Спб.,  1911),  обращена  к  режиссеру  Симферо¬
польского  драматического  театра,  где  работала  Фаина  Георгиевна:  «Моему  доро¬
гому,  любимому  другу,  доброму,  с  ясной  душой,  честному  труженику  Павлу
Анатольевичу  Рудину.  Искренняя  всегда  Фаина  Раневская.  Симферополь,  27  января
1920  года».
 Значительную  часть  библиотеки  Раневской  составляли  книги,  присланные  в  подарок.
Хорошо  известны  дружеские  связи  Фаины  Георгиевны  с  деятелями  театра,  кино,  ли¬
тературы,  искусства.  В  большинстве  надписей  выражено  не  только  глубокое  уваже¬
ние,  но  и  сердечная  благодарность  от  людей  разных  поколений  и  судеб.
 Михаил  Жаров  на  девятом  томе  Собрания  сочинений  Стендаля  написал:  «Мимозе»  -
Раневской  Ф.  Обожатель  Мих.  Жаров.  12/II-39».
 Илья  Селъвинский  -  на  титульном  листе  своей  книги  «Крым.  Кавказ.  Кубань»:  «Боль¬
шому  художнику  Фаине  Георгиевне  Раневской  -  в  память  нашей  евпаторийской
юности.  1947».
 На  книге  Г.  Кремшевской  «Т.  М.  Вечеслова»  рукой  самой  героини  книги  Татьяны  Ми¬
хайловны:  «Дорогой  Фаине  Георгиевне  -  редчайшей  актрисе,  самобытному  человеку
от  вечной  почитательницы  ее  огромного  таланта.  Спасибо  за  то,  что  Вы  все  так
видите!..  Т.  Вечеслова.  16/XII.  54г.»
 Режиссер  Николай  Петров  присылает  в  подарок  свою  книгу  воспоминаний  «50  и  500»  с
таким  посвящением:  «Дорогой  Фаине  Георгиевне!  Вы  были  первым  человеком,  кото¬
рый  прочел  первую  часть  этой  книги,  и  Вы  благословили  меня  на  дальнейшее.  Наказ
Ваш,  как  видите,  выполнен,  и  теперь,  пеняя  на  себя,  Вам  придется  прочесть  уже  до
конца.  А  когда  прочтете,  напишите  мне:  что  это  такое?
 Горячо  любящий  Вас  Николай  Петров.  8  марта  1961г.  Москва».
 Надпись  Александра  Твардовского  на  книге  «Из  лирики  этих  лет»:  «Фаине  Георгиевне
Раневской  -  с  пожеланиями  на  Новый  1968  год  здоровья  и  новых  добытков  ее  пре¬
красному  таланту.  29.  XII.  67.  Пахра.  А.  Твардовский».
 Художник  В.  Рындин  на  книге  М.  Марке  «Алъбер  Марке»:  «Милой  Фаине  Георгиевне
Раневской  от  Вадима.
 А  некоторые  говорят:  «Любовь  приходит  и  уходит,  а  когда  уходит,  то  плотно  закры¬
вает  дверь».  1969.  1/VII».
 Павел  Антокольский  на  своей  книге  «Сказки  времени»:  «Драгоценной,  горячо  любимой  и
чтимой  великой  артистке  Фаине  Раневской  от  ее  поклонника,  всегда  готового  тру¬
бить  в  золотые  фанфары  в  честь  ее  величества,  -  лучшее  из  всего,  что  я  сделал  в
жизни  (худшее*  тоже  будет  Гебе)
 *Если  сумею.  П.  Антокольский.  13  октября  71».
 На  книге  сценариев  Е.  Габриловича  и  Г.  Панфилова  «В  огне  брода  нет.  Начало»  посвяти¬
тельная  надпись  Инны  Чуриковой:  «Фаине  Георгиевне  Раневской  -  Человеку  с  огром¬
ным  редким  и  бесценным  даром  все  видеть,  чувствовать  и  понимать.  Нежно  любя-
щая  Вас  Ваша  Инна  Чурикова».
 90

Дмитрий  Журавлев  на  своей  книге  «Беседы  об  искусстве  чтеца»:  «Великая  любимая  ар¬
тистка!  Дорогая  Фаина  Георгиевна,  не  откажите!  Почитайте,  что  наболтал  тут
Ваш  симферопольский  Дима,  он  же  Митька  из  Алексеевки,  благодарный  судьбе  за
встречи  с  Вами  и  прекрасной  Павлой  Леонтьевной.  26/X1-18.  Дима  Журавлев».
 В  1981  году  подарил  Раневской  свою  книгу  «Очевидное,  но  вероятное»  композитор  Ни¬
кита  Богословский  с  лаконичной  надписью:  «Дорогой  подружке  Фаине  с  чувством  ди¬
аметрально  противоположным  ненависти.  Москва,  30.  X.  81.  Никита  Богословс¬
кий».
 А.  Ахматова,  М.  Алигер,  М.  Петровых,  Ю.  Друнина,  К.  Федин,  М.  Шатров,  С.  Алешин,
И.  Грекова,  Назым  Хикмет,  В.  Ардов,  Н.  Ильина,  Я.  Сегель,  Е.  Камбурова,  Б.  Чирков,
С.  Юрский,  Г.  Александров,  Л.  Орлова  и  многие  другие  оставили  на  книгах  свои  над¬
писи,  свидетельствующие  о  любви  к  Фаине  Георгиевне,  о  поклонении  ее  таланту.
 Многие  годы  собиралась  домашняя  библиотека  Раневской.  Состав  библиотеки  менялся.
В  ней  было  много  книг  по  истории  театра,  актерскому  мастерству,  режиссуре,  му¬
зыке,  изобразительному  искусству,  психологии,  истории,  географии.  Хорошо  была
представлена  русская  и  советская  художественная  литература,  мировая  классика,
поэзия.  Много  книг  было  о  животном  мире.  Редкие  издания  Фаина  Георгиевна  не  со¬
бирала:  книга  была  для  нее  источником  знаний,  собеседником  и,  если  можно  так  ска¬
зать,  рабочим  инструментом.  Книги  располагались  по  системе,  ею  самой  вырабо¬
танной.  Вначале  они  находились  в  шкафах,  затем  перекочевали  на  открытые  полки
стеллажей,  которые  она  приобрела  у  соседей.  К  сожалению,  книжные  полки  стали
сильно  редеть;  естественно,  мы  не  располагаем  описанием  личной  библиотеки  Ра¬
невской,  но  часть  книг,  принадлежавших  Фаине  Георгиевне,  поступила  в  библиотеку
ВТО.
 Тут  и  изданный  в  1925  году  сборник  под  редакцией  В.  Бехтерева  «Новое  в  рефлексологии
и  физиологии  нервной  системы»,  и  книга  очерков  Ж.-Р.  Блока  «Испания,  Испания!»,  и
двухтомник  воспоминаний  П.Д  Боборыкина,  и  роман  Т.  Бреза  «Бронзовые  врата»,  и
однотомник  пьес  Л.  Пиранделло,  и  сборник  стихов  Г.  Поженяна,  и  книга  Марио
Марре  «Семеро  среди  пингвинов»,  и  французское  издание  романа  Ф.  Саган  «Через  ме¬
сяц,  через  год»,  и  многое,  многое  другое.
 Все  эти  книги  внимательно  прочитывались.  Отдельные  мысли  и  высказывания  Фаины
Георгиевны,  которые  мне  довелось  слышать,  оставлены  ею  на  страницах  в  виде  мет¬
ких,  четких  замечаний.
 Читая  книгу  М.  А.  Рыбниковой  «Русские  пословицы  и  поговорки»,  Раневская  отчерки¬
вает  некоторые  из  них:
 «Глухому  песен  не  пой  -  не  услышит».
 «Скупость  начинается  там,  где  кончается  бедность».
 «Своя  рогожа  чужой  рожи  дороже».
 «В  своей  водице  и  лягушка  -  певица».
 «Дашь  грош  -  будешь  хорош».
 На  обложке  книги  Д.  Наумова  и  А.  Яблокова  «20.000  километров  по  Индии»  Раневская
оставила  запись:  «Дикая  жалость  к  животным»,  а  на  книге  К.  Керама  «Узкое  уще¬
лье  и  черная  гора»  (М.,  1962)  написано:  «Я  не  люблю  смешное  в  комедии.  Режиссер  -
мыслитель...»
 91

На  форзаце  сборника  повестей  и  рассказов  В.  Лихоносова  «Элегия»:  «Понравился.
Талантливый,  славный,  способный,  нежный.  «Слова  беднее  чувств».  Это  же  тютчевс¬
кое:  «Мысль  изреченная  -  есть  ложь!»  Близко,  похоже.  Ф.  Р.  76г.».  К  словам  из  пре¬
дисловия  к  книге,  написанного  О.  Михайловым:  «Нет,  -  уверенно  сказал  Твардовс¬
кий,  -  не  сможете  читать.  Паустовский  в  своих  книгах  все-таки...  прошел  мимо
жизни»  -  Раневская  сделала  приписку:  «Почему  так  решил  мой  дорогой  Твардовс¬
кий?»
 Один  из  комментариев  на  полях  статьи  об  Ахматовой  в  книге  Н.  Скатова  «Далекое  и
близкое»:  «О  своей  любви  к  Достоевскому  А[нна]  А[ндреевна/  мне  часто  говорила.
Как  же  мне  трудно  без  нее...»
 Не  все  прочитанное  ей  было  по  душе.  На  книге  Курта  Воннегута  «Колыбель  для
кошки»  Раневская  написала:  «Откуда  ко  мне  попала  страшная  эта  книга?  Читать
такое  нельзя».
 Всем  известен  интерес  Раневской  к  поэзии  Пушкина,  Ахматовой,  Пастернака.  Но  Фа¬
ина  Георгиевна  всегда  очень  внимательно  читала  и  многих  других  поэтов.
 В  сборнике  А.  Твардовского  «Из  лирики  этих  лет»  Раневская  отметила  черточками,
выражающими  знак  одобрения,  восемь  стихотворений.  Среди  них  -  «Есть  имена  и
есть  такие  даты  ...»,  «Я  знаю,  никакой  моей  вины  ...»,  «Лежат  они,  глухие  и  не¬
мые».
 В  книге  Марии  Петровых  «Дальнее  дерево»  черточками  и  крестиками  она  отметила
около  десятка  стихов.  Крестиками  помечены,  как  более  всего  понравившиеся:
«Судьба  за  мной  присматривала  в  оба...»,  «Проснемся,  уснем  ли  -  война,  война»,
«Неукротимою  тревогой...».
 Среди  книг  Раневской  сохранился  и  первый  номер  журнала  «Дружба  народов»  за
1980  год  с  подборкой  «Стихов  минувшего  лета»  М.  Алигер.  На  обложке  журнала
размашистым  почерком  Раневской:  «Маргарита  Алигер.  Мне  -  стихи  очень  вол¬
нуют.  80г.».  В  стихотворении  «И  опять  мы  с  тобою  остались  вдвоем,  мой  простор¬
ный  и  верный  лаврушинский  дом»  отчеркнуты  последние  четыре  строки:
 «Может  статься,  кому-то  приснились  и  мы,
 Отчего  ж  так  боимся  грядущей  зимы?
 Если  все,  чем  мы  жили,  всего  только  сон,
 Отчего  же  так  жаль,  что  кончается  он?»
 Целый  ряд  интересных  заметок  Фаины  Георгиевны  можно  встретить  в  журналах  и
альманахах.  Некоторые  из  них  приведу.
 Например,  в  журнале  «Аврора»  № 12  за  1971  год  отмечены  крестиками  и  галочками
рассказы  Александра  Хазина  «Бабушка»  и  Альберта  Мифтахутдинова  «Хорошее
отношение  к  собакам»,  стихотворение  Валентина  Сидорова  «Петр  Первый»,  очерк
Елены  Юлиной  «Наедине  с  музами»,  а  также  беседа  с  постановщиками  балета  «Со¬
творение  мира»  -  Н.  Касаткиной  и  В.  Василёвым.  К  беседе  Раневской  сделана  припи¬
ска:  «Я  была  на  премьере.  Дивно!»  Заинтересовала  ее  статья  В.  Перца  и  Ю.  Пи-
рютко  «Во  втором  дворе  подвал  ...»  -  об  артистическом  кафе  «Бродячая  собака».  А
на  обложке  шестого  выпуска  сборника  «Литература  и  ты»  красным  карандашом  и
крупными  буквами  рукой  Раневской  написано:  «Очень  прошу  не  уворовать...
 92

Тщетно  пыталась  достать  пять  номеров  предыдущих...  Позорно,  что  вышло
только  шесть  номеров.  Это  последний.  Жаль,  что  последний,  очень  жаль...  FR».
Здесь  она  выделила  статью  О.  Петровой  «Божественная  Комедия»  -  мир  Данте»,
сообщение  Б.  Хандроса  «Любви  верна»  (о  записках  Натальи  Долгоруковой,  одной  из
замечательных  женщин  послепетровской  эпохи),  очерк  В.  Осокина  «Поиск  либереи
продолжается»,  посвященный  легендарной  библиотеке  Ивана  Грозного,  в  конце  кото¬
рого  написала:  «Если  библиотека  вернулась  из  Александрова  в  Кремль,  то  возможно,
что  она  была  погребена  под  зданием  нового строительства  в  Кремле».  У  самой  по¬
следней  оптимистической  фразы  очерка:  «Мы  ее  найдем»  -  почерком  Фаины  Георги¬
евны:  «Не  думаю».
 Получив  в  начале  1967  года  в  подарок  книгу  Ф.  Михальского  «Дни  и  люди  Художест¬
венного  театра»  и  сразу  прочтя  ее,  Раневская  сделала  приписку:  «Худ[ожественный]
театр  сейчас  -  это  урна  с  собственным  прахом».
 В  мае  1978  года  Раневская  читает  книгу  Н.  Крымовой  «Владимир  Яхонтов»  с  дарст¬
венной  надписью  автора.  На  полях  страниц  -  пометы,  пометы...  И  на  форзаце
книги  итог  чтения  -  отзыв  Фаины  Георгиевны:  «Книга  имеет  ценность  познава¬
тельную.  Необходимая.  Она,  эта  книга,  гигантский  труд,  которого  достоин
Ях[онтов].  Сейчас  не  знаемый  почти  никем,  вернулся  к  нам.  В  свое  время  я  была
одержима  явлением  -  Яхонтов.  Сейчас  я  одержима  книгой  о  нем,  читаю  ее  запоем  и
с  сердцем  полным.  Как  осиротел  М[аяковски]й  без  Яхонтова,  как  осиротели  мы  без
Маяк[овс]кого.  Пушкин  -  сегодняшний,  М[аяковски]й  -  вчерашний;  его  не  читают
в  концертах  -  некому читать.  Будет  чувство  сиротства,  когда  закончу...»
 В  1982  году  Фаина  Георгиевна  перечитывает  статью  Г.  Бояджиева  «Кто  она,  Берди?»,
вошедшую  в  его  книгу  «Поэзия  театра»  (I960).  Критик  анализирует  исполнение  Ра¬
невской  роли  Берди  в  спектакле  «Лисички»  Л.  Хелман  на  сцене  Московского  театра
драмы  (спектакль  был  поставлен  Е.  Страдомской  в  1945  году).  Раневская  делает  за¬
пись:  «Эту  похвалу  надо  отнести  к  Павле  Леонтьевне  Вульф,  работавшей  со  мной
над  ролью  Берди.  Моя  удача  -  ее  заслуга.  Она  была  изумительной  артисткой,  педа¬
гогом,  человеком.
 Все  проходит,  -  как  любила  я  эту  роль!»
 В  своей  работе,  следуя  наказу  П.  Л.  Вульф  (о  чем  свидетельствует  дарственная  надпись
Павлы  Леонтьевны  на  книге  Н.  Горчакова  «Режиссерские  уроки  К.  С.  Станиславс¬
кого»:  «Самой  близкой,  родной  душе  -  Фаине,  замечательной  артистке  Раневской,  о
которой  только  мечтал  Станиславский.  Живи  так,  как  жил  и  работал  К.  С.  Ста¬
ниславский.  1.Х1-50г.  П.  Вульфу,  Раневская  опиралась  на  учение  Станиславского.
Она  бесконечно  возвращалась  к  чтению  его  книг,  переписки,  свидетельств  о  нем.  У
Станиславского  она  искала  ответы  на  волновавшие  ее  вопросы.  В  четырех  томах
«.Летописи  жизни  и  творчества  К.  С.  Станиславского»,  составленной  И.  Виноградс¬
кой,  бросаются  в  глаза  многочисленные  пометы  простым  карандашом:  подчеркнуты
отдельные  слова  и  фразы,  на  полях  отчеркнуты  целые  абзацы,  а  кое-где  имеются  и
надписи.  Вот  некоторые  высказывания  Станиславского,  отмеченные  Раневской.
 «Служить  в  театре  -  значит  добровольно  приносить  себя  в  жертву,  скрывать  себя,  де¬
лать  невозможное,  принять  постриг,  подчинить  себя  военной  дисциплине,  отдать
весь  талант  и  знания».
 93

«Творчество  -  в  искании,  а  не  в  повторении  того,  что  известно».
 «Самое  худшее  для  искусства  -  застой».
 «Театр  не  должен  подделываться  под  своего  зрителя».
 «Мало  знать  мою  систему,  надо  на  этой  основе  создать  свою».
 «Наше  искусство  трудное,  и  его  таким  военным  приказом  вырастить  нельзя  -  его
можно  только  убить...».
 «Успех  спектакля  создается  не  премьерами».
 «Не  задерживайте  своей  игрой  ритма  спектакля,  стремительного  движения  к  глав¬
ному».
 «Актер  происходит  от  слова  «активность».
 «Законы  речи  это  не  то,  как  говорить,  а  как  действовать  словами».
 И  как  бы  итог  своего  взгляда  и  отношения  к  Станиславскому  -  запись  в  последнем
томе:
 «Вижу  себя  со  стороны,  и  мне  жаль  себя.  Читаю  Ст[анислав]ского.  Сектант.  Чудо-че¬
ловек.  Какое  счастье  то,  что  я  его  видела  на  сцене,  он  перед  глазами  у  меня  всегда,
всегда.  Он  -  бог  мой.  76г.  P.S.  Я  счастлива,  что  жила  в  «эпоху  Станиславского»,
ушедшую  вместе  с  ним...  Сейчас  театр  -  пародия  на  театр.  Самое  главное  для
меня  ансамбль,  а  его  след  простыл...  Мне  с  партнерами  мука  мученическая,  а  бро¬
сить  не  в  силах  -  проклятущий  театр».
 С  таким  же  пристрастием  Раневская  читала  книги  о  Льве  Николаевиче  Толстом.
Однажды  Раневская  прислала  в  подарок  библиотеке  книгу  В.  Шкловского  «Лев  Тол¬
стой»  с  надписью:  «В  библиотеку  ВТО  дружески.  С  уважением  Раневская.  Р.  S.
Книга  достойная.  11.  IV.  78г.».  Книга  пестрела  ее  приписками.  К  словам  Шкловс¬
кого:  «Для  Черткова  нужны  прямо,  черство  сказанные  слова»  -  «Терпеть  не  могу
Черткова».  И  еще  о  нем:  «Как  Чертков  был  жесток  к  С[офье]  А[ндреевне]  после
ухода  Толстого,  а  ведь  С.  А.  тоже  была  несчастная  старуха».  Возле  рассказа  о  возвра¬
щении  Толстого  из  Крыма  в  1902  году  на  пароходе  «Святой  Николай»  -  запись:
«Пароход  «Св.  Николай»  потом  принадлежал  моему  отцу».
 Под  фотографией  бывших  учеников  яснополянской  школы  Раневская  написала:  «Какие
умные  лица».  Прокомментирован  и  снимок,  запечатлевший  Толстого  с  И.  Е.  Репи¬
ным  в  Ясной  Поляне:  «Он  (Толстой.  -  В.  Н.)  глядит  на  Репина  с  укором,  п[отому]
ч[то]  Репин  позирует  перед  фотографом».
 Раневская  не  всегда  и  не  во  всем  соглашалась  с  Толстым.  Вот  к  фразе  «Он  отрицал  Ра¬
фаэля  и  утверждал  лубок»  ее  рукой  приписано:  «(не  хочу)».  А  к  словам  писателя  о
«самосовершенствовании  каждого  отдельного  человека»  как  действительном  средстве
прогресса  она,  подчеркивая  эти  слова  Толстого  волнистой  линией,  сбоку  пишет:  «О,
святая  наивность».
 Читая  рассказ  Шкловского  о  последних  годах  жизни  Толстого,  Раневская  записывает
на  полях  книги:  «Я  перечитываю  в  78  г.  и  реву  белугой».
 В  четырнадцатом  томе  Собрания  сочинений  М.  Горького  Раневскую  особенно  интересо¬
вал  очерк  о  Толстом.  Она  оставила  на  книге  такую  запись:  «10  сентября  1978  г.
Сейчас  все  пишут  о  Толстом.  Все  пигмеи,  все  лилипуты  о  Гулливере.  А  читать  о
Толстом  с  волнением  и  благодарностью  надо,  можно  и  надо  только  Горького».
Слова  Толстого  о  Лескове  как  о  писателе  «вычурном,  вздорном»,  которого  давно  не
 94

читают,  вызывают  у  актрисы  протест,  и  на  полях  остается  помета:  «О  Лескове  не
согласна!»  И  с  присущей  ей  эмоциональностью  опровергает  в  очерке  мысль  Толстого  о
том,  что  его  забудут  через  год  после  смерти:  «Нет,  нет,  нет!  Для  меня  всегда  жив!
Для  грамотных  -  Бог».
 Во  время  своей  болезни  Фаина  Георгиевна  проявила  интерес  к  Маяковскому.  Она  вер¬
нула  мне  материалы  о  поэте  в  большом  голубом  конверте,  на  котором  было  напи¬
сано  большими  буквами:  «Я  люблю  Маяковского.  Сейчас  его  перечитываю  и  реву.  Жа¬
лею  М[аяков]ского.  Человеческая  моя  жалость  самое  сильное  во  мне».
 До  последних  дней  жизни  Раневская  внимательно  прочитывала  каждую  новую  книгу,
чаще  всего  с  карандашом  в  руке.  Незадолго  до  смерти  прочитав  повесть  о  детстве  Та¬
тьяны  Луговской  «Я  помню»,  выпущенную  издательством  «Детская  литература»  в
1983  году,  Фаина  Георгиевна  написала  прямо  на  форзаце  книги:  «Мило  о  детстве,  а
мне  вспомнилась  горькая  моя  обида  на  всех  окружавших  меня  в  моем  одиноком
детстве,  и  я  позавидовала  Тане  доброй  завистью.  Ф.  P.».  И,  вероятно,  вновь  вернув¬
шись  к  мыслям  о  своей  жизни  и  книге,  дописала:  «В  книге  что-то  очищающее...  По¬
лезна  и  нужна  взрослым.  От  этой  книги  и  злые  подобреют.  Любовь  зрителей  и
смертное  одиночество  -  ужас  мой!!»
 Книги  у  Раневской  жили  деятельно  и  полнокровно.  Актриса  вбирала  их  в  свой  ум,
душу,  спорила  с  ними,  одобряла  их,  критиковала,  дарила  -  и  любила.  Это  была  жи¬
вительная  и  признательная  любовь.

Иосиф  ИГИН 	Пожалуй,  нет  зрителя  театра  или  кино,  который  бы
 не  знал  Фаину  Георгиевну  Раневскую.  В  споре  о  том,
какое  у  Раневской  амплуа,  ее  многолетний  партнер  по
 сцене  О.  Н.  Абдулов  сказал:  «На  этот  вопрос  невозможно  ответить.  Она  одна  -  це¬
лая  труппа!»
 Впервые  я  рисовал  Фаину  Георгиевну  у  нее  дома  в  Старопименовском  переулке.  Я  при¬
шел  к  ней  весенним  днем  1948  года.  Ее  комната  в  большой  коммунальной  квартире
упиралась  окном  в  стену  соседнего  дома  и  освещалась  электричеством.
 - 	Живу,  как  Диоген,  -  сказала  Раневская,  -  как  видите  -  днем  с  огнем.
 С  первых  ее  слов  возникла  атмосфера  той  непосредственности  и  простоты,  какая  воз¬
никает  обычно,  когда  встречаешься  с  человеком,  наделенным  незаурядным  чувством
юмора.
 Она  была  в  темном  халате,  курила  папиросу  и  рассматривала  альбом  рисунков
Гросса.
 Фаина  Георгиевна  огорчалась,  что  ничем  не  может  меня  угостить.
 - 	Доконала  популярность,  -  жаловалась  она.  -  Невозможно  зайти  в  магазин.  Меня
сразу  узнают,  и,  вместо  того  чтобы,  делать  необходимые  покупки,  приходится  бе¬
жать.  Хорошо  еще,  что  у  меня  нет  телефона,  а  то  и  дома  покоя  бы  не  было.
 Чтобы  облегчить  судьбу  актрисы,  я  прервал  работу  над  рисунком  и  купил  в  ближай¬
шем  магазине  мясные  полуфабрикаты.  Фаина  Георгиевна  тут  же  положила  их  на
сковороду.
 96

Правда,  пока  я  доводил  рисунок,  мы  заговорились,  и  полуфабрикаты  сгорели.  Пришлось
идти  обедать  в  Дом  актера.
 На  Пушкинской  площади  Раневская  вдруг  наклонилась  ко  мне  и  шепнула:
 - 	Видите  высокого  человека  в  спортивной  куртке?  Это  поэт  Сергей  Васильев.
 - 	А  вам  не  приходит  в  голову,  -  спросил  я,  -  что  в  этот  момент  кто-то  показывает
на  вас  и  говорит:  «Видите  эту  импозантную  даму  с  красивой  сединой?  Это...»
 Фаина  Георгиевна  испуганно  оглянулась  и  быстро  вошла  в  подъезд  Дома  актера...
 Потом  я  навестил  Раневскую  в  ее  новой,  отдельной  квартире.
 - 	Кстати,  голубчик,  я  уже  бросила  курить,  а  на  вашем  рисунке  -  все  еще  с  сигаретой  в
руке.
 Это  было  произнесено  в  тот  момент,  когда  я  вынул  из  кармана  пачку  сигарет.  Я  бы¬
стро  сунул  ее  обратно.
 - 	Пет,  нет,  -  сказала  Фаина  Георгиевна.  -  Я  даже  люблю,  когда  курят  другие,  -  и
пригласила  меня  к  столу.
 - 	Сейчас,  -  сказала  она,  -  жить  стало  легче.  Что  ни  говори,  удобная  вещь  -  телефон.
Сделаешь  заказ,  и  все  доставляют  на  дом.
 - 	А  как  же  «поклонники»?  -  спросил  я.
 Гут  раздался  звонок.  Раневская  сняла  трубку  и,  услышав  изводяще  знакомый  голос,  ска¬
зала:
 - 	Извините,  я  не  могу  продолжать  разговор.  Я  говорю  из  автомата,  а  здесь  большая
очередь...
 Юмор  замечательной  актрисы  подсказал  мне  новое  решение  старого  рисунка.  Фаина
Георгиевна  изображена  без  папиросы.  Она  держит  в  руке  телефонную  трубку.
 Но  мне  не  хотелось  убирать  из  рисунка  дым,  на  фоне  которого  четко  смотрится  белое
пятно,  волосы.  Поэтому  с  разрешения  хозяйки...  курю  я.

Владимир  СЛЕПАКОВ 	Соседка  Раневской  рассказывала,  что,  войдя  к  ней  однажды,  обна¬
 ружила  ее  неподвижно  сидящей  в  кресле  -  на  открытой  ладони  лежала  не  подающая
признаков  жизни  муха.  Как  выяснилось,  муха  залетела  в  молоко,  и  теперь  Раневс¬
кая  ждет,  чтобы  муха  обсохла  и  улетела.  В  ходе  завязавшейся  по  этому  вопросу  дис¬
куссии  Фаина  Георгиевна  спросила:  «Вы  можете  убить  таракана?»  -  «Конечно».  -
«Боже  мой!  -  воскликнула  Фаина  Георгиевна.  -  Кого  я  пускаю  в  дом!»
 В  этой  шутке  есть  доля  правды.  Фаина  Георгиевна  вспоминала,  как  в  детстве,  гуляя  с
гувернанткой,  часто  плакала  -  ей  было  жаль  лошадок,  которых  кнутами  стегали
кучера.  «Маленькая  девочка  плакала  всю  дорогу»,  -  повторяла  Фаина  Георгиевна,  и
было  видно,  что  она  не  считает  это  детской  причудой,  что  и  сейчас  живет  в  ней  это
горячее  сочувствие  к  лошадям.  Разница  лишь  в  том,  что,  повзрослев,  она  жалела  и
кучеров.
 Фаина  Георгиевна  прожила  долгую  жизнь.  Сменялись  эпохи  -  «давно  опочили  в  музее
те  шляпы  и  башмачки».  Но  ее  детски  трепетное  отношение  ко  всему  живому  и
страдающему  сохранилось,  а  может  быть,  и  возросло  с  годами.  В  отличие  от  Аль¬
берта  Швейцера,  Фаина  Георгиевна  хорошо  понимала,  что  благоговение  перед  жи¬
знью  -  не  философия,  но  черта  характера.  Думается,  именно  эта  черта  определила
то  особое  место,  которое  занимает  Раневская  в  истории  нашего  театра.
 Человечность,  как  мне  кажется,  была  не  только  актерской  темой  Раневской,  но  и  ча¬
стью  ее  творческого  метода.  Она  напряженно,  искренне  сопереживала  своим  геро¬
иням,  она  им  сочувствовала.  И  этим  объясняется  их  абсолютная  достоверность.  О
знаменитой  сцене  в  тюрьме  из  фильма  «Мечта»,  где  она  проявила  себя  как  выда¬
ющаяся  трагическая  актриса,  Фаина  Георгиевна  грустно  говорила:  «Я  ее  жалела».
 Эта  особенность  творчества  Раневской  не  прошла  незамеченной.  Я  имею  в  виду  не  тео¬
ретические  концепции  рецензентов,  но  отношение  публики,  какое-то  особенно  неж¬
ное  и  любовное.  Эту  любовь  сохраняли  и  те,  кто  десятилетиями  не  видел  ее,  -  ред¬
кая  для  актера  степень  зрительского  признания.  Тысячи  писем,  полученных  ею  от
зрителей,  начинались  словами:  «Дорогая  Фаина  Георгиевна!»  -  и  слова  эти  были  ис¬
кренними.  Еще  при  жизни  ее  актерская  слава  стала  легендой.  И  не  было  в  этой  ле¬
генде  никаких  сюжетов,  героических  или  романтических  сказаний,  а  только  имя  -
Фаина  Георгиевна  Раневская.
 Мне  довелось  осенью  1982  года  быть  на  спектакле  «Дальше  -  тишина».  Фаина  Георги¬
евна  играла,  как  всегда,  прекрасно.  Ее  появления  и  уходы  со  сцены  сопровождались  дол¬
гими  аплодисментами,  а  в  конце  спектакля  зрительный  зал  аплодировал  стоя.  Фа¬
ина  Георгиевна  много  раз  выходила  на  поклоны,  и  было  видно,  что  у  нее  на  это  уже
нет  сил  и  она  их  берет  взаймы.
 Выйдя  из  театра,  я  захотел  еще  хоть  на  одно  мгновение  увидеть  Фаину  Георгиевну,
когда  она  будет  садиться  в  машину.  (Так  на  вокзале  делаешь  несколько  шагов  вслед
тронувшемуся  поезду,  чтобы  лишнюю  минуту  видеть  дорогое  лицо  в  окне.)
 У  служебного  входа  жалась  к  стенам  небольшая  толпа.  Ждали  долго,  несмотря  на  мо¬
роз.  Наконец  появилась  Фаина  Георгиевна  -  в  светлом  пальто  и  очень  красивой
шляпке,  которая,  вероятно,  когда-то  была  и  очень  модной.  Она  что-то  говорила  ве¬
дущим  ее  под  руки  двум  молодым  женщинам  и  громко  охала,  преодолевая  каждую
ступеньку  (а  полчаса  назад  танцевала  -  как  это  возможно?).
 98

Люди,  только  что  говорившие,  что  она  устала  и  нельзя  ее  мучить  своей  назойливостью,
немедленно  окружили  Фаину  Георгиевну  и  заговорили  все  разом.  Она  остановилась,
опершись  рукой  на  открытую  дверцу  машины,  и  громко  сказала  своим  виолончель¬
ным  голосом:  «Спасибо  вам,  дорогие  мои!».  Кто-то  целовал  ей  руки,  кто-то  объяс¬
нялся  в  любви,  подходили  прощаться  уходившие  со  спектакля  актеры.  Среди  возник¬
шей  вокруг  нее  суеты  Фаина  Георгиевна  сохраняла  веселую  невозмутимость  и
отшучивалась,  избрав  предметом  для  шуток  свои  старческие  немощи  и  не  затрудняя
себя  смягчением  слов  и  выражений.  Когда  наконец  дверца  машины  захлопнулась,  Фа¬
ина  Георгиевна  продолжала  махать  рукой  и  на  кого-то  показывать  пальцем  -  ка¬
ждому  казалось,  что  на  него.  И  все  тоже  махали  ей  вслед.
 Через  год  я  имел  счастье  познакомиться  с  Фаиной  Георгиевной.  Она  приняла  меня  у  себя
дома,  где  помимо  «коллекции»  фотографий  выдающихся  актеров,  музыкантов,  по¬
этов,  подаренных  ей,  я  увидел  посмертную  маску  Пушкина,  несколько  картин,  много
книг,  очень  много  цветов  в  вазах  и  горшках,  а  также  собаку,  которая  казалась  боль¬
шой,  видимо,  из-за  того,  что  громко  лаяла.  Однако  этот  лай  был,  как  оказалось,
лишь  предметом  собачьего  этикета  и  вскоре  сам  собой  прекратился.
 Наш  разговор  она  начала  с  вопроса,  мне  показавшегося  нелепым,  -  помнит  ли  ее  пу¬
блика.  Я  попытался  объяснить,  что  ее  забудут  только  тогда,  когда  перестанет  су¬
ществовать  искусство.  Фаина  Георгиевна  немного  смутилась  и  стала  жаловаться,
что  она  мало  сыграла.  Да,  она  могла  бы  сыграть  больше,  но  и  того,  что  она  сделала,
достаточно  для  бессмертия  в  искусстве,  настаивал  я.  Фаина  Георгиевна  печально
улыбалась  в  ответ.
 Мне  кажется,  что  приколотые  к  стене  фотографии  друзей  служили  не  только  ее  па¬
мяти  -  они  часто  бывали  ее  собеседниками.  Перехватив  мой  взгляд  на  портрет  Ах¬
матовой,  она  произнесла:  «Анна  Андреевна  дарила  меня  своей  дружбой...»  Узнав,
что  почти  все  стихи  Ахматовой  я  помню  наизусть,  Фаина  Георгиевна  сняла  фото¬
графию  и  подарила  ее  мне.
 Слушая,  что  и,  главное,  как  говорила  Раневская  об  Ахматовой,  я  вдруг  отчетливо  по¬
нял:  она  тоскует  по  Анне  Андреевне,  болезненно  остро  ощущает  ее  отсутствие.
Одну  фразу  я  запомнил  дословно:  Юна  была  очень  одинокой,  а  может  быть,  одиноче¬
ство  вообще  глубоко  свойственно  человеческой  природе».
 Глядя  на  фотографию  Маяковского,  Фаина  Георгиевна  произносит:  «У  меня  до  сих  пор
за  него  душа  болит.  Его  убила  пошлость».  -  «А  вы  знали  его?»  -  «Да,  он  был  влю¬
блен  в  мою  подругу,  Норочку  Полонскую,  и  робел».
 Она  видела,  как  робел  Маяковский.
 Юна  очень  одаренная,  -  говорит  Фаина  Георгиевна,  показывая  на  фото  молодой  пе¬
вицы.  -  Я  ее  научила  петь  цыганский  романс».  Она  закрывает  глаза  и  поет  какую-
то  древнюю,  как  сама  природа,  и  прекрасную  песню.  Поет  тихо,  не  спеша.  Как  будто
все,  о  чем  поется  в  песне,  ею  уже  выстрадано,  и  теперь  словам  легко  рождаться  и  сле¬
тать  с  уст.
 Часто  вспоминают  о  том,  что  Раневская  была  остроумным,  блестящим  собеседником.
Это,  конечно,  правда.  Но  не  вся.  Она  была  необычным  собеседником.  Сама  ее  манера
говорить  казалась  необычной.  Удивительным,  редкой  красоты,  часто  спотыка¬
ющимся  голосом  она  любила  повторять  много  раз  одну  и  ту  же  фразу,  если  мысль
 99

казалась  ей  важной.  Не  оттого  что  не  находила  других  слов  -  с  каждым  разом
фраза  приобретала  все  больший  смысл.
 Кто  бы  ни  пытался  описать  ее  глаза,  потерпит  неудачу.  Она  смотрела  так,  будто  пе¬
ред  ней  разыгрываются  разом  все  великие  трагедии  и  комедии  мира.  Ее  глаза  излу¬
чали  торжествующую  мощь  жизни,  но  всегда  в  них  явственно  проступала  и  печаль.
 Иногда  трудно  было  догадаться,  шутит  она  или  говорит  серьезно:  «Владимир  Семено¬
вич,  сбрейте  усы,  я  вас  об  этом  прошу».  При  абсолютной  непосредственности  реакций
она  проявляла  утраченную  нашим  веком  глубокую  воспитанность,  была  очень  добро¬
желательным,  приветливым  и  чутким  собеседником.  Она  любила  говорить  о  совре¬
менном  искусстве  и,  конечно,  о  боготворимых  и  постоянно  перечитываемых  ею
Пушкине  и  Толстом.
 Свои  мысли  и  ощущения  она  не  желала  камуфлировать  дипломатическими  оговор¬
ками,  высказывалась  четко  и  по  существу.  Вероятно,  поэтому  ее  сейчас  так  много
цитируют.
 Время  от  времени  в  беседу  вмешивалась  собака,  как  бы  требуя,  чтобы  ее  приласкали,
иначе  у  нее  могут  возникнуть  сомнения  в  том,  что  ее  любят.  Фаине  Георгиевне  были
приятны  эти  собачьи  проявления.
 Как-то  в  книге  одного  индийского  философа  я  встретил  соображения,  созвучные  тем,  ко¬
торые  высказывала  Фаина  Георгиевна.  Подумав,  что  ей  будет  приятно  получить
подтверждение  своих  мыслей  из  такого  экзотического  источника,  я  выписал  не¬
сколько  цитат  и,  снабдив  их  небольшими  комментариями,  отправил  Фаине  Георги¬
евне.  Понимая,  сколько  писем  она  получает  от  зрителей,  я  и  не  рассчитывал  на  от¬
вет.  Как  мало  я  знал  Фаину  Георгиевну  -  вскоре  от  нее  пришла  открытка  с
ласковыми  словами  и  благодарностью.
 В  1984  году  я  снова  был  в  Москве  и,  конечно,  навестил  Фаину  Георгиевну.  Она  много  го¬
ворила  о  своей  любви  ко  всему  живому,  о  жалости,  сострадании,  доброте.  Именно
эту  тему  она  назвала  тогда  главной  в  своем  творчестве.  Наше  свидание  в  конце
июня  оказалось  последним  -  в  июле  ее  не  стало.
 Театроведы  пока  еще  не  определили,  какое  выдающееся  место  занимает  Фаина  Георги¬
евна  Раневская  в  истории  советского  театра.  Но  продолжается,  не  убывает  зритель¬
ская  любовь  к  ней.  На  ее  могиле  всегда  цветы,  там  часто  бывают  почитатели  ее  та¬
ланта.
 Я  не  до  конца  уверен,  что  «гений  и  злодейство  две  вещи  несовместные»,  но  убежден,  что
стократ  выше  художник,  не  знающий  такой  совместности.  И  подтверждение
этому  -  Раневская.  Наверное,  для  нее  в  этой  пушкинской  строке  заключался  один  из
его  заветов.
 Во  время  спектакля  зрительный  зал  с  его  неосвещенными  пространствами,  партером,
амфитеатром  и  ярусами  кажется  огромным  органом,  на  котором  должен  сыграть
великий  актер.  Счастливцы  те,  кто  слышал  ее  исполнение,  когда  она  посылала  в  глу¬
бокую  тишину  зала  свой  незабы.ваемый  голос,  стоя  на  краю  сцены,  как  на  краю  самой
жизни.

1976г.

70-е  гг.

«Дальше  -  тишинаь  В.Делъмар.  Театр  имени  Моссовета.  1969г.
Люси  Купер  -  Ф.  Раневская,  Барклей  Купер  -  Р.  Плятт

«Дальше  -  тишина"  В.Делъмар

"Далыис  -  тишина"  В.Делъмар

После  спектакля  "Дальше  -  тишина"

Глафира  Фирсовна.  «Последняя  жертва»  АН.  Островского.  Театр  имени  Моссовета.  1915г.

Глафира  Фирсовна  -  Ф.  Раневская,  Флор  Федулыч  -  А  Марков

Сергей  ЮРСКИЙ 	Раневская  приезжает  на  спектакль  рано.  И  сразу  начинает  раздра¬
 жаться.  Громогласно  и  безадресно.  Ей  отвечают  -  тихо  и  робко  -  дежурные,  убор¬
щицы,  актеры,  застрявшие  после  дневной  репетиции,  -  они  не  могут  поверить,  что
великолепное  звучное  «Здравствуйте!!!»  относится  к  ним.  Раневской  кажется,  что
ей  не  ответили  на  приветствие.  И  лампочка  горит  тускло.  А  на  скрещении  коридо¬
ров  -  другая  -  излишне  ярко.  Ненужная  ступенька,  да  еще,  как  нарочно,  полуспря-
танная  ковровой  дорожкой.  Раневская  раздражается.  Придирается.  Гримеры  и  ко¬
стюмеры  трепещут.  Нередки  слезы.  «Пусть  эта  девочка  больше  не  приходит  ко  мне,
она  ничего  не  умеет!»  -  гремит  голос  Раневской.  Я  сижу  в  соседней  гримерной  и  через
стенку  слышу  все.  Надо  зайти.  Как  режиссер,  я  обязан  уладить  конфликт  -  успоко¬
ить  Фаину  Георгиевну  и  спасти  от  ее  гнева,  порой  несправедливого,  несчастную
жертву.  Но  я  медлю.  Не  встаю  с  места,  гримируюсь,  мне  самому  страшно.  Наконец,
натянув  на  лицо  беззаботную  улыбку,  я  вхожу  к  ней.
 - 	Я  должна  сообщить  вам,  что  играть  сегодня  не  смогу.  Я  измучена.  Вы  напрасно  меня
втянули  в  ваш  спектакль.  Ищите  другую  актрису.
 Я  целую  ей  руки,  отвешиваю  поклоны,  говорю  комплименты,  шучу  сколько  могу.  Но  се¬
годня  Раневская  непреклонна  в  своем  раздражении.
 - 	Зачем  вы  поцеловали  мне  руку?  Она  грязная.  Почему  в  вашем  спектакле  поют?  У
Островского  этого  нет.
 - 	Но  ведь  вы  тоже  поете...  и  лучше  всех  нас.
 - 	Вы  еще  мальчик,  вы  не  слышали,  как  поют  по-настоящему.  Меня  учила  петь  одна
цыганка.  А  вы  знаете,  кто  научил  меня  петь  «Корсетку»?
 - 	Давыдов.
 - 	Откуда  вы  знаете?
 - 	Вы  рассказывали.
 - 	(Грозно.)  Кто?
 - 	Вы.
 - 	Очень  мило  с  вашей  стороны,  что  вы  помните  рассказы  никому  не  нужной  старой
актрисы.  (Пауза.  Смотрит  на  себя  в  зеркало.)  Как  у  меня  болит  нос  от  этой  под¬
клейки.
 - 	Да  забудьте  вы  об  этой  подклейке!  Зачем  вы  себя  мучаете?
 - 	Я  всегда  подтягиваю  нос...  У  меня  ужасный  нос...  (Пауза.  Смотрит  в  зеркало.)  Не
лицо,  а  ж...  Ищите  другую  актрису.  Я  не  могу  играть  без  суфлера.  Что  это  за  те¬
атр,  где  нет  суфлера?!  Я  не  буду  играть  без  суфлера.
 - 	Фаина  Георгиевна,  и  я,  и  Таля,  мы  оба  будем  следить  по  тексту.
 - 	Вы  -  мой  партнер,  а  Таля  -  помреж.  Суфлер  -  это  профессия!..  Не  спорьте  со
мной!!!  И  мне  подали  не  тот  платок,  эта  девочка  очень  невнимательна.
 - 	Это  ваш  платок,  Фаина  Георгиевна.
 - 	Нет,  не  мой!  Я  ненавижу  такой  цвет.  Как  называется  такой  цвет?  Я  совершенно  не
различаю  цвета.  Что  это  за  театр,  где  директор  никогда  не  зайдет,  чтобы  узнать,
как  состояние  артистов!  Им  это,  наверное,  неинтересно.  А  что  им  интересно?
 В  дверях  появляется  внушительная  фигура  директора  театра.
 - 	Здравствуйте,  Фаина  Георгиевна!
 Раневская  подскакивает  на  стуле  от  неожиданности.

- 	Кто  здесь?  Кто  это?
 - 	Это  я,  Фаина  Георгиевна,  Лев  Федорович  Лосев.  Как  вы  себя  чувствуете?
 - 	Благодарю  вас,  отвратительно.  Вы  знаете,  что  в  нашем  спектакле  режиссер  унич¬
тожил  суфлерскую  будку?  И  я  вынуждена  играть  без  суфлера.
 - 	Фаина  Георгиевна,  у  нас  в  театре  вообще  нет  суфлерской  будки.
 - 	А  где  же  сидит  суфлер?
 - 	У  нас  нет  суфлера.  Но  Сергей  Юрьевич  мне  говорил,  что  Галя...
 - 	Сергей  Юрьевич  -  мой  партнер,  а  Галя  -  помреж...  Суфлер  -  это  профессия  (и
т.  д.).  Но  я  благодарю  вас  за  то,  что  вы  зашли.  Теперь  это  редкость...  Вот  он,  мой
платок.  (Она  начинает  надевать  тот  самый  платок,  что  подали  вначале.)  Стран¬
ное  время.  Суфлерской  будки  нет,  пьес  нет,  времени  ни  у  кого  нет,  а  зрительный  зал
полон  каждый  вечер.
 За  десять  минут  до  начала  Раневская  выходит  из  гримерной.  Заглядывает  ко  мне.
 - 	Почему  горит  свет,  а  никого  нету?!  Какая  небрежность!
 - 	Я  здесь,  Фаина  Георгиевна.  Я  гримируюсь.
 - 	Извините,  я  вас  не  увидела.  Ой,  тысячу  раз  извините,  я  помешала  творческому  про¬
цессу.
 На  сцену  ее  сопровождает  специально  прикрепленный  к  ней  помреж  -  опытнейшая  Ма¬
рия  Дмитриевна.  Она  действует  успокаивающе.  Раневская  сидит  за  кулисами  на  вы¬
ходе  и  читает  свою  роль.  Мария  Дмитриевна  машет  веером.  Я  хожу  по  сцене,  про¬
веряю,  все  ли  на  месте.  Шумит  зал  за  занавесом.
 - 	Дайте  руку.  Видите,  какая  у  меня  холодная  рука.  А  у  вас  теплая.  Я  вам  завидую.
Вы  совсем  не  волнуетесь  перед  выходом?  Я  всегда  волнуюсь,  как  дура.  А  знаете  отчего
это?  Оттого,  что  я  скромная.  Я  не  верю  в  себя.  Я  себе  не  нравлюсь.
 - 	Зато  другим  нравитесь.
 - 	Кому?
 - 	Вы  всем  нравитесь.
 - 	Это  неправда...  Я  плохо  играю  эту  роль.
 - 	Вот  это  -  неправда.  Вы  замечательно  играете.
 - 	Может  быть,  я  просто  нравлюсь  вам  как  женщина?
 - 	Это  само  собой.
 - 	Очень  галантно...  Ммм!!
 Мы  с  Марией  Дмитриевной  помогаем  Раневской  встать  со  стула.
 Слышны  команды  к  началу.  Подошла  и  робко  встала  рядом  Г.  Костырева  -  партнерша
Фаины  Георгиевны  по  первому  диалогу.  Зал  за  занавесом  стихает.  Раневская  пробор-
матывает  начальные  слова  роли.  Пробует  жест.
 «Яблоки,  яблоки,  яблоки!  -  кричат  торговки.  -  Моченые  яблоки!  Яблоки  хорошие!  Хо¬
рошие  яблоки!»  Колокольный  звон.  Сцена  заливается  светом.
 Смотрю  на  Раневскую,  и  страшно  за  нее.  Кажется,  она  упадет  при  первом  самосто¬
ятельном  шаге.  Ее  надо  вести  под  руки,  как  вели  мы  ее  только  что.  Но  она  уже  не
народная  артистка,  а  нянька  Филицата.  И  некому  помочь  ей.  Она  сама  всем  вечная
помощница  и  защитница.  Колокольный  звон  усиливается,  растет.  Черная  щель  раз¬
резала  занавес.  Щель  увеличивается,  открывается  громадное  пространство  зритель¬
ного  зала.  И...  вместо  черноты  -  ослепительный  свет  прожекторов.  Костырева  по¬
 111

шла  по  диагонали  к  авансцене:  «Что  ты  мне  сказала?  Что  ты  мне  сказала?»
Раневская  (уже  не  Раневская,  а  кто-то  другой,  с  другим  лицом,  с  утиной  походочкой
враскачку,  с  глазами,  уставленными  в  пол,  с  указующим  перстом  вытянутой  руки)
тронулась  вслед  -  на  сцену.  И  -  сразу  -  овация!
 -  Зачем?  Зачем  они  хлопают?  Они  любят  меня?  За  что?  Сколько  лет  мне  кричали
на  улице  мальчишки:  «Муля,  не  нервируй  меня!»  Хорошо  одетые  надушенные  дамы
протягивали  ручку  лодочкой  и  аккуратно  сложенными  губками  вместо  того,  чтобы
представиться,  шептали:  «Муля,  не  нервируй  меня!»  Государственные  деятели  шли
навстречу  и,  проявляя  любовь  и  уважение  к  искусству,  говорили  доброжелательно:
«Муля,  не  нервируй  меня!»  Я  не  Муля.  Я  старая  актриса  и  никого  не  хочу  нервиро¬
вать.  Мне  трудно  видеть  людей.  Потому  что  все,  кого  я  любила,  кого  боготворила,
умерли.  Столько  людей  аплодируют  мне,  а  мне  так  одиноко.  И  еще...  я  боюсь  за¬
быть  текст.  Пока  длится  овация,  я  повторяю  без  конца  вслух  первую  фразу:  «И  все¬
гда  так  бывает,  когда  девушек  запирают»,  -  на  разные  лады.  Боже,  как  долго  они
аплодируют.  Спасибо  вам,  дорогие  мои.  Но  у  меня  уже  кончаются  силы,  а  роль  все
еще  не  началась...  «И  всегда  так  бывает,  когда  девушек  запирают».  Нет,  не  так.  Я
не  умею  говорить  одинаково.  Я  помню,  как  выходили  под  овацию  великие  актеры.
Одни  раскланивались,  а  потом  начинали  роль.  Это  было  величественно.  Но  я  не  лю¬
била  таких  актеров.  А  когда  овацию  на  выход  устроили  Станиславскому,  он  стоял
растерянный  и  все  пытался  начать  сквозь  аплодисменты.  Ему  мешал  успех.  Я  го¬
това  была  молиться  на  него.  «И  всегда  так  бывает,  когда  девушек  запирают».
Нянька  добрая...  Она  любит  свою  воспитанницу,  свою  девочку.  А  на  бабушку  нянька
злится  -  зачем  запирает  внучку  ...  Поликсену  ...  дорогую  мою  ...  «И  всегда  так  бы¬
вает,  когда  девушек  запирают».  Нянька  раздражена.  Или  это  я  раздражена?  «Муля,
не  нервируй  меня!»  Я  сама  выдумала  эту  фразу.  Я  выдумала  большинство  фраз,  ко¬
торые  потом  повторяли,  которыми  дразнили  меня.  В  сущности,  я  сыграла  очень
мало  настоящих  ролей.  Какие-то  кусочки,  которые  потом  сама  досочиняла.  В
Островском  нельзя  менять  ни  одного  слова,  ни  одного!  Я  потому  и  забываю  текст,
что  стараюсь  сказать  абсолютно  точно,  до  запятой.  А  суфлера  нет.  А  все  кругом  го¬
ворят  бойко,  но  приблизительно.  Не  ценят  слова.  Не  ценят  слово.  Не  ценят  Островс¬
кого.  И  всегда  так  бывает,  когда  меня  нервируют...  Муля!  Не  запирай  меня!
Всегда  так  бывает.
 А  если  бы  Раневская  вышла  на  сцену,  как  все  обычные  актеры,  в  нормальной  заинтере¬
сованной  тишине?  Что  было  бы?  Наверное,  не  было  бы  спектакля.  Это  могло  зна¬
чить  только,  что  зал  пуст,  никого  нет  в  зале.  Последние  двадцать  лет,  если  не
больше,  она  начинала  свою  роль  (любую!)  только  после  овации.  Дружные  аплодис¬
менты  благодарности.  Просто  за  то,  что  видим  ее!  За  все,  что  уже  видели.  И  вот
она  с  нами.  И  ничего  больше  не  надо!  -  «Как  не  надо?  А  играть?  А  спектакль?  А
моя  роль?»  -  Не  надо,  не  важно,  браво,  браво!  Почти  абсурдная  двойственность!  Как
будто  перед  началом  романа  стоит  жирная  точка  и  слово  «конец».  И  все-таки  ...
все-таки,  когда  так  встречают  актрису,  когда  такой  единый  порыв,  -  это  праздник.
Почти  забытый,  будоражащий  праздник  театра.
 Первая  сцена  очень  трудная.  Как  ни  разрабатывай  действенную  структуру,  а  Островс¬
кий  писал  чистую  экспозицию,  давал  «вводные  данные».  Современные  актеры  разучи¬
 118

лись  играть  спокойно-разъяснительные  прологи,  а  современные  зрители  разучились
их  смотреть.  Раневская  всегда  мучилась  с  этой  сценой.  Кроме  всего,  после  такого
приема  ей  сразу  хотелось  ответить  чем-то  необыкновенным.  А  ничего  необыкновен¬
ного  в  сцене  нет.  Она  дробила  сцену  на  маленькие  кусочки  и  играла,  пробуя  разные
контрастные  краски  -  и  голосовые  и  мимические.  Кусочки  бывали  изумительные.
Зыбкина  рассказывает  о  своих  бесконечных  несчастьях  и  потом  про  сына  -  вот  от
всего  этого  и  вышел  он  «с  повреждением  в  уме».  Необыкновенно  заинтересованно  и
как-то  величаво  замерев,  Раневская  спрашивала,  говоря  врастяжку:  «Какого  же  роду
повреждение  у  него?»  -  «Беем  правду  в  глаза  говорит».
 И,  понимая  серьезность  такого  «вывиха  сознания»,  Филицата,  мудро  покачивая  голо¬
вой,  произносила  как  диагноз,  печально  утверждая:  «В  совершенный-то  смысл  не  вхо¬
дит».
 В  финале  десятиминутной  сцены  Раневская,  устав  и  предвидя  близкий  отдых  за  кули¬
сами,  играла  легко,  лукаво,  без  напряжения,  скинув  наконец-то  груз  ответственно¬
сти.  На  уход  она  пела:  «Корсетка  моя...»  Я  был  против  этого  пения  -  чисто
гастролерская  добавка.  К  тому  же  мне  казалось,  что  «Корсетка»,  спетая  единствен¬
ный  раз  в  конце  спектакля,  должна  потрясать  неожиданностью.  Убедить  в  этом
Раневскую  я  не  смог.  Почти  всегда  на  уход  Раневская  пела.  Пение  заглушали  аплодис¬
менты.  Почти  всегда.  Когда  их  не  было  (один-два  раза  за  два  года),  Раневская  впа¬
дала  в  молчаливое  отчаяние.  Это  жуткий  контраст  -  овация  на  выход  и  уход  в
тишине,  «под  стук  собственных  шагов»,  как  говорят  в  театре.
 К  себе  в  гримерную  Фаина  Георгиевна  не  поднимается.  Весь  спектакль  сидит  на  сцене  в
кулисах.  Учит  роль  по  тетрадке.  Изливает  на  Марию  Дмитриевну  свои  обиды.  Все
вслух.  Кашляет,  жалуется  на  сквозняк,  на  духоту.  Бывает,  голос  ее  слышен  на  сцене.
Когда  он  звучит  совсем  уж  громко,  я  бегу  к  ней,  умоляюще  складываю  руки  на  груди,
а  потом  показываю  на  уши  -  слышно,  слышно  вас!  Она  сперва  не  понимает,  потом
пугается,  закрывает  рот  руками.  Через  несколько  минут  ее  снова  слышно.
 Раневская  не  могла  выйти  на  сцену  сама.  Ее  нужно  было  «выпускать».  Суфлера  она
уступила,  но  эту  традицию  старинного  русского  театра  сохранила.  Помреж  дол¬
жен  тронуть  за  плечо  и  сказать:  «Ваш  выход»  или  просто  и  грубо:  «Пошла».  И  то¬
гда  ...  пошла.  И  так  на  каждый  выход.  А  их  в  «Правде...»  у  Филицаты  десять.
Мария  Дмитриевна  блестяще  исполняла  роль  помрежа  XIX  века.  Вот  она  расти¬
рает  мерзнущие  руки  актрисы,,  вот  машет  на  нее  веером.  Утешает,  шепотом  обо¬
дряет.  Потом  властно  говорит:  «Приготовились!»  Помогает  встать  со  стула.  И  -
на  равных,  по-деловому,  приказательно  -  «Пошла!»
 Бежит!  Бежит  через  всю  сцену  Раневская.
 «Ай,  что  он  тут  наделал-mo!  Что  натворил!  На-ка,  хозяевам  в  глаза  так  прямо...
Что  ты,  что  ты?  Опомнись!  Тебя  хотят  за  енарала  отдавать...».  (О,  как  она  про¬
износит  этого  «енарала»  -  это  куда  больше  и  невероятнее,  чем  «генерал»!)
 «Па  что  он  тебе?  Он  тебе  совсем  не  под  кадрель».  Мощно  звучит  у  Фаины  Георгиевны
каждое  необычное  словечко  Островского.  Поликсена  сует  няньке  в  руки  деньги:  «Поди,
купи  мне  мышьяку!»  Отшатнулась  нянька,  вздрогнула  всем  телом...  раз,  другой.
Застонала.  Как-то  странно  взревела  басом.  Повернулась  к  зрителям.  Она  одна  на
сцене.  И  в  ней  все.  Не  забыть.  Этот  полуоткрытый  рот.  Беспомощная  рука,  и  в  ней
 119

страшный  рубль,  данный  для  покупки  отравы.  И  не  идут,  долго  не  идут  слова.
Только  звуки.  И,  наконец:  «Ай,  погибаю,  погибаю».  Лучшее,  великолепнейшее,  что
было  в  этой  комической  роли,  -  трагические  всплески.  И  для  трагедии  была  создана
Раневская,  и  для  трагедии  тоже.  Думаю,  что  это  ее  жанр,  но  она  почти  никогда  не
играла  его  в  чистом  виде.  Только  отдельные  мгновения.  Так  и  здесь.  Одно  мгновение.
Какой-то  стон  и  два  слова.  И  потом  фраза:  «Вот  когда  моей  головушке  мат  при¬
шел».  Это  уже  снова  забавно,  жанрово,  комично.  Занавес,  конец  акта.
 Всегда  ли  так?  Всегда  не  так!  Иногда  -  нарочито  скрипучим  голосом:  «Погиба-а-ю!»  -
давая  понять,  что  такое  страшное  слово  на  пустом  месте  -  не  от  чего  тут  поги¬
бать,  то  есть  -  как  положено  в  комедии.  Иногда  по-другому.  Иногда  еще  как-нибудь.
Но  однажды  (или  все-таки  много  раз?)  -  это  трагическое  полнозвучие.  Его-то  и  не
забыть.  В  нем-то  и  суть.
 - 	Я  не  могу  без  партнера.  Партнер  для  меня  -  это  все.  Я  не  могу  без  общения.  Я
должна  видеть  глаза.  Но  случается,  что  в  этих  глазах  я  вижу  вульгарность  или
даже  хамство.  Я  теряюсь,  не  могу  играть.  Я  завишу,  целиком  завишу  от  партнера.
Дорогая  моя,  куда  вы  смотрите?  Смотрите  на  меня.  Товарищ  режиссер,  можно,  я
буду  держать  ее  за  руку  и  притягивать  к  себе?  Я  плохо  вижу...  Еще  ближе...
 - 	Фаина  Георгиевна,  но  ведь  и  зрители  хотят  вас  видеть.  Сейчас  видим  просто  два  чеп¬
чика,  два  затылка.  Откройтесь,  пожалуйста.  Как  хорошо,  когда  вы  смотрите  на
нас.
 - 	Я  не  умею  играть  на  публику.  Я  должна  говорить  в  глаза  партнеру.
 - 	«На  публику»  -  не  надо,  но  все-таки  для  публики.
 - 	Я  потому  перестала  сниматься  в  кино,  что  там  тебе  вместо  партнера  подсовывают
киноаппарат.  И  начинается  -  взгляд  выше,  взгляд  ниже,  левее,  подворуйте.  Особенно
мне  нравится  «подворуйте».  Сперва  я  просто  ушам  не  поверила,  когда  услышала.  По¬
том  мне  объяснили  -  значит,  делай  вид,  что  смотришь  на  партнера,  а  на  самом
деле  смотри  в  другое  место.  Изумительно!  Представляю  себе,  если  бы  Станиславс¬
кому  сказали:  «Подворуйте,  Константин  Сергеевич!»  Или  Качалову...  Хотя
нет  ...  Качалов  был  прост  и  послушен.  Он  был  чудо.  Я  обожала  его.  Он,  наверное,  сде¬
лал  бы,  как  его  попросили...  Но  я  не  могу  «подворовывать».  Даже  в  голод  я  не  могла
ничего  украсть:  не  у  другого  -  помилуй  бог!  -  а  просто  оставленного,  брошенного  -
не  могла  взять  чужого.  Ни  книги,  ни  хлеба  ...и  взгляд  тоже  не  могу  украсть  ...  мне
нянька  в  детстве  говорила:  чужое  брать  нельзя,  ручки  отсохнут.  Я  всегда  боялась,
что  у  меня  отсохнут  ручки.  Я  не  буду  «подворовывать»  ...
 - 	И  не  надо.  Не  об  этом  речь.  Но  ведь  и  в  жизни  мы  довольно  редко  говорим,  уставясь  в
глаза  друг  другу.  Это  исключение.  Обычно  наш  взгляд  перемещается.  Мы  оглядываем
пейзаж,  интерьер,  или,  как  говорится,  «блуждаем  взглядом»,  или  смотрим  в  одну
точку,  или  заглядываем  внутрь  себя.
 - 	Это  понимаю  ...  говорит  сама  с  собой...  Рядом  сидит  другой  человек,  а  она  говорит
сама  с  собой.  Это  возможно...  Сумасшедшая  старуха  сидит  в  беседке  и  говорит  сама
с  собой...  это  нормально.
 Раневская  проигрывает  кусок  сцены,  показывая  раздвоение  личности.  Очень  смешно.  По¬
том  играет  (именно  играет,  а  не  рассказывает)  случаи,  старые  анекдоты  на  тему
«склероз»  и  «маразм».  Это  так  точно,  так  обаятельно  при  всей  гиперболичности,
 120

что  ничего  не  хочется  делать  -  только  сидеть  и  смотреть,  смотреть  на  это  без
конца.
 - 	Давайте  попробуем  еще  раз,  -  говорю  я.  -  Как  хорошо  видеть  ваше  лицо  -  прямо  на
нас,  в  фас.  Тогда  все  доходит  -  и  глаза,  и  мимика,  и  вся  игра...
 - 	Я  не  играю,  я  живу  на  сцене!  -  грозно  кричит  Раневская.
 - 	Пожалуйста,  с  самого  начала!
 Она  хватает  партнершу  за  руку,  близко  притягивает  ее  к  себе.  Говорит  почти  вплот¬
ную.  Лицом  к  лицу.  И  лица  не  увидеть.
 Фаина  Георгиевна  никогда  не  концертировала  соло.  Никогда  не  выходила  на  сцену  одна,
хотя  массу  всего  знала  наизусть  и  дома  читала  великолепно.  У  нее  действительно
была  какая-то  абсолютная  необходимость  в  партнере.  Все,  что  в  фас,  все,  что  прямо
в  зал,  ей  казалось  нескромным,  недопустимым.  Все,  что  в  профиль,  освобождало  от
груза  ответственности  и  давало  импульс  к  игре.  Но  Раневская  остро  и  очень  профес¬
сионально  чувствовала  реакцию  зала,  великолепно  ощущала  приливы  и  отливы  вни¬
мания.  Зал  нужно  «взять»  -  значит  «отпустить»  партнера  и  направить  энергию
прямо  на  зрителей.  Зал  взят.  Но  это  «нескромно»  и  не  по  системе  -  смотреть  в  зал.
И  снова  Раневская  вертит  партнером,  будто  ищет  точку,  где  сольются  наконец  две
противоположности,  и  партнер  станет  залом  -  близким,  послушным,  а  зал  станет
партнером  -  понимающим,  реагирующим.  Как  живописец  преодолевает  плоскость
полотна  и  создает  перспективу  картины,  так  Раневская  зримо  преодолевала  услов¬
ность  театра  в  поиске  секунды  подлинного  или,  вернее,  сверхподлинного  момента
жизни.
 У  Грознова  с  Филицатой  две  небольшие  сценки  -  во  втором  и  в  четвертом  актах.  Они
старинные  приятели,  эти  старые  люди.  Они  заодно.  Только  Грозное  «игрун»  -  мо¬
жет  что-нибудь  учудить  и  испортить  все  дело.  С  другой  стороны,  именно  потому
что  «игрун»  -  на  него  вся  надежда.  Ведь  только  чем-нибудь  невероятным  можно
прошибить  хозяйку.  Ее  ни  логика,  ни  мольба  не  убедят.  Ее  и  «пушкой  не  проши¬
бешь»  ...  Сценки  проходные,  не  нагружены  острым  конфликтом,  поворотом  сю¬
жета.  Это  прелюдии  к  будущим  событиям.  Мы  сидим  с  Раневской,  разделенные  сто¬
лом.  В  комнате  еще  Зыбкина  -  владелица  квартиры.  Грозное  чудит,  интригует.  То
смирненьким  старичком  маразматиком  себя  явит,  то  вдруг  ляпнет  такое,  что
Зыбкина  вздрогнет  и  напряжется.  У  Филицаты  одна  задача  -  не  дать  ему  «разой¬
тись»,  не  дать  до  времени  никому  обнаружить,  кто  он  таков  на  самом  деле.  Фили-
цата  смягчает  его  «ляпы»,  советует,  как  дальше  действовать,  деликатно  внушает,
наставляет,  даже  деньгами  снабжает  старика.  Значит,  действие  -  утихомири¬
вать  «взбрыки»  Грознова  и  давать  Зыбкиной  приемлемое  их  объяснение  -  дескать,
много  пережил  человек,  многое  совершил,  чуть  со  странностями,  конечно,  но...  бы¬
вает!  Состояние  Филицаты  -  тревога:  как  бы  не  лопнут  вся  затея.
 Это  все  Раневская  играла.  Это  -  «по  задаче».  А  вот  было  еще  нечто,  идущее  лично  от
нее.  Тут-то  и  «изюминка».  Она  сама  веселилась  душой  от  этих  «взбрыков».  Ей  са¬
мой  очень  хотелось  что-нибудь  учудить.  Эх,  текста  для  этого  нет.  Замечательную
роль  написал  А.  Н:  Островский.  Но  не  для  Раневской.  Ей  бы  Грознова  играть!  Вот
тут  бы  она  выдала,  да  жаль  -  роль  мужская.  Ну  ладно,  текста  нет,  но  есть  же  ин¬
тонация!  Есть  жест,  есть  глаза!  Чудить  -  не  чудила,  а  желание  в  них  светилось.  И
 121

так  объемно  все  звучало,  и  с  хитрецой,  и  с  подколом,  и  по-доброму:  «...  вы,  отдо¬
хнувши,  сегодня  же  понаведайтесь  к  воротам.  У  нас  завсегда  либо  дворник,  либо  ку¬
чер,  либо  садовнику  ворот  сидят;  поговорите  с  ними,  позовите  их  в  трактир,  попо¬
тчуйте  хорошенько!  Своих-то  денег  вам  тратить  не  к  чему,  да  вы  и  не  любите,  я
знаю;  так  вот  вам  на  угощение!»  И  рублик  шмяк  на  стол.  Тот  самый,  что  на  мы¬
шьяк  был  дан.  Вот  он  куда  пойдет.
 «Расскажите,  в  каких  вы  стражениях  стражались  ...».  А  Грозное  глухим  прикинулся,
руку  трубочкой  к  уху  тянет  (кстати,  это  мне  Раневская  предложила).  Она  накло¬
нилась  и  уже  с  открытым  смехом  гаркнула:  «В  каких  стражениях  стража¬
лись!!!»  -  что  ж  ты,  дескать,  старый  черт,  совсем  уж  собственное  геройство  поза¬
был?
 В  четвертом  акте  при  открытии  занавеса  сцена  пуста  -  никакой  мебели.  И  стоят
двое  на  пустой  сцене  -  Грозное,  в  полной  военной  форме,  при  орденах,  и  Филицата.
Стоят  и  смотрят  друг  на  друга.  И  тут  случались  аплодисменты.  Но  другого  рода,
нежели  первая  овация.  Здесь  реакция  «ни  на  что»  бывала  лишь  в  том  случае,  когда
накат  спектакля  вел  к  этому,  когда  к  четвертому  акту  зрители  оказывались  по-
настоящему  втянутыми  и  в  события,  и  в  игру...  Зал  радовался  -  опять  эта  па¬
рочка,  чего-нибудь  да  устроят!  Вот  это  ощущение  «парочки»  -  самое  радостное  из
подаренных  мне  Раневской  как  партнеру.  Мы  прогуливались,  взявшись  за  руки.  Она
толковала  -  где  и  что  в  доме  расположено.  Где  что  спрятано.  И  опять  в  маленькой
сценке,  в  десятке  небольших  реплик,  эта  дивная  смесь  -  и  гордость  за  богатство  и
презрение  к  богатству.  И  обстоятельность  и  озорство.  И  какое-то  неизвестно  по  ка¬
ким  причинам  возникшее...  кокетство,  что  ли?
 «Вот.  Сила  Ерофеич,  я  вам  все  наши  покои  показала;  а  теперь  подождите  в  моей  ка¬
морке!.  .  Когда  нужно  будет,  я  вас  кликну».  И  подмигнула,  и  плечиком  сделала...  и
ручкой!
 Руки  Раневской.  Морщинистые,  сильные,  мягкие,  но  не  пухлые,  обтянутые  тонкой,  как
бы  стеклянной  пленкой  кожи.  Часто  мерзнут  эти  руки.  Даже  когда  жарко.
 Сидим  в  проходной  комнате  возле  сцены.  Идет  спектакль.
 - 	Я  простужена.  Всем  мешаю  своим  кашлем.  Я  кашляла  на  сцене.  Зрители  это  слы¬
шали.  Это  ужасно.  Я  плохо  играла.
 - 	Вы  замечательно  играли.
 Я  знаю,  что  никогда  нельзя  соглашаться  с  самокритикой  Раневской,  даже  если  она  на¬
стаивает.  Этого  она  не  прощает.
 - 	Плохо,  плохо.  Найдите  другую  актрису.  Вы  знаете,  мне  тяжело.  Такая  долгая  зима.
Я  не  выношу  холода.  Я  ведь  южанка.  У  нас  в  Таганроге  зима  была  короткая.  А  здесь
север.  Я  не  могу  привыкнуть  за  пятьдесят  лет.  И  на  сцене  дует.
 Входит  наш  актер  В.  И.  Демент,  участник  спектакля,  цыган,  замечательный  гита¬
рист.  Он  присаживается  рядом  и  перебирает  струны.  Это  случается  частенько  во
время  спектакля.  Раневская  любит  гитару  и  цыганское  пение.  Демент  тихо  напе¬
вает.  Раневская  слушает.  Молчит,  печально  глядя  в  пространство.
 - 	Спасибо,  дорогой,  спасибо!  (Демент  уходит  на  сцену.)  Возьмите  меня  за  руки.  Чувст¬
вуете,  какие  холодные?..  Если  бы  вы  знали,  как  мне  страшно  умереть.  (Смотрит
прямо  в  глаза.  У  меня  захолонуло  сердце.)
 122

Дверь  открылась:
 - 	Приготовились,  Фаина  Георгиевна!
 Идет  третий  акт.  Сумерки  в  доме.  Близится  тайное  свидание  молодых,  устроенное
Филицатой.  И  она  тихонько  топочет  по  комнатам  -  где  хозяйка,  где  сынок,  что
делают?  Не  накрыли  бы!  Вошла...  и  замерла  в  полутьме.  В  другом  углу  почти  не¬
видимая  хозяйка...  к  графинчику  прикладывается.  Хотела  Филицата  просколь¬
знуть  незаметно,  но  та  окликнула.  Я  очень  любил  эту  сцену  Сошальской  и  Раневс¬
кой.  Барабошева  выспрашивает  слухи.  И  слухов  много,  и  слухи  все  неприятные.
Нянька  выбалтывает  помаленьку:  сын  пьет,  деньги  утекают...  И  присела  нянька.
Чего  не  присесть  -  сорок  лет  она  в  доме  живет,  когда-то  с  хозяйкой  почти  подру¬
гами  были.  Присела...  Хозяйка  заметила  и  так  посмотрела,  что  поднялась  старая
нянька.  И  вдруг  обидно  ей  стало.  И  тогда...  мощно,  грозно...  пошла  прямо  на  хозя¬
йку.  Та  снова:  «Еще  чего  не  знаешь  ли?  Так  уж  говори  кстати,  благо  начали!»  Фили¬
цата  молча  идет,  идет.  И  потом  сильно,  откровенно,  уже  ничего  не  боясь,  не  рассчи¬
тывая:  «Платона  даром  обидели  -  вот  что!  Он  хозяйскую  пользу  соблюдал  и  такие
книги  писал,  что  в  них  все  одно  что  в  зеркале,  сейчас  видно,  кто  и  как  сплутовал.  За
то  и  возненавидели».
 А  тема-то  запретная  -  и  Платон  и  книги  расчетные.  И  отрезала  хозяйка.  Рявкнула!
Ушла.  Филицата  одна.  Переминается  с  ноги  на  ногу.  Дышит  шумно.  И  вдруг...
скроила  гримасу  -  передразнила  хозяйку  -  «у-те-те-те»...  И  плюнула!  Плевок  на
сцене  -  трюк  опасный.  И  грубо  и  избито.  Но  ведь  вся  штука  -  как  сделать!  Раневс¬
кой  можно.
 В  сцене  ночного  свидания  Раневская  тоже  пользовала  трюки  яркие,  почти  клоунские:
вздроги,  испуги,  хватание  за  сердце,  передразнивания.  Я  всегда  наслаждался,  глядя  на
стиль  ее  исполнения.  Сами  трюки  виданы  сотни  раз  -  в  цирке,  в  оперетте,  в  те¬
атре  -  хорошем  и  плохом.  А  Раневская  все  это  видела  (и  делала,  наверное!)  тысячи
раз  в  разных  ролях.  Прелесть  заключалась  в  том,  что  она  и  не  скрывала  цитатно-
сти.  Это  были  веселые  воспоминания  о  том,  как  следует  играть  такой  жанр.  И  в
лучших  спектаклях  -  совсем  легко.  Проходно,  не  задерживаясь,  двигаясь  к  главному.
А  главное  -  нежная  сцена  с  Поликсеной,  последние  наставления  молодым.  Тут  люби¬
мая  фраза  Раневской,  «зерно  роли»,  по  ее  мнению:  «Я  рада  для  тебя  в  ни-и-иточку
вытянуться».
 А  потом  пошло,  покатилось.  Молодых  влюбленных  накрыли.  Шумно  и  страшно  стало
в  саду  и  на  всей  барабошевской  территории.  Большим  избиением,  а  то  и  убийством
попахивает  дело.  Кинулась  Поликсена  на  защиту  любимого.  Рискуя,  сильно  рискуя  -
ведь  и  ее  не  пощадят.
 У  Филицаты  в  этой  длинной  сцене  реплик  нет.  Думали  -  пусть  отдыхает  Фаина
Георгиевна  за  кулисами.  Не  надо  ей  участвовать  в  этой  сцене.
 - 	Это  невозможно!  Ее  девочку  дорогую  так  обижают,  а  она  в  это  время  за  кулисами?
Я  буду  на  сцене.  Она  ж  ее  защитить  хочет  от  этих  зверей.  Да  нет  -  зверь  так  не
поступит.  Вы  знаете,  я  люблю  зверей  больше,  чем  людей.  Они  несчастны  и  безза¬
щитны.  У  них  нет  хитрости.  Я  не  сплю  уже  много  ночей  и  думаю  о  птицах.  Как
же  им  холодно  и  голодно.  Соседи  злятся  на  меня  за  то,  что  я  приманиваю  птиц.  А
они  гадят.  Птицы,  конечно,  а  не  соседи.  Ну,  конечно,  гадят!  А  как  же  им  быть?  Я
 123

высыпаю  по  килограмму  зерна  в  день  на  подоконник.  И  они  едят  без  конца.  А  потом
гадят.  Но  их  невыносимо  жалко.  У  них  такие  тонкие  ноги.  Ночью  я  не  сплю  и  все
время  думаю,  как  холодно  этим  тонким  ногам.  Нет-нет!  Нянька,  конечно,  прибе¬
жит  за  своей  девочкой.  Я  буду  участвовать  в  этой  сцене.
 И  выходила.  И  молча  охала,  и  глаза  наливались  слезами  -  в  толпе,  на  неосвещенном
краю  сада.  Нет,  это  вовсе  не  буквоедство  -  мол,  у  Островского  написано,  значит,  я
обязана.  Это  и  не  дисциплина  -  дескать,  покажу  пример.  Это  исполнение  мораль¬
ного  долга.  Она  выходила  в  этой  сцене  и,  почти  невидимая,  играла,  переживала,  тра¬
тила  свои  силы  не  для  зрителей,  не  для  примера  коллегам,  а  для  реальной  Поли¬
ксены,  как  реальная  любящая  старуха  Филицата.
 Сложен  человек.  Всякий  сложен.  Много  намешано  в  человеке.  Потому  и  интересен.
Сплетаются  биографические  нити  с  генетическими.  Сплетаются  дурные  и  добрые
побуждения.  Спутываются  ясные  намерения  ума  с  простыми  требованиями  жизни.
Сердечный  импульс  дает  толчок  в  одну  сторону,  а  физиологический  императив  -  в
другую.  Нити  общественного  долга  и  личного  интереса  стремятся  к  слиянию  в  краси¬
вый  узор,  а  он  порой  оборачивается  уродливым  узлом.  Но  если  внутри  у  большинства
из  нас  замысловатый  клубок  нитей,  то  Раневская  была  соткана  из  морских  кана¬
тов.  Великолепна  и  красива  ее  сложность.  И  от  крупности  все  противоречия  ее  лич¬
ности  воспринимались  как  гармоническая  цельность.  Редки  такие  люди.
 Так  случилось,  что  многие  годы  она  провела  почти  безвыходно  в  четырех  стенах.  Но
сохранила  острое  любопытство  к  жизни  во  всех  проявлениях:  к  политике,  к  психоло¬
гии  современного  человека,  к  смешному,  к  людским  слабостям,  к  новым  книгам,  к  но¬
вым  талантам.  Едкая  насмешливость  при  постоянно  возвышенном  складе  ума  и
сердца.  Не  терпела  «тонкость»  в  общении,  но  при  этом  органически  неприемлела
малейшую  фамильярность.  Тяга  к  общению  и  потребность  одиночества.  Взрывы
гнева  и  сентиментальность.  Самоутверждение,  обидчивость,  подозрительность,  и
при  этом  -  широта  души,  искренняя  беспощадная  самокритика,  непостижимое
умаление,  даже  уничижение  своих  достоинств,  талантов  (например,  писательского
дара).  Безмерная  печаль  и  могучий  нутряной  оптимизм.  Жалостливая  любовь  ко
всем  людям  и  громогласный  искренний  патриотизм,  безоговорочное  предпочтение
своих  (во  всем  наше  лучше!):  русский  язык,  русский  образ  мыслей,  русский  стиль
жизни,  русские  традиции.  И  еще:  непреходящая  гордость  оттого,  что  она  советская
гражданка  и  советская  актриса  -  по  собственному  выбору!  Поступок  совсем  ранней
юности.  Вся  семья  эмигрировала  после  революции.  Она  -  единственная  из  семьи
осталась.  С  народом,  со  страной,  с  революцией,  с  русским  театром.  Так  говорила  Ра¬
невская  -  не  с  трибуны,  не  в  интервью,  а  в  своей  комнате  один  на  один  среди  разных
других  разговоров.  Канаты,  канаты  сплелись  в  ней!  Огромный  масштаб.  Карта  в
размер  самой  местности.  Глубина  памяти  в  размер  века.
 -  Я  помню  этот  ужасный  день.  Мама  вскрикнула  в  соседней  комнате.  Я  вбежала.
Мама,  страшно  бледная,  лежала  без  сознания.  На  полу  валялась  газета,  а  в  траур¬
ной  рамке  дорогое,  любимое  лицо.  Лицо  Чехова.  В  тот  день  я  стала  читать  его
«Скучную  историю».  Мне  было  восемь  лет.
 Боже  ты  мой!  -  что  тут  еще  скажешь?  В  жаркий  июльский  день  1984  года  мы  сидим
в  кухне  у  Раневской,  завтракаем,  говорим  о  нынешних  делах  театра,  и  вдруг  она
 124

вспоминает  впечатление  от  смерти  Чехова  -  1904  год!  Боже  ты  мой!
 - 	У  вас  сегодня  концерт?  Бедный...  Что  же  вы  будете  читать?
 - 	Сегодня  поэзию.
 - 	П-о-эзию.  Пожалуйста,  не  меняйте  звук  «о»,  не  говорите  его  между  «о»  и  «а».  В  этом
слове  «о»  должно  звучать  совершенно  определенно  -  пОэзия.  Какую  пОэзию?
 - 	Есенин,  Мандельштам,  Пастернак,  переводы  Цветаевой  -  в  общем,  классика
XX  века...
 - 	Ося...  Боря:..  Марина...
 Всех  знала.  И  они  знали  ее.  Сколько  было  пережито  вместе.  И  врозь.  И  беда  друга
больше,  чем  своя  беда.  А  какие  праздники  были!  Какие  встречи  после  долгой  разлуки!
И  размолвки  были.  И  смешное  было.  Много  смешного.  В  рассказах  Раневской  даже  са¬
мые  горькие,  трагические  эпизоды  не  только  окрашены,  но  пронизаны  юмором.  Все
подлинно,  достоверно,  душевно,  но  еще  и  обыграно.
 Как  бы  слушали  Раневскую,  как  зачитывались  бы  ее  воспоминаниями,  хотя  бы  только
из  жгучего  интереса  ко  всем  этим  именам.  Даже  сейчас,  особенно  сейчас,  когда  нако¬
нец-то  их  широко  издают,  когда,  извлеченные  из  полузабвения,  они  становятся,
признаемся,  почти  модой.  А  несколько  лет  назад  каждое  слово  Раневской  о  них  было
бы  воспринято  как  откровение.
 Ведь  она  их  знала.  И  помнила.  Почему  же  не  рассказала  людям?  Опасалась?  Может
быть,  отчасти  и  это,  но  главное  в  другом.  Лень?  О  нет!  Написано  было  много.  Гово¬
рят,  несколько  толстых  тетрадей.  И  уничтожено  ею.  Это  она  сама  мне  сказала.
 - 	Почему,  Фаина  Георгиевна?
 - 	Я  не  писатель.  А  потом  ...  ведь  стихи  их  остались.  Вот  пусть  читают  их  стихи.
Это  лучше  всего.
 Несколько  страниц,  написанных  уже  в  последние  годы,  она  дала  мне  прочесть  (перепи¬
сать  не  разрешила).  Это  была  великолепная  проза  -  сжатая,  выразительная,  глубо¬
кая  и  оригинальная.  Потом  сказала,  что  и  эти  листки  разорвала.  В  другой  раз  -
что  отправила  в  ЦГАЛИ,  в  свой  архив,  хранящийся  там.  Может  быть,  там  и
прежние  записи?
 - 	Ну,  еще  кого  читаете  в  концерте?
 - 	Шекспира?!..
 Я  смотрю  на  Раневскую  и  чувствую,  как  волосы  мои  встают  дыбом  и  голова  тума¬
нится  ...  Вот  сейчас  возьмет  и  скажет:  «Виля!»  Раневская  поняла.  Хохочет.
 - 	А  знаете,  вот  к  Пушкину  у  меня  такое  отношение,  как  будто  мы  можем  еще  встре¬
титься  или  встречались  когда-то.  Меня  врач  спрашивает:  «Как  вы  спите?»  Я  го¬
ворю:  «Я  сплю  с  Пушкиным».  Он  был  шокирован.  А  правда  -  я  читаю  допоздна  и  по¬
чти  всегда  Пушкина.  Потом  принимаю  снотворное  и  опять  читаю,  потому  что
снотворное  не  действует.  Тогда  я  опять  принимаю  снотворное  и  думаю  о  Пушкине.
Если  бы  я  его  встретила,  я  сказала  бы  ему,  какой  он  замечательный,  как  мы  все  по¬
мним  его,  как  я  живу  им  всю  свою  долгую  жизнь  ...  Потом  я  засыпаю,  и  мне  снится
Пушкин.
 В  ее  отношении  к  великим  (в  том  числе  к  тем,  кого  она  знала,  с  кем  дружила)  был  осо¬
бый  оттенок  -  при  всей  любви  -  неприкосновенность.  Не  надо  играть  Пушкина.  По¬
жалуй,  и  читать  в  концертах  не  надо.  А  тем  более  петь,  а  тем  более  танцевать!  И
 125

самого  Пушкина  ни  в  коем  случае  изображать  не  надо.  Вот  у  Булгакова  хватило
такта  написать  пьесу  о  Пушкине  без  самого  Пушкина.
 -  Но  тот  же  Булгаков  написал  «Мольера»,  где  сам  Мольер  -  главная  роль.
 Отмалчивается,  пропускает.  Когда  говорят,  что  поставлен  спектакль  о  Блоке,  балет
по  Чехову,  играют  переписку  Тургенева,  что  читают  со  сцены  письма  Пушкина,  она
говорит:  «Какая  смелость!  Я  бы  не  решилась».  И  чувствуется,  что  не  одобряет.  Обо¬
жая  Чайковского,  к  его  операм  на  пушкинские  сюжеты  относится  как  к  нравствен¬
ной  ошибке.  Пушкин  для  нее  вообще  выше  всех  -  во  всех  временах  и  во  всех  народах.
Жалеет  иностранцев,  которые  не  могут  читать  Пушкина  в  подлиннике.  Возмож¬
ность  ежедневно  брать  с  полки  томик  с  его  стихами  считает  великим  счастьем.
 Раневская  болеет.  На  столике  возле  кровати  том  Маяковского.  Раскрываю.  Вижу  ее
крупный  неровный  почерк.  И  еще  что-то  другим  почерком.  Листаю  -  еще  заметки,
прямо  на  полях,  с  загибом  вниз.  Вот  что  там  было:  «Блистательной  Фаине  Георги¬
евне  на  память  обо  всех  нас.  Лиля.  2.3.  48».
 Далее  рука  Фаины  Георгиевны:
 «Сейчас  мне  сказала  Людмила  Толстая,  что  Лиля  Брик  приняла  снотворное  и  не  про¬
снулась  ...  78  г.  августа  8-ое  число.  Она  знала,  что  я  крепко  люблю  Маяковского...»
 На  титуле:  «Из  моих  любимейших.  Раневская».
 Среди  текста  книги,  под  стихотворением  «Внимательное  отношение  к  взяточникам»:
 «А  сами,  без  денег  и  платья
придем,  поклонимся  и  скажем:
 Нате/
 Что  нам  деньги,  транжирам
 и  мотам.
 Мы  даже  не  знаем,  куда  нам
 деть  их.
 Берите,  милые,  берите,  чего  там!
 Вы  наши  отцы,  а  мы  ваши  дети.
 От  холода  не  попадая  зуб  на  зуб,
станем  голые  под  голые  небеса.
 Берите,  милые!  Но  только  сразу,
чтоб  об  этом  больше  никогда
 не  писать»,  -
 рукой  Фаины  Георгиевны:  «Гений!  Бедный  мой».
 На  последнем  листе  книги:  «Такой  мой,  такой  неземной,  люблю,  нестерпимо  жалко.
Люблю,  жалею,  тоскую  по  нем.  Гений  он  скромный...  Перечитываю.  83-й  год».
 Взяв  фамилию  «Раневская»  из  «Вишневого  сада»,  Фаина  Георгиевна  обладала  некото¬
рыми  чертами  чеховской  героини  -  например  расточительностью.  Тратила  не  на
себя!  Она  могла  послать  помогающую  ей  по  хозяйству  женщину  за  хлебом  и  за  моло¬
ком  и  еще  к  директору  гастронома  -  попросить  для  нее  две  дорогие  коробки  хороших
конфет.  Одна  коробка  тут  же  вручалась  в  благодарность  за  принос  молока  и  хлеба,
другая  назавтра  -  медсестре,  которая  делает  уколы.  Все  это  кроме  денежной
платы.  Но  ведь  каждый  день  так  нельзя.  Деньги  утекали,  как  песок  между  пальцев.
 126

На  продажу  шли  не  просто  дорогостоящие,  но  и  дорогие  сердцу  картины.  Постоян¬
ная  забота  -  что  подарить,  чем  отблагодарить.  Щепетильность  ее  в  долгах  была
невероятной.
 - 	Когда  закончились  съемки  «Золушки»,  я  сразу  получила  какую-то  большую  сумму  де¬
нег.  То  есть  не  большую,  деньги  тогда  были  дешевы,  а  просто  очень  толстую  пачку.
Это  было  так  непривычно.  Так  стыдно  иметь  большую  пачку  денег.  Я  пришла  в  те¬
атр  и  стала  останавливать  разных  актеров.  Вам  не  нужно  ли  штаны  купить?
Вот,  возьмите  денег  на  штаны.  А  вам  материя  не  нужна?  Возьмите  денег!  И  как-
то  очень  быстро  раздала  все.  Тогда  мне  стало  обидно,  потому  что  мне  тоже  была
нужна  материя.  И  к  тому  же  почему-то  вышло  так,  что  я  раздала  деньги  совсем  не
тем,  кому  хотела,  а  самым  несимпатичным.
 - 	В  46-м  году  мы  были  в  Польше.  Сразу  после  войны.  Какая  разруха,  какой  голод!  Я
проходила  мимо  рынка  и  увидела  изможденную  нестарую  женщину,  одетую  ужасно.
Она  сжимала  в  руках  что-то  жалкое.  Я  подошла  к  ней.  И  она  протянула  мне  этот
непонятный  жалкий  сверток.  Я  вынула  все  деньги,  которые  были  со  мной,  и  попыта¬
лась  ей  вручить.  Она  отступила,  подняла  голову  и  сказала  укоризненно:  «Пани,  я
бедная,  но  я  не  нищая».  -  Раневская  показывает  с  акцентом  и  с  подробной  передачей
смен  психологических  состояний.  -  Как  мне  было  стыдно  и  неловко,  что  я  не  могла
ей  помочь  ...
 Раздать  все  ...  Стыдиться  денег  в  руках...  Толстовство?  Да,  пожалуй,  очень  близко.  И
ее  вегетарианство  было,  конечно,  не  только  выполнением  рекомендаций  врача,  но
проявлением  собственного  ее  мировоззрения.  Мировоззрения  очень  определенного,  в
принципиальных  вопросах  -  неколебимого.  Но  выражалось  оно  всегда  артистично  -
либо  в  виде  разыгрываемых  «случаев»,  показа  характеров,  либо  в  виде  формул,  сужде¬
ний,  -  как  правило,  в  парадоксальной,  шутливой  форме.
 - 	Говорите,  у  него  успех?  Я  рада.  У  него  много  успехов,  и  они  ему  нужны.  Он  талан¬
тливый  ...  Очень!  Но  глубоко  невежественный.  Бедный!  Бедный!
 - 	Много  бегают  актеры.  Вы  все  работаете  на  износ,  на  полное  стирание  себя.  Что?
Раньше?  Да,  пожалуй,  тоже  бегали.  Да,  помню.  Это  правда.  Но  в  провинции  мы
очень  много  работали  в  театре  -  ведь  каждую  неделю  премьера.  Каждую  неделю!  А
в  Москве  -  да!  Халтурили  артисты.  (Смеется.)  Эта  «халтура»  бывала  высочай¬
шим  искусством.  Но  были  концерты.  Много.  И  кино.  Мхатовцы  много  концертиро¬
вали  ...  Но  это  было  голодное  время.  Вот  я  вам  скажу,  в  чем  беда  современного  те¬
атра  ...  главная  беда:  халтурщиком  стал  зритель!  Он  позволяет  актерам  делать
на  сцене  бог  знает  что  и  ходит  в  театр  на  что  попало!
 - 	Я  жалею  иностранцев.  Ну,  во-первых,  у  них  нет  Пушкина...  Это  я  уже  вам  гово¬
рила  ...а  потом,  они  всегда  стоят  около  гостиниц  и  так  громко  смеются...  и  у  них
такая  гладкая  кожа  на  лице  ...и  волосы  хорошо  уложены  ...и  главное,  такой  гром¬
кий  смех,  с  открытым  ртом:  «А-ха-ха-ха!»  Это  ужасно  -  быть  такими  бога¬
тыми,  такими  беззаботными...  это  ужасно  ...  так  громко  смеяться  посреди  го¬
рода  ...  бедные!  бедные!
 Слово  это  у  Раневской  весьма  многозначно.  И  вовсе  не  только  жалость  выражает  оно.
А  еще,  и  очень  часто,  -  отрицательную  оценку,  неприятие,  неприязнь.  В  других  слу¬
чаях  -  наоборот,  преклонение,  еще  в  каких-то  -  родственность,  полное  понимание,
 121

единство.  Все  дело  в  интонации,  в  контексте.  Что  ж,  на  то  она  и  актриса,  на  то  и
артистка.
 ...  Развязка!  Все  тайны  наружу.  Поликсена  заперта  в  своей  комнате,  и  выхода  ей  от¬
туда  назначено  два  -  либо  замуж  по  воле  бабушки,  либо  в  монастырь.  По  всему  дому
идет  расправа.  Пришла  очередь  и  старой  няньки.  «Филицата!»  -  грозно  окликнули
из  залы.
 Побежала,  затрусила,  переваливаясь  уточкой:  «Кому  что,  а  уж  мне  будет».  И  пона¬
чалу  на  все  окрики  и  риторические  вопросы:  «Как  это  ты  не  доглядела?  Аль,  может,
и  сама  подвела?»  -  отвечает  привычной  полуправдой:  дескать,  «жалость  меня
взяла»,  думала,  «поговорят  с  парнем,  да  и  разойдутся»,  хотела  как  лучше,  а  вон  что
вышло  -  виновата!
 4-  Ну,  сбирайся.
 - 	Куда  сбираться?
 - 	Со  двора  долой.  В  хорошем  доме  таких  нельзя  держать».
 Тут  что-то  случалось  с  глазами  Раневской,  что-то  случалось  со  светом  и  с  атмосферой
на  сцене.  Не  было  ни  вздрога,  ни  4аха».  Вообще  никакой  реакции.  Странный  покой.  А
глаза  смотрели  с  какой-то  завораживающей...  неопределенностью.  Испуга  нет,
обиды...  нет,  гнева,  упрека...  мольбы  -  ничего  нет.  Спокойная  задумчивость.  И
еще  улыбка.  Чуть-чуть.  И  тоже  без  выраженного  состояния  -  и  не  насмешка,  и  не
горечь,  и  не  веселье.
 «-  Во-о-от  выдумала!  А  еще  умной  называешься...  Сорок  лет  я  в  доме  жму...
 - 	С  летами  ты,  значит,  глупеть  стала.
 - 	Да  и  ты  не  поумнела,  коли  так  нескладно  говоришь  ...».
 Вместо  привычного  юления  да  поклонов  Филицата  всерьез  обсуждает  оскорбления,  ко¬
торые  ей  сыплют,  и  всерьез  отвергает  их.  Отстраненность  человека,  перешедшего
какую-то  важную  грань.
 4Кто  ж  за  Поликсеной  ходить-то  будет?  Да  вы  ее  тут  совсем  уморите  ...Я  вчера...
у  ней  изо  рта  коробку  со  спичками  выдернула...  Нечто  этим  шутят?»
 Сошальская  в  роли  Барабошевой  находила  в  этой  сцене  по-настоящему  суровые,  даже
жесткие  краски.  Никаких  мелких  эмоций  по  данному  поводу,  никаких  «захлестов»
или  сказанного  4в  сердцах».  Мавра  решение  принимала,  как  камень  клала.  Это  фи¬
лософия,  давшаяся  суровым  своим  опытом  и  еще  более  суровыми  опытами  над  дру¬
гими.
 4Кто  захочет  что  сделать  над  собой,  так  не  остановишь.  А  надо  всеми  над  нами  бог...
А  тебя  держать  нельзя:  ты  больно  жалостлива»,  -  отрезала  хозяйка.
 Вот  так-то!  Пусть  слабый  сгинет,  пусть  больной  умрет.  На  все  божья  воля.  Ни  жало¬
сти,  ни  пощады!  Нянька  уловила  эту  ноту.  Да,  все  всерьез.  И  Поликсене,  как  давеча
Платону,  «душу  вынут»,  и  старая  нянька  по  миру  пойдет.  Филицата  еще  не  знает,
что  сделает,  но  говорит,  как  никогда  не  говорила  или  десятки  лет  не  говорила  -  под¬
черкнуто  на  ты,  нисколько  не  угождая,  не  сердясь  и  не  прося.  Заговорила,  как  в  веч¬
ность  глядя.
 4Не  к  одной  я  к  ней  жалостлива,  и  к  тебе,  когда  ты  была  помоложе,  тоже  была  жало-
стлива.  Вспомни  молодость-то...».
 И  дальше  опять  включается  тема  основной  интриги  пьесы.
 128

«А  ты  забыла,  верно,  как  дружок-то  твой  вдруг  налетел?  Кто  на  часах-mo  стоял?  Я
от  страху-то  не  меньше  тебя  тряслась  всеми  суставами,  чтобы  муж  его  тут  не  за¬
хватил.».
 Это  возникновение  из  дальних  времен  фигуры  Грознова,  как  молодца-удальца,  неожи¬
данная  материализация  мифа  о  любви  «первой  красавицы  в  Москве»  к  лихому  во¬
ину  -  все  это  забавно  и  снова  в  жанре  комедии.  Так  и  игралось.  И  зрители  тут
много  смеялись.  Однако  раз  приоткрывшаяся  пропасть,  бездна  -  не  забывалась.  Есть
рубеж,  за  который  нельзя  перейти  безнаказанно.  Не  знаю,  имел  ли  в  виду  Островс¬
кий  такой  оборот  в  этой  сцене,  но  у  Раневской  он  был.  Был  с  первой  читки  и  на  всех
репетициях.  И  на  всех  спектаклях.  Для  меня  основная  тональность  спектакля
строилась  с  учетом  этой  ноты  -  чисто  трагической,  найденной  Раневской  на  самом
раннем  этапе  работы.  Именно  от  этой  ноты  не  успокоительная  точка  ощущалась
в  названии,  а  все  растущий  вопросительный  знак:  «Правда  -  хорошо,  а  счастье
лучше???»  Неужто  так?  И  во  веки  веков?  И  не  соединить?  И  не  выстоять  правде
против  счастья?
 «—  Солдатик  этот  бедненький  давно  помер  на  чужой  стороне.
 - 	Ох,  не  жив  ли?»
 А  зрители-то  Грознова  уж  во  всех  видах  повидали!  Во  как  закручено!
 «-  Никак  нельзя  ему  живым  быть,  потому  я  уж  лет  двадцать  за  упокой  его  души
подаю:  так  нешто  может  это  человек  выдержать?
 - 	Бывает,  что  и  выдерживают».
 Тут  уж  хохот  в  зале  стоит,  а  то  и  аплодируют.
 «-  Что  я  прежде  и  что  теперь  -  большая  разница;  я  теперь  очень  далека  от  всего
этого  и  очень  высока  стала  для  вас,  маленьких  людей.
 - 	Ну,  твое  при  тебе.
 - 	Так  ты  пустых  речей  не  говори,  а  сбирайся-ка  подобру-поздорову!  Вот  тебе  три  дня
сроку!»
 Ну  что  ж?  Может,  это  и  сказка.  И  три  дня,  как  из  сказки.  И  мы,  зрители,  знаем,  что
Грозное  сейчас  явится  из  своего  тайника  и  уж  наверное  сломает  все  железные  реше¬
ния  хозяйки.  И  Филицату  тогда  оставят  доживать  жизнь  в  доме,  а  не  выкинут  на
улицу.  Может,  сказка  и  с  добрым  концом.  А  может,  и  нет.
 Вот  Раневская  кинулась  вслед  за  хозяйкой,  а  двери  перед  ней  захлопнулись.  Ткнулась.
Отпрянула.  Огляделась  невидящими  глазами.  И  стала  бормотать:  «Да  я-то  хоть
сейчас...  (это  про  уход).  Поликсену  только  и  жалко,  а  тебя-то,  признаться,  не
очень...  Сорок  лет  я  в  доме  живу...  сорок  лет...  Поликсену  жалко...  сорок  лет...
Поликсену  жалко...»
 Все  слова  Островского  ...  Все  Филицатины.  Все  из  этой  сцены.  Только  повторены  мно¬
гократно  и  в  том  порядке  и  ритме,  который  импровизировался  Раневской  на  ка¬
ждом  спектакле  по-разному.
 «Жалко...  Поликсену  ...А  тебя,  Мавра  Тарасовна,  не  жалко  ...Но  раньше  -  такая
уж  я  от  рождения  -  и  к  тебе  была  жалостлива,  когда  ты  помоложе  была».
 Вот  сколько  раз  слово  «жалость»  варьируется!  «Бедные!  Бедные!  Я  их  (его,  ее,  вас)  жа¬
лею»,  -  говорит  Раневская  в  жизни.  Но  я  уже  отмечаю  многозначность  этого  слова  в
ее  устах.  Та  же  многозначность  звучала  и  на  сцене.  И  кроме  буквальной  жалости  че¬
 129

рез  это  слово  прошли  любовь,  христианское  прощение,  непримиримость  и  даже  при¬
говор.  Так  актриса  повела  свою  Филицату  от  благостности,  от  вполне  возможной
здесь  условной  сказочности  к  реальной  психологической  драме  живого  человека.  И  в
том,  как  уходила  Филицата  после  этой  сцены,  была  драма  одиночества,  драма  бро-
шенности,  драма  человеческой  неблагодарности.
 Потом  будет  еще  встреча  Мавры  Тарасовны  с  Силой  Грозновым.  Будет  финал,  где  по¬
летит  со  своего  поста  злодей  Мухояров  и  раздавлен  будет  сынок  Амос,  а  Платоша  и
должность  получит  и  Поликсену  в  жены  -  ну,  как  в  сказке,  все  к  одному.  И  будет
«конгресс»,  где  все  персонажи  рассядутся  на  праведный  суд.  И  в  центре  все  та  же
Мавра  -  непоколебимая  и  теперь  уже  праведная.  А  сбоку,  последняя  в  ряду,  Фили¬
цата  -  Раневская.  Она  помалкивает.  И  тоже  вроде  в  «конгрессе»  сидит.  И  ей  тоже
награда  вышла  -  из  дому  не  прогнали,  доживать  позволили.  А  ведь  сделала-mo  все
дело  она!  Грознова  разыскала,  Поликсену  уберегла,  Платона  от  тюрьмы  спасла,  все
повернула  она.  По  сказке,  по  веселой  комедии  -  крутила  добрая  комическая  старуха
интригу  и  выкрутила.  По  жизни  ...а  поглядите  на  Раневскую,  сидящую  сбоку.  Вот
и  видно,  что  по  жизни.  В  ней!  В  ней  назревает  последняя  нота  спектакля,  ее  послед¬
ний  уход.
 Как  я  виноват!  Перед  зрителями,  перед  памятью  о  Раневской.  Телевидение  решило  сни¬
мать  спектакль.  Прямо  из  зала,  по  ходу.  А  я,  как  режиссер,  возразил  -  качества  не
будет.  Поговорил  с  Фаиной  Георгиевной.  Она,  конечно,  против.  Для  нее  театр  с  ка¬
мерами  не  совместим.  Хотели  снимать  скрытой  камерой.  Но  я-то  знал,  что  много
совсем  темных  сцен.  Значит,  надо  будет  добавить  свет,  и  сильно  добавить.  Раневс¬
кая  заметит,  разволнуется.  И  вообще  -  надо  подготовиться,  снять  достойно.  Отло¬
жили.  Снимем  осенью.  Кто  знал,  что  время  уже  отмерено,  что  не  месяцами,  а
днями  считать  надо.  Оправдания  есть,  а  вина  остается.  Не  сняли.
 Съемка  была  назначена  на  19  мая  1982  года.  И  отменена.  А  спектакль  шел.  Это  был
страшный  спектакль.  С  первой  сцены  она  стала  забывать  текст.  Совсем.  Суфли¬
руют  из-за  кулис  -  не  слышит.  Подсказывают  партнеры  -  не  воспринимает.  От¬
махивается.  Мечется  по  сцене  и  не  может  ухватить  нить.  Вторая  картина  -  сов¬
сем  катастрофа.  Мы  сидим  по  двум  сторонам  стола.  Сколько  раз  уж  это  было!  Ну,
случалось,  и  забывалось  что-то.  Но  был  уговор:  в  этом  случае  Грозное  сам  намекнет
на  то,  что  должна  посоветовать  ему  Филицата.  Если  пауза  затянется,  Грозное  по¬
вернется  к  няньке  и  скажет  громко:  «Я,  отдохнувши,  сегодня  же  понаведаюсь  к  воро¬
там!»  -  и  подымет  средний  палец,  как  восклицательный  знак.  А  Филицата  встре¬
пенется,  шумно  втянет  воздух  и,  весело  сверкая  глазами,  не  спеша,  подробно,  звучно:
«Да-а-а!  Вы,  отдохнувши,  сегодня  же  понаведайтесь  к  воротам!»
 И  если  этим  не  кончилось  -  ну  что  ж,  поехали  дальше.  Грозное  как  бы  вспомнит:  «У
вас  там  всегда  либо  дворник,  либо  садовник  сидит?!»  А  Филицата:  «Вот-вот  ...у
нас  завсегда  либо  дворник,  либо  кучер  (интонация  подчеркивает  -  кучера  пропустил,
Островского  точно  говорить  надо),  либо  садовник  у  ворот  сидят».
 Думаете,  скучно  было  два  раза  один  и  тот  же  текст  слушать?  Да  нисколько!  Когда
такой  казус  случался  при  хорошем  настроении  -  только  сверкало  все.  Раневская  так
лихо,  так  красиво  и  смачно  выкладывала  интонацию  при  повторе  текста!  И  еще
глазами  намекала  (а  потом  за  кулисами  и  говорила):  «Вот  как  славно  под  суфле-
 130

pa-то  играть.  Зубрить  текст  -  дело,  конечно,  святое,  но  все  же  не  главное.  Глав¬
ное  -  живой  жизнью  жить,  а  не  по  закоулкам  памяти  шарить.  Подать  текст  зри¬
телю!  Суфлер  должен  подать  текст  актеру,  а  актер  -  зрителю.  Вот  театр!
Только  это  уметь  надо».  Раневская  -  умела.  Когда  случались  такие  диалоги-под¬
сказки,  весело  бывало.  И  Талина  Костырева  -  третья  наша  партнерша  по  этой
сцене  -  сидит,  улыбается  счастливо.  И  по  залу  ходят  волны  доброжелательного
тепла.  А  память  что  -  память  слабеет  с  годами.  Вот  душа  не  слабеет.  Не  должна
слабеть,  если  сам  ее  не  слишком  изнашиваешь.  Раневскую  всегда  смешило  излишнее
восхищение  чисто  техническими,  легко  поддающимися  анализу  сторонами  актерс¬
кого  дела.
 - 	Вася  Качалов  обожал  читать  наизусть.  Вы  не  подумайте,  я  не  из  фамильярности
зову  его  Васей  -  это  он  настаивал.  Почему-то  стеснялся,  если  звали  Василием  Ива¬
новичем  ...  Читать  обожал.  Это  было  трогательно,  но  иногда  мучительно  -  он
слишком  много  знал  наизусть.  И  вот  идет  концерт.  Публика  в  восторге.  Зал  руко¬
плещет.  Качалов  читает  еще,  еще...  Финал.  За  кулисы  врывается  человек,  подбе¬
гает  к  Качалову  и  падает  перед  ним  на  колени,  руки  в  стороны  и  кричит:  «Какая
память!»  -  Раневская  смеется.  -  Какая  память  -  вот  и  все,  что  он  оценил.
 - 	Ко  мне  после  спектакля  «Дальше  -  тишина»  входит  пожилой  такой,  сверхинтел¬
лигентный  театрал.  Голова  слегка  трясется.  А  я  усталая,  еле  дышу.  Он  говорит:
«Великолепно,  великолепно!  Извините,  ради  бога,  но  сколько  вам  лет?»  А  я  говорю:
«В  субботу  сто  пятнадцать».  Он:  «Великолепно!  В  такие  годы  и  так  играть!»
 Смеется,  смеется  Раневская.
 Но  в  тот  вечер  -19  мая  -  все  было  не  так.  Не  забывчивость,  не  выпадение  куска  те¬
кста  из  памяти,  а  какой-то  общий  кризис.  Кричат,  повторяют  -  нет,  не  слышит,
не  воспринимает,  не  может  ухватить  нить  действия.  Начнет  говорить  и  мучи¬
тельно  заикается  на  одном  слоге.  И  мечется  -  к  кулисам  и  обратно,  к  кулисам  и  об¬
ратно.  И  такая  мука  в  глазах,  такая  затравленность  -  будто  материализация
страшных  предпремьерных  снов-кошмаров,  которые  знает  каждый  актер.  При  пол¬
ном  зрительном  зале  позабыто  все,  ты  лишился  всех  своих  умений,  всех  знаний.  Ты
беспомощен,  и  тысячи  глаз  наблюдают  твою  беспомощность  и  ждут  от  тебя  чего-
то.  Мы  все,  участники  спектакля,  были  пронизаны  этим  кошмаром  Раневской.  Ка¬
ково  же  было  ей?!  Что  делать?  Несколько  раз  я  уже  решал  закрыть  занавес  и  прер¬
вать  спектакль.  Но  тогда  -  скандал!  Тогда  -  признать,  что  все  это  не  просто
накладку,  ошибки,  а  катастрофа,  и  тем,  может  быть,  еще  более  ранить  Раневскую.
 Кончилась  ее  сцена.  Почти  ничего  не  произнеся,  она  уходит,  с  трудом  передвигая  ноги.
Мы  с  Костыревой  играем  дальше.  Но  играем  как  автоматы.  Наше  внимание,  наш
слух  -  всё  там,  за  кулисами.  Слышим,  как  кинулись  к  Фаине  Георгиевне,  как  она
глухо  то  ли  плачет,  то  ли  стонет  ...  Дотянули  до  антракта.  Раневская  всех  ру¬
гает.  Одних  за  то,  что  тихо  подсказывали.  Меня  за  то,  что  слишком  явно  подавал
текст  и  тем  выдал  ее  зрителям.  Потом  утихает.  Молчит.  Ей  плохо  -  это  видно.
Нельзя  продолжать  спектакль.  Антракт  все  тянется.  Но  последнее  слово  -  стоп,
хватит  -  сказать  не  решаюсь.  Да  и  кто  бы  решился?
 К  Раневской  подошли  Демент  и  Морозов  с  гитарами.  Слышу  -  тихонько  поют...
Вот  и  Раневская  присоединила  свой  голос.  Поют.  Потом  слышны  ее  рыдания.  И
 131

опять  гитара.  Я  не  зашел  к  ней.  Рискнем.  «Начинайте  акт,  Галя»,  -  говорю  я  по¬
мрежу  Ванюшкиной.
 Когда  наступил  момент  выхода  Фаины  Георгиевны,  всех  нас  буквально  трясло  от  вол¬
нения  и  тревоги.
 «Амос  Панфилыч  давно  уехал?»  -  спрашивает  Мавра.  «Да  он,  матушка,  дома...  Что
человека  из  дому-то  гонит?  Отвага.  А  ежели  отваги  нет,  ну  и  сидит  дома...».
 Голос  Раневской  звучит  ясно.  Никаких  заиканий.  Так  плавно,  мощно,  как  будто  и  не
было  кошмара  первого  акта.
 «-  Куда  ж  это  его  отвага  девалась?..
 - 	Одно  дело,  что  прохарчился,  матушка».
 Идет,  идет!  Да  не  просто  идет,  а  как-то  небывало  вольно,  динамично  ...  Сцена  с  Мав¬
рой  Тарасовной,  беседка  (диалог  с  Баранцевым  -  весело,  озорно,  несколько  раз  публика
аплодирует  по  ходу  сцены),  проход  с  Грозновым  (отлично  -  легкость,  темп;  только
когда  идем,  взявшись  за  руки,  в  глубину  и  зрители  не  видят,  шепнула:  «Я  так
устала,  так  устала»),  сцена  изгнания  с  Сошальской  -  блестяще.
 У  меня  нет  доказательств,  но  поверьте  -  во  втором  акте  19  мая  необыкновенная  Ра¬
невская  была  необыкновенней  самой  себя.  Может  быть,  так  казалось  по  контрасту  с
первым  актом.  Может  быть,  мы  просто  все  были  счастливы,  видя,  что  Фаина  Геор¬
гиевна  воспряла  духом.  Но  и  актеры,  и  техники  театра,  и  зрители  испытывали
подъем,  счастливое  единение,  несравненное  чувство  миновавшей  опасности.  А  Раневс¬
кая  купалась  и  творила  в  волнах  любви  и  доброжелательства.  Если  бы  этот  спек¬
такль  ...Я  опять  про  телевидение...  Если  бы  шла  съемка,  то  и  теперь  можно  было
бы  увидеть  жесточайший  кризис  великой  актрисы  и  ее  воскресение.  Это  было  бы  ве¬
ликой  школой  и  профессиональным  уроком.  Но  может  быть  и  другое:  при  съемке  и
добавочном  свете  вообще  все  пошло  бы  иначе.  Не  было  бы  кризиса.  Не  было  бы  и  та¬
кого  взлета.  Или  не  смогла  бы  выйти  из  кризиса  из-за  обилия  добавочных  раздражи¬
телей.  Ничего  нельзя  проверить.  Все  бывает  лишь  так,  как  оно  было.  И  в  жизни  и  на
сцене.  Тот  вечер  не  запечатлен  на  пленке,  не  записан.  Все  это  осталось  только  в  па¬
мяти  живых  свидетелей.  Незабываемая  мимолетность,  более  всего  отражавшая  Ра¬
невскую,  царствовала  и  здесь.
 Выла  овация.  Были  общие  поклоны.  Был  сольный  выход  Раневской  вперед  -  как  всегда,  и
взрыв  рукоплесканий  -  как  всегда.  И  цветы.  И  наши,  партнерские  аплодисменты  ей,
и  ее  кокетливое  удивление  -  мне?  такой  успех?  за  что?..  И  общий  выход  к  самой
рампе,  взявшись  за  руки...  как  всегда.  Я  чувствую,  как  она  тяжело  опирается  на
мою  руку  и  шепчет:  «Больше  не  могу,  больше  не  смогу»  ...  Все  почти  как  всегда.  Но
казалось  (или  на  самом  деле  так  было?),  что  мы  переживаем  необыкновенные  ми¬
нуты,  редкие  мгновения  Театра  с  большой  буквы,  победу  духа  в  искусстве.
 В  роли  Филицаты  Раневская  на  сцену  больше  не  вышла.  Еще  один  раз  она  играла  спек¬
такль  «Дальше  -  тишина».  Он  был  последний  в  ее  жизни.  Болезнь  усиливалась.
Порой  ослабевала,  но  не  оставляла.
 - 	Я  должна  уйти  из  театра.  Я  же  не  играю.  Не  имею  права  получать  деньги.  Я  больше
не  смогу  играть.
 Иногда  говорила  иначе:
 - 	Неужели  театр  не  заинтересован,  чтобы  я  играла?  Публика  ждет.  Я  получаю  беско-
 132

нечное  количество  писем.  Они  хотят  меня  видеть.  Найдите  пьесу.  Неужели  вам  не¬
чего  мне  предложить?
 И  снова,  как  перед  началом  работы  над  Островским,  мы  перебираем  множество  имен  и
названий.  Но  сил  все  меньше.  В  реальность  осуществления  мы,  кажется,  оба  уже  не
верим.
 Однажды  еще  полыхнула  надежда.  Прислали  переводную  пьесу  «Смех  лангусты»:  по¬
следние  дни  жизни  Сары  Бернар.  Действуют  она  и  ее  секретарь.  Великая  актриса  не
может  передвигаться,  сидит  в  кресле.  Перебирает,  перечитывает  дневники,  записи.
Вспоминает.  Пьеса  сильная.  С  достаточным,  правда,  привкусом  коммерции,  с  уче¬
том  современной  моды.  Но  это  пустяки.  Главное  есть  -  хорошо  написанная  роль,  в
которой  можно  почти  не  вставать  с  места,  не  учить  текста,  иметь  суфлера  и...
рассказать,  пережить  заново  жизнь  актрисы.  Роль  для  Раневской.
 Она  прочла.  На  следующий  день  позвонила  -  нравится!
 - 	Нравится.  Боюсь  только,  хватит  ли  сил...  Пьеса  хорошая.  Но  я  ведь  уже  написала
заявление.  Вы  знаете,  я  собираюсь  уходить  из  театра.  Я  давно  ничего  не  играю.
 - 	Вас  не  отпустит  театр.  Заявление  вам  вернут.  А  вот  и  роль.  И  сделать  надо  на
Малой  сцене.  Тогда  можно  все  осуществить  без  задержек.  Никаких  декораций.  Сто
двадцать  зрителей  -  все-таки  поменьше  надо  сил,  чем  на  тысячу  двести  человек.
 - 	Да.  Я  подумаю.  Название  странное  -  что  такое  «лангуста»?  Это  ведь  что-то  вроде
омара.  Это  животное  из  моря.  Неужели  оно  смеется?  Этого  не  может  быть.  Когда
же  лангуст  смеется?  Надо  изменить  название.
 Через  день  по  телефону:
 - 	Я  не  буду  играть.  Я  видела  Сару  Бернар  на  сцене.  Очень  давно.  Я  не  смею  ее  играть.
Это...  это...  только  нахал  мог  написать  пьесу  о  великой  Саре  Бернар.  Но  я  не  на¬
халка.  Не  буду  играть.
 - 	Так  другие  сыграют,  Фаина  Георгиевна/  И  не  задумаются.  Но  вы-то  в  этой  роли  смо¬
жете  высказаться  как  никто.  И  о  Саре  Бернар  вспомнить  и  о  себе  рассказать.  Это
свобода,  которую  только  вы  сможете  использовать  на  высшем  и  благороднейшем
уровне.
 После  паузы:
 - 	Никто  не  посмеет  ее  играть.
 - 	Посмеют.
 - 	Ну,  значит,  есть  смелость.  Значит,  нет  никаких  запретов.  Бедные,  бедные.  Я
играть  не  буду.  Юнгер  мне  тоже  хвалила  эту  пьесу.  Давайте  ей  отошлем  перевод.
Пусть  она  сыграет.  Она  славная.  Я  люблю  ее...  Но  неужели  решится?  Бедная...
 ...  Было  очень  холодно  и  скользко,  когда  мы  с  Ниной  Станиславовной  Сухоцкой  мед¬
ленно  двигались  к  дальнему  зданию  Кунцевской  больницы.  К  Раневской.  Сухоцкая  -
режиссер,  деятель  театра,  в  прошлом  сотрудница  Таирова  -  наверное,  самая  близ¬
кая  подруга  Раневской  многих  последних  лет,  заботливая,  всезнающая,  всепроща¬
ющая.  Врачи  сказали  категорично  -  инфаркт.  Раневская  упрямо  не  хотела  в  боль¬
ницу.
 -  Быть  дома!  С  моей  собакой.  Никакой  больницы.  Я  не  поеду.
 133

Нина  Станиславовна  организовала  ночные  дежурства  сестер  на  дому,  друзья  и  сама  Су¬
хоцкая  дежурили  днем.  Но  Раневская  задаривала  ночных  сестер  конфетами,  подар¬
ками  за  одну  услугу  -  уйти,  оставить  ее.  Она  не  терпит  беспомощности,  Раневская!
Она  готова  скорее  действительно  оказаться  без  всякой  помощи,  чем  ощутить  собст¬
венную  неполноценность  через  хлопотание  других.  Прекрасная  гордость  великой
актрисы!  Прекрасная-mo  прекрасная,  а  на  деле  как  быть?  Что  делать?  Инфаркт  у
человека.  И  много  лет  этому  человеку...
 Раневская  лежит  неподвижно.  Только  тяжелое  дыхание.  И  глаза...  то  полуприкры¬
тые  веками,  тускнеющие,  то  вдруг  остро  сверкающие  смесью  полного  понимания  и
юмора.  И  все-таки  ей  очень  плохо.  В  больничной  палате  нависла  тоска.  Об  этом  и
говорит  Фаина  Георгиевна.  Потом  долго  тяжело  дышит.  Вдруг:
 - 	Хотите  я  спою?  -  Тяжелое  дыхание.  -  Это  старая  песня.  Я  люблю  ее.  -  Тяжелое
дыхание.
 Пауза.  Голос.  Негромкий,  но  полнозвучный,  как  на  сцене,  медленно,  с  большими  останов¬
ками  после  каждой  строки:
 «Дай  мне  ручку...
 Каждый  пальчик,
 Я  их  все...  пере-ца-лу-ю...
 Обниму  тебя  еще  раз
И  уйду  ...
 И...  затоскую  ...
 Обниму  тебя  еще  раз
И  уйду...»
 Слезы  медленно  поползли  по  ее  щекам.  Глаза  закрыты.  Губы  вздрагивают.
 «...  И  за-тос-ку-ю».
 В  палате  тишина  и  неподвижность.  Только  потрескивает  прибор,  на  экранчике  кото¬
рого  зеленой  волной  бесконечно  вычерчивается  ритм  сердца  Раневской.
 Бежать  за  врачом?  Давить  на  кнопку  тревоги?  Позвать  ее,  Фаину  Георгиевну,  из  ее  за¬
бытья  ...  или...
 Глаза  открылись.  В  них  нет  слез:
 - 	Вам  понравилось,  как  я  это  спела?  Да,  получилось.  Но  вы  не  слышали  настоящего  ис¬
полнения.  Ах,  как  цыганка  одна  пела  это!  Никогда  не  забуду.  С  таким  подъемом  и  с
такой  печалью...  С  высоко  поднятой  печалью.  Но  я  тоже  спела  неплохо,  правда?
Знаете  почему?  Потому  что  люблю  этот  романс.  Его  надо  петь  каждый  раз,  как  в
последний  раз.  Или  как  в  первый.  В  этом  и  есть  тайна  исполнения.
 Конечно,  правильно,  что  в  нашем  спектакле  финал  отдан  Филицате.  Да  -  Раневской,
любимейшей,  популярной,  несравненной  артистке.  Но  не  только  Раневской  -  еще  и
ее  Филицате,  такой,  какою  она  создала  ее.
 Идет  «конгресс».  Идет  суд  Мавры  Тарасовны,  идет  перераспределение  благ.  Платон  -
он  хорош,  мил,  честен,  но  ...  забывчив.  Забыл  он  кошмар  прошлой  ночи,  когда  «душу
 134

вынули»,  когда  холодно  составили  план  расправы  над  ним,  над  его  Поликсеной,  над
их  любовью.  Теперь  хозяйка  его,  Платона,  вознесла  в  главные  приказчики!  А  бывшие
верха  -  тестюшка  Амос  и  «химик»  Никандра  свергнуты.  За  теми  же  заборами  да
при  тех  же  порядках  поменяли  их  местами.  И  кричит  забывчивый  Платон:  «Вот
она,  правда-то,  бабушка!»  А  Филицата  молчит.  Обнимает  любимицу  свою  Поли¬
ксену  да  котенка  поглаживает.  Потом  и  Поликсена  уйдет  -  к  центру,  к  Мавре  Та¬
расовне,  -  там  уж  и  руки  ей  с  Платоном  соеднияют.
 Этого-то  и  хотела  Филицата,  за  это-то  и  боролась.  Этому  и  радуется  -  одна,  сбоку.
И  еще  крикнет  Грознову:  «Ну-ко,  служивый,  поздравь  нас!»  -  нас  поздравь,  общий
праздник.  Грянули  хором:
 «Кого-то  нет,  кого-то  жаль,
 Куда-то  сердце  рвется  вдаль.
 Я  вам  скажу  один  секрет:
 Кого  люблю,  того  здесь  нет».
 И  тут  Филицата  встала...  пошла  к  Поликсене,  обняла...  потом  дальше  пошла,
дальше  ...от  нас,  в  глубину,  туда,  где  открылись  за  заборами  другие  заборы,  церкви,
сады  Замоскворечья...  Поет:
 «Корсетка  моя,
 Голубая  строчка,
 Мне  мамаша  приказала  -
Гуляй,  моя  дочка!
 Я  гуляла  до  зари,
 Ломала  цветочки.
 Меня  милый  целовал
В  розовые  щечки».
 Все  фигуры  на  первом  плане  неподвижны  и  почти  не  освещены.  А  Филицата  все  дви¬
жется  уточкой  на  освещенной  части  сцены,  поет  и  уходит,  уходит  от  нас,  пока  за¬
навес  не  закроет  всю  картину.
 Реальный  уход  Филицаты  из  дому?  Или  ее  душевная  тоска,  сон  об  уходе?  Или  просто
песня  с  приплясом  на  широком  дворе?  Или  уход-умирание:  прощение,  любовь  и  непри¬
миримость,  и  высочайшее  чувство  морального  идеала.  Безмерная  печаль  и  искренняя
улыбка.  Все  вместе.
 Так  умела  играть  Раневская.
 ...А  болезнь  прошла.  Почти.  Пришла  другая.  И  снова  прошла.  И  опять  лето.  В  жар¬
кое  солнечное  утро  завтракаем  у  нее  на  кухне.  Фаина  Георгиевна  оживлена,  шут¬
лива:
 -  Ешьте,  вы  мало  едите.  Вот  творог.  Хотите  я  вас  научу  делать  творог?  Он  страшно
полезный.  Я  сама  его  делаю.  Если  бы  вы  знали,  как  он  мне  надоел.  Не  ешьте  творог,
ешьте  нормальную  пищу.  Погладьте  моего  Мальчика,  видите,  как  он  смотрит  на
вас.  Не  смей  так  смотреть!  Иди  ко  мне!  Вот  тебе,  ты  любишь  это  ...не  ест!  Ка¬
 135

кая  наглость!..  Ну,  ляг  здесь,  мой  хороший...  Вы  знаете,  как  он  переживал,  когда  я
болела!  Он  так  страдал  за  меня!  Ночью  я  упала  и  не  могла  подняться.  И  некого  по¬
звать  ...  надо  терпеть  до  утра...  а  он  пришел,  стоит  рядом  и  страдает  ...Я  лю¬
блю  его  ...  у  меня  ведь  нет  детей...  его  подобрали  на  улице...  избитого,  с  переломан¬
ной  лапой  ...Он  понимает,  что  я  спасла  его...  А  если  я  умру,  что  с  ним  будет?  Он
пропадет.  Он  понимает  это  и  поэтому  желает  мне  здоровья.  Нет...  нет,  нет...
он  просто  меня  любит  ...  как  я  его...  Хотите  я  расскажу  вам  о  Давыдове?  О  Павле
Леонтьевне  Вульф...  Вы  ешьте,  ешьте,  это  хороший  сыр  ...  мне  его  достали  ...  да¬
вайте  выпьем  кофе...  да...  о  чем  я  хотела  рассказать?  Вы  знаете,  я  странная  ста¬
рая  актриса.  Я  не  помню  моих  воспоминаний.
 Раневская  смеется.
 Каждая  встреча  с  ней,  а  их  немало  было  за  эти  годы,  отпечаталась  в  памяти.  Ее  лич¬
ность,  ее  жизнь,  ее  влияние  -  драгоценны.  Помню,  как  она  молчаливо  велела  не  при¬
касаться  к  великому,  не  ворошить,  оставить  целостным,  нетронутым.  Она  и  сама
великая  и  не  захотела  рассказать  о  себе.  Помню  об  этом.  И  все  же  рассказал,  не  мог
не  рассказать.  Я  знаю  немногое  из  ее  огромной  жизни.  Кто  знает  больше,  пусть  рас¬
скажет  больше.  Кто  сможет,  пусть  промолчит  и  тем  лучше  исполнит  ее  невыска¬
занную  волю.

80-е  гг.

"Правда  -  хорошо,  а  счастье  лучше"  А.  Н.  Островского.
 Театр  имени  Моссовета.  1980г.

Филицата  -  Ф.Раневская,  Поликсена  -  Н.Тенякоеа,  Грозное  -  С.Юрский

Марина  НЕЁЛОВА
 Мне  предложили  написать  воспоминания  о  Фа¬
ине  Георгиевне  Раневской.  Я  открыла  свою  ста¬
рую  тетрадку  и  переписала  оттуда  почти  все,
что  у  меня  было  о  Фаине  Георгиевне,  не  приводя
это  к  какой-то  литературной  форме:  это  то,
что  записано  мной  сразу  после  встреч,  это  па¬
мять,  а  память,  как  мне  кажется,  не  нужда¬
ется  в  шлифовке.
 Сегодня  разговаривала  с  Фаиной  Георгиевной  -
комок  в  горле,  до  сих  пор  не  могу  прийти  в  себя
от  нее,  уже  будто  «уходящей»  говорившей,  что
ей  уже  пора,  что  «все  позади,  и  в  этом  «позади»
так  мало  хорошего!».  А  какой  притом  светлый
ум,  так  остро  воспринимающий  все  окружающее,
так  точно  все  характеризующий,  добрый  и  неж¬
ный!  Почему  раньше  не  была  с  ней  знакома,  как
много  она  могла  бы  мне  дать,  как  давно  я  хо¬
тела  этого,  сколько  времени  пропущено!  Может,
это  разговор  с  ней  не  дает  мне  сейчас  спать,  и
 мучаюсь  ее  старостью,  ее  болями,  ее  одиночеством  и  боюсь,  так  боюсь  за  нее,  как  бо¬
ишься  только  за  очень  близкого  человека,  которого  давно  знаешь.  Дай  ей  бог!
 На  днях  поеду  к  Фаине  Георгиевне,  сегодня  говорили  по  телефону  -  плохо  себя  чувст¬
вует  «согласно  паспортным  данным»,  болит  душа,  тоска  -  как  хочется  что-то  сде¬
лать  для  нее,  чем-то  порадовать,  побыть  с  ней,  никуда  не  торопясь,  посидеть  на
диване  под  фотографиями  -  Ахматова,  Пастернак,  Шостакович,  Цветаева,  Ула¬
нова  ...  Они  приколоты  к  обоям  иголками  для  внутривенных  уколов  и  занимают
всю  стену.  А  в  углу,  около  кресла  под  торшером,  -  «портреты»  собак,  которых  так
любила  Фаина  Георгиевна.  Позже,  когда  она  попросила  мою  фотографию,  я,  пони¬
мая,  что  не  могу  претендовать  на  эту  «стену»,  попросила  для  себя  место  среди  собак
и,  надо  сказать,  выглядела  там  вполне  органично.
 Разговаривая  с  Фаиной  Георгиевной,  все  время  испытываю  желание  (но  удерживаю  себя,
боясь  разрушить  что-то)  записывать,  чтобы  какие-то  мелочи  не  ушли  из  памяти,
чтобы  оставить  в  себе  на  «подольше».  Удивительно  сочетается  в  этом  человеке  мно¬
жество  почти  не  соединимых  черт:  необычайная  эмоциональность  и  трезвый,
острый  ум,  поразительные  оценки  и  точные,  подчас  желчные  характеристики  и  не¬
вероятная  наивность,  нежность,  мудрость,  кокетство,  детскость,  откровенность  (о
себе  и  других),  жесткость  и  удивительная  обидчивость,  мнительность,  ранимость,
часто  безапелляционность  -  и  вдруг  боязнь  обидеть,  огорчить,  бессребреностъ  и  до¬
брота  душевная!  Такое  чувство,  что  я  старше  и  обязана  ее  оберегать.
 И  вот  еще  один  год  позади,  и  -  как  этапностъ  -  встреча  с  Фаиной  Георгиевной.  При¬
хожу,  она  меня  не  узнает  или  просто  разыгрывает  неузнавание  чуть  дольше,  чем
 150

оно  есть  на  самом  деле,  -  она  любит  вдруг  «обмануть»,  чтоб  неожиданней,  чтоб  ин¬
тересней,  непредугаданней.
 Говорили  много,  почти  целый  день  провела  у  нее.  Опять  уезжала  с  тяжелым  чувством,
что  оставляю  ее  одну;  прощаясь,  вижу,  мне  кажется,  слезы  у  нее  на  глазах,  и  сама
чувствую  комок  в  горле  и  щемящую  боль,  тепло,  нежелание  расставаться  и  хочу  про¬
сто  вот  так  смотреть  на  нее,  просто  эгоистически  впитывать  все,  что  она  мне
дает,  даже  в  самые  краткие  моменты  общения,  даже  по  телефону,  когда  не  вижу
глаз,  а  только  «слышу»  ее  мысли,  пытаюсь  их  сопоставить  со  своими  и  почти  всегда
внутренне  соглашаюсь.
 «Паспорт  человека  -  это  его  несчастье,  ибо  человеку  всегда  должно  быть  восемнадцать
лет,  а  паспорт  лишь  напоминает,  что  ты  не  можешь  жить,  как  восемнадцатилет¬
ний  человек!»
 «Старость  -  это  просто  свинство.  Я  считаю,  что  это  невежество  бога,  когда  он  позво¬
ляет  доживать  до  старости.  Господи,  уже  все  ушли,  а  я  все  живу.  Бирман  -  и  та
умерла,  а  уж  от  нее  я  этого  никак  не  ожидала.  Страшно,  когда  тебе  внутри  восем¬
надцать,  когда  восхищаешься  прекрасной  музыкой,  стихами,  живописью,  а  тебе  уже
пора,  ты  ничего  не  успела,  а  только  начинаешь  жить!»
 Фаина  Георгиевна!  Фаина  Георгиевна!  -  всегда  открытая  дверь  -  заходите  -  собака
Мальчик,  ласкательно  -  Маня,  -  самое  близкое  существо  -  «если  его  не  станет  -  я
умру»  -  Мальчик,  живи  вечно!
 Цветы  в  почти  пустой  квартире,  пустой  холодильник  (все  продукты  отданы  кому-ни¬
будь  -  «а  мне  все  равно  ничего  нельзя»),  пакеты  с  пшеном  на  подоконнике  -  для
птиц  и  птичек  (предпочитаются  воробьи),  книги,  книги,  книги  -  на  столе  и  на  сто¬
лике,  в  постели,  на  стуле,  на  диване,  -  книги,  которые  еще  не  раздарены  и  не  укра¬
дены  (дверь  же  открыта  -  бери,  что  видишь)  -  Томас  Манн,  Даррелл,  Диккенс,  ко¬
нечно,  Пушкин,  книги  на  французском  языке  рядом  с  альбомом  про  собак,  «Новый
мир»  и  газеты,  очки,  и  на  всех  обрывках  листков,  на  газетных  белых  полях,  на  ко¬
робках  -  записанные,  зафиксированные  в  эту  секунду  пришедшие  мысли  или  воспоми¬
нания,  а  иногда  и  несогласие  с  кем-то.
 Сидим,  говорим  про  Цветаеву  (вернее,  я  задаю  вопросы,  а  говорит  Фаина  Георгиевна),
про  Ахматову,  про  то,  что,  долго  читая  Цветаеву,  устает,  а  потом  «отдыхает»
на  Ахматовой,  что  Анна  Андреевна  -  человечнее  и  понятнее,  что  Марина  Цвета¬
ева  -  гений  и  всегда  не  здесь,  даже  слушая,  смотрит  «насквозь»,  куда-то  «в  свое»,  что
невероятно  умна,  своеобразна,  одна  такая  и  не  как  все.
 А  я  смотрю,  слушаю  Фаину  Георгиевну  и  думаю,  что  ей  и  правда  восемнадцать  -  я
старше,  но  глупее.  После  общения  с  ней  как  будто  надышалась  кислородом  и  немного
кружится  голова.  Пересматриваю  потом  всю  «пленку»  свидания,  вспоминаю,  хочу  за¬
помнить  надолго,  иначе  смотрю  на  себя  и  окружающих  -  после  подобных  встреч
очень  трудно  становится  общаться  с  другими:  переоценка  и  заниженность  их  -  со¬
вершенно  другой  мозговой  и  сердечный  уровень.
 «Не  могу  сейчас  ни  с  кем  общаться,  не  хочу  никого  видеть  -  все  только  про  что  где  до¬
стать  -  никакой  души».
 151

И  собака,  и  цветы,  и  птицы  -  все  не  так  одиноки,  как  она.  Страшное  слово  -  одиноче¬
ство  -  произносится  ею  без  желания  вызвать  сострадание,  а  так,  скорее,  констата¬
ция  -  «девочка,  если  бы  вы  знали,  как  я  одинока».  И  сердце  сжимается,  когда  это
слышишь  именно  от  нее,  от  человека,  любимого  всеми.
 «Не  сплю,  сон  покинул  меня,  страшная  бессонница,  думаю,  страдаю,  вспоминаю  все  но¬
чами,  жизнь  прошла,  а  я  не  сыграла  своей  роли!»
 Сидит  в  кресле,  днем  -  с  зажженным  торшером,  читает,  читает  без  конца,  беспокоится
о  Мальчике,  кормит  птиц,  почти  ничего  не  ест,  глаза  мудрого  ребенка,  теплые  и
чуть-чуть  ироничные,  грустные  и  улыбающиеся  ...и  вдруг  озаренные  каким-то  вос¬
поминанием  или  внезапно  пришедшей  в  голову  шуткой,  и  сама  уже  так  зарази¬
тельно  смеется,  глядя  на  смеющуюся  меня.
 Приезжаю  от  нее  домой.  Звонок:  «Как  вы  доехали,  я  беспокоилась».  Я  не  успела  позво¬
нить.  А  она  успела.  Вся  в  этом.
 Жажда  и  потребность  любить,  ждать,  быть  нужной.
 Звонит  мне  утром,  и  я,  не  проснувшаяся,  -  басом:
 - 	Фаина  Георгиевна,  можно,  я  вам  перезвоню  чуть  позже?
 Перезваниваю.
 - 	Деточка,  что  с  вашим  голосом?  Вы  пили  всю  ночь?!
 - 	Я  не  пью,  Фаина  Георгиевна.
 - 	Спасибо.
 - 	?!?!?!
 - 	Боюсь  за  вас,  только  не  пейте!
 - 	?!?!
 - 	Я  так  испугалась  вашего  голоса,  я  боюсь,  что  после  спектакля  вы  идете  в  ресторан  и
гуляете!
 - 	Фаина  Георгиевна,  дорогая,  это  невозможно,  я  в  рестораны  не  хожу  вообще,  не  люблю,
и  это  для  меня  может  быть  только  как  наказание.
 - 	Спасибо,  деточка,  не  растрачивайте  себя  впустую,  прошу  вас.
 Милая  Фаина  Георгиевна,  нежный  человек  с  нерастраченной  любовью,  вернее,  с  запа¬
сами  ее  неиссякаемыми!
 - 	И  снимайтесь  реже  в  кино:  когда  мне  снится  кошмар  -  это  значит,  я  во  сне  снима¬
юсь  в  кино.  И  вообще,  сейчас  все  считают,  что  могут  быть  артистами  только  по¬
тому,  что  у  них  есть  голосовые  связки.  Тут  у  меня  написано  чье-то  изречение:  «Ис¬
кусство  -  половина  святости».  Я  бы  сказала  иначе:  искусство  -  свято.
 - 	Фаина  Георгиевна,  вы  верите  в  бога?
 - 	Я  верю  в  бога,  который  есть  в  каждом  человеке.  Когда  я  совершаю  хороший  поступок,
я  думаю,  это  дело  рук  божьих.
 Выла  у  Фаины  Георгиевны,  провела  с  ней  день:  завтракали,  обедали,  говорили  и  даже
играли:  нечто  вроде  ее  импровизации  и  моего  подыгрыша.  Пригласила  ее  на  спек¬
такль  «Спешите  делать  добро».
 -  Деточка,  я  почти  не  выхожу  из  дома,  и  к  тому  же  я  не  могу  оставить  Мальчика
одного:  он  скучает.
 152

- 	Тогда  можно,  я  вам  здесь  все  сыграю?
 Господи,  как  же  хорошо  для  нее  играть!  Сидим  на  кухне,  она  в  бывшем  французском  ха¬
лате  (ему  лет  сто,  вижу,  что  надет  на  левую  сторону,  но  не  по  ошибке,  а  из  ка¬
ких-то  соображений,  цвет  мой  любимый  -  фиолетово-сиреневый),  изиняется,  что  в
таком  «халатном»  виде,  я  говорю,  что  ей  он  очень  идет,  и  тут  же  в  ответ:
 - 	Деточка,  что  мне  сейчас  идет,  кроме  гробовой  доски?!  А  вы  знаете,  что  он  надет  у
меня  на  левую  сторону?!
 - 	Знаю.
 - 	Откуда?
 - 	У  вас  карман  внутри.
 - 	Правильно!!!  -  И  хохочет  так,  будто  я  придумала  какую-то  невероятную  шутку!
 До  чего  же  я  счастлива,  когда  стою  у  плиты  в  этой  ее  кухне,  вижу,  а  скорее,  чувствую,
 как  она  смотрит  на  меня,  играющую  монологом  весь  спектакль,  как  потом  она  мол¬
чит,  а  я  и  не  жду  слов  -  мне  ее  слезы  и  молчание  дороже  множества  похвал.  Быть
таким  зрителем  -  это  особый  талант,  это  еще  один  особый  ее  дар.
 Много  говорили  о  Цветаевой.  Фаина  Георгиевна  подарила  мне  очень  дорогую  для  нее  и
для  меня  книгу  с  надписью  «Марине  -  Марину  с  любовью  к  обеим».  Читаю  ее  сейчас,
читала  и  до,  но  теперь  читаю  «через»  Фаину  Георгиевну.
 На  этой  книжке,  на  первом  листке,  рукой  Фаины  Георгиевны  написано:  «Вспомнилась
молодая  Марина,  а  потом  постаревшая,  усталая,  вернулась  из  Парижа  другая  Ма¬
рина,  постарше,  но  Марина.  Я  плакала,  Марина  утешала,  потом  война,  я  увезла
близких  в  Ташкент,  Марину  все  бросили,  Марина  удавилась  в  Елабуге.  Моя  всегдаш¬
няя  мука  Марина».
 Рассказывает  о  ней,  будто  это  было  вчера.
 «Вхожу  в  дом,  где  обещали  встречу  с  Мариной.  Где  же  она?!  За  столом,  закрыв  лицо  ру¬
ками,  сидит  пожилая,  седая  женщина.  Где  Марина  Цветаева?
 - 	Я  Марина  Цветаева.
 Как  воспитанный  человек,  делаю  вид,  что  узнала.  По  не  узнаю  совсем.  Изменилась.
 - 	Вы  меня  не  узнаете,  Марина?
 Она  тоже  делает  вид,  что  узнала.
 - 	Я  Фаина  Раневская.
 - 	Господи!
 Плачем,  обнявшись  посередине  комнаты.
 Получила  пять  тысяч  -  тогдашнюю  зарплату.  Еду  к  Цветаевой,  говорю  -  есть  деньги,
хочу  поделиться  -  расцвела.
 Пачка  в  сумке,  в  банковской  упаковке,  рукой  незаметно  пытаюсь  ее  разорвать,  чтобы
поделить  пополам,  она  не  поняла  (не  заметим?  -  слава  богу)  и  взяла  всю  пачку.
 - 	Фаина,  спасибо,  я  знала,  что  вы  добрая!
 Стою  замерев  -  не  знаю,  что  делать,  что  принесу  домой,  что  скажу?  Продаю  свое  ко¬
лечко  и  прихожу  домой  с  зарплатой.
 Какое  счастье,  что  я  тогда  не  успела  поделить  пополам,  что  отдам  все!  После  ее
смерти  на  душе  чувство  страшной  вины  за  то,  что  случилось  в  Елабуге!»
 153

Пойти  к  Фаине  Георгиевне  -  непременно  и  срочно.  Она  ждет,  а  я  свинья!
 19  июля.  Вот  и  все...
 Уже  никогда  больше  не  пойду  к  Фаине  Георгиевне.  Была  сегодня,  и  это  был  последний
раз,  хотя  каждый  раз,  уходя  от  нее,  боялась,  что  последний.  Знала,  что  это  слу¬
чится  сегодня.
 На  днях  звонок:  «Можете  навестить  ее  в  четверг...»
 Ей  ничего  нельзя  -  диабет.  Еду  на  рынок,  покупаю  малину,  яблоки,  абрикосы,  апель¬
сины  и  ромашки  -  почему-то  сегодня  хотелось  не  розы,  а  ромашки  -  что-то  про¬
стое.  Еду  страшась:  вдруг  сегодня  действительно  не  узнает,  вдруг  нельзя  будет  ви¬
деть  -  устает  очень  быстро.
 Вхожу  в  палату.  Справа  -  Фаина  Георгиевна.
 - 	А  это  Мариночка,  Неёлочка...  Вы  знаете,  ведь  был  такой  момент,  когда  мы  могли
работать  вместе...  Вы  меня  вспоминаете?
 - 	Нет,  Фаина  Георгиевна,  помню  всегда.
 Пожатие,  как  ни  странно  в  таком  состоянии  и  положении,  крепкое.  Стою,  глажу  ее
руку,  а  другая  в  рукопожатии  -  неотпускаемом.  Иногда  в  середине  фразы  будто  впа¬
дает  в  забытье,  кажется,  что,  устав,  заснула,  но  вдруг  -  сразу,  без  «просыпания»  -
продолжает  разговор.
 - 	Что  у  вас  в  театре?
 - 	«Вирджиния  Вульф».
 - 	Как  хорошо,  что  где-то  репетируются  хорошие  пьесы...  Деточка,  почему  вы  все
время  стоите  на  ногах,  вы  же  устанете,  сядьте.  -  Но  руку  не  отпускает.
 - 	Нет,  спасибо,  мне  и  так  хорошо.
 Собирается  консилиум,  решают  делать  операцию.  Оторвался  тромб.  Фаина  Георги¬
евна:  «Нет,  не  хочу».
 - 	Это  чтобы  вы  быстрее  встали  на  ноги  и  не  хромали.
 - 	А  вы  что,  думаете,  я  собираюсь  играть  «Даму  с  камелиями»?  Нет,  не  собираюсь  ...Я
вас,  деточка,  люблю,  вы  это  знаете?
 - 	Знаю.
 Просим  что-нибудь  съесть.  Не  хочет.
 - 	Фаина  Георгиевна,  это  просто  хулиганство  с  вашей  стороны,  что  вы  ничего  не  едите.
 - 	Вот  уж  не  думала,  что  меня  перед  самой  смертью  обвинят  в  хулиганстве.  -  Сме¬
ется.
 Заставляем  съесть  три  ягоды.  Говорит  вдруг:
 - 	Вкусно.  А  чем  бы  угостить  моих  девочек?..  Деточка,  поезжайте  ко  мне  домой  и
возьмите  книги,  которые  вы  хотите.
 - 	Фаина  Георгиевна,  когда  вы  выйдете  из  больницы,  я  к  вам  приеду  и  тогда...
 Врачи  просят  не  утомлять.  Сидим  в  коридоре.  «Ну  не  надо  плакать,  все  будет  хо¬
рошо»,  -  говорит  мне  медсестра.
 Что  хорошо?!  Тромб  оторвался,  и  страшные  боли.
 Мне  пора  ехать  на  спектакль.  Иду  прощаться.  Целую  руки,  лоб,  щеку.
 - 	Благослови  вас  господь,  деточка,  будьте  счастливы!
 А  в  10.30  Фаины  Георгиевны  уже  нет.  Она  без  нас,  а  мы  без  нее!  Я  успела  только  попро¬
щаться.  Теперь  всегда  буду  помнить  эту  палату,  ее,  спящую  и  держащуюся  за  тре¬
 154

угольник,  висящий  из-под  потолка,  ее  руки,  похудевшие,  с  пятнышками  на  коже,  но
крепкие  и  нежные.
 Потеря!
 А  Мальчик,  слышавший  столько  стихов  на  французском  языке  («Мой  Мальчик  знает
всю  французскую  поэзию»),  Мальчик,  за  которого  так  боялась  Фаина  Георгиевна,  -
жив!
 Сегодня  сорок  дней  со  дня  смерти  Фаины  Георгиевны.  Пина  Станиславовна  Сухоцкая
пригласила  к  себе.
 Никогда  не  понимала  этого  слова  -  поминки.  Кто  помнит  -  помнит  и  так,  а  не  в
определенные  для  воспоминаний  дни.  Неужели  уже  сорок  дней?
 Поразительное  явление  -  Фаина  Георгиевна:  каждый  настолько  точно  знает,  чего  бы
она  не  допустила,  будь  она  с  нами,  что  даже  понятие  4поминки»  приобретает  совер¬
шенно  другой  знак.  Нина  Станиславовна  прочитала  письмо  какого-то  человека  из
Нижнего  Тагила,  слесаря  по  профессии,  который  переписывался  с  Фаиной  Георгиевной
почти  восемь  лет.  Письмо  невероятно  нежное,  трогательное,  но  совершенно  лишен¬
ное  сентиментальности,  -  кажется,  что  Фаина  Георгиевна  неизменно  накладывала
свой  отпечаток  даже  на  тех,  с  кем  общалась  только  эпистолярно.  Вспоминали  ка¬
кие-то  истории,  связанные  с  Фаиной  Георгиевной,  ее  рассказы,  фантазии,  шутки.
 Вот  ее  настольная  тетрадь-календарь.  Сколько  в  ней  забавных  мордочек  -  так  ри¬
суют  дети  или  очень  талантливые  взрослые.  Характеры,  взгляд,  реакция,  образы  -
все  глазами  Фаины  Георгиевны,  некоторые  с  подписями,  какие-то  зачеркнуты  ею
же  -  не  хотела,  чтобы  потом  прочитали  посторонние.  На  одной  странице  жесто¬
кая  характеристика  известного  театрального  деятеля:  «Он  великий  человек,  он
один  вместил  в  себя  сразу  Ноздрева,  Собакевича,  Коробочку,  Плюшкина  -  от  него  ис¬
ходит  смрад».
 Сидим,  говорим  о  ней  в  настоящем  времени  -  как  будто  и  не  кончилось  наше  общение  с
ней.  Да  оно  и  не  кончится.
 И  я  все  время  вспоминаю  ее  фразу,  сказанную  однажды  и  не  привязанную  ни  к  какому
конкретному  разговору:  «У  меня  хватило  ума  так  глупо  прожить  жизнь».

Лев  ЛОСЕВ 	Мне посчастливилось:  я  работал  рядом  с  Иваном
 Николаевичем  Берсеневым,  Софьей  Владимиров¬
ной  Гиацинтовой,  Серафимой  Германовной  Бир¬
ман,  Юрием  Александровичем  Завадским  -  лич¬
ностями  необычайно  интересными.  И  все-таки
самое  сильное  впечатление  осталось  от  Фаины
Георгиевны  Раневской.  Вот  лежат  передо  мной  ее
записки,  письма  ко  мне,  директору  театра,  -
сердитые,  взволнованные,  требовательные  ...
Вот  фотографии  ее.  Она  дарила  всегда  одну  и  ту
же:  «со  взглядом  Моны  Лизы»,  как  она  гово¬
рила,  -  портрет  из  спектакля  «Дальше  -  ти¬
шина».  Когда  она  бывала  в  хорошем  располо¬
жении  духа,  тут  же  из  ящика  стола  вынимала
открытку  -  фотографию  работы  Веры  Семе¬
новны  Петрусовой  -  и  писала  теплое,  доброе  по¬
желание.  Таких  фотографий  у  меня  несколько.
Говорят  -  нет  незаменимых.  Но  есть  неповто¬
римые.  Фаина  Георгиевна  была  неповторима.  У
нее  не  было  учеников,  она  учила  примером.  Когда  вечером  шел  ее  спектакль,  весь  те¬
атр  находился  в  каком-то  особом  состоянии  подъема,  возбуждения:  проветривали
зрительный  зал,  прибирали  ее  гримерную,  проверяли:  все  ли  там  в  порядке.  Помощ¬
ник  режиссера  приходил  заранее  и  следил,  чтобы  сцена  была  обильно  полита  водой:
Фаина  Георгиевна  страдала  в  последнее  время  болезнью  бронхов  и  не  терпела  пыли
на  сцене.  Если  случалась  во  время  спектакля  «накладка»,  ее  охватывал  гнев.  Она  не
сердилась,  она  гневалась,  она  требовала  наказать  виновного.
 В  одной  из  записок  она  писала:  «Самое  для  меня  страшное  в  нашей  жизни  -  равноду¬
шие,  распущенность,  невежливость.  Пожалуйста,  боритесь  с  этим  нашим  недугом».
Другая  заканчивается  словами:  «Я  не  желаю  участвовать  в  халтуре,  директор!»
 В  театр  она  приходила  задолго  до  начала  спектакля  -  часа  за  два.  Иногда  просила,
чтоб  ее  перед  спектаклем  на  машине  провезли  по  городу.  В  этой  поездке  ее  сопрово¬
ждал  любимый  пес  -  Мальчик.  Придя  в  театр,  ставила  на  свой  гримировальный
столик  фотографии  близких  людей.  Среди  них  всегда  было  фото  Павлы  Леонтьевны
Вульф.  Затем  начинала  готовиться  к  спектаклю.  Медленно  надевала  театральный
костюм,  заглядывала  в  тетрадку  с  ролью.  Гримом  последние  годы  почти  не  пользова¬
лась.  Но  обязательно  -  французские  духи.  Обязательно.
 В  театре  было  почти  обычаем  -  зайти  к  Раневской  в  гримерную  перед  спектаклем.
Когда  я  впервые  заглянул  к  ней  -  это  было  весной  1970  года  -  с  тем,  чтобы  узнать,
как  она  себя  чувствует,  Фаина  Георгиевна,  глядя  в  зеркало  и  не  поворачиваясь  ко  мне,
ответила,  что  чувствует  себя  отвратительно.  Я  говорил,  что  уже  весна,  что  скоро
ее  здоровье  поправится...  «Я  не  люблю  весны,  весной  я  болен»,  -  это  сказал  мой  лю¬
бимый  поэт,  -  заявила  она.  -  Вот  так.  -  «Я  не  люблю  весны,  весной  я  болен».
Артисты  называли  ее  ласково  Фуфа,  а  молодого  красивого  Бероева,  который  шикарно
выводил  ее  на  поклоны  после  спектакля  «Странная  миссис  Сэвидж»,  в  шутку  про¬
 156

звали  Фуфовоз.  Юрий  Александрович  Завадский  называл  ее  просто  -  Фаина.  Первый
наш  разговор  с  ним  после  моего  вступления  в  должность  директора  был  о  Раневской:
«Фаине  необходима  работа.  Пожалуйста,  почитайте  пьесу  «Дальше  -  тишина»,
подумайте,  кого  из  режиссеров  можно  пригласить».
 Я  позвонил  Фаине  Георгиевне,  сказал,  что  прочел  эту  пьесу,  что  пьеса  хорошая.  «Это
неправда,  -  возразила  она.  -  Пьеса  достаточно  средняя.  Но  спектакль  может  полу¬
читься».  Выяснилось,  что  она  уже  предлагала  поставить  эту  пьесу  Михаилу  Ильичу
Ромму  и  Иосифу  Михайловичу  Туманову,  но  оба  были  в  это  время  заняты.
 Я  предложил  показать  пьесу  Анатолию  Васильевичу  Эфросу.  «Пьеса  действительно
средняя,  -  сказал  он,  -  но  поставить  ее  можно.  Необходимо  размыть  голливудские
ходы,  тогда  спектакль  получится  интересным».
 В  этом  спектакле  Фаина  Георгиевна,  играя  роль  миссис  Купер,  имела  огромный  успех  в
течение  тринадцати  лет.  В  этом  же  спектакле  ей  суждено  было  выйти  на  сцену  в
последний  раз.  Выло  это  24  октября  1982  года.
 Фильм  «Уступите  место  завтрашнему  дню»,  по  сценарию  которого  была  сделана  пьеса,
вышел  в  Америке  и  большого  успеха  не  имел.  Фаина  Георгиевна  попросила  найти
другое,  более  точное  название.  После  довольно  продолжительных  поисков  Анатолий
Васильевич  Эфрос  предложил  озаглавить  спектакль  последней  репликой  Гамлета  -
«Дальше  -  тишина».
 Работа  над  спектаклем  проходила  сложно.  Фаине  Георгиевне  все  время  что-то  ме¬
шало:  то  художник  бог  знает  какие  декорации  создал  (она  писала  мне  в  своих  корот¬
ких  записках:  «Почему  такое  нагромождение  вещей  на  комоде!  Пожалуйста,  убе¬
дите  художника,  что  такие  декорации  быть  не  могут»),  то  режиссер  ее  не  очень
понимает.  Это  было  естественно  -  талантливый  режиссер  хотел  подчинить  сво¬
ему  замыслу  всех  участников  спектакля.  И  если  Плятт  шел  за  ним  легко,  просто,
доверчиво  -  такова  уж  творческая  натура  Ростислава  Яновича,  то  Фаина  Георги¬
евна  сопротивлялась  -  она  привыкла  творить  самостоятельно.  И  многое  из  предла¬
гаемого  режиссером  ее  не  устраивало.  Результатом  этого  сложного  содружества  яви¬
лась  выдающаяся  актерская  работа  Раневской.
 Будучи  принципиально  реалистической  актрисой,  она  целиком  приняла  школу  Худо¬
жественного  театра  и  всегда  с  почтением  говорила  о  его  лидерах.  Сама  же  те¬
атральной  школы  в  нашем  понимании  не  кончала.  В  автобиографии  ее  собственной
рукой  написано:  «В  1915  году  я  уехала  в  Москву  с  целью  поступить  в  театральную
школу,  ни  в  одну  из  лучших  театральных  школ  принята  не  была  как  неспособная.  С
трудом  устроилась  в  частную  школу,  которую  вынуждена  была  вскоре  оставить
из-за  невозможности  оплачивать  уроки».
 Вот  и  все,  собственно.  Так  что  она  училась  непосредственно  на  сцене,  в  провинциальных
театрах,  в  Керчи,  в  Одессе,  в  Крыму.  Вот  что  она  пишет  о  своем  первом  выступле¬
нии  в  частной  антрепризе  в  летнем  театре  в  Малаховке:  «Там,  в  Малаховке,  мне
довелось  увидеть  великую  русскую  актрису  Садовскую,  игра  которой  меня  глубоко  по¬
трясла.  Там  же  я  играла  с  замечательными  артистами:  Мариусом  Петипа,  Ради¬
ным,  Правдиным,  Певцовым,  наблюдая  которых,  я  училась  собранности,  сосредото¬
ченности,  вниманию,  всему  тому,  что  лежит  в  основе  системы  Станиславского».
 У  нее  было  чрезвычайно  требовательное  отношение  к  партнерам,  поэтому  она  не  лю-
 157

била  исполнителей  второго  состава  и  ужасно  огорчалась,  когда  в  спектакль  приходи¬
лось  вводить  новых  артистов.
 Так,  вскоре  после  премьеры  спектакля  «Дальше  -  тишина»,  перед  началом  спектакля
одна  из  его  участниц  сообщила,  что  не  может  вылететь  из  Ленинграда  в  связи  с  пло¬
хой  погодой.  Немедленно  вызвали  вторую  исполнительницу,  но  все  боялись  сообщить
об  этой  неожиданной  замене  Фаине  Георгиевне.  И  тогда  я  легкомысленно  взял  на
себя  эту  миссию  и  смело  шагнул  в  ее  гримуборную.  Выслушав  меня,  она  уронила  го¬
лову  на  руки,  лежавшие  на  гримировальном  столике,  и  зарыдала  -  громко,  несколько
театрально  и  в  то  же  время  искренне:  «За  что?!  Мама,  за  что?!  Отменяйте  спек¬
такль  -  я  на  сцену  не  выйду».  Я  покорно  сказал:  «Фаина  Георгиевна,  тогда  разре¬
шите  сказать  зрителям,  что  вы  не  можете  играть  с  другой  актрисой  -  я  же  дол¬
жен  объяснить  причину  отмены  спектакля».  «Ни  в  коем  случае!  -  закричала  она.  -
Не  смейте  этого  говорить!  Я  буду  играть.  Я  -  актриса!»
 К  каждому  спектаклю  она  готовилась  очень  тщательно.  Если  спектакль  долго  не  шел,
она  приглашала  партнеров  к  себе,  и  там,  в  ее  квартире,  под  ее  руководством,  шла  ре¬
петиция.
 Она  любила  повторять:  «Послушайте,  директор.  Мне  осталось  жить  всего  сорок  пять
минут.  Когда  же  мне  все-таки  дадут  интересную  роль?»  Когда  ей  послали  пьесу
Жана  Ануя  «Ужин  в  Санлисе»,  где  была,  как  мне  казалось,  изящная  маленькая  роль
старой  актрисы,  вскоре  раздался  телефонный  звонок:  «Дорогой  мой!  Представьте
себе,  что  голодному  человеку  предложили  монпасье.  Вы  меня  поняли?  Привет!»  Ту-
my-my-my.
 В  следующий  раз,  когда  ей  послали  пьесу  современного  автора,  я  получил  такую  записку:
«Здравствуйте,  Лев  Федорович!  Очень  огорчена  тем,  что  я  от  комедии  далеко  не  в
экстазе,  а  даже  наоборот.  Ждала  ее  с  таким  нетерпением!  Тяжело  всякое  разочаро¬
вание!  Привет.  Ф.  Раневская».
 С  каждым  годом  она  острее,  болезненнее  ощущала  одиночество.  Пока  были  силы,  все  за¬
полнял  театр.  Она  жила  от  одного  спектакля  до  другого.  Но  расстояния  между
ними  становились  все  длиннее  и  длиннее.  Можно  только  поражаться,  как  в  восемьде¬
сят  пять  лет,  при  многочисленных  болезнях,  она  сохранила  способность  выходить
на  сцену  и  играть  так  самозабвенно.  Потом  отдыхала  несколько  дней  и  объясняла
свою  усталость:  «Я  ведь  не  играю,  я  живу  на  сцене».  В  то  время  каждый  признак  вни¬
мания  к  себе  ценила  чрезвычайно.  Стоило  мне  по  дороге  к  ней  забежать  на  Пала¬
шевский  рынок,  который  находился  рядом  с  ее  Южинским  переулком,  -  за  цветами
для  нее  или  за  фруктами,  -  как  она  растроганно  говорила:  «Господи,  какой  вы  до¬
брый  человек!»  Делала  она  и  другие  признания:  «С  директорами  театров  у  меня
были  всего  две  встречи  -  с  Володей  Месхители  и  с  вами.  Он  любил  меня,  а  вы  только
тем  и  занимаетесь,  что  изменяете  мне.  У  меня  состояние  женщины,  которой  все
время  изменяет  любимый  человек».
 Я  пришел  как-то  навестить  ее  в  канун  Первого  мая.  Настроение  у  нее  было  плохое.  На
столе  лежала  пачка  писем,  которую  она  перебирала,  как  колоду  карт.  Мне  захоте¬
лось  ее  приободрить:  «Фаина  Георгиевна!  Какое  количество  у  вас  поклонников,
сколько  вам  прислали  поздравлений!»  Продолжая  рассматривать  письма,  не  подни¬
мая  головы,  она  вздохнула:  «Поклонников  много.  А  в  аптеку  сходить  некому».
 158

Она  любила  животных  и,  вероятно,  от  одиночества  была  так  страстно  привязана  к
своему  псу,  Мальчику,  который  всегда  встречал  нас  лаем  и  старался  укусить  в  двух
случаях:  когда  мы  приходили  и  когда  собирались  уйти.  Фаина  Георгиевна  всегда  на¬
ходила  оправдание  его  поведению:  «Сначала  ревнует  меня  к  вам,  а  потом  не  хочет,
чтоб  мои  друзья  уходили  от  меня».
 После  очередного  пребывания  в  больнице  мы  сидели  с  ней  в  маленьком  палисаднике  у  ее
дома.  Тут  же  метался  и  лаял  Мальчик.  «Я  так  люблю  собак,  -  сказала  она,  -  что
порой  мне  кажется,  что  я  когда-то  тоже  была  собакой».  «И,  наверное,  Фаина  Геор¬
гиевна,  это  были  лучшие  дни  вашей  жизни»,  -  пошутил  я.  Она  хохотнула:  «Заме¬
чательно!  Вы  замечательно  сказали!  Действительно,  это  были  лучшие  дни  моей
жизни!»
 ...  Выла  ли  она  честолюбива?  Разумеется.  По  и  это  свойство  у  нее  проявлялось  не¬
обычно.  Сколько  мы  ни  уговаривали  ее  согласиться  на  юбилей  в  Доме  актера,  сколько
ни  убеждали  в  том,  что  это  будет  большой  праздник  и  для  нее,  и  для  нас,  устроите¬
лей,  и  для  друзей,  которые  придут  к  ней  на  этот  праздник,  она  категорически  отка¬
зывалась.  «Почему?  Почему?  Почему?»  -  приставали  мы  к  ней,  пока  она  однажды  не
ответила:  «Я  боюсь,  что  на  юбилее  вы  скажете  все  хорошие  слова  и  вам  нечего  будет
сказать  на  моих  похоронах».
 Иногда,  сыграв  очередную  сцену,  она  за  кулисами  подходила  к  актерам  и  говорила:  4Гос-
поди,  как  я  сегодня  плохо  играю».  Но  если  какой-нибудь  молодой  актер  простодушно
соглашался:  «Да-да,  Фаина  Георгиевна,  сегодня,  действительно,  хуже...»  -  она  тут
же  сражала  его  гневным  взглядом:  4Кто  это  такой?  Прочь  его!»
 Она  не  терпела  многолюдных  собраний,  заседаний,  которыми  обычно  живет  театр,
тратя,  как  она  считала,  силы  и  время  на  пустяки,  ерунду,  она  всегда  была  сосредото¬
чена  на  главном,  подчинена  целиком  спектаклю,  роли.
 Она  не  любила,  когда  ей  звонили  разного  рода  поклонники  со  всевозможными  поздравле¬
ниями  и  корреспонденты  с  4идиотскими»  вопросами  типа:  4Над  чем  вы  сейчас  рабо¬
таете?»
 По,  когда  товарищи  по  театру  интересовались  ее  здоровьем,  спрашивали,  не  нужно  ли
ей  что-нибудь,  она  очень  ценила  их  внимание,  радовалась  визитам,  которые,  надо
признать,  были  довольно  редки  в  последнее  время.
 Юмор  у  нее  был,  я  бы  сказал,  суровый.  Она  никогда  не  острила,  не  зубоскалила.  Ее юмор
был,  если  возможно  такое  сравнение,  сродни  юмору  Салтыкова-Щедрина.  Особенно
когда  она  сердилась.  Гут  пощады  не  было  никому:  о  режиссере  -  «вытянутый  лили¬
пут»,  о  заместителе  директора  -  «фокстерьер»,  об  администраторе  -  «человек  с
глазами  конокрада»,  о  партнерше  по  сцене  -  4гремучая  змея  с  колокольчиком»,  о
мрачном  водителе  -  4он  ненавидит  меня  за  то,  что  он  возит  меня,  а  не  я  его»,  о  себе
самой  -  4я  как  старая  пальма  на  вокзале  -  никому  не  нужна,  а  выбросить
жалко».
 «Моя  дура-домработница  купила  сегодня  курицу  и  сварила  вместе  с  потрохами.  Приш¬
лось  выбросить  ее  на  помойку.  Испортилось  настроение  на  целый  день».  -  «Фаина
Георгиевна,  наплюйте  вы  на  эту  курицу,  -  уговариваю  я  ее.  -  Стоит  ли  из-за  этого
так  расстраиваться!»  «Да  дело  не  в  деньгах,  -  грустит  она.  -  Мне  жалко  эту  ку¬
рицу.  Ведь  для  чего-то  она  родилась!»
 159

Из  всех  комедий  она  предпочитала  чаплиновские:  «В  них  все:  и  смех  и  слезы».  Она  знала
тайну  смешного.  Она  шутила  серьезно.
 Во  время  гастролей  в  Одессе  Фаина  Георгиевна  жила  в  санатории,  чувствовала  себя  не¬
важно,  в  город  не  выходила,  на  спектакли  ее  привозили.  Но  тем  не  менее  она  без
конца  рассказывала  какие-то  занятные  истории  про  Одессу,  про  одесситов.  Вот  одна
из  них:  после  спектакля  к  ней  подошел  одессит  и  сказал:  «Вы  Раневская?»  -  «Да».  -
«Вы  -  талант!  Нет,  подумать  только:  я  видел  ваш  спектакль.  Там  сцена  все  время
крутится,  а  декорации  не  меняются.  Подумать  только  -  и  чтоб  Одесса  не  смеялась!
Нет,  вы  -  талант!»
 Актеров  легко  узнать  по  их  манере  разговаривать:  аффектированные  жесты,  некото¬
рая  экзальтированность.  Что  касается  Фаины  Георгиевны  -  о  чем  бы  она  ни  гово¬
рила,  какую  бы  смешную  историю  ни  рассказывала,  она  всегда  вела  рассказ  строго,  и
чем  забавнее  он  был,  чем  больше  смеялись  окружающие,  тем  сама  она,  казалось,  ста¬
новилась  суровее,  мрачнее  и  как  бы  с  негодованием  обращалась  к  слушателям:  «Чего
вы  смеетесь?  Что  здесь  смешного?»  И  только  по  блеску  глаз  можно  было  догадаться,
как  она  довольна,  что  развеселила  людей,  что  доставила  им  удовольствие.
 Однажды  она  заболела.  Позвонила  мне  и  сказала,  что  простудилась,  ибо  на  сцене  было
холодно.  Я  извинился,  обещал  быть  внимательнее.  Ее  не  удовлетворили  мои  завере¬
ния:  «Нет-нет,  директор.  Вы  объясните,  как  могло  случиться,  что  любимую  всем
народом  актрису  послали  на  верную  смерть?»
 Она  любила  рассказывать,  как  В.  И.  Немирович-Данченко  лично  предложил  ей  рабо¬
тать  в  Московском  Художественном  театре.  Она  дала  согласие,  но,  прощаясь  с  ним,
сказала:  «Спасибо,  спасибо  вам,  Василий  Петрович!»  -  и  ушла.  А  наутро  ей  по  теле¬
фону  сообщили,  что  в  труппу  Художественного  театра  она  не  зачислена.  Своим
огорчением  она  поделилась  с  Качаловым,  которого  ее  рассказ  очень  насмешил.  «Гос¬
поди,  Фаина,  но  почему  ты  назвала  Владимира  Ивановича  Василием  Петровичем?
Ну,  Василием  -  это  я  еще  понимаю  -  ты  в  это  время  думала  обо  мне.  Но  откуда
ты  взяла  Петровича?  Ты  сошла  с  ума!»
 Каждая  фотография  из  тех,  что  во  множестве  висели  у  нее  на  стене,  -  это  повод  для
целой  новеллы.
 Как-то  она  показала  нам  фото  Святослава  Рихтера  и  рассказала,  что  ей  совершенно
неожиданно  принесли  в  конверте  эту  фотографию  с  надписью:  «Великой  Фаине  с  лю¬
бовью  -  Святослав  Рихтер».  Она  была  очень  взволнована,  взяла  свое  фото  и  тут
же  сочинила  надпись  еще  более  сильную:  «Гениальному  Рихтеру  от  коленопреклонен¬
ной  Раневской».
 Среди  самых  разнообразных  проявлений  ее  характера  никогда  не  было  банальности.
Раневская  и  банальность  -  немыслимое  сочетание.  Речь  ее  отличалась  своеобразием,
образностью,  афористичностью  и,  конечно  же,  юмором.  Если  я  звонил  Фаине  Георги¬
евне  и  просил  разрешения  навестить  ее,  она  откликалась  мгновенно:  «Ой,  иду  прини¬
мать  душ»  или  «Ой,  иду  красить  волосы».  Или:  «Приходите,  буду  принадлежать
вам  душой  и  телом».  И  никогда  не  повторялась.
 «Фаина  Георгиевна,  -  говорил  я  ей,  -  вы  так  много  и  интересно  рассказываете.  Напи¬
шите  книгу.  Почему  вы  этого  не  делаете?»  «Я  боюсь,  -  отвечала  она,  -  если  я  это
сделаю,  то  получится  книга  жалоб».
 160

Последние  годы  она  избегала  съемок  в  кино.  У  нее  резко  портилось  настроение  даже  от
предложений  такого  рода.  С  большим  трудом  уговорили  ее  снять  на  телевидении
«Последнюю  жертву»,  но  в  самый  последний  момент  Фаина  Георгиевна,  сославшись
на  нездоровье,  вновь  и  окончательно  отказалась.  Удалось  отснять  лишь  спектакль
«Дальше  -  тишина»,  и  то  при  условии,  что  она  не  будет  видеть  камеру.  Поэтому
съемки  происходили  непосредственно  из  зала,  при  зрителях,  свет  не  менялся.  Но  мы
радовались,  что  хоть  «скрытой  камерой»,  а  все-таки  сняли  по  крайней  мере  этот
спектакль.
 «Когда  поправлюсь,  -  мечтала  она,  -  мы  обязательно  поедем  с  вами  в  березовую  рощу
на  Успенском  шоссе,  где  мы  гуляли  с  Ахматовой.  Тогда  березовая  роща  была  еще
очень-очень  молодой.  А  сейчас  березы,  наверно,  большие.  Очень  хочу  съездить  туда».
 Сравнивая  Фаину  Георгиевну  последних  лет  с  той,  которую  узнал  в  1969  году,  я  часто
думал,  как  изменился  ее  характер,  ее  отношение  к  людям.  Я  помню  ее  вспыльчивой,
резкой,  порой  грубой.  Как-то  в  хорошую  минуту  я  спросил,  отчего  это  происходит.
Она  рассказала,  что  в  молодости  была  очень  застенчива.  На  одной  из  первых  ее  съе¬
мок  кто-то  из  режиссеров  (помнится,  она  назвала  Эйзенштейна)  ей  сказал:  «Ты  по¬
гибнешь,  если  не  научишься  требовать  к  себе  внимания,  если  не  научишься  заста¬
влять  людей  подчиняться  твоей  воле.  Ты  погибнешь,  и  актриса  из  тебя  не
получится!»  И  она  послушалась  совета.  Это  было  давно,  очень  давно.  А  в  последние
годы  она,  вероятно,  вновь  стала  самой  собой  -  удивительно  доброй,  нежной,  внима¬
тельной.
 Моя  мать  была  одного  с  ней  возраста.  В  последние  годы  она  много  болела.  «Ну  как?  -
спрашивала  постоянно  Фаина  Георгиевна  своим  низким,  немного  спотыкающимся  го¬
лосом.  -  Как  моя  сверстница?  Передайте  ей  привет!»  А  когда  мамы  не  стало,  я
услышал  этот  голос  в  телефонной  трубке:  «Дорогой  мой!  Как  я  вас  понимаю.  В  эти
дни  я  живу  вашей  жизнью.  Представьте  себе,  что  я  держу  ваше  сердце  у  себя  на  ла¬
дони,  а  другой  рукой  его  осторожно  поглаживаю».  И  я,  сам  уже  человек  немолодой,  за¬
плакал.
 Пятнадцать  лет  я  провел  с  нею  рядом.  Помню,  как  она  играла  в  спектакле  «Странная
миссис  Сэвидж»  центральную  роль.  Играла  удивительно!  Со  временем,  отказавшись
участвовать  в  этом  спектакле,  она  «подарила»  свою  роль  Л.  П.  Орловой,  к  которой
относилась  с  каким-то  особенным  теплом.  Так  и  сказала:  «Я  позвонила  Любочке
Орловой  и  подарила  ей  эту  роль,  прошу  вас  это  учесть».
 После  нее  Сэвидж  играли  Любовь  Петровна  Орлова,  Вера  Петровна  Марецкая  и  Люд¬
мила  Викторовна  Шапошникова.  Играли  хорошо,  но  того  замечательного  спекта¬
кля  больше  не  было  ...Он  угасал,  доживал  свои  дни.
 Потом  была  «Дальше  -  тишина»,  потом  -  «Последняя  жертва»  (начала  работу  над
этим  спектаклем  Ирина  Сергеевна  Анисимова-Вульф,  продолжил  после  ее  смерти
Юрий  Александрович  Завадский).  И  наконец,  «Правда  -  хорошо,  а  счастье  лучше»  в
постановке  Сергея  Юрского,  которого  она,  когда  сердилась,  называла  «этот  человек
из  Ленинграда».  Вот  и  все,  что  было  сделано  за  эти  пятнадцать  лет.  Немного.  Тра¬
гически  немного  для  такой  актрисы.
 Требовательность  к  себе,  да  и  к  предлагаемым  ролям,  была  чрезвычайно  высока.  Это  и
стало  одной  из  причин  такого  долгого  простоя.  Одной,  но  не  единственной  и  отнюдь
 161

не  главной.  Желание  играть  оставалось,  а  здоровье  уходило,  чувствовала  себя  Фаина
Георгиевна  постоянно  плохо.  Отсюда  ее  знаменитое  изречение:  «Мне  надоело  симули¬
ровать  здоровье».
 Открывая  в  1981  году  новый  сезон,  мы,  как  обычно,  торжественное  собрание  труппы
хотели  начать  с  чествования  Раневской:  21  августа  ей  исполнилось  85  лет.  Ссылаясь
на  нездоровье,  она  заявила,  что  на  сбор  труппы  не  придет.  Ее  уговаривали,  я  звонил
неоднократно  -  все  напрасно.  Но  утром,  за  час  до  сбора  труппы,  позвонила  сама  и,
оставаясь  верной  себе,  своей  манере,  сказала:  «Меня  в  жизни  так  мало  уговаривали,
что  я  не  могу  отказать  такому  кавалеру,  как  вы.  Я  приеду».
 Молодые  артисты  преподнесли  ей  цветы.  Сотрудники  подшефного  завода  торжест¬
венно  вручили  суверниры.  Все  стоя  аплодировали  ей.  Она  была  растерянна,  растро¬
ганна.  Потом  положила  цветы  и  подарки  и,  опустив  руки  по  швам,  подтянувшись,
вдруг  громко  произнесла:  «Служу  трудовому  народу!»
 Она  не  стеснялась  своего  возраста,  из  постоянных  разговоров  о  нем  и  родилась  ее  при¬
сказка:  «Учтите,  мне  осталось  жить  всего  сорок  пять  минут».  Когда  она  поздра¬
вляла  Плятта  с  15-летием,  то  безо  всякого  кокетства  заявила  ему:  «Мальчишка!
Славка,  ты  мальчишка!»
 ...19  октября  1983  года  Фаина  Георгиевна  позвонила  и  попросила  меня  прийти  к  ней.
Спокойно,  как  бы  размышляя,  она  сказала,  что  решила  уйти  из  театра.  «Ста¬
рость,  -  сказала  она,  -  вещь  страшная.  Болят  все  мои  косточки.  Очень  устала,
очень.  Восемьдесят  семь  лет!  Я  не  Яблочкина,  чтобы  играть  до  ста  лет.  Нет,
больше  на  сцену  не  выйду!»  Все  это  сказано  было  просто,  буднично.  Беспокоило  ее,  что
не  хватит  пенсии  на  содержание  двух  работниц  -  одна  ухаживает  за  собакой,  дру¬
гая  готовит  обед  ей  самой.  Я  уверил  её,  что  театр  позаботится  о  ней,  тем  более
что  она  обязательно  будет  еще  играть  ...  «Нет,  я  не  собираюсь  никого  обманывать.
Это  нехорошо».  И  поблагодарила  за  то,  что  из  театра  ее  «не  гонят».
 В  последний  раз  навещая  ее  в  больнице,  я  для  поднятия  духа  и  уверенности  в  выздоровле¬
нии  сказал:  «Фаина  Георгиевна,  врач,  который  вас  лечит,  очень  опытный  и  талан¬
тливый».  Она  взглянула  на  меня:  «Если  это  действительно  так,  то  он  весьма
удачно  скрывает  свои  достоинства».
 Когда  ее  не  стало,  мы  собрали  «похоронные  принадлежности»,  как  она  называла  свои
ордена  и  медали,  которые  вечно  куда-то  прятала,  а  потом  не  могла  найти.  Мебель
и  другие  предметы  обстановки  увезли  в  Таганрог,  чтобы  в  доме,  где  она  родилась,  обо¬
рудовать  музей.  Посреди  комнаты  в  ее  квартире  стояло  лимонное  дерево.  Когда-то
оно  росло  рядом  с  домом  А.  П.  Чехова  в  Ялте  и  было  привезено  оттуда  в  подарок  Ра¬
невской.  Без  хозяйки  оно  загрустило,  листья  пожелтели,  начали  опадать.  Дерево
привезли  в  театр,  выходили  его,  на  нем  появились  новые  молодые  листья  ...И  те¬
перь  всем  нам  оно  постоянно  напоминает  о  «великой  Фаине»,  как  назвал  ее  Святос¬
лав  Рихтер.
 В  сложной  современной  жизни,  конечно,  существует  много  дел  и  профессий  более  важ¬
ных,  чем  театр.  Но  когда  в  театре  есть  такие  актеры,  как  Раневская,  ему  не
жалко  посвятить  всю  жизнь.
 Она  украшала  нас,  делала  богаче,  красивее,  талантливее...  Да,  нет  незаменимых,  это
правда.  Но  есть  неповторимые.  Среди  них  -  Фаина  Георгиевна  Раневская.

Зал  и  сцена  Театра  имени  Моссовета

Южинский  переулок,  3

В  АКТЕРСКОЙ  ЖИЗНИ
НУЖНО  ВЕЗЕНИЕ.
БОЛЬШЕ  ЧЕМ  В  ЛЮБОЙ  ДРУГОЙ.
 АКТЕР  ЗАВИСИМ
ВЫБИРАТЬ  РОЛИ  ЕМУ  НЕ  ДАНО.
Я  СЫГРАЛА  СОТУЮ  ДОЛЮ  ТОГО,
ЧТО  МОГЛА

Говорит
 Я  знаю,  кого  буду  играть,  а  как  -  не  знаю.  Нужна  основа,  нужна  за¬
дача  -  тогда  можно  импровизировать.  Немыслимо  одинаково  сы¬
грать  даже  десять  спектаклей,  не  то  что  сто.
 Я  не  учу  слова  роли.  Я  запоминаю  роль,  когда  уже  живу  жизнью  чело¬
века,  которого  буду  играть,  и  знаю  о  нем  все,  что  может  знать  один
человек  о  другом.
 Я  не  могу  оторваться.  Вы  или  кто-нибудь  другой  в  мире  объясните
мне,  что  это  за  старик?!  Я  в  последнее  время  не  читаю  ни  Флобера,
ни  Мопассана.  Это  все  о  людях,  которых  они  сочинили.  А Толстой!
Он  их  знал,  он  пожимал  им  руку  или  не  здоровался  ...
 Судьба  одарила  меня  дружбой  Василия  Ивановича.  Он  нисколько  не
был  в  себя  влюблен,  сердился,  что  я  не  обращаюсь  к  нему  на  «ты»:  «Я
что,  такой  старый?»  -  «Не  старый,  а  великий,  великому  не  ска¬
жешь  «ты».  -  «Фаина,  зачем  ты  повторяешь  эту  глупость?»
 Случилось  как-то  быть  в  гостях  у  Качаловых.  Он  вернулся  из  театра
ужасно  подавленный,  но  за  обедом  держался  как  обычно,  не  выказывая
своего  настроения.  А потом  вдруг  сказал  очень  растерянно,  горько:  «Я
больше  не  играю  в  «Трех  сестрах».  Меня  сняли  с  роли  Вершинина».  И,
 176

помолчав,  добавил:  «Что  наверное,  это
справедливо.  Болдуман  моложе  и  красивее
меня».
 Он  был  чист,  как  младенец.  И  необыкновенно
добр.  Помогал  людям,  но  не  хотел,  чтобы
они  знали,  от  кого  пришла  помощь.
 Однажды  я  была  его  курьером,  отнесла
большую  сумму  старому  актеру,  с  которым
Качалов  начинал  в  Казани.
 Я  не  придаю  большого  значения  тому,  что  сделала  в  театре  и  кино.
Люблю  играть  эпизод  -  он  в  состоянии  выразить  больше,  чем  иная
многословная  роль.  Два  моих  самых  любимых  эпизода  совершенно  про¬
тивоположны  —  спекулянтка  из  «Шторма»  и  таперша  из  фильма  об
Александре  Пархоменко.
 Материалом  к  роли  служит  и  свое,  и  чужое.  Черты  характера  беру  от
всех  окружающих  -  знакомых,  незнакомых  и  воображаемых.  Когда
играла  в  «Шторме»,  приписала  к  тексту  свои  слова.  В  20-х  годах
жила  трудно,  на  базаре  меняла  вещи  на  продукты,  видела  и  слы¬
шала  там  много  любопытного.  И  это  мне  помогло.  Когда  же  персо¬
наж  пьесы  по  жизни  не  знаком,  непонятен,  работа  идет  труднее.
 Иногда  образ  возникает  от  внешнего  представления,  но  внешнее  всегда
служит  выражением  внутренней  сути.  Они  должны  совпасть.
 177

Часто  говорят:  «Талант  -  это  вера  в  себя».  А  по-моему,  талант  -
это  неуверенность  в  себе  и  мучительное  недовольство  собой,  своими  не¬
достатками,  чего  я,  кстати,  никогда  не  встречала  у  посредственно¬
сти.  Они  всегда  так  говорят  о  себе:  «Сегодня  я  играл  изумительно,
как  никогда!  Вы  знаете,  какой  я  скромный?  Вся  Европа  знает,  какой
я  скромный!»
 Для  меня  всегда  было  загадкой  -  как  великие  актеры  могли  играть  с
артистами,  от  которых  нечем  заразиться,  даже  насморком.  Как
бы  растолковать  бездари:  никто  к  вам  не  придет,  потому  что  от
вас  нечего  взять.  Понятна  моя  мысль  неглубокая?
 Мне  хотелось  бы  объясниться  в  любви  актерам,  которые  играли  в
фильме  «Любовь  Яровая».  В  Инне  Чуриковой  мне  интересна  ее  непо¬
вторимость.  Она  необыкновенно  достоверна.  Я  верю  каждому  ее  дви¬
жению,  взгляду.  Верю  ее  глазам.  Алла  Демидова,  сыгравшая  Пано¬
ву,  -  ее  порочное  равнодушие,  ее  радость  от  гибели  людей.  Как
великолепно  несет  она  эту  тему!  В  старину  таких  актрис  называли
«кружевницами».  И,  по-моему,  просто  изумителен  в  роли  профессора
Горностаева  Андрей  Попов!
 Если  б  не  стала  актрисой,  была  бы  археологом.  Прошедшее  меня  вол¬
нует.  Интересно  знать,  что  создавали  люди  тысячу  лет  назад.  И  в
этом  открывается  глубокий  смысл  -  в  памяти,  которая  не  исче¬
зает,  которую  одни  сохраняют  для  других.

Я  НЕ  ПРИЗНАЮ  СЛОВА  «ИГРАТЬ».
ПУСТЬ  ИГРАЮТ  ДЕТИ.
 ПУСТЬ  МУЗЫКАНТЫ  ИГРАЮТ.
АКТЕР  НА  СЦЕНЕ  ДОЛЖЕН  ЖИТЬ/

Scan,  processing,  ocr:  waleriy;  2015
СОДЕРЖАНИЕ
 О  Раневской
рассказывают:
 Нина  Сухоцкая 	18
 Елена  Юнгер   				     29Константин  Михайлов 	31
 Ираклий  Андроников 	50
 Анатолий  Адоскин 	54
 Ия  Саввина 	58
 Александр  Васильев 	64
 Натэла  Лордкипанидзе  			     65
 Ростислав  Плятт 	80
 Анатолий  Эфрос 	82
 Юрий  Завадский 	84
 Павел  Антокольский 	86
 Вячеслав  Нечаев 	87
 Иосиф  Игин 	96
 Владимир  Слепаков 	98
 Сергей  Юрский 	116
 Марина  Неёлова 	150
 Лев  Лосев 	156
 Говорит  Раневская 	176
 О  РАНЕВСКОЙ
Составитель  Лев  Федорович  Лосев
 Редактор  Л.  А.  Пичхадзе
Художественный  редактор  М.  Г.  Егиазарова
Технический  редактор  Н.  И.  Новожилова
Корректор  М.  Е.  Лайко
 И.  Б.  № 2984
 Сдано  в  набор  11.08.87.  Подписано  в  печ.  19.06.87.  А  10784.  Формат  изда¬
ния  84  х  108/16.  Бумага  мелованная.  Гарнитура  гарамонд. Глубокая  печать.
Уел.  печ.  л.  19,32.  Уел.  кр.-отт.  19,7.  Уч.-изд.  л.  17,456.  Изд.  4218.  Ти¬
раж  80000.  Заказ  005856.  Цена  4р.  20  к.  Издательство
103  009  Москва,  Собиновский  пер.,  3.  Отпечатано  при  посредстве  В/О «Внеш-
 торгиздат».  Общее  изготовление:  «Интердрук»  головное  полиграфическое
предприятие,  г.  Лейпциг,  ГДР  III/18/97