ИГИН Я ВИДЕЛ ИХ...


И. ИГИН. Я ВИДЕЛ их...
И. ИГИН
я
ВИДЕЛ
ИХ...
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВО»
МОСКВА. 1975
76С2
И26
80101-0043
И 024(01)-75
64-75
© Издательство «Изобразительное искусство». 1975
МОЕЙ ДОЧЕРИ ЛЮДМИЛЕ ПОСВЯЩАЮ ЭТУ КНИГУ.
Москва. Клуб мастеров искусств. В 1930 го-
ду он занимал небольшой подвальчик в Ста-
ропименовском переулке. В клубе были и
комнаты для работы, и ресторан, и зал, но
все очень маленькое. Вынужденная миниа-
тюрность эта создавала почти домашний уют.
Я, тогда совсем молодой художник, оформ-
лял клуб к открытию, считался своим и про-
водил в подвальчике почти каждый вечер.
В клубе можно было увидеть самых знаме-
нитых людей искусства и литературы. Не-
принужденно, без церемоний там встречались
Москвин, Черемных, Демьян Бедный, Моор,
Смирнов-Сокольский...
Я делал зарисовки. Чаще портреты. Иног-
да — шаржи. Вначале для себя. А потом уже
по заказам, газет и журналов.
В редакциях почему-то к портретам про-
являли полнейшее безразличие. А шаржи пе-
чатали. Когда люди смотрели на портрет,
они были внимательны и серьезны, глядя
на шарж, — улыбались.
Я понял, что шарж, сохраняя все свойства
портрета, содержит еще и улыбку.
За годы работы в этом жанре я нарисовал
многих удивительных моих современников.
Рисуя, я иногда успевал записать несколь-
ко слов, напоминающих мне и сейчас обстоя-
тельства встречи, содержание и характер бе-
седы. Что-то сохранилось и в памяти.
В некоторых случаях это разговор о жиз-
ни, об искусстве. Иногда — всего лишь шутка
или сверкнувший в беседе афоризм. А иной
раз — связанная с рисунком эпиграмма.
Текст в этом альбоме не претендует на
то, чтобы его называли рассказами о лю-
дях, здесь представленных, ни, тем более,
литературными портретами. Это заметки
на полях рисунков, словесные штрихи, в ка-
кой-то степени дополняющие изображение.
И. ИГИН
ВСТРЕЧА НА БАСКОВОМ...
Первый актер, с которым я познакомил-
ся, — Николай Константинович Черкасов. Это
было в конце 20-х годов. Один из преподава-
телей Ленинградского художественного тех-
никума, где я тогда учился, был главным
художником ТЮЗа, и на занятия по театраль-
ному делу мы ходили к нему в театр. Там
познакомились и подружились с актерами.
Особенно привлекал к себе общительный,
совсем еще молодой Черкасов. Узнав, что
многие наши студенты работают статистами
в Мариинском театре, Черкасов рассказал,
что сам был в этом же театре мимистом и
дублировал Шаляпина в опере Массне «Дон
Кихос».. Он всего лишь на минуту появлялся
верхом на коне в глубине сцены, но выходом
этим гордился до сих пор, так как подмены
никто не замечал.
В ТЮЗе Черкасов уже никого не дуб’лиро-
вал, а сам играл Дон Кихота в веселом дет-
ском спектакле. На трехколесном велосипеде,
увенчанном бутафорской лошадиной голо-
вой, выезжал на сцену тощий, длинный,
смешной рыцарь. Вооружившись кочергой
вместо копья, он самоотверженно вступал
в бой со злыми волшебниками.
Тогда же Черкасов участвовал в эксцен-
трической эстрадной пародии «Пат, Паташон
и Чарли Чаплин». Неправдоподобно сплета-
лись и расплетались длинные ноги Пата.
Руки, обхватив туловище, встречались в ру-
копожатии за спиной. Номер заканчивался
головокружительным танцем.
В 1955 году Черкасов вновь сыграл своего
старого друга Дон Кихота в фильме Козин-
цева. Вскоре после выхода картины я встре-
тил его на улице Восстания. Он повел меня
в Басков переулок. Остановился перед угрю-
мым серым домом.
— Здесь, на верхнем этаже, — сказал
он, — я жил, когда работал в ТЮЗе. Протекал
потолок, было сыро и холодно. Но молодость,
молодость... Эх.
Он быстро огляделся и, убедившись, что
прохожих нет, внезапно обхватил себя рука-
ми, крепко сжал их за спиной, вскинул ногу
и пустился в безудержную пляску Пата. Оста-
новился, еле переводя дух, улыбнулся и под-
мигнул:
— А что. Сбросить бы годков двадцать,
и... с каким удовольствием я прокатился бы
опять на трехколесном Россинанте.
6
Н. Черкасов
ВО ВЕСЬ ГОЛОС
Л. Кассиль
Март 1930 года. Вестибюль Ленинградско-
го Дома печати набит людьми. Сейчас при-
едет Маяковский. Все хотят его увидеть близ-
ко. И вот навстречу сотням ожидающих — он.
Маяковский, заполнив своей мощной фи-
гурой раму распахнутой двери оглядывает
собравшихся. Под четкими линиями бровей
темные зрачки. Они окаймлены снизу двумя
полукружьями необыкновенно светлых, ка-
жется, даже светящихся белков, и это при-
дает взгляду удивительную силу и красоту.
Толпа раздвигается, но кажется, что это Мая-
ковский, как ледокол, идет сквозь нее. И вот
он уже поднимается по лестнице. Почти все
устремляются за ним. Я сказал «почти», по-
тому что нас, безбилетников, не пускают.
Но мы не уходим. Мы стоим в вестибюле.
А сверху раздается звон. Он ближе и ближе,
и мы видим спускающегося по лестнице Мая-
ковского с колокольчиком в руке. _
— А вы почему не идете? — говорит он,
увидев нас.
— У нас нет билетов.
— А кто вы?
Мы отвечаем.
— Как? Студенты-художники должны по-
купать билеты на вечер Маяковского?.. Он
слегка подталкивает нас мимо контролера,
ведет в артистическую и оттуда сквозь узень-
кую дверь пропускает в зал.
Мы протискиваемся к самой сцене, на ко-
торую уже выходит поэт. Кажется, что ря-
дом с его огромной фигурой стол, стулья и
трибуна становятся меньше. Да и сама сцена,
по которой Маяковский шагает справа налево
и слева направо, от кулисы к кулисе, как бы,
уменьшается. Он останавливается и широко,
устойчиво расставив ноги, смотрит в зал.
— Кто читал «Клопа», поднимите руки!
Явно недовольный количеством поднятых
рук, он начинает свое выступление с разгово-
ра о значении агитационной поэзии и, кажет-
ся, что могучему его голосу, могучим словам
тесно в просторном зале.
Затем он читает стихи и заканчивает ве-
чер вступлением в поэму «Во весь голос».
... Спустя много лет я говорил об этой
встрече с близко знавшим Маяковского Львом
Кассилем. Лев Абрамович рассказал, как Мая-
ковский впервые выступал на радио.
Показав на микрофон, он спросил:
— А много ли там слушателей?
— Весь мир, — ответил радиооператор.
— Ну, мне больше и не надо.
8

В. Маяковский
ДЖЕНТЛЬМЕН И ЛЕДИ
В 1931 году я был учителем рисования в
детском городке Центрального парка культу-
ры и отдыха имени Горького.
В просторной комнате дети рисовали, ле-
пили из пластилина и глины, делали маски
из папье-маше.
Однажды (кажется, в июле) к нам пришел
высокий старик в сером пиджаке и в гольфах,
а с ним респектабельная дама и молоденькая
переводчица.
Старик остановился в дверях, слегка отки-
нув голову назад, отчего его седая борода
взлетела кверху.
Оглядев комнату, он быстро подошел к
столу, за которым занимались дети. Старик
с интересом рассматривал рисунки, затем
уселся рядом с детьми, попросил лист бумаги
и нарисовал на нем несколько фигурок на
манер пляшущих человечков из рассказа
Конан-Дойля.
Тут он увидел на шкафу большую, сде-
ланную» из папье-маше карикатурную голову
Муссолини.
— Вот так встреча, — воскликнул ста-
рик. — Я давно хотел близко повидать этого
синьора.
Он взял со шкафа картонную голову и
нахлобучил ее на себя.
— Хоть минуту эта пустая голова была
заполнена мозгами, — сказал старик, снимая
маску.
Дети хохотали. Хохотал и он.
— Ну не стыдно ли седому человеку так
ребячиться, — поморщилась респектабельная
дама.
— Как знать, — ответил старик, — леди,
вероятно, забыла, что, в те времена, когда я
имел честь с ней познакомиться, седой чело-
век был рыжим.
Через несколько дней Бернард Шоу празд-
новал свое семидесятилетие. В Москве. В кру-
гу советских писателей. На празднике при-
сутствовала и леди Астор, сопровождавшая
Шоу в его поездке по СССР.
10
Б. Шоу
ТЕТЯ КАТЯ
Я получил задание редакции сделать за-
рисовки участников нового спектакля в Ака-
демическом театре имени Пушкина. Было это
в начале 30-х годов. В ту пору рядом с широ-
ко известными мастерами старшего поко-
ления Е. П. Корчагиной-Александровской,
В. А. Мичуриной-Самойловой, Ю. М. Юрье-
В. Честноков
«Норд» распить по бокалу вина, а там заодно
и рисунок сделать.
Вскоре в артистическом фойе была устрое-
на выставка.
У большинства актеров шаржи вызывали
улыбки и шутки. И лишь тетя Катя (так
ленинградцы называли Екатерину Павловну
Корчагину-Александровскую) утирала плат-
ком слезы.
«Не может быть, — подумал я, — неужели
обиделась?»
Но она тронула меня за плечо и всхлипы-
вая сказала:
— Ты, милок, не подумай плохого. Нас,
актеров, зритель знает, поуа мы на сцене,
пока живем. Ему надо напоминать о нас ри-
сунками, фотографиями... Рисуй нас, голуб-
чик. Конечно, лучше, чтоб это были не шар-
жи. Но что поделать, если ты по-настоящему
не можешь.
В. Мичурина-Самойлова
вым, К. В. Скоробогатовым на сцену этого
театра уверенно вышли молодые — А. Бори-
сов, В. Честноков, Б. Бабочкин и другие, впос-
ледствии прославленные актеры. Получив
разрешение бывать в артистическом фойе, я
пополнял свой альбом все новыми и новыми
шаржами.
Актеры весело относились к моей работе
и охотно позировали.
Ю. М. Юрьев рассказывал о художниках
«Сатирикона» и о том, что его рисовал зна-
менитый Ре-ми.
Лысый, с вытянутым лицом В. Честноков
утверждал, что его непременно надо рисовать
рядом с вихрастым, круглолицым А. Бори-
совым.
К. В. Скоробогатов, окинув меня разбой-
ничьим взглядом, предложил пойти в кафе
А. Борисов
12
Е. Корчагина-Александровская
ЗАТЯНУВШИЙСЯ АНТРАКТ
Недавно на домашних экранах появился
новый телевизионный фильм. Был показан
цикл рассказов Чехова в исполнении одного
актера. Нет, это не было работой чтеца. Актер
в костюмах и гриме, поразительно перевоп-
лощаясь, сыграл более двадцати ролей. То
был Игорь Владимирович Ильинский.
Невольно я вспомнил случай, происшед-
ший четверть века назад.
В Ленинград приехал на гастроли Малый
театр. Он показывал на сцене Московско-
Нарвского дома культуры два спектакля: «Ре-
визор» и «Доходное место». Афиши сообща-
ли, что в обоих спектаклях играет Ильинский.
Первым шел «Ревизор». Ильинский —
Хлестаков. Полный зал. Полный успех.
Днем позже — «Доходное место». Зал был
также полон, но в антракте у двери кабинета
администратора собралась большая толпа
разгневанных зрителей.
— В чем дело? Что случилось? — удивил-
ся администратор.
— Вы нас обманули, — кричали из тол-
пы. — Мы пришли смотреть Ильинского, а
Юсова играет другой актер.
— Да что вы, товарищи, Юсова играет
Ильинский.
Эти слова вызвали лишь новый взрыв
возмущения.
— Ну что ж, — сказал администратор, —
^Выбирайте делегацию, пойдем в артисти-
ческую.
И лишь в гримировальной комнате Ильин-,
ского сконфуженные «делегаты» убедились,
что он — это он.
Следующий акт начался с опозданием.
14
. И. Ильинский
СЛЕДУЯ ПОГОВОРКЕ
К. Чуковский
Недаром говорят: «Назойлив, как муха».
Смахнешь ее со лба, она на нос сядет. Про-
гонишь с носа, она — на макушку. И сколько
ни отмахивайся, не избавишься от нее, пока
не прихлопнешь.
Я рисовал Корнея Ивановича Чуковского
в доме творчества писателей «Переделкино».
Знаменитый автор «Мухи-Цокотухи» ворчли-
во говорил:
— Кто только не рисовал на меня шаржи:
Репин, Маяковский, Ре-ми, Радлов, Ротов,
Кукрыниксы, Ефимов... и обязательно рисуют
муху. То она возле меня летает, то где-
нибудь на мне сидит...
Корней Иванович привел меня к себе на
дачу и показал множество рисунков. Почти
в каждом из них обыгрывалась зловредная
«Цокотуха», либо сама по себе, либо в обще-
стве букашек, таракашек...
— Попробую нарисовать по-другому, —
решил я.
Эскизы один за другим заполняли корзи-
ну. И все же избавиться от мухи мне не уда-
лось. Она не летала и не сидела на носу, а
просто вписалась вместо глаза и смотрела.
Мне показалось, что я нашел новое, смешное
решение.
Действительно, в редакции шарж был
встречен весело и опубликован. А Чуковский,
увидев его, махнул рукой.
— Неужели все карикатуристы, — сказал
он, — такие безголовые, что ничего другого
придумать не могут.
Посрамленный, я взял чистый лист бума-
ги и сделал новый рисунок. Корней Иванович
одобрил его.
Муха превратилась в слона.
16
К. Чуковский
ПЕРВЫЙ ГОНОРАР
Б. Горин-Горяинов
Осенним вечером, кажется, 1934 года я
шел по набережной Фонтанки мимо Ленин-
градского дома печати. Меня остановила
афиша. «Экс-чемпион мира Хозе-Рауль Ка-
пабланка. Сеанс одновременной игры».
В большом зале за столиками, составлен-
ными в виде буквы «П», сидели, уткнувшись
в доски, шахматисты, а внутри этой буквы —
Капабланка.
Устроившись у одного из оснований буквы
«П», я наблюдал постепенно приближавший-
ся ко мне профиль Капабланки. Гроссмейстер
то останавливался у какого-нибудь из столи-
ков и, поджав губы, обдумывал ход, то, не
задерживаясь, проходил вдоль нескольких
столиков, быстро переставляя фигуры.
В толпе болельщиков два художника рисо-
вали шаржи. Я тоже решил нарисовать зна-
менитого шахматиста.
После сеанса директор Дома печати при-
гласил художников в кабинет. Он захотел
посмотреть рисунки.
— Я бы выбрал этот, — показал на мой
шарж один из художников. Мы познако-
мились. То был известный карикатурист
Н. Э. Радлов.
Мне уплатили пятьдесят рублей. Легко
представить, каким богатым я себя почувст-
вовал, если учесть, что до того получал трид-
цатирублевую студенческую стипендию...
— Не согласитесь ли вы, — предложили
мне, — нарисовать серию шаржей на актеров,
выступающих в нашем доме.
Других заказов у меня в ту пору не было...
Утром, когда надо было идти в Дом печати
для встречи с «натурой», мне стало страшно-
вато. Правда, в портрете я чувствовал себя
увереннее, чем в других жанрах, но шар-
жи рисовал лишь иногда, так, шутки ради.
О серьезной работе в этом жанре не ду-
мал. И вот передо мной неожиданная задача.
Справлюсь ли я с ней?
Первым пришел позировать известный
комедийный актер Б. А. Горин-Горяинов. Яр-
ко выраженная характерность его внешности
помогла мне. После нескольких набросков
шарж получился, и я увереннее приступил
к следующему.
А потом меня увлекла работа над поиска-
ми характера, именно того характера, кото-
рый, по-моему, делает шарж более похожим
на оригинал, чем просто портрет. Увлекла и
не отпускает до сих пор.
18
X. Капабланка
НА ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ...
В толпе, запрудившей улицу возле Дома
союзов, я увидел знакомого, молодого эстрад-
ного автора В. Рискинда. Он так же, как и
я, стремился попасть на Первый съезд писате-
лей, и так же, как у меня, у него не было
пропуска. Рискинд повел меня во двор сосед-
него дома. Там стояла стремянка и лежал
моток электрического шнура.
— Бери! — сказал он. — И неси за мной!..
Таким образом, один с мотком шнура, а
другой со стремянкой на плече и альбомом
под мышкой, и с криком «монтеры!», мы
прошли мимо расступившихся контролеров.
Оставив под лестницей стремянку и шнур,
мы взбежали на второй этаж и нырнули в
ближайшую ко входу ложу. Она оказалась
у самой эстрады Колонного зала и была пере-
полнена людьми. Рискинд и я, оба небольшого
роста, протиснулись вперед, к барьеру.
И вдруг я увидел... Горького. Совсем близ-
ко. В нескольких метрах от себя.
Слегка ссутулившись, он сидел за столом
президиума. Отчетливо видны были морщи-
ны над сдвинутыми бровями, светлые глаза,
внимательно смотрящие в* зал, большие ры-
жеватые усы, крупная рука, зажавшая меж-
ду пальцами мундштук, в котором почему-то
не было сигареты. Изредка рука с мундшту-
ком слегка ворошила усы. И этот естествен-
ный, в чем-то даже домашний жест снял
охватившую меня в первый момент расте-
рянность.
Я раскрыл альбом...
После заседания неугомонный Рискинд
убеждал меня показать зарисовку Горькому.
Но у меня на такое отваги не хватило.
«Какое дело, — подумал я, — великому
писателю до шаржа, нарисованного каким-то
студентом».
Во время перерыва там же, в фойе Колон-
ного зала, я встретил моего учителя, профес-
сора Полиграфического института Льва
Александровича Бруни.
— Покажите, — сказал он, взяв мой аль-
бом. — А что, — добавил профессор, глядя на
шарж, — еще несколько таких рисунков, и я
вам поставлю зачет.
— Но как же мне их сделать? — смущен-
но ответил я и рассказал о способе моего
проникновения на съезд. Лев Александрович
рассмеялся и тут же дал мне гостевые про-
пуска на целых три заседания...
20
А. Горький
СКАЖИ ХОРОШЕЕ ЖИВОМУ
— Два слова могут быть неслыханно силь-
ными, а четыре слова уже вчетверо слабей, —
говорил Юрий Карлович Олеша.
Он был интересным собеседником, всегда
неожиданным. На вопрос: «Что вы больше
всего любите писать?»—Олеша шутил:
«Сумму прописью».
О себе он с улыбкой сказал: «Старик и мо-
ре... долгов».
Юрий Карлович часто говорил о глубоком
гуманизме искусства. Он любил повторять,
что «талант — это, кроме всего, великая дру-
жественность одного ко всем».
Однажды, наблюдая маленькую, хрупкую
официантку, которая несла на одной руке
большой поднос, уставленный тарелками, бу-
тылками, бокалами, он восхищенно сказал:
— Какой труд надо потратить, чтобы на-
учиться нести это сооружение, и, заметьте,
так грациозно.
Он испытывал чувство восторженной поч-
тительности к людям, умевшим делать то,
чего он не умел.
— А так как я почти ничего не умею, —
говорил он, — яс уважением отношусь ко
всему человечеству.
Юрий Карлович любил синий цвет есенин-
ской поэзии.
— Послушайте только, — говорил он. —
«Вечером синим...», «Синие ночи...», «Свет
такой синий..,»
Я слушал и смотрел на спрятанные под
нависшими бровями синие, как стихи, глаза
Олеши.
Шарж на него был опубликован в газете
«Литература и жизнь». Когда ему показали
газету, он сказал:
— Это они ошиблись. Человек, на которого
публикуют шарж, должен быть очень попу-
лярным.
Последний раз я виделся с Юрием Карло-
вичем в конце апреля 1960 года в Доме лите-
раторов.
Он говорил о том, что каждому из нас
не хватает простой человеческой дружбы.
Теперь, когда я думаю о жизни и смерти
Юрия Карловича Олеши, он вспоминается мне
на похоронах нашего общего друга — теат-
рального режиссера Исаака Меламеда. Над
гробом говорили много хорошего об ушедшем,
о его таланте, о его доброй душе. Олеша
грустно произнес:
— Если бы мы ему сказали все это при
жизни, он был бы среди нас еще много лет...
22
Ю. Олеша
СИГАРЕТЫ «ТРОЙКА»
В Ленинграде гастролировал Московский
Художественный театр. По заданию редакции
я должен был рисовать Качалова.
Я позвонил Василию Ивановичу по теле-
фону. Он спросил, когда мне удобнее его при-
нять и как ехать ко мне в мастерскую.
Признаться, этот вопрос меня озадачил.
В то время все мое имущество укладывалось
в двух ящиках письменного стола, а ночлег
на редакционном диване казался высшим
комфортом.
— Стоит ли вам утруждать себя, — сказал
я. — Чтобы сделать журнальную зарисовку,
достаточно одного сеанса. Не проще ли встре-
титься в театре или гостинице?
Он пригласил меня к себе в «Асторию».
«Какой будет встреча? — думал я. — Я —
никому не известный художник. Он — Кача-
лов! Его рисовал сам Валентин Серов...»
... Дверь номера была распахнута. Василий
Иванович ждал на пороге. Он настоял на том,
чтобы я вошел первым, и стал помогать мне
снять пальто. Я почувствовал себя крайне
неловко.
Чтобы как-то скрыть свое смущение, я су-
нул руку в карман за папиросами и спросил,
можно ли закурить.
Надо сказать, что папиросы я тогда курил
самые дешевые, тоненькие, так называемые
«гвоздики».
— Прошу, — сказал Качалов и потянулся
к лежавшим на столе сигаретам «Тройка».
Но тут он увидел мои дешевенькие папи-
росы.
— Вот кстати, — сказал он поспешно, — я
тоже хочу курить, а купить забыл.
Он вынул из моей пачки «гвоздик» таким
жестом, будто это была, по крайней мере,
гаванская сигара. А,левая рука его поверну-
лась ладонью к столу, прикрыла сигареты
и незаметно убрала их со стола.
Мне стало с ним легко и просто.
24
В. Качалов
МАТЬ-ЭСТРАДА
— «Артист эстрады номер один», — гово-
рили о Николае Павловиче Смирнове-Соколь-
ском. Он же был основателем и художествен-
ным руководителем Московского театра
эстрады.
Я рисовал его в служебном кабинете, в
театре.
То и дело входили артисты и сотрудники.
Он решал вопросы, подписывал бумаги и поч-
ти всех встречал шуткой.
Вошел близкий друг Сокольского — артист
Илья Набатов. Он был чем-то расстроен.
— Что-нибудь случилось? — спросил
Смирнов-Сокольский.
И. Набатов
Л. Миров
Немного помявшись, Набатов сказал, что
поссорился с женой. Она-де наговорила ему
кучу незаслуженных .упреков.
— Она имеет право, — немедленно заклю-
чил Николай Павлович. — Кто ты такой? —
Ничтожество, жалкий эстрадник! А она —
жена знаменитого актера!
Работа над шаржем подошла к концу.
Я показал рисунок.
— Нельзя сказать, что вы изобразили ме-
ня красавцем, — сказал Сокольский, — но
видно, что персонаж — весьма неглупый че-
ловек. Правда ведь, Илюша? — обратился он
за подтверждением к Набатову.
— Не знаю, не знаю, — ответил Илья Се-
менович, — ты лучше покажи этот рисунок
жене. Что скажет она.
М. Гаркави
Смирнов-Сокольский был знатоком и стра-
стным собирателем книг.
Когда ему присвоили звание народного
артиста, Николай Павлович пригласил това-
рищей по работе на дружеский ужин. За сто-
лом сидели А. Безыменский, М. Гаркави,
И. Набатов, Л. Миров...
Мы поздравляли его — кто стихами, кто
рисунками. А он дарил нам свою, только что
вышедшую книгу о литературных альмана-
хах XIX века. На моем экземпляре Соколь-
ский написал о себе:
Что ему от жизни надо —
Деньги, слава, ордена?..
Нет. Была бы мать-эстрада
В книжной лавке Смирдина!
26
Н. Смирнов-Сокольский
СТАРИК И МОРЕ
Г. Гулиа
Ранним августовским утром я вышел из
гостиницы «Рица» прогуляться по сухумской
набережной. У самого берега еще не освещен-
ного солнцем моря лежала серая груда кам-
ней — развалины древнего строения.
На исщербленной временем глыбе гранита
сидел старик.
Серый цвет его одежды и смуглое лицо
сливались с цветом моря и камня. Четко вы-
делялось светлое пятно седых волос. Старик
смотрел на море.
Осторожно, боясь его потревожить, я при-
таился с альбомом за одним из камней.
Сделав зарисовку, я хотел незаметно уйти.
Но старик повернул ко мне голову и попро-
сил показать рисунок.
Он спросил, надолго ли я приехал и по-
нравилась ли мне Абхазия.
Чувствовалось, что он горд и рад, услы-
шав, что это самое красивое место из всех, где
мне пришлось побывать.
Года два спустя я познакомился в Москве
с молодым, веселым абхазцем Георгием Гу-
лиа. В ту пору он опубликовал свою повесть
«Весна в Сакене» и был уже известным пи-
сателем. На всякий случай он оставил мне
свой сухумский телефон.
Еще через несколько лет, отдыхая в Новом
Афоне, я позвонил ему. Георгий пригласил
меня в Сухуми и познакомил со своими друзь-
ями писателями.
По их просьбе я сделал серию шаржей
для абхазского литературного журнала «Ала-
шара». Среди людей, которых я рисовал, были
поэт и философ Баграт Шинкуба, обаятель-
ный лирик Алексей Ласуриа и, конечно, пат-
риарх абхазской литературы Дмитрий Гулиа,
отец моего приятеля Георгия.
С волнением переступил я порог дома, в
котором жил создатель абхазской письмен-
ности.
Меня встретил старый человек, со смуг-
лым лицом и белыми волосами.
Он спросил, надолго ли я приехал и понра-
вилась ли мне Абхазия.
Видно было, что он горд и рад, услышав,
что это самое красивое место из всех, где мне
пришлось побывать.
28
enifAj
ЧТО ЕСТЬ КРИТИКА
Куда бы я ни отошел, вправо или влево,
от них нельзя было спрятаться. Светлые, как
пуля, смотрели мне в глаза глаза красноар-
мейца. Они спрашивали: «Ты записался доб-
ровольцем?»
Таким я запомнил плакат времен граж-
данской войны.
Спустя годы, студент Московского поли-
графического института, я познакомился с
автором этого плаката профессором Дмит-
рием Стахиевичем Моором.
А еще через несколько лет в Ленинграде
мне позвонили из Дома искусств. Там прохо-
дил пленум ЦК профсоюза РАБИС. Надо
было сделать шаржи на участников пленума.
— Кроме вас, — сказали мне, — будет ри-
совать делегат пленума Моор.
Я обрадовался случаю повидаться с учи-
телем.
Он был, как всегда, приветлив, но жало-
вался на плохое самочувствие.
— Ты поработай, — сказал он, — а я пойду
в гостиницу отдохну.
На следующий день, посмотрев около
десятка моих зарисовок, Моор сказал:
— Вот и хорошо. Для стенгазеты вполне
достаточно. Тем более что ты нарисовал всех
«китов». А меня совсем замучила астма. Вряд
ли смогу рисовать.
— Но им, наверное, важно, — сказал я, —
чтобы были шаржи с подписью Моора.
— Чепуха... А впрочем, если уж так, —
улыбнулся Дмитрий Стахиевич, — давай я
подпишу несколько рисунков. Пусть нас не
тормошат больше.
К перерыву совещания шаржи развесили
в фойе. Собралась толпа. Среди зрителей
был искусствовед С.
— Вот видите, — сказал он, показывая на
рисунки с подписью Моора, — сразу чувству-
ется рука мастера. А здесь... — жест в сторону
остальных рисунков, — и сходства мало и ха-
рактер не выражен...
Особенно досталось шаржу на JO. Толу-
беева.
Моор посмотрел на меня.
Я увидел глаза, запомнившиеся мне на
плакате...
— Надо же, — сказал он, — мы рисовали
этот шарж вместе, -а я второпях забыл под-
писать его.’
Он вынул из кармана карандаш, поставил
свою подпись, тронул меня за руку и сказал:
— Пойдем...
30
Д. Моор
ПРОБЛЕМА СХОДСТВА
Он был худощав, смуглолйц, всегда в чер-
ном костюме и туго затянутом галстуке. Гла-
за его,- обрамленные темными кругами, смот-
рели печально.
Совсем другим представлялся мне
М. М. Зощенко по его рассказам.
В Ленинграде в 30-е годы при Доме жур-
налистов существовал маленький эстрадный
театр. Репертуар для него писали Д’Актиль,
Флит и Зощенко.
Однажды Михаил Михайлович пришел на
репетицию. Актеры работали^ над очень смеш-
ным эпизодом. Зал смеялся. А Зощенко был
молчалив и, казалось, даже сконфужен.
— Неужели скучно? — растерянно спросил
режиссер.
— Наоборот, — ответил Михаил Михайло-
вич, — очень смешно. Я никогда в жизни не
видел такого смешного представления.
В перерыве участники репетиции вышли
в фойе. Там была выставка моих шаржей.
Зрители улыбались, шутили. Кто-то
смеясь вспоминал эпиграммы, адресованные
тому или иному персонажу. Михаил Михай-
лович внимательно осматривал выставку.
Возле некоторых рисунков он задерживался,
но ни разу, ни единого разу не улыбнулся.
Признаюсь, меня встревожила такая реакция
знаменитого сатирика.
«Неужели все, что я сделал, настолько не-
интересно», — подумал я.
Но вот Зощенко остановился возле своего
изображения. Я подошел.
— Конечно, — сказал он, — если судить
по другим рисункам, я думаю, что и этот по-
хож. Но... — тут он скосил глаза на свой
портрет, — никак не могу понять, почему
шаржи называют дружескими?
32
М. Зощенко
ШАХРАЗАДА
Станиславский произнес юбилейную речь.
Он сказал, что выдающийся актер Иван Ми-
хайлович Москвин совершил великий арти-
стический подвиг.
В тот вечер в Московском Художественном
театре шел в пятисотый раз спектакль «Царь
Федор Иоаннович». Москвин в пятисотый раз
играл роль царя Федора.
Недавно замечательный чтец Сурен Аки-
мович Кочарян пригласил меня на свой юби-
лейный концерт. Он будет исполнять в
тысячу первый раз «Тысячу и одну ночь».
34
С. Кочарян
И. Москвин
БРАТЬЯ
Б. Лавренев
Б. Филиппов
Это было в 1948 году. Я работал над серией
театральных шаржей. Мне надо было рисо-
вать Михаила Михайловича Тарханова. Мы
условились встретиться в ЦДРИ.
Я пришел несколько раньше, чтобы найти
удобное для работы место. Директор дома —
Борис Михайлович Филиппов гостеприимно
предложил свой кабинет. В ожидании Тар-
ханова Филиппов и находившийся тут же
драматург Борис Лавренев рассматривали
шаржи в моем альбоме.
В условленное время пришел Тарханов.
Он тоже захотел посмотреть рисунки. Весело
узнавал он знакомых. Некоторых по-своему,
по-актерски показывал, пародируя их позы и
мимику.
Мы с удовольствием наблюдали, сколько
легкости и изящества было в этом коренас-
том, неуклюжем на первый взгляд человеке.
Но вот лицо его стало хмурым. Брови
сдвинулись и нависли над глазами. Глядя на
рисунок, он отрывисто произнес:
— Это Москвин. Я его знаю. Мы с ним
вместе в Художественном театре служим.
На лбу Лавренева взметнулось много по-
перечных морщин.
— Как же, — сказал он, — как же так?
Ведь это ваш родной брат?!
Тарханов, будто не расслышав этой фра-
зы, спросил, как ему надо позировать. Я ска-
зал, что позировать не надо. Пусть чувствует
себя свободно, продолжает беседу, а я в это
время буду делать наброски.
Разговорить его не удалось. Он сел в крес-
ло и просидел молча минут тридцать, пока
я рисовал. Затем встал, посмотрел на рисунок,
сказал, что узнает себя, и, заторопившись,
стал прощаться. Он дошел до двери, при-
открыл ее, переступил порог, повернулся и
долгим, колючим взглядом задержался на
Лавреневе...
Вдруг подмигнул, хитровато улыбнулся и,
как бы продолжая прерванную фразу, сказал:
— Все люди братья! — и закрыл дверь.
36
М. Тарханов
ТАЛАНТЫ И «ПОКЛОННИКИ»
Пожалуй, нет зрителя театра или кино,
который бы не знал Фаину Георгиевну Ранев-
скую.
В споре о том, какое у^Р.аневской амплуа,
ее многолетний партнер по сцене О. Н. Абду-
лов сказал:
Ф. Раневская
— На этот вопрос невозможно ответить.
Она одна — целая труппа!
Впервые я рисовал Фаину Георгиевну у
нее дома в Старопименовском переулке. Я
пришел к ней весенним днем 1948 года. Ком-
ната в большой коммунальной квартире упи-
ралась окном в стену соседнего дома и осве-
щалась электричеством.
— Живу, как Диоген, — сказала Ранев-
ская, — как видите, днем с огнем.
С первых ее слов возникла атмосфера той
непосредственности и простоты, какая возни-
кает обычно, когда встречаешься с человеком,
наделенным незаурядным чувством юмора.
Она была в темном халате, курила сигаре-
ту и рассматривала альбом рисунков Гросса.
Фаина Георгиевна огорчилась, что ничем
не может меня угостить.
— Доконала популярность, — жаловалась
она. — Невозможно зайти в магазин. Меня
сразу узнают, и вместо того чтобы сделать
необходимые покупки, приходится бежать.
Хорошо еще, что у меня нет телефона, а то
и дома бы покоя не было.
Чтобы облегчить судьбу актрисы, я пре-
рвал работу над рисунком и купил в ближай-
шем магазине полуфабрикаты. Фаина Геор-
гиевна тут же положила их. на сковороду.
Правда, пока я доводил рисунок, мы
заговорились и полуфабрикаты сгорели.
Пришлось идти обедать в Дом актера.
На Пушкинской площади Раневская вдруг
наклонилась ко мне и шепнула:
— Видите высокого человека в спортивной
куртке? Это поэт Сергей Васильев.
— А вам не приходит в голову, — спросил
я, — что в этот момент кто-то кому-то пока-
зывает на вас и говорит: «Видите эту импо-
зантную даму с красивой сединой? Это...»
Фаина Георгиевна испуганно оглянулась и
быстро вошла в подъезд Дома актера...
Недавно я навестил Раневскую в ее новой
квартире на втором этаже высотного дома на
Котельнической набережной.
— Не могли дать повыше, — иронизирова-
ла она. — Живешь в высотном доме и даже
лифтом не пользуешься... Кстати, голубчик,
я уже давно бросила курить, а на вашем ри-
сунке — все еще с сигаретой в руке.
Это было произнесено в тот момент, когда
я вынул из кармана пачку сигарет. Я быстро
сунул ее обратно.
— Нет, нет, — сказала Фаина Георгиев-
на. — Я даже люблю, когда курят другие, —
и пригласила меня к столу.
— Сейчас, — сказала она, — жить стало
легче. Что ни говори, удобная вещь — теле-
фон. Сделаешь заказ, и все доставляют на
дом.
— А как же «поклонники»? — спросил я.
Тут раздался звонок. Раневская сняла
трубку и, услышав изводяще знакомый голос,
сказала:
— Извините, я не могу продолжать разго-
вор. Я говорю из автомата, а здесь большая
очередь...
Юмор замечательной актрисы подсказал
мне новое решение старого рисунка. Фаина
Георгиевна изображена без сигареты. Она
держит в руке телефонную трубку.
Но мне не хотелось убирать из рисунка
дым, на фоне которого четко смотрится свет-
лое пятно волос. Поэтому, с разрешения хо-
зяйки... курю — я.
38
ф. Раневская
и спит и видйт
То, о чем пойдет рассказ, отнюдь не озна-
чает, что я взял на себя смелость говорить
вообще о режиссерском методе прославленно-
го артиста и режиссера М. М- Яншина.
Вероятно, я был свидетелем всего лишь
одного из многих его приемов работы с акте-
рами.
Узнав, что мне надо рисовать Михаила
Михайловича, добрая моя знакомая, актриса
драматического театра им. Станиславского
Лида Савченко, привела меня на репетицию
к себе в театр. Репетицию вел Яншин.
В средних рядах полутемного зала распо-
ложилось несколько человек. Мы с Лидой
устроились среди них так, чтобы видеть си-
девшего за режиссерским столиком, освещен-
ного настольной лампой Михаила Михайло-
вича.
Мне показалось весьма необычным то, как
он работал.
На сцене передвигались, говорили, танце-
вали и пели актеры. А режиссер, уютно по-
грузившись в кресло... подремывал.
— Что же это он? — шепнул я Лиде.
— А вы наблюдайте, — прошептала она в
ответ. — Наблюдайте и в минуты пробужде-
ния рисуйте.
В этот момент Яншин раскрыл глаза, оста-
новил репетицию и тихо, но так, что всем
было слышно, сказал:
— Этот кусок надо исполнять мягче, теп-
лее, не так крикливо. Повторите.
Он опять закрыл глаза и с выражением
полнейшей безучастности задремал.
Со сцены зазвучала песня.
Тут Яншин опять «проснулся», .прервал
исполнителя и сам напел несколько фраз.
— Не лучше ли так? — спросил он. —
Попробуйте.
Актер начал песню заново.
Яншин, откинувшись на спинку кресла и
закрыв глаза, еле заметно кивал головой.
В ритм песне.
Так еще и еще раз чередовались «засы-
пания» и «пробуждения», пока актер не до-
бился нужного.
— Теперь вы поняли, — подмигнула мне
Лида, — что Яншин и спит и видит?!
После репетиции мы с Лидой зашли в
артистическую. Актеры влюбленно говорили
о своем главном режиссере и, между прочим,
о том, что Михаил Михайлович придает чрез-
вычайное значение речевому звучанию спек-
такля.
Жест, движение, мимика могут обмануть
зрителя, отвлечь его от неверно произнесен-
ного слова, неточной интонации.
Вот почему Яншин, ведя репетицию, иног-
да закрывает глаза, проверяя работу актеров
«на слух».
40
АЛ. Яншин
ПРАВО ХВАЛИТЬ
В исполнительской манере Леонида Осипо-
вича Утесова есть одно особенно обаятельное
свойство — каждому зрителю кажется, будто
артист поет только для него.
— Однажды, во время гастролей в одном
из южных городов, — рассказывает Утесов, —
за кулисы пришел приветливый, улыбающий-
ся человек.
— Здравствуйте, дорогой Леонид Осипо-
вич, — сказал он тоном старого знакомого. —
Как поживаете? Давненько мы с вами не ви-
делись.
— Да, — сказал Утесов, испытывая чув-
ство неловкости оттого, что никак не мог
припомнить этого человека, — действительно,
много времени прошло. Когда же мы встре-
чались в последний раз?
— Вы в нашем городе выступали двенад-
цать лет назад, — ответил гость. — Я тогда
сидел в девятом ряду. Неужели забыли?
Когда я показал Леониду Осиповичу рису-
нок, он сказал:
— Увидеть шарж на себя, — это примерно
то же самое, что услышать впервые свой
голос, записанный на магнитофон. Совершен-
но не похоже на то, чего ожидаешь.
— Интересно, — спросил я, — как вам по-
казался ваш голос?
— Хм, — произнес Утесов, — откровенно
говоря, я был о нем лучшего мнения.
В Театре эстрады шел просмотр новых
номеров. Молодые актеры трепетали перед
грозным председателем жюри Н. П. Смирно-
вым-Сокольским. Зато присутствие Утесова
успокаивало выступающих. Они всегда надея-
лись на его поддержку.
Актер Н. показал интересный, но недо-
работанный номер. Ждали, что скажет Со-
кольский.
Вдруг раздался голос Утесова.
— Коля, — сказал он, — не надо ругать.
Ты уже давно заслужил право хвалить.
После небольшой доработки номер акте-
ра Н. был принят и шел с большим успехом.
42
Л. Утесов
БЕРНС, МАРШАК И
ШОТЛАНДСКИЕ ЖЕЛУДКИ
Ю. Васнецов
Телефонный звонок. Снимаю трубку. Глу-
ховатый голос Маршака:
— Вот, что, голубчик, исполняется шесть-
десят лет прекрасному детскому художнику
Юрию Васнецову. Я написал по этому поводу
стихи. А вы, по-моему, рисовали его. Хорошо
бы это дать в газету. Ему будет приятно.
Прославленный поэт и переводчик Шекс-
пира и Бернса — С. Я. Маршак большую часть
своей жизни посвятил детворе. Многие лю-
бимые детьми писатели и художники начи-
нали свой творческий путь, согретые его бе-
режным и взыскательным вниманием.
Однажды я встретил Самуила Яков-
левича, в доме творчества писателей «Мале-
евка». Он вышел на прогулку. Рядом, забот-
ливо поддерживая его под локоть, шел один
из учеников Маршака — известный детский
писатель Сергей Баруздин. Маршак держал
в руке только что вышедшую пятым изда-
нием книгу своих переводов Бернса, прекрас-
но оформленную гравюрами Фаворского. Са-
муил Яковлевич рассказывал, как на родине
великого шотландского поэта поругался с его
соотечественниками.
— Вы только подумайте, — возмущался
он, — там есть харчевни, где постоянно устра-
ивают Бернсовские завтраки, Бернсовские
обеды, Бернсовские ужины... Я им сказал:
«Вы прожрали своего Бернса. Не могу понять,
что активнее у вас реагирует на стихи — ду-
ши или желудки».
Маршак снял очки, протер их платком,
снова надел и, как-то весело блеснув стекла-
ми, сказал:
— В России к поэзии относятся куда ува-
жительнее. Можно ли представить себе, го-
лубчик, у нас — Пушкинские харчевни...
•44
С. Маршак
ИСКУССТВО и жизнь
Н. Охлопков
Роль человека в жизни всегда
сложнее любой роли, которую мож-
но только себе вообразить в театре.
Ф. Шаляпин
Николая Павловича Охлопкова я рисовал
дважды.
Над первым рисунком я работал у него
в театре.
Со стен смотрели фотографии актеров. Ре-
тушер сделал все, чтобы лишить их призна-
ков жизни. Морщины убраны, реснички под-
ведены, прически из-под руки парикмахера.
Казалось, от них пахнет одеколоном.
— Нет такой статьи, — сказал Охлопков.
Я не понял.
— В смете нет такой статьи. Я бы развесил
в фойе серию шаржей, а чем платить? При-
дешь в Комитет по делам искусств, скажут:
«Не предусмотрено». А как в искусстве все
предусмотреть? А статьи нет...
Оба мы огорчились по этому поводу. Но
смета есть смета, и статья есть статья, и, как
говорится, лбом смету не прошибешь.
На том разговор и закончился.
Спустя несколько лет я работал над кни-
гой театральных шаржей. Захотелось прове-
рить старый рисунок по натуре.
Встреча состоялась в перерыве какого-то
заседания. Охлопков был уже не только худ-
руком театра, но и занимал большую долж-
ность в Министерстве культуры. Он заметно
изменился — стал шире, я бы сказал, мону-
ментальнее.
В памяти воскресла давнишняя беседа о
рисунках для фойе и не предусмотренной в
смете любви зрителя к юмору. Но по тому,
как Николай Павлович поглядывал на часы,
чувствовалось, что он торопится. Мне показа-
лось, что сейчас не время возвращаться к
старому разговору о веселом театральном
фойе.
Впрочем, может быть, мне это только по-
казалось. Позднее кто-то рассказывал, что
после назначения Охлопкова на высокий пост
один из его близких знакомых спросил:
— Скажи, пожалуйста, Коля, как ты
справляешься с ролью зам. министра?
— Чудак, — ответил Охлопков, — я ко-
ролей играл!
46
Н. Охлопков
НЕРАСКУРЕННАЯ ТРУБКА
— Мудрый, как народ, — говорили о вели-
ком уральском сказочнике Павле Бажове.
В 1950 году крокодильская бригада жур-
налистов и художников отправилась в рейд
по крупным железнодорожным станциям
Урала. Пермь, Уфа, Челябинск... В Свердлов-
ске нас встретил поэт Константин Мурзиди.
— У нас большая беда, — сказал он. — Тя-
жело заболел Бажов. Лежит в больнице. Хо-
рошо, если бы вы навестили его. Он очень
обрадуется москвичам.
Врач, прежде чем пропустить нас, стро-
жайше просил долго не задерживаться, чтобы
не утомлять больного.
Павел Петрович занимал отдельную па-
лату. Впрочем, разве это была палата? На
столе книги и бумаги, перья, карандаши и
даже фигурки из чугуна (каслинское литье
работы уральских умельцев). Было впечат-
ление, что мы в рабочем кабинете писателя.
Бажов и вправду обрадовался нам. Рас-
спрашивал о поездке, о московских новостях.
Он встал, походил по палате, подошел к сто-
лу и, наклонившись над ним, оперся на локти.
48
Борода серебряной волной улеглась на стол.
Глаза спокойно смотрели в окно.
Я заметил, что Бажов не выпускает из
рук старую, прокуренную трубку. Он то поса-
сывал ее, то затягивался. Но дым из трубки
не шел. И не краснел в ней огонь. И пепел
не высыпался, когда Бажов постукивал труб-
кой по краю пепельницы. Трубка была пуста.
— Врачи запретили курить, — сказал
он. — Вот обещают перевести в Кремлевскую
больницу. Подлечусь там и снова набью ее
табачком.
... Через несколько лет я пришел в гости
к Константину Мурзиди, который переехал
в Москву.
Мы заговорили о наших свердловских
встречах, бродячем журналистском вагоне, и,
конечно же, о Павле Петровиче Бажове.
Мурзиди открыл ящик стола и достал
трубку.
— Помните, — сказал он, — как старик
мечтал набить ее табачком. Но и московские
врачи не боги. Так она и осталась нераску-
ренной.
П. Бажов
ПАПА БРЯНЦЕВ
Б. Чирков
Л. Любашевский
Александр Александрович Брянцев, соз-
давший полвека назад Ленинградский театр
юных зрителей, пришел в морской фуражке.
Перехватив мой удивленный взгляд, он улыб-
нулся...
— До работы в театре, — сказал он, — я
был моряком. Это приучило меня к дисцип-
лине, точности, порядку, что весьма полезно
и руководителю театра. И еще... в этой фу-
ражке я чувствую себя моложе.
Было это в 1955 году. По заказу Лениздата
я работал над альбомом «Что ни страница —
знакомые лица».
— Кого же еще из ленинградцев вы буде-
те рисовать?—спросил Александр Александ-
рович.
Я показал ему список. Он увидел имена
бывших своих воспитанников, уже ушедших
из ТЮЗа на большие сцены и на экраны кино:
Николай Черкасов, Борис Чирков, Леонид
Любашевский, Виталий Полицеймако...
— Двух я чуть не прозевал, — сказал
Брянцев. — Не помню уже почему, но на
просмотре они мне не понравились. Случи-
лось так, что за ответом оба пришли, когда
я торопился на сбор труппы. Отказать, не
объяснив почему, я не мог. Пришлось пригла-
сить их на собрание. Так они и остались в
театре. И что же? Оба оказались превосход-
ными актерами. А один даже написал для
нашего театра несколько пьес.
— Кто же они? — спросил я.
— Теперь они широко известны, — сказал
Брянцев, — Чирков прославился в фильмах
о Максиме, а Любашевский сыграл в картине,
поставленной по его же сценарию, роль Яко-
ва Свердлова.
... До этой встречи с Брянцевым, да и пос-
ле нее я много раз общался с его знамениты-
ми воспитанниками. И всегда, когда возникал
разговор об Александре Александровиче, они
с благодарностью произносили:
— Папа Брянцев.
50
А. Брянцев
В РЕДАКЦИОННОМ КОРИДОРЕ
Н. Никитин
У Алексея Николаевича Толстого было
удивительное, почти благоговейное отноше-
ние к чистому листу бумаги.
— Чистый лист, — говорил он, — таит в
себе что-то еще никому’не известное. И лишь
художник может разгадать эту тайну. Каж-
дый — свою.
Может быть, поэтому первые варианты
своих произведений Толстой писал на плохой
бумаге.
— На ней не жалко зачеркивать, — гово-
рил он.
Обилие его книг свидетельствует о том,
каким он был тружеником. Однако близ-
ко знавший Толстого писатель Николай Ни-
китин рассказывал, что никогда не слышал
от А. Н. многозначительных слов: «Я занят,
я работаю...» К нему всегда можно было
прийти без предварительного звонка, без
предупреждения. Если неожиданный гость
заставал Толстого за пишущей машинкой, тот
на полуслове бросал рукопись и весело воск-
лицал:
— Обожаю, когда мне мешают работать! —
и тут же охотно вступал в беседу или отправ-
лялся вместе с гостем на прогулку.
Шумный, общительный, всегда окружен-
ный знакомыми и незнакомыми, он любил и
ценил шутку. И сам умел шутить.
Однажды в длинном коридоре, соединяв-
шем редакции газет «Ленинские искры»
и «Литературный Ленинград», я наблюдал
такую картину. В толпе журналистов стоял
красивый веселый человек и, держа в руке
дымящуюся трубку... «регулировал уличное
движение». Это был Алексей Николаевич.
В те дни на углу Невского и Садовой
появился новый регулировщик. Движения его
были так изящны и пластичны, что с окрест-
ных улиц собирались толпы зрителей. Пере-
кресток, забитый людьми и машинами, прев-
ращался в «Ходынку».
Этого регулировщика и показывал с при-
сущим ему артистизмом А. Н. Толстой в ре-
дакционном коридоре.
С веселым одобрением воспринимал он
шаржи на себя и знакомых. Я рассказал Алек-
сею Николаевичу о писателе, который так
обиделся, что намерен подать в суд на автора
шаржа за оскорбление личности. Толстой
сдвинул на лоб очки и растерянно заморгал:
— Что это он, от горя или от.ума... Я, к
примеру, часто встречаю Зощенко и уже пе-
рестал замечать его красоту. Присмотрелся,
знаете, как к Адмиралтейской игле. А на
шарже будто заново увидел и ахнул от
восторга.
52
А. Толстой
РАЗНЫЕ ХАРАКТЕРЫ
В. Драгунский
Студия киноактера. На сцене Малого зала
идет репетиция спектакля «Синяя птичка» —
веселого обозрения на темы искусства.
В спектакле заняты известные актеры стар-
шего поколения: Тенин, Мартинсон, Сухарев-
ская и талантливая молодежь. Режиссер —
Виктор Драгунский. Авторы: Михаил Пусты-
нин, Андрей Карасев, Владлен Бахнов,
Людмила Давидович и сам режиссер. Мне
поручено декоративное оформление.
Художественных руководителей два, оба
уважаемые, оба маститые, — Михаил Ильич
Ромм и Сергей Апполинарьевич Герасимов.
Характеры в высшей степени разные.
Герасимов внимательно следит за ходом
репетиции. Уходит только тогда, когда его
вызывают по каким-либо делам. Возвращает-
ся и снова наблюдает происходящее на сцене.
Мы создаем сатирическое представление, но
лицо худрука бесстрастно, даже сурово.
Появляется Ромм. Он входит улыбаясь.
Каждый удачный номер вызывает у него
смех. Иногда он хохочет до слез.
Замечаний не делают ни тот ни другой.
Но вот настает день генеральной репети-
ции. Оба худрука садятся рядом. Начинается
спектакль.
Два часа смеется Герасимов.
Два часа серьезен Ромм.
Сергей Апполинарьевич, наконец, дает
волю своим чувствам, а Михаил Ильич сдер-
жан. Он облегченно улыбается лишь после
того, как дают занавес.
Больше всех смеется представитель ре-
перткома — судьбу спектакля решает он...
54
М. Ромм и С. Герасимов
▲ СУДЬИ КТО!
В конце 20-х годов, в Ленинграде на рек-
ламных тумбах появилась театральная афи-
ша. На ней был изображен осел, под которым
стояла подпись: «Только я сегодня не иду в
Мюзик-холл!»
Автором рисунка и текста был Николай
Павлович Акимов.
И. Зарубина
А. Бениаминов
бежно бывает у людей творческих случались
и неудачи.
— У художника итоги не всегда соответ-
ствуют плану. У ремесленника — всегда, —
говорил Акимов.
Единственно верными ценителями своей
работы он считал зрителей.
Однажды я видел, как Николай Павлович,
спрятавшись за портьерой, наблюдал лица
сидящих в зале людей.
— Меня не пугают рецензии и мнение
комиссий, принимающих спектакль, —* сказал
он, — я боюсь только одного — покашлива-
ния в зале.
Рядом с Акимовым, со дня основания
Ленинградского театра комедии, работала
группа актеров, увлеченных его поисками и
вверивших ему свой талант.
И. Зарубина, Е. Юнгер, А. Бениаминов...
Они, играя в театре сейчас, продолжают твор-
ческие принципы его основателя.
Озорная реклама вызывала улыбки зри-
телей и негодование рецензентов. И вообще
тогда работы молодого режиссера и худож-
ника Акимова казались критике, по меньшей
мере, дерзкими, и с той поры она не остав-
ляла его своим вниманием.
Акимов отшучивался. На призывы к «зо-
лотой середине» он отвечал:
— Если термометр при любом состоянии
организма показывает тридцать шесть и
шесть, он никуда не годится.
Одна из редакционных «пятниц» журнала
«Нева» была посвящена теме «Каким должен
быть отдел юмора и сатиры». Сидевший ря-
дом со мной Николай Павлович улыбаясь
советовал:
— Если хотите со всеми быть в ладах,
рисуйте шаржи средней остроты!
Творческий путь Акимова изобиловал
блестящими находками, но, как это неиз-
Е. Юнгер
56
Н. Акимов
ВЕЧНОЕ ПОКОЛЕНИЕ
А. Фадеев
Е. Винокуров
«Назым» в переводе с турецкого означает
«слагающий стихи». Так мне сказал старый
журналист Леня Коробов. Я нарочно не про-
верил в словаре, мне хочется, чтобы это было
так.
После многих лет заточения в тюрьме
Назым Хикмет приехал из Турции в Москву.
Тогда, в августе 1951 года, я и увидел его
впервые. Это было в Союзе писателей.
Он сидел за столом, рядом с Фадеевым —
оба высокие, стройные, светлоглазые. Фадеев
по-молодому седой, а Хикмет с вьющимися
волосами цвета натуральной сиены.
То ли потому, что он неуверенно владел
русским языком, а быть может, оттого, что
за многие годы, проведенные в тюрьме, отвык
от общения с людьми, — он больше слушал,
чем говорил. Но это не отдаляло его от собе-
седников. Наоборот, казалось, что он давно и
близко знает всех присутствующих.
Летом 1962 года я рисовал Хикмета к его
шестидесятилетию. Рисунок московские пи-
сатели подарили ему на юбилейном вечере.
Он пришел ко мне и, увидев на столе
шарж на Евгения Винокурова, сказал:
— Я люблю этого поэта. У него глубокие
мысли и простая форма. Форма... — Хикмет
задумался, — как капроновый чулок: под-
черкивает рисунок ноги, но сам незаметен.
В ту пору шли дискуссии о так называе-
мых поколениях в поэзии.
— Поэзия — это не одно время, это связь
времен, — сказал Хикмет. — Какого поколе-
ния, например, Маяковский? Молодого, сред-
него, старшего?.. По-моему, в поэзии есть
одно поколение — вечное, всегда современное.
Теперь уже Хикмет говорил по-русски сво-
бодно, хотя и с заметным акцентом.
Он рассказывал о своих путешествиях, о
встречах с Пикассо, Нерудой, Гильеном...
— Почему, — спросил я, — вы не напиши-
те книгу об этих людях?
— Мне еще предстоит встречаться с ни-
ми, — ответил он. — Может быть, самое инте-
ресное — в будущих встречах. Но главное, —
добавил Хикмет, — в таких рассказах прихо-
дится говорить и о себе. А кто знает себя
настолько хорошо, чтобы написать правду?
58
H. Хикмет
>/(9©
ВЕСЕННЕЕ ЛИЦО
Я познакомился с Ольгой Берггольц в Ле-
нинграде в середине 30-х годов. Тоненькая,
с золотистыми волосами, она говорила застен-
чивым, тихим голосом, с трогательной карта-
винкой, и от этого речь ее казалась еще мяг-
че и милее.
Прошли годы. На город обрушилась война.
Для осажденных ленинградцев, голодных,
умирающих, голос радио стал голосом жиз-
ни. Каждый день звали к стойкости, к борь-
бе, к победе страстные, звенящие стихи. Эти
стихи писала и читала по радио Ольга Берг-
гольц. Волшебной силой поэзии она вдохнов-
ляла на подвиги воинов.
И еще прошли годы. Мне надо было рисо-
вать для альбома «В литературной галерее»
прославленную поэтессу Ольгу Федоровну
Берггольц. Я позвонил ей. Она охотно приня-
ла мое приглашение.
«Сейчас, — думал я, — войдет посуровев-
шая, преображенная войной женщина».
Раскрылась дверь. В комнату вошла ко-
ротко стриженная, золотоволосая, стройная
Оля. Чуть старше, но такая же. Так же лучи-
лись глаза. Та же трогательная картавинка
60
и милая застенчивость. Только пальцы уже
привычно разминали сигарету.
Я видел многих, прошедших войну. Они
по праву отмечены славой, наградами, благо-
дарностью народа.
Глядя на Ольгу, я думал, что она, навер-
ное, спокойно относится к славе и что ей
важнее всего — быть нужной людям.
Как бы внешне ни меняли нас годы» ду-
шой она была так же юна, как в то далекое
время, когда я увидел ее впервые.
Однажды мы заговорили об Ольге с Ми-
хаилом Светловым.
— У нее весеннее лицо, — сказал он.
Позднее, в стихотворении «Советские ста-
рики», посвященном Ольге Берггольц, Свет-
лов писал:
... И по старчески живописен,
Завяжу я морщин жгуты,
Я надену десятки лысин,
Только будь молодою ты!
Ни нарочно, ни по ошибке,
Ни в начале и ни в конце
Не замерзнет ручей улыбки
На весеннем твоем лице!...
О. Берггольц
ТРОЙНОЙ СЕАНС
Абдулова неожиданно вызвали выступать
по радио, и он приехал ко мне часа на два
позже условленного времени.
Ярон был по каким-то делам поблизости
от гостиницы «Москва», где я тогда жил, и
решил зайти ко мне раньше. А Максим Дор-
мидонтович Михайлов прибыл точно в услов-
ленное время. Получилось так, что все трое
пришли одновременно.
Я был озадачен.
Рисовать сразу троих невозможно. А
тут — все «народные». С кого начинать?
Григорий Маркович Ярон все понял, пока-
зал углом глаза на Михайлова:
— Начните с него. Он народный СССР, а
мы рангом пониже. Мы подождем.
А Максим Дорми’донтович как вошел, ру-
ки на животе сложил и стоит — ну прямо как
на сцене. Именно в этой позе я видел его в
спектаклях и концертах.
Казалось — взмахни палочкой дирижер
или ударь по клавишам аккомпаниатор, и
пойдут гнуться колонны под натиском зна-
менитых михайловских низов.
Мне захотелось нарисовать его поющим
и показать в рисунке мощь его голоса.
Объяснил я свою задачу и попросил что-
нибудь спеть.
— Ну что ж, — сказал Михайлов, — раз
для дела нужно, — пожалуйста.
Он поет, а я, как до низкой ноты дойдет,
тороплюсь — рот рисую.
Тут опять пришел на помощь. Ярон.
— Ты, Максим, — сказал он, — возьми
нижнее «фа» и веди сколько духу хватит.
А вы, — это уже мне, — вы не торопитесь.
Он это «фа» хоть до утра тянуть может.
Пока я рисовал, Осип Наумович Абдулов
рассказывал, как его из Художественного те-
атра уволили. Теперь, уже много лет попу-
лярный и любимый зрителями актер, он вспо-
минал эту давнишнюю историю с юмором.
А дело было так:
Началу артистической карьеры Абдулова
мешало то, что он хромал. Но его дарование
было настолько ярким, что зритель, захва-
ченный игрой артиста, забывал об этом его
недостатке.
62
>л.
Молодой актер решил поступить в труп-
пу Художественного театра. Приняли его
условно. Решающее слово оставалось за Ста-
ниславским. Константин Сергеевич был бо-
лен. Он работал с актерами у себя дома, но
иной раз заглядывал и в театр. Приехал он
как-то на репетицию, посидел, посмотрел и
говорит режиссеру:
— Хорошо в толпе этот актер играет. У
него совершенно по-мхатовски получается.
Что-то я его не помню. Как фамилия?
— Абдулов, — ответил режиссер. — Он не-
давно поступил. Мы еще не успели вам его
показать.
— Мне он нравится, — сказал Станислав-
ский. — Передайте ему, что я его считаю «на-
шим».
Абдулов был счастлив, узнав, что сам Ста-
ниславский похвалил его.
Прошло несколько месяцев.
Константин Сергеевич снова посетил
театр, и опять во время репетиции. Только
другой пьесы. Абдулов и здесь был занят в
какой-то роли.
Станиславский подозвал его к себе, при-
ветливо поздоровался, а затем сделал замеча-
ние:
— Вы, конечно, очень хорошо это делаете,
но нельзя же голубчик, совершенно одинако-
во хромать в двух разных спектаклях.
Когда Станиславский узнал о настоящей
хромоте Абдулова, он сказал режиссеру:
— Это уж, сударь мой, ни в какие ворота
не лезет. Может быть, этот актер — гениаль-
ный?
— Гениальным его не назовешь, но он
безусловно очень талантлив, — ответил ре-
жиссер.
— Ну, знаете, — заявил Станиславский, —
чтобы служить в Художественном театре
этому актеру надо быть по крайней мере
гениальным.
— На этом, — сказал в заключение своего
рассказа Абдулов, — и закончилась моя
карьера во МХАТе.
— Это что! — воскликнул Ярон. — А вот у
меня был случай! Летом одна тыща девятьсот
семнадцатого года я работал в петроградской
64
О. Абдулов
оперетте. Играли мы в открытом театре зооло-
гического сада. Сезон начали «Графом Люк-
сембургом». Я был занят в очередь с комиком
С. Второй спектакль играл он. А потом меня
стали назначать во все спектакли подряд.
Играю день, играю два, играю неделю...
Ну прямо ни одного свободного вечера. При-
хожу к антрепренеру. — «Здрасте, говорю,
как же это так получа...» — «Так и полу-
чается, — перебил антрепренер, явно ожи-
давший моего визита, — только я ничего не
могу поделать». — «Но С. не такой уж плохой
актер, — возразил я, — почему вы его не за-
нимаете?» — «Я тоже считаю, что он непло-
хой актер, но бегемоты о нем иного мне-
ния». — «Не понимаю: какая связь между бе-
гемотами и моей просьбой о соблюдении
очереди?»
Связь оказалась простой.
У С. был на редкость пронзительный го-
лос; кроме того, он старался на сцене разго-
варивать как можно громче. От его крика в
расположенном рядом с театром вольере про-
сыпались бегемоты и принимались реветь.
Нетрудно представить, что происходило со
зрителями.
Вот от чего иногда зависит карьера опере-
точного комика.
— М-да, — прогудел Максим Дормидон-
тович.
Можно было подумать, что за этим по-
следует рассказ о каком-нибудь курьезном
случае из его актерской жизни.
Но внимание его было занято зарисов-
ками.
— М-да, — повторил он, — Абдулова и
Ярона вы схватили, а вот я, кажется, не
очень-то.
— Не могу сказать, что я в восторге от
своего портрета, — возразил Абдулов, — зато
Ярон и Михайлов удались.
— А день-то у меня сегодня зоологичес-
кий, — лукаво сказал Ярон, — слушаю я вас,
и на память приходит старая басня с зеркалом.
.Ярон еще раз посмотрел на рисунки и уже
серьезно добавил:
— Но если по правде сказать, мне кажет-
ся, вы оба похожи, а я — нет.
66
Г. Ярон
живопись
. Натан Альтман. Для меня это имя, преж-
де всего, связано с изданным в 1920 году аль-
бомом его натурных зарисовок В. И. Ленина.
В 30-х и 40-х годах он был известен глав-
ным образом как художник-декоратор, офор-
мивший на сценах крупнейших театров
Ленинграда несколько шекспировских спек-
таклей.
Живопись свою он в те годы выставлял
редко.
Когда мне нужно было рисовать Натана
Исаевича, я не решился напрашиваться к не-
му в мастерскую и пригласил его к себе в
гостиницу.
В Ленинграде стояла серая осень. И хотя
встреча состоялась днем, в комнате моей был
зажжен весь электрический свет.
После сеанса Альтман пригласил меня и
художника Бориса Семенова — моего гостя —
68
к себе в мастерскую. Он захотел показать
нам свои последние работы.
Сквозь большое окно мастерской, глядев-
шее на Мойку, вползали серые сумерки. Хол-
сты были повернуты к стене.
Альтман потянулся было к выключателю,
но не тронул его.
— Нет, — сказал он, перефразируя Пуш-
кина, — живопись и электричество две вещи
несовместные.
Он подошел к первому холсту, немножко
помедлил и повернул его. Возникло впечат-
ление, что в комнате стало светлее. Дальше
художник поворачивал холсты быстро — все
это были портреты, — и, по мере того как он
это делал, казалось, что мастерская наполня-
лась светом и цветом.
А за окном, как и прежде, стоял серый
осенний день.
Н. Альтман
ПУШКИН И МИЛИЦИОНЕР
Все, кто бывал на концертах Владимира
Николаевича Яхонтова, никогда не забудут
его удивительное исполнение произведений
Пушкина.
Мне посчастливилось слушать великого
чтеца не только в концертном зале, а в обста-
новке столь же волшебной, как и волшебны
сами пушкинские стихи.
Однажды, после концерта в Академичес-
кой капелле, несколько ленинградцев, друзей
Яхонтова, которых он пригласил на свое вы-
ступление, пошли вместе с ним к Неве. Была
теплая белая ночь. От Дворцового моста мы,
как бы невзначай, пришли туда, куда не мог-
ли не прийти этой белой ночью, — к памят-
нику Петру.
Внезапно Яхонтов переступил 'Через ни-
зенькую ограду, быстро прошел по траве к
каменной глыбе и встал лицом к Неве, куда
простерта рука Петра.
На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн,
И вдаль глядел...
Яхонтов читал «Медного Всадника».
Стали подходить гуляющие. Они громко
переговаривались. Кто-то из нас произнес:.
«Тс-с-с...» Постепенно собралась большая
толпа. И если подходил кто-нибудь еще, уже
из толпы говорили: «Тс-с-с...»
Вдруг появился милиционер.
— Что здесь происходит?! — громко спро-
сил он.
Но и ему в ответ раздалось предостере-
гающее: «Тс-с-с...»
Милиционер прислушался...
И теперь уже он, выполняя свой долг блю-
стителя порядка, этим же звуком требовал
молчания от вновь подходящих.
В напряженной, внимательной тишине
долго звучал лишь один голос...
70
В. Яхонтов
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ НАТУРЩИКИ
За столом редактора газеты «Правдист»
Виталий Озеров. Рядом, в кресле — Алек-
сандр Безыменский.
— Исполняется двадцать пять, вернее,
семьдесят пять лет творческой деятельности
Кукрыниксов, — сказал Озеров, — надо нари-
совать шарж.
— Не умею без натуры, — ответил я.
— А я уже с ними сговорился, — сказал
Безыменский. — Вот телефон. Созвонитесь
о времени встречи.
Я позвонил. К телефону подошел Куп-
риянов.
— Сейчас поговорю с товарищами,—ска-
зал он и через некоторое время добавил. —
Приходите завтра в три часа.
В условленное время я пришел в мастер-
скую на улице Немировича-Данченко.
Первым позировал Михаил Куприянов —
«КУ».
Вторым — Порфирий Крылов— «КРЫ».
Третьим Николай Соколов— «НИКС».
Необыкновенные натурщики поставили на
ркгуыках свои автографы.
К шаржу многие поэты написали эпиграм-
мы. Вот одна из них:
Бог троицу любит. Ну что ж, если эту, —
У нас расхождения с господом нету.
Э. Кроткий
72
Кукрыниксы
ЧУВСТВО ЦВЕТА
Кажется, что это было совсем недавно.
Виталий Горяев, двадцатилетний студент Мо-
сковского полиграфического института,
стройный, с черной шевелюрой, ходил в ярких
кобальтовых брюках и розовой косоворотке.
Но об этом потом, чуть ниже.
Сейчас он передо мной в спокойном сером
костюме, грузноватый, с широкой седой боро-
дой, похожий одновременно на старого Хе-
мингуэя и на доброго русского Деда-Мороза.
Он показывает свои работы.
Их много. Очень* много.
Юмор, сатира, улыбка, смех — веселый,
гневный, грустный... Все это живет в изящ-
ных, тонких, виртуозных рисунках Виталия
Николаевича.
В одной из бесед с Горяевым мы загово-
рили о разных периодах его жизни.
Был период работы над катаевским «Па-
русом». Были десятки книг Барто. Был пе-
риод Марка Твена — иллюстрации к «Тому
Сойеру» и «Геку Финну». Был суровый пе-
риод войны, и в прессе появлялись бичующие
фашизм горяевские карикатурьь Были «Три
толстяка» Юрия Слеши. Был Достоевский.
И наконец — Гоголь: «Портрет», «Шинель»,
«Мертвые души». Над иллюстрациями к ним
Горяев работает сейчас. Но, оказывается, не
только сейчас. Рядом с листами, созданными
сегодня, — давний, еще студенческой поры
альбом и на его страницах — Чичиков, Нозд-
рев, Собакевич...
Старый альбом...
Он увел нашу беседу в далекие студен-
ческие годы. Тогда Горяев оформлял выстав-
ку Маяковского — «Двадцать лет работы».
Великий поэт, узнав о материальной не-
устроенности молодого художника и оценив
его пластические данные (не только творчес-
кие, но и физические), устроил его в Большой
театр. Там Горяев работал модельером по
костюмам и заодно участвовал в балете «Фут-
болисты». Он выходил в массовке, обнажен-
ный до пояса, загорелый, в ярко-голубых
брюках. И так понравились ему эти брюки,
что, придя домой, в общежитие он подумал:
«Зачем студенту две простыни?» И покрасив
одну голубым анилинам, выкроил и сам сшил
из нее брюки. А затем откуда-то появилась
пронзительно-розовая косоворотка.
Так и ходил он, не расчленив, как Пикас-
со, а совместив воедино периоды голубой и
розовый.
Это было сорок с лишним назад.
Но когда встречаются друзья студенческих
лет, совсем не кажется, что это было давно.
Только костюмы они теперь выбирают
спокойных, неброских тонов.
74
J. Горяев
ЗА ПРЕДЕЛАМИ РАМЫ
В январе 1951 года мне позвонили из
«Крокодила».
— Исполняется шестьдесят лет Эренбургу.
Надо сделать рисунок. Срочно! В номер!
Шарж напечатали в журнале, а оригинал
был вручен Илье Григорьевичу на юбилейном
вечере.
В те дни в деревянном зале Дома литера-
торов была устроена выставка моих литера-
турных шаржей. Эренбург, осматривая вы-
ставку, заговорил со мной о портрете^
— Важно, — сказал он, — чтобы зритель
нашел в портрете то главное, чего сам в пер-
сонаже не разглядел.
Илья Григорьевич всегда охотно и заинте-
ресованно говорил о живописи.
Прочитав хвалебную рецензию о картине
художника Л. он сказал:
— У него законченное изображение нату-
ры. Некоторые думают, что это и есть реа-
лизм. На самом деле это собрание людей и
предметов, ограниченное рамой.
Реализм, — заключил Эренбург, — остав-
ляет место для воображения зрителя. Тогда
картина ведет за пределы рамы. В огромный
мир. Это в высокой степени выражено у Фа-
ворского, Пластова, а особенно Сарьяна...
На этот раз беседа с Эренбургом свелась
к Пикассо.
— Иные «реалисты», — сказал Илья Гри-
горьевич, — подобны матадору, идущему на
бой с бифштексом из мягкой части быка.
А Пикассо хватает этого быка за рога.
Как-то я встретил Эренбурга на Тверском
бульваре.
— Я только что из Литературного инсти-
тута, — сказал он. — Конечно, человека не-
возможно научить быть поэтом. Но сегодня
студенты не только читали стихи. Они раз-
бирали их. Я убедился, что Литературный ин-
ститут необходим потому, что он учит пони-
мать поэзию. И готовит квалифицированных
читателей.
В начале 60-х годов журнал «Новый мир»
начал публиковать мемуары Эренбурга «Лю-
ди, годы, жизнь».
Я видел его тогда в Доме литераторов в
окружении молодых поэтов. Заметно поста-
ревший, сутулый, в сером крупнозернистом
пиджаке и с неизменной трубкой в руке («од-
ной из тринадцати», — как шутил Светлов),
Эренбург говорил о том, что русская литера-
тура в лучших своих образцах — самая гу-
манная литература в мире.
Великое (так и сказал — «великое») сти-
хотворение о войне написал ленинградец Сер-
гей Орлов. Оно начинается так:
Его зарыли в шар земной,
А был он лишь солдат.
Всего, друзья, солдат простой
Без званий и наград...
Он читал стихотворение, а я, слушая, вспо-
минал, как в годы войны, на фронте каждый
день ждали новую статью Эренбурга. Ждали
все, от солдата до генерала. И сколько веры
в победу, сколько сил придавали нам его
слова.
Словно перехватив мои мысли, Илья Гри-
горьевич вдруг сказал:
— А верите, сейчас, когда старость не поз-
воляет, как некогда, передвигаться по плане-
те, я пишу мемуары и все еще жду, что вот-
вот позвонят из газеты и закажут статью.
Срочно! В номер!
76
И. Эренбург
ВЗИРАЯ НА ЛИЦА
Пабло Неруду я рисовал в Колонном зале
Дома союзов в декабре 1954 года, на Втором
съезде советских писателей. Поглощенный
вниманием к выступающим ораторам, он был
для меня великолепной натурой.
Каждый перерыв между заседаниями
съезда Неруда проводил в обществе Эрен-
бурга, и это постоянство никого не удивляло.
Их сблизило совместное участие в защите
Испанской республики. Они встречались на
конференциях писателей, съездах и конгрес-
сах в защиту мира. Много лет спустя, уже
старик Эренбург совершил трудное, далекое
путешествие из Москвы в Чили, чтобы вру-
чить Неруде диплом и медаль лауреата
Ленинской премии борца за мир.
Объединяла этих выдающихся людей и
творческая дружба. Эренбург первый, еще в
1939 году, познакомил советских читателей
с поэзией Неруды, переведя на русский язык
книгу его стихов «Испания в сердце».
В декабрьский день 1954 года оба они,
один —• лысый, с гладко зачесанными
остатками черных волос и другой — седой и
лохматый, стояли в фойе Колонного зала
Дома союзов возле выпускавшейся на съез-
де газеты «Взирая на лица» и, глядя на свои
изображения, безмятежно шутили.
— Так вот как выглядит крупнейший из
современных поэтов, — сказал Эренбург.
— Крупнейший? — развел руками Неруда.
И улыбаясь добавил. — А может быть, это
действительно так, но только в тех случаях,
когда стихи его переводит Эренбург?!
78
П. Неруда
БЫВАЮТ ВСТРЕЧИ РАЗНЫЕ...
1956 год. Оргкомитет Союза художников
РСФСР. Мне надо было поговорить с членом
оргкомитета Н. Н. Жуковым. Не успели мы
начать беседу, как в кабинет вошел Борис
Владимирович Иогансон.
Автор знаменитой картины «На старом
уральском заводе» и ряда других полотен,
вошедших в классику советской живописи,
был тогда председателем оргкомитета вновь
создаваемого союза.
— Больше не могу! — с отчаянием в голосе
произнес Иогансон. — Сегодня маялся уже
на двух совещаниях, а только что позвонили
об очередном приеме! Пожалуйста, Николай
Николаевич, съездите вы. Я с трудом припо-
минаю, как выглядит мольберт. Пойду хоть
взгляну на него.
— А тут у меня накопилось много вопро-
сов, которые без вас не решить, — озабоченно
сказал Николай Николаевич.
Пока между ними шел разговор, я сделал
зарисовку Иогансона.
Борис Владимирович это заметил.
— Хорошо вам, графикам, — усмехнулся
он, — даже в записной книжке рисовать мо-
жете. Никаких вам подрамников, холстов.
Я слышал от Черемныха, что Маяковский из-
за этих атрибутов от живописи в поэзию
ушел...
... Вечером, в Доме литераторов, в кругу
поэтов я показал шарж на Иогансона и рас-
сказал о трудной жизни председателя оргко-
митета. Проникшись сочувствием к судьбе
большого художника, один из моих собесед-
ников написал экспромт:
Пора живописца бы нам поберечь:
Он встречи, доклады, беседы проводит...
Останется все-таки лучшей из встреч,
Та встреча— «На старом уральском заводе».
80
Б. Иогансон
В ТРАДИЦИОННОЙ ПОЗЕ
С Николаем Николаевиче^ Жуковым я
познакомился зимой 1949 года у Бориса По-
левого. По заданию газеты мне нужно было
нарисовать автора знаменитой «Повести о
настоящем человеке». Он пригласил меня к
себе домой. Жуков тогда работал (или уже
закончил работу) над иллюстрациями к этому
произведению.
Как только я принялся рисовать Полевого,
Николай Николаевич тут же взял свой
альбом и тоже стал делать наброски.
— Не могу спокойно смотреть, когда дру-
гие рисуют, — сказал он. — Рука сама хватает
карандаш. Это у меня рефлекторное.
... Перебирая в памяти встречи с Жуковым,
я не могу припомнить ни одной, когда худож-
ник не работал бы. На съездах, заседаниях,
концертах, литературных вечерах — везде и
всегда его можно было видеть только в дей-
ствии — с альбомом и карандашом.
— Мечтаю издать альбом набросков, кото-
рый назывался бы «Из-за угла», — однажды
поделился со мной Жуков, — да боюсь, что
редакторы испугаются такого названия.
В один из моих визитов в мастерскую
Николая Николаевича я застал у него гостя,
сидевшего за столом и рассматривавшего ри-
сунки. Жуков стоял в нескольких шагах от
него и, глядя поверх очков, нацелился на
«натуру». Таким я и нарисовал его.
В тот вечер он показал нам свои рисунки,
сделанные во время путешествия по Италии.
Один из них Николай Николаевич подарил
мне и сделал на рисунке надпись:
«Игину от его жертвы. Н. Жуков. 23. II.
56 г.»
82
Н. Жуков
ИЗ-ЗА УГЛА
Александра Трифоновича Твардовского я
рисовал «из-за угла» во время одного из
пленумов Союза писателей.
Зная его нелюбовь ко всяческой рекламе,
я старался пристроиться так, чтобы сделать
рисунок незаметно для него. Но Твардовский
все же обнаружил мой маневр. Сначала, при-
няв будто бы более удобную позу, он прикрыл
лицо рукой, а потом и вовсе пересел на другое
место. Тогда и я, как бы ненароком, встал,
походил немного и вновь, на этот раз более
удачно, занял выгодную позицию.
Рисунок был опубликован. Мы случайно
встретились с Твардовским в Доме литерато-
ров и шутя вспомнили наши «тактические»
действия на пленуме.
— Александр Трифонович, — спросил я, —
почему вы сбежали? Ведь Теркин никогда не
бегал от врага!
Твардовский достал папиросу. Зажигая
спичку, он сложил ладони, как будто прику-
ривал на ветру, и сказал:
— Но ведь и Теркин просто так не под-
ставлял голову.
84
А. Твардовский
ЮБИЛЕЙ
Я помню Яблочкину главным образом по
юбилеям.
Пятидесятилетие,
шестидесятилетие, •
семидесятилетие,
восьмидесятилетие...
Эта зарисовка сделана в Доме актера в
день ее девяностолетия.
Ее поздравляли, вручали адреса, подарки,
цветы...
— Вы чудесно выглядите, — сказал ей не-
кий галантный театральный рецензент.
— Вы мне льстите, милый, — ответила
Александра Александровна. — Разве может
хорошо выглядеть женщина... в семьдесят
лет?!
86
А. Яблочкина
ФИОЛЕТОВАЯ КАРЬЕРА
Ученик Леонидова — народный артист
РСФСР И. Рапопорт рассказывает, как Лео-
нид Миронович в споре о ненавистном ему
формалистическом театре сказал:
— Идешь по улице, видишь что-то фиоле-
товое, подходишь, оказывается дерьмо. От-
вернешься и пройдешь мимо. Но ведь фиоле-
товое, вот и подходят, смотрят.
Заранее условившись, мы встретились с
Леонидом Мироновичем в Театральном
институте. Он пригласил меня на свою лек-
цию. У входа в аудиторию к Леонидову под-
бежал студент. Почтительно склонясь, он
заговорил:
— Леонид Миронович! Я счастлив... Я бла- -
годарен... На вашей прошлой лекции я по-
нял... Мне стало ясно в искусстве все! Вы...
Леонидов приостановился, стукнул тро-
стью об пол и всей грузной своей фигурой
повернулся к собеседнику. Один глаз у него
прищурился, а другой, круглый, широко рас-
крытый, впился в студента. Тот словно по-
перхнулся и смолк.
Нависла пауза.
— Молодой человек, — тихо сказал Лео-
нидов, — тот, кто все понимает в искусстве,
не понимает в нем ничего.
И следом, будто про себя, уже не студен-
ту, а куда-то в пространство:
— Неверная у подхалима карьера. Девять
задов вылижет, а десятый так с ним обой-
дется, что ни в какой бане не отмоется.
Студент растворился. Будто и не было.
Мы вошли в аудиторию.
88
Л. Леонидов
ИГРАЙ, МОЙ БАЯН
Л. Давидович
Едва только в Ленинграде 1941 года раз-
давался сигнал воздушной тревоги, как в небо
поднимались «ястребки» — самолеты-истре-
бители. Они защищали Великий город.
В те суровые дни на Ленинградском радио
был создан образ молодого бойца Сени
Ястребкова. Фронтовики всегда с нетерпе-
нием ждали очередной передачи с его уча-
стием.
При подготовке одной из программ не
хватало песни.
Композитор Соловьев-Седой наиграл ме-
лодию.
— Слов нет, музыка хороша, — сказала
находившаяся в студии поэтесса Людмила
Давидович.
— Музыка хороша, — согласился режис-
сер, — но завтра передача, а слов — нет.
На следующее утро Давидович принесла
«слова».
Программа вышла в эфир. Не успев вы-
учить стихи наизусть, песню исполнил с лис-
та игравший роль Сени Ястребкова, тогда
молодой, ныне народный артист СССР Алек-
сандр Борисов.
Ее подхватили и запели ленинградцы, а
потом она понеслась по всем фронтам Вели-
кой Отечественной войны.
Песня называлась «Играй, мой баян».
... Мы праздновали двадцатилетие проры-
ва Ленинградской блокады. Кто-то включил
магнитофон. Раздалась знакомая мелодия.
— Вы помните, как эта песня была напи-
сана, — сказала мне Людмила Давидович. —
А вот связанный с ней эпизод. После войны
я переехала в Москву и, чтобы получить
прописку, пришла с заявлением к начальнику
милиции.
— Чем вы занимаетесь? — спросил он.
— Я литератор. Пишу песни.
— Какие песни?
— Разные... Вот, например, «Играй, мой
баян».
— Что?! — сказал начальник. — «Как под-
ру-угу, мы Родину любим свою...» Это вы?
А не Соловьев-Седой?
— Он написал музыку, я — слова.
— Что же вы сразу не сказали? — сердито
улыбнулся начальник.-Вас можно прописать
по всей линии фронта, от Белого до Черного
моря. — И поставил резолюцию.
90
В. Соловьев-Седой
НЕ ВСЕ ПОТЕРЯНО...
Мне давно надо поговорить с Ираклием
Андрониковым по чрезвычайно важному
делу.
Мы несколько раз уславливались о встре-
че. И встречались. Но я не успел произнести
при нем ни одной фразы. Едва я открывал
рот, как он уже говорил.
Закончив одно, он сразу начинал расска-
зывать другое, третье, четвертое...
Я мог бы здесь привести множество услы-
шанных от него удивительных историй.
Но, во-первых, он их публикует, и каждый
может это прочесть. Во-вторых, он часто вы-
ступает по телевидению и в концертных за-
лах, и каждый может услышать эти истории
из его собственных уст.
Он сам как-то сказал:
— Если бы я оказался перед выбором:
прочитать ли свою книгу или послушать свое
выступление, я, конечно, выбрал бы... оба
варианта.
Поговорить нам так и не удалось.
Но не все потеряно.
Недавно, находясь в Ленинграде, где он
работал над фильмом «Невский проспект»,
Ираклий Луарсабович узнал, что я сделал но-
вый шарж на него. Он захотел его посмот-
реть. Я послал ему рисунок и в ответ получил
письмо. Оно заканчивается так:
«Жму Вашу неутомимую руку... Когда до-
сниму картину и вернусь в Москву, встретим-
ся и... поговорим всласть».
92
И. Андроников
СИКСТИНСКАЯ МАДОННА
На тематических совещаниях в редакции
журнала «Крокодил» художники всегда что-
то рисуют. Либо эскизы к теме, либо друг
друга. Во время одного из таких совещаний
я нарисовал Михаила Михайловича Черемны-
ха. Взглянув на мою зарисовку, он сказал:
— Я каждый день тщательно причесываю
свою шевелюру, а вы настойчиво ее не заме-
чаете, — и пририсовал поперек лысины три
волоска.
Высокий, не по годам стройный, размаши-
стый, улыбающийся, он был прост в общении
с молодыми, никогда не подчеркивая своего
превосходства.
Однажды ему показали рисунок начинаю-
щего художника и спросили, какого он мне-
ния о способностях автора.
— Видно, что парень способный, — сказал
Михаил Михайлович. — Но, чтобы стать ху-
дожником, надо еще много поработать.
Рисунок повернули обратной стороной, где
стояла фамилия автора. Все дружно рассмея-
лись. Это был рисунок раннего Черемныха.
... Как-то жарким летним днем, прогули-
ваясь по Тверскому бульвару, я встретил Ми-
хаила Михайловича. Никогда не видел его
таким нарядным. Казалось, складки брюк еще
• хранили тепло утюга. Пиджак был застегнут,
на все пуговицы. Начищенные ботинки отра-
жали небо. Он шел, высоко подняв голову,
торжественный и сосредоточенный.
Михаил Михайлович не заметил меня.
Я пошел следом за ним. Пройдя почти
весь бульвар, уже у Никитских ворот я оклик-
нул его.
Он вздрогнул, остановился, не узнавая,
взглянул на меня, снял очки, протер их плат-
ком, потом надел, еще раз посмотрел, схватил
за руку и стал трясти ее.
— Что с вами, — спросил я, — вы какой-то
не от мира сего.
— Да, — ответил Черемных, — это вы вер-
но... действительно не от мира сего...
Был я сегодня на просмотре Дрезденской
галереи. Что ни зал — полно чудес. Можно
годами смотреть. А меня нетерпение гложет:
когда же, думаю, до Сикстинской дойдем.
Столько о ней слышано, столько читано, че-
тыре столетия столько разговоров...
И вдруг — она!
Стою и... глазам не верю. Она! Конечно
же — она! Сотни репродукций видел. Знал
ведь, что такая. И все же — увидел неожи-
данное. Так просто, так спокойно, что даже
растерялся.
И люди рядом — возле других картин —
спорили, делились мнениями. А тут — смот-
рят и молчат. Словно не она перед ними, а
они перед нею.
Прошло, может быть, минут двадцать, а,
может быть, два часа. Я вышел из музея.
А меня будто кто-то за руку взял и назад
ведет.
Только мне не по себе, словно что-то не
так сделал.
Посмотрел я на свои запыленные ботинки,
неглаженые брюки, и неловко мне, стыдно
стало — как же это я так?
Ушел домой. Побрился, переоделся и те-
перь... вот... иду...
94
Черемных
СЛОВА НЕ НУЖНЫ
— Иду... уже который день подряд иду как
на свидание, — сказал Максим Фаддеевич.
Я встретил Максима Рыльского выходя-
щим из гостиницы «Москва». Он направлялся
в Музей имени Пушкина, где была открыта
экспозиция шедевров Дрезденской галереи.
Среди удивительных картин одна с особой
силой привлекала все взгляды, тревожила
все сердца.
В юной, светящейся нежностью женщине
с ребенком на руках воплотилось самое есте-
ственное, самое прекрасное и вечное — мате-
ринство.
Об этом и заговорил Максим Фаддеевич,
когда мы выходили из музея.
— Рафаэль, — сказал он, — оказался выше
легенды. Он создал не религиозный, а земной
образ. Эту мадонну способен понять любой
человек... эта мадонна — Мать. Мадонна мира.
Слушая Максима Фаддеевича, я вспомнил
недавнюю свою встречу на Тверском бульваре
и рассказал о волшебном потрясении старого
художника Михаила Черемныха.
— Я прожил много лет, — сказал Рыль-
ский, — да и вы немолоды. Но независимо от
возраста, все мы дети наших матерей. И сей-
час, когда вы заговорили о Черемныхе, я
представил себе плакат. Такой, на котором
были бы изображены матери: белые, черные,
желтые... держащие на руках своих детей.
И сквозь них просвечивает она, как бы сим-
волизируя единство матерей на всей земле!..
Я бы сделал стихи к такому плакату.
Рыльский задумался...
Остаток пути до гостиницы мы шли молча.
Прощаясь, Максим Фаддеевич сказал:
— А может быть, к такому плакату слова
и не нужны?!.
96
М. Рыльский
ИМЯ-ОТЧЕСТВО
В начале 20-х годов в один из южных го-
родов приехали четыре московских поэта.
Искусство тогда находилось в ведении отде-
лов народного образования, или как их сокра-
щенно называли <ОНО» (моно, роно, гороно
и т. д.). По этому поводу Маяковский писал:
Я занимаюсь искусством. Оно
Подданное МОНО.
Я не ною.
Под МОНОю, так под
МОНОю.
Итак, приехали поэты. Афиши оповестили
об их выступлении. Перед началом вечера
заведующий гороно зашел в артистическую,
чтобы лично познакомиться с приезжими.
— Иван Иванович, завгороно, — предста-
вился он.
— Владимир Владимирович, — ответил
один из поэтов.
— Николай Николаевич, — сказал второй.
— Василий Васильевич,произнес тре-
тий. •
98
— Сей Сеич, — скороговоркой сказал чет-
вертый.
—Странное совпадение имен и отчеств, —
с подозрением сказал завгороно. И, повернув-
шись к стоящему рядом здвклубом, спросил:
— А вы проверили у товарищей доку-
менты?
— У них, Иван Иванович, все в порядке, —
ответил завклубом. — У них путевка моно.
— Иван Иванович, — переспросил Влади-
мир Владимирович и повторил врастяжку: —
Ива-ан Ива-а-аныч! Странное совпадение. А
это вам не кажется подозрительным?
— В зале полно народу, — сразу же зато-
ропился завгороно. — Пора начинать.
На эстраду вышли Владимир Владимиро-
вич Маяковский, Николай Николаевич Асеев,
Василий Васильевич Каменский...
Рассказал мне об этом четвертый участник
вечера — Алексей Крученых.
—- У меня-то имя с отчеством не совпа-
дает, — говорил он, как бы оправдываясь, —
Алексей Елисеич. А в произношении звучит
похоже...
А. Крученых
В АНСАМБЛЕ
В самом конце 40-х годов в Московском
доме актера старый, уже ушедший на пен-
сию режиссер, Александр Борисович Смеянов
поделился со мной своей заботой.
— Есть у меня молодой друг, — сказал
он. — Очень талантливый режиссер. Мы с
ним вместе работали в Тбилиси. Теперь ему
предлагают Ленинградский театр Ленинского
комсомола — не решается. Да вот и он сам...
К нам подошел худощавый, элегантный
человек с черными в синеву волосами и круп-
ными очками на крупном носу. Естественно,
разговор пошел о волновавшей его проблеме.
— Ленинград — город беспредельных воз-
можностей, — убеждал Смеянов. — Говорят:
«Традиции. Неколебимые. Академические.
Вечные, как сфинксы...» Чепуха! На ленин-
градских сценах рождались смелые; дерзкие,
революционные спектакли. А город-то какой:
чудо!
— Что и говорить. Город, конечно, вол-
шебный. Но там на каждом шагу маститые.
Что ни актер, что ни режиссер — монументы.
Как примут они нового, неизвестного им чело-
века? — сказал молодой друг Смеянова.
И полушутя добавил: — Попробуй, впишись
в такой ансамбль.
1955 год, Ленинград. Мы встретились с
Георгием Александровичем Товстоноговым 
номере Европейской гостиницы. После триум-
фального успеха в театре имени Ленинского
комсомола он уже возглавлял Большой дра-
матический имени Горького.
Я рисовал его для альбома «Что ни стра-
ница — знакомые лица».
Мы вспомнили добрым словом покойного
А. Б. Смеянова.
— Он бы сейчас убеждал меня принять
новое предложение Министерства культу-
ры, —*сказал Товстоногов.
— Какое? — спросил я.
— Возглавить один из крупнейших теат-
ров Москвы.
— А как же вы?
— Не хочу. Здесь у меня своя труп-
па, свои традиции. А город-то какой. Чудо.
Товстоногов смотрел в окно, на протянув-
шийся к Адмиралтейству Невский проспект.
В его профиле мелькнуло что-то от сфинкса.
— «Вписался в ансамбль», — промолчал я.
100
Г. Товстоногов
БЕЗ ВИНА ВИНОВАТЫЙ
1948 год. Московский дом актера. Выстав-
ка шаржей. Михаил Иванович Жаров — один
из персонажей.
Простота, естественность и шутка вошли
вместе с ним в гостиничный номер — мою
тогдашнюю обитель. Разговор завязался лег-
ко, сразу, и казалось, что мы давно знакомы
и дружны.
Я вызвал в номер официанта.
— С удовольствием выпил бы стакан креп-
кого, горячего чаю, — сказал Жаров.
— И больше ничего? — удивленно спросил
официант.
— И больше ничего, — ответил Жаров.
— Лучше бы заказали сразу, — сказал
официант. — А то мне лишний раз с третьего
этажа на двенадцатый с подносом ходить.
Официант решил, что его разыгрывают.
Он сразу узнал знаменитого артиста, иг-
равшего лихих, разудалых, озорных браж-
ников: Дымба из «Возвращения Максима»,
дьяк Таврило в «Богдане Хмельницком»,
Жиган из «Путевки в жизнь», Меншиков
в «Петре Первом», «Медведь» по Чехову...
Эти и многие другие роли, сыгранные Жаро-
вым, внушали официанту, что заказ должен
быть совсем другим.
— Представьте, — улыбнулся Жаров, —
так думают не только зрители. Однажды, во
время съемки сам Всеволод Пудовкин стал
меня обнюхивать, а затем повел к другим
участникам фильма, говоря:
— Подыши на них, а то не верят! Думают,
что ты действительно выпил...
После той встречи прошло много лет.
И вот сейчас, во время работы над новой
книгой, у меня возникло желание видеть Жа-
рова в кругу ее персонажей.
Мы созвонились. Михаил Иванович —
вновь мой гость. Вместе с Жаровым вошли
обаяние и улыбка. Все было, как было много
лет назад. Разве только что не гостиница, а
мастерская. И не официант, а моя дочь Люд-
мила подала чай.
А Михаил Иванович рассказывал о том,
что предопределило его актерскую судьбу.
— Главным и вечным моим театраль-
ным потрясением, — сказал Жаров, —
была встреча с гением Шаляпина. Судьбу же
решил курьезный случай, происшедший в
ноябре 1915 года в Опере Зимина. Незадачли-
вый статист, я, стоя за кулисой, в точно-
сти повторял мимические превращения лица
Шаляпина-Мефистофеля, чем привел велико-
го артиста в неописуемый гнев: «Наглец
мальчишка строит рожи!!!» К счастью состоя-
лось объяснение. Мой смертельный перепуг
сменился ликованием — я получил автограф
кумира. И тут мне стало ясно, что другого
пути, кроме актерского, быть не может...
Я слушал Михаила Ивановича и думал
о теме рисунка для новой книги. Будто в ответ
на мои размышления, Жаров сказал:
— Знаете, в день семидесятилетия мне по-
дарили искусно выжженный на дереве ваш
шарж, где я чаевничаю. А Фаина Раневская
убеждена в том, что шарж этот возымел на
меня благотворное влияние. «У Миши Жа-
рова, — говорит она, — общественный харак-
тер. Он часто председательствует. А на засе-
даниях в ВТО чайная ложечка и стакан заме-
няют успешно колокольчик».
Я решил, сохранив чай, внести в новый
рисунок элементы из последних работ Жаро-
ва, исполнившего в театре и в кино роли
милиционеров. Поэт Борис Брайнин написал
к рисунку эпиграмму:
А я ловлю себя на мысли:
В стакане, все же, не вода,
И Жаров в форме, как всегда,
В прямом и переносном смысле.
102
М. Жаров
ВСТРЕЧА НЕ СОСТОЯЛАСЬ
Художественный руководитель Московско-
го Камерного театра Александр Яковлевич
Таиров встретил меня точно в условленное
время у распахнутой двери своего кабинета.
Шкафы с книгами. На столе макет декора-
ций какого-то спектакля. На дворе день, но
окна зашторены. Кабинет освещен люстрой
и вычурным торшером, скорее всего взятым
из реквизита...
— Выходит, что меня ценят, если собира-
ются рисовать, — сказал Таиров и спросил,
для чего предназначен рисунок. Я ответил,
что рисую виднейших театральных деятелей
Москвы для выставки в Доме актера.
— Тогда надо рисовать Алису Георгиевну
Коонен, — настоятельно произнес Таиров.
— Буду рад, если мне представится та-
кая возможность, — ответил я.
В это время в кабинет вошли несколько
человек.
— Простите, — сказал мне Таиров, — я
быстро решу неотложные дела, после чего
целиком в вашем распоряжении.
Пока шло совещание, я сделал набросок.
— Как?! — вскричал Таиров. — Почему вы
не предупредили, что будете рисовать шарж?
Вопрос прозвучал столь неожиданно, что,
словно оправдываясь, я стал говорить, что
шаржи рисуют только на знаменитых людей,
и что это своеобразное выражение высокого
признания, и что...
Но Таиров перебил меня.
— Вот что, — сказал он, — со мной делай-
те что хотите, а Коонен... Алиса Георгиевна
сейчас больна и встретиться с вами не
сможет.
104
А. Таиров
РОЖЬ В ПАЛИСАДНИКЕ
После одного из утренних заседаний Вто-
рого съезда писателей группа белорусских
литераторов пригласила меня пообедать с ни-
ми в ресторане гостиницы, где остановилась
их делегация.
— Надо бы зайти за Якубом Кол асом*, —
сказал один из делегатов. — Странно, что его
не было сегодня на съезде... Братцы, да ведь
он уже здесь. Но что же он ищет под сто-
ликом?
Навстречу нам поднялся почтенного воз-
раста человек. В руке у него был кусочек чер-
ного хлеба.
— Надо же было случиться такому гре-
ху, — смущенно сказал он. — Уронил хлеб...
Он сдул невидимую пыль с хлебного лом-
тика и положил его возле своего прибора.
♦Якуб Колас — псевдоним К. М. Миц-
кевича.
106
— Ну, что вы, Константин Михайло-
вич, — сказал кто-то. — Ведь на столе полно
хлеба. Стоило ли вам затрудняться?
— Затрудняться?! — ответил Колас. —
Нет, батенька, вы. кажется, не то слово ска-
зали. Это теперь у нас хлеба полно. А рань-
ше мой народ веками обливался за него по-
том и слезами. Кровью платил, чтобы стать
его хозяином. Ну, ладно, — перебил он сам
себя. — Вы лучше расскажите, о чем говори-
лось на съезде. Я прихворнул и не выходил
из гостиницы.
... Еще в школе познакомился я с творче-
ством одного из первосоздателей белорусской
литературы. Прошли годы, и вот я оказался
за столом с прославленным поэтом.
Мне рассказывали, что в палисаднике, под
окном его кабинета росла рожь. Он бережно
ухаживал за ней. А из растущих во ржи
васильков делал букеты и дарил их друзьям.
Я. Колес
ДИАЛОГ
Е. Шварц
Они были друзьями.
Часто встречались.
Любили говорить друг с другом.
Один — автор солидных толстых романов.
Другой — сказочник.
Юрий Герман.
Евгений" Шварц.
Однажды я был свидетелем такого раз-
говора:
— Хорошо тебе,-Женя, фантазируй и пи-
ши, что хочешь. Ты же сказочник!
— Что ты, Юра, я пишу жизнь. Сказоч-
ник — это ты.
— А что, Женя, в некотором смысле ты
прав. Недаром Фадеев приводит в своих вы-
ступлениях цитату из песни:
«Мы рождены, чтоб сказку сделать
былью...»
108
Ю. Герман
ПРАВО НА ПУБЛИКАЦИЮ
В. Масс и М. Червинский
Автор исторического романа «России вер-
ные сыны» Лев Никулин писал главным об-
разом мемуары.
Прочитав его книгу о Шаляпине, я шутки
ради решил сделать о ней нечто вроде изобра-
зительной рецензии.
Я нарисовал Шаляпина с портретом Нику-
лина в руке и под рисунком написал: «Не
припомню».
Вечером, в Доме литераторов я встретил
поэтов-сатириков Владимира Масса и Михаи-
ла Червинского. Они сочинили к шаржу
стихи.
Надо же было случиться, что в это время
к нам подошел Никулин и увидел рисунок.
— Что вы собираетесь с этим делать? —
воскликнул он.
— Завтра, — сказал я, — отдам в «Литера-
турную газету».
— Тем более, — добавил Масс, — что у нас
с Червинским готова эпиграмма, —- и про-
читал:
Он вспоминать не устает,
И все, что вспомнит, — издает,
И это все читать должны
России верные сыны.
— Вы меня погубите, — сказал Нику-
лин. — Я только что подал заявку на пере-
издание книги. ’ Если то, что вы сделали,
опубликуют, — переиздание горит.
Как уже было сказано, я рисовал с наме-
рением всего лишь пошутить. Видя искрен-
нюю тревогу Льва Вениаминовича, я обещал
не публиковать шаржа до переиздания книги.
Прошло много лет. Книга о Шаляпине
переиздана несколько раз.
Просматривая ее недавно, я вспомнил ста-
рый рисунок и решил, что теперь его можно
опубликовать.
ПО
Л. Никулин
НА ПОЛНОЙ ВЗАИМНОСТИ
В. Саянов
Кафе Ленинградского дома писателей. За
столиком напротив — Виссарион Саянов. Его
рыжие усы торчат, как у актера-трансфор-
матора. Кажется, ^сейчас он проведет рукой по
лицу, и усы исчезнут; а потом проведет опять,
и под большим, веселым носом снова возник-
нут ершистые усы. Столько обаяния в его
небритом лице, и в не так застегнутом пиджа-
ке, и в папиросе, которую он прикуривает,
обратив табаком в рот и мундштуком к спич-
ке, что рука невольно тянется за карандашом.
Увидев рисунок, Саянов смеясь показы-
вает его сидящим рядом и, как бы требуя
одобрения, приговаривает:
— Правда, хорош, а?! До чего смешон, а
похож! Воображаю, как будет смеяться Про-
кофьев!
Мне было приятно, что Саянов так хорошо
принял шарж. Но почему он при этом упомя-
нул Прокофьева?
Заседание правления Ленинградского сою-
за писателей. Не помню, о чем шла речь, но
спор был жаркий, и казалось, конца ему не
будет. И вдруг председательствующий Алек-
сандр Прокофьев заявил, что вопрос-то, в
сущности, пустячный, а может быть, вообще
никакого вопроса нет.
Все облегченно вздохнули.
— А теперь давайте посмотрим, — и Про-
кофьев потянулся к моему альбому.
Суровые лица недавних спорщиков по-
добрели. Больше других Прокофьеву понра-
вился шарж на Саянова. Он смеялся захлебы-
ваясь и прикладывая к глазам платок.
Вдруг он ахнул.
— Что это? — воскликнул он. — Смотри!
Смотри, что он из меня сделал!
— Ничего особенного, — улыбнулся Ду-
дин, — обыкновенный шарж.
Все поддержали.
Александр Андреевич успокоился и ска-
зал:
— Конечно, шарж есть шарж, но Саянов-
то, черт возьми! Представляю, сколько удо-
вольствия этот рисунок доставит Саянову!
112
А. Прокофьев
ДУНАЕВСКИЙ, ГУТМАН
И «КАХОВКА»
Д. Гутман
Ленинград 30-х годов. Театр эстрады и
миниатюр. Художественный руководитель
театра И. О. Дунаевский. Главный режиссер
Д. Г. Гутман.
Сижу на репетиции. Делаю зарисовки.
Гутман говорит актеру:
— Много жестов. Много мимики! Делайте
все экономнее!
— Я ищу зерно, — отвечает актер.
— Это не элеватор, а театр — здесь играть
надо!
— Много текста! — кричит Гутман. — Где
автор? Надо сократить текст!
— Пойдемте в кабинет, — тихонько гово-
рит мне Дунаевский, — я вам расскажу, что
это за человек.
Однажды, — продолжает он, — с Гутма-
ном был такой случай. Он снимался в фильме
«Дети капитана Гранта» в роли полковника,
типичного шотландца, с большими бакенбар-
дами по моде того времени.
— Сегодня, — сказал оператор, — мы вас
будем снимать в профиль. Вы пройдете перед
аппаратом и произнесете такой-то текст.
Через пятнадцать минут Гутман был го-
тов. Он загримировал только одну сторону
лица — ту, которую видит кинокамера, и на-
клеил только одну бакенбарду.
— Вот что такое Давид Гутман. Дайте ему
волю, и он сократит все! Впрочем...
Дунаевский садится к роялю.
— Послушайте, новая песня.
Пальцы его ложатся на клавиши. Он поет:
— Кахо-овка, Кахов-ка, родна-я винтовка...
Голоса никакого. Но поет он взволнованно.
Музыка удивительно сливается со стихами.
Дунаевский кончает петь и поворачивает
ко мне голову. Я вижу вопросительную
улыбку.
— Как вам нравятся слова? — спрашивает
он. — Можно ли здесь что-нибудь сокращать?
— А разве Гутман хотел сокращать?
— Представьте, — говорит Дунаевский. —
Он двое суток продержал стихи... — Дунаев-
ский улыбается и протягивает мне листок
бумаги. Я вижу напечатанный на машинке
текст песни, а под ним рядом с подписью
Михаила Светлова красным карандашом:
«Из песни слова не выкинешь! Д. Гутман».
114
И. Дунаевский
СО СТОРОНЫ ВИДНЕЙ
Человек очень редко видит себя
таким, каков он есть, а если даже
он и узнает себя, то неприятно пора-
жен, когда художник передает его
наружность правдиво.
О. Роден
— Я очень люблю шарж, — сказал Рости-
слав Плятт. При этом он, смеясь, рассматри-
вал шаржи на своих знакомых.
Увидев шарж на себя, он сказал:
— Да-да... Я такой... Я узнаю себя...
Он растянул рот в улыбку, но в глазах его
была тоска.
116

ТАЛАНТ И СКРОМНОСТЬ
Михаил Аркадьевич Светлов высоко ценил
остроумные, мудрые афоризмы Эмиля Крот-
кого, выходившие под рубрикой «Отрывки
из ненаписанного». Многие он помнил на-
изусть и приводил во время бесед с друзья-
ми. Вот некоторые из них:
«В искусстве не все боги. На одного Апол-
лона приходится четверка лошадей».
«Перья у писателя были — ему не хватало
крыльев».
«Есть люди, в присутствии которых не-
вежливо быть талантливым».
Светлов говорил:
— Это удивительно! Такое достойно пера
Кузьмы Пруткова. В свою очередь Эмиль
Яковлевич Кроткий восторгался поэзией
Светлова.
Он не упускал случая сказать, что стихи
«Живые герои», «Возвращение», «Италья-
нец»... пленяют его высокой любовью поэть
к людям.
Любопытно, что Светлов и Кроткий, почти
три десятилетия посещая одни и те же ре-
дакции и Дом литераторов, почему-то долгое
время не были знакомы.'
Познакомились они лишь в 50-х годах, но
встречались редко и неназойливо, как это
обычно бывает между людьми, ставящими
другого выше себя.
Однажды Кроткий мне огорченно сказал:
— Вчера я встретил Светлова. Я хотел
поклониться ему, но не решился. А что, поду-
мал я, если он спросит: «Кто вы такой?»
Я рассказал об этом Светлову.
— Представь, — ответил он смутясь, —
и я видел его вчера. Хотел с ним поздоро-
ваться, но постеснялся, а вдруг он меня не
узнает!
118
Э. Кроткий и М. Светлов
ГДЕ МЕХАМЕДП
Мейерхольд ставил «Даму с камелиями».
— Я все время занят спектаклем» — ска-
зал он, — позировать некогда. Приходите в
театр и рисуйте во время репетиции.
В проходной пропуска не оказалось, и я
послал Мейерхольду записку — мол, как же
так?_ Через некоторое время вышел худой,
рыжий человек и провел меня в зал.
В этот момент мы услышали громкий
скрипучий голос:
— Где Мехамед?! Почему нет Мехамеда?!
Мой проводник удивленно сказал:
— Я здесь, Всеволод Эмильевич, вы же
сами поручили мне встретить художника.
Но лицо Мейерхольда выражало удивле-
ние и даже растерянность.
— Кто это кричал? — тихо спросил он.
— Где Мехамед?! Почему нет Мехаме-
да?! — раздалось вновь.
Мейерхольд взглянул на сцену и присел
от хохота.
По его замыслу в качестве одного из эле-
ментов спектакля на сцене в клетке сидел
попугай. Это он с мастерством актера-паро-
диста подражал голосу Мейерхольда.
Позже я узнал, что Мейерхольд не начи-
нал репетиций без своего помрежа И. Д. Ме-
ламеда. Он переименовал его в Мехамеда
и всякий раз перед началом работы, неза-
висимо от того, нужен или не нужен был
помреж, кричал:
Ю, Юрьев
С. Мартинсон
— Где Мехамед?! Почему нет Мехамеда?!
Этот возглас, повторявшийся изо дня в
день, и заставил заговорить попугая.
Один из талантливейших мейерхольдов-
ских актеров Сергей Александрович Мартин-
сон рассказывал мне о курьезной своей раз-
молвке с Всеволодом Эмильевичем.
После того как великая французская
актриса Сара Бернар произвела фурор испол-
нением роли Гамлета, Мейерхольд загорелся
идеей поставить «Гамлета» в своем театре
с Зинаидой Райх в заглавной роли. Столь
странная идея вызвала естественное недоуме-
ние в труппе. И когда Мейерхольд спросил
Мартинсона, какую роль он хотел бы сыграть
в этом спектакле, тот ответил:
— Если Зинаида Райх будет играть Гамле-
та, я согласен только на Офелию.
Многие актеры» работавшие с Мейерхоль-
дом, жаловались, что он насилует их твор-
ческую индивидуальность, требуя точного
воспроизведения его режиссерских показов.
— Это у вас не выходит, — говорил он, —
внимательно смотрите за мной и повторяйте.
Тогда все выйдет.
Я был свидетелем иного случая.
В 1938 году в Александрийском театре Мей-
ерхольд возобновлял постановку «Маскара-
да». Во время репетиции Юрий Михайлович
Юрьев', исполнявший роль Арбенина, какой-
то эпизод сыграл по-новому. Всеволод
Эмильевич заставил его повторить этот эпи-
зод несколько раз. Нако'нец, при очередном
требовании повтора, Юрьев спросил:
— Что же я делаю не так? Вы бы мне
объяснили.
— То, что вы делаете, — ответил Мейер-
хольд, — мне так нравится, что я хочу это
посмотреть еще раз.
120
В. Мейерхольд
ЗАСТОЛЬНАЯ ФАНТАЗИЯ
Слава обрушилась на него рано. В двад-
цать три года он стал чемпионом мира. Такого
в истории шахмат не бывало. С тех пор за
ним охотятся журналисты. Хотят узнать что-
нибудь необыкновенное из его шахматной
биографии.
Однажды я встретился с Михаилом Та-,
лем в Доме журналистов. На лице его была
улыбка, выражающая то ли лукавство, то ли
смушение.
— Ну и пошутил же я сейчас, — сказал
он. — Зашел сюда поужинать. Соседом по
столику оказался- репортер. Узнал меня и
сразу: «Расскажите, да расскажите, что-ни-
будь эдакое...» А что рассказать? Журналисты
знают обо мне куда больше, чем я сам. Но
парень оказался настырный. Вижу — от него
не отделаться. И я стал импровизировать.
Д. Кугультинов
«После матча, — сказал я репортеру, —
увенчанный, вернулся я домой в Ригу. Естест-
венно: гости, друзья, поздравления... Один из
гостей, врач-психиатр рассказал, что у него
есть больной юноша, страдающий манией
шахматного величия. В клинике он у всех
выигрывает, и, возможно, единственный спо-
соб вылечить его, это попробовать — «клин,
клином». Обыграть. А вдруг поможет.
Отчего же не помочь, подумал я, и в
условленное время пришел в больницу.
Расставили партию. Сделали несколько
ходов.
Специалисты иногда называют стиль моей
игры «хаотическим», но такого, что вытворял
на доске мой партнер, вообразить невозмож-
но. Еще десяток ходов, и я... под матом. Смот-
рю на победителя — тощий, бледный, глаза
горят...
Врач растерян. Рухнула последняя надеж-
да. А больной снова расставляет фигуры.
Отреваншировался я не без труда. После про-
игрыша партнер мой сник, взгляд потух. Иг-
рать больше не стал. Его увели в палату/’
Через несколько месяцев даю сеанс в пар-
ке. За одной из досок — розовый, упитанный
молодой человек. Играет старательно, осто-
рожно, даже с некоторым знанием теории,
но слабенько. Проиграл. Вежливо улыбнулся.
Поблагодарил...
По какому-то жесту я узнал его. Значит,
помогло. Вылечился!..»
Вот и вся придуманная за столиком ис-
тория.
И представьте: я импровизировал, а репор-
тер записывал. Я шутил, а он принял это
всерьез. Не дай бог, еще опубликует, — закон-
чил свой рассказ Таль.
Прошло много лет. В марте 1972 года ко
мне пришел поэт Давид Кугультинов. Первое,
о чем он заговорил, было:
— Перелистывал я старые газетные под-
шивки и обнаружил интереснейшую статью.
О том, как Михаил Таль играл с сумасшед-
шим. Это так меня потрясло, что я написал
поэму «Шахматист». Ты знаком с Талем, я
принес ее тебе...
Он протянул свежий номер журнала «Наш
современник».
Через несколько дней я показал журнал
Талю. Он прочитал поэму и смущенно прого-
ворил:
— Вот и плоды застольной фантазии, —
но тут же улыбнулся и добавил: — А все же
интересно придумано?
122
/Л. Таль
БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ!
Мы познакомились в 1947 году. Михаил
Федорович Астангов пригласил меня к себе
на Большую Калужскую.
Меня поразил его острый, стремительный,
даже несколько пугающий взгляд. С первого
мгновения нашей встречи стало ясно, что его
надо рисовать обязательно в движении. Даже
когда он сидел за столом, спокойно беседуя,
казалось, что в нем заключена туго сжатая
пружина, готовая вот-вот распрямиться с не-
удержимой силой.
Я присматривался к нему, выискивая наи-
более выразительный для рисунка ракурс.
— Вот вы говорите, что у меня счастливая
актерская судьба, — сказал Астангов, — что
я сыграл много интересных ролей. Это дей-
ствительно так. Но у каждого актера есть
роль, о которой он мечтает всю жизнь. Я еще
не сыграл заветной роли.
... Спустя несколько лет я снова рисовал
Астангова.
Он приехал ко мне в мастерскую и сразу,
с порога заговорил:
— Наконец-то! Наконец-то я сыграю Гам-
лета! Репетирую днем и ночью. Репетирую
дома, в театре, в автобусе, везде. Посмотри-
те, — он прошелся по комнате, несмотря на
возраст, стройный и гибкий, — я еще гожусь
для этой роли. Впрочем, — добавил Астан-
гов,— Гамлет — роль не возрастная, а глу-
бинная.
На премьеру я не попал. Помешала бо-
лезнь. Если судить по рецензиям, спектакль
имел успех. Но...
Летом 1964 года мы встретились в актер-
ском доме отдыха в Рузе. Там есть кафе с
уютным названием «Уголек». В нарушение
врачебных запретов мы заказали по рюмке
коньяку и чашке кофе.
Я высказал сожаление, что мне так и
не удалось посмотреть Гамлета.
— Не беда, — сказал Астангов, — конеч-
но, в спектакле есть много такого, чего я не
смог бы сделать лет тридцать назад. И все
же, — Астангов раскрыл ладонь, как будто
держал череп Йорика, — счастлив актер,
когда он играет заветную роль своевременно.
Только ему дано ответить на этот вопрос.
124
М. Астангов
КАВАЛЕРГАРД ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА
Тринадцатый пленум московских писате-
лей. По ходу пленума мы, группа поэтов и
художников, выпускаем стенную сатириче-
скую газету «Взирая на лица».
В комнату редколлегии часто заходят уча- •
стники пленума. Среди них выделяется высо-
кая, статная фигура в генеральской форме.
Это — Алексей Алексеевич Игнатьев.
Потомок старинного графского рода, адъю-
тант Куропаткина в русско-японскую войну,
затем военный атташе Российской империи
во Франции, сейчас он генерал Советской
Армии. Он еще и член Союза советских писа-
телей — автор популярной в годы войны кни-
ги мемуаров «50 лет в строю», обличающей
прогнившую верхушку царской армии и ри-
сующей душевное величие русского солдата.
126
Я прошу разрешения нарисовать его.
— Опасно, — говорит он с улыбкой. — В
царское время русские сатирики не очень-то
жаловали генералов. Но все же рискну. Авось
и в этом отношении положение у нас изме-
нилось к лучшему.
Стоящий рядом Александр Безыменский,
как бы в подтверждение последней фразы
Игнатьева, читает эпиграмму:
В нем пылок творческий азарт,
Он молодеет год от года:
Сегодня он кавалергард
Его Величества Народа.
Минут через тридцать шарж и эпиграмма
появляются в газете «Взирая на лица».
А. Игнатьев
ЗАКОН ОТЦОВ, ИЛИ ЗА длинным
столом
Весной 1952 года мне сообщили из редак-
ции, что в Москву приехал Самед Вургун.
Надо сделать рисунок.
Я созвонился с ним. Мы условились встре-
титься на следующее утро.
Среди ночи зазвонил телефон. Самед.
— Прямо беда, — сказал он, — я в Москве
не могу спать. У нас в Баку день — белый,
ночь — черная. А у «вас — день серый, ночь —
серая. Вместо того чтобы ворочаться без сна,
приду к тебе сейчас. Посидим, поговорим...
Беседа длилась до рассвета и закончилась
чтением стихов. Самед читал по-азербай-
джански.
Я слушал и рисовал.
Кончив читать, он взглянул на рисунок.
— По закону моих отцов, — сказал он, —
я должен тебя убить. На Востоке нет страш-
нее врага, чем тот, кто смеется над тобой и
заставляет смеяться других. Я пришел к тебе,
пил с тобой вино, читал стихи, а завтра люди
раскроют газету и скажут: «Вот какой смеш-
ной этот Самед Вургун!»
— Ну что ж, — сказал я, — если таков за-
кон, убивай.
— Увы, — сказал Самед, — когда я шел
сюда, я знал на что иду. На сей раз закон
отцов будет нарушен.
Днем мы вместе обедали у Самеда в го-
стинице «Москва». В ресторане было много
свободных маленьких столиков. Самед вы-
брал . большой — человек на двадцать.
— Не лучше ли нам сесть за маленький, —
предложил я, — там уютнее.
— Что ты, — возразил Самед. — В этой
гостинице останавливается много знакомых.
Они могут прийти сюда. Как же я буду уго-
щать их за маленьким столом?!
128
С. Вургун
ЛИТЕРАТУРНАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ
Было девять утра. Популярный комедий-
ный артист С. Н. Филиппов беспокойно по-
глядывал на часы. Я попросил его не пози-
ровать, а лучше что-нибудь рассказать.
— Не люблю говорить о театре, — сказал
он. — Куда забавнее история, которая случи-
лась с моими друзьями. Назовем их Саша и
Люся. Он — актер. Она — литератор. У них
неплохая библиотека. Книги, которыми они
пользуются, стоят поближе. А были такие,
к которым годами не прикасались. В эти
книги, зная, что Люся туда не заглянет, Саша
имел обыкновение сунуть с получки десятку,
другую. Так. На всякий случай.
Однажды Люся уехала в Дом творчества.
Саша остался на положении холостяка. Обе-
дал в столовых, ресторанах — расходы уве-
личились, и деньги кончились раньше, чем
предполагалось. «Вот когда пригодится «за-
начка», — подумал он и уверенно направился
к книжному шкафу.
На полках шла нормальная книжная
жизнь: Татьяна писала письмо Онегину, Анна
Каренина бросалась под поезд, Раскольников
убивал старуху, Дон Кихот воевал с мельни-
цами, нерешительный Гамлет, как и сотни
лет назад, задавал все тот же вопрос...
Все было на своем месте. Только тех книг,
в которые Саша прятал деньги, не было.
Вместо них выстроился длинный ряд новень-
ких томов литературной энциклопедии.
«Что за чертовщина?!» — подумал Саша.
Он еще и еще раз осмотрел полки. Нуж-
ных книг как не бывало. Энциклопедия, ска-
лясь золотыми буквами, явно издевалась
над ним.
— Это уже наглость! — рассердился он и
решительно сложил так нелепо вторгшиеся в
его жизнь все тома Литературной энциклопе-
дии в чемодан.
... Выйдя из букинистического магазина,
Саша не сразу пришел домой, а вечером не
смог открыть дверь. Ключ наткнулся на
встречный, вставленный изнутри. Дверь
открыла Люся, вернувшаяся раньше срока.
— Саша, — сказала она, — куда делась ли-
тературная энциклопедия?
— Понимаешь, тут ко мне заходил один
приятель, — забормотал Саша, — и попросил
что-нибудь почитать...
— Странно, что твоему приятелю понадо-
билось читать сразу всю энциклопедию, —
перебила Люся. — Он хоть честный человек?
— А что? — спросил Саша.
— А то, — ответила Люся, — что, когда я
решила избавиться от ненужных книг, я на-
шла в них деньги и переложила в Литера-
турную энциклопедию...
Тут Филиппов взглянул на часы и прервал
рассказ.
— Как бы не опоздать, — сказал он, — бу-
кинистический открывают в одиннадцать.
130
С. Филиппов
ТРАГИКОМИЧЕСКОЕ
А. Менделевич
— Не понимаю, в чем дело, — разводил
руками Владимир Яковлевич Хенкин, — вы-
хожу на сцену, еще ничего не сказал, а зри-
тели уже смеются.
Самим богом созданный для комедии, Вла-
димир Яковлевич почти всегда, когда я встре-
чал его, заводил разговор о том, как надо
исполнять трагические роли. «Либо критико-
вал разных исполнителей Гамлета, Чацкого,
Фердинанда... Либо объяснял и показывал,
как их надо играть.
— Вы, дорогой, не удивляйтесь, — говорил
он, — комиком может быть только актер, по-
нимающий природу трагического.
Я рисовал его в тот момент, когда он
гримировался для водевиля «Лев Гурыч Си-
ничкин». Зеркало было расположено высоко.
Чтобы видеть свое отражение, низенький,
кругленький, раздетый до пояса Хенкин усел-
ся на спинке стула.
В это время в комнату вошел друг Хен-
кина, знаменитый в те годы конферансье
А. Менделевич.
— Володя, — сказал он ехидно, — ты всю
жизнь занимался не своим делом. Росси,
Сальвини и Качалов рядом с тобой жалкие
клоуны. Ты только взгляни на свое изображе-
ние, и тебе йсе станет ясно.
Хенкин посмотрел на рисунок и молча
пошел на сцену.
В антрактах он был неразговорчив.
И уже после спектакля, сменив костюм
Синичкина на свой обычный, он попросил
еще раз показать шарж.
— М-да, — сказал он, — с такой фигурой
Фердинанда не сыграешь.
132
В. Хенкин
ГРОССМЕЙСТЕР
И стар, и млад, от читателей «Крокодила»
до счастливых обладателей «Веселых карти-
нок», рады встрече с героями произведений
Ивана Семенова. Художник с безудержной
фантазией и с тонким юмором щедро засе-
ляет свои листы множеством действующих
лиц в самых разнообразных позах, ракурсах,
движениях, ситуациях... Недаром, определяя
главное в творчестве Ивана Максимовича
Семенова, его называют гроссмейстером мно-
гофигурной композиции.
Быть может, это «гроссмейстерское» зва-
ние и определило его любовь к фигуркам
деревянным, которые в часы досуга он с удо-
вольствием передвигает по шахматной доске.
Признаюсь, и я не чужд этому увлечению,
и вот уже более четверти века редкая наша
встреча с Семеновым обходится без сраже-
ния на черных и белых клетках.
Случилось так, что, бывая у меня, Семе-
нов познакомился с моими друзьями — круп-
нейшими шахматистами и среди них — с
Юрием Авербахом. Поклонник семеновских
рисунков, Юрий Львович с присущим ему
тактом не вмешивался в наши баталии и,
естественно, не высказывал своего мнения
о классе нашей игры, хотя и говорил, что
переживания, связанные с шахматными по-
бедами и поражениями, столь же драматичны
как у профессионалов, так и у любителей.
Недавно Ивану Максимовичу Семенову
присвоили звание народного художника СССР.
Узнав, что это событие будет ознаменовано
торжественным вечером в редакции «Кроко-
дила», Авербах пришел ко мне.
— Хочу, — сказал он, — вместе с вами
пойти в редакцию на чествование нашего дру-
га. Тем более, — добавил он, показывая на
портфель, — что я для него кое-что припас.
Праздничный вечер был насыщен весель-
ем и остроумием. В адрес виновника торжест-
ва, любимца редакции, лидера крокодильских
художников произносили эпиграммы, читали
юмористические оды, провозглашали тосты.
Но вот слово предоставляется Авербаху.
Он неторопливо расстегивает свой портфель
и извлекает неказистую шахматную доску.
— Эта доска, — говорит он, — до сегодняш-
него дня лежала на столике в редакции жур-
нала «Шахматы в СССР». Она заняла это
место еще до того, как я стал редактором
журнала. На ней играли и комментировали
партии крупнейшие шахматисты современ-
ности и все советские чемпионы мира. Я с
удовольствием вручаю ее Ивану Максимовичу.
Авербах раскрывает доску и читает вслух
дарственную надпись: «Гроссмейстеру мно-
гофигурной композиции, народному худож-
нику СССР Ивану Семенову — Президент
шахматной федерации СССР, гроссмейстер
Юрий Авербах».
134
I. Семенов

НЕ БОЙТЕСЬ СОБСТВЕННОЙ ТЕНИ
— Я специально создан для шаржа, —
шутил Михоэлс о своей внешности и прово-
дил указательным пальцем впереди лица, как
будто рисовал в воздухе линию собственного
профиля.
Небольшого роста, лысый, с взъерошенны-
ми на висках и затылке остатками волос, вы-
пяченной вперед нижней губой, приплюсну-
тым носом, он на первый взгляд казался
поразительно некрасивым.
Но недаром Михоэлс говорил, что глаза и
мозг сотканы из одного материала. Озарен-
ные мыслью, эти «два кусочка обнаженного
мозга» преображали почти уродливые про-
порции его лица в гармонические и вдох-
новенно красивые.
Однажды я пришел к нему в театр в тот
момент, когда Соломон Михайлович беседо-
вал с корреспондентом, не помню уже какой
газеты. Начала беседы я не застал.
— ... Какой же я МХАТоед? — говорил Ми-
хоэлс. — Разве я не говорю «учитесь у Стани-
славского!» Но «Система», это не поваренная
книга, где можно найти рецепты для приго-
товления любого театрального блюда. «Систе-
ма» учит искать своих решений. Быть самим
собой. Не бояться собственной тени.
— Представьте, — сказал Михоэлс. — По
залитой солнцем земле идет человек. Рядом
с человеком — его тень. От того, какой сторо-
ной он повернут к солнцу, тень движется
либо спереди, либо сбоку, либо позади, но сле-
дует за ним неотступно. Бывает, что эта на-
зойливая тень даже начинает раздражать
136
человека. Он прячется в тени чего-то больше-
го, чем он сам, и его маленькая тень исче-
зает — она растворяется в большой.
Кажется, ничего особенного не случилось?
Нет! Случилась большая беда!
На человека перестало светить солнце.
В беседах Михоэлс удивлял умением об-
разно, афористично выражать свои мысли.
О драматурге С. он сказал:
— В его пьесе почти все правильно. И но-
мер дома. И номер квартиры. Только улица
не та.
После просмотра спектакля, поставленно-
го режиссером Н.:
— Я как будто побывал в городской ба-
не — есть лоханки, веники, парилка... Но как
только намылился, перестала идти вода.
О критике X.:
— Критик должен быть чистоплотным.
А этот? Он не моет руки перед тем, как пи-
сать рецензию.
О Мейерхольде:
— Его режиссерская фантазия подобна си-
ле Одиссея. Только он был способен натянуть
тетиву своего лука.
Говоря о таланте, Михоэлс приводил цита-
ту из Шолом-Алейхема:
— Талант — что деньги: у кого они есть —
есть, а у кого нет — нет.
И добавлял от себя:
— Его можно либо приумножить, либо рас-
швырять по мелочам...
С. Михоэлс
ЗДРАВСТВУЙ, ДРУГ
Я сидел в гостиной Центрального дома ли-
тераторов, в обществе молодых поэтов, еще
студентов Литинститута. Они говорили о
трудностях и радостях работы над перевода-
ми стихов с* языков братских литератур на
русский. Произносились имена прославлен-
ных писателей многих наших республик.
Имена, ставшие знакомыми и близкими всем
народам нашей страны благодаря усилиям
переводчиков.
Я. Козловский
Тогда я услышал впервые новое, до того
незнакомое мне имя Расул.
Оно было произнесено без фамилии, пото-
му что, как выяснилось, поэты говорили о
своем однокурснике по Литинституту.
В это время к столику подошел улыбаю-
щийся молодой человек, небольшого роста,
с коричневыми, падающими на лоб волосами.
Его радостно встретили и познакомили со
мной.
— Дыкий горэц, Расул Гамзатов, — весело
представился он.
Случилось так, что оба мы жили в одной
гостинице и часто заходили друг к другу.
Расул, принимая меня, говорил:
Н. Гребнев
— Когда приходит гость, он должен чувст-
вовать себя так, будто это я у него в гостях.
Каждая встреча с ним была наполнена
обаятельным юмором.
В кафе Дома писателей художники и поэ-
ты оставляют на стене живописные и стихот-
ворные автографы: шаржи, эпиграммы, афо-
ризмы... Как-то я сказал Расулу, что намерен
изобразить его на этой стене.
— В каком месте? — спросил он.
Я показал.
Через несколько дней я пришел в ЦДЛ с
кистями и красками. Но рисунка не сделал.
Место на стене было занято стихами Расула
Гамзатова. Вот они:
Пить можно всем,
Необходимо только
Знать, где и с кем,
За что, когда и сколько.
Теперь он — поэт, которого знает весь мир.
Он сед и умудрен годами. Но по-прежнему
его можно встретить за столиком в Централь-
ном доме литераторов в обществе его бывших
однокурсников поэтов Наума Гребнева и Яко-
ва Козловского. Тех, кто четверть века назад
говорили о радостях работы над переводами
стихов на русский язык и от которых я впер-
вые услышал имя — Расул.
— Без них, — говорит Гамзатов, — я был
бы только аварским поэтом. Они же открыли
мне путь к сердцам читателей многих на-
родов.
Как и прежде, Расул радостно открыт лю-
дям. Когда его знакомят с хорошим челове-
ком, он, весело пожимая руку, говорит:
— Дыкий горэц, Расул Гамзатов.
А встречаясь с добрыми старыми знако-
мыми:
— Здравствуй, друг!
138
Р. Гамзатов
РОМАНТИКА И ШАРЖИ
Более сорока лет прошло с момента наше-
го знакомства. И по сей день Федор Павлович
Решетников, теперь уже народный художник
СССР и академик, приходит в мое жилище
у Кировских ворот, расположенное рядом с
бывшим зданием ВХУТЕМАСа, а позднее
Полиграфического института, где кипели
наши студенческие годы.
— Прихожу к тебе, — говорит Федя, — как
будто возвращаюсь в молодость.
И действительно, лишь в первые минуты
наших встреч я вижу на его лице следы про-
житых лет. Но начинается беседа, и передо
мной снова молодой романтик и мечтатель,
мастер веселых розыгрышей, преисполнен-
ный юмора, — Федя Решетников.
Встречаясь, мы, как это принято у всех
художников на свете, показываем друг другу
свои последние работы.
Недавно, когда Решетников пришел ко
мне, я показал ему шаржи, составляющие эту
книгу, и среди них рисунок, сделанный в те
дни, когда он впервые выставил свою картину
«Опять двойка».
Разговорясь, мы вспомнили, какую роль
в жизни Феди сыграло то, что он рисует'
шаржи.
Слово о необычной этой истории уместнее
передать ему самому. Вот его рассказ:
— Летом 1932 года, когда готовилась
экспедиция ледокола «Сибиряков», я пришел
в Главсевморпуть к Отто Юльевичу Шмидту
с мечтой попасть в экипаж ледокола. На лю-
бую должность: подметальщиком палубы,
подручным кочегара, младшим матросом...
— Об этом не может быть и речи, молодой
человек, — решительно сказал начальник
экспедиции. — Ледокол уходит через неделю,
а экипаж укомплектован год назад.
В тот же день, уложив в чемоданчик бу-
магу, карандаши, кисти и краски, я отправил-
ся в Архангельск.
«Проберусь незаметно на ледокол, — ре-
шил я, — и спрячусь в трюме, а когда судно
выйдет в океан, объявлюсь перед Шмидтом.
Не выбросят же меня за борт».
В подходящий, как мне казалось, момент
я стал взбираться по трапу и тут же... по-
пался на глаза секретарю экспедиции Леони-
ду Муханову. К счастью, мы были знакомы.
— Тебя что, — спросил он, — Шмидт за-
числил в экипаж?
Не видя другого выхода, я выложил ему
все.
— Вот что, — сказал Муханов, — ты не
мышь и в трюме не спрячешься. Тем более,
что человеку надо не только есть. Пойдем ко
мне в каюту, до приезда Шмидта три дня.
Авось что-нибудь придумаем.
На следующий день с утра Муханов по-
очередно вызывал в кают-компанию членов
экипажа и вел с ними беседы. Я сидел в сто-
ронке и, как будто что-то записывая, рисовал
на них шаржи.
Но вот пришел радист ледокола Эрнст
Кренкель.
— Что это за тип, — спросил он у Муха-
нова, — сидит, что-то пишет?
— Ничего он не записывает, — ответил
Муханов, — Федя, покажи.
Кренкель смеясь рассматривал рисунки.
И тут Муханов рассказал ему обо мне. Про-
никнувшись живейшим сочувствием, Крен-
кель включил в наш заговор начальника ки-
ногруппы Владимира Шнейдерова и еще не-
сколько членов экипажа.
В момент приезда Шмидта в кают-компа-
нии стояла толпа участников экспедиции и
хохотала.
Там была устроена выставка шаржей
«Ледовитый Крокодил».
— Что здесь происходит? — спросил во-
шедший Шмидт. Но увидев рисунки, тоже
рассмеялся.
— Кто это сделал?
— Вот он, — показал на меня Муханов.
Пристально вглядевшись и узнав меня,
Шмидт нахмурился, повернулся к выходу, но
плечи его тряслись от смеха. А вслед за ним
шла делегация ходатаев...
А в следующую экспедицию на «Челюски-
не» Отто Юльевич пригласил меня сам.
Вот как сплелись в моей жизни романтика
и шаржи — закончил свой рассказ Вице-Пре-
зидент Академии художеств Федор Павло-
вич Решетников.
140
Ф. Решетников
ОГЛАВЛЕНИЕ
ОТ АВТОРА	5	ЗА ПРЕДЕЛАМИ РАМЫ	76
ВСТРЕЧА НА БАСКОВОМ...	6	ВЗИРАЯ НА ЛИЦА	78
ВО ВЕСЬ ГОЛОС	8	БЫВАЮТ ВСТРЕЧИ РАЗНЫЕ...	80
ДЖЕНТЛЬМЕН И ЛЕДИ	10	В ТРАДИЦИОННОЙ ПОЗЕ	82
ТЕТЯ КАТЯ	12	ИЗ-ЗА УГЛА	84
ЗАТЯНУВШИЙСЯ АНТРАКТ	14	ЮБИЛЕЙ	86
СЛЕДУЯ ПОГОВОРКЕ	16	ФИОЛЕТОВАЯ КАРЬЕРА	88
ПЕРВЫЙ ГОНОРАР	18	ИГРАЙ, МОЙ БАЯН	90
НА ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ...	20	НЕ ВСЕ ПОТЕРЯНО...	92
СКАЖИ ХОРОШЕЕ ЖИВОМУ	22	СИКСТИНСКАЯ МАДОННА	94
СИГАРЕТЫ «ТРОЙКА»	24	СЛОВА НЕ НУЖНЫ	96
МАТЬ-ЭСТРАДА	26	ИМЯ-ОТЧЕСТВО	98
СТАРИК И МОРЕ	28	В АНСАМБЛЕ	100
ЧТО ЕСТЬ КРИТИКА	30	БЕЗ ВИНА ВИНОВАТЫЙ	102
ПРОБЛЕМА СХОДСТВА	32	ВСТРЕЧА НЕ СОСТОЯЛАСЬ	104
ШАХРАЗАДА	34	РОЖЬ В ПАЛИСАДНИКЕ	106
БРАТЬЯ	36	ДИАЛОГ	108
ТАЛАНТЫ И «ПОКЛОННИКИ»	38	ПРАВО НА ПУБЛИКАЦИЮ	110
И СПИТ И ВИДИТ	40	НА ПОЛНОЙ ВЗАИМНОСТИ	112
ПРАВО ХВАЛИТЬ	42	ДУНАЕВСКИЙ, ГУТМАН	
БЕРНС, МАРШАК И ШОТЛАНДСКИЕ		И «КАХОВКА»	114
ЖЕЛУДКИ	44	СО СТОРОНЫ ВИДНЕЙ	116
ИСКУССТВО и жизнь	46	ТАЛАНТ И СКРОМНОСТЬ	118
НЕРАСКУРЕННАЯ ТРУБКА	48	ГДЕ МЕХАМ ЕД?!	120
ПАПА БРЯНЦЕВ	50	ЗАСТОЛЬНАЯ ФАНТАЗИЯ	122
В РЕДАКЦИОННОМ КОРИДОРЕ	52	БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ?	124
РАЗНЫЕ ХАРАКТЕРЫ	54	КАВАЛЕРГАРД ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА	126
А СУДЬИ КТО?	56	ЗАКОН ОТЦОВ, ИЛИ ЗА ДЛИННЫМ	
ВЕЧНОЕ ПОКОЛЕНИЕ	58	СТОЛОМ	128
ВЕСЕННЕЕ ЛИЦО	60	ЛИТЕРАТУРНАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ	130
ТРОЙНОЙ СЕАНС	62	ТРАГИКОМИЧЕСКОЕ	132
ЖИВОПИСЬ	68	ГРОССМЕЙСТЕР	134
ПУШКИН И МИЛИЦИОНЕР	70	НЕ БОЙТЕСЬ СОБСТВЕННОЙ ТЕНИ	136
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ НАТУРЩИКИ	72	ЗДРАВСТВУЙ, ДРУГ	138
ЧУВСТВО ЦВЕТА	74	РОМАНТИКА И ШАРЖИ	140
Иосиф Ильич Игин
Я ВИДЕЛ ИХ...
Редактор В. Г. Александров
Художественный редактор И. М. Русина
Технические редакторы Н. Л. Неретина,
Н. И. Клепикова
Корректор Т. Д. Емельянова
Оформление художника И. С. Жихарева
«Изобразительное искусство». Москва. 1975
Москва 129272, Сущевский вал, 64
Сдано в набор 18/IV-74 г. А06767. Подписано в пе-
чать 28/111-75 г. Формат 70 х 90 1/16. Бумага офсетная
100 г. Печ. л. 9. Усл. печ. л. 10,53. Уч.-изд. л. 9,124.
Изд. № 20-9. Заказ 2825. Тираж 50 000. Цена 1 р. 35 к.
Ленинградская фабрика офсетной печати № 1
Союзполиграфпрома при Государственном коми-
тете Совета Министров СССР по делам изда-
тельств, полиграфии и книжной торговли. 197101;
Ленинград, П-101, Кронверкская ул., 7.
Заказ № 2825
Зооо
I p. 35 к.
Черкасов	Толстой	Крученых
Маяковский	Ромм	Товстоногов
Шоу	Герасимов	Жаров
Корчагина-	Акимов	Таиров
Александровская	Хикмет	Колас
Ильинский	Берггольц	Герман
Чуковский	Михайлов	Никулин
Капабланка	Абдулов	Прокофьев
Горький	Ярон	Дунаевский
Олеша	Альтман	Плятт
Качалов	Яхонтов	Кроткий
Смирнов-Сокольский	Кукрыниксы	Светлов
Г улиа	Горяев	Мейерхольд
Моор	Эренбург	Таль
Зощенко	Неруда	Астангов
Кочарян	Иогансон	Игнатьев
Тарханов	Жуков	Вургун
Раневская	Твардовский	Филиппов
Яншин	Яблочкина	Хенкин
Утесов	Леонидов	Семенов
Маршак	Соловьев-Седой	Михоэлс
Охлопков	Андроников	Гамзатов
Бажов	Черемных	Решетников
Брянцев	Рыльский	и другие
ИГИН Я ВИДЕЛ ИХ...