Текст
                    QvG --------
ПЕРВАЯ
МИРОВАЯ
ВОИНА
дискуссионные
проблемы
истории
*Наука*

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИЙ ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОИНА дискуссионные проблемы истории Ответственные редакторы: академик РАН Ю. А. ПИСАРЕВ доктор исторических наук В. Л. МАЛЬКОВ МОСКВА <НАУКА» 1994
ББК 63.3(0)53 П 26 Работа выполнена при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований. (93-06-10608) Редакционная коллегия: Ю. В. КУДРИНА (зам. отв. редактора), В. С. ВАСЮКОВ, В. Н. ВИНОГРАДОВ, О. А. РЖЕШЕВСКИЙ, А. О. ЧУБАРЬЯН Рецензенты: доктор исторических наук Е. Б. ЧЕРНЯК, доктор исторических наук Т. М. ИСЛАМОВ П 26 Первая мировая война: дискуссионные проблемы истории.— М.: Наука, 1994. - 304 с. ISBN 5-02-010156-7 С глобального конфликта — Великой войны — начинается летоисчисление нашей эпохи, отмеченное глубочайшими потрясениями, революциями, процес- сами складывания и распада империй, «крестовыми походами» в целях переде- ла мира, противостоянием демократии и тоталитаризма. Путь не одной только России мог быть иным, если бы в 1914 г. не вспыхнула война между Антантой и блоком Центральных держав. Между тем, ни одно событие XX в. не хранит столько непознанного и неопознанного, как история первой мировой войны. Коллективный труд — первая после долгого перерыва попытка нового прочте- ния многих, в том числе и забытых, страниц истории Великой войны, включая и те, которые стали предметом развернувшейся сейчас острейшей полемики. Для специалистов-историков и широкого круга читателей. Editorial Board: JU. A. PISAREV (editor), V. L. MALKOV (editor), JU. V. KUDRINA (deputy editor), V. S. VASIUKOV, V. N. VINOGRADOV, O. A. RDZESHEVSKIY, A. O. CHUBARIAN The Reviewers: E. B. CHERNJAK, doctor of science (history) T. M. ISLAMOV, doctor of science (history) The First World War: the Controversial History Problems The Creat War as the global conflict starts and contemporary era, marked by the profound shocks, revolutions, creation and disintegration of empires, crusades for the world s redivision, collision between democracy and totalitarjsm. It was not only Russia that could choose another way if the war between Entente and Central Powers had not break out. Meanwhile, we can hardly find any event of the XX-th century that keeps so much of unknown and enigmatic as the history of the Great War. After the long interval this work marks the first attempt for the “new reading" of the many Great War history s pages, including those completely forgotten and those that became the point of keen discussion. П^042(ОДь- М7 74-11 П°ЛуГОДИе 1993 ББК 6X3(0)53 ISBN 5-02-010156-7 © В. Л. Мальков, В. С. Васюков, Ю. В. Кудрина и др., 1994 © Российская академия наук, 1994
К ЧИТАТЕЛЮ Последнее десятилетие, характерное глубокими сдвигами в со- циально-экономическом и политическом развитии многих стран и народов, вынудило по-новому взглянуть на истоки, природу и фор- мы всех этих многообразных процессов. Можно утверждать, что между учеными нет разногласий в отношении того, что историче- ски перемены, о которых идет речь, прямо или косвенно связаны с двумя мировыми («гиперболическими», как назвал их итальянский социолог Парето) войнами. В то же время трудно не согласиться с известным американским историком и дипломатом Джорджем Кен- наном, утверждавшим, что именно первая мировая война больше любой другой катастрофы в истории XX в. потрясла устои западной цивилизации, породив ее глубокий внутренний кризис1. Великая война 1914—1918 гг. определила на десятки лет вперед и доминанты в развитии международных отношений, вызвав пре- дельную их идеологизацию и поставив в центр глобальных процес- сов открытую и циничную борьбу за мировое лидерство, за гегемо- нию, за военное превосходство. Впервые роль военных машин, соединившись с понятием «на- циональная безопасность», с мессианскими устремлениями насиль- ственного создания нового мирового порядка, поднялась на недося- гаемую высоту. Сопутствующим продуктом стали доктрины из- бранного народа, восхваляющие войны и культ силы. Все это пере- плеталось с развалом старых просуществовавших десятки лет госу- дарственных структур, образованием новых государств, перекраи- ванием границ и территориальными захватами, появлением такого феномена, как «третий мир». В новую фазу вступили межнацио- нальные и межрасовые отношения, создав множество неразреши- мых коллизий, тлеющих под оболочкой демократических деклара- ций и международных договоров. Великая война, о которой поначалу не принято было говорить «первая», ибо сознание людей не допускало повторения этой тра- гедии, дала гигантский импульс социально-классовому размеже- ванию, вызвав раскол общества и ускорив процессы партийно- политической поляризации, дополненной духовным кризисом, бес- порядочным поиском новых ценностных ориентаций, утопическими грезами или метаниями разума, оставлявшими на уровне обы- денного массового сознания и тут и там злокачественные мета- стазы. Известный итальянский социалист и антифашист, погибший от рук убийц в 1936 г., Карло Росселли писал: «Фашизм нельзя 1 Kennan G. F. The Decline of Bismarcks European Order, 1875—1890. N. Y., 1979. P. 23. 3
объяснить только классовым интересом... Сектантство, дух при- ключений, романтические вкусы, мелкобуржуазный идеализм, националистическая риторика, сентиментальная реакция, вы- званная войной (курсив наш.— В. М), беспокойное желание но- вого, каким бы оно ни было,— безо всех этих причин фашизма бы не было»2. Радикальные идеи переустройства общества обретали жизнь и в иной предельно идеологизированной форме. Часть человечества вы- сказалась в пользу социалистического выбора. Великая война стала прологом революций 1917 г. в России, говоря словами генерала Ю. Н. Данилова, подготовленных длительным процессом ослабле- ния российской государственности и ошибочностью политики ее центральной власти, «не желавшей считаться с голосами и настрое- ниями широких масс»3. Вслед за тем последовала цепная реакция в мировом масштабе, хотя в других регионах революционные про- цессы не имели столь же взрывной, тотальный и фанатично бескомпромиссный характер. И почти повсеместно они постепенно угасли. Но мировая цивилизация в своем стадиальном развитии уже не вернулась к исходной точке, перейдя в иное историче- ское измерение. В крови и муках рождается новое человечест- во, писал в 1952 г. знаменитый французский историк Люсьен Февр и добавлял, что главной чертой эпохи стала ее непредсказу- емость4. Увы, как считают многие исследователи, история первой миро- вой войны остается «забытой войной». Насколько это правильно, можно спорить, но во всяком случае исследовательская деятель- ность в данной сложнейшей сфере длительное время не была силь- ной стороной отечественной историографии, не носила системати- ческого характера. Не удивительно, что история Великой войны в общественном сознании обрастала разного рода мифами, искажени- ями, а то и преднамеренными лже-толкованиями как более ранни- ми, так и более поздними по своему происхождению. Понятен в этой связи резкий крен в сторону пересмотра сталинских запове- дей — постулатов. И такое критическое переомысление традицион- ных трактовок полностью оправдано. Заметим, однако, что многие выдвигаемые сегодня гипотезы носят все еще чисто априорный, а порой откровенно спекулятивный характер. Безапелляционность и поспешность при вынесении «приговоров», назидательность и жаж- да во что бы то ни стало вписаться в игру политических стра- стей — вот чем очень часто грешат новейшие изыскания по данно- му разделу истории XX в., чье ключевое значение является сегодня самоочевидным. Но есть и другая сторона вопроса. Речь идет о выявлении силь- нейшей потребности провести ревизию «наследия» по причине вов- лечения в научный оборот ставших доступными важных архивных материалов, буквально понуждающих пересматривать старые пред- ставления и заново оценить драматический опыт 1914—1918 гг. 2 Росселли К. Либеральный социализм. Mondo Operaio, 1989. С. 149, 150. з Данилов Ю. Н. На пути к крушению. M., 1992. С. 3. 4 Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 9. 4
уже на базе объективных познавательных критериев и с учетом до- стижений мировой науки. Разумеется, попытка представить в обоб- щенном виде итоги этой только начинающейся работы сама не мо- жет не носить дискуссионного, поискового характера. Вот почему предлагая на суд читателя коллективный труд, его авторы и ре- дколлегия сознают, что в нем намечены лишь подходы к изучению ряда спорных вопросов, другие же — в силу главным образом недо- статка места — не могли быть подвергнуты рассмотрению. Сожа- лея об этом, стоит еще раз подчеркнуть, что работа должна быть продолжена на всю глубину исследовательского пространства, включая в первую очередь социально-экономическую и собственно военную историю.
РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ ОБЩИЕ ПРОБЛЕМЫ И ИСТОРИОГРАФИЯ АВСТРО-СЕРБСКИЙ КОНФЛИКТ - ПРОЛОГ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ (мифы и факты) Ю. А. Писарев О первой мировой войне написана необозримая литература, од- нако вопрос о роли Сербии и России в ее возникновении не выяс- нен до конца и вокруг него до сих пор продолжаются научные и околонаучные споры. Это обстоятельство объясняется двумя причинами: политиче- ской, так как обе бывшие противоборствующие коалиции — Цент- ральные державы и страны Антанты пытались свалить друг на дру- га вину перед историей за кровавую мировую бойню, унесшую свыше 10 млн человеческих жизней, и научную — в связи с тем, что исследователи при освещении данного вопроса пользовались разнохарактерными источниками, что и привело к различной, по- рой даже полярной, трактовке названной проблемы. Так называемые сербские трофейные документы. Долгие деся- тилетия историки были лишены возможности использовать подлин- ные архивные документы Министерства иностранных дел Сербии. В годы первой мировой войны они были вывезены из страны авст- ро-венгерскими оккупационными властями и подверглись специ- альной обработке имперского военного ведомства. Известный авст- рийский контрразведчик Макс Ронге в своей книге «Мастер шпио- нажа» показал, как производилась «стерилизация» упомянутых ма- териалов: захваченные в Сербии документы произвольно сокраща- лись, в них делались купюры, часть бумаг фальсифицировалась1. Этой работой во время войны занималась специальная комис- сия, созданная при Главной квартире имперской армии в г. Терези- енштадте (Тешине) под руководством начальника Разведыватель- ного отдела генерального штаба Австро-Венгрии фельдмаршал-лей- тенанта Августа Урбански фон Остримийца и министра по особым поручениям Понграца1 2. Уже в 1915—1916 гг. в австрийской и венгерской печати были опубликованы первые «Сербские трофейные документы». Так, 3 декабря 1915 г. венгерская газета «Пештер Ллойд» поместила сенсационную статью «Тридцать лет тайной дипломатии России на 1 Ronge М. Meister Spionage. Leipzig, 1935. S. 102—107. 2 См.: Писарев Ю. А. Новые документы и старые вымыслы о возникновении первой мировой войны // Вопр. истории. 1984. № 7. С. 156—162. 6
Балканах», в которой утверждалось, что российское и сербское правительства в течение многих лет вели подрывную работу против Австро-Венгрии3. 25 января 1916 г. австрийский официоз газета «Нойе фрайе прессе» («Новая свободная пресса») сделала новое сообщение о том, что в руки названной комиссии попала переписка царя Нико- лая II с сербским королем Петром I, которая подтвердила прежние обвинения против Сербии и России. В Петербурге, утверждала га- зета, не только знали о готовящемся заговоре на жизнь австрийско- го престолонаследника Франца—Фердинанда, но и подталкивали Сербию к участию в нем4. 28 июня того же года, в день двухлетней годовщины сараевско- го убийства, в органе оккупационных властей Сербии газете «Беог- радские новине» («Белградские новости») было напечатано сообще- ние о том, что комиссия по изданию «Сербских трофейных доку- ментов» располагает бумагами покойного российского посланника в Сербии Н. Г. Гартвига, якобы непосредственно замешанного в са- раевском деле5. С тех пор подобные сообщения стали появляться во время войны почти ежемесячно, а после ее окончания, когда в Па- риже была созвана международная мирная конференция, в Вене была издана трехтомная публикация документов «Внешняя поли- тика Сербии в 1903—1914 гг.», куда вошли все эти материалы6. Само Министерство иностранных дел Королевства сербов, хор- ватов и словенцев, как до 1929 г. официально называлась Югосла- вия, не имело возможности издать подлинные документы о внеш- ней политике государства из-за крайней скудости архивных источ- ников. Большинство важных материалов МИД Сербии все еще про- должало оставаться у австрийцев, часть разрозненных фондов на- ходилась в личном пользовании бывших чиновников сербского МИД, архивная служба в Югославии в ту пору еще не функциони- ровала. В 30-е годы «Сербские трофейные документы» подверглись но- вой «обработке». Значительная их часть, находившаяся в Государ- ственном и Военном архивах Австрии, была приобретена бывшим поверенным в делах Сербии в Берлине М. Богичевичем, который в 1915 г. перешел на службу Германии. До сих пор в этой истории осталось немало загадочного и прежде всего вопрос о том, как Бо- гичевичу удалось заполучить документы, являвшиеся собственно- стью сербского государства, и которые на основе международных соглашений, заключенных после войны, должны были быть возвра- щены Югославии Австрией. Далее, весьма таинственным образом сложилась судьба самого М. Богичевича: после прихода нацистов в январе 1933 г. к власти его труп был найден в одном из номеров отеля в Мюнхене. При этом официально правительство Германии распространило сомнитель- ную версию о его самоубийстве, хотя для этого не было очевидных 3 ЦГИА СССР, ф. 1420, оп. 2, д. 21, л. 278. Обзор иностранной печати. 4 Neue Freie Presse. 25.1.1922. SBeogradske Novine. 1916. 29.VI. 6 Die Auswartige Politik Serbiens 1903—1914. Wien, 1919. 7
причин. Богичевич был здоровым в физическом отношении челове- ком, жил безбедно, накопив своими публикациями солидный капи- тал. Правда, последнее время он стал пересматривать свои же версии об участии Сербии в организации убийства австрийского престоло- наследника, поддерживая версию сына покойного эрцгерцога Макси- миллиана Гогенберга о роковой роли в этом деле германской спецс- лужбы. Может быть, именно это стало причиной его «самоубийства»? Вернемся, однако, непосредственно к трехтомной публикации Богичевича7 «Внешняя политика Сербии в 1905—1914 гг.». Она со- стояла как бы из двух частей: наряду с подлинными документами в сборнике немало было частичных подделок и даже прямых фальси- фикаций. Вот что говорилось по данному поводу в официальной ноте югославского правительства правительству Германии от 2 февраля 1929 г.: «Сборник Богичевича составлен из похищенных у нас архивных документов. Его материалы тенденциозно препари- рованы и имеют как купюры, так и авторские дополнения. Эта публикация основана на абсолютно недостоверных данных»8. Пра- вительство Германии, однако, отклонило протест Югославии, со- славшись на частный характер издания, а сам сборник долгое вре- мя продолжал считаться историческим источником. На опублико- ванных в нем документах были основаны почти все работы истори- ков так называемой ревизионистской школы профессора Альфреда Вегерера, которая издавала журнал под названием «Внешняя поли- тика. Ежемесячник германского Института изучения внешней по- литики» или сокращенно «Берлинский ежемесячник»9. Материалы Богичевича и труды «ревизионистов» использова- лись в политических целях нацистами. В частности, Гитлер, обос- новывая в 1941 г. нападение на Югославию, ссылался на австро- венгерский ультиматум Сербии от 23 июля 1914 г.10 Под прикры- тием разговоров о «славянской опасности» он начал военную кам- панию и против СССР. После оккупации Югославии Германией в 1941 г. местные ар- хивы были ограблены снова. Оккупантами и коллаборационистским правительством М. Недича в Германию и Австрию из Югославии было вывезено от 30 до 80 % архивных документов МИД и воен- ного ведомства, а в Вене снова была образована специальная ко- миссия для обработки этих материалов. Ее возглавило ведомство Розенберга, в состав комиссии были привлечены известные истори- ки Г. Юберсбергер, Л. Хаеки, А. Биттнер. Комиссия работала со- вместно с Райхсархивом Германии и планировала издать новую коллекцию «Сербские и югославские трофейные документы» из восьми томов, но успела опубликовать в 1944 г. только один (тре- тий) том, который охватывал период боснийского кризиса 1908—1909 гг. и назывался «Великосербские интриги накануне и 7 Die Auswartige Politik Serbiens 1905—1914/Hrsg. M. Bogitschewitsch. Bd. I—III. Ber- lin, 1928—1931. s Державин архив Срби]е, ф. Мирослава Сталайковича (МС) № 133. 9 Auswartige Politik Monatshefte Deutsche Institut fur Aussenpolitik Forschung (Berliner Monatshefte). Berlin, 1931 — 1938. io Auswartige Anrt. 1939—1941. Dokument zum Konflikt mit Jugoslawien und Griechen- land. Berlin, 1941. N 7. 8
во время первой мировой войны»11. Помещенные в публикации ма- териалы должны были доказать, что Сербия и Россия вели подго- товку к войне с Австро-Венгрией уже во время боснийского кризи- са 1908—1909 гг. и что уже тогда на территории Сербии были со- зданы антиавстрийские подрывные организации, которые в 1914 г. осуществили покушение на австрийского престолонаследника. После этой публикации в исторической литературе снова воз- ник интерес к теме «Сараевское убийство. Сербия и Россия». Лжедокументы о сараевском убийстве. Роковой выстрел Гаври- лы Принципа в Сараеве 28 июня 1914 г. породил огромный поток ли- тературы, обзор которой занял бы несколько объемистых книг. По свидетельству югославских историков, в настоящее время насчитыва- ется более 400 монографий, статей и очерков об этом событии и число исследований продолжает возрастать. Однако по большей части все они опирались и опираются главным образом на косвенные данные, а не на подлинные документы, количество которых невелико. Остановимся на данном вопросе подробнее. Имеются три проти- воположных версии о подготовке сараевского заговора. Автором од- ной из них является уже упоминавшийся сын убитого эрцгерцога Франца—Фердинанда Максимиллиан Гогенберг, который в интер- вью газете «Пари суар диманш» от 16 июня 1936 г. выдвинул гипо- тезу о том, что его отца убили агенты германской секретной служ- бы, так как Франц—Фердинанд мешал осуществлению великодер- жавных планов Вильгельма II. Эта версия давно опровергнута в ли- тературе, хотя и имеет под собой известное основание. Австрий- ский престолонаследник был убит при загадочных обстоятельствах; он не охранялся должным образом, полиция проявила непонятную пассивность в организации профилактических мероприятий* 12. По второй версии, которую распространяла австрийская и гер- манская пропаганда, стремившаяся оправдать развязывание войны против Сербии и России, в убийстве эрцгерцога участвовала тайная сербская националистическая организация «Объединение или смерть», известная также под названием «Черная рука», а сербское правительство и российский генеральный штаб будто бы покрови- тельствовали заговору. Эта версия также не состоятельна, но до сих пор она имела широкое хождение в литературе, в том числе и в советской13. Третья версия исходит из того, что сараевское покушение было делом рук национальной революционной организации «Млада Бос- на» («Молодая Босния») и явилось ответной акцией террористов на насильственное присоединение в 1908 г. к монархии Габсбургов Боснии и Герцеговины. Еще в 1914 г. во французской газете «Ак- сион» говорилось о том, что граф Эренталь (министр иностранных дел Австро-Венгрии, инициатор аннексии Боснии и Герцеговины) “вложил в руки террористов револьвер. Когда угнетают целый на- н Grosserbische Umtriebe vor und nach Ausbruch des ersten Weltkrieges. Bd. III. Wien, 1944. 12 Paris suar dimanshe, 18.VI.1936. в См., например: Полетика H. П. Возникновение мировой войны. M., 1935; Пи- куль В. Честь имею // Наш современник. 1988. № 9—11. 9
род возмездие неотвратимо"14. В настоящее время можно считать доказанной правильность именно данной версии, так как она бази- руется на достоверных источниках. Однако в литературе продолжает хождение и вторая15 версия, что заставляет нас рассмотреть ее подробнее. Сторонники этой вер- сии, анализируя события 28 июня 1914 г., использовали главным об- разом следующие два документа: материалы судебного процесса в Сараеве от октября 1914 г. и протоколы военного трибунала в Са- лониках от марта-июня 1917 г. Первый суд состоялся над босний- скими террористами, второй над тайным обществом «Чёрная рука». Следует иметь в виду, что оба эти источника не внушают осо- бого доверия. До сих пор не найден подлинник стенограммы Сара- евского процесса 1914 г. Этот документ был изъят после процесса по распоряжению австро-венгерского генерал-губернатора Боснии и Герцеговины генерала О. Потиорека и отправлен в Военный архив Австрии, в результате чего вместо стенограммы стали фигуриро- вать записи корреспондентов австрийских, венгерских и хорватских газет, присутствовавших на суде, а также следственные материалы и речь защитника Гаврилы Принципа адвоката Рудольфа Цистле- ра16. Последняя в свою очередь подверглась значительным сокра- щениям австрийской цензуры, а сам Цистлер был отстранен от дальнейшего участия в защите имперскими властями. Еще хуже обстояло дело с материалами салоникского процесса 1917 г. Организуя его, сербское правительство преследовало три цели: разгромить оппозицию в лице могущественного офицерского союза «Черная рука»; оздоровить обстановку в армии и заодно сва- лить ответственность за сараевское убийство на общество, чтобы открыть себе путь к мирным переговорам с Австро-Венгрией, кото- рые намечались в 1917 г. Салоникский судебный процесс велся с грубыми нарушениями законности, проходил при закрытых дверях, подсудимые не имели защитников, военным трибуналом широко использовались лжесвидетели. После процесса правительство опубликовало сборник «Тайная заговорщическая организация», включив в него лишь материалы обвинения, что придало изданию односторонний характер17. При этом главный документ судебного разбирательства — рапорт руко- водителя «Черной руки» полковника Д. Дмитриевича-Аписа вер- ховному командующему сербской армии принцу-регенту Александ- ру по распоряжению последнего был изъят из названного сборника и стал известен только в ЗО-е годы. Полковник Дмитриевич, испра- шивая помилование, опротестовал необоснованные обвинения воен- ного трибунала в государственной измене и в непосредственном участии организации в сараевском заговоре18. Подсудимый также категорически отклонил заключение суда о том, что в заговоре участвовал военный агент России в Сербии полковник В. А. Арта- 14 Перепечатано в сербской газете «Самоуправа» (29.VI.1914). 15 История дипломатии. М., 1963. Т. 2. 16 См.: Degajep В. Capajeeo 1914. Београд, 1965. 17 Tajna превратна организаци|а. Солун, 1918. is Живановйп М. Пуковник Апис. Београд, 1953. 10
монов. «Г-ну Артамонову,— показал он,— ничего не было извест- но о наших намерениях осуществить покушение»19. Артамонов в свою очередь доказал свое полное алиби. В 1938 г. он опубликовал в немецком журнале «Берлинер монатсхефте» ма- териалы о своем неучастии в заговоре (во время покушения в Са- раеве он вообще не был в Сербии, находясь на излечении в Швей- царии)20. Однако «рапорт Дмитриевича» был искажен при переводе с сер- бско-хорватского языка на немецкий нацистским историком Г. Юберсбергером, и в новом тексте были опущены показания Дмитриевича о неучастии в заговоре русского военного агента, что придало документам прямо противоположный смысл. Только в 50-е годы американскому историку Б. Шмидту21 и итальянскому историку Л. Альбертини22 удалось восстановить истину. В 1958 г. сам Юберсбергер признал, что им была совершена подделка до- кумента2^. От упомянутой публикации в лучшую сторону отличаются бо- лее поздние материалы, изданные членами организации «Черная рука», а также теми участниками салоникского процесса, которые привлекались к нему как свидетели. Так, в статье одного из свиде- телей Мустафы Голу бича (псевдоним Н. Ненадович) «Тайна белг- радской камарильи», которая была опубликована в 1924 г. в вен- ском журнале «Балканская федерация», были приведены ценные данные не только о салоникском процессе, но и о деятельности са- мого сербского правительства и принца-регента Александра24. Статья Голубича была запрещена югославской цензурой. Важнейший документальный материал о событиях того времени можно почерпнуть в многочисленных статьях одного из функцио- неров общества «Черная рука» Чедомира Поповича. В частности, Попович опубликовал запись своей беседы с полковником Дмитри- евичем, состоявшейся перед покушением боснийских террористов на эрцгерцога Франца—Фердинанда, которое послужило предлогом для объявления Австро-Венгрией войны Сербии. Дмитриевич, как свидетельствуют эти материалы, не только не участвовал в подго- товке этого заговора, но и пытался предотвратить его25. ‘ Важным источником являются также протоколы заседаний но- вого судебного процесса над «Черной рукой», организованного в Югославии в 1953 г. Этот суд кассировал приговор салоникского военного трибунала 1917 г. и полностью снял все обвинения с на- званной организации. Материалы белградского контрпроцесса являются важным исто- рическим источником. W Писарев Ю. А. Сараевское убийство 28 июня 1914 г.// Новая и новейшая исто- рия. 1970. № 5. С. 58. 20 Artamonov V. Erinnerungen an meine MilitSrattaschezeit in Belgrad // Berliner Monat- shefte. Berlin, 1938. № 7/8. S. 595—597. 21 The Journal of Modem History. 1955. Vol. XXVII, N 4. P. 414. 22 Albertiiu L. The„Origins of the War 1914. London, 1953. Vol. II. P. 84. 23 Ubersberger H. Osterreich zwischen Russland und Serbien. Koln, Graz, 1958. 24 Nenadovit N. Tajna beogradske kamaridje // La Federation Balkanik. 1914. LXIL 25 Попович Ч, Организации У|единьенье или смрт (Црна рука) // Нова Европа. За- греб. 1927. 11. VI. 1927. 11
Новая югославская документация о возникновении австро- сербского конфликта. В последние годы в Югославии был обнаро- дован ряд сборников документов об австро-сербском конфликте 1914 г. Югославскому правительству удалось, наконец, вернуть из Австрии бывшие «Сербские трофейные материалы», после чего ко- миссия Академии наук и искусств Сербии совместно с секретариа- том иностранных дел Югославии провела тщательную проверку их достоверности и в 1980—1982 гг. опубликовала два тома (VI и VII) первоисточников из запланированной семитомной коллекции под общим названием «Документы о внешней политике Королевства Сербии в 1903—1914 гг.». Эти два тома (в четырех полутомах) ох- ватывают весь период июльского кризиса 1914 гл6 Другим ценным источником явились публикации о деятельно- сти организации «Млада Босна», предпринятые в 60—70-х годах в Югославии. Среди них — найденная наконец копия стенограммы сараевского судебного процесса 1914 г. над Гаврилой Принципом и его сообщниками26 27, переписка членов организации между собой28, воспоминания участников молодежного движения29. Немалый интерес имеет документальная статья Л. Д. Троцкого «Сараевское покушение. Исповедь Владимира Гачиновича». Она была написана еще в 1915 г. по свежим следам сараевского убийст- ва. В ту пору Л. Д. Троцкий находился в Париже и был корреспон- дентом одной из киевских газет. Здесь с ним встретился идеолог организации «Млада Босна» поэт Владимир Гачинович, который и передал Троцкому свои воспоминания с подробным описанием са- раевского заговора. Троцкий опубликовал эти воспоминания в 1922 г. в венском журнале «Эдитьон слав» под упомянутым выше названием30. На этом основании югославский историк В. Дедиер выдвинул версию о прямых связях русской революционной эмиграции с сара- евскими террористами31, а немецкий историк С. Поссони и авст- рийский публицист Ф. Вюртле пошли еще дальше, утверждая, что сама война была следствием революционных катаклизмов. Война, говорили они, с точки зрения русских революционеров, способство- вала созданию революционного кризиса, что и предопределило их связь с боснийскими заговорщиками. В таком ключе написан пол- ный выдумок исторический роман немецкого писателя Бруно Брэма «Путь к Красному Октябрю»32. 26 Сполна политица Кралевине Срби1е 1903—1914. Т. VI—VII. 4. 1—2. Београд, 1980—1982. 27 Sarajevski atentat. Stenogram Glawne raspuave proti Gavrila Principa i drugih 1914 go- dini. Sarajevo, 1954. S. 72—73. 28 Bosna M. Pisma 1 prilozi. Sarajevo, 1954. 29 rahduHoetih В. Огледи и писма. Capajeeo, 1956. зо Trocky L. Sarajevski atentat. Jspovest Vladimira Gacinovica // Edition slave. Wien, 1922, N 1. P 3—15. Бумаги Гачиновича очень интересны. В них приводятся сведения не только о подготовке сараевского заговора, но и о том влиянии, которое оказали на дея- тельность организации «Млада Босна» русские народовольцы 60—70-х годов. «Мы,— признавался Гачинович,— ваша идейная колония, а колония всегда идет за метрополией» (Ibid. Р. 4). 31 См.: Дедиер В, Сараево 1914. Београд, 1965. 32 Brehm В. Der Weg zum roten Oktober. Graz, 1967. 12
Однако названные версии далеки от действительности. Сочувст- вуя Владимиру Гачиновичу, Троцкий не разделял его взглядов33. Метод индивидуального террора был чужд и другим русским рево- люционерам-эмигрантам. Как свидетельствуют источники, дейст- вия группы Гачиновича-Принципа не одобряли даже левые эсеры (Натансон-Бобров и другие), которые были близки к обществу «Млада Босна». Ныне, после публикации в Югославии подлинных документов и открытия архивов перед исследователями возникли широкие ]воз- можности для объективного освещения истории, одного из ключе- вых событий, после которого вспыхнула война 1914—1918 гг. К ИСТОРИОГРАФИИ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ РОССИИ В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ (1914-1917) В. С. Васюков Внешняя политика России в годы первой мировой войны, как и история войны в целом, еще не получила всестороннего освещения во многих своих аспектах, а тем более в существенных подробно- стях. Причин тому немало. В первую очередь здесь сказалась наша идеологическая и доктринальная зашоренность. В период становле- ния советской историографии это изучение было в значительной мере фрагментарным. Наиболее ценным в 20—30-е годы стала, пожа- луй, публикация архивных документов и материалов, относящихся к внешней политике и международным отношениям великой войны1. В широком плане русская иностранная политика начала разра- батываться лишь после Великой Отечественной войны, со второй половины 40-х годов. Первым крупным монографическим исследо- ванием международных отношений эпохи первой мировой войны — и в их контексте русской внешней политики — явилась работа Ф. И. Нотовича* 1 2. Довольно обстоятельно освещалась в ней дипло- матическая борьба двух противостоящих империалистических груп- пировок, окончательное размежевание противоборствовавших сил в ходе вспыхнувшего общеевропейского конфликта, борьба за при- влечение новых союзников и т. д. Большое внимание уделено дея- тельности царской дипломатии, ее достижениям и просчетам, отра- жены наиболее крупные дипломатические события первых полуто- ра лет войны, в которых Россия приняла самое активное участие: вступление в войну Турции, борьба за балканские государства, за 33 Cmj? Троцкий Л. Д. Наши разногласия // Новая и новейшая история. 1990. № 2. 1 См.: Итоги и задачи изучения внешней политики России. М., 1981. С. 346—348. 2 Нотович Ф. И. Дипломатическая борьба в годы Первой мировой войны. М.; Л., 1947. Т. 1. Потеря союзниками Балканского полуострова. Автором был задуман четырехтомный труд, в котором предполагалось осве- тить дипломатическую историю всей войны 1914—1918 гг. Преждевременная кончина не позволила автору реализовать свой замысел. 13
привлечение Италии на сторону держав Согласия. Серьезному ана- лизу подвергнуты цели Антанты и германского блока, соглашение о Константинополе и проливах. По своему характеру, аналитическо- му подходу и документальной насыщенности работа Нотовича бла- готворно сказалась на последующих исследованиях советских авто- ров в данной области, хотя и не все ее положения и выводы оказа- лись безупречными. Заметным шагом в изучении внешней политики России в годы первой мировой войны, прежде всего с методологической точки зрения, явились труды В. М. Хвостова3. Параллельно с дипломати- ческой и внешнеполитической историей продвигалось изучение со- циально-экономической истории России этого периода как во внут- реннем, так и внешнем плане, охватывавшее финансовые и торго- во-экономические связи с союзниками. Здесь в первую очередь сле- дует назвать труды А. Л. Сидорова4 и некоторых его учеников. Краткий очерк русской внешней политики в последние два с половиной года существования самодержавия содержится в книге А. В. Игнатьева5. В ней обрисованы основные направления полити- ки царизма, место России в межблоковой расстановке сил и в Тройственном согласии, охарактеризован внешнеполитический курс царизма и его военно-политические цели, отношение различных политических партий и социальных групп к империалистическим планам царского кабинета. Подчеркнуто возрастание зависимости России от союзников и поставлен вопрос о степени этой зависимо- сти. Особый акцент сделан на пересмотре царизмом своего отноше- ния к войне и стремлении выйти из нее в одностороннем порядке путем сепаратного сговора с кайзеровской Германией. Трактовка данного и ряда других важных сюжетов не лишена предвзятости. Следующая по времени выхода работа В. А. Емеца посвящена специально внешней политике России в годы войны в дофевраль- ский период6. Данное исследование проведено в основном под уг- лом зрения взаимоотношений России с ее союзниками по вопросам ведения войны, о чем свидетельствует и ее подзаголовок. Анализ затрагивает главным образом отношения с Англией и Францией. Эту проблему автор считает одной из важнейших во внешнеполи- тической истории царской России в годы первой мировой войны от ее начала до крушения самодержавия. Исходя из такой посылки, основное внимание в монографии обращается на проблемы коали- ционной войны. В частности, в ней прослеживается влияние импе- з Хвостов В. М. История дипломатии. Т. 2. Дипломатия в новое время. 1871 —1914. М., 1963; Он же. Дипломатическая борьба в годы первой мировой войны // Исто- рия дипломатии. М., 1965. Т. 3. С. 5—48. 4 Сидоров А. Л. Отношения России с союзниками и иностранные поставки во время Первой мировой войны. 1914—1917 гг.// Исторические записки. 1945. Т. 15; Он же. Финансовое положение России в годы Первой мировой войны (1914—1917). М., 1960; Он же. Экономическое положение России в годы первой мировой войны. М., 1973. 5 Игнатьев А. В. Внешняя политика Временного правительства. М., 1974. С. 9—66. См. также: Русско-английские отношения накануне Октябрьской революции. М., 1966. С. 28—122. б Емец В. А. Очерки внешней политики России в период первой мировой войны. 1914—1917. Взаимоотношения России с союзниками по вопросам ведения войны. М., 1977. 14
риалистических противоречий в лагере союзников на ход войны, противоборство тенденций к объединению и разъединению военных усилий держав Антанты, обнаружившихся, по мнению автора, уже на первом этапе войны, когда тенденция к объединению «явно по- давляется преобладанием ей противостоящей». Обе эти тенденции сказывались, как явствует из общих выводов, и на последующих этапах борьбы. В связи с проблемой коалиционной войны рассмат- риваются также характер и степень зависимости России от союзни- ков и констатируется зависимость последних от России, хотя при- знание подобной взаимной зависимости по существу не нашло от- ражения в конкретном анализе. Другим ведущим направлением работы Емеца является показ соотношения политики царизма и его военной стратегии. Главная авторская мысль сводится при этом к тому, что политика царизма не соответствовала его стратегическим расчетам. Иными словами, цели, поставленные перед собой российским империализмом, не со- ответствовали тем средствам, коими он располагал. Та же идея развивалась в свое время А. М. Зайончковским, а также А. Л. Си- доровым7. Довольно основательно показана в книге роль царской дип- ломатии в деле привлечения Румынии на сторону держав Согласия, различные перипетии в достижении соглашения о Черноморских проливах, шаги с целью привлечения Италии в лагерь союзников, балканская политика России. Подчеркивается также роль междуна- родной политики царизма, его военных поражений в развитии ре- волюционного процесса в стране, хотя этот аспект затронут в са- мом общем плане, без насыщения текста фактическим материалом. Решению ряда спорных и слабо изученных вопросов темы по- священа монография автора данного обзора8. В трудах современных военных историков внешнеполитические аспекты первой мировой войны затрагиваются в самых общих чертах9 * и не всегда в строгом контексте с развитием политических и дипломатических событий. Отмечая определенные достижения в изучении внешней поли- тики России периода первой мировой войны, в первую очередь рус- ско-французских и русско-английских отношений, нельзя не при- знать, что многие важные аспекты темы еще не нашли должного отражения в нашей исторической литературе. Совершенно недоста- точно освещены отношения России с двумя другими союзниками — Италией и Японией. Отношений с Италией исследователи касаются обычно в самой общей форме, так сказать, эскизно. Отношения же с Японией вообще остаются по существу «за кадром». Исключение составляет монография С. С. Григорцевича, в которой, в частности, довольно обстоятельно освещаются проблемы истории заключения русско-японского союзного договора 1916 г., а также взаимоотно- 7 Зайончковский А. М. Подготовка России к мировой войне в международном отно- шении. Л., 1926. С. 9 и след.; Сидоров А. Л. Указ. соч. 8 Васюков В. С. Внешняя политика России накануне Февральской революции. 1916 — февраль 1917 г. М., 1989. 9 Строков А. А. Вооруженные силы и военное искусство в первой мировой войне. М., 1974; История первой мировой войны. 1914—1918/Под ред. И. И. Ростунова. М., 1975. Т. 1—2; Росту нов И. И. Русский фронт первой мировой войны. М., 15
шения двух стран по вопросам кредитования и военных поставок для русской армии. Политика царской России в отношении «ма- лых» союзников основательно отражена в работах Ю. А. Писарева и В. Н. Виноградова10. Слабым участком в историографии внешней политики России в рассматриваемый период остаются отношения ее с нейтральными государствами, в частности, со Скандинавскими странами. Эти от- ношения имели немаловажное значение в течение всей войны, в особенности между Россией и Швецией. Здесь можно назвать лишь работы П. Э. Бациса11, содержащие краткий очерк русско-норвеж- ских политических и экономических связей в указанные годы. Автор подчеркивает стремление России к сохранению с Норвегией добрососедских отношений, ограждению ее нейтралитета в евро- пейском конфликте. Имеется также диссертация Н. В. Степанова, посвященная более узкому вопросу — об Аландских островах* 12, в которой автор затрагивает в общем плане русско-шведские от- ношения в предшествовавшие падению самодержавия месяцы. С удовлетворением можно отметить появление работы О. В. Со- коловской, посвященной позиции Греции в годы первой мировой войны13. В тесной связи с внутриполитическими проблемами страны и важнейшими событиями на Балканах в ней рассматриваются взаи- моотношения Греческого королевства с ведущими державами Ан- танты (Россией, Англией и Францией) в период нейтралитета, а также и после вступления Греции в войну в июне 1917 г. По суще- ству вне поля зрения остается пока политика России в отношении других европейских стран, остававшихся нейтральными в общеев- ропейском конфликте,— Испании, Швейцарии, Голландии. Эта по- литика, если и упоминается исследователями, то не более чем по «касательной», вскользь, хотя царская дипломатия поддерживала с нейтральными странами достаточно тесные контакты и посильные в тех условиях деловые связи. Отношения царской России с великой заокеанской республикой — Соединенными Штатами Америки — обстоятельно показаны в монографии Р. Ш. Ганелина14, хотя поли- тические и дипломатические аспекты этих отношений нуждаются еще в дальнейшем изучении. Помимо отмеченных выше «белых пятен» в историографии внешней политики России периода первой мировой войны немало еще разноречивых суждений по широкому кругу вопросов, в том числе узловых. Прежде всего следует указать на отсутствие единст- во Григорцевич С. С. Дальневосточная политика империалистических держав в 1906—1917 гг. Томск, 1965; Писарев Ю. А. Сербия и Черногория в первой миро- вой войне 1914—1918 гг. М., 1968; Виноградов В. Н. Румыния в годы первой ми- Й)вой войны. М., 1969. Нарочницкий А. Л. Великие державы и Сербия в 1914 г.// овая и новейшая история. 1970. № 5. и Бацис П. Э. Русско-норвежские отношения в 1905—1917 гг.: Автореф. дисс. ... канд. ист. наук. М., 19*3; Новая и новейшая история. 1972. № 6. С. 112—121. 12 Степанов Н. В. Вопрос об Аландских островах. 1914—1921 гг. Автореф. дисс. ... канд. ист. наук. М., 1952. 13 Соколовская О. В. Греция в годы первой мировой войны, 1914—1918 гг. М., м Ганелин Р. III. Россия и США. 1914—1917. Очерки истории русско-американ- ских отношений. Л., 1969. 16
ва мнений по одному из центральных вопросов темы — внешнепо- литическом курсе царизма в начале войны и в последующий пери- од. Речь идет о политическом курсе, причем не о его характере — эта сторона давно признана азбучной истиной, а об отношении правящих кругов к продолжению войны в соответствии с приняты- ми на себя обязательствами перед союзниками. Споры по данному поводу не прекращаются и по сей день. В последние годы в этом вопросе выявились три основные точки зрения. Первая, до недавнего времени преобладавшая в историче- ской литературе, сводится к тому, что царизм якобы отказался от лозунга войны «до победного конца», выдвинутый им в самом на- чале общеевропейского вооруженного конфликта, и взял курс на выход из войны путем сепаратного (тайного от союзников) сговора с Германией. Обозначился этот курс, согласно данной версии, чуть ли не с весны 1915 г., особенно отчетливо к началу 1917 г.: и если он не завершился сепаратным миром с блоком Центральных де- ржав, то только потому, что его «упредила» Февральская револю- ция. Восходит подобная точка зрения к первым годам становления советской историографии, хотя с тех пор она претерпела опреде- ленную эволюцию: вначале намерения царизма выйти таким путем из войны объяснялись соображениями внешнеполитического поряд- ка15, а затем — осложнениями внутренней ситуации — необходи- мостью подавления надвигавшейся революции16. Противоположная точка зрения состоит в том, что царизм неиз- менно следовал курсом доведения войны до победного конца, руко- водствуясь соображениями как внутреннего, так и внешнеполити- ческого порядка17. Следует, однако, подчеркнуть, что .аргумента- ция сторонников этого взгляда не во всем одинакова. Имеются рас- хождения, и подчас весьма существенные, особенно в отношении того, что являлось определяющим в приверженности царизма тако- 15 Покровский М. Н. Очерки по истории революционного движения в России XIX и XX вв. М.; Л., 1927. С. 172, 177, 179; Дякин В. С. К вопросу о «заговоре царизма накануне Февральской революции» // Внутренняя политика царизма (Середина XVI — начало XX в.). Тр. Ленинград, отд. ин-та истории. Л., 1967. Вып. 8. С. 363—364. 16 Семенников В. П. Политика Романовых накануне революции. (От Антанты к Германии). М.— Л., 1926; Он же. Монархия перед крушением. 1914—1917. ...Бу- маги Николая II и другие документы. М.; Л., 1927; Он же. Романовы и герман- ские влияния во время мировой войны. Л., 1929; История гражданской воины в СССР. М., 1935. Т. 1. С. 48—60; Минц И. И. История Великого Октября. Свер- жение самодержавия. М., 1967. Т. 1. С. 459—463 (2-е изд. М., 1977. С. 392—397); Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. М., 1978. С. 276—291; Соловьев О. Ф. Обреченный альянс. М., 1986. С. 80—109, 134—152, 166—171. 17 Дякин В. С. Русская буржуазия и царизм в годы первой мировой войны. 1914—1917 гт. Л., 1967. С. 276—288; Бурджалов 3. Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. М., 1967. С. 72; Черменский Е. Д. IV Государственная дума и свержение царизма в России. М., 1976. С. 16—17; Он же. История СССР. Период империализма. 3-е изд. М., 1974. С. 403—406; Яковлев Н. И. 1 августа 1914. М., 1974. С. 151 — 153; Спирин Л. М. Крушение помещичьих и буржуазных партий в России (начало XX в.— 1920 г.). М., 1977. С. 225—226; Васюков В. С. К вопросу о сепаратном мире накануне Февральской революции // Исторические записки. 1982. № 107. С. 100—170; Кризис самодержавия в России. 1895—1917/Отв. ред. В. С. Дякин. Л., 1984. С. 631—633; Писарев Ю. А. Первая мировая война и проблема сепаратного мира... // Новая и новейшая история. 1985. № б. С. 45—54; Евдокимова Н. П. Между Востоком и Западом. Л., 1985. С. 47—79. 2 Первая мировая Война 17
му курсу, какие мотивы удерживали его в войне с австро-герман- ской группировкой и реальны ли были возможности к перемене во- енно-политической ориентации. Еще одна точка зрения, близкая к первой и в значительной ме- ре повторяющая ее, сводится к тому, что накануне Февральской революции царизм «испытывал серьезные колебания в целесооб- разности ее продолжения». Наиболее полное изложение эта версия получила в работе А. В. Игнатьева. В ней, в частности, автор пояс- няет, что выражало эту колеблющуюся линию во внешней полити- ке не официальное правительство в лице министерств и ведомств, а закулисное — придворная камарилья и ее ставленники, придвор- ные круги18. Не выяснено, однако, что представляло собой это «за- кулисное правительство» и насколько существенным было его вли- яние на направление внешней политики. Да и правомерно ли в та- ком случае автоматически ставить знак равенства между действия- ми «закулисного» и официального правительства? Можно ли огра- ничиваться здесь сугубо умозрительными заключениями, не выяв- ляя реальной власти камарильи и руководствуясь лишь общесоцио- логическим трафаретом. Не подкреплено пока фактическим материалом и утверждение В. А. Емеца о том, что тенденция к заключению сепаратного мира с Германией имела место «в некоторых правительственных кругах и царском окружении»19. Очевидно, что без правильного, докумен- тально обоснованного освещения вопроса об отношении царизма к войне невозможно разобраться в существе важнейших внешнеполи- тических акций царского правительства, в его отношениях как с союзными, так и с нейтральными государствами. Недостаточно осмысленным остается вопрос о роли и месте Рос- сии в межблоковой расстановке сил, в системе Антанты. Хотя тезис о ее полуколониальной зависимости от западных держав давно раз- венчан, исследователи пока не пришли к однозначному мнению о том, насколько велика была эта зависимость и в какой мере она отражалась на самостоятельности внешнеполитического курса стра- ны, в том числе и на той роли, какую играла Россия в противосто- явшей Центральным империям коалиции — второстепенную или одну из главных? Пока что представления на сей счет весьма раз- личны. По мнению одних историков, ведущая роль в Антанте (Тройственном согласии), роль лидера принадлежала Англии20 21. Цо мнению других, руководящее положение в коалиции занимали Франция и Англия^1. Россия, таким образом, оказывается на вто- ром плане. Известен также постулат, характеризующий Россию как «младшего партнера» западных держав, «прислужницу» меж- 18 Игнатьев А. В. Указ. соч. С. 44—45. См.: Он же. Русско-английские отношения накануне Октябрьской революции (февраль—октябрь 1917 г.). M., 1966. С. 42—60, 382—384; Генкина Э. Б. Февральский переворот // Очерки по исто- рии Октябрьской революции. M.; Л., 1927. Т. 2. С. 10, 13. 19 Емец В. А. Указ соч. С. 380. 20 Бестужев В. И. Основные аспекты внешней политики России накануне июльско- го кризиса (февраль—июнь 1914 г.) // Первая мировая война 1914—1918/Отв. ред. А. Л. Сидоров. М., 1968. С. 87; Игнатьев А. В. Русско-английские отноше- ния накануне Октябрьской революции. С. 384. 21 Емец В. А. Указ. соч. С. 354, 358. 18
дународного империализма. Встречаются и такие работы, в коих Россия вообще именуется «второстепенным элементом» Антанты22. Естественно, что при подобном раскладе царская Россия, по мень- шей мере, попадает в разряд «руководимой» державы. Исходя из этой посылки, имеют место и некоторые другие оценки. Так, В. А. Емец считает, что русской армии «отводилась» в вооружен- ном конфликте «второстепенная задача» — ведение войны на исто- щение противника23. Между тем, «война на истощение» была, как известно, общей стратегической линией держав Согласия, противопоставленной гер- манской стратегии «быстротечной», «молниеносной» войны. Она одинаково проводилась как на Западном (французском) фронте, так и на Восточном (русском). В конечном итоге эта стратегия при- вела к поражению Центральных империй и их союзников, доказав несостоятельность военных доктрин германского генерального штаба. Не подлежит сомнению, что зависимость России от союзников все еще явно преувеличивается. В то же время недостаточно учи- тывается или вовсе не принимается в расчет взаимная зависимость союзников от России, причем весьма значительная. В трактовке данного вопроса и по сей день сказывается влияние прошлых лет. Есть все основания считать, что наряду с Англией и Германией Россия являлась одной из трех «главных величин» в мировой вой- не, одной из трех «сильнейших империалистических держав»24. Правда, в этой ленинской классификации необоснованно забыта Франция, составлявшая вместе с Россией и Англией основу анти- германской коалиции. Более адекватное отражение расстановки сил в период мирового катаклизма имеет не только важное методологическое, но и не ме- нее важное конкретно-историческое значение. Как ни значительна была роль Англии в антигерманской коалиции, главным ее звеном яв- лялся франко-русский союз. Речь идет, разумеется, о дофевральском периоде войны. При Временном правительстве ситуация, естествен- но, заметно меняется. А с победой Октября революционная Россия оказывается в положении изоляции и «осажденной крепости». Отмечаются нюансы и в трактовке вопроса об ориентации Рос- сии внутри Антанты. Так, до сих пор идет спор о том, на кого больше «равнялась» Россия — на Францию, с которой она находи- лась в формальном союзе на протяжении почти четверти века, или на Великобританию. Одни историки считают таким союзником Францию, другие придерживаются иного мнения. Не отрицая важ- ного значения франко-русского союза, А. В. Игнатьев полагает, что Россия в этот период ориентировалась в первую очередь на Анг- лию, считала ее более «важной» союзницей. Эта оценка облачена им в формулу: «английский крен» в русской политике. К сожале- нию, данная формула не получила реального наполнения, не рас- крыто, что представлял собой этот «крен» и в чем конкретно он проявлялся. Вместе с тем в другой связи отмечается, что Франция 22 Соловьев О. Ф. Обреченный альянс. М., 1986. С. 13—14. 23 Емец В. А. Указ. соч. С. 359 и др. 24 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 30. С. 185, 191, 242. 2* 19
была наиболее близкой России союзной державой, а Англия — «наиболее антирусски настроенной»25. В освещении взаимоотношений России с союзниками не бес- спорным представляется акцент на показе острых разногласий и противоречий между ними при явной недооценке тех объективных трудностей, с которыми приходилось сталкиваться каждой из союз- ных стран. Причем во многих случаях эти противоречия настолько выпячиваются, что заслоняют собой взаимное сотрудничество, по- рождая невольный вопрос: на чем же, собственно, держалась анти- германская коалиция, если она была столь раздираема внутренни- ми противоречиями? По мнению В. А. Емеца, например, в межсоюзнических отно- шениях долгое время преобладали не объединительные, а разъеди- нительные военно-политические тенденции. «Уже с начала вой- ны,— пишет исследователь,— начинается противоборство разъеди- няющих и объединяющих тенденций в союзнических отношениях, причем тенденция к интеграции военных усилий явно подавляется на этом этапе войны (до весны 1915 г.— В. В.) преобладанием ей противостоящей». И это в тот самый период, когда Россия прило- жила максимум усилий ради спасения своей союзницы от сокруши- тельного натиска германских полчищ. Та же линия сохраняется, по мнению автора, и в последующий период: «Определившиеся в пер- вый год войны тенденции в политике и стратегии России и ее союз- ников с определенной последовательностью и закономерностью проявились и на следующем этапе мировой войны (1916 — фев- раль 1917 гг.)... В условиях империалистической коалиции руково- дящие державы Антанты — Франция и Англия — использовали объединительные тенденции в коалиционной войне в своих корыст- ных империалистических интересах»26. Опять-таки на первом плане не центростремительные, а центро- бежные силы союза. Спрашивается, чем же держалась коалиция, если центробежные силы преобладали над центростремительными? К тому же не резон смешивать интеграцию с координацией, особенно приме- нительно к условиям Западного и Восточного (русского) фронтов, рассеченных сплошным массивом Центральных держав. Необходи- мо строго учитывать объективные трудности каждого из участников коалиции, что будет содействовать более глубокому изучению всех многосложных проблем войны и межсоюзнических отношений, бо- лее адекватному отражению политики России и ее партнеров. Важным аспектом темы является вопрос о целях царизма в вой- не. И в этом аспекте имеет место немалое «разночтение». Прежде всего это касается главной цели войны: оная далеко не всегда фор- мулируется с должной четкостью и определенностью, а чаще обхо- дится молчанием, фигурируют лишь территориальные захваты. В некоторых работах на первый план выступает стремление ца- ризма к приобретению Константинополя и проливов. Овладение ими характеризуется как центральный, основной пункт внешнеполи- 25 Игнатьев А. В. Указ. соч. С. 27, 30—31. 26 Емец В. А. Указ. соч. С. 357, 359. 20
тической программы. Между тем, главной целью царской России, как и ее союзников Англии и Франции, с самого начала было и оставалось сокрушение военно-политического могущества Германии и устранение опасности установления ею своей гегемонии в Европе. Однако эта, казалось бы, истина, по сути, упускается из виду. Не отражена должным образом и другая весьма важная наряду с овладением проливами цель — создание «целокупной» Польши в ее этнографических границах. Тем самым невольно создается неко- торый «перекос»: будто не европейский, а балкано-ближневосточ- ный театр занимал главенствующее место в русской внешней поли- тике в годы первой мировой войны, хотя оба эти направления бы- ли, конечно, тесно связаны между собой. Кстати, именно послед- няя задача — создание «целокупной» Польши — первой была по- ставлена в повестку дня в самом начале войны, что указывало на первостепенное значение для России Европейского региона во внешней политике. Нельзя не напомнить в данной связи, что поль- ский вопрос и его место во взаимоотношениях царской России с ее союзниками вообще не получили пока соответствующего отраже- ния в нашей историографии. Несомненный интерес представляют и планы царизма в отно- шении сложившейся системы военно-политических союзов на бли- жайшие послевоенные годы и в долгосрочной перспективе. Пока об этом почти не упоминается, а если и упоминается, то крайне глухо. Существенной представляется интерпретация вопроса о соотно- шении целей царизма в войне и средств, коими он располагал для их осуществления. Думается, однако, что при всей обоснованности суждений относительно неподготовленности России к войне, отста- лости ее промышленности по сравнению с наиболее развитыми странами и т. д., нельзя абстрагироваться в данном случае от коа- лиционного характера войны, оценивать эти средства изолированно от средств и возможностей других союзников. Необходимо исходить из учета возможностей всей англо-франко-русской коалиции в их совокупности, как и из баланса сил обеих противоборствовавших группировок. В противном случае придется признать, что ни Фран- ция, ни Англия тоже не располагали достаточными средствами для достижения поставленных ими целей. Существо данного вопроса значительно глубже и лежит в иной плоскости. Значительно пока несовпадение взглядов историков по вопросу об отношении к внешнеполитическим планам царизма и к войне различных классов и партий. Чаще всего обращается внимание на разногласия между правым крылом правительственного лагеря и партиями либеральной буржуазно-помещичьей оппозиции. При этом в одних работах отмечается, что наибольшей агрессивностью отличались крайне правые консервативные монархические круги. В других, напротив, подчеркивается, что наиболее рьяными сторон- никами захватнических устремлений царизма, в частности в отно- шении Константинополя и проливов, выступали буржуазные либе- ральные круги, прежде всего кадеты и «прогрессисты»^7. * 27 Емец В. А. Указ. соч. С. 133; Игнатьев А. В. Указ. соч. С. 62—63. 21
Различная историческая документация свидетельствует, однако, что никаких существенных расхождений между помещичьими и буржуазными партиями в отношении военных и политических це- лей царизма не существовало* И в тех и в других кругах были как сторонники, так и противники «размашистого аннексиониз- ма». В основных же пунктах «программы» их взгляды и намерения совпадали, тем более что в области внешней политики царизм оди- наково стремился отстаивать интересы и помещиков, и буржуазии* То же самое можно сказать и о высших военных кругах, хотя от- дельные нюансы в их среде не могли не иметь места. Иную позицию занимали, конечно, германофилы, главной за- ботой коих было не доводить столкновение до сокрушительного разгрома Германии и низведения ее до уровня второразрядной де- ржавы* Однако их реальное влияние на внешнюю политику пока не выяснено. В силу понятных причин они действовали не прямы- ми путями, а косвенно, с помощью всевозможных тайных интриг. Здесь исследователям еще предстоит напрячь свои усилия в по- исках более достоверных свидетельств. Весьма рельефны расхождения во взглядах историков при осве- щении вопроса об отношении помещичьих и буржуазных партий к войне, особенно в конце 1916 — начале 1917 г. Одни считают, что правое крыло правящего класса («организации и группы крайне правых и большинство националистов», «правое крыло крепостни- ков-помещиков») в указанный период склонялось к выходу из вой- ны путем сепаратного мира с Германией28. Другие, напротив, дока- зывают, что и буржуазные и помещичьи партии всех оттенков упорно стояли за продолжение войны до победного конца29. Таким образом, получается, что у официального правительства Нико- лая II оказалось две оппозиции: одна в области внутренней полити- ки (либеральная оппозиция), другая в области внешней (черносо- тенная, правомонархическая)* В переосмыслении нуждается и отношение к войне социалисти- ческих партий — большевиков, меньшевиков и эсеров. И не только в конкретно-историческом, но и в теоретическом плане. Нельзя, в частности, пройти мимо новых веяний в оценке лозунга «пораженче- ства», как и в выяснении того, насколько он политически логичен и реалистичен, будь он воспринят всеми другими социалистическими и социал-демократическими партиями втянутых в войну государств. Безупречна ли вообще трактовка «измены» лидеров II Интернацио- нала, в том числе наиболее видных его вождей? Какие причины и обстоятельства подвели к столь поразительной «синхронности»? Не свидетельствует ли это о том, что ни идейно, ни организационно международное рабочее и социалистическое движение не было под- готовлено к совместным действиям против империалистической бойни. И как, собственно, следует относиться к лозунгу «защиты отечества» в свете богатейшего исторического опыта XX столетия? Эти и другие вопросы из той же области ждут своего решения. 28 Игнатьев А. В. Указ. соч. С. 38—39. Соловьев О. Ф. Указ. соч. С. 88, 108—109, 169. 29 Спирин Л. М. Указ. соч. Черменский Е, Д. Указ. соч. 22
Различно оцениваются в советской историографии итоги борьбы противостоящих блоков в преддверии Февральской революции, к началу весенней кампании 1917 г. и перспективы ее дальнейшего развития, что не могло не влиять на политику и взаимоотношения их участников. Одни специалисты полагают, что перспективы вой- ны были еще весьма неопределенны, в противостоянии блоков установилось примерное равновесие, другие считают, что чаша ве- сов определенно стала склоняться в пользу держав Согласия. Так, В. М. Хвостов пишет, что в конце 1916 г. было еще далеко не ясно, «чья возьмет». К аналогичному заключению склоняется А. В. Игнатьев: «Если говорить о перспективах, то на рубеже 1916—1917 гг. ни одна из воюющих коалиций не добилась реши- тельного перевеса. Преимущества Антанты в экономических ресур- сах до сих пор как бы уравновешивались лучшей организацией и единством действий противника»30. Иначе видится ситуация военным историкам. В двухтомнике «История первой мировой войны. 1914—1918 гг.» на основании об- стоятельного анализа соотношения сил противоборствовавших группировок делается следующий общий вывод: «В кампании 1916 г. успех был на стороне Антанты. Антанта, развернув свой мощный военно-экономический потенциал, вырвала стратегиче- скую инициативу из рук Центральных держав. Превосходство Ан- танты в численности войск, в вооружении и военной технике опре- делило в 1916 г. перелом в войне в ее пользу... К концу кампании стало очевидным, что война для стран центрального блока безна- дежно проиграна»31. Отмеченное превосходство неуклонно нараста- ло. К началу новой кампании державы Согласия значительно пре- восходили германский блок и в материальных и в людских ресур- сах. В январе 1917 г. они располагали 425 дивизиями против 331 дивизии неприятеля, т. е. на 94 дивизии больше. Общая же чис- ленность вооруженных сил Антанты составляла 27 млн человек, в то время как у Четверного союза — 10 млн человек. Пропорция весьма внушительная — почти тройное преобладание. Не без осно- ваний державы Антанты, «хорошо осведомленные о положении в коалиции Центральных держав, надеялись в 1917 г. одержать над ней победу»32. Немало в литературе и других разноречивых суждений. Это лишний раз подчеркивает необходимость дальнейшего тщательного изучения обширнейшей исторической документации, относящейся к предреволюционному (дофевральскому) периоду войны. На ряд из названных вопросов автор попытался дать ответ в упомянутой монографии33. 30 История дипломатии. 2-е изд. M., 1965. Т. 3. С. 30. Игнатьев А. В, Указ. соч. С. 16. 31 История первой мировой войны. 1914—1918. М., 1975. Т. 2. С. 280. См. также: Росту нов И. И. Указ, соч.; Строков А. А. Указ. соч. 32 История первой мировой войны. 1914—1918. С. 286. зз Васюков В. С. Внешняя политика России накануне Февральской революции. 1916 — февраль 1917. 23
♦ ♦ ♦ Внешней политике Временного правительства до сих пор уделя- лось, пожалуй, больше внимания, чем политике царского кабинета в последние два с половиной года его существования, что вполне естественно. Интерес к внешнеполитической проблематике этого периода порожден общим вниманием к незабываемому 1917 г. с его Февралем и Октябрем. Последний «сезон» российского империализ- ма явился непосредственным прологом к величайшему социальному катаклизму, положившему начало коренному повороту в судьбах человечества. В данном случае внешняя политика и междуна- родные отношения занимают историков не только сами по себе, но и как один из решающих факторов, вызвавших бурные потрясения и грандиозные смещения в общественном развитии. Изучение рус- ской внешней политики в указанный восьмимесячный период ве- лось до сих пор в двух основных направлениях: 1) какое влияние на внешнюю политику России, на ее военно-политические, финан- совые и экономические связи с другими странами оказа- ло крушение самодержавия и 2) как отразилась эта политика на перерастании буржуазно-демократической революции в проле- тарскую. Уже в ранний период становления советской историографии стали появляться отдельные работы, преимущественно статьи и об- зоры, посвященные внешнеполитической истории России в годы мировой войны, в том числе и в послефевральский период. Из ра- бот тех лет следует назвать работу В. Керженцева34. С начала 20-х годов внешнеполитическая проблематика выдвигается на одно из первых мест молодой советской историографии. Основное внимание в этот период уделялось советскими авторами «разоблачению» им- периалистического характера иностранной политики царского и временного правительств, а также правительств других стран ан- тантовской коалиции, прежде всего Англии и Франции35. Сравни- тельно меньше говорилось об агрессивных устремлениях кайзеров- ской Германии в силу ряда причин. Другим ведущим направлением историографии внешней политики и международных отношений в целом являлся показ враждебного отношения держав Антанты к революционным событиям в России в 1917 г. Разрабатывалась так- же тема финансовой и военно-политической зависимости от запад- ных держав с акцентом на ее закабаление англо-французским ка- питалом. Затрагивались и другие аспекты, в частности, позиция классов и партий по вопросам войны и мира. 34 Керженцев В. Союзники и Россия. М., 1918; Левидов М. К. История союзной ин- тервенции в России. Т. 1. Дипломатическая подготовка. Л., 1925; Покров- ский М. Н. Октябрьская революция и Антанта (выход России из войны) // Про- летарская революция. 1927. № 10 (69). С. 3—25; Гуковский А. И. Антанта и Ок- тябрьская революция (Популярные очерки). М.— Л., 1931; Минц И. И. Англий- ская интервенция и северная контрреволюция. М.; Л., 1931. 35 Кто должник? М., 1926; Скорский К. Военно-экономическая эксплуатация России союзниками в империалистическую войну // Война и революция. 1926. Кн. П; Маниковский А. А. Боевое снабжение русской армии в мировую войну. 2-е изд. Т. 1—3. М.—Л., 1930. 24
Наиболее значительной работой тех лет по внешней политике Временного правительства явился очерк Н. Л. Рубинштейна36. Ру- бинштейн первым в нашей литературе попытался охватить пробле- му в целом. В его очерке были намечены основные направления внешней политики Временного правительства, предложена ее пери- одизация, хотя и не вполне обоснованная, определены в общих чертах характер взаимоотношений с союзниками, «соглашатель- ская» тактика меньшевиков и эсеров в вопросах войны и мира и пр. Наряду с несомненными достоинствами работа Рубинштейна была не лишена серьезных недостатков, предопределенных в изве- стной мере общим уровнем историографии того времени. Прежде всего это относилось к преувеличению зависимости России и ее влиянию на политику Временного правительства. Исходя из пред- ставления о полуколониальной зависимости России, Рубинштейн приходил к выводу, что уже при первом коалиционном правитель- стве русская политика «потеряла всякие остатки самостоятельно- сти» и в результате дальнейшего продолжения войны, гибельного для народного хозяйства, «Россия неизбежно должна была стать колонией англо-американского, в меньшей мере французского и японского капиталов». Все это не могло не сказаться на трактовке некоторых важных военно-политических и дипломатических акций Временного правительства и его партнеров по антантовской коали- ции (в 1946 г. эта работа была переиздана автором в несколько со- кращенном варианте в виде отдельной брошюры)37. С середины 30-х до начала 50-х годов специальных исследований внешней политики Временного правительства не велось. В общих же работах по истории международных отношений этой теме отводилось незначительное место. Наиболее подробно она излагалась в «Исто- рии гражданской войны в СССР», в «Истории ВКП(б)» под редак- цией Ем. Ярославского38. В них разбирались отдельные декларации Временного правительства, относящиеся к внешней политике, взаи- моотношения между странами антантовской коалиции, говорилось о борьбе ленинской партии против буржуазной и эсеро-меньшеви- стской позиции в вопросах войны и мира. При этом основное вни- мание сосредоточивалось на «милюковском» периоде внешнеполи- тической деятельности правительства кн. Г. Е. Львова. Последую- щий же период, особенно после июльского кризиса, как правило, выпадал из поля зрения, а если и освещался, то весьма схематично. Во всех этих работах рассматривались преимущественно взаи- моотношения с Англией, Францией и США. Отношения же с дру- гими союзниками, как и по предшествующему (царскому) периоду, почти совершенно не затрагивались, что оставалось характерной чертой советской историографии в течение длительного времени. Несколько лучше обстояло дело с изучением экономических отно- шений России с союзными державами, но и они трактовались под- час весьма односторонне — в духе полуколониальной зависимости 36 Рубинштейн Н. Л. Внешняя политика Керенщины // Очерки по истории Октяб- рьской революции. M.; Л., 1927. С. 417, 447—448. 37 Рубинштейн Н. Л. Внешняя политика Временного правительства. М., 1946. 38 История гражданской войны в СССР. М., 1935. Т. 1; История ВКП(б>/ Под ред. Ем. Ярославского. М., 1936. 25
России от союзников. По-прежнему историки анализировали разви- тие боевых действий на фронтах первой мировой войны и связан- ных с этим политических и дипломатических контактов союзников в привычно схематизированном варианте. Победа советского народа в Великой Отечественной войне спо- собствовала значительному подъему нашей страны во всех областях деятельности, в том числе и в области историографии. Изучение внешней политики России от февраля к октябрю 1917 г., как и международных отношений в целом, развертывалось в послевоен- ный период с нарастающим масштабом, чего нельзя сказать о по- литике предшествующего, предфевральского периода. Однако на большинстве этих работ лежала печать «холодной войны». Несомненным вкладом в историографию русской внешней поли- тики постфевральского периода явилась на том этапе монография А. Е. Иоффе, посвященная русско-французским отношениям в 1917 г.39 В ней автор не ограничился характеристикой франко-рус- ских отношений, а рассмотрел вопрос шире, затронув в ряде случа- ев межсоюзнические отношения в целом, вопросы войны и мира, положение и политику Центральных держав и рад других общих вопросов. Вместе с тем на работе заметно сказался тезис о полуко- лониальной зависимости России от западных держав и влияние этой зависимости на военно-политические акции Временного пра- вительства, равно как и на его внутренний политический курс, а также на связь внешней и внутренней политики. Большое место стало отводиться показу политики Милюкова и керенщины в работах, посвященных по преимуществу революцион- ной проблематике: борьбе большевистской партии за революцион- ный выход из войны. Важное значение для изучения внешней по- литики России на последнем отрезке ее предоктябрьской истории имели труды историков о природе российского империализма и его особенностях, о финансовой и экономической политике царского и Временного правительств, появившиеся в конце 50-х — первой по- ловине 60-х годов40. Продолжалось изучение торгово-экономиче- ских связей России с западными странами41. Особым размахом исследований международных аспектов режи- ма Временного правительства выделялись 60-е годы, связанные с подготовкой к пятидесятилетию Октября. Непосредственно к этой дате или несколько позже вышел в свет рад крупных работ, посвященных как внешней политике правительства Львова-Керен- ского, так и двусторонним отношениям России с отдельными госу- дарствами. Все работы отличала широкая документальная база, ис- пользование богатейших архивных фондов, на основе которых ав- торам удалось в той или иной мере преодолеть господствовавший 39 19^е А. Е, Русско-французские отношения в 1917 г. (февраль—октябрь). М.» 40 Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. М., 1960; Волобуев П. В. Экономическая политика Временного правительства. М., 41 Лебедев В. В. Русско-американские экономические отношения (1900—1917 гг.). М., 1964; Иоффе А. Е. Об усилении экономической зависимости России от стран Антанты в годы первой мировой войны // Вопр. истории. 1957. № 3 и др. 26
ранее схематизм, нашедший наиболее яркое выражение в концеп- ции полуколониальной зависимости России, ее «подчиненной» роли в большой антантовской тройке42. Появилось также немало статей того же профиля43. Пополняется и обогащается историография рус- ской внешней политики февральско-октябрьского этапа 1917 г. и в 70-е годы. В 1974 г. появляется еще одна монографическая работа по внешней политике Временного правительства, предложившая определенные коррективы в оценку внешнеполитического курса Милюкова и его преемника Терещенко. В следующем, 1975 г., вы- шел из печати упоминавшийся уже двухтомный труд о первой ми- ровой войне, подготовленный коллективом авторов Института во- енной истории, в котором дается описание и анализ кампании 1917 г., в том числе и на русском фронте44. Ценной представляется и работа И. И. Росту нова, в которой затрагиваются также важней- шие аспекты военно-политической и дипломатической истории и в послефевральский период45. К настоящему времени наряду с довоенными работами, о которых упоминалось выше, имеются две общие монографии о внешней поли- тике Временного правительства, ряд монографических исследований отношений России с отдельными странами, книги и статьи о внешних торгово-экономических связях в предоктябрьский период, о военном и политическом сотрудничестве с державами Антанты, о кредитах и военных поставках и т. д. Сравнительно обстоятельно изучены от- ношения с Англией, Францией и США, разумеется, не без перегру- женности «прежним мышлением» и идеологическими трафаретами. Более или менее полно, хотя и недостаточно равномерно, рассмот- рены отношения с Италией и Японией, но с теми же изъянами. Все больше внимания уделяется отношениям с другими союзниками46. Вместе с тем некоторые участки русской внешней политики в указанный период все еще слабо отражены в нашей историографии. Более основательного, монографического освещения заслуживают от- ношения России с Японией. Явно недостаточно изучаются связи Рос- сии с «малыми» союзниками, Бельгией, Грецией, Румынией, Сер- бией, Черногорией и Португалией. Как в общих работах по внешней политике, так и в работах, посвященных двусторонним отношениям, упоминание о них пока еще беглое и фрагментарное. Практически нет анализа взаимоотношений с Португалией, присоединившейся к антантовскому блоку в марте 1916 г. Между тем, более основатель- ное изучение этих отношений позволит полнее выявить истинную 42 Васюков В. С. Внешняя политика Временного правительства. М., 1966; Он же. Предыстория интервенции. М., 1968; Игнатьев А. В. Русско-английские отноше- ния накануне Октябрьской революции (февраль—октябрь 1917 г.)..М., 1966; Ле- бедев В. В. Международное положение России накануне Октябрьской революции. М., 1967; Кирова К. Э. Русская революция и Италия. Март—октябрь 1917. M., 1968; Ганелин Р. Ш. Россия и США. 1914—1917. Л., 1969. 43 Игнатьев А. В., Иоффе А. Е. Международная обстановка накануне Октября // Вопр. истории. 1962. N® 11. С. 54—57; Васюков В. С. Попытки империалистиче- ского сговора Антанты и Четверного союза осенью 1917 г. К вопросу о мире за счет России // Исторические записки. М., 1965. Т. 77. С. 23—56; Игнатьев А. В. Указ. соч. 44 История первой мировой войны. Т. 1—2. 43 Ростунов И. И. Указ. соч. 46 Писарев Ю. А. Сербия и Черногория в первой мировой войне. М., 1968. 27
роль России в антантовской коалиции, дифференцированнее пред- ставить позицию великих держав в вопросах мировой политики. Слабо отражены взаимоотношения новой России с европейски- ми нейтральными странами, позицию которых, их реакцию на те или иные акции противоборствовавших группировок в резко изме- нившейся международной морально-политической обстановке нель- зя не учитывать. Как и по предфевральскому периоду, в историографии русской внешней политики от февраля к октябрю 1917 г. наряду с «белыми пятнами» и известным схематизмом официальной науки имеется немало «разночтений», и опять-таки отнюдь не по второстепенным вопросам. В современной интерпретации иностранной политики Временного правительства всех составов соседствуют, по сути дела, два подхода. Один из них исходит из того, что внешняя политика буржуазного и буржуазно-социалистического правительства не пре- терпела сколько-нибудь существенных изменений по сравнению с политикой царского правительства: тот же курс на продолжение войны до победного конца, те же закрепленные в договорах и со- глашениях с союзниками территориальные приобретения, офици- ально подтвержденные сторонами после Февральской революции, не менявшие ни характера политики, ни ее империалистической сущности. Другая интерпретация, напротив, признает происшед- шие в политике перемены существенными, значительными, причем сказанное относится ко всем узловым аспектам проблемы: отноше- нию Временного правительства к войне, его внешнеполитической ориентации, программы и целей, а также форм и методов осущест- вления политики внешней. С этим, однако, нельзя согласиться осо- бенно в отношении «существенных» перемен. В первую очередь представляется необоснованным противопо- ставление отношения к войне царизма и его политических преем- ников. Царизм якобы серьезно колебался, продолжать ли ему вой- ну или нет, склоняясь к одностороннему выходу из войны путем сепаратного мира с Германией. Буржуазия же, пришедшая к вла- сти, твердо провозгласила курс на доведение войны до ее победного завершения. «Если царизм,— пишет исследователь,— или, по крайней мере, дворцовая камарилья (хотя это "или" вовсе не одно и то же.— В. В.) накануне Февральской революции серьезно коле- бались, не пойти ли на сепаратную сделку с враждебным блоком, то пришедший к государственной власти новый класс цепко де- ржался за продолжение войны». «Царизм,— утверждает тот же ав- тор,— точнее придворные круги, камарилья, накануне Февраль- ской революции испытывал серьезные колебания в целесообразно- сти ее продолжения. Пришедший к государственной власти новый класс покончил с этими колебаниями. Продолжение войны... явля- лось генеральным направлением внешней политики Временного правительства в течение всего периода его существования»47. Заметим к слову: неверно ни то, ни другое. До последних дней царизм упорно цеплялся за сохранение провозглашенного в начале 47 Игнатьев А. В. Указ. соч. С. 115, а также 59, 116, 425. 28
войны курса, что нашло отражение и в акте об отречении Нико- лая II от престола и в его «прощальном» приказе армии и флоту48. Что касается «генерального направления» внешней политики Вре- менного правительства, то разве не его военный министр А. И. Верховский заявил о необходимости скорейшего выхода Рос- сии из войны, за что и был отправлен в «бессрочный отпуск». Так что «колебания» действительно имели место, но они проявились прежде всего со стороны одного из ответственных деятелей послед- него состава правительства Керенского. Невозможно также согласиться с утверждением о том, что Вре- менное правительство решило пересмотреть цели войны, отказаться от приобретения черноморских проливов и готово было пожертво- вать и другими «активами» царской дипломатии. Многочисленные документы свидетельствуют, что заявления и декларации о «пере- смотре» целей войны были всего лишь вынужденным маневром, потребностями внутренней политики, продиктованными давлением со стороны масс, а не реальными побуждениями принципиального характера или какой-либо новой внешнеполитической концепцией. К тому же принудить союзников к отказу от территориальных за- хватов и иных политических намерений Временное правительство было бессильно, и в этом оно отдавало себе отчет, особенно после решительного возражения с их стороны. Отказаться же в односто- роннем порядке от законных «компенсаций» за принесенные жерт- вы в пользу общесоюзнического дела оно, разумеется, считало не- благоразумным. М. И. Терещенко, заигрывавший вначале с «умеренными соци- алистами» и пользовавшийся демократической фразеологией, в конце концов сбросил с себя маску и открыто стал защищать те «ценности», которые отстаивал его предшественник на посту мини- стра иностранных дел П. Н. Милюков. Последний, кстати, близко стоявший к министерству иностранных дел и после своей отставки, засвидетельствовал, что его преемник не сошел с позиций Времен- ного правительства первого состава, о чем недвусмысленно выска- зывался после своего неудачного опыта подыгрывания демократии. Помимо всего прочего не очень-то сообразуется генеральная линия на продолжение войны с сокращением внешнеполитических притя- заний правящих кругов России. Не более объяснимо утверждение об изменении форм и методов ведения внешней политики, отнесенных опять-таки к изменениям существенным49. Ведь основным средством политики— основным средством преодоления мирового конфликта — по-прежнему остава- лась война, являвшаяся генеральным курсом правительства, и оно от- стаивало его, по словам автора, с еще большим рвением, чем это де- лал царизм. Сохранялась также тайная дипломатия, являвшаяся од- ним из характерных черт империалистической политики. Что касает- ся демократической и даже революционной фразеологии, к которой прибегало правительство в своей внешнеполитической пропаганде, то 48 Арефьев Е. Е. Император Николай II как человек сильной воли. Джорданвилль; Нью-Йорк, 1983. С. 127, 128. 49 Игнатьев А. В. Указ. соч. С. 425. 29
вряд ли стоит относить ее к существенным переменам в политике. Да- же «соглашатели», входившие в состав буржуазного правительства, устами лидера эсеров В. Чернова заявили, что войну нельзя лишить ее империалистической сущности. Если же говорить о союзниках, а также участниках австро-германского блока, то и они повели актив- ную борьбу с формулой мира «без аннексий и контрибуций» «сред- ствами чисто империалистической ее интерпретации»5®. Сохранен был также весь прежний дипломатический и консуль- ский аппарат, который не мог отрешиться от старых методов рабо- ты, традиций и навыков, о чем убедительно свидетельствуют мно- гочисленные документы и материалы. Сам автор нового подхода констатирует: «Механизм Министерства иностранных дел был сно- ва пущен в ход и заработал так, словно ничего не произошло, буд- то кто-то по рассеянности забыл его завести, а затем оплошность заметили и устранили»50 51. Как ни бесспорен социальный сдвиг, происшедший в стране в ре- зультате Февральской революции и объясняющий якобы существен- ные перемены во внешней политике, нельзя упускать из виду, что и кадеты и октябристы, составившие Временное правительство, еще при прежнем режиме превратились в правительственные партии в области иностранной политики. Война по-прежнему являла собой сердцевину политики, ее концентрированное содержание. Времен- ное правительство стремилось к решению тех же задач, которые ставило перед собой правительство Николая И: сокрушение военно- го могущества Германии, защита «жизненных интересов страны», как их понимали господствующие классы. Новые «штрихи» в поли- тике, в ее внешнем облике не меняли ее внутреннего содержания, каковы бы ни были «благие намерения» ее вдохновителей. Не изменилась и общая ориентация буржуазной политики — на сохранение антантовской коалиции, хотя Временное правитель- ство и внесло в нее некоторые коррективы, в частности, нацелен- ность на более тесное сближение с США, начавшееся еще в 1915—1916 гг. При всей значимости Соединенных Штатов в каче- стве нового союзника, Россия в тот момент сохраняла прежнюю ориентацию на союз с Англией и Францией. Не просматривается и «усиление английского крена» в русской политике и в основном по- тому, что франко-русский союз по-прежнему оставался на первом месте в унаследованной от павшего режима системе международ- ных связей, лежал в основе европейской политики России. Этого, кстати, не отрицает и сам автор новой интерпретации: «Правитель- ство Львова-Милюкова унаследовало от царизма определенную сис- тему международных связей, в которых на первом месте стоял дав- ний союз с Францией, важную роль играли отношения с Англией, а на Дальнем Востоке и новый союз с Японией»52. Нельзя признать шагом вперед и дань тезису о полуколониаль- ной зависимости России, преодоленному советской историографией 50 Васюков В, С. Внешняя политика Временного правительства. С. 149—168; Гане- лин Р. Ш. Россия и США. С. 231. 51 Игнатьев А. В. Указ. соч. С. 114. 52 Там же. С. 120. 30
в 60-е годы. «Россия при Временном правительстве,— утверждает Игнатьев,— постепенно утрачивала положение великой державы... Из субъекта империалистических сделок Россия начинала стано- виться их объектом. Это не значит, что при Временном правитель- стве она уже превратилась в полуколонию, но предпосылки к тако- му изменению быстро накапливались»53. Возникает вопрос: о какой «постепенности» может идти речь, ес- ли Временное правительство просуществовало всего восемь неполных месяцев? Здесь следовало бы говорить скорее о стремительности ука- занного процесса. Но согласуется ли это с общеисторической тенден- цией, ведшей к крушению колониальной системы вообще. К тому же вторая русская буржуазно-демократическая революция продви- нулась намного вперед по сравнению с буржуазными революциями Запада в области социально-политических преобразований. Поэто- му трудно согласиться с тем, чтобы такая грандиозная народная ре- волюция, какой явилась Февральская, была движением вспять. Не следует упускать из виду, что в результате падения самодержавия Россия превратилась в одну из самых свободных стран мира. А это никак не сообразуется с приближением утраты самостоятельности. Тезис о быстром накоплении предпосылок превращения России в полуколонию тесно связан с другим тезисом — о качественном изменении зависимости России от западных держав при Временном правительстве. Прежде всего, представляется неудачным само употребление этого термина, так как он грешит не только неопре- деленностью: «качество зависимости», но и несовместимостью са- мих понятий в сочетании данных слов. Кроме того, вывод о «каче- ственном скачке» (а речь идет именно о скачке, ибо совершается он в короткий срок — по существу в последние три-четыре месяца существования Временного правительства. До этого, до провала июньского наступления русской армии никаких качественных сдви- гов в зависимости России не отмечалось) делается арифметиче- ски — на основе данных о размерах кредитов и военнык поставок, хотя последние как раз имели тенденцию к сокращению. По-преж- нему недооценивается при этом фактор взаимозависимости держав Согласия, зависимость западных держав от России, особенно воен- ная и политическая. Кстати, было бы правильнее говорить о вы- полнении партнерами по коалиции взаимных обязательств и не пе- реводить все кредиты и поставки союзников России в разряд «по- мощи». За эту «помощь» Россия расплачивалась золотом, сырьем, продовольствием и др. Не лишено смысла сопоставить также военную задолженность России с задолженностью Франции, Италии и самой Англии, являвшейся главным кредитором партнеров по коалиции. Боль- шая задолженность образовалась не только у России, но и у Франции и Италии: больше всего они задолжали Англии и Соеди- ненным Штатам Америки. Сама Англия тоже превратилась в солидного должника своего бывшего торгового и финансового кли- ента — США. 53 См. например: Там же. С. 427. 31
Необоснованным представляется и «уточнение» периодизации внешней политики Временного правительства с выделением в само- стоятельный (пятый) этап во внешнеполитической деятельности правительства, охватывающий всего несколько дней, связанных с успешным началом июньского наступления. «Наступление на фронте,— говорит автор,— открывает новый кратковременный пе- риод попыток активизации внешней политики на базе военных ус- пехов и шовинистического подъема»54. Дело, однако, не только в кратковременности «периода». Речь идет всего лишь о намерениях активизировать политику в случае, если масштабные боевые опера- ции будут успешными, примут устойчивый характер и русская ар- мия обретет свою боеспособность. Но эти расчеты оказались тщет- ными. К июлю наступление захлебнулось, несмотря на многообе- щающее начало. Намерения так и остались намерениями, не воп- лотившись в реальную политику. Все еще удерживается в литературе бездоказательное утвержде- ний о желании западных держав пойти на сговор с Германией «за счет России» осенью 1917 г.55 Сомнительность данного утвержде- ния представляется очевидной. Подобный сговор означал бы не- сомненную победу Германии, а не ее поражение, чего упорно до- бивались Англия и Франция. Доказательством тому служит и другой весьма существенный факт: союзники категорически отка- зались признать силу Брест-Литовского договора 1918 г. Завер- шение Великой войны подобным образом сулило в ближайшей пер- спективе развязывание Германией новой войны при более благо- приятной для нее расстановке сил, чем в 1914 г. И такие планы, как известно, уже вынашивались в недрах германского генерально- го штаба. Изложенное позволяет сделать вывод о том, что внешняя поли- тика России в годы первой мировой войны нуждается в дальнейшем беспристрастном изучении. Помимо названных «узких» мест в ис- ториографии проблемы особое внимание следует обратить на об- щую характеристику «царского» и «буржуазного» империализма, сопоставление их социально-экономической основы, более конкрет- ное установление внешнеполитических программ самодержавия и Временного правительств, их внешнеполитических концепций и концепцию войны, проблему преемственности в политике во всех ее аспектах: ближайшие и долгосрочные задачи и цели, средства и методы осуществления международной политики и т. д. В четком определении нуждается термин «военно-феодальный» империа- лизм. Насущной остается потребность в исследовании проблемы се- паратного мира в дофевральский и послефевральский период, явля- ющейся ключом к пониманию роли России в антигерманской коа- лиции, в системе международных отношений в целом. Особенно настоятельным является изучение внешней политики России на крутом повороте истории в свете новых теоретических и методоло- гических изысканий. 54 Игнатьев А. В. Указ. соч. С. 432. 55 Там же. С. 354—357. 32
СОВРЕМЕННАЯ ФРАНЦУЗСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ (методология и проблематика) Э. Урибес Санчес Внешнеполитическая история первой мировой войны 1914— 1918 гг. на протяжении вот уже почти восьми десятилетий привле- кает внимание французской историографии. У истоков исследова- ния этой проблематики стоит выдающийся французский историк, член Французской Академии Пьер Ренувен (1893—1974 гг.) — ос- нователь современной французской школы исследования внешней политики и международных отношений. Несмотря на всемирное признание французской школы, в нашей историографии* ее вклад в современную методологию исследования внешнеполитической исто- рии недостаточно изучен и оценен1. Предложенная П. Рену веном новая теория международных от- ношений, развиваемая его учеником Ж. Б. Дюрозелем и дру- гими представителями его школы, является своего рода син- тезом крупнейших направлений французской и европейской исто- риографии 30—50-х годов XX в.— социально-экономической ис- тории «школы Анналов»— Ф. Броделя и политологического — Ф. Шабо—Р. Арона, синтез, который привел к возрождению внеш- неполитической истории на новом методологическом уровне. Сле- дуя принципу междисциплинарности в исследовании международ- ных отношений и внешней политики государств, будучи открытой и в то же время критически осторожной в восприятии новых идей и методов американской клиометрии, она в своей основе сохраняет и развивает историко-социологическую и политологическую основу, применяя методы самого широкого диапазона — от традиционных историко-логических до новейших методов системного анализа, со- циальной психологии, антропологии и теории принятия внешнепо- литических решений. Восприняв некоторые важнейшие положения марксизма, в частности исторического материализма, представите- ли этой школы их по-разному интерпретируют, стремясь в то же время к самому широкому охвату и учету объективных и субъек- тивных факторов и их взаимодействия во внешнеполитической ис- тории. Такое стремление в отображении внешнеполитического про- цесса, сфокусированное в конечном итоге на человеческую дея- тельность и на конкретную личность, является отличительной чер- той французской школы историков-международников. 1 Антюхина-Московченко В. И,, Эпштейн А. Д. Рецензия на кн. История междуна- родных отношений/Под общей ред. Пьера Ренувена // Новая и новейшая исто- рия. 1957. № 1; Виноградов К. Б. Происхождение первой мировой войны в трудах Пьера Ренувена // Новая и новейшая история. 1964. N? 4; Машкин М. Н. Пьер Ренувен (1893—1974)// Французский ежегодник. 1976. M., 1976; Тюлин И. Г. Некоторые вопросы теории международных отношений в работах П. Ренувена и Ж. Б. Дюрозеля // Проблемы истории международных отношений и идеологиче- ская борьоа/Отв. ред. А. О. Чубарьян. М., 1976; Современные буржуазные теории международных отношений: критический анализ/Отв. ред. В. И. Гантман. M., 3 Первая мировая война 33
Без преувеличения можно утверждать, что выбор П. Ренувеном такого глобального социального и политического феномена, как первая мировая война, в качестве предмета исследования в огром- ной степени предопределял выход на крупнейшие теоретико-мето- дологические проблемы осмысления исторического процесса, что в конечном итоге привело к разработке им новой теории междуна- родных отношений. Такой выбор не был случайным: современник, участник и жертва (инвалид) войны, испытавший на себе, как и все его «потерянное поколение», ее неизгладимое нравственное воздействие, Ренувен по велению ума и сердца посвятил четыре десятилетия своей напряженнейшей творческой жизни ученого со- биранию и изучению документов, постижению и объяснению при- чин и последствий этой ни с чем не сравнимой в истории начала XX в. трагедии человечества. С начала 20-х годов Ренувен приобретает авторитет крупного специалиста, а затем и лидера научного направления по изучению истории первой мировой войны во Франции. Став хранителем со- зданной правительством и научными кругами «Библиотеки истории первой мировой войны» в Винсенне, он приступает к систематиче- скому собиранию, изданию и исследованию документов по истории войны. В последующем он возглавляет «Общество истории мировой войны» («Societe d'histoire de la guerre mondiale»), журнал по исто- рии этой войны («Revue d'histoire de la guerre mondiale»), а с кон- ца 20-х годов также и Комиссию по изданию известной многотом- ной публикации французских дипломатических документов перио- да 1871 —1914 гг. (Documents diplomatiques franqpis 1871—1914) — лучшей среди аналогичных публикаций великих держав. С 1923 г. Ренувен ведет преподавательскую работу в Сорбонне, читает курс лекций по истории мировой войны. В 1935 г. он создает и возглав- ляет исследовательский центр при Сорбонне по изучению внешней политики и международных отношений, объединивший его учени- ков и соратников2. В эволюции концепции истории первой мировой войны П. Ре- нувена определенными методологическими вехами стали его крупные монографические исследования. Изучение войны он на- чал с позиций традиционной дипломатической истории, в поле зрения которой находились взаимоотношения держав преимущест- венно на правительственном уровне. Таким было его первое зна- чительное исследование, опубликованное в 1925 г., «Непосред- ственные причины войны. 23 июля — 4 августа»3 4, посвящен- ное семи решающим дням так называемого июльского кризиса 1914 г. В нем он предстал как сторонник официального, антан- тофильского направления французской историографии, разобла- чавшей Гепманию и Австро-Венгрию как виновников развязыва- ния войны*. 2 Duroselle J. В. Pierre Renouvin et la science politique // Revue francaise de la science politique. 1975. N 3. P. 562. ’ з Renouvin P. Les origines immddiates de la guerre. 28 juin — 4 adut 1914. P., 1925. 4 ?962 ^Н17^а^П1 & Буржуазная историография первой мировой войны. М., 34
В следующей своей работе, представляющей собой центральные главы коллективной монографии «Дипломатическая история Евро- пы (1871—1914)» под ред. А. Озе5, посвященные образованию Ан- танты и международным кризисам кануна войны, Рену вен вопреки названию книги явно отходит от традиционной методологии в изу- чении международных отношений, поднимая проблемы экономиче- ского соперничества, гонки вооружений, национально-освободи- тельных движений и идеологической и морально-психологической подготовки к войне. В 1934 г. вышла фундаментальная монография Ренувена «Евро- пейский кризис и Великая война (1904—1918)»6, ставшая класси- ческим трудом в мировой историографии. Отнесение истоков миро- вого конфликта на десятилетие в глубь истории и включение все большего количества факторов исторического процесса, влиявшего на поведение держав, свидетельствовало о дальнейшем сдвиге в ме- тодологии изучения внешнеполитической истории. Применив в от- дельных главах структурный анализ материальных и моральных факторов, влиявших на внешнюю политику, он исследует экономи- ческие интересы держав, внутреннюю политику, военно-политиче- ские доктрины, национальные, идеологические и т. п. причины, ко- торые привели к мировому конфликту. В 1939 г. вышла в свет еще одна монография Ренувена — «Вооруженный мир и Вёликая вой- на», в которой эти новые теоретические подходы получили даль- нейшее развитие7. Однако прежде чем идеи Ренувена были сформулированы в ви- де цельных теоретических воззрений, потребовалось еще не менее полутора десятков лет. Это было сделано им в 1954—1955 гг. в статье в «Ревю историк»8 и в докладе на всемирном конгрессе исто- риков в Риме9. Несколько ранее начали выходить под его редак- цией и при его участии первые тома восьмитомной «Истории меж- дународных отношений»10, охватывающей период со времени глу- бокого средневековья до 1945 г., в которой история мировой поли- тики была исследована с позиций теории и метода редактора. Че- тыре тома этого капитального труда — т. V—VIII (1600 стр.) — написаны самим Ренувеном, а также Введение и Заключение ко всему изданию. Многотомный обобщающий труд под редакцией П. Ренувена во многих отношениях был новаторским не только по географическо- му и временному охвату, но и по методологии исследования меж- дународных отношений. Вместо традиционной дипломатической ис- тории в нем была предпринята попытка раскрыть, по словам Рену- вена, самое важное — «историю отношений между народами» и со- здать «синтез» истории мировой политики. 5 Histoire diplomatique del'Europe (1871—1914). Р., 1929. Т. 1—2. б Renouvin Р. La cnse еигорёеппе et la Grande guerre (1904—1918). P., 1934. 7 Renouvin P. La paix аппёе et la Grande guerre. P., 1939. 8 Revue historique. 1954. N 211. P. 233—255. 9X Congresso Intemazionale di Scienze Storiche. Roma, 4—11 settembre 1955. Relazioni. Firenze, 1955. Vol. VI. P. 331—388. Ю Histoire des relations Internationales sous dir. de P. Renouvin. P,, 1953—1958. T. I—VIII. 3* 35
В отличие от историков школы «Анналов», а затем и Ф. Броде- ля, считавшим государственные и политические институты, поли- тические отношения между классами, государствами и народами несущественным элементом в эволюции человеческого общества и не уделявшим им в своих трудах должного внимания, П. Ренувен предпринял попытку интегрировать внешнюю политику государств и отношения между ними в общий исторический процесс, показать нерасторжимую связь и взаимодействие географических и демогра- фических условий, экономических, национальных, духовных, куль- турных и т. п. факторов во внешней политике государств и отноше- ниях между народами. Теоретическое обоснование нового методологического подхода к исследованию внешней политики и международных отношений бы- ло дано Ренувеном в вышедшей в 1964 г. в Париже книге «Введе- ние в историю международных отношений», соавтором которой стал его ученик, соратник и преемник Жан Баптист Дюрозель11. Существо предложенной им многофакторной теории так называе- мых глубинных сил, определяющих внешнюю политику государств и международные отношения, было сформулировано на первых же страницах труда: «Географические условия, демографические изме- нения, экономические и финансовые интересы, коллективные мен- талитет и психология,— это те «глубинные силы» (les forces profondes), которые составляют основу отношений между человече- скими коллективами и по преимуществу определяют их харак- тер»* 12. Ренувен подчеркивал, что его метод вырос из исследова- тельского поиска, шел от многообразия конкретного исторического материала, а не являлся плодом абстрактных умозаключений. В то же время несомненно, что историко-философская идея его теории была воспринята им от марксизма, а скорее опосредованно от шко- лы Анналов — Ф. Броделя с их представлениями о движущих си- лах эволюции человечества, определяемых факторами «длительно- го действия» (de longues durees)13. «Глубинные силы», в интерпретации Ренувена,— это объектив- но существующие факторы, составляющие основу внешней полити- ки, они не зависят от воли, желания и сознания государственного деятеля, оказывают постоянное влияние на него, заставляя дейст- вовать в определенном направлении, намечая рамки и пределы его действий. Он различал две категории «глубинных сил»: матери- альные и духовные. К первым он относил географический, де- мографический, экономический факторы, ко вторым — коллектив- ный менталитет, психологию, национальные чувства и националь- ное самосознание, устойчивые течения общественно-политической мысли. и Renouvin Р., Duroselle J. В, Introduction й 1'Histoire des relations intemationales. P., 1964. 12 Ibid P. 2. 13 Le Goffe J. L'histoire nouvelle// La Nouvelle Histoire. P., 1978. P. 228—230, 236—237; Boi G. Marxisme et histoire nouvelle // La Nouvelle Histoire. P. 379—380; Duroselle J. B. Pierre Renouvin (1893—1974) // Revue d'histoire modeme et contem- poraine. 1975. T. XXII, oct.-dec. P. 504; Афанасьев Ю. H. Историзм против эклек- тики. M., 1980. С. 91—92. 36
Ключевым для исследователя и одновременно самым сложным, по мнению Рену вена, является проблема взаимосвязей и взаимо- влияния различных факторов, выделение в конкретных историче- ских ситуациях главного из них. «Внешняя политика,— писал в Заключении к восьмому тому “Истории международных отноше- ний“ П. Ренувен,— связана со всеми сторонами жизни народов, со всеми материальными и духовными ее условиями и одновременно с личной деятельностью государственных деятелей. В поисках объяс- нений — основной цели научной работы — самой большой ошиб- кой явилось бы выделение одного из этих факторов и объявление его первостепенным или же попытка установления между ними иерархии. Экономические и демографические силы, проявления коллективной психологии и национального чувства, действия пра- вительств дополняют друг друга и взаимопроникают. Степень их влияния варьируется в зависимости от эпохи и страны»14. Предложенная Ренувеном в VI т. «Истории международных от- ношений» концепция происхождения первой мировой войны была основана на теории «глубинных сил» и многофакторного анализа. Рассматривая мировую войну как результат длительного развития исторических процессов, определяемых действием глубинных сил во всей их совокупности, он выделяет несколько этапов этого про- цесса, характеризуемых в конечном счете превалирующим воздей- ствием одной или нескольких глубинных сил. Так, отдаленными предпосылками развернувшихся в начале XX в. в Европе процессов он считает происходившие на континенте до 70-х годов XIX в. пе- ремены, определяемые национальными движениями —«великой преобразующей силой», которая привела к новой политической расстановке сил в Европе в результате национального объединения Германии и Италии. Роль остальных факторов, по его мнению, бы- ла действенной лишь в той мере, в какой способствовали или пре- пятствовали они этому процессу. Следующий этап международных отношений — 1871 —1890 гг.— рассматривается как переходный период в исторической эволюции европейских стран, который определялся распадом созданной дипломатическим искусством Бисмарка политической системы в Европе. Период 1890—1914 гг. Ренувен выделяет как этап формирова- ния глубинных причин мировой войны, проявления новых, качест- венных явлений в экономике и политике великих держав, связан- ных с вступлением капиталистических стран в особую полосу свое- го развития, которая отмечена активизацией колониальной экспан- сии великих держав, стремлением к окончательному разделу и под- чинению слаборазвитых стран, глобализацией их внешней полити- ки. Ренувен не признает империализм как особую стадию капита- лизма в его экономической интерпретации, как господство монопо- лий и финансового капитала. Он традиционно характеризует его как захватническую внешнюю политику, как стремление промыщ- 14 Renouvin Р. Les crises du XX sidcle. Deuxidme partie. 1929—1945 // Histoire des re- lations intemationales. P., 1958. T. VIII. P. 412—413. 37
ленно развитых стран к созданию возможно более обширных им- перских владений. С этими процессами было связано расширение противоречий между великими державами до глобальных масшта- бов, хотя эпицентр их оставался в Европе. Согласно концепции Ренувена, не экономические причины бы- ли определяющими в возникновении мировой войны. В созданной им масштабной панораме взаимодействия разнообразных и равно- правных по своей значимости глубинных факторов внешней поли- тики он выделял присущую капитализму тенденцию к экономиче- скому взаимодействию и сотрудничеству предпринимательских ор- ганизаций и банковских монополий противостоящих друг другу стран во имя созидательных задач бизнеса, а также боязни риска в случае возникновения мирового конфликта. Он доказывал, что во франко-германских и русско-германских отношениях экономиче- ские противоречия занимали второстепенное значение, а англо-гер- манские противоречия на почве борьбы за рынки сбыта товаров могли быть разрешены без использования вооруженной силы. В ре- цензии на VI т. «Истории международных отношений» известный английский историк А. Тейлор отмечал, что «никогда еще не было нанесено столь эффективного, хотя и мягкого удара по экономиче- ской интерпретации истории»15. Признавая косвенную роль экономических факторов в возник- новении первой мировой войны, Рену вен в качестве решающих, определивших развитие драматических событий, выделял нацио- нальные и политические факторы в их взаимосвязи и взаимодейст- вии. Европейский конфликт произошел между государствами и на- родами на почве столкновения национальных интересов, воплощен- ных в политические цели: прежде всего, в стремлении Германии удовлетворить свои возраставшие национальные амбиции на путях достижения гегемонии в Европе, сплотившие против нее Францию, Россию и Англию; в борьбе за государственное выживание раздира- емых национальными распрями Австро-Венгрии и Турции; в осу- ществлении вековых чаяний народов Балканского полуострова в достижении своего национального и государственного суверенитета; в росте реваншистских настроений во Франции за возвращение Эльзаса и Лотарингии и т. д. Как самодавлеющий фактор внешнеполитического процесса ка- нуна войны 1914 г. рассматривает Ренувен коллективную психологию народов и правящих кругов, «коллективные страсти». Особое внима- ние он обращает на то, что национальные чувства иногда психологи- чески подводят народные массы и правительства к восприятию вой- ны как единственного способа осуществления «национальных це- лей». Констатируя высокий накал национальных страстей накануне войны во всех странах, и особенно в Германии, он, тем не менее, считает, что во Франции во время июльского кризиса 1914 г. «дав- ление общественного мнения не толкало правительство к войне»16. 15 The English Historical Review. 1956. April. P. 345; Виноградов К. Б. Указ. соч. 16 Renouvin Р. La ргеппёге guerre mondiale // Que sais-je? P. U. F. N 326. P. 1964. 38
И все же решение проблемы развязывания европейской войны в июле 1914 г. Ренувен связывает не с размахом национальных стра- стей, а с чисто политическими, а точнее, политико-дипломатиче- скими факторами. Он отрицает стремление правящих кругов враж- дующих государств, ответственных за принятие внешнеполитиче- ских решений, к вооруженному конфликту как единственно воз- можному выходу из кризисной ситуации в июле 1914 г. Весь драматизм развития событий заключался в том, что доведенное до высшего напряжения политическое противостояние Тройствен- ного союза и Антанты подводили правительства к тому, что лишь «забота о безопасности, мощи и престиже корректировала окон- чательный выбор»17. Таким образом, проблема принятия ответст- венных внешнеполитических решений, включая выбор между ми- ром и войной, увенчивала его теоретические и конкретно-истори- ческие исследования различных факторов внешнеполитического процесса. После смерти Рену вена в 1974 г. внешнеполитическое направ- ление во французской историографии возглавил Ж. Б. Дюрозель, ставший его преемником в Сорбонне, научных центрах, в комисси- ях по изданию дипломатических документов и журналах. Исследо- ватели группируются вокруг Института истории международных отношений, основанного Ренувеном в 1935 г. Ядро этого инсти- тута составляет Центр исследования Парижского университета. С 1974 г. институт издает совместно с Институтом международных исследований в Женеве журнал «Международные отношения». Ус- тановлены тесные связи с Центром изучения внешней политики и общественного мнения при Миланском университете и т. д. Школа Ренувена приобрела международный характер. Теоретическое наследие П. Ренувена, его концепция происхож- дения первой мировой войны по существу определили направления научных исследований его учеников и последователей. Его внешне- политическая теория не претерпела существенных изменений, но приобрела более широкое и глубокое обоснование. Сам Дюрозель продолжал разрабатывать проблемы формирования внешней поли- тики, принятия и реализации решений в плане взаимодействия различных факторов внешнеполитического процесса, «игры» глу- бинных сил и их влияния на государственных деятелей через «группы давления». Разработана классификация этих групп. В цен- тре внимания —«малые группы», так называемые реальные груп- пы. Специально изучается проблема информации, ее качества, сво- евременности, трудностей прямого восприятия ее лидерами, фильт- ра информации, «экрана» и пр.18 По-прежнему в центре внимания современных исследователей находится проблема соотношения и взаимосвязей экономики и по- литики. Наметились три основные позиции. Экономика и политика в большинстве случаев неразделимы и неразличимы (Р. Жиро). Это два автономных явления с определяющим значением экономи- п ibid. 18 Duroselle J. В. Pierre Renouvin et la science historique // Revue francaise de science politique. 1975. N 3. P. 572; Duroselle J. B. Tout empire pdrira. P., 1982. P. 81—87. 39
ки (Ж. Тоби). Экономика и политика являются атерогенными фе- номенами, неодинаково воспринимаемыми человеческим сознанием (Ж. Б. Дюрозель). И все же большинство исследователей продол- жает отстаивать точку зрения своего учителя о природе взаимосвя- зей экономики и политики, о чем свидетельствуют труды Р. Жиро, Ж. Аллена, Р. Пуадевена и других французских историков, посвя- щенных экономическим и политическим отношениям между вели- кими державами перед первой мировой войной19. В 60—70-е годы уделялось большое внимание изучению двусто- ронних экономических и финансовых отношений между главными европейскими державами, в первую очередь между Францией и Германией, Россией и Францией, с целью выявления глубинных сил, определявших их внешнюю политику. В исследовании франко- германских отношений за 1898—1914 гг. Р. Пуадевен выделял два периода. Первый — до 1911 г.— характеризовался тесным эконо- мическим сотрудничеством, основанным на финансовой мощи французского капитала и быстро развивавшейся германской ин- дустрии, франко-германском участии в иностранных займах и проч. Однако рост политического антагонизма стал затем прева- лирующим фактором в их отношениях. Агадирский кризис 1911 г. стал рубежом, ознаменовавшим наступление второго периода резкого обострения взаимоотношений двух стран и свертывания экономических связей. Вывод автора определенен: «Экономические и финансовые проблемы не являлись основанием (причиной) объявления Германией войны Франции. Очевидно, что полити- ческие и стратегические факторы сыграли в этом определяющую роль»20. Доминирующую роль политических факторов в отношениях между Францией и Россией раскрыл в своем фундаментальном тру- де Р. Жиро, посвященном экономическим связям между двумя странами («Русские займы и французские инвестиции в России. 1887—1914»). Он показал, что финансовая зависимость царизма от парижской биржи не приводила к умалению политической самосто- ятельности России, которая продолжала оставаться великой миро- вой державой, игравшей в Антанте отнюдь не подчиненную роль, а в балканской и ближневосточной политике — ведущую21. Примерно с середины 70-х годов теоретические дискуссии, свя- занные с характеристикой рассматриваемой эпохи, ведутся вокруг представлений об империализме, его сущности и определении. Ана- лиз его дается с позиций эволюции капитализма на всем его протя- жении вплоть до настоящего времени. Этот подход приводит уче- ных к необходимости определения «возраста» капитализма в конце 19 Gille В. Les investissements francais en Italie. 1815—1914. Turin, 1968; Poidevin R. Les relations dconomiques et financteres entre la France et rAllemagne de 1898 a 1914. P., 1969; Poidevin R. Finances et relations Internationales. 1887—1914. P., 1970; Girault R. Emprunts russes et investissements francais en Russie. 1887—1914. P., 1973; Poidevin R., Bariety J, Les relations franco-allemades. 1815—1975. P., 1977 etc. 20 Poidevin R. Les relations economiques et financieres entre la France et 1'Allemagne de 1898 a 1914. P., 1968. P. 819. 21 Girault R. Emprunts russes et investissements francais en Russie. 1887—1914. 40
XIX — начале XX вв. Большинство французских ученых считают ленинскую теорию империализма неподтвердившейся прежде всего потому, что она не доказала упадка и загнивания капитализма, не стала его последней стадией. Вместе с тем значительная группа учеников и последователей П. Ренувена, составляющая ядро французской школы междуна- родников — Ж. Бувье, Р. Жиро, К. Кокери—Видрович, Ж. Тоби, Ж. Марсейл, придерживаются широкой экономической интерпрета- ции империализма, трактуя его как определенный возраст капита- лизма, образ жизни и поведения общества, соответствующий оп- ределенному уровню его развития. Среди них некоторые истори- ки, прежде всего так называемые неомарксисты, разделяют в ос- новных чертах ленинскую концепцию империализма, считая, прав- да, что основные черты его проявились не в начале XX в., а позже, после второй мировой войны, в экономической политике неоколо- ниализма. Эти ученые исходят из четкого разграничения империализма и колониализма, понимая империализм как экономическое подчине- ние, а колониализм — как политическое и военное господство22. Подобное разграничение потребовалось для объяснения выводов конкретных исследований, свидетельствовавших о том, что до 1914 г. вывоз капиталов европейскими странами шел главным об- разом в европейские же страны (Россию, скандинавские и бал- канские государства), и в меньшей степени в независимые развива- ющиеся и полуколониальные (Османская империя, Персия, Ки- тай). Особенно характерно это было для Германии и Франции, ос- новная масса капиталов которых шла в Россию, страны Юго-Вос- точной Европы, и Османскую империю. «Империализм чисто фй- нансового капитала, не подкрепленного другими факторами,— по убеждению Ж. Тоби,— представляется хрупким и малоэффектив- ным». Исследователь показал, что преобладание французского ка- питала в Османской империи накануне первой мировой войны не превратило ее в союзника Антанты, именно политические интересы правящих кругов Турции стали определяющим фактором присоеди- нения ее к Германии23. Попытки договориться об общем понимании термина «империа- лизм» на основе определения его как различных сторон политики в самом широком смысле, что позволило бы уточнить, о каком импери- ализме идет речь (военном, экономическом, социальном, культур- ном, наконец, политическом), вызвали решительные возражения. Бувье, Жиро, Тоби и другие видные ученые убеждены в невозможно- сти сформулировать даже общие черты империализма, ибо последний пронизывал все сферы экономики, политики, социальных отношений, культуры эпохи конца XIX — начала XX в. в планетарных масшта- бах, что проявилось в расширении колониальных зон, усилении миг- рации из Европы в другие части света из-за демографического роста, в усилении экспорта капиталов индустриальными капиталистическими 22 Bouvier J., Girault R. L'imp&ialisme francais d'avant 1914. P., 1976. P. 7—8. KThobieJ. Interets et imp6rialisme francais dans I'Empire ottoman. 1895—1914. P., 1977; Thobie J. La France hnpSriale. 1880—1914. P., 1988. P. 168. 41
державами, в росте значения торговли в национальном производст- ве и внешней торговли в экономике стран, в расширении сети кар- телей и международных соглашений перед мировой войной. Импе- риализм способствовал переносу производства за пределы нацио- нальных границ и интернационализации производства, расшире- нию экономического и политического господства великих держав, появлению «новых» великих держав, новых конкурентов в борьбе за раздел рынков сбыта и мирового пространства, в оттеснении «старых» капиталистических стран. Все эти явления способствова- ли зарождению причин и возникновению первой мировой войны24. Стремление к возможно более широкому охвату, цельности картины рассматриваемой эпохи красноречиво характеризуют ме- тодологический подход французских ученых, их опасения ограни** чить себя какой-либо систематизацией разнообразных и разнород- ных «глубинных сил» исторического процесса. Обобщенное концептуальное представление о современном уровне французской историографии происхождения первой мировой войны дают две синтетические по своему уровню и характеру ра- боты — «Европейская дипломатия и империализм. 1871—1914» и «Бурлящая Европа и новые времена. 1914—1941», автором кото- рых является Рене Жиро (при участии Р. Франка во второй кни- ге)25. Эти труды подводят определенные итоги теоретических и конкретно-исторических исследований французских ученых в 70—80-х годах и отражают дальнейшее развитие методологии изу- чения внешней политики представителями школы П. Ренувена. Широкие хронологические рамки выявления причин первой ми- ровой войны от образования новой расстановки сил в Европе после Франкфуртского мира и до июльского кризиса 1914 г. обусловлены методологическим подходом, заложенным Ренувеном,— поиском глубинных причин, структурных изменений. Существенное значе- ние придается проблемам периодизации, изучения накопления из- менений и определению того качественного рубежа, который позво- ляет выявить этапы развития исторических процессов. Так, с нача- ла 90-х годов XIX в. французские историки выделяют качественно новый этап в истории международных отношений, определяемый ими как «время империализмов» (les temps des imperialismes). Рассматривая две основные тенденции эволюции капитализма, ведущие к конкуренции-конфликту либо к экономическому сотруд- ничеству, к согласию и миру, французские историки пришли к вы- воду, что на той стадии развития, которую переживал капитализм в конце XIX — начале XX в., первая тенденция была превалирую- щей. Два основных глубинных фактора влияли на развитие обста- новки в Европе: Национальный и экономический, его бурные темпы и социальные последствия. Именно взаимодействие этих «глубинных сил» определяло ис- торический процесс в Европе в широком плане: она представала 24 Bouvier J., Girault R., Thobie J. L'imp6rialisme й la francaise. 1914—1960. Paris, 1986; Les mdmes auteurs. L'impdrialisme A la franchise. 1880—1914. P.,1982. P. 310. 25 Girault R. Diplomatie еигорёеппе et imp^rialisme (1871 —1914) P., 1979; Girault R., Franc P. Turbulente Europe et nouveaux mondes. 1914—1941. P., 1988. 42
разъединенной (Europe morcelee), разделенной национальными рамками. Сотрясаемая рождением государств-наций и бурным рос- том капитализма в XIX в., она завершала процесс самоорганиза- ции. Сочетание противоборствующих разъединительных и объеди- нительных тенденций на новом уровне являлись причиной «неиз- бежных потрясений»26. Национализм играет дестабилизирующую роль в экономической и политической жизни Европы. Как отмечает Жиро, печать нацио- нализма лежит на всем периоде 1870—1914 гг., пронизывает все стороны жизни государств. Политическая жизнь в каждом государ- стве организуется вокруг национального центра; региональный пар- тикуляризм приобретает все меньшее значение и даже религия приобретает национальные оттенки. Именно национальные движе- ния подорвали к 90-м годам XIX в. бисмаркскую политическую си- стему в Европе, а в начале XX в. предопределяли политику нацио- нальной обособленности и противостояния держав. Этим процессам способствовал ускорявшийся распад трех многонациональных импе- рий (османской, австро-венгерской и российской). Всплеск гиперна- ционализма расистского толка среди определенной части правящих классов накануне первой мировой войны (высшая бюрократия, ар- мия), части творческой интеллигенции (в основном писателей) вы- разился в появлении в этот период всевозможных «патриотических союзов» (Alldeutscher Verband в Германии, Ligue de Patrie Franchi- se — во Франции, «Националисты» — в России). Государство-на- ция и ее идеологическое отражение — национализм в конечном счете определяли политические и экономические процессы, проис- ходившие в Европе27. В отличие от Ренувена, его ученики и последователи прида- ют гораздо большее значение экономическому фактору и его влиянию на все сферы жизни общества. С этих позиций они констатируют бурный экономический рост европейских стран, который вел к всеобщей дестабилизации обстановки в Европе. Экономической интеграции препятствовали два главных обстоя- тельства: различные уровни экономического развития стран и внутренние социальные мотивы, проистекавшие из экономических перемен28. Главным виновником «экономического дисбаланса» в Европе Жиро и его коллеги считают Германию, ставшую «лидером» эконо- мического развития и претендовавшей на создание мощной в эко- номическом отношении Срединной Европы и имевшей к тому же виды на подчинение Юго-Восточной и Восточной Европы (России). В то же время они считали Россию второй в Европе «восходящей державой», в то время как остальные государства теряли свое бы- лое значение29. Общий вывод Жиро навеян размышлениями об Объединенной Европе конца нашего века, когда он пишет о том, что экономиче- 26 Girault R. Diplomatie еигорёепе et imp6rialismes. Р. 222—224. 27 Ibid. Р. 226, 246. 28 Ibid. Р. 224. 29 Ibid. Р. 224—225. 43
скому объединению Европы начала столетия не соответствовал «возраст “капитализма“объединенное сообщество не стояло на очереди", национальная идея господствовала среди предпринимате- лей и политиков30. В последнее время французские ученые в гораздо большей сте- пени, чем раньше, изучают социальные перемены и последствия, вызванные экономическими и иными причинами. В определенной степени это связано с разработкой в германской историографии проблемы так называемого социального империализма, который определяется как попытка со стороны правящих кругов и социаль- ных групп регулировать социальные конфликты не путем глубоких реформ, но при помощи великодержавной националистической иде- ологии и колониальной экспансии; С этой точки зрения заслужива- ет внимания данное X. Бемом определение германского империа- лизма как попытку правящих кругов подавить с помощью национа- листических лозунгов и колониальной философии фундаменталь- ные изменения социальных структур, которые происходили в ре- зультате промышленной революции3 Под этим углом зрения во французской историографии рассмат- риваются изменения социальных структур к концу XIX в., появле- ние новых социальных слоев, выступавших против правящих клас- сов и тех социальных категорий, которые долгое время возглавляли государственное управление. Отмечается усиление противостояния между дворянами, аристократией, крупными предпринимателями, с одной стороны, и мелкой и средней буржуазией — с другой; фор- мирование радикальными слоями левого крыла в политической жизни европейских стран в начале века, широкое распространение социалистических и интернационалистических тенденций. «Социа- листическая “угроза“,— пишет Жиро,— кажется распространилась по всей Европе». Правящие круги отвечают на нее пропагандой на- ционализма, представлявшим с их точки зрения «лучщий инстру- мент национального объединения»32. На общем фоне экономических, национальных, социальных про- цессов, определявших историческое развитие и взаимоотношения европейских держав в направлении к всеобщему вооруженному конфликту, политические и дипломатические причины возникно- вения войны не кажутся самодовлеющими, как это выглядело в концепции Ренувена. В конечном итоге они вытекали из них и в то же время вписывались в общий процесс. Как пишет Жиро, развитие политических и дипломатических отношений «представ- ляется подчиненным мощной фатальности», «в действительности как в классической трагедии пьеса разворачивается с жесткой логикой»33. Агадирский кризис 1911 г. и его прямые последствия рассмат- риваются как момент, когда окончательно определяются союзы зо ibid. Р. 225—226. 31 Ibid. Р. 226—228. 32 Ibid. Р. 226. зз ibid. 44
и их стратегия. Достаточно было возникновения нового инциден- та — покушения в Сараево, чтобы механизм развязывания войны сработал3*. Общая концепция происхождения первой мировой войны, пред- ложенная французскими историками современного поколения, можно сказать, является «последним словом» зарубежной методо- логии и историографии и заслуживает пристального изучения и анализа. Ее отличает целостный подход к историческому процессу, обусловившему вызревание глубинных причин мировой трагедии 1914 г., системный многофакторный анализ, отказ от априорного монистического объяснения истории и в то же время определение иерархии факторов на основе конкретного в каждом отдельном слу- чае анализа события или длительного процесса. Она характерна также особым вниманием к изучению коллективного менталитета как в долговременные периоды, так и в кратковременные, во время кризисов, катастроф, революций, войн. В последнее время все больше изучается влияние культуры, культурных аспектов на внешнюю политику. Обязательным стало рассмотрение влияния на внешнюю политику господствующих идеологий светского и религи- озного характера, социально-культурных традиций, средств массо- вой информации. В последние годы принципиальное значение приобретает изуче- ние самого внешнеполитического ведомства, его структуры, функ- ций, личного состава, механизма принятия решений как на мини- стерском уровне, так и «управляющим центром» страны. В послед- нее время французские историки остро ставят новую методологиче- скую проблему — опасности модернизации истории, замены пони- мания отдаленных исторических событий современными представ- лениями о них. Это касается прежде всего изучения коллективного сознания, общественного мнения, личности и менталитета государ- ственных и политических деятелей, дипломатов и т. д. Француз- ская школа историков-международников, основателем которой яв- ляется П. Ренувен, находится в постоянном развитии и поиске. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ВЛАСТЬ И МОНОПОЛИИ В РОССИИ В. В. Поликарпов Изучение экономического состояния России в канун 1917 г. проходит через стадию историографического кризиса, сопровожда- ющегося активными попытками участников старых конфликтов по- новому истолковать свою роль в спорах 50—70-х годов. Призывы сосредоточиться на аспектах чисто научных, «избежать освещения околонаучных аспектов проблемы»* 1 не получают отклика с обеих 34 Ibid. 1 Реформы или революция? Россия 1861 —1917. Материалы международного кол- локвиума историков/Отв. ред. В. С. Дякин. СПб., 1992. С. 367—368. 45
сторон, что не лишено и объективной основы: указанные аспекты издавна срослись в грубой реальной действительности. «Околонаучные» аспекты, если воспользоваться самой осторож- ной, сугубо академической формулировкой А. Морича, заключают- ся в том, что трактовка проблем истории России конца XIX — на- чала XX в. была введена в тесные рамки. Это особенно касалось работ по социально-экономической истории с обязательным для них постулатом о «высокоразвитом капитализме»2. Попытки так или иначе обойти эту установку подлежали разоблачению и пресе- кались отвратительными методами, о которых до сих пор даже посторонние, казалось бы, наблюдатели вспоминают «с гневом и ужасом»3. «Околонаучные» обстоятельства органически вошли в плоть ис- ториографии и теперь уже неотделимы от нее. Ведь никуда не де- нешь заурядный житейский факт: от тех, кто занимался историей кануна 1917 г., официально требовалось все новое и новое обосно- вание того, что русский капитализм достиг «весьма высокого обще- го уровня развития» и на основе прежде всего монополизации «со- здал к Октябрю 1917 года все необходимые материальные и куль- турные предпосылки», «оптимальное сочетание» «исключительно благоприятных условий» для перехода к социализму4. В обоснова- нии всего этого ряд историков видел непреходящее «политическое значение» своей исследовательской деятельности по раскрытию предпосылок Октября: как тогда назидательно утверждалось, «в ис- торической науке трудно назвать более злободневную проблему, чем эта»5. Ныне еще более энергично те же авторы доказывают противо- положное. По словам В. И. Бовыкина, именно проблематика эконо- мической истории начала XX в., поскольку она была далека от проблем «развитого социализма», составляла счастливое исключе- ние в том смысле, что «мало кого раньше интересовала» в партий- но-политическом руководстве и потому представляла собой как бы башню из слоновой кости; запершись в ней, академические ученые творили «пользуясь относительной свободой»6. Такие утверждения едва ли могут восприниматься всерьез. Нетрудно убедиться, что башня та в действительности служила лишь подставкой для флюге- ра. Стоило в 1989 г. появиться новой установке, что страна к 1917 г. «не достигла того уровня экономического развития, который 2 Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. 34 (1988). H. 2. S. 275. з Реформы или революция? С. 371. 4 Поставить дело изучения истории нашей партии на научные, большевистские рельсы// Большевик. 1931. № 22. С. 2, 4; Суслов М. А. Марксизм-ленинизм и современная эпоха. М., 1982. Т. 3. С. 309—310; Горбачев М. С. Октябрь и пере- стройка: революция продолжается. М., 1987. С. 8—9; Ковальченко И. Д. Методы исторического исследования. М., 1987. С. 145; Бовыкин В. И. Социально-экономи- ческие предпосылки Великой Октябрьской социалистической революции // Ком- мунист. 1977. № 8. С. 73; Он же. Россия накануне великих свершений. М., 1988. С. 13. 5 Лаверычев В. Я. Объективные предпосылки Великой Октябрьской социалистиче- ской революции // История СССР. 1977. № 3. С. 64; Бовыкин В. И. Социально- экономические предпосылки. С. 71. б Бовыкин В. И. Экономическое развитие России и революционное движение // Ре- формы или революция? С. 204; Вопр. истории. 1990, № 6. С. 175. 46
необходим» для перехода к социализму7, как тот же автор отозвал главный результат проведенных им исследований, еще и возмутив- шись, что ему доднесь «приписывают» старую точку зрения об «оп- тимальном сочетании» предпосылок. В. И. Бовыкин дал при этом понять, что сам он всегда был против «политизации исторического знания», выражающейся в «приоритете априорных схем и устано- вок над изучением реальных фактов»8. Внутренняя драма исследователей, публично конфликтующих со своим собственным прошлым, оставаясь в его власти, может в принципе вызывать лишь сочувствие. Выход из подобной коллизии возможен на пути не бесперспективных попыток отрицать очевид- ное, а объективной оценки основательности ранее проделанной ра- боты с источниками. Тем самым постепенно могло бы вырабаты- ваться источниковедчески обоснованное отношение к фактическим данным, введенным в научный оборот под влиянием политической конъюнктуры. Ниже речь идет о группе таких фактов, которые связаны с идеей о подчинении экономической политики царизма интересам монополий и относятся к деятельности учреждений, ре- гулировавших топливную, металлургическую, машиностроитель- ную и военную промышленность. В некоторых работах описаны попытки монополий помешать созданию бакинских казенных нефтепромыслов — на лучших, све- жих участках месторождения,— по мощности приближающихся к флагману отрасли, предприятию фирмы Бр. Нобель. Нефтепро- мышленники добивались, чтобы правительство ограничилось уча- стием в смешанном (2/з — доля частного капитала, !/з — казны) Паевом товариществе, отказавшись от устройства чисто казенных нефтепромыслов Горным департаментом. Считается, что так и вы- шло: монополистам удалось «достаточно успешно» отстоять свои интересы. В. Я. Лаверычев, высказывая эту точку зрения, опирает- ся на результаты исследований своего предшественника: рассмотре- ние в правительственных инстанциях проекта казенной нефтедобы- чи было якобы «безрезультатным»9 * *. На деле же Совет министров 21 октября 1916 г. одобрил этот проект, подготовленный Горным департаментом1 °. Что же касается Паевого товарищества, то в литературе исполь- зуются данные о том, что в Особом совещании по топливу (Осотоп) ходатайство нефтяных монополий «7 февраля 1917 г... было под- держано Нефтяной секцией»11. Как видно, однако, из протокола заседания Нефтяной секции 7 февраля, данный вопрос решился иначе: председатель ее объявил, что «казенный проект ... уже за- кончен и пойдет в Думу, что же касается проекта промышленников 7 Торбане М С. Социалистическая идея и революционная перестройка // Правда. 8 Бовыкин В. И. Экономическое развитие России. С. 199; Вопр. истории. 1990. № 6. С. 177. 9 Лаверычев В. Я. Военный государственно-монополистический капитализм в Рос- сии. M., 1988. С. 66, 135, 184, 185; Погребинский А. П. Государственно-монопо- листический капитализм в России. М., 1959. С. 130, 131. ю Монополистический капитал в нефтяной промышленности России 1914—1917/ Отв. ред. А. Н. Гулиев. Л., 1973. С. 482. н Там же. С. 484. 47
о Паевом товариществе, то таковой считается еще не разработан- ным». Из формулировки постановления секции («доложить Особо- му совещанию о всех сделанных заявлениях нефтепромышленни- ков») никак нельзя заключить о «поддержке» проекта Паевого то- варищества12 * *. Лишь при Временном правительстве, при новом ди- ректоре Горного департамента позиция Нефтяной секции по этому вопросу и в самом деле изменилась13-14. Лишен оснований и общий вывод о деятельности Осотопа в том смысле, что она якобы «в целом в достаточной степени соответст- вовала интересам как монополистов нефтяной, так и угольной про- мышленности». По словам В. Я. Лаверычева, группа представите- лей объединения Продуголь тоже «задавала тон в Осотопе и его угольной секции»15. Этот вывод противоречит приведенным в его книге сведениям о результатах попыток Продугля провести свою линию и, кроме того, не упомянутому автором обстоятельству — вынужденной самоликвидации Продугля, закончившейся к 1 янва- ря 1916 г.16 Важнейшей проблемой в практике правительственного регули- рования металлургии был контроль за распределением ее продук- ции между потребителями. В этой связи ряд авторов сообщает, что обществу Продамет 18 августа 1916 г. удалось «добитвся полного провала» попытки Металлургического комитета (орган Особого со- вещания по обороне) установить «в связи с массовыми жалобами заказчиков» контроль над запасами металла на складах частных фирм17 18. Неясно, в чем усматривается здесь провал, если данный вопрос уже был решен Особым совещанием министров, возглавляв- шим и контролировавшим систему особых совещаний1 после чего от Металлургического комитета каких-либо еще принципиальных решений не ожидалось, да авторы и не приводят никакого его «провального» постановления. 27 сентября, через две недели после издания закона, наделившего Министерство торговли и промыш- ленности правом надзора за торговлей металлами, Главноуполно- моченный по снабжению металлами циркуляром потребовал от своих уполномоченных на местах провести учет металлов на за- водских складах и затем каждые две недели доставлять ему ведо- 12 Там же. С. 294—295. К сожалению, пройдя мимо этой ценной публикации доку- ментов, В. Я. Лаверычев сделал попытку ввести в научный оборот те же и некото- рые другие документы самостоятельно [Лаверычев В. Я. Указ. соч. С. 182—185), но не избежал досадных неточностей, сославшись на архивные дела, одно из кото- рых не относится к рассматриваемому предмету (ЦГИА. Ф. 92. On. 1. Д. 923 — «Дело об образовании губернских комиссий для оценки реквизируемого древесно- го топлива»), другое же никогда не существовало физически (Там же. Д. 693), так как соответствующий номер был механически пропущен при составлении опи- си. Сборник содержит и другие данные, расходящиеся с представлением автора, будто в органах, подобных Осотопу, монополисты имели «достаточно прочные по- зиции, чтобы обеспечить свои интересы». 13-14 См.: Изв. Особого совещания по топливу. 1917. № 5. С. 95 . 15 Лаверычев В. Я. Указ. соч. С. 182, 192, 197. 16 См.: Рейхардт В. К проблеме монополистического капитализма в России // Про- блемы марксизма. 1931. № 5—6. С. 205—206. 17 Погреби некий А. П. Синдикат «Продамет» в годы первой мировой войны (1914—1917) // Вопр. истории. 1958. № 10. С. 26—27; Лаверычев В. Я. Указ, соч. С. 150. 18 См.: Тарновский К. Н. Формирование государственно-монополистического капи- тализма в России в годы первой мировой войны. М., 1958. С. 131. 48
мость наличия; отпускать их кому-либо без распоряжения Комите- та было запрещено (циркуляр был подтвержден директивой от 27 октября)1*. Скептически, как «чиновничье прожектерство в деле казенного предпринимательства» трактуются в литературе усилия Министер- ства путей сообщения (МПС) по созданию для своих расширяв- шихся производств собственной металлургической базы19 20. При этом не делается попытки сослаться на источники, разобраться с фактами. С подобной трактовкой не согласуются некоторые прак- тические шаги правительства. Были отпущены многомиллионные кредиты на расширение заводов Выксунского горного округа, ото- бранного у прежних владельцев. Путейскому ведомству была так- же гарантирована металлургическая база в виде соответствующих отделов Путиловского завода, тоже изъятого в распоряжение казны (вместе с его новым уникальным прокатным станом, пригодным для нужд паровозостроения; попытки монополистов завладеть им были правительством пресечены21). Кроме того, в бюджет МПС на 1917 г. было включено первое ассигнование на сооружение в Керчи нового казенного металлургического завода мощностью в чет- верть всего ожидавшегося после войны расширенного выпуска чугуна на Юге (проектная общая стоимость вместе с приобретени- ем и оборудованием для него Ткварчельских угольных копей — 100 млн руб.22). На прожектерство больше, может быть, походило иное начина- ние. Кузнецкое каменноугольное и металлургическое акционерное общество (Копикуз), намереваясь построить завод, использовало придворные связи В. Ф. Трепова — брата министра путей сообще- ния, чтобы добиться поддержки в виде казенных заказов на рельсы на 10 лет вперед и 20-миллионной беспроцентной ссуды. Пропустив законопроект о такой казенной поддержке Копикузу через свои ин- станции, правительство сделало все возможное для его гибели в думских комиссиях, принявших И—12 июня 1916 г. резко отрица- тельное заключение по законопроекту. Спровоцированный Советом министров скандал оно тут же и погасило, отозвав законопроект до начала его обсуждения в пленарном заседании23. Такого рода факты плохо вписываются в схему «подчинения» государства моно- полиям, и о них редко вспоминают в обобщающих трудах о го- сударственно-монополистическом капитализме. Что же касается ка- зенной черной металлургии в целом, то помимо заводов, обслу- живавших пути сообщения, строились новые предприятия артил- лерийского (два завода) и расширялись — морского и горного ведомств. 19 Венедиктов А. В. Организация железной и угольной промышленности // Тяже- лая индустрия в СССР/Под общей ред. В. Э. Дена. М.; Л.. 1926. С. 60; Монопо- лии в металлургической промышленности России. 1900—1917/Отв. ред. М. П. Вяткин. Док. и материалы. М.; Л., 1963. С. 185—186. 20 Лаверычев В. Я. Указ. соч. С. 133. 21 ЦГВИА. Ф. 505. Оп. 3. Д. 20. Л. 69об.. 158—160. 286—287. 22 Финансовое обозрение. 1916. 1 дек. С. 11 — 12. 23 ЦГИА. ф. 1276. Оп. 12. Д. 246. Л. 7, 33; Государственная дума. Созыв IV. Сес- сия 4-я. Стен, отчеты (далее — СОГД IV/4). Пг., 1916. 4. 3. Стб. 5651—5653; Прил. к СОГД IV/4. Пг.. 1916. Вып. 5. № 341; Утро России. 1916. >2 июня. 4 Первая мировая война 49
Деятельность монополий в области машиностроения вызвала споры. Признаком победы антисиндикатской линии в политике правительства И. Ф. Гиндин считал то, что в 1914 г. упразднением Комитета по распределению железнодорожных заказов (орган, на который возлагалась государственная поддержка соответствующих частных предприятий) Совет министров ущемил интересы объеди- нений Продвагон и Продпаровоз24. Возражая, А. П. Погребинский доказывал, что Гиндин «слишком переоценил влияние правительст- венной политики и даже отдельных царских чиновников на эконо- мическое развитие страны». Упразднение Комитета объяснялось, по мнению Погребинского, вовсе не антисиндикатским курсом прави- тельства, а наоборот, тем, что Комитет уже стал «бесполезным» для монополий органом, так как частные заводы, занятые выгодны- ми военными заказами, более «не нуждались» в работе на МПС и «всячески уклонялись» от нее. А. П. Погребинский при этом умалчивал о крупных железнодо- рожных заказах, принятых в 1915 — начале 1917 г. некоторыми фир- мами, с соответствующими миллионными авансами, о вложении теми же «магнатами» немалых средств в создание новых частных вагоно- и паровозостроительных, рельсопрокатных заводов (Днепровского об- щества, Харьковского, б. Парвиайнена в Юзовке, Копикуза, Сормо- во-Коломенского объединения в Кулебаках) и не объяснил, чем же были вызваны протесты заводчиков, раз Комитет им не требовался. По словам автора, монополии, протестуя, исходили из задач «не настоящего» времени, руководствовались «не насущными инте- ресами, а силой традиции, стремлением на всякий случай сохра- нить» свои привилегии. Получается, Комитет монополиям вроде бы не очень был нужен. Но здесь же сказано и другое: они протестова- ли исходя из задач «будущего послевоенного периода, когда про- мышленность вновь вернется к условиям мирного времени»25,— хотя заказы принимали и капиталы вкладывали безотлагательно. Так нужен был Комитет или нет? Если верно, что объединения отстаивали его, учитывая получаемые и ожидаемые заказы, то к чему весь спор с Гиндиным? Если же нужды в сохранении Комите- та не ощущалось, то надо как-то объяснить их протесты (продол- жавшиеся и после его упразднения). Эту противоречивость аргу- ментации усугубил В. Я. Лаверычев, опирающийся на построение А. П. Погребинского, сломав главный его устой — положение о не- заинтересованности заводчиков в железнодорожных заказах. Упомянув, что Продвагон и Продпаровоз «особенно настойчи- во» добивались заказов на 1918—1922 гг. и что был составлен за- конопроект о казенном заказе 8 тыс. паровозов и 200 тыс. вагонов, В. Я. Лаверычев хранит молчание о дальнейшей судьбе этого про- екта, ограничившись неопределенной ссылкой на какое-то «извест- 24 Гиндин И. Ф. Политика царского правительства в отношении промышленных мо- нополий // Об особенностях империализма в России/Отв. ред. А. Л. Сидоров. M., 1963. С. 108—115. 25 Погребинский А. П. Спорные вопросы изучения государственно-монополистиче- ского капитализма в дореволюционной России// Там же. С. 141 —142; Он ж& Комитет по железнодорожным заказам и его ликвидация в 1914 г.// Ист. зап. 1969. Т. 83. С. 238, 242—243; Лаверычев В. Я. Указ. соч. С. 156. 50
ное перераспределение сил» к 1917 г. и на то, что из-за разногла- сий между Продвагоном и частными дорогами «соглашение затяну- лось», хотя и в данном вопросе «интересы промышленных монопо- лий были достаточно обеспечены»26. Между тем, затяжка так и не разрешилась заключением договоров с объединениями, и именно потому, что, вопреки утверждению автора, монополиям не удалось «успешно опереться» на те звенья госаппарата, каким принадлежа- ло право решать. До Февраля заказ этот так и не достался объеди- нениям, домогавшимся под него казенных ссуд и авансов на 103 млн руб.: «...гвоздь вопроса как раз и состоял в размере субси- дии, а также цен на подвижной состав»27. Зато часть заказов полу- чили заводы, не входившие в объединения28, и зарубежные. Одновременно, несмотря на выраженное монополиями недо- вольство, приводился в исполнение план расширения и постройки 34-х главных механических мастерских (некоторые из них с ти- повыми сталелитейными отделами) казенных дорог, рассчитанный на 80 млн руб. 23 декабря 1916 г. Совет министров отпустил 12,6 млн руб. на устройство казенного вагоностроительного завода, связанного производственно с казенным же металлургическим29. Даже для изготовления костылей и болтов МПС начало строить собственный специальный завод. Паровозостроение казны представлено в новейшем исследова- нии как всего лишь «законопроект о строительстве казенного заво- да в Воткинске»30 31. Законопроект, однако, уже прошел через Совет министров, который 6 декабря и отпустил старому Воткинскому за- воду 3,6 млн руб. на расширение паровозного оборудования для до- ведения к 1920 г. выпуска до 100 паровозов в год^1. Этот завод не был единственным в своем роде. Из рук частных владельцев в ка- зенное управление перешли столь крупные по российским масшта- бам и авторитетные изготовители подвижного состава, как Пути- ловский завод, оборудование которого предполагалось расширить до выпуска 240—300 паровозов в год (вместо 70)32, и Невский. 16 но- ября 1916 г. правительство передало в распоряжение МПС отнятые у прежних владельцев Выксунские заводы — вопреки противодей- ствию ряда финансовых групп, претендовавших на это владение с его ПО тыс. дес. земли и леса. Руководители Сормово-Коломенской группы рассчитывали, завладев Выксой, организовать изготовление паровозов нового типа (тяжелых) по 300—600 шт. в год, поскольку 26 Лаверычев В. Я. Указ. соч. С. 153—160, 66—68. 27 Волобуев П. В. Экономическая политика Временного правительства. М., 1962. С. 221—222. 28 Корелин А. Л, Монополии в паровозе- и вагоностроительной промышленности России // Вопросы истории капиталистической России/Отв. ред. В. В. Адамов. Свердловск, 1972. С. 173—174; Прил. к СОГД IV/4. Вып. ’5. № 322, 323. 29 Русская воля. 1916. 29 дек.; ЦГИА. Ф. 1276. С)п. 12. Д. 599. Л. 2, 4, 10, 21. 30 Лаверычев В. Я. Указ. соч. С. 157. 31 ЦГИА. Ф. 1276. Оп. 12. Д. 569. Л. 2—5; Промышленность и торговля. 1916. № 50. С. 520. 32 ЦГВИА. Ф. 505. Оп. 3. Д. 20. Л. 287об., 295—298. Максимальная производитель- ность всех русских заводов отрасли в 1916 г. составляла до 1500 паровозов, тогда как фактический годовой выпуск одного американского завода Балдвина еще до войны достигал 1000 паровозов (ЦГИА. Ф. 1276. Оп. 12. Д. 569. Л. 2; Ф. 1517. On. 1. Д. 62. Л. 79). 4* 51
«надлежаще» приспособить для этого типа паровозные отделы Со- рмовского и Коломенского заводов оказалось невозможным. После присвоения Выксунских заводов казной, акулам финансового капи- тала «пришлось наметить к постройке гораздо менее удобный» ва- риант — при Кулебакском заводе33. Помимо путейского и горного ведомств собственное машиностроение развертывали и Военное (включая станкостроение) и Морское министерства. С распространенным в лцтературе представлением об упроче- нии позиций банков (финансового капитала, монополий, буржуа- зии и т. п.), о возрастании их влияния на политику правительства не согласуются и факты, относящиеся к области военной промыш- ленности. Почему, например, монополии вместо того, чтобы обес- печить своим судостроительным заводам выгодные заказы («успеш- но оперевшись» на подчиненные им звенья госаппарата), вдруг предпочли в 1916 г. смириться с отсутствием таковых, с «бесперс- пективностью» частного военного судостроения и якобы стремились избавиться от него, подбросив свои верфи казне, а самим переме- стить капиталы в «горное дело, металлургию и пр.»? Где же тут влияние и «подчинение»? В данном случае привычная схема «рабо- тает» не лучше, чем в случае с бегством Продпаровоза и Продваго- на от железнодорожных заказов. Получается, что Путиловский за- вод был «брошен» целиком лишь для того, чтобы избавиться вме- сте с ним от его верфи. После появления исследования Н. И. Торпан об обстоятельст- вах секвестра этого завода34 продолжать утверждать, что группа Русско-Азиатского банка сама захотела от него избавиться,— зна- чит упорствовать в противостоянии и документам, и фактам, и ло- гике событий. Странно ведь выглядит, по принятой схеме, деятель- ность руководителей финансовой группы. С одной стороны, они якобы вынашивают план перемещения капитала из судостроения в более выгодные производства, отсюда-де и попытка по-новому скомбинировать, собрав воедино, три крупных завода: Путилов- ский, б. Парвиайнен и Юзовский, тем самым создать в России еще не эквивалент германского Круппа, но уже подобие французского Шнейдера-Крезо. С другой стороны, параллельно, эта же группа действует вопреки указанному замыслу: разыгрывает хитроумную комбинацию и добивается секвестра Путиловского завода, что не только делает невозможным перемещение его в Юзовку, но и по- рождает финансовые осложнения, поскольку капитал, потребный как для покупки завода Юза, так и для перенесения двух других заводов, предполагалось собрать путем дополнительного выпуска акций Путиловского завода, «который должен был стоять во главе» всей реорганизации. Неудивительно, что, по признанию его вла- 33 Дякин В. С. Первая мировая война и мероприятия по ликвидации т. н. немецкого засилья // Первая мировая война. 1914—1918/ Отв. ред. А. Л. Сидоров. M., 1968. С. 237; ЦГАНХ. Ф. 1637. Оп. 13. Д. 68. Л. 37 и об.; Ф. 4086. Оп. 21. Д. 79. Л. 284 и об. 34 Торпан Н. И. Финансово-монополистические группировки в военной промышлен- ности России // Изв. АН Эст. ССР. 1984. Т. 33. № 2 и 3. См. подробнее: Поли- карпов В. В. Путиловский завод накануне Февраля 1917 г.// Вопр. истории. 1983. № 10. С. 97-109. 52
дельцев, проект этот в полном объеме «не осуществился вследствие последовавшего секвестра Путиловского завода»35. Тем не менее, как считает В. Я. Лаверычев, воротилы одержали победу, смысл которой обобщен так: секвестр, «являвшийся выгодной финансово- экономической операцией для контролировавших предприятие бан- ковских кругов, развязал им руки и позволил форсировать пе- рестройку корпорации... превратив теперь в базовое предприятие для осуществления своих претенциозных планов общество Пар- виайнен»36. Автор и сам не тверд в следовании такому объяснению. По его словам, происшедшее с Путиловским заводом — не то осложняю- щий «зигзаг», «известное отклонение» от пути «укрепления пози- ций» банков, «расширения» ими своих военно-промышленных группировок, не то, наоборот, «не являлось каким-либо исключе- нием», поскольку монополисты систематически проделывали трюки с секвестрами37. Между тем, Путиловский завод до секвестра служил ядром и еще одного военно-промышленного объединения (девять заводов), созданного для исполнения правительственного заказа на поставку фугасных снарядов (гранат). В литературе это объединение, воз- главлявшееся «Гранатным комитетом», рассматривается как одно из наиболее законченных проявлений государственно-монополисти- ческого капитализма в России38. После секвестра правительство пе- рестроило свои взаимоотношения с заводами-поставщиками, каж- дый из них был вынужден заключить договор с казной без посред- ничества Путиловского общества и по пониженным ценам. Гранат- ный комитет перестал существовать. Используя специально изданный накануне закон о секвестре, правительство отобрало у этих заводов крупные денежные средст- ва, а самому Путиловскому заводу навязало заведомо разоритель- ную систему управления, рассчитывая затем выкупить его имуще- ство по ликвидационной цене. Трудно вместе с В. Я. Лаверычевым усмотреть в этом обретение банками «своеобразного источника фи- нансовых ресурсов» или согласиться с ним, что «объективно эта мера означала серьезную поддержку» монополий правительством39. Такое восприятие события отражает влияние старой агитпропов- ской установки, согласно которой при государственно-монополисти- ческом капитализме национализация отдельных предприятий «осу- ществляется отнюдь не против, а в интересах монополистов», со- провождается «щедрой компенсацией» и распространяется лишь на те отрасли, которые «просто убыточны»40. 35 ЦГАОР. Ф. 7952. Оп. 4. Д. 63. Л. 88—89. Журнал совещания правительственного правления и правления по избранию акционеров Общества Путиловских заводов 6 марта 1917 г. Архивная копия. Опираясь на этот источник, В. Я. Лаверычев опу- скает противоречащие избранной им схеме детали. 36 Лаверычев В. Я. Указ. соч. С. 236—237. 37 Там же. С. 235, 236. 38 Бовыкин В. И., Гиндин И, Ф., Тарнавский К. Н. Государственно-монополистиче- ский капитализм в России // История СССР. 1959. № 3. С. 106—108. 39 Лаверычев В. Я. Указ. соч. С. 235—236, 162. 40 Кузьминов И. О государственно-монополистическом капитализме // Большевик. 1948. № 5. С. 61; Он же. Кейнс — идеолог империалистической реакции и вой- 53
Столь своеобразная поддержка была оказана не только группе Русско-Азиатского банка (секвестр наряду с Путиловским еще за- вода б. Беккер, конфискация завода Посселя, выкуп в казну Вла- димирского порохового). Коснулась она и другой крупнейшей фи- нансовой группы — Международного банка, которая ощутила ее уже в связи с передачей МПС Выксунских заводов и ликвидацией Гранатного комитета, а также тем, что были отклонены домога- тельства Копикуза. В борьбе за орудийные заказы эта группа так- же потерпела неудачу: львиную долю их получил казенный Перм- ский завод; сорвалась и попытка создать за казенный счет частный ружейный завод (вместо этого правительство занялось устройством еще двух казенных). А с августа 1915 г. при прямом содействии правительства в Думе и печати развернулась кампания по опорочи- ванию общества, строившего в Царицыне пушечный завод (дубли- кат Виккерса); 6 мая 1916 г. по докладу Морского министерства правительство приняло решение выкупить недостроенный завод в казну41. Таким образом, разрушительным действиям правительства под- верглись обе основные банковские группировки в промышленности, и эти действия нельзя не поставить в связь с той широкой програм- мой возможных санкций против предпринимательских объедине- ний, которая, как показал В. С. Дякин, намечалась Министерством финансов в 1913 г. и предусматривала «в виде крайней меры, при- нудительный выкуп предприятий в казну»42. Увенчалась такая стратегия конфискационными по заложенному в них смыслу и иезуитскими по внешней безобидности законами о секвестре 12 ян- варя и 22 октября 1916 г. Все это дополнялось мерами, принятыми под предлогом борьбы против немецкого засилья (сложные манипу- ляции с группой электротехнических и энергетических предприя- тий, ликвидация контроля над медной промышленностью со сторо- ны торгового дома Вогау), и происходило на фоне продиктованной Советом министров самоликвидации Продугля, постепенного разло- жения объединений Нобмазут, Кровля, Медь, Платина, Продпаро- воз и Продвагон43, а также стремительного роста казенной про- мышленности. ны // Там же. 1951. № 19. С. 46. Соответствующее истолкование секвестра Пу- тиловского завода, утвердившееся в советской историографии с середины 50-х го- дов, воспроизводится и в современной зарубежной литературе. 41 ЦГВИА. Ф. 2011. On. 1. Д. 16. Л. 15—16; Волобуев П, В. Указ. соч. С. 277; Го- ликов А. Г. Российские монополии в зеркале прессы. М., 1991. С. 130—131. При этом указанной П. В. Волобуевым суммой в 40 млн руб. выражалась не оконча- тельная оценка завода, принятая правительством, а первоначальный размер выку- па, запрошенный владельцами, но в дальнейшем урезанный вчетверо. На «своеоб- разную форму финансирования капиталистов» казной и данный случай мало по- ходит. Цитируемое же автором мнение Морского министерства против выкупа от- носится не к 1916 г., а к августу 1917 г. 42 См.: Кризис самодержавия. 1895—1917/Отв. ред. В. С. Дякин. Л., 1984. С. 440. Вывод о том, что намеченные меры воздействия на монополии были отклонены Министерством торговли и промышленности (Там же. С. 441), основывается на критических замечаниях, фиксирующих, скорее, нежелание связывать себе свобо- ду действий излишней регламентацией, чем несогласие по существу (С. И. Тима- шее — Н. А. Маклакову, И мая 1914 г. ЦГАОР. Ф. 102. 2-е д-во. 1914 г. Оп. 72. Д. 10. Ч. 14. Л. 4об.—5). 43 См.: Рейхардт В, Указ, соч.; Корелин А. П. Указ. соч. 54
Последнее явление В. Я. Лаверычев расценивает, с одной сторо- ны, как «общую линию экономической политики», а с другой — как «чиновничье прожектерство». По его словам, в действительно- сти монополистам ничто не мешало «достаточно эффективно пре- пятствовать казенному предпринимательству... Магнатам финансо- вого капитала,— продолжает он,— имевшим прочные связи в пра- вительственных сферах, все же удавалось добиваться замедления этих нежелательных процессов»44. Аргументом автору служит ци- тата из лицемерных сетований начальника артиллерийского ведом- ства генерала А. А. Маниковского. На самом же деле предпринима- тельские организации в бессилии наблюдали неудержимое развер- тывание казенного заводостроительства. Проявивший наибольшую напористость Совет съездов предста- вителей металлообрабатывающей промышленности, несмотря на настойчивые требования, не смог добиться даже созыва совещания по этому вопросу с собственным участием. Правительство же в сво- ем решении 8 сентября 1916 г. отметило, что пожелания данной организации о свертывании строительства казенных заводов, отра- жавшие общее требование наиболее влиятельных предпринима- тельских кругов, «не отвечают точке зрения правительства, а пото- му не подлежат осуществлению»45. Непрерывное, упорное наращивание государственного промыш- ленного производства, показанное на обширном материале предво- енного времени46, с еще большим напряжением продолжалось по- сле 1914 г. При этом власть не останавливалась перед бесцеремон- ным ущемлением интересов банковско-промышленных группиро- вок, ликвидацией важных центров монополизации. Распространенное представление о том, что «банки безраздель- но вершили судьбы военно-промышленных обществ»47 и вообще, подмяв правительство, «по-своему определяли путь экономического развития страны»48, а правящие верхи лишь «с опасением наблю- дали за дальнейшей консолидацией различных группировок финан- сового капитала и за неуклонным возрастанием роли финансовой олигархии»49, страдает односторонностью. Огромное, нередко реша- ющее, значение для судеб частных предприятий, объединений име- ла готовность правительства поддерживать их заказами, льготами, ссудами, терпеть их существование. Стремясь доказать, что «еще более усилившееся подчинение го- сударственного аппарата всесильной финансовой олигархии» обес- 44 Лаверычев В. Я. Указ. соч. С. 133—135. 45 ЦГИА. Ф. 1276. Оп. 15. Д. 11. Л. 70—75; ЦГВИА. Ф. 29. Оп. 3. Д. 679. Л. 147. 46 Шацилло К. Ф. Государство и монополии в военной промышленности России. Ко- нец XIX в.— 1914 г. М., 1992. 47 Там же. С. 213, 216. Rieber A. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. Chapel Hill. 1982. P. 365—374. Такое представление не вяжется с признанием «доминирующей роли Государственного банка и государственного казначейства в финансовой жизни страны». (Ibid. Р. 248). Автор, утверждающий, что к 1914 г. в банковской системе России «доминирующая роль» перешла к частным банкам, безосновательно ссы- лается при этом на книги И. Ф. Гиндина (Наитапп Н. Staatsintervention und Mo- nopole im Zarenreich — ein Beispiel ftir Organisierten Kapitalismus?// Geschichte und Gesellschaft. 5(1979). H. 3. S. 338). 49 Лаверычев В. Я. Указ. соч. С. 251—252. 55
печивалось «всей деятельностью... ставленника банкиров» министра финансов П. Л. Барка, ограждавшего «банковских воротил» «от всяких попыток ограничения их преступной спекулятивной дея- тельности»50, ряд авторов выставляет его, а заодно и министра торговли и промышленности В. Н. Шаховского противниками пра- вительственных мер контроля в данной области. Даже закон 10 ок- тября 1916 г. «О расширении правительственного надзора над бан- ками коммерческого кредита»51, проведенный через Совет минист- ров Барком при энергичной поддержке Шаховского, добивавшегося большей строгости закона, оказывается, был одобрен, несмотря на то, что оба министра «высказывались против этого законопроек- та»52, хотя в использованных обоими авторами источниках и лите- ратуре позиция Барка и Шаховского представлена в противополож- ном смысле. В целом сила «тяготения к командной экономике»53, общая тенденция возрастания государственного воздействия на экономику дореволюционной России еще не получили в историографии полно- весного отображения и оценки, что сказывается и на трактовке ис- тории концентрации и монополизации производства, кредитной си- стемы, на состоянии социальной истории предпринимательства и бюрократии. 50 Погребинский А. П. Государственно-монополистический капитализм. С. 206. 51 На основании этого закона в конце 1916 г. началось обследование Петроградского международного, Русско-Азиатского, Русского для внешней торговли, Азовско- Донского банков. Отчеты чиновников Министерства финансов, проводивших реви- зию вплоть до Февраля, «представляли собой по существу обвинительное заклю- чение против банков» {Шепелев Л. Е. Акционерные коммерческие банки в годы первой мировой войны // Истор. записки. М.» 1963. Т. 73. С. 168). Авторы неко- торых работ, упоминая о внесении законопроекта под таким названием в Совет министров, умалчивают о его окончательном утверждении и исполнении или да- же отрицают этот факт, хотя, описывая «тревогу в правительственных сферах» по поводу роста банковского могущества, пользуются как раз результатами обследо- ваний, проведенных на основании именно этого закона {Погребинский А. П. Госу- дарственно-монополистический капитализм. С. 204—206; Бовыкин В. И. Россия накануне великих свершений. М., 1988. С. 88—89). 52 Лаверычев В. Я. Указ. соч. С. 249. 53 Siegelbaum L. Н. Russia's Future: A Study in the Gegemonic Aspirations of the Com- mercial-Industrial Class Before the October Revolution // Russian and Eastern Europe- an History/ R. C. Elwood (ed.). Berkeley, 1984. P. 127.
РАЗДЕЛ ВТОРОЙ МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ И ДИПЛОМАТИЯ МЕХАНИЗМ ПРИНЯТИЯ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИХ РЕШЕНИЙ В РОССИИ ДО И В ПЕРИОД ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ В. А, Емец Исследование процессов формирования внешней политики доре- волюционной России и государственного руководства внешними сношениями империи является традиционной темой в отечествен- ной историографии. Она изучалась, как правило, в контексте рас- крытия общих и частных вопросов внешней политики страны, спе- циальное исследование государственного внешнеполитического механизма не проводилось. Как парадокс можно рассматривать и тот факт, что в достаточно обширной советской историографии внешней политики России не было работ о министерстве иностран- ных дел России — главном государственном органе по осуществле- нию внешней политики страны*. И лишь в последние годы в отече- ственной и зарубежной историографии появились первые работы на эту тему1 2. Вынесенное в заголовок статьи название как самостоятельная исследовательская задача лишь в самое последнее время была сформулирована в нашей историографии3. Ее постановка была вы- звана не только, а скорее, не столько логикой развития самой нау- ки, сколько влиянием современных процессов международных от- ношений — потребностью в выработке научно-систематизирован- ных рекомендаций по предотвращению и мирному разрешению ост- рейших международных кризисов (особенно после Карибского кри- зиса 1962 г.), грозивших человечеству ядерной катастрофой. Внешняя политика является одним из важнейших компонентов единого процесса политического управления обществом. В методо- логическом плане ее невозможно выделить из государственной по- 1 К 100-летию МИД было издано юбилейное издание «Очерк истории Министерства иностранных дел. 1802—1902». СПб., 1902. 2 Флоринский М. Ф, Совет министров и МИД в 1907—1914 гг.// Вест. ЛГУ. Исто- рия. Яз. Лит. 1978. № 2. Вып. 1. С. 35—39; Георгиев А. В. Царизм и русская дипломатия накануне первой мировой войны // Вопросы истории. 1988. № 3. С. 64—70; Он же. Источниковедческие проблемы изучения внешней политики России накануне первой мировой войны. Автореф. дисс.... канд. ист. наук. М., 1989; Lieven D. Russia and the Origins of the First World War. N.-Y., 1983; Bolsover G. H. Isvolsky and Reform of the Russian ministry of Foreign Affaires // The Slavonic and East European Review. L., 1985. Vol. 63, N 1. P. 2—40; D. MacLaren McDonald. United Government and Foreign Policy in Russia 1900—1914. L., 1992. з Итоги и задачи изучения внешней политики России/Отв. ред. акад. А. Л. Нароч- ницкий. М., 1981. С. 376. 57
литики, поскольку она неразрывно связана с ее основными частя- ми: с экономическим базисом и с вопросом о власти (политической надстройкой). Целостность и неделимость государственной поли- тики обусловлена тем, что внешнеполитический процесс — область диалектического взаимодействия двух систем общественных от- ношений — внутренней и международной. Как социально-поли- тический процесс внешняя политика государства вырабатывается преимущественно в системе социально-экономических и по- литических отношений внутри страны, разумеется, с учетом внешнеполитических условий, и реализуется на международной арене4. Современная методология изучения внешнеполитического про- цесса, характеризующаяся «глобализацией» охвата исторических явлений, многофакторным анализом и системным подходом, исхо- дит из того, что государственный механизм выработки, принятия и осуществления внешнеполитических решений функционирует в рамках вышеназванных систем, взаимодействует с ними. Под внешнеполитическим механизмом в современной теории международных отношений понимается совокупность (система) оп- ределенным образом организованных и взаимодействующих госу- дарственных органов, принимающих постоянное участие в процессе разработки и осуществления тех или иных внешнеполитических решений5. В науке сложилось двоякое понимание внешнеполитиче- ского механизма:- широкое, которым охватывается весь внешнепо- литический процесс, раскрываемый через деятельность государст- венных органов внешних сношений, а равно не участвующих не- посредственно в выработке и принятии решений политических пар- тий, общественных и предпринимательских организаций, прессы и всех прочих многочисленных «групп давления» как внутри страны, так и во вне; и узкое — как деятельность только самого государст- венного аппарата в сфере внешних сношений. Теоретические и конкретные разработки идут по обоим направлениям, но все же большинство исследователей особенно отечественных, склоняется ко второму толкованию внешнеполитического механизма, рассмат- ривая государство в качестве главного системообразующего элемен- та международных отношений6. Методологическая особенность изучения внешнеполитического механизма заключается не только в необходимости выявления ши- рокого круга разнообразных факторов внешней политики как на «горизонтальном уровне», так и во временных рамках, в развитии 4 См.: Процесс формирования и осуществления внешней политики капиталистиче- ских стран/Отв. ред. В. И. Гантман. М., 1981; Поздняков Э. А. Системный подход и международные отношения. М., 1976; Он же. Внешнеполитическая деятельность и межгосударственные отношения. М., 1986; Взаимосвязь и взаимовлияние внут- ренней и внешней политики/Отв. ред. Д. А. Керимов. М., 1982 и др.4 5 Процесс формирования и осуществления внешней политики капиталистических стран. С. 318—319. 6 Там же. С. 16—19 и др.; Механизм формирования внешней политики США/Отв. ред. Г. А. Трофименко и П. Т. Подлесный. М., 1986. С. 3—7 и др.; Snyder R., Bruck Н., Sapin В. Foreign Policy Decision-Making. N. Y., 1962; The Structure of De- cision/Ed. R. Axelrod. Princeton, 1976; Steinert M. G. La Decision en matidre de poli- tique 6tranggre: un essai sur 1'utilisation de theories pour I'dtude des relations Internatio- nales // Enjeux et puissances. P., 1986. P. 69—81 etc. 58
(«по вертикали»), но в исключительном динамизме самого внешне- политического процесса, ибо требуется постоянный учет таких «по- движных переменных», как быстрые и неожиданные изменения внутриполитических и международных ситуаций, противоборство экономических, державных, национальных и прочих интересов, со- отношения политических сил, изменения внутри- и внешнеполити- ческих курсов государств и т. д. Наконец, во внешней политике играет особую роль личностный фактор, имеющий свою специфику. Сама организация государст- венного механизма внешних сношений с его очень узким по соста- ву «управляющим центром», в котором часто «последнее слово» в принятии ответственных решений принадлежит единолично главе государства или правительства, придает этой сфере государственно- го управления особый, авторитарный характер и субъективно-лич- ностную окраску. Иными словами, в принятии внешнеполитиче- ских решений проявляется субъективное творчество государствен- ных и общественно-политических структур в их конкретно-лично- стном выражении7. Разграничение и выделение объективно-соци- ального в субъективном факторе и индивидуально-личностного — одна из сложнейших исследовательских проблем при изучении го- сударственного руководства внешней политикой. Исследование государственного руководства внешними сноше- ниями России связано с выявлением по крайней мере трех взаимо- действующих между собой компонентов: во-первых, идеологическо- го и политического, охватывающего ценностные и целевые приори- теты — круг государственных, национальных и социальных идей и целей, которые выражаются в политической доктрине, а также в конкретной внешнеполитической программе; во-вторых, средств, форм и методов внешнеполитической государственной деятельно- сти, модели государственного механизма внешних сношений — его структуры, форм и условий функционирования, кадрового состава, динамики деятельности и эффективности; в-третьих, социально- психологического (личностного) фактора, проявлявшегося в конк- ретной деятельности людей. Внешнеполитический бюрократический аппарат Российской им- перии, осуществлявший руководство внешними сношениями, отра- жал особенности социально-экономического и государственно-поли- тического устройства страны, стремительную динамику переходно- го периода от неограниченной монархии к буржуазной парламент- ской монархии, а затем к демократической республике. В то же время, изменения в характере международных отношений, обостре- ние напряженности между Тройственным союзом и Антантой, стре- мительный рост милитаризма требовали приспособления аппарата 7 Косолапов Н. А. Социальная психология и международные отношения. M., 1983; Егорова Е. В. Внешнеполитические решения: психологический фактор (американ- ские подходы) // США — экономика, политика, идеология. 1981. № 8. С. 94—103; Петровский В. Ф. «Доктрина национальной безопасности» в глобаль- ной стратегии США. М., 1980. С. 56; Renouvin Р., Duroselle J. В. Introduction & 1'histoire des relations internationales. P., 1964; Enjeux et Puissances. Pour une histoire des relations Internationales aux XXme stecle. Melange en honneur de J.-B. Duroselle. P., 1986. 59
внешних сношений к новой обстановке и новым потребностям и за- дачам государственной политики. Эти взаимосвязанные внутриго- сударственные и международные процессы определяли формирова- ние сменяющих друг друга моделей государственного механизма внешних сношений, соответствовавшим вышеупомянутым периодам исторической эволюции страны. Изучение структуры и функционирования государственного ап- парата внешних сношений требует непременного анализа в двух ракурсах: с точки зрения официальных нормативных актов, регу- лировавших положение,, полномочия и задачи ведомств и их взаи- моотношения, и, с другой — не менее важной, учета реального значения и роли государственных органов и их глав, прежде всего положения их по отношению к престолу, близости к императору, взаимоотношений с влиятельными членами царской семьи и вы- сшей бюрократии, камарильи и т. д. Самодержавный строй и государственно-бюрократическое прав- ление определяли модель внешнеполитического механизма России в конце XIX в. Согласно Основным законам Российской империи, система государственных органов, причастных к осуществлению внешних сношений государства, представала в довольно громоздком виде: во главе иерархической пирамиды находился российский император — глава законодательной и исполнительной власти и духовный вождь страны. Далее следовали высшие органы госу- дарственной власти: Государственный Совет, Комитет министров и Правительствующий сенат, затем министерства и ведомства. Из них, прежде всего, Министерство иностранных дел как главный исполнительно-распорядительный орган в области внешних сно- шений, а также министерства: военное, морское, финансов, внут- ренних дел (обеспечение государственной безопасности страны с помощью заграничной охранки), имевшие своих агентов за гра- ницей; Комитет финансов (заграничные займы и другие финансо- во-экономические операции), Синод (регулирующий вопросы раз- личных вероисповеданий), Императорская главная квартира (через которую осуществлялись сношения царя с монархами других стран), некоторые генерал-губернаторства, граничившие с сосед- ними, главным образом, азиатскими странами, наместничества на Кавказе и на Дальнем Востоке, наделенные правами непосред- ственных сношений от имени царя с соседними государствами (при наместниках и генерал-губернаторах состояли специальные агенты МИД). Помимо постоянно действующих высших и центральных орга- нов, единовременно, каждый раз по специальному указанию царя, созывались так называемые Особые совещания высших чинов им- перии для обсуждения и принятия решений по важнейшим вопро- сам внешней и внутренней политики, а для решения менее значи- тельных дел периодически создавались межведомственные комис- сии и созывались совещания на более низком уровне. Кроме государственной власти в России, как во всякой стране с самодер- жавным или полусамодержавным режимом, существовало неофици- альное «правительство» — дворцовая камарилья, которая в начале 60
900-х годов стала играть самодовлеющую роль в проведении внеш- неполитического курса на Дальнем Востоке. С формально-юридической точки зрения схема выработки и принятия важнейших государственных решений в сфере внешних сношений России предстает в следующем виде (см. схему): Инициатива Разработка Обсуждение и проект решения Принятие решения Обнародова- ние решения Император, МИД, МИД, другие ве- Особые сове- Император Первый де- министерства и домства, ведом- вещания, Го- партамент ведомства, отдель- ственные комис- сударственный Правитель- ные представите- сии и совещания Совет, Коми- ствующего ли бюрократии ведомств на сред- тет министров Сената нем уровне Эта схема, также формально применимая и к внутренней по- литике, однако, не отражает реального процесса функциониро- вания внешнеполитического механизма. Неограниченные полномо- чия главы государства, а также исторические традиции прав- ления «царскими указами» и реальные взаимоотношения «в вер- хах» часто приводили к существенному отклонению от полно- го цикла в проработке и принятии решений: они принимались в самой «упрощенной» форме императорского указа по докладу министра либо даже единолично царем под влиянием кого-либо из неофициальных советчиков (создание Особого комитета Даль- него Востока) или главы другого государства (Бьёркский договор 1905 г.). Как относительно самостоятельная самонастраивающаяся систе- ма внешнеполитический механизм России к началу XX в. пережи- вал явно декомпозиционные процессы, свидетельствовавшие о ее кризисе. Этот кризис начался с главного звена в иерархии элементов си- стемы. Внешнеполитические функции Российской империи были предельно сконцентрированы в руках императора, причем именно в этой области государственной деятельности высшая законодатель- ная и исполнительная власть были практически неразделимы. Ком- петенция и прерогативы главы государства в области внешних сно- шений охватывали все их основные стороны8. Формальным заслоном практически неограниченным полномо- чиям российских императоров во внешних сношениях являлась так называемая скрепа — обязательная подпись министра или другого указанного в законе лица под законами или высочайшими указа- ми, в том числе под международными договорами России или дру- гими важнейшими документами внешней политики. Только подпи- санные министром (вторая подпись после царской) международные акты получали законную силу9. Однако министерский «контроль» был весьма условным, поскольку для вступления в силу междуна- родного акта требовалась подпись любого министра, необязательно 8 Ст. I Свода законов Российской империи гласила: «Император российский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться его верховной власти не только за страх, но и за совесть сам Бог повелевает». 9 Учреждение министерств. СПб., 1892. Т. 1.4. II. Ст. 208, 214, 215. 61
министра иностранных дел. Этим воспользовался Николай II при подписании втайне от главы дипломатического ведомства и осталь- ных министров Бьёркского договора с Германией в августе 1905 г., заставив морского министра Бирилева поставить подпись под этим документом, даже не прочтя его. В условиях фактически неограниченной законом власти россий- ских императоров личные качества их, мировоззрение, окружение, выбор советчиков и министров и другие субъективные факторы на- кладывали печать на внешнюю политику страны. Долгое время об- щепринятая характеристика Николая II упрощала его, подчеркивая ординарные способности, ограниченное образование и кругозор, слабоволие и податливость всевозможным влияниям. Но царь был тверд в главном, отличаясь определенностью консервативных взглядов, самостоятельностью и последовательностью в отстаивании самодержавия и великодержавной политики. Его государственная деятельность на различных этапах неодно- значна. В первое десятилетие своего правления, когда его активная заинтересованность в делах внешней политики подогревалась чес- толюбивыми замыслами расширения и укрепления среднеазиатских и дальневосточных владений, захвата черноморских проливов, он, по признанию Витте и Куропаткина, проявлял крепнувшую с каж- дым годом самостоятельность и упрямую волю в реализации своих планов10 11. Николай не остановился перед отставкой своего фактиче- ски «первого министра» — министра финансов С. Ю. Витте, с дея- тельностью которого были связаны не только крупнейшие эконо- мические преобразования в России в 90-х годах XIX в., но и ус- пехи ее дальневосточной политики и который противодействовал авантюристическому курсу царя в этом регионе. Он заставил другого, более податливого министра — министра иностранных дел графа В. Н. Ламздорфа участвовать в реализации своих за- мыслов на Дальнем Востоке, несмотря на солидарность последнего с Витте. Одним из ярких проявлений кризиса самодержавной власти явилось недоверие Николая II к высшим органам империи, бюрок- ратическому аппарату в целом и к отдельным министрам, стремле- ние ограничить их полномочия и власть11. Снижение уровня бю- рократического профессионализма выражалось в возрастании влия- ния так называемых темных сил, политические взгляды которых были близки последнему царю12. Николай II ускорил процесс сужения прерогатив высших орга- нов империи — законосовещательного Государственного Совета и исполнительного — Комитета министров, проходивший на протя- жении XIX в. Это соответствовало его намерению сосредоточить обсуждение всех крупнейших вопросов государственного управле- ния, в том числе и внешнеполитического, в узком составе так на- ю Красный архив. 1922. Т. 2. С. 31—32. Дневник ген. Куропаткина. 11 Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в конце XIX в. Л., 1973. С. 9—117; Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978, и др. 12 Кризис самодержавия в России. 1895—1917/Отв. ред. В. С. Дякин. Л., 1984. С. 121 —156. 62
зываемого управляющего центра (применяя современную термино- логию) под собственным контролем. В области внешних сношений до революции 1905 г. он имел постоянно действующее ядро в соста- ве главы государства — самого царя и министра иностранных дел и его ведомства, являвшихся своего рода «канцелярией е. и. в. по иностранным делам», где решались кардинальные внешнеполитиче- ские проблемы (например, заключение в 1893 г. секретного военно- политического союза с Францией) и готовились важнейшие реше- ния во всей сфере внешних сношений страны. Вместе с тем структура, организационные принципы и функци- онирование МИД к началу XX в. были построены на нормативных актах середины прошлого столетия и не отвечали усложнившимся международным отношениям и происходившим в стране социально- политическим переменам. Они требовали коренной реформы дип- ломатического ведомства, к чему призывали его сотрудники. Одна- ко проект такой реформы, предложенный проф. Ф. Ф. Мартенсом в 1895 г. даже не обсуждался1^. На подготовке и выработке внешнеполитических решений все больше сказывались дублирование одних и тех же вопросов различ- ными департаментами, разобщенность департаментов и их сотруд- ников, невысокий профессиональный уровень чиновников цент- рального аппарата, не имевших, как правило, опыта заграничной работы. Главное же состояло в нарушении принципа сосредоточе- ния всех политических дел в едином отделе — Канцелярии МИД. Его все крепнувшим конкурентом становился Азиатский департа- мент, пытавшийся даже вопреки министру проводить свою полити- ческую линию в крупнейших вопросах международной политики13 14. Негативное значение имело отсутствие специального органа для коллегиального обсуждения важнейших решений, в то время как Совет МИД даже как совещательный орган при министре был от- странен от участия в политической работе ведомства. Сугубо бю- рократический стиль келейного руководства ведомством, при кото- ром все решения принимались министром и двумя—тремя его бли- жайшими помощниками, а в подготовке их принимали участие 8—10 чиновников главных департаментов, не мог не отражаться на проработке всевозможных вариантов решений и их последствий, на прогнозировании политики. Лишь высокий профессионализм и пер- манентная перегруженность и интенсивность работы немногих со- трудников позволяли готовить решения на должном уровне. В то же время основная масса чиновников центрального аппарата зани- малась бюрократическим бумаготворчеством15. Взаимоотношения министра иностранных дел с царем как фор- мальные, так и личные имели принципиальное значение во внеш- неполитическом процессе. С формально-юридической точки зрения, министр во всей своей деятельности был ограничен обязательным 13 АВПР. Ф. ДЛС и ХД. Оп. 731. Д. 76. Л. 3—17. 14 АВПР. Ф. ДЛС и ХД. Оп. 731. Д. 76. Л. 11; Дневник В. Н. Ламздорфа. 1891 —1892 гг. М.; Л., 1934. С. 19, 319, 325, 332 и др.; Дневник В. Н. Ламздор- фа // Красный архив. 1931. Т. 3 (46). С. 13, 30 и др. 15 Боткин П. С. Картинки дипломатической жизни. Париж, 1930. С. 21. 63
получением санкции монарха на каждый проект предлагаемого ре- шения, однако в реальной практической работе царь был «ведо- мым» и, как правило, штамповал предлагаемые ему проекты реше- ний, лишь в исключительных случаях позволяя себе не соглашать- ся с ними (чаще по кадровым вопросам). В этом проявлялись и ин- дивидуальные особенности мышления последнего царя, лишенного способности схватывать в целом, сопоставлять и анализировать, а особенно синтезировать внешнеполитическую информацию. Сложности во взаимоотношениях с МИД и его главой наступа- ли в тех случаях, когда Николай II, исходя из собственного пред- ставления об очередных внешнеполитических задачах России и под влиянием именно тех советников, которые импонировали его за- мыслам, упрямо добивался своих целей. Волевые импульсы царя в 1898 г. в захвате Порт-Артура, в провозглашении в 1903 г. «нового курса» в отношении Японии, наконец, в 1905 г. в подписании Бьёркского договора с Германией были наиболее ярким проявлени- ем «личной дипломатии» Николая II. В рассматриваемый нами пе- риод, пожалуй, лишь один из трех министров иностранных дел по своему профессионализму и личным качествам соответствовал этому посту — князь А. Б. Лобанов-Ростовский. Сменивший его граф М. Н. Муравьев — беспринципный карьерист и царский угод- ник, а затем граф В. Н. Ламздорф — глубокий аналитик и осто- рожный политик, но лишенный твердости и принципиальности при отстаивании внешнеполитического курса на Дальнем Востоке, не смогли или не захотели противостоять авантюристическим склон- ностям и дилетантизму Николая II в сфере внешнеполитической деятельности. Важнейшую роль в принятии внешнеполитических решений иг- рали так называемые Особые совещания высших государственных деятелей, периодически созывавшиеся по распоряжению царя для обсуждения наиболее крупных вопросов государственной политики: войны и мира, определения внешнеполитического курса или пове- дения страны в международных кризисах, присоединения каких- либо территорий или их временной оккупации, заключения между- народных договоров. Их состав был довольно узким: помимо пред- седателя (в исключительных случаях им был сам царь, обычно же один из великих князей либо министр иностранных дел), в него входили министры иностранных дел, финансов, военный, морской, иногда внутренних дел, а также один-два члена императорской фа- милии, преимущественно представители армии. Решения Особых совещаний носили рекомендательный характер и обретали силу действия лишь после утверждения их царем. Однако даже после апробации мнения членов Особых совещаний царь мог передумать и принять противоположное решение, как он это сделал в 1898 г., распорядившись захватить Порт-Артур. В сферу внешней политики, как известно, включены все виды деятельности государства, направленные на достижение его целей на международной арене — политических, военных, торгово-эконо- мических, культурных и проч. Изучение журналов Особых совеща- ний позволяет еще раз подтвердить вывод о том, что внешняя по- 64
литика России не являлась ведомственной политикой МИД, не- смотря на то, что оно было главным орудием внешних сношений государства. Межведомственная борьба на Особых совещаниях, ко- торая сопровождала почти каждое заседание, отражала не только вполне естественную разноголосицу мнений представителей ве- домств, имеющих свою специфику, свои конкретные задачи в обла- сти внешних сношений, но и более глубокие, можно‘сказать, исто- рические традиции в понимании внешнеполитических задач Рос- сии, по выражению начальника Генштаба Н. Н. Обручева, «преем- ственности основных государственных интересов» народа163. Огромная роль вооруженных сил в истории России, как в защи- те национальной независимости, так и в создании обширной импе- рии и обеспечении безопасности и «порядка» внутри страны, обус- ловили самостоятельность и равноправие военного ведомства и его руководителей в формировании внешней политики страны, ее от- дельных направлений. В центре взаимоотношений между военными ведомствами и МИД находились вопросы согласования и взаимодействия внешней политики и военной стратегии. За исключением Особых совещаний в России не было какого-либо другого органа по координации внешней и военной политики, также как и по координации дея- тельности Военного и Морского министерств, в том числе и по воп- росам долговременного военно-стратегического планирования. От- сутствовала четко разработанная военная доктрина. Среди моряков существовали острые разногласия в отношении программ преиму- щественного развития Балтийского, либо Черноморского, либо Ти- хоокеанского флотов* 16. С середины 90-х годов XIX в. в выработке дальневосточного курса внешней политики России определяющую роль стало играть Министерство финансов, точнее, его глава С. Ю. Витте. Его широ- комасштабная программа внешнеэкономической экспансии России на Дальнем Востоке и предложенная им стратегия внешней поли- тики России в этом регионе (союз с Китаем) были одобрены на Особых совещаниях в 1895—1898 гг. и, хотя и со значительными отклонениями, осуществлялись вплоть до 1903 г. МИД и Военное министерство шли в фарватере политики министра финансов. Летом 1903 г. Николай законодательно закрепил собственным указом своего рода «управляющий центр» по руководству внешней политикой и военно-стратегическими мероприятиями России на Дальнем Востоке, создав Особый комитет Дальнего Востока и На- местничество на Дальнем Востоке. Во главе Особого комитета были поставлены дилетанты-авантюристы из так называемой безобразов- ской шайки, которым он дал официальный статус государственных чиновников. Создание царем таких органов резко нарушило сба- лансированность внешнеполитического механизма в России: МИД, министерства финансов и военное были фактически отстранены от 16а АВПР. Ф. К. 1900 г. Д. 54. Л. 91. 16 Петров М. А. Подготовка России к мировой войне на море. М.; Л., 1926. С. 250; Михневич Н. П, Стратегия. СПб., 1911. Кн. 1. С. 99—106; Елчанинов А. Г. Веде- ние современной войны и боя. СПб., 1909. С. 7. 5 Первая мировая война 65
руководства дальневосточной политикой России, поскольку возра- жали против намеченного Николаем II совместно со своими совет- чиками «нового», жесткого курса по отношению к Японии, уско- рившего войну с ней. Возникший контрбаланс трех министров (триумвират Витте—Ламздорфа—Куропаткина) для противодейст- вия «новому курсу» оказался недостаточным, государственный и внешнеполитический механизм фактически был деформирован. Нараставшая разбалансированность системы государственных органов, причастных к сфере внешних сношений, явилась произ- водным общего кризиса царского абсолютизма и расстройства его государственной машины. Она проявлялась в структурном застое и снижении эффективности внешнеполитического механизма, отсут- ствии обратной связи, а в последние перед революцией годы — введением в него чуждых отработанной бюрократической системе элементов, усилении личной роли царя в определении и реализа- ции внешнеполитического курса страны, что привело к еще боль- шему росту бесконтрольности и безответственности и падению про- фессионального уровня государственного руководства внешней по- литикой страны. Этому способствовало сосредоточение обществен- но-политических сил страны, прежде всего оппозиционных и рево- люционных, на ее внутренних проблемах и крайне ограниченное давление на царизм в вопросах внешней политики. Российская революция 1905 г. внесла существенные изменения в государственное устройство и общественно-политическую обста- новку в стране. Появление законодательных органов — Государст- венной Думы и реформированного Государственного Совета, посто- янно действующего правительства — Совета министров, хотя и от- ветственного только перед царем, свидетельствовали о том, что Россия сделала еще один шаг на пути к буржуазной монархии. Из- менилась не только сама модель государственных органов внешних сношений, но возникли новые «группы давления» на правительст- венную политику в лице Государственной Думы, образовавшихся в ходе революции политических партий, массовой прессы различных направлений (при смягчении цензуры), предпринимательских и различных общественных организаций, которые усложнили процесс формирования и осуществления внешнеполитического курса. Рас- ширилась социальная основа внешней политики царизма, получив- шего поддержку большинства политических партий господствую- щих классов в выработке и проведении «общенациональной про- граммы» великодержавной внешней политики России на междуна- родной арене. Изменение структуры государственного механизма внешних сношений, создание новых ее элементов отразилось и на характере связей между ними и функционировании механизма в целом. По- степенно формировался его новый «управляющий центр». Фор- мально внешняя политика, как и военное дело, продолжала оста- ваться исключительной прерогативой царя, выведенной из-под юрисдикции законодательных учреждений и правительства. МИД был подотчетен только царю. На практике, однако, царская бюрок- ратия предусмотрела в Основных законах 1906 г. нормативные «ла- 66
зейки», которые позволяли добиваться контроля над деятельностью МИД со стороны Совета министров. Его председатель был наделен правом включать в повестку дня заседаний правительства вопросы внешней политики, в которых были заинтересованы другие ведом- ства, а также созывать Особые совещания министров и других вы- сших чинов империи для обсуждения на них актуальных внешне- политических проблем. Грубые просчеты министра иностранных дел А. П. Извольского в переговорах с австро-венгерским министром Эренталем в Бухлау в сентябре 1908 г., которые он вел втайне от главы царского прави- тельства П. А. Столыпина, привели к прямому вмешательству по- следнего в деятельность МИД, усилению коллегиальности в выра- ботке и принятии внешнеполитических решений в рамках Совета министров и Особых совещаний. С назначением министром ино- странных дел в 1910 г. С. Д. Сазонова, зятя Столыпина, контроль главы правительства над МИД усилился. После убийства Столыпина в 1911 г. новый председатель Сове- та министров В. Н. Коковцов добился от Николая и формальной передачи крупных вопросов внешней политики под контроль пра- вительства1 \ Но уже с 1908 г. Совет министров стал руководящим звеном «управляющего центра» государственного механизма внеш- них снбшений. На его заседаниях рассматривалось более половины всех внешнеполитических вопросов, вносимых преимущественно главой Совета и министром иностранных дел. Остальные 40 % проходили через Особые совещания, инициатива созыва которых принадлежала председателю правительства, а членами его были те же заинтересованные министры: иностранных дел, военный, мор- ской и финансов. По существу это был своего рода тот же Совет министров только в узком составе, на котором обсуждались особо конфиденциальные вопросы* 18. В связи с этим в 1908—1913 гг. несколько снизилась роль МИД, который превращался в исполнительный орган по выработке и осуществлению внешнеполитического курса. Вместе с тем «мо- дернизация» ведомства после революции 1905 г. способствовала по- вышению профессионального уровня российской дипломатии. Под руководством Извольского был разработан и частично осуществлен проект коренной реформы МИД (созданы политический, правовой отделы, бюро печати и т. д.) и намечена перестройка заграничной службы. Он повысил эффективность работы МИД, но все же не смог внести принципиальных изменений в его деятельность: бюро- кратическая рутина гасила живые импульсы, осуществление рефор- мы в полной мере затянулось до июня 1914 г., а реорганизация за- граничной службы так и не была осуществлена из-за начавшейся мировой войны. Сохранился старый сословный состав ведомства, на две трети состоявший из служилого и поместного дворянства. Произошли перемены по линии взаимоотношений царь — МИД. Министр приобрел большую свободу в своей деятельности. п АВПР. Ф. к. 1911 г. Д. 211. л. 19—20. 18 Флоринский М. Ф. Указ. соч. С. 35—39; Георгиев А. В. Указ. соч. 5* 67
Основная причина потери инициативы монарха в области внешне- политического руководства после 1905 г. была связана с изменени- ем общественно-политического климата в стране, а также с прова- лами его «личной дипломатии» и полной дискредитацией вдохнов- лявшей его камарильи. Участие Государственной Думы и Государственного Совета во внешнеполитическом процессе было двояким: как законодательные органы они были наделены правом утверждения бюджета ведомств, в том числе МИД, и в этом отношении обладали веским рычагом давления на правительство, несмотря на их формальное отстране- ние от сферы внешней политики. В то же время, представляя в значительной степени оппозиционные царизму силы, они, главным образом Дума, боролись за право участия в выработке внешнепо- литического курса. Однако сотрудничество с царизмом либераль- ных партий во внешней политике толкало их на путь конструктив- ной критики, привело к отказу от использования возможностей «бюджетной блокады» внешнеполитического ведомства. После третьеиюньского переворота 1907 г. и избрания «послушной» III Думы Извольский привлек ее к участию во внешнеполитическом процессе с «совещательным» голосом на почве выражения «общена- циональных интересов» и поддержки политики правительства. Усиление роли Совета министров вызывало после смерти Столыпина противодействие со стороны внешнеполитического ве- домства и его главы С. Д. Сазонова и получило поддержку ца- ря. Назначение в начале 1914 г. на пост главы правительства И. Л. Горемыкина внесло существенные перемены во внешнепо- литическое руководство. Председатель Совета министров почти полностью устранился от внешнеполитической сферы управления, отказался от председательства на Особых совещаниях, передове- рив их министру иностранных дел. Во время июльского кризиса 1914 г. Горемыкин не принимал активного участия в обсуждении планов правительства, все важнейшие вопросы решали руководи- тели дипломатического и военного ведомств. Даже в последние кризисные дни перед началом мировой войны глава правительства был в тени, и важнейшее решение о мобилизации русской армии, т. е. в тех условиях фактически о войне, было принято царем под давлением С. Д. Сазонова, военного министра и начальника генштаба. Внутриполитическая обстановка в стране и обострявшийся с каждым годом перед войной антагонизм между Тройственным сою- зом и Тройственным согласием отражались на структуре и функци- онировании внешнеполитического механизма. В связи с роспуском в 1909 г. Совета Государственной Обороны (СГО), созданного че- тырьмя годами ранее, но так и не ставшим координирующим орга- ном по согласованию военной и внешней политики страны, его за- дачи перешли к Совету министров. Это способствовало установле- нию более тесных связей и координации действий между диплома- тическим и военными ведомствами. Образование в 1906—1909 гг. Главного управления генштаба (ГУГШ) и Морского генштаба (МГШ) с соответствующими структурами военной разведки за гра- 68
ницей и аналитическими отделами в составе штабов способствовало улучшению качества поступающей информации и обоснованности выводов. Система государственного руководства внешними сношениями после первой российской революции носила все признаки проти- воречивого переходного периода страны от абсолютной к буржу- азной монархии — ограниченность и непоследовательность преоб- разований, отсутствие гарантий против отката к старым методам, определенная непредсказуемость внешнеполитических акций. Все это было результатом не только непоследовательности в осу- ществлении внутренних реформ, но и несовпадения внутриполи- тических задач царского правительства (необходимости обеспече- ния стране длительной мирной передышки) с внешнеполитически- ми (отстаивание ее великодержавных интересов на международ- ной арене и втягивание в подготовку к мировой войне на стороне Антанты). Вместе с тем обновленный внешнеполитический меха- низм действовал более эффективно, более устойчиво, в большем взаимодействии всех его элементов, более адекватно реагируя на изменения обстановки на международной арене и поддерживая обратную связь с обществом, прежде всего с легальной оппозицией. Принципиальное значение имели отказ царя от «личной дипло- матии» и возникновение в 1908 г. постоянно действующего «управ- ляющего центра» внешнеполитического механизма в лице Совета министров. В то же время царизм, его бюрократическая система, про- низанная абсолютистскими принципами, не спешила отказываться от испытанных методов принятия келейных решений. Это прояви- лось в сделке Извольского с Эренталем в Бухлау в сентябре 1908 г., а перед мировой войной — в фактическом отказе ново- го председателя правительства И. Л. Горемыкина от вмешатель- ства во внешнеполитическую сферу и возвращении ее в полную компетенцию министра иностранных дел. Помимо чисто лич- ных мотивов (преклонный возраст и незаинтересованность премье- ра) возврат к отжившим порядкам явился проявлением кризиса «третьеиюньской системы», замораживания начатых П. А. Столы- пиным реформ19. Первая мировая война стала заключительным этапом во много- вековой истории абсолютистской России. Невиданные маштабы войны и ее непосильные для страны и ее народов тяготы и чуждые цели ускорили распадение и крах царизма. Проявился он прежде всего в распаде государственной власти, как важнейшего элемента политической системы общества и страны. Это отразилось в конеч- ном итоге и на внешнеполитическом звене государственного аппа- рата, хотя непосредственно паралич власти отразился на нем, мо- жет быть, в наименьшей мере по сравнению с остальными его звеньями. Мировая война, разрушившая нормальные системные связи внутри государства и в международных отношениях, а также меж- 19 Аврех А. Я. Царизм и IV Дума. 1912—1914. M., 1981. 69
ду двумя системами, видоизменила структуру внешнеполитическо- го механизма России. Образованная в первые дни войны Ставка верховного главнокомандующего, которую возглавил вел. кн. Ни- колай Николаевич, вобрала в себя значительную, если не боль- шую, часть военно-политических и административных вопросов и прерогатив правительства и центральных ведомств20. Совет мини- стров потерял свое прежнее значение высшего объединяющего ор- гана власти, а Особые совещания перестали созываться. Сразу после начала войны стал складываться новый «управляю- щий центр» внешнеполитического механизма, основными звеньями которого стали Ставка и МИД. При Ставке была образована Дип- ломатическая канцелярия, которая осуществляла тесные связи с МИД и являлась консультативным органом министерства при Вер- ховном главнокомандующем. Тесное сотрудничество между Дипло- матической канцелярией и Ставкой, однако, к концу 1914 г. было в значительной степени нарушено вследствие коренных разногла- сий по вопросу о черноморских проливах, на скорейшем овладении которыми настаивало дипломатическое ведомство, опасавшееся за- хвата их союзниками. Фактический разрыв личных отношений между вел. кн. Николаем Николаевичем и С. Д. Сазоновым отри- цательно сказывался на координации внешнеполитических ак- ций21. Попытки С. Д. Сазонова в начале 1915 г. восстановить роль и значение Совета министров и Особых совещаний в руководстве внешней политикой страны не увенчались успехом, в немалой сте- пени благодаря победам русской армии и возраставшего значения Ставки. При определенных условиях Ставка и ее вождь могли стать ре- шающей политической силой, и именно это соображение стало ос- новной причиной, приведшей к отставке вел. кн. Николая Никола- евича. Противоречия между Ставкой и МИД были в основном уст- ранены после взятия в августе 1915 г. Николаем II в свои руки верховного командования и назначения начальником штаба Став- ки, т. е. фактическим руководителем Ставки генерала М. А. Алек- сеева — крупного военного стратега, обладавшего широким поли- тическим кругозором. Все военно-политические вопросы такие, как межсоюзнические отношения, привлечение новых союзников и вы- работка условий их участия в войне, планирование и осуществле- ние военных операций, в которых затрагивались внешнеполитиче- ские интересы страны и т. д., обсуждались и решались руководите- лями Ставки и МИД. Военные поражения лета 1915 г. стали своего рода рубежом во внутренней и внешней политике России в годы войны, они повлекли за собой поляризацию политических сил в стране, вы- звав революционный кризис осенью того же года и усиление ре- акционных тенденций во внутренней политике царизма. Возрастав- 20 Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 184; Флоринский М. Ф. Кризис, государственного управления в России в годы первой мировой войны. Л., 21 Емец В. А. Очерки внешней политики России. 1914—1917. М., 1977. С. 131 — 148. 70
шая после отъезда Николая II в Ставку политическая роль императрицы Александры Федоровны и ее реакционного окру- жения, привлечение на министерские посты послушных и профес- сионально мало пригодных лиц приводило ко все большей само- изоляции царской четы и расширению круга оппозиционных ца- ризму сил. Вместе с тем вряд ли можно согласиться с бытующим мнением о всесильности Распутина и императрицы: царь и его соратники не допускали их в военную и внешнеполитическую область го- сударственного управления. И даже данная царем отставка либе- ралу С. Д. Сазонову летом 1916 г. и назначение его преемником Б. В. Штюрмера, слывшего германофилом и сторонником заключе- ния сепаратного мира с Германией, не привела к изменению внеш- неполитического курса страны, вызвав лишь охлаждение отноше- ний между министром и Ставкой, также как и между МИД и союз- никами. В годы мировой войны государственный внешнеполитический механизм России, как и в других воюющих странах, ориентирован- ный на обеспечение главной задачи — государственного и нацио- нального выживания, в структурном и функциональном отношении приобрел черты авторитарности военного режима. Влияние обще- ственных организаций, оппозиционных сил, в частности Государст- венной Думы, на принятие внешнеполитических решений в первые два года войны снизилось, что было связано с военными условиями и расширением роли секретной дипломатии. В то же время в рассматриваемый период двух последних деся- тилетий дореволюционной России происходил бурный процесс вме- шательства все более широких слоев общества и армии в решение кардинальных внешнеполитических проблем, прежде всего вопроса о войне и мире. Выход на арену политической борьбы широких на- родных масс и армии привел к тому, что в 1917 г. именно этот фактор стал играть решающую роль во внешней политике, т. е. из фактора косвенного давления на принятие государственными орга- нами внешнеполитических решений превращался в основной. По- сле Февральской революции 1917 г. во внешнеполитическом руко- водстве сложилось двоевластие Временного правительства и Пет- роградского Совета. Под влиянием последнего было вынуждено действовать и Министерство иностранных дел. Несмотря на при- тупление империалистической направленности внешней политики царской России и введение интернационалистических и демократи- ческих акцентов, ни Временное правительство, ни революционно- демократические силы, придерживавшиеся «патриотической» идеи доведения войны до победного конца, не учитывали главных требо- ваний солдатских и народных масс о заключении демократического мира и выхода России из войны22. 22 Игнатьев А. В. Внешняя политика Временного правительства. М., 1974. С. 421—433. 71
ПОСРЕДНИЧЕСТВО БЕЗ КАВЫЧЕК. МИРОТВОРЧЕСТВО США В 1914—1916 гг. (характер и цели) Б. Д. Козенко Проблема посреднической политики США в 1914—1916 гг. за- нимает особое место в истории американской дипломатии периода первой мировой войны. Дискуссии по данному вопросу не прекраща- ются, и есть все основания заново подвергнуть его рассмотрению. Само посредничество США давно не тайна. О нем писали и пи- шут, но оценивают по-разному, даже полярно по сути дела. Одни авторы считают, что оно имело целью не дать начаться войне или ее остановить после начала. Другие видят в нем проявление интер- национализма Вильсона, его стремление перестроить международ- ные отношения на основе разоружения и создания международной организации безопасности. И наконец, третьи посреднические уси- лия США оценивают как попытку покончить с войной, но на аме- риканских условиях. В годы «холодной войны», когда в нашей ли- тературе утвердилась подозрительность ко всей политике США, и внешней в особенности, в посредничестве Вильсона—Хауза многие усмотрели хитроумный и одновременно коварный замысел — со- действовать развязыванию войны с тем, чтобы в «нужное время» вступить в нее и навязать воюющим свою гегемонию. Тогда-то по- средничество и приобрело иронические кавычки. Такие разные точки зрения имели, однако, одно общее: посред- нические усилия американской дипломатии рассматривались как нечто второстепенное и маловажное, побочное от основных направ- лений внешней политики США — борьбы с германской подводной войной и британской морской блокадой, никак не связанное с ос- новной проблемой — вступлением США в войну. Между тем, идея выступить в качестве посредника в начавшейся войне и даже до ее развязывания имела глубокие идеологические и политические осно- вы, соответствовала воззрениям президента США В. Вильсона на внешнюю политику и дипломатию, опиралась на уже имевшийся опыт (внешняя политика и дипломатия Т. Рузвельта) и, наконец, отвечала сложившейся к 1914 г. международной обстановке. К началу XX в. в Европе образовалось два враждебных друг другу военно-политических союза: Антанта и Центральные держа- вы, борьба которых определяла «большую европейскую политику» и привела к созданию крайне выгодного для США «баланса сил» в Европе. Пока он сохранялся, США имели свободу рук в Западном полушарии и Азиатско-Тихоокеанском регионе и время для увели- чения военных сил. Когда же весной 1914 г. в Европе запахло по- рохом и нависла серьезная угроза крушения «баланса сил», Вашин- гтону потребовался основательный зондаж. Его осуществление взял на себя Э. М. Хауз — друг, советник и личный представитель пре- зидента США, который в мае — июле 1914 г. направился в Евро- пу. Идею поездки подали англичане, но и американцы были к ней готовы. 72
Первым в нашей литературе эту поездку ярко и остроумно ос- ветил М. Н. Покровский в незавершенной работе «Америка и вой- на 1914 г.». Он высмеял претензии Хауза на самостоятельную роль в событиях того памятного лета, а всю поездку представил как глубо- кую и тонкую разведку британской дипломатии и ее попытки укре- пить Вильгельма II в ошибочном мнении о позиции Великобритании1. Совершенно иную и неожиданную трактовку миссии Хауза да- ли некоторые советские авторы в 50—60-е годы. Они увидели в миссии нечто подозрительное и обвинили полковника в том, что он «под покровом таинственности» сталкивал Германию и Россию, чем и сыграл «немалую» и даже «значительную» роль в развязыва- нии мировой войны. Н. П. Полетика нашел мужество заявить, что нет документов, подтверждающих непосредственную роль США в развязывании военного конфликта, но и он — таково было вре- мя — все же обвинил Хауза в том, что тот хотел стравить Герма- нию, правда, не с Россией, а с Антантой1 2. На по-своему «нулевом варианте» настаивает в своем недавно появившемся специальном исследовании Б. П. Заостровцев, полагая, что поездка Хауза серь- езного значения вообще не имела3. На наш взгляд, нельзя согласиться с такими оценками. Хауз приехал в Европу в конце мая 1914 г. В Берлине удалось устроить его неофициальную встречу с императором Вильгельмом II. Состо- ялась откровенная беседа, в которой кайзер изложил свое понима- ние ситуации в Европе и мире, а Хауз — свой план («великую за- тею») союза Англии, Германии, США, Франции, а может быть, и Японии для совместной эксплуатации отсталых стран4. Трудно ска- зать, понимал ли Хауз всю неосуществимость идеи соглашения двух пар антагонистов или выдвигал ее просто как предлог и шир- му для обсуждения куда более серьезных и земных европейских проблем. Кайзер отверг все предложения американца — он шел прямо к войне5. Все это Хауз, перебравшись в Лондон, сообщил ру- ководителям британской политики. Было решено (идея англичан) еще раз обратиться к кайзеру с письмом или даже (идея Хауза) встретиться с ним министру ино- странных дел Великобритании сэру Э. Грею в Киле на традицион-^ ной регате6. Хаузу казалось, что он наконец-то получил главную роль в европейской политике. Но это была иллюзия. Немцы не от- ветили на любезное, продиктованное в Лондоне письмо американ- ца. Грей не поехал в Киль, а кайзер, не дожидаясь вестей от пол- ковника, отбыл на яхте в норвежские воды. Машина войны уже 1 См.: Покровский М. Н. Империалистическая война. Сб. статей. М.; Л.. 1934. 2 Полетика Н. П. Возникновение первой мировой войны (июльский кризис 1914 г.). М., 1964. С. 577, 578. 3 N4°CMHh5h & О предыстории поездки Э. Хауза в Европу в 1914 г. Депонир. 4 См.: Архив полковника Хауза. Т. 1—4. М., 1937. Т. 1. С. 60—64. Отметим, что Архив — фактически единственный источник, сообщающий об этой встрече. Ни- каких иных серьезных свидетельств нам обнаружить не удалось. Очень мало гово- ?ит об этой поездке Грей в своих воспоминаниях {Grey of Fallodon Е. Twenty Five ears 1892—1916. L., 1925. Vol. 1—2). 5 Архив полковника Хауза. T. 1. С. 63—64. 6 Там же. С. 66—67, 73—76. 73
была запущена. Полковник уехал из Европы за несколько дней до начала конфликта и задним числом в письме к президенту выска- зал свои сожаления по поводу неудавшейся попытки организовать примирение7. Конечно, использование Хауза британскими политиками несом- ненно. Разумеется, и Берлин извлек или мог извлечь пользу из контактов с американцем, зная, что Хауз, все (или почти все) сооб- щит в Лондон. Но трудно себе представить, чтобы никому не изве- стный ранее «полковник» в штатском, новичок в дипломатии, ма- лоизвестный в европейских странах, смог бы остановить или развя- зать войну, замедлить или ускорить ход событий. Представитель такого же, все еще малознакомого Европе президента США он да- же не имел от него официальных полномочий. За его спиной сто- яла богатая, но далекая и плохо вооруженная держава, которая не позволяла Хаузу набрать достаточный политический «вес». Отметим, однако, другое: будучи полезным и англичанам, и не- мцам, Хауз явился в Европу не с пустыми руками. Не будет ли обоснованнее предположить, что его миссия могла быть прежде всего динамическим зондажем и одновременно шагом к выходу США на мировую арену в роли арбитра, что уже весной — летом 1914 г., т. е. еще до начала войны, американцы попытались высту- пить в роли посредника? Хауз общался с высшим руководством Германии и Англии и пытался скорее свести, а не стравить буду- щих врагов в надежде, конечно, тогда наивной, даже нелепой (но вполне в духе Хауза) примирить их с американской помощью и этим заработать определенный политический капитал. Во всяком случае полковник утверждал, что американец может уладить дело британского правительства лучше, чем европеец: «У нас нет союзов с кем-либо, и мы готовы внести свою долю в продвижение всеобще- го мира». «Моя цель,— уверял он,— выяснить, можно или нет привести к лучшему взаимопониманию и продолжению мира»8. Известна склонность дипломатов, мягко говоря, к иносказанию. Но думается, здесь Хауз не кривил душой. Первая попытка примирить Европу в канун войны не получи- лась. Неудачу удалось замаскировать. Президент Вильсон на пресс- конференциях 9 и 30 июля 1914 г. заявил, что его правительство не делало каких-либо предложений в связи с европейской ситуа- цией9. Совесть президента была чиста: американский примиритель- посредник выступал в качестве частного лица. Но планов своих — стать арбитром в Европе — Вашингтон не оставил. 31 июля, еще до получения известий о начале войны, Хауз писал президенту: «Сейчас я не вижу, что может быть сделано, но если война придет, она будет быстрой и ужасной, и, может быть, скоро наступит вре- мя, когда Ваши услуги будут с радостью приняты»10. Война нача- лась, и 4 августа 1914 г. США объявили о своем нейтралитете, за- 7 Там же. С. 78—79. 8 The Papers of Woodrow Wilson (далее — PWW)/ Ed. A. S. Link a. oth. Princeton, 1979. Vol. 30. P. 313. 9 Ibid. P. 140. io ibid. P. 323—324. 74
няв, таким образом, позицию, которая объективно давала возмож- ность, как выразился Вильсон, «помочь миру»11. Но действительно нейтральной Америка просто не могла быть, она не менее воюю- щих сторон была заинтересована в исходе европейского конфликта. Однако в Вашингтоне понимали, что ничего конкретного и ре- шительного США сделать тогда не могли. Три тысячи миль по оке- ану разделяли Америку и Европу. Отправка большой армии на фронт была невозможна: не было ни армии, ни транспортных средств. Для их создания не было времени. По обе стороны Атлан- тики надеялись, что военные действия завершатся если не к «лис- топаду», то к рождеству 1914 г. Создать же армию необходимого размера и быстро не позволили бы пацифистски и изоляционистски настроенные Конгресс и население. Но надо было обеспечить место на возможных, как считали, «вот-вот» мирных переговорах. Ряд авторов (У. Миллис, Р. Уэст) приводят вроде бы убедитель- ные факты полной неготовности госдепартамента к начавшейся в Европе войне11 12. И тем не менее американская дипломатия в самый канун войны успела предпринять посреднические действия. 30—31 июля послы США в Берлине, Лондоне, и Париже, уверяя, что дей- ствуют по собственной инициативе и без указаний президента (но подчеркивая, что тот, несомненно, одобрил бы их), на удивление синхронно предложили соответствующим правительствам свои ус- луги в качестве посредников13. В суете и спешке первых дней войны действия американцев ос- тались без ответа. Выждав несколько дней, Вильсон 4 августа 1914 г. направил в столицы воюющих держав краткую, но испол- ненную достоинства телеграмму с предложением содействовать де- лу европейского мира «в настоящий момент или в любое время, ко- торое может оказаться подходящим»14. Через день Вильсон сооб- щил прессе о своем шаге в «интересах европейского мира»15. Но инициатива американского президента была везде отвергнута как «преждевременная в данный момент»16. Английский король прямо сказал русскому послу, что президент Вильсон желает «весьма преждевременно» сыграть роль Т. Рузвельта, и что американские предложения следует оставить без ответа17. Только что начав вой- ну, великие державы надеялись на ее скорый конец и в посреднике не нуждались. Таким образом, констатировал русский посол в Ва- шингтоне Ю. П. Бахметьев, «наивная попытка президента Вильсо- на остановить войну в самом начале своим “дружеским посредни- чеством“ провалилась»18. 11 Calhoun F. S. Power and Principle. Armed Intervention in Wilsonian Foreign Policy. N. Y., 1986. P. 137. 12 Cm.: Millis W, Road to War: America 1914—1917. Boston. 1935. P. 38—40; West R. The Department of State on the Eve of the First World War. Athens, 1978. 13 PWW. Vol. 30. P. 311, 313—315; Gerard J. My Four Years in Germany. N. Y., s. a. P. 139—140, 198—199; Millis W. Op. cit. P. 49. 14 Международные отношения эпохи империализма (далее — МОЭИ). М.; Л., 1934. Сер. Ш. Т. 6. Ч. 1. С. 151. 15 The Times. 1914. Aug 6. 16 МОЭИ. Сер. III. Т. 6. Ч. 1. С. 151. 17 Там же. С. 273. 18 Там же. С. 282, 75
Но американцы не отступали. 5 августа Хауз сообщил прези- денту о своем намерении подождать подходящего момента и дейст- вовать через послов, которые проинформируют правительства вою- ющих стран, что «Вы готовы продолжить свои услуги»19. 19 августа сам президент вновь заявил в Конгрессе об обязанности (!) США как единственной невоюющей великой державы быть готовыми сыграть роль беспристрастного посредника. Посол Пейдж уверял Вильсона, что мир ожидает, когда же президент сыграет «главную» роль в этой трагедии20. В сентябре 1914 г. развернулся новый этап посреднической дея- тельности американцев. Государственный секретарь Брайан, не очень искусно и особенно не таясь, включился в начатую герман- ской дипломатией интригу. После поражения на Марне немцы ре- шили узнать, на каких условиях возможно начало мирных перего- воров, чтобы продемонстрировать Америке и нейтралам вообще свое миролюбие в контрасте с возможной неуступчивостью союзни- ков и заодно проверить прочность Антанты. С этой целью близкие к немецкому послу И. фон Бернсторфу американские банкиры О. Страусс и Д. Спейер на частном обеде дали понять американ- скому госсекретарю, что переговоры воюющих стран с его участием вполне возможны. Последовательный проповедник пацифизма Брайан обрадовался и дал команду послам, но вскоре действитель- ная цель немцев выяснилась, и Брайан был решительно осужден в американской прессе за поспешность и доверчивость к «неуклюжим хитростям» Бернсторфа в достижении «фиктивного мира»2*. В то же время Хауз за спиной Брайана и с полного одобрения президента начал осуществлять свой план. Он вступил в переписку со своим «новым другом» из германского МИД А. Циммерманом, добиваясь от него, чтобы Германия сделала первый «шаг к миру», но получил весьма уклончивые ответы22. Одновременно он попы- тался свести вместе Бернсторфа и союзных послов, в первую оче- редь британского — С. Спринг-Райса. Полковник вел интригу в ду- хе детективных историй (встречи на вокзалах, в чужих квартирах, беседы, не выходя из автомобиля и т. п.), предлагая восстановить мир на основе статус-кво23. Но и здесь удачи не было. Более того, правительства Антанты дали своим представителям в Вашингтоне строгое указание прекратить переговоры с «другом президента» и не допускать «попыток медиации» со стороны Соединенных Шта- тов24. В Европе были неприятно поражены откровенным и навязчи- вым стремлением американцев «застолбить» место в момент окон- чания военных действий. Все обратили внимание, что Вашингтон 19 PWW. Vol. 30. Р. 319; Архив полковника Хауза. Т. 1. С. 113. 20 PWW. Vol. 30. Р. 393—394; 410—411. 21 Link A. S. Woodrow Wilson and the Progressive Era, 1910—1917. N. Y., 1954. P. 160—162; The Letters and Friendship of sir Cecil Spring Rice. A Record/Ed. St. Gwynn. Vol. 1—2. L., 1929; Vol. 2. P. 222—224; АВПР. Ф. Канц. МИД 1914. Д. 48. Секретная телеграмма посла 1/14. IX. 1914. JI. 70. 22 Архив полковника Хауза. Т. 2. С. 110—111, 123—124. 23 The Letters and Friendship of sir C. S. Rice. Vol. 2. P. 224—226; PWW. Vol.30. P. 488—494; Vol. 31. Princeton, 1979. P. 13—15; Архив полковника Хауза. T. 1. С. 116, 125—126 и др. 24 МОЭИ. Т. 6. Ч. 1. С. 238—240, 310—311. 76
стремится присвоить себе монополию на посредничество, энергично пресекая миротворческие попытки Испании и других нейтральных стран Европы и Латинской Америки25. В конце сентября активность американцев спала. На пресс-конфе- ренции 23 сентября 1914 г. Вильсон даже отчитал журналистов за рас- пространение «пустых и нелепых» толков насчет американского по- средничества, хотя и дал понять, что шансы для Америки еще есть26. В конце ноября—декабре 1914 г. закончился маневренный пе- риод войны, но превосходство той или иной стороны не определи- лось. Теперь судьба Европы и мира должна была решиться в весен- не-летней кампании 1915 г. Готовясь к новым сражениям, воюю- щие страны обратились к Америке за пополнением неожиданно бы- стро оскудевших денежных и материальных ресурсов. Значение США в войне возросло, чем незамедлительно воспользовалась аме- риканская дипломатия. На этот раз было решено изменить тактику и войти в контакт непосредственно с военно-политическим руко- водством воюющих стран. Необходимость подобного шага Хауз обосновал достаточно определенно в дневнике 12 января 1915 г.: «Я полагал,— писал он,— что с послами (воюющих стран.— Б. К.) в Вашингтоне мы сделали все, что только можно было, и те- перь топчемся на месте. Настало время вести переговоры непосред- ственно с хозяевами...»27. Примерно в середине декабря 1914 г. было решено отправить «знающего немецкий язык» Хауза в Берлин, чтобы на месте прове- рить слухи о немецких предложениях мира. Так было объявлено официально. Сам Хауз давал понять, что его заботит отношение всей Европы к будущему миру, хотя воюющим странам не будет предложено прекратить военные действия28. В инструкции Вильсо- на четко говорилось, что Хауз должен выступить неофициально как связной для конфиденциальных сношений воюющих стран от- носительно условий мира, не предлагая своих29. Перед отъездом со- стоялась примечательная беседа Хауза и Вильсона. Полковник спросил о том, не смог бы президент приехать в Европу, чтобы председательствовать (—. Б. К.) на мирной конференции. Вильсон ответил: «Это было бы хорошо»30. Поездка Хауза в Европу в январе—мае 1915 г. не привлекла большого внимания историков и была занесена в разряд обычных дипломатических разведок (в данном случае американской) с целью, как полагали некоторые авторы, выяснить, как долго про- длится война. Узнать этого Хауз, конечно, не мог,— ведь кампа- ния 1915 г. была впереди. Но не с этой целью ездил посланец Бе- лого дома. Он вновь предлагал посредничество США, посетив Лон- дон, Париж и Берлин в поисках «хоть какой-нибудь лазейки к ми- 25 МОЭИ. Т. V. Ч. 2. С. 143; Т. 6. Ч. 1. С. 18—19; Архив полковника Хауза. Т. I. С. 46, 177, 188; Bailey Th. A. The Policy of the United States toward the Neutrality 1917—1918. Baltimore, 1942. P. 315. 26 МОЭИ. T. 6. 4. 1. C. 301—302. 27 Архив полковника Хауза. T. 1. С. 131 — 132. 28 Там же. С. 132. 29 Там же. С. 134. зо Там же. С. 136. 77
ру». В Лондоне Хауз предложил Грею созвать сразу две мирные конференции — воюющих стран и нейтралов. На последней, есте- ственно, лидировали бы США. Но Грей отверг предложение, наста- ивая на одной конференции, где верховенствовали бы и обсуждали конкретные условия мира победители в войне. Америка, считал Грей, могла бы принять участие лишь в «гарантиях» будущего ми- ра31. Возникли разногласия и по вопросу о возможных переговорах с Германией. Англичане хотели сразу «захлопнуть дверь» перед не- мцами до конца войны. Хауз же считал возможным держать дверь «полуоткрытой»32. Собеседники разошлись и по другим вопросам. Потерпел неудачу Хауз и в Париже, где Ж. Клемансо, что на- зывается, с порога отмел саму йдею американского миротворчест- ва33. Очень холодно встретили Хауза в Берлине. Кайзер отказался принять его, а немецкие политики дали понять, что не доверяют правительству страны, ставшей арсеналом Антанты34. В итоге, со- кратив на два месяца пребывание в Европе, полковник вернулся домой с пустыми руками. Невзлюбивший Хауза русский посол не без злорадства сообщал в Петроград, что «президентский личный посланец вернулся ни с чем:... во всех трех столицах ему было уч- тиво, но твердо объяснено, что теперь не время для праздных раз- говоров о каком-либо соглашении на мировую»35. США не помогли попытки играть на противоречиях отдельных государств и спекуляции на «сходстве», скажем, германской и аме- риканской позиций относительно британского владычества на мо- рях. Несмотря на займы и большие военные поставки Антанте, США оставались для всех воюющих стран лишь банкиром, постав- щиком военного снаряжения и продовольствия, торговцем. Сверх этого от американцев ничего не хотели, их военно-политического участия в войне не желали и не ждали. Никто не собирался при- глашать США к участию в мирной конференции и послевоенной «реорганизации» мира. Но американское руководство не прекращало своих усилий и уже в новых условиях, осенью 1915 г., когда стали известны окон- чательные итоги летних сражений, оно удвоило их. В октябре 1915 г. Хауз предложил президенту Вильсону новый план, имев- ший целью рекомендовать США в качестве посредника, а если это не удастся, то заставить ослабевшую, как думали в Вашингтоне, Антан- ту принять американцев в качестве невоюющего, но объявившего Германии войну партнера. План сводился к тому, что Хауз отправит- ся в Европу и призовет от имени Вильсона воюющие страны (с пред- варительного согласия Антанты) прекратить военные действия и на- чать мирные переговоры на американских условиях. В случае общего согласия Вильсон выезжает в Европу, чтобы руководить мирной кон- ференцией. Это стало бы, говоря словами Хауза, «блестящей дипло- матической победой», а Вильсон наконец утолил бы свою жажду 31 Архив полковника Хауза. Т. 1. С. 141, 149. 32 Там же. С. 152. зз См.: Лорд Берти. За кулисами Антанты. Дневник британского посла в Париже 1914—1919. М.; Л., 1927. С. 39. 34 Архив полковника Хауза. Т. 1. С. 169, 171. 35 Й(ЪЭИ. Т. 7. Ч. 2. С. 42—43. 78
войти в историю как великий миротворец. Если Германия отказы- валась от переговоров, что было почти неизбежно ввиду явной не- приемлемости для нее американских условий, то США объявляли ей войну по сигналу Антанты или в случае тупика в военных дей- ствиях и опасности поражения последней36. В любом случае Аме- рика появлялась в Европе в ореоле спасителя всего мира (или Ан- танты) и в качестве награды получала руководство мирной конфе- ренцией. На первый взгляд, идея Хауза была явной спекуляцией, попыт- кой «продать воздух», изначально обреченной на провал,— ведь Америка не могла воевать из-за отсутствия большой армии и средств быстрой ее доставки на фронт. Но Вашингтон и не собирал- ся воевать, а рассчитывал на изменения в международной обста- новке и ходе войны, на возросшую экономическую мощь США. Главным итогом в международном положении за 1915 г. стало серьезное поражение царской России на Восточном фронте (Гор- лицкий прорыв немцев). Стратегическое положение Центральных держав в конце года заметно улучшилось37, и это тревожило Ва- шингтон. Антанта, понеся огромные материальные и людские потери, все больше расширяла свои заказы и закупки в Америке. Впервые в истории Англия и Франция разместили на Уолл-стрит государст- венные займы в 500 млн. долл. Это было понято в Вашингтоне как симптом начинающегося ослабления британской финансовой мощи. В свою очередь, США удалось уладить конфликты в Мексике и с Японией на Дальнем Востоке. Рос международный авторитет США. Экономика страны вступила в период бума военного бизнеса и про- цветала. Сторонники военной мобилизации исподволь готовили на- род к «обороне», т. е. к войне. Президент Вильсон, однако, учиты- вал тот факт, что большинство американцев, даже деловые круги, открыто сочувствовавшие Антанте, предпочитают бизнес на войне участию в ней. А в ноябре 1916 г. предстояли президентские выбо- ры. В подобных условиях вступать в войну было крайне нежела- тельно, но нельзя было и бездействовать. Президент и его советники не раз обсуждали проект Хауза, причем уже тогда выяснился более осторожный подход Вильсона, считавшего возможным предлагать союзникам лишь «моральную силу Америки». Впервые к разработке и обеспечению плана был привлечен новый госсекретарь Р. Лансинг и его помощник Ф. Полк38. Хауз предварил свою поездку в Европу, письмом Грею с изложением «великой затеи». Грей ответил с большим опоздани- ем и сдержанно. Его письмо от 11 ноября в «Архиве» Хдуза вообще не опубликовано, отмечено только, что ответ «старого друга» иск- ренне разочаровал полковника. В дневнике же Хауз записал, что «англичане просто тупы»39. 36 Архив полковника Хауза. М., 1937. Т. 2. С. 138, 166—168. 37 История первой мировой войны. 1914—1918: В 2-х т. М., 1975. Т. 2. С. 139—140. 38 Архив полковника Хауза. Т. 2. С. 72—73, 77—99. 39 Там же. С. 76—77; Baker R. S. Woodrow Wilson. Life and Letters. Vol. 1—8. N. Y., 1927—1939. Vol. 6. Facing War. 1915—1917. N. Y., 1937. P. 131 —132; Buehrig E. H. Woodrow Wilson and the Balance of Power. Bloomington, 1965. P. 212. 79
28 декабря 1915 г. Хауз отплыл в Европу, где находился до 25 февраля 1916 г. Поездка и появившийся в итоге ее документ, изве- стный как меморандум Хауза-Грея, привлекают исследователей до сих пор. Некоторые авторы (Н. А. Ерофеев, 3. М. Гершов и др.) считают, что США шли на «секретное соглашение» с Англией, стремясь вступить в войну на год раньше, чем это произошло, но «почему-то» планы эти не удались40. Е. В. Тарле, а вслед за ним В. И. Лан утверждали, что Вильсон хотел, посылая Хауза, напро- тив, уклониться от участия в войне и добиться ее прекращения41. В. М. Хвостов высказал более точную мысль о том, что акция Хау- за явилась зондажем возможностей мира на американских услови- ях, которую Грей отверг, справедливо полагая, что условия должны диктовать воюющие державы4?. Большая часть американских исто- риков уверена, что Вильсон посылал Хауза, чтобы покончить с войной, используя американское посредничество, но успеха не до- бился. Причинами неудачи называют ошибки Хауза, а также пове- дение Д. Ллойд Джорджа и Э. Грея. Эти деятели, в свою очередь, в мемуарах обвиняют друг друга, своих коллег по британскому каби- нету, а также Вильсона43. Чем же на самом деле была миссия Хауза и каковы ее итоги и значение? Официально было объявлено, что Хауз отправляется в Европу для ознакомления американских послов с точкой зрения президен- та США и для сбора информации44. Сам Хауз уходил от точного определения своих задач, намекая лишь на обсуждение проблем, касающихся всех государств. Американская пресса, сообщив об отъ- езде Хауза, оставалась в неведении о целях его миссии45. Прибыв в Лондон, полковник вступил в переговоры, которые вначале шли удовлетворительно («они нас понимают»4®). Но затем возникли разногласия, главным образом вокруг американской про- граммы будущего мира. Выяснилось, что она во многом противоре- чит тайным целям всех союзников. Англичане, проводя долгие бе- седы с Хаузом и восхищаясь его идеями, тем не менее, отвергли американские условия, а в Париже, узнав о них, «презрительно рассмеялись»47. Ничего не добившись в Лондоне, Хауз поспешил в 40 Гершов 3. М. «Нейтралитет» США в годы первой мировой войны. M., 1962. С. 118—124; Ерофеев Н. А. Попытка англо-американского соглашения в феврале 1916 г.// Изв. АН СССР. Сер. истории и философии. M., 1948. Т. 1. С. 281—287. 41 Тарле Е. В. Новые показания о мировой империалистической войне.— Собр. соч. в 12 т. Т. XI. M., 1961. С. 743—751; Лан В. И. США от первой до второй мировой войны. М., 1976. С. 21. 42 История дипломатии. 2-е изд. Т. 1—5. М., 1965. Т. 3. С. 39; см. также: Зу- бок Л. И. Очерки истории США (1877—1918). М., 1956. С. 443. 43 См.: Ллойд Джордж Д Военные мемуары. Т. 1—2. М., 1934. С. 460; Grey Е. Ор. cit. Р. 344; Devlin Р. Too Proud to Fight. Woodrow Wilsons Neutrality. L., 1974. P. 454-458. 44 АВПР. Ф. Канц. МИД. 1916. On. 470. Д. 101. Секретная телеграмма посла — ми- нистру 21.1—З.П 1916. Л. 349. 45 The Letters and Friendship of sir C. S. Rice. Vol. 2. P. 304—305; Архив полковника Хауза. T. 2. С. 83; O'Keefe К. Thousands Deadlines. The New York City Press and American Neutrality. 1914—1917. The Hague, 1972. P. 128. 46 Архив полковника Хауза. T. 2. С. 90—92. 47 Grey Е. Op. cit. Р. 191; George A. L., George J. L. Woodrow Wilson and Colonel House: A Personality Study. N. Y., 1956. P. 170; Лорд Берти. Указ. соч. С. 41. 80
Берлин, скорее всего, чтобы «произвести впечатление» на англи- чан. Но и немецкие политики не приняли его предложений, сочтя их «негибкими и малореалистичными»48. Прибыв, видимо, в невеселом настроении из Германии в Па- риж, Хауз встретился с французскими государственными деятеля- ми (Р. Пуанкаре, А. Брианом и Ж. Камбоном) 6—7 февраля 1916 г., которые были настроены более негативно, чем англичане в отношении американских претензий49. В беседе с ними Хауз нео- жиданно пообещал, что через шесть месяцев, до конца года во всяком случае, США вступят в войну. Его собеседники были так поражены, что попросили сверить американскую и французскую записи беседы. Хауз потвердил их идентичность50. Ошеломляющая новость понеслась в Лондон и Петербург51. Но в письмах к прези- денту, сообщая о «неожиданном удовлетворительном результате» бесед в Париже, Хауз насчет своего обещания умолчал5^. Затем Хауз вернулся в Лондон. После долгих и не очень прият- ных для него переговоров, в которых полностью проявилась склон- ность полковника к приемам «техасской дипломатии», ему удалось получить согласие Грея на созыв в «известный момент» мирной конференции по плану Хауза53. Грей даже предложил составить на сей счет меморандум, сам написал текст и заверил своими инициа- лами. Отметим, что в тексте меморандума, помещенного в «Архи- ве» Хауза, имеются инициалы только Грея. Но несколько амери- канских авторитетных историков (А. Линк, Э. Мей и др.) утверж- дали, что и Хауз поставил свои инициалы и будто бы даже под- пись, лица, кстати, неофициального54. Утверждения эти, похоже, делались, чтобы придать меморандуму несвойственное ему значе- ние. К сожалению, и некоторые советские авторы поверили данно- му утверждению55. 22 февраля меморандум был вручен Хаузу. В нем излагались его предложения, американские условия будущего мира и крайне осторожные, уклончивые ответы британского министра иностран- ных дел56. Документ ни к чему не обязывал Англию и, конечно, не был призывом к Америке спасать Антанту. Не было в нем и четких (со сроками) обязательств со стороны США. Его, конечно, нельзя считать «секретным соглашением» и обещанием США вступить в войну. 48 PWW. Vol. 36. Princeton, 1984. Р. 123—124; Link A. S. Op. cit. Р. 202—203; Hecker G. Walter Rathenau und sein Verhabbnis zu Militar uno Krieg. Boppard am Rein, 1983. P. 317—318. 49 Лорд Берти. Указ соч. С. 88. 50 МОЭИ. Т. 10. М., 1934. С. 174—175; Архив полковника Хауза. Т. 2. С. 119—121; 125—126; PWW. Vol. 36. Р. 126—128. 51 МОЭИ. Т. 10. С. 174—175. 52 Link A. S. Op. cit. Р. 203—204. 53 PWW. Vol. 36. Р. 166; Архив полковника Хауза. Т. 2. С. 131 — 135, 140—141. 54 Link А. S. American Epoch. A Histoiy of the United States since the 1890s. N. Y., 1955. P. 183; Idem. Wilson. The Diplomatist. A Look at his Mayor Foreign Policies. N. Y., 1974. P. 46. В примечаниях к «Бумагам» Вильсона в 1981 г. Линк упоми- нает только об инициалах Грея (PWW. Vol. 36. Р. 180). См. также: Мау Е. Р. The World War and American Isolation 1914—1917. Cambridge, 1959. P. 355. 55 См.: История США: В 4-х т. Т. 2: 1877—918. М., 1985. С. 351—352. 56 Архив полковника Хауза. Т. 2. С. 153—154. 6 Первая мировая война 81
Хауз воспринял документ вполне серьезно и называл его «ос- новой моего соглашения» с Францией и Англией57. В этом качест- ве он и представил 6 марта 1916 г. меморандум Вильсону, и тот принял его, похвалив полковника и высоко оценив его заслу- ги. В текст меморандума президент вставил всего лишь одно слово «вероятно» — во фразу о том, что США в какой-то момент вступят в войну58. Получалось, что США вступят, вероятно, но не обязательно. Д. Ллойд Джордж, а за ним и кое-кто из исто- риков посчитали, что эта вставка свела на нет все усилия Хауза. Но, пожалуй, прав Р. С. Бейкер, полагая, что Вильсон понял сразу же всю условность и необязательность «соглашения» Хауза и Грея59 60. Некоторое время Хауз, ссылаясь на меморандум, требовал от англичан скорейшего приглашения улаживать мир в Европе, сооб- щив, однако, о «вероятно» президента Вильсона. Грей отвечал сно- ва с большим опозданием, уклончиво и постоянно ссылаясь на не- обходимость согласовывать позицию с союзниками, хотя французы, например, были превосходно обо всем информированы. Хауз обви- нял своего «старого доуга» в медлительности, укорял, льстил, но дело не продвигалось66. Советник президента, видимо, не знал, что британский воен- ный кабинет 22 февраля, 21 марта и позже, в мае, обсуждал сооб- щение Грея о переговорах и предложении Хауза. Почти все члены британского военного кабинета участвовали в беседах с Хаузом. Британская контрразведка передала им дешифрованные тексты пе- реписки Вильсона и Хауза, так что американская позиция была хо- рошо известна Лондону. И вот итог: англичане посчитали план Ха- уза попыткой обеспечить успех В. Вильсона на грядущих президен- тских выборах и поднять престиж президента во всем мире, хитро- умным, но пустопорожним маневром. Короче и яснее других суть британской позиции выразил лидер консерваторов А. Бальфур, ска- завший, что сейчас предложение Хауза не стоит и «пятиминутного обсуждения»61. Понять англичан было можно: немцы уже застряли у Верде- на, союзники же готовили наступательные операции на всех фронтах. Антанте нужны были американские деньги и припасы, и Грей постарался осторожно напомнить своим коллегам о важно- сти хороших отношений с США и о том, что они не могут бес- конечно возобновлять свои предложения62. Конечно, не было полной уверенности в скором и обязательном поражении Германии. Но не было и необходимости уступать американцам и прини- мать их условия мира, а тем более «участие» в войне без единого солдата. 57 Архив полковника Хауза. Т. 2. С. 150—152. 58 Там же. С. 152. 59 См.: Ллойд Джордж Д Указ. соч. С. 460; Baker R. S. Op. cit. Vol. 6. P. 452. 60 См.: Архив полковника Хауза. T. 2. С. 154—157, 167—168, 211, 217—218 и др. 61 См.: Cooper-Jr. J. М. The British Response to the House-Grey Memorandum: New Evidence and New Question // The Journal of American History. 1973. Mar. P. 958—966, 969—970; Devlin P. Op. cit. P. 344, 457—458. 62 Cooper-Jr. J. M. Op. cit. P. 969; Devlin P. Op. cit. P. 457—458. 82
Американцы продолжали все же попытки предложить посредни- чество в течение всех оставшихся месяцев 1916 г. Эти попытки по- прежнему встречали отпор. Наконец, Вильсон (чуть позже и Хауз) поняли их тщетность. И хотя по инерции предложения посредниче- ства делались и в декабре 1916 г. и даже после объявления о раз- рыве с Германией, сама политика посредничества была мертва. Крах затеи с меморандумом стал последней главой в ее истории. Неудача имела свои последствия — резко ухудшились англо- американские отношения, особенно после создания кабинета Д. Ллойд Джорджа, настроенного весьма критически к посредниче- ству американцев. Со своей стороны, США жестко критиковали английскую политику на морях и в Ирландии. Антибританские вы- сказывания раздавались в Конгрессе и в ходе избирательной кампа- нии, когда Вильсон ради успеха на выборах «дергал британского льва за хвост». Принятая в августе 1916 г. программа строительст- ва военно-морского флота частично была нацелена против «влады- чицы морей». Но самым главным итогом последней миссии Хауза явилось осознание того, что политика посредничества как особый курс себя исчерпала. Она была, можно утверждать, главным направлением европейской политики США в 1914—1916 гг., хотя внешне вопро- сы, связанные с подводной войной и морской блокадой, занимали все время президента и государственного департамента^ Это стало обычным рутинным занятием с потоком нот, меморандумов и про- чего, широко освещавшимся в американской прессе. Напротив, по- средническая политика проводилась узким кругом лиц, где главную роль играли сам президент и его «второе я» — Э. Хауз. Их дея- тельность шла в тайне от общественности, иногда и от дипломати- ческого аппарата и, разумеется, от прессы. В посредничестве Вашингтон выступал самостоятельно, прояв- лял собственную инициативу, в то время как, решая вопросы мор- ской торговли с англичанами и немцами, приходилось отражать их удары, отвечать на их инициативу. Урегулирование вопросов о блокаде ли или о подводных лодках немногое изменило бы в поло- жении США на мировой арене. Успех в посредничестве давал воз- можность включиться в Европейскую политику, занять в ней осо- бое место, а главное — участвовать в мирной конференции по крайней мере в качестве равноправного партнера. Последнее явля- лось главной стратегической целью США, при этом повлиять на результат войны США не просто хотели, но и намеревались с точ- ки зрения своих государственных интересов. Война уничтожила «баланс сил», сложившийся в Европе в XIX в. без посредничества США. Теперь мощная Америка XX в. стремилась к созданию ново- го мирового порядка, новой Европы, но уже с ее участием и с уче- том собственных интересов. Поэтому США должны были появиться в конце войны и вместе с воевавшими сесть за стол мирной конфе- ренции. Но как сделать это, не воюя? Ответ Вашингтона был готов еще до 1 августа 1914 г.: предложить либо даже навязать себя, не- вооруженную Америку, в качестве миротворца, примирителя, а то и высшего арбитра. б* 83
Ход событий, переменчивое «военное» счастье, изменение места и роли США в мировой политике влияли на тактические цели и методы американской дипломатии: от «работы» с послами к перего- ворам на самом высоком уровне, от общих призывов к конкретным программам глобального переустройства, от примирений «всех» до открытой поддержки Антанты. Но стратегическая линия не меня- лась. Конечно, в таком курсе было что-то от романтического экспе- риментирования, от неопытности в практической дипломатии пре- зидента Вильсона, от дилетантизма Хауза. Но главное — он не от- вечал соотношению сил, как оно складывалось в 1914—1916 гг. Час Америки еще не пробил, хотя новое слово в дипломатии она все же сказала. Неудача политики посредничества показала американцам «их» место в мировой политике и со всей силой поставила вопрос о прямом и активном участии в войне. Среди прочих причин она предопределила и особую роль США в международной организации безопасности. К ОЦЕНКЕ ДИПЛОМАТИИ ИОНЕЛА БРЭТИАНУ В. Н. Виноградов Мало кто в историографии украшен таким букетом в основном нелестных эпитетов, как Ионел Брэтиану — видная фигура ру- мынской и балканской истории, человек, семь раз возглавлявший правительство своей страны и руководивший ее внешней политикой на протяжении почти всей первой мировой войны. Он был первым румынским делегатом на Парижской мирной конференции, и в этом качестве с ним сталкивались ведущие европейские политики в зале заседаний и в светских салонах. Впечатления свои они порой излагали весьма красочно: «сфинкс», человек «с глазами газели и челюстью льва»; его внешность навевала мысль о тибетском ламе; другим смуглый красавец с остроконечной бородкой напоминал ви- зантийца в визитке и гетрах. Брэтиану был, несомненно, незаурядной личностью. Имя его приобрело известность в годы войны, когда Антанта и Тройствен- ный союз усиленно заманивали балканских правителей в свои коа- лиции, а ключ от судеб Румынии лежал в кармане ее премьер-ми- нистра. Именно тогда проявились его качества как дипломата. Он обладал холодным, рассудочным умом, позволявшим не обольщать- ся успехами той или иной стороны, способностью взвешивать их реальные шансы на конечную победу, не поддаваться соблазни- тельным обещаниям зарубежных дипломатов и давлению «собст- венной» общественности. Он умел мастерски играть «на двух сто- лах», давая заманчивые, но не определенные и не окончательные обещания, терпеливо выжидать, пока ход военных действий не сде- лает выступления Румынии нужным для сражающихся «позарез», и уже тогда отстаивать свои требования с упрямством бульдога. 84
Нет нужды излагать подробно все перипетии дипломатического торга Брэтиану с Антантой — это сделано в ряде исследований1. Суть вопроса сводилась к следующему. С 1883 г. Румыния состояла в союзе с Германией и Австро-Вен- грией. Причина подобного курса заключалась в стремлении к включению в состав страны Бессарабии. Однако к началу мировой войны союз изжил себя. Прошло 30 лет его существования, и на- дежды на то, что удастся в его рамках осуществить лелеемые пла- ны, подувяли. Изменилось соотношение сил на континенте: в про- тивовес Центральной группировке держав возникло «сердечное со- гласие» Франции, России и Великобритании, а румынская буржуа- зия привыкла ориентироваться на сильного. Резко обострились межнациональные противоречия в Габсбургской монархии. Много- численное румынское население Трансильвании (где оно составля- ло большинство) и Баната требовало и боролось за национальное равноправие, что вызывало волну сочувствия в Румынском коро- левстве. Отношения с Австро-Венгрией были крайне натянутыми, союз с нею, по существу, был мертв, в Бухаресте вынашивались планы объединения Трансильвании с королевством. Поэтому настойчивые домогательства Берлина и Вены насчет выполнения «союзнического долга» отклика в Бухаресте не встретили. Коронный совет 3 авгу- ста 1914 г. принял решение о «вооруженном выжидании» (формула о нейтралитете в принятой декларации не фигурировала). Попытки германской дипломатии соблазнить Брэтиану возможностью приоб- рести Бессарабию успехом не увенчались: он заметил, что добыча хороша, но как ее удержать? Немцы успокаивали его: будет созда- но (буферное) «великое княжество Украина», прикроющее Бесса- рабию, так что русским будет не до реванша1 2. «Сомнений» Брэтиа- ну преодолеть не удалось — он прочно занял «наблюдательный пост» и не желал покидать его, пока исход войны не обрисуется с полной ясностью. В российском МИД и Генеральном штабе, взвесив все «за» и «против», пришли к выводу, что благоприятный нейтралитет Ру- мынии предпочтительнее ее открытого выступления на стороне Ан- танты. Превалировали стратегические соображения. Королевство обладало протяженной и трудно обороняемой границей: на 700 км тянулась она по Карпатам, на 500 — по Дунаю, а затем шла по открытой местности в Добрудже. Неприятель мог «разрезать» стра- ну в самом узком месте (150—200 км), и тогда румынская армия попала бы в западной ее части в грандиозный мешок. Русские военные наблюдатели высоко оценивали рядовой состав румынской армии, критически относились к офицерскому корпусу и совсем низко ставили генералитет, проспавший, по их мнению, опыт XX в. Технически армия была оснащена слабо: боеприпасов 1 Назовем основные труды, вышедшие в нашей стране: Нотович Ф. И. Дипломати- ческая борьба в годы первой мировой войны. М.; Л., 1946. Т. I; Он же. Бухарест- ский мир 1918 г. М., 1958; Емец В. А. Очерки внешней политики России 1914—1917 гг. М., 1977; Виноградов В. Н. Румыния в годы первой мировой вой- ны. М., 1969. 2 Die Deutsche Dokumente zum Kriegsausbruch. Bd. 3. N 506, 582. 85
могло хватить на два—три месяца, затем Румыния переходила на иждивение союзников. Благоприятный же румынский нейтралитет давал, по мнению Ставки, немалые преимущества: прикрывал рус- скую границу от Карпат до Черного моря и — важное военно-по- литическое соображение — позволял избежать непосредственной борьбы с болгарами, буде последние вступят в войну на стороне Германии. 1 октября 1914 г. путем обмена нот Россия признала право Ру- мынии «присоединить населенные румынами области Австро-Вен- герской монархии», заняв их своими войсками «в момент, который она сочтет удобным», соблюдая до той поры благожелательный по отношению к Антанте нейтралитет3. В Париже и Лондоне сочли, что глава российского ведомства иностранных дел С. Д. Сазонов продешевил, что договоренность позволит румынам уклониться от активных военных операций, и не признали ее. Важно констатировать, что русская сторона принимала за осно- ву будущего урегулирования этнический принцип и первая среди держав Согласия дала добро на расчленение Габсбургской державы. Ситуация, не только военная, но и дипломатическая, круто из- менилась весной и летом 1915 г. В начале мая немецкие войска под командованием А. фон Макензена совершили прорыв под Горли- цей, и русская армия, ощущая острую нехватку оружия, покати- лась назад. Отступление продолжалось до осени. Ставка забыла о своих прежних размышлениях о преимуществах нейтралитета Ру- мынии и стала настаивать на вовлечении ее в конфликт, ради чего «следует решиться на крупные уступки»4. Однако территориальные требования Румынии были для России неприемлемы: Румыния притязала, помимо этнически румынских земель, входивших в состав Австро-Венгрии, на населенную по преимуществу украинцами Северную Буковину, на венгерские рай- оны по Тиссе и сербские в Банате. Первая реакция министра ино- странных дел С. Д. Сазонова была негативной. Но англичане и особенно французы, завороженные цифрой в 500 тыс. штыков, ко- торые могла выставить Румыния, настаивали на широкой уступчи- вости5. Позиции С. Д. Сазонова в переговорах с Брэтиану оказа- лись подорванными. И главное — наступление немцев ширилось, отнимая у него почву для маневра. Румынский посланник в Пет- рограде К. Диаманди напрямую связывал уступки Сазонова с неу- дачами на фронте: «После вступления Италии в войну и пока рус- ские находились у Карпат нам говорили, что наша помощь особого значения не имеет. В самый день падения Перемшля нам дали по- нять, что можем получить (границу) по Пруту и Черновцы; после эвакуации Львова темп уступок ускорился; почти что в день заня- тия немцами Варшавы все требования были удовлетворены»6. 21 июля Сазонов капитулировал. 3 Международные отношения в эпоху империализма. (Далее — МОЭИ). Сер. Ш. Т. 6. Ч. 1. М., 1935. № 340. 4 МОЭИ. Т. 7. Ч. 2. М., 1935. № 728. С. 405. 5 МОЭИ. Т. 7. Ч. 2. № 728. С. 405. б Romania in rela^ile Internationale. Buc., 1980. P. 389. 86
Казалось, оставалось лишь поставить подпись под документом о союзе. Но тут Брэтиану совершил один из тех маневров, которые принесли ему репутацию коварного и двуличного политика. Он объявил, что должен проконсультироваться с королем, правительст- вом и лидерами партий (как-будто этого раньше не происходило!). Затем он пригласил к себе посланника С. А. Поклевского и с видом смущенным и подавленным сообщил ему, что коллеги по кабинету не дали санкции на подписание договора. Антанта осталась с носом. Румынская олигархия сочла, что время для выступления еще не наступило: русская армия откатилась на восток, обозначился про- вал Дарданелльской операции, наступление войск Согласия под Артуа захлебнулось в крови. Следовало выждать. Правда, не поддался Брэтиану и на заигрывания с австро-не- мецкой стороны. Ее победы не вскружили голову румынского пре- мьера. Австрийский посланник О. фон Чернин — политик опытный и проницательный, полагал, что на 9/ю общественность страны симпатизирует Антанте. Он пришел к выводу, что Центру вести переговоры на базе территориальных уступок бессмысленно — все равно неприятель предложит больше. Если Австро-Венгрию разо- бьют, румынская олигархия примет участие в ее разделе, не счита- ясь ни с какими соглашениями; если же победа достанется цент- ральным державам, она вспомнит, что «долг чести» повелевает ей вернуться к старым друзьям7. Затишье в переговорах с Антантой продолжалось до весны 1916 г. Взорвало его знаменитое Брусиловское наступление, начав- шееся в июне и поставившее Восточный фронт австро-германцев на грань катастрофы. Австро-Венгрия потеряла 1,5 млн человек уби- тыми, ранеными и пленными и 25 тыс. кв. км территории. В разгар боев под Верденом немцам пришлось снять с запада 18 дивизий, еще шесть — с Салоникского фронта, и бросить их в брешь в обо- роне союзника. Эффект от прорыва на Балканах трудно преувеличить. Румын- ские правители уверовали в конечную победу Антанты. Брэтиану самолично явился к Поклевскому с горячими поздравлениями. Роли переменились. На сей раз инициаторами возобновления переговоров выступили румыны, русская же сторона вновь преда- лась сомнениям и колебаниям. Уже в начале 1916 г. Ставка пришла к выводу, что при укре- пившемся положении фронта румынское «выступление со стратеги- ческой точки зрения едва ли настолько важно, чтобы оправдать то вознаграждение в политическом смысле, которое румыны, несом- ненно, за него потребуют». Свои соображения начальник штаба верховного главнокомандующего генерал М. В. Алексеев изложил в записке начальнику французской военной миссии генералу По от 24 февраля (8 марта) 1916 г.: «Мы лишены будем возможности со- брать на фронте против Германии и Австрии необходимые силы для нанесения решительного удара, ибо отправим весьма сильную армию (250 тыс. борцов) для выполнения наступательной операции 7 Институт российской истории. Отдел рук. фондов. ЭР 7. On. 1. Д. 1. № 39. 87
на Балканах. Мы должны будем обречь себя на опасно-пассив- ное прикрытие границ наших и направлений на Петроград и Москву». «Неужели все это не противоречит ни одному из основных принципов военного искусства? По моему мнению, мы разбросаем свои силы, будем гоняться за многими целями прежде чем достиг- нем главной, основной, против главного врага»8. Направленному в Бухарест полковнику генерального штаба Та- таринову поручили «разведать» намерения Брэтиану, но «ясно по- казать, что мы не стремимся вовлечь румын в войну»9. М. В. Алек- сеев, ознакомившись с румынским проектом кампании, еще больше укрепился в своем мнении. Выяснилось, что румыны хотели бы вы- ставить против болгар русский заслон, а свои силы бросить на осво- бождение Трансильвании. Иными словами, русским предлагали за- няться неблагодарным делом обороны захваченной в 1913 г. Юж- ной Добруджи. Брэтиану настаивал, чтобы на юге был сосредото- чен двухсоттысячный русский кулак10 *. Но (опять но!) иначе рассуждали в Париже. Завертевшаяся под Верденом кровавая мясорубка, уносившая ежедневно жизни тысяч французских солдат, подстегивала усилия Третьей республики по вовлечению Румынии в войну. Успех наступления Брусилова «воо- душевил» французскую дипломатию. Демарши союзников в Петер- бурге и Могилеве (где располагалась Ставка) становились все на- стойчивее. 2 июля 1916 г. Алексеев после «обмена взглядов» с маршалом Ж. Жоффром (фактически под давлением), направил в Бухарест телеграмму: «Выступление Румынии теперь же будет иметь соот- ветствующую ценность, чего не могу сказать в случае, если реше- ние будет отложено на неопределенное время. Обстановка повеле- вает румынам присоединиться к нам или теперь, или никогда»11. Существовали обстоятельства (помимо давления), способство- вавшие изменению позиции Алексеева. Он чересчур радужно оце- нивал военно-стратегическую обстановку, полагая, что австрийская армия к наступательным операциям уже не способна, а болгарская поглощена Салоникским фронтом и против румын не выступит. Следует ковать железо, пока горячо, пока не исчез эффект бруси- ловского наступления. В данных конкретных условиях появление румынских войск в окопах могло серьезно повлиять на стратегиче- скую ситуацию, считал он. Когда 3 июля Поклевский и Татаринов явились к ррэтиану с телеграммой в руках, тот заметил, что французы уже предприняли подобный демарш12. Настойчивость союзников еще более усилилась после внезапно- го удаления С. Д. Сазонова с поста министра и замены его 8 Красный архив. Т. 32. 1929. С. 55, 58; МОЭИ. М., 1938. Т. 10. № 331. С. 362. о Красный архив. Т. 32. 1929. С. 4; Центральный государственный военно-истори- ческий архив (ЦГВИА). Ф. 2003. On. 1. Д. 64. Л. 101. ю МОЭИ. Т. 10. № 96. 506. и Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф. СА, 1916. Д. 563. Л. 153. 12 ЦГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 82. Л. 181. 88
Б. В. Штюрмером. 25 июля пришла телеграмма от президента Р. Пуанкаре на имя Николая II, и царь дал согласие на удовлетво- рение румынских требований. 17 августа в доме Винтилы Брэтиану — брата премьер-минист- ра, в глубокой тайне были подписаны политическая и военная кон- венции, оформившие присоединение Румынии к Антанте. Союзни- ки обещали Румынии все те территории, о которых шла речь в 1915 г. с некоторыми приращениями, выговоренными в последний момент. Румыния обязывалась не заключать сепаратного мира и добилась от союзников обещания равноправия в ходе будущего мирного урегулирования. Правительство Румынии оговорило усло- вие о том, что объявит войну одной лишь Австро-Венгрии. Брэтиа- ну питал призрачную надежду, что сумеет избежать столкновения с Германией и Болгарией. Но стремление ограничиться военными операциями против Австро-Венгрии лишило его основания требо- вать посылки крупного русского контингента в Южную Добруджу. Ему с трудом удалось убедить Ставку направить туда две пехотные и одну кавалерийскую дивизии13. 27 августа румынский посланник в Вене вручил декларацию об объявлении войны Габсбургской державе. Почти немедленно после- довали ответные декларации со стороны Германии, Болгарии и Турции. Ставка Брэтиану на ограничение военных действий оказа- лась несостоятельной. Наступило первое разочарование. А сколько их было впереди! Действительность превзошла самые мрачные опасения россий- ского генштаба. Румынские войска большими силами вступили в Трансильванию и заняли несколько городов. Но последовал удар болгар и немцев из-за Дуная, и оборона румын дрогнула. Не выстоял и посланный им на подкрепление 47-й русский кор- пус. О сложившемся положении дает представление телеграмма М. В. Алексеева генералу А. М. Зайончковскому: «Благоволите най- ти все части вашей армии, взять их в руки, воскресить управление, задержать неприятеля»14. Румынское командование, впав в панику, прекратило наступле- ние на севере и начало переброску войск на юг. В результате в разгар сражения несколько дивизий оказалось «на колесах». Тем временем немцы и австрийцы сосредоточили ударный кулак в Трансильвании. Во главе войск был поставлен генерал Э. Фалькен- гайн, только что смещенный с поста начальника генштаба и жаж- давший восстановить свою репутацию. 22 сентября он двинул свои армии в бой. Румыны держались упорно, но были оттеснены к ли- нии Карпат. Месяц понадобился Фалькенгайну и австрийскому ге- нералу фон Арцу, чтобы прорваться через хребет. В ноябре они одержали верх в битве в долине реки Жиу. 23 числа кавалеристы захватили мост через реку Олт — путь в центральные районы Ру- мынии был открыт. 13 Текст военной конвенции — Царская Россия в мировой войне. T. 1. Л., 1925. № 137, политический — АВПРИ. Ф. Политархив, 1916. Д. 704, Л. 71—72. 14 ЦГВИА. Ф. 2003. On. 1. Д. 60. Л. 285. 89
С конца сентября румыны «на всех уровнях» (король Ферди- нанд, Брэтиану, командование, даже королева Мария) начали бом- бардировать Петроград и Могилев телеграммами, умоляя о помо- щи, причем громадной (они просили прислать три армейских кор- пуса только в Трансильванию). Алексеев, не видя у противника превосходства в силах, поначалу уговаривал румын наладить со- противление, и упустил возможность оказать такую помощь. Встала невероятно трудная задача спешной переброски русских войск в Трансильванию. Две страны соединяла единственная одно- колейная дорога, по которой можно было «протиснуть» от силы де- сять поездов в сутки. Их же на первый случай требовалось 250. В итоге полкам приходилось совершать по осенне-зимней распути- це без подвоза горячей пищи 100-верстные марши. Отношение между двумя командованиями оставляли желать лучшего. По замыслу генерала А. А. Брусилова, румыны, отступая, должны были выиграть время для создания у себя в тылу русской обороны, ставя главной целью сохранение армии, жертвуя ради этого территорией, в крайнем случае Бухарестом. Румынское прави- тельство не считало возможным сдать без боя столицу. В страну бы- ла приглашена французская военная миссия генерала А. М. Верте- ло, что вызвало недовольство Ставки. Алексеев встретил в Могиле- ве коллегу с официальной вежливостью: «У меня впечатление, что миссия моя ему не .по душе»,— записывал француз в дневнике15. Вертело не был человеком, способным взвешивать доводы мно- гоопытного Алексеева, тем более соглашаться с ними. Не внял он и предупреждениям А. А. Брусилова: «При существующей обстановке давать разбитыми войсками сражение победоносному, вдвое силь- нейшему противнику, было бы безумием...»16. Битва была проигра- на. Румынская армия как организованная сила перестала существо- вать, столица была сдана. К середине декабря, по подсчетам Став- ки, в строю осталось едва 70 тыс. человек17. «Из 24 румынских ди- визий сохранили известную боеспособность 6»,— говорилось в «Таймсовой истории войны»18. На железных дорогах наступил раз- вал, и русские войска пешим маршем добирались до места боев — линия фронта отсутствовала. В таких условиях была осуществлена переброска полумиллион- ной русской группировки (впоследствии доведенной до миллиона) на фронт, получивший название Румынский. Но и неприятель до- шел до крайней степени усталости и истощения. В начале 1917 г. он прекратил наступление. В тылу генералы А. Вертело и К. Пре- зан восстанавливали румынскую армию. К лету уже существовали вполне боеспособные 17 дивизий, из них две кавалерийские, насчи- тывавшие 460 тыс. солдат и офицеров19. В самой Румынии царили голод и эпидемии. Но самый страш- ный для румынской олигархии оказалась весть о Февральской рево- 15 Torrey Gl. Е. General Henri Berthelot and Romania. N. Y., 1987. P. 5. 16 ЦГВИА. Ф. 800/c. On. 3. Д. 260. № 337. 17 Стратегический очерк войны 1914—1918 гг. Румынский фронт. M., 1922. С. 108. 18 The Times History of the War. Vol. 117. L., 1918. P. 18—21. 19 Chronological History’ of Romania. Buc., 1972. P. 259. 90
люции. Русская армия пришла в состояние революционного броже- ния, а с военной точки зрения — разложения. Летом румынам пришлось взять на себя основную тяжесть боевых действий, и в битве при Мэрэшешти они одержали славную победу, остановив наступающих немцев и австрийцев. Октябрьская революция вновь принесла в Румынию грозовые тучи. Стихийная демобилизация русской армии, отход на родину целых дивизий и корпусов оставлял Румынию один на один с де- ржавами Центра на фронте в 400 км. Во временной столице — Яс- сах — совещание шло за совещанием. До формулы «ни мира, ни войны» здесь не додумались и решились вместе с белыми генерала- ми на сепаратное перемирие. Представители Антанты дали на это свое согласие. Была даже предпринята акция по разоружению от- ступавших русских войск и под предлогом борьбы с анархией и за- щиты складов с имуществом началась оккупация Бессарабии ру- мынскими войсками. 13 января 1918 г. (уже по новому стилю) последовал резкий про- тест Совета народных комиссаров, подкрепленный для вящей убе- дительности кратковременным заключением посланника К. Диа- манди вместе с составом миссии в Петропавловской крепости. Именно тогда и по этому поводу произошел известный и по исторической, и по художественной литературе визит дипломатического корпуса во гла- ве с дуайеном (американским послом Д. Фрэнсисом) к Ленину. В марте появился проблеск надежды на решение возникшего между двумя странами конфликта: румынское правительство обяза- лось в двухмесячный срок вывести из Бессарабии свои войска. Но началось вторжение австро-германских армий на Украину; опас- ность столкновения с красными российскими войсками отошла на второй план, и в Яссах забыли о принятых на себя обязательствах. Здесь ломали голову над тем, как выйти из тупика, возникшего в отношениях с союзниками. Немцы требовали немедленного подпи- сания мира, а Антанта настаивала на продолжении войны. Авгу- стовская конвенция 1916 г. запрещала Румынии сепаратное мирное урегулирование. Пойти на этот шаг — значило перечеркнуть дого- воренность и поставить под угрозу выговоренные в ней территори- альные приобретения. Румынские генералы полагали сопротивле- ние безнадежным. Глава французской военной миссии А. Вертело с ними не соглашался: «В данный момент против нас способны сра- жаться не более ста тысяч человек»20. Посланники Антанты по ин- струкциям своих правительств настаивали на сохранении союзни- ческой верности. Сколько ни бился Брэтиану с дипломатами, как ни доказывал невозможность вести одновременно необъявленную войну в Бесса- рабии21 и держать фронт против австро-германцев, санкции на за- ключение мира он не добился. Настало время ему выходить из иг- ры, чтобы переложить тяжесть урегулирования с державами Цент- ра на плечи других. 20 Torrey Gl. Е. General Henri Berthelot... P. 141, 151. 21 Spector Sh. D. Rumania at the Paris Peace Conference. N. Y., 1962. P. 80. 91
Брэтиану ушел в отставку, передав руль управления в руки ге- нерала А. Авереску. Последний и сменивший его лидер консервато- ров А. Маргиломан провели всю черную работу по подготовке и подписанию тяжелейшего Бухарестского мира (май) и оформлению присоединения Бессарабии. Брэтиану подавал из-за кулис стратеги- ческие советы: не торговаться с австрийцами и немцами, подписать все, что те станут навязывать — тогда грабительский характер ак- та станет очевиден всем и от него при благоприятном обороте со- бытий можно будет отказаться. Наступила осень. Блок центральных держав разваливался. Ко- роль Фердинанд медлил с подписанием одобренного Национальным собранием мирного договора, и дотянул до дня, когда военный крах Германии и ее союзников стал очевидным. 29 октября Фердинанд вызвал А. Маргиломана во дворец и сообщил, что посланники Ан- танты не питают к нему доверия22 (какова формула!). Премьер был отстранен (скорее даже выставлен), а на его место был назна- чен генерал Константин Коанда, политическая мудрость которого состояла в том, что он считал необходимым слушаться Брэтиану. 10 ноября, т. е. менее чем за сутки до подписания Компьенскогб перемирия, Румыния снова вступила в войну. Австро-Венгерская монархия разлезалась по швам. Власть в различных ее частях брали себе национальные комитеты — поль- ские, чешские, сербские, румынские. 1 декабря представительное собрание румын Трансильвании объявило о желании объединиться с королевством, выразив надежду на грядущие в нем демократиче- ские преобразования. Далеко не так однозначно развивались собы- тия в Буковине. Здесь началась конфронтация двух национальных движений — украинского и румынского. Последнее обратилось за помощью в Яссы. Отклик последовал немедленно — румынские войска заняли всю область. Такова была внешняя обстановка, когда 12 декабря Ионел Брэ- тиану вновь, уже формально, взял власть в свои руки. На следую- щий же день было учинено избиение рабочих Бухареста, вышед- ших на площади под лозунгами «Да здравствует революция!», «Да здравствует республика!». Расправа с «врагом внутренним» была беспощадной — более 100 демонстрантов погибли от пуль, не- сколько сотен получили ранения. В начале января следующего 1919 г. Брэтиану с многочислен- ной свитой отправился в Париж на мирную конференцию с про- граммой максимум: осуществить условия августовского (1916 г.) договора, и вдобавок Бессарабию и всю Буковину, включая ее се- верную по преимуществу украинскую часть присоединить. Схватка на конгрессе предстояла нелегкая: вопреки всем маневрам румын- ского правительства, Антанта так и не заявила, что считает дого- вор 1916 г., несмотря на фактический выход Румынии из войны, дей- ствительным. Брэтиану не удалось запастись ничем, кроме сочувст- венных заявлений из Парижа и Рима. Президент Вудро Вильсон считал нужным при каждом удобном случае подчеркнуть, что он 22 Marghiloman A. Note politice. s. a. Vol. IV. Р. 117—118. 92
принципиально против секретных договоров. Сербский принц-ре- гент Александр информировал Брэтиану, что его страну не спраши- вали, заключая соглашение с Румынией, и для Сербии его не су- ществует. В Париже «большая четверка» выступила с обращением к дру- гим союзникам, в котором подчеркивалось: «Мы объявляем, что любая попытка предвосхитить решение мирной конференции, за- хватить или оккупировать вооруженными силами какие-либо земли не только не будет способствовать делу тех, кто прибегает к подо- бным методам, а напротив, чревата нанесением ему вреда в глазах союзников...»2*5 Стало очевидным, что четверка руководителей собирается иг- рать роль гегемона в процессе урегулирования. Предупреждение прямо адресовалось Румынии и означало, что Антанта не признает ни одного акта о расширении румынской территории. 31 января и 1 февраля Брэтиану выступил перед Советом де- сяти с изложением румынских притязаний. В первый день он настаивал на передаче своей стране всего Баната, против чего воз- ражали приглашенные на заседание сербы: они заявили, что не в пример румынам не запасались заранее составленными бумагами о присоединении тех или иных земель, а верили в справедливость союзников. В соглашении 1916 г. они не участвовали и признавать отторжение населенных сербами районов Западного Баната не желают. 1 февраля Брэтиану сделал экспозе по всем вопросам. Выставив в самом выгодном свете румынскую политику и, стало быть, самого себя, он обрисовал черными красками поведение России, взвалив на нее всю вину за румынские неудачи и за заключение Румынией сепаратного мира. Он всячески подчеркивал свои заслуги в борьбе с Советами. («По требованию представителей Антанты... румынская армия начала открытые враждебные действия против большевист- ских войск, занимавших тогда всю территорию Молдовы и Бессара- бии»). Что касается Бухарестского мира, то он, по словам Брэтиа- ну, как бы не существовал «ни практически, ни легально, ни мо- рально», король не утвердил его своей подписью, а румыны только и думали о том, чтобы с ним покончить. В заключении он призы- вал признать все территориальные изменения как намеченные по договору 1916 г., так и совершенные вне его рамок и санкциониро- ванные румынским парламентом23 24. Ллойд Джордж не оценил должным образом «стихийный пле- бисцит», состоявшийся, по словам Брэтиану, в Трансильвании, Бу- ковине и Бессарабии. Это возмутило премьера: «Румыния боролась ради того, чтобы навязать свою национальную волю венгерскому меньшинству. Нет сомнения поэтому, что, если мадьяр попросят проголосовать за объединение с Румынией, трудно полагать, что они это сделают... Нельзя ожидать от побежденных, чтобы они доб- 23 Papers relating to the Foreign Relations of the United States. The Paris Peace Confe- rence. Wash., 1943. Vol. 1. P. 843. 24 Spector Sh. D. Op. cit. P. 92—94. 93
ровольно объединились со страной, над которой они тысячу лет стремились господствовать»25. Американский исследователь Ш. Д. Спектор так комментирует эту тираду: напор Брэтиану «больше не прикрывался маской скром- ной вежливости и словесного признания высоких принципов. Он от- бросил в сторону притворство и выложил все карты на стол»26. Никому из участников заседания вся сумма предъявленных Брэтиану претензий не показалась убедительной. Но он встал на антибольшевистскую тропу, которая с уверенностью приводила его к успеху. В наше время, время стремительного краха социализма в Центральной и Юго-Восточной Европе трудно себе даже предста- вить силу и эффективность идей социализма в 1919 г., и страх, ко- торые они внушали старому миру. Антикоммунизм перебрасывал тогда мосты через многочисленные и глубокие противоречия между участниками Парижского конгресса. По мере нарастания неудач в попытках задушить «гидру революции» в России и появления этой «гидры» в центре Европы акции Брэтиану повышались, и заседав- шие в Париже миротворцы проявляли все больше склонности за- крыть глаза на показавшиеся им первоначально необоснованными притязания. Главные споры развернулись вокруг румыно-венгерского разгра- ничения. Положение осложнилось, когда румынские войска с санк- ции французского генерала Франше д'Эспре покинули линию, ус- тановленную по Белградской военной конвенции от 13 ноября 1918 г. и проходившую в Трансильвании по течению реки Муреш. Румынскую акцию по существу поддержал генштаб Франции. Воз- никла схема концентрации межсоюзнических сил для уничтожения мадьярского радикализма и движения затем против Советской Рос- сии. Генерал К. Коанда на совещании военных экспертов засвиде- тельствовал готовность румынского правительства внести свою леп- ту в осуществление этой схемы27. «Умеренные», а скорее умудрен- ные опытом Вильсон и Ллойд Джордж сомневались в успехе заду- манного крестового похода. Президент предлагал «оставить Россию большевикам, и пусть они варятся в собственном соку, пока обсто- ятельства не сделают русских умнее», но надо воспрепятствовать распространению большевизма в Европе. Ллойд Джордж уточнил: заслон следует соорудить в Румынии и Польше28. Такова была по- доплека решения Совета четырех, санкционировавшего занятие ру- мынами новой демаркационной линии и создание нейтральной зоны. 25 февраля Совет четырех согласился с продвижением румын- ских войск до линии железной дороги Сату Маре (Сатмар Неме- ти) — Орадя (Надьварад) — Арад. Подполковник Фердинанд Викс, спешно направленный в Будапешт, предложил правительству М._Карольи не препятствовать румынскому наступлению. Карольи в знак протеста ушел в отставку. Это событие явилось внешней 25 Mantoux Р. Les Deliberations du Conseil des quatre. P., 1955. Vol. 1. P. 397. 26 Spector Sit D. Op. cit. P. 108. 27 Mantoux P. Les Deliberation... Vol. 1. P. 20, 52; Romania in primul rasboi mondial. Buc., 1979. P. 443. 28 Spector Sit D. Op. cit. P. 132. 94
причиной мирного установления в Венгрии Советской власти (22 марта). Для решения вопросов разграничения уже в рамках договора образована была специальная румынская комиссия. На ее заседа- ниях проявились различия воззрений, диктовавшихся конкретными глобальными стратегическими и политическими планами участни- ков. Итальянцы бились на конгрессе за признание всех выговорен- ных ими в 1915 г. претензий, в определенной части сомнительных и даже просто необоснованных. Они противились созданию «Вели- кой Сербии». Здесь крылся источник их солидарности с Брэтиану. Французы примеряли на себя плащ европейского гегемона; они же возглавляли отпор большевизму. Румыния должна была занять немаловажное место в системе планируемых военно-политических союзов, отсюда — весьма благожелательное отношение к требова- ниям Брэтиану. В роли ходатаев по румынским делам выступали генералы А. Вертело, Франше д'Эспре и «сам» маршал Ф. Фош. Более сдержанную позицию занимали британцы, вовсе не желав- шие взлета галльского могущества. Настороженно относились к программе Брэтиану американцы, подчеркивающие, что соглаше- ние Антанта—Румыния от 1916 г. их не связывает. Изложенные в «14 пунктах» президента Вильсона высокие и благороднее принци- пы должны были способствовать экономической, идеологической и политической экспансии США в глобальном масштабе. На наруше- ние этих принципов и неизбежно связанное с ним обострение меж- государственных противоречий Вильсон и его «команда» реагирова- ли болезненно. Румынская территориальная комиссия решила, что в дополне- ние к этническому принципу будет руководиться еще двумя — экономическим (главное, чтобы, по возможности, не разрезать гра- ницами железные дороги) и стратегическим (чтобы «обороняться» от коммунизма и реваншизма). После долгих споров комиссия представила свои рекомендации, сводившиеся к следующему. По вопросу о Бессарабии было выражено согласие включить ее целиком в состав Румынии (на более высоком уровне государствен- ный секретарь Р. Лансинг предложил провести консультации с «признанным» правительством России). По вопросу о Буковине американцы довольно робко говорили о желательности создать Русинское (Украинское) государство из ук- раинцев Буковины, Галиции и Закарпатья. Наибольшие трудности вызвало определение румыно-венгер- ской границы. Французам и итальянцам, использовавшим доводы экономического и политического характера (обуздание мадьярских большевиков), удалось преодолеть не сопротивление (это было бы сказано слишком громко), а сомнения своих британских и амери- канских коллег насчет правильности с этнической точки зрения на- мечаемой границы. Трансильвания отходила к Румынии, но все же линия разграничения проходила на 40—50 миль восточнее той, что была намечена в 1916 г. Следующим по степени сложности выступал вопрос о Банате — многонациональной области, где проживали, часто чересполосно, 95
румыны, сербы, немцы (швабы) и венгры. Произошел конфликт с представителями Сербии,у которых было два преимущества в споре: верность Антанте и неучастие в соглашении 1916 г. И. Пашич и М. Веснич настаивали на недопустимости проведения границы под стенами Белграда. В конце концов эксперты высказались за то, чтобы 2/з Баната отошло к Румынии, а % — к югославскому государству. Что касается Южной Добруджи, то тут комиссия опустила руки: не существовало сомнений в болгарском в основном населении это- го региона, но отдавать область поверженному врагу не хотелось. Тем временем вступление венгерских советских войск в Слова- кию (28 марта) и венгеро-румынские столкновения на демаркаци- онной линии усилили в Париже позиции экстремистов. 16 апреля румынские войска перешли в общее наступление и к 1 мая достиг- ли реки Тиссы. Замысел с нейтральной зоной провалился. Лишь 12 мая Совет четырех в спешке утвердил предложенную экспертами венгеро-румынскую границу, не позаботившись позна- комить со своим решением Брэтиану и, разумеется, министра ино- странных дел венгерского советского правительства Белу Куна — в Париже шли споры о том, можно ли вообще разговаривать с этим «другом и подручным Ленина»29. Непростительный и необъяснимый промах Совета четырех по- зволил И. Брэтиану заявить, что иной венгеро-румынской границы, кроме определенной соглашением 1916 г., он не знает и не призна- ет, а энергичные протесты Г. В. Чичерина против вторжения в Со- ветскую Венгрию поддерживали антикоммунистические настроения и позволяли румынскому премьеру всенародно размахивать жупе- лом большевистской опасности и разыгрывать роль руководителя в походе по ее подавлению. 28 апреля министр иностранных дел Ру- мынии М. Ферекиде обратился к союзникам с предложением дать санкцию на занятие Будапешта. Приведем выдержки из его ноты, показывающие, что антисоветизм стал стержнем румынской поли- тики: «Эта оккупация, если она произойдет, сделает невозможной сотрудничество большевиков венгерских и русских. Она воздвигает барьер между ними и подобными же элементами в Германии, а та- кой контакт в случае его возможности представляет наибольшую опасность для Европы». «Все представители Антанты соблаговолили признать в ходе переговоров с нами, что на Днестре мы защищаем не только свою страну, но саму Европу и цивилизацию»,— говори- лось в ноте. И дальше: «Невозможно, чтобы Европа не сознавала лежащее на Румынии бремя — служить необходимым барьером на пути агрессивного большевизма»30. 30 апреля Бела Кун направил телеграммы правительствам США, Румынии, Чехословакии, Королевства сербов, хорватов и словенцев, а также «международному рабочему движению», выра- жая готовность удовлетворить территориальные претензии сосе- дей31. Ответа не последовало. Вместо него Брэтиану в ультиматуме от 6 мая потребовал демобилизации и разоружения Венгерской 29 Desavirsjrea unitatii national-statale. 1918. Vol. 3. N 596. P. 332—333. 30 DesaviiSrea... Vol. 3. N 595. P. 333. 31 Ibid. P. 330. 96
Красной армии, выдачи железнодорожного оборудования, отказа от «провокаций». Румынская пресса разных направлений (либераль- ная, консервативная и царанисгская) призывала правительство не поддаваться на «ламентации дипломатов» и принести мир «на ост- рие штыка»32. 19 мая Совет четырех занялся, наконец, румыно-венгерским конфликтом. Вильсон полагал, что румынское наступление поме- шало Беле Куну в его попытках достичь компромисса. Он в очеред- ной раз высказался против вступления румын в Будапешт. Совет решил приостановить поставки продовольствия Бухаресту, если аг- рессия будет продолжаться. Однако, как замечает американский исследователь, «вопли Брэтиану насчет угрозы большевизма заглу- шили крики мадьяр об утрате ими своих земель»33. На заседании 9 июня «большая четверка» предавалась размыш- лениям по поводу своеволия румын, пренебрегших сделанным пре- дупреждением и продолжавших двигаться к Будапешту. Ллойд Джордж сравнил премьера с «разбойником, выжидающим удобного случая, чтобы стащить территорию». Он и Вильсон склонялись к тому, чтобы исключить Румынию из числа участников конферен- ции34. Клемансо и Орландо предложили еще раз выслушать обви- няемого. Разговор состоялся 10 июня. Брэтиану сослался на то, что де- маркационную линию нарушили мадьяры, и заверял, что приказал войскам остановить продвижение. Почетное место в его речи снова заняла «угроза коммунизма». Увлекшись, он зачислил в число сто- ронников большевиков не только Михая Карольи (это уж куда ни шло!), но даже фельдмаршала Августа фон Макензена. На призыв отойти на выработанную Советом четырех границу Брэтиану отве- тил, что ему таковая не известна, и единственно законная с его точки зрения граница — линия, начертанная в 1916 г. Произошел конфуз, пришлось Совету четырех извиняться йеред Брэтиану за упущение в информации. В результате Вильсон сказал: «Пока ру- мынские войска остаются на Тиссе, они способствуют распростра- нению большевизма лучше любой пропаганды». Он сам, будь он мадьяром, в создавшихся условиях взялся бы за оружие35. В тот же вечер Брэтиану в письме своему заместителю Мишу Ферекиде в Бухарест жаловался на обвинения, «суровые со сторо- ны Вильсона и неистовые у Ллойд-Джорджа. «Мы, румыны, будто бы виноваты в том, что своими претензиями, не желая уважать ли- нию перемирия, зафиксированную по реке Муреш, спровоцировали отставку Карольи и утверждение большевизма в Венгрии»36. Но угрозы по адресу румынских правителей повисли в воздухе, ибо в те же дни генерал Франше д'Эспре вел с генералом К. Пре- заном переговоры... о совместном марше на Будапешт. Оценива- лись необходимые силы: две французские дивизии, одна сербская, 32 Spector Sh, D. Op. cit. P. 135. зз Ibid. P. 138. 34 Mantoux P, Les Deliberations... Vol. 2. P. 349—352. 35 Ibid. P. 370-371. 36 Desavirjirea... Vol. 3. N 628. P. 437. 7 Первая мировая война 97
шесть румынских (включая две кавалерийские). Ферекиде телегра- фировал своему шефу 14 июня: «Если мы откажемся сотрудничать, Антанта бессильна против венгров». И вывод: «Вот случай потребо- вать Банат»37. Лишь 11 июня Брэтиану ознакомили с намеченной венгеро-ру- мынской пограничной линией, а 12-го он предстал перед Советом четырех и, конечно, оспорил эту линию. Раздражение Совета было велико. Однако у Брэтиану снова появился влиятельный защитник в лице маршала Фоша, заверившего, что, став на Тиссе, румыны перестанут своевольничать и, главное, кроме румынских, в Цент- ральной Европе против Советов нет других войск. 28 июня был подписан мир с Германией, и три участника Сове- та четырех разъехались по домам, оставив своих министров ино- странных дел завершить мирную процедуру. Впрочем, для румын работы оставалось много. Прежде всего, возникли споры вокруг Бессарабии. Хотя с Советами в Париже не разговаривали, однако даже представитель белого движения В. Маклаков отрицал право союзников распоряжаться российскими землями без согласия ее на- рода и обрисовал в жестких тонах ход румынской оккупации. (От- метим, что в том же году вышел в свет изданный П. Н. Милюко- вым в Лондоне сборник документов по этим вопросам38.) Государ- ственный секретарь США Р. Лансинг объявил, что не уполномочен разбираться в конфликте между «двумя дружественными держава- ми»39. Он заикнулся было о проведении плебисцита, но натолкнул- ся на категорический отказ Брэтиану. Прибегать к народному пле- бисциту тот не желал ни в Банате, ни в Бессарабии. Напоминание о двойной советской угрозе — со стороны России и Венгрии — превращало Брэтиану в хозяина положения в Цент- ральной Европе. Одно время возникло серьезное опасение, как бы не соединились советские и мадьярские красные части, опасение беспочвенное, ибо летом 1919 г. Деникин занял Полтаву, Кремен- чуг, Екатеринослав, а поляки — Минск и Житомир. Напряжением всех сил Советам удалось добиться перелома в гражданской войне, но оказать помощь Венгрии они не были в состоянии, несмотря на отчаянные призывы Белы Куна. Теоретически Р. Лансинг и его британский коллега А. Бальфур были за посылку в Венгрию войск основных членов Антанты. Но таких войск не существовало. Фран- цузы располагали дивизией в 15 тыс. штыков, итальянцы — одним батальоном, а англичан — и офицеров и солдат — было 40 чело- век. Для интервенции же требовалось 100 тыс. человек. Ну как было обойтись без 84 тыс. солдат румынской группировки?40 27 июля румыны переправились через Тиссу и 3 августа заняли Будапешт. Совет Антанты молча санкционировал это. Советское правительство пало. По указанию Брэтиану Румынские власти принялись осуществлять реквизиции по своему усмотрению. Париж 37 Desavirsirea... Vol. 3. Р. 449, N 634. 38 The Case for Bessarabia. L., 1919. 39 Spector Sh. D. Op. cit. P. 155. 40 ibid. P. 168. 98
тщетно напоминал, что сие должно осуществляться с общего согла- сия и по единому плану. Добиться осуществления своей программы-максимум Брэтиану все же не удалось: 15 ноября Антанта в ультимативном тоне потре- бовала подписать мирный договор с Австрией и акт о гарантии прав национальных меньшинств — «без обсуждения, оговорок и усло- вий», угрожая исключить Румынию из числа участников мирного урегулирования, и даже разорвать с ней дипломатические отноше- ния. Адресовался ультиматум новому премьеру генералу Артуру Вайтояну, ибо Брэтиану числился в отставке. Еще 12 сентября он подал заявление королю. Официальный мотив — пренебрежение союзников трактатом 1916 г.: Румынии-де навязаны условия, кото- рые она не может принять, ибо они не соответствуют ее достоинст- ву и независимости, историческим и экономическим интересам41. Брэтиану своим уходом признал, что дальше бороться нет смысла. В силу вступали факторы внутреннего порядка: он не желал ставить свою подпись под мирным договором и хотел удалиться в ореоле вели- чия. Впрочем, удалился он недалеко и ненадолго. Новое правитель- ство Вайтояну состояло сплошь из генералов, выполнявших роль фигурантов — из воли Брэтиану оно не выходило и должно было выполнить неприятную миссию подписания договора с Венгрией. Среди союзников Антанты продолжались жестокие раздоры. Франция для обеспечения своей гегемонии и создания антисовет- ского блока в Европе нуждалась в союзниках, особенно в Румынии, которая при всех «притеснениях», якобы причиненных ей на конг- рессе, оказалась в выигрыше в результате войны и была заинтересо- вана в ее итогах. Италия находилась в глубоком конфликте с югос- лавским государством из-за Далматинского побережья и нуждалась в поддержке Румынии. В Соединенных Штатах сенат выступил с кри- тикой Версальского договора и, в конце концов, отверг его. Самый сильный румынский оппонент — президент Вильсон — выбыл из споров. Союзные дипломаты препирались, сроки ультиматума не- сколько раз переносились, он утратил свой грозный смысл. 10 де- кабря Румыния подписала, наконец, мирный договор с Австрией. Сменивший Вайтояну новый премьер-министр А. Вайда-Воевод торопил признание присоединения Бессарабии к России. Он согла- сился снабдить оружием Деникина. В Париже, куда он отправился, состоялась договоренность: по предложению Ллойд-Джорджа Ан- танта давала свою санкцию в обмен на уход румынских войск на линию границы с Венгрией, предначертанной Советом четырех. 3 марта Д. Ллойд-Джордж в письме к А. Вайда-Воеводу свидетельст- вовал: «Это решение не может быть осуществлено, пока румынские войска полностью не эвакуируют Венгрию»42. Тем самым было пред- определено согласие румынского правительства на подписание мира с Венгрией, что и было осуществлено в Трианоне 4 июня 1920 г. 28 октября того же года в Париже был подписан протокол о присоединении Бессарабии к Румынии. Государственный секретарь 41 Romania in primul rhzbai mondial. Buc., 1979. P. 454. 42 Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, 1920. Wash., 1936. Vol. 3. P. 430—431. 7* 99
США Бейнбридж Колби отказался признать этот акт расчленения России, как он сказал, без согласия ее народа. «Имея в виду наш постоянный отказ одобрить политику, направленную на расчлене- ние России...— докладывал он президенту,— я склонен инструкти- ровать посла Уоллеса в том смысле, что мы не подпишем дого- вор относительно Бессарабии...» Резолюция президента гласила: «Я полностью разделяю Ваш взгляд и надеюсь, что Вы отправите предложенные Вами инструкции. В. В.»43 Япония протокол не ратифицировала, так что протокол был подписан — Англией, Францией и Италией и, естественно, Румы- нией. Акт не имел прецедентов в истории: три государства, ни одно из которых формально не находилось в состоянии войны с Россией, в полнейшее нарушение норм международного права давали согла- сие на отторжение части ее территории. 1 декабря 1920 г. прави- тельство РСФСР и УССР заявили о своем отказе «признать имею- щим какую-либо силу соглашение, касающееся Бессарабии, состо- явшееся без их участия»44 45. Этой позиции наша страна* неуклонно придерживалась на протяжении всего межвоенного периода. ♦ ♦ ♦ Румыния вышла из войны, более чем удвоив свою территорию и население. Присоединение к Румынии Трансильвании, Южной Буковины и Восточного Баната произошло по волеизъявлению ру- мынского населения. В Бессарабии и Северной Буковине предложе- ния о проведении там референдума неизменно отвергались румын- ским правительством. Южная Добруджа, отторгнутая от Болгарии еще в 1913 г., осталась в составе Румынии. Доминирующей фигурой на политической арене все это время являлся (даже не будучи в правительстве на отдельных этапах ис- торической драмы 1914—1920 гг.) Ионел Брэтиану, несомненно, деятель европейского масштаба. Оценки его роли в этих событиях сильно разнятся. Зарубежные современники, столкнувшись с Брэтиану на Парижской конферен- ции, единодушно его критиковали. А. Никольсон при всяком упо- минании о Брэтиану, разражался уничижительной тирадой: «На конференции не было человека столь глупого, столь упрямого, столь раздражительного и вызывающего, как Ион Брэтиану»**5. Объяснялась эта антипатия в значительной степени настойчиво- стью и упорством, переходившими в упрямство, самоуверенность и бесцеремонность, которыми отличался Брэтиану, его неуступчиво- стью и стремлением представить все и вся в выгодном для себе све- те, что крайне затрудняло общение с ним. Историки как межвоенной, так и современной Румынии едино- душно воздают Брэтиану хвалу, высоко оценивая его патриотизм и заслуги в объединении родины. 43 Записка Б. Колби от 2 октября 1920 г. // U. S. National Archives 871/014 Bessara- bia 1. 44 Документы внешней политики СССР. Т. 3. С. 312. 45 Никольсон Г. Как делался мир... С. 119, 203. 100
Несомненно, он был искусным дипломатическим тактиком (хо- тя у него отсутствовало такое желательное для данного амплуа свойство, как личное обаяние), более того, Брэтиану слыл челове- ком коварным и двуличным. Но надо расставить все по местам. Творцом румынского объединения, так же как югославского, чеш- ского, польского, являлся народ. Именно массовое движение приве- ло к развалу Австро-Венгерской монархии и сделало возможным создание новой государственно-политической системы в Централь- ной и Юго-Восточной Европе. Не считаться с этим не могли и вер- сальские миротворцы. Достаточно вспомнить эволюцию их планов относительно судеб Австро-Венгрии. Д. Ш. Спектор пишет: «Союз- ники не сумели осознать, что установление границ, повлекшее за собой территориальные аннексии в Центральной и Восточной Евро- пе, свершилось до того, как союзники вынесли решение об их спра- ведливости. Карта Габсбургской монаохии подверглась изменению еще до созыва мирной конференции»4®. Сила Брэтиану заключалась в том, что он опирался на волю народа к объединению. Национальная идея обладала и продолжает обладать громадной притягательной силой в массах. В описываемое время высшие сферы стран ЦЮВЕ, всерьез напуганные воздействи- ем примера Октября, сознательно шли на проведение серьезных экономических и политических реформ, рассматривая их как про- тивовес революции. Продвижение на пути социального прогресса было значительным, и если не снимало, то снижало внутреннюю напряженность. Триединая формула — национальная независи- мость, политическая свобода и улучшение жизни — оказывала ма- гическое влияние на общество. Новое государство обладало не только национальной привлекательностью, но и обаянием обще- ственного консенсуса. Воздействовал фактор успеха или неудачи той или иной страны в войне. В потерпевших поражение государствах почва для развития ре- волюционного движения была более благоприятной — националь- ный подъем здесь отсутствовал, напротив, наличествовало сознание оскорбленного патриотизма, ущемленности национальной гордости, не было веры в «экономическое чудо», а социальный прогресс мно- гими мыслился достижимым лишь в ходе революции. В странах- триумфаторах идея пролетарской революции значительного откли- ка не получила. Отделить здоровые зерна национального объедине- ния от шовинистически-захватнических плевел в политике «собст- венной» буржуазии массы, как правило, не умели и искренно под- держивали усилия своих правительств. Румынская дипломатия в общем и целом вполне успешно осу- ществила свою программу, чему способствовали неудачи интервен- ции в России, быстрая демобилизация армий Антанты, отсутствие у ее лидеров возможности послать сколько-нибудь значительные контингенты войск в Центральную Европу. Брэтиану мастерски ис- пользовал уязвимые места в позиции оппонентов, и во многих слу- чаях заставил их отступить на мирной конференции, так же как он 46 46 Spector Sh. D. Op. cit. P. 233. 101
принудил русскую сторону к капитуляции во время переговоров 1915—1916 гг. Правда, у руководителей Антанты хватило благора- зумия не санкционировать разграничения с Венгрией и вновь обра- зовавшимся Королевством сербов, хорватов и словенцев по линии 1916 г. Но у дипломатии Ионела Брэтиану была своя ахиллесова пята. Будучи плотью от плоти своего класса, он стремился осуществить великодержавный вариант объединения румынских земель, прихва- тывая изрядные куски спорных, а то и просто «чужих» территорий, что затрагивало интересы всех соседних народов. Он добился своего по августовской конвенции 1916 г., но тем самым уже испортил от- ношения с Россией и Сербией. С Болгарией отношения были ис- порчены всерьез и надолго еще в 1913 г. в связи с отторжением Южной Добруджи. Будь конвенция 1916 г. претворена в жизнь вся послевоенная жизнь Центральной Европы превратилась бы в незату- хающий конфликт. Эту истину Брэтиану не был способен усвоить. Государственная мудрость, очевидно, заключается не в том, чтобы, воспользовавшись трудностями партнеров, навязать им вы- годные для себя условия, что с успехом осуществлял Брэтиану, а в том, чтобы определить тот модус, при котором оптимальное осуще- ствление национально-государственных интересов одной стороны сочетается с приемлемыми для партнеров условиями. Наличие сою- за предполагает признание и уважение взаимных интересов. К по- искам такого модуса Брэтиану даже не пытался приступить. ВАЛЬТЕР РАТЕНАУ И РОССИЯ: ЭВОЛЮЦИЯ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИХ ВЗГЛЯДОВ 1914—1922 гг.1 Б. И. Греков 16 апреля 1922 г. был подписан Рапалльский договор, 70-летие которого отмечалось недавно. На протяжении последних лет он часто был объектом пристального внимания общественности разных стран, неоднократно становился предметом дискуссий1 2. Многие исследова- тели рассматривают этот договор как политическое событие боль- шого значения в истории Европы новейшего времени, зафиксиро- вавшее жизненно важные интересы Германии и Советской России. В последнее время российскими историками выдвигается кон- цепция о внутренней противоречивости этого договора. Отмечается, что стремление Советской России поддержать «мировую револю- цию» плохо совмещалось с «ленинской политикой мирного сосуще- 1 Статья написана при финансовой и организационной поддержке германского бла- готворительного фонда имени Александра фон Гумбольдта. 2 Rapallo— Modell filer Europa? Koln, 1987; Linke Host-G. Deutsch-Sowjetische Be- ziehungen bis Rapallo. Koln, 1972; Bournazel R. Rapallo, ein franzosisches Trauma. Koln, 1976; Betvam-Libal G. Aspekte der britischen Deutschlandjpolitik 1919—1922. Gottingen, 1972; Salzman S. The British Reaction to the German-Soviet Treaty of Ra- pallo 1922—1926. Thesis for the degrree of master of Philosophy. Cambridge, 1990. 102
ствования». Имеется и другая точка зрения, высказываемая еще в 20-е годы авторами стран Антанты и русских эмигрантских кругов, заключающаяся в том, что этот договор не соответствовал долго- временным интересам Германии, поскольку способствовал стабили- зации большевизма в России и противоречил задачам белого рос- сийского движения. На наш взгляд, подобные концепции содержат в себе здравый смысл, так как отражают различные альтернативные тенденции су- ществовавшие в политической и экономической жизни Европы на- чала 20-х годов. Некоторые из этих альтернатив в силу ряда при- чин не получили практического развития, другие же стали частью реального исторического процесса. Наличие плюрализма взглядов на характер Рапалльского дого- вора, что в более широком смысле отражает неоднозначность оцен- ки исторических путей развития России после 1917 г., оправдывает интерес к биографиям политиков — современников той эпохи. Биографии государственных деятелей высокого уровня во все вре- мена отражали равнодействующую различных тенденций междуна- родной жизни и помогали пролить дополнительный свет на харак- тер событий. В этой связи обращение к эволюции взглядов на политику Гер- мании по отношению к России с 1914 по 1922 г. такого известного политического деятеля, как В. Ратенау, вполне оправдано. Следует упомянуть, что В. Ратенау был известным либеральным герман- ским политиком, президентом (1915—1920 гг.) Всеобщей компании электричества (AEG), владельцем одного из берлинских банков, возглавлял снабжение сырьем германскую промышленность во вре- мя первой мировой войны, в 1921 —1922 гг. был сначала министром восстановления, а затем министром иностранных дел в кабинете Вирта. Подпись В. Ратенау стоит под Рапалльским соглашением. Нами делается попытка на примере анализа изменения позиции В. Ратенау по отношению к России с начала первой мировой войны до Рапалльского соглашения показать закономерность последнего политического события. В. Ратенау был яркой и разносторонней личностью: публици- стом, бизнесменом, инженером, ученым-химиком, экономистом и влиятельным политиком. Ряд исследователей биографии В. Ратенау ставили перед собой задачу изучить те факторы, которые определя- ли развитие этой незаурядной индивидуальности, стремились по- нять, какие реальности международной жизни он учитывал пра- вильнее многих своих современников, а в чем иногда и ошибался. Задача эта тем более интересна, что многогранная деятельность В. Ратенау удивительно рельефно отражает многие вехи одного из наиболее бурных десятилетий в европейской и мировой истории: канун первой мировой войны, период войны 1914—1918 гг., Фев- ральская и Октябрьская революции в России, Брестский мир, Но- ябрьская революция в Германии, Версальский мир и, наконец, Ра- палльский договор. В свете сказанного выше становится ясно, поче- му личность В. Ратенау, 125-летие со дня рождения которого широ- ко отмечалось в Германии в сентябре 1992 г., до настоящего време- юз
ни привлекает, и, по-видимому, будет привлекать историков и по- литиков. Образ В. Ратенау-политика с первого взгляда во многом проти- воречив. В самом деле, как могло случиться, что один из участни- ков создания «сентябрьской программы» военных целей Германии 14-го года («сентябрьская программа» канцлера Бетмана-Гольвега) поставил свою подпись в 1922 г. под договором Рапалло, регулиру- ющим на равноправной основе политические и экономические вза- имоотношения Германии и Советской России? Подобная эволюция во взглядах опытного политика, каковым был В. Ратенау, при пристальном рассмотрении оказывается зако- номерной. Известно, что при выработке внешнеполитических установок государственный деятель часто основывается на определенных, за- ранее сложившихся как внутри страны, так и на международной арене стереотипах о другом государстве, руководствуется уже су- ществующим «имиджем» условного партнера. Ясно также, что сте- реотип политика складывается из ряда объективных и субъектив- ных факторов, среди которых немаловажную роль играют и внеш- неполитические представления контрагента, общественное мнение противной стороны. В некоторых исследованиях отмечается, в част- ности, что под влиянием объективных условий при интенсивных культурных, социальных, экономических и других контактах меж- ду различными государствами имеет место взаимное воздействие на «систему ценностей» друг друга, происходит и корректировка внешнеполитических стереотипов3. Эволюция взглядов В. Ратенау с предвоенной эпохи до 1922 г. представляет интересный пример изменения внешнеполитической ориентации государственного деятеля, чутко реагирующего на ре- альности международной жизни и внутренней политики в России, в частности, на радикальный поворот внешней политики России от конфронтации по отношению к Германии царского и Временного правительств к политике сотрудничества с Германией после Октяб- рьской революции, а также на развитие внутренней экономической и политической обстановки в Советской России — от политики во- енного коммунизма к Новой экономической политике, открывшей некоторые перспективы для экономического сотрудничества Совет- ской России с Германией. Каковы же были внешнеполитические взгляды В. Ратенау нака- нуне первой мировой войны? Под влиянием каких факторов они складывались? Наконец, была ли внешнеполитическая программа В. Ратенау правильным, реальным, отражением существовавшей тогда обстановки? Первый заметный этап политической карьеры В. Ратенау — это 1907—1908 гг., когда он по инициативе рейхсканцлера Бернхарда фон Бюлова совершает две поездки по Африке. Основная цель по- ездок, которые были предприняты совместно с банкиром Дернбур- гом, возглавлявшим колониальное ведомство рейха, заключалась в 3 Зак В. Внешнеполитические стереотипы. М., 1982. 104
том, чтобы наметить практические шаги для дальнейшего усиления экономических и политических связей Германии с ее колониями4. Известно также, что В. Ратенау настолько активно участвовал в германской колониальной политике в Африке, что канцлер Бюлов в 1907 г. намеревался даже назначить его государственным секре- тарем колониального ведомства рейха. (Правда, это намерение кан- цлера не осуществилось.)5 Особенно ярко взгляды В. Ратенау на внешнюю политику про- явились в 1914 г. Он, в частности, участвовал в составлении про- граммы военных целей Германии. Эта программа, по мысли Рате- нау, должна была предусматривать создание нового государствен- ного объединения — Срединной Европы. В меморандуме на имя канцлера Бетмана-Гольвега В. Ратенау предлагает создать тамо- женный союз Германии, Австро-Венгрии, Франции и Бельгии, ко- торый явился бы основой будущей Срединной Европы6. В. Ратенау считал также, что в рамках такого союза следует осуществлять «диктатуру германской таможенной политики». Вопрос о подключении России к Срединной Европе В. Ратенау в 1914 г. не рассматривал. Многие из его предложений не были, од- нако, приняты германским правительством7. В частности, средне- европейский таможенный союз не был осуществлен. Последнее об- стоятельство заставило этого реалистично мыслящего политика усомниться в возможности скорой победы Германии. В ноябре 1914 г., прогуливаясь совместно с бывшим канцлером Бюловым под Бранденбургскими воротами в Берлине, В. Ратенау рассуждал так: «Если когда-нибудь через эти гордые ворота про- едут в качестве победителей такой интересный и приятный чело- век, однако к управлению страной такой непригодный монарх, как Вильгельм II, справа от него такой недальновидный канцлер, как Бетман, а слева такой легкомысленный руководитель Генерального штаба, как Фалькенган, то всемирная история потеряет свой смысл»8. В этом высказывании В. Ратенау явно сквозит недовольст- во тем обстоятельством, что его внешнеполитические концепции не полностью были взяты на вооружение канцлером Бетманом. Однако в первые месяцы войны предложения В. Ратенау о пу- тях перевода германской экономики на военные рельсы были пол- ностью одобрены германским правительством. 9 августа 1914 г. В. Ратенау предлагает военному министру Фалькенгану свой план организации военно-промышленных обществ, специального ведом- ства, целью которого должно было стать обеспечение немецкой промышленности сырьем. Это ведомство сыграло под руководством В. Ратенау решающую роль не только в обеспечении промышлен- ности сырьем, но и в решении более широкой задачи — организа- 4 Rathenau W. Tagebuch 1907—1922. Duesseldorf, 1967. 5 Bulow В. Furst von Denkwurdigkeiten. Berlin, 1981. S. 266. 6 Bundesarchiv in Potsdam. Akten betreffend Mitteleuropaischen Wirtschaftsbund. R/K 122. S. 21—22. 7 Schulin E., Rathenau W. Reprasentant, Kritiker und Opfer seiner Zeit. Zurich; Frankfurt, 1981. S. 23. 8 Op. cit. S. 38. 105
ции системы государственного регулирования экономикой Герма- нии в годы войны9. Деятельность В. Ратенау по организации германской промыш- ленности в годы войны способствовала реализации правительствен- ной концепции военных целей Германии, плану Срединной Евро- пы, который, по сути дела, представлял собой попытку распростра- нить принципы государственного регулирования за пределы стра- ны, включив в сферу экономического, политического и военного влияния Германии обширные европейские территории. Все эти осо- бенности германского плана Срединной Европы, созданного при участии В. Ратенау, позволяют считать данный проект одним из первоначальных вариантов интеграции Европы, причем такой ее раз- новидности, которая осуществлялась бы методами военного давле- ния, а также при помощи рычагов государственного регулирования. Необходимо сказать, что В. Ратенау занимал значительно более левые позиции в политическом спектре Германии, чем, например, политическое кредо Пангерманского союза, заключавшееся в про- паганде неограниченных аннексий в Европе. Председатель пангер- манского союза Г. Клас так формулировал в 1914 г. военные цели Германии по отношению, например, к России: «Лицо России долж- но быть повернуто на Восток силой. Кроме этого, она должна быть от- брошена к допетровским границам». Г. Клас выражал также мнение, что в Срединную Европу должны войти Польша, Украина, Прибал- тика с соблюдением принципа «земля, свободная от людей»10 *. При рассмотрении документов, подобных памятной записке В. Ратенау на имя рейхсканцлера и военного министра, необходимо иметь в виду, что подобные послания носили в основном конспек- тивный характер. Многие из проблем, поднятых в них, были зна- чительно подробнее разработаны немецкими политиками и эконо- мистами до и во время войны. Так, исследование, перекликающее- ся с позицией В. Ратенау по экономическим аспектам проекта Сре- динной Европы применительно к России, было проведено в книге немецкого экономиста Е. Агада, который проработал 15 лет в Рос- сии служащим акционерных банков. Е. Агад в своем труде, издан- ном в мае 1914 г., предлагал реформировать существовавшие нака- нуне войны правила взаимной финансовой политики Германии и России. Он ратовал за замену «системы участия», практиковавших- ся в русско-германских банковских контактах, на систему «свобод- ной торговли». На практике это означало перенесение правил эко- номических взаимоотношений, существовавших в рамках Британ- ской империи на взаимоотношения Германии с Россией. К концу войны стали также подробно разрабатываться проекты политиче- ской интеграции западной части Российской империи со Срединной Европой11. Известный либеральный политик Фридрих Науман в 1915 г. издал публицистическое произведение под названием «Сре- 9 Rathenau W. Deutschlands Rohstoffversorgung. Berlin, 1917. ю Deutschland im Ersten Weltkrieg. Von einem Autorenkollektiv unter der Leitung von Fritz Klein. Berlin, 1971. Bd. 1. S. 360. и Agahd E. Grossbanken und Weltmarkt. Berlin, 1914; Westrussland und seine Bedeu- tung fuer die Entwicklung Metteleuropas. Leipzig, 1917. 106
динная Европа», где излагалась концепция, близкая по своему ду- ху к идеям В. Ратенау: уничтожение в Срединной Европе таможен- ных барьеров, установление общности банковской системы, созда- ние единой армии и т. д.12 В том же году, когда Ф. Науман выпустил свою, ставшую весь- ма популярной, книгу, являющуюся доступным для широкого круга читателей изложением плана Срединной Европы, В. Ратенау сде- лал следующий шаг в осмыслении данной концепции применитель- но к России. Под впечатлением побед Германии на восточном фронте в 1915 г. он особое внимание стал уделять России. Если в 1914 г. перспективу расширения Срединной Европы он видел на Западе, то в 1915 г. им было выдвинуто положение о том, что Рос- сия может сыграть существенную роль в находящейся под контро- лем Германии Европе. 30 августа 1915 г. Ратенау посылает доклад- ную записку на имя генерала Людендорфа, в которой он утверж- дал, что Англия является главным и практически непобедимым врагом Германии, Францию рассматривал как почти побежденную страну, Австро-Венгрию и Турцию считал слабыми и ненадежными союзниками. Центральное место в рассуждениях В. Ратенау зани- мают теперь планы относительно России. «Россия нуждается в на- шей экономической помощи,— писал он.— У Франции же нет этих финансовых возможностей. Нельзя допустить, чтобы Англия финансировала Россию. Россия нуждается в помощи против Анг- лии. Мы можем финансировать Россию. Каким образом? Здесь я не буду подробно останавливаться на этом. Россия может стать нашим рынком сбыта»13. Далее В. Ратенау говорит о том, что Россию не- обходимо во время войны заставить «созреть» для решения таких задач. Интерес к России В. Ратенау становится отчасти понятным, ес- ли учесть, что основанная отцом В. Ратенау, Эмилем Ратенау фир- ма «Всеобщая компания электричества» (AEG), имела большой опыт ведения дел в России. В 1901 г. Эмиль Ратенау основал в Пе- тербурге филиал AEG — Русскую всеобщую компанию электриче- ства (ВКЭ). Дела этой компании с 1901 по 1914 г. шли прекрасно и она просуществовала даже до 1919 г. До войны фирма постоянно расширяла сферу своей деятельности. Являясь «поставщиком Двора Его Императорского Величества», Российская ВКЭ оборудовала электропроводкой царские дворцы, осуществляла монтаж электро- оборудования на военные корабли русского флота, построила трам- вайные линии во многих городах России14. С началом военных дей- ствий связь берлинской фирмы с ее русскими отделениями практи- чески прервалась. Немецкие вкладчики потеряли свои капиталы. В аналогичном положении оказались и другие немецкие фирмы. Выход из создавшейся ситуации, по мнению В. Ратенау, заключался в при- влечении России к Срединной Европе и использовании для этих це- лей силовых приемов, характерных для военного времени. u Naumann F. Mitteleuropa. Berlin, 1915. 13 Rathenau W. Politische Briefe. Dresden, 1929. S. 45. 14 ЦГИА (Ленинград), Фонд 1276; Центральный государственный исторический ар- хив г. Ленинграда. Ф. 1367. 107
Взгляды В. Ратенау на перспективу развития русско-германских отношений можно понять, если учесть не только экономические, но и политические факторы, если принять во внимание международ- ную обстановку того времени, влиявшую, естественно, на форми- рование внешнеполитической программы Берлина. Усиливающиеся агрессивные тенденции во внешней политике Германии нельзя рас- сматривать в отрыве от возросшей активности других европейских держав накануне войны. В литературе высказывается версия о том, что внешняя полити- ка Великобритании подталкивала Германию к войне15. Некоторые исследователи считают, что экспансионизм в самой Германии полу- чал дополнительные импульсы вследствие ряда международных кризисов, таких как марокканский (1905 г.) и др.16 Кроме того, что важно отметить, сама проблема эволюции взглядов В. Ратенау должна рассматриваться в связи с вопросом формирования социаль- ной психологии общества в целом. Общеизвестно, что накануне и во время первой мировой войны в Европе, в том числе в Германии и России, господствовали националистические и шовицистические настроения. По мере затягивания войны внешнеполитическое кредо В. Рате- нау менялось. Будучи реалистом, он все более отчетливо начинал понимать невозможность выполнения тех задач, которые были по- ставлены германскими политиками в 1914 г. В беседе с Людендор- фом 12 июля 1917 г. В. Ратенау позволил себе иронизировать: «Для того, чтобы выполнить требования наших аннексионистов, наверное, было бы недостаточно оккупировать только Париж, веро- ятно, следовало бы еще занять и Лондон. При этих обстоятельствах можно было бы понять, что такое мир по соглашению. Последний, однако, исключает аннексию»17. В 1916—1917 гг. В. Ратенау отдает себе отчет в том, что вой- на, которую ведет Германия, это «война иллюзий», как ее зна- чительно позже, в 1969 г., справедливо назвал известный историк ФРГ Фриц Фишер18. Тем не менее, после выхода России из войны Ратенау внес коррективы в эту оценку. 30 ноября 1917 г. он пи- сал: «После ликвидации Восточного фронта, как мне кажет- ся, опасность нашего поражения миновала»19. Однако внешнепо- литическая прозорливость В. Ратенау позволила ему занять особую позицию по вопросу о Брестском мире. 1 марта 1918 г., т. е. за два дня до подписания мира, он выразил сомнение в правильности ша- га Берлина: «Политика в отношении Советской России кажет- ся мне даже с оптимистической точки зрения временной мерой...»20. 15 Трухановскаий В. Г. Уинстон Черчилль. М.» 1981. 16 Gutsche W. Probleme des Verhaltnisses zwischen Monopolkapital und Staat in Deutsch- land vom Ende des 19. Jahrhunderts bis zum Ersten Weltkrieg // Studien zum deu- tschen Imperialisms vor 1914/Hrsg. von F. Klein. Berlin, 1976. S. 45. n Rathenau W. Tagebuch. S. 221. 18 Fischer F. Krieg der Illusionen. Dusseldorf, 1969. is Rathenau W. Politische Briefe. Hier an Geheimrat Prof. Dr. Hermann Onken. 30.11.1917. 20 Rathenau W. Op. cit.; An Major Steinbomer. 01.03.1918. 108
В октябре 1918 г. в Германии было сформировано новое прави- тельство, которое возглавил принц Макс Баденский. В правительст- во вошли политики либерального направления, а также два соци- ал-демократа. В. Ратенау сразу же стал активно сотрудничать с принцем Максом. Он внес ряд радикальных предложений, в том числе об отказе от Брестского мира и о необходимости создания германской армии, основанной на добровольческом принципе. Об этом говорилось, в частности, в письме на имя военного министра Германии генерала Шейха. В нем В. Ратенау указывает на необхо- димость пересмотра Брестского мира с тем, чтобы высвободить для укрепления западного фронта значительные силы: «Если Брестский мир будет изменен (что из политических соображений совершенно необходимо), то освободятся многие тысячи солдат»21. Недовольство экономическими последствиями Брестского мира также неоднократно высказывалось В. Ратенау. В частности, в письме на имя Баллина от 14 октября 1918 г. он пишет: «В Мини- стерстве экономики придерживаются точки зрения о необходимости покупать сырье у различных государств. В случае с Украиной эта политика уже показала свою полную несостоятельность. Я бы счи- тал несчастьем, если бы представители этого ведомства, или те лю- ди, которые формулировали экономическое положение договоров в Брест-Литовске и Бухаресте, были бы сегодня допущейы к реше- нию этих вопросов. Подобная политика привела бы к тому, что мы оплачивали бы репарации по невероятно высоким ценам»22. В области внешней политики В. Ратенау после Брестского мира высказывался за налаживание дипломатических контактов с США, что было, по его мнению, возможно в случае прекращения подвод- ной войны. «...Война с помощью подводных лодок должна быть прекращена,— писал он в упомянутом письме Шейху,— подводная война не имеет теперь никакого значения и, по-моему, никогда его не имела»23. Рост социально политической напряженности в Германии заста- вил В. Ратенау выступить за создание специального ведомства по демобилизации, во главе которого он рекомендовал поставить пол- ковника Кета. Это ведомство, как рассчитывал В. Ратенау, должно было объединить «армию и народ», а также «военное руководство и парламентское правительство». Всеми силами пытаясь предотвра- тить революцию в стране, которая ухудшила бы положение на фронте, В. Ратенау писал 26 октября 1918 г.: «Угроза большевизма сейчас наиболее реальна. Вопрос борьбы с большевизмом сейчас важнее для рейха, чем любая другая задача»24. Однако Ратенау не удалось предотвратить революцию. Вскоре было подписано перемирие. В. Ратенау не воспринял идей Ноябрь- ской революции в Германии, отрицательно отнесся к Октябрю в России. В работе «Критика тройственной революции», изданной в 21 Bundesarchiv in Koblenz. Nachlass Rathenau. N 17. Ein Brief an dent Kriegsminister Herrn Generalmajor Scheuch. 9 Okt. 1918. 22 Центр ^ранения документальных коллекций (Особый архив). М. Ф. 634. On. 1. 23 Bundesarchiv in Koblenz. Nachlass Rathenau. Op. cit. 24 Rathenau W. Politische Briefe. An Staatssekretar M. Erzberger. 26.10.1918. 109
1919 г. и являющейся откликом на революционные события 1917—1918 гг., он дал следующую оценку революционным событи- ям в Германии и России: «Русский опыт мы не можем применить, так как он с очевидностью доказывает, что экономика аграрной страны в случае использования русских методов полностью уничто- жается. Русские идеи не могут быть нашими... Они представляют собой пример неправильной логики, построенной на неверных предпосылках. Эти предпосылки таковы: единственное положитель- ное достижение, заключающееся в уничтожении класса капитали- стов перевешивает все возможные последствия, в частности, бед- ность, голод, диктатуру, террор, разрушение цивилизации. Все это не существенно по сравнению с упомянутой главной целью. Если 10 миллионов человек должны умереть, чтобы освободить от бур- жуазии другие 10 миллионов человек, то это рассматривается как жестокая необходимость. Русская идея заключается в насильствен- ном счастье подобно насильственному введению христианства или инквизиции»25. Подобная точка зрения В. Ратенау на революционные события в России во многом проясняет его внешнеполитическую позицию в первые послереволюционные годы, говорит о настороженном отно- шении В. Ратенау и ряда других немецких политиков к акциям Со- ветской России на международной арене. В то же время в предре- волюционные дни и во время Ноябрьской революции германские левые выступали за мир и за союз с Советской Россией. Это были революционеры-спартаковцы, а затем члены КПГ26. Что же каса- ется либеральных слоев германского общества, к которым при- надлежал В. Ратенау, а также правые социал-демократы, то они стали ориентироваться на Антанту. Этим объясняется и разрыв дипломатических отношений Германии с Советской Россией в но- ябре 1918 г. Подписав перемирие в Компьенском лесу 11 ноября 1918 г. это правительство предложило Антанте план совместных действий про- тив Советской России. Принятый внешнеполитический курс отра- зился также в отказе от аннулирования Брестского мира, в игнори- ровании продовольственной помощи Германии со стороны Советов. Таким образом, для правительства Эберта — Гаазе не существова- ло «восточной альтернативы», его политика была западной ориен- тации. С этим правительством В. Ратенау мало сотрудничал. Не участвовал он и в Национальном Собрании, открывшемся в февра- ле 1919 г. в Веймаре. Однако группа немцев, проживающих за пре- делами Германии, выдвинула кандидатуру Ратенау на пост прези- дента. Это предложение не прошло, но сам названный факт приме- чателен: Ратенау пользовался популярностью. Новое его появление на политической арене произошло весной 1922 г. после неудавшегося путча Каппа. В последние два года своей жизни (1920—1922 гг.) Ратенау пытался смягчить грабитель- ские для Германии условия Версальского мира. «В центре тяжести 25 Rathenau W. Kritik der dreifachen Rewolution. Apologie. (Erste Auflage 1919). Nord- lingen, 1987. S. 17. 26 Драбкин Я. С. Ноябрьская революция 1918—1919 гг. в Германии. М., 1958. 110
всей нашей политики лежит проблема репараций»,— говорил ми- нистр иностранных дел Германии В. Ратенау в своей речи в рейх- стаге 7 марта 1922 г.27 Достичь этой цели без налаживания по- литических и экономических контактов с Советской Россией Ра- тенау считал затруднительной задачей, о чем свидетельствует его объемная памятная записка на имя президента Эберта от 18 фев- раля 1920 г. Этот документ полностью посвящен перспективам развития отношений с Советской Россией. В нем, в частности, значилось: «...лица, подписавшие данный документ, считают, что политическое и экономическое сотрудничество с нашими восточ- ными соседями должно являться целью германской восточной политики...»28. Если принять во внимание содержание этой памятной записки, то становится неудивительным, что, став министром иностранных дел в правительстве рейхсканцлера Вирта, Ратенау участвовал в переговорах с Советской Россией и в заключении Рапалльского до- говора. В. Ратенау в начале 20-х годов выступал за комплексное и общеевропейское урегулирование репарационных проблем, стре- мясь увязать их решение с расширением советско-германских отно- шений. При этом он снова обратился к своему варианту проекта Срединной Европы, внеся в него ряд изменений. Так, если в 1914 г. его план исходил из презумпции обеспечения гегемонии Германии в Европе над Англией, Францией и Россией, то в 1921 г. Ратенау выступает с планом создания многостороннего европейско- го консорциума на равных началах. Основная идея проекта состояла в следующем: Германия и страны Антанты инвестируют капиталы в экономику Советской России, а 50 % от своих «русских» доходов Германия уплачивает Антанте в качестве репараций. Что касается Советской России, то она должна быть, по мысли Ратенау, постепенно интегрироваться со Срединной Европой. План этот не был осуществлен в связи с нежеланием советского правительства в нем участвовать: интегра- ция с Западом, естественно, не входила в планы коммунистическо- го правительства, ставившего задачу «мировой революции». В сложившихся условиях Вирт и Ратенау внесли корректировку в концепцию сотрудничества с Советской Россией. Последней отво- дилась теперь более самостоятельная роль, отражающая концепцию советской внешней политики о «мирном сосуществовании госу- дарств с различным социальным строем». Сотрудничество с Совет- ской Россией и в данной форме имело положительные стороны для Берлина, так как в определенной мере защищало немецкую эконо- мику от диктата Антанты. 29 марта 1922 г. за несколько дней до подписания Рапалльского договора Ратенау заявил: «Не может ид- ти речь о том, чтобы Германия имела намерение играть по отноше- нию к России роль колониста, обладающего капиталами»29. 27 Rathenau W. Rede vor dem Hauptausschuss des Reichstages vom 7. Marz 1922. 28 Schreiben des Generaldirektors der AEG an den Recnspraesidenten. F. Ebert. 18. Febr. 1920// Deutsch-sowietische Beziehungen von den verhandlungen in Brest-Li- tovsk bis zum Abschhiss des Rapallovertrages. Berlin, 1971. S. 182. 29 Rathenau IV. Reichstagsrede vom 29. Marz 1922. Ill
За несколько дней до своей трагической гибели от рук правых экстремистов Ратенау охарактеризовал Рапалльский договор как закономерное явление в российско-германских отношениях: «Нас обвиняют в том, что мы заключили Рапалльский договор в непод- ходящий момент... но это должно было произойти, если не в поне- дельник, то во вторник или в среду. Мы должны были заключить договор в тот самый момент, когда мы осознали, что державы За- пада не идут навстречу нашим справедливым желаниям, когда с противоположной стороны стали вырисовываться приемлемые для нас условия соглашения и когда с этой же стороны ожило желание к взаимопониманию» (9 июня 1922 г.)30. Из данного высказывания В. Ратенау, в частности, следует, что необходимым условием заключения Рапалльского договора было не только стремление к нему германской стороны, но и, разумеется, правительства Советской России. После перехода Советов к новой экономической политике для России открылись более широкие пер- спективы продуктивного международного экономического и полити- ческого сотрудничества. НЭП в большой мере способствовал улуч- шению российско-германских взаимоотношений. Вклад Ратенау в улучшение российско-германских отношений в 1922 г. был весьма велик и по достоинству оценен в Москве. В бун- десархиве в Кобленце в фонде Ратенау хранится телеграмма гер- манского посла в Москве Рантцау, содержащая текст послания на- родного комиссара по иностранным делам Г. Чичерина германскому правительству от 15 апреля 1923 г. в связи с первой годовщиной Рапалльского договора. В этом послании говорилось: «Мы придер- живаемся того мнения, что взаимное хозяйственное тяготение на- ших народов, обусловленное экономической географией, никогда ранее не могло по-настоящему проявиться и только теперь получи- ло реальную перспективу развития. Мое пожелание в связи с го- довщиной Рапалльского соглашения заключается в том,, чтобы на- ши страны энергично шли по этому пути. Последствия будут зна- чительными и многогранными. Рапалльский договор уже сейчас по- казал, что он является важным политическим фактором. Прошу Вас заверить господ рейхсканцлера д-ра Куно и рейхс- министра д-ра фон Розенберга в том, что мы глубоко скорбим и выражаем соболезнование по поводу трагической гибели д-ра Валь- тера Ратенау, о котором мы храним память как о политике, подпи- савшем совместно с нами этот договор. Прошу Вас также передать мои приветствия глубокоуважаемым господам рейхсканцлеру и рейхсминистру в связи с годовщиной этого праздника дружбы между нашими народами и поблагодарить их за те усилия, которые они прилагают для дальнейшего плодо- творного развития русско-германских отношений»31. Анализ внешнеполитических взглядов В. Ратенау, трезвомысля- щего либерального государственного деятеля, прошедшего долгий путь от составления агрессивных планов в 1914 г. до признания це- зо Rathenau И< Rede, gehalten am 9. Juni 1922 in Stuttgart vor einem geladenen Kreis aller Parteien. 31 Bundesarchiv in Koblenz. Nachlass Rathenau. N 7. S. 2. 15 Apr. 1923. 112
лесообразности равноправного сотрудничества с Советской Россией, вставшей на путь новой экономической политики, имеет значи- тельный научный и практический интерес в наши дни, когда тен- денции европейского сотрудничества все больше пробивают себе дорогу. Какую убедительную силу и актуальность имеет, напри- мер, следующее высказывание В. Ратенау: «Что мешает нациям до- верять друг другу, опираться друг на друга, совместно пользоваться их богатствами? Это вопросы власти, империализма и экспансии. Первопричины, однако, кроются в экономике. Если хозяйство Ев- ропы превратится в сообщество, а это произойдет раньше, чем мы думаем, то исчезнет и политика. Это не будет всеобщим миром, не будет разоружением или всеобщим сном, но появится возможность уменьшить конфликты, сохранить силы. Это будет солидарная ци- вилизация»32. ЧЕШСКИЙ ВОПРОС В ОФИЦИАЛЬНЫХ КРУГАХ РОССИИ В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ войны М. Д. Савваитова Корни возникновения чешского вопроса в самом широком его понимании уходят глубоко в историю, когда после битвы у Белой юры в 1620 г. Чешские земли, включающие Чехию, Моравию, и Силезию, утратили свою независимость и вошли в состав империи Габсбургов. На протяжении нескольких веков неоднократно вста- вал вопрос о расширении их автономных прав, однако, о чешском вопросе в политическом смысле можно говорить лишь с конца XIX в., когда он все более принимает характер борьбы за получе- ние ограниченного суверенитета в рамках Австро-Венгрии, а в ходе первой мировой войны — и за создание независимого государства. Долгие годы чехословацкая историография в значительной мере под влиянием работ советских историков подходила односторонне к изучению данной проблемы. Приоритет в освещении всего комп- лекса сюжетов, связанных с постановкой чешского вопроса на меж- дународной арене, отдавался оценкам, как правило негативным, деятельности таких видных чешских и словацких политических ли- деров, как Т. Г. Масарик, Э. Бенеш, М. Штефаник, ставших позже во главе молодого Чехословацкого государства1. Роль же России в решении чешского вопроса освещалась весьма тенденциозно. Боль- шинство работ акцентировало внимание на исключительной роли Октябрьской революции и пролетарского движения в России* 1 2. 32 Schuein FL Op. cit. S. 34. z z vv 1 Vesely J. Cesi a slov^ci v revolucnim Rusku 1917—1920. Praha, 1954; Holotik L. Ste- fanikovska legenda a vznik CSR. Bratislava, 1958. 2 Holotik L. Oktobrova revohicia a. narodno i)slobodzovacie hnutie na Slovensku v rokoch 1917—1918. Bratislava, 1958; Kruek E, Riha O. Bez Velke Kejnove socialistickg revo- luce by nebylo Ceskoslovenska. Praha, 1951. 8 Первая мировая война 113
«Пражская весна» 1968 г, не внесла кардинального изменения в подобную ситуацию. Хотя новые работы, появившиеся в этот пери- од, и были направлены на изучение «эмигрантских центров» чеш- ского освободительного движения и в первую очередь Чехословац- кого заграничного комитета, организационно оформившегося стара- ниями Масарика и Бенеша в конце 1915 г. в Париже, однако, по- лемика развивалась вокруг уже известных в марксистской историо- графии фактов и оценок. Позиция официальной дореволюционной России в чешском вопросе, роль которую отводили ей крупнейшие чешские политические лидеры в своих программах, исследовалась крайне поверхностно и не выходила за рамки уже сложившейся схемы3. На наш взгляд, подобная тенденциозность в историографии яв- ляется неправильной. Существует блок до сих пор комплексно не изученных документов, дающих право по-новому взглянуть на эво- люцию чешского вопроса в период первой мировой войны. Они от- носятся, прежде всего, к «русским сюжетам», которые мы и попы- таемся осветить в данной статье. В 1914 — начале 1915 г. в адрес Российского МИДа независимо друг от друга направили меморандумы два наиболее влиятельных чешских политика — К. Крамарж и Т. Г. Масарик. Первым обра- тился К. Крамарж — глава ведущей политической чешской партии начала XX в., партии младочехов. Депутат венского парламента, он был хорошо известен в российских правительственных кругах как убежденный австрославист и сторонник позитивной политики. Симпатии русского общества Крамарж завоевал в предвоенное де- сятилетие как один из активных участников и вдохновителей неос- лавистского движения. Именно из-под пера этого политика в мае 1914 г. вышел мемо- рандум под заглавием «Устав Славянской империи применительно к Deutsche Bundesakte». Его основная идея заключалась в создании Славянского Союза, включающего Россию, Польшу, Чехию, Болга- рию, Сербию, Черногорию, во главе которого должен был стоять русский царь, имеющий обширнейшие права. В частности, царь мог утверждать имперскую Думу и Имперский Совет — высшие законодательные общесоюзные органы. В решении спорных вопро- сов приоритет также оставался за царем, общей должна была стать внешняя политика и армия. Реальную выгоду от этого предприятия Крамарж усматривал в большей экономической независимости Чехии. Так, предлагалось: «создать единое торговое и таможенное государство с общими тамо- женными границами»4. Несмотря на то, что данный документ был весьма холодно принят МИДом, никогда не выдвигавшим общесла- вянские лозунги в качестве официальной доктрины, он вписывался в контекст настроений российского общества, особенно тех его слоев, которые разделяли идею славянского сближения. Подтверж- дением этому служат высказывания на страницах российской пуб- з Pichli к К. Zahrani6nf odboj 1914—1918 bez legend. Praha, 1968; Pdulova M. Tajny vybor (Maffie). Prahtu 1968. 4 Galandauer J. Vznik Ceskoslovenske republiky. 1918. Praha, 1988. S. 243—250. 114
лицистики, буквально взорвавшейся славянской проблематикой в 1914—1915 гг.5 Многие позиции К. Крамаржа были близки другому видному чешскому политическому деятелю — Т. Г. Масарику, что наглядно подтверждают его два меморандума, переданные министру ино- странных дел России С. Д. Сазонову в октябре 1914 и в январе 1915 г. Обращение этого деятеля к России было неожиданно. Лидер партии реалистов Т. Г. Масарик в предвоенные годы воспринимал- ся русским общественным мнением как чешский интеллектуал про- западной ориентации, скептически относящийся к славянским иде- ям в целом и к русофильству в частности. В своих меморандумах Масарик, так же как и Крамарж, не ви- дел возможности в этот период создать полностью независимое Че- хословацкое государство и считал необходимым наличие защиты и покровительства сильной державы, причем таким покровителем он видел Россию. «Дипломатия королевства чешского,— писал он,— должна быть, по крайней мере, сначала, общей с Россией. Надо и здесь найти удобную форму. Вообще, существующих шаблонов де- ржаться нельзя. Кроме того, надо помнить, что меньшие государст- ва лишь относительно самостоятельны»6. Как и Крамарж, Масарик, говоря о форме правления, не выхо- дил за рамки королевства. Однако главное отличие концепции по- следнего заключалось в том, что во главе ее лежала не отвлеченная идея, а вполне конкретная цель — создание суверенного Чехосло- вацкого государства. Подобный подход находил логическое продол- жение в его отношении к идее славянской общности, которую еще в предвоенный период он предполагал использовать в качестве вспомогательного средства, призванного служить во благо «эманси- пированному чехофильству». Отсюда программе Масарика свойственна гибкость, сказавшая- ся, в первую очередь, на его подходах к проблеме полномочий Рос- сии в послевоенном урегулировании чешского вопроса. Масарик стремился избежать ограничений, оставляя простор для будущих маневров. Например, рассматривая план Крамаржа, он оценивал его как максималистский и ставил его осуществление целиком в зависимость от позиции России. В случае, если она «захочет и бу- дет в состоянии осуществить этот план, настояв на нем перед свои- ми союзниками, то чехи будут вполне довольны», если нет, то предпочтителен был бы «собственный король, всего лучше из дома Романовых», а если бы и это оказалось невозможным, то «англича- нин, датчанин или иной, но только не немец... Может быть чехи,— отмечалось далее,— охотно остановились бы на выборе в короли сербского королевича Александра и вступили бы таким образом в личную унию с будущей Великой Сербией»7. Обращаясь к иным проблемам, Масарик подчеркивал, что необ- ходимым условием освобождения Чешских земель являлась победа 5 См., например: Белгородский А. В. Порабощенное славянство (в Австро-Венгрии и Германии). Пг., 1915. б АВПР. Ф. Канцелярия. Оп. 470. Д. 170. Л. 21. 7 Там же. 8* 115
русской армии над Германией. В этой связи указывалось, что клю- чом к ней будет падение Австро-Венгрии и освобождение Чехии8. Следует отметить, что данный тезис Масарик будет развивать и дальше, о чем свидетельствуют его обращения к Англии в 1915 г. и к Франции в 1916 г. Особое внимание как в первом, так и во втором меморандуме уделялось плану оккупации Чехии русскими войсками. Главное требование заключалось в возможно более длительной ее задержке в Чешских землях и решительном продвижении на Вену через Прагу. Такая позиция объяснялась как необходимостью предотвра- щения возможных репрессий со стороны австрийского правительст- ва по отношению к славянским политикам, так и стремлением к быстрым переменам в «государственной и земской администрации» нового государства. В случае вступления русских войск в Чешские земли Масарик настаивал на образовании Национального комите- та, куда вошли бы ведущие чешские политические деятели. Тщательно прорабатывался и вопрос о границах будущего Чеш- ского государства. Хорошо понимая, что молодое политическое об- разование сразу же столкнется с рядом экономических и финансо- вых трудностей, Масарик в разрешении этой проблемы исходил в первую очередь, из экономической целесообразности. Отсюда выте- кал и главный тезис о необходимости борьбы с германизмом и как следствие — необходимость чехизации немецких окраин. Для офи- циальной же России подобное положение объяснялось военной не- обходимостью, стремлением создать плацдарм в Центральной Евро- пе для стран Антанты. Весьма смело звучало предложение Масари- ка о включении в пределы будущего Чешского государства терри- торий вблизи Ужгорода, где сходились и интересы России. И, нако- нец, следовало изложение неожиданного плана Масарика предоста- вить чехам и южным славянам западную часть Венгрии, для чего России советовалось применить методы насильственного выселения с этих территорий венгров9. Следует отметить, что на полях этого меморандума изредка встречались пометки представителей Российского МИДа с весьма скептическими его оценками, причем особое недовольство вызывал тезис «экономической целесообразности». Немаловажным аспектом, особо подчеркиваемым как Крамар- жем, так и Масариком, являлось акцентирование внимания на том факте, что их «русофильские» настроения и планы разделяют и иные чешские политические лидеры. Этот нюанс — ориентация на Россию широких кругов чешского общества в целом и политического лагеря в частности, становится одним из центральных положений донесений информатора россий- ского МИДа, представителя телеграфного агентства в Австро-Венг- рии и на Балканах В. Сватковского. «В первые дни войны,— от- мечал он в своей записке конца 1914 г., адресованной российскому МИДу,— в некоторых чешских партиях — у социал-демократов, s Galandauer J. Vznik Ceskoslovenske republiky. 1918. S. 251. 9 АВПР. Ф. Канцелярия. On. 470. Д. 170. Л. 22—23. 116
вожди которых приняли в прошлом году лояльную по отношению к Австрии программу, и у аграриев, руководители у которых озабо- чены судьбою вывоза хлеба в случае присоединения Чехии к Рос- сии — замечались довольно ясные австрийские оттенки. Теперь все это как рукой сняло». «Чешские массы всех партий проникнуты русофильством беспредельным... Это мнение разделяют и все чеш- ские политики, с которыми удавалось беседовать в последнее вре- мя, между прочим, Масарик, который раньше русофилом не счи- тался, проникся русофильством»10 * 12. Интересную информацию об устремлениях чешских политиков, данную через призму интересов России в этом регионе, можно най- ти в донесениях российского консула в Праге Жуковского. После вынужденного войной отъезда в Петроград им в конце 1914 г. была составлена записка, именуемая «К вопросу о восстановлении Чеш- ского Королевства»11. Отправной точкой документа служило так же, как и в предыду- щих меморандумах, ощущение близости глобальных перемен в им- перии Габсбургов. «Приближается время,— писал Жуковский,— возможного разрешения чешского вопроса во всей его исторической полноте в пользу России и всего славянства». При этом главный свой интерес Россия, помимо проведения в жизнь всеславянской идеи, по его мнению, могла здесь извлечь через создание сильного военного оплота славянства на западе. Останавливаясь на «устрем- лениях чешских партий», Жуковский, как и Сватковский, отмечал усиление ориентации на Россию. «Партийные споры в Чехии и да- же иногда враждебное отношение некоторых органов прессы к Рос- сии» представляли, по его убеждению, лишь «явление оппортуниз- ма и необходимости считаться с Венской интригой». Говоря о своем подходе к разрешению чешского вопроса, Жу- ковский солидаризировался с планом Крамаржа. «Настоящее поло- жение,— писал он,— совершенно устраняет идею дуализма или триализма в Австро-Венгерской монархии, и ставит на ближайшую очередь проблему: об окончательном освобождении славянских на- родностей в двуединой монархии, и государственном устройстве и упрочении их в будущем возможном всеславянском союзе под про- текторатом России»*2. В этой связи консул обстоятельно рассматривал весьма щекот- ливый вопрос о возможности сосуществования русского правосла- вия и чешского католицизма. Для России он представлял чрезвы- чайный интерес, ибо даже идея общеславянского сближения зача- стую трактовалась, особенно представителями правых сил, как идея православного единства. Отсюда прослеживалась и определен- ная настороженность в отношении к чехам-католикам. Однако вопрос о православии будущего русского царя на чеш- ском престоле, согласно проекту Крамаржа, нисколько не смущал Жуковского. Более того, в этом он видел известные преимущества, ибо такой властитель явился бы символом полного разрыва с про- ю Там же. Л. 16. и Там же. Л. 3—11. 12 Там же. Л. 6. 117
шлым, а, кроме того, по мнению Жуковского, Чехия перестала бы тяготеть к Польше и вообще к католическому миру. Оправдать же подобный шаг перед чехами, на взгляд российского консула, можно было гусизмом, явившемся якобы отходом от католицизма. Подо- бная позиция, безусловно, имела достаточно широкое распростра- нение в России, о чем свидетельствуют многочисленные статьи в газетах лета — осени 1915 г., когда отмечалось 500-летие со дня сожжения Яна Гуса13. Таким образом, в начале первой мировой войны российские официальные круги, и прежде всего руководство МИД России, ока- зались в довольно сложной ситуации, когда стало очевидным, что чешские политические лидеры напрямую увязывают разрешение чешского вопроса с политикой России. Какова же была ответная реакция последней? Несмотря на отсутствие прямых заявлений на этот счет, некоторые высказывания лидеров ее внешнеполитическо- го ведомства позволяют судить о подходах России к разрешению чешского вопроса в тот период. Так, С. Д. Сазонов в беседе с послом Франции М. Палеологом в сентябре 1914 г., говоря о послевоенном устройстве Австро-Венг- рии, отметил, что «Австрия представляла бы собой триединую мо- нархию, состоявшую из Австрийской империи, Чешского и Мадьяр- ского королевств. Австрийская империя была бы представлена только “наследственными провинциями", Чешское королевство включало бы Чехию, Словакию и Моравию...»14. На наш взгляд, самым существенным здесь было то, что глава российского МИДа признал возможной реорганизацию Австро-Венгрии. Уже в самом начале войны он достаточно однозначно высказался за триализм, при котором положение Чешского королевства приравнивалось бы к положению королевства св. Иштвана, обладавшего по Соглаше- нию 1867 г. суверенитетом, парламентом и ответственным мини- стерством. Весьма симптоматично и то, что Словакия рассматрива- лась министром иностранных дел России в едином комплексе с Чешскими землями. Сведения о настроениях чешских политиков поступали не толь- ко из Австро-Венгрии, но и от представителей чешской колонии в России. В 1914 г. они дважды добились высочайшей аудиенции и в августе и сентябре были приняты Николаем II. Более полно их программа была изложена при второй встрече, на которой чешская колония в России, являвшая собой весьма пеструю картину в поли- тическом смысле, впервые предстала как единая сила с общими ус- тремлениями, сформулированными в письменном обращении и прилагающейся к нему записке к Николаю II. Подобное стало воз- можным в результате договоренностей среди чешских организаций, достигнутых на совещании в Петрограде в конце августа — начале сентября 1914 г. На аудиенции присутствовали представители Петроградской, Московской, Киевской и Варшавской организаций. В обращении 13 См., например, газету «Новое время* от 29 декабря 1914—11 января 1915 г. № 13936. С. 4. н Benes Е. Svetova vAlka a nase revoluce. Dn. 3. Praha, 1928. S. 546—548. 118
подчеркивалось, что данный документ (имеющий заголовок «О вос- становлении Чешского королевства») является отражением взгля- дов не только «русских чехов», но и чехов вообще. Подобная мис- сия объяснялась двумя факторами: репрессиями на родине и хоро- шим знанием планов чешских политических партий. Главное тре- бование формулировалось в записке как необходимость восстанов- ления самостоятельного Чешского королевства «под лучами вели- кой и могущественной династии Романовых»15. Обращаясь к вопросу границ будущего Чешского государства, представители чешской колонии в России высказывались за сочета- ние исторического и этнографического принципов и во многом со- лидаризовались с планом Масарика. Реакция официальной России на подобного рода обращения чешской стороны отчетливо проявилась в ответе, данном минист- ром иностранных дел Сазоновым делегации «русских чехов», при- нятой им 15 сентября 1914 г. Во время получасовой беседы он заверил, что «если Бог пошлет победу русскому оружию, то вос- создание вполне самостоятельного Чешского королевства стоит в планах русского правительства», что данный вопрос обсуждался еще накануне войны и «в основном был решен благоприятно для чехов»16. При этом следует иметь в виду, что термин «самостоя- тельное государство» в устах как русской, так и чешской сторон в тот период не отождествлялся с борьбой за обретение полной го- сударственной независимости. Причем, если Российский МИД понимал его как преобразование Австро-Венгерской монархии в триалистическое государство с выделением Чешских земель в каче- стве равноправного по отношению к Вене и Будапешту субъекта, то чешские политики выступали за тесный союз с Россией с пере- дачей последней как минимум внешнеполитических и военных функций. В 1915 г. в адрес правительства России продолжали поступать документы от чешских политических лидеров. Определенные изме- нения характера этих материалов связаны с процессами, протекав- шими внутри чешского политического лагеря. Крупным событием явилось здесь создание в начале 1915 г. так называемой Мафии — нелегальной антиавстрийской политической организации в Чехии, появление которой стало возможным в результате договоренности и компромиссов, достигнутых между крупнейшими чешскими поли- тическими партиями и их лидерами. На подобную ситуацию ука- зывал Крамарж в своей «Записке к царскому правительству», на- писанной в марте — апреле 1915 г., т. е. практически накануне его ареста (май 1915 г.). Заверения Крамаржа в том, что «во всех ве- дущих кругах достигнуто полное согласие, чехи выжидают», под- креплялось тем, что и Масарик, имевший «особые взгляды», «в данный момент готов был сотрудничать»17. Записка выявляла и еще одну тенденцию, отчетливо проявившу- юся в чешском политическом лагере во второй половине 1915 г.,— 15 ЦГАОР СССР. Ф. 601. On. 1. Д. 788. Л. 1-3. 16 Be net Е. Op. cit. S. 649. и Galandauer J. Op. cit. S. 256. 119
боязнь остаться за бортом интересов стран Антанты, в связи с неу- дачами на фронте, а отсюда — попытка активизировать формиро- вание международного общественного мнения в своих интересах. К весне 1915 г. становится очевидной трансформация политиче- ских ориентиров Масарика. Его третий меморандум, обращенный ныне к министру иностранных дел Великобритании Е. Грею, не мог не насторожить МИД России; Так, излагая план будущего устройства Чешского государства, Масарик вводил ряд новых положений. Говорилось о возможности, хотя и маловероятной, республиканского устройства, за которую выступают «несколько радикальных политиков». Появилось и тре- бование полной политической независимости. Отмечалось, что Че- хия будет конституционной и демократической18. Вместе с тем Ма- сарик еще делал определенные реверансы в адрес России. Отмечая, что «для чехов и балканских славян дружеское отношение и по- мощь последней являются очень важными» и что «чешский народ русофильски настроен. Русская династия в любой форме была бы наиболее популярной»19. Опасения МИДа еще более подогревались весенними донесени- ями Сватковского, главное внимание в которых было уделено ли- нии Крамарж—Масарик. Отмечая, что Крамарж по-прежнему сто- ит за идею славянской федерации, Сватковский указывал на усиле- ние влияния Масарика, связанного с его удачной энергичной деятель- ностью на Западе и с постепенным отходом чешских политиков от Крамаржа вследствие его ничем не обоснованной слепой веры в Рос- сию, как и вследствие все большего осознания чехами роли Запада в послевоенном устройстве Европы. Вместе с тем Сватковский от- мечал определенное движение этих двух политиков навстречу друг другу и приводил слова Масарика о том, что он «ничего не имеет против плана Крамаржа, а, наоборот, ему симпатизирует». Однако Масарик, по словам Сватовского, опасался препятствий со стороны западных союзников России, а, главное, не располагал сведениями, «разделяет ли Россия проект Крамаржа о будущем устройстве Че- хии и имеет ли Россия здесь вообще какой-либо план»2®. Между тем в 1915 г. Россия по-прежнему избегала официаль- ных заявлений относительно чешского вопроса, продолжая линию 1914 г. Проекты Крамаржа и Масарика были восприняты весьма скептически. Такая реакция имела свои причины, в том числе и объективные, например, необходимость считаться с мнением стран- союзников, постоянная угроза со стороны других славян, в первую очередь поляков, обострение ситуации на фронте. Вместе с тем рос- сийское общество, выразителем взглядов которого являлась пресса, значительно активнее подходило к решению чешского вопроса и поддерживало курс на расчленение Австро-Венгрии и образование независимого Чешского королевства, правда, избегая при этом де- тализации21. 18 Galandauer J. Op. cit. S. 260—274. 19 Ibid. S. 273. 20 Ibid. S. 257—259. 21 См., например, газету «Новое время», 27/30 мая 1915 г. № 14073. С. 5. 120
1916 г. вносит изменения в подход официальной России к чеш- скому вопросу. Причины тому заключались в быстром усилении чехословацкого центра эмиграции на Западе, руководимого Маса- риком, с одной стороны, и в постепенном осознании самими запад- ными державами важности проблемы малых центрально-европей- ских государств в послевоенном устройстве Европы, с другой. Еще 19 октября 1915 г. в своей лекции, прочитанной в Лондоне (Kings College), Т. Г. Масарик открыто и четко сформулировал ко- нечную цель борьбы чешской эмиграции. Она заключалась в раско- ле Австро-Венгерской монархии и создании Чешского государства. Во имя ее достижения уже 14 ноября было официально провозгла- шено создание Чешского заграничного комитета, призванного воз- главить и скоординировать разрозненные усилия чешской эмигра- ции. «Все чешские партии,— писалось в заявлении этого нового органа,— до сих пор добивались самостоятельности нации в рамках Австро-Венгрии; ход братоубийственной войны и безответственное насилие со стороны Вены вынуждают нас добиваться независимо- сти, не взирая на Австро-Венгрию. Мы боремся за независимое Чешское государство»22. Одним из главных направлений деятельности комитета стала энергичная работа по формированию общественного мнения, стрем- ление вывести чешский вопрос на международную арену. При этом внимание уделялось преимущественно западным союзникам России. Так, обещание премьер-министру А. Бриану подготовить краткий до- клад по чешскому вопросу приводит Масарика к мысли написания нового меморандума, адресованного на этот раз Франции. Мемо- рандум был опубликован в феврале 1916 г. и носил название «Пан- германистская Центральная Европа или независимая Богемия?». Новый меморандум Масарика, четвертый по счету, существен- ным образом отличался от предыдущих. Если в меморандумах 1914 г. ориентация была исключительно или в основном на Рос- сию, а в меморандуме, адресованном Англии в 1915 г., России по- прежнему делались значительные реверансы, то здесь ее роль резко ограничивалась. Говоря о будущем устройстве государства, Маса- рик еще указывал на возможность создания монархии во главе с представителем русской династии или же принцем одной из запад- ных держав или провозглашения личной унии с Великой Сербией. В то же время здесь впервые он указывал на то, что «республикан- ский режим, который требовали сначала только радикалы, все бо- лее и более становится предметом обсуждения»^3. В этом случае подчеркивалась роль Франции в разрешении чешского вопроса. Обращаясь к проблеме приоритетных задач союзников, Маса- рик выделял «освобождение после победы малых наций, подавлен- ных Германией... и организацию зоны независимых наций в Цент- ральной Европе, которая будет способствовать возрождению Поль- ши, Богемии и созданию Великой Сербии»24. 22 Dokumenty naseho osvobozem. Praha. 1919. S. 15—19. 23 АВПР. Ф. Особый политический отдел (далее— ОПО). Оп. 474. Д. 209. Л. 38—45. 24 Там же. 121
Едва ли такой план был созвучен устремлениям России в цент- рально-европейском регионе. Не мог не настораживать и призыв Масарика к французскому правительству взять политическую ини- циативу в этом вопросе в свои руки, «начать дипломатические пе- реговоры с другими союзниками и предоставить им план, касаю- щийся Австро-Венгрии и Балкан»25. Тем самым Россия автомати- чески отодвигалась на второй план в обсуждении послевоенного ус- тройства славянских народов. Об изменениях в настроении чешских политических лидеров сообщали МИДу и донесения его агентов. Наиболее ярким и инте- ресным из них, оказавшим заметное влияние на формирование по- зиции по чешскому вопросу, окончательно сложившейся лишь по- зже — во второй половине 1916 г., явилась записка Геровского26. Последний был информатором русского дипломатического ведомст- ва по чешским делам. В этом документе, датированном 1 ноября 1916 г., содержалось предостережение против изъятия чешского вопроса из компетен- ции России. «...Сознательная, стремящаяся к заранее намеченной цели работа англичан и некоторых французских кругов,— писал Геровский,— довели до того, что в настоящее время руководст- во всеми чешскими организациями находится в руках чешско- го меньшинства, с проф. Масариком во главе, относящимся от- рицательно к России... В этом отношении необходимо обратить внимание ... на отстаивание полной независимости будущего чешского государства от России (о присоединении к Чехии сло- ваков и западной половины Угорской земли)». В противовес этому проекту Геровский предлагал «организовать чешский центр в России, который защитил бы русские интересы и одновременно был бы выразителем громадного большинства чешского народа»27. На роль руководителя подобного центра он предлагал Иосифа Цюри- ха — лидера чешской аграрной партии, депутата парламента, чле- на Чешского заграничного комитета, известного русофила и даже царефила. В 1916 г. продолжала поступать и информация от Сватковского. Характерно, что даже этот наиболее объективный и беспристраст- ный в своих оценках агент МИДа указывал на изменение ситуации в подходе к чешскому вопросу на Западе. Так, в донесении от 1 мая 1916 г. из Парижа он, в частности,, писал: «Чешский, южно- славянский, польский вопросы крепко стали на Западе на свои но- ги... Общее впечатление таково, что, пожалуй, до сих пор молча- ние и кажущееся равнодушие России приносили пользу делу, так как оно крепло на Западе самостоятельно, не вызвав у союзников подозрения в русской интриге, но теперь, как будто, наступает мо- мент, когда русская незаинтересованность перестает быть по- лезной»28. 25 АВПР. Ф ОПО. Оп. 474. Д. 209. Л. 38—45. 26 АВПР. Ф. ОПО. Оп. 474. Д. 209. Л. 34—37. 27 Там же. 28 Попов А. Чехо-словацкий вопрос и царская дипломатия в 1914—1917 г. // Крас- ный архив. M., 1929. Т. 33. С. 27. 122
Таким образом, в конце 1915 — первой половине 1916 г. в МИД России с разных сторон поступали как сведения об оживле- нии чешского вопроса на Западе, так и тревожные сообщения об отходе ведущих чешских политических лидеров от русофильской ориентации. Подобная ситуация подталкивала Министерство к вы- работке собственной концепции решения чешского вопроса. Впер- вые она обрела свои очертания в записке чиновника МИД, бывше- го генерального консула в Будапеште — Приклонского. Записка была датирована 19 мая 1916 г. и носила весьма резкий характер, особенно в оценках деятельности Чешского заграничного комитета, возглавляемого Масариком. По мнению автора, современное ему чешское движение в Рос- сии преследовало две основные цели: постепенное подчинение своей деятельности западному центру, передача ему военного фор- мирования, так называемой дружины, созданной еще осенью 1914 г. в Киеве из чешских и словацких добровольцев, и насильст- венное подчинение словаков, более всего, между тем, близких Рос- сии. Подобная ситуация, по мнению Приклонского, требовала от МИДа России принятия решительных мер29. Прежде всего пред- ставлялось целесообразным «...организовать в Петрограде, под не- гласным надзором МИД, комитеты: чешский и словацкий... из дея- телей, сочувствующих России». Для осуществления этой цели предлагалось «немедленно вызвать по телеграфу из-за границы депутата Дюриха, снабдив его достаточными средствами», открыть МИДу кредит в 100 000 рублей, командировать инкогнито в случае надобности в Москву, Одессу и Киев представителя МИДа для переговоров с местными славянскими деятелями, а далее «выработать план действий для направления чешского и словацко- го вопросов, и... предоставить ... проект на Высочайшее благо- смотрение»3®. Необходимо отметить, что Приклонский предвосхитил действия российской дипломатии. Создается впечатление, что им практиче- ски в готовом виде были сформулированы основные направления политики по чешскому вопросу, проводимой в дальнейшем МИДом России. Приблизительно через месяц тот же Приклонский составил проект «Всеподданнейшей записки», в которой в значительно более мягкой форме был отработан вышеуказанный план, но уже как ва- риант МИДа. Акцент теперь делался на фигуре Дюриха, который преподносился как член «Чешско-словацкого комитета», имеющий от него «безусловные полномочия (carte blanche) для России». Предлагалось снабдить его «соответствующими общими указания- ми» и получить информацию «об общем ходе и направлении дея- тельности чешских организаций как в самой Австрии, так и в Рос- сии и у западных ее союзников...»31. Следует отметить, что план Приклонского труднее восприни- мался в военной среде России. 29 Papousek, J. Carske Rusko a nase osvobozem. Praha, 1928. S. 73—77. зо Там же. 31 Попов А. Указ. соч. С. 32. 123
Из сентябрьской (1916 г.) переписки директора дипломатиче- ской канцелярии при Ставке Верховного главнокомандующего Ба- зили с А. А. Нератовым, затрагивающей проблемы формирования чешского войска в России, а также миссии Дюриха, отчетливо видно два подхода к чешскому вопросу. Если представитель МИДа проводил концепцию Приклонского, то Базили придержи- вался совершенно другой точки зрения. Скептически говорил он о Дюрихе, и его окружении. В его письме командующему юго-за- падным фронтом генералу М. В. Алексееву высказывалось опасе- ние, что «занимая в чешском вопросе чересчур пристрастную пози- цию, мы только окончательно оттолкнем от себя элементы, прояв- ляющие определенные наклонности к западным влияниям». Более того, по мнению Базили, к чешскому вопросу необходимо отно- ситься «более либерально и поменьше вмешиваться в их внутрен- ние дела»32. Подобную точку зрения разделял и генерал Алексеев, что вид- но из его ответного письма от 12 сентября 1916 г. В частности, он выделял два аспекта в чешском вопросе в России: военный и поли- тический. Вместе с тем он исходя из своего собственного опыта пришел к выводу, что «едва ли выгодно привлекать отдельные чешские партии на сторону России, а другие отталкивать»33. Алек- сеев был убежден в целесообразности относиться ко всем «ровно и использовать для работы». И все же рассматриваемый план МИДа пробивал себе дорогу и к концу 1916 г. получил официальное оформление и признание. В фонде Совета Министров хранится документ, полученный 9 де- кабря 1916 г. из МИДа с грифом «Секретно и срочно»34 35. Основная цель его была сформулирована уже в названии: «Об отпуске МИДу средств на неподлежащую оглашению надобность». Указывая на то, что еще 27 августа было получено «Высочайшее соизволение» на образование в составе МИДа Особого Политического Отдела, пере- числялись основные направления его деятельности, как то «сбор и систематизация материалов», на основании которых планировалось составление докладных записок и рекомендаций «нашим загранич- ным и внутренним учреждениям». При этом в рамках отдела наме- чалось создание трех подразделений: 1) касающееся ватиканских, польских и карпато-русинских дел, 2) чехословацких, 3) юго-сла- вянских и венгерских3^. Особо останавливаясь на чехословацкой проблематике, Мини- стерство оправдывало это «соображениями о том выдающемся зна- чении, которое могут представить для России чехо-словацкие зем- ли после войны, в какую бы форму не вылилась их государствен- ная организация». Равным образом было принято во внимание и то обстоятельство, что в этом отношении окажут большое влияние по возвращении на родину военнопленные, которые «составляют зна- 32 Papousek J. Op. cit. S. 116. зз ibid. S. 118. 34 ЦГИА. Ф. 1276. Ф. 12. Д. 1538. Л. 41. 35 Там же. Л. 12. 124
чительную часть находящегося в рабочем возрасте населения чехо- словацких земель всех общественных классов и состояний»36. С этой * целью планировалось «установить руководительство чешско-словацкими организациями в России, для чего организовать из национальных их деятелей и материально поддерживать особый чешско-словацкий комитет, с отделением в городе Киеве». Кроме того, МИД запрашивал у Совета Министров финансы на издание «специального печатного opraria на русском и чешском языках» как и «на особливо секретные надобности: на командирование избран- ных лиц за границу для поддержания связи с заграничными чеш- ско-словацкими организациями»37. Всего требовалось единовремен- но 8 тыс. руб. и 14 тыс. руб. ежемесячно. План МИДа нашел поддержку в высших правительственных инстанциях России, а уже 10 января 1917 г. Министерство внут- ренних дел утвердило создание Чехо-словацкого национального Со- вета в России38. В его уставе было записано, что вся деятельность Совета подчиняется законам и распоряжениям правительства, а де- лопроизводство ведется на русском языке. Во главе новой организа- ции был поставлен И. Дюрих и руководимый им Совет рз 12 чело- век, шесть из которых назначил лично Дюрих, а шесть — Союз чехо-словацких обществ в России. Однако осуществлению этих планов помешала сама история. Февральская (мартовская) революция в России буквально в счи- танные дни изменила ситуацию. Уже 13 апреля МВД уведомило Особый Политический Отдел МИДа о роспуске Совета. Подводя итоги, хотелось бы выделить два этапа в подходе офи- циальных кругов царской России к проблеме постановки и разре- шения чешского вопроса. Для первого, охватывающего период с на- чала войны и вплоть до осени 1915 г., было характерно наличие активной позиции у чешской стороны. Сумев в кратчайшие сроки пересмотреть свои предвоенные концепции, ее крупнейшие полити- ческие лидеры сформулировали и попытались донести до россий- ского внешнеполитического ведомства программы разрешения чеш- ского вопроса, общими постулатами которых являлись необходи- мость полного крушения Австро-Венгерской империи и создание под эгидой России Чехословацкого государства. Однако данные проекты не были созвучны планам России отно- сительно урегулирования центрально-европейских проблем в тот период. Не ставя перед собой задачу ликвидации Австро-Венгер- ской империи, традиционно рассматриваемой в качестве гаранта международного равновесия сил в Европе, Россия была склонна на этом этапе рассматривать разрешение чешского вопроса лишь в контексте переустройства империи Габсбургов в триалистическое государство. Второй период (конец 1915 — февраль 1917 г.) внес значитель- ные коррективы. Постепенная переориентация чешских политиков на поддержку западных представителей блока Антанты, создание 36 Там же. Л. 43. 37 Там же. 38 ЦГИА. Ф. 1248. Оп. 187. Д. 98. Л. 69. 125
центра чешского освободительного движения в Париже, возглавля- емого Т. Масариком и Э. Бенешем, наконец, возросшее внимание западного общества к чешскому вопросу — все это подталкивало Россию к пересмотру прежних позиций. С начала 1916 г. в недрах МИДа начинает оформляться программа разрешения чешского воп- роса. Однако преследующая узкую цель создания в России альтер- нативного западному центра чешского освободительного движения, разработанная «в верхах», бюрократическими приемами, она уже с самого начала была обречена на неудачу. Вызвавшая негативную реакцию как российской прессы и военных кругов, так и большин- ства членов чешской колонии в России, эта программа по существу явилась мертворожденным ребенком МИДа. Февральские же собы- тия в России только ускорили ее неминуемую гибель.
РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ ВОЙНА И ОБЩЕСТВО ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ РОССИЙСКИХ ЛИБЕРАЛОВ О ВОЙНЕ И РЕВОЛЮЦИИ (1914—1917 гг.) В. В. Шелохаев Еще до первой мировой войны теоретики российского либера- лизма активно разрабатывали вопросы о месте и роли войн в исто- рии человеческого общества, о взаимозависимости между уровнем развития экономики данной страны и состоянием ее военно-техни- ческого потенциала. Большое внимание ими было уделено характе- ристике войн и выработке путей урегулирования международных конфликтов. Если попытаться представить общетеоретические рассуждения либеральных теоретиков в сублимированном виде, то получим сле- дующую картину. Они разделяли общепринятый тогда в науке те- зис о предопределенности и фатальности войн в истории человече- ского общества1. Выступая за предпочтительность политического урегулирования международных конфликтов, либералы прекрасно осознавали, что в ближайшей перспективе войн как локальных, так и мировых человечеству избежать не удастся. А если это так, то, по их мнению, следует предпринимать на международной арене максимальные усилия к тому, чтобы смягчить остроту международ- ной обстановки и стараться локализовать войну. Именно в контек- сте подобных положений либералы и рассматривали комплекс про- блем, связанных как с подготовкой, так и возможными последстви- ями первой мировой войны. Теоретики либерализма рассматривали первую мировую войну как следствие предельно обострившихся противоречий мирового ка- питализма. Анализируя те структурные сдвиги, которые имели тог- да место в системе мирового капиталистического хозяйства, они об- ратили внимание на тот факт, что она в данных формах организа- ции и функционирования достигла своего предела, за которым уже «начинается капиталистический катаклизм, Zusammenbruch...»1 2. Но в отличие от многих ведущих теоретиков международной и рос- сийской социал-демократии, увидевших в империалистической ста- дии развития капитализма канун мировой социалистической револю- ции, либеральные теоретики все же считали, что на данном этапе речь может и должна идти не о крахе частной собственности как тако- 1 См.: Вопросы мировой войны. Пг., 1915. С. 227—228. 2 Булгаков С. Русские думы // Русская мысль. 1914. Кн. XII. С. 109. 127
вой, а всего лишь о крахе устаревших форм организации капитали- стического хозяйства. Капиталистический катаклизм, о котором так много говорят социал-демократы, считал С. Н. Булгаков, будет прин- ципиально иного порядка, чем тот, которого «ожидал Карл Маркс»3. По мнению теоретиков либерализма, данная стадия развития капитализма, сохранявшая в себе многие «родимые пятна» предше- ствующих эпох, продолжала оставаться источником возникновения международных конфликтов. Для нее характерна: экономическая экспансия, с логической неизбежностью ведущая к столкновениям между государствами в их борьбе за колонии и рынки сбыта, а так- же милитаризации хозяйства и общества и как следствие — война. Именно в такой системе координат либералы рассматривали пер- вую мировую войну, считая ее результатом «объективной потреб- ности крупного капиталистического государства в расширении на- циональных хозяйственных границ»4. И до тех пор, пока не про- изойдет смены одного типа организации капиталистического хозяй- ства другим, более совершенным, типом, пока в мире не установит- ся цивилизованный характер международных отношений, будет, по их мнению, сохраняться опасность как локальных, так и мировых военных конфликтов. Участие России в мировой войне рассматривалось либералами через призму понятий «оборонительная», «справедливая» и «народ- ная». Такой подход к оценке войны преследовал определенную по- литическую цель: смягчить противоречия, имевшие место в либе- рально-буржуазном лагере, привлечь на свою сторону широкие круги пацифистски настроенной интеллигенции и объединить их под общим лозунгом либеральной оппозиции: «Война до победного конца». Известно, что пацифисты признавали «печальную необхо- димость» войн оборонительного характера для защиты государства от нападения со стороны неприятеля5. В отличие от периода рус- ско-японской войны, когда значительная часть «освобожденцев» за- нимала пораженческие позиции, в 1914—1917 гг. среднероссийских либералов ни пораженцев, ни сторонников сепаратного мира, как правило, не было. Давая сравнительный анализ русско-японской и первой миро- вой войн, либеральные теоретики неизменно подчеркивали: первая из них противоречила внешнеполитическим национальным задачам России, ибо шла в разрез со всем ее «историческим прошлым» и всеми «живыми культурными традициями», а вторая же должна была привести в конечном счете к завершению процессов склады- вания «национально-территориального тела России». В наиболее концентрированном виде территориальные притяза- ния российской либеральной буржуазии нашли свое отражение в программной статье П. Н. Милюкова «Территориальные приобрете- ния России». Их можно свести к следующему: присоединение к России и объединение в этнографических гра- ницах русских народностей Галиции и Угорской Руси; з Там же. 4 Вопросы мировой войны. С. 267. 5 См.: Общество Мира в Москве. Вып. 1. 1909—1910 гг. M., 1911. С. 32. 128
освобождение и объединение в этнографических границах Польши, предоставление ей автономии в составе Российской им- перии; приобретение в «полное обладание» Россией проливов Босфора и Дарданеллы с «достаточной частью прилегающих берегов», а так- же Константинополя; объединение в этнографических границах Армении под протек- торатом России6. Из всей совокупности аннексионистских устремлений либералов центральное место занимал вопрос о черноморских проливах и Константинополе, в решении которого они видели главную нацио- нальную задачу России. Либеральные идеологи пытались доказать, что приобретение Константинополя и проливов якобы не противо- речит освободительным целям войны и не может быть «приравне- но» к «империализму» в том отрицательном смысле, в котором иногда это слово употребляется7. Но если лидер кадетов Милюков в своих публичных выступлениях все же стремился избегать упот- ребления термина «империализм», то правые кадеты не скрывали своих империалистических замыслов. С. А. Котляревский писал, что присоединение Константинополя и проливов «означает торже- ство русского империализма, выводящее нашу страну окончательно на широкий путь мировой истории»8. В свою очередь и Милюков в узком кругу единомышленников не скрывал своих империалистиче- ских замыслов. Выступая 20 февраля 1916 г. на VI съезде партии кадетов, он заявил: «Если стремление к проливам — империализм, тогда мы в нем виновны». Правда, он сразу же сделал оговорку, что «требование открытого моря — это не что-то новое, не импе- риализм, а завершение старого нашего незавершенного органиче- ского процесса»9. Теоретики либерализма пытались прикрыть империалистиче- ские устремления российской буржуазии рассуждениями о необхо- димости укрепить стратегические позиции России, усилить ее эко- номическое и политическое могущества, а также защитить интере- сы малых, прежде всего, славянских народов. «Мы,— писал Е. Н. Трубецкой,— боремся за освобождение всех народов вообще, всех тех, кому угрожает поглощение и угнетение, без различия племени и вероисповедания. Мы сражаемся за права национально- стей вообще, за самый национальный принцип в политике в пол- ном его объеме»10 *. В своем публичном докладе «Война и малые на- родности» Милюков говорил: «Мы воюем для того, чтобы обеспе- чить права малых народностей, чтобы покончить с господством сильного над слабым»11. б См.: Чего ждет Россия от войны. Сб. статей. Пг., 1915. С. 50—62. 7 Милюков П. Константинополь и проливы// Вестник Европы. 1917. Кн< 1. С. 355—356; Он же. Тактика фракции народной свободы во время войны. С. 7. 8Кртляревский С. Россия и Константинополь.// Русская мысль. 1915. Кн. IV. 9 ГАРФ. Ф. 523. Оп. 3. Д. 5. Л. 53. 10 Троцкой’К Война и мировая задача России// Русская мысль. 1914. Кн. XII. и Речь. 1914. 2 дек. 9 Первая мировая война 129
Отметим, что такая позиция разделялась далеко не всеми пред- ставителями левого течения в кадетской партии. Да и сами либе- ральные идеологи, находясь в своем узком кругу, несколько иначе оценивали роль славянских народов в борьбе против австро-герман- ского блока. Еще накануне войны на заседаниях ЦК Милюков не- однократно заявлял о том, что поддерживать славянские народы следует постольку, поскольку это совпадает с собственными инте- ресами России. «Этим положением вещей,— считал он,— и долж- на определяться наша славянская политика»12. По мнению либеральных теоретиков, Россия вместе с другими странами Антанты должна была в ходе войны осуществить свою ос- вободительную миссию, открыть путь к принципиально иной меж- дународной организации Европы. Одновременно война должна бы- ла решить и комплекс внешнеэкономических проблем: освободить внутренний рынок от «германского засилия», ликвидировать гер- манскую посредническую торговлю, пересмотреть русско-герман- ский торговый договор. Во внутренней политике России также дол- жны быть проведены структурные реформы. Вместе с тем Россия должна была защитить общечеловеческие культурные и духовные ценности от «бронированной» германской милитаризованной маши- ны и т. п. Иными словами, с победоносным исходом первой миро- вой войны либеральные идеологи связывали дальнейший экономи- ческий, политический и культурный прогресс страны, перспективу укрепления ее международного авторитета, сближение со странами буржуазной демократии. Из этих общестратегических замыслов логически вытекал ло- зунг «Война до победного конца». Только с таким исходом войны теоретические рассуждения либералов приобретали практическое значение. Вот почему этот лозунг стал императивом для всех тече- ний и направлений в российском либерализме и вот почему его идеологи и политики самым решительным образом выступали про- тив любых, даже весьма робких, попыток левых кадетов заговорить во время войны о необходимости заключения мира. Первая мировая война с предельной остротой вновь поставила вопрос о революции. Известно, что в либеральной концепции об- щественного развития понятие «революции» употреблялось в двух ипостасях: революция социальная и революция политическая. При этом теоретики либерализма с самого начала выступали решитель- ными противниками социальной революции, считая ее противоре- чащей социологическим законам эволюционного общественного развития. Вместе с тем они в принципе не отрицали возможности, а при фатальной неуступчивости старой власти и необходимости политической революции. Такое признание возможности политиче- ской революции сохранялось в либеральной концепции до издания манифеста 17 октября 1905 г., который, по их мнению, завершил процесс «строительства здания», начатого еще в 1861 г. С этого мо- мента сначала правые, а некоторое время спустя и левые начали отказываться от политической революции, считая, что в рамках 12 ГАРФ. Ф. 523. On. 1. Д. 30. Л. 2 об.-З. 130
манифеста 17 октября и Основных законов 1906 г. можно осущест- вить комплекс реформ, выводящих Россию на путь общественного прогресса. Обсуждая вопрос о возможности революции в России в предво- енные годы, они пришли к выводу о том, что такой исход событий был бы подлинным «несчастием для России»13. Либералы испыты- вали небеспричинную тревогу, что в случае войны и сопряженных с ней потрясений «не к.-д. будут на гребне волны, а крайние ле- вые, которые первыми утопят к.-д.-тов, а затем и меньшевиков»14. Осознавая связь между войной и революцией, либералы расценива- ли подготовку России к войне как рискованный шаг, чреватый со- циальными и политическими катаклизмами. Недаром В. А. Макла- ков заявил с думской трибуны: «Новая война — это новая рево- люция»15. В начале войны либералы разделяли достаточно распространен- ное тогда мнение о том, что она будет кратковременной. Такое представление не могло не наложить свой отпечаток и на выработ- ку тактической линии по отношению к царскому правительству. Еще в декабре 1912 г. в своем выступлении с думской трибуны В. А. Маклаков дал понять правительству, что в случае войны ка- деты «забудут нашу вражду, будем помнить только, что власть за- щищает достоинство и интересы России»16. По существу так и произошло. В воззвании ЦК кадетской пар- тии «К единомышленникам», подготовленном в первый же день войны, говорилось: «Каково бы ни было наше отношение к внут- ренней политике правительства, наш первый долг сохранить нашу страну единой и нераздельной и удержать за ней то положение в ряду мировых держав, которое оспаривается у нас врагами. Отло- жим же внутренние споры, не дадим врагу ни малейшего повода надеяться на разделяющие нас разногласия и будем твердо по- мнить, что теперь первая и единственная задача наша — поддер- жать борцов верой в правоту нашего дела, спокойной бодростью и надеждой на успех нашего оружия»17. Тактика «внутреннего мира» нашла свое дальнейшее обоснова- ние в выступлениях Милюкова с думской трибуны 26 июля 1914 г. и 27 января 1915 г. В своей речи 26 июля он заявил: «В этой борь- бе мы все за одно: мы не ставим условий и требований: мы просто кладем на весы борьбы нашу твердую волю одолеть насильника»18. Подобного рода «оптимистические» прогнозы как раз и базирова- лись, с одной стороны, на том, что война будет кратковременной, а с другой,— на отсутствии полной и достоверной информации о го- товности России к войне. Тем не менее тревога за исход и последствия войны либералов никогда не покидала. Еще 11 августа 1914 г. на заседании ЦК ка- 13 ГАРФ. Ф. 523. On. 1. Д. 31. л. 107 об. и Там же. Л. 108об. 15 Государственная дума. Четвертый созыв. Стен, отчеты. Сессия II. 4. IV. СПб., 1914. Стб. 505. 16 Там же. Сессия И. Ч. I. СПб., 1913. Стб. 328. 17 Милюков П. Тактика фракции народной свободы во время войны. С. 5. 18 Там же. С. 6. 9* 131
детской партии Милюков вынужден был признать, что «единство 26 июля» является «довольно фиктивным», но его «надо все же не- которое время поддерживать», ибо «демонстрация расхождения между властью и народом сейчас была бы очень неудобна с общей точки зрения»19. С осени 1914 г. ситуация стала обостряться. 14 ноября 1914 г. на заседании ЦК кадетской партии дебатировался вопрос о возмож- ности революции во время войны. По мнению А. М. Колюбакина, революционный взрыв в стране был вполне реален и поэтому на разумные общественные слои должна лечь обязанность принять не- обходимые меры к его предотвращению. Однако в представлении П. Б. Струве возможность «грозящего будто бы в стране революци- онного взрыва» была маловероятной. «Если бы мы,— заявил Струве,— видели, что взрыв действительно назревает, невозможно было бы молчать и сидеть — но в стране ничего подобного нет»20. В свою очередь Д. Д. Протопопов не исключал возможность рево- люции. Но если все же она произойдет, то, по его мнению, это бу- дет полная катастрофа и «всех нас сметет революционная волна»21. Подводя итоги дискуссии, Милюков пытался убедить участников заседания в том, что «говорить о революции по окончании войны еще труднее, чем во время войны,— и все эти разговоры о револю- ции есть лишь отражение старого шаблона»22. Он пытался предста- вить дело таким образом, что опасность революции есть не что иное, как фикция, которая якобы была придумана левыми партиями. Интенсивность обсуждения вопроса о революции в либеральных кругах возросла в 1915 г. 22—23 февраля 1915 г. на заседании ЦК кадетской партии многие представители с мест настаивали на не- медленном начале оппозиционной борьбы против «внутреннего врага» — царского правительства. Однако Милюков высказался против подобного рода предложений, считая, что «ослаблять себя перед лицом врага и перед союзниками нельзя»23. Особенно его возмутили намеки на возможность повторения в стране революци- онных событий 1905—1907 гг. Подчеркнув, что «в повторение ре- волюции 1905 г. мы не верим», Милюков заявил, что кадетам ни в коем случае нельзя опять идти «за стихийной волной революции». Учитывая опыт прошлого, они должны сильнее прежнего «опровер- гать поведение с.-д.»24. Одним из аргументов, которым часто пользовались либеральные идеологи для доказательства, что во время войны революции быть не должно, являлось утверждение о том, что якобы армия с «край- не левыми не пойдет». В экстремальных условиях войны, по мне- нию Милюкова, нельзя забывать и о том, что без правительства как консолидирующей силы в обществе обойтись ни в коем случае нельзя. Поэтому ему пока все же не следует угрожать, а тем более «объявлять войну». Но уже с весны и особенно с лета 1915 г. сам 19 ГАРФ. Ф. 523. On. 1. Д. 32. Л. 3. 20 Там же. Л. 62. 21 Там же. Л. 62 об.-бЗ. 22 Там же. Л. 63. 23 РО. ГБ. Ф. 225. Оп. 5. Д. 3 а. 6. Л. 8 об. 24 Там же. Л. 9. 132
Милюков стал подчеркивать мысль о том, что кадетам» все же не следует безапелляционно утверждать, что при всех условиях они будут безоговорочно поддерживать правительство» Поражение русской армии, усиление революционных и оппози- ционных настроений в обществе, создание думского Прогрессивного блока, деятельность общественных организаций типа ВЦПК и Все- российских земского и городского союзов заставили либералов ре- зче и определеннее поставить вопрос о власти. На заседаниях ЦК кадетской партии 19 августа 1915 г. Н. Н. Щепкин заявил, что «власть надо брать в любой момент»25. Однако Ф. Ф. Кокошкин подходил к этому вопросу более осторожно, считая, что кадетам пока следует лишь «стремиться к переустройству власти» и более настойчиво использовать в этих целях Прогрессивный блок. После роспуска Думы 3 сентября 1915 г. конфликт либеральной оппози- ции с правительством достиг своей кульминационной точки и пре- вратился, по словам Милюкова, уже в «открытый разрыв»26. Оставаясь в рамках концепции эволюционного общественного развития, теоретики либерализма предпринимали максимально воз- можные усилия к тому, чтобы направить стихийный революцион- ный взрыв народного гнева в мирное парламентское русло. В ходе бурных дебатов на заседаниях Прогрессивного блока и ЦК кадет- ской партии выявились три точки зрения. Подавляющее большинство Прогрессивного блока, включая и Милюкова, на первых порах считало вполне достаточным для предот- вращения революции ограничиться выдвижением лозунга «мини- стерства общественного доверия», которое включало бы, с одной стороны, умеренных представителей оппозиции, а с другой — ли- беральных бюрократов. Лозунг «министерства общественного дове- рия», считал Милюков, являлся настолько умеренным, что был приемлем и для верховной власти, ибо ни в коем случае не предус- матривал какого-либо радикального политического переворота, и одновременно мог бы рассматриваться в перспективе в качестве «ступеньки» к созданию думского ответственного министерства. Однако другие, более радикальные представители Прогрессив- ного блока во главе с И. Н. Ефремовым и А. И. Коноваловым счи- тали лозунг «министерства общественного доверия» уже недоста- точным и настаивали сразу же на реализации лозунга ответствен- ного министерства. Такой путь, по их мнению, являлся более соот- ветствующим общественным настроениям и повышал шансы отно- сительно предотвращения революции в стране. И, наконец, крайне незначительная часть сторонников Прогрессивного блока во главе с А. И. Гучковым предлагали уже апробированный в России в начале XIX в. путь подготовки дворцового переворота. Дебаты вокруг политических формул «министерства обществен- ного доверия» и «ответственного министерства», подготовка в связи с этим различных списков лиц, которые должны были занять ми- нистерские посты, муссирование гучковской идеи о дворцовом пе- 25 РО. ГБ. Ф. 225. Оп. 5. Д. 8. Л. 20 об. 26 Милюков П. История второй русской революции. Киев, 1919. Т. I. С. 15. 133
ревороте, а также попытки посылки депутации и адреса царю про- должались в либеральной среде вплоть до самой Февральской рево- люции 1917 г. Причем в ходе этих утомительных и бесплодных ди- скуссий лидеры кадетской партии занимали, как правило, более умеренные позиции, чем прогрессисты. Налицо было сближение кадетов по ряду политических вопро- сов не только с октябристами, но и в определенной степени с наци- оналистами. Так, на заседании Прогрессивного блока 25 октября 1915 г. лидеры кадетской партии высказались против прогрессист- ской формулы ответственного министерства. В критике правитель- ства с думской трибуны они предлагали использовать такие слова, которые не должны были создавать в массах впечатление каких- либо призывов к революции. Одновременно они считали вообще неприемлемым предложение Гучкова о дворцовом перевороте. Бо- лее того, правые кадеты типа М. В. Челнокова вообще советовали «вооружиться терпением и ждать»27. И тем не менее кадеты все чаще и чаще в этот период обраща- лись к опыту 1905—1907 гг., пытаясь найти в нем ответы на ост- рейшие проблемы, вставшие перед страной в конце 1916 — начале 1917 г. В этой связи интересен доклад Ф. Ф. Кокошкина «Об об- щем политическом положении», с которым он выступил 3 января 1916 г. на съезде кадетских комитетов подмосковных губерний. Проанализировав политическую ситуацию в стране, Кокошкин об- ратил внимание на два факта: во-первых, все попытки оппозиции добиться создания министерства общественного доверия чисто пар- ламентскими средствами потерпели крах, и, во-вторых, русское об- щество вернулось «к старой мысли о революционном перевороте». Однако, продолжал докладчик, революция во время войны пред- ставляется невозможной, ибо она привела бы Россию к верному по- ражению. Безвыходность же ситуации и порождает «пессимизм русского общества». После констатации этих фактов Кокошкин все же вынужден был заявить, что в принципе «нельзя отрицать воз- можность революции после войны, хотя еще нельзя считать дока- занной ее неизбежность». Суть же дела, по его мнению, состоит «не в том, что будет или не будет революция, а будут ли достигну- ты те цели, для достижения которых многие считают революцию необходимой». В общественном мнении России, по словам Кокошкина, всегда придавали революции «слишком большое значение», причем расце- нивали ее «исключительно, как отрицательную разрушительную силу», которая должна была смести существующий режим. Однако при этом, к сожалению, мало думали о том, чем же можно заме- нить старый режим. В результате Кокошкин пришел к крайне пес- симистическому выводу о том, что если все же произойдет револю- ционное разрушение старого строя, то в стране неизбежно устано- вится «военная диктатура и реакция». Поэтому, считал он, «рево- люция тогда только имеет значение, когда общество внутри себя готово к созданию нового строя, когда оно сговорилось и относи- 27 Красный архив. М., 1932. Т. 3. С. 147. 134
тельно основ этого строя, и относительно способа его осуществле- ния». В настоящий же момент такой готовности у общества нет. Поэтому, как и в 1905 г., получится та же самая картина, а имен- но власть вновь окажется в руках организованных сил — дворянст- ва и бюрократии. Итоговый вывод Кокошкина гласил: «Не нужно возлагать пре- увеличенных надежд ни на революцию, ни на переворот иного ро- да. Дело не только в устранении от власти тех элементов, которые сейчас ею обладают, а во внутренней готовности общества взять власть в свои руки». Сейчас же русское общество «не имеет внутри себя готового плана новой организации. Оно не сговорилось и не сможет сговориться в короткий срок о новом строе». В самый реши- тельный момент, как это уже было в 1905 г., в обществе опять бу- дут выставлены одновременно самые разнообразные требования: «Одни будут стремиться к парламентарной монархии, другие к ре- спублике, третьи к социальному перевороту, четвертые к федера- лизму. Не будет также и тактической согласованности. В результа- те явится военная диктатура». Поэтому в создавшейся ситуации «самая важная и настоятельная внутриполитическая задача» состо- ит не в подготовке революции, а в организации и объединении всех общественных сил страны. В ходе реализации, этой стратегической задачи «мы одновременно и поможем обороне, и подготовим раз- личное участие общества во власти»28. Представляется, что в этих общетеоретических рассуждениях Кокошкина выражена была квинтэссенция либеральной политики. Споры о перспективах развития кризисной ситуации в стране и выработке адекватной ей политической линии, то разгораясь, то за- тихая, продолжались вплоть до осени 1916 г. 31 марта 1916 г. на заседании ЦК кадетов вновь началась дискуссия о революции в России. При этом интерес представляет выдвигаемая участниками аргументация. Н. В. Некрасов считал, что в данный момент поло- жение в стране можно оценивать как «пассивно революционное»29. А. И. Шингарев расценивал настроение масс как «бессильно рево- люционное» и утверждал, что «раньше окончания войны никаких выступлений ждать нельзя»30. Милюков усматривал в стране вме- сто «готовых к революции сил» полную «прострацию и разочарова- ние в широких слоях населения»31 32. Полная разноголосица мнений прозвучала и на заседании ЦК кадетов 26 апреля 1916 г. Считая по-прежнему, что во время вой- ны революции не будет, некоторые участники заседания допускали ее возможность и даже неизбежность после окончания войны. Так, Н. К. Волков настаивал на том, что партия «должна быть нагото- ве, не в смысле подготовки этой самой революции, а в смысле вы- яснения своей новой линии поведения»^2. Однако А. А. Корнилов заявил, что у кадетской партии вообще нет ни лозунгов, ни про- ге РО. ГБ. Ф. 225. Оп. 5. Д. 15. Л. 1-6. 29 ГАРФ. Ф. 523. Оп. 3. Д. 9. Л. 54. зо Там же. Л. 50. 31 Там же. Л. 48. 32 Там же. Д. 5. Л. 70 об. 135
граммы для подготовки к революции. «И вообще,— продолжал он,— это не наш метод борьбы»33. А потому «всякие внутренние перевороты во время войны были бы только водой на мельницу Вильгельма»34. Общее мнение участников заседания сводилось к тому, что партии в перспективе все же следует подумать о власти, но в данный конкретный момент целесообразнее всего поддержи- вать линию Прогрессивного блока, не отказываться от продолжения поисков компромисса с правительством. «Бить правительство,— го- ворил В. А. Маклаков,— во время войны нельзя»35. А. С. Изгоев в своем выступлении выразил ту же мысль еще определеннее36. Предельно обострившаяся политическая обстановка в стране в конце 1916 — начале 1917 г. заставила лидеров либерализма при- знать, что примирение с правительством стало уже практически невозможным. На заседании Прогрессивного блока 20 октября 1916 г. И. Н. Ефремов заявил: «Наш долг произвести переворот, чтобы добиться победы. Но это производство переворота предатель- ство. Я не хочу приходить к выводу: братцы, свергайте правитель- ство. Но возможно говорить, чтобы не вытекал призыв к револю- ции: этого не может быть из любви к отечеству»37. Классическим образцом такой речи, в которой содержалась, с одной стороны, предельно острая критика правительства, а с дру- гой — не было призыва к революций, явилось выступление Милю- кова 1 ноября 1916 г. в Думе. «Теперь мы видим и знаем,— гово- рил он,— что с этим правительством мы так же не можем законо- дательствовать, как не можем с ним вести Россию к победе». Одна- ко Милюков был далек от призыва масс к свержению этого прави- тельства, оставляя право на борьбу с ним исключительно за либе- ральной оппозицией. «Мы,— продолжал он,— говорим этому пра- вительству, как сказала декларация блока: мы будем бороться с ва- ми; будем бороться всеми законными средствами до тех пор, пока вы не уйдете... Вы спрашиваете, как же мы начинаем бороться во время войны? Да ведь, гг., только во время войны они и опасны. Они для войны опасны, и именно поэтому во время войны и во имя войны, во имя того самого, что нас заставило соединиться, мы с ним теперь боремся»38. В своей речи Милюков задал тон для всех последующих дум- ских выступлений ведущих лидеров оппозиции. 3 ноября 1916 г. И. Н. Ефремов заявил, что правительство должно немедленно по- дать в отставку, ибо пребывание его у власти есть «преступное за- бвение долга перед родиной, граничащее с преступлением». По его мнению, в настоящее время уже «невозможно ограничиться одной сменой лиц, стоящих во главе управления, а необходимо коренное изменение всей нашей политической системы... Только правитель- ство, организованное на началах политической ответственности ми- нистров перед Государственной думой, может снять путы с русского зз Там же. Л. 67. 34 Там же. Л. 65. 35 Там же. Л. 64 об. 36 Там же. Л. 69 об. 37 Красный архив. Т. 1. С. 90. 38 Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия V. Стб. 46, 47. 136
народа, привлечь все действенные силы страны и благодаря создан- ному этими мерами подъему народного духа справиться со всеми угнетающими нашу родину невзгодами»39. Выступавший на этом же заседании В. А. Маклаков сказал в заключении: «Мы заявляем этой власти: либо мы, либо они. Вместе наша жизнь невозможна»40. Отметим, что в эти ноябрьские дни 1916 г. лозунг создания «ответственного министерства» стал уже общим лозунгом всей либеральной оппозиции. Путем повышения на несколько градусов своих политических лозунгов либералы намеревались предупредить революцию. «Правительство думает, что мы делаем революцию, а мы ее предупреждаем»41,— говорил на заседании Прогрессивного блока 16 ноября 1916 г. С. И. Шид- ловский. Анализируя политическое положение в стране к концу 1916 г., Милюков в своем выступлении в Думе 16 декабря подчеркнул: «Мы переживаем теперь страшный момент. На наших глазах обще- ственная борьба выступает из рамок строгой законности и возрож- даются явочные формы 1905 г.»42. Политическое движение в стра- не, считал он, снова «приобрело то единство фронта, которое оно имело до 17 октября 1905 г.». Но за эти десять лет произошли серьезные изменения. Поэтому, считал Милюков, «масштабы и формы борьбы, наверное, будут теперь другие». И в этой-то, по су- ществу уже ставшей экстремальной, ситуации «кучка слепцов и безумцев пытается остановить течение того могучего потока, кото- рый мы в дружных совместных усилиях со страной хотим ввести в законное русло. Гг., я еще раз повторяю — это еще можно сделать. Но время не ждет. Атмосфера насыщена электричеством. В воздухе чувствуется приближение грозы. Никто не знает, гг., где и когда грянет гром. Но, гг., чтобы гром не разразился в той форме, кото- рой мы не желаем, наша задача ясна — мы должны в единении с общими силами страны предупредить этот удар»43. А. И. Конова- лов, выступавший вслед за Милюковым, заявил, что к данному мо- менту уже вся Россия осознала, что «с существующим режимом, с существующим правительством победа невозможна, что основным условием победы над внешним врагом должна быть победа над внутренним врагом»44. Осознание полной безнадежности мирного исхода борьбы с пра- вительством с логической неизбежностью вело к поискам иных, не парламентских, средств воздействия на царский режим. Причем эти поиски велись как правыми монархистами, так и либералами типа А. И. Гучкова и А. И. Коновалова. Так как все эти сюжеты уже получили обстоятельное освещение в литературе, обратим вни- мание лишь на некоторые итоговые результаты. В ночь на 17 де- кабря 1916 г. небольшой группкой правых монархистов был убит любимец царской четы Григорий Распутин. В свою очередь 39 Там же. Стб. 73, 74—75. 40 Там же. Стб. 135. 41 Красный архив. Т. 1. С. 125. 42 Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия V. Стб. 1178. 43 Там же. Стб. 1178—1179. 44 Там же. Стб. 1197—1198. 137
А. И. Гучков активизировал подготовку дворцового переворота. «В обществе,— писал Милюков,— широко распространилось убеж- дение, что следующим шагом, который предстоит в ближайшем бу- дущем, будет дворцовый переворот при содействии офицеров и войска»45. Однако попытки дворцового переворота, по признанию самого Гучкова, «настолько затянулись, что не привели ни к каким реальным результатам»46. Бесплодно закончились и попытки Гуч- кова и Коновалова привлечь на свою сторону рабочую группу ЦВПК, с помощью которой они намеревались созвать рабочий съезд и даже приступить к подготовке всеобщей политической стач- ки в поддержку думской оппозиции. К началу 1917 г. лидеры либеральной оппозиции уже в полную меру почувствовали свое полнейшее бессилие изменить ход по- литических событий и будучи, по словам Милюкова, «утомлены в бесплодной борьбе» с правительством. В то время, когда требо- валась решительная воля к активным действиям, они, по при- знанию того же Милюкова, вообще упустили из своих рук «руководство событиями», которое перешло к более левым течени- ям47. Либералам уже ничего не оставалось делать, как продолжать вести словесную борьбу с правительством в стенах Таврического дворца. Выступая на заседании Думы 15 февраля 1917 г., Милю- ков, отвечая на призывы левых действовать «смело и страна будет с вами», заявил: «Гг., эти призывы, эти надежды нас глубоко трогают, но, я должен сказать, и несколько смущают. Наше слово есть уже наше дело. Слово и вотум суть пока наше единственное оружие»48. Однако на царских бюрократов словесные угрозы либералов возымели противоположное действие. Понимая, что Дума без под- держки масс является бессильным инструментом, без которого в принципе вполне можно обойтись, правительство накануне Фев- ральской революции пыталось ужесточить репрессивные меры (например, арест членов рабочей группы ЦВПК), спровоцировать выступления рабочих, а затем подавить их силой оружия. Вполне понятно, что царские министры никак не среагировали и на од- но из самых последних и наиболее ярких думских выступлений члена ЦК кадетов Ф. И. Родичева. «Мы,— заявил он 24 февраля 1917 г.,— требуем в настоящую минуту, именем голодного народа, именем народа, который боится за свою судьбу во внешней борьбе, именем этого народа мы требуем власти, достойной судеб великого народа, достойной значения той минуты, которые страна пережива- ет, мы требуем призыва к ней людей, которым вся Россия может верить, мы требуем прежде всего изгнания оттуда людей, которых вся Россия презирает»49. Но обитатели Царскосельского и Мариин- ского дворцов, предпочитавшие расправляться с народом традици- онными методами голого насилия, понимали силу не словесного, 45 Милюков П. История второй русской революции. Т. I. С. 21. 46 Падение царского режима. Т. VI. С. 262. 47 Милюков П. Н. Россия на переломе. Т. I. С. 27. 4& Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия V. Стб. 1343—1344. 49 Там же. Стб. 1714. 138
а исключительно материального воздействия. В распоряжении ли- беральной оппозиции таких сил не было. В своих показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Вре- менного правительства 4 августа 1917 г. Милюков признал: «Собы- тия 26 и 27 февраля застали нас врасплох...»50. Размышляя над этими событиями Февральской революции 10 лет спустя, Милюков свидетельствовал: «Дума не создала новой революции: для этого она была слишком лояльна и умеренна. Но она и не отвратила опасности этой революции»51. Царизм был сметен стихийными и решительными действиями масс. Но при этом было бы неверно вообще сбрасывать со счетов значение оппозиционных выступлений либералов. Своими парла- ментскими действиями они, безусловно, способствовали разоблаче- нию пороков старого самодержавного режима, а это в свою очередь вело к дальнейшему углублению кризиса «верхов», к дестабилиза- ции царского правительства. В этом процессе определенную роль сыграла и Государственная дума, которая, по словам Милюкова, «сделалась как бы аккумуля- тором общественного недовольства и могущественным рупором, че- рез который глухое и бесформенное чувство недовольства и раздра- жения возвращалось народу в виде политически осознанных, опре- деленно отчеканенных политических формул»52. И хотя, эти «либе- ральные формулы» в общем и целом носили умеренный характер, тем не менее они способствовали созданию определенного оппози- ционного настроя, формированию психологического настроения, прежде всего в тех слоях населения, которые в силу тех или иных причин еще не были затронуты влиянием революционных партий и организаций. Все это расширяло фронт революционной и оппозиционной борьбы против прогнившего царского режима, который в результа- те слияния усилий демократических масс, революционных и либе- ральных партий рухнул в невиданно короткий срок. Разумеется, участвовавшие в Февральской революции 1917 г. социальные силы и партии преследовали различные цели и по-раз- ному видели перспективу дальнейшего общественного развития страны. Тем не менее на определенном, хотя и весьма коротком, историческом отрезке времени их усилия объективно слились как бы воедино в борьбе против самодержавия, обеспечив тем самым победу второй революции в России. Таким образом, годы первой мировой войны стали завершаю- щим этапом в процессе формирования не только отдельных струк- турных элементов либеральной идеологии (война и революция), но и либеральной концепции общественного развития России в целом. Экстремальные условия войны с особой силой и остротой выявили наличие глубоких противоречий, с одной стороны, между теорети- ческим осознанием либеральными идеологами и политиками связи между войной и революцией, а с другой — их практическим не- so Падение царского режима. Т. VI. С. 351—352. 51 Милюков П. Н. Россия на переломе. Т. I. С. 11. 52 Там же. 139
приятием насильственного переворота в стране. В своей повседнев- ной политической деятельности лидеры либерализма предпринима- ли максимальные усилия к тому, чтобы предотвратить революцию в России. Во имя этого они сознательно шли на постоянные комп- ромиссы со старой самодержавной властью, рассчитывая вплоть до самого последнего момента ее существования на минимальные ус- тупки с ее стороны. Только под непосредственным влиянием Фев- ральской революции 1917 г. либералы вынуждены были изменить свой прежний политический курс. ЛЕНИН И БУХАРИН: ЛЕВОРАДИКАЛЬНОЕ КРЫЛО МАРКСИЗМА В ПЕРИОД ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ С. В. Тютюкин Первая мировая война 1914—1918 гг. стала своеобразным «про- межуточным финишем» в истории капитализма, подведя черту под целым периодом в его развитии. Это был острейший экономиче- ский, политический и духовный кризис общества, поставивший под сомнение разумность самих основ его существования. Соци- альная уродливость и антигуманность буржуазного строя, кото- рый довел миллионы людей до полного озверения и одичания, выбросил на ветер плоды их многолетнего труда, лишил уверен- ности в завтрашнем дне, была теперь настолько очевидна, что перспектива его революционного обновления становилась вполне реальной. Яростная социально-политическая борьба, которая кипела в те годы в мире, привела, однако, в итоге к компромиссному решению вопроса — отпадению в 1917 г. от капиталистической системы Рос- сии, где был начат грандиозный коммунистический эксперимент, неудачным революциям в Германии, ряде малых европейских стран, а затем и в Китае, постепенной стабилизации капитализма (на базе структурных реформ или перехода к тоталитарным режи- мам) и, наконец, к повторению в 1939—40-х годах всего цикла войн и революций на новой, расширенной основе. Ретроспективно оценивая шансы революционеров и реформи- стов в 1914—1918 гг., следует подчеркнуть, что сложившаяся тогда в мире ситуация была крайне противоречивой. С одной стороны, война привела к грандиозной вспышке национализма и шовинизма, которая развела народы по их «национальным квартирам», засло- нила на время классовые антагонизмы, подняла на щит идею граж- данского мира во имя победы над внешним врагом. С другой — та же война, оказавшаяся на редкость затяжной, изнурительной и кровопролитной, создала в массах совершенно новую психологию «военного коммунизма» с присущими ей настроениями максима- лизма, нетерпения, всеобщего уравнительства, ориентацией на на- силие и прямое революционное действие. Так создавалась мощная 140
социально-психологическая база того нового, коммунистического течения, которое стало складываться в условиях войны в ряде со- циалистических партий, в первую очередь в РСДРП. Больше того, среди революционеров появились в это время уль- тралевые элементы, на фоне которых даже Ленин выглядел едва ли не «консерватором». Одной из самых ярких фигур этого типа был Н. И. Бухарин. Совпавшие в 1988 г. по времени 100-летие со дня его рождения и полная политическая реабилитация дали толчок к появлении? серии книг, статей и документальных публикаций1, ав- торы которых далеко не всегда следовали, к сожалению, принципу историзма и элементарной научной объективности. При этом преж- нее очернительство и клевета в адрес Бухарина сменились потоком безудержной апологетики и очередным замалчиванием всего того, что не укладывалось в заново сконструированный тогда образ вели- кого ленинца и большевика-мученика. Мы далеки от того, чтобы перечеркнуть или умалить значение акта нашего пусть запоздалого, но очень нужного нравственного покаяния перед Бухариным, которого сейчас с новым изменением политической конъюнктуры очень многие опять готовы считать (на этот раз вместе с Лениным) «врагом народа», гибель которого в 1938 г. в лучшем случае лишь искупила его страшный коммунисти- ческий грех. Поэтому историкам придется еще не раз вернуться к оценке деятельности Бухарина на различных отрезках историче- ского пути, пройденного нашей страной и партией большевиков, и сказать правду не только о его выдающихся способностях и траги- ческой судьбе, но и о таких чертах Николая Ивановича, как идей- ная неустойчивость, политический импрессионизм, причудливое со- четание в его менталитете гуманистического и авторитарного нача- ла, чередовании попыток «прислониться» к сильному вождю (будь то Ленин или Сталин) и бунта против него. К началу первой мировой войны за плечами у Ленина и Буха- рина были уже почти два года личного знакомства, сотрудничество в самых разных партийных делах, несомненная взаимная симпатия и такой же взаимный интерес, дополнявшиеся неподдельным вос- хищением молодого большевика своим партийным лидером. В 1912—1914 гг. Бухарин выполнял различные поручения большеви- стского заграничного центра, писал в «Правду» и журнал «Просве- щение», готовил материалы для выступлений рабочих депутатов IV Государственной думы. Известный диссонанс в его отношения с Лениным внес в 1914 г. лишь эпизод, связанный с «делом Малиновского». Бухарин привлек внимание Ленина к дошедшей до него информации о подозритель- ном поведении Малиновского, но доказать связи последнего с поли- цией тогда не смог. Между тем Ленин явно покровительствовал в то время Малиновскому, считая его способным рабочим вожаком, в которых так остро нуждались большевики. Лишь после того, как 1 Пионером здесь был американский историк Стивен Коэн (в переводе на русский его книга «Бухарин. Политическая биография. 1888—1938* была выпущена в 141
Февральская революция 1917 г. сделала достоянием гласности по- лицейские архивы, Малиновский был открыто объявлен провокато- ром и в 1918 г. по приговору суда расстрелян. После начала войны Бухарин, как и Ленин, подвергся кратко- временному аресту, а затем вместе с женой, Н. М. Лукиной, пере- брался в Швейцарию. Здесь они обосновались сначала в Лозанне, а затем в местечке Божи возле Кларана. Бухарин восстановил связь с Лениным и поддержал основные положения его антивоенной платформы, выразив готовность взяться за разработку таких важных теоретических вопросов, как экономические корни импе- риализма, соотношение интернациональных и национальных тен- денций в политике буржуазии, империализм и диктатура проле- тариата и т. д. Отметим, что Бухарина нисколько не смущал ленинский максимализм в постановке вопроса о равной ответст- венности крупнейших европейских держав за развязывание войны, о необходимости продолжения классовой борьбы пролетариата не- зависимо от положения дел на фронтах, о превращении войны империалистической в войну гражданскую и крахе II Интернацио- нала. Однако он не скрывал, что, несмотря на общность исходных позиций, ему хотелось бы по-своему расставить некоторые акцен- ты, изменить отдельные ленинские формулировки, сделать боль- шевистскую антивоенную платформу более понятной и созвучной настроениям рядовых партийцев, в чем-то сгладить ее чересчур ос- трые углы, а в чем-то, наоборот, придать ей более радикальное звучание. Так, в январе 1915 г. он предложил Ленину откорректировать лозунг поражения «своего» правительства в империалистической войне, который при желании мог быть истолкован как призыв к конкретным практическим действиям в пользу Германии. По мне- нию Бухарина, вопрос о поражении России как «меньшем зле» должен был ставиться сугубо академически как политический про- гноз, а не как партийная директива, обязывающая большевиков не только словом, но и делом способствовать поражению царской ар- мии. Тактика пролетариата, подчеркивал Бухарин, должна стро- иться независимо от расчетов на победы или поражения той или иной армии, того или иного генерального штаба. Поэтому вопрос о победе или поражении России он не считал существеннейшим эле- ментом большевистской антивоенной платформы, делая акцент на превращении войны империалистической в войну гражданскую, т. е. в революцию. Надо сказать, что в своих сомнениях, связанных с тактикой ре- волюционного пораженчества, Бухарин был далеко не одинок. Ло- зунг поражения, несомненно, задевал патриотические настроения людей и не воспринимался не только широкими массами, но и мно- гими революционерами, отвергавшими путь к революции, идущий через национальное унижение как естественное следствие военных поражений. Если же добавить к этому, что конкретное содержание «революционного пораженчества» было раскрыто Лениным на пер- вых порах явно недостаточно, то не приходится удивляться, что да- же у части большевиков лозунг поражения особого энтузиазма ни- 142
когда не вызывал. Нельзя, в частности, признать случайным, что в листовках большевистских комитетов, распространявшихся в 1914—1917 гг. в России, этого лозунга просто не было. Вот почему обращение Бухарина к Ленину по данному вопросу было вполне оправданным и стало дополнительным аргументом в пользу более детального рассмотрения проблемы «пораженчества» в большевист- ской периодике. Безусловно, имели под собой основания и некоторые недоуме- ния, высказанные Бухариным в связи с выдвинутым Лениным осенью 1914 г. лозунгом создания республиканских Соединенных Штатов Европы (СШЕ). Движение за европейскую интеграцию на революционно-демократической основе началось еще в 40-х годах XIX в. и было связано с именами Виктора Гюго, Мадзини, Гари- бальди, Бакунина. Среди марксистов явно утопическая для конца XIX в. идея создания Соединенных Штатов Европы связывалась с победой ожидавшейся тогда пролетарской революции. Ее сторонни- ками были Ф. Энгельс, К. Каутский, О. Бауэр и др. В то же время существовала и иная, чисто пацифистская интерпретация СШЕ как союза западно-европейских стран, отказывающихся от применения силы в межгосударственных отношениях, заключающих между со- бой разного рода торгово-экономические соглашения и противосто- ящих, таким образом, США или Японии. Характерно, что до начала первой мировой войны большевики не включали лозунг СШЕ в свой агитационно-пропагандистский арсенал, и появление его осенью 1914 г. в ленинской антивоенной платформе выглядело достаточно неожиданным. Вдобавок Ленин почему-то не счел нужным прокомментировать и разъяснить его на страницах издававшейся в Швейцарии большевистской газеты «Со- циал-демократ», оставив многих большевиков-практиков в полном недоумении относительно того, что реально стоит за этим призы- вом. Он лишь оговорил, что созданию СШЕ должно предшество- вать революционное свержение монархий в России, Германии и Австро-Венгрии, оставив в стороне все более конкретные вопросы, связанные с реализацией этого плана. Таким образом, Бухарин со своими вечными «наивными» воп- росами, на которые он был большой мастер, снова нащупал слабое место в ленинской аргументации. В самом начале февраля 1915 г. он спрашивал Н. К. Крупскую: «Когда речь идет в “Социал-демок- рате" о Соединенных Штатах Европы, идет ли речь о социалисти- ческих или о буржуазных Соединенных Штатах? (По-моему, Сое- диненные Штаты буржуазные, равно как и германская республика, очень похожи на лозунги разоружения и арбитражей)»*. Иначе го- воря, Бухарин подталкивал Ленина к тому, чтобы тот прямо сказал о республиканских социалистических Соединенных Штатах Евро- пы как итоге европейской пролетарской революции, что косвенно 2 Известия ЦК КПСС. 1989. № 11. С. 208. Как известно, большевики крайне отри- цательно относились в то время к различным формам пацифизма, идее разоруже- ния, третейских судов для урегулирования международных конфликтов и т д., считая, что все это лишь уводит пролетариат в сторону от прямого революционно- го пути. 143
означало бы и признание пролетарско-социалистического характера предстоящей революции в России. Однако здесь формальная логика вступала в явное противоре- чие с реальными фактами, поскольку ясно было, что перепрыгнуть через буржуазно-демократический этап революции в России невоз- можно. Очевидно, именно поэтому Ленин и предпочитал тогда не ставить все точки над i в решении данной проблемы, тогда как Бу- харину — и его никак нельзя осуждать за это — хотелось, наобо- рот, полной ясности и четкости в трактовке лозунга СШБ. Так или иначе, данный вопрос также нуждался в дальнейшем обсуждении и обдумывании. Сами по себе подобные расхождения во взглядах Бухарина и Ленина не представляли собой ничего из ряда вон выходящего и вполне могли быть ликвидированы или сглажены в ходе товари- щеской дискуссии. Однако как раз в это время на рубеже 1914—1915 гг. жившие по соседству с Бухариным в Божи больше- вики Н. В. Крыленко и Е. Ф. Розмирович втянули его в историю, вызвавшую заметное охлаждение Ленина к Бухарину. Дело в том, что, располагая некоторыми материальными возможностями, они предложили Бухарину организовать выпуск газеты «Звезда», кото- рая должна была выходить параллельно с ленинским «Социал-де- мократом». Неопытный в житейских делах, легко возбудимый и до- верчивый Бухарин быстро согласился на участие в новом издании, даже не подозревая, что Ленин воспримет такое решение, принятое без согласования с ЦК РСДРП, как нарушение партийной дисцип- лины. Однако случилось именно последнее. Сегодня этот конфликт, повлекший за собой длинную перепи- ску, взаимные упреки и объяснения, может показаться многим на- думанным и даже не заслуживающим серьезного внимания. Однако в тех условиях, в которых находилась в то время большевистская эмиграция (недостаток средств и литературных сил, бешеные на- падки со стороны идейных противников, необходимость максималь- ного единства партийных рядов), акция Бухарина и его товарищей действительно могла показаться Ленину несколько подозрительной. Он явно усмотрел в ней желание создать конкурирующий печат- ный орган с несколько отличной от «Социал-демократа» политиче- ской линией и собственными корреспондентами в России. Явно не понравилось Ленину и то, что Заграничное бюро ЦК узнало о пла- нах создания новой газеты совершенно случайно и по существу бы- ло поставлено перед фактом сепаратных действий со стороны Буха- рина, Крыленко и Розмирович. В конце концов Бухарину как будто удалось убедить Ленина в «невинности» своей затеи, однако от выпуска «Звезды» пришлось отказаться. Думается, что этот конфликт во многом подготовил по- чву для открытой конфронтации между Лениным и Бухариным на Бернской конференции заграничных большевистских организаций, состоявшейся 27 февраля — 4 марта 1915 г. Молодые, горячие и в чем-то не в меру самонадеянные большевики-эмигранты из Божи решили открыто выступить с критикой ряда ленинских теоретиче- ских положений. В свою очередь Ленин, видимо, не считал больше 144
нужным щадить их самолюбие и решил занять достаточно жесткую позицию «единодержавного» партийного лидера, что не исключало, впрочем,— и в этом состояла сила Ленина — учета тех замечаний Бухарина, в которых он видел какое-то рациональное зерно. Бухарин и его товарищи прибыли в Берн уже к концу работы конференции вместе с Г. Л. Пятаковым и Е. Б. Бош, которые неза- долго перед этим бежали из сибирской ссылки через Японию и США и потому получили прозвище «японцев». Бухарин, Крыленко и Розмирович представили своей проект резолюции, в которой бы- ла зафиксирована их позиция по ряду принципиальных вопросов, включенных в большевистскую антивоенную платформу. Часть из них уже поднималась в письмах Бухарина к Ленину, часть стави- лась впервые. Так, предлагалось дополнить лозунг превращения войны империалистической в войну гражданскую лозунгом мира, считать недопустимым агитировать за поражение России и прямо связать лозунг Соединенных Штатов Европы с призывом к социа- листической революции3. Кроме того, Бухарин выступил в Берне с докладом, где подчер- кивалось, что в эпоху империализма во всех передовых «странах на повестке дня стоит завоевание пролетариатом политической власти и поэтому мелкая буржуазия, прежде всего крестьянство, уже не может играть революционной роли и быть союзником пролетариа- та, как в 1905 г. Слушая выступление Бухарина, Ленин резюмиро- вал его в своих записях так: «Революционное движение уперлось в тупик: “двигаться на всех парах к социалистической революции". Иного выхода нет. “Не по-старому, не длинное развитие*4, т. е. не через демократический этап, а на “перманентную войну (империа- лизма)" должна быть “одна реакция пролетариата: социалистиче- ская революция44». И далее: «Полная аналогия перед социалистиче- ской революцией на Западе — и демократической революцией в России»4. Однозначно рассматривая эпоху империализма как канун миро- вой пролетарской революции, Бухарин выступал и против ле- нинских призывов к практической реализации права наций на самоопределение, считая их уступкой национализму и возражая против статьи Ленина «О национальной гордости великороссов», якобы противоречившей последовательному пролетарскому интер- национализму. Формально Бухарин выступал на конференции только от своего имени, поскольку ни приехавшие с ним в Берн из Божи товарищи, ни «японцы» открыто его не поддержали. Тем не менее Ленин от- несся ко всем замечаниям Бухарина очень внимательно и предло- жил включить его в состав комиссии, которая должна была оконча- тельно отредактировать текст резолюций конференции. При этом не подлежит сомнению, что он искренне стремился в то время к ком- промиссу, прекрасно сознавая, к каким последствиям приведет рас- кол и без того немногочисленных сил большевистской эмиграции. з См.: Очерки по истории Октябрьской революции. М.; Л., 1927. Т. 1. С. 381—382. 4 Большевик. 1932. № 22. С. 92—93. 10 Первая мировая война 145
В результате работы редакционной комиссии ряд первоначаль- ных формулировок проекта резолюций был значительно смягчен. Так, комиссия сочла нужным оговорить, что в каждой воюющей стране (а не только в России) борьба с правительством не должна останавливаться перед возможностью военного поражения этой страны в результате возникновения в ней революционной ситуа- ции. Правда, далее в тексте резолюции говорилось, что поражение России при всех условиях представляется наименьшим злом, по- скольку ее победа привела бы к усилению не только самого цариз- ма, но и всей мировой реакции5. Нельзя не признать, что последняя оценка страдала преувели- чением, ибо царизм тогда уже не играл доминирующей роли в сис- теме международных отношений. В то же время максимализм Ле- нина демонстрировал его твердую решимость последовательно идти по интернационалистскому пути: в то время как западно-европей- ские социалисты старались найти любой повод, чтобы как-то оп- равдать собственную страну, Ленин, наоборот, готов был даже сгу- стить краски при характеристике отрицательных сторон царизма, но не давать повода заподозрить себя в какой-либо апологетике су- ществующих на родине порядков. На Бернской конференции Ленин согласился также провести в соответствии с пожеланиями Бухарина различие между абстракт- ным «буржуазным» пацифизмом и лозунгом мира, сочетающимся с призывом к революции. Был достигнут и компромисс при редакти- ровании резолюции о превращении войны империалистической в войну гражданскую. С одной стороны, Ленин удовлетворил жела- ние Бухарина ярче оттенить тот момент, что гражданская война — это не просто продолжение классовой борьбы в новых условиях, связанных с войной, а именно революция, т. е. борьба пролетариа- та с оружием в руках за экспроприацию класса капиталистов в пе- редовых капиталистических странах, за демократическую револю- цию в России, за республику — в отсталых монархических странах вообще. С другой стороны, «в пику» Бухарину в резолюции Берн- ской конференции проводилось четкое различие между социалисти- ческими и демократическими революциями, а также между передо- выми и более отсталыми странами, причем специально оговарива- лось, что Россия стоит пока накануне демократического, а не соци- алистического переворота. Что касается вопроса о лозунге Соединенных Штатов Европы, то ряд возражений, в том числе и со стороны Бухарина, с которы- ми Ленин столкнулся на Бернской конференции, заставил его отло- жить окончательное решение до проведения дискуссии по данной проблеме. В то же время конференция совершенно недвусмысленно выска- залась против издания самостоятельной божийской газеты «Звез- да». В качестве своеобразной компенсации Бухарин и «японцы» получили весной 1915 г. согласие Заграничного бюро ЦК РСДРП на издание на паритетных началах с ЦК журнала «Коммунист», 5 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 26. С. 166. 146
куда в соответствии с пожеланиями Бухарина и Пятакова решено было пригласить не только большевиков, но и ряд видных публи- цистов из числа европейских левых социалистов, а также Троцко- го. Средства на издание нового теоретического органа дали «япон- цы», а в редакционную коллегию вошли Ленин, Зиновьев, Буха- рин, Пятаков и Бош. При этом трое последних перебрались в июле 1915 г. в Стокгольм, поскольку именно Швеция была в то время главным каналом связи между заграничным большевистским цент- ром и Россией. Летом 1915 г. Бухарин сосредоточился на работе над большой статьей «Мировое хозяйство и империализм», предназначенной для журнала «Коммунист». Формально оставаясь в рамках традицион- ного для теоретиков II Интернационала взгляда на империализм как внешнюю политику финансового капитала, Бухарин уделил особое внимание проблеме государственного капитализма, посколь- ку считал огосударствление экономики и трестирование ведущими тенденциями развития современного мирового хозяйства. Именно ему принадлежит очень удачный, по мнению Ленина, термин «сра- щивание», характеризующий процесс слияния банковского и про- мышленного капиталов. Не могла не понравиться Ленину и крити- ка Бухариным каутскианской теории «ультраимпериализма», его вывод о том, что эпоха империализма неминуемо закончится штур- мом твердынь капитализма миллионными армиями пролетариата всех стран, т. е. мировой революцией6. Время внесло неумолимые коррективы в трактовку всех этих вопросов. Уверенность большевиков в победе мировой революции оказалась иллюзорной, процесс перестройки мировой ймпериали- стической системы пошел сложными, извилистыми путями, а «уль- траимпериализм» оказался куда более реальным, чем это представ- лялось Ленину и Бухарину, программа которых отражала лишь од- ну из возможных альтернатив общественного развития. Тем не ме- нее стратегический курс большевиков, хотя и в урезанном, дефор- мированном, а затем и извращенном виде, получил свою частич- ную реализацию в 1917 г. и в последующий период, что делает ра- боты Ленина и Бухарина не только литературными памятниками, но и важными политическими документами той эпохи, когда они создавались. Журнал «Коммунист» со статьей Бухарина вышел из печати в августе 1915 г., но автор решил продолжить работу над этой темой и превратить статью в книгу с тем же названием. В конце 1915 г. обширная рукопись была готова, и Бухарин обратился к Ленину с просьбой написать к ней предисловие. Ленин выполнил эту прось- бу, однако посланная в Россию рукопись книги затерялась в дороге и была опубликована лишь в 1918 г. Краткое предисловие Ленина (декабрь 1915 г.) было выдержано в самых лестных для Бухарина тонах и не содержало каких-либо принципиальных критических возражений автору7. 6 См.: Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. M., 1989. С. 92—93. 7 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 27. С. 93—98. 10* 147
Накануне Циммервальдской международной социалистической конференции, состоявшейся в Швейцарии в сентябре 1915 г. без участия Бухарина, был решен и вопрос о лозунге Соединенных Штатов Европы. Несмотря на то, что запланированной на Берн- ской конференции заграничных секций РСДРП весной 1915 г. дис- куссии о лозунге СШЕ по разным причинам не получилось, Ленин, тщательно взвесив все «за» и «против», пришел к выводу, что ло- зунг следует снять. Он исходил при этом из того, что не нужно связывать руки революционерам отдельных стран ожиданием обще- европейского антиимпериалистического восстания, предлагая, нао- борот, использовать фактор усиления неравномерности вызревания объективных и субъективных предпосылок революции в том или ином регионе в интересах международного революционного процес- са в целом. Ленин считал, что, поскольку капиталистическая система как таковая уже вполне созрела для перехода к социализму, мировая революция может начаться в любом ее «слабом звене» с перспекти- вой последующего распространения на другие страны и континен- ты, причем в механизме этой цепной реакции существования роль отводилась таким факторам, как международная пролетарская со- лидарность, экономическая помощь более развитых революционных государств более отсталым и даже революционная война с силами империализма. Таким образом, отказ Ленина от лозунга СШЕ от- нюдь не означал замены традиционного марксистского курса на ев- ропейскую, а потом и мировую революцию курсом на победу соци- алистической революции в одной, отдельно взятой стране, как пы- тался позже представить дело Сталин в полемике с Троцким. Речь шла лишь о более гибком, адекватном реалиям XX в. и вместе с тем подлинно глобальном, свободном от всякого европоцентризма, подходе к проблеме всемирного социалистического переворота, сто- ронниками которого (разумеется, с теми или иными оттенками взглядов) были и Маркс, и Ленин, и Троцкий, и Бухарин. Последний, в частности, допускал даже возможность вторжения русской революционной армии (если в России произойдет револю- ция) в Германию при условии сочувствия этой революционной миссии со стороны по крайней мере передовой части немецих рабо- чих8. Поражает своей жесткостью и схема вероятного развития со- бытий в России, изложенная Бухариным в одном из писем Ленину осенью 1915 г. «Теперь — не сегодня, так завтра — у нас общеев- ропейский — если не мировой — пожар. Но социалистическая ре- волюция Запада разбивает национально-государственные границы. Мы ее должны поддержать в этом отношении... Объективно вполне возможно включение нашей крупной индустрии и капиталистиче- ских имений плюс заводы, обрабатывающие сельскохозяйственную продукцию, в общеевропейскую социалистическую систему, тем бо- лее что она ... уже организована через европейские банки. Кресть- ян поставим в зависимость через индустриализацию сельского хо- 8 См.: Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ). Ф 2. Оп. 5. Ед. хр. 573. Л. 6—7. 148
зяйства. Они против нас не пойдут, будут индифферентны. А если бы даже и пошли,— мы бы сумели всем европейским скопом с ни- ми расправиться. Русский империализм мы задушили бы своим со- циализмом в корне»9 * *. Стокгольмская группа большевиков во главе с Бухариным явно стремилась занять в партийной эмиграции особое положение, при- чем особенно активными в этом плане были «японцы». В ноябре 1915 г. у них возникла идея получить статус особой комиссии при ЦК, в задачи которой входили бы связь между Заграничным бюро ЦК РСДРП и большевистскими организациями в России, издание и пересылка на родину агитационно-пропагандистской литературы, включая листовки, а также сношения от имени ЦК со шведскими левыми социал-демократами. Однако Ленину такие претензии по- казались абсолютно необоснованными и он восстал против них са- мым решительным образом. Одновременно 19 ноября 1915 г. Ленин получил тезисы о праве наций на самоопределение, подписанные Пятаковым, Бош и Буха- риным. Авторы исходили из того, что справедливое демократиче- ское решение национального вопроса в рамках капитализма якобы невозможно и поэтому лозунг самоопределения наций утопичен и, более того, вреден, поскольку сеет иллюзии, лишь сбивающие с толку рабочих. С победой же социалистической революции, как считали авторы тезисов, такие категории, как «отечество», «на- ция», «национальное государство», станут анахронизмом. Правда, Бухарин и его товарищи готовы были поддержать антиимпериали- стические восстания в колониях, поскольку они объективно помога- ют пролетариату в странах-метрополиях. Тем не менее дух нацио- нального нигилизма, которым веяло от тезисов трех авторов* на- столько противоречил общедемократической части программы РСДРП, что не могло не вызвать крайне отрицательной реакции со стороны Ленина. Но и в это время Бухарин писал Зиновьеву: «Позиция Ильича (и ЦК вообще) есть самая правильная из всех имеющихся социал- демократических направлений. И никогда я не протестовал, чтобы меня самого зачисляли в “ленинцы". Наоборот, я сам* всегда это подчеркивал по той простой причине, что сие наименование, равно как имя Ильича, есть определенное знамя, под которым я иду и хочу идти»*®. В создавшихся условиях обе стороны проявляли повышенную нервозность, причем особенно агрессивно были настроены Пятаков и Бош, предъявлявшие Ленину и Зиновьеву все новые и новые тре- бования в связи с проектом продолжения издания журнала «Ком- мунист». Зиновьев и подключившийся к конфликту Шляпников го- товы были проявить по отношению к стокгольским оппозиционерам определенную уступчивость, но Ленин был неумолим. «“Комму- нист" стал вреден. Его надо прекратить...».— писал он в марте 1916 г. Шляпникову11. 9 РЦХИДНИ. Ед. хр. 781. Л. 3. Ответ Ленина на это письмо нам неизвестен. Ю РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 10. Ед. хр. 27208. Л. 2. И Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 49. С. 194. 149
Между тем в апреле 1916 г. Бухарин, Пятаков и еще двое рус- ских социал-демократов были арестованы в Стокгольме за участие в антивоенном социалистическом конгрессе, что вызвало большую обеспокоенность Ленина. Полтора месяца Бухарин провел в тюрь- ме, затем его выпустили, но в августе он был вынужден уехать в Осло, а затем в Копенгаген. В это время его и без того сложные от- ношения с Лениным еще более обострились из-за статьи об отно- шении марксистов к империалистическому государству, написанной им для нового большевистского издания «Сборник “Социал-демок- рата**» летом 1916 г. Статья Бухарина, полученная Лениным в августе 1916 г., назы- валась «К теории империалистического государства». Автор очень ярко нарисовал картину того, как современное буржуазное государ- ство душит своими «заграбастыми лапами» живое тело общества, и сформулировал следующую альтернативу: «либо рабочие организа- ции, подобно всем организациям буржуазии, врастут в общегосу- дарственную организацию и превратятся в простой придаток госу- дарственного аппарата, либо они перерастут рамки государства и взорвут его изнутри, организуя собственную государственную власть (диктатура)». По мнению Бухарина, на глазах растет вероятность второго ис- хода, связанного с «интернациональной революцией социализма». Исходя из этого, он считал, что социал-демократам следовало бы особо подчеркнуть свою «принципиальную враждебность государ- ственной власти». Пролетариат, писал Бухарин, «разрушает госу- дарственную организацию буржуазии, использует ее материальный остов, создает свою временную государственную организацию вла- сти», а в конце концов отменит и свою собственную диктатуру, вбивая раз и навсегда «осиновый кол» в могилу государства12. Ознакомившись с этой статьей, Ленин посоветовал Бухарину дать ей «дозреть», ибо отдельные положения в ней были, по его мнению, недостаточно продуманы. Свой отказ опубликовать статью он мотивировал тремя обстоятельствами: перегруженностью сбор- ника материалами, полученными из России; наличием в статье Бу- харина значительного раздела о государственном капитализме, ко- торый может быть опубликован в одном из легальных русских из- даний; неточностью ряда формулировок по принципиальным теоре- тическим вопросам13. Поскольку Бухарин не последовал совету Ленина и частично опубликовал свою работу в ряде скандинавских и немецких социа- листических изданий, Ленин вынужден был вступить с ним в пуб- личную, хотя и достаточно сдержанную по тону, полемику. При этом он подчеркивал, что социалисты стоят за использование бур- жуазного государства и его учреждений в борьбе за освобождение рабочего класса и что определенной формой государства будет и диктатура пролетариата. Что касается «взрыва» государства, о ко- тором писал Бухарин, то подобный термин Ленин считал неудач- 12 Революция права: сборник первый. M., 1925. С. 30—32. 13 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 49. С. 294. 150
ным, ибо так ставили вопрос анархисты, а не марксисты14. Не- сколько позже, на рубеже 1916—1917 гг., Ленин пришел к выводу, что новая власть, которая возникнет после пролетарской револю- ции, должна принципиально отличаться от власти буржуазии и по содержанию, и по форме. «Замена старой (“готовой") государст- венной машины и парламентов Советами рабочих депутатов и их доверенными лицами. В этом суть!»15— читаем мы в знаменитой «Синей тетради» Ленина с материалами по проблеме «Марксизм, государство, революция». В это время Ленин — и не без влияния со стороны Бухарина — сам интенсивно взялся за изучение проблемы государства. 19 февраля 1917 г. он писал И. Ф. Арманд, что пришел «к очень интересным и важным выводам гораздо больше против Каутско- го, чем против Н. Ив. Бухарина (который, однако, все же не- прав, хотя и ближе к истине, чем Каутский). Ужасно хотелось бы написать об этом: выпустить бы № 4 «Сборника “Социал- демократа“» со статьей Бухарина и с моим разбором его малень- ких ошибок и большущего лганья и опошления марксизма у Ка- утского»16. Таким образом, Ленин уже смягчил в то время свои прежние оценки взглядов Бухарина. По крайней мере он стал понимать, что подталкивало последнего к столь радикальной и непривычной для марксистов постановке вопроса о «взрыве» государства, хотя по- прежнему не разделял крайностей бухаринской позиции. Задуман- ную статью Ленину написать тогда не удалось, но замысел свой он частично реализовал в оставшейся, к сожалению, тоже не завер- шенной работе «Государство и революция», где развил взгляды на диктатуру пролетариата как государство типа Парижской Коммуны с перспективой его последующего отмирания. При этом Ленин сде- лал акцент на необходимости слома победившим пролетариатом старой военно-бюрократической государственной машины, обслу- живавшей интересы эксплуататорских классов, и замене ее госу- дарством, защищающим интересы трудящихся и активно участвую- щим в строительстве нового общества. В ряде других работ этого периода Ленин подчеркивал, что часть старого учетно-распредели- тельного аппарата, регулирующего функционирование экономики страны, может быть после соответствующей реорганизации исполь- зована новым, пролетарским государством. Жизнь показала, что в реальной действительности большевикам пришлось сохранить в несколько обновленном виде гораздо боль- шую часть старого государственного аппарата, чем можно было предположить накануне Октября. Не удалось осуществить ни заме- ну постоянной армии всеобщим вооружением народа, ни выбор- ность чиновников и сокращение оплаты их труда, ни эффективный контроль над бюрократией со стороны народных масс. Суровая про- за жизни оказалась сильнее революционной романтики и далеко идущих планов большевиков. 14 Там же. Т. 30. С. 227—228. 15 Там же. Т. 33. С. 321. 16 Там же. Т, 49. С. 390—391. 151
Более спокойно взглянул на прежние споры с Лениным по это- му вопросу и сам Бухарин. Публикуя в 1925 г. рукопись своей ста- рой статьи о государстве, он разъяснял, что неверно было бы при- писывать ему непонимание в 1916 г. роли диктатуры пролетариата как формы государственной власти после победы социалистической революции. Вместе с тем Бухарин признавал, что недостаточно развил тогда эту тему. В свое оправдание могу сказать, писал Бу- харин, что это была реакция на повальное воспевание буржуазного государства социал-реформистами, при котором, естественно, было сосредоточить все внимание на вопросе о «взрыве» этой машины. В предисловии к публикации Бухарин вспоминал: «Когда я при- ехал из Америки в Россию и увидел Надежду Константиновну (это было на нашем нелегальном VI съезде, и в то время В. И. (Ленин.— Авт.) скрывался), ее первыми словами были слова: «В. И. просил Вам передать, что в вопросе о государстве у него нет теперь разно- гласий с Вами»17. Ленин действительно погорячился, обвиняя своего молодого оп- понента в полуанархизме и даже в анархизме, ибо из текста руко- писи бухаринской статьи это обвинение (если не считать отдельных не совсем удачных формулировок) не вытекало. Недаром Бухарин с грустным недоумением писал Ленину: среди скандинавских соци- алистов я считаюсь руководителем антианархистской кампании, а Вы меня ругаете анархистом18. В дальнейшем оказалось, что пресловутый бухаринский «взрыв» буржуазного государства и марксистская формула революционного слома старой буржуазной государственной машины и замены ее диктатурой пролетариата, которой придерживался Ленин, были го- раздо ближе друг к другу, чем это могло показаться на первый взгляд, а сам Бухарин после Октября стал ничуть не меньшим «го- су дарствен ником», чем Ленин. Кстати говоря, «взорвано» в Совет- ской России было всего предостаточно и даже больше, чем нужно. Беда, однако, заключалась в том, что строительство социализма в одной, отдельно взятой отсталой стране не могло идти без постоян- ного усиления государственного начала, причем новая, революци- онная по форме государственная машина оказывалась часто не луч- ше, а хуже старой: она была более громоздкой, дорогостоящей и менее компетентной. Жизнь отбросила наивные иллюзии о том, что каждая кухарка научится управлять государством, а советские чиновники будут по- лучать столько же, сколько получают квалифицированные рабочие. К поистине страшным деформациям общественного строя привело сращивание партийных и государственных структур, партийного и советского аппарата. Но все это выходит уже далеко за рамки дис- куссии между Лениным и Бухариным в 1916 г., хотя последнему, безусловно, нельзя отказать в проницательности, когда он предуп- реждал, какой страшной силой становится в XX в. государство. Бу- харин только не знал тогда, что он выступает в роли Кассандры и и См.: Революция права. С. 5. 18 См.: Большевик. 1932. № 22. С. 88. 152
по отношению к еще не родившемуся пролетарскому государству, которое он тогда, как и все марксисты, явно идеализировал, В октябре 1916 г. Бухарин решил уехать в США. Он не принял ленинскую критику в свой адрес, но в его прощальном письме Ле- нину была просьба не доводить дело до разрыва. «Мне очень было бы тяжело, сверх сил тяжело,— писал он,— если бы совместная работа, хотя бы и в будущем, стала невозможной. К Вам я питаю величайшее уважение, смотрю на Вас как на своего учителя рево- люции и люблю Вас»19. 14 октября 1916 г. Ленин ответил Бухарину большим письмом, в котором повторил свою точку зрения на статью последнего о го- сударстве, но заверил Николая Ивановича в том, что Заграничное бюро ЦК всегда высоко ценило его, несмотря на «шатания» по воп- росу о программе-минимум и демократии. Заканчивалось письмо довольно длинным (из девяти пунктов) перечнем поручений, кото- рые Бухарин должен был выполнить в Америке20. Вновь Ленин и Бухарин встретились уже после победы Октяб- ря, когда ученик стал одним из ближайших соратников своего учи- теля, хотя временами вновь превращался в его яростного оппонен- та. «Бунт» молодого Ленина против идейной «диктатуры» Плехано- ва закончился в свое время их полным разрывом. Бухарин остался большевиком и стал одним из самых крупных идеологов, работав- ших над обоснованием советской модели социализма. Его жизнь, как и жизнь Ленина, дает и сегодня богатый материал для раз- мышлений об исторических судьбах марксизма и России. К ВОПРОСУ О МОРАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОМ состоянии РУССКОЙ АРМИИ В 1917 г. А. П. Жилин В общем комплексе проблем, связанных с историей первой ми- ровой войны, есть немало таких, которые вызывают особый инте- рес. К их числу относится изучение роли и места русской армии в сложной и противоречивой политической жизни страны накануне октября 1917 г. Настроения, моральный дух солдатских масс в 1917 г. в период переломных испытаний во многом предопределили последующие судьбы России. Борьба за армию занимала главное место в стратегии всех политических сил. Однако анализ настрое- ний солдатских масс в армии в целом не стал еще самостоятельной темой, а рассматривался в научной литературе в основном в контексте борьбы большевиков за армию1. В работах советских историков давно утвердилась ленинская концепция, согласно ко- торой разлагали армию не большевики, как это утверждали их 19 См.: Большевик. 1932. № 22. С. 87—88. 20 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 49. С. 309—310. 1 См. работы: X. М. Астрахана, Л. С. Гапоненко, П. А. Голуба, С. Г. Капшукова, П. В. Козлова, В. И. Миллера, И. И. Минца, X. И. Муратова, И. Ф. Петрова, Я. Г. Темкина, Г. А. Трукана, М. С. Френкина, Н. М. Якупова и других. 153
оппоненты, а правящие классы, буржуазия, лидеры соглашатель- ских партий, своей антинародной политикой подрывавшие обороно- способность страны. «Разлагали армию те, кто объявил эту войну великой,— писал В. И. Ленин,—... мы армии не разлагали, а го- ворили: держите фронт,— чем скорее вы возьмете власть, тем легче ее удержите»^. Он же в другом случае утверждал, что партия большевиков могла гордиться тем, что исполнила свой долг, «разлагая силы нашего классового врага, отвоевывая у него во- оруженные массы рабочих и крестьян для борьбы против эксплуа- таторов»2 3. В последние годы под влиянием развернувшейся полемики о методах борьбы большевиков за власть в литературе широкое рас- пространение получил тезис эмигрантской историографии об иск- лючительной ответственности большевиков за развал армии, под- рыв ее устоев. Существование этих противоположных взглядов диктует необ- ходимость более углубленного изучения эволюции настроений в ар- мии. Это позволит осмыслить причины возрастания роли народных масс, и в частности солдат, в общественной жизни, особенно в ре- шающие, поворотные моменты между февралем и октябрем 1917 г. В России в 1917 г. одним из таких моментов стало проведение по- следней крупной летней наступательной операции на Восточном фронте. Летом 1917 г. именно вопрос о наступлении армии стал центральным, не столько военным, сколько политическим или, как неоднократно подчеркивал В. И. Ленин, вопросом «перелома всей русской революции»4. Краткому рассмотрению настроений в армии в этот период и посвящена данная работа. Напомним, что, вступая в мировую войну, Россия имела одну из самых крупных кадровых армий среди стран противоборствую- щих коалиций. В предвоенные годы военное министерство, Гене- ральный штаб осуществили ряд военных программ и реформ, на- правленных на улучшение организационной структуры армии, уве- личение ее численности, технического оснащения и повышения ее боеспособности. Русский Генеральный штаб разработал соответст- вующие современному характеру войны принципы военного искус- ства, наставления и руководства по боевой подготовке войск. Вы- сшее военное руководство России сделало немало также в области планирования войны. В своих расчетах оно исходило из представ- ления о сложности характера вооруженной борьбы, необходимости ее всестороннего обеспечения. Конечно, в подготовке вооруженных сил существовали серьез- ные недостатки и просчеты. Тем не менее накануне войны Россия располагала достаточно мощной армией, способной решать слож- ные стратегические задачи. На всем протяжении войны русские во- оруженные силы вели активные боевые операции, не раз спасая со- юзнические армии от разгрома. С первых дней войны русский — Восточный — фронт стал одним из основных фронтов. Русская ар- 2 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 36. С. 115. з Там же. Т. 40. С. 8—9. 4 Там же. Т. 32. С. 301. 154
мия, в первый период войны принявшая на себя удары германо-ав- стрийских сил, предоставила своим западным союзникам по Антан- те — Англии и Франции — необходимое время и возможность для развертывания военно-экономического потенциала5. В коалиционной стратегии Антанты вооруженные силы Рос- сии в самые тяжелые годы мирового противоборства — 1914— 1916 гг.— играли решающую роль в разгроме военных сил герман- ского блока. Это в значительной степени и предопределило резуль- тат мировой войны. Выпавшие на долю русской армии тяжелые ис- пытания потребовали от ее личного состава и прежде всего от мно- гомиллионных солдатских масс высоких боевых и моральных ка- честв — верности долгу и присяге, выносливости и самоотвержен- ности, решительности и стойкости, мужества и отваги. Правитель- ство, опираясь на эти качества солдат русской армии, рассчитывало в какой-то степени компенсировать недостаточное материально- техническое оснащение войск, уравновесить силы в борьбе с эконо- мически более развитым врагом. Важным итогом идеологической подготовки к войне, проделан- ной всеми наличествующими тогда средствами, был высокий патри- отический подъем в стране накануне августа 1914 года. 96 % под- лежащих призыву явились на мобилизационные приемные комис- сии. Если до объявления общей мобилизации численность воору- женных сил России составляла 1 423 000 человек, то после ее осу- ществления, давшей армии прибавление в 3 115 000 человек и про- ведения дополнительных призывов к концу 1914 г. в строю оказа- лось свыше 6,5 млн человек6. Всего за годы войны было мобилизо- вано около 15,5 млн человек. По своему составу русская армия бы- ла в основном крестьянской. За три с половиной года войны из де- ревни были призваны свыше 12,8 млн человек7. Как отмечал быв- ший профессор императорской военной академии, генерал Н. Н. Головин в работе, посвященной военным усилиям России в мировой войне, политическое мировоззрение многомиллионной сол- датской массы в первые годы войны полностью определялось фор- мулой «За Веру, Царя и Отечество». Для русских народных масс в начале войны она была своего рода политическим обрядом. Характеризуя народные настроения в 1914 г. Головин писал: «Первым стимулом, толкавшим все слои населения России на бранный подвиг, являлось сознание, что Германия сама напала на нас... Угроза Германии разбудила в народе социальный инстинкт самосохранения. Другим стимулом борьбы, оказавшимся понятным нашему простолюдину, явилось то, что эта борьба началась из не- обходимости защищать право на существование единокровного и единоверного сербского народа. Это чувство отнюдь не представля- ло собой того “панславизма“, о котором любил упоминать кайзер Вильгельм, толкая австрийцев на окончательное поглощение сер- 5 См.: Лютов И. С., Носков А. М. Коалиционное взаимодействие союзников по опыту первой и второй мировых войн. М., 1988. С. 61. 6 Россия в первой мировой войне 1914—1918 гг (в цифрах). М., 1925. С. 18; Емец В. А. Очерки внешней политики России 1914—1917. М., 1977. С. 95. 7 Россия в первой мировой войне 1914—1918 гг. (в цифрах). М., 1925. С. 49. 155
бов. Это было сочувствие к обиженному младшему брату... Это чувство защитника обиженных славянских народов нашло свое вы- ражение в слове “братушка", которым наши солдаты окрестили во время освободительных войн болгар и сербов и которое так и пере- шло в народ. Теперь вместо турок немцы грозили уничтожением сербов — и те же немцы напали на нас. Связь обоих этих актов была совершенно ясна здравому смыслу нашего народа»8. К 1917 г. армия претерпела существенные изменения. Прежде всего почти полностью выбыл в результате кровопролитных боев кадровый состав. Верховное командование, готовясь к ведению кратковременной войны, не берегло ни офицерских, ни унтер-офи- церских кадров, вливая их в ряды действующих частей. Как отме- чал генерал А. И. Деникин, «с течением времени, неся огромные потери и меняя 10—12 раз свой состав, войсковые части, по пре- имуществу пехотные, превращались в какие-то этапы, через кото- рые текла непрерывно человеческая струя, задерживаясь недолго и не успевая приобщиться духовно к военным традициям части»9. Возникший в ходе войны кризис в снабжении армии вооруже- нием, особенно тяжелой артиллерией, боеприпасами вынуждал воз- мещать этот недостаток более интенсивным использованием живой силы. В начале 1916 г. начальник штаба верховного главнокоман- дующего генерал М. В. Алексеев в своем выступлении в Ставке за- являл, что поскольку русская армия не имеет такой могучей артил- лерии, как ее союзники, то «придется брать количеством пехо- ты»10 *. Именно нехватка необходимого количества снарядов, осо- бенно в первые два года войны, была, как писал Е. Барсуков, исс- ледовавший эволюцию русской артиллерии в годы войцы, «одной из серьезных причин военных неудач на русском фронте и, в част- ности, чрезмерных потерь пехоты»11. Огромные жертвы, плохое снабжение вооружением, неудачи на фронте, особенно в ходе кампании 1915 г., серьезно отразились на моральном состоянии армии и всей страны, вызвав политический кризис. Как на фронте, так и в тылу у многих закрадывалось со- мнение в конечном успехе в войне. Брожение докатилось до глубо- кого тыла. В середине июня 1915 г. серьезные волнения произошли в Москве. Дело приняло такие размеры, что властям пришлось прибегнуть к вооруженной силе. В широких слоях населения посте- пенно рассеивались иллюзии относительно официально декларируе- мых целей войны. Официальные сводки штабов и армий свидетельствуют об изме- нении в отношении солдат к войне, о падении дисциплины в вой- сках. Главным, основным в настроениях армии на фронте станови- лось стремление к миру, скорейшему окончанию чуждой народу длительной и кровопролитной войны. Стремление солдат к скорей- шему окончанию войны проявлялось в различных формах. Широ- 8 Головин И. Н. Военные усилия России в мировой войне. Париж, 1939. Т. 2. С. 122—123. 9 Деникир А /Г ^Очерки русской смуты. Репринтное воспроизведение. Т. 1, вып. 1. ю Лютов И. С., Носков А. М. Указ. соч. С. 59. и Барсуков Е. Русская артиллерия в мировую войну. М., 1938. Т. 1. С. 351. 156
кий размах приобретало братание, дезертирство. Всюду в воинских частях, в офицерских собраниях в присутствии командиров, в шта- бах и т. д. говорилось о негодности правительства, о придворной грязи12. Вскрывая причины кризисного положения, охватившего в 1916 г. страну и армию, министр внутренних дел А. Д. Протопопов отмечал: «Финансирование расстроено, товарообмен нарушен, про- изводительность страны — на громадную убыль ... пути сообщения в полном расстройстве. Наборы обезлюдили деревню, остановили землеобрабатывающую промышленность, ощутился громадный не- достаток рабочей силы ... Города голодали, торговля была задавле- на, постоянно под страхом реквизиций. Единственного пути к уста- новлению цен — конкуренции — не существовало ... Армия уста- ла, недостатки всего понизили ее дух...»13. Показательно, что в феврале 1917 г. ни один из главнокомандующих фронтами не смог выделить сколько-нибудь надежных частей для спасения династии Романовых. Вот что телеграфировал Николаю II главнокомандую- щий Западным фронтом генерал А. Е. Эверт: «Ваше величество, на армию в настоящем ее составе при подавлении внутренних беспо- рядков рассчитывать нельзя. Ее можно удержать лишь именем спа- сения России от несомненного порабощения злейших врагов роди- ны при невозможности вести дальнейшую борьбу. Я принимаю все меры к тому, чтобы сведения о настоящем положении дел в столи- цах не проникали в армию, дабы оберечь ее от несомненных вол- нений. Средств прекратить революцию в столицах нет никаких»14. Пришедшее в ходе революции к власти Временное правительст- во, взяв курс на продолжение мировой войны, приступило к подго- товке наступления русской армии в соответствии с решениями со- юзнических конференций в Шантильи и Петрограде, разработав- ших общий стратегический план кампании 1917 г. Согласно этому плану предусматривалось осуществление согласованных наступа- тельных действий армиями Антанты, которые должны были «вес- тись с наивысшим напряжением и с применением всех наличных средств, дабы создать такое положение, при котором решающий ус- пех союзников был бы вне всякого сомнения»15. Союзники оказы- вали сильное давление на Временное правительство, требуя уско- ренной подготовки и проведения наступления русской армии для того, чтобы облегчить положение своих войск, потерпевших круп- ное поражение на Западном фронте в апреле 1917 г. (“операция Нивеля"). Вопрос о наступлении русской армии и для союзников России весной 1917 г. перестал быть только военно-стратегическим вопро- сом. Правительства Франции, Англии, Италии, обеспокоенные про- исходящими в России революционными событиями, видя в них од- ну из главных причин, повлиявших на усиление классовой борьбы 12 См.: Деникин А. И. Указ. соч. С. 36. 13 Милюков П. И. Воспоминания. Нью-Йорк, 1955. Т. 2. С. 259. и Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев, документы. 2-е изд. Л., 1927. С. 238—239. 15 Конференция союзников в Петрограде в 1917 г. // Красный архив. 1927. Т. 1/20. 157
в своих странах, требовали от Временного правительства ускорен- ной подготовки и проведения наступления. Они также считали, что наступление на фронте должно стать наступлением на революцию. Глава американской специальной миссии, побывавшей в России ле- том 1917 г., Э. Рут в беседе с сотрудником газеты «Новое время» заявил, что победа на фронте и укрепление положения правитель- ства это две стороны единой задачи'6. Решение о наступлении на русско-германском фронте обуслов- ливалось не только требованиями союзников. Напуганное усили- вавшейся классовой борьбой в стране, дальнейшим революционизи- рованием армии, Временное правительство исходило прежде всего из необходимости достижения своих внутриполитических целей. Расчет организаторов наступления сводился к следующему: в слу- чае успеха наступление упрочило бы власть Временного правитель- ства, отвлекло внимание масс от острых внутриполитических про- блем, но самое главное— успешное наступление, по мнению его организаторов, позволило бы разогнать Советы и солдатские коми- теты, принять репрессивные меры против выходящих из подчине- ния армейских частей. Активную роль в подготовке наступления играли меньшевики и эсеры. Их представители на многочисленных митингах и собраниях солдат заявляли, что Временное правительство стремится к дости- жению мира без аннексий и контрибуций, что наступление якобы необходимо во имя защиты революции. Большевики со своей стороны выдвинули радикальную програм- му революционного решения этой проблемы, последовательно про- водя намеченный ими курс на подготовку и проведение социали- стической революции. Стремление к разрушению прежней власти неизбежно толкало их к разложению старой армии. Армия стала ареной острой политической борьбы. Комитеты создавались на всех фронтах и в военных округах. Образование в войсках солдатских комитетов явилось значительным шагом углубления в воинской среде классовой дифференциации, вовлечения солдатских масс в политическую борьбу. Революционизирующее воздействие в армии особенно усили- лось после опубликования в марте 1917 г. приказа № 1 Петроград- ского Совета рабочих и солдатских депутатов. Один из важнейших пунктов приказа гласил: во всех политических выступлениях воин- ская часть подчиняется Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам. Приказы военной комиссии Государственной ду- мы должны были выполняться только в тех случаях, когда они не противоречили приказам и постановлениям Совета рабочих и сол- датских депутатов. Все оружие переходило в распоряжение и под контроль ротных и батальонных комитетов и не выдавалось офице- рам даже по их требованию16 17. 9 марта военный министр Гучков в письме генералу Алексееву писал: «Прошу верить, что действительное положение вещей тако- 16 Новое время. 1917. 27 июня. 17 См.: Революционное движение в русской армии (27 февраля — 24 октября 1917 года). Сб. док. М., 1968. С. 20—21. 158
во: Временное правительство не располагает какой-либо реальной властью и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, кои допускает Совет рабочих и солдатских депутатов, который рас- полагает важнейшими элементами реальной власти, так как вой- ска, железные дороги, почта и телеграф в его руках. Можно прямо сказать, что Временное правительство существует лишь пока это допускается Советом рабочих и солдатских депутатов. В частности, по военному ведомству ныне представляется возможным давать лишь те распоряжения, которые не идут коренным образом вразрез с постановлениями вышеназванного Совета»18. Итак, если Времен- ное правительство не потеряло окончательно своего влияния над армией, то в первую очередь этим оно было обязано меньшевикам и эсерам, оказавшимся у руководства Петроградским Советом, большинства местных Советов, а также фронтовых, армейских, полковых и ротных комитетов. В то же время по отношению к высшему командному составу армии Временное правительство само вело разрушительную поли- тику. В марте — октябре 1917 г. в отставку были уволены 374 ге- нерала. Увольнению подвергались в первую очередь представители высшего армейского руководства. Из 225 полных генералов русской армии, состоявших на службе к началу Февральской революции, Временным правительством были уволены 68 человек. Временное правительство присвоило это звание лишь 7 генералам19. Главным критерием была политическая благонадежность. Оценивая резуль- таты деятельности правительства по «чистке» генералитета, офицер Генерального штаба генерал-майор Э. А. Верцинский писал: «По- путно с небольшим числом слабых начальников было уволено зна- чительное число средних и даже хороших... Гораздо хуже был кос- венный вред, получившийся от назначения не по кандидатским спискам, а по каким-то особым соображениям, что поощряло к карьеризму и интригам»20. Моральное состояние войск в целом после февральской револю- ции характеризовалось, по мнению генералитета, тем, что пережив громадный нервный подъем, как офицеры, так и солдаты, в новых условиях жизни еще не нашли себя, не определили своей линии поведения, что порождало взаимное недоверие и непонимание. «Офицеры,— отмечал в своем рапорте главнокомандующий Запад- ным фронтом генерал В. И. Гурко,— не доверяют солдатам, так как чувствуют в них грубую силу, которая легко может обратиться против них самих; солдаты видят в офицере барина и невольно отождествляют его со старым режимом. Полное лишение офицеров дисциплинарной власти выбило у них почву из-под ног»21. Особое беспокойство у организаторов наступления вызывали принявшие массовый характер отказы продолжать войну. Почти во всех донесениях, докладах, рапортах, поступавших в Ставку с 18 Зайончковский А. М. Стратегический очерк войны 1914—1918. 4. VII. Кампания 1917 года. M., 1923. Прил. № 3. С. 121. 19 Русский Вестник. 1992. № 19. 20 Верцинский Э. А. Год революции. Воспоминания офицера Генерального штаба. Таллинн, 1929. С. 15. 21 ЦГВИА. Ф. 2003. On. 1. Д. 65. Л. 428. 159
фронта, отмечались многочисленные случаи выступлений солдат против продолжения войны. «В армиях развивается пацифистское настроение,— докладывал главковерх Алексеев военному министру в письме от 16 апреля.— В солдатской массе зачастую не допуска- ется мысли не только о наступательных действиях, но даже и о подготовке к ним, на каковой почве происходят крупные наруше- ния дисциплины, выражающиеся в отказе солдат от работ по соо- ружению наступательных плацдармов»22. Определенная часть высшего командования армии откровенно рассчитывала в ходе наступления подготовить почву для установле- ния в стране военной диктатуры, которая одним ударом покончила бы с большевиками и Советами. Командующий Черноморским фло- том адмирал А. В. Колчак говорил: «...Наступление, к чему бы оно ни привело, будет “водой на нашу мельницу“. Если победа будет на нашей стороне, авторитет командного состава поднимется в ре- зультате успешно проведенной операции. Если будет поражение, все впадут в панику и обвинят в поражении большевиков, а нам дадут в руки власть...»23. На состоявшемся 1 мая в Ставке совеща- нии представителей верховного командования, его участники вы- нуждены были признать, что «общее настроение армии — мир во что бы то ни стало»24. Приказы офицеров выполнялись постольку, поскольку они соответствовали решениям солдатских комитетов. В результате совещания командующие пришли к единодушному ре- шению осуществить наступление на фронте, видя в нем единствен- ное средство «спасения» армии и России. Представители верховного командования прекрасно понимали, что ни они сами, ни Временное правительство в существующем составе не смогут организовать наступление армии без помощи «социалистов» — меньшевиков и эсеров. При этом генералы исходили из того, что меньшевики и эсеры, несмотря на разглагольствования о «мире без аннексий и контрибуций», фактически поддерживали политику продолжения войны. К тому же, как отметил начальник Генерального штаба П. И. Аверьянов, «с лицами из Советов рабочих и солдатских де- путатов сговориться можно»25 26. Учитывая это, участники совещания высказывались за необходимость создания коалиционного прави- тельства, надеясь с помощью министров-социалистов и используя их влияние в солдатских массах, двинуть армию в наступление. Они не обманулись в своих надеждах. В опубликованной 6 мая декларации коалиционного Временного правительства наряду с обе- щанием скорейшего достижения всеобщего мира без аннексий и контрибуций, указывалось, что важнейшей задачей Временного правительства является укрепление боевой силы армии «как в обо- ронительных, так и в наступательных действиях»2®. После майского совещания на фронте началась усиленная под- готовка к наступлению. В ходе ее большое место отводилось мо- 22 Революционное движение в русской армии в 1917 году. М.» 1968. С. 61. 23 Верховский А. И. На трудном перевале. М., 1959. С. 275. 24 Стратегический очерк войны 1914—1918 гг. Ч. 7. С. 133—151. 25 Заиончковский А. м. Указ. соч. Прил. № 6. С. 147. 26 Революционное движение в России в мае — июне 1917 г. Док. и мат. М., 1959. С. 229. 160
рально-политической обработке солдатских масс. Широкий размах приобрела так называемая словесная кампания. По армии разъез- жали из числа представителей партий, входивших во Временное правительство, агитаторы, пытавшиеся убедить солдат, что путь к миру лежит через взятые окопы противника. На фронт посылалось большое число брошюр, воззваний, листовок, в которых кадеты, меньшевики и эсеры обосновывали необходимость наступления. Для всей этой пропагандистской литературы были типичны лозун- ги: «Итак, мир после победы — вот самый скорый мир. Лучшая оборона — в наступлении»27. В приказе главнокомандующего армиями Юго-Западного фрон- та генерала А. Е. Гутора, отданном войскам накануне наступления с несвойственным для подобных документов пафосом говорилось: «Народ посылает Вас вперед с красными знаменами революции, чтобы Вы защитили и укрепили драгоценный дар свободы и заста- вили врага заключить мир, которого хочет вся русская демокра- тия — мир без захватов и контрибуций, на основе самоопределе- ния народов. В наступающие дни решится не только судьба войны, но и судьба добытой свободы и самого существования нашего оте- чества...»28. С неменьшим усердием агитировали за наступление и представители «союзной демократии». В России побывали извест- ные лидеры западных социалистов: А. Гендерсон, Э. Вандервельде, А. Тома и другие. Они стремились любой ценой сохранить боевой дух России, опасаясь, что появление пацифистских настроений по- сле февральской революции может стать гибельным для продолже- ния войны. Эти опасения были небезосновательны. С решительными отказами перейти в наступление выступили многие части Северного, Западного, Юго-Западного и Румынского фронтов. Приказы командования, касавшиеся перегруппировки войск и подготовки наступательных действий, обсуждались солда- тами на митингах и почти всегда не выполнялись. В некоторых ча- стях недовольство солдат было настолько велико, что дело доходи- ло до убийств офицеров, требовавших продолжения активных дей- ствий на фронте. Депутаты Государственной Думы А. М. Маслен- ников и П. М. Шмаков, обобщая свои наблюдения о морально-бое- вых качествах солдат Юго-Западного фронта, признавали, что сол- даты более не рвутся в бой29. Представляет интерес высказывание генерала М. В. Алексеева, руководившего русской армией в первые месяцы после февральской революции. В письме военному министру А. И. Гучкову от 16 ап- реля он писал: «Нам нужно ... всем, всей России, всем партиям без различия их программ громко сказать: Родина в опасности. Громко и открыто заявить России о тех язвах, которые разлагают ее ар- мию, и немедленно лечить их. С большим удивлением читаю отче- ты безответственных людей о “прекрасном" настроении армии. За- чем? Немцев не обманем, а для себя — это роковое самооболыце- 27 Капустин М. И. Солдаты Северного фронта в борьбе за власть Советов. М., 1957. 28 РГВИА. Ф. 2067. On. 1. Д. 170. Л. 307. 29 Головин Н. Н. Указ. соч. С. 226. 11 Первая мировая война 161
ние. Надо называть вещи своими именами, и это должны сделать Временное правительство, трезвая печать, общество, все партии, пользующиеся авторитетом масс, и коим дорога свобода народов, населяющих Россию»30. На объединенном совещании главнокоман- дующих фронтами, членов Временного правительства и представи- телей Исполнительного комитета Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов 4 мая была дана следующая общая характе- ристика морального состояния армии: «Господствующее настроение в армии — жажда мира... Стремление к миру является настолько сильным, что приходящие пополнения отказываются брать воору- жение — “зачем нам, мы воевать не собираемся44»31. Командующий 10-й армией Западного фронта генерал Н. М. Ки- селевский, анализируя состояние вверенных ему войск, в письме от 14 июня главнокомандующему Западным фронтом А. И. Деникину, отмечал: «Настроение войск, предназначенных для атаки, застав- ляет сомневаться в том, пойдут ли они в атаку, но даже выполнят ли они приказ о занятии исходного положения... Вероятность успе- ха или, вернее, вероятность того, состоится ли атака, можно опре- делить только так: “авось пойдут44. Я обязан сказать Вам: армия еще тяжко больна ... чтобы исполнить тот великий подвиг, быть может последний, которого требует от нее Родина. Быть может, об- щая обстановка политическая и стратегическая такова, что наме- ченная операция должна быть выполнена во что бы то ни стало, что осуществление ее необходимо даже в том случае, если бы на- дежды на наступательный порыв пехоты не увеличились, что риск- нуть ею надо было бы даже в предвидении ее полной неудачи. В таком случае, конечно, никаких разговоров быть не может и все чины армии, сохранившие сознание долга перед Родиной, свой долг выполнят. Но если успех или неудача этой операции могут ото- зваться на дальнейших судьбах России, то позволительно ли ее предпринимать, зная, что успех ее в такой большой степени зави- сит от того “авось44, размер которого не поддается никакому уче- ту?»32 33. Командование Западным фронтом, напуганное размахом солдатских волнений, вынуждено было снять с передовой и отвести в тыл до 30 тыс. человек3* С каждым днем на фронте увеличивалось число антивоенных выступлений. И если в марте — апреле солдатские массы стихийно боролись с лозунгом q продолжении войны, то уже в период непос- редственной подготовки летнего наступления в мае — начале июня командование русской армии все чаще и чаще сталкивалось с орга- низованными сознательными отказами солдат идти в наступление. Все это не могло не беспокоить Временное правительство и верхов- ное командование. Для того, чтобы укрепить свое влияние в армии, сохранить над ней контроль, правительство, генералитет использо- вали различные средства, хотя единства по многим вопросам до- стигнуто не было. 30 Революционное движение в русской армии в 1917 г. Сб. док. М., 1968. С. 62—63. 31 Деникин А. И. Указ. соч. Т. 1. Вып. 2. С. 52. 32 РГВИА. Ф. 55. Оп. 5. Д. 1. Лл. 12—14. 33 Стратегический очерк войны 1914—1918 гг. М., 1923. Ч. 7. С. 154. 162
Принятая Временным правительством в мае «Декларация прав военнослужащих», уравнивавшая военнослужащих в правах с гражданским населением, закреплявшая за солдатами право сво- бодно и открыто высказывать свои политические, религиозные, со- циальные взгляды, быть членом любой организации, общества или союза, была отрицательно встречена верховным командованием. Приверженцы жесткой воинской дисциплины не могли смириться с введением новых порядков. По их мнению «Декларация» явилась последним гвоздем, заколачиваемым в гроб русской армии34. Со своей стороны верховное командование выдвинуло собствен- ную программу спасения армии. 21 мая верховный главнокоманду- ющий генерал Алексеев направил правительству телеграмму, в ко- торой говорилось о необходимости немедленного восстановления военно-полевых судов, приведения приговоров суда в исполнение без всяких смягчений и изъятий, расформирования ненадежных ча- стей, отказавшихся исполнять боевые распоряжения, возвращения командирам дисциплинарной власти. «Только при такой постановке вопроса,— писал Алексеев,— возможно водворение в армии поряд- ка и возвращение утраченной дисциплины. Увещания, воззвания действовать на массу не могут. Нужны власть, сила, принуждение, страх наказания. Без этого армия существовать при своем данном составе не может. Считаю своим священным долгом сказать об этом честно и настойчиво. Развал внутренний достиг крайних пре- делов, дальше идти некуда. Войско стало грозным не врагу, а Оте- честву»35. Массовые отказы солдат продолжать войну привели командова- ние к мысли о необходимости создания надежных ударных частей из добровольцев. В приказе нового главковерха генерала Брусилова от 14 июня отмечалось, что организация ударных частей подняла бы воодушевление, наступательный порыв в армии и в стране, все- лила бы в армию веру, «что весь свободный русский народ идет с нею в бой за свободу и скорый мир»36. Но приступая к формирова- нию ударных частей, командование преследовало и другую, пожа- луй, более важную цель. В условиях нараставшего революционного движения оно рассчитывало, что эти отборные части послужат той силой, которая поможет восстановить «порядок» в армии, явится опорой в борьбе с революцией. Генерал Брусилов в своем письме от 8 июля 1917 г., адресован- ном главнокомандующим фронтами, обосновывал необходимость создания добровольческих частей прежде всего угрозой надвигаю- щейся гражданской войны. «Большевизм сделал свое дело,— отме- чал верховный главнокомандующий,— и армия, в значительной своей части отравленная ядом этой пропаганды, не только не спа- сает свободу, но оставаясь непасомым стадом, погубит ее. Настало время действовать энергично и приложить все усилия, дабы сбе- речь армию и довести до Учредительного собрания что-либо строй- 34 Зайончковский А. М. Стратегический очерк войны 1914—1918 гг. Ч. VII. Кампа- ния 1917 г. М., 1923. С. 157. 35 РГВИА. ф. 366. On. 1. Д. 17. Л. 32—32 об. 36 Там же. Д. 90. Л. 23. И* 163
ное, а не банду вооруженных людей». Создание добровольческих частей, по мнению Брусилова, диктовалось также тем, что «с по- следним выстрелом на фронте все, что теперь удается удержать в окопах, ринется в тыл, и притом с оружием в руках»37. Главнокомандующие фронтами высказали различные мнения о целесообразности организации частей «долга перед родиной», но в констатации близости полного развала армии они были, единодуш- ны. Однако если большинство из них основную причину этого по- ложения объясняло исключительно пропагандой крайне левых те- чений, то главнокомандующий Западным фронтом генерал Дени- кин высказал особое мнение. В своем ответе он писал: «Позволю себе не согласиться с мнением, что большевизм явился решитель- ной причиной развала армии: он нашел лишь благодарную почву в систематически разлагаемом и разлагающемся организме»38. Формирование ударных революционных батальонов из добро- вольцев тыла началось еще в мае на Юго-Западном фронте, а за- тем на других фронтах. В начальный период формирования удар- ных частей под влиянием патриотической пропаганды защиты ре- волюции и отечества солдаты целых дивизий, бригад, полков объ- являли себя ударными. Однако эти начинания не могли получить развития: темп, которым шло углубление революции, не давал вре- мени для надлежащей организации. Как отмечал А. И. Деникин, «на призыв вступить в ударные части могли откликнуться только элементы умеренности и порядка... кому просто опостылела безра- достная, опошленная до крайности, полная лени, сквернословия и озорства полковая жизнь»39. Вскоре же, особенно во время непос- редственной подготовки к наступлению и в ходе самого наступле- ния, когда командование стало