/
Автор: Фучикова Г.
Теги: повесть биографии художественная литература воспоминания журналистика
Год: 1974
Текст
ГУСТА
ФУЧИКОВА
ВОСПОМИНАНИЯ
О ФУЧИКЕ
Сокращенный перевод
с чешского
Издательство «Прогресс*
Москва 1974
Предисловие Б. ПОЛЕВОГО
Редактор Н. АРОСЕВА
_ 70304-190
Ф 81—74
006 (01)—74
Издательство «Прогресс», 1974
НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОБ ЭТОЙ КНИГЕ И ЕЕ АВТОРЕ
В международной журналистике военных лет,
богатой героическими фигурами, нет более яркого
и благородного образа, чем Юлиус Фучик. Его
«Репортаж с петлей на шее» навсегда останется
великолепным примером журналистского служения
делу Победы.
Со дня первой публикации этой книги прошли
десятилетия, но интерес к ней не только не погас,
но и не потускнел — каждое новое поколение мо¬
лодых людей прижимает эту книгу к сердцу.
Сейчас просто как-то и не представишь себе
страну, где бы книгу эту не знали и не читали. Де¬
сятки изданий. Миллионные тиражи. Очереди в
библиотеках. Каков-то он был, Юлиус Фучик? Как
прожил он свою жизнь за пределами того ее отрезка,
который он сам так ярко описал в своем великом
последнем репортаже? Каким было его детство,
юношество? Как сложился такой характер, как
закалилась такая воля? Кто был его учителем в
жизни, в борьбе, в революции?
Множество таких вопросов задает себе читатель
в часы, когда, плененный силою бессмертного ре¬
портажа, с волнением перелистывает страницы.
Ответ на эти вопросы в книге, которую Вы, чи¬
татель, держите сейчас в руках. Имя автора этой
© Издательство «Прогресс», 1974
1*
3
книги — Густа — знакомо Вам по самому репор¬
тажу. Она одна из скромных героинь фучиковского
повествования. Густа — жена Юлиуса, его друг, его
товарищ по партии, его соратник по борьбе. Это
человек, деливший с ним все тяготы и опасности
антифашистского коммунистического подполья.
То обстоятельство, что Густа была для Юлиуса
не просто женой, или, как говорится, спутницей
жизни, а соратницей по борьбе, сделало ее книгу
не мемуарами, на которые она тоже, разумеется,
имеет право, но боевым, убедительным и очень
действенным произведением. Эта книга как бы лите¬
ратурно иллюстрирует многие интересные страницы
героической истории славной Коммунистической пар¬
тии Чехословакии.
Вскоре после войны в Праге, еще переживающей
радость своего освобождения, нам, группе совет¬
ских журналистов, еще не снявших военную форму,
довелось познакомиться с Густой Фучиковой. Нам
рекомендовал ее профессор Зденек Неедлы, добрый
и давний друг Советского Союза и советского народа.
«Поговорите с этой женщиной, узнаете удивительные
вещи»,— сказал он нам. В те дни знаменитый ре¬
портаж Юлиуса еще не только не был переведен на
русский язык, но не был издан и в Чехословакии.
Из уст Густы Фучиковой мы узнали историю жизни,
борьбы и героической гибели ее мужа. И уже тогда,
при этом знакомстве, всех нас поразила сила
любви, которой были проникнуты, овеяны и со¬
греты рассказы Густы о павшем борце, ее предан¬
ность делу мужа, ее вера в победу великого дела,
за которое он отдал свою жизнь.
Потом, когда «Репортаж с петлей на шее» был
издан книгой и я смог прочитать его на русском
языке, я был восхищен меткостью и точностью
устных рассказов Густы. Я как бы снова знакомился
4
и с ней, этой маленькой храброй женщиной, в ко¬
торой под хрупкой миловидной внешностью скры¬
вался волевой боец.
С тех пор прошло много лет. И вот теперь, читая
книгу самой Густы, я рад сказать Вам, читатель, что
и в качестве литератора она оказалась достойной
своего мужа. Это правдивая книга. Это бесхитрост¬
ный портрет талантливого репортера. Это повесть
о его жизни, о его работе, о его борьбе, о его неу¬
томимом служении делу коммунизма, о его любви
к первому в мире социалистическому государству.
Да, любовь к СССР, вера в Советский Союз, вера
в советских людей, вера в страну, где, по меткому
выражению Фучика, завтра Чехословакии стало уже
вчерашним днем, является одной из привлекательных
черт всего творчества Фучика. И эта вера осталась
лейтмотивом книги Густы Фучиковой.
Верю, знаю, что все, кто любят Юлиуса Фучика,
все, кому дорого его литературное наследие, с ин¬
тересом и благодарностью прочтут эту книгу Густы
Фучиковой.
Борис Полевой
В ЧЕХОСЛОВАЦКОЙ РЕСПУБЛИКЕ
Я СТАЛ КОММУНИСТОМ.
ПОТОМУ ЧТО НЕ МИРИЛСЯ
И НЕ МОГ МИРИТЬСЯ С ТОГДАШНИМИ
УСЛОВИЯМИ жизни.
Я УБЕЖДЕН, ЧТО ПОСЛЕ ЭТОЙ ВОЙНЫ
НАСТАНУТ ДРУГИЕ ВРЕМЕНА.
БЫЛО БЫ БЕЗУМИЕМ ОПЯТЬ ДОПУСТИТЬ
К ВЛАСТИ ТЕХ ЛЮДЕЙ.
КОТОРЫЕ РУКОВОДИЛИ ПЕРВОЙ РЕСПУБЛИКОЙ
И ПРИВЕЛИ МОЙ НАРОД К КАТАСТРОФЕ.
ЧТОБЫ ЭТОГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ.
Я И БОРОЛСЯ В ПОДПОЛЬЕ.
ИНЫМИ СЛОВАМИ,
МОЯ ПОДПОЛЬНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
БЫЛА БОРЬБОЙ
ЗА СОЗДАНИЕ БУДУЩЕГО СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО
ЧЕХОСЛОВАЦКОГО ГОСУДАРСТВА.
Ответ Юлиуса Фучика
нацистскому следователю Келльрунгу
на допросе 20 мая 1943 года.
книга
ПЕРВАЯ
книга
ПЕРВАЯ
Перевод Я. Куниной и В. Суханова
GUSTA FUČÍK0VÁ
ŹIVOT S JULIEM FUČİKEM
Praha 1971
© Перевод на русский язык «Прогресс», 1974
ПРОЛОГ
Страшным воспоминани¬
ем останутся для меня ночи 7, 8 и 9 сентября 1943
года...
За несколько дней до этого произошел большой
воздушный налет на Плётцензее *. Бомбы разру¬
шили часть внешней тюремной стены, один корпус
сгорел. Пятеро узников бежали. Это были фран¬
цузы. Четверых вскоре схватили. Пятый, которому
не удалось убежать далеко, сдался сам в безумном
расчете на помилование. Его тоже казнили. Ввиду
создавшейся «опасной ситуации» в тюрьме III Плёт¬
цензее, где находилось около 400 человек, пригово¬
ренных к смерти, министерство издало секретный
приказ, согласно которому все заключенные должны
были быть в ближайшие ночи «умерщвлены».
Я хорошо знал многих из этих людей и посещал
их на протяжении нескольких месяцев. Большин¬
ство из них были участниками чешского подпольного
движения. Они были из разных городов и принад¬
лежали к разным классам; к смерти их приговари¬
вали небольшими группами по пять-шесть человек...
Пока я жив, не забуду удивительного мужества
этих людей, когда в сумерки, 7 сентября, началось
их истребление.
Ночь была холодной. Темнота порой озарялась
взрывами бомб. По небу метались лучи прожекто¬
ров. Заключенных построили в несколько рядов.
Они сначала не понимали, что с ними собираются
* Тюрьма в Берлине. — Прим. автора.
11
делать. Потом поняли. Их вызывали по восемь
человек и увозили.
Те, до кого очередь еще не дошла, стояли почти
без движения. Только иногда шепотом говорили со
мной или с моим католическим коллегой. Я ста¬
рался по крайней мере записать их адреса и по¬
следние пожелания. Но ни одному из них не раз¬
решили написать прощальное письмо. Мы, священ¬
ники, даже не имели времени дать им последнее
утешение или прочитать краткую молитву.
Один из заключенных утратил самообладание.
В бурном порыве жажды жизни он закричал и бро¬
сился на землю, отбиваясь руками и ногами. На¬
прасно. Четверо сильных охранников навалились
на него и потащили...
Чехи шли на смерть за свободу своей страны не¬
сломленными, а это нелегко. Тысячи нитей связывали
их с жизнью. Я знал их семейное положение; не
было, пожалуй, ни одного, чью жену или детей
я не видел бы на фотографиях. Это были люди бо¬
гатой души, полные надежд. Их вырвали из полити¬
ческой и национально-освободительной борьбы на¬
рода.
Заключенных вешали. Процедуры повешения я
никогда не видел; она происходила за закрытыми
дверями. Мне позволено было провожать осужден¬
ных до этой камеры. Врач все время уверял, что,
как только у повешенного нарушается кровообра¬
щение, он мгновенно теряет сознание, смерть же
наступает от перелома шейных позвонков...
Казни приходилось проводить при свете свечей:
подача электроэнергии была прекращена. Только в
восемь часов утра выбившиеся из сил палачи делали
перерыв, чтобы вечером, со свежими силами, возоб¬
новить свою работу...
За три эти сентябрьские ночи на виселицах по¬
гибли 360 человек: учителя, служащие, рабочие,
торговцы, офицеры, художники.
Перед камерой смерти долго еще лежали свален¬
ные в груду раздетые трупы. Их невозможно было
убрать: из-за непрерывных воздушных налетов стоял
весь транспорт. И эта ужасная картина — тоже
одна из тех, которые я не могу забыть: изуродован¬
12
ные, посиневшие тела людей, наваленные друг на
друга, словно отбросы.
(Из воспоминаний тюремного священника Га-
ральда Пёльхау, записанных графом Александром
Стенбок-Фермороф и изданных под названием
«Die letzten Stunden» * издательством «Volk
und Welt» в Берлине в 1949 г.)
* «Последние часы» (нем.).— Прим. перев.
О первых днях и годах
жизни Юлиуса Фучика я знаю по его рассказам,
по обрывкам воспоминаний его матери, отца, сестер
Либуши и Веры, тетки — пани Марии Фучико¬
вой.
Как давно я впервые встретила Юлиуса—и все же
вижу это отчетливо, со всем колоритом, со всей
атмосферой того времени.
Был душный летний вечер конца июня 1923 года.
В те дни солнце с самого раннего утра белым воз¬
душным шаром плыло по бирюзовому небу. Непод¬
вижный, знойный воздух заполнял улицы Праги.
Его горячее дыхание обжигало дома, раскаляло мо¬
стовые, проникало во все поры, делая движения
пешеходов вялыми, медленными.
В садике перед церковью у Виноградского театра
на скамейках дремали утомленные жарой люди. Я брела
из Дома студентов на Винограды, где я тогда жила,
и уже миновала театр, когда меня окликнул женский
голос. Я оглянулась и увидела свою приятельницу
Машу, студентку-медичку. С ней был незнакомый
мне юноша. Я подошла к ним. Маша представила мне
своего спутника, тоже студента. Имени его я не
расслышала. Я протянула ему руку, и он так крепко
ее пожал, что я удивленно взглянула ему в лицо.
Какой он был загорелый!
14
Маша продолжала прерванный разговор, не¬
сколько раз назвав юношу Цыганом. Тот искренне
радовался, что Маша дает ему на время свой
велосипед. Я предложила им проводить меня.
Но Цыган сказал, что не может, а то опоздает в
театр. Когда же я заметила, что в такую жару не
пошла бы в театр, он отвечал, что это его обязан¬
ность: в Виноградском театре гастролирует пльзен-
ская драма, а он должен писать рецензии на ее
спектакли.
Я недоверчиво взглянула на него, и он рассме¬
ялся. Да, я сильно сомневалась в том, что этот
совсем молодой человек мог быть театральным
критиком. Наверно, просто придумал, чтобы пока¬
заться интересным. И одет он был в светлый костюм,
на ногах — сандалии. Театральные критики — со¬
лидные господа и, конечно, в черном. Поэтому я
тоже рассмеялась его шутке.
Спустя примерно месяц, когда я обедала в Доме
студентов, ко мне подошел студент-технолог Г. Он
спросил, что я делаю днем и не могла бы я полечить
одного его заболевшего товарища. Время у меня
было, и я без долгих размышлений согласилась.
Надо же помочь человеку в беде. Правда, я не очень
была уверена в своих возможностях, но признаться
в этом постеснялась. По дороге Г. мне сказал, что
больной сейчас живет один — хозяева его квартиры
уехали в отпуск. В начале Страшнице мы вышли из
трамвая. Это была последняя остановка одиннад¬
цатого номера — дальше надо было идти пешком.
Больной жил совсем на окраине. Мы свернули на
тропинку, пересекавшую обширный пустырь, за¬
росший бурьяном, потом перешли через шоссе, и Г.
повел меня по улице с двухэтажными домами, по¬
хожими друг на друга, как близнецы, и различаю¬
щимися только номерами. Улица называлась Коло¬
нией Масарика. У дома номер 308 мы остановились.
Г.— очевидно, он бывал здесь не раз — отпер дере¬
вянную калитку, едва доходившую ему до пояса,
по трем-четырем каменным ступенькам мы поднялись
в садик — прямо будто из сказки про пряничный
домик,— где, словно развесистое дерево, возвышался
куст пионов. По скрипучей деревянной лестнице
15
взошли на второй этаж. Г. постучал в единственную
дверь. Из комнаты донесся звонкий баритон: «Вхо¬
дите!»
Мы вошли в комнатку, а там на кровати лежал
Цыган, «театральный критик»! Г. нас познакомил:
— Вот и мой больной приятель — Юла Фучик.
— Так мы же знакомы! — сказал Юла.
Г. на это ответил:
— Тем лучше.
Он спешил и быстро распрощался, а я осталась
наедине с больным. Юла старался улыбнуться, но
улыбка его показалась мне какой-то вымученной.
— Что с вами? — спросила я и посмотрела ему в
глаза. Взгляд у него был удивительно мечтательный
и доверчивый, затененный необычайно длинными
ресницами.
— Немного поцарапался.
Я почувствовала досаду. Из-за какой-то царапины
звать на помощь!
— Покажите! — произнесла я довольно сухо.
Он с трудом выпростал из-под одеяла ногу, пере¬
вязанную полотенцем. Я стала снимать эту повязку,
но она присохла, и, когда Юла рванул ее, открылась
огромная гнойная рана. Меня замутило. Умнее всего
было б пойти за врачом, но мы об этом и не подумали:
у меня в кошельке было всего-навсего несколько
крон, и у Юлы, вероятно, не больше.
— Прежде всего надо как следует промыть
рану,— решительно заявила я.
Он полностью доверился моим врачевательским
способностям. Я налила на рану перекиси водо¬
рода. Рана покрылась белой пеной, у меня брызнули
слезы. Я убежала в угол комнаты и закрыла лицо
руками. И тут услышала его голос:
— Ничего себе героиня!
Однако в тоне его не было ни тени насмешки.
Вскоре я ощутила в себе достаточно сил, чтобы вер¬
нуться к постели. Юла с трудом вытащил из-под
одеяла другую ногу — она была еще хуже. На голени
с одной стороны обнажилось мясо. Страх пересилил
мою решимость самой обработать эти раны.
Я направилась к дверям. Юла провожал меня
взглядом своих серых глаз, словно просил: не ухо¬
16
дите. Я быстро его успокоила, сказав, что иду за
подругой и скоро вернусь.
Потом мы с Лидой, моей однокурсницей, сменили
ему повязки. Лида срывала их с ран, как расклей¬
щик афиш сдирает старые плакаты. Юла стискивал
зубы и только временами постанывал.
Что же с ним случилось? Он рассказал, что ехал
на велосипеде от родных из Пльзени в Прагу. Спу¬
скаясь с крутой горы, он увидел, что к открытому
переезду подходит поезд. В мгновение ока он понял,
что окажется на рельсах одновременно с поездом.
К тому же он убедился, что тормоза не работают.
Поезд приближался, а велосипед летел к переезду.
Спастись можно было, только спрыгнув на полном
ходу, что Юла и сделал. Перевернувшись в воз¬
духе, он упал и проехал коленями по шоссе. Един¬
ственное, о чем он помнил,— это о велосипеде:
ведь он взял его у Маши. Велосипед при такой
аварии действительно почти не пострадал.
Кое-как Юла добрался до вокзала и поездом
вернулся в Прагу. По дороге домой он встретил Г.,
который и обещал ему привести кого-нибудь.
Мы с сочувствием глядели на Юлу. Казалось,
он засыпает. Глаза его были закрыты, он ни разу не
пожаловался, не выругался, как это делают многие
мужчины, когда их мучает боль.
Вот вам и «театральный критик». Зачем он хва¬
стался? Да и комнатка его совсем не похожа на ту,
в которой мог бы жить хоть сколько-нибудь выдаю¬
щийся человек. Два маленьких окна, словно близко
посаженные глаза, вид на железнодорожную насыпь,
крашеный пол, нет даже крошечного коврика. В од¬
ном углу — изразцовая печка, в другом — умы¬
вальник, между окнами—столик с вазочкой, не¬
сколько книг. Платяной шкаф, кровать, два стула,
на стене — репродукция. И все. Никакой библио¬
теки, которая говорила бы о том, что здесь живет
пишущий человек.
Вечером Юла предложил нам переночевать внизу,
в спальне хозяина.
Рано утром кто-то постучал в нашу дверь.
— Кто там? — испуганно вскрикнули мы.
— Это я, Юла, принес вам завтрак.
2 г. Фучикова
17
Он едва передвигался, но принес нам чай и хлеб
с джемом. Поставил все на ночной столик и за¬
ковылял прочь. Вероятно, ему хотелось как-то от¬
благодарить нас за нашу вчерашнюю заботу.
Лида ушла, а я осталась у Юлы. Он лежал не¬
подвижно, закрыв глаза. Я взяла со стола книгу.
Это был сборник С. К. Неймана «Книга лесов, хол¬
мов и вод». Я стала читать и вдруг услышала —
Юла что-то шепчет. Я наклонилась к нему, чтобы
расслышать, но слова были бессвязны. Тронула
его лоб — он пылал, как раскаленная печь. Я
выбежала позвонить знакомому, у которого был
приятель медик. Тот обещал прийти с ним к
вечеру.
Я хотела приготовить Юле хотя бы чаю, откры¬
ла шкафчик: в одном ящике лежало его белье,
в другом — кусок хлеба, чай и сахар, в остальных
двух — книги. Отворив другую дверцу шкафа, я
была поражена обилием книг.
Вечером пришел мой знакомый с медиком, тот
обработал воспалившиеся раны, сменил повязки.
Градусник показывал высокую температуру, Юла
бредил. Мы не могли оставить Юлу одного, а я даже
не знала адреса его родственников, чтобы сообщить
им о его болезни.
Прошло несколько дней, прежде чем миновал
кризис. Я ухаживала за ним еще недели две. Тогда-то
и началась наша дружба.
— Сколько у вас книг! — высказала я свое ис¬
креннее восхищение. Он ответил, что это еще далеко
не все. Много осталось в Пльзени. Он учится в
университете. До недавнего времени содержал себя,
работая в статистическом бюро. Я думала, Юлек
снова шутит, когда он назвал свою должность: «чрез¬
вычайный вспомогательный младший канцелярист».
Надо сказать, чувство юмора у него было сильно
развито. Еще он работал на стройках, кое-что за¬
рабатывал и театральными рецензиями. Опять он
про то же? Что он все болтает о критике? Сколь¬
ко ему лет? Двадцать. Двадцатилетний критик!
В какой журнал он пишет? В пльзенские «Правду»
и «Социалист». Оба журнала были мне незна¬
комы.
18
Юла спросил, люблю ли я читать. Да, очень
люблю, но своих книг у меня немного. По-настоя¬
щему я стала читать, только когда приехала в Прагу
и поступила в Коммерческую академию. Там орга¬
низовали библиотеку, и я помогала составлять ка¬
талоги. Юла спросил, люблю ли я поэзию,— сам-то
он стихи любит больше всего.
В нем действительно было что-то цыганское —
и не только смуглый цвет лица. Его темные волосы
слегка вились, черные, как антрацит, брови почти
срослись у переносицы. Лоб был низковат.
Я приводила к нему много студентов. Два стула,
стоявших в комнате, только мешали, мы выносили их
в коридор, рассаживались на постели и на полу.
Комната больного превращалась в дискуссионный
клуб. Мы спорили о литературе, музыке, театре,
говорили и о политике. Именно тогда я узнала,
что такое коммунистическая партия, хотя и раньше
дружила с передовыми студентами, тяготевшими
к коммунистам. Они были мне куда симпатичнее
прочих, может, оттого, что в большинстве своем
были бедны, но бедности своей не скрывали и не
стыдились ее. Они в случае нужды помогали друг
другу, на их дружбу можно было положиться.
Слово «большевик» я впервые услышала еще в
средней школе, когда мы изучали Россию. Учеб¬
ников о Советском Союзе не существовало. Наши
представления о нем складывались со слов учителя.
Он говорил нам, что большевики разорили Рос¬
сию, что большевики — это голод, нищета, гра¬
бежи, разрушение. В жизни своей я не раз убежда¬
лась, как мало нужно, чтобы осквернить и опош¬
лить величайшие идеи. Повзрослев, я старалась
понять, почему ни одной из моих соучениц и в голову
не приходило усомниться в утверждениях препода¬
вателя. Никто не спросил, знает ли он хоть одного
русского большевика, знает ли что-нибудь об их
программе? Верил ли он тому, что говорил? Он со¬
стоял в национально-демократической партии, воз¬
главляемой Крамаржем — заклятым врагом Совет¬
ской страны. Да впрочем, как могли школьницы,
для которых слова учителя были законом, не верить
ему, когда и родители их придерживались тех же
2*
19
взглядов? А если бы вы взяли в руки любую газету,
кроме коммунистической, то прочитали бы, что
в них изо дня в день, годами, писалось о «красном
терроре», о «большевистском аде», о «могильщиках
России».
С 1919 года в Чехословакию стали прибывать бе¬
женцы из России. Эмигрантов принимали в высшие
учебные заведения независимо от того, были у них
аттестаты об окончании средней школы или нет.
Многие из них гордо носили на своих пиджаках
значки с инициалами генерала Врангеля, в армии
которого эти «студенты», многие уже с проседью,
воевали против большевиков. Они получали от
нашего правительства стипендии — от 700 до 1000
крон в месяц. Такие фантастические стипендии че¬
хословацким студентам даже не снились. Эмигрантов
после окончания институтов тотчас обеспечивали
работой, в то время как многие чешские и словацкие
прогрессивные студенты или не могли закончить
учебу из-за бедности, или, получив диплом, долго
никуда не могли устроиться.
(Когда я закончила Коммерческую академию,
бастовали банковские служащие. Большинство моих
однокурсниц, использовав эту ситуацию, поступили
на службу в банки. В Праге на Пршикопе — улице,
где сосредоточены кредитные учреждения,— я ви¬
дела перед входами в банки пикеты бастующих —
они боролись за увеличение жалованья. Я представ¬
ляла себе голодающие семьи. Ни за что на свете я не
согласилась бы стать штрейкбрехером. Я поступила
в магазин шелковых тканей на 280 крон в месяц —
этих денег едва хватало, чтобы хоть как-то сводить
концы с концами. Я сняла угол, обходилась без
обеда, летом и зимой носила одно и то же платье,
в котором еще ходила в академию.
Позднее я записалась в Высшую коммерческую
школу*.)
Юла объяснил нам, что такое партия. Из всех
нас, собиравшихся у него летом 1923 года, он один
был членом компартии. Его знание теории марксизма-
* Коммерческая академия, несмотря на название, была сред¬
ним учебным заведением. — Здесь и далее примечания редактора.
20
ленинизма было еще, конечно, скудно, но все же
неизмеримо богаче, чем у кого-либо из нас. Говоря
о чем-нибудь, Юла сосредоточивался на одной мы¬
сли, старался изложить ее как можно яснее. Воз¬
ражения он выслушивал внимательно, никого не
перебивал. Был терпелив, убеждая оппонентов.
Когда он уже смог ходить, мы часто сидели в
садике перед домом. Напротив тянулась железнодо¬
рожная насыпь, по которой то и дело проносились
окутанные дымом составы. Юла провожал их взгля¬
дом, пока они не исчезали из виду. Фантазия рисо¬
вала ему далекие, неизвестные края, куда уходили
эти поезда. В том садике он учил меня революцион¬
ным песням — «Красное знамя», «Интернационал».
Ни он, ни я и не подозревали тогда, что мелодия
песни «Миллионы рук поднялись во тьме» станет для
нас позывными. Меня трогало его редкостное тер¬
пение: у меня нет музыкальной памяти, и Юла раз
по десять, если не больше, напевал или насвистывал
мелодию, пока я ее не запоминала. Свистел он очень
красиво и так же красиво играл на губной гармошке.
Заметив, что я слушаю с удовольствием, он насви¬
стывал мне целые арии из опер Сметаны — из «Тай¬
ны», которая была ему ближе всех, из «Поцелуя»,
из «Проданной невесты», фрагменты произведений
Дворжака, Чайковского и Яначека. Но самым лю¬
бимым его композитором был и навсегда остался
Бетховен. Он помнил наизусть его симфонии: Герои¬
ческую, Пятую, Девятую — и сонаты: Апассионату
и Патетическую. О Седьмой симфонии Бетховена
он говорил, что слышит в ней голоса миллионов
будущих победителей мира — рабочих. Но любил
он не только серьезную, классическую музыку. Он
знал десятки народных песен и шлягеров.
Однажды я увидела у Юлека девушку, до того
красивую, что у меня перехватило дыхание. Это
была его младшая сестра Либуша, ростом чуть
поменьше его, с нежным белым лицом и большими
доверчивыми карими глазами. Две золотые косы ее
свисали, словно ленты, почти до талии. Никогда
прежде я не встречала столько красоты в одном
человеке. Ей было семнадцать лет. Чем-то она похо¬
дила на брата, хотя трудно сказать чем. Может, тем,
21
что лицо ее тоже было очень одухотворенным. Либуша
была блондинка, Юла — брюнет. Лицо ее было
более правильным и исполненным женского очаро¬
вания. Он был мужествен — она по-женски нежна.
Жила Либуша у тетки, державшей крошечную шляп¬
ную мастерскую на Виноградах. У нее Либуша и
училась ремеслу. Иногда тетка разрешала ей на¬
вестить брата, но, боясь за Либушу, выпускала ее
из дому не больше чем на час. Юлек и Либуша
очень любили друг друга и были верными товари¬
щами. Она расплакалась, увидев его раны. Но тут
же — сама юность, радость, само здоровье — от
всего сердца рассмеялась, как только Юла ее уве¬
рил, что раны не болят и что это пустяк. Либуша
была подвижна, как ртуть, она не могла сидеть без
дела — вымыла окна до зеркального блеска. Все она
делала играючи, работа была для нее удовольствием.
Казалось, с ее появлением в комнате прибавилось
света и воздуха. Когда Либуша ушла, Юла ска¬
зал, что, не будь она его сестрой, он бы в нее влю¬
бился.
Я рассказывала ему о своих знакомых студентах
из Румынии, чаще других называя Абрама Фельд¬
мана. Юла быстро догадался, что этот студент мне
небезразличен. Когда я как-то вновь о нем упомя¬
нула, Юла сказал:
— Прекрасно, когда человек влюблен.
Я пообещала познакомить его с этими студен¬
тами, когда они вернутся в Прагу.
Потом Юла уехал домой в Пльзень, а вскоре страсть
к скитаниям занесла его в Северную Чехию. Из
Рабштейна он прислал мне письмо:
«Густа! Кажется, сегодня, т. е. когда Вы это чи¬
таете, а для меня это еще через целых три дня,—
Ваше двадцатилетие. Когда человек поднимается
на высокую гору, он обычно предается возвы¬
шенным мыслям. Это естественно. Высота, на пол-
пути между небом и землей обыденных дней,
вдохновляет нас на что-то торжественное, праз¬
дничное. День рождения, да еще двадца¬
тый, и есть такая высота, отличный повод для
торжественных размышлений о двадцати уже про¬
житых годах и о дважды двадцати, которые еще
22
нас ожидают. Я напоминаю Вам об этом дне на
тот случай, если Вы сами о нем забыли».
Снова я встретилась с Юлой уже осенью. Он
пришел в Дом студентов в конце недели и принес
мне охапку алых георгинов. Он еще больше загорел.
Пожимая его руку, я почувствовала, какая она
мозолистая.
— Где вы работаете?
— На строительстве шоссе около Иловиште *.
В моих глазах Юла, видно, прочитал то же недо¬
верие, что и тогда, когда говорил о своей деятель¬
ности театрального критика. Поэтому он добавил,
что дорожные рабочие расхохотались, когда на
вопрос «кто ты?» Юла отвечал, что учится в универ¬
ситете. Да где это видано, чтобы студент работал
поденщиком!
Юла чувствовал себя свободно и легко в любой
обстановке. Он умел сближаться с людьми, не теряя
своей индивидуальности, не уступая в своих взгля¬
дах. Он был хорошим учеником многогранной жизни.
Одним из его принципов было — везде можно чему-
либо научиться.
На дороге он работал до поздней осени, пока не
начались лекции в университете. Ночевал у бабушки
в Збраславе — из ее сада он и возил мне алые ге¬
оргины,— а в Прагу приезжал лишь в конце недели.
В будни он бывал здесь только ради какой-нибудь
премьеры — чтобы написать рецензию для «Социа¬
листа».
В то время я познакомилась с одноклассниками
Юлы по пльзенскому реальному училищу — с Вац¬
лавом Соукупом и Ольдржихом Бурианом. Оба
учились в технологическом, получая помощь от
родителей. Юла, который мог рассчитывать только
на себя, часто оказывался на мели. Когда ему при¬
ходилось совсем туго, он обращался к Вацлаву
Соукупу, занимал крон двадцать — «максимум на
неделю». Случалось, что, едва вернув двадцатку,
он тут же брал взаймы снова, и снова на неделю.
Долги он всегда возвращал в срок. Однажды по¬
* Местечко под Прагой.
23
просил у Вацлава денег, пообещав вернуть в тот же
день, и пригласил Вацлава посмотреть, как он их
заработает.
Фирма «Кулик — кофе, сахар и чай», филиалы
которой были разбросаны по всей Праге, реклами¬
ровала свои товары с помощью макетов сахарных
голов, в двадцатые годы еще продававшихся у нас.
Огромные рекламные макеты из папье-маше красили
черной краской, и лишь верхушка сияла снежной
белизной. «Сахарную голову» надевали на человека,
и она закрывала его до самых ботинок, только для
лица было вырезано маленькое отверстие. За двад¬
цать крон в день макеты ходили по Праге — четыре
часа утром и четыре вечером. Снимать с себя это
сооружение было нельзя в течение всех четырех
часов. Твердое папье-маше не давало хотя бы на
минутку присесть и отдохнуть. Специальные конт¬
ролеры следили, чтобы живая реклама неукосни¬
тельно выполняла свои обязанности. В такой вот
«сахарной голове» и ходил Юла, чтобы отдать долг
Вацлаву.
В ту осень мы почти каждое воскресенье вместе
с Юлой и друзьями уезжали за город. Когда верну¬
лись румынские студенты, с нами ездили и они. Это
были веселые прогулки. За городом мы бегали, как
дети, громко смеялись, отдыхали, пели. Румыны
знали русские и украинские народные и революцион¬
ные песни. Юла быстро схватывал мелодию и на¬
чинал им подтягивать. Эти студенты были родом
из города Бельцы в Бессарабии, там говорили по-
русски, и учились они в русской школе — вплоть
до оккупации Бессарабии Румынией в январе 1918
года. Я изучала русский язык в школе. Юла учил
его обстоятельно, отважно пробовал говорить, хотя
ошибок, может, было и многовато. Потом Абрам
стал ему помогать.
Мы с Юлой ходили в Страковскую академию на ве¬
чера поэзии, где студенты декламировали революцион¬
ные стихи С. К. Неймана, Горжейши, Волькера, Горы,
где вдохновенно читал свои стихи Ян Роб Поничан.
Здесь я услышала произведения Александра Блока,
Сергея Есенина, Владимира Маяковского. До сих пор
помню из «Двенадцати» Блока:
24
Мы ка горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем...
Вперед, вперед,
Рабочий народ!
Передо мной раскрывался новый, незнакомый
еще мне мир. В двадцатые годы, во времена, когда
по первым радиоприемникам можно было с трудом
услышать только Прагу, когда телевидения еще
не было и в помине, концертные залы и театры были
всегда переполнены.
Когда я познакомилась с Юлой, у всех еще
свежи были в памяти события, связанные с приездом
маршала Фоша, в которых принял участие и Юла.
Правительственная печать прославляла маршала
Фоша как освободителя Чехословакии, утверждая,
что, «если бы не он, немцы выиграли бы войну». В мае
1923 года Фош посетил Варшаву, откуда собирался
и в Прагу, где ему готовили торжественную встречу.
Однако против визита Фоша выступила коммуни¬
стическая печать, более того — все студенческие
объединения, кроме католического: Фош был ка¬
толиком. Особенно резко выступило против Фоша
прогрессивное объединение учащихся «Радбуза». Ко¬
гда Фош прибыл в Прагу, студенты его не привет¬
ствовали.’ Реакция ополчилась на студенческие со¬
юзы, обвиняя их в том, что они занимаются поли¬
тикой. Конечно, если бы студенческие организации
приветствовали маршала Фоша, реакционные круги
не сочли бы это «политикой». Пльзенская «Чески
деник» обрушилась на «Радбузу» и ее руководите¬
лей: д-ра Ярослава Прохазку, Павла Левита (после
второй мировой войны — профессор Карлова универ¬
ситета) и Фучика.
31 мая 1923 года газета обвинила Юлу в том,
что он выступил на митинге с заявлением, что не
может приветствовать Фоша ни как клерикала,
ни как представителя французского народа, что после
этой войны он видит в нем только милитариста.
«Правительственный комиссар обязан был задержать
поток его (Юлиуса.— Г. Ф.) красноречия. Господа
из «Радбузы» неустанно утверждают, что, выступая
против чествования Фоша, они не собирались вме¬
шиваться в политику, но разве то, что говорил г-н
25
Фучик, не политика? Если бы не победа Антанты,
не победа Фоша, приведшая к капитуляции немцев,
сей г-н Фучик послушно, без звука служил бы «ми¬
литаристом» в австрийской армии под командой
какого-нибудь немецкого или венгерского капра¬
ла. И не пикнул бы, не то ему плохо пришлось
бы».
Юла ответил газете «Чески деник» в пльзенском
журнале «Правда» — в том же тоне, в каком «Чески
деник» писала о нем: «Чески деник» утверждает, что
поняла смысл моих слов. Очень рад. Однако думаю,
что благодаря полицейскому комиссару она не поня¬
ла и половины сказанного. Вторую половину я, ес¬
тественно, не могу здесь изложить, так как конфи¬
скация номера обходится несколько дороже, чем
молчание... Далее: что бы я делал, если бы Авст¬
рия и Германия победили? Не знаю. Я не фантазер.
Вероятно (тут я соглашаюсь с предположением «Че¬
ски деник»), я действительно служил бы в австрий¬
ской армии. Точно так же, как буду служить в
чехословацкой. Разницы в том не вижу...»
На это «Чески деник» напечатала 2 июня 1923 года
статью против Юлы, называя его «поборником и на¬
следником русского большевизма». Из-за этой ста¬
тьи у отца Юлы были большие неприятности в Пльзен¬
ском городском театре, где он тогда работал. И когда
Юла приехал домой, отец, человек бурного темпера¬
мента, устроил скандал и указал ему на дверь.
Если б не мать, умолявшая в письмах Юлу при¬
ехать, кто знает, когда бы он снова увидел своих
родителей.
Узнав о том, что Юла вступил в коммунисти¬
ческую партию, отец был огорчен и разочарован.
Ведь он надеялся, что сын станет инженером, будет
работать на заводе «Шкода», удачно женится, за¬
ведет детей, войдет в пльзенское общество — в об¬
щем, станет «уважаемым человеком». Юла перечерк¬
нул все отцовские планы.
В понедельник, 23 февраля 1903 года, рано утром
Карел Фучик с велосипедом на плече поспешно
вышел из дому. Таких четырехэтажных домов, как
26
этот, номер 1041 по Душковой улице, на Смихове
не счесть. В них жили фабричные рабочие. Короткая
улица, где этот дом стоит до сих пор, если чем и
отличалась от других, так это виллой на самом хол¬
ме, принадлежавшей семейству Душеков, у которых
некогда гостил Моцарт.
Карел Фучик то бормотал что-то, то смеялся, то
принимался насвистывать песенку. Выйдя на улицу,
он снял велосипед с плеча, поставил на мостовую
и сел на него. Возле завода Рингхоффера Карел
встретил товарищей. «Сегодня я не приеду — ро¬
дился сын!»— крикнул он басом, в котором звучала
и гордость, и самоуверенность, и радость, и деланное
безразличие. Его услышал «хохлатый» *. «Хорошо
ли вы разглядели?» — крикнул он в шутку велоси¬
педисту.
Карела словно окатило холодной водой. Ведь
действительно, он еще и не знает, сын ли? Легко¬
мысленно поверил повитухе! А вдруг та сказала не¬
правду? Он остановился, слез с велосипеда, постоял,
снова сел и поехал обратно домой. Только воочйю
убедившись, что у него родился сын, Карел отпра¬
вился с радостной вестью к родственникам на Вино¬
грады.
Счастливому отцу было двадцать семь лет, еще
более счастливой матери — двадцать пять.
Карел Фучик, сын Ярослава Фучика, рабочего
насосной станции в Праге, был артистом Смихов-
ского театра и одновременно токарем на Смиховском
заводе барона Рингхоффера. В ту пору акте¬
ры небольших театров получали мизерное жало¬
ванье, отсюда и две профессии Карела Фучика.
Прежде чем поступить в театр, он несколько лет
участвовал в певческих кружках «Гавличек» и
«Добровски» — у него был звучный, приятный бас.
Днем — на заводе, вечером — на спектакле или
репетиции, а то — в пивной с товарищами. Жизнь
маленького Юлы протекала в основном возле ма¬
тери. Он всегда был при ней — варила ли она,
* Во времена Австро-Венгрии полицейские носили каски
с султаном из петушиных перьев, за что и были прозваны «хохла¬
тыми».
27
тугыла полы или шила (мать Юлы была профессио¬
нальной портнихой). И все свое свободное время
Мария отдавала сыну. Рассказывала ему сказки,
пела, укладывая его спать. И именно она, дочь
сапожника из Бенешова, посвятила маленького
сына в тайны грамоты.
В Смиховском театре для спектакля «Хрусталь¬
ная туфелька» потребовался ребенок. Юле тогда
было почти три года. Под правильными дугами
черных бровей блестели выразительные серые глаза,
по-детски доверчиво глядевшие на мир; густые тем¬
ные волосы слегка вились; вздернутый нос выдавал
пытливость этого человечка; пухлые губы всегда
были готовы скорее к улыбке, чем к плачу. Таким
его и увидела пани Колдинская, владелица Смихов-
ского театра. Он ей понравился, и она дала ему
«роль». В белом парике, в костюме пажа, Юла должен
был сидеть в красивом яичке, которое актер вывозил
на сцену в тачке. Как только яичко раскрывалось,
маленький паж должен был встать и молча поклонить¬
ся зрительному залу. Хотя ролька была немая, Юле
пришлось ее учить. И кто же мог быть лучшим
учителем, чем мама? Она сажала его в бельевой
бак, изображавший яичко, показывала, как надо
скорчиться, как понемногу выпрямиться и как рас¬
кланиваться. Юлу это, видно, забавляло. Он с
охотой подражал маминым жестам, учился удержи¬
вать равновесие, когда она наклоняла бак из сто¬
роны в сторону.
«Хрустальная туфелька» имела успех — за год
спектакль давали двадцать четыре раза.
Маленький Юла был очарователен, как все трех¬
летние дети. Его глаза, открывая мир, смотрели с
любопытством, иногда, казалось, не по-детски серь¬
езным. Но такое впечатление создавалось из-за длин¬
ных ресниц, легкая тень от которых падала на гла¬
за. Он с интересом воспринимал окружающее, пони¬
мал отца, мать, но — какая странная загадка — все
еще не говорил. Конечно, ребенок издавал какие-то
звуки, но никто не мог разобрать его лепет, даже
мать. Отец иногда украдкой наблюдал за сыном,
а мать, полная страха, по ночам долгими часами
искала ответ на личике спокойно спящего любимого
28
мальчика. Почему, почему он молчит? Ведь свер¬
стники его давно уже научились говорить.
И лишь когда Юле исполнилось четыре года,
у него «развязался» язык. Тогда-то и началась его
славная карьера «актера» Смиховского театра. Шест¬
надцать раз выступал он в оперетте «Принцесса дол¬
ларов». Затем, переодетый девочкой, танцевал в
штраусовской «Летучей мыши», потом у него была
небольшая роль пикколо Жака в оперетте Моора
«Пан профессор в аду». Зрители Смиховского театра
видели Юлу и в оперетте «Барон Вертопрах из Не-
маниц»; играл он и маленького Роберта в комедии
Пьера Вольфа.
Постепенно на место Юлы приходили другие
дети. Тем не менее он не покинул театральные
подмостки. 10 января 1912 года состоялся его бене¬
фис — первый в жизни Юлы вечер, когда его че¬
ствовали. Выступил он тогда в своей самой бле¬
стящей детской роли — в роли Цедрика из «Малень¬
кого лорда Фаунтлероя». На пригласительном билете
сохранилась лаконичная запись его отца: «В «Ма¬
леньком лорде» получил два венка и три коробки
конфет, доход — 176 крон 75 геллеров».
Об актерских способностях Юлы прослышали в
чешском землячестве в Германии и пригласили его
в Берлин. Он поехал туда с матерью и уже на сле¬
дующий день выступил на сцене самого большого
берлинского театра «Deutscher Hof». Журнал «Чески
выстеговалец» писал об этом спектакле: «7 сентября
с. г. Чешский музыкальный кружок в Берлине
осуществил постановку «Маленького лорда» при
участии Юльчи Фучика, самого маленького артиста
Смиховского театра, в роли Цедрика. Выступление
нашего юного гостя вызвало в Берлине настоящую
сенсацию, о чем свидетельствует небывалый наплыв
зрителей. Если учесть возраст нашего гостя (9 лет)
и утомительную дорогу, проделанную им, можно
только поражаться тому, как прекрасно и безукориз¬
ненно сыграна им роль маленького лорда, чего,
право же, никто не ожидал... Мы долго еще будем
вспоминать нашего маленького земляка. Пусть он
всегда остается таким же другом бедняков, как
маленький лорд на сцене. И на том жизненном пути,
29
который он для себя изберет, мы желаем ему большой
удачи...»
Детство Юлы прошло в богатом и необычном
мире — в огнях театральной рампы, в фантастиче¬
ском мире сказок, где живут добрые феи и злые
волшебники, в мире, где добро всегда побеждает
зло,— и в то же время в мире земном, с которым он
сталкивался на улице, дома, где матери приходилось
хорошенько подумать, прежде чем истратить хотя
бы одну крону, в мире, где жили дети рабочих,
среди которых он ничем не выделялся. Он бегал
вместе со смиховскими мальчишками по окрестным
холмам, играл с ними в шарики, в салочки, драл¬
ся, воевал против мальчишек с противоположного,
правого берега Влтавы и присматривал за сест¬
рой...
К пяти годам Юла мог уже читать по складам це¬
лые предложения. Однажды ему удалось дотянуться
до книжки на полке, переплет которой привлек его
внимание.. Отец рассердился, увидав книгу в руках
сына, и отобрал ее. Юлиус так никогда и не узнал,
что это была за книга. «Он никогда не мог избавиться
от ощущения безмерной утраты. Никогда его не
покидало чувство, что то была необычайно драгоцен¬
ная книга, что в ней заключались все тайны жизни...
Если б он ее получил — стал бы мудрым... И он
никогда не терял надежды вновь отыскать эту книгу
мудрости. Он искал ее, ищет и будет искать до
конца своих дней. Потому что он — человек». Так
в «Поколении до Петра» описал Юлиус свою первую
встречу с книгой.
19 сентября 1909 года Юла пошел в школу. На Сми-
хове он окончил четыре класса. За это время он не
раз успел перечитать всю домашнюю библиотеку —
сказки, «Маленького лорда», «Старинные чешские
сказания» Ирасека — и мечтал о новых и новых
книгах.
В 1912 году Карел Фучик получил ангажемент
в Пльзенском городском театре и, уволившись с завода
Рингхоффера, уехал в столицу Западной Чехии.
Мать с детьми еще с год оставалась на Смихове. Но
в один из июльских дней 1913 года и Мария Фучи-
30
кова распростилась с Прагой и вместе с детьми
переехала к мужу в Пльзень.
Так десятилетний Юла со Смихова попал в
Пльзень, город крупнейших предприятий Австро-
Венгрии—заводов «Шкода». Здесь, как и на Смихове,
жило много рабочих, но, кроме них, были еще
и богатые пивовары, мещане, служащие, купцы.
Здесь стоял гарнизон — для мальчишек был на¬
стоящий праздник, когда солдаты строем проходили
по улицам.
Прежде чем переступить порог пльзенской шко¬
лы, Юла вышел на сцену Пльзенского городского
театра в роли эльфа Паутинки из очаровательной
шекспировской сказки «Сон в летнюю ночь». На
пльзенской сцене он выступил двадцать три раза,
последний раз — в декабре 1915 года.
Со сценой Юла расстался без сожаления, хотя
ему и предсказывали успех на этом поприще; его
гораздо сильнее привлекали книги.
Было ясное летнее воскресенье 26 июля 1914 года.
У Фучиков, как всегда, готовились к воскресному
обеду. Отец за столом читал газеты. Юла листал
книгу в беседке, потом отец послал его за пивом.
Из трактира Юла принес известие, смысл которого
еще не мог постичь своим детским умом:
— Папа, мобилизация! Но мы этих сербов шап¬
ками закидаем.
Отец поднял голову от газеты. На его лбу по¬
явились глубокие жесткие морщины. Стремительный
взрыв гнева — и мощная пощечина сбивает Юлу
с ног. Прежде чем кто-либо успел вмешаться, он уже
лежал на полу. А в кухне гремел мощный отцов¬
ский бас:
— Я тебе дам «этих сербов»!
Юла не понимал, что вина его была в том, что он
повторил глупые слова о сербском народе. Мать
вступилась за сына, и взбешенный отец вышел,
громко хлопнув дверью.
На углах расклеивали объявления о мобилиза¬
ции. Карел Фучик был тоже призван, хотя не имел
ни малейшего желания стрелять в людей, тем более
31
в сербов — братьев-славян, как он их называл.
Что было делать? Он сказался больным. Врач, тоже
настроенный антиавстрийски, признал его негодным
к военной службе. Надолго ли? Об этом Карел не
беспокоился. Он продолжал играть и петь в Пльзен-
ском театре. Но однажды, примерно через год, во
время утренней репетиции на сцену выбежал запы¬
хавшийся директор и взволнованно прошептал Ка¬
релу на ухо: «Фучик, вас как дезертира разыскивают
жандармы. Скорее где-нибудь спрячьтесь!»
Когда жандармы ушли — без Карела — дирек¬
тор театра добился, чтобы пльзенский бургомистр
отправил Фучика рабочим на заводы «Шкода», куда
бургомистр уже не раз устраивал актеров и музы¬
кантов, спасая их от фронта.
Юла часто слышал, как мама вздыхала, говоря,
что если война продлится, людям нечего будет
есть. Ах, если бы он мог ей как-нибудь помочь!
После долгих размышлений они с Либушей решили
работать на вокзале рассыльными, а на заработан¬
ные деньги покупать продукты. И Юла с Либой
отправились на вокзал. Сначала они не осмеливались
обращаться к незнакомым людям. Потом привыкли
и ходили на вокзал чуть ли не ежедневно, почти
всегда принося домой несколько десятков геллеров,
чтобы, поднакопив припасов, в трудную минуту
обрадовать мать. А скольких усилий стоило им
сохранить все в тайне, пока Юлиусу не показалось,
что он нашел безопасное место для драгоценного
клада: в пустой нише в прихожей.
Однажды Юла принес немножко кофе и не за¬
метил, как из мешочка выпало несколько зерен.
Отец, придя утром с ночной смены, наступил на од¬
но из них. Зернышко хрустнуло, он нагнулся —
надо же, кофе! Кто разбрасывает кофе на полу?
Так случилось, что о великой тайне детей узнали
взрослые, и вылазкам на вокзал был положен
конец.
Осенью 1914 года Юлиус стал учеником первого
класса Первого чешского государственного реаль¬
ного училища в Пльзени. И уже весной мы видим
32
двенадцатилетнего мальчика склонившимся над чи¬
стой линованной тетрадкой, на первой странице
которой он выводит неровными печатными буква¬
ми: «19 апреля 1915 года. Еженедельник «Славя¬
нин». Цена 6 геллеров. Выходит по понедельни¬
кам» .
Юла переписал в тетрадь официальные сообще¬
ния с фронта, свой — первый в жизни — «репортаж»
о военных буднях, объявление о введении карточек
на хлеб и на муку, писал о муке из жмыхов. Еще
он поместил в номер начало рассказа Зикмунда
Винтера «Как играли дети в XVI столетии», обещав
продолжение, заметки о спорте и чешскую народную
песню «Осенняя рожь».
Однако второй номер «Славянина» так и не уви¬
дел свет, хотя Юла и трудился над ним несколько
дней. Позже, когда ему было уже пятнадцать лет,
он поместил в этой тетради рецензию на пьесу Горь¬
кого «Варвары», поставленную Пльзенским театром.
В этой рецензии он, между прочим, написал: «...Эта
прекрасная драма не была принята так, как она того
заслуживает. Пльзенская публика не любит спек¬
такли, заставляющие зрителей думать».
Юла любил и понимал театр лучше, чем его
сверстники. И хотя его критические взгляды были
еще наивны, хотя выражал он их языком обыч¬
ных газетных рецензий — все же это были его
мысли.
Однако с неудачей «Славянина» литературные
опыты мальчика не прекратились. Юлиус заполнил
две тетради рассказами и переработанными сказ¬
ками.
Третью тетрадь рассказов Юлиус не закончил.
Его детскому терпению пришел конец. А может
быть, ему просто не хватало времени — он уже
готовил новый журнал, «Веселое настроение», на
двенадцати страницах. Всего вышло восемь номеров.
Юла отбирал для них юмористические рассказики
и анекдоты из «взрослых» журналов, сочинял сам,
помещал в журнале загадки, шарады. Он сочинил
для «Веселого настроения» даже два стихотворения:
«Пльзень — прекрасный город» и «Пльзенская пло¬
щадь во время войны». Вот одно из них:
Вся площадь главная с утра
запружена толпою.
Не стало прежней тишины
и прежнего покоя.
И взять никто не может в толк,
что это там творится:
три балагана в ряд стоят,
вокруг народ толпится.
Вы полагаете, поди —
к нам цирк приехал в гости.
Предположение свое,
пожалуйста, отбросьте.
Увы, друзья, совсем не цирк,
ошиблись вы немножко.
С утра толпится здесь народ,
чтобы купить картошку. *
...Через полгода Юла обращается к своим чита¬
телям (отцу, маме и Либуше): «Многоуважаемые
чешские читатели! Мы предпринимаем издание но¬
вого журнала — «Чех». Он будет посвящен вопро¬
сам искусства и науки... Журнал будет выходить
под редакцией Ю. Смиховского (псевдоним Юлы по
месту рождения. — Г. Ф.) по цене двадцать гелле¬
ров...» Содержание нескольких номеров «Чеха» го¬
ворит о патриотических чувствах Юлиуса и о том,
как много он читает: «Поцелуй» Каролины Светлой,
«Золотая книга» В. В. Тшебизского, «Будь сильным»
Й. Сладека, трактаты Монтеня, «Три мушкете¬
ра» Дюма, книга полярного исследователя Р. Ф. Скот¬
та...
На третьем году войны в семье Фучиков родился
третий ребенок — Вера. Мать прихварывала, и на
плечи Юлы с Либой перешли все обязанности по
ведению домашнего хозяйства. Раньше в очередях
стояла мать, теперь в них толкались Юла и Либа.
Целыми часами вместе с другими детьми и жен¬
щинами они терпеливо ждали перед булочной или
палаткой, где торговали картофелем и репой, оза¬
боченные одним вопросом — хватит ли на них кар¬
тошки или хлеба из кукурузы, желтого, как кана¬
рейка, мякиш которого уже на другой день покры¬
* Перевод О. Малевича.
34
вался зеленой плесенью. Не раз дети возвращались
с пустыми руками. И часто после ночной смены
отцу, невыспавшемуся, раздраженному, приходи¬
лось укладывать в мешок что-либо из вещей — за
деньги крестьяне ничего не продавали — и вместе
с Юлой ходить по окрестным деревням в поисках
хлеба или муки. Юла никогда не мог забыть, как
однажды они просили у крестьянина немножко
молока для маленькой Веры и в ответ услышали
равнодушное: «Для вас у меня нет молока. Мне оно
для поросят нужно».
В очередях Юла видел столько отчаяния, слышал
от измученных, преждевременно состарившихся жен¬
щин столько правдивого и резкого о войне, столько
слов осуждения австро-венгерскому режиму, что
все это глубоко запечатлелось в его памяти. Воз¬
можно, именно поэтому он с такой страстью и не¬
навистью боролся впоследствии против новой
войны.
В четырнадцать лет Юла пережил в Пльзени
так называемую «черную пятницу» (25 мая 1917 года).
Внезапно жители города и окрестностей ощутили
сильный толчок, словно зашаталась земля, и ус¬
лышали устрашающие громовые раскаты в Бо-
левце, недалеко от Пльзени,— это взлетели на воз¬
дух пороховые склады. Юла, бывший в это время
в школе, пулей понесся домой — оберегать больную
маму и маленькую сестренку. Мать была растрогана
до слез и обрадована такой самоотверженностью.
Тогда-то она и почувствовала неразрывную связь с лю¬
бимым сыном, и ни годы, ни самые тяжкие испытания
не могли эту связь разорвать. На всю жизнь сде¬
лалась она союзницей и защитницей сына. Он
всегда мог прийти к ней, обо всем рассказать, и она
старалась его понять — хотя порой это превыша¬
ло ее силы — и помочь Юлиусу.
Война оказала влияние на формирование личности
Юлиуса. За те четыре года, что она продолжалась,
Юла, как и многие его сверстники, приобрел опыт,
словно за целые десятилетия. В чем причина войны,
взаимного истребления? В чем? В чем? В чем? Кто
36
мог ответить на этот вопрос? От отца Юлиус когда-то,
еще ребенком, получил пощечину за то, что повторил
услышанный от кого-то оскорбительный отзыв о
сербах. Но и отец не мог объяснить причины войны.
И что же могла ответить Юлиусу школа, каждый
год торжественно славящая годовщину вступления
на престол его величества австро-венгерского импе¬
ратора и короля Франца-Иосифа, объявившего войну
Сербии,— школа, заставлявшая учеников на каж¬
дой обязательной воскресной мессе петь ненавистный
гимн «Храни, боже, императора...».
Школа воспитывала в учениках лояльность к
царствующему дому Габсбургов, в то время как
отец Юлиуса, подобно другим патриотам, с глубоким
уважением говорил о чешском национальном герое-
мученике Кареле Гавличеке-Боровском *, в чьей
преждевременной смерти был повинен именно по¬
лицейский режим Габсбургов. У Фучиков, как и в
домах многих чешских семей, на видном месте висела
репродукция картины, изображающей трогательное
прощание Гавличека-Боровского с семьей перед отъ¬
ездом в изгнание. Когда тринадцатилетний Юла
прочитал антиавстрийские «Тирольские элегии», он
пришел в такой восторг, что целиком переписал их
в специальную тетрадку.
Рядом с изображением Боровского у Фучи¬
ков висела еще одна репродукция: Ян Гус перед со¬
бором в Констанце. А в школе на уроках закона
божьего учитель не находил достаточно злых и
уничижительных эпитетов для «еретика» Яна Гу¬
са!..
По мере продолжения войны в народе нарастало
недовольство. Так было и в Праге, и в Пльзени, и в
других чешских городах. Австрийское правитель¬
ство, пытаясь подавить «мятежный дух», посылало
в Пльзень все новые войска — в основном это были
солдаты нечешской национальности, чтоб жители
* Карел Гавличек-Боровский (1821—1856) — чешский пи¬
сатель и журналист, прогрессивный политический деятель. За
демократический образ мыслей, выступления против австрийского
господства в Чехии был подвергнут репрессиям и сослан в тироль¬
ский городок Бриксен.
36
не могли договориться с ними. Однако эта мера
вызвала еще большее возмущение.
Чешский пролетариат был сильно взволнован про¬
исшедшей в России февральской революцией. И в день,
когда рабочие заводов «Шкода» должны были прини¬
мать воинскую присягу (28 июня 1917 года), они объя¬
вили всеобщую забастовку. Более 30 ООО человек —
чехов, немцев, венгров, хорватов, поляков, словен¬
цев и итальянцев — собрались на военном плацу,
где перед ними выступили организаторы забастовки
с призывом не возобновлять работу до тех пор, пока
не будут удовлетворены их справедливые требова¬
ния: сокращение рабочего дня (работать тогда на
«Шкоде» приходилось по двенадцать часов в день),
повышение заработной платы, контроль над распре¬
делением продуктов питания, контроль в столовых,
свободные выборы уполномоченных, прямые пере¬
говоры представителей рабочих с представителями
военной администрации в Вене и Пльзени.
Среди забастовщиков был и отец Юлиуса.
Забастовку рабочие проиграли, заводы были объ¬
явлены военным предприятием, но борьба не пре¬
кращалась. То и дело в разных цехах вспыхивали
стачки, на пльзенских улицах часто можно было
видеть демонстрации, даже демонстрации голодаю¬
щих детей.
Четырнадцати летний Юлиус писал: «...да будут
прокляты все, кто затеяли эту войну и тем подгото¬
вили все наши беды».
Да, это был не театр, где можно было сыграть
свою роль и забыть о ней* покинув сцену. Это бы¬
ла сама жизнь, где «нет ни актеров, ни зрите¬
лей».
Ко дню 1 Мая 1918 года учащимся прочитали
циркуляр Императорско-королевского земельного
школьного совета для Королевства Чехии:
«На день 1 мая объявлены различные сходки и
демонстрации. Поэтому мы предупреждаем вас о
необходимости остерегаться возможных увечий и
прочих неприятных последствий. Избегайте всевоз¬
37
можных сборищ или процессий и не слушайте вы¬
ступления ораторов...»
О том, что в Пльзени готовится первомайская
демонстрация, было известно давно. Юлиус узнал
об этом от отца. На заводе, куда он каждый день
носил отцу обед, он не раз слышал, как рабочие
говорят о подготовке к демонстрации. Если на
демонстрацию пойдет отец, почему же не пойти и
ему, его сыну? И если на демонстрацию выйдут
рабочие «Шкоды», отчего бы в ней не принять уча¬
стие и учащимся реального училища? Ведь все мы
против войны, за мир, а свобода чешского народа,
под лозунгами которой будет проводиться демон¬
страция, касается не только рабочих — это общее
дело. Так думал Юла — вот почему он и стал ини¬
циатором забастовки учащихся своего училища 1 мая
1918 года.
Первыми поддержали эту идею его однокласс¬
ники Вацлав Соукуп и Ольдржих Буриан.
Рано утром 1 мая они толклись среди учащихся
старших классов, ожидавших, когда сторож от¬
кроет дверь школы, и уговаривали их идти на де¬
монстрацию. Это оказалось не так трудно. Учащиеся
не побоялись даже «возможных увечий и прочих
неприятных последствий» и почти все отправились
на площадь, где уже собрались рабочие пльзенских
заводов.
Через двадцать лет, когда нашей республике
угрожал гитлеровский фашизм и Коммунистиче¬
ская партия Чехословакии предложила социалисти¬
ческим партиям вместе отметить праздник 1 Мая,
Юлиус писал в «Творбе», обращаясь к пльзенским
рабочим социал-демократам: «Вспомните, товарищи,
с каким мужеством мы славили Первомай в Пльзени
двадцать лет назад, когда впервые рабочие реши¬
тельно высказались за свободную демократическую
республику. Где-то там, на площади, стоял рядом
с вами и я, ученик реального училища...»
Директор училища р тот же день подробно ин¬
формировал о случившемся Императорско-королев¬
ский земельный школьный совет в Праге, а класс¬
ным наставникам приказал провести строгое рассле¬
дование причин нарушения учащимися его распоря¬
38
жения и выявить зачинщиков. Но, как видно из про¬
токола, доносчиков среди учащихся не оказалось...
21 июня 1918 года к вечеру на Котеровской улице
в Пльзени, по которой всегда бегало множество го¬
лодных ребятишек, появился грузовик. Он остано¬
вился перед складом, и солдаты начали грузить на
машину хлеб. При виде огромного количества хле¬
ба дети будто окаменели. Раскрыв рты, смотрели они
на это недоступное лакомство. Солдаты отгоняли
детей, но толпа вокруг грузовика становилась все
гуще. Вызвали подкрепление. Странное это было
зрелище: с одной стороны вооруженные солдаты,
с другой — голодные дети. И вдруг — пронзитель¬
ная команда офицера: «Огонь!» И сразу прозвучал
залп...
Улица мгновенно опустела. А на мостовой оста¬
лись тела пяти убитых детей.
Это было неслыханно зверское убийство. Через
несколько секунд все прилегающие улицы заполни¬
лись разъяренными женщинами. Всю ночь Пльзень не
спала.
На другой день к городу стали стягиваться во¬
инские подразделения. Но ни войска, наводнившие
улицы, ни пулеметы на перекрестках — ничто не
могло задушить справедливый гнев людей. Юла
воспринимал все эти события как непосредственный
участник. Вскоре после котеровской трагедии он
сочинил эпиграмму:
Как надоела эта чернь,
желает есть — хоть плачь!
Но недовольство усмирит
тюрьма или палач.
О да, вы правы, господа.
И нам наскучил плач.
Вот посмеемся мы, когда
повесит вас палач. *
Так собственный опыт показывал Юлиусу, каково
приходится чешскому народу под властью Габсбур¬
гов. Так зарождалось и крепло его отрицательное
отношение к австро-венгерской монархии.
* Перевод О. Малевича.
39
О том, с каким восторгом он приветствовал мир
и провозглашение Чехословацкой республики, сви¬
детельствуют его собственные слова («Творба», № 44,
1933 г.):
«Вечер. Заседание Рабоче-студенческого коми¬
тета. В дискуссии о политической ситуации цитируют
стихи Виктора Дыка, Сватоплука Чеха, «Коммуни¬
стический манифест». Все взволнованы. Летят часы
пылкого воодушевления. Расходиться не хочется,
и все мы ждем чего-то, что для нас, еще совсем юных
учеников, не имеет определенных очертаний, за¬
то общая идея совершенно ясна: мир и свобо¬
да ...»
На следующий день он записался в Национальном
комитете добровольцем. С воодушевлением принял
старенькую винтовку. Каждому выдали по пяти
патронов (которые, как потом выяснилось, были не
того калибра) и послали охранять какой-то склад.
Оставались они там четыре дня и три ночи — никто
не пришел их сменить. О них забыли...
Пятнадцатилетний Юла был демократически на¬
строенным патриотом, но далеко еще не убежденным
социалистом. Им он станет через несколько лет,
умножив свой жизненный опыт, изучив теорию,
сблизившись с сознательными рабочими и, наконец,
познакомившись с известным произведением В. И. Ле¬
нина «Государство и революция». Лишь тогда раз¬
глядит он истинное лицо буржуазной демократии
Чехословацкой республики...
Это было трудное время. Мать Юлиуса не могла
досыта накормить ни своего мужа, ни Либу, ни Юлу,
ни — что хуже всего — двухлетнюю Веру. Отец
был вечно угрюм, дома почти не раскрывал рта.
Работал он как вол, но все усилия казались напрас¬
ными. Никакого просвета не было видно...
Через четыре месяца после образования респуб¬
лики Юлиус отправился в окружное управление,
чтобы взять бланк заявления об отказе от веры.
Поскольку до его совершеннолетия оставалось еще
пять лет, заявление Юлы должен был подписать
отец.
40
«Что же ты мне раньше не сказал?» —г напустился
на него отец, взглянув на заполненный бланк. «А что,
папа?» — спросил Юла, готовый защищать свое ре¬
шение, но отец вопреки его ожиданиям не стал от¬
говаривать сына, а только кратко объяснил: «А
то, что придется тебе сходить еще за одним блан¬
ком!»
Что же явилось причиной этого поступка Юли¬
уса?
Чем глубже знакомился он с историей наше¬
го народа, тем понятнее становились ему оби¬
ды, нанесенные чехам римско-католической цер¬
ковью. Чувство справедливости в Юле было возму¬
щено. Поводом для решающего шага стало совсем
незначительное событие. На уроке закона божьего
учитель рассказывал, как кит проглотил пророка
Иону. Юла с негодованием воскликнул: «Простите,
но это же неправда! Преподаватель естествознания
говорил, что киты не могут проглотить ничего круп¬
нее человеческого кулака. Как же он мог прогло¬
тить целого человека?» Такой дерзости учитель
закона божьего не ожидал и тотчас отправился
жаловаться директору. Директор вызвал в школу
отца, но тот заявил, что его самого когда-то учили
на уроках естествознания тому же, что и сына.
Юла был одним из первых в реальном училище,
кто покинул лоно церкви. Еще несколько однокласс¬
ников Юлы последовали его примеру в 1921 году,
перед выпускными экзаменами...
В классе Юлиуса произошло из ряда вон выхо¬
дящее событие. Преподаватель начертательной гео¬
метрии Ф. не раз грозил некоторым учащимся про¬
валить их на экзамене. Одноклассник Юлы Артур
Штика отставал по этому предмету, и Юла ему
помогал. Он знал неуравновешенный характер сво¬
его товарища, знал, как тот волнуется на экзаменах,
и опасался за него. На экзамене Штика, вместо того
чтобы сосредоточиться на решении задачи, размышлял
о самоубийстве. Юлиусу удалось помешать ему
выброситься из окна...
Происшествие стало предметом дебатов и среди
учеников, и в их семьях. Как член школьного са¬
моуправления, Юла собрал учащихся всех классов,
41
где преподавал Ф., чтобы решить, как предотвратить
подобные трагические случаи. Юла предложил: ро¬
дители должны потребовать у руководства училища
перевести Ф. в другое место. Но раньше родителей
узнал о «недозволенном собрании» директор и сразу
же начал расследование. Оказалось, что главный
зачинщик — Фучик.
Когда родители подали директору прошение о
переводе учителя, Ф. категорически отверг все об¬
винения.
Вызванный к директору Юлиус признал: да, он
говорил о необходимости предпринять что-то для
оздоровления обстановки на занятиях. На вопрос,
кто сочинил жалобу, Юлиус ответил: «Кто-то из
родителей». Директор записал в протоколе: «Кто
именно, сообщить отказался».
Расследование закончилось. Штика выдержал пе¬
реэкзаменовку. Просьбу родителей о переводе учи¬
теля Ф. земельный школьный совет не удовлетворил.
Но учитель Ф. ничего не забыл...
Шестнадцатилетний Юлиус все больше увлекался
историей чешской и французской литературы, делая
пометки в особых тетрадях.
В пяти тетрадях на почти пятистах страницах
словно разлилась бурная река, несущая без разбору
и большие камни и песок,— имена писателей, про¬
славленных, менее известных и еще совсем неиз¬
вестных. Поражает упорство, с каким Юла четыре
года подряд, месяц за месяцем, овладевает культур¬
ным наследием нашего и других народов. В тетрадях
мы встречаем имена более чем двухсот поэтов, пи¬
сателей, литературных критиков — чешских, фран¬
цузских, английских, русских, немецких, сканди¬
навских, американских, итальянских...
У тетрадей этих — своя судьба. Когда после
выпускных экзаменов Юла уехал поступать в уни¬
верситет в Прагу, среди небольшого количества
самых необходимых вещей он взял с собою и эти
тетради. Он и дальше вел дневник своего чтения,
но с 1922 года записи становятся уже не такими
полными: в это время он начинает публиковать свои
42
заметки в печати. Тетради меняли свое место¬
пребывание вместе с Юлой и в конце концов очу¬
тились в нашей квартире в Дейвицах. Но они не
стали реликвией юности, трогательным воспомина¬
нием. Юлиус и позднее заглядывал в них с инте¬
ресом, сравнивая свои зрелые взгляды на отдель¬
ных писателей и их произведения с юношескими
впечатлениями, проверяя, насколько они измени¬
лись или насколько изменился характер творчества
тех или иных художников слова.
Когда во время оккупации мы были арестованы
и гестапо разгромило нашу квартиру, я была уве¬
рена, что пропали и эти пять тетрадей, подобно
тому как было уничтожено несколько тысяч книг
нашей библиотеки. Только благодаря исключи¬
тельному мужеству товарища Юлиуса по заклю¬
чению Станислава Шпрингла их удалось сбе¬
речь...
За год до окончания школы Юле попал в руки
известный роман Ромена Роллана «Жан-Кристоф».
В дневнике Юлиус кратко пересказал его. Молодые
люди — всегда искатели, и ищут они в соответствии
со своим характером. Они — исследователи дорог,
какими им хотелось бы идти во имя достижения
своих идеалов, преодолевая трудности и препятствия,
с которыми так часто сталкиваешься в молодости
и которые так глубоко воздействуют на разум и
сердце. В тетради Юлиуса отмечены следующие слова
Роллана из второй книги «Жана-Кристофа»:
«Он понял, что жизнь — это битва без отдыха
и пощады и тот, кто хочет стать человеком, достойным
имени человека, должен неустанно бороться против
целого сонма невидимых врагов: гибельных сил
природы, смутных желаний, темных помыслов, ко¬
торые исподтишка толкают тебя на путь унижения,
грозят небытием. Он... понял, что счастье и любовь—
минутный обман, и все для того, чтобы обезоружить
сердце и заставить сдаться. И маленький, пят¬
надцатилетний пуританин услышал голос бога
своего:
«Иди, иди, не зная отдыха»... (подчеркнул Юли¬
ус.— Г. Ф.).
43
«Вы, кто обречен на смерть, идите к смерти! Стра¬
дайте, обреченные на страдание! Жизнь дана вам
не на радость. Жизнь дана, чтоб исполнить закон.
Мой закон... Страдай! Умри! Но будь тем, кем ты
должен быть: человеком!» *
Эти слова, как мы увидим дальше, стали кредо
Юлиуса. Он услышал голос своего бога и шел, шел,
никогда не отдыхая, страдал и умирал, но всегда
старался быть человеком.
Предпоследние школьные каникулы Юла провел
со своими друзьями, братьями Соукуп и Артуром
Штикой, в пешем походе через всю Чехию, с запада
на восток, к Троскам **. У каждого было в
кармане по нескольку крон, в рюкзаке — по буханке
хлеба: прошел уже год, как окончилась война, но
положение с продовольствием было таким же, если
не хуже.
Путь, которым шли ребята, был необыкновенно
интересным. Когда они добрались до цели своего
путешествия — Праховских скал и развалин зам¬
ка,— то пришли в такой восторг, что решили про¬
быть там до тех пор, пока не кончатся деньги.
Юла вернулся домой глубоко взволнованный.
Троски на крутой скале живо связывались в пред¬
ставлении Юлиуса с героической историей гуситов.
Так родилось его стихотворение «Троски», задуман¬
ное в августе 1919 года и законченное 4 января
1920, где в разговоре «Панны» и «Бабы» (руины
замка) с человеком вспоминаются песни гусит¬
ских воинов и их полководец Ян Жижка.
Тогда, в 1919 году, Юла взрослел особенно стре¬
мительно. На все события, даже на те, что вроде бы
его и не касались, он реагировал гораздо острее,
чем раньше... Понятие «справедливость» он нераз¬
рывно связывал с обязанностью открыто выступать
против любой несправедливости, «мужество» — с дол¬
* Перевод Н. Жарковой — В кн.: Р. Р о л л а н. Собр. соч.
Т. III. М., Гослитиздат 1955.
** Букв, «развалины» — руины замка, в котором умер герой
гуситских войн Ян Жижка.
44
гом заступаться за слабых или за тех, кому гро¬
зит опасность, и помогать им. Этот период принес
ему новый опыт, а первые резкие столкнове¬
ния его молодой самостоятельной мысли с устаре¬
лыми взглядами наносили сердцу Юлы глубокие
раны.
В самом начале 1919/20 учебного года дирекция
Первого реального училища объявила шестикласс¬
никам, что некоторых из них переводят во Второе
реальное в обмен на нескольких шестиклассни¬
ков оттуда. Предлогом было назначение нового учи¬
теля французского языка, француза по националь¬
ности, ради которого будто бы и отбирались уче¬
ники с лучшими отметками по французскому язы¬
ку.
Шестиклассники обоих училищ энергично вос¬
противились попытке разбить и перемешать классы.
Несмотря на решение дирекции, они продолжали
ходить в свои прежние классы, причем сумели при¬
влечь на свою сторону и родителей, которые даже
отправили депутацию к министру школ и просвеще¬
ния. Вместе с депутацией родителей ездил к министру
и Юлиус как представитель школьного самоуправ¬
ления.
После некоторых колебаний министерство пошло
родителям навстречу. Дирекция Первого реального
училища была вынуждена капитулировать, но не¬
сколько участников «бунта» были наказаны, и строже
всех — Юлиус, который получил десять часов кар¬
цера «за то, что без разрешения пропустил семь
уроков, своевольно отправившись в Прагу с депу¬
тацией... за организацию протеста учащихся, за то,
как он вел себя во всей этой истории, особенно на
педсовете, за неуважительное отношение к директору
и отказ повиноваться...».
После этого инцидента директор и некоторые
преподаватели искали случая ликвидировать школь¬
ное самоуправление. И такой случай не заставил
себя долго ждать. Через несколько дней Юлиус
принес директору проект организации ученического
самоуправления. Проект изучался комиссией из
шести представителей — конечно, настроенных про¬
тив самоуправления,— и был отклонен. Комиссия
45
выработала собственный проект, но с ним не согла¬
сились в свою очередь школьники...
И еще одно событие в жизни пльзенских учащих¬
ся. Газета «Нова доба» поместила объявление Объ¬
единения абитуриентов и учащихся средних учебных
заведений о «сборе средств в День поминовения в
пользу меньшинств, сирот и нуждающейся чешской
молодежи». Сбор проводили учащиеся всех сред¬
них школ Пльзени, где остро ощущалось соседство
с областями, населенными по преимуществу немцами,
так что для чешской молодежи участие в этой пат¬
риотической акции было вопросом чести. И хотя
это кажется непостижимым, преподаватели Первого
реального училища использовали этот случай, чтобы
выступить против учащихся: они направили земель¬
ному школьному совету в Праге просьбу «ходатай¬
ствовать перед министерством, чтобы оно офици¬
ально объявило нежелательной какую бы то ни было
деятельность учащихся средних учебных заведений,
ибо она нанесет большой ущерб интересам нации в
будущем, хотя в настоящее время, возможно, и
полезна...». Они жаловались и на «какой-то комитет
учащихся», который полностью вышел из-под их
«контроля, хотя есть основания предположить, что
на заседаниях этого комитета обсуждаются вещи не
всегда безобидные», и на то, что школьники от¬
вергли проект самоуправления, разработанный пре¬
подавателями, и что это случилось «по инициативе
и вследствие давления старших классов на младшие».
Учителя видели в этом «организованное сопротив¬
ление школе... Непослушание дошло до того, что
ученик Фучик открыто заявил преподавателям, что
он и другие шестиклассники подчиняться приказам
не станут, а другой ученик (речь снова шла о Юли¬
усе, но учителей это не устраивало — им важно
было показать, что «мятежников» много.— Г. Ф.)
утверждал во время расследования одного из слу¬
чаев неповиновения, что он послушался родителей,
чье мнение ему важнее, чем школьные предписания.
Наконец, еще один ученик (Вацлав Соукуп.— Г. Ф.)
на педсовете сказал в лицо директору, что все, что
тот говорит,— ложь...».
Еще во времена Австро-Венгрии Юлиус стал
46
членом Объединенного комитета рабочих ,и учащихся,
(учеников средних учебных заведений и студентов).
Этот комитет устраивал лекции на культурные и
политические темы и театральные представления.
Весной 1920 года Юлиус, в то время шестикласс¬
ник, сделал важный шаг в своей жизни: он вступил
в издательскую артель журнала «Правда», которая
стала ядром нарождающейся коммунистической пар¬
тии в Пльзенской области. О, как бы восприняли
это учителя, если б только узнали об этом!
Через три дня после провозглашения Чехословац¬
кой республики, 31 октября 1918 года, в продаже по¬
явился новый сатирический еженедельник «Небойса».
Его издателем и ответственным редактором был Йозеф
Чапек, редколлегию составляли Виктор Дык, д-р
Ян Гербен и Й. С. Махар.
В программном заявлении журнала читаем:
«Небойса» появился на свет в славные дни народа
нашего — в дни радости и ликования. Он хотел
вместе с народом бороться за свободу — и вот видит
народ свободным. Великое перерождение произошло
в нашей жизни, перерождение настолько глубокое,
что приходится очень далеко заглядывать в нашу
историю, чтобы встретить в ней времена, столь же
великие и прекрасные. Мы радуемся со всеми радую¬
щимися, что оковы наши пали. Но бой не закончен
и труд не завершен. Из нации и людей, только что
сбросивших с себя оковы, предстоит еще создать
действительно свободный народ и свободных людей.
«Небойса» не опоздал: всеми силами будет он тру¬
диться, добиваясь этой цели. В нашей новой, луч¬
шей жизни — если только можно назвать жизнью
то, что предшествовало прекрасным сегодняшним
дням,— всегда будет нужен «Небойса», всегда будут
нужны Бесстрашные. Мы приветствуем будущее
чехов, но прежде необходимо разделаться с недоб¬
рым наследием векового порабощения, векового
уродования чешского духа и чешского харак¬
тера».
Юлиус обратил внимание на первый же номер
«Небойса». Программное заявление журнала пол¬
47
ностью отвечало убеждениям Юлы. Заинтересовали
его и прочие материалы, и он начал покупать «Не¬
бойса», бережно сохраняя каждый номер после
вдумчивого прочтения.
Познакомившись с Юлой, я узнала, какое боль¬
шое удовольствие доставляло ему чтение сатириче¬
ских романов и журналов... Гоголь, Джером К.
Джером, Сервантес, Диккенс, Гашек были его лю¬
бимыми писателями. Помню, в начале тридцатых
годов, во времена всеобщего кризиса, когда закры¬
лись многие заводы, на пражских улицах можно
было встретить безработных, выкрикивающих: «Пик-
викский клуб» Диккенса, в переплете, всего десять
крон!» Юла, соблазнившись дешевизной, купил кни¬
гу. Он думал, что бог весть как сэкономил на том,
что приобрел ее не в магазине. Оказалось, однако,
что дешевые товары дороги. Книга была бракован¬
ная — в ней недоставало нескольких печатных
листов. Я возмущалась: как можно продавать та¬
кую изуродованную книгу. Юла же начал вза¬
мен недостающего текста придумывать собствен¬
ный, ему приходили в голову всевозможные комиче¬
ские сцены. Я сердилась, а он все обратил в шут¬
ку...
Юла хранил все три годовые подшивки «Небойса».
Не только потому, что в этом журнале публикова¬
лись произведения известных авторов, но и пото¬
му, что там были впервые напечатаны работы
самого Юлы... Рассказывая мне о своей ранней
юности, Юлек упомянул о том, как он, еще пятикласс¬
ник, послал в «Небойса» свои первые сатирические
стишки и с каким трепетом брал потом в руки жур¬
нал: не напечатаны ли? Нет, ничего. Он был немного
разочарован. Но стихи все-таки вышли, только
позднее. Юла был поражен, он не верил собственным
глазам! Это его ободрило, и он снова послал в «Не¬
бойса» стихи. И опять с нетерпением ждал — и
опять увидал их в журнале. С течением времени
он стал почти регулярно посылать в журнал свои
материалы, и редакция почти всегда их печатала.
Писал он под псевдонимом — учащимся реального
училища было запрещено сотрудничать в каком-
либо печатном органе. В редакции «Небойса» не зна¬
48
ли настоящей фамилии Юлы; псевдоним же свой
он впоследствии просто забыл.
Однажды редакция «Небойса» страшно удивила
его: прислала ему приглашение на заседание ред¬
коллегии. Это было неожиданно, заманчиво — в этом
был привкус романтики. Юла мог познакомиться
с поэтом Йозефом Сватоплуком Махаром, чье твор¬
чество его тогда сильно занимало, с Виктором Ды-
ком, Йозефом Чапеком, Карелом Томаном. Но...
путешествие в Прагу было связано со всевозможными
сложностями. Что сказать в школе, дома? Где взять
деньги на дорогу? Любознательность все-таки
одержала верх над боязнью пропустить уроки и не¬
обходимостью объясняться с отцом. Он доверил¬
ся матери, как, впрочем, и всегда, когда оказы¬
вался в затруднительном положении. А она?
Как могла она отказаться помочь сыну в столь
благородном деле? Мать раздобыла деньги на до¬
рогу.
Юла поехал в одежде, перешитой вскоре после
войны, когда семья Фучиков сильно нуждалась, из
солдатской шинели.
В Праге Юла позвонил в квартиру Й. С. Ма-
хара, жившего недалеко от Староместской площади.
Дверь ему отворил сам поэт. Увидев юношу в одея¬
нии, которое сильно напоминало форму старой австро¬
венгерской армии, он сунул руку в карман — и
подал ему крону. Юлиус, изрядно смущенный, про¬
бормотал, что пришел не за подаянием, а на заседа¬
ние редколлегии «Небойса», и в доказательство сво¬
их слов показал Махару приглашение. Махар тем¬
ными проницательными глазами взглянул в лицо
Юлы и пригласил его войти. Никогда бы он не
подумал, что этот юноша и есть сотрудник жур¬
нала. Как и все остальные члены редколлегии, он
был уверен, что их пльзенский корреспондент не¬
молодой человек.
Спустя десятилетия я несколько раз перечиты¬
вала в университетской библиотеке подшивки «Не¬
бойса», но, как ни искала, как ни вчитывалась,
не могла установить, что же писал шестнадцати¬
семнадцатилетний Ю л а.
В Пльзени я не раз встречалась с одноклассни¬
3 г. Фучикова
49
ками и товарищами Юлы по реальному училищу —
Вацлавом Соукупом и Ольдржихом Бурианом. Как-то
Буриан отдал мне тетрадку со стихами Юлиуса,
которую тот ему подарил к рождеству 1920 года.
В ней на первой странице большими печатными
буквами сверху написано «ВАШЕК» и внизу — «IN
MEMORIAM * ПЕРВОЙ ЛЮБВИ».
Когда я вновь просматривала подшивки «Небой¬
са», то обратила внимание, что некоторые четве¬
ростишия, стишки и заметки подписаны: «Ва-
шек».
Какие соображения привели меня к мысли, что
«Вашек» — псевдоним Юлиуса?
На эту мысль меня натолкнули сатирические
стихи о Пльзенском театре (7-й номер от 12 февраля
1920 года), где выступали отец Юлиуса, сам Юлиус
и его сестра Либа, так что закулисная жизнь театра
была Юле хорошо знакома.
Еще одно подтверждение справедливости своего
вывода я вижу в анекдоте, напечатанном в 17 номере
журнала от 22 апреля 1920 года, где есть такая фраза:
«Не писала ли это наша трехлетняя Вера?» В то
время младшей сестре Юлиуса Вере было как раз
три года.
31 декабря 1920 года «Небойса» вышел с собст¬
венным коротким некрологом: «Извещаем подпис¬
чиков и всех друзей нашего журнала, что из-за
трудностей, связанных с работой типографии, и в
связи с дороговизной бумаги выпуск «Небойса»
прекращается — до лучших времен».
1920 год был весьма тревожным в политической
жизни нашего молодого государства. В социал-
демократической партии углублялся раскол между
правым и левым крылом. Юлиус остро переживал
эту борьбу, правда, скорее чувством, нежели ра¬
зумом. Какие теоретические познания могли быть
у семнадцатилетнего юноши, чтобы он сумел разо¬
браться в межпартийной борьбе? Какие примеры
видел он вокруг? В первые годы существования на¬
шей республики большинство чехов были прямо-
* В память (лат.).
50
таки опьянены достигнутой национальной самостоя¬
тельностью. Это настроение особенно ощутимо проя¬
вилось в Пльзени, где чехи жили в непосредствен¬
ном соседстве с немцами...
В октябре того же года Юлиус стал одним из
восьми членов бюро созданной тогда же Комиссии
по делам средних и профессиональных учебных
заведений. В годовом отчете «Радбузы» — объеди¬
нения учащихся Пльзенской области ■— можно про¬
честь, что Комиссия столкнулась с таким отсутст¬
вием интереса к себе со стороны учеников средних
школ, что «организационное собрание должно было
созываться дважды». Если вспомнить, как препода¬
ватели, например, реального училища «пеклись»
о том, чтобы школьники не вступали ни в какие
организации, нетрудно понять, что дело тут было
не столько в незаинтересованности учащихся, сколько
в их боязни быть исключенными.
Юла ходил на собрания и на лекции Объединен¬
ного комитета рабочих и учащихся. Кроме предста¬
вителя левых д-ра Ярослава Прохазки (позднее,
в годы социалистической Чехословакии, ставшего
ректором Карлова университета), с которым Юлиус
искренне подружился, на этих собраниях и лекциях
выступали социал-демократы правого крыла. Лек¬
ции читались на самые разнообразные темы: «Не¬
обходимость объединения молодой интеллигенции»,
«Введение в теорию социализма», «От Белой горы *
до 28 октября»; излагались здесь также программы
различных политических партий, проводились циклы
лекций по изобразительному искусству, диспуты
о религии, устраивались вечера дружбы, экскурсии
для рабочих и учащихся.
* В битве на Белой горе под Прагой в 1620 г. чешские войска
были разбиты, и Чехия на 300 лет, вплоть до 28 октября 1918 г.,
потеряла самостоятельность, попав под власть австрийской дина¬
стии Габсбургов.
3*
51
В декабре 1920 года, когда решался вопрос, по
какому пути — социалистическому или капитали¬
стическому — пойдет наша молодая республика,
пражские рабочие, вероятно, ожидали, что в Пльзени
будет объявлена забастовка в поддержку всеобщей
забастовки в Праге. Однако на «Шкоде», предприятии
с тысячным рабочим коллективом, забастовало...
всего сто восемьдесят человек. Из Пльзени в Прагу
прибыло даже 300 социал-демократов — защищать
Народный дом от революционных пражских ра¬
бочих...
Друзьями Юлиуса по издательской артели «Прав¬
да» были левые социал-демократы. Им Юлиус до¬
верял больше, чем кому бы то ни было. Кто-то из
них дал ему «Коммунистический манифест». Юлиус
выписал из него отдельные места, но без каких-либо
собственных комментариев. Его все больше начинают
занимать книги о социализме. Он читает работы
Г. Флейшнера и JI. Кунта, антисоветскую брошюру
Й. А. Сплитека «Ленинская теория и ее применение
на практике». «Брошюра Сплитека всего лишь звено
в длинной цепи писаний и рассуждений о сегодняш¬
ней Советской России, о ее социальном, экономи¬
ческом и политическом положении, причем звено
не слишком выдающееся»,— записывает Юлиус вес¬
ной 1921 года. Однако, хотя он и осудил брошюру,
она оставила след в его сознании. Он склонен был
поверить автору, что революция в Советском Союзе
потерпела поражение.
Но Юлиус неутомимо искал настоящую правду
о Советском Союзе, хотя часто ему приходилось идти
вольными путями. Он много читал в это время
Масарика, Жореса, 3. Неедлы, Гейне, Ницше.
Товарищ Прокупек, рабочий «Шкоды» и один
из основателей коммунистической организации
в Пльзени, говорил мне: «Голова этого парнишки
была забита Масариком и Флейшнером, и вопросы
его всегда мучили такие, на которые мы не могли
е,му толком ответить».
&з-за своих многочисленных внешкольных ин¬
тересов Юлиус уделял недостаточно внимания за¬
52
нятиям в училище. А он был уже в последнем клас¬
се — седьмом. В его табеле появились неважные
оценки: «хорошо» за поведение, «удовлетворитель¬
но» — по чешскому и французскому языкам, ма¬
тематике, естествознанию, физике, черчению, «хо¬
рошо» — по геометрии и лишь четыре отличные
оценки: по истории, географии, физкультуре и по
введению в философию. Выпускные экзамены Юлиус
сдал в 1921 году, причем недобрал балл по чешскому
языку, то есть, попросту говоря, провалился. Уди¬
вительный парадокс! Чешский язык, чешская ли¬
тература всегда интересовали его больше всех осталь¬
ных предметов, и знал он родную литературу так,
как не знал ее никто из его одноклассников... До¬
казательство тому — пятьсот страниц его записных
книжек. Но в Юлиусе все восставало против механи¬
ческого заучивания.
На фотографии выпуска все ученики изображены
в смокингах, в накрахмаленных воротничках, с чер¬
ными бабочками. Могло бы показаться, что их ро¬
дители настолько состоятельны, что могут справить
сыновьям такие дорогие костюмы для торжествен¬
ных случаев. В действительности же в классе лишь
один ученик имел собственную парадную пару. Фо¬
тографировались выпускники по одному, и фотогра¬
фу подолгу приходилось ждать, пока один семи¬
классник передаст смокинг с накрахмаленным
воротничком и бабочкой другому. Чужой ворот¬
ничок был тесен Юле — это видно и на фотогра¬
фии.
После окончания училища Юла со своими верны¬
ми друзьями — одним из братьев Соукуп и Нетолиц-
ким — снова отправился в туристский поход. На
этот раз они двинулись по юго-восточной Чехии и
юго-западной Моравии.
О том, какое впечатление произвело это путе¬
шествие на Юлиуса, говорят его, может быть, не¬
сколько выспренние, но непритворные строки в за¬
писной книжке:
«За окном завывает ветер и льет дождь. Поезд
мчится по блестящим рельсам. Наконец останавли¬
53
вается. Прощай, мы остаемся! Я открываю самую
очаровательную, самую увлекательную, самую прек¬
расную по содержанию, а по форме самую впечат¬
ляющую книгу... Она написана гениальнейшим ав¬
тором, к которому приложимы слова Ницше: «Кто
пишет кровью и притчами, не хочет, чтоб его чита¬
ли — но чтоб заучивали наизусть». Я стою пред
книгой земли... Ее автор — великий Аноним. В его
неразборчивой подписи присутствует вопрос, на
который нет ответа. Значит, это — великий гений,
ибо он умеет властвовать над читателями, не назы¬
вая своего прославленного имени.
Я открываю самую мудрую и поучительную книгу.
Я открываю самую вдохновенную книгу. Я открываю
большую научную энциклопедию, пускай ненапе¬
чатанную, без сокращений и столбцов. Я счастливый
человек, ибо иду туда, откуда вышел, чтобы разга¬
дать тайну...»
Совместные походы школьников закончились.
Каждый год кто-нибудь выбывал из их компании,
и наконец Юле пришлось путешествовать одному —
пока он не нашел нового спутника, с которым мог
поделиться своими впечатлениями и радостями.
Только это был уже не друг, а подруга...
Прожив восемь лет в Пльзени, восемнадцатилет¬
ний Юлиус возвращается в родной город, в Прагу,
где прошла самая беззаботная пора его детства.
Эта пора могла бы продолжаться и в Пльзени, но
началась война... Она нанесла глубокие раны дет¬
скому сердцу, и шрамы от этих ран давали о себе
знать всю его жизнь. В начале войны ему было один¬
надцать лет. «События, сопутствовавшие ее концу,
я видел еще детскими глазами, но с искушенностью
двадцатипятилетнего». И конечно же, Юла не мог
не понимать, что в мире, где люди убивают друг дру¬
га, творится что-то неладное. «Я начал, так сказать,
критиковать его... Книги и театр для меня все
равно что широкий мир. Я искал в них — и понял,
что есть книги, говорящие правду, есть такие, ко¬
54
торые лгут, и есть вообще немые. И я подумал, что
надо об этом сказать, надо сделать так, чтобы не было
ни лживых, ни немых книг. Эту область я счел имен¬
но той, где могу приложить свои усилия в борьбе
за лучший мир. Поэтому я стал писать о книгах и
о театре»,— рассказывал в 1938 году Юла в га¬
зетной статье «Как писатель становится крити¬
ком»...
Итак, Юлиус возвращается из Пльзени в Прагу.
Семья Фучиков в то время еле сводила концы с кон¬
цами. Отец зарабатывал в театре очень мало. Не
было и речи о том, чтобы помогать сыну. Юла знал,
что ему самому придется содержать себя. Это облег¬
чило выбор между технологическим институтом и
университетом. Юлиус-то сделал этот выбор уже
давно, но, если бы ему посылали деньги из дому,
отец счел бы себя вправе решить судьбу сына,—
а он, как мы знаем, желал видеть его инженером.
Теперь же, не получая от родителей ни гроша,
Юла чувствовал себя совершенно свободным. Когда
он сошел с пльзенского поезда, у него в кармане
звенели всего-навсего две кроны и сорок гелле¬
ров.
Из приходно-расходной книжечки, в которой
Юла отметил свою наличность, можно узнать много
интересного. Жаль только, что он вел эти записи
лишь в течение четырех месяцев.
Из Праги Юлиус тотчас отправился в Збраслав,
к бабушке. Теперь Збраслав почти предместье Пра¬
ги, а в то время дорога туда была довольно долгой.
Юлиус, конечно, не рассчитывал останавливаться
у бабушки. Он хотел жить в Праге, ходить в театры,
на концерты, выставки, в кино. Но прежде всего
надо было найти работу и начать посещать лекции.
С помощью знакомых он получил место в статисти¬
ческом бюро в качестве «чрезвычайного вспомога¬
тельного младшего канцеляриста» — так внуши¬
тельно называлась его должность, но оплачивалась
она весьма скудно. Юла помогал обрабатывать ре¬
зультаты переписи населения, публикуемые в спе¬
циальных журналах. Рабочий день его продолжался
шесть часов, попеременно в утреннюю и в вечернюю
смену, что было ему очень кстати.
55
Прежде чем устроиться на работу, Юлиусу надо
было обзавестись жильем. В квартирном бюро он
должен был заплатить взнос десять крон — их
дала ему бабушка. В блокноте он записал: «Дар
10 крон». Пять крон Юла получил, работая поден¬
щиком. Однако скудость средств не помешала ему
подать нищему. В книжечке запись: «Газеты и ми¬
лостыня — 40 геллеров».
Преподавателю чешского языка в реальном учи¬
лище не удалось отбить у Юлы желания упорно
стремиться к своей мечте — заниматься литерату¬
роведением, историей и театром. Если бы он по
настоянию отца сделался инженером, наша культу¬
ра потеряла бы хорошего театрального и литератур¬
ного критика и писателя.
Единственным, что впоследствии заставило Юли¬
уса отказаться от любимого дела, была партийная
работа. С 1929 года партия посылала его руково¬
дить редакциями журнала «Творба», газет «Руды
вечерник», «Галло-новины». Там он занимался орга¬
низационной работой, писал передовые на полити¬
ческие темы, репортажи, заметки, полемические
статьи. Эта работа требовала постоянной и непосред¬
ственной связи с людьми. Но несмотря на огромную
занятость, он много читал, по возможности ходил
в театры, писал рецензии. После обычной, часто из¬
матывающей, работы в редакциях, на собраниях,
среди бастующих рабочих, поздно ночью возвращаясь
домой, Юла садился за книги.
Однако вернусь к его пражским студенческим
годам.
Выпускник реального училища мог, по тогдаш¬
ним правилам, поступить в университет только воль¬
нослушателем. Чтобы стать полноправным сту¬
дентом, надо было сдать экзамен по латинскому
языку.
В декабре 1921 года Юла приобрел книгу Ленина
«Государство и революция». Эта небольшая по объему
книжка, столь значительная по содержанию, отве¬
тила Юлиусу на вопросы, которые он до тех пор
напрасно задавал товарищам и ответы на которые
напрасно искал во многих книгах.
56
Изучив ее, Юла, теперь уже вполне сознательно,
присоединился к революционному рабочему движе¬
нию и его авангарду — коммунистической партии.
Это мы узнаем из его записей в дневнике, об этом
свидетельствует и его публицистическая деятель¬
ность.
Приезжая к родителям в Пльзень, Юлиус не¬
пременно заходил в редакцию коммунистического
журнала «Правда», столь бедного, что он не мог
платить своим авторам гонорары. Теперь журнал
редактировал товарищ Ян Зибар, бывший рабочий
«Шкоды», талантливый поэт и вдохновенный про¬
пагандист коммунистических идей. Ему, вероятно,
и принес девятнадцатилетний Юлиус свой матери¬
ал — рецензию на поэтический сборник А. М. Пиши
«Косноязычный святой», которая была напечатана
в журнале «Правда» 8 апреля 1922 года. Следующая
его статья — «Пролетарская поэзия» — появилась
в майском номере. Юлиус стал постоянным сотруд¬
ником журнала, а там, не достигнув и двадцатилет¬
него возраста,— постоянным обозревателем по вопро¬
сам культуры. Между ним и Зибаром со временем
возникла большая дружба. В 1922 году Юла опуб¬
ликовал в журнале «Правда» пять статей, в 1923
году — одиннадцать. В этом журнале мы впервые
встречаемся с псевдонимом «jef», которым Юлиус под¬
писывал иногда свои театральные и литературные
рецензии и статьи.
В статистическом бюро Юлиус пускался в дебаты
кое с кем из служащих, не пытаясь скрывать свои
политические убеждения. Все это, конечно, стало
известно начальству, и в 1923 году, когда он высту¬
пил с резким осуждением так называемого «Закона
о защите республики», фактически направленного
против коммунистов и бастующих рабочих, его уво¬
лили.
Впервые в жизни я очутилась на политическом
собрании в конце 1923 года. Привел меня туда Юли¬
ус. Это собрание происходило на Стшелецком остро¬
ве. Организовали его студенты из реакционного на¬
ционально-демократического «Молодого поколения».
67
Собралось неожиданно много народу. Едва руковод¬
ство «Молодого поколения» село за стол президиу¬
ма, из толпы раздались выкрики, что президиум
самозваный — его никто не выбирал; собравшиеся
требовали избрания президиума по всем правилам.
Национальные демократы хорошо знали, что в
случае голосования будет избран другой прези¬
диум — из рядов прогрессивного студенчества — и
собрание пойдет совсем по иному пути. Поэтому они
сговорились с присутствовавшим там полицейским
комиссаром, и тот распустил собрание. Но дело
этим не кончилось. На улице прогрессивные сту¬
денты устроили шествие, которое возглавили Эдо
Урке, Юлиус и редактор «Социалиста» Козак. До¬
шли до Вацлавской площади, где колонну встре¬
тили полицейские. Козак, собираясь произнести
речь, взобрался на подножье памятника святому
Вацлаву. В тот же миг полицейский столкнул его —
Козак упал. Тогда полицейские набросились на нас
с криками «разойдись!», и их дубинки обрушились
на наши головы и спины. Юла ввязался в перепалку
с каким-то провокатором, грубо поносившим нас:
когда же он обратился к полицейскому с требованием
арестовать хулигана — полицейский ударил Юлу
по голове, а затем арестовал его и препроводил в
полицейский комиссариат, где был составлен прото¬
кол.
Не прошло и месяца, как в Доме студентов со¬
стоялось чрезвычайное общее собрание Союза слу¬
шателей философии и естественных наук. И здесь
столкнулись два противоположных мировоззрения:
реакционное и прогрессивное. Дискуссия продол¬
жалась до ночи. На трибуне сменялись ораторы.
Верх одержали прогрессивные студенты. Старостой
Союза был избран Франек Земан, Юлиус — вторым
заместителем. С того времени в Союзе философов
удерживалось прогрессивное руководство.
Осенью 1923 года, когда в университете начались
занятия, мы с Юлой часто бывали в Национальном
театре. Сидя на ступеньках галерки — мы могли
позволить себе только входные билеты,— мы нас¬
58
лаждались музыкой, почти не глядя на сцену: ведь
большинство опер, входивших тогда в репертуар
Национального, мы слышали не раз. После спектак¬
ля Юлиус провожал меня домой, на Подол. Только
тот, кто знает, как далеко от Подола до Страшниц,
где жил Юла, может представить себе, когда он
возвращался к себе — ведь трамваи по ночам не
ходили.
В то время я нередко ездила к румынским студен¬
там в Либень, усердно занимаясь с ними русским язы¬
ком. Честно говоря, ездила я не только из интереса к
русскому языку, но и потому, что мне приятно было
общество Абрама. Я знала, что у него в Бельцах
есть девушка и мои горячие чувства к нему вряд ли
могут найти отклик в его душе. Временами мне от
этого было грустно до слез.
Когда я вечером ехала из Либени к себе на
Подол, у моста Палацкого меня почти всегда под¬
жидал Юлиус, чтобы проводить до дому. Его внима¬
тельность ко мне не ослабевала, пока он оконча¬
тельно не убедился, что мои чувства к Абраму на¬
столько глубоки, что я не могу заменить их чувст¬
вами к нему, Юле.
Однажды — это было в начале января 1924 года—
я пришла в Страковскую академию. Меня привел туда
мой коллега, изучавший право. В кафетерии нас
увидал Юла. Он подошел к нам и пригласил к сто¬
лику, за которым сидела молодая женщина. Это
была Мария Ваничкова из Опочно, она училась
на философском факультете. Достаточно было од¬
ного взгляда, чтобы понять, как они любят друг
друга. Юла изучающе посмотрел на моего спут¬
ника и спросил меня: «Так вы наконец тоже счаст¬
ливы?» Я удивленно покачала головой. Неужели он
не знает, что я все еще, хоть и безответно, люблю
Абрама?
Впервые в жизни Юлиуса его любовь вызвала
ответное чувство, такое сильное, какого он заслу¬
живал. Когда бы я впоследствии ни встречала Юлу
в академии, всегда где-нибудь поблизости была и
Ваничка, как мы ее называли. На лекциях они сидели
рядом, на коммунистических демонстрациях шли
бок о бок — всегда радостно взволнованные, на¬
59
столько погруженные в разговор, Словно окружающее
для них и не существовало. Они вместе учились,
вместе готовились к коллоквиумам. Когда Ваничка
уезжала домой в Опочно, а Юлиус оставался в Праге
или был у родителей в Пльзени, он ежедневно писал
ей письма, полные страсти и нескрываемой глубо¬
кой тоски по ней.
1924 год начался с трагедии. Третьего января
умер поэт Иржи Волькер. Это была невыразимо
тяжкая утрата для нас, юных. Я убеждена, что у каж¬
дого молодого человека есть свой любимый поэт.
Молодым людям необходимы поэты, которые своим
поэтическим словом выражают их чувства, их мечты
и стремления. Для нас таким поэтом был Иржи
Волькер. Он говорил нашим языком. Он выражал
нашу любовь, наши мечты о хорошем человеке, о
лучшей жизни, наши надежды на справедливое чело¬
веческое общество.
Его смерть потрясла нас. Трудно было постичь,
что он не напишет уже ни одного стихотворения.
Такой молодой — ему было только 24 года! Будто
кто-то сдавил нам сердце. В тот вечер, когда я об
этом узнала, я шла из Страковки домой пешком по
замерзшей Влтаве. Мне было так тяжело, что я всю
дорогу плакала. Еще сегодня я с невыразимой
грустью вспоминаю его эпитафию, написанную им
самим:
Здесь Иржи Волькер погребен, любивший мир поэт.
Он жаждал справедливости служить,
Но, прежде чем успел он к бою сердце обнажить,
Умер двадцати четырех лет. *
Для Юлиуса Волькер был тогда тоже одним из
любимейших поэтов. Лирическая и боевая поэзия
Волькера была так близка ему! Как много значил
для него сборник «Гость на порог!». Чтением этого
сборника Юлиус начал 1922 год. «Книга, открывшая
год, стала для меня символом, программой. Прог¬
рамма-символ — это означало протянуть руку к
* Перевод Михаила Светлова.
60
полочке с книгами дозволенных поэтов и начать с Не¬
руды, Чеха илиМахара... И вдруг — незнакомое имя.
Какой-то Волькер. Кто знал его год назад? И сколь¬
ко людей знают его теперь?» — записал он в днев¬
нике. Юлиус выписывал многие стихи Волькера
целиком, он был в восторге от него: «В этой новой поэ¬
зии все стремится, все надеется, все ожидает. Для
этой новой поэзии нет невозможного. Вот почему
она так прекрасна!»
Пьесы Волькера тоже захватили Юлу. Об этом
свидетельствует одна из первых его рецензий в пльзен-
ском журнале «Правда» на премьеру «Высочайшей
жертвы». Юле не было и двадцати лет, когда он напи¬
сал эту рецензию. А вскоре он поместил в «Рефлек¬
торе» отзыв на «Три пьесы» Волькера. И было ка¬
кое-то провидение в этой рецензии, касающееся
самого Юлиуса, когда он цитировал Волькера:
«У грядущего мира — гипнотический взгляд, и он
устремлен на меня. Не хочу просто умереть — хочу
чего-то большего... Надо чем-то жертвовать в жизни,
чтобы жизнь не кончилась с тобой». Юлиус добавил:
«Es muss sein!» * Но где этот мир, чей взгляд обладает
такой гипнотической силой? Здесь, в городе, куда
выходит мое окно, шумят черные толпы чумазых
людей с мозолистыми руками, здесь — корни нового,
великого и единого мира, которому сегодня пожерт¬
вовали себя Соня, Филипп и Петр, а завтра отдадим
свои жизни все мы, люди старого мира. И не потому,
что захотим этого, а потому, что придется...»
Двадцатилетний Юла регулярно публиковал
театральные рецензии в «Социалисте» Борека. То¬
варищ Властимил Борек редактировал еще «Маяк»—
орган Союза социалистических атеистов. Но жур¬
нал этот не был только антирелигиозным: на его
страницах печатались, между прочим, и теоретиче¬
ские статьи о социализме, о культуре. Именно здесь,
в «Маяке», вышли статьи Юлиуса о собрании сочине¬
ний Иржи Волькера, которое через десять месяцев
после смерти поэта издал его друг А. М. Пиша.
«Великие произведения переживут сегодняш¬
* «Да будет так!» — слова Бетховена, ставшие эпиграфом
к пьесе «Высочайшая жертва».
61
ний день. А творчество Иржи Волькера — вели¬
кое,— пишет Юла и цитирует волькеровские сти¬
хи:
Умру, но земля будет прежней, ничто не изменится в ней,
Лишь я утрачу горе и стану формой новой*.
Сила, которая понадобилась Волькеру для пони¬
мания этого, велика — он черпал ее в своем могучем
интеллекте, который никогда не изменял ему и по¬
стоянно обновлялся, проходя через сердце». Нечто
подобное, думаю, можно сказать и о Юле, вот по¬
чему произведения Волькера с такой силой притяги¬
вали его, вот почему он к ним постоянно возвращался,
с той самой минуты, когда впервые прочитал сбор¬
ник «Гость на порог!». Хотя Волькер и был на три
года старше Юлиуса, что в столь молодом возрасте,
в каком они оба находились, значит немало, можно
с уверенностью сказать, что они были близки по
духу — люди на редкость глубоких, чистых, доб¬
лестных и благородных чувств. Их одинаково по¬
трясла первая мировая война, оба глубоко пережива¬
ли угнетение чешского народа, оба как истинные
патриоты приветствовали провозглашение самостоя¬
тельной Чехословацкой республики. На обоих силь¬
ное влияние оказала Октябрьская революция. Они
выросли в разных местах: Волькер — на моравской
Гане, Юла — на западе республики. Друг друга
они не знали. Лишь когда вышел «Гость на порог!»,
девятнадцатилетний Юла открыл для себя Волькера.
«Это сердце, полное любви, безрассудно доброе по
преимуществу»,— записал Юла в своем дневнике...
В канун рождества 1922 года группа пражского
Пролеткульта на сцене театра имени Тыла в
Нусле ** показала премьеру пьесы Волькера «Высо¬
чайшая жертва» в постановке Индржиха Гонзла.
Среди зрителей находились и автор, и юный,
только начинающий, никому не известный театраль¬
ный критик Фучик. Его восторженную рецензию
на этот спектакль в пльзенском журнале «Правда»
Волькер так никогда и не прочел. Лишь позднее,
* Перевод И. Гуровой.
** Район Праги.
62
когда Юла за подписью «jef» опубликовал рецензию
на книгу Волькера «Три пьесы» («Пролеткульт»,
11 апреля 1923 г.)* Волькер в письме своему другу
А. М. Пише спрашивал: «Кто этот jef, писавший
о «Трех пьесах»?» Но к тому времени Волькер был
уже тяжело болен и в Прагу больше не вернулся.
Так эти два родных по духу человека никогда и не
встретились.
В зимнем, пятом семестре (1923/24) Юлиус
записался в университете на невероятное количест¬
во лекций — 51 час в неделю, а именно на лекции
по чешской литературе (проф. Якубец и др.), по
современному русскому роману (проф. Махал), по
сравнительной литературе (проф. Тилле), по прак¬
тической философии (проф. Фоустка) и на лекции
Зденека Неедлы о Сметане. Впервые он записался
и на лекции профессора Франтишека КсавераШальды
«Систематическая история французской литературы
девятнадцатого столетия».
Шальда не был для Юлиуса личностью незнако¬
мой. Еще выпускником реального училища Юла,
прочитав его «Борьбу за будущее», почувствовал
к этому человеку исключительное уважение, оце¬
нив его проницательный, критический ум, мудрость,
обширную эрудицию, прогрессивность, на редкость
развитое чувство справедливости и размах — свой¬
ства, которые довольно редко можно встретить даже
у образованных людей. Уже тогда Юлу заинтересо¬
вала работа Шальды «Критика пафосом и вдохно¬
вением, отчасти символ веры», которой Юлиус уде¬
лил много места в своем дневнике и часто цитиро¬
вал: «Критик должен судить — для этого он должен
быть человеком цельным и сильным... Судить —
больно... Критик — такой же творец, как поэт или
любой другой художник...» Для Юлы это были не
просто слова. Они перекликались с его собственными
мыслями, они стали его спутниками на пути к тому,
чтобы сделаться справедливым, честным, творческим
публицистом и критиком.
Тогда, в 1921 году, после выпускных экзаменов,
Юлиус записал в дневнике эпиграф Шальды к «Борь¬
бе за будущее»:
63
Мои плоды из тех, что долго не созревают,
из тех, что поднимаются из темных подземных вод,
когда на горах уже лежит первый снег,
и наливаются соком в туманах печальных лугов*.
Тогда Юла и не подозревал, какое символи¬
ческое значение будут иметь эти слова для него
самого. Они стали для него эпиграфом в гораздо
более широком смысле, ибо и коммунистическому
мировоззрению пришлось пройти долгий, сложный
и трудный путь, прежде чем оно созрело в мыслях
человечества. Юла не раз прибегал к этим словам
Шальды. В последний раз он привел их в письме,
тайно переданном из гестаповской тюрьмы Панкрац,
незадолго до своего трагического конца.
В этом письме он выражает уверенность, что
«на дереве, которое мы, корни, держали и удержали,
вырастут, расцветут и созреют плоды поколения
новых людей — социалистические поколения ра¬
бочих, поэтов, литературных критиков и истори¬
ков, которые пусть позже, но лучше расскажут и
о том, чего я рассказать уже не смог. Тогда, быть
может, и мои плоды созреют и станут немного
слаще, хотя на мои горы никогда уже не падет
снег» **.
Шальда, читая лекции в университете, тоже об¬
ратил внимание на Юлиуса, своего нового студента.
Он скоро угадал в нем талантливого ученика, мыс¬
лящего самостоятельно. Учитель и ученик сбли¬
жались все больше, пока наконец Шальда не
проявил исключительной благосклонности к Юлиу¬
су, включив его в 1927 году как представителя мо¬
лодого поколения в редакционную коллегию своего
журнала «Творба».
В те времена, когда мы учились, профессора
обычно считали свои воззрения неприкосновенными
и священными для студентов. Так думал и профессор
* Перевод Т. Аксель.— В кн.: Юлиус Фучик. Избран¬
ное. М., «Молодая гвардия», 1973. Библиотека литературы ЧССР.
** Письма Ю. Фучика, написанные в гестаповских тюрьмах
Панкрац, в Баутцене и в Берлине, и отрывки из них даются в пере¬
воде Т. Аксель по книге: Юлиус Фучик. Избранное. М.,
«Молодая гвардия», 1973. Библиотека литературы ЧССР.
64
Гисек, который вел в университете литературовед¬
ческий семинар. Поэтому он был немало удивлен,
когда Юла выступил со своей точкой зрения на по¬
эзию Безруча. В то время как Гисек считал героями
чешской национальной социальной поэзии, одним из
выразителей которой был Безруч, мелких ремеслен¬
ников, лавочников, чиновников, то есть мелкую
буржуазию, по мнению Фучика, ими являлись гор¬
няки, служанки, рабочие из Витковице, то есть
простой народ.
Возражения Юлиуса были для Гисека такой же
неожиданностью, как и для слушателей семинара.
Студент позволил себе не согласиться со своим про¬
фессором! Зато с той поры аудитория, в которой про¬
ходил семинар Гисека, была полна студентов, и не¬
редко там возникали острые дискуссии. Многие
товарищи Юлиуса по этому семинару помнят, как
энергично отстаивал он революционное значение
поэзии Безруча. Один из университетских коллег
Юлиуса, Ф. К. Земан, вспоминает, как прогрес¬
сивно настроенные студенты всегда старались за¬
ранее проанализировать заданный материал с марк¬
систской точки зрения — конечно, насколько хва¬
тало их теоретических знаний,— которая, есте¬
ственно, расходилась с точкой зрения Гисека. «Рас¬
хождения между Фучиком и Гисеком, обнаружи¬
вшиеся в 1924 году, проявились и через много
лет, во времена оккупации. Фучик вел революцион¬
ную борьбу в подполье — Гисек стал министром
просвещения в правительстве протектората»,— рас¬
сказывает Ф. К. Земан...
В общем, Юлиус в течение пяти лет достаточно
регулярно посещал все лекции, затем еще три года —
лишь некоторые из них. Экзамен по латыни он сда¬
вать не стал и потому по-прежнему числился вольно¬
слушателем.
Приведу еще один пример того, каков был образ
мыслей Юлы в двадцать два года. В бумагах профес¬
сора Якубеца сохранилась курсовая работа Юлиуса
«1799—1804 годы в романе А. Ирасека «Ф. JI. Век»,
написанная им зимой 1925 года. Говоря о патере
Врбе, персонаже романа, чешском патриоте, однако
активно боровшемся против революционной Франции,
65
Юла писал: «Такая близорукость, такое не просто не¬
понимание, но прямая ненависть к идеалам револю¬
ции в странах, не переживших революцию, весьма
характерна для разных времен и народов. С 1799 го¬
да по сегодняшний день в этом ничего не измени¬
лось».
Осенью 1924 года Юла переехал из Страшнице на
Винограды, к Борекам, которые только что закончи¬
ли строительство своей виллы. С Властимилом Боре-
ком Юла познакомился, когда начал выходить жур¬
нал «Социалист». До этого Борек был главным ре¬
дактором «Ческе слово». Когда в 1923 году вышел
так называемый «Закон о защите республики», фак¬
тически направленный против коммунистов, чле¬
ны левого крыла Чехословацкой социалистической
партии — депутаты д-р Врбенский, д-р Бартошек,
Луиза Ландова-Штыхова — решительно выступили
против этого закона в парламенте, за что подверг¬
лись наказанию: они были исключены из клуба де¬
путатов и из партии чехословацких социалистов.
С этими депутатами солидаризировались некоторые
сотрудники редакции «Ческе слово»: главный ре¬
дактор Властимил Борек и редактор Йозеф Козак.
Их тоже исключили из социалистической партии.
Они-то и основали в середине марта 1923 года журнал
оппозиции в Чешской социалистической партии и
назвали его «Социалист» (в 1925 году эта оппозиция
объединилась с коммунистической партией).
Юлиус был знаком с Козаком, а от него дорога
вела к Бореку и к «Социалисту», в который Юла
писал рецензии на театральные постановки и книги.
«Социалист» был первым журналом, платившим Юлиу¬
су гонорары за статьи.
Юла переселился к Борекам вместе с Марией Ва¬
нниковой. В их решении поселиться вместе в то время
не было ничего необычного. Правда, родители Ва-
нички, жившие в Опочно, не должны были об этом
знать. Но Юла поделился своим замыслом с той,
кому он доверялся во всех важных делах,— с ма¬
терью. Он писал Ваничке (4.4.1924 г.): «Я рассказал о
нашем решении маме. Она пришла в ужас. Но она
верит в мою разумность и порядочность. Вот, видно,
66
в чем разница между «моими» и «твоими». Думаю,
что «твои» считают тебя неразумной...»
Нам нравилось, что Ваничка и Юла руководство¬
вались собственными моральными принципами и чув¬
ствами и не заботились об условностях. Насколько
же чище и благороднее добровольный союз двух
любящих людей, чем супружество без любви, ради
денег, освященное формальностью официального бра¬
ка!
Когда мы с Абрамом впервые отправились к Юле
и Ваничке в их новую квартиру, нам пришлось пере¬
бираться через грязь возле только что построенного
дома. Их комната еще почти не была обставлена,
но в ней уже давно чувствовали себя как дома книж¬
ные полки, доходившие до потолка, и стол, соору¬
женный из большого ящика, хитроумно покрытого
скатертью.
Комната, где живут два счастливых человека,
притягивает. Иногда там собиралось столько друзей,
что они оккупировали и диван, и кровать, и оба стула,
и даже шкафчик у плиты; кому негде было сидеть —
стоял, прислонившись к двери, к стене, к книжным
полкам. Спорили об искусстве, о политической си¬
туации в стране и за границей, о Советском Союзе,
о театре. Небольшое помещение было насквозь проку¬
рено. Сюда приходили Иван Секанина и его первая
жена Павла, мы с Абрамом, Мила Матоушек, Бореки,
Павел Левит, товарищ Мауле, Иржи Вейль и многие
другие, приходили так часто, что у Юлы с Ваничкой
почти не оставалось времени для себя.
В двадцатые годы Юла систематически посещал
симфонические концерты в Народном доме, которые
организовывал молодой, темпераментный, своеобраз¬
ный дирижер Вацлав Талих. Несколько сезонов Юла
покупал на его концерты абонементы на право вхо¬
да — это был самый дешевый абонемент, он стоил
62 кроны. Сначала Юла заразил своим интересом к
концертам Вацлава Соукупа, позднее — меня, Ва-
ничку, Абрама.
Юлиус всегда был очень принципиален. Это свой¬
ство проявилось еще в школьные годы и росло вме¬
сте с ним. Когда он решил вступить в коммунисти¬
ческую партию, ничто не заставило бы его отказать¬
67
ся от этого шага. Юла отваживался критиковать
даже тех людей, которых глубоко почитал,— так
было, например, с его университетскими профес¬
сорами 3. Неедлы и Ф. Кс. Шальдой. Его уважение
к авторитетам, пусть самое глубокое, не было
слепым.
В 1925 году Шальда основал новый журнал по
проблемам критики и искусства—«Творбу»,—выходя¬
щий 2 раза в месяц. Вскоре он пригласил сотруд¬
ничать в нем и Юлу. Сначала для нового журнала
Юла написал три небольшие заметки...
А 1 июля 1926 года Юлиус опубликовал в «Твор-
бе» довольно пространную статью о комедиях Шаль¬
ды. Полагали, что двадцатитрехлетний ученик Шаль¬
ды будет писать о своем учителе, да к тому же еще
главном редакторе и владельце журнала, лишь
в превосходной степени. Поэтому, возможно, нас
поражает следующее суждение Фучика о пьесе
Шальды «Поход против смерти»: «...Легкость, лег¬
кость пьесы — отнюдь не его (то есть Шальды.—
Г. Ф.) удел, но если в «Походе» он на нее рассчиты¬
вает, результат обязательно будет неполным, и ни
в «Толпах» не может он добиться полноты идейного
звучания, ни в «Ребёнке» — драматического успеха.
Если при всем том «Поход» написан на мировом уров¬
не и значительно выше средней продукции чешской
драматургии... то это, мне кажется, не утешение.
Он не достигает уровня Шальды».
Похоже, Шальде импонировала смелость и иск¬
ренность его ученика, и на следующий год он при¬
гласил Юлиуса в «Творбу» уже постоянным сотруд¬
ником, более того — членом редколлегии. Шальда был
человеком широких взглядов. Именно тогда, когда
Юла его критиковал, он помог ему съездить во Фран¬
цию: военное ведомство отказывалось пустить
Фучика за границу, так как он еще не отслужил в
армии, но после вмешательства Шальды Юлиусу уда¬
лось получить заграничный паспорт. В июле 1926 го¬
да он вместе с Ваничкой, Иваном Секаниной и его
женой Павлой уехал в Париж, а затем в Бретань —
к дуарненеским рыбакам, в Брест, Сент-Мало и
Гавр. Глубокие впечатления он привез из Дуарнене.
В этом рыбацком городке все, включая мэра и по¬
68
лицейских, были коммунистами. Жизнь его обита¬
телей, рыбаков, была нелегкой. В начале недели,
так же неуклонно, как прилив чередуется с отли¬
вом, рыбаки отправлялись на своих суденышках
в море и возвращались в конце недели. Их жены и
дочери работали на консервном заводике. Рыбаки и
их жены получали от фабриканта ничтожную
плату.
Узнав, что четыре гостя из Чехословакии —
коммунисты, рыбаки почувствовали к ним распо¬
ложение. Неважно, что они и понятия не имели
о географическом положении Чехословакии. Им
достаточно было знать, что это где-то на востоке
от Франции, то есть, в их представлении, рядом
с Советским Союзом. Они рассказали своим чешским
друзьям о большой забастовке, вспыхнувшей у них
после того, как одна работница на фабрике, прора¬
ботав неделю, не получила ни одного су. Всю ее
зарплату съели штрафы. Чешские гости познако¬
мились с героем драматической, но победоносной
борьбы — с мэром городка Дуарнене Jle Фланше,
который возглавил забастовку, едва не поплатив¬
шись за это жизнью.
По возвращении из Франции Юла описал историю
дуарненеской забастовки в «Рефлекторе».
Так он в первый и последний раз переступил
границы нашей страны с легальным паспортом.
В начале 1925 года вышел новый ежемесячник
«Авангард» — журнал студентов и рабочих. Ответ¬
ственным редактором его был товарищ Ян Швер-
ма, в редакционной коллегии вместе со Швермой
были В. Клементис, М. Матоушек, И. Секанина,
И. Вейль и Ф. К. Вайскопф. Через год в состав
редколлегии был введен и Юлиус. Этот журнал,
полный революционного энтузиазма, был так же
беден, как и все революционные журналы в домюн-
хенской республике. Ему еле-еле удавалось доставать
деньги на бумагу и типографию, о гонорарах не
могло быть и речи. «Нам нужно иметь полторы тысячи
подписчиков, чтобы твердо держаться... Мы знаем,
наш журнал нужен, но не знаем, хватит ли у нас
69
средств для его издания. Просим тебя, читатель, дать
нам положительный ответ...» — говорилось в обра¬
щении «Авангарда». Члены редколлегии, как и
многие корреспонденты и читатели, взяли на себя
функции распространителей журнала. Не раз мне
приходилось видеть Ивана Секанину, его жену Павлу,
Юлу и Ваничку, предлагающих «Авангард» студентам
у входа в Страковку или в Дом студентов.
С самого начала в «Авангарде» сотрудничали
чехи, словаки, немцы и русские, точнее, один рус¬
ский — поэт и литературовед Михаил Скачков. Все
авторы печатались на их родном языке, так что жур¬
нал получился несколько курьезным. Юла написал
в первый год существования «Авангарда» пять ста¬
тей, все — о литературе. Пока что он еще не касался
политики и писал о том, что было ему ближе, в чем
чувствовал себя самостоятельным.
Случилось так, что летом 1925 года Юла написал
в «Руде право» о Ромене Роллане и редактор, без
всякого согласования с ним, так подправил статью,
что она приобрела несколько иной смысл. В письме
Ваничке (15.7.1925 г.) Юла сообщает об этом, весьма
самокритично отзываясь о своих литературных и
политических способностях:
«Вчера вечером приехал в Прагу. Не очень-то
хорошо она меня встретила. Едва придя домой и
взяв в руки воскресный номер «Руде право», я взвыл
от негодования: моя статья о Роллане напеча¬
тана, но в каком виде! Боучек велел набрать все
три части, но, когда увидел, что они не помещаются,
попросту вычеркнул две первые, оставив только
третью. Это самое возмутительное безобразие, ка¬
кого только можно ждать от редактора: ясно, он
даже не прочитал, не то бы понял, что без начала,
без головы все остальное бессмыслица и на эту
бессмыслицу он убил целый столбец. Он напечатал
только политические выводы, которые я сделал по
прочтении Роллана, выбросив все, что говорилось
о формальной, композиционной стороне его произ¬
ведений и о его социалистической основе. Он
считает, что рабочие не стали бы это читать.
А я его уверяю, что рабочие не очень-то много
70
получат и от того, что осталось, а пожалуй, и
вовсе ничего: ведь вышло нечто совершенно не¬
вразумительное... Если б он еще хоть немного
отредактировал! Вообще это хулиганство. Глав¬
ное, что мне хотелось сказать о Роллане, было
как раз вначале, в первой и во второй частях,—
это были принципиальные соображения по эсте¬
тике и социологии, над чем я так долго работал,
потому что это довольно интересно (правда, мо¬
жет быть, все это и неверно—от моего невежества).
Так неужели же он не мог сказать: послушай,
товарищ, это же чепуха (может, он и прав); или:
для «Руде право» это не подходит; или: слиш¬
ком длинно, сократи, переделай. Так нет же, он
берет статью и, не читая, отдает в набор, потом
у него не хватает места — прекрасно, он остав¬
ляет только последний столбец и — печатает.
Что же, собственно, из этого следует? Чем мне
заняться-то? Политикой? Искусством? В политике
из меня получится весьма заурядненький редак-
торишка... Быть может, и в литературе-то я не
сделаю ничего выдающегося, но здесь я хоть само¬
стоятелен, что-то делаю и что-то сделаю — и это
решительно будет лучше, чем если б я фабриковал
этакую журналистскую жвачку из надоевших ло¬
зунгов...»
В середине ноября 1925 года происходили вы¬
боры в Национальное собрание. По мере их прибли¬
жения политическая борьба становилась все острее
и напряженнее, но все политические партии схо¬
дились в одном: в ожесточенной травле коммунистов.
Коммунистическая печать едва успевала опровер¬
гать всю ту ложь, низкую клевету, с которой ежед¬
невно обрушивались на коммунистов бесчисленные
буржуазные и, к сожалению, социалистические га¬
зеты.
За неделю до выборов коммунистическая пар¬
тия собиралась — как каждый год до этого — орга¬
низовать в Праге на Вацлавской площади демонст¬
рацию трудящихся в честь годовщины Октябрьской
революции. Едва об этом узнали другие политиче¬
71
ские партии, они дружно предприняли все возмож¬
ное, чтобы сорвать демонстрацию. Однако, несмотря
на серьезные препятствия, демонстрация состоялась.
Казалось, сама природа объединилась с реакцией
против нас. Сильный обложной дождь как будто ста¬
рался разогнать демонстрантов, но большинство ус¬
тояло.
На Вацлавской площади соорудили три трибуны.
На одной из них, где основным докладчиком был
товарищ Гакен, председательствовал и открывал
митинг Юла. Он впервые выступал под открытым
небом. Микрофонов тогда еще не было, и ораторы
должны были обладать голосом, словно колокол,
чтоб их слышали. Голос Юлиуса — как он ни ста¬
рался — нисколько не походил на колокол, это
был скорее камерный баритон.
Клуб современных издателей «Кмен» * собирался
выпускать журнал 26 издателей. Они подыскивали
подходящего редактора. Карел Янский, один из
издателей, в то время часто встречался с Юлой
У супругов Менгр, друзей Ярослава Гашека. Через
них Янский близко познакомился с Юлиусом и
готов был сейчас же пригласить его редактором,
мешало лишь одно: Фучик был коммунистом. Тем не
менее Янский часто заговаривал с Юлой о журнале,
интересуясь его взглядами и идеями. Юлу тоже при¬
влекала возможность стать ведущим редактором
литературного журнала. Однако Карел Янский был
лишь одним из двадцати шести, а некоторым из них
не нравилось, что Юлиус — коммунист. Да и Юлиусу
не очень-то нравилось, что в товарищество «Кмен»
входят в основном некоммунисты.
И все-таки Янский предложил Юлиусу письмен¬
но изложить свои соображения о том, каким должен
стать журнал. Юла в письме к нему подчеркнул,
что журнал прежде всего должен быть солидным,
хотя, по существу, он был задуман как рекламное
* Klub modernfch nakladatelu.
72
издание. Он представлял себе, что журнал будет
чем-то вроде литературно-критического обозрения
отечественных и иностранных книг, готовящихся
к изданию членами товарищества. Таким образом
журнал пробуждал бы интерес читателей к этим книж¬
ным новинкам.
Впоследствии письмо это стало программой
«Кмена».
Предложение К. Янского сделать Юлиуса веду¬
щим редактором члены «Кмена» одобрили, хотя им
и было известно, что Юла печатается в «Руде право».
Конечно, его назначили не за политические убежде¬
ния, а скорее несмотря на них. Впрочем, некоторые
члены «Кмена» рассчитывали, что на этой работе Юли¬
ус может изменить своим убеждениям — это был бы
не первый (да и не последний) случай, когда молодой
интеллигент, полный революционного пыла в быт¬
ность свою студентом, постепенно, с каждым новым
семестром одолеваемый неотвязными мыслями о том,
как бы получше устроиться в жизни, терял всю
свою «революционность». Члены «Кмена» имели воз¬
можность выбирать — они могли пригласить редак¬
тора и более опытного, и более подходящего им
по политическим взглядам, и если они отдали пред¬
почтение коммунисту, да еще новичку в вопросах
руководства журналом, то это доказывало, что они
высоко ценили способности Фучика.
Он был тогда еще студентом и жил крайне скром¬
но. И все же, прежде чем принять соблазнительное
предложение, он долго обдумывал его и советовался
с друзьями. Все взвесив, Юла дал согласие.
Первый номер журнала, получившего название
«Кмен», вышел в конце октября 1926 года с пере¬
довицей поэта-коммуниста Йозефа Горы, со статьей
Йозефа Чапека о повести левого писателя Влади¬
слава Ванчуры «Причуды лета» и статьей об Иржи
Волькере Франтишека Гётца. В этом же номере
были напечатаны стихи коммуниста Константина
Библа, афоризмы коммуниста Карла Конрада, статья
Антонина Матея Пиши о произведении Йозефа
Горы «Голодный год», информация о советской ли¬
тературе коммуниста Иржи Вейля и другие мате¬
риалы.
73
В течение двух лет, пока Юлиус редактировал
журнал (после его ухода «Кмен» перестал сущест¬
вовать), он старался сплотить вокруг него пред¬
ставителей действительно современного, то есть про¬
грессивного, чешского искусства и литературы, ко¬
торыми были прежде всего коммунисты и левые
писатели и художники. Конечно, «Кмен» был реклам¬
ным журналом, но он не имел ничего общего с обыч¬
ной, дешевой бульварной рекламой. Юла выбирал
серьезных авторов, так что «Кмен» стал интересным
критическим обозрением. Но хотя Юлиус с удоволь¬
ствием работал в «Кмене», все-таки это было не
совсем то, о чем он мечтал.
Когда Юлиус принял руководство «Кменом», он
стал чаще посещать «Народное кафе» на Националь¬
ном проспекте (сейчас там книжная лавка издательства
«Чехословацкий писатель»). Там он встречался с поэ¬
тами, писателями и художниками, в большинстве
своем коммунистами или левыми. Разные группы
писателей, поэтов, актеров, художников, журнали¬
стов имели свои излюбленные кафе, где у них были
постоянные столики. Заказав чашечку черного кофе,
там можно было часами читать чешские и иностран¬
ные газеты и журналы, которые приносил официант,
и никто ни в чем не упрекнул бы посетителя. Многие
студенты даже занимались в кафе. Здесь можно
было вести с друзьями страстные дискуссии, играть
в шахматы, бильярд или, засев в тихом уголке,
писать.
Это кафе было резиденцией «Деветсила»—объеди¬
нения прогрессивных поэтов, литераторов, худож¬
ников, архитекторов и публицистов. Объединение
это, насколько я знаю, не имело никакого постоян¬
ного членства, не собирало членских взносов, просто
молодые, передовых воззрений творческие люди,
сплоченные революционными убеждениями, ре¬
гулярно сходились в кафе, чтобы поговорить о ли¬
тературе, искусстве, политике. Признанным вож¬
дем и теоретиком «Деветсила» был Карел Тейге.
Именно в этом кафе Юла познакомился и подружился
с Витезславом Незвалом и Карелом Тейге, которые
были лишь тремя годами старше его.
Юла привлек Незвала и Тейге к постоянному сот¬
74
рудничеству в «Кмене». Карел Тейге был на редкость
плодотворным автором. Начиная с декабря ни один но¬
мер «Кмена» не выходил без его подписи: «Тге», «К. Т.»,
причем иной раз сразу под несколькими статьями.
Насколько я тогда знала Юлу, он был привер¬
женцем тех же направлений в поэзии, литературе и
живописи, что и Тейге,— дадаизма, конструкти¬
визма. Юла был за любое направление, которое,
по его мнению, обогащало воображение и чувства
людей и дарило радость. Он рос, воспитываясь на
истории гуситов, на литературе чешского нацио¬
нального возрождения *, на русском и французском
критическом реализме, романтизме Байрона, Махи,
реализме Неруды и Махара. В двадцатые годы он
восторгался социальной поэзией Волькера, Сейферта
и Горы, так же как позднее восхищался Бодлером.
Он прекрасно понимал сумасшедший юмор дадаи¬
стов, лишенный всякой логики, дадаистские анек¬
доты, которые его смешили до слез. Он восхищался
имрессионистами. Любил картины Ван Гога.
В те годы он ежедневно встречался с Карелом
Тейге, заводя с ним бесконечные дискуссии. Вместе
с Ваничкой и Йожкой — женой Тейге (с которой
тот не был зарегистрирован, считая официальный
брак мещанским предрассудком) — они бродили по
Праге, ездили за город. Тейге как никто знал ста¬
рую Прагу со всеми ее романтическими уголками.
Стоило показать ему фотографию любого пражского
дворика, зажатого между старинными домами, и он
тут же говорил, где тот находится. Знания Тейге
были неисчерпаемы, он обладал фантастической
памятью и колоссальной работоспособностью. Я поз¬
накомилась с ним через Юлиуса в двадцать девятом
году. Иногда мы ходили к нему домой, на Черную
улицу. Он был поистине ходячей энциклопедией.
О чем бы ни спросили его из области литературы
или архитектуры — он все знал и на все имел свою
точку зрения.
* Чешское национальное возрождение — конец XVIII — пер¬
вая половина XIX столетия — эпоха бурного роста национального
самосознания, демократических идей, небывалого расцвета лите¬
ратуры, языка, культуры.
75
Карел Тейге был автором оформления «Кмена»
на втором году его существования, придав журналу
более выразительное, живое и привлекательное
лицо. В «Кмене» были напечатаны статьи Тейге об аб¬
стракционизме, сюрреализме, о современных фран¬
цузских писателях. Когда осенью 1927 года Тейге
стал издавать журнал «РеД», он продолжал писать
статьи для «Кмена», но уже не так часто. А Юлиус
стал сотрудничать в «РеД».
Еще одного постоянного автора «Кмена» Юла
нашел в поэте Йозефе Горе, в то время редакторе
«Руде право». Гора давал свои стихи и переводы
стихов советских поэтов, статьи о чешской лите¬
ратуре.
Третьим, не менее усердным автором «Кмена»
был друг Юлиуса Иржи Вейль — в то время сот¬
рудник полномочного представительства СССР в Пра¬
ге по вопросам культуры — блестящий знаток со¬
ветской литературы, о которой он публиковал в жур¬
нале содержательные статьи и заметки. Как часто
засиживался Вейль у Юлиуса и Ванички в их квар¬
тире на Виноградах!
Старый товарищ Юлы Ф. К. Вайскопф писал
для «Кмена» о немецкой литературе.
Одним из авторов, чьи статьи Юла более или
менее регулярно помещал в «Кмене», был его большой
друг Карел Конрад.
Кроме того, он публиковал стихи молодых про¬
грессивных поэтов Чехословакии: Константина Биб-
ла, Франтишека Галаса, Витезслава Незвала— и пе¬
реводы с французского.
Из художников в «Кмене» сотрудничал в то вре¬
мя А. Гофмейстер, блиставший в каждом номере
остроумной карикатурой. Тотчас за ним — по ко¬
личеству материалов — следовали не менее остро¬
умные карикатуристы Ф. Музика и В. X. Бруннер.
Помимо этих авторов, Юлиус привлекал к работе
в «Кмене» и других известных деятелей науки и
культуры, в том числе профессоров университета
О. Фишера, 3. Неедлы, Ф. Кс. Шальду, своих стар¬
ших друзей — поэта С. К. Неймана, писательницу
М. Майерову, драматурга И. Гонзла и многих дру¬
гих.
76
Некоторые издатели хотели бы видеть свой жур¬
нал совершенно аполитичным и, чтобы помешать
Юлиусу сделать его прокоммунистическим, зака¬
зывали статьи более подходящим для них авторам.
Вот причина того, что Юлиус не был полностью удов¬
летворен работой журнала. Постепенно в редакции
возникали осложнения.
Юла в остроумных аннотациях на обложке рек¬
ламировал статьи отдельных авторов и сам писал
для журнала, критикуя различные культурно-по¬
литические явления. То он ополчался на некоторых
писателей за их аполитичность, то обрушивался на зав¬
сегдатаев кресел и лож Национального театра, осви¬
ставших оперу Берга «Войцек», то критиковал сотруд¬
ника реакционной газеты «Народни листы» М. Рутте за
грубый отзыв об Илье Эренбурге, читавшем в Праге
на вечере «Кмена» лекцию о современном искусстве.
В ответ в буржуазных газетах стали появляться от¬
нюдь не доброжелательные реплики. М. Рутте, на¬
пример, прямо-таки с пеной у рта набросился на
Клуб современных издателей, обвинив его журнал
в «трактирном юморе» и — что более важно — в «ком¬
мунистической тенденции, которая вырисовывается
все яснее благодаря деятельности его редактора.
Примерно треть всего текста либо посвящена ав-
торам-коммунистам, либо написана коммунистами,
а примечания и комментарии, занимающие несколь¬
ко последних страниц, уж совсем неприкрыто го¬
ворят о том, на кого работает этот журнал. Если
бы так рекомендовало себя какое-либо коммуни¬
стическое издание — это было бы его делом и не
вызывало бы возражений. Но если подобным обра¬
зом выступает объединение двадцати шести издате¬
лей, несомненное большинство которых представ¬
ляет некоммунистических писателей (ведь если
тщательно подсчитать, коммунистов среди писате¬
лей наберется не больше десятка), и если это объеди¬
нение позволяет, чтобы его официальный журнал
использовался для наступления коммунистов в об¬
ласти культуры, то это уже явление, к которому
общество не может остаться безразличным...».
Мог ли Юлиус не отвечать на эти оголтелые на¬
падки реакции, мог ли он промолчать? Иного редак¬
77
тора они, быть может, и запугали бы, но только
не его. Он ответил Рутте в «Кмене». Фучик не оправ¬
дывался. Наоборот, его ответ был очень решительным.
«Я защищаюсь,— писал он, между прочим,— пото¬
му, что... эти «тщательно подсчитанные» десять пи¬
сателей сейчас представляют современную чешскую
культуру так основательно... что для самого г-на
Рутте, будь он редактором «Кмена» — журнала,
посвященного современной литературе,— было бы
естественно, хотя, быть может, и не очень приятно,
всюду наталкиваться именно на них — так же как
это совершенно естественно для нынешних современ¬
ных издателей». В конце Юла не удержался, чтобы
не добавить: «Г-н Рутте думает, что к сотрудниче¬
ству в журнале я привлекаю только коммунистов.
Он и в этом ошибается. Я выбираю сотрудников —
в той мере, в какой имею возможность выбирать,—
не по их политическим убеждениям, но по степени
их таланта. И г-н Рутте не является сотрудником
«Кмена» вовсе не потому, что он национальный де¬
мократ...»
К десятой годовщине Октябрьской революции
Коммунистическая партия Чехословакии поручила
группе литераторов выпустить сборник, который
рассказал бы о жизни Советского Союза за десять
лет. О. Е. Бергер писал об установлении в России
диктатуры пролетариата, Я. Доланский — о поли¬
тической системе в СССР, И. Мах — о советской
экономике, Й. Свобода — о социальной политике
(оба последних имени — псевдонимы братьев: впо¬
следствии академика д-ра Владимира Прохазки
и профессора университета д-ра Ярослава Прохаз¬
ки), К. Тейге — о советской архитектуре, И. Гонзл—
о русском революционном театре, Й. Гора — о со¬
ветской журналистике, И. Вейль — о русской пос¬
лереволюционной литературе, Юлиус — об Октябре
и чешской литературе. Получилась книга почти
в 450 страниц — первая попытка глубже взглянуть
на различные проблемы Октябрьской революции
с точки зрения чехословацких коммунистов. Сборник
был назван «Десять лет диктатуры пролетариата».
Юла, самый молодой из коллектива авторов, на¬
писал для сборника статью, где показал влияние
78
Октябрьской революции на чешскую культуру, на¬
чиная с примитивной песенки Гашлера и до послед¬
него научного сборника специальных статей о
Советском Союзе. «Гигантская волна, поднятая Ок¬
тябрьской революцией, захватила людей творческо¬
го труда, увлеченных новыми социальными теория¬
ми, таких, как Шальда, Томан, Гора, Сейферт, Нез-
вал, Библ, Гонзл, Тейге и многие другие. Это не¬
оспоримое доказательство начинающейся коренной
переоценки отношения чехов к России, его углубле¬
ния. Мы восхищаемся силой, которая способна была
совершить это. Мы верим в нее».
С 7 ноября 1927 года в «Руды вечерник» была вве¬
дена рубрика «Кино». Вести ее доверили Юле, в ту
пору еще главному редактору «Кмена». Краткую
статью, открывающую рубрику, Фучик посвятил
роли кино в жизни рабочего класса: «Кино — как
показывает статистика — самое массовое развлече¬
ние рабочих. Механизированный труд делает рабо¬
чий день однообразным; глаза, которые за время ра¬
боты часами упираются в один и тот же станок,
в одну и ту же деталь, хотят после работы видеть
горы, незнакомые города, фантастические события,
какие могут только присниться. Фильм — такой
же важный фактор в жизни рабочих, как и газета.
Поэтому рабочая печать не имеет права недооцени¬
вать значения кино, не имеет права обходить его
вниманием. Ибо фильм — не только наиболее совер¬
шенное и наиболее доступное средство удовлетворения
эмоциональных потребностей современного челове¬
ка, он еще и самое опасное — ибо самое распростра¬
ненное — средство нейтрализации классового созна¬
ния рабочих... Защитой рабочего зрителя от отрица¬
тельного воздействия буржуазного фильма должна за¬
няться критика».
Осенью того же года, как я уже упоминала, Тей¬
ге начал издавать «РеД»—обозрение Союза современ¬
ной культуры «Деветсил». Юла написал для него
79
шесть статей. Первую, восторженную, он посвятил
Ш. Бодлеру, назвав его творчество «глубоким и
неисчерпаемым источником всей современной поэ¬
зии». В двух других Юла горячо, как умеет только
бесстрашная молодость, обрушился на братьев
Чапеков, которых упрекал в официозности — в том,
что они одобряют все, что «нисходит сверху», что
они «развращают чувства и способность судить
о том, что хорошо и что плохо». Юла ожидал, что
наши известнейшие писатели проявят интерес ко
всему происходящему в общественной и политиче¬
ской жизни страны — это всегда было характерно
для передовых чешских литераторов. Он надеялся,
например, что они публично выскажутся против
реакционного Закона об охране республики. Одна¬
ко никто, кроме писателей-коммунистов, этого не
сделал.
К сотой годовщине со дня рождения JI. Н. Тол¬
стого Юла подготовил для печати новые материалы
о его творчестве: отобрал несколько ленинских ста¬
тей о Толстом, тогда у нас еще не переведенных,
отрывки из воспоминаний друзей В. И. Ленина о
его отношении к Толстому. Получилась интересная
брошюра, к которой Юла написал предисловие и
подробные комментарии. Брошюра вышла осенью
в «Малой библиотеке ленинизма», издаваемой Ком¬
мунистическим издательством в Праге.
В том же двадцать восьмом году в Коммунистиче¬
ской партии Чехословакии произошли знаменатель¬
ные события. После того как полиция запретила
проведение Второй спартакиады рабочих-спортсме-
нов, руководство партии во главе с Илеком и Боле¬
ном решило вместо нее организовать 6 июля анти¬
буржуазную демонстрацию — так называемый «Крас¬
ный день». Он тоже был запрещен, тем не ме¬
нее руководство партии настояло на его прове¬
дении. Закончилось все это разгоном демонстра¬
ции.
В тот памятный день встретились Иван Секани-
на, Василь Прокупек — редактор «Шкодовака», в
прошлом рабочий «Шкоды», приехавший в Прагу
из Пльзени, — и Юла. Они вернулись в синяках с
Вацлавской площади, где полиция избивала демон¬
80
странтов. Но гораздо больнее им, как и каж¬
дому коммунисту, было от сознания полного про¬
вала «Красного дня». На квартире Ивана в Нуслях
весь вечер и всю ночь они возбужденно обсуждали
случившееся, доискиваясь причин.
Оказалось, что не они одни резко осуждали тог¬
дашнее руководство партии, которое, с Илеком
во главе, совершенно оторвалось от трудящихся
масс. Никто не мог воспрепятствовать пылким
дискуссиям — их уже нельзя было остановить. Они
разгорались в печати и на собраниях, в партии все
кипело и бродило. Я часто ходила на партийные
собрания и была свидетелем того, как товарищи,
представлявшие большевистское крыло партии, ста¬
рались убедить слушателей в своей правоте. В пар¬
тии выкристаллизовалось два лагеря: готвальдовский
и илековский. Юлиус, как и многие молодые ком¬
мунисты, сразу же примкнул к большевистскому
крылу, во главе которого стояли Готвальд, Шверма,
Запотоцкий,— против Илека, Болена, Мелихара.
Я видела, что тех, кто поддерживал большевизацию
КПЧ и отстаивал верность идеям марксизма-лени¬
низма, было гораздо больше, нежели тех, кто одоб¬
рял оппортунистическую линию Илека.
В начале октября в Праге На Поржичи обру¬
шилось почти подведенное под крышу семиэтаж¬
ное бетонное здание. Под его развалинами погибло
несколько десятков рабочих. В момент катастрофы
Юла оказался поблизости — он направлялся в ре¬
дакцию газеты «Руды вечерник», находившуюся не¬
подалеку от новостройки. Сотрудник редакции
Франтишек Немец уже прибежал на место катаст¬
рофы. Готовился специальный выпуск «Руды ве¬
черник».
Дня через два-три я шла в редакцию «Руде право»,
и, когда проходила мимо рухнувшего здания, из
развалин выбежал Юла. С заросшего лица на меня
смотрели глубоко запавшие, воспаленные глаза.
«Что вы там делаете?» — удивленно спросила я. «Тру¬
пы сторожу.»—В его словах слышалась горечь, боль,
едкая ирония. Я узнала, что он вместе с Франтише¬
4 г. Фучикова
81
ком Немецем целыми сутками не уходил отсюда,
карауля, чтобы предприниматель и власти, опасаясь
возмущения среди рабочих, не скрыли никого из
откопанных мертвецов,— а подобные попытки были.
Юла рассказал мне о погибших, о раненых, о фан¬
тастической самоотверженности добровольцев, до
полного изнеможения разбиравших обломки здания
ради спасения своих товарищей, которые, может
быть, еще были живы.
По окончательному полицейскому подсчету по¬
гибло сорок шесть человек. Из расследования причин
катастрофы, из разговоров с рабочими выяснилось,
что предприниматели поставляли недоброкачествен¬
ные материалы.
Когда через двенадцать дней место катастрофы
было официально закрыто для посторонних, Юла
уехал в Пошумавье, самый южный уголок Чехии,
откуда были родом многие погибшие. Он хотел узнать,
как им жилось в их горных хижинах, на клочке
скудной земли. Он хотел познакомиться с их женами
и детьми, жившими в глухих пошумавских деревень¬
ках, откуда каждый понедельник строители уез¬
жали на работу в Прагу, чтобы вернуться домой
лишь в конце недели. Юла провел там несколько
дней и написал репортаж под названием «Сорок
шесть. Повествование репортера из истории капита¬
лизма в 1928 году». Репортаж был напечатан в «Реф¬
лекторе».
Вскоре после напоржичской трагедии, 29 октября,
на месяц было приостановлено издание «Руде право»,
«Руды вечерник» и других печатных органов КПЧ. Это
произошло ровно за четыре недели до выборов. Ком¬
мунистическая партия была лишена возможности
ежедневно обращаться к рабочим и вести предвы¬
борную кампанию.
Тогда Юла подумал о «Творбе». На втором году су¬
ществования журнала его редколлегию составляли
Ф. Кс. Шальда, Б. Матезиус и Юла. Издателем
считался Р. Рейман, но фактически владельцем
«Творбы» был Ф. Кс. Шальда. И Юле пришла в го¬
лову безумная идея. Я говорю «безумная» потому,
что, когда он о ней заговорил, идея эта и впрямь
казалась неосуществимой, настолько была смела:
82
он решил просить Шальду предоставить «Творбу»
в распоряжение коммунистической партии. Можно
ли было предположить, что университетский про¬
фессор отдаст свой журнал коммунистам, да еще
в момент, когда их собственная печать запрещена?
Ведь это означало дать коммунистам возможность
вести предвыборную кампанию! Неужели профессор
не побоится неприятностей со стороны властей?
Немыслимо! Никто не верил в успех Юлиного
предприятия, многие товарищи считали его пустой
затеей, но Юла задумал это всерьез. И действовать
надо было быстро.
Юла знал своего учителя. Знал его редкостное
чувство справедливости, знал, как он не раз, ис¬
пользуя свой авторитет, отстаивал тех, с кем обош¬
лись несправедливо. А запрещение коммунистиче¬
ской печати было более чем несправедливым. Юла
попросил своих друзей — Йозефа Гору, Марию Майе-
рову и Иржи Вейля — пойти с ним к Шальде.
О том, как происходила эта встреча, пишет в сво¬
их воспоминаниях один из ее участников — Иржи
Вейль:
«...Когда мы вошли в кабинет Шальды с огромным
количеством книжных полок, в кабинет, где царил тот
самый покой, который можно ощутить только в каби¬
нетах ученых, нам еще более безрассудным показался
наш план — вовлечь Шальду в предприятие, от
которого он получил бы одни неприятности и которое
дало бы оружие в руки его противников.
Фучик стал излагать нашу просьбу, а мы его
поддерживали, как только могли. Обычно Шальда
любил слушать Фучика, любил спорить с ним.
Но сегодня он молчал, был необычайно сдержан
и серьезен.
— Ладно,— вымолвил он наконец.— Допустим,
я соглашусь. Но я должен остаться владельцем и
ответственным редактором «Творбы» — иначе журнал
сразу же запретят.
— Это верно,— отвечал Фучик.
— Но вы ведь захотите, чтоб я не вмешивался
в дела журнала, так? Вы будете печатать то, что
угодно вам. А преследовать будут меня и арестуют
меня, так?
4*
83
— Может случиться и так.
Наступило тягостное молчание.
— А знаете,— сказал вдруг Шальда,— именно
поэтому я так и поступлю. Я еще не слышал, чтоб
арестовали университетского профессора, надо бы
попробовать...
Так мы получили «Творбу», вернее, ее получил
Фучик, ибо Шальда поставил условием, чтобы Фу¬
чик, и только Фучик, стал ее владельцем».
Здесь Вейль ошибается: Юлиус стал только от¬
ветственным редактором «Творбы», а владельцем
ее оставался Ф. Кс. Шальда.
В тот же день — дело не терпело отлагательств—
Шальда вместе с издателем Рудольфом Рейманом
отправил в полицейское управление Праги следую¬
щее заявление:
«Мы, нижеподписавшиеся, д-р Ф. Кс. Шальда,
профессор университета, и Р. Рейман, издатель,
доводим до вашего сведения, что периодическое
издание «Творба», до сих пор издаваемое Р. Рейма¬
ном, перешло в собственность Ф. Кс. Шальды,
который будет впредь издавать его как еженедель¬
ник. Программа журнала остается прежней. От¬
ветственным редактором назначен Юлиус Фучик...
Печататься журнал будет в типографии Ярослава
Гофмана, выходить по субботам, датируемый сле¬
дующим днем».
И всего за сутки Юла подготовил и выпустил
первый номер коммунистической «Творбы» с под¬
заголовком «Еженедельник по вопросам литерату¬
ры, политики и искусства». В кратком редакцион¬
ном обращении он писал, что журнал «Творба»
должен стать мостом между левой интеллигенцией и
рабочим классом: «Мы не основываем новый орган
печати, мы только преобразуем журнал, созданный
Ф. Кс. Шальдой, в рабочий еженедельник по воп¬
росам культуры, чтобы доказать тесную связь обоих
лагерей и объединить оба фронта».
Почти весь этот номер Юлиус посвятил один¬
надцатой годовщине Октябрьской революции. Ав¬
торами статей были друзья Юлиуса, сотрудничав¬
шие в «Кмене»: К. Тейге, И Вейль, Ф. К. Вайс-
копф — и редакторы запрещенных «Руде право»
84
и «Руды вечерник»: Й. Гора, Й. Козак, М. Майерова,
Г. Малиржова, Ф. Немец, И. Ольбрахт, JI. Лингарт,
Й. Телен, Э. Вайтауер.
Любой читатель с первого взгляда мог понять,
что «Творба» — не обычное литературное обозрение,
а журнал, стоящий на определенных классовых пози¬
циях, журнал политический, журнал сражающийся.
Для второго номера «Творбы» Юла уговорил
профессоров 3. Неедлы, Ф. Крейчи, Ф. Кс. Шаль¬
ду, писателя А. Сташека — отца И. Ольбрахта —
и поэта Й. С. Махара подписать заявление в защиту
свободы печати. Оно не было пустой бумажкой:
имена всех подписавшихся хорошо знала общест¬
венность страны, их обладатели пользовались не¬
малым авторитетом у публики. Вот почему и бур¬
жуазная, и так называемая «внепартийная» печать
вынуждены были отреагировать на это заявление.
С какой бы радостью они зачислили всех пятерых
в коммунисты! Но это была бы слишком очевидная
ложь. Поэтому буржуазная печать обвинила их
в том, что они защищают коммунистов, а заявление
подписали в пьяном виде, не зная, что им подсунули.
Вот до чего дошли буржуазные журналисты в своей
ненависти к коммунистам!
На всю эту клевету пятеро подписавшихся отве¬
тили на страницах «Творбы». Они заявили, что за¬
щищают не коммунистов, а свободу печати, то есть
одно из основных положений Конституции Чехо¬
словацкой республики. «Двум коммунистическим
газетам,— писали они,— противостоят пятьдесят
газет их противников — официозов, полуофициозов,
газет аграрной партии, национально-демократиче¬
ской, социалистической, газет клерикальных... Не¬
ужели же такая когорта не в силах защитить нынеш¬
нее государство от двух коммунистических газет?
Неужели же и впрямь два эти издания сильнее
всех остальных, вместе взятых?»
Журнал «Творба», выходивший раз в неделю на
двадцати страницах, хоть и не мог полностью за¬
менить запрещенные «Руде право» и «Руды вечер¬
ник», был, правда, тоненькой, но прочной ниточкой,
связывавшей читателей с коммунистической печатью,
с коммунистическим движением.
85
Время перед выборами было нелегкое. Приходя
в «Барак», как мы называли Дом партии в Карлине,
я видела, как каждого, кто входил или выходил,
останавливали полицейские, которые там дневали
и ночевали, и обыскивали, конфискуя предвыбор¬
ные листовки, охотясь за запрещенными газетами.
Полицейские не пропускали без досмотра даже че¬
ловека, несшего футляр со скрипкой. А ведь обы¬
скивать людей было явным беззаконием. Но раз¬
ве коммунисты могли рассчитывать, что по отноше¬
нию к ним будут соблюдаться законы?
Уже второй номер «Творбы» был конфискован.
Цензура вымарала четыре места; два — из статей
Юлиуса. В одной из них, подписанной псевдонимом
«Иржи Тмавы», говорилось о разочаровании рабочих,
с горечью вспоминающих о том, что десять лет на¬
зад им обещали социалистическую республику.
Вместо этого обострилась нужда рабочих и укрепи¬
лось могущество капиталистических трестов, ко¬
торые как раз к десятой годовщине республики взвин¬
тили цены на сахар и прочие продукты питания.
От другой статьи Юлиуса осталась только подпись —
«jef». Читатели так и не узнали, что это была за статья.
Лишь много лет спустя, уже в наше время, я разы¬
скала ее в судебном архиве. Статья называется:
«Справочник подпольщика». Юла горячо рекоменду¬
ет в ней читателям книгу О. Пятницкого «Записки
большевика», только что вышедшую на чешском языке
в издательстве К. Борецкого.
На выборах коммунисты получили 823 032
голоса. Это был огромный успех, которого против¬
ники не ожидали. Даже запретив коммунистическую
печать, им не удалось заставить партию замол¬
чать.
Юлиус все больше отдалялся от «Кмена», где ощу¬
щал себя словно связанным. Какой прок от того,
что ему хорошо платили, когда ни один номер не
удовлетворял его. Совершенно иначе чувствовал
он себя в редакции «Руде право» и «Руды вечерник»,
среди товарищей; конечно, и здесь были люди раз¬
ного склада, разных характеров, со своими слож¬
ностями, со своими сильными и слабыми сторонами.
Зато у них были сходные политические убеждения,
86
а это Юла считал главным. И произошло неизбеж¬
ное: Юла ушел из «Кмена». В десятом номере, про¬
щаясь с этим изданием, он писал: «...Берясь за ре¬
дактирование «Кмена», я представлял себе журнал
информационного типа с твердыми принципами, из¬
дательский характер которого проявлялся бы в са¬
мой распространенной форме — в пропаганде хо¬
рошей современной книги... Без ложной скромности
могу сказать, что «Кмен» частично эту программу
выполнял... Однако есть несколько причин, в силу
которых журнал страдал какой-то половинчатостью,
и причины эти не столько внутриредакционного
порядка, сколько внешние. Но половинчатость оста¬
ется половинчатостью, как ее ни объясняй. Без
ущерба на ней долго не продержишься. И вот я от¬
казался от работы, которую выполнял с любовью
и охотой, но не всегда свободно.
Теперь мне остается поблагодарить всех сотруд¬
ников, авторов, наборщиков, метранпажей и чита¬
телей. Я благодарю также господина Рутте, господ
Веселых и Новаков *, газеты, такие, как «Вечер»,
«Лидове листы», «Народ» и т. д., которые своими
проповедями на тему «Кому служу, тому и пляшу»
дали мне богатый материал к изучению независи¬
мости буржуазной литературы и свободы слова при
капитализме».
В феврале 1929 года состоялся V съезд Коммуни¬
стической партии Чехословакии. Я работала на нем
стенографисткой. Среди стенографов был и това¬
рищ Вацлав Вацек, в ту пору редактор «Руде право»,
а позднее — уже в социалистической республике —
приматор Праги. Съезд продолжался шесть дней.
Было решено в целях конспирации не проводить
его в одном месте: открылся съезд в Либени, на вто¬
рой день заседания проходили на Виноградах в На¬
циональном доме, на третий день — в Карлине, на
четвертый — в Голешовицах, на пятый и шестой —
на Смихове.
* Реакционные писатели и критики.
87
Вспоминаю открытие съезда. Главным доклад¬
чиком был объявлен генеральный секретарь Б. Илек.
Над трибуной появляется приятное смуглое лицо
с черными усами. Вместо того чтобы прочитать
доклад, Илек невыразительным голосом заявляет,
что не получил материалов для доклада и не смог
его подготовить. В зале поднимается шум недоволь¬
ства. Илек бесславно покидает трибуну...
Вместо него слово берет Клемент Готвальд, кото¬
рый должен был выступать с содокладом. Готвальд—
тридцатидвухлетний заведующий отделом пропаган¬
ды и агитации Центрального Комитета партии, член
ЦК с 1925 года— всего на пять лет моложе Иле¬
ка, но их идейно-политические взгляды словно раз¬
делены десятилетиями. В то время как оппортуни¬
стическое руководство во главе с Илеком привело
партию к многочисленным тяжелым поражениям —
последним был провал «Красного дня», — Готвальд
вместе со своими единомышленниками боролся за пра¬
вильную линию партии. Поэтому делегаты V съезда
избрали К. Готвальда генеральным секретарем ЦК
партии. Дальнейшая история КПЧ показала,
какое значение имел V съезд партии для ее боль¬
шевизации, — он по праву называется историче¬
ским.
Резолюции съезда были одобрены большинством
делегатов. Тяжелее было претворить их в жизнь.
Я работала тогда в Междунациональном общепрофес¬
сиональном союзе. Во главе его уже много лет стоял
Йозеф Гайс. Он допустил ряд грубых политических
ошибок, ввиду чего весной 1928 года было создано
коллективное руководство союза, членами которого,
кроме Гайса, стали Антонин Запотоцкий, Йозеф
Ионаш и Вацлав Носек. Однако оппортунистические
функционеры Междунационального союза всячески
саботировали решения этого руководства. Вскоре
после V съезда КПЧ должен был состояться съезд
и этой организации. Гайс — высокий, статный муж¬
чина лет пятидесяти, сознающий свою физическую
силу, с помощью которой он неоднократно решал
вопросы, грохая кулаком по столу так, что звенели
оконные стекла; Надворник — жизнерадостный чи¬
нуша; Галик — с толстой позолоченной цепью от
88
часов над растущим брюшком он походил на поме¬
щика или богатого арендатора; Сикора — заве¬
дующий секцией текстильных рабочих, самоуве¬
ренный демагог... После съезда партии они пре¬
красно понимали, что им недолго властвовать.
И чтобы спастись, они созвали в воскресенье 10 мар¬
та 1929 года президиум союза, ухитрившись соб¬
рать лишь тех членов президиума, с которыми у них
был общий язык, но «забыв» оповестить своих
открытых противников.
Я была приглашена стенографировать это за¬
седание, которое проходило довольно драматично,
а кончилось и того хуже. Ликвидаторы атаковали
коллективное руководство. Антонин Запотоцкий и
другие товарищи напрасно подчеркивали необхо¬
димость боевого единства профсоюзов ввиду серь¬
езности положения. Галик предложил исключить
их из союза. Предложение его благодаря заговору
прошло. Товарищи Запотоцкий, Ионаш, Носек были
силой выведены из здания, чему усердно помогала
полиция. Затем президиум вопреки уставу принял
постановление отложить съезд профсоюзов.
На следующий день с утра мне надо было пойти
в Междунациональный союз расшифровывать стено¬
грамму, которую Галик забрал к себе. Сначала я за¬
шла в ЦК партии посоветоваться. Там я застала «ис¬
ключенных» из руководства союза товарищей — За-
потоцкого, Ионаша, Носека. Они попросили меня
принести им копию стенограммы. Но в комнатке,
где я работала, засел Арно Гайс, сын Йозефа
Гайса, чтобы следить за тем, сколько копий я
делаю и сколько отдаю ему. К счастью, в столе на¬
шлось достаточно копировальной бумаги. Это навело
меня на мысль брать для каждой страницы новую
копирку, по которой можно было бы, глядя на свет,
прочитать текст. Но следившие за мной были не
глупее меня, и потому мне удалось вынести лишь
часть стенограммы. Когда я прятала в сумочку ко¬
пирку, Арно Гайс вырвал ее у меня из рук — и
я была тут же уволена.
Когда я возвращалась из союза, в трамвай, на
котором я ехала, вошел Юла. Был голубой, про¬
89
зрачный день. Легкий ветерок приносил с собой
что-то невыразимо прекрасное, может быть дыха¬
ние южных морей или снежных вершин — нечто
не поддающееся определению, но будившее в сердце
сладостное чувство, наполнявшее душу несказан¬
ным счастьем... Мы с Юлой увидели друг друга.
На следующей остановке Юла вышел.
Я жила тогда в студенческом общежитии на Летной.
Училась в Высшей коммерческой школе и работала
неполный рабочий день. Когда я в тот вечер вер¬
нулась домой, моя подруга с философского факуль¬
тета уже в дверях сказала, что меня спрашивал
Юла. Значит, не только я думала о нем, но и он
обо мне...
На следующий день, выйдя из общежития рано
утром, я встретила Юлу в нашем скверике. Откуда
он знал, что я так рано выхожу? Неужели ради меня
прошел через всю Прагу? Но я не стала спраши¬
вать — так было лучше. Он проводил меня до трамвая,
и я думала, что здесь мы расстанемся. Но он во¬
шел в вагон, и мы поехали вместе. Он дошел со
мной до самой школы, где у меня с утра' был семи¬
нар.
И на следующий день он ждал меня, чтобы про¬
водить. Так наши дороги встретились и уже больше
не расходились.
Каждое утро, выходя из дому, я искала глазами
Юлу. И, завидев его, испытывала чувство невыра¬
зимой радости. Но едва мы расставались, передо
мной возникал образ Абрама, и я приходила в смя¬
тение... Я пугалась того, что мое чувство к Юле
становится гее глубже, что у меня нет сил управлять
им, а искренняя любовь к Абраму сменяется чувст¬
вом жалости...
Серые глаза Юлиуса смотрели мечтательно, серь¬
езно, веки словно с трудом выдерживали тяжесть
длинных темных ресниц. Полные губы были слегка
полуоткрыты, словно он всегда готов был что-то
сказать или весело, беззаботно и заразительно рас¬
смеяться.
Я жила в хаосе чувств и не могла в них разоб¬
раться. Не в моей воле было противиться тому, что
так неожиданно, бурно и глубоко захватило меня,
90
не в моей воле было уберечься от горячего чувства
к Юле.
Я с самого начала сказала Абраму, что Юла
меня провожает,— это хоть немного смягчило укоры
совести. Абрам не придал моим словам значения.
А когда он понял, что чувства мои к Юле серьезны,
что это не минутный каприз, было уже поздно...
За полгода до этого Ваничке пришлось выбирать
между Юлой и другим человеком. Она предпочла
Юлу и жила в уверенности, что он счастлив. Она
не могла себе представить, чтобы отношение Юлы
к ней могло измениться.
Юла пока ничего не говорил Ваничке. Ведь кто
знает, что будет дальше — зачем беспокоить ее
прежде времени? (Но по иронии судьбы Ваничке
рассказал обо всем тот, от кого она отказалась пол¬
года назад!) Наши отношения с Юлой висели на во¬
лоске..., Я не могла допустить и мысли об окончатель¬
ном разрыве с Абрамом, который ради меня забыл
свою любовь в Румынии. А Юла? Думаю, что и он
не хотел покидать Ваничку. Он еще любил ее.
И все же мы оба должны были сознаться себе в том,
что все более отдаляемся от наших прежних при¬
вязанностей...
Юла работал в редакциях «Руде право», «Руды
вечерник» и «Творбы». В течение дня он заходил
ко мне в Красные профсоюзы, помещавшиеся в том
же доме, что и редакции коммунистических изда¬
ний, на Краловской улице, 13. Заходил, чтобы
повидать меня, обменяться несколькими ничего не
значащими словами, хотя наши глаза говорили сов¬
сем об ином. Обоих нас затопило чувство любви.
Порой, когда после работы у нас оставалось сво¬
бодное время, мы садились в первый попавшийся
трамвай — нам было все равно, куда он нас завезет,
лишь бы быть вместе,— и долго, до ночи, бродили
по полевым дорогам, по тропкам среди хлебов, по
лесам и холмам, по романтическим долинам, которых
множество в окрестностях Праги. На лоне природы
Юла чувствовал себя свободным и безмерно счаст¬
ливым.
Он умел увлекательно рассказывать. Я была бла¬
годарной слушательницей, говорил ли он о своей
91
жизни дома, о школе, родителях, о своем дяде-ком-
позиторе, о другом дяде, с материнской стороны. Сей¬
час, когда я это пишу, мне кажется, что склонность
Юлы к романтике и приключениям пришла к нему
из материнского рода. Брат матери покинул отчий дом
очень молодым. Он не хотел служить в австро-вен¬
герской армии — его манили далекие неизведанные
страны. И он исчез, словно в воду канул, причинив
большое горе родителям и братьям с сестрами. Но
через несколько лет, оплаканный и полузабытый,
он вдруг прислал письмо из Южной Америки, в ко¬
тором описывал невероятные приключения, проис¬
шедшие с ним, когда он, разыскивая сокровища ин¬
ков, чуть не погиб в болотах. Юла так красочно рас¬
сказывал об этом, словно путешествовал вместе
с дядей. А тот, женившись в Южной Америке на
индианке, привез ее и двух дочерей в Чехию. Оста¬
вив девочек у своей матери, он снова уехал куда-
то с женой...
А то Юла рассказывал, как еще совсем маленьким
ребенком он зарабатывал деньги. Это казалось не¬
правдоподобным: ведь отец Юлы не был безработ¬
ным. Позднее, когда я перелистывала в Пльзени
у Юлиных родителей альбом, я увидела там фотогра¬
фию Юлека — «артиста Смиховского театра». Его
мать подтвердила, что за свои выступления в театре
Юла получал деньги, и с некоторой гордостью
показала мне лавровые венки с лентами, на ко¬
торых золотыми буквами были написаны слова бла¬
годарности маленькому актеру за исполне¬
ние детских ролей в Смиховском театре и в Бер¬
лине.
По рассказам Юлы о матери, по его растроган¬
ному тону я поняла, что она для него значила. И мне
порой становилось горько оттого, что ни мне, ни
моей младшей сестре не довелось узнать материн¬
ской ласки. Однажды, в минуту откровенности,
я заговорила с Юлой о своем детстве. Я рассказала
немногое — ведь у меня, по существу, не было дет¬
ства. Мама моя умерла, когда мне было полтора
года, а сестре — полтора месяца. Мачеха брезговала
нами, детьми чахоточной, нам не позволяли есть за
столом, за которым сидела она, не позволяли при¬
92
коснуться к ее руке, и никогда она нас не поцеловала,
не приголубила, доброго слова нам не сказала. Отец
мой был незлым человеком, но со странностями и
невообразимо вспыльчивым. Он не терпел никаких
возражений. И мы не решались задавать ему вечные
детские вопросы «почему?». На улицу, к другим де¬
тям, мы могли выходить только с разрешения роди¬
телей. В этом, однако, не было ничего плохого —
должны же родители знать, где их дети. Но отец
и мачеха не любили, чтобы мы ходили гулять. Часто
бывало так: попросимся у мачехи — она отошлет нас
к отцу, а тот, раздраженный тем, что его отвлекли
от работы, отсылает обратно к ней... А с улицы
до нас долетали веселые голоса детей... И не раз,
поддавшись неодолимому желанию поиграть, мы
выходили без разрешения, после чего почти всегда
повторялось одно' и то же: отец давал нам в руки
заранее приготовленный узелок с изодранной рубаш¬
кой и куском черствого хлеба и приказывал идти
туда, откуда мы пришли. Так он завоевывал распо¬
ложение жены...
Когда я в своем рассказе дошла до этого места,
Юла взволнованно спросил: «И как же вы боролись
с этим?» — «Плакали и просили отца, чтобы он
нас не выгонял». Это прямо взбесило Юлу: «А я бы
ушел!»
Спустя несколько недель после ликвидаторского
путча в профсоюзах, когда Гайсу и его привержен¬
цам, бывшим социал-демократам, удалось отнять
у революционных рабочих Центральный дом проф¬
союзов и деньги, с манифестом против компартии
выступили семь писателей-коммунистов, а 26 ком-
мунистов-депутатов и сенаторов во главе с Илеком
и Боленом опубликовали антипартийные заявле¬
ния.
Юла был потрясен. Многих из этих писателей он
считал своими учителями и полностью доверял им.
И его доверие не было слепым. Ведь за каждым пи¬
сателем стояли его произведения: стихи, романы,
публицистика, и язык этих произведений был иным,
чем язык манифеста. Не могли же они не видеть, что
дорога, по которой Илек и Болен хотели направить
рабочих, вела вовсе не к тому свету, о котором пи¬
93
салось в их стихах и так убедительно говорилось
в их романах! Что же заставило наших самых пере¬
довых, самых крупных писателей того времени сде¬
лать такой шаг? Эти вопросы задавал себе и
Юла и многие из нас, поддерживавших Готваль¬
да. Произведения всех семи писателей были для
нас подтверждением, доказательством того, что
если прогрессивный художник идет вместе с пар¬
тией, он на верном пути. Правда, путь этот новый,
неизведанный, на нем не раз споткнешься, но он
ведет, не может не вести, к новой, лучшей жизни.
Как, чем объяснить их антипартийный поступок?
Мы не могли найти ответа.
Но реальность оставалась реальностью. Жизнь не
остановилась. Разум должен был справиться с вне¬
запным и горьким разочарованием. Дело не терпело
отлагательства. Нужно было действовать: прежде всего
закрепить «Творбу» за партией. С согласия товари¬
щей из партийного руководства Юла составил заяв¬
ление пражскому полицейскому управлению о том,
что Шальда передает «Творбу» в собственность Фучи¬
ку. С этим заявлением Юла приехал к своему про¬
фессору. Шальда его выслушал и лаконично сказал:
«Давайте сюда!» Пробежав глазами текст, он взял
перо и поставил свою подпись. Так в «Творбе», на¬
чиная с двенадцатого номера, стало значиться:
«Издатель, владелец и ответственный редактор Юлиус
Фучик».
Надо было, чтоб «Творба» немедленно отреагиро¬
вала на манифест семи. До выхода ближайшего
номера оставалось мало времени. За эти дни Юла
продумал, написал и обсудил с товарищами ответ
на манифест семи.
«Мы убеждены,— говорилось в нем,— что под¬
линное развитие современной культуры зависит от
революционного рабочего движения и победа ее
обусловливается победой рабочего класса. Мы убеж¬
дены, что только коммунистическая партия должна
и может быть вождем революции, а тем самым —
и руководителем всей нашей борьбы в области куль¬
туры. Каждый шаг, который уводил партию от ее
революционной линии, ослаблял и нас. И вот сегод¬
ня, именно сегодня, когда мы совершенно ясно видим,
94
как возрастает революционная энергия партии, сегод¬
ня, когда она наконец находит силы, чтобы освобо¬
диться от всякой беспринципности,— именно се¬
годня выступают семь писателей, семь наших то¬
варищей и занимают позицию, которую никогда не
должны были бы занимать: позицию, противо¬
стоящую позиции революционной рабочей организа¬
ции...
Как бы ни старались мы объяснить этот их шаг,
какие бы оправдания ни искали мы этому их по¬
ступку — мы не можем не видеть в нем тяжкую
ошибку...
Семь писателей использовали свой литературный
авторитет для политической атаки на партию — пар¬
тию, которая для нас означает жизнь и которая до
сих пор означала жизнь и для них.
А если так, они изменили не только себе, они
изменили тому делу, которому все мы должны рев¬
ностно служить, если хотим быть верными постав¬
ленной перед нами цели; вот почему мы выступа¬
ем — не для того, чтобы исправить их ошибку, но
чтобы подчеркнуть, что здесь наши пути разош¬
лись».
Это воззвание подписали двенадцать (один позд¬
нее снял свою подпись) молодых поэтов и писателей,
критиков, художников и публицистов.
Некоторые товарищи из руководства партии,
например Павел Рейман, упрекали Юлиуса за то,
что антипартийный поступок семи писателей, равно¬
сильный измене, он назвал всего лишь тяжкой
ошибкой.
Юла же искренне сожалел, что столь выдающиеся
писатели сумели пройти лишь часть пути к подлин¬
ному прогрессу, а дальше им не хватило сил. Впро¬
чем, большинство из них вскоре поняли, что шаг
этот привел их на край пропасти, и вернулись
в КПЧ.
После этих событий не проходило дня, чтобы
социал-демократическая «Право лиду», предрекая
близкую кончину КПЧ, не печатала статей под огром¬
ными заголовками: «Полный хаос и раскол в КПЧ»,
«Коммунистическая партия разваливается», «Брато¬
убийственная борьба в коммунистической партии»,
95
«Корабль чехословацкого коммунизма тонет» и т. д.
и т. п. О буржуазной печати нечего и говорить.
Новое, готвальдовское руководство партии на¬
чинало в трудные времена. Но коммунистическая
партия отнюдь не была кем-то придумана, искусст¬
венно создана — она существовала потому, что была
исторически необходима, хотя ее и хоронили ежеднев¬
но всевозможные политические бездари. Заживо хо¬
ронили себя те, кто пытались похоронить партию. Болен
ушел к чешским социалистам, Илек — в аграрные
профсоюзы, которые мы называли «желтыми» (это
были штрейкбрехерские профсоюзы). Оба Гайса,
Надворник, Сикора, как блудные сыновья после
странствий, вернулись «домой» — к социал-демок¬
ратам, а бывшие редакторы «Руде право», поэты
Йозеф Гора и Ярослав Сейферт очутились: первый —
у чешских социалистов в «Ческе слово», второй —
у социал-демократов в «Право лиду».
Многие старые коммунисты уже писали о самоотвер¬
женности журналистов, которые во времена нево¬
образимо тяжелого финансового положения партии
остались верны ей. Они рассказывали о том, как ком¬
мунисты — сенаторы и депутаты — отдавали Цент¬
ральному Комитету деньги, которые полагались им
как членам сената и парламента, оставляя себе лишь
на жизнь.
Финансовые затруднения партия испытывала на
протяжении нескольких лет. Я бывала у Юлы в ре¬
дакции и не раз становилась свидетелем того, как
нечем было оплатить типографские счета... Типогра¬
фия же и печатники не хотели ждать, когда им запла¬
тят. Печатников распределяла на работу их проф¬
союзная организация, которая была в руках социал-
демократов, а они, естественно, старались не посылать
в типографию, печатающую издания КПЧ, комму¬
нистов...
И все-таки, несмотря на все трудности, несмотря
на уход видных писателей, поэтов, журналистов,
партия не переставала издавать свои газеты и жур¬
налы. На помощь испытанным бойцам — товарищам
Ф. Добровольному, В. Бореку, Б. Новотному, д-ру
Вацеку — постепенно приходила молодая смена —
Лацо Новомеский, Эдо Урке, Юлиус Фучик, Завиш
96
Каландра, Ян Крейчи, Йозеф Гуттмай, Ладислав
Штолл, Густав Бареш, Йозеф Рыбак, Иржи Сила,
Курт Конрад, Вацлав Синкуле, Станислав Брунцлик
и другие.
Юла напечатал в «Творбе» статьи замечательной
советской журналистки Ларисы Рейснер и отрывок
из книги Маяковского «Мое открытие Америки».
После ответа семи писателям журнал «Твор¬
ба» выходил еще четыре раза (последний, сдвоенный
номер — 27.4.1929 г.), затем наступил длительный
перерыв — настолько длительный, что читатели жур¬
нала уже решили, что он перестал существовать.
Редакция «Творбы» даже не имела возможности из¬
вестить читателей о приостановке издания и о том,
сколько продлится это вынужденное молчание.
И вдруг шестого июля, после более чем двух¬
месячного перерыва, выходит сдвоенный номер жур¬
нала. Доля заслуги в возобновлении его выпуска
принадлежит и Юле, который неотступно убеждал
товарищей в необходимости издания культурно-по¬
литического журнала. В этом номере Юла от имени
редакции оповестил читателей, что заканчивается
первое полугодие издания, а вместе с ним и второй
период существования журнала. В первый период,
когда его выпускал Ф. Кс. Шальда, он представлял
собой обозрение событий культурной жизни и имел
значение — пусть немалое — только для узкого круга
интеллигенции. Второй период существования «Твор¬
бы» наступил, когда журнал превратился в ежене¬
дельник, содержащий информацию о повседневных
событиях для тысяч рабочих и отражающий все,
что происходит в мире, чтобы хоть отчасти заменить
запрещенные коммунистические газеты. Юла также
объяснял, почему «Творба» не выходила два месяца:
не было денег. Небольшая ошибка в калькуляции
привела к тому, что за «Творбу» приходилось еще
и доплачивать — правда, немного, но «достаточно
ощутимо для журнала, которому власти чинят вся¬
ческие препятствия и который не субсидируется ни
из фондов, выделенных для подкупа, ни государст¬
венными учреждениями». В конце Юла обещал
читателям, что в третьем периоде своего существо¬
вания «Творба» станет настоящим культурно-поли¬
97
тическим обозрением и что редакция будет стре¬
миться к тому, чтобы и текст и иллюстрации были на
высоком уровне.
Надо вспомнить, что Юла прошлые полгода был
редактором не столько «Творбы», сколько «Руде пра¬
во», где после ухода нескольких редакторов, разо¬
шедшихся с линией партии, образовалась ощутимая
брешь. В «Руде право» он ведал театральной крити¬
кой. И вот на четвертом году существования журнала
«Творба» Фучик стал не только главным, но и единст¬
венным его редактором и даже — вместе с метранпа¬
жем Густой Грнчиржем — нередко сам верстал его.
С каким энтузиазмом он взялся за это сложное
дело! Сотрудников — внештатных — он нашел среди
старых друзей, оставшихся верными партии. С пер¬
вым номером возрожденной «Творбы» Юла при¬
бежал ко мне в общежитие, чтобы я порадова¬
лась вместе с ним. Номер действительно получился
живым, ярким и содержательным. Юла написал для
него передовую («Пляска над бездной»), подписан¬
ную — статья касалась одной шпионской аферы —
псевдонимом «Д-р Ярослав Малый», еще не зареги¬
стрированным полицией. К этой статье он присо¬
вокупил и комментарии, однако цензура их незамед¬
лительно вымарала. Перепечатанную из француз¬
ского журнала «Монд» статью о Тиле Уленшпигеле
Юла иллюстрировал репродукциями Мазерееля и
Фелисьена Ропса, которые я привезла из Берлина.
Был здесь опубликован и интересный репортаж
Эгона Эрвина Киша о Гарлеме, очерк Курта Кон¬
рада о киноактере Фриге, панорама событий во всем
мире, первая часть романа Всеволода Иванова и
Виктора Шкловского «Иприт» в переводе Иржи
Вейля, статьи — Бедржиха Вацлавека о новой не¬
мецкой лирике, Любомира Лингарта об американском
кино, Иржи Крейчи о Ярославе Ежеке, — полити¬
ческие заметки, анекдоты и т. д.
«Творба» отнимала у Юлиуса очень много сил, и
физических и душевных. Ему приходилось не только
организовывать выпуск шестнадцатиполосного еже¬
недельника, но еще и писать в каждый номер. Рабо¬
тал он, не имея ни секретаря, ни машинистки, ни
отдельного помещения, за своим столом, рядом с ко¬
98
торым стояли столы двух других редакторов «Руде
право». Он писал, подыскивал авторов, отвечал на
письма читателей (впрочем, весьма нерегулярно).
В те годы мы встречали его подпись под статьями на
политические, культурно-политические, литератур¬
ные, театроведческие и искусствоведческие темы,
под репортажами. Работа в «Творбе» его очень ув¬
лекала, он отдавался ей целиком, забывая об отдыхе,
не зная, что такое «рабочие часы», что такое воскре¬
сенье. Он был в своей стихии.
В тот год он подарил мне ко дню рождения «Крас¬
ное и черное» Стендаля. Первая книжка, подаренная
им. Сколько их было после! Книга и цветы... Он
всякий раз удивлял меня своим вниманием, кото¬
рое было для меня ново, незнакомо и глубоко
меня трогало. Абрам никогда мне ничего не дарил.
То ли это казалось ему банальным, то ли он стес¬
нялся. Я видела в студенческом общежитии, как
юноши, приходя к девушкам, если и приносили цве¬
ты, чаще всего прятали их в портфеле или в кармане,
чтобы не выглядеть смешными. А Юла приносил
цветы открыто. И если кто-нибудь начинал смеять¬
ся, он и сам смеялся — от радости.
Для каждого номера «Творбы» на гонорар выде¬
лялась такая мизерная сумма, что Юла не мог часто
заказывать статьи внештатным авторам и писал сам.
Но чтобы его имя появлялось в журнале не слишком
часто, он выдумывал себе разные псевдонимы (в 1929
году, например: «Д-р Ярослав Малый», «X», «Д-р
Ян Хмелик», «Космак»),
В том же 1929 году полиция запретила продавать
коммунистические издания на вокзалах и в газетных
киосках. Этот запрет действовал на протяжении
всего существования буржуазной республики. Он
распространялся и на «Творбу». Подобного рода ог¬
раничения, конфискации, временные приостановки
изданий были рассчитаны на то, чтобы похоронить
коммунистическую печать. Все эти мероприятия
наносили коммунистической партии громаднейшие
убытки. И все же не было силы, способной заставить
нашу печать замолчать. Отыскивались все новые и
новые каналы, по которым она попадала к читателю.
Добровольные распространители продавали газеты
99
и журналы в больших городах и деревнях. Самым
активным распространителем «Творбы» в Праге был
товарищ Когоутек. Его можно было увидеть всюду,
где партия проводила собрания, манифестации, сход¬
ки, и просто на улицах. Своей штаб-квартирой он
избрал тротуар на площади Тыла. Он был неутомим.
Вечерами, с тяжелой сумкой, набитой газетами и
журналами, с целой кипой в руках, он сновал в
уличных толпах, предлагая коммунистические изда¬
ния прохожим. Чтение «Творбы» в государственных
учреждениях и в казармах было строго запрещено.
Если сех!час взглянуть на «Творбу», которую де¬
лал Юла, то поразишься его колоссальной работо¬
способности. Кое-кто, недостаточно зная Юлиуса, ут¬
верждал, будто у него легкое перо. Но главное было
не в этом. У каждого автора свой метод работы. Од¬
ни размышляют в процессе писания. Другие — и к
ним относился Юла — сначала все хорошенько про¬
думают и лишь потом начинают писать. Больше все¬
го Юлу всегда заботили первые строки: ему хотелось
сразу привлечь внимание читателей. Юла был убеж¬
ден, что если читателя не заинтересует начало, он и
не станет продолжать. Ни одной, даже самой нез¬
начительной заметки для «Творбы» Юла не делал
кое-как. Все его статьи и репортажи основывались
на солидных теоретических знаниях и опыте. Он ни¬
чего не высасывал из пальца. Все факты, приводимые
им, были досконально проверены. И хотя Юла имел
большую склонность фантазировать, он научился
обращаться с фактами весьма осмотрительно.
Многому его научила забастовка северочешс¬
ких шахтеров осенью 1929 года. Эту забастовку
не готовили ни коммунистическая партия, ни
Красные профсоюзы. Но как только она вспыхну¬
ла, и партия и Красные профсоюзы послали в рай¬
он забастовки своих работников. Я тоже была нап¬
равлена туда от Красных профсоюзов как перевод¬
чица с немецкого языка. Вскоре, в качестве кор¬
респондента «Руде право», приехал и Юла. А в
Лом — центр забастовки — как раз в это время при¬
было подкрепление жандармов. Жандармы с примк-
нутыми штыками стали очищать улицы, напирая
на забастовщиков. Погода стояла ненастная, из отк¬
100
рытых угольных карьеров поднимался дым и, меша¬
ясь с туманом, стлался по земле. Шахтеры в легких
куртках с поднятыми воротниками, которые не могли
защитить их от холода, и женщины с детьми следили
за действиями жандармов. Улица перед ними пусте¬
ла, но тотчас же снова заполнялась за их спина¬
ми. Тогда жандармы кинулись в атаку, правда не
стреляя. Но несколько человек было ранено при¬
кладами.
Шахтеры боролись за повышение оплаты труда.
Их врагами были не только горнопромышленники:
все газеты, не исключая и социалистических, или
хранили гробовое молчание, или бесстыдно лгали
о забастовке; газеты коммунистов были конфиско¬
ваны. Ни общественность, ни даже сами шахтеры
не знали, что же происходит в Северной Чехии. Юла
тоже не имел представления об ожесточенности
борьбы, пока сам не приехал в район, охваченный
забастовкой. И здесь понял, что шахтеры преданы
реформистскими профсоюзами, вербующими штрейк¬
брехеров, что шахтеры отданы на произвол горно¬
промышленников и государственных чиновников. Он
заходил в жилища шахтеров, видел детей, голодных,
с нетерпением ожидающих, что мать даст на обед
хоть немного вареной картошки, которая исчезала
мгновенно, никого не насытив. Как все это напоми¬
нало Юле его собственное голодное детство времен
войны!
Эта была своеобразная забастовка. Быстро, как
огонь, вспыхивала стачка на двух-трех шахтах, не
затрагивая остальные. Через несколько дней она
прекращалась, шахтеры приступали к работе, но
пламя с новой силой разгоралось на других шахтах,
и так длилось неделями. Юла много раз стоял в пи¬
кетах с шахтерами, уговаривая штрейкбрехеров не
приступать к работе, — кое-кого удавалось убедить,
другие не признавали никаких резонов. Тогда
в силу вступал закон кулака. Поэтому штрейкбре¬
херов провожали на работу жандармы. Забастов¬
щикам помогали дети. Они бежали за штрейкбрехе¬
рами, крича: «Сволочи, хлеб у нас отнимаете!» Про¬
тив детворы жандармы были беспомощны. В школе
дети объявили забастовку в поддержку отцов.
101
В Ломе было введено чрезвычайное положение.
Жандармы хватали и вожаков и рядовых шахтеров.
Прибывшая сюда кухня Международной рабочей
помощи варила еду для шестисот шахтерских де¬
тей.
Товарищ Фрид, направленный в район заба¬
стовки ЦК партии, был человеком честным, требова¬
тельным к себе и к другим, слишком требовательным:
он считал штрейкбрехерами тех коммунистов, кото¬
рые по окончании стачек возвращались на шахты
вместе с другими рабочими, и настаивал на их ис¬
ключении из партии. Так были исключены некоторые
истинные коммунисты, в том числе мэр Лома. Эти
меры не привели, однако, ко всеобщей забастовке, о
чем столько хлопотал товарищ Фрид. Узнав о его
действиях, Центральный Комитет немедленно испра¬
вил эти перегибы, но ошибочная тактика Фрида
вызвала недовольство среди шахтеров. Потребова¬
лось еще два с половиной года тяжелого экономиче¬
ского кризиса, жестокого голода и упорной работы
партии и Красных профсоюзов, пока против воли
реформистских «вождей» было достигнуто единство
шахтеров — необходимая предпосылка победы в за¬
бастовках.
Юла отправлял в редакцию «Руде право» и «Руды
вечерник» сообщения о ходе забастовки — цензор их
вымарывал. Телефонная связь с Прагой работала
с такими помехами, что разговаривать было невоз¬
можно. Письма жандармы конфисковали прямо в
Ломе. Юла решил посылать свою корреспонденцию
через секретариат Красных профсоюзов в городе
Мосте, откуда их по телефону передавали бы в Прагу.
Такая практика приводила порой к досадным недо¬
разумениям. Одно из них случилось, например,
когда в Ломе было введено чрезвычайное положение.
Юла послал в Мост информацию для Праги о том,
что существует опасность введения в Лом войск.
Товарищ в мостецком секретариате Красных проф¬
союзов получил это сообщение утром, а телефонная
связь с Прагой была дана лишь вечером. И товарищ
этот, уверенный, что за день войска уже вошли
в Лом, «освежил» материал. На следующий день
(25.10.1929г.) в «Руде право» на первой полосе
102
крупными буквами было напечатано: «Войска всту¬
пили в Лом».
Но никакие войска туда не вступили. Прочитав
«Руде право», шахтеры рассердились. Я была свиде¬
телем того, как на голову Юлы посыпался град
жестоких упреков: что же это такое, корреспондент
коммунистической газеты — и вдруг посылает лож¬
ные сообщения? Могут ли они после этого быть
уверены, что с другими материалами не происходит
чего-либо в этом роде? Каким же газетам теперь
верить, если коммунистическим верить нельзя?
Юла был глубоко несчастен. И оттого, что шах¬
теры отчитали его на собрании, публично, и оттого
еще, что, хотя он и объяснял им, как могло по¬
явиться такое сообщение, он все-таки чувствовал,
что в эту минуту рабочие смотрят на него с недове¬
рием. В конце концов все разъяснилось, но для
Юлы это была наука на всю жизнь: доверием чи¬
тателя играть нельзя.
Когда дело дошло до того, что из-за усердия
цензуры шахтеры даже ближних окрестностей не
получали информации о ходе забастовки, Юла с одоб¬
рения руководства партии взялся выпускать неле¬
гальный листок. Он дал ему простое, но выразитель¬
ное название — «Стачка». Размножали мы листовки
на стеклографе. В них были краткие сообщения с от¬
дельных шахт, решения забастовочного комитета,
сведения об арестах, призывы расширять забастовку,
бороться со штрейкбрехерами и социал-демократами
в профсоюзах, пытавшимися принудить шахтеров от¬
ступить от своих требований. Вскоре «Стачкой» нача¬
ли интересоваться жандармы. Они обыскивали квар¬
тиры шахтеров, трактиры, забирали коммунистов —
работников партии и профсоюзов,— осматривали их
вещи, портфели, руки — нет ли на них следов типог¬
рафской краски,— но обнаружить место, где печатали
«Стачку», так и не смогли. Нагрянуть в Рабочий дом
жандармы не отважились.
Текст для «Стачки» готовил Юлиус, вести с мест
приносили шахтеры, приходя на заседания забасто¬
вочного комитета. Юла диктовал прямо на машин¬
ку — мне или товарищу Кливару, работнику ком¬
сомола. Это был человек редкой самоотверженности,
103
преданный коммунистическому движению. Позже он
стал одним из руководителей Красных профсоюзов.
Кливар в числе первых добровольцем ушел воевать
с фашизмом в Испании, а после возвращения в Чехо¬
словакию вступил в ряды антифашистских борцов.
Схваченный гестапо, он погиб в концлагере Ора-
ниенбург. Но тогда, в двадцать девятом году, никто
из нас еще не знал своего будущего. Мы были полны
энтузиазма, уверены в победе нашего дела и стара¬
лись — не только тогда, но и все последующие годы,
где бы мы ни были — по мере сил и способностей
приблизить эту победу.
Готовили мы «Стачку» то в Теплице, то в Горном
Литвинове или Хомутове, часто — в мостецком
Доме шахтеров. Я переводила текст на немецкий.
Размножали мы листок обычно где-нибудь в подвале,
на маленьком ручном станке, который перевозили
с места на место, только в ломском Рабочем доме не
решались работать. Вообще-то смешно: в этот дом
не показывали носа и жандармы. Но тогда, в разгар
борьбы, мы не могли знать, что они до конца за¬
бастовки будут бояться Рабочего дома как черт ла¬
дана.
Как-то мы с Кливаром печатали «Стачку»
в подвале одного трактира. Вдруг прибегает охра¬
нявший нас шахтер: «В трактире жандармы —
обыск!»
Мы остановили станок, погасили лампу и при¬
тихли, с напряжением ожидая, чем все это кон¬
чится. Оцепив трактир, жандармы облазили дом и
двор; к нам долетали, то приближаясь, то удаляясь,
их голоса. Потом все стихло, и мы почувствовали
громадное облегчение: ушли, значит. Мирно проку¬
карекал петух, проворчала собака, послышался спо¬
койный говор. Мы осторожно приоткрыли двери —
жандармов и след простыл! О подвале они не
подумали.
Наш листок на чешском и немецком языках я
переправляла в Рабочий дом, подвязывая под юбкой
вокруг талии 200—250 экземпляров: я носила тогда
свободное пальто, которое скрывало мою «полноту».
У жандармов я подозрений не вызывала — по одежде
они относили меня к «среднему классу». Мне везло.
104
Однако пришел и мой черед. Однажды, когда мы
с Кливаром выходили из трактира в Горном Литви¬
нове, нас задержал жандарм и приказал следовать
за ним. Бежать было невозможно. Жандарм отвел
нас в комендатуру. У Кливара были с собой кое-ка¬
кие рукописные материалы. Сначала жандармы за¬
нялись мной. Может быть, оттого, что женщин при¬
нято пропускать вперед? Не знаю. «Кодержичева,
Кодержичева»,— в раздумье повторял жандарм, по¬
том стукнул себя по лбу: «С каким-то Кодержичем
мы служили в армии!» «Наверное, это был мой
отец»,— ухватилась я за соломинку. «И что вы здесь
делаете?» — спросил он уже мягче, видимо поддав¬
шись сентиментальным воспоминаниям. «А я здесь
со своим парнем».— И я мило улыбнулась Кли-
вару. «А отец-то ваш об этом знает?» — «Нет, ко¬
нечно! И очень прошу вас, не говорите ему!» И тут
случилось то, чего мы меньше всего ожидали: он
отпустил нас без дальнейших расспросов. Только
запретил появляться в Литвинове.
В другой раз вышло похуже. В Мосте мы с Кли¬
варом закончили номер «Стачки», и я с тиражом от¬
правилась на станцию. Войдя в вагон, я вдруг почув¬
ствовала, что мой «пояс» ослабел. Я встревожилась.
Вздохнула поглубже, животом, чтобы проверить,
цела ли еще веревка, которая держала пакет. Но
как я ни напрягалась, никакого сопротивления не
ощущала. Значит, веревка развязалась... Я сиде¬
ла как приклеенная, боясь пошевелиться. Но вот и
моя остановка, нужно выходить. Встала осторожно,
прижав локти к бокам, ладони к животу,— только бы
не выронить листки, донести хотя бы до зала ожида¬
ния. Кое-как добрела до лавочки у самой двери.
В зале было темно от осенних сумерек и от табачного
дыма. Несколько человек разговаривали о том, чем
жил в эти дни Лом,— о забастовке. На меня никто
не обратил внимания. Это меня настолько ободрило,
что я, вытащив из-под юбки часть тиража, быстро
сунула его под лавку, после чего выпрямилась и
осмотрелась. Но у людей своих забот хватало, до
чужих им не было дела. Когда я засунула под лавку
последние экземпляры «Стачки», у меня словно ка¬
мень упал с сердца. «Подожди, пока зал опустеет,
106
и скройся»,— советовал мне осторожный внутренний
голос — и тут же мгновенная мысль забрать из-под
лавки весь тираж «Стачки». Я положила его рядом
с собой и стала размышлять, что же делать. Мне
пришло в голову, что не надо ничего прятать, а нести
пакет в открытую: это будет меньше всего бросаться
в глаза. И я, засунув под мышку все 200 экземпляров
«Стачки», вышла из зала ожидания. Мне стало
страшно, сердце заколотилось где-то в горле, когда
я увидела длинную цепь вооруженных жандармов,
внимательно вглядывающихся в каждого пассажира.
Позади жандармов стоял Юла. Глаза его от удивле¬
ния стали совершенно круглыми, когда наши взгляды
встретились... А я шла не торопясь, равнодушная
и к себе, и ко всему на свете. Сколько раз мне каза¬
лось, что рука жандарма опускается на мое плечо...
Когда я наконец добралась до Рабочего дома, меня
охватила мгновенная слабость. Или это была радость,
что все кончилось благополучно?
Юлу жандармы не раз останавливали в Ломе.
Ареста ему так и не удалось избежать. Его взяли
вместе с товарищем Швермой, приехавшим в Лом
на митинг. Обоих подозревали в том, что они — изда¬
тели «Стачки». Но в их портфелях ничего не нашли.
И руки их были чистые, без единого пятна типограф¬
ской краски...
Где-то в середине двадцатых годов Юлиусу через
работавшего тогда в полномочном представительстве
СССР в Праге Михаила Скачкова передали из СССР
предложение помещать в чехословацких газетах и
журналах фотографии о жизни советской страны.
Юла предложение принял. Сначала иллюстрации,
отображающие бурное развитие Страны Советов,
печатали только коммунистические газеты. Но
по мере того, как возрастал интерес к Советс¬
кому Союзу, причем не только в среде рабочих, но
и в других слоях общества, пришлось и буржуаз¬
ным газетам печатать эти снимки.
Юла был одним из первых, кто получил возмож¬
ность выбирать из неисчерпаемого обилия советских
фотографий. В конце 1929 года в Прагу прислали
снимки, сделанные во время похода к Земле Франца-
106
Иосифа советского ледокола «Седов». Юлу с детства
увлекали описания путешествий, повествования о не¬
ведомых землях, научных экспедициях, о мужест¬
венной борьбе человека с природой. Теперь, получив
эти снимки и использовав информацию из советской
прессы, он подготовил очерк-репортаж под заголов¬
ком «Короткие заметки о великом рекордном походе
ледокола «Седов» в июле — сентябре 1929 года».
Юлиус подписал его именем одного из советских
полярников — Василия Петровича. Очерк вышел,
и многие читатели оценили его как хорошую инфор¬
мацию.
В 1930 году был национализирован Националь¬
ный театр, и профессор Зденек Неедлы, горячо
одобрявший этот шаг, поместил в журнале «Народни
освобозени» статью по этому поводу. Он был уверен,
что такая мера повысит ответственность государст¬
венных органов за репертуар Национального театра,
ибо, находясь в частных руках, наша самая большая
сцена могла быть использована в личных интересах
владельцев.
Юла был другого мнения. И несмотря на все иск¬
реннее уважение к своему учителю, единственному
из тогдашних университетских профессоров, кто
публично признавал коммунистов, он написал для
«Творбы» передовую (№ 1 за 1930 г.), где говорилось,
что исходить надо не из идеи национализации театра,
а из того, что представляет собой государство, осу¬
ществляющее ее. Юла высказал убеждение, что про¬
фессор Неедлы, без сомнения, выступил бы против
буржуазного государства, если бы речь шла, напри¬
мер, о политических заключенных, об отказе дать
слово рабочим депутатам или о преследовании рабо¬
чей печати. Но «разве у такого государства два
лица: одно — в отношении к преступлениям и дру¬
гое — в отношении к театру? Нет!» — отвечал себе
Юла и доказывал, что Национальный театр национа¬
лизирован для того, чтобы буржуазное государство
получило возможность контролировать его деятель¬
ность, что означает потерю контроля над театром со
стороны широкой общественности или специалистов.
107
Такая возможность представляется только фашист¬
вующей буржуазии. «Фашизм очень старается выз¬
вать развитие творческих сил буржуазии, но это
бесплодные усилия, ибо развиваться-то нечему...
Национальный театр заполнят теперь только разные
полковники швецы да святые Вацлавы *, которым и
не снилось, что такое сила (а тем паче сила творче¬
ская) — они просто ошметки искусства».
Несколько отличное от взглядов профессора Не-
едлы мнение имел Юла и о творчестве Алоиса
Ирасека.
Ведь именно романы Алоиса Ирасека составляли
подавляющую часть книг, по которым Юлиус, еще
во времена владычества Австро-Венгрии, учился ува¬
жать и любить чешский народ, узнавал его историю.
Но в двадцатые годы Алоис Ирасек принял от самой
реакционной партии — национально-демократиче¬
ской — сенаторский мандат. Это повлияло на мнение
Юлиуса о нем. После смерти писателя Юлиус начал
печатать в «Творбе» исследования об Ирасеке, где
пытался дать оценку его творчеству. Работа осталась
незавершенной: Юла уехал в СССР. В отличие от
Неедлы, видевшего в Ирасеке «только художника»,
«большого мастера», «писателя, одаренного видением
живописца», Юла утверждал, что Ирасек «подчи¬
няет историческую действительность целям своего
замысла, вольно перекраивает события так, как ему
нужно, но отнюдь не ради художественного эффекта,
а ради примера, ради воспитательного воздействия
своих произведений». И далее — что Ирасек «исполь¬
зует свою фантазию только для большей нагляд¬
ности». Впрочем, тут же добавляет Юла, он говорит
все это вовсе не для того, чтобы умалить значение
Ирасека.
И еще по одному вопросу Юлиус разошелся
с Неедлы. Когда умер Шальда, Неедлы написал
для «Творбы» статью, озаглавленную «Великий не¬
людим». В том же номере «Творбы» писал о Шальде
и Юла, давший своей статье противоположное наз¬
вание: «Народность Шальды». Пусть тяжело боль¬
* «Полковник Швец» и «Святой Вацлав» — реакционные буржу¬
азные пьесы.
108
ной, проведший большую часть жизни в стенах
своей квартиры с ее многотысячной библиоте¬
кой,— Шальда не был нелюдимом. Он всегда ощу¬
щал свою тесную связь с людьми, приглашал к себе
студентов, поэтов, писателей, живо откликался на
культурные й политические события. Такого Шальду
Юлиус знал и лично, и по его книгам.
Эти частные расхождения во взглядах между Не¬
едлы и Фучиком отнюдь не означали, что Юлиус
стал меньше уважать своего профессора. Профессор
Неедлы имел серьезное влияние на Юлиуса — и
благодаря своим лекциям в университете, и пото¬
му, что мужественно занимал самую прогрессивную
позицию: поддерживал коммунистическую партию в
те времена, когда это было менее всего популярно.
Последствия кризиса в партии сказались и на
выборах осенью 1929 года — количество депутатских
мандатов в парламенте у коммунистов упало с 41
до 30. Реакция воспользовалась этим, усилив давле¬
ние в области политики, экономики и культуры.
Закрылось тридцать коммунистических газет и жур¬
налов; около восьмидесяти прогрессивных изданий
(в их числе «Нове Руско», «ДАВ», «Авангард», «Трн»)
было запрещено продавать в киосках и на вокзалах.
К буржуазии в ее гонениях на коммунистов присое¬
динились и социалистические партии. Однако новое
руководство КПЧ во главе с товарищем Готвальдом
не отказалось от борьбы ни на политическом, ни на
культурном фронте, где происходила дифференциа¬
ция сил. По инициативе нескольких представителей
творческой интеллигенции (среди них Станислав
Костка Нейман, Иван Секанина, Бедржих Вацла-
век, Юлиус Фучик, Лацо Новомеский, Ладислав
Штолл, Владимир Прохазка, Любомир Лингарт и
другие) родился Левый фронт, поставивший себе
целью объединить прогрессивных деятелей куль¬
туры, которых реакция старалась заставить замол¬
чать.
Левый фронт сыграл в тридцатые годы большую
роль в истории революционного движения прогрес¬
сивной интеллигенции.
109
Юла перестал ходить в «Народное кафе»
к друзьям из «Деветсила»: его целиком поглощала
политическая работа, да и «Творба» требовала много
сил. Когда у него выпадала свободная минутка, мы
старались скрыться в каких-нибудь маленьких кафе,
куда не заглядывали знакомые. Юла приносил с со¬
бой корректуры «Творбы», которые я ему помогала
править; здесь в его распоряжении были целые кипы
чешских и иностранных газет.
Может показаться, что любовь наша была какой-то
бедненькой, что ее захлестывала работа. Но мы были
так полны чувством! Нам становилось хорошо, даже
если мы могли просто увидеться, пожать друг другу
руку, поцеловаться; мне было достаточно услышать
его голос, увидеть его заразительную улыбку, то
мальчишески беспечную, то смущенную...
Однажды ночью — это было в конце января
1930 года — я была у Юлы на Подоле. Весь дом
давно спал, только Юлино окно желтой точкой све¬
тилось в ночи. Вдруг по дому разнесся звонок,
казавшийся ещё громче оттого, что непроницаемая
тьма окутывала и дом и улицу. Потом послышались
шаги, и кто-то забарабанил в дверь Юлиной ком¬
наты: незнакомцы знали, что Юла дома — ведь
в окне его горел свет. Юла не растерялся. Через
запертую дверь он спросил, кто там. Ответом было
молчание, но затем в дверь снова начали дубасить
и раздался резкий мужской голос: «Полиция!» Реак¬
ция Юлы меня поразила. Без малейшего волнения он
заявил, что и не подумает открывать, так как не
совершил ничего такого, что давало бы право по¬
лиции врываться к нему ночью, как к преступ¬
нику. Пусть приходят днем. Мы услышали ругань и
удаляющиеся шаги и подумали, что, получив
отпор, они уходят. Но тут раздался шорох за ок¬
ном: к стене приставили лестницу, и кто-то полез
по ней. Но лестница оказалась коротка. Полицейским
оставалось убраться ни с чем, что они и сделали —
кроме одного, которому пришлось всю ночь торчать
за дверью. Только в семь часов утра Юла впустил
его. Полицейский «вежливо» поздоровался и тотчас
110
именем закона арестовал Юлу. Юла посрчувствовал
полицейскому, что тот всю ночь сторожил его, как
золотой запас республики, спросил, почему же он
не явился днем. Полицейский злобно проворчал, что
они уже несколько раз приходили днем, да не заста¬
вали его. Он повел Юлу в Панкрацкую тюрьму; я,
конечно, пошла с ним. Там Юле сообщили, что он
должен отбыть десятидневное тюремное заключение
за выкрики 6 мая 1929 года на Вацлавской площади:
«Да здравствует Красная Армия!» и «Да здравствует
красный Берлин!»
Из Панкраца Юлу переправили в полицейскую
тюрьму на Бартоломейской улице, в так называе¬
мую «Четверку», откуда он прислал мне с одним
выпущенным товарищем записку в коробке из-под
сигарет:
«Милая Густа.
Ну вот я и влип, но дело вовсе не худо. Я
могу купить себе все, что захочу, а так как де¬
нег у меня достаточно (их у него не было.—Г. Ф.),
то в этом смысле мне не на что жаловаться.
Только вот читать не позволяют, но я попытаюсь
добиться и этого. Не знаю, что получится. Выз¬
вался быть уборщиком, но они, видно, смекнули,
что этак я, пожалуй, многое тут разнюхаю,— и
отказали. Если придется сидеть только десять
дней, то выйду в понедельник утром и сразу же
двинусь к тебе. Смотри не испугайся: я здесь
всего три дня, а уже приобрел вид тюремно¬
го жителя, как говорят мои коллеги. Компа¬
ния наша состоит пока из четырех коммунистов
(один из Польши, бежал от тюрьмы), одного
хулигана (избил отца) и двух воров. Общество
избранное, чудесное... Холодно здесь становится
только к вечеру, топят всю ночь (днем — нет).
В общем, всего лишь вроде неудачно проведен¬
ного отпуска. За газеты мы готовы платить хоть
по сотне, но нам удалось только один раз достать
«Ческе слово» и один раз — «Руды вечерник», его
первый номер большого формата, что нас пора¬
довало. Эту записку шлю через одного товарища.
Писать, конечно, запрещено. Тысяча приветов, до
скорой встречи. Ю.»
ill
Выйдя из тюрьмы, Юла рассказывал мне разные
случаи из своей тамошней жизни. Медвежатник, сосед
по камере, никак не мог взять в толк, зачем ком¬
мунисты садятся в тюрьму,— ведь они не имеют от
этого никакой выгоды. Взять хотя бы его — «срабо¬
тает кассу», спрячет деньги, отсидит, а как выйдет
на волю, так хоть денежками попользуется. И к то¬
му же заранее знает, сколько ему «припаяют». Юла
ему отвечал: «Ты вот «сработал» только одну кассу
и говоришь, что получишь четыре года. А как ты
думаешь, сколько получу я за то, что хочу открыть
кассы всех капиталистов в Чехословакии?!»
За дверью камеры надзиратель подслуши¬
вал, о чем говорят между собой заключенные. По
вечерам он сам вступал с ними в разговор — ему
было скучно одному. Он все удивлялся: как посадят
коммуниста, так он и здесь начинает «разводить аги¬
тацию».
Заключенные коротали время, показывая друг
другу фокусы. Юла умел «втирать монету в ру¬
ку» — его научил Эгон Эрвин Киш, знавший де¬
сятки таких фокусов. Полицейскому очень хотелось
понять этот трюк. Юла пообещал научить его, если
он принесет ему газеты. Так в камеру Юлы стали
поступать газеты.
Сейчас даже трудно себе представить, что озна¬
чал для «Творбы» арест ее единственного редактора.
Сотрудники «Руде право» или «Руды вечерник»
заменяли его. Пока Юлиус отбывал наказание,
за него попеременно работали Лацо Новомеский,
Ян Крейчи и Эдо Урке — всегда лишь один редактор
на шестнадцатиполосный журнал...
Из-за ареста Юлы «Творба» вышла с опозданием.
В шестом номере журнала можно прочитать приме¬
чание: «Редактор «Творбы» Юлиус Фучик был арес¬
тован в конце минувшей недели и помещен в поли¬
цейскую тюрьму... Это сообщение является одновре¬
менно объяснением причины задержки нашего жур¬
нала...»
Накануне 6 марта 1930 года — этот день был
объявлен всемирным днем протеста безработных,
число которых непрерывно росло,— полиция опять
112
ворвалась в квартиру Юлиуса и, не застав его дома,
все перевернула вверх дном. Она забрала рукописи
для следующего номера «Творбы», личные письма
Юлы, которые он хранил годами, почту журнала...
В тот же день, когда полиция тщетно искала его
дома, Юла был задержан во время демонстрации на
Вацлавской площади «за вмешательство в действия
властей». Через несколько часов его отпустили.
Спустя месяц Юла снова был арестован. Это
случилось 7 апреля 1930 года после незаконного
роспуска собрания деятелей культуры во Дворце
ярмарки, где должны были демонстрироваться два
фильма советского режиссера Эйзенштейна — «Гене¬
ральная линия» («Старое и новое») и «Десять дней,
которые потрясли мир» («Октябрь»). Собрание было
организовано фильмклубом, Левым фронтом, Общест¬
вом экономического и культурного сближения с Но¬
вой Россией и профессорами 3. Неедлы, Ф. Кс. Шаль-
дой и В. Тилле. В зале было несколько сот человек.
Помню, как явился полицейский комиссар с помощ¬
никами. Товарищ Ландова-Штыхова записала на сво¬
ем пригласительном билете: «Кинозал полон. Здесь
и коммунисты и некоммунисты. Среди последних —
профессор Ф. Крейчи. Вместо начала собрания
редактор «Творбы» Фучик объявил, что демонстра¬
ция фильмов самочинно запрещена присутствующим
полицейским комиссаром. Коммунисты хранили спо¬
койствие; некоммунисты, почувствовав себя оскорб¬
ленными, открыто выразили возмущение действиями
властей. Проф. Крейчи был крайне взволнован.
Семидесятидвухлетний старичок, с больным серд¬
цем, он едва стоял на ногах. «Хорошенькую респуб¬
лику мы создали»,— сказал он и плюнул. На улице
он обратился к полицейским: «Что, господа, может,
стрелять будете?» Он произнес это своим хорошо
знакомым саркастическим тоном — неисправимый!
Я увела его домой».
Выйдя на улицу, Юла остановился с несколькими
товарищами, чтобы договориться об акте протеста,
который необходимо организовать против таких не¬
слыханных и неоправданных действий полицейских.
И именно на Юлу-то и нацелился полицейский, по¬
требовав, чтобы он «расходился». Юла не послушал.
5 Г. Фучикова
113
Его арестовали и отправили в полицию, где он проси¬
дел трое суток.
На титульном листе пятнадцатого номера
«Творбы» (17.4. 1930 г.) Юла опубликовал протест
деятелей культуры и культурных организаций про¬
тив цензуры и провокаций полиции, «которая бес¬
пощадно подавляет свободу творчества в искусстве
и науке и запрещает самые выдающиеся произведения
мирового искусства». Протест подписали Левый
фронт, Общество экономического и культурного сбли¬
жения с Новой Россией и одиннадцать кинематогра¬
фистов из фильмклуба. Далее с протестом солидари¬
зировались одиннадцать культурных организаций,
редакции четырнадцати журналов, семьдесят три
деятеля искусства и науки. Среди подписавшихся
были и 3. Неедлы и Ф. Кс. Шальда.
Из Москвы долетела весть, ошеломившая всех,
кто знал столь популярную у нас тогда поэму
«150 000 000»,— весть о самоубийстве Владимира
Маяковского. Многие из нас лично знали этого ги¬
ганта — ив поэзии, и по внешнему облику; в нашей
памяти навсегда осталось впечатление о высоченном,
необыкновенно сильном человеке — человеке, спо¬
собном преодолеть любые препятствия. Вот почему
его самоубийство казалось нам непостижимым...
В апреле 1930 года Юлу вместе с четырьмя дру¬
гими товарищами пригласила на свой пятилетний
юбилей чехословацкая сельскохозяйственная ком¬
муна «Интергельпо», основанная в Средней Азии.
Было в этом что-то невероятное — проехать через
весь Советский Союз, к границам Китая, в гости к
самому далекому коллективу чехословацких ра¬
бочих.
Узнав эту неожиданную, фантастическую новость,
Юла прибежал ко мне на работу. На радостях он
совершенно забыл, что у него нет заграничного пас¬
порта. Я ему об этом напомнила. Но Юла решил,
что паспорт — пустяк, так он был уверен, что попа¬
дет в СССР. И у других членов этой делегации —
у товарищей Червенки с пражского завода ЧКД и
114
Штрауса из Закарпатья — тоже не было паспор¬
тов: полиция отказала им. Товарищи Догнал —
малоземельный крестьянин из Моравии, и Шнай-
дерова — жена шахтера из Остравы, загранич¬
ные паспорта имели, но для поездки в СССР они не
были действительны. Рабочим-коммунистам или
вообще «неблагонадежным» чехословацкие власти не
давали визы для поездки в СССР — «из соображений
безопасности».
Эти люди собирались ехать туда, где еще никогда
не было делегатов из Чехословакии. О Москве, Ле¬
нинграде, о Европейской части Советского Союза
у нас уже были книги, написанные очевидцами,—
восторженные, объективные и враждебные. Но о
советской Средней Азии известно было очень мало,
почти ничего. Юла бросился доставать хотя бы
изданные в царское время описания путешествий по
Средней Азии; при всей своей фантазии он не мог
составить конкретного представления ни об одной
советской среднеазиатской республике, о ее жителях
и о тех переменах, которые там произошли после
Октябрьской революции.
Способность мечтать, склонность к романтике и
риску послужили Юле верными проводниками.
Я вспоминаю воскресенье 27 апреля 1930 года, когда
мы с Юлой, товарищами Червенкой и Штраусом
ехали на поезде в Дечин. Я провожала их до гра¬
ницы с Германией, которую они должны были не¬
легально перейти. Остальные два делегата, имев¬
шие паспорта, ехали поездом до Берлина. Мы оде¬
лись так, будто отправились на загородную про¬
гулку. Я наблюдала за тем, какие невероятные
усилия прилагает Юла, чтобы скрыть свое волнение.
Голос его ни разу не дрогнул, и он ничем — ни рез¬
ким движением, ни рассеянностью — не выдал своего
состояния. Только глазам своим он не мог прика¬
зать — они лихорадочно блестели.
В Дечине мы сошли с поезда и двинулись
вдоль Лабы, которая здесь замедляет свое течение,
словно не хочется ей покидать страну, где ро¬
дилась; столетиями она прокладывала себе дорогу
через горы и образовала долину такой красоты,
что с ней и впрямь трудно расставаться.
5*
115
На берегу Лабы мы сфотографировались — и
вот Наступила минута, когда нам предстояло разой¬
тись. Их путь лежал на север, мой — обратно на юг.
Через неделю я получила письмо из Берлина:
«Милая Густа. Думал написать тебе сразу из
Москвы, но основательно просчитался... Проби¬
раться по Саксонии было чудесно, ной сложно. Ка¬
нун Первомая — не очень-то подходящее время...
В Дрездене нас чуть не арестовали за убийство —
«подозрительные иностранцы...»
Я ничуть не удивилась. Ведь ни у одного из них
документы не были в порядке.
В Берлине Юла остановился у своего приятеля
по университету писателя Ф. К. Вайскопфа, который
был тогда главным редактором прогрессивного жур¬
нала «Берлин ам морген». Ждали визы. Денег у на¬
ших делегатов было немного. Вайскопф предложил
Юле поработать для своего журнала — он прево¬
сходно знал финансовое положение чехословацких
коммунистических делегаций, направлявшихся в
Москву, ибо их путь в те времена всегда пролегал
через Берлин.
Итак, Первое мая Юла с товарищами встретил
в Берлине. Без документов, не зарегистрировавшись
в полиции, они вели себя отнюдь не как несчастные,
жалкие иностранцы. По ночам Юла вместе с Вай-
скопфом и другими немецкими товарищами тайно
расклеивал на улицах первомайские плакаты, вы¬
водил на стенах революционные лозунги. Вместе
с берлинскими рабочими он принял участие в перво¬
майской демонстрации. О ней-то и был его единст¬
венный репортаж, который он послал в журнал
Вайскопфа уже с дороги.
Прешло три недели, и мы считали, что наши
путешественники давно в Советском Союзе. Вдруг
получаю от Юлиуса второе письмо — из Гам¬
бурга. «Восемнадцать дней провел в Германии,—
писал он. — ...Берлин — Гамбург — Дания —
Швеция — Ленинград... Если и все остальное
так же будет затягиваться в восемнадцать раз (здесь
мы должны были пробыть один день), то в Прагу я
не попаду и через пять лет...»
11S
Путь делегации можно точно проследить по запи¬
сям Юлиуса.
14 мая 1930 года они поднялись в Гамбурге на
борт советского парохода «Рошаль», который вез
в СССР станки.
Через четыре дня они были в Ленинграде, откуда
отправились в Москву. 20 мая Юлиус написал мне
в своем телеграфном стиле: «Мы в восторге. Москва —
замечательная. Ленинград — совершенно город рабо¬
чих. Все бедно — богатство строится...»
Ему хотелось увидеть как можно больше, чтобы,
вернувшись, писать и рассказывать о советской
стране. Ведь ехал он не как турист, а как делегат
и обязан был по возвращении дать отчет. А он и не
умел ходить по земле туристом, поверхностно глядя
на мир. Порой ему приходилось преодолевать боль¬
шие трудности, прежде чем добраться до существа
дела, но всегда, где бы он ни был, он стремился как
можно основательнее постичь всю многогранность и
сложность реальной жизни.
Поездка в Советский Союз приобретала для него
тем большее значение, что он был в составе делегации,
которая первой во всей Чехословакии, а может быть,
и во всем мире имела перед собой такую дальнюю
и неисследованную цель. Хотя ехали они по пригла¬
шению чехословацкой коммуны, Юлиус и мысли не
допускал о том, что может ограничиться только
поездкой туда. Ведь когда они вернутся, их засы¬
плют вопросами — и, конечно, не только об «Интер-
гельпо»...
Проведя в Москве пять дней, делегация отправи¬
лась в Рязань, а оттуда через Сызрань, Самару,
Оренбург на Илецк — последнюю европейскую стан¬
цию. Дальше лежала Средняя Азия. Дорога от
Москвы до Фрунзе заняла неделю. Но Юлиусу в поез¬
де не было скучно. Все было таким новым, необыч¬
ным, невиданным. Он познакомился с геологом, ко¬
торый обнаружил нефть в среднеазиатской пустыне —
там, где во времена царской России ее тщетно искали
англичане. Рассказ геолога был таким невероятным
и в то же время таким убедительным (тем более что
он вез с собой бутылочку найденной им нефти), что
Юлиус записал его, а позднее включил в свою книгу
117
об СССР. На Аральском море он познакомился с ка-
зашкой-комсомолкой. Ее жизнь, пусть еще недолгая,
показалась ему, гостю из Европы, полной драма¬
тизма; между тем, и он об этом вскоре узнал, в ней
не было ничего исключительного для Средней Азии.
Один из первых репортажей, опубликованных им
по возвращении в «Творбе», посвящался именно этой
комсомолке из Кзыл-Орды.
Газета «Правда Востока», выходившая в Средней
Азии на русском языке, писала, что на празднование
Первого мая в Советскую Киргизию прибудет чехо¬
словацкая делегация, и оценивала этот визит как
выдающееся политическое событие — ведь это была
первая делегация из Западной Европы.
Чехословацкие делегаты, однако, опоздали на
целый месяц. Жители города и его окрестностей
встретили их так торжественно, словно к ним прибыли
главы государств, а не простые рабочие и редактор
коммунистической газеты. «Советская Киргизия» от¬
вела под эту встречу целую полосу. В номере от
1 июня громадными буквами на чешском языке было
набрано: «Братский привет делегации чехословац¬
кого пролетариата!» Газета описывала праздничный
вид города — тесные шеренги жителей вдоль улиц,
развевающиеся знамена, музыка. На вокзал пришла
вся коммуна «Интергельпо»: мужчины, женщины,
дети. Собрались здесь железнодорожники, предста¬
вители партийных и общественных организаций, ок¬
рестные жители — приветствовать гостей из далекой
Чехословакии. Когда поезд подъезжал к перрону,
все бросились к нему. На перроне соорудили три¬
буну, с которой выступали ораторы — хозяева и
гости, члены делегации. Хозяева из Киргизии про¬
сили чехословацких делегатов, отмечая успехи, не
закрывать глаза и на недостатки, возможные при
строительстве нового, социалистического мира.
Три недели, можно сказать, днем и ночью — вре¬
мени на сон оставалось совсем немного — члены
делегации изучали жизнь пятнадцати народностей,
населявших тогда Киргизию, и социалистические
преобразования, находившиеся тогда в самом зачат¬
ке. К ним относились и непримиримая борьба с не¬
грамотностью и с обычаем давать калым за девушек,
1X8
то есть попросту продавать их, что еще и сейчас слу¬
чается во многих странах Востока, и смелое строи¬
тельство новых промышленных предприятий, и то,
как бывшие кочевники становились рабочими на
этих предприятиях, переходя к оседлому образу
жизни, и многое другое. Своими глазами делегаты
видели, как идет Киргизская Советская Социалисти¬
ческая Республика от феодализма к социализму.
И немалую помощь в этом оказывала ей чехословац¬
кая коммуна «Интергельпо».
Записная книжка Юлиуса пополнялась. Везде,
где только ни появлялась наша делегация,— на пар¬
тийных собраниях, на заводах, в профсоюзных орга¬
низациях, в редакциях газет и журналов, в гостях
у местных жителей и, разумеется, в «Интергельпо»,—
везде Юлиус задавал откровенные, без всякой дип¬
ломатии, вопросы и получал столь же откровенные,
ничего не утаивающие ответы.
В первые же дни во Фрунзе заседал Исполнитель¬
ный комитет городского совета — и это собрание
единогласно избрало всех пятерых делегатов почет¬
ными депутатами. Юлиус, поблагодарив за высокую
честь, сказал от имени делегатов, что они расцени¬
вают это как наказ активно вести революционную
борьбу («Советская Киргизия», 3 июня 1930 года).
Вся дальнейшая жизнь Юлиуса доказывает, что он
с честью выполнял этот наказ.
11 июня Юлиус писал из Фрунзе родным в
Пльзень: «Папа, мама и все остальные, мне чудесно.
Ем за четверых, как, впрочем, и дома — это для вас не
новость. Климат здесь только немного не такой.
Сегодня было 48 градусов. Загорел соответственно.
Проживи я здесь еще месяц— и никто не отличит ме¬
ня от киргиза. Я чувствую себя совершенно счастли¬
вым. Принимают нас замечательно. Мы уже две не¬
дели во Фрунзе и пробудем еще пять дней, хотя
сначала думали, что хватит и недели. Но и нас не
хотят отпускать, и нам отсюда уезжать не хочет¬
ся...»
Мне он послал две открытки (14 июня 1930 г.)
и несколько небесно-голубых цветков горечавки,
которые не утратили своей живой, яркой окраски
и спустя десятилетия:
119
«Привет тебе, путешественница, так любящая
лазить по горам. А я смотрю сейчас с высоты 3400
метров на ущелье и голые скалы и вспоминаю
красивые игрушечные холмики, именуемые Крко-
ношами *. Здесь есть малость повыше—4600
метров! Но туда я уже не успею забраться,
скоро зайдет солнце, и пора вниз, где меня ждет
машина и вся делегация. Я один, лишь в нес¬
кольких сотнях метров подо мной — киргизские
юрты, в которых меня несколько часов назад так
роскошно угощали. Девочка, никогда еще я не
чувствовал себя таким свободным — и таким гру¬
стным, как сейчас. Почему грустным — этого ты
не угадаешь. Здесь прекрасно, и то, что я вижу
в СССР, намного превосходит все мои ожидания.
Передай всем привет и скажи: стоит драться за
ту силу, что есть здесь».
Между тем «Творба», «Руде право» и «Руды ве¬
черник» напрасно ждали репортажей из СССР, кото¬
рые Юлиус поклялся присылать...
Природа не поскупилась для Юлиуса. У него, по
выражению нашего большого художника Швабин-
ского, было античное лицо. С первого взгляда он
вызывал симпатию, что само по себе уже полпути
к доверию. Есть люди, которых, встретив, вы даже
не заметите, потому что ничто в них не привлечет
вашего внимания. Такой человек — само равнодушие
и не может вызвать к себе ничего, кроме равноду¬
шия. Есть другие, идущие по жизни угрюмо, и вы,
если не знаете их ближе, предпочитаете от них отвер¬
нуться. Между тем и среди них попадаются прекрас¬
ные люди, только их внутренняя красота и благо¬
родство скрыты от чужого взгляда. И есть такие,
которые своей приветливостью и добрым взглядом
просто притягивают к себе. Таким и был Юлиус.
Словно он всегда носил при себе приворотное зелье.
Он легко сходился с людьми, любые преграды между
ним и незнакомыми быстро рушились. Ему ничего
не стоило приспособиться к непривычным для него
* Горы на севере Чехии.
120
условиям жизни. Так и в Средней Азйи он скоро
сошелся с киргизами, узбеками, казахами, турк¬
менами, научился сидеть по-восточному, скрестив
ноги, и, по местному обычаю, есть руками жирный
плов. Он полюбил зеленый чай — кок-чай,— кото¬
рый там пьют в том же количестве, как у нас черный
кофе (а летом еще больше), и ходил в тюбетейке, как
тамошние жители. Юлиус насмотреться не мог на
среднеазиатскую природу в самое благодатное вре¬
мя — в начале лета: на склоны гор, с севера голые,
без единого кустика, а с солнечной стороны порос¬
шие густой травой, покрытые тюльпанами, словно
алым ковром, и ярко-синими цветами горечавки —
казалось, само небо упало на эти места,— на пеня¬
щиеся горные потоки с холодной прозрачной водой,
на долины с бурой рекой, несущей ил, на белые юрты,
на отары пасущихся овец.
У него был дар рассказчика, и, когда он описы¬
вал мне все это, я словно путешествовала вместе
с ним. Через много лет я проезжала долиной реки
Чу из Фрунзе в Рыбачье, и мне казалось, что я уже
когда-то была здесь — такой знакомой была мне
эта река, эти горы.
Здесь, в предгорьях Тянь-Шаня, он впервые посе¬
тил киргизских чабанов. Хозяин, старый почтенный
киргиз, предложил Юлиусу самому выбрать барашка:
«чтобы уважаемые гости были сыты и довольны».
Юлиус указал на первую попавшуюся овцу, и для
хозяина это было приказом. В мгновение ока овца
была освежевана, выпотрошена и брошена в котел с
кипящей водой. Тем временем Юлиус слушал рас¬
сказы киргизов о богаче — манапе,— которому совсем
недавно принадлежали и некоторые из его собесед¬
ников, и земля, и горы, и окрестные долины, где пас¬
лось 80 ООО овец и несколько десятков тысяч лоша¬
дей. Этот богач был до того жаден, что заставлял
чабанов отдавать ему даже то, что они добывали для
себя на охоте. Собственных овец чабаны имели право
пасти только на небольших огороженных участках.
Хотя Юле и было уже двадцать семь лет, в нем
все еще оставалось много мальчишеского. Он радо¬
вался, что не отставал от киргизов, поднимаясь
в горы.
121
Когда Юлиус приехал в летние лагеря Киргиз¬
ской кавалерийской дивизии, его удостоили звания
почетного кавалериста и подарили красноармей¬
скую форму.
Газета «Советская Киргизия» 4 июня 1930 года
опубликовала отчет о встрече руководителя чехосло¬
вацкой делегации, редактора газеты «Руде право»
Юлиуса Фучика и члена делегации Шнайдеровой
с сотрудниками газет «Советская Киргизия», «Кзыл
Киргизстан» и «Ленинчил джас». Коллективы ре¬
дакций избрали Фучика своим почетным рабкором.
Любознательность Юлиуса была подобна неуто¬
лимой жажде. Он просил рассказывать о судьбах
людей, знакомился с их обычаями, интересовался
жизнью среднеазиатских женщин. Его внимание при¬
влекали легенды и сказки, киргизские народные
песни, народные инструменты. Одну песню он даже
выучил наизусть по-киргизски. Киргизский язык
довольно труден для нас по произношению, но Юлиус
не отступался, пока не заучил текст и не запомнил
своеобразный протяжный мотив. Он выписал для
себя киргизский алфавит и выучил большое коли¬
чество киргизских слов.
У делегации было много встреч и бесед. Выступая
в редакции газеты «Советская Киргизия», Юлиус
говорил: «Мы были в Москве и Ленинграде и видели
такой потрясающий размах, что я даже опасаюсь,
как бы товарищи из нашей делегации не решили,
что строительство социализма в СССР идет без вся¬
ких трудностей и ошибок. Конечно, это не так. Ни
одно дело не обходится без ошибок. Но энергия,
с какой вы вскрываете и устраняете эти ошибки,—
такой же великий успех, как и успех всего социали¬
стического строительства».
Юлиус выступал и на областной партийной кон¬
ференции во Фрунзе, открывшейся 8 июня 1930 года.
Во время своего пребывания в Киргизии делега¬
ция была свидетелем всенародной мобилизации на
борьбу с саранчой, угрожавшей почти 60 ООО гек¬
таров.
25 июня 1930 года «Советская Киргизия» напеча¬
тала факсимиле прощального обращения Юлиуса
к трудящимся республики:
122
«Мы говорим на разных языках, но между нами
нет никакого различия. Кровь и воля у нас одни —
пролетарские. А еще у вас есть великая сила.
И частью этой силы вы поделились с нами — за ней-то
мы к вам и приехали, и силу эту мы отвезем всему
пролетариату Западной Европы.
До свидания, друзья, и мы заверяем вас: хотя
и не без трудностей, но мы тоже добьемся того, что
будем жить в социалистической республике.
Всем товарищам, строящим Социалистическую
Киргизию, всем товарищам, предоставившим нам
возможность увидеть это великое дело, всем, кто
отдал свои дни нашей работе,— прощальный привет.
От имени чехословацкой рабочей делегации
Юлиус Фучик
Фрунзе, 18 июня 1930 г.»
После трехнедельного пребывания в Советской
Киргизии, около самой китайской границы, в рес¬
публике, где они увидели много нового и наладили
дружеские связи, делегаты наши отправились даль¬
ше — но еще не домой, а в другую среднеазиатскую
республику — в Казахстан, в его столицу Алма-
Ату. Им предстояло нелегкое путешествие через
горы, по дороге, круто поднимающейся к обшир¬
ному горному плато, где вечно гуляют буйные
ветры. И они доехали бы без остановок (в их распо¬
ряжении был превосходный «мерседес») прямо до
гостиницы в Алма-Ате, где им предстояло жить, если
бы... если бы об их прибытии не узнали алма-атин¬
ские текстильщики. Они вышли встречать нашу деле¬
гацию в пятидесяти километрах от города. Рабочие
ждали много часов, ждали до самой ночи — и дож¬
дались. Отвезли делегацию к себе на фабрику и там,
в одиннадцать часов вечера, устроили собрание, дру¬
жеское, волнующее. Лишь в половине третьего утра
делегаты добрались до гостиницы. На далеких горах
сверкал лед...
Алма-Ата понравилась Юлиусу своей красотой,
густыми парками и университетом. Здесь у него
состоялся интересный разговор с начальником Турк-
сиба — Туркестано-Сибирской железной дороги, ко¬
торая тогда строилась. Разговор происходил в по¬
123
селке строителей. Юлиус записал в дневнике: «Это
похоже на сад. На дом отдыха, в котором работают
без отдыха».
22 июня у Юлиуса вдруг начался сильный жар,
сменявшийся ознобом. Не понимая, в чем дело, Юла
принял болезнь за легкое недомогание, которое он
быстро одолеет. В час ночи делегация отправилась
по линии Турксиба в Ташкент, куда и прибыла через
два дня, 25 июня в 8 часов утра. В Ташкенте неиз¬
вестная болезнь заставила Юлиуса лечь в постель.
Почерк его записей в дневнике, датированных теми
днями, странно дрожащий, словно старческий, сви¬
детельствует о том, как его била лихорадка. За¬
тем потянулись четыре критических дня, когда
он и вовсе не мог писать. Врач определил маля¬
рию.
Но вот записная книжка снова оживает... Юлиус
узнал многое о современной жизни Средней Азии,
немало сведений почерпнул он также из ее истории:
о мятежах в царское время, о бегстве жителей в Ки¬
тай, где они превращались в рабов, и о том, как
Советская власть выкупала их за серебро. Он узнал,
как во время гражданской войны англичане разгра¬
били Туркмению, как Ташкент стал центром рево¬
люции и как в Среднюю Азию стекались белогвар¬
дейцы, изгнанные из России. Это был настолько
интересный, богатый материал, что Юлиус не мог ох¬
ватить его за одну поездку и решил во что бы то ни
стало побывать здесь еще раз.
«Говорят, есть в Риме фонтан, обладающий вол¬
шебной силой: если напьешься воды из него, полю¬
бишь Рим так сильно, что всякий раз будешь туда
возвращаться. Так рассказывают люди, которые лю¬
бят легенды.
Не знаю, какой арык Средней Азии мог бы по¬
служить созданию такой легенды. Вода в них мут¬
ная, и вряд ли могли бы поэты связать с нею пред¬
ставление о любви, да и у самих арыков есть дела
поважнее: напоить хлопковые поля, оазисы в пусты¬
нях, тутовые деревья, карагачи, дающие тень, ябло¬
ни, цветы. Пить из арыков — вовсе не наслаждение,
и, пока не привык, со страхом считаешь дни, нужные
тифозной бацилле, чтобы наплодить потомков. И все-
124
таки ты, однажды пройдя по советской Средней
Азии, полюбишь эту землю столь сильной любовью»
что снова и снова будешь возвращаться к ней. Не
вода, но люди имеют здесь притягательную мощь, и
не волшебство, а сила их рук оказывает на тебя такое
действие»,— писал Юлиус после третьего посещения
Средней Азии в репортаже «Среднеазиатская экзо¬
тика».
Чехословацкая делегация путешествовала по
Средней Азии 36 дней, затем вернулась в Европей¬
скую часть России. Из жаркого лета, когда ночью
в цоезде было сорок градусов по Цельсию, товарищи
нащи попали в Актюбинск, где словно по мановению
волшебной палочки температура понизилась, а в Са¬
маре им стало уже просто холодно — термометр
показывал всего 28 градусов тепла.
С 5 июля делегация осматривала Самару и ее
окрестности, затем Сталинград, Ростов-на-Дону,
Шахты, Харьков, детскую коммуну им. Дзержин¬
ского и наконец побывала снова в Москве и Ленин¬
граде.
В СССР выходил под редакцией Луначарского,
заместителем которого был венгерский писатель Бела
Иллеш, журнал «Вестник иностранной литературы»,
который в 1930 году провел анкету «Какова будет
ваша позиция в случае, если империалисты развяжут
войну против Советского Союза?». На этот вопрос
ответили многие прогрессивные писатели Запада.
Бернард Шоу высказался лапидарно: «Вероятно,
меня повесят». Прислали свои ответы и другие из¬
вестные писатели и художники: Джон Голсуорси,
Кэте Кольвитц, Стефан Цвейг, Курт Тухольски,
Шарль Вильдрак, Мартин Андерсен Нексе, Жан-
Ришар Блок, Иоганнес Бехер, Ромен Роллан, Бруно
Ясенский, Эгон Эрвин Киш, Иван Ольбрахт, Теодор
Драйзер, Эптон Синклер, Ф. К. Вайскопф, Анна
Зегерс, Петер Илемницкий. Ответил и Юлиус, кото¬
рый, между прочим, писал: «Через двадцать четыре
часа после объявления войны я должен был бы явить¬
ся на учебный плац Братиславских казарм, чтобы
отправиться оттуда прямиком на фронт.
Я говорю в условном наклонении (должен был
бы), потому что я член Чехословацкой коммуни¬
125
стической партии и не могу поручиться, что желания
чехословацкого министерства национальной обороны
совпадут с решением КПЧ...
Кроме того, я бы хотел сказать следующее.
Сейчас я как раз езжу по Советскому Союзу и
собственными глазами вижу чудеса пролетарского
энтузиазма. Вижу гигантское строительство социа¬
лизма. Вижу, как вы пересаживаете страну на авто¬
мобиль, а крестьянина на трактор. Вижу, как под
рукой диктатуры пролетариата расцветает богатая,
но отсталая Средняя Азия. И теперь лучше, чем
когда-либо, я вижу, что первый наш долг — не допу¬
стить нападения обанкротившихся капиталистов на
Советский Союз, бороться за оттяжку этого нападе¬
ния, потому что вам еще необходима передышка...»
И вот делегация простилась с Советским Союзом.
Она отплыла пароходом в Щецин, оттуда поездом
до Берлина, а там уже и к границам Чехословакии,
которую троим из пяти делегатов снова пришлось пе¬
реходить нелегально, пешком. На Юлиусе была лет¬
няя красноармейская форма. Белую полотняную фу¬
ражку с пятиконечной звездой он спрятал на груди.
(Эту форму конфисковало в 1942 году гестапо.)
В тот день, когда Юлиус приехал в Прагу (8 ав¬
густа 1930 года), на моем рабочем столе зазвонил
телефон и в трубке раздался голос, знакомый звуч¬
ный баритон, которого я так давно не слышала:
«Густа, ну вот я и здесь». Почти шесть недель прошло
с тех пор, как я получила от него весточку из Сред¬
ней Азии, и три с половиной месяца с того дня, когда
мы расстались в Праге!
Чему мне было больше удивляться: тому ли, что
снова вижу его, что он так загорел или странному
его одеянию: темно-синие галифе, черные сапоги из
мягкой, словно шелковой, кожи, белая гимнастер¬
ка... Он был переполнен впечатлениями — шутка
ли, более 16 ООО километров пешком, на поезде, на
пароходе, в автомобиле, на лошадях!
И сразу, даже не отдохнув, он побежал в свою
редакцию, где, естественно, получил по заслугам:
почему не писал — за все время ни одной строчки!
Думали, что делегация пробудет в СССР самое боль¬
шее месяц, а он застрял почти на четыре!
126
Еще не отряхнув пыль с сапог, не надышавшись
пражским воздухом, не оглядевшись, он ринулся
в дело: редактирование «Творбы», собрания с отче¬
тами об СССР. «Руды вечерник», «Руде право» и,
конечно же, «Творба» требовали репортажей...
Первый из них — «Из дневника чехословацкой
делегации в СССР» — публика могла прочитать в
«Руды вечерник» уже через четыре дня. Юла начал
со столицы СССР, по запутанным улочкам которой
он ходил с таким любопытством. У него осталось
впечатление, что все там в невероятной спешке
стремится вперед, все вперед — и люди, и трамваи,
всегда настолько переполненные, что яблоку негде
упасть. Но, увидев другие советские города, он
понял, что Москва тогда вовсе не была типичным
советским городом, что она оставалась старой, доре¬
волюционной Москвой с беспорядочно, словно ру¬
чейки по лугам, вьющимися улочками, с низень¬
кими деревянными домиками, что была она как бы
воротами на Восток: «Ибо, думая о тысячах горо¬
дов всей страны, она забывает о себе... Жизнь при
социализме, жизнь пятилетки гораздо интенсивнее
чувствуется в Ростове... и в далеком Фрунзе».
В восемнадцати номерах «Руды вечерник» Юлиус
почти ежедневно публиковал свои путевые впечатле¬
ния. Более глубокие наблюдения он оставлял для
книги об СССР, которую собирался писать. Когда
вечерний выпуск газеты «Право лиду» напечатал
резко антисоветскую статью — о нищете в России,
об очередях, о нехватке разменной монеты, Юлиус
тотчас ответил на этот выпад. Да, уже само слово
«очередь» всегда звучит неприятно. Он тоже писал
об очередях — за хлебом, за железнодорожными би¬
летами, за билетами в кино. Он рассказал, как
чехословацкая делегация пристроилась к очереди за
хлебом, чтобы узнать, о чем в ней говорят советские
люди (по опыту своих детских лет, когда он во время
мировой войны столько простаивал в очередях за
кукурузным хлебом или репой, Юла знал, что там
говорится о многом). Один советский рабочий на
вопрос об очередях ответил Юле: «Вы говорите —
трудности? Но ведь все так понятно. Попробуйте-ка
подняться на самую высокую гору в мире — там вам
127
никто гостиниц не заготовит. А мы делаем дело
поважнее!»
Через два дня после возвращения наших делега¬
тов «Руде право» напечатала объявление о том, что
они будут отчитываться на открытом собрании, на
котором другая делегация, направляющаяся в СССР,
попрощается с Прагой.
Собрание, однако, было распущено полицией
прежде, чем закончил свою речь один из делегатов,
уезжающих в СССР. Двухтысячная толпа была
разогнана полицией, усердно работавшей дубинками.
И на другом митинге пражских рабочих — через
несколько дней — Юла не смог выступить: полицей¬
ский комиссар распустил собрание уже на вступи¬
тельном слове товарища Запотоцкого. И опять вме¬
шательство полицейских, опять дубинки по головам
рабочих. Только на третьем митинге — на Славян¬
ском острове — Юле удалось произнести речь. Это
собрание закончилось пением «Интернационала».
Полиция начала расследовать, как мог Фучик
попасть в СССР, если ему не был выдан заграничный
паспорт. 3 сентября 1930 года он был арестован.
Рабочие и передовая интеллигенция испытывали
большой интерес к Советскому Союзу. Делегатов,
побывавших в СССР, очевидцев того, что делается
в Стране Советов, приглашали на собрания по всей
Чехословакии. Вопросы сыпались со всех сторон.
Собравшимся раздавали бланки заявления о вступ¬
лении в Общество друзей СССР.
Юла не обладал даром трибуна, зато был пре¬
восходным, остроумным и неутомимым рассказчиком.
Владел материалом* он говорил без подготовки,
мгновенно реагируя на реплики с мест и на вопросы.
Его выстуйЛения длились порой по четыре-пять
часов. Он носил с собой портфель, битком набитый
газетами и фотографиями. На все собрания, как и
других ораторов-коммунистов, его сопровождал по¬
лицейский комиссар, который усаживался за стол
президиума рядом с председательствующим и внима¬
тельно слушал Выступающих, по возможности запи¬
сывая речи, чтобы затем составить донесение. Для
128
роспуска собрания достаточно было, например, чтобы
Юла сопоставил отсутствие безработицы в СССР
с безработицей у нас, а в те годы, годы тяжелого
экономического кризиса, количество безработных
достигало миллионных цифр. Иногда оратора тут
же на митинге арестовывали, в других случаях на не¬
го подавали «требование об аресте». За этим следовало
обвинение, суд, приговор, апелляция в Верховный
суд, который часто не только утверждал приговор, но
и увеличивал срок наказания. За выступления с сооб¬
щениями и рассказами об СССР коммунистов обви¬
няли по § 15 Закона о защите республики и обыч¬
но приговаривали к 4 месяцам тюрьмы без права
апелляции. Иногда это наказание усиливалось:
арестованного на месяц сажали на хлеб и воду.
Перед отъездом Юлиуса в СССР я была на собра¬
нии Союза пролетарских атеистов в Народном доме
на Виноградах. Согласно полицейскому донесению,
на нем присутствовало около 600 человек. Высту¬
пающих было пятеро. Предпоследнему оратору, то¬
варищу Яну Шверме, полицейский комиссар сделал
замечание, но дал закончить выступление. После
Швермы слово от имени Левого фронта попросил
Юла. Он, между прочим, сказал: «Папа римский
проклял Советский Союз и предал его анафеме.
Этому акту папы в чехословацкой прессе было посвя¬
щено 56 передовиц, и все — против СССР. Повсюду
раздаются голоса о пересмотре политики в отноше¬
нии Советского Союза, то есть призывы к войне.
Д-р Крамарж писал, что коммунисты «отнимают
у рабочих единственное, что у них есть,— веру».
Полицейский комиссар так прокомментировал вы¬
ступление Юлиуса: «Насмешка, которую оратор вы¬
ражает словами о том, что буржуазия рада бы оста¬
вить рабочим эту самую веру, отнимая все осталь¬
ное». Комиссар дважды предупреждал Юлу, пригро¬
зив, что на третий раз он распустит собрание. Вскоре
мы увидели, как это произошло.
Юлиус продолжал: «Проклятие папы — предлог
к травле Советского Союза. Буржуазии безразлично,
какой предлог, нам — тоже. Мы будем бороться
против империалистической войны и всегда сумеем
превратить империалистическую войну...» — Он не за¬
129
кончил — в зале закричали: «В гражданскую!» Тут
полицейский комиссар встал и, надев на голову фу¬
ражку, именем закона закрыл собрание. На оратора
он подал «требование об аресте».
У следователя Юла виновным себя не признал.
Он, правда, согласился с тем, что говорил на собра¬
нии именно так, как то представлено в «требовании
об аресте», однако заметил, что последние его слова
искажены. «Я вообще не упоминал о гражданской
войне. Я хотел сказать, что империалистическую
войну мы превратим в оборонительную, но из зала
крикнули: «В гражданскую».
Прокуратура, естественно, пренебрегла объясне¬
нием Юлы и обвинила его в «публичном подстрека¬
тельстве к совершению воинского преступления, что
подпадает под § 15 Закона о защите республики».
С самой весны 1930 года Юлиусу никак не могли
вручить обвинительный акт: от Бореков он выпи¬
сался, в новой квартире на Подоле почти не появ¬
лялся, а затем уехал в СССР. Какой-то старательный
чиновник полицейского управления писал в област¬
ной уголовный суд Праги: «Подчеркиваем, что вся¬
кий раз, как против Фучика возбуждается судебное
дело, он уезжает, чтобы ему нельзя было вручить
повестку». Наконец 29 декабря 1930 года, когда все-
таки началось судебное разбирательство, Юла явил¬
ся в суд со своим адвокатом, товарищем Иваном Сека-
ниной. Он снова заявил, что не признает себя винов¬
ным. Но несмотря на это, его приговорили к четырем
месяцам тюремного заключения (из них один месяц
на хлебе и воде), к денежному штрафу в 1000 крон,
который в случае неуплаты будет заменен лишней
неделей заключения, и к возмещению судебных из¬
держек. Апелляция в Верховный суд была от¬
клонена — так же как и прошение об отсрочке
исполнения приговора.
Вернувшись из СССР, Юла прилагал все усилия,
чтобы во время своих выступлений «не нарваться
на конфликт с законом»,— и не уберегся.
Это случилось в воскресенье, 18 января 1931 года.
Юла поехал в Костелец, и я вместе с ним. У нас оста¬
валось мало времени для встреч, и я, когда только
могла, ходила с ним на собрания.
130
На митинге в Костельце Юла был главным орато¬
ром. С самого начала он предупредил слушателей,
что вынужден говорить иносказательно, так как на
собрания слетаются «ангелы-хранители». Слушатели
поняли, понял и полицейский комиссар. Юла гово¬
рил два часа. И вот он подошел к вопросу об экономи¬
ческом кризисе в Чехословакии, о 650 ООО безработ¬
ных, о подготовке к.войне против СССР, о больших
военных заказах «Шкоды», о Красной Армии, кото¬
рая в политическом и военном отношении воспитана
так, что СССР может на нее положиться,— комис¬
сар насторожился. Юла еще сказал, что французские
генералы так и вьются около советских границ, но
французская армия в основном состоит из рабочих,
а они-то уж в случае войны найдут дорогу к своим
братьям по классу. Тут полицейский комиссар закрыл
митинг, так как было «очевидно, что эти слова оратор
относит к чехословацкой армии и что именно здесь
он и говорит иносказательно».
Юлу арестовали и доставили в полицию. В поли¬
цейском протоколе записано: «Фучик отрицает, что
он... выразился так, как то изложил комиссар полити¬
ческого управления д-р Котроуш; он показал, что
только упомянул о заказах для «Шкоды» и
«Зброевки», а также о том, что частое появление
французских генералов на русских границах бро¬
сается в глаза». Вместе с этим документом в суд было
направлено и донесение полицейского комиссара,
который усмотрел в выступлении Юлы «попытку пуб¬
лично подорвать благонадежность и обороноспособ¬
ность чехословацкой армии». В донесении говори¬
лось еще, что «по некоторым высказываниям» Юлиуса
он (полицейский комиссар) пришел к убеждению, что
«в населенных пунктах тайно устраиваются запре¬
щенные сходки, на которых обсуждается подрывная
программа коммунистов. Вероятно, подобные сходки
происходят по всей Чехословакии по приказу
Москвы». До чего примитивными были эти чинов¬
ники политического управления, несмотря на их
академические звания!
За речь в Костельце Юла был снова приговорен
к четырем месяцам тюрьмы — ему инкриминирова¬
лось нарушение Закона о защите республики.
131
Весной 1931 года Юлиус опять споткнулся на
Законе о защите республики — это произошло во
время митинга в городе Млада-Болеславе, когда вы¬
бирали делегатов от рабочих для поездки в СССР.
29 марта 1932 года он был судим — на этот раз по
параграфу 14 («за нарушение общественного спокой¬
ствия») — и приговорен к двухнедельному заключе¬
нию в тюрьме строгого режима и к оплате судебных
издержек. Юла защищался сам и потом подсмеи¬
вался над своими друзьями, адвокатами партии Штей¬
ном и Секаниной,— мол, что они за адвокаты: с
их защитой он получает по четыре месяца тюрьмы,
а когда сам защищается, то всего две недели...
В общей сложности за выступления с рассказами
об СССР Юла приговаривался к 9 с лищним месяцам
заключения. Его разыскивал уголовный суд по делам
печати, военный суд — Юла не мог понять, почему,—
суд в Дечине... с течением времени он совсем
сбился со счета. Насколько я могла выяснить в судеб¬
ных архивах, его арестовывали двенадцать раз, чаще
всего пражская полиция, и приговаривали к разным
срокам, которые он отсидел частью в Панкрацкой
тюрьме, частью в полиции.
Юла старался выполнить обещание, данное совет¬
ским товарищам: на сотнях собраний и митингов
рассказывал он об СССР. И выступления его длились
от нескольких минут до нескольких часов. Если при¬
бавить к этому еще сотни других митингов по всей
Чехословакии, на которых выступали все новые и
новые делегаты, побывавшие в Советском Союзе,
мы поймем, какую огромную кропотливую работу
проделали они, чтобы пробудить в наших трудя¬
щихся симпатию к первому в мире социалистическому
государству.
Василь Прокупек — в то время редактор пльзен-
ского журнала «Правда» — рассказывал мне, как Юле
удалось говорить на запрещенном собрании в Пльзе¬
ни, куда его пригласили рабочие со «Шкодовки». Ког¬
да Юла пришел в трактир, где должно было состоять¬
ся собрание (под собрания, посвященные СССР, ра¬
зумеется, не предоставлялось просторных помеще¬
132
ний, тем более в Пльзени, где мэром был правый со¬
циал-демократ), то у самого входа натолкнулся на по¬
лицейского комиссара, который заявил, что собрание
не разрешено. Юла, оставив его слова без внимания,
вошел в трактир, где за пивом сидели рабочие, и тут
сообразил, как провести полицию. Поделившись сво¬
им замыслом с Василем, Юла подсел к одному столи¬
ку и начал рассказывать рабочим о Советском Союзе.
Тем временем Василь обходил другие столы, преду¬
преждая всех, чтобы не расходились,— Юла подой¬
дет и к ним. Комиссар и полицейские стояли в две¬
рях, готовые вмешаться, как только кто-либо попы¬
тается открыть собрание. Но в зале ничего не про¬
исходило. Рабочие потягивали пиво, мирно беседуя,
только за одним столом внимание было устремлено
на одного человека, рассказывавшего что-то впол¬
голоса,— этим человеком был Юла. Через некоторое
время он пересел за другой стол. Полицейские
ждали, когда же кто-нибудь постучит карандашом
по стакану, открывая собрание. Но никто этого не
делал. Только Юла пересаживался от стола к столу.
После долгого и бесплодного ожидания полицей¬
ский комиссар (между прочим, любопытная деталь:
товарищ Юлы по школе) подошел к нему и сказал:
если Юла воображает, что запрет на собрание будет
отменен, то он глубоко ошибается. Юла спокойно
ответил, что собрание только что закончилось.
В другой раз — это было в Трое * — товарищ
Антонин Троусил из типографии «Руде право»
пригласил Юлу с докладом об СССР на собрание,
организованное обществом «Равенство». Явился и
неизменный комиссар, имевший обыкновение класть
перед собой на стол часы — как только их стрелки
приближались к восьми вечера, он под любым пред¬
логом распускал собрание. Он был страстным кар¬
тежником, и как раз в это время его обычно ждала
пулька. Комиссар предупредил товарища Троуси-
ла, что разрешает только доклад — никаких прений.
С этими словами он сел за стол президиума, удов¬
летворенно потирая руки, словно перед ним уже
лежала колода карт. Товарищ Троусил сообщил при¬
* Район Праги.
133
сутствующим распоряжение комиссара — оно было
встречено ропотом недовольства. Однако решение ко¬
миссара было окончательным и бесповоротным, как
решение судьи в футбольном или хоккейном матче. Не
имело смысла что-либо выяснять или протестовать.
Помочь тут могла только хитрость. Теперь уже Юла,
подумав немного, потер руки: он попросил Троусила
поручить кому-нибудь, пока он будет делать доклад,
обходить собравшихся и потихоньку записывать их
вопросы.
Давно минуло и восемь и девять часов, комиссар
сидел как на иголках, а Юла все говорил, словно про¬
должая читать доклад; на самом же деле он отвечал
на вопросы, которые ему подбрасывал на бумажках
Троусил. В тот вечер комиссар остался без пульки...
Помню еще одно собрание. В Прагу пришло
письмо из Стругаржова — местечка под Прагой:
просили прислать докладчика о Советском Союзе.
Собрание было назначено на воскресное утро.
Я поехала вместе с Юлой — мы хотели после собра¬
ния побродить по окрестностям. Юла захватил много
газет. В поезде он прочитал в социал-демократиче¬
ской «Право лиду», каков средний урожай пшеницы
с гектара в Чехословакии.
Приехали в Стругаржов. Обошли все местечко
в поисках плаката или объявления о собрании, по¬
священном СССР, но ничего не нашли. Висела там
только афиша, извещающая о собрании социал-де¬
мократов. Место собрания — трактир. Юла, увидев
плакат, скорее в шутку, чем всерьез, заметил: «Неуже¬
ли лектора-коммуниста позвали социал-демократы?»
Перед трактиром неутомимо вертел ручку шар¬
манки одноногий инвалид. Юла подал ему монетку
и спросил, не знает ли он, где тут должно быть собра¬
ние с докладом о Советском Союзе. У шарманщика
посветлело лицо: «Не вы ли тот самый докладчик?»
И тут мы узнали, что никакого собрания коммунистов
в Стругаржове и не предполагалось, но что ему,
шарманщику, пришла в голову идея пригласить
докладчика-коммуниста на собрание социал-демокра¬
тов — кто знает, может, после этого удастся органи¬
зовать тут ячейку Общества друзей СССР. Как должен
был поступить Юла — посмеяться над оригинальной
134
идеей шарманщика, рассердиться, уйти? Нет — раз
уж мы сюда приехали, так просто не уйдем! «Что ж,
попробуем,— сказал Юла.— Собрание открытое, мо¬
жем и мы на нем присутствовать. Труднее будет
получить слово.» Мы вошли. Собравшиеся — в боль¬
шинстве рабочие и крестьяне, члены социал-демокра¬
тической партии,— с любопытством оглянулись на
нас: мы были чужими, никто нас не знал. Их ора¬
тор сидел за столом президиума. Было там человек
пятьдесят. И — никакого полицейского комиссара.
Да и к чему полицейский комиссар на собрании
социал-демократов, когда министр юстиции (д-р Мейс-
нер) у них свой человек? Пражский докладчик от со¬
циал-демократической партии, Литера, в своем вы¬
ступлении обрушился на Советский Союз, что тогда
было правилом, и, естественно, на коммунистов. Юла
не мог стерпеть такой гнусной лжи — когда Литера
кончил, он попросил слова. «Что нам, чехам, сде¬
лается,— говаривал он, когда попадал в щекотли¬
вую ситуацию. — В худшем случае выставят за
дверь...» Юла представился как редактор «Творбы»
и сразу перешел к делу.
Недавно он вернулся из Советского Союза, где
пробыл почти четыре месяца с делегацией, и готов
поделиться кое-какими своими впечатлениями. Ли¬
тера грубо отказал ему — пусть, мол, болтает на
своих коммунистических собраниях. Заметив, что
присутствующие заколебались, Юла предложил им
самим решить, хотят ли они выслушать очевидца.
Из зала раздались голоса: «Пусть говорит, раз уж
он побывал там!» Литере пришлось подчиниться.
Юла начал так, чтобы сразу привлечь внимание.
Он говорил конкретно, приводя примеры. И между
прочим, упомянул, что делегация посетила совхоз под
Самарой, имеющий 20 ООО гектаров под пшеницей и
рожью; и вот недавно он получил оттуда письмо: кол¬
хозники собрали по 20 центнеров с гектара. А это выше
средней урожайности в Чехословакии. Литера крик¬
нул, что это неправда. Но он не читал собственной га¬
зеты, а Юла ее прочитал, как и некоторые из жителей
Стругаржова, и они подтвердили справедливость Юли¬
ных слов. Так Юлиус завоевал доверие слушателей.
И еще кое-что благоприятно подействовало на них:
135
пражский социал-демократ спешил на поезд и хотел
закончить собрание как можно быстрее, Юла же зая¬
вил, что времени у него достаточно — воскресенье
ведь — и он готов оставаться здесь столько, сколько
они захотят, и ответить на все их вопросы. У него
были с собой, как всегда, фотографии из Советского
Союза, которые он тут же пустил по залу. Вопросов
набралось столько, что собрание продолжалось до
двух часов дня, а преимуществом было то, что Юлиус
мог говорить открыто: полицейский комиссар его
не подстерегал.
Обогатившись таким опытом, Юла с осени 1931
года стал Посещать собрания и национально-социа¬
листической партии, на которых редактор ее газеты
«A-Зет» Франя Клатил поливал грязью Советский
Союз. После его выступления слово всегда просил
Юла, и обычно, несмотря на протесты Клатила, соб¬
рание разрешало ему говорить.
Юла не нападал на Клатила лично. У него был
иной способ разоблачать Клатила как отъявленного
лгуна. Прежде всего Юла великолепно владел мате¬
риалом. Он видел Советский Союз не из окошка
вагона, как Клатил, который пробыл там туристом
всего несколько дней. Мы знаем, как много увидел
и узнал Юла в СССР — не только успехи, но и недо¬
статки, и поэтому мог говорить правду, в то время
как Клатил, служа своей партии, не желал призна¬
вать за Советским Союзом ничего хорошего. «Рас¬
скажи о наших успехах — они велики, но расскажи
и о наших недостатках, о трудностях на нашем пути,
не умалчивай ни о чем — молчание было бы ложью»,—
говорили Юле на прощание советские люди. Юла не
хотел лгать ни молчанием, ни словами. «Правда Сове¬
тов— не сказка о Добре и зле. Если бы наша делега¬
ция стала рассказывать сказки, полицейские дубинки
не прогулялись бы по нашим спинам на первом же
собрании; тогда не разгоняли бы наши собрания, не
запрещали бы наши статьи, не сажали бы нас за
решетку; ведь рассказ о стране вне времени и прост¬
ранства не был бы опасен» («В стране, где наше
завтра является уже вчерашним днем»).
На публичные собрания национальных социалис¬
тов приходили и рабочие-коммунисты, особенно если
136
становилось известно, что будет выступать Юлиус.
Их присутствие было для Юлы, понятно, большой
поддержкой.
16 сентября 1931 года в «Руды вечерник» появи¬
лось сообщение:
«Все, кто интересуется СССР: рабочие—социал-
демократы и национальные социалисты! Приходите
сегодня, в среду, в 7 часов вечера, в Виноградский
Народный дом! На этом собрании вы сами решите,
кто говорит правду об СССР — редактор газеты
«A-Зет» Ф. Клатил или рабочие-делегаты?»
На следующий день читатели «Руды вечерник»
могли прочесть, что Франя Клатил на собрание не
явился, зато пришли тысячи пражских рабочих.
Первым выступил редактор «Творбы» Фучик, взяв¬
ший на себя неблагодарную роль представлять отсут¬
ствующего Клатила. Он попытался изобразить, что
именно хотелось бы увидеть в СССР редактору
«A-Зет». Ему отвечали некоторые, делегаты, побывав¬
шие в СССР,— рабочие Коутный, Вавра и Линка
(национальные социалисты); они фактами опроверг¬
ли всю ложь, какой Клатил угощал слушателей.
Потом снова говорил Юла — на этот раз уже за
себя. В конце собрания тысячи голосов слились
в мощном «Интернационале».
3 ноября 1931 года национальные социалисты соз¬
вали в пражской Городской библиотеке собрание
с докладом об СССР. Пришло много народу — из
всех слоев общества. Выступили генеральный секре¬
тарь национально-социалистической партии Шеба,
один из. ее функционеров Звержина и уже известный
нам редактор Клатил. После них слова попросил
Юлиус. И хотя слова ему не дали, а собрание объя¬
вили закрытым, публика не расходилась, и Юла
получил возможность разоблачить предыдущих ора¬
торов, щедро изливавших клевету на Советский
Союз.
Почти на все собрания, на которых Клатил вы¬
ступал против Советского Союза, являлся и Юла,
узнавая о них от рабочих-коммунистов, а иногда
даже от национальных социалистов. Они или давали
ему знать через товарищей, или сами приходили
прямо в редакцию и приглашали Юлиуса.
137
Таким образом, Юлиус стал для Клатила пуга¬
лом. И однажды Клатил просто сбежал от Юлы —
это произошло в Чаковице под Прагой, на собрании
местной организации национально-социалистической
партии.
В рабочих делегациях, побывавших в тридцатые
годы в Советском Союзе, некоммунистов всегда было
больше, чем коммунистов. Многие ехали туда с недо¬
верием, с сомнениями, но, пробыв месяц в СССР,
возвращались обычно убежденными, настоящими
друзьями Страны Советов. Потом, на собраниях, они
честно говорили о том, что видели,— и иногда их
даже исключали из партий, как это произошло, на¬
пример, с функционерами национально-социалисти¬
ческой партии Линкой и Ваврой.
В 1930 году Юла руководил «Творбой» неполных
семь месяцев — остальное время он провел за преде¬
лами Чехословакии, в армии и в тюрьме. Несмотря
на это, он написал для журнала около 40 статей,
репортажей, рецензий и заметок.
Юла делал различие между тем, что он писал для
«Творбы», и материалами для «Руды вечерник». Для
газеты важнее всего оперативность и краткость,
обусловленная уже самим объемом газеты. Иное
дело — еженедельный журнал. Конечно, Юла ста¬
рался, чтобы и «Творба» как можно раньше отзы¬
валась на происходящее, но все-таки Юлиуса не под¬
стегивали минуты, как то бывает с редакторами
ежедневных газет. Материалы для «Творбы», рассчи¬
танные на неторопливое прочтение, Юла тщательно
отделывал и стилистически.
Из своей квартирки на Подоле Юла уходил рано
утром и возвращался поздно вечером. Для того чтобы
написать большую статью или репортаж, ему нужен
был уголок, где бы ему никто не мешал. В редакции
всегда была суетня, как на базаре. Сотрудники си¬
дели чуть ли не на головах друг у друга. Вообще-то
Юле неплохо писалось среди людей, точнее — когда
он ощущал их возле себя. Таким местом, где он чув¬
ствовал себя хорошо и которое даже как-то вдохнов¬
ляло его, было кафе. Он переселился теперь в кафе
138
ИМКА * На Поржичи, куда захаживали сотрудни¬
ки <Руде право» и «Руды вечерник» с друзьями.
Позади просторного главного зала кафе было не¬
большое спокойное помещение, и там-то в начале
тридцатых годов Юла написал многие статьи и ре¬
портажи.
В конце сентября 1930 года Иван Секанина уди¬
вил Юлу известием, что его разыскивает окружно й
военный комиссариат. Иван посоветовал Юле явить¬
ся туда добровольно, не дожидаясь, когда его отпра¬
вят на действительную службу под арестом.
До сих пор Юла пользовался отсрочкой. Учась
в университете, он каждый год подавал прошение
об отсрочке. В 1929 году он не подал прошения, но
призван не был. Его это вполне устраивало, а что
будет дальше, ему некогда было думать. Однако
военное начальство не забыло о нем.
К службе в армии он относился без энтузиазма.
Согласно призывному предписанию, он должен был
1 октября явиться в казармы в городе Тренчин (Сло¬
вакия), но еще 2 октября его можно было увидеть
в Праге. Наконец, запасшись справкой от врача, что
он был болен, Юла в ночь на 3 октября сел в поезд,
представляя себе всякие неприятности... В Тренчин-
ских казармах его встретили очень вежливо и объя¬
вили, что «как человека образованного» его направ¬
ляют в школу офицеров запаса в Кошице...
Через 17 дней он мне написал: «Не мог даже пос¬
лать тебе весточку из Кошице, и вот я снова в Трен-
чине. Быстрота, с которой меня вышвырнули из офи¬
церского училища, достойна восхищения...»
Когда Юла о чем-либо рассказывал, казалось
порой, что он передает скорее то, что создано его во¬
ображением, чем происходившее в действительности.
Так можно было подумать и в данном случае — но
нет, на сей раз действительность даже превзошла
фантазию. Едва в офицерском училище узнали,
что он — редактор коммунистического журнала, его
тотчас вернули в полк, откуда, «прослужив» 22 дня,
он был уволен в долгосрочный отпуск до переосви¬
* ИМКА — Всемирная ассоциация молодых христиан —
(YMCA). '
139
детельствования на предмет «временной непригод¬
ности по статьям S-1-la, 49-С, 53-С». В личное де¬
ло Фучика записали, что ему предоставлена годовая
отсрочка, после чего он должен снова пройти меди¬
цинскую комиссию.
Вернувшись в Прагу, Юла узнал, что его разы¬
скивает полиция. Подобные малоприятные известия
Юла умел тогда в одно ухо впускать, а в другое
выпускать. Порой ему везло — как, например, в тот
раз: он уже спокойно разгуливал по Праге, а поли¬
ция только-только получила сведения, что его при¬
звали в армию. Чиновник паспортного отдела праж¬
ского полицейского управления записал в документе
Юлы свое предположение, что Фучик начнет ком¬
мунистическую пропаганду и в армии, так что следо¬
вало бы предупредить об этом воинскую часть. Доку¬
менты с этой припиской он послал в контрразведку.
На этом основании в полицейском управлении раз¬
работали — «совершенно секретно» — циркуляр за под¬
писью начальника полиции д-ра Долейша и послали
его в Кошице: «Согласно секретной информации,
известный редактор коммунистического журнала
«Творба» и весьма активный деятель коммунистиче¬
ского движения Юлиус Фучик... призван с 1 октября
1930 г. для прохождения действительной военной
службы в одной из неизвестных нам воинских частей
округа Кошице.
Прошу сообщить, начал ли вышеупомянутый
Фучик отбывать воинскую повинность, был ли он
демобилизован или получил отпуск, ибо установ¬
лено, что 3.11.1930 г. он выступал на со1эра1Нии
коммунистов в Народном доме на Панкраце. Согласно
другим секретным донесениям, перед призывом в ар¬
мию Фучику было поручено вести антимилита¬
ристскую пропаганду среди новобранцев и^сообщать
о настроениях в воинских частях коммунистическому
центру в Праге».
По получении столь тревожного сигнала в Ко¬
шице начались всяческие дознания и совеща¬
ния «по вопросу о Фучике»; наконец через пять
недель, когда бумаги прошли все воинские инстан¬
ции, полицейское управление в Праге получило от
пражского военного комиссариата извещение, что
140
«рядовой Юлиус Фучик был направлен в школу пе¬
хотных офицеров запаса в Кошице, откуда 20 октября
отослан в свой 17-й полк, расположенный в Трен-
чине, а затем на основании врачебного освидетель¬
ствования уволен в долгосрочный отпуск вплоть до
переосвидетельствования.
Рядовой Фучик признал, что является редакто¬
ром коммунистического журнала «Творба» и с на¬
смешкой отозвался о своем увольнении с действи¬
тельной воинской службы.
В 17-м пехотном полку находился под наблюде¬
нием, но ни в чем противозаконном замечен не был».
Вот и все, что я обнаружила уже после 1948 года
в полицейских архивах и чего так никогда и не узнал
сам Юлиус. Воистину действительность иной раз бы¬
вает фантастичнее всякой выдумки.
13 ноября 1930 года у Юлиуса было выступление
на Славянском острове — он рассказывал о средне¬
азиатских республиках. Собрание не распустили,
оно прошло нормально, но, когда мы с Юлой и Ива¬
ном Секаниной выходили из здания, нас обступили
три агента в штатском, и Юлу увели. Снова
«Творба» оказалась без единственного своего редак¬
тора, и на этот раз некому было его заменить. Мате¬
риал для очередного номера Юла держал в своем
портфеле, а портфель у него отобрали. «Творба» не
вышла в срок. О настроении Юлиуса, когда через не¬
делю его выпустили из-под стражи, свидетельствует
титульный лист «Творбы», вышедшей с опозданием:
на фоне символической черной тюремной решетки
Юла поместил свое открытое письмо начальнику
полиции Долейшу, возмущаясь тем, что его продер¬
жали под арестом неделю, хотя он был осужден за
нарушение паспортного режима всего на три дня.
Юлиус обвинил Долейша и его подручных в том,
что последние не сочли даже нужным предъявить
свои документы и объявить, за что его арестовали,
что полицейский комиссар оскорблял его, а когда
Юла хотел передать портфель с материалами для
«Творбы» своему адвокату, полицейский ударил его
дубинкой.
141
Далее Юла писал, что именно сейчас, когда не
проходит дня без собраний, посвященных Советскому
Союзу, полиция арестует людей, которые, быть
может, перегружены чтением докладов об этой
стране, но которые не имеют ни малейшего желания
«отдыхать» от своей работы в тюрьме. «Вам, сударь,
известно, что огромный интерес к СССР, пожалуй,
как-то связан с условиями жизни чехословацкого
пролетариата. Рабочие не только слушают, но и
учатся. А вы думаете, что воспрепятствуете этому,
арестовав докладчика. О святая простота! Правде об
СССР вы уже не заткнете рот...»
Выйдя из-под ареста, Юла уехал читать доклады об
СССР в Северную Чехию, в Мостецкий район, где год
назад он выпускал «Стачку». Шахтеры, для которых
он был своим человеком, заваливали его вопросами,
сравнивали условия жизни в Советском Союзе с тем,
как жили они сами. Собрания у шахтеров продол¬
жались по четыре-пять часов.
Вернулся Юла в Прагу — и опять «Творба»,
«Руде право», «Руды вечерник», доклады, писание
статей, чтение книг, которые раньше не успел про¬
читать...
Еще в СССР Юлиус задумал написать книгу
о советской стране. Но для этого требовалось время,
хотя бы несколько свободных месяцев. Где было
взять их среди постоянной спешки, огромной заня¬
тости, когда в «Руде право» и «Руды вечерник» так
не хватало людей, потому что не хватало денег!
Но, несмотря на все материальные затруднения,
в «Творбу» пришел новый постоянный автор, который
ненадолго стал и ее ведущим редактором, а впослед¬
ствии — ведущим редактором «Галло-новин». Это был
юноша двадцати одного года, слушатель меди¬
цинского факультета немецкого университета
в Праге, Курт Конрад (настоящая фамилия —Беер).
Его первая статья была написана по-немецки и со¬
держала размышления по поводу манифеста Левого
фронта. Юлиус сразу почувствовал в молодом авторе
исключительный талант философа и уже не выпускал
Курта из поля зрения, охотно печатая его статьи.
142
Курт приехал в Прагу из Брно. Он записался на
медицинский факультет, но история и философия
занимали его куда больше, и вскоре он бросил меди¬
цину. Несмотря на молодость, Курт был очень эру¬
дированным человеком. Сначала он писал статьи
по-немецки, но вскоре перешел на чешский. Курт вла¬
дел несколькими языками, был необычайно сосредото¬
чен и молчалив. Во время разговоров он порой делал
паузу, словно обдумывая, как правильнее произнести
какое-либо слово по-чешски. Позднее он открыл мне,
что в детстве заикался, и привычка делать паузы
осталась у него с тех пор. Это был красивый чело¬
век. Фигурой он напоминал Юлу. Его темные густые
волосы были волнисты, а карие, экзотического раз¬
реза глаза казались мне всегда печальными, даже
когда он смеялся. Оттого ли, что я воспринимала
его как бы через призму написанных им статей,
всегда посвященных серьезным проблемам? Или
в них было предчувствие недалекого буду¬
щего?
Когда Юла познакомился с Куртом, понял фило¬
софский склад его ума, оценил его серьезность и жи¬
вой интерес к «Творбе», он охотно принялся посвящать
его во все редакционно-типографские дела. Вскоре
они стали хорошими, искренними друзьями. Курт
Конрад, почти на шесть лет моложе Юлы, по натуре
был скорее ученый, Юла — художник (как говорил
Ладя Штолл). Я не раз видела, как они вдвоем обго¬
варивали темы, на которые Курт писал, и никогда
не подмечала в тоне Юлы, который в то время был
уже опытным публицистом, ни малейшего покрови¬
тельственного оттенка. Да иным и невозможно было
представить себе Юлу. Со всеми, кто приносил в ре¬
дакцию статьи или заметки, он говорил дружески,
помогая молодым, начинающим авторам преодолеть
смущение. Юла не старался прикрыть чопорностью
свои слабые стороны, пробелы в своих знаниях. Если
он чего-либо не понимал, то не боялся сознаться в
этом, не бсялся посоветоваться с товарищами. Если
расходился с кем-либо во мнениях, то не колеблясь
высказывал свое и вступал в спор с оппонентами,
лишь бы добиться ясности. Юла никогда не силился
казаться правым во что бы то ни стало.
143
Мы знаем, что в те времена у коммунистов была
не очень-то завидная судьба. Выгод никаких —
только преследования, аресты... Быть может, по¬
этому в коммунистических изданиях сотрудничали
в большинстве своем люди редкостных качеств, пре¬
данные борьбе за новый, лучший мир,— люди от¬
нюдь не наивные, люди, трудившиеся беззаветно,
вдохновенно, люди всесторонне образованные. И само¬
критичные.
Работа в партийной печати, каждодневное обще¬
ние с руководителями партии — Готвальдом, До-
ланским, Швермой,— замечательный, хотя и разнооб¬
разный по характерам и талантам, коллектив редак¬
ций «Руде право» и «Руды вечерник», глубокая сер¬
дечная дружба с товарищем Запотоцким (с ним Юла
близко познакомился, когда Запотоцкий скрывался
от полиции в доме Бореков, где жил тогда Юла),
частые встречи с рабочими, знакомство с жизнью
СССР — все это сделало Юлу интеллигентом в пол¬
ном смысле этого слова, в высшей степени дисципли¬
нированным коммунистом. Эта дисциплина не была
вынужденной, она была добровольной, как и у всех
его товарищей, будь то Шверма, Урке, Кржижек,
Крейчи, Синкуле, Брунцлик, Курт Конрад, Кржен,
Шантрох и многие другие. Это были талантливые
публицисты, они могли бы гораздо легче жить и
больше зарабатывать, если бы сотрудничали
в газетах других политических партий или в изда¬
тельских концернах, например в «Мелантрихе».
Нет — весь этот замечательный коллектив редакто¬
ров был предан идеям коммунизма, во имя осущест¬
вления которых самоотверженно трудился. Для всех
этих молодых, красивых и одухотворенных людей
идеи коммунизма были дороже собственной жизни —
и во имя них все они погибли во время оккупации,
борясь против немецкого фашизма.
О Юле ходили всяческие анекдоты — вырванные
из общей связи, они изрядно искажали его облик.
Если бы он был лентяем, как любил кое-кто о нем
говорить, разве он оставил бы после себя такое коли¬
чество работ, свидетельствующих об упорстве, трудо¬
любии и усердии? Лень несовместима с трудолюбием.
Другое дело, что иной раз на Юлу наваливали столь¬
144
ко работы или сам он нахватывал столько, что просто
физически не мог справиться со всем.
Я уже говорила, что Юлиус был хорош собою.
Это, конечно, приятно, но имеет и оборотную сто¬
рону. Например, он очень нравился женщинам. Да
это и понятно: Юла любил веселье, был остроумным,
галантным, смешливым, компанейским человеком, с
ним не бывало скучно. Но никогда он не был юбочни¬
ком, как частенько, не имея сами успеха у женщин,
называли его мнимые друзья. Для этого Юла был
слишком порядочен и — как это ни покажется
странным — робок.
Из «Творбы» уходили старые авторы, появлялись
новые, молодые, часто только начинающие, но не
менее талантливые и образованные,— Курт Конрад,
Завиш Каландра, Ладислав Штолл, Густав Брейтен-
фельд (Бареш)...
Но вернусь к замыслу Юлиуса — написать книгу
об СССР. Невозможно было полно рассказать в га¬
зетных статьях, ограниченных по объему, о бурном
и отнюдь не простом развитии советской страны.
Даже если бы он мог постепенно помещать в «Творбе»
то, что накопилось у него в памяти и в записных
книжках,— на сколько лет растянулось бы это
повествование?! И как далеко вперед ушел бы за
это время Советский Союз!
Но два репортажа, опубликованные в «Творбе»
в 1930 и в 1931 годах, он включил в свою книгу, по¬
тому что даже само время не могло ничего в них
изменить. Это были «История Сталинградского трак¬
торного» и «Флакон одеколона». Еще в 1931 году
Юла знал, как назовет свою книгу. Это будет назва¬
ние необычное и непривычно длинное: «В стране,
где наше завтра является уже вчерашним днем».
В нем он хотел отразить тот неслыханный, ошелом¬
ляющий темп, с каким создавалась промышлен¬
ность в советской стране — стране невероятно
отсталой, неграмотной, какой ее сделали царское
самодержавие, империалистическая война, граждан¬
ская война, интервенция четырнадцати капиталисти¬
ческих государств и, наконец, голод после катастро¬
фического неурожая.
6 Г. Фучикоиа
145
Когда Юла рассказал товарищам по редакции
о том, что хочет дать книге такое название, они уди¬
вились, стали его отговаривать — мол, публика не
поймет. Не нравилось оно и мне. Но Юла, всегда
прислушивавшийся к советам, на сей раз не сдавал¬
ся. Кто-то из товарищей, не лазивших в карман за
словом, в шутку предложил ему назвать книгу:
♦В стране с перепутанным календарем».
Юлиус начал переговоры с Борецким, издателем
партийной литературы. Тот согласился выпустить
Юлину книгу. Но Юла поставил условие: в книге не¬
обходимо поместить как можно больше документально¬
го материала, который бы дополнял текст. Борецкий
колебался: книга должна была быть дешевой, а ил¬
люстрации увеличат расходы на ее производство.
Но Юле очень важно было опубликовать в книге
фотографии. В конце концов Борецкий пошел на это,
но в свою очередь поставил условие: издержки по
публикации фотоматериалов будут покрыты за счет
авторского гонорара. А Юла? Конечно, он сразу же
согласился, так что весь его гонорар свелся к ничтож¬
ной сумме. Зато его желание сбылось!
Книга была включена в серию «Библиотека
«Творбы», предпринятую Борецким по предложению
Юлиуса в 1930 году. В ней выходили отдельными
выпусками произведения главным образом советских
писателей, например «Рассказ о стране Памир»
Бориса Лапина, «Фронт» Ларисы Рейснер. Книжка
Юлиуса тоже должна была выходить несколькими
выпусками — каждые две недели по 32 страницы
с фотографиями на двух страницах мелованной бу¬
маги. Цена выпуска — 2 кроны.
Когда в середине 1931 года началось издание
Юлиной книги, в стране царила невообразимая ни¬
щета. Безработных — рабочих и интеллигентов —
прибывало как воды в разлившихся после долгих
дождей реках. Борецкий и Юла предполагали, что
читателями книги будут рабочие, которым приходи¬
лось особенно плохо, а потому им легче будет купить
небольшую брошюрку за две кроны, нежели целую
книгу.
Объявление, которое Юла напечатал в «Творбе»,
извещало читателей, что «В стране, где наше завтра
146
является уже вчерашним днем» — это «книжка
о людях, которые делают пятилетку. Автор в ней
рассказывает не только об их успехах, но также о
недостатках социалистического строительства, о тру¬
де рабочих, об их героизме, об их инициативе, об
ударных бригадах и об очередях...»
Юла был непримиримым врагом пустых фраз,
хотя бы и заманчивых на первый взгляд. Мысли свои
он излагал естественным, занимательным, живым
и богатым языком — он мог быть лиричным, хлестким,
ироничным, остроумным, серьезным и шутливым.
И рабочие читали его. Партия это ценила.
В начале февраля 1931 года из Духцова, что на
севере Чехии, пришла тревожная весть о расстреле
демонстрации голодных шахтеров. Юла одним из
первых наших журналистов тотчас же выехал туда.
Прошло всего несколько часов после кровавого собы¬
тия, а он уже был на месте. И сам край и шахтеры
были ему знакомы — это облегчало Юлиусу репор¬
терскую работу. Он подробно расспрашивал очевид¬
цев, записывал, все проверял, разговаривал и с
представителями государственной власти — в при¬
сутствии свидетелей, горняков,— чтобы составить
себе истинную картину трагедии. Первые показания
он записал вскоре после расстрела, последние —
после похорон четвертой из жертв.
Чем больше он узнавал подробностей о зверской
акции полиции, тем сильнее было его негодование.
Да и как было не возмущаться, когда, просматривая
конверты с недельной выплатой шахтерам, он выяс¬
нил, что за тяжкий труд им выписывали по 100, по
80, по 52 кроны —жалкая подачка, на которую на¬
до было прожить с семьей! Как было не возмущать¬
ся при виде четырех убитых рабочих, совершивших
только одно «преступление» — они требовали рабо¬
ты и открыто говорили о своем бедственном поло¬
жении. Как было не возмущаться, когда буржу¬
азные и национально-социалистические газетчики
называли виновниками духцовского кровопроли¬
тия самих шахтеров, которые якобы собирались
грабить...
6*
147
«...Есть у нас люди, общественные деятели, ут¬
верждающие, что они справедливы... Так вот, всем,
кто считает себя справедливыми, я публично пред¬
лагаю немедленно создать гражданскую комиссию,
которая под контролем северочешских рабочих де¬
тально расследовала бы обстоятельства духцовских
выстрелов и обнародовала бы результаты...» — писал
он вне себя от гнева.
Но никакой комиссии для расследования дух-
цовского кровопролития создано не было. Наоборот,
словно в насмешку над благородным предложением
Юлиуса, по обвинению в насилии был арестован
сенатор-коммунист Петр Странский, шахтер из
Лома,— за то, что он шел в процессии безработных
шахтеров. Странский был приговорен к строгому
тюремному заключению сроком на один год.
Юле хотелось заполучить в свои руки документ,
характеризующий мораль капиталистического об¬
щества,— фотографии убитых рабочих, лежащих
в морге духцовской больницы. О том, как нелегко
было этого добиться, рассказала мне товарищ Каш-
парова в письме от 15.9.1949 г.: «Несколько наших
комсомольцев хотели помочь Фучику. Мне было
поручено устроить ему допуск в морг. В конце
концов это удалось сделать, но разрешат ли фотогра¬
фировать? Мы решили прорезать брюки на месте
кармана, в который поместился небольшой фото¬
аппарат, и попробовать, что получится. В морге,
однако, дело оказалось сложнее: по бокам Юлиуса
Фучика стояли полицейские, которым не нрави¬
лось, что он смотрит так долго. И вдруг среди
гробового молчания Фучик нажал на спуск фотоап¬
парата. Полицейские его обыскали — и пропал
снимок...»
Вместо Юлиного репортажа о духцовском крово¬
пролитии читатели увидели бы в «Творбе» чистые
полосы — как случилось с «Руде право», где цензор
вымарал почти всю первую полосу, кроме нескольких
строчек,— если бы Юла не перехитрил цензуру. Он
попросил сенатора товарища Недведа прочитать его
репортаж на заседании парламента и таким образом
превратить его в правительственный документ, не
подлежащий цензуре. После этого репортаж вышел
148
в «Творбе» лишь с небольшими поправками парла¬
ментской цензуры. Зато следующий репортаж
Юлиуса — о похоронах духцовских жертв,— не прове¬
денный через парламент, был снят почти целиком.
В конце двадцатых годов, когда партию лихора¬
дил тяжелый кризис, и в последующие годы, когда
катастрофически углублялся кризис экономический,
когда в стране насчитывались сотни тысяч безработ¬
ных, Юлиус был больше борцом против существо¬
вавшего у нас капиталистического строя, пропаган¬
дистом молодой советской страны и ее защитником
от нападок многочисленных врагов, нежели литера¬
турным или театральным критиком. Он посвятил
себя людям, жившим в пещерах, в заброшенных
железнодорожных вагонах, под мостами; людям,
которые в отчаянии нередко искали выход в само¬
убийстве; людям, утратившим всякую надежду, и
прежде всего тем, кто боролся за жизнь, кто пытал¬
ся добиться работы и хлеба. Литературе и театру —
хотя это и была его любимая тема — он мог отдавать
только ночи, только время, украденное у сна. И все
же, как ни трудно было дело, которому он служил,
он отдавался ему с радостью.
Выступая на VI съезде КПЧ в марте 1931 года,
Юла говорил о проблеме, над которой много думал.
Он, интеллигент, размышлял над тем, как во времена
тяжелого экономического застоя, когда безработица
среди трудящейся интеллигенции, выраженная в про¬
центах, была гораздо выше, нежели среди рабочих,
привлечь интеллигенцию к идеалам коммунизма.
«Как это сделать? Служащая интеллигенция, не¬
смотря на всю радикализацию, тонет в море мелко¬
буржуазных предрассудков и привычек. Бороться
с этим мы можем, только ведя систематическую
идеологическую работу... Мы должны указать путь,
по которому мелкобуржуазная интеллигенция сумела
бы выйти из дремучего леса духовного кризиса,
должны объяснить ей, что ее интересы тесно связаны
с интересами пролетариата...»
Юлиусу было поручено написать о VI съезде
репортаж. Он вышел под названием «Съезд фронта».
149
Следующей его задачей было подготовить и выпу¬
стить первомайский номер «Руде право». Не надо за¬
бывать, что эти обязанности не освобождали его от
необходимости выступать на собраниях, посвященных
СССР, от руководства «Творбой», которую ему по-
прежнему приходилось делать почти в одиночку...
Не прошло и четырех месяцев после расстрела
в Духцове, не улеглось еще возмущение, на свежих
могилах четырех убитых рабочих только еще зазеле¬
нела нежная травка, как снова раздались залпы —
на этот раз на востоке нашей страны. 25 мая 1931 года
в Кошутах было убито трое сельскохозяйственных
рабочих. Семь убитых за неполных четыре месяца!
Коммунистическая партия и ее печать забили тре¬
вогу. Расстрелу в Словакии Юла уделил много
места в «Творбе». Он резко осудил национально¬
социалистические журналы, лицемерно проливаю¬
щие слезы над погибшими и при этом клевещущие на
коммунистов. Юла был свидетелем одной отврати¬
тельной сцены в парламенте. Сенатор-коммунист Ми-
куличек привел факты о голоде и нищенских заработ¬
ках словацких батраков, об их борьбе за существо¬
вание, о рабочих, застреленных полицией в Кошу¬
тах. Во время его выступления парламентские
скамьи аграрных, социал-демократических и нацио¬
нально-социалистических сенаторов были полупу¬
стыми. Вдруг голос какого-то жирного сенатора-
аграрника прервал Микуличека: «Эй вы, ну и ма-
терьяльчик для вашей демагогии!»
Комментарии Юлиуса к этой сцене читала только
цензура. В «Творбе» читатели увидели вместо них
чистую белую бумагу. Лишь 1948 год открыл передо
мной двери судебного архива, и я узнала, что было
вычеркнуто. Юла писал:
«Он смеется!
Смеется, когда сенатор говорит о четырех убитых
рабочих. Смеются и его коллеги, когда сенатор-ком¬
мунист предъявляет обвинения в смерти еще трех
рабочих.
В этот момент я страстно желал иметь ки¬
ноаппарат, чтоб зафиксировать происходящее. Этот
фильм я демонстрировал бы рабочим и деревен¬
ской бедноте — без единого субтитра, без единого
160
комментария. Только точный, сухой фильм, доку¬
мент с заседания верховного органа демократии.
Ничего более... И пожалуй, после этого мне уже не
надо было бы брать перо в руки, чтобы объяснять,
что такое демократия...»
Репортаж поэта Лацо Новомеского «Кошуты»,
помещенный Юлиусом в «Творбе» на развороте, цен¬
зура тоже изуродовала: несколько мест — причем
самых важных — было вымарано...
Юла решил написать открытое письмо о кро¬
вавых событиях в Кошутах своим учителям, настав¬
никам и просить их публично выступить против
террора. Письмо, напечатанное на первых двух
полосах «Творбы», было адресовано профессорам
Карлова университета В. Тилле, Ф. Крейчи,
Ф. Кс. Шальде и поэтам Й. С. Махару и И. Магену.
Оно было полно тревоги, опасений, возмущения, но
вместе с тем содержало призыв и надежду.
«Уважаемые господа,— писал Юла,— в жизни
человека бывают моменты, когда ему становится
страшно от того, что совершается на его глазах,
когда он содрогается от ужаса при виде деяний,
исполненных подлости и зла. Ему страшно отнюдь не
за себя, и ужасается он отнюдь не опасности, тая¬
щейся в этих деяниях. Ужас человека от того, что
все это совершается на его глазах, а он, быть может,
не делает всего, чтобы воспрепятствовать этому,
не использует все возможности, чтобы исполнить
свой долг. Вот о чем я думаю, обращаясь к вам.
Я коммунист, а вы в большинстве своем из ла¬
геря, с которым мы боремся. Но вы были моими учи¬
телями. С кафедры университета и со страниц своих
книг вы учили юношу, а он слушал внимательно,
стараясь сохранить в памяти все, что живо, что будет
жить и в новом, завоеванном нами мире. Я учился
у вас многому, в том числе и тому, что подходить
к учебе надо критически, а строить жизнь — на здо¬
ровой основе. И я учился честности. Теперь, как
хороший ученик, я чувствую себя обязанным вернуть
вам часть того, что получил. Теперь, когда я метался,
как пойманная мышь, в волнении и тревоге, я на¬
толкнулся на ваши имена — на имена нескольких
людей, которых я уважаю.
151
Я обращаюсь к вам потому, что вы молчите.
На протяжении каких-нибудь трех месяцев в Че¬
хословацкой республике полиция дважды стреляла
в рабочих. Четыре человека убито в Духцове и
три — в Кошутах.
Вы молчите!
Но все призывает вас высказаться. Не только эти
семеро мертвых. Того, чего хотели эти мертвые, вы
им дать не можете. Но то, что творится над их тру¬
пами, не должно оставить равнодушными тех, кто
когда-либо стремился к справедливости. Нельзя
молчать! Вы старше меня. Вы — мои учителя. Вы
учили меня истории, которая была для вас современ¬
ностью. В той истории тоже были мертвые. В той
истории тоже гремели ружейные залпы и падали тела
на мостовые и в пыль дорог. Вы негодовали, глу¬
боко оскорбленные, когда имперский министр обна¬
жил голову над могилой убитых, осквернил их па¬
мять несколькими предписанными сверху фразами.
Вы не могли молчать, потому что погибшие пали
жертвой в честной борьбе, а позорили их их же
убийцы.
Кто же зажал вам рот теперь, когда нет уже им¬
перских министров?
Я сказал, что я коммунист. И потому я знаю,
отчего все это происходит. И письмо вам я пишу не
для того, чтобы просить помощи. Но мне невыносимо
ваше молчание — потому, что я вас уважаю, потому,
что вы были моими учителями. Порой думаешь —
быть может, по наивности,— что многие справедли¬
вые люди молчат потому, что не знают. Не знают
действительности...
Я уважаю вас за то, что вы боролись. И если я вас
правильно понимал — ваша борьба не может быть
закончена. Но если моя вера в вас была слишком
ребяческой, слепой — простите мне...»
Один только Ф. Кс. Шальда высказался о собы¬
тиях в Кошутах в своих «Записных книжках» (1930—
1931) — еще до того, как письмо Юлиуса было напе¬
чатано, и Юла с благодарностью отметил это.
Вскоре после духцовской трагедии Шальда опуб¬
ликовал в «Записных книжках» эссе о кризисе интел¬
лигенции, в котором отвергал мнение, что интелли¬
152
гент может обрести утраченную веру в общении
с сознательными рабочими. «Классово сознательный
рабочий,— писал Шальда,— конечно, имеет свою
веру, очень живую и очень крепкую веру, которая
победит в классовой борьбе и организует затем мир
по принципам марксистского коммунизма. Но это —
вера угольщиков, вера людей, у которых на глазах
шоры и которые должны эти шоры иметь, иначе им
пришлось бы испытывать отчаяние по поводу своего
будущего; это вера утилитарная, продиктованная
материальными интересами...» *
Случилось так, что Юла ознакомился с этим эссе
только через полгода после его выхода в свет (на пись¬
менном столе Юлы громоздились журналы и книги,
которые он из-за занятости не успевал прочитывать
сразу, а разбирался в этой куче постепенно, ночами).
Юлиуса поразило, что никто из товарищей не отозвался
на эссе, хотя ответ так и напрашивался. Юла объяс¬
нял это только тем уважением, которое питали
к Шальде марксистские публицисты. Но даже самое
глубокое уважение не удержало Юлу от публичного
выражения несогласия с содержанием статьи учи¬
теля. В сентябрьском номере «Левого фронта», кото¬
рый редактировал Л. Штолл, Юлиус напечатал свой
ответ под названием «Вера угольщиков», где, между
прочим, писал:
«Мы, люди веры «угольщиков», не переживаем
кризиса, который терзает тех, кто до сих пор не по¬
нял великого пути пролетарской революции. Мы бо¬
ремся и созидаем. В нашей борьбе падают мертвые.
Благопристойный интеллигент, вероятно, сказал бы:
«Эх, вы пожертвовали только своей жизнью, а я
пожертвовал сорока восемью часами покоя, чтобы
найти выражение для своей поэтической мысли».
Благопристойный интеллигент умрет с прекрасным
стихом. Люди веры «угольщиков» умирают за самую
прекрасную жизнь, за самое высшее творчество
мира.
Пусть те, у кого нет уже более сил, и дальше по-
разному мир объясняют, рисуют, воспевают.
* Перевод Н. Николаевой. — В кн.: Юлиус Фучик,
Избранное. М., «Правда», 1956.
153
Мы, люди веры «угольщиков», его изменим»*.
Шальда возразил Юле резко, по-шальдовски. Это
был мудрый человек — но сегодня мы видим, как
он ошибался. А Юла, написав эту статью, словно
приподнял завесу своего не столь уж далекого буду¬
щего, когда он доказал, насколько серьезно отно¬
сился к собственным словам.
В конце июня 1931 года в Советский Союз уез¬
жала молодежная делегация. Опекать ее поручили
Юле. Меня тогда тоже пригласили в СССР. Срок
действия моего заграничного паспорта истек, и я
опасалась, что полицейское управление его не про¬
длит. Товарищ Зикмунд Штейн, адвокат партии, ко¬
торый с замечательным хитроумием и успехом про¬
бивался через все сложные полицейские препоны,
расставленные властями против коммунистов, забрал
мой паспорт, чтобы устроить продление. Но паспорт
остался в полиции... Юла утешал меня — сам он
никогда не терял надежды. Завидное качество!
Делегация уезжала в воскресенье утром. Когда
мы с Юлой пришли на вокзал, там уже шумела кучка
молодых людей — словно школьники, собравп иеея
на экскурсию и ожидавшие учителя. Несколько
дней назад Юла провел с ними инструктаж — точ¬
нее говоря, рассказал им о Советском Союзе. То, что
«ученики» знали Юлу, имело свою отрицательную
сторону, но об этом после...
Проводить делегацию пришел и товарищ Йозеф
Штястны, работник комсомола. Я поздоровалась
с ним, а он удивленно спросил: «Что это у тебя такой
жалкий вид?» — «Неужели же мне радоваться, что
полиция забрала мой паспорт?» — «Ах, у тебя нет
паспорта? — рассмеялся он беззаботно — я даже
рассердилась.— Ну, из-за этого еще не стоит пла¬
кать».— Он взмахнул рукой, но не опустил ее, а под¬
нес к нагрудному карману и вытащил заграничный
паспорт! Настоящий, непросроченный заграничный
паспорт! И Йозеф дал мне его, только — теперь уже
* Перевод Н. Николаевой.— В кн.: Юлиус Фучик.
Избранное. М., «Правда», 1956.
154
серьезно — попросил, чтобы на нем не ставили
советского штампа. Не успела я опомниться, как
возле нас объявился Юла, взял паспорт и прочитал
имя незнакомой женщины (это была девушка Штяст-
ны — помнится, ее звали Мария)... «Мария»,—
сказал Юла и с той минуты называл меня Маржен-
кой. Марженкой я стала и для остальных, кото¬
рые раньше меня не знали, что было большой
удачей — никому и в голову не пришло, что «мой»
паспорт — не мой.
Мы доехали скорым поездом до Подмокел, оттуда
автобусом до Тисэ. Был такой же чудесный солнеч¬
ный день, как и в прошлом году, когда я провожала
до границы рабочую делегацию. В Праге Юле ска¬
зали, чтобы в Тисэ он обратился к местным то¬
варищам — они посоветуют, как перейти германскую
границу. Оказывается, и чехи и немцы безо всякого
разрешения устраивают вылазки на гору Дечинский
Снежник, так что и мы можем тоже попытать счастья.
Сама гора нас вовсе не интересовала. Мы шли за
Юлой, приглядываясь не к туристским указателям,
а к пограничным столбам, нет ли где пограничников.
«Если встретим их — никакой паники, не вздумайте
бежать,— внушал нам Юла.— Спокойно поздоро¬
вайтесь и идите дальше как ни в чем не бывало.
А если пограничник спросит у кого-нибудь пропуск,
говорите, что пропуска у руководителя, который тут
где-то недалеко». Но то, чего мы больше всего боя¬
лись, произошло. Перед нами вдруг вырос погра¬
ничник, пожилой, добродушного вида человек.
Поздоровавшись, он заговорил с нами... о погоде.
Мы вместе порадовались воскресному солнышку, он
пожелал нам как следует погреться на нем —
и пошел своей дорогой.
Вечером мы приехали поездом в Берлин. Юла
с помощью немецких товарищей устроил делегацию
на ночь в общежитии и поехал со мной к нашему
другу, писателю Ф. К. Вайскопфу и его жене.
Через два дня я одна уехала из Берлина в Ще¬
цин, затем пароходом до Ленинграда, а оттуда
в Москву, где не без сожаления отказалась от собла¬
знительного предложения поехать в Крым или на
Кавказ: мне хотелось в Москве дождаться Юлы.
155
Ждала я его больше месяца — и напрасно. Делега¬
ция приехала, но без Юлы; он остался в Берлине.
А мне уже пора было возвращаться. И снова, с чу¬
жим паспортом, отправилась я нелегкой дорогой
через Берлин. Там, в редакции Межпресскора, я
узнала, что Юла за день до моего приезда уехал
в Прагу, вызванный телеграммой из «Руде право».
В ту же ночь я уехала в Прагу и утром вошла
в нашу с Юлой квартиру. Меня обдало нежилым ду¬
хом, запустением, даже сердце сжалось. На столе
и на книжных полках лежал толстый слой пыли —
значит, Юла здесь не появлялся.
Я Поспешила в редакцию. «Где Юла?» Товарищи
мне отвечали вопросом: «Где Юла? Его так долго нет,
когда каждый человек дорог». Я им сказала, что его
нет ни в Берлине, ни дома,— они встревожились.
Заметив, однако, как я расстроена (а я иногда
смотрю на вещи трагичнее, чем следует), они пусти¬
лись рассказывать про разные убийства, обращая
в шутку мои страхи. Они были уверены, что Юла
не пропадет.
Я позвонила Штейну, и тот сейчас же начал ро¬
зыски. Понятно, не через полицию. Но все было
тщетно. Штейн запросил даже Панкрацкую тюрь¬
му — Юлы не было и там. Он таинственно исчез.
Почти неделю разыскивали мы его. Наконец мне
позвонил Штейн: «Юла все-таки в Панкраце!» Мы
бросились туда, и благодаря стараниям Штейна
Юла после восьмидневного заключения был выпущен
на свободу. Из камеры Панкрацкой тюрьмы Юла
успел тайком написать К. Конраду, который в его
отсутствие редактировал «Творбу»; это письмо было
напечатано в журнале 27 августа 1931 года.
Юле было трудно без людей. Так же трудно было
ему и не работать. В тюрьме у него отобрали ручку,
но в кармане он нашел огрызок карандаша, а когда
карандаш исписался, Юла приспособился писать
обломком спички: во время прогулки в тюремном
дворе он подобрал немного кирпичной крошки,
в камере размельчил ее, замешал слюной — полу¬
чились «чернила».
156
За что же его арестовали на этот раз?
Молодежная делегация 22 дня ожидала в Берлине
советские визы. Все были почти без денег. Юлиус,
получив гонорар в журнале «Берлин ам морген»,
помогал ребятам... Наконец делегация уехала, но
без Юлы, которому не удалось получить визу на
просроченный паспорт. Товарищ Сушанкова, един¬
ственная женщина делегации, предлагала ему пас¬
порт своего мужа, но Юла не мог им воспользоваться:
ведь все делегаты его знали.
После их отъезда Юла еще несколько дней провел
в Германии: бродил по Берлину, разговаривал с без¬
работными на бирже труда, ездил с Вайскопфами
на озера, побывал в Мекленбурге — крае богатых
помещиков.
Затем пришла срочная телеграмма: Юлу просили
как можно быстрее вернуться в редакцию. Он уехал
11 августа ночным экспрессом и рано утром был
на чехословацкой границе, где предъявил паспорт
товарища Сушанки. Был ли он уверен, что дело вы¬
горит? Или просто спешил вернуться в редакцию, не
теряя времени на нелегальный переход границы?
В отчете полицейской части в Дечине от 12 авгус¬
та 1931 года об аресте Юлиуса сказано, что инспектор,
посмотрев на фотографию в паспорте, заявил Юле,
что это не его паспорт. Тогда Юла показал ему свой,
недействительный паспорт. Инспектор не поверил и
этому. Юла предъявил годовой проездной билет,
по которому «было установлено, что Юлиус Фучик
является тем самым Фучиком, редактором газеты
«Руде право», на арест которого выдан ордер, по¬
чему он и был взят под стражу» (а Юла и понятия не
имел, что еще 30 апреля 1931 года был выдан ордер
на его арест в соответствии с § 15 Закона о защите
республики).
До прихода дечинских полицейских Юлу отвели
в здание вокзала. И это было счастьем: в Берлине
ему вручили секретное письмо длй нашего комсомо¬
ла, содержание которого ему не было известно, и
200 долларов. Когда его арестовали, Юла решил
уничтожить письмо. Но рядом с ним на скамейке
сидел железнодорожный служащий, не спускавший
с него глаз. И все-таки Юла его перехитрил: он по¬
157
просил разрешения прилечь. Повернувшись спиной
к своему стражу, Юла осторожно вынул письмо из
нагрудного кармана и съел его. Потом он не раз в
шутку советовал нашим комсомольцам использовать
для своих посланий такую бумагу, которую можно
переварить быстрее, чем за две недели...
На суде в Дечине Юла заявил: «Не могу сказать,
виновен я или нет, так как не знаю, в чем, собственно,
меня обвиняют. Но я признаю, что присвоил паспорт
Карела Сушанки — потому что мой был просрочен».
И Юла попросил, чтобы его направили к пражскому
следователю.
Всего два дня провел он в дечинской тюрьме —
где, как он потом рассказывал, скучать ему не при¬
шлось,— после чего в сопровождении полицейского
его отправили в Прагу. Полицейский двинулся было
к вагону третьего класса, но Юла отказался: мол,
он не имеет на то права, поскольку его постоянный
проездной билет выписан во второй класс. Полицей¬
ский возразил: ему-то выдали билет в третий
класс, а доплачивать он не собирается. Тогда Юла
предложил пойти на компромисс: пусть полицейский
сторожит его в коридоре — так никому не придет
в голову, что он едет во втором классе. И вот, в то
время как Юла со всеми удобствами расположился
один во всем купе — к арестованному никто не имел
права подсаживаться,— полицейский всю дорогу
простоял в коридоре...
В Панкраце следователь областного суда объяс¬
нил Юле, что ордер на его арест был выдан потому,
что не было возможности вручить ему повестку в суд.
Ознакомившись с обвинительным заключением, Юли¬
ус заявил, что не признает себя виновным в наруше¬
нии Закона о защите республики, по которому его
обвиняют. Д-ру Штейну удалось уговорить судью
отпустить Юлиуса на свободу — ведь он всего лишь
не явился в суд, а не уклонился от отбытия наказа¬
ния. Но тут возникло новое препятствие: у Юлы не
было постоянного местожительства. Со своей преж¬
ней квартиры он выписался перед поездкой в Герма¬
нию, библиотеку перевез ко мне, где жил и сам —
без прописки. Необходимо было срочно найти хоть
какой-то угол, только бы прописать его. Мою квар¬
158
тиру Юлиус ни за что не хотел выдавать, а то ему
пришлось бы бежать из нее — кто знает, сколько
жалоб было на него подано за все его выступления об
СССР? Нам помог казначей Пражского краевого коми¬
тета партии товарищ Власта Гакен. Каким он бывал
находчивым, когда партия испытывала финансовые
затруднения! Власта был знаком с несколькими до¬
вольно прогрессивными людьми, занимавшими вы¬
сокое положение, которые добровольно и регулярно
отдавали партии немалые суммы— разумеется, без ог¬
ласки: он приходил за деньгами к ним домой.
Гакен имел ничем не примечательную внешность, был
неразговорчив, лишь изредка с серьезным видом от¬
пускал какое-нибудь острое словцо — глаза же его,
умные, все понимающие, располагали людей к дове¬
рию. Власта никогда не говорил о состоятельных
помощниках партии. Он долгие годы был казначеем
пражской организации; оставался им и во время
оккупации, когда это было смертельным риском.
В 1941 году он был арестован и после введения
первого осадного положения казнен...
Итак, наш добрый друг Власта Гакен уже через
несколько часов дал мне адрес для Юлиуса: Жиж-
ков, Бискупцова, 1714, у пани Вожены Сынековой.
Со справкой о прописке и с ходатайством об освобож¬
дении Юлы мы со Штейном поехали в Панкрац. Во
второй половине дня 20 августа Юлу выпустили из
тюрьмы.
Немного времени спустя его снова приговорили
к четырем месяцам заключения — за правду об СССР.
Предварительное заключение ему не засчитали. От
обвинения в присвоении чужого паспорта он был ос¬
вобожден.
Выслушав приговор, Юла опять «переехал». Те¬
перь мы прописали его в Малешицах, у товарища
Ванечковой, сотрудницы «Руде право». Д-р Штейн
ходатайствовал о смягчении наказания. Прокурату¬
ра, наоборот, требовала более строгого приговора и
лишения избирательного права. Единственная выго¬
да от всех этих апелляций заключалась в том, что
Юла выигрывал время: партия не хотела, чтобы он
отбывал наказание.
Пока что он вернулся к работе в «Творбе».
169
25 ноября 1931 года в Чехословакии снова раз¬
дались выстрелы — во Фривальдове. Это был уже
четвертый случай на протяжении года. Во Фриваль¬
дове было убито восемь рабочих и работниц.
Едва страшное известие пришло в Прагу, во Фри-
вальдов выехала парламентская делегация КПЧ,
представители Международной организации помощи
борцам революции (МОПР) и от коммунистической
печати Юла и Ян Крейчи.
Во Фривальдовском районе, где разыгралась тра¬
гедия, был расположен известный курорт с целебны¬
ми источниками и роскошными отелями — Дольни
Липова,— а вокруг бедствовали рабочие каменоло¬
мен, приносившие домой по 62—70 крон в неделю.
И вот эту-то нищенскую зарплату собирались еще
снизить! Рабочие решили протестовать, их оружием
было единство и забастовка. Предприниматели по¬
началу испугались этого единства и снизить заработ¬
ную плату не решились.
Рабочие торжествовали победу, но недолго. Вла¬
дельцы каменоломен и печей для обжига извести до¬
говорились и начали действовать сообща: половину
рабочих уволили, другой половине намеревались
снизить заработную плату. Отчаяние толкнуло ра¬
бочих на всеобщую стачку. Они задумали устро¬
ить демонстрацию во Фривальдове, требуя работы,
которая дала бы им средства к жизни. Но до Фри-
вальдова демонстрация не дошла: по дороге ее встре¬
тила залпами полиция.
Я возвращаюсь в своих воспоминаниях к тем тре¬
вожным ноябрьским дням 1931 года. Перед моими
глазами стоят Юла и Ян Крейчи, вернувшиеся из
Фривальдова. Они не в состоянии были улыбнуться
даже в знак приветствия. Утомленные глаза, изму¬
ченные, небритые лица, мятая одежда, грязные баш¬
маки — они принесли в Прагу из далекого Фри¬
вальдова атмосферу голода, нищеты, смерти. Сразу
же, не отдохнув ни минуты, они начали писать:
один — для «Руде право», другой — для «Руды ве¬
черник». Но как, какими словами рассказать о звер¬
ском убийстве, чтобы сердца читателей содрогнулись
от негодования? Юла поместил в «Руде право» ре¬
портаж «Как живут и умирают фривальдовские рабо¬
160
чие», а в «Творбе» напечатал более пространный ма¬
териал. Цензор, стараясь, чтобы читатели не узнали
правды, жестоко искромсал его. Был единственный
способ обойти цензорский произвол: прочитать ма¬
териал в парламенте, то есть сделать его официаль¬
ным документом. Юла обратился к сенатору
Микуличеку. И репортаж, изуродованный в преды¬
дущем номере «Творбы», появился полностью в сле¬
дующем.
Юлиус опубликовал в «Творбе» резкий протест
против действий полиции во Фривальдове, который,
кроме него, подписали многие коммунисты и интел¬
лигенты, симпатизирующие КПЧ: Иван Секанина,
Зикмунд Штейн, Владо Клементис, Гуго Гехт, Лацо
Новомеский, Карел Тейге, Завиш Каландра, Павел
Рейман, Ладислав Штолл и другие. В то же время
решительный протест направили властям деятели
культуры из Брно (31 подпись); за это их привлекли
к суду.
После событий во Фривальдове партия органи¬
зовала митинги протеста по всей стране. Рабочие, без
различия политических взглядов, начали объеди¬
няться.
По решению партии Юла с первого января 1932
года стал главным редактором «Руды вечерник». Он
с охотой взялся за дело.
В то время особенную актуальность приобретал
вопрос о патриотизме коммунистов. Враги утверж¬
дали, что коммунисты не патриоты, и кое-кто из
рабочих, членов национально-социалистической и
даже социал-демократической партий, говорил: «Ком¬
мунисты во многом правы, но ведь они не любят на¬
цию...» Этим «крылатым словам» Юлиус посвятил
в «Руды вечерник» две передовицы, в которых выс¬
казал и обосновал мысль, что если уж кто и имеет
право называться патриотами, так именно коммунис¬
ты. Статьи были подписаны «jef». На них сейчас же
отозвалась «Коммунистицка ревю», упрекая их ав¬
тора в том, что он опускается до оппортунистических
воззрений социал-демократов. При этом из статей
Юлиуса было процитировано следующее: «Мы любим
свою нацию — и потому не хотим, чтобы миллионы
161
наших соотечественников жили в нищете и голоде.
Мы любим свою нацию — и потому не хотим, чтобы не¬
сколько ее представителей эксплуатировали громад¬
ное большинство народа, обворовывали его и при¬
тесняли. Мы любим свою нацию — и потому не хо¬
тим, чтобы она угнетала другие народы, вызывая их
ненависть. Мы любим свою нацию — и потому хотим,
чтобы она стала свободной... Вот почему мы — ком¬
мунисты». «Коммунистицка ревю» писала, что подоб¬
ное утверждение «чересчур отдает социал-патриотиз¬
мом. Всякая критйка ошибки товарища jef будет
недостаточной, так как распространение подобных
взглядов в печатном органе партии, имеющем самое
широкое хождение среди рабочих, дезориентирует
не только членов партии, но и широкие пролетар¬
ские массы, чем фактически льет воду на мельницу со¬
циал-фашизма и мелкобуржуазного национализма».
Упрек «Коммунистицка ревю» огорчил, но не пе¬
реубедил Юлу. И партия не сделала никаких выво¬
дов относительно его «социал-патриотизма». Никто не
требовал, чтобы Юла отказался от своих взглядов; он
по-прежнему оставался главным редактором «Руды
вечерник». Более того, во время оккупации он опуб¬
ликовал в нелегальном «Руде право» статью «Под
знаменем коммунизма», где высказывал ту же точку
зрения на патриотизм коммунистов, что и в 1932
году.
Юлиусу исполнилось 29 лет. Он был уже опытным
журналистом. У него сложились добрые отношения
с другими редакторами и с типографами, хотя пос¬
ледним он доставлял немало хлопот. Сколько раз он
прибегал в последнюю секунду со свежим важным
материалом и требовал во что бы то ни стало втис-
чуть его — не поместить последнюю информацию в
сегодняшнем номере он считал просто преступлени¬
ем. Юла пускал в ход все свое красноречие, юмор,
остроумие — и атмосфера напряженности, нервоз¬
ности разряжалась, уступая место доброму согласию...
Как ни беспокойна работа в газете, Юла умел всегда
сохранять спокойствие и ясную голову.
Стол Юлиуса в редакции походил на строитель¬
ную площадку. Сколько тут громоздилось газет и
162
журналов —чешских, русских, немецких, француз¬
ских, сколько фотографий из Советского Союза и
тех, что приносил фотокорреспондент коммунисти¬
ческой печати! Здесь были снимки пещер Бржевно-
ва, в которых ютились безработные, фотографии
голодных матерей с плачущими младенцами на руках,
детей, попрошайничающих перед витринами рестора¬
нов, где рекламируются деликатесы; были фотографии
несчастных стариков, роющихся в отбросах в надежде
найти хотя бы гнилую картофелину, хотя бы хлебную
корку, чтобы на время утолить жестокий голод. Здесь
были гневные карикатуры Бидла, беспощадно разив¬
шие мещанство, в котором погрязли многие высокопос¬
тавленные национально-социалистические и социал-
демократические функционеры... Всем этим был зава¬
лен стол Юлиуса, так что оставалось на нем свобод¬
ным лишь крошечное местечко. Мы еще смеялись, что,
видно, именно по этой причине и пишет он мелким
почерком на небольших листочках бумаги. Казалось,
в этих грудах материалов, во всем этом хаосе никто,
даже хозяин, не в состоянии разобраться. Но нет! Бы¬
ло интересно наблюдать за Юлой, когда ему требова¬
лось отыскать какую-нибудь фотографию, рукопись,
карикатуру. Окинув взглядом всю эту кучу, он про¬
тягивал руку и почти безошибочно вытаскивал нуж¬
ное — сверху ли, из середины или из-под самого
низа. Он моментально узнавал, когда кто-нибудь в его
отсутствие нарушал этот «порядок».
Горизонт 1932 года был затянут тучами тяжелого
экономического кризиса. В стране было официально
зарегистрировано уже три четверти миллиона без¬
работных, и только треть из них получала пособие
по безработице. Каково приходилось полумиллиону
человек, которые не работали и не получали посо¬
бия,— об этом писали Лацо Новомеский, Витезслав
Незвал, Ян Крейчи, Курт Конрад, Вашек Каня,
Юлиус Фучик, Иржи Сила и многие, многие дру¬
гие.
Кризис тех лет сильнее всего затронул, по¬
жалуй, Закарпатье. В начале 1932 года туда вые¬
163
хала делегация депутатов-коммунистов и представи¬
телей прогрессивных организаций, которые еоочию
убедились в том, насколько катастрофичны условия
жизни населения Закарпатья. Выводы свои деле¬
гация представила парламенту и потребовала по¬
мощи этим невообразимо бедствующим людям. Од¬
нако парламент отказался обсуждать эту проблему.
Тогда по инициативе КПЧ при МОПРе был орга¬
низован Комитет по спасению трудящегося насе¬
ления Закарпатья и по оказанию помощи голо¬
дающим; этот Комитет обратился к чехословацкой
и зарубежной общественности с воззванием, которое
подписали Зденек Неедлы, Иван Ольбрахт, Ярос¬
лав Кратохвил, Карел Тейге, Лацо Новомеский,
Вацлав Каплицкий, депутат Йозеф Штетка, Франти¬
шек Ксавер Шальда, Павел Прокоп. Затем к воз¬
званию присоединились крупнейшие поэты, писате¬
ли, художники, актеры — Витезслав Незвал, Карел
и Йозеф Чапеки, Мария Пуйманова, Йозеф Гора,
Индржих Горжейши, Йозеф Сватоплук Махар, Кон¬
стантин Библ, Гелена Малиржова, Карел Новый,
Властимил Рада, Индржих Гонзл и другие.
Воззвание Комитета получило широкий отклик и
за границей, где к нему присоединились десятки об¬
щественных организаций и множество людей, в том
числе известные писатели, художники, актеры, по¬
литические деятели, как, например: Анри Барбюс,
Кэте Кольвитц, Георг Грош, Эрвин Пискатор, Джон
Хартфильд, Клара Цеткин, епископ Уильям Монтго¬
мери Браун и другие.
В начале марта 1932 года Закарпатье посетила
делегация Международной рабочей помощи, в сос¬
таве которой были немецкий писатель Людвиг Ренн,
английский журналист лорд Джералд Гамильтон,
а от нас двое партийных журналистов: Ян Крейчи
и Ладислав Штолл.
Они были ошеломлены тем, что увидели. Людвиг
Ренн по возвращении сказал: «Я видел совсем ма¬
леньких детей, которые прямо-таки заглатывали
«суп» из воды и капусты, без соли, без жиров. У мно¬
гих детей от голода распухли животы. Все они вы¬
глядели так, что шестилетних я принимал за трех¬
летних, и только поразительно умный взгляд свиде¬
164
тельствовал о том, что душа этих детей давно пере¬
росла их жалкие тела...»
На улицах главного города Закарпатья — Уж¬
города — висели плакаты на трех языках, в которых
губернатор Бескид, оповещая о голоде в закарпат¬
ских деревнях, призывал депутатов, адвокатов, вра¬
чей пожертвовать в пользу голодающих по 1000 крон,
банки — по 1500 крон, директоров банков — по 500(!),
а аграрную компанию «Латорица» — внести пол¬
миллиона крон в счет налога, не уплаченного ею
государству. И что же? Никто из тех, к кому был
обращен призыв, не обратил внимания на плакаты.
Так и висели они, сморщившись, точно от бесси¬
лия.
Но призыв Комитета был услышан. Межрабпом
и простые люди нашей страны собрали столько де¬
нег, что можно было поддержать тысячу четыреста
семей, наиболее страдавших от голода. За этот бла¬
городный акт Чехословацкое отделение Межрабпома
получило «благодарность» нашего правительства: оно
было распущено, так как, «будучи неполитической
организацией, в течение долгого времени развивало
политическую деятельность». Одновременно в Меж-
рабпоме был конфискован 31 ящик одежды, обуви
и медикаментов, предназначенных для оказания по¬
мощи Закарпатью, и наличность в сумме 35 000
крон.
Всему этому и были свидетелями немецкий писа¬
тель Людвиг Ренн и английский публицист лорд
Джералд Гамильтон. Они говорили об этом на пресс-
конференции, которую игнорировали все газеты, за
исключением коммунистических. Лорд Гамильтон
сказал, что, как иностранец, он не хотел бы вмеши¬
ваться во внутренние дела Чехословакии. «Однако
я собираюсь поступить так, как велит мой долг, и
информировать мировую общественность о голоде в
Закарпатье и о необходимости безотлагательной по¬
мощи ему».
Чехословацкое правительство официально опро¬
вергло эти выступления, заявив, что до сих пор в
Закарпатье не зарегистрировано ни одного случая
заболевания от голода, а жилищные условия там
те же, что и до переворота (то есть во времена
165
Австро-Венгрии.— Г. Ф.), а кроме того, у населе¬
ния Закарпатья, дескать, существует привычка хо¬
дить на небольшие расстояния босиком, даже по
снегу. А реакционная «Народни политика» не по¬
стыдилась написать следующее: «Зимой в забро¬
шенных закарпатских деревеньках скучно. Скучно,
и время тянется долго... Люди ищут, чем бы за¬
няться... И беспорядки, которые требуют вмешатель¬
ства полиции, оказываются весьма подходящими для
этого. Теперь у них есть тема для разговоров, на¬
шелся предмет, о котором можно порассуждать дол¬
гими, скучными вечерами...»
Журнал «Жиеме», выпускаемый издательством
«Дружстевни праце», посвятил Закарпатью целый
апрельский номер. В нем выступили писатель
Иван Ольбрахт, прекрасный знаток этого края
поэт Лацо Новомеский, принимавший самое актив¬
ное участие в кампании по оказанию помощи голо¬
дающему населению Закарпатья, дал сюда свой
репортаж и Юла. Все эти материалы несут на себе
печать тех лет: из статьи Ольбрахта цензура вы¬
черкнула 24 строки, из Юлиной — 36, а из статьи
Лацо Новомеского — 73.
Давление экономического кризиса во всем капи¬
талистическом мире угрожающе возросло. Какие
силы и когда способны будут остановить этот процесс,
не знал никто, даже крупнейшие авторитеты в эко¬
номике.
Весной 1932 года горнопромышленники решили
закрыть шахту «Гумбольдт» в Северной Чехии; шах¬
теры взбунтовались. У них не было выбора: остава¬
лось или умереть с голоду, или бороться, чтобы вер¬
нуть надежду на работу. Началась забастовка, кото¬
рая быстро, как огонь, охватила 35 шахт Северочеш¬
ского бассейна. Было нечто невиданное в таком един¬
стве шахтеров, входящих в разные профсоюзы и
партии.
В район Моста — центр территории, охваченной
забастовкой,— приехали представители Красных
профсоюзов, КПЧ и партийные журналисты — Юла,
конечно, тоже. Ведь здесь были его друзья — шах¬
теры!.. Он чувствовал себя здесь как солдат на фрон¬
те, а всякий солдат чувствует себя надежнее среди
166
старых боевых товарищей, нежели среди незнакомых.
Нигде и никогда так полно и так быстро не узнаешь
человека, как перед лицом опасности.
Юла приехал на север в тот самый момент, когда
«пошла черная лавина». Все рабочие шахты «Гум¬
больдт» были уволены, шахту предполагалось за¬
крыть. Что ожидало безработных, какие перспекти¬
вы открывались перед ними в годы острейшего эко¬
номического кризиса? Нигде ни малейшей надежды
получить хоть какую-нибудь работу. Они очутились
словно посреди безбрежной пустыни, где их ожидала
смерть от голода. Страшное ощущение пустоты, без¬
надежности, беспомощности охватило четыреста шах¬
теров с «Гумбольдта» после того, как все профсою¬
зы — кроме Красных — посоветовали им принять
«выгодное решение»: согласиться на двухнедель¬
ное выходное пособие. А дальше? Дальше не было
ничего — только голодная смерть! И это ощущение
вдруг сплотило их всех, и они черной лавиной дви¬
нулись от шахты к шахте — к соседней, к пятой,
десятой, тридцатой, ненадолго останавливаясь у каж¬
дой. Лавина росла и ползла дальше и дальше, пока
не захлестнула все шахты Северной Чехии, вобрав
в себя около двадцати пяти тысяч шахтеров. Микро¬
частицей этой черной лавины стал и Юла. Он участ¬
вовал во всем, что предпринимали шахтеры, орга¬
низованные партией и Красными профсоюзами. В
«Руде право», в «Руды вечерник» он с телеграфной
краткостью, в «Творбе» — в обширных репортажах
описывал борьбу горняков и их солидарность. Он
стоял с шахтерами в пикетах, вместе с ними аги¬
тировал штрейкбрехеров, убеждая их, что удар но¬
жом в спину товарищей, в сущности, есть удар по
ним самим, уговаривая их присоединиться к фронту
борцов за работу и хлеб.
Юлиус, как маятник, метался между Прагой и
севером; ходил на заседания забастовочного комите¬
та, на дискуссии горняков с коммунистическими, со¬
циал-демократическими и национально-социалисти¬
ческими чешскими и немецкими функционерами.
В эти жаркие дни он не мог усидеть за редакционным
столом, составляя отчеты о забастовке по поступаю¬
щим материалам. Он должен был находиться в гуще
167
этой схватки не на жизнь, а на смерть. Это была из¬
нурительная работа, спать почти не приходилось.
«Руде право» опубликовала (31.3.1932 г.) призыв
к трудящимся оказать помощь бастующим шахтерам.
Призыв подписали 3. Неедлы, С. К. Нейман, В. Нез-
вал, И. Секанина, К. Тейге, управляющий коммуни¬
стическим кооперативным рабочим обществом «Вче-
ла-братрстви» товарищ Змргал. Вскоре было собрано
300 000 крон. («Освобожденный театр», например,
отдал в пользу бастующих сбор с одного спектак¬
ля — более 8000 крон.)
Хотя в район забастовки прибывали все новые и
новые журналисты — Борин, Бареш, Цекотова, Кон¬
рад,— оказывалось, что для такой гигантской битвы
их мало. Юла привез сюда пролетарских писателей Ге-
зу Вчеличку и Вашека Каню,— Фучик был инициа¬
тором посещения бастующих горняков прогрессивны¬
ми писателями.
5 апреля 1932 года к северочешским шахтерам
приехали поэт Витезслав Незвал и писатели Владис¬
лав Ванчура и Карел Новый. По просьбе д-ра Стран-
ского, владельца «Лидове новины», Вит Незвал
написал статью о северочешских горняках под назва¬
нием «На помощь белым неграм на севере», изобра¬
зив то, что он видел в районе забастовки. Д-р Стран-
ский принял ее, хотя и «с известным колебанием».
Однако редакция «Лидове новины» — несомненно, по
указанию владельца — статью вернула под предло¬
гом того, что она неприемлема по формальным сообра¬
жениям. Тогда Незвал передал статью в «Руде пра¬
во», которая и опубликовала ее 10 апреля 1932 года.
В этой грандиозной битве компартия под лозунгом
«Единство, забастовка, победа!» крепила солидарность
северочешских шахтеров и нарождавшуюся солидар¬
ность горняков с текстильщиками, к которым при¬
соединялись и мелкие торговцы и ремесленники, чье
существование зависело как от шахтеров, так и от
текстильщиков. Это небывалое в тогдашней истории
классовых боев единство правящие круги наде¬
ялись рассечь саблями драгун и подавить выстре¬
лами полицейских карабинов. 14 апреля 1932 года в
Мосте было застрелено двое рабочих — Йозеф Шев-
чик и Ян Кршиж.
168
После похорон убитых к бастующим приехала
делегация писателей из Праги: Вожена Бенешова,
Иван Ольбрахт, Карел Томан, Владислав Ванчура,
Карел Новый, Мария Майерова, Константин Библ
и Карел Тейге.
Юлиус уговорил приехать и Марию Пуйманову,
которая привезла с собой архитектора Кейржа. Юла
показал им весь район забастовки. Мария Пуйманова,
большой художник, умела глубоко заглянуть в душу
человека. Она приехала на север, когда в воздухе
уже рассеивался запах пороха и смерти, когда лишь
эхо событий продолжало звучать в людской памяти.
Тем не менее Марию Пуйманову сильно взволновало
то, что ей рассказал Юла, и она написала статью в
«Пршитомность» — журнал, основанный Фердинан¬
дом Пероуткой для борьбы с коммунистами. Какой
парадокс: Пероутка не мог отклонить просьбу сво¬
ей старой приятельницы и волей-неволей поместил
в журнале репортаж, полный горячей симпатии'к се¬
верочешским горнякам,— и это в то время, когда
другие буржуазные журналы, близкие «Пршитом-
ности», да и сама «Пршитомность» называли забас¬
товку северочешских шахтеров коммунистическим
путчем. «Руде право» перепечатала (24.4.1932 г.) ос¬
новную чаоть этого репортажа.
Именно тогда пустила корни крепкая дружба меж¬
ду Марией Пуймановой, Юлой и архитектором Зде-
неком Кейржем. Когда вышла книга Юлиуса «В стра¬
не, где наше завтра является уже вчерашним днем»,
Мария Пуйманова опубликовала в «Творбе» рецен¬
зию на нее под названием «Служение действительнос¬
ти». «Я читала эту книгу не отрываясь. Что захватило
меня в ней? Ее конкретность. Я питаю отвращение
и недоверие ко всему пустопорожнему, ко всему дуто¬
му и бездоказательному, короче — к краснобайст¬
ву. Вера — это знание. В книге Фучика есть страни¬
цы не только документальной ценности: например,
рассказ о том, как рабочие в мороз остекляли цеха
тракторного завода, или о встрече с первооткрывате¬
лями нефти — это настоящая эпика...»
Впоследствии в «Творбе» были напечатаны и сти¬
хи Пуймановой. Юла сумел увлечь ее революцион¬
ными идеями.
169
Во время забастовки Юла был ранен при столкно¬
вении с драгунами: когда вместе с шахтерами он
разоружал и брал в плен одного из них, лошадь
ударила его по ноге.
За несколько дней до Первого мая, уже после за¬
бастовки, Юлиус вдруг потерял сознание. Я думала,
что это следствие перенапряжения и усталости. Встре¬
воженная, я обратилась к нашему другу доктору Вин-
терницу, который всегда был готов оказать помощь
коммунистам.
Температура у Юлы поднялась выше сорока гра¬
дусов. Трудно было поставить диагноз: Юла бредил,
не приходя в себя. Лишь когда доктору Винтерни-
ЦУ удалось сбить температуру, можно было расспро¬
сить больного. Оказалось, что причиной недуга была
не раненая нога, не утомление, не истощение — это
был тяжелый рецидив малярии, которой он болел
в Средней Азии.
Юлиус редактировал «Руды вечерник» примерно
до середины августа 1932 года, после чего вернулся
к своей любимой «Творбе», в которой за год сме¬
нились пять главных редакторов; они в свою очередь
уходили в «Руде право» и «Руды вечерник». После
Курта Конрада это был Лацо Новомеский, затем
Юла, успевший выпустить всего пять номеров
(31—35), потом Завиш Каландра и, наконец, Иржи
Вейль.
Юлиус вернулся в «Творбу» как раз в то время,
когда военный трибунал в Венгрии приговорил к
смертной казни двух молодых коммунистов — Фор¬
ета и Шалаи. Юла не был знаком с ними, но их казнь
глубоко потрясла его — ведь это были его единомыш¬
ленники. Он представлял себе их лица, которые ни¬
когда больше не улыбнутся, их неподвижные губы,
которые никогда больше не вымолвят слова, не выс¬
кажут мыслей, которыми живет и он сам. Юла не¬
медленно написал для «Творбы» передовую «Двое
убитых». Он бил тревогу. И не только потому, что
погибли двое молодых людей, не только из-за слез
их матерей, не для того, чтобы их пожалели,— но
потому, что палачи душили благородную идею. Он
170
призывал людей объединиться и действовать. Юла
послал письма нескольким влиятельным лицам,
обнародовав их в «Творбе». Юлиус требовал, что¬
бы они протестовали против готовящегося в Венг¬
рии третьего убийства. Голос Юлы был услышан.
Первыми заявили протест писательница Мария
Пуйманова, композиторы Э. Шульгоф и А. Габа,
д-р Трауб...
Летом 1932 года мы впервые провели отпуск
вместе: целых три недели бродили по Словакии и
Закарпатью. Еще задолго до отпуска Юла ната¬
щил домой карт, железнодорожных расписаний, пу¬
теводителей, стараясь так составить маршрут, чтобы
я смогла не только увидеть, но и полюбить незна¬
комые мне до сих пор словацкие и закарпатские края,
их жителей, удивительную природу. Ведь, кроме нес¬
кольких моих однокашников да поэтов Лацо Новомес-
кого, Яна Роба Поничана и товарища Владо Кле-
ментиса, я, пожалуй, никого из словаков не знала.
Мы приехали в Высокие Татры днем, но мне
показалось, что уже стало вечереть: на горизонте
надвинулась темная зубчатая туча. Это и были Татры.
На их вершины предстояло мне подняться... Высо¬
кие Татры угнетали меня неприступной своей красо¬
той. Даже Юла, казалось, стал здесь серьезнее. Его
всегда манили к себе вершины — он подолгу прос¬
таивал там, глядя на горы, на облака и мечтая...
Гораздо ближе Высоких Татр стали нам Низкие
Татры, которые своими зелеными склонами и мяг¬
кими очертаниями напоминали Крконоши. Эти горы
были светлы, полны очарования. Правда, вечерами
в долинах их светилось не так много огоньков, как
в долинах Крконош,— в этом, пожалуй, и было
единственное различие.
На отдыхе Юла становился совсем другим чело¬
веком. В Праге, во время работы, он много курил —
здесь и не вспоминал о сигаретах. Он мог подняться
хоть в три часа утра, чтоб забраться на гору и встре¬
тить там восход солнца. Если же день клонился к ве¬
черу, то Юла медлил спускаться — не отрывая глаз
от заходящего солнца, он с восхищением следил, как
171
меняется окраска неба. Однажды мы долго броди¬
ли по горам, загорали, рассматривали каждый гор¬
ный цветок — и вдруг нас мгновенно окутала тьма.
На расстоянии одного шага ничего не было видно.
Я струсила. А Юла словно угадал мою тревогу — он
спокойно сказал, что туристский домик совсем ря¬
дом. Где-то залаяла собака. Я взяла Юлину руку и
уже не выпускала ее. Мы медленно пробирались в тем¬
ноте среди камней и наконец услышали какой-то
звон. Мне показалось, что это церковный колокол.
Мы двинулись на звук и вышли прямо к туристскому
домику под Дюмбьером. Несколько туристов, сидев¬
ших за столом, изумленно посмотрели на нас, псзд-
них путников. Оказалось — это ради нас звонили
в колокол, ради заблудившихся, которых учуяла
собака.
По возвращении в Прагу мы узнали неприятную
новость: Юлиусом вновь заинтересовались военные
власти. До сих пор Юла жил спокойно — ведь он
«рядовой в долгосрочном, вплоть до переосвидетель¬
ствования, отпуске». Он надеялся, что его вообще
освободят от службы в армии, но надежды его не
оправдались. Правда, командование 17-го полка еще
два года назад было извещено о политических взгля¬
дах рядового Фучика, но закона, по которому ком¬
мунисты не допускались бы к службе в армии, не
существовало.
В свою часть в Тренчине Юлиус приехал 28 сен¬
тября — в день святого Вацлава, считавшийся тогда
официальным праздником,— сразу получил уволь¬
нительную и отбыл в Братиславу, к большому удив¬
лению дежурного офицера: дорога ведь стоила неде¬
шево! Разумеется, Юла и не заикнулся о своем
проездном журналистском билете — пусть офицер ду¬
мает, что у него водятся деньги. Он поехал к Владо
Клементису, который радушно пригласил его на
«небольшое альпинистское восхождение по погреб¬
кам»...
Тренчинское командование (видимо, надеясь и на
сей раз избавиться от опасного рядового) отправило
Юлиуса в Ружомберок — в военный госпиталь, на ме¬
172
дицинскую комиссию, причем даже не сочло нуж¬
ным выдать ему солдатскую форму. Так и поехал он
в штатском; в кармане у него лежал журналистский
проездной билет, поэтому он сел не в тот поезд, кото¬
рый шел в Ружомберок, а в скорый, идущий в про¬
тивоположном направлении — это было «веселее и
романтичнее». Все же в Ружомберок он прибыл в срок.
Четыре дня провел он в этом городе, осматриваемый
всеми возможными врачами и живя жизнью высоко¬
поставленного инвалида войны. Его отослали в полк
с заключением, что он абсолютно здоров.
Юлиусу понравились такие «романтические» по¬
ездки, и он отправился из Ружомберока в Тренчин
через... Прагу. Для него это был пустяк. Пробыть
в Праге хоть несколько часов — ради этого можно
было не поспать ночь...
Целых две недели Юла был в полку на положе¬
нии исключительном — ходил в штатском. Это об¬
стоятельство позволяло ему свободно уходить и при¬
ходить, на что солдаты не могли рассчитывать. Хотя
уже все в полку знали, что он коммунист, большин¬
ство солдат и офицеров разговаривали с ним так,
как никогда не стали бы разговаривать, будь он в
солдатской форме. Так знакомился он с «самой че¬
ловечной стороной» чехословацкой буржуазной ар¬
мии — те же люди представали перед ним в совсем
ином свете: он приходил к ним «как человек к че¬
ловеку, вечером, в час сумерек, когда им хочется
поплакать или пожаловаться — ведь никто не обра¬
щается с ними по-человечески»,— писал он 10 октяб¬
ря 1932 года.
Пятнадцатый день пребывания в армии был для
Юлиуса черным днем: на него надели военную форму.
Оптимистическое настроение, которое в нем поддер¬
живала надежда на освобождение, улетучилось. Но
он старался по мере сил приспособиться к положению
и быть хорошим солдатом, без какой-либо «швейков-
щины». «Такая служба, какую прохожу я, мне нра¬
вится. Делаю, что обязан делать, занимаюсь строе¬
вой подготовкой, никто ко мне не придирается; хоро¬
шая работа здесь видна лучше, чем в гражданской
жизни, свежего воздуха на плацу сколько угодно,
а сойтись с товарищами по роте мне было нетрудно.
173
При очевидной бессмысленности всего, что тут делает¬
ся, мне нравится то немногое, что еще сохраняет
здравый смысл... я даже поймал себя сегодня на том,
что прямо-таки с напряжением ждал, удастся ли
нам четкий поворот направо. Короче говоря, стал
солдатом и думаю, несколько недель меня все это
будет занимать...»
Но скоро его охватила меланхолия. Уже само
положение Юлиуса изолировало его от солдат, а та¬
кого рода изоляция была чужда его натуре. По уров¬
ню образования Юле следовало бы быть в шко¬
ле офицеров, но ее двери навсегда для него закры¬
лись. К тому же Юла был почти на десять лет стар¬
ше остальных новобранцев — ему шел тридцатый
год.
Однако, человек общительный, Юла подружился
с солдатами, с которыми ему приходилось слу¬
жить. Они рассказывали ему о своей жизни, порой
довольно необычной.
Но с течением времени Юла почувствовал, до чего
хрупка эта новая дружба, как она ломается, словно
тонкий лед под ногами. Почему это так, было загад¬
кой для Юлы, пока он не понял, что по сравнению
с остальными солдатами пользуется привилегиями —
например, ему давали меньше работы, чем другим.
Но такой ценой Юла не желал терять своих товари¬
щей. Он хотел, он должен был им доказать, что
их дружба значит для него гораздо больше, чем
какие-либо льготы.
И Юла начал делать то же, что и все, и делал это
с удовольствием. Когда наступала его очередь, он
ходил за обедом, подметал казарму, чистил отхожие
места. «Работать приходится не намного больше, зато
доверия ко мне гораздо больше». Юла понимал,
что, завоевав доверие товарищей, он сможет лучше
влиять на них. А это было необходимо. К чести Юлиу¬
са будь сказано — он не знал, что такое равнодушие.
И никогда не придерживался пословицы «Моя ха¬
та с краю — ничего не знаю». Он вмешивался во все.
Впрочем, это свойство хорошего газетчика-коммунис-
та. Так, Юла стал инициатором «картофельной стач¬
ки», вспыхнувшей в полку. Дело в том, что там слу¬
жили чехи, словаки, немцы. Некоторые офицеры
174
использовали такой многонациональный состав пол¬
ка для разжигания национальной вражды. И вот
однажды взводный посадил солдат чистить картош¬
ку. Он разделил их на группы по национальности
и стравливал между собой, тем самым заставляя
солдат работать быстрее... Юлиуса это, естественно,
возмутило. Когда же некий капитан из штаба посо-
товал ему поменьше соваться, куда его не просят,
Юла ответил, что руководствуется директивами пра¬
вительства, призывающими к национальной терпи¬
мости.
В середине октября* Юлиус приехал в Прагу,—
как владелец журнала он получил несколько дней
отпуска, чтобы уладить дела, связанные с его
изданием. Как славно бы ему служилось, если б мож¬
но было каждый месяц, хоть на пару часов, приез¬
жать в Прагу!
Конечно, он и в армии не бездействовал, не
боялся выступать против несправедливости, ко¬
торую допускали командиры по отношению к сол¬
датам,— но поприще это было слишком мало для
приложения его энергии. Юлиус задыхался в тисках
казарменного режима, тосковал. Особенно удручала
его необходимость сидеть, словно со связанными ру¬
ками, в казарме, тогда как — он узнавал это из га¬
зет или из рассказов друзей — за стенами ее бастова¬
ли рабочие, горняки, доведенные до отчаяния без¬
работицей, голодом. А он бессилен, он не может
взять в руки перо и писать, писать... «Обидно мне
так бездельничать, хотя я изо всех сил стараюсь
делать хоть что-нибудь».
Экономический кризис давал себя знать и в ар¬
мии. Юла описал мне сцену из армейской жизни —
она походила на те, свидетельницей которых я стала
десять лет спустя в фашистском концлагере. «Оста¬
лось немного каши на воде... перед кухней стояла
длинная очередь солдат, ждавших, чтобы поделили
между ними этот остаток. Увидев, что им не хватит,
задние в отчаянии ворвались в кухню, броси¬
лись к котлам и стали руками выгребать кашу,
набивая ею рот. А когда котлы опустели, они при¬
нялись обирать вымазанную кашей одежду товари¬
щей...»
176
Через два с половиной месяца на вечерней по¬
верке Юлиусу объявили, что его переводят в Глого-
вец, заштатный городишко, еще более удаленный от
Праги. Причины перевода не назывались. Но без сом¬
нения, главной причиной были политические взгля¬
ды Юлиуса. Начальство, разумеется, знало, как
близко он сошелся с солдатами и местными комму¬
нистами.
Перед отъездом в Глоговец Юлиус успел собрать
информацию об этом городке: оказывается, там очень
активны коммунисты, гарнизон небольшой, служба
тяжелая. «Лично мне это, конечно, неприятно, но
дело от этого не пострадает, даже наоборот...»
С невеселыми мыслями ехал Юла в Глоговец. Но,
добравшись до места, увидел, что все гораздо хуже,
чем он предполагал. Правда, близилось рождество,
и Юла надеялся получить отпуск и на несколько
дней съездить в Прагу.
В Глоговце следили за каждым шагом Юлы. Пись¬
ма его просматривали. Тогда он начал писать мне
иносказательно: «Погода стоит странная. Подморо¬
зило и снова отпустило, сейчас туман, но на дорогах
так скользко, что мне приходится быть очень осто¬
рожным, как бы чего не поломать. Несмотря на от¬
тепель, думаю, наступят резкие холода, как проро¬
чествовали газеты...»
Раз как-то ему самому удалось отправить мне пись¬
мо — он бросил его в почтовый ящик на станции.
В нем он описывал свою жизнь. Трижды на день его
вызывали к начальству. Капитан всякий раз за¬
водил с ним получасовые разговоры, «совершенно
частные», из которых Юлиус узнавал много разных
вещей о себе, «а главное — обо всем, что может слу¬
читься, если я... Так, мне запрещено разговаривать
с несколькими солдатами одновременно, запрещено
общаться с местными коммунистами, запрещено хо¬
дить на их собрания, запрещено упоминать о том,
что я редактор «Руде право», как и обо всем, что свя¬
зано с моей профессией,— короче, разрешено мне
только дышать (да и то не вполне свободно), ходить
в ногу и язык держать за зубами. Кандидаты в офи¬
церы боятся ко мне подойти, каждое мое слово изуча¬
ется, каждый шаг известен, а если я свалюсь в нуж¬
176
ник, то из канализационной трубы вытащат двоих
(гипербола — здесь нет канализации). Таким был
первый натиск. Меня это несколько утомляло, но
я знал, что долго такой режим не продержится и важ¬
но сохранять спокойствие. Так вот, вчера тиски ос¬
лабли. Быть «образцовым солдатом» — все-таки
наилучший метод, и, хотя заслужить это звание
было довольно трудно, теперь трудно отнять его
у меня. Вчера наконец пришли мои солдатские бу¬
маги. Там имеется следующая характеристика:
«Серьезен, дисциплинирован. Проявляет большой ин¬
терес к учениям, обязанности солдата исполняет
старательно». Очень смешно, когда за этим следует
секретная политическая характеристика, по которой
меня бы следовало, пожалуй, держать на гауптвахте
пожизненно. И все же я испытал некоторое удовлет¬
ворение, а то уж порой и сам начинал считать себя
лентяем, несолидным человеком, недисциплиниро¬
ванным — но, ведь если б это было так, не смог бы
я сделаться «образцовым солдатом», да еще в таких
тяжелых условиях. А я добился этого в Тренчине,
добьюсь, надеюсь, и здесь... Вчера получил по почте
сорок девятый номер «Творбы» — три экземпляра, пе¬
ресланные из Тренчина; пришлось раскрыть пакет
в канцелярии, один экземпляр мне разрешили оста¬
вить (только для себя), один забрал капитан, а третий
заставили сжечь.
Сейчас воскресенье, и настроение у меня получ¬
ше... Отпуск мой начнется в пятницу 24 декабря,
а кончится в новогоднюю ночь, значит, еще и канун
Нового года проведем вместе. Целую неделю буду
свободен, целую неделю смогу жить как человек...
Я так радуюсь, что думать не в состоянии ни о чем
другом». (Письмо от 18.12.1932 г.)
Но уже на следующий день положение Юлы су¬
щественно ухудшилось: он получил четырнадцать
суток ареста за опоздание на шесть с половиной ча¬
сов, когда ехал из Тренчина в Глоговец. (Получилось
это вовсе не оттого, что опоздал поезд,— Юла по свое¬
му обыкновению поехал не прямо к новому месту
службы, а окольным путем, через Братиславу.) Юлиус
был уверен, что это только предлог, настоящая при¬
чина была иной. Коммунисты Глоговца, узнав о его
7 г. Фучикова
177
приезде, искали с ним встречи. Когда Юла выходил
из кино, к нему подошли двое товарищей и заговори¬
ли с ним. А это было наказуемо — Юла не подчинил¬
ся приказу командира. Юлин оптимизм приугас. «За
то время, что я тебе пишу, я уже два раза бегал на
построение. Вот-вот протрубят третий раз. До чего
же смешна эта игра в солдатики — она смешна даже
этим двадцатилетним ребятам, смешна каждому,
кто еще хоть немного способен видеть,— и все же
в этой игре можно проиграть часть жизни, а то и
всю...»
Пройдя через все сомнения, волнения и заботы,
Юла наконец приехал в рождественский отпуск. На
несколько дней он мог забыть обо всем, что отравляло
ему жизнь в армии.
В Праге Юла встретился с сенатором-коммунистом
Йозефом Гакеном. Между ними были дружеские от¬
ношения, несмотря на значительную разницу в возрас¬
те. Юле импонировала серьезность Гакена, его пре¬
данность партии, выдержавшая тяжелые испытания.
А Йозеф Гакен считал Юлиуса талантливым публи¬
цистом, который хорошо показал себя во времена
недавнего кризиса в партии. Гакен живо интересо¬
вался солдатской жизнью. Мы сидели в кафе недале¬
ко от редакции «Руде право», и Юлиус рассказывал.
Гакен вдруг заявил, что попытается вытащить Юлиу¬
са из армии...
Полные надежд, мы уехали к родителям Юлы
в Пльзень. Это была моя первая поездка к ним. Они
до сих пор вспоминали Ваничку — мать Юлы жа¬
лела, что он с ней расстался. Однако приняли меня
так же горячо, как и Юлу.
До сих пор я знала о родителях Юлы только по
его рассказам. Теперь у меня была возможность су¬
дить о них по собственным впечатлениям. Юла очень
любил и мать и отца, но чувство его к матери было
как-то глубже, интимнее. Юла с большой нежностью
относился к сестрам, а они — к нему. С Либой, ко¬
торая была ему почти ровесницей, у него сохраня¬
лись естественно, более близкие отношения, чем с
Верой: она ведь была на четырнадцать лет моложе,
и он относился к ней как к ребенку. Давно прошли
времена, когда отец сердился на Юлу за его полити¬
178
ческие убеждения. У Фучиков о политике просто не
говорили. Иногда, правда, Юлин зять, муж Либы,
споря с Юлиусом, вызывал ссоры, и только мать
умела утихомирить их. Родители, конечно, хотели
бы видеть единственного сына «обеспеченным», чего
ему, как они думали, не могла дать коммунистичес¬
кая партия, но с течением времени убедились в не¬
поколебимости взглядов Юлиуса. Юлины родствен¬
ники не сомневались, что идеи, за которые он борет¬
ся, прекрасны, но, по их мнению, неосуществимы.
Пльзенские друзья Юлы принадлежали к бедноте,
это были рабочие, тогда как родители искали друзей
«повыше». Юла тоже понял — ни родителей, ни сес¬
тер не переделаешь. Ему бы быть всегда рядом с
ними, чтобы оградить их от чуждого влияния, а он
все реже и реже наезжал в Пльзень.
Тогда, на рождество 1932 года, Юла прочитал
в «Лидове новины» сентиментальный рассказ о дирек¬
торе фабрики, который в сочельник, охваченный
чувством жалости, предложил руку и сердце своей
секретарше, бедной как церковная мышь. Это на¬
толкнуло Юлу на мысль написать рассказ о действи¬
тельном эпизоде, свидетелем которого он был недав¬
но в Словакии. Произошло вот что: судебный испол¬
нитель явился описывать лавчонку, но увидел лишь
голые стены — хоть шаром покати. Разочарованный,
он собрался было уйти ни с чем, но на пороге встре¬
тил маленькую дочь разорившегося лавочника. Де¬
вочка сжимала в кулачке несколько крон, которые
скопила за целый год, чтобы к рождеству купить маме
и папе подарок. Исполнитель конфисковал эти день¬
ги... Рассказ вышел в первом номере «Творбы» за
1933 год без подписи, ибо Юла, находясь на военной
службе, не имел права писать.
В «Творбе» появилась новая сотрудница —
Милена Крейцарова-Есенская, старая Юлина знако¬
мая. Крейцары жили на Виноградах, на Французской
улице, в доме, построенном по проекту мужа Милены,
архитектора Яромира Крейцара. Они занимали весь
верхний этаж; там же находилась и контора Яро¬
мира.
7*
179
У Милены бывали периоды тяжелой депрессии.
Когда она пять лет назад родила дочь, у нее начались
невыносимые боли в ноге, и ей давали морфий. Со
временем она нашла в себе силы отказаться от этого
наркотика. Но сон ее был совершенно нарушен, и
она принимала огромное количество снотворных по¬
рошков.
Юла познакомился с ней в начале двадцатых
годоз, когда у Крейцаров было что-то вроде лите¬
ратурного салона. Милена происходила из интелли¬
гентной семьи — ее отец был профессором универси¬
тета. Это была энергичная, вдумчивая, талантливая
и несколько эксцентричная женщина. Она вела стра¬
ничку мод в «Народни листы», позднее редакти¬
ровала «Пестры тыден» и другие журналы. В двад¬
цатые годы Милена была красавицей, у нее было
много поклонников. Она могла быть безгранично
самоотверженной и требовала такой же самоотвер¬
женности от других. Позже, во время ее болезни,
рядом с ней оставались только ее преданнейшие
друзья, в том числе и Юла.
В ту пору, когда Крейцары жили на Французской
улице, им бы пришлось туго, если бы Милена не по¬
лучала денег от отца. Яромир заработал репутацию
человека левых взглядов и во времена экономичес¬
кого кризиса и застоя не мог продать ни одного
своего проекта, хотя был выдающимся архитекто¬
ром.
В середине января 1933 года Юла снова ненадол¬
го приехал из Глоговца в Прагу. Я только что пере¬
несла тяжелую болезнь и жила у Милены. Милена
сказала Юле, что хочет вступить в партию, и просила
дать ей рекомендацию. Это намерение настолько по¬
разило Юлу, что он счел его очередной причудой
Милены. Она, однако, категорически заявила, что
решение ее серьезно,— и тогда Юла стал ее отгова¬
ривать. Как сейчас вижу — сидим мы втроем у окна
во всю стену, и Юлиус, в солдатской форме, доказы¬
вает Милене, что она принесет партии гораздо боль¬
ше пользы, оставаясь вне ее рядов. В партии жесткая
дисциплина — совершенно незнакомое Милене поня¬
тие. Он хотел ей добра, говорил долго, но все его
уговоры были напрасны. Рекомендацию он ей не дал,
180
хотя Милену это и огорчило. Потом, однако, ее ре¬
комендовал кто-то другой, так что Милена все-таки
вступила в партию.
Юла прослужил в Глоговце шесть недель, когда
ему объявили, что он переводится в 7-й пехотный Тат-
ранский полк — в Девице, на юго-востоке Чехосло¬
вакии, близ венгерской границы. Что бы это значи¬
ло? Уж не собираются ли гонять его с места на место
все восемнадцать месяцев, которые ему предстоит
пробыть на военной службе? Или ему суждено оста¬
ваться в Девице, где большинство солдат — венгры
и в самом городке население в основном венгерское?
Быть может, высское начальство рассчитывает, что
Юлиус, не зная венгерского языка, будет лишен
возможности вести агитационную работу? Юле оста¬
валось только гадать. Он был удручен, но не хотел
показывать, как действуют на него все эти переброс¬
ки с места на место.
Юла занялся венгерским. Просил меня выслать
ему учебник. «Венгерский язык мне нравится, а воз¬
можностей у меня столько, что я, пожалуй, кое-что
и усвою...» (Письмо от 1.2.1933 г.)
В Девице к Юле применили новый метод — его,
правда, гоняли на плацу, но этим почти и ограничи¬
валась Юлина служба: «...для того чтоб стоять на
часах, я слишком неблагонадежен, поэтому сижу
в тепле и выполняю разве что работу уборщика или
что-нибудь в этом роде, а ночью хорошенько высыпа¬
юсь, в то время как других за их надежность наказы¬
вают тем, что заставляют часами простаивать ночью
на морозе у ворот или у порохового склада».
Венгерский язык Юле в Девице выучить не уда¬
лось. На шестнадцатый день, когда он лежал боль¬
ной в госпитале, ему сообщили, что он опять перево¬
дится, на этот раз в 5-й пехотный полк. Где этот полк
находится, ему не сказали, но для Юлиуса было па¬
рой пустяков найти расположение полка по воин¬
скому расписанию. Полк стоял в Праге! «Старина
Гакен действовал отлично, хотя никто на него не
давил.» Юлиуса беспокоило другое: «Теперь, когда
между нами не будет уже сотен километров, начинаю
бояться сотен метров...» Но казармы полка были
почти в центре города, на Смихове.
181
Журналистского проездного билета у Юлы уже
не было, но все же он поехал не пассажирским поез¬
дом, как положено солдату, а скорым, чтобы выга¬
дать несколько часов. Мы встретились у Милены
Крейцаровой. Сейчас, когда он был в Праге, солдат¬
ский мундир уже не так давил его. Первое время ему
казалось, что служить здесь будет вполовину легче,
чем в отдаленных гарнизонах. Но в какую бы часть
его ни переводили, всюду, как верная тень, за ним
следовало полицейское донесение, что он преступ¬
ник и его место в тюрьме.
Юла надеялся, что сможет участвовать в куль¬
турной жизни, в увольнении посещать театры, кино,
выставки, что у него появится возможность писать.
Он, неисправимый оптимист, был полон планов и
представлял себе, что в Праге он будет меньше на
глазах у начальства, чем в маленьком гарнизоне.
Переступая порог казарм 5-го пехотного полка
имени Т. Г. Масарика, он и не подозревал, что ко¬
мандир его роты только что закончил строго секрет¬
ный личный разговор со старослужащим, сержантом
Восикой, которому вменил в обязанность бдительно
следить за Юлиусом и отмечать, с кем он встречается,
кто ему пишет, кто им интересуется, куда он ходит,
кто звонит ему по телефону, как он влияет на осталь¬
ных солдат, не занимается ли тайно пропагандой,
потому что «Фучик — коммунист, бунтовщик... сам
черт послал нам его!» Командир роты предупредил
Восику, чтоб Юлиуса не включали в караульную
команду — ведь его могут послать на охрану воен¬
ной тюрьмы, а он установит связь с заключенными
коммунистами. Далее командир приказал поместить
Юлиуса в спальне, где большинство составляли вен¬
герские солдаты, чтобы он не мог с ними разговари¬
вать.
Сержант Восика решил рассказать об этом Юле.
И хотя он не стал дословно передавать Юлиусу свой
разговор с командиром, Юла был ему благодарен.
В своих воспоминаниях Восика пишет, что Юлой
начали интересоваться «все в роте, а потом и в ба¬
тальоне».
Но как ни стерегли его — не устерегли...
Когда в Германии захватили власть гитлеровс¬
182
кие фашисты, Коммунистическая партия Чехосло¬
вакии обратилась к руководству других полити¬
ческих партий — чехословацкой социал-демократи¬
ческой, немецкой социал-демократической, чехо¬
словацкой национально-социалистической — с нас¬
тоятельным предложением создать единый фронт
борьбы с фашизмом. Все «социалистические» партии
это предложение отвергли. Зато они приняли руку
чехословацкой буржуазии и, оставаясь в союзе с ней,
довели нашу республику до катастрофы.
Юлиус — солдат, за которым следили, как бы он
не предпринял какого-либо политического шага
«против республики»,— не мог молчать по поводу
действий, в которых видел преступление,— дейст¬
вий «социалистических» партий. Он должен был
высказаться. И он написал статью «Во имя демокра¬
тии — нет!» Подписался псевдонимом — «Карел
Воян».
Как я уже говорила, Юлиус был лет на десять
старше большинства солдат, хотя были в полку и
сверхсрочники, служившие по три, по четыре года,
но и они были на несколько лет моложе его. К сверх¬
срочникам Юла относился с особенной товарищеской
симпатией и даже близко сошелся кое с кем из них.
Они рассказали ему о своих «преступлениях», за ко¬
торые их оставили на сверхсрочной.
Юла был в полку вроде диковинного зверя, на
которого ходят посмотреть. Ведь если кто из двад¬
цатилетних парней и был комсомольцем, то в армии
он предпочитал об этом молчать. И вдруг появляется
человек, который не боится публично признать, что
он коммунист и даже редактор «Руде право» и вла¬
делец коммунистического журнала «Творба».
Когда сержант Восика сообщил Юле, что каждый
его шаг находится под наблюдением, Юла не пока¬
зал, до чего это ему неприятно. Неужели служить
в Праге будет хуже, чем в далеких словацких гар¬
низонах? Единственным оружием против начальства
была репутация «образцового солдата». «Если он тща¬
тельно соблюдал личную гигиену, то забота его об
оружии была просто поразительной... Он разбирал
и собирал пулемет за несколько секунд, пистолет знал
лучше многих офицеров, всегда проявлял большой
183
интерес к теории стрельбы... В то время как другие
солдаты клевали носом или болтались по коридо¬
рам, он всегда, даже зимой, читал или писал...»
{Из воспоминаний Восики.)
И ротный командир и взводный относились к
Юлиусу с подозрением. Они считали, что его образ¬
цовое поведение — уловка, рассчитанная на то, что¬
бы усыпить бдительность начальства и отвлечь от
себя внимание. «Нас призывали к еще большей нас¬
тороженности по отношению к Фучику, к надзору за
ним привлекли нескольких унтер-офицеров. Мы дол¬
жны были подавать рапорт о каждом выходе его
в город — где он был, сколько времени там провел,
с кем разговаривал. Иногда это было совсем нелегко
сделать. Фучик вовсе не был любителем трактиров,
но нередко заходил в кафе, где надеялся встретить
знакомых. Сиживал он и в кафе «Метро» на Нацио¬
нальном проспекте, куда едва осмелился бы войти
унтер-офицер сверхсрочной слул^бы...» В кафе «Мет¬
ро» мы с Юлиусом встречались, там он читал газеты
или писал. Там же он встречался с редакторами
«Руде право» и «Творбы» Завишем Каландрой и Кур¬
том Конрадом, с Иваном Секаниной, с корреспонден¬
том ТАСС Владимиром Прохазкой, с Карелом Тей¬
ге... За хорошую стрельбу Юла получил сначала зва¬
ние стрелка, затем стрелка первого класса из вин¬
товки и стрелка из ручного пулемета; это давало ему
право на медаль и на получение увольнительной от ве¬
черней поверки до полуночи. Теперь он никогда не
возвращался в казарму раньше этого срока, даже если
его, как и остальных солдат, ожидала ранняя побудка,
а за ней утомительный поход. Я всегда провожала его
до казармы. Сколько раз мы прибегали к воротам
почти в полночь. И сколько раз прохаживались
вокруг казармы в ожидании этого часа — Юла
не желал входить туда ни минутой раньше. Ес¬
ли в воскресенье Юла бывал свободен, архитектор
Кейрж увозил нас на автомобиле к своим друзь¬
ям в Брандыс на Лабе — поиграть в волейбол. Еще
студентом университета Юлиус увлекался этой иг¬
рой.
Однажды шла я к Юле, вдруг вижу — стоит перед
воротами казармы пожилой человек в штатском и
184
яростно размахивает тросточкой, грозя в сторону ка¬
зармы и громко ругаясь. Потом мне рассказали, что
это полковник Клоуд, которого Юлиус, стоявший на
часах, не пустил в казарму, ссылаясь на то, что граж¬
данским лицам вход воспрещен. Его не поколебало
и заявление «штатского», что он — полковник Кло¬
уд: Юла ответил, что если бы он действительно был
полковником, то знал бы устав и не пытался проник¬
нуть в казарму в штатском.
Но Юла и не вспомнил об уставе, когда однажды
среди бела дня привел меня в казарму, да еще в спаль¬
ню. Это было унылое помещение с голыми стенами и
рядами коек, покрытых темными одеялами; над кой¬
ками — полки со скатанными шинелями и вещмешка¬
ми. Юла мне показал свою койку и койки товари¬
щей, которых я знала. У меня было впечатление,
что прошло несколько часов, прежде чем Юлиус
собрался наконец уходить. На дворе никого не
было, но, когда мы были уже у ворот, на противо¬
положной стороне двора показался какой-то унтер-
офицер. Я никогда не могла понять этой склонности
Юлы к риску, но — что еще хуже — не отгова¬
ривала его, наоборот, хоть и не без страха, шла
за ним.
Юлу связывали обоюдные «симпатии» с коман¬
диром взвода. Тот не прощал ему ни малейшей ошиб¬
ки. «На занятиях он всегда давал ему трудные зада¬
ния и, когда только мог, посылал его на дальние
расстояния, откуда он должен был бежать с подня¬
тым флажком, обозначая атакующих, в то время как
молодые солдаты отрабатывали оборону, лежа на
месте». (Из воспоминаний сержанта Восики.)
Юла рассказывал, что в его роте необыкновенно
часто проводили осмотр личных вещей. Если
обычный осмотр длился несколько минут, то в
спальне Юлиуса он производился очень долго, тща¬
тельно, в присутствии нескольких чинов: командира
роты, ротного старшины, еще какого-нибудь унтер-
офицера или кандидата в офицеры... Унтер-офицер
получал приказ занять позицию в углу или у окна,
чтобы наблюдать за ходом операции. На мушку брали
главным образом Юлиных соседей: их подозревали
в том, что они ему помогают.
185
Но Юлиус не приносил солдатам коммунистичес¬
кую литературу — он с ними беседовал. Юлиус- был
неутомимым агитатором. А говорить ему никто за¬
претить не мог. Умение рассказывать, остроумие и
бесстрашие привлекали к нему все больше слушате¬
лей. Солдатам нравилось, что этот человек с высшим
образованием разговаривает с ними сердечно, отко¬
сится к ним как к равным; они видели в нем хорошего
товарища.
Когда по вечерам я приходила к казарменным во¬
ротам, никто никогда не отказывался сбегать за
Юлой. Если Юла не мог выйти к воротам, я подхо¬
дила к железному забору в боковой улочке, где он
меня ждал. А когда он сам дежурил у ворот, я при¬
носила сосиски (чем больше — тем лучше: Юла де¬
лился со всеми дежурными, а аппетит у солдат был
всегда хороший).
Однажды товарищи в знак дружбы подарили ему
вазу с ярмарки. Ваза совсем не была красивой: де¬
вичья рука цвета блеклых незабудок сжимала что-
то вроде бумажного фунтика. Когда я недостаточно
почтительно отозвалась о ней, Юлиус ответил, что
не может ее убрать — солдаты купили ее на свои жал¬
кие гроши, долго копили, отказывая себе в табаке...
Юлу посылали иногда караульным в Стршешови-
це, к каменной калитке на пустыре. Кроме этой оди¬
нокой калитки, там ничего не было, но из смиховских
казарм каждый день высылали на этот пост двух сол¬
дат. Они брали с собой большой жестяной бидон,
в котором носили воду для питья из близлежащей
военной пекарни. Когда Юла стоял здесь на посту,
за водой всегда ходил он, а по дороге забегал нена¬
долго домой — благо мы жили рядом. Я после
работы приходила к калитке с неизменными сосис¬
ками.
Офицеры и унтер-офицеры обычно «тыкали» ря¬
довым, хотя, согласно армейскому уставу, они обяза¬
ны были обращаться к ним на «вы». Когда старшие
по званию «тыкали» Юле, он, ко всеобщему изумле¬
нию, отвечал им тем же. Начальство его вообще не
любило. Сержант Восика, между прочим, пишет: «Со¬
гласно служебному предписанию A-I-1 личный сос¬
тав роты имел право выбирать от себя члена столовой
186
комиссии, который на ее заседаниях должен был пе¬
редавать жалобы и пожелания личного состава. По
ручик, не выносивший Фучика, однажды зачитывал
во дворе казармы распорядок дня и в конце добавил,
что солдаты должны выбрать представителя в эту
комиссию. Кто-то крикнул: «Рядовой Фучик!» — и
поручик вынужден был провести голосование. Все
руки тотчас взметнулись вверх, руки чехов и венг¬
ров, солдат срочной службы и призванных из запа¬
са — и рядовой Фучик был избран в комиссию, не¬
смотря на то что поручик и командир роты выразили
свое неудовольствие. Сразу же после построения я был
вызван в канцелярию, где командир роты спросил ме¬
ня, неужели же Фучик в самом деле успел подчинить
всех своему влиянию, как то установил сейчас пан
поручик. Я сказал, что Фучик никогда никакой аги¬
тации не ведет, а просто его полюбили за добрый
характер и за то, что он всем помогает. «Это и есть
его агитация, чего вы, конечно, не в состоянии по¬
нять»,— сказал командир роты и повторил приказ
бдительно следить за ним».
Фучик писал и в солдатах. Но у солдата мало сво¬
бодного времени, да к тому же Юла часто посвящал
его товарищам. Сколько раз просили они его сочи¬
нить за них любовные послания! Он сделался чем-то
вроде ротного писаря.
Заработав отличной стрельбой два часа свободно¬
го времени по вечерам, он стал ходить по театрам и
писать рецензии. Впервые после долгого перерыва
он побывал в любимом своем «Освобожденном теат¬
ре», где ставили «Мир за решеткой». Его рецензия
сильно запоздала — шло уже пятидесятое представ¬
ление,— но Юла не мог не откликнуться, не вы¬
сказать свои критические замечания, потому что ис¬
кренне любил этот театр и ему больно было видеть,
как в этом спектакле театр сходит с пути, на который
когда-то ступил.
В общем, за время службы в армии, то есть за
год, Юла написал немного: восемь театральных ре¬
цензий, одну статью, два репортажа, один рассказ
(«Зеркало» — позднее я посылала его Юле в Москву,
но в дороге он затерялся); начал он писать и второй
рассказ — «Смерть длинного Якуба». Юла задумал
187
цикл рассказов из солдатской жизни, но так и не
успел осуществить свой замысел.
В солдатском личном деле Юлиуса — я получила
возможность прочитать его лишь десятилетия спус¬
тя — кто-то (теперь уже, наверное, нельзя устано¬
вить, кто именно) сделал пометку карандашом: «Об
увольнении с действительной службы информиро¬
вать полковое командование за десять дней». Юла об
этом, конечно, не знал.
Он пробыл в армии уже год без нескольких дней,
когда ему сказали, что сегодня, 18 сентября 1933 го¬
да, после полудня, его демобилизуют. Юла позво¬
нил мне на работу, и мы договорились встретиться
в кафе «Метро». Он радовался, как радуется первой
прогулке человек, выздоравливающий после тяже¬
лой болезни.
Я долго ждала его в кафе. Наступил вечер, а Юлы
все не было. Я начинала беспокоиться. Может, его
не отпустили? Но он бы позвонил сюда — у нас здесь
был свой столик, кельнер знал нас обоих. От таких
мыслей меня оторвал один из однополчан Юлы — он
явился сказать мне, что Юла не придет — за воро¬
тами казармы его арестовали.
В полицейских протоколах записано, что утром
18 сентября 1933 года из смиховских казарм позво¬
нили в информационный отдел полицейского управ¬
ления и сообщили, что Ю. Фучик в 16 часов уволь¬
няется со срочной военной службы. К казарме были
сейчас же посланы два тайных полицейских агента,
которые и арестовали Юлиуса...
Однополчанин Юлы передал мне записочку от
него: надо было зайти к Ивану Секанине и попросить
его войти с ходатайством в суд. Я немедленно позво¬
нила Ивану — он ничем меня не обнадежил. Тогда
я позвонила нашему другу адвокату д-ру Штейну.
С невозмутимым спокойствием Штейн мне ответил,
что сегодня Юлиус выспится в полиции, а завтра бу¬
дет ночевать уже дома. На другой день Штейн вы¬
яснил, что Юла находится в камере предварительного
заключения при полицейском управлении. Пока там
закончили необходимые формальности — акт о за¬
держании и аресте, отпечатки пальцев, как у опас¬
ного преступника, снимки в профиль, анфас, в го¬
188
ловном уборе и без него,— прошел вечер и половина
следующего дня. Вскоре после полудня 19 сентября
Юлу принял дежурный тюрьмы Панкрац.
Год назад, еще до призыва, за ним тянулся целый
хвост повесток в суд. Полиция разыскивала его очень
нерасторопно, но упорно. Его искали по «последнему
местожительству», которое давно уже не было пос¬
ледним. Суд требовал от полиции его новые адреса,
и все они опять оказывались устаревшими. Но поли¬
цейские ищейки продолжали розыск. Наконец суд,
полиция, жандармы обнаружили след Юлиуса в ар¬
мии; пока их донесения шли в центр, его успевали
перевести в другой гарнизон. Официальное уведом¬
ление честно обошло все жандармские отделения, в рай¬
оне которых находились подразделения, где служил
Юла,— и всюду становилось известно, что Фучику
предстоит заключение. За что? Разумеется, за прес¬
тупление, а раз так, значит, Фучик — преступник,
и слава богу, что мы от него избавились.
Перспектива просидеть несколько месяцев в тюрь¬
ме без всяких прав, даже без права на перо и бумагу,
на чтение и занятия,— такая перспектива поистине
не была заманчивой.
Юла уже третий день был в тюрьме, когда мы
с д-ром Штейном приехали в суд, расположенный
в Панкраце. По дороге адвокат спросил меня, как
одет Юла — в военную или гражданскую одежду.
На Юле была «экстровка», как тогда называли воен¬
ную форму, которую солдат имел право купить за
свои деньги и которая была его собственностью.
Разговор Штейна со следователем начался не¬
обычно:
— Господин следователь, прошу вас, прикажите
привести из следственной камеры рядового Фучика.
— Но господин доктор, какого рядового? Вы хо¬
тите сказать: журналиста?
— Нет, солдата,— стоял на своем д-р Штейн.
Следователь пожал плечами и дал знак привести
Юлиуса. Вскоре в сопровождении надзирателя по
лестнице из камеры поднялся Юла; заметив нас, он
заулыбался — наше присутствие было знаком, что есть
надежда на освобождение. Следователь растерялся
при виде человека в солдатской форме, а д-р Штейн
189
напомнил ему, что гражданский суд не имеет права
держать под арестом солдата,— на то существует
гарнизонная тюрьма. И Юлу выпустили.
В протоколе об освобождении значилось: «Пос¬
тупивший из следственной тюрьмы Юлиус Фучик
заявил, что он подал ходатайство об отсрочке отбы¬
тия наказания, каковое ходатайство еще не рассмот¬
рено. Сообразуясь с этим, он просит освободить его
из предварительного заключения, указывая, что бу¬
дет проживать в доме архитектора Яромира Крей-
цара по Французской улице, дом 4, обязуясь не вы¬
езжать из Праги, а в случае перемены места житель¬
ства обязуется сообщать об этом суду».
Мог ли Юла подумать, что в то время, как решался
вопрос, касающийся одного приговора, другой сле¬
дователь разыскивает его, чтобы посадить в тюрьму
по другому приговору. Но сейчас Юла радовался
двойному освобождению и все заботы были от него
далеки.
Как отметить это событие?
Мы уехали на несколько дней в Крконоши. Юла
научил меня любить осенние горы, и особенно —
Крконоши. Любить их травянистые склоны, бурные
горные ручьи и прозрачные речушки с каменистым,
гладким, как бархат, дном, горные сторожки, где
нас угощали ароматным малиновым соком, где пья¬
нил горьковатый запах горечавки, где меланхолич¬
но звенели струны старинной цитры. Здесь Юла
наслаждался чувством свободы, тем, что солнце све¬
тит нам в пути, тем, что мы, как перелетные пти¬
цы, сегодня ночуем: в одной сторожке, завтра — в
другой, тем, что жить — радостно. Как он умел на
природе освобождаться от всех забот! Будто запирал
в шкаф свою рабочую одежду и надевал празднич¬
ную...
С тридцать девятого номера «Творбы» (29.9.1933 г.)
Юла вновь взял на себя руководство журналом.
Как раз тогда в нацистском суде Лейпцига начался
инсценированный Гитлером процесс против «под¬
жигателей» берлинского рейхстага. Главными об¬
виняемыми были коммунисты, прежде всего Георгий
190
Димитров. Юла написал для «Творбы» большую ста¬
тью «Руководство по организации провокации».
И в течение всего процесса он в каждом номере
«Творбы» давал на первой полосе статьи, написанные
авторитетными людьми. Юла восхищался мужеством
Димитрова. (Он не думал тогда, что не пройдет и
шести лет, как устроители Лейпцигского про¬
цесса захватят нашу страну и он сам, как тысячи
других чешских борцов против фашизма, предстанет
перед нацистским судом, который приговорит его к
смерти.)
Положение в Чехословакии обострялось. Каждый
номер «Творбы» выходил с белыми пятнами. В сорок
втором номере Юла опубликовал решение суда о
возможном закрытии журнала по Закону о защите
республики.
Это решение было лишь одним из многих звеньев
цепи, опутывающей коммунистическое движение. Уже
была запрещена газета «Руде право», четыре комму¬
нистических журнала на немецком языке, запрещение
грозило «Руды вечерник», распускались рабочие физ¬
культурные организации, опечатывались секретари¬
аты партии, запрещались ее собрания, театральные
представления, какие-либо публичные выступления
коммунистов, организовывались клеветнические и
подстрекательские кампании и т. п. Враги пытались
лишить партию легальной трибуны, принудить к мол¬
чанию.
Работать коммунистическим публицистам в три¬
дцатые годы было безмерно трудно. Написав полити¬
ческую статью, Юла чувствовал себя так, будто «толь¬
ко что перенес тяжелую болезнь». Он знал, что хочет
сказать, но не знал, как написать, чтобы не дать цен¬
зору повода придраться. Все его усилия оказывались
напрасными: в его статьях, как и в статьях боль¬
шинства других авторов «Творбы», все чаще появля¬
лись многочисленные пропуски. Это приводило Юлу
в отчаяние. Анонимный цензор мог по своему про¬
изволу коверкать все материалы. Читатели были не¬
довольны, ЦК партии упрекал журналистов в том,
что они неспособны пробиться через рогатки цензу¬
ры, но больше всех негодовали, конечно, авторы ста¬
тей, журналисты. Казалось, цензор сошел с ума и
191
вырезает из рукописей узоры, разрешая печатать
обрезки. Ни один печатный орган так не страдал
от самовластия цензуры, как «Творба» — единствен¬
ный еще выходивший партийный журнал. Потому
что он продолжал бороться.
Юле пришло в голову написать для «Творбы»
передовицу о ревене, из которого варят компот или
делают начинку для пирогов. Он рассчитывал, усы¬
пив бдительность цензуры, в продолжение статьи при¬
звать читателей учиться читать правильно, ибо «язык,
которым дозволено пользоваться в темные времена, ни¬
когда не бывает ясным». В этой статье он вспоминал,
как их, школьников, учитель когда-то знакомил с ис¬
торией цензуры. Как, например, австрийский цен¬
зор во времена наполеоновских войн в предложении
«Лошади у русских небольшие» вычеркнул слово
«небольшие», поскольку оно, по его мнению, могло
выдать важную военную тайну союзников, или как
французский цензор накануне Великой французской
революции запретил печатать насмешливую рево¬
люционную песенку, которую давно распевал весь
Париж, как Гавличек-Боровский писал о положении
в Ирландии, подразумевая события в Австрии, о ко¬
торых писать было запрещено, и читатели очень хо¬
рошо его понимали. Юла просил читателей «Творбы»
читать внимательнее и искать во всем логическую
связь, ибо «мы вынуждены говорить туманно, но тем
яснее должны мыслить вы». Меры, предпринятые
властями против коммунистической печати, оказы¬
вали сильнейшее давление на психику коммунисти¬
ческих журналистов. Но они устояли. В этом тяжелом
испытании подавляющее большинство их показало
твердость характера, им чужда была осторожненькая
мысль о том, как бы уберечься самим.
Юла опубликовал в «Творбе» параграфы закона
о запрещении политических партий, принятого
под нажимом коалиции аграрной, народной, нацио¬
нально-демократической, социал-демократической и
национально-социалистической партий,— «самого сен¬
сационного закона из всех когда-либо вынесен¬
ных на обсуждение в так называемых «демократи¬
ческих республиках» («Творба», 1933, № 43),—
чтобы читатели поняли, в чем суть этого зако¬
192
на. Ведь газеты других политических партий почти
не уделяли ему места. Закон прямо нацеливался на
запрещение Коммунистической партии Чехослова¬
кии. Комментарии, написанные Юлой к отдельным
параграфам закона, цензор снял все до одного. И все
же Юлиус бросился в неравный бой с цензурой.
Должен же он довести до сознания читателей, что
закон о роспуске политических партий (читай —
коммунистической партии.— Г. Ф.) противоречит
конституции, так же как и запрещение коммунисти¬
ческой печати. Он надеялся, что читатели поняли
смысл статьи о ревене, и теперь, если он напишет
о положении в Германии, которое во многом напо¬
минало положение у нас, и если автором статьи бу¬
дет, скажем, англичанин, то читатели догадаются,
что речь-то идет о нас самих. Так появилась Юлина
статья «Нужен ли был пожар?», подписанная име¬
нем несуществующего английского журналиста —
Уильяма Брауна Уотфорда,— и цензура... не
зачеркнула в ней ни строчки («Творба», 1933,
№ 43)...
Уже была закрыта газета «Руды вечерник» и
«Творба» пела свою лебединую песню. В сорок пятом
номере, которому суждено было стать последним,
Юла напечатал еще одну восторженную статью о бес¬
страшии товарища Димитрова, который на Лейпциг¬
ском процессе столкнулся с фашистским «свидетелем»
Герингом. Это столкновение Юла охарактеризовал
как «событие, написанное сегодняшним днем для
Истории с большой буквы», как поединок, где победу
одержал обвиняемый Димитров,— и «весь мир скло¬
нил голову перед его мужеством».
Запрещение «Творбы» не заставило себя ждать.
Распоряжение о нем пришло 10 ноября 1933 года.
По предложению пражской прокуратуры издание
журнала было приостановлено на полгода «за систе¬
матическое совершение наказуемых деяний».
Это нанесло серьезный ущерб партии как с мо¬
ральной, так и с материальной точки зрения. Оста¬
лись без работы редакторы «Руде право», «Руды ве¬
черник», «Творбы», типографы. И тут сказалась старая
истина: всякое действие вызывает противодейст¬
вие. «Руде право» запрещена? Зеленый свет на госу¬
193
дарственной автостраде чешской буржуазной демокра¬
тии для нее погас? Но цель газеты от этого не могла
измениться. Пришлось свернуть на проселочную,
менее удобную дорогу — газета стала выходить неле¬
гально. Ушли с ней в подполье и некоторые журна¬
листы. Но и оставшиеся на легальном положении не
думали прекращать публицистическую деятельность,
тем более в такое тревожное время.
«Творба» — всего лишь маленький участок рабо¬
чего фронта. Вы, читатели «Творбы», принадлежите
к великой армии, которая может потерпеть временные
неудачи, но никогда не будет разбита, которая может
терять людей, но не имеет права держать в своих рядах
трусов и предателей и которая должна расти, чтобы
быстрее одержать конечную победу. Это — в ваших
руках»,— сказал Юлиус на прощание читателям
«Творбы». В словах этих нет ни меланхолии, ни пас¬
сивного подчинения властям — в них звучит твер¬
дая убежденность коммуниста.
Политическая ситуация все больше обострялась.
Коммунисты видели главную и основную опасность
в фашизме, справа, а «социалистические» лидеры —
в коммунистах, слева. И потому эти лидеры, поддер¬
живая правых, голосовали вместе с ними за антиком¬
мунистические законы и, запретив коммунистичес¬
кую печать, спокойно взирали на то, как продолжа¬
ют выходить реакционные аграрные и генлейнов-
ские * газеты.
После жарких обсуждений и совещаний редакто¬
ров и типографов с руководителями партии решено
было основать новую кооперативную газету типо¬
графов. В этой газете нашли бы работу и журналисты
запрещенной коммунистической печати. В распоря¬
жение этой газеты партия отдала свою типографию,
издателем и ответственным редактором был заявлен
один из типографов, товарищ Вацлав Малина, глав¬
ным редактором стал Властимил Борек (после запре¬
* Генлейн — организатор фашистской судето-немецкой пар¬
тии, во время оккупации Чехословакии гитлеровцами ставший
имперским комиссаром Судетской области.
194
щения «Творбы» его сменил Юла). Товарищ Малина
был для властей незнакомым, а следовательно, и не¬
запятнанным лицом. Единственным препятствием, о
которое мог разбиться весь этот хорошо продуманный
план, было официальное разрешение. К счастью,
в просьбе типографов власти не усмотрели ничего для
себя опасного, газета, получившая название «Галло-
новины», была разрешена, точнее — не запрещена.
Рассказав в первом номере (23.10.1933 г.) историю сво¬
его появления на свет, газета изложила свою програм¬
му: «Галло-новины» не будет гоняться за кровавыми
убийствами или организовывать кампании во имя
интересов, чуждых миллионам людей. Но она «будет
обстоятельно информировать о событиях, которые не
просто интересны, но и тесно связаны с судьбой тех,
кому мы хотим служить».
Не очень-то просто было делать такую газету.
Она не должна была прислуживаться — и в то же
время не могла писать открыто, не могла называть
вещи своими именами, чтобы не давать повода к кон¬
фискации (чего следовало избегать любой ценой, по
крайней мере поначалу); нельзя было возбуждать по¬
дозрение, что газета — как бы запасной печатный орган
коммунистической партии, это привело бы к немед¬
ленному запрещению ее. Журналисты писали статьи
так осторожно, словно танцевали на острие ножа,
опасаясь каждую секунду пораниться до крови. Сна¬
чала они даже не подписывались под статьями. Но
нельзя было работать все время анонимно. Вскоре
под некоторыми материалами стали появляться под¬
писи — «Н. Г.» (Лацо Новомеский); «Лгт» (Лингарт);
«Карел Воян», «кв», «Павел», «К. В.»— так подписы¬
вался Юла, и, наконец, появилось даже подлинное
имя — имя товарища Йозефа Рыбака.
Обязанности главного редактора «Галло-новины»
Юлиус выполнял с той же охотой, что и любую
работу, которую ему доверяла партия. Он не только
руководил журналом, но и много писал для него. На
первых порах он занимался вопросами культуры,
впоследствии стал писать и репортажи. Уже в первых
номерах он начал печатать с продолжениями крити¬
ческую статью к пятидесятилетию Национального
театра. Появлялись здесь и его краткие рецензии на
195
фильмы. Работа ему нравилась, после демобилизации
он почти вошел в ритм нормальной жизни, заполнен¬
ной писанием, занятиями, посещением театров — ко¬
роче говоря, всем, что необходимо образованному
коммунистическому публицисту.
Но, увы, не прошло и месяца, как снова был вы¬
дан ордер на его арест, снова стали приходить по¬
вестки в суд. Однако по тому адресу, который Юла
указал для суда, застать его было невозможно. А ког¬
да в дом Крейцара, где он был прописан, стала слиш¬
ком часто наведываться полиция, Юла оттуда выпи¬
сался. Власта Гакен нашел для него другой адрес:
в семье Дворжаков. Товарищ Дворжакова сразу со¬
гласилась, когда я пришла к ней договариваться
насчет прописки Юлиуса, несмотря на мои предупреж¬
дения, что предстоят частые визиты полиции. Она
выдерживала полицейскую осаду пять недель (с 10
ноября по 19 декабря 1933 года), а потом пришла жа¬
ловаться, что полицейские у них днюют и ночуют,
только что в кастрюли не заглядывают.
И опять Власта Гакен нашел для Юлы новый ад¬
рес, который д-р Штейн и сообщил суду. Но на синем
конверте судебный курьер вынужден был написать:
«Квартира заперта, по сообщению управляющей до¬
мом адресат здесь не проживает». Д-р Штейн подал
прошение об отсрочке отбытия наказания ввиду бо¬
лезни Фучика. Судебный врач, которому Юла пока¬
зался, установил, что у него хронический аппенди¬
цит и что «по теперешнему состоянию заболевание
следует считать тяжелым». Он рекомендовал отло¬
жить заключение пациента в тюрьму на три месяца.
Кольцо, сжимавшееся вокруг Юлиуса, несколько раз¬
жалось. Юлиус, хоть и был нездоров, продолжал
работать.
Прошел всего месяц после выхода первого номера
«Галло-новины», когда реакционная газета «Народ-
ни листы» назвала ее коммунистическим листком,
«беспрепятственно продолжающим пропаганду под¬
рывных лозунгов и антигосударственных замыслов».
На следующий же день Юла отбил эту атаку статьей
«До чего они докатились»: «Газета, только начинаю¬
щая жить, должна найти себе задачу, оправдываю¬
щую ее существование. «Галло-новины»— орган тех,
196
кто трудится внизу, на производстве,— такую задачу
нашла. Газета сказала себе, что сейчас требуется
правильная и точная информация обо всех значитель¬
ных явлениях современности, поданная как можно
быстрее и понятнее... Некоторые события являются
всего лишь отходами дня, мусором, осыпающимся
с исторических деяний. Другие события отражают
развитие жизни всего общества. История складывает¬
ся не только из мировых войн, из кончин и воца¬
рений государей, из покушений. История склады¬
вается из миллионов мелких явлений, в которых
мир живет или прозябает и меняется...»
В этой статье Юлиус говорит, что «Галло-новины»
хочет стать бульварным изданием, «которое привле¬
чет внимание тысяч людей, идущих по бульварам, по
улицам с работы, на работу либо в поисках работы»,
дельной и честной информацией обо всем, что есть
значительного в развитии человечества...
Газета «Галло-новины» объявила, что после трех¬
месячного перерыва вновь выходит «Руде право».
Объявление было помещено от имени типографов,
чтобы не усиливать непрекращающихся подозре¬
ний властей, что «Галло-новины» издают комму¬
нисты.
В начале 1934 года на шахте «Нельсон» Северочеш¬
ского угольного бассейна произошла одна из вели¬
чайших трагедий: в шахте погибли 142 шахтера. При¬
чиной их смерти был отнюдь не какой-либо естест¬
венный обвал — официальное расследование установи¬
ло, что взрыв не произошел бы, если бы в шахте не
скопились горы угольной пыли.
На место катастрофы немедленно выехали това¬
рищи из ЦК партии, депутаты-коммунисты, наши
журналисты, среди них и Юла. Ведь Северочешский
угольный бассейн был ему как родной край. Некото¬
рые из его друзей шахтеров работали и на «Нельсоне».
Юлой руководило не только профессиональное стрем¬
ление журналиста, но и просто человеческое желание
как можно скорее сообщить своим читателям о слу¬
197
чившемся. Я знаю, как он сдерживал себя (до сих
пор чувствую это по его статьям), чтобы не прибегать
к более резким и точным выражениям, которые так
и напрашивались, когда он писал. Знаю, как он все
время заставлял себя помнить, что пишет не для ком¬
мунистической газеты, а для органа типографов, ко¬
торый ни за что нельзя подводить под конфискацию.
И все же он не мог не разоблачать лицемерие чеш¬
ской и немецкой социал-демократических партий и
национальных социалистов: на словах они требовали
постепенной национализаций шахт и наказания ви¬
новников катастрофы, но бороться за это не собира¬
лись. С одной стороны, они фальшиво писали, что
«нельзя больше терпеть, чтобы вся прибыль от эк¬
сплуатации самых значительных природных богатств
страны попадала в частные руки нескольких семей
угольных баронов», а с другой — призывали общест¬
венность добровольно согласиться с тем, что «придется
еще потерпеть». О национализации же они вынуждены
были говорить лишь под давлением обстоятельств,
только потому, что шахтеры начали забастовку.
12 февраля 1934 года из Австрии пришла будора¬
жащая весть: венские рабочие восстали против фа¬
шизма! У многих из нас в первое мгновение сердца
забились от радости: значит, все же австрийская со¬
циал-демократия, которую называли «Двухсполо¬
винным интернационалом», поняв, к чему привела
немецкую социал-демократию политика уступок, вы¬
ступила против растущей опасности фашизма. Но
нет — только рабочие Вены и Линца поднялись с
оружием в руках против фашистской диктатуры. Пять
дней героически сражались они в Вене, прежде чем
их сломили во много раз превосходившие силы про¬
тивника, оснащенные тяжелой артиллерией, танка¬
ми, газами...
Юла бросился в Вену — он во что бы то ни стало
хотел все видеть сам, чтобы сообщить об этом чита¬
телям «Галло-новины». Ехать он мог опять-таки только
нелегально — заграничного паспорта у него не было.
Вернувшись, Юлиус под псевдонимом «Йозеф Па¬
вел» написал для «Галло-новины» две статьи: «Исто¬
198
рия пятидневной гражданской войны» и — с продол¬
жением в трех номерах — «Неделя, которая потряс¬
ла II Интернационал». Как он жалел, что не
выходит «Творба»,— там можно было бы напечатать
более обширный материал, а в «Галло-новины» при¬
ходилось писать сжато.
Пока полиция разыскивала Юлу по месту его
прописки, он мог спокойно бывать в редакции и ти¬
пографии. Но в один прекрасный день тайные агенты
посетили и типографию и редакцию. В редакции
о нем «ничего не было известно»; когда же агенты
заявились в типографию, судьбе стало угодно, чтобы
они нарвались прямо на Юлу. Но они этого так
и не узнали. Дело в том, что в типографии Юла
обычно ходил в спецовке и по виду ничем не отли¬
чался от рабочих. Когда агенты — кто не понял бы
с первого взгляда, что это именно они (хотя бы по
тому, что они всегда ходили парами),— спросили
Юлиуса Фучика, было бы идиотизмом признаваться,
что это он и есть. И Юла на весь наборный цех
крикнул: «Никто не видал Фучика?» И рабочие его
не выдали!
Работа редактором «Галло-новины» осложнялась
тем, что Юле нельзя было появляться в районе Дома
партии. Не мог он больше ходить и в кафе ИМКА.
Но ему необходимо было встречаться с коллегами,
советоваться с товарищами из «Руде право», из ЦК,
как лучше организовать работу своей газеты. Тогда
он выбрал кафе немного дальше от Дома партии, на
Длоугом проспекте — «Рокси» (впоследствии полу¬
чившее название «Париж») — и решил изменить внеш¬
ность. Он отпустил усы щеточкой, стал расчесывать
волосы на пробор и смазывать их бриллиантином —
теперь они лежали на голове как приклеенные.
Потом он купил у зятя темный костюм, который
превращал его в солидного господина. (Когда я впер¬
вые увидела Юлу таким, он показался мне похожим
на брачного афериста.) В таком виде, с очками на
носу, вошел он однажды в кафе «Рокси».
Это кафе было недалеко от редакции. Юла встре¬
чался здесь с Яном Крейчи, Иржи Силой, Йозефом
Рыбаком, Завишем Каландрой; здесь же проводи¬
лись редакционные совещания.
199
В «Рокси» был совершенно иной контингент посе¬
тителей, чем в «Народном кафе», в «Метро» или в
кафе ИМКА. В «Рокси» собирались главным образом
евреи-коммивояжеры. Здесь всегда можно было услы¬
шать множество анекдотов, с помощью которых они
скрашивали свои долгие путешествия в поездах. Юла
быстро познакомился со многими постоянными посе¬
тителями. Они почему-то приняли Юлу за прокурора,
так и стали к нему обращаться. «Прокурор так про¬
курор»,— решил Юла и попытался войти в новую,
столь непривычную для него роль. Он раздобыл трос¬
точку и стал носить на лацкане бутоньерку... Однаж¬
ды, знакомясь с кем-то, Юла должен был назвать
свое имя — он произнес первое же, которое пришло
ему в голову: д-р Мареш. Так он стал «паном проку¬
рором Марешем». В «Рокси» он написал не одну ста¬
тью для «Галло-новины». Но вот через полгода после
закрытия (17.5.1934 г.) вновь был разрешен журнал
«Творба», и Юла снова стал его главным редакто¬
ром, хотя и продолжал писать в «Галло-новины»; в
свою очередь сотрудники «Галло-новины» писали для
«Творбы».
Иногда с утра Юла писал в нашей небольшой ком¬
нате. В раскрытое окно, выходящее во двор, окружен¬
ный высокими доходными домами, доносились голо¬
са служанок, распевавших сентиментальные песенки,
перебранка дворничих, звуки гармошек, с которыми
ходили по домам безработные, вынужденные так за¬
рабатывать себе на хлеб.
Я уходила на службу, уходили и наши соседи —
Густа Бареш и его жена,— и квартира казалась вымер¬
шей. Чтобы Юла не чувствовал себя слишком оди¬
ноким, я завела разговор о радио: как было бы хорошо
купить приемник... Юла согласился, хотя оба мы
знали, что в кармане у нас пусто. И вдруг мне под¬
вернулся случай купить американский шестилампо¬
вый приемник — такой маленький, что я легко под¬
нимала его одной рукой. Я пришла в восторг. Стоил
он 2000 крон, и платить можно было в рассрочку.
Но Юла ужаснулся. Столько денег! Где нам их раз¬
добыть! Мне предложили взять аппарат на время,
200
на пробу. Юла не хотел об этом и слышать: он не
сомневался — уж если я принесу приемник домой,
то обратно его не отдам. Мне же хотелось доставить
ему радость. В общем, я его не послушалась и
принесла этот маленький «ящичек» — так окрестил
Юла наш приемник. Естественно, он у нас и
остался (вплоть до того момента, когда его забрало
гестапо).
Теперь настала Юлина очередь восторгаться. Ве¬
черами, до поздней ночи, пока одна за другой не
замолкали радиостанции, и ранним утром Юла слу¬
шал и записывал, удивляясь, как много стан¬
ций принимает наш на вид невзрачный аппара¬
тик.
В это время Юла писал для «Творбы» — и под
собственным именем и под псевдонимами («Йозеф Бар¬
та», «jef», «редакция», «Йозеф Павел» и др.). По¬
стоянными авторами журнала с мая по август 1934
года, когда Юла вел «Творбу», были 3. Каландра,
К. Тейге, И. Сила, Я. Крейчи, Й. Рыбак; печатались
в нем Ф. К. Вайскопф и Э. Э. Киш, которого перево¬
дила давняя его приятельница Ярмила Хаасова.
Вайскопфу и Кишу удалось бежать из гитлеровской
Германии и тем самым спастись от неминуемой
смерти: оба они были коммунисты, к тому же ев¬
реи.
Казалось прямо-таки невероятным, что Юла го¬
дами жил у меня без прописки и полиция его не
беспокоила. С точки зрения закона он считался пре¬
ступником, осужденным за то, что нападал с критикой
на буржуазное устройство чехословацкого государ¬
ства и расхваливал устройство советское, социали¬
стическое.
О нашей квартире знали немногие товарищи жур¬
налисты. Как же было полиции пронюхать про Юлин
адрес? А когда он изменил и внешний облик, его не
узнавали даже близкие друзья, если они до этого
долго его не видели. После работы я заходила к нему
в «Рокси», и мы сидели там вместе, вместе выходили
и возвращались домой. Казалось, он в относительной
безопасности. Только в последнее время, перед тем
201
как Юла снова должен был ехать в СССР, на углу
нашей улицы торчал незнакомый человек. Это обстоя¬
тельство ускорило Юлин отъезд.
Однажды вечером мы увидели на улице следую¬
щую картину: какой-то сержант подозвал с проти¬
воположной стороны солдата, который шел со своей
девушкой и так увлекся ею, что, не заметив сержанта,
не отдал ему честь. Это считалось большим прегре¬
шением. Сержант приказал парню показать штык —
по его номеру можно было установить личность
солдата. Такая муштровка, такая мелочность сер¬
жанта взбесила Юлу. Пока солдат вытаскивал из
ножен штык, а сержант лез в карман за блокнотом,
Юла — человек штатский, да еще разыскиваемый по
суду, рисковавший тем, что его могли узнать,—
подошел к ним уверенным шагом и, отослав солдата
в сторонку, приказал сержанту на следующий день
явиться к восьми утра в 5-й полк с рапортом к
майору Марешу. Сержант был до того сбит с толку
решительным действием «майора Мареша», что встал
перед ним, штатским, навытяжку и ответил: «Есть!»
Затем Юла его отпустил, а удивленного солдата
отправил догонять девушку.
После «варфоломеевской ночи» в фашистской Гер¬
мании (30.6.1934 г.), когда по приказу Гитлера были
убиты его ближайшие друзья — функционеры СА *,—
высказывались предположения, что Гитлеру без по¬
мощи СА не продержаться и он недолго останется у
власти. Юла задумал разобраться во всем этом,
своими глазами увидеть, что творится в Германии.
Фантастическая идея! Каждый, кому он рассказал бы
об этом, несомненно, счел бы его сумасшедшим. Ком¬
мунист, без заграничного паспорта, разыскиваемый
полицией на родине, собирается в гитлеровскую
Германию! И все же он это сделал, взяв на несколько
дней отпуск под предлогом поездки к родителям в
Пльзень. Это звучало правдоподобно. А ведь по той
же железной дороге, которая ведет в Пльзень, можно
* В гитлеровской Германии — штурмовые отряды, штурмовики
(Sturmabteilungen, SA).
202
доехать и до Мюнхена. Единственным «документом»
Юлиуса было удостоверение члена Клуба чехосло¬
вацких туристов на имя д-ра Карела Мареша.
Дорог и тропок из Чехословакии в Германию и
обратно, по которым ходили туристы на основе со¬
ответствующего соглашения, было много. В Крко-
ношах, в Крушных горах, на Шумаве иной турист и
не заметит, как очутится в Германии. Так трудно
ли было Юле, знавшему все приграничные дорожки
не хуже контрабандиста, перейти границу? Однако
в Германии уже второй год у власти были гитлеров¬
ские фашисты, и Юла понятия не имел, как они отно¬
сятся к иностранным туристам. Но свое намерение
он осуществил. Юлиус выехал 8 июля 1934 года.
Все, что он видел и слышал в Германии, он описал в
трех номерах «Творбы» под заголовком «Путешествие
в Мюнхен».
Впервые в истории чехословацкой коммунисти¬
ческой печати была учреждена должность постоянно¬
го корреспондента «Руде право» в Москве. Первым
таким корреспондентом стал Фучик. Правда, «Руде
право» и прежде печатала статьи и репортажи наших
журналистов, побывавших в СССР, но эти журнали¬
сты не были постоянными корреспондентами, и мате¬
риалы публиковались нерегулярно.
Мы решили еще съездить в Пльзень, чтобы Юла
простился с родными перед разлукой — кто знает,
сколько она продлится. Было время каникул, начало
августа, и в Хотимерже собралось все семейство
Фучиков. Долго не могли они досыта наговориться
обо всех своих радостях и заботах... Юла хотел по¬
прощаться и со своей любимой Шумавой. Вера тоже
загорелась пойти с нами, и мать, которая никогда не
отпускала ее далеко от дома, теперь доверила ее Юле.
В Квидле, в жандармском отделении, сделали отметку
на наших туристских удостоверениях, и мы получили
право три дня свободно бродить в пограничной зоне
между Бучиной, Чешской Кубицей и Фурт-им-Вальде
в Германии. Юла всегда надевал в походы коричневую
кожаную куртку, и вот, когда мы поднялись на вер¬
шину Роклана (уже в Германии) и встретили немцев,
203
те приветствовали нас, вскинув руку, возгласом
«хайль Гитлер!». Мы отвечали им простым «гутен
таг» и уловили недоумение в их глазах. Очевидно,
они приняли Юлу (из-за его куртки) за одного из
своих.
Сколько километров прошли мы по диким горным
склонам! Зато какие сказочные картины открывались
перед нами! Юла умел увидеть и летящие облака, и
старую стройную ель, и журчащий ручеек, и порос¬
ший мхом камень, и порхающую бабочку.
25 августа 1934 года Юла расстался с Чехосло¬
вакией. С нелегальным паспортом он легально выехал
в СССР — через гитлеровскую Германию. Руко¬
водство «Творбой» перешло к товарищу Й. Ры¬
баку.
В день моего рождения (28 августа) Юла никогда
не забывал преподнести мне цветы и какой-нибудь
подарок. Это меня всегда трогало. В своей семье я
не знала такого внимания.
На этот раз вместо цветов и подарка я получила
открытку из Берлина, подписанную «Маржак»,—
по почерку я узнала Юлу.
В Москве у Юлиуса сначала не было квартиры,
его временно поселили в общежитии. «Спать я ло¬
жусь в три часа утра (ничего себе времечко), а встаю
в десять» (письмо от 3.9.1934 г.). Однако через месяц
вопрос с его жильем был решен: он получил номер
на втором этаже гостиницы «Европа» (на Неглинной
улице). Номер не был роскошным, но по тем време¬
нам невообразимого жилищного кризиса в Москве
казался великолепным; удобно было и то, что гос¬
тиница находилась в самом центре города, и притом
в тихом месте.
В первом же письме Юлиус рассказывал мне, что он
увидел в Москве после четырех лет отсутствия; пере¬
мен было много. Выросли новые дома, исчезли оче¬
реди за хлебом, в магазинах появились разнообраз¬
ные товары, о которых четыре года тому назад нельзя
было и мечтать. Но главную перемену Юлиус уви¬
дел в том, что основное внимание сосредоточивалось
уже не на новых заводах или совхозах, а на человеке
204
как личности. Четыре года тому назад Юла видел
здесь человека как бы в тени гигантских заводов,
будто написанного одной краской, в общих чертах.
А теперь люди «выбились из-под земли, где они за¬
кладывали основы новой жизни, на свет... Я довольно
долго бродил здесь, ничего не понимая,— и вдруг
меня словно озарило. И я сейчас выражаюсь бес¬
связно — всего этого слишком много, и все невероят¬
но сложно. Ведь к этому, видимо, нужно отнести и
классицизм в архитектуре, и проявления мещанства,
которые сначала приводили меня в ужас; но они —
скорее выражение жизнерадостности этого исполин¬
ского, почти всесильного ребенка, уже вырастающе¬
го из детства. Выразить совокупность всего этого—
совсем не легкое дело. А мне ужасно хочется спра¬
виться...»
Он прожил в СССР уже четыре недели, но ничего
еще не написал для «Руде право». В редакции были
недовольны. Что же это такое, чем он там занимается,
о чем думает? — жаловался на Юлу главный редак¬
тор Будин.
А ему непросто было писать об СССР. Как, с ка¬
кой стороны подступиться? Юлиус считал, что он не
может быть просто комментатором советских газет.
Ему хотелось найти свой способ подачи информации.
И не честолюбие в нем говорило, а желание сделать
как можно больше. Ему важно было приблизить
Советский Союз к нашим трудящимся.
А редакция торопила Юлиуса, который все еще
искал свой «ключ». Он начал писать о самых разных
вещах. Написал статью, в которой высказал свое
отношение к тому, что он увидел в СССР после че¬
тырехлетнего отсутствия. Затем послал материал в
«Галло-новины» о Северном морском пути, о совет¬
ском спорте, о подготовке к празднованию годовщины
Октябрьской революции и снова о спорте — на этот
раз о футболистах, выезжающих в Чехословакию,—
и снова о подготовке к празднованию 17-летия Октяб¬
ря. Редакция «Руде право» засыпала товарища Га-
кена, представителя КПЧ в Коминтерне, жалобами
на то, что Юлиус ничего не делает. Я тоже сердилась,
что Юла мало пишет. Я скучала о нем. А он перечис¬
лял мне в письмах, сколько материалов он уже послал
205
для нашей печати, и отстаивал мнение, что хорошая
информация об СССР требует основательной подготов¬
ки. Сколько можно работать в такой спешке? И ка¬
кую ценность имели бы наскоро написанные заметки?
Тогда возникло и первое недоразумение между
Юлиусом и его хорошими друзьями — К. Тейге и
архитектором Я. Крейцаром. Тейге считал, что в
СССР расцветают мелкобуржуазные вкусы. А Крей-
цар, уехавший в Москву, так как не мог получить
работу в Чехословакии, критиковал использование
в советской архитектуре колонн ионического ордера,
хотя сам включал их в свои проекты. За это-то и
упрекал его Юлиус: на работе в Москве Крейцар
молчал, а в Прагу слал «обличительные» письма.
Юлиус понимал, что, работая в СССР, он должен
сохранять тесную связь с родиной. Просил меня по¬
мочь ему, ждал от меня критики — он опасался, что
без критики с нашей стороны он может, даже против
воли, начать писать так, что его уже с трудом поймут
в Чехословакии. «Жить долго в Советском Союзе,
проникнуть вглубь, стать участником здешней жизни
и при этом заставлять себя смотреть на все глазами
человека из капиталистического мира — действи¬
тельно трудная задача!» И он ждал критики своих
статей от меня, так как не очень надеялся получить
ее из редакции, где вечно не хватало сотрудников, так
что вряд ли кто-нибудь из них нашел бы время раз¬
бирать его статьи и репортажи...
Юлиус напряженно искал формы выражения
своих мыслей, чтобы рождающаяся в СССР социа¬
листическая действительность стала понятнее чехо¬
словацким трудящимся. Попробовал отразить это в
кратких заметках, но они показались ему чем-то
несерьезным. Пробовал писать репортажи, рассказы,
очерки. Но редакция требовала, чтобы он присылал
материалы чаще, а репортажи и очерки невозможно
писать каждый день. Юлиус не желал, чтобы его
информация об СССР походила на черно-белую фо¬
тографию. Он хотел правдиво и красочно изобра¬
жать всю сложность строительства нового мира,
первого в истории человечества,— нового мира, со¬
зидаемого людьми, еще не освободившимися от насле¬
дия прошлого, живыми людьми с их достоинства¬
206
ми и недостатками, укоренившимися в них за века
угнетения.
Это был нелегкий труд. Через шесть недель после
приезда в СССР Юла признавался мне в письмах: «Я ду¬
мал, что овладею материалом быстрее, чем получает¬
ся. Я все еще ползаю по поверхности, и только по¬
пытаюсь копнуть поглубже, как наталкиваюсь на
такие сложности, что совершенно в них запутываюсь.
Отношения между людьми проясняются, но как
это делается, пути, ведущие к этому... — все неве¬
роятно сложно» (14.10.1934 г.). «... Настоящий жур¬
налист обязан не только докопаться до самой не¬
приметной детали, но и определить ее место в кругу
целого комплекса более обширных проблем...»
(6.10.1934 г.)
Он поставил себе целью посылать по две инфор¬
мации ежедневно, раз в неделю — статью в воскрес¬
ный номер «Руде право», статью в «Галло-новины»,
статью в «Творбу» или «Свет праце» и еще колонку
еженедельного обозрения. Такого объема работы хва¬
тило бы по меньшей мере на двух-трех корреспон¬
дентов. Сначала он выполнял свой план, да при этом
еще много занимался и читал. Но в той же мере, что
и книги, ему нужны были живые люди — не умел он
только сидеть за письменным столом. Его тянуло на
заводы, на стройки, в магазины, на выставки в
театры и кино, в квартиры рабочих — короче, он
стремился познать реальную жизнь, о которой
не вычитаешь ни в одном журнале, ни в одной
книге.
Юлиус регулярно ходил на партийные собрания
кондитерской фабрики «Большевик». Он встречался
с чехословацкими рабочими, которые вместе с де¬
сятками тысяч рабочих со всех концов Советского
Союза работали на строительстве московского метро.
Интересны воспоминания о тех временах Полины
Афанасьевой из Москвы — она была секретарем отде¬
ла печати Коминтерна, в котором работали иностран¬
ные корреспонденты коммунистической прессы, в их
числе и Юлиус. Полина была комсомолкой, а все
комсомольцы, как и члены партии, помогали строить
метро. Нередко ходил с ними на субботники и Юлиус,
таскал доски и бревна. «Как увидит, бывало, что мы,
207
девушки, тащим что-нибудь тяжелое, сейчас заберет
у нас, сам понесет. Из Коминтерна ходили на суб¬
ботники еще товарищи Мануильский, Вильгельм Пик
и другие известные деятели. Помню, однажды подо¬
шел к ним Фучик и подставил плечо под бревно, ко¬
торое они несли, и, так как он был выше ростом,
бревно поднялось у них над головой. Товарищ Ма¬
нуильский, шедший впереди, испугался, а товарищ
Пик громко захохотал».
Однажды осенним вечером, настроив наш радио¬
приемник на Москву, я услышала такой знакомый
звучный баритон. Да, я не ошиблась — это голос
Юлиуса! Я поймала себя на том, что обвожу глазами
комнату — где же он прячется... Ах нет, не видел
он ни удивления моего, ни разочарования. А в ком¬
нате по-прежнему звучал его голос, доносивший¬
ся из невозможной дали, и обращался он не ко
мне...
То была еще одна обязанность, возложенная на
него: вести передачи из Москвы на чешском языке.
Заведующая отделом вещания на заграницу товарищ
Фрумкина как-то заметила, что в дикторскую студию
Юлиус взял с собой только небольшой листочек.
Когда он вышел, Фрумкина спросила, почему он так
долго говорил. И к ее неописуемому удивлению, он
ответил, что на листке он набросал только тезисы
выступления, а текст импровизировал перед микро¬
фоном. Этим он заслужил в глазах Фрумкиной ре¬
путацию лентяя, и все же он ей нравился: ей были
симпатичны люди с творческой жилкой. В другой раз
он устроил «милый» сюрприз известному впослед¬
ствии драматургу Куршу, который тогда был дик¬
тором чешского вещания в Москве: Юлиус подсунул
ему текст, отпечатанный на машинке, где западала
буква «а». Много лет спустя Курш вспоминал, как
он взмок, читая этот текст... Юла говорил, что каж¬
дая шутка чего-нибудь да стоит, даже самая малень¬
кая — два крейцера. Самым неприятным для Юлиуса
было общение с людьми, которые являют собой
воплощенную серьезность и страдают полнейшим
отсутствием чувства юмора.
208
К концу второго месяца пребывания Юлиуса в
Москве туда на празднование годовщины Октябрь¬
ской революции приехала чехословацкая делегация.
Было решено, что Юлиус будет ее сопровождать. Он
встретил это решение с нескрываемой радостью:
одной Москвы ему было мало для работы — она
хоть и столица Советского Союза, но все же не весь
Советский Союз. С делегацией он побывал в Харь¬
кове, Ростове, Ленинграде и Негорелом *. В некото¬
рых из этих городов он уже бывал в 1930 году, но ему
было интересно посмотреть, что там с тех пор изме¬
нилось. «Может быть, эта поездка и даст какие-ни¬
будь результаты»,— писал он мне.
Прошло три месяца, как Юла жил в СССР, и сно¬
ва он начал досадовать, что редакция «Руде право»
требует все новых материалов. Сердился, что по¬
сланные им статьи не опубликованы. Жалел, что
никто из «Руде право» не слушает его радиорепорта¬
жей из Москвы, которые можно было бы перепечаты¬
вать. «Если говорить о моей главной работе за эти
три месяца, то порой мне кажется, что я вообще не
нужен»,— писал он 14 ноября 1934 года. А между
тем «Руде право» и «Галло-новины» опубликовали за
эти три месяца 30 его статей, репортажей и очер¬
ков.
«И по твоим письмам, Густина, вижу я это, и
сам я недоволен и несчастен оттого, что плохо ра¬
ботаю. Но ведь дело, честное слово, не в моей
воле, точнее, не в недостатке воли — виновата
моя неспособность. Ну просто не умею. Неприятно
сознаваться в этом, но факт есть факт... Конечно —
сколько-то веры в свои силы у меня еще есть,—
я не хочу сказать, что не умею вообще. Но мне
еще надо учиться. Сколько я тебе ни писал, каж¬
дый раз высказывал надежду, что в ближайшее
время все пойдет лучше, но это, видно, сложнее,
чем я представлял себе, хотя ты превосходно
знаешь, что я еще в Праге предвидел большие
сложности. Мне очень помогла поездка с деле¬
гацией. Одной Москвы недостаточно для того, что¬
* Пограничная станция на старой границе между СССР и Поль¬
шей.
8 г. Фучикова
209
бы узнать Советский Союз... Но ничего, надеюсь,
что в конце концов сумею убедить их (редакцию
«Руде право». — Г. Ф.), что не надо ругать меня
за два месяца, которые дадут материала года на
два...»
Члены чехословацкой коммуны «Интергельпо»
пригласили Юлиуса во Фрунзе, чтобы он написал
о них книжку к десятой годовщине основания
коммуны. Юла принял приглашение с восторгом.
Но эту поездку в Киргизию он хотел объединить
с посещением двух других советских среднеазиат¬
ских республик — Узбекской и Таджикской.
Я не знаю точно, когда он отправился в Среднюю
Азию, но первой весточкой об этом путешествии был его
репортаж, написанный в поезде и отправленный из
Оренбурга. Из него мы узнаем, что ему предстояло
еще пять суток пути — 3300 километров поездом. Он
не сидел без дела: взял интервью у одной из
известных в то время советских певиц, Тамары Цере¬
тели, которая ехала в том же вагоне. Ехала она в
Самару по приглашению рабочих электростанции.
Нам в то время было просто непонятно, как это рабо¬
чие могут приглашать к себе крупнейших артистов.
Дальше последовал его репортаж от 25 декабря
1934 года— о рождестве на Аральском море.
Поезд шел уже по земле Азии, и Юла успел пере¬
знакомиться со своими спутниками — и с теми, что
ехали от Москвы, и с теми, что садились на промежу¬
точных станциях. Это были люди, воспитанные
уже при социалистическом строе, но встречал он
и людей старых взглядов. Ехали с ним и работники
из северных приморских районов, соскучившиеся
по белым березам, по морю. Познакомился Юла
и с молодоженами — у них был граммофон, и они
целыми днями без передышки ставили одну и ту же
пластинку. Юла танцевал с молодой женщиной в
узком коридоре вагона и узнал от нее, что она
ветеринар, а ее муж — агроном, что они получили
направление в один из дальних совхозов, где-то у
подножия Памира, а граммофон им подарили
друзья, уже имевшие опыт работы в таких местах и
210
знавшие, каково жить далеко от Москвы, от театров,
кино, вообще от культуры. И Юла, в душе вознена¬
видевший было этот граммофон, стал испытывать к
нему нечто вроде уважения.
Поезд приближался к Ташкенту, столице Узбек¬
ской ССР, где Юлиус уже был несколько лет назад.
Он приехал тогда во время рамазана — девятого
месяца лунного календаря, в течение которого верую¬
щие не едят и не пьют от восхода до захода солн¬
ца. Тогда Юла увидел, как много еще верующих
среди узбеков. Теперь, спустя каких-нибудь четы¬
ре с половиной года, он убедился, сколько лю¬
дей освободились от религиозных предрассудков.
В ташкентской библиотеке он нашел старую, но
необыкновенно интересную книгу, вернее сказать,
доклад, прочитанный в прошлом веке на заседа¬
нии Лондонского географического общества доволь¬
но известным венгерским ученым Армином Вамбери,
который, переодевшись дервишем, совершил пол¬
ное приключений путешествие в мусульманские го¬
рода Хиву, Бухару и Самарканд, знаменитые в те
времена религиозным фанатизмом. Юлиус читал эту
книгу не отрываясь в ташкентской чайхане, где на
ковриках сидели по-восточному узбеки и, хотя снова
было время рамазана, весело попивали зеленый
чай.
Средняя Азия была Юлиусу как-то блилее, чем
средняя Россия, хотя среднеазиатский образ жизни,
обычаи и традиции весьма далеки от европейских.
Но он лучше понимал эти республики, возможно, по¬
тому, что численность их населения была невелика,
а также по причине стремления народов Средней Азии
к национальной свободе, которую они обрели только
при Советской власти. И еще потому он лучше чувство¬
вал Среднюю Азию, что здесь, ему казалось, гораздо
заметнее было социалистическое строительство: раз¬
личие между недавним прошлым и сегодняшним днем
было куда разительнее, чем в центральной России.
И здесь, в Средней Азии, Юле было легче и лучше
писать краткие материалы, нужные для газет с их
ограниченным объемом.
После Ташкента Юла собирался сначала съез¬
дить в Самарканд и Бухару (Узбекистан) и в Душан¬
8*
211
бе (Таджикистан), но потом он изменил свой план:
ему захотелось проехать по этим местам позднее, со
мной. А пока он отправился в Андижан, лежащий
близ хребта Терскей-Алатау, а оттуда через Ферган¬
скую долину — в Шерихан. Из Андижана он писал
о промышленном центре, который будет построен в
Алмалыке. Четверть века спустя, когда Юлиуса
уже давно не было с нами, я побывала в современном
индустриальном Алмалыке, и мне казалось, что все
эти заводы работают там испокон веков: с такой есте¬
ственностью проходили мимо их стен, с такой есте¬
ственностью трудились в них люди — пожилые и
молодые, рабочие и инженеры. И таким же естествен¬
ным считали они, видно, даже дым высоких фабрич¬
ных труб, и свои давно обжитые дома современного
типа, да и самих себя — словно узбекские высшие
школы с незапамятных времен выпускали узбеков-
инженеров. А ведь когда Юлиус был в Средней Азии
во второй раз, первому в истории Узбекистана уни¬
верситету исполнилось всего два года и в республике
еще проводилась ликвидация безграмотности.
Однако главной задачей Юлы было, конечно, не
просто путешествие по Средней Азии, а сбор материа¬
лов о чехословацкой коммуне «Интергельпо». По¬
этому из Ферганской долины он вернулся в Ташкент,
чтобы оттуда выехать во Фрунзе, куда он добрался
в туманном январе 1935 года. Товарищ Самуэль,
тогдашний председатель «Интергельпо», поселил его
у себя в квартире. Записные книжки Юлы говорят о
том, что уже на другой день вечером он советовался
с активистами коммуны о том, какой должна быть
книжка об «Интергельпо». «Высказались все — и все
за роман».
Юла начал «исповедовать» членов «Интергель¬
по» — словаков, чехов, венгров, немцев, киргизов —
об их прежней жизни. За девять дней он записал
биографии, порой прямо-таки фантастические, двадца¬
ти трех человек.
Возвращаясь в Москву из Фрунзе, Юла еще в
поезде набросал план книги и наметил образы буду¬
щих героев. Написал и тезисы посвящения: «Из
окна поезда еще видны горы. Потом степь. Аральское
море. Степь. Барханы, степь. А когда за Бузулуком
212
появляются небольшие холмы, деревья, кусты на скло¬
нах неглубоких ложбин, мимо которых мы проез¬
жаем, когда в вагон долетает запах хвои, устилающей
дороги, как в стране, откуда вы приехали,— я на¬
чинаю писать легенду о вас, бойцы и хозяева «Интер-
гельпо»...»
Из Москвы Юлиус писал мне: «Я привез из Азии
уйму материала, поистине прекрасного материала,
из которого, если хорошо поработать, получится чу¬
десная книжка... то, что я собрал раньше и что я
хотел собрать во время второго путешествия в Сред¬
нюю Азию,— материал для романа совершенно осо¬
бого рода...»
Юлиус собирался писать книгу об «Интергельпо»
не только по просьбе товарищей, но главным образом
потому, что давно обдумывал ее, давно вынашивал
ее замысел — еще со своей поездки в Среднюю Азию
в 1930 году. В первом издании его книги «В стране,
где наше завтра является уже вчерашним днем»
он отметил даже, что это — первая часть. Побывав в
Средней Азии второй раз, Юлиус еще глубже понял,
какое значение имеет «Интергельпо» для лучшего
постижения различия между Советским Союзом и
капиталистическими странами. Это стало ясно ему
из биографий членов коммуны и из истории создания
самой коммуны. В длинном письме ко мне он изложил
план новой книги: из Чехословакии в отсталую Кир¬
гизию выезжает группа рабочих разных националь¬
ностей строить свой кооператив, а вместе с ним и
промышленность Киргизии. Едут они не потому, что
были безработными, а по разным соображениям:
одни видели в СССР новую Америку, других манили
приключения, третьи были коммунистами и хотели
научить отсталых киргизов строить социализм. Они
приехали на голое место. Им приходилось преодо¬
левать тяжелейшие препятствия: нехватки всякого
рода, болезни; умирали дети... Советская власть,
правда, помогала коммунарам, но все же кое-кто
Еернулся в Чехословакию. Остались самые стойкие—
коммунисты, прошедшие через забастовки, через
декабрьские бои в нашей стране, через войну, плен
и революцию в России, через Венгерскую коммуну.
Остался и тот, кто думал найти в Киргизии вторую
213
Америку: он усердно, долго трудился в «Интер¬
гельпо» с одной целью: стать миллионером; но потом
понял, что нет для него жизни вне социалистического
коллектива — он стал коммунистом. Остались и дру¬
гие рабочие из капиталистической страны, теперь
они — хозяева богатой «Интергельпо», люди социа¬
листической советской Киргизии. Вместе с тем Юла
хотел показать превращение прежней царской ко¬
лонии в советскую республику, объяснить, почему,
в каких условиях «иностранцы», приехавшие учить
киргизов строить социализм, сами здесь только учи¬
лись социализму. Показать, как меняется вся страна.
В пустыне, где члены «Интергельпо» когда-то по¬
строили свой первый примитивный кирпичный за¬
водик, теперь высятся многие предприятия ком¬
муны.
«Кочевники спустились с гор посмотреть на эти
чудеса — и сами сделались мастерами. Люди, еще
покупавшие жен, преподают политграмоту. Басмачи,
еще в 1931 году воевавшие против Советской власти,
сейчас строят дороги в горах, чтобы соединить с ми¬
ром места, тысячелетиями отрезанные от него,—
на высоте шести тысяч метров».
Оказалось вдруг, что эта бедная страна Кирги¬
зия, единственное богатство которой составляли
горные пастбища,— богатейшая земля с громад¬
ными запасами угля, нефти, серы, ртути, урана
и т. д.
В своей книге Юлиус хотел написать и о людях,
не вынесших испытаний, связанных со строитель¬
ством социалистической Киргизии и вернувшихся в
Чехословакию. Только в воспоминаниях их родина
процветала, а вернулись они во времена тяжелого
экономического кризиса. Во Фрунзе им приходилось
работать не по специальности, к тому же иногда
они трудились и по двенадцать часов в сутки. И, воз¬
вратившись в Чехословакию, они начали клеветать
на СССР, однако это им не очень-то помогло: не было
для них работы ни по профессии, ни восьмичасовой,
ни двенадцатичасовой, ни двухчасовой — просто ни¬
какой! «Блага цивилизации», представлявшиеся им
в мечтах, обернулись жесточайшей безработицей,
голодом, нищетой. Тогда они стали слать письма в
214
процветающую «Интергельпо» с просьбами принять их
обратно.
Это должна была быть книга без «нарочно при¬
думанного».
Но, чтобы написать ее, Юле надо было узнать
и горную Киргизию, жизнь в горных кишлаках, и он
собирался еще месяца на три съездить в Киргизию и
Таджикистан. И в это путешествие он пригласил
меня, предупредив о некоторых трудностях пути —
например, от Нарына до Оша придется ехать вер¬
хом — «иной вид транспорта здесь пока невозможен».
(В 1967 году киргизские товарищи везли меня через
горные перевалы, от Фрунзе до Оша, на автомо¬
биле по широкому шоссе. Высота была местами
больше двух тысяч метров, и ехали мы со скоростью
110 километров в час.)
В конце января 1935 года Юлиус вернулся в
Москву — и надежды на свободное время для созда¬
ния книги растаяли, как весенний снег.
Редакция «Руде право» постоянно теребила своего
корреспондента. А он не умел работать кое-как —
это было не в его характере. И ему не хватало связи
с родиной. Никто ему не писал, даже я.
«Я все время мечусь между тем, что, по-моему,
я должен бы делать, и тем, что от меня требуют.
Посылаю материалы, не зная, как их принимают у
вас, и меня очень мало утешает, что здесь говорят,
будто я пишу хорошо...»
Из этого порой совсем безутешного настроения
его выводили письма чехословацких радиослуша¬
телей, которые все чаще стали приходить в чехосло¬
вацкую редакцию Московского радио. Эти письма
были очень дороги Юлиусу: ведь они означали, что
его работа нужна на родине. В письмах было мно¬
го вопросов — в первую очередь о жизни советских
рабочих. На эти вопросы Юла отвечал по радио
так, словно беседовал с невидимой аудиторией. Что¬
бы сделать свои ответы более интересными, он заду¬
мал почерпнуть материал для них не только в сто¬
лице СССР, но и в тех местах, которые по промыш¬
ленным предприятиям походили на те города Чехо¬
словакии, откуда поступали письма.
И в марте 1935 года Юлиус поехал в Горький, на
215
автомобильный завод, чтобы ответить на вопросы ра¬
бочих автомобильного завода в Млада-Болеславе;
текстильщикам Находа он собирался ответить при¬
мерами из жизни иваново-вознесенских ткачей.
В Горьком он собрал столько материала о советской
демократии, что использовал его и для радиопередач,
и для «Руде право»... Все началось с поисков путево¬
дителя по Горькому. Юла безрезультатно обошел все
книжные магазины, пока один старый букинист не
предложил ему семидесятилетней давности издание —
книжку «Волга от Твери до Астрахани». Юлиус сна¬
чала не хотел брать ее — слишком уж она устарела.
«Ничего, любопытно будет сравнить.» Юла купил
книгу и, листая, все больше заинтересовывался тем,
как описан был в ней Нижний Новгород — нынеш¬
ний Горький. Порой он сам себе казался неким паном
Дандой, жизнерадостным пражанином, который много
лет назад отправился на прославленную нижего¬
родскую ярмарку, порою — современным паном Дан¬
дой, который глазам своим не верит: ведь от Ниж¬
него Новгорода не осталось и следа.
В то время я готовилась ехать к Юле. Если бы я
согласилась на его предложение — отправиться в
трехмесячную поездку по Средней Азии,— мне приш¬
лось бы уйти со службы и отказаться от нашей квар¬
тиры. А я знала, что Юла в Москве останется макси¬
мум на год — на два, а потом вернется, и что
тогда делать без жилья, без работы — ее в те времена
найти было трудно. И я решила поехать в СССР на
более короткий срок. После долгой волокиты и зат¬
руднений — хотя в 1934 году Чехословакия, одной
из последних, признала СССР — мне наконец вы¬
дали паспорт, и в двадцатых числах апреля я вы¬
ехала в Москву. Я надеялась, что Юлиус встретит
меня на станции Негорелое, как он мне обещал.
Я даже подумала, что советские пограничники пря¬
чут его от меня — Юлы не было ни на вокзале, ни в
таможне. Пришлось мне ехать одной. Но у меня не
было ощущения, будто я еду по чужой, незнакомой
стране. Я знала, что в СССР не буду покинутой,
предоставленной самой себе, даже если бы Юлиуса
216
не оказалось и в Москве. Это же чувство я испытывала
и в первое посещение СССР, и оно никогда меня не
обманывало, в какой бы советской республике или
городе я ни находилась. Я езжу в Советский Союз
как к самым дорогим друзьям, хотя со многими людь¬
ми встречаюсь впервые. Это удивительное чувство
совершенной безопасности, когда знаешь, что тебя
никогда не оставят в беде, что всегда и везде найдешь
друзей, что бы с тобой ни случилось...
Юла встретил меня в Москве на вокзале. Я была
несколько удивлена его видом: словно это уже не тот
беспечный, веселый Юлек, словно он изменился за те
восемь месяцев, что мы не виделись, словно вырос и
посерьезнел. Вскоре я поняла, отчего это: на нем
было коричневое кожаное длинное — ниже колен —
пальто, оно-то как бы и придавало ему солидности.
Пальто это ему подарили в «Интергельпо». Но Юла
и впрямь стал будто серьезнее. Или он оттого меньше
смеялся, что потерял один зуб? Однако вскоре я
убедилась, что он вовсе не утратил врожденного
чувства юмора и мальчишеских манер, несмотря
на свои тридцать два года. Да и что это за воз¬
раст: самые «продуктивные» годы только начина¬
лись.
На деньги, которые ему завещала бабушка, мать
композитора Юлиуса Фучика, я купила Юле пишу¬
щую машинку. Пишущая машинка, которая сегодня
есть у каждого журналиста, была тогда для нас не¬
доступной роскошью. И еще я привезла Юле часы —
кстати, первые часы в его жизни. С ними, правда,
ему пришлось вскоре расстаться. Когда я в 1960 году
сказала советским студентам, что у Юлиуса не было
фотоаппарата, один из них удивленно воскликнул:
«Почему же ему не дали наши?» Нелегко было этому
пареньку понять, что в 1935 году в СССР практиче¬
ски не было никакой оптической промышленности —
не то что теперь: фотоаппарат можно увидеть чуть ли
не у каждого прохожего.
Мы жили в гостинице «Европа». Это был все тот
же типичный гостиничный номер — даже воздух в нем
какой-то специфически гостиничный. Но Юлиус про¬
водил там очень мало времени, только ночевал.
Писал он обычно в гостинице «Люкс» у Озриных — у
217
них была большая библиотека, Юла дополнял ее и
своими книгами. Его любовь к книгам не ослабела и в
Москве, наоборот. Впервые в жизни он мог себе
позволить свободно тратить деньги — работа его
хорошо оплачивалась — и покупать сколько угодно
книг. Жаль, что не сохранилась Юлина московская
библиотека, но ведь во время войны погибли или
затерялись и куда большие ценности.
На улице Горького у Юлиуса был уже знакомый
букинист, оставлявший для него экземпляры давно
разошедшихся изданий. Мы купили у него полное
собрание сочинений Есенина, которого Юла очень
любил. (Когда я везла в Прагу некоторые Юлины
книги, мне пришлось немало поспорить с таможен¬
никами Польши Пилсудского, намеревавшимися их
конфисковать. В конце концов их забрало геста¬
по...)
Мы с Юлой должны были поехать на юг. Но вскоре
после моего приезда в Москву на празднование 1 Мая
прибыла чехословацкая делегация. Юлиусу пред¬
ложили ее сопровождать, и он согласился. Пока деле¬
гаты были в Москве, я всюду ходила с ними. И с
ними же — впервые в жизни—стояла 1 Мая на Крас¬
ной площади, на трибуне рядом с Мавзолеем. С 10 ча¬
сов утра и до 5 часов вечера длился праздник на Крас¬
ной площади: проходили части Красной Армии, вете¬
раны гражданской войны, рабочие. И дух захватыва¬
ло при мысли, что эти люди, испытывавшие недоста¬
ток во всем — в оружии, в продовольствии,— побе¬
дили в жестокой схватке с буржуазией в семнадцатом
году и в последующие годы... Как вообще могла вы¬
стоять молодая Советская Республика? Тем полнее
было наше восхищение, тем яснее мы сознавали,
насколько жизнеспособна, бессмертна идея, пустив¬
шая в СССР такие глубокие корни, что не было силы,
способной их выкорчевать.
Вместе с делегацией я посещала московские заво¬
ды, театры, музеи. Я познакомилась с московскими
друзьями Юлиуса — товарищем Черниным, товари¬
щем Фрумкиной из отдела вещания на заграницу
Московского радио, с Идой Радволиной (с ее
мужем, Драганом Озриным, я познакомилась еще в
Праге, где он учился), с греческим журналистом
218
Грипосом и многими другими чудесными людьми,
настоящими коммунистами.
Все делегации, съехавшиеся на празднование
1 Мая 1935 года в Москву, принял «всесоюз¬
ный староста» М. Калинин. Для делегатов это собы¬
тие имело первостепенное значение. В Доме Союзов,
где происходила встреча, собралось свыше двух¬
сот делегатов из 16 стран Европы, из США и из
Африки. Никогда не забуду, как товарищ Калинин,
руководитель верховного органа Советской власти —
Председатель ЦИК СССР,— спокойно ждал запазды¬
вавших делегатов. Он сидел на сцене просто одетый,
без орденов. Седая бородка делала его похожим на
профессора. Когда все собрались, делегаты стали
задавать вопросы, а он отвечал ясно, откровенно,
без дипломатии, хотя вопросы подчас были весьма
острые.
Юлиус записывал вопросы делегатов и ответы
Калинина, поскольку переводил все чехословацким
товарищам. И вопросы и ответы эти еще и сейчас
представляют значительный интерес. Например, аме¬
риканским пацифистам, составлявшим значитель¬
ную часть делегации США (самой многочисленной на
этой встрече), Калинин сказал, что не очень умно
призывать СССР к разоружению: рабочее государство
должно иметь оружие, чтобы защищать свою свободу.
Рабочие в остальных частях земного шара безо¬
ружны, а пацифисты советуют, чтоб еще и Советский
Союз разоружил своих рабочих. Пацифизм еще не
означает нейтралитета. Продолжительные аплодисмен¬
ты многих делегатов свидетельствовали о том, что
слова Калинина были поняты правильно.
15 мая 1935 года была пущена первая линия мос¬
ковского метро, и первыми по ней проехали лучшие
строители и зарубежные гости. Делегаты, порой весь¬
ма критически относившиеся к жизни в Советском
Союзе, здесь превратились в озорных мальчишек, от
души забавлявшихся катанием на эскалаторах то
вверх, то вниз. И Юлиус немножко гордился тем,
что был в числе десятков тысяч людей, помогавших
строить московское метро, и его, пусть небольшая,
заслуга в том, что эти 11 километров 600 метров
подземного пути с тринадцатью роскошными стан¬
219
циями были построены всего за два с небольшим
года. И он не забыл рассказать мне, что на эту стройку
приезжали люди из отдаленных, глухих уголков
Советского Союза, люди, не имеющие никакой про¬
фессии, совершенно незнакомые с понятием трудовсй
дисциплины,— и здесь, на строительстве метро, они
получали и рабсчую квалификацию и политическую
закалку.
Чехословацкая делегация готовилась к поездке
по Советскому Союзу, Юла — с ними, и я опасалась,
что снова, как в 1931 году, останусь одна. Но полу¬
чилось иначе: меня прикомандировали к делегации
переводчицей. Должна признать, в этом качестве я
блистала отнюдь не всегда. Наибольшие трудности
ждали меня на Украине — я так плохо понимала
украинский язык, что мои функции должен был взять
на себя Юла. Но и он запутался на встрече в Украин¬
ском университете, переведя украинское местоиме¬
ние «кожний» («каждый») как прилагательное «ко¬
жаный».
Еще в Москве чехословацкую делегацию ввиду
ее многочисленности разделили на две ?асти. Одна
половина уехала на Урал, другая, где были и мы с
Юлиусом,— в Киев, на Днепрогэс, в Донбасс (Ма¬
кеевку, Горловку), а затем в Крым. Жили мы в тех
же спальных вагонах, в которых и ехали,— в
городах, где мы останавливались на несколько
дней, наши вагоны перегоняли на запасные пути.
Только в Крыму мы жили не в вагонах, а в гости¬
нице.
Сейчас все это кажется таким далеким... Время
летит — летят события, фантастически вырос СССР,
трудящиеся, будь то рабочие или интеллигенты, далеко
ушли в своем развитии. Тогда нам казалось невероят¬
ным, что в огромном Советском Союзе можно встре¬
титься с высшими государственными деятелями и что
многие из них — в недавнем прошлом рабочие; что
рабочих делегатов принимают директора заводов и
совхозов — сами бывшие рабочие или сыновья рабо¬
чих,— в общем, что в Советском Союзе все в руках
рабочего класса.
В Крыму, в бывшей царской летней резиденции,
мы видели много рабочих, отдыхающих по бесплат-
220
ньШ путевкам. До сих пор помню одну работницу
совхоза, страдавшую ревматизмом рук. Ей было
чуть больше сорока, но выглядела она гораздо
старше. С детства она знала только тяжелый труд.
Сейчас, лежа на чистой постели в бывшей спаль¬
не царицы, она, как во сне, смотрела на бескрай¬
нее море. Она приехала в санаторий за несколько
часов до нас и не могла опомниться от изумления:
ведь это о ней — простой коровнице — так заботится
рабочее государство...
Никогда не забуду и встречу с Надеждой Констан¬
тиновной Крупской; в то время она была заместителем
народного комиссара просвещения. Н. К. Крупская
приехала на встречу с женщинами. Ее гладко приче¬
санные серебристые волосы гармонировали с про¬
стым платьем. Она рассказывала нам не о деятель¬
ности Владимира Ильича Ленина, рядом с которым
прожила столько лет, вместе с которым работала,
страдала, боролась и побеждала. Она рассказывала
нам о советской системе образования. Спрашивала,
как поставлено образование у нас, как живут наши
трудящиеся женщины. Наше намерение расспросить
ее о совместной жизни с Лениным исчезло, как только
мы увидели ее серьезное лицо. Уходили мы в глубо¬
ком волнении. Прощаясь, товарищ Крупская каж¬
дой из нас пожала руку. Одна из наших делегаток,
не ответив на рукопожатие, вдруг наклонилась и
поцеловала руку Крупской. В глазах Надежды Кон¬
стантиновны отразилось удивление, она тотчас улыб¬
нулась и сказала тихим, смущенным голосом, что
женщина женщине не должна целовать руку. Я мы¬
сленно согласилась с ней, но пожалела, что не реши¬
лась ее обнять.
В Крыму мы посетили не один санаторий, не один
дом отдыха — и везде встречали в основном рабо¬
чих.
Как-то, гуляя по пустынному берегу моря, Юлиус
увидел двух мальчиков лет по десять-двенадцать.
Заметив нас, они спрятались за камнями. Почему?
Это заинтриговало Юлу. Он отделился от группы де¬
легатов, я пошла за ним. Советский сопровождаю¬
щий звал нас обратно, крича, что это, наверное, про¬
сто беспризорники, нет смысла разговаривать с ними.
221
Но Юлиус ответил, что именно это ему и любопытно.
Черноволосые растрепанные мальчишки сидели, при¬
слонившись к камням, и с наслаждением курили.
Я крикнула: «Такие маленькие, а уже курите? Не стыд¬
но вам? Вы ведь здоровье себе испортите!» А им ничуть
не было стыдно. Один из них, увидев в моей руке заж¬
женную сигарету, мгновенно парировал: «А вы зачем
курите? Вам тоже вредно!» Юлиус посмеялся надо
мной — вот, мол, хочешь мораль читать, а сама по¬
даешь дурной пример. Так мы и познакомились с
ребятами. Один из них с любопытством спросил,
откуда мы. «Издалека, из Праги»,— ответил Юлиус;
мы были уверены, что им это все равно ничего не
говорит. Но, к нашему величайшему удивлению,
мальчик сказал: «Прага — главный город Чехосло¬
вакии». Юлиус спросил их, откуда они это знают.
«Как откуда — из школы.»— «Из школы? Разве вы
ходите в школу?» Тут уж мальчики удивились:
«Конечно, ходим!» Оказалось, это были греки; они
учились в греческой школе и даже были пионерами.
Мы сделали вид, будто не верим, тогда один из них
вытащил из кармана красный галстук. Он прятал
его, потому что ведь «пионеры не курят».
Посещение Днепрогэса, первой советской мощной
электростанции на Днепре, о строительстве которой
так много писалось на Западе как о неосуществи¬
мой мечте большевиков, оставило у нас глубокое
впечатление. С почтительным восхищением проходи¬
ли мы возле исполинских турбин, по плотине дли¬
ною в целый километр. Всюду было чисто, как после
генеральной уборки. Видно, за Днепрогэсом уха¬
живали, как за любимым ребенком.
Потом мы посетили новые металлургические за¬
воды, новые жилые дома, новые школы и ясли — все
это было построено без иностранных займов, как под¬
черкивали советские люди. Никто из нас тогда и не
думал, что через шесть лет весь этот гигантский
труд советских людей, их гордость — Днепрогэс,
заводы, шахты, жилые дома — все это будет разру¬
шено, превращено в груду развалин немецко-фашист¬
скими захватчиками...
222
На одном машиностроительном заводе кое-кто из
делегатов высказал недовольство тем, что им не
показали весь завод — некоторые цеха были закры¬
ты. Эти люди настаивали, чтобы директор перечислил
им все, что завод производит, делая особое ударение
на слова «все». Что ж — в делегации ведь были люди
различных политических убеждений...
Путешествовать с чехословацкой делегацией было
интересно, но и несколько сложно: у каждого ведь
свой характер; политические взгляды тоже весьма
разнились. Кроме того, мы проехали тысячи кило¬
метров в тесных вагонах. Оставьте в четырех стенах
двух лучших друзей хотя бы на две недели — и они
поссорятся. Правда, до этого у нас не доходило. В кон¬
це концов почти на всех оказал сильное воздействие
новый общественный строй, который рождался в
СССР; серьезность и честность, с какой говорили с
нами и относились к нам государственные деятели,
ученые, руководители предприятий; культурные и
природные богатства страны и не в последнюю оче¬
редь ее новые индустриальные предприятия. Делега¬
ты, возвращаясь из СССР, играли значительную
роль в ознакомлении чехословацких рабочих с жиз¬
нью Советского Союза.
Из Ленинграда наша делегация выехала на погра¬
ничную станцию Негорелое. Все были растроганы и
печальны. Кончалось время, когда к нам относились
с такой приветливостью и уважением, и скоро мы
опять затеряемся в толпе, как песчинки на морском
берегу.
Товарищ Чернин дал Юлиусу несколько дней от¬
пуска, чтобы мы наконец могли побыть вдвоем.
Только теперь дождалась я этой радости. Может быть,
Юла чувствовал это не так сильно, как я. Ему ведь
минуло только тридцать, а мне уже тридцать. Он
беззаботно радовался тому, что мы вместе, в то время
как меня угнетала мысль, что мы так мало бываем
вместе, что скоро я должна уехать, что лучшие свои
годы я провожу без него... Впрочем, я не поддавалась
меланхолии, тоске, только временами мне бывало
грустно. Разница между мною и Юлой была в том,
223
что он умел до конца отдаваться прекрасному на¬
стоящему, в то время как я в этом прекрасном насто¬
ящем испытывала тревогу перед неясным будущим.
Юлиус умел гармонически сочетать свою личную
жизнь, свои самые интимные чувства с работой.
Он всегда оставался верным своему кредо, которое
однажды, когда ему был всего 21 год, высказал
Марии Ваничковой: «Я хочу еще много сражаться,
прежде чем старым подагриком засяду у теплого
семейного очага».
Когда перед отъездом из Москвы я прощалась с
товарищем Черниным, он не мог не заметить, как
мало радует разлука и меня и Юлиуса, хотя мы стара¬
лись ничем не выдать своей печали. То было такое
время, когда мы, коммунисты, предпочитали скрывать
свои интимные чувства. Но от Чернина ничто не
ускользнуло — он прекрасно разбирался в людях.
Ему достаточно было подметить, как я смотрю на Юлу,
и Юлин ответный ободряющий взгляд, чтобы понять
все. После моего отъезда он увез Юлу с собой. «Впер¬
вые в жизни я не только отдыхаю, но прямо-таки
наслаждаюсь жизнью в хорошем доме отдыха»,—
писал мне Юла 6 июля 1935 года.
Уже давно Юлиус начал задумываться о том,
каким должен стать человек социализма — о его разви¬
тии, росте, качествах. Об этом он рассказывал и мне
и товарищу Чернину, который питал к Юлиусу сим¬
патию за его откровенность, прямоту, принципиаль¬
ность и бесстрашие.Чернин сразу понял, что имеет дело
с творчески мыслящим человеком, а работать с такими
людьми было для него радостью. Юла решил написать
книгу о том, как развивается личность в социалисти¬
ческом государстве, о первых шагах человека к той
свободе, которая может получить свое полное раз¬
витие только в бесклассовом обществе. Он размыш¬
лял над сложностями этого преобразования. «Че¬
ловек — это ведь не только ударник Московского
метростроя; он может быть и пьяницей, и преступ¬
ником, и мошенником, который только делает вид,
что работает, чтобы получать деньги; он может быть
и темным невеждой, который сломает станок и только
рукой махнет, и завистником, и сплетником, и лгу¬
ном — и все это может сочетаться в одном человеке,
224
в одной личности — невероятно сложный сплав из
положительных и отрицательных элементов, то пре¬
обладающих, то подавляемых... Превращать чело¬
века в социалистическую личность — значит взве¬
шивать тонны его хороших и дурных свойств на
аптекарских весах...»,— писал он мне, словно про¬
должая разговор на эту тему. И добавлял: «Я дол¬
жен написать эту книгу о социалистическом челове¬
ке, и должен написать ее здесь (то есть в доме отды¬
ха.— Г. Ф.). Но надо еще подумать. Здесь слишком
красиво. Впрочем, эта красота и вдохновляет...»
Все заботы, связанные с повседневными обязанно¬
стями корреспондента, он оставил в Москве. Можно
было позавидовать тому, как он это умел. Живя в доме
отдыха, он не слышал даже звонка, созывающего на
завтрак, а ведь он звонил под самым Юлиным окном.
Юлиус писал мне, что этот звонок способен разбудить
мертвого к Страшному суду. Юлу же надо было рас¬
толкать, чтобы он проснулся. Юлиус целый день
бродил по лесу, катался на велосипеде, лазил по
деревьям, купался, стрелял и, конечно, после всего
этого спал как убитый. Чернин, старый партизан,
был отличным стрелком. Но Юлиус мне писал, что и
он не опозорился: «Мы стреляли с двадцати шагов в
двухкопеечную монету и ни разу не промахнулись».
Но длилось это всего два дня: на третий его
вызвали в Москву, и снова начались недоразумения с
главным редактором «Руде право» Будином, который
жаловался, что Юлиус мало пишет (хотя за июль он
послал в «Руде право» и «Галло-новины» восемь ста¬
тей и репортажей, из которых шесть было опублико¬
вано.— Г. Ф.). У Юлиуса, по сути дела, было два
начальства — в Праге и в Москве: в Коминтерне
работал представитель КПЧ товарищ Гакен. И в
Праге часто не знали, а может быть, и не хотели знать,
что Гакен порой давал Юле задания, отнюдь не
входившие в обязанности корреспондента «Руде пра¬
во», например работа в чешской редакции радио или
сопровождение чехословацких делегаций в поездках
по СССР... А Юла со своей стороны жаловался, что
некоторые его статьи редакция «Руде право» не пе¬
чатает (как это случилось с критической статьей о
позиции президента Бенеша по отношению к СССР).
225
Причин ему не сообщали — письменной связи с ре¬
дакцией фактически не существовало, никто ему не
писал, и это огорчало его больше всего. Связь же
по телефону была ограничена — это было слишком
дорого. «Скажи Курту (Конраду.—Г. Ф.), что я для
«Творбы» писать ничего не буду, раз он и сам мне
не пишет, и «Творбу» не высылает».
Книгу о социалистическом человеке Юла не напи¬
сал — обязанности корреспондента заставляли его
писать все новые статьи и репортажи, ни на что другое
не оставалось времени.
В конце июля 1935 года в Москве открылся VII
конгресс Коминтерна. Основной доклад сделал Ге¬
оргий Димитров, известный всему миру своим не¬
сокрушимым мужеством, проявленным на фашист¬
ском лейпцигском судилище в 1933 году. (Это был
еще открытый процесс — фашисты не предполагали,
что столкнутся с обвиняемым, который, пусть в
оковах, всем своим поведением, своим бесстрашием
завоюет огромную симпатию рабочих и интеллиген¬
тов во всем мире, притом самых разных политических
убеждений. Впоследствии гитлеровские суды орга¬
низовывались уже иначе и длились не неделями,
а часами. Много ли значила для них жизнь людей,
борющихся с фашизмом? Суд над Юлиусом в Берли¬
не, состоявшийся через десять лет после процесса
Димитрова, продолжался три часа. За это время
фашисты успели прочитать обвинительное заключе¬
ние, выслушать обвиняемого и прокурора и выне¬
сти смертный приговор. Юлиус был одним из тысяч
и тысяч подсудимых, и нацисты спешили.)
В 1935 году Юлиус был полон энергии, разно¬
образнейших планов, желания работать. Его очень
взволновал конгресс Коминтерна. «Здесь создаются
первые главы будущей истории человечества. Это
столь величественно, что я, к своему полному
отчаянию, раздваиваюсь. Как человек я расту, а как
корреспондент я — самый несчастный под солнцем...
Как все это передать! Как сделать, чтобы люди там,
у нас, до конца поняли историческое величие кон¬
гресса! Чувствую как собственную вину, что не в со¬
стоянии передать все это...» — писал он мне в ав¬
густе.
226
После окончания конгресса Юлиус хотел «пора¬
ботать по собственному плану» — снова поехать в
Среднюю Азию для сбора дополнительного мате¬
риала об «Интергельпо». При этом у него появилась
еще мысль написать в духе Жюля Верна серию
полубеллетристических журналистских репортажей
из Средней Азии. Он стал изучать физику, химию,
астрономию, просил меня выслать ему жюльвернов-
ские романы, чтобы оживить в своей памяти его
стиль.
Постоянные недоразумения с редакцией «Руде
право» и жалобы в Москву так удручали Юлу, что
он просил освободить его от обязанностей корреспон¬
дента. Но в Москве его просьбу не удовлетворили.
А вопрос о поездке в Среднюю Азию отпал. Юлиус
остался в Москве и начал усердно писать для «Руде
право». В сентябре «Руде право» напечатала девять
его репортажей, а тут в Москву приехали чехосло¬
вацкие футболисты, и Юле поручили сопровождать
их. Сегодня может показаться по меньшей мере стран¬
ным, что журналист, пишущий о политике и куль¬
туре, сделался еще и спортивным репортером. Но в
то время трудно было себе представить, чтобы спорт¬
сменов сопровождали спортивные комментаторы ком¬
мунистической печати — по той простой причине, что
на это не было денег. Юла заинтересовался футболом
только теперь, когда ему пришлось посылать спор¬
тивные обзоры. Ну что ж, он и это постарался сделать
как можно лучше. Чехословацкие футболисты сыг¬
рали в Москве — и Юла послал в Прагу отчет, кото¬
рому нельзя отказать в оригинальности.
Начал он с рассказа о международной встрече по
футболу, которая состоялась 10 октября 1910 года.
Против москвичей выступала чешская команда, в то
время уже довольно известная. Юлиус с юмором
описывал «огромную толпу» на стадионе в Сокольни¬
ках, вмещающем 4000 болельщиков. «Еще не закончи¬
лась борьба за места, как на поле вышли наводящие
ужас чешские футболисты, которые всего несколько
дней назад выиграли у сборной Петербурга с раз¬
громным счетом 15 : 0... В отличие от петербургской
команды московская сборная, которую называли
«Вся Москва», хотя из одиннадцати ее игроков
227
было девять англичан и лишь двое русских, победила
чехов, по непонятным причинам называвших себя
«Коринтианс»*, со счетом 1 : 0.»
Затем он перешел к описанию встречи в 1935 году,
то есть четверть века спустя. И опять это был между¬
народный матч в Москве, и опять — с чешскими фут¬
болистами. На стадионе собралось 80 ООО болельщи¬
ков, но это было лишь незначительное меньшинство
по сравнению с толпами, валившими к стадиону в
надежде, что вдруг случится чудо и они в последний
момент раздобудут билетик,— желающих попасть на
матч было во много раз больше. Писал Юла и о блес¬
тящей репутации чешских футболистов, подтвер¬
дившейся в Москве. «Но тем самым были заложены
и основы той славы, которая будет теперь сопутст¬
вовать советскому футболу»,— предсказывал Юла.
Игра тогда закончилась вничью — 3:3. В спортив¬
ном отчете Юла отметил чехословацкого вратаря
Тихого, который приобрел в СССР большую попу¬
лярность тем, что «имел предостаточно возможностей
показать свое мастерство, охраняя свои ворота под
яростным, ураганным, великолепным натиском со¬
ветской команды.»
Только после окончания турне по СССР наших
футболистов Юла смог в конце сентября 1935 года
вместе с четой Озриных сесть в поезд и отправиться
по маршруту Москва — Рязань — Рузаевка — Сыз¬
рань — Куйбышев — Оренбург — Средняя Азия.
Первый репортаж Юла написал из Бузулука, того
самого Бузулука, столь памятного всем чехословац¬
ким добровольцам, в котором через семь лет, в 1942
году, во время Великой Отечественной войны, подпол¬
ковник Людвик Свобода, будущий президент ЧССР,
формировал чехословацкие полки для участия в
боях против гитлеровцев...
Собирая по пути материалы для воплощения сво¬
их замыслов, Юла одновременно писал и репорта¬
жи, которые посылал в «Руде право» через Моск¬
ву.
* Corinthians — коринфяне {англ.).
228
В третий раз приветливо встречала его Узбек¬
ская республика, самая богатая из среднеазиатских
советских республик: у нее ведь был хлопок, горы
хлопка. В Ташкенте Юлиус встретился с при¬
ехавшей туда недавно бригадой ленинградских
поэтов. Особенно он подружился с Борисом Лиха¬
ревым. (Узнав после освобождения Чехословакии
Советскими Вооруженными Силами о казни Юлы,
Б. Лихарев написал о нем большую поэму.) С ле¬
нинградскими поэтами приехал из Москвы и сек¬
ретарь Союза советских писателей таджикский поэт
Абулькасим Лахути, которого Юлиус знал еще
по Москве. Летом 1935 года Лахути был участником
проходившего в Париже конгресса в защиту культуры.
По дороге из Парижа он остановился в Праге и при¬
вез мне наказ Юлиуса показать ему город, что я с
большим удовольствием и сделала. До сих пор помню,
как Лахути восторгался Прагой. В Средней Азии он
собирался сделать несколько докладов о Парижском
конгрессе и подготовить в Таджикистане торжествен¬
ное заседание к юбилею творческой деятельно¬
сти великого таджикского писателя Садриддина
Айни.
Редакция журнала «Литературный Узбекистан»
устроила «за чашкой чая» встречу Юлы и Озрина с
узбекскими и русскими писателями, публицистами,
деятелями театра и кино. Юлиус рассказал им, что
целью его поездки является сбор материалов о со¬
циалистическом строительстве в бывших царских
колониях, что он хочет сделать сборник репорта¬
жей о Средней Азии — прежде всего об Узбекиста¬
не — и роман о коммуне «Интергельпо» в Кирги¬
зии.
«Я был здесь девять месяцев назад,— сказал
во время беседы Юлиус.— Это совсем недавно. И все
же, как вижу, здесь произошли большие изменения.
Действительно, страна ваша меняется не по дням,
а по часам.
В декабре прошлого года на текстильном комбина¬
те я познакомился с комсомолкой Балтабаевой: это
была невероятно робкая девушка. А позавчера, на
съезде узбекских девушек, мне представили одну из
лучших парашютисток республики, энергичную, обра¬
229
зованную, остроумную. «А мы уже знакомы,— сказала
она,— по текстильному комбинату». Только тогда я
узнал в ней комсомолку Балтабаеву. Так внутренне
вырос, так неузнаваемо изменился советский че¬
ловек!
Или еще пример: тогда, в декабре, я был на
строительстве Чирчика, которое произвело на меня
огромное впечатление. Сейчас, в эту поездку, я снова
побывал там и увидел такой размах строительства,
что все, поразившее меня девять месяцев тому
назад, показалось мне незначительным. А ведь уже
тогда, повторяю, там велись грандиозные рабо¬
ты...»
28 октября 1935 года Юлиус послал мне письмо из
Каракола, что на границе с Китаем (ныне Прже-
вальск). Туда он поехал один, без Озриных. По пря¬
мой Пржевальск удален от нас на шесть с лишним
тысяч километров. Сегодня, когда скорости пасса¬
жирских самолетов достигают почти тысячи километ¬
ров в час, мир как бы съежился. Но тогда путеше¬
ствия занимали много времени. Поездом от Москвы
до Фрунзе надо было ехать целую неделю. А дальше
железнодорожная колея обрывалась и — «горы, го¬
ры, горы, и лишь тропинки, на которые и ступить-
то страшно — а по ним ездят грузовики». Из
Каракола Юлиус в сопровождении своего фрунзен¬
ского приятеля направился на лошадях в далекие
горные кишлаки. Поздняя осень приносила с гор
сильные ветры с дождями, а повыше — и со снегом.
По дорожкам, узеньким, как ниточки, по мостикам,
словно паутина повисшим над глубокими пропастя¬
ми, человеку страшно было идти — ступать по
ним отваживался только бывалый конь со смелым
седоком на спине. Юлиус застрял в Пржевальске.
До Рыбачьего на противоположной стороне озера
Иссык-Куль, откуда уже вела во Фрунзе хорошая
дорога, невозможно было добраться ни по суше, ни по
воде: бушевала такая буря, что волны швыряли
пароход, как бумажный кораблик.
Тогдашнее Рыбачье состояло из нескольких гли¬
нобитных киргизских хижин да кибиток, разбро¬
санных по берегу озера. Был там только один двух¬
этажный кирпичный дом у самой воды — местное
230
отделение милиции. Перед домом скрючилась не¬
большая верба, единственное дерево во всем Рыбачьем.
В этом селенье можно было поесть, отдохнуть, пе¬
реждать непогоду, заправить машину бензином или
сесть на небольшой пароход «Киров», который кур¬
сировал между Рыбачьим и Пржевальском. Впрочем,
это был даже и не пароход, а просто дощатое суде¬
нышко. Вся иссык-кульская флотилия состояла тогда
из него и еще двух небольших буксиров, которые
таскали плоты или баржи, груженные зерном. И все
же Рыбачье считалось тогда важным портом, по¬
скольку оно было единственным селением на всем
огромном озере. Сюда-то и возвращался Юла в конце
октября 1935 года. Он приехал «голубым экспрес¬
сом» — на трехтонке, принадлежавшей строителям
дорог на Памире. 235 километров, отделяющие Ры¬
бачье от Пржевальска, трехтонка прошла под про¬
ливным дождем со снегом за двое с половиной суток,
тогда как я вместе с киргизскими друзьями проделала
куда более длинный путь от Фрунзе через Рыбачье
до Пржевальска — конечно, много лет спустя, по
прекрасному шоссе, в удобной легковой машине —
всего за шесть часов, включая остановки для от¬
дыха.
В Рыбачьем, когда туда приехал Юлиус, тоже бу¬
шевала буря. Страшно выл горный ветер, легко,
словно бумажки, неся с собой множество мелких
камней и швыряя их в окна, глухо и грозно роко¬
тало озеро. Выйти в такую погоду на улицу было бы
сумасшествием. Юлиуса пригласил к себе инженер
Магаршак, начальник строительства дороги на уча¬
стке Быстровка — Рыбачье. Юлиусу предоставля¬
лась редкая возможность узнать, как строят дороги
в высокогорных районах. Они проговорили весь
день и всю ночь. Инженер Магаршак рассказывал, а
Юла слушал: о том, какое значение имеет строитель¬
ство дорог для экономического и культурного раз¬
вития Киргизии и что за люди в таких невероятно
трудных условиях прокладывают эту дорогу...
А строители как раз в тот день плыли в Рыбачье
на пароходе. Яростные волны бросали пароход, как
ореховую скорлупку, пассажиров в любую минуту
могло смыть с палубы. Когда наконец это опасней¬
231
шее плавание завершилось и они добрались до
Рыбачьего, бледные, измученные, то не стеснялись
слез. Только теперь, очутившись на твердой земле,
они поверили в свое спасение. Инженер Магаршак
с Юлиусом встретили их, и все вместе они отправились
в буфет на пристани — задымленный, с черным по¬
толком. Начались шумные разговоры об «улан-
улане» — сокрушительном ветре,— о строительстве
шоссе... Здесь Юлиус услышал о басмачах, неболь¬
шими отрядами разбойничавших в горах и напав¬
ших на группу советских геологов. Геологов спасли
от верной смерти красноармейцы.
Юлиус познакомился и со спасенными геологами
и с арестованными басмачами, причем с последни¬
ми — при исключительных обстоятельствах: когда
их награждали за отличную работу на строитель¬
стве дороги. Он написал об этом интересный репор¬
таж: «О водке, буране, басмачах и о новой жиз¬
ни».
Поезд, автобус, корабль, лошадь и собственные
ноги провели Юлиуса через всю Среднюю Азию. Он
побывал в городах, кишлаках и в юртах гостепри¬
имных кочевников-пастухов, в уютных долинах и на
негостеприимных вершинах гор, в пограничных рай¬
онах Киргизии, Узбекистана и Таджикистана. Он
превратился в настоящего кочевника. И знал Среднюю
Азию так, как не знали ее, может быть, и местные
жители.
Газета «Коммунист Таджикистана» 20 ноября
1935 года писала: «Вчера в Сталинабад приехал че¬
хословацкий писатель тов. Юлиус Фучик... Пропа¬
ганда СССР за границей, его роста, национальной
политики, показ истинного лица среднеазиатских
республик — вот главная задача, которую поста¬
вил перед собой писатель... «Об Азии написано
много книг,— сказал тов. Фучик,— но прежде всего
с точки зрения экзотики. Конечно, экзотика здесь
бросается в глаза, но не это главное. Нужно понять,
увидеть и показать внутреннюю жизнь республик.
Я понял за время своей поездки, как это важно и
необходимо. Тот факт, что здесь необычайно быстро
и всесторонне развиваются все народности, сыграет
большую роль».
232
В беседе о своих впечатлениях тов. Фучик сказал:
«Меня поразило вот что: однажды я сидел в чайхане
в Ташкенте и читал доклад Армина Вамбери, прочи¬
танный им в Лондонском географическом обществе, о
его пребывании в Средней Азии, в Бухаре, Хиве,
Самарканде. Я читал о жестокости солдат эмира,
которые убивали, чтобы получить в награду халат.
Мое занятие прервали колхозники, попросившие
рассказать им о Германии. Я рассказал. «Какие вар¬
вары в этой Германии!» — воскликнули колхозники.
Я был поражен. Прошло всего семьдесят лет с
того времени, когда жестокость солдат эмира бу¬
харского потрясла весь мир, и вот сегодня потомки
их жертв, трудящиеся Средней Азии, возмущены,
и отнюдь не безосновательно, варварством немец¬
ких фашистов... Во всем СССР люди растут, но ни¬
где это не заметно так, как в Средней Азии».
Там, в Таджикистане,— как мне рассказывали
таджикские писатели, когда я была у них,— Юлиус
познакомился с Бруно Ясенским, который написал
замечательный роман о Таджикистане «Человек
меняет кожу». Этот роман, вышедший у нас перед
гитлеровским нашествием, во время оккупации пере¬
ходил из рук в руки — так велик был к нему ин¬
терес.
Но мы еще находимся в ноябре 1935 года и читаем
другой номер газеты «Коммунист Таджикистана» —
от 27.11.1935 г., где написано о торжествах (26.11.
1935 г.) в театре им. Лахути, посвященных литера¬
турному юбилею товарища Айни. Выступали веду¬
щие деятели Таджикистана, русские писатели и «че¬
хословацкий коммунист, писатель Юлиус Фучик,
гостящий в Сталинабаде». Текст выступления Юли¬
уса сохранился благодаря этой таджикской газете.
Юлиус начал свою речь стихами Айни:
Ни даже имени Таджикистана
Не видел мир пятнадцать лет назад.
Был Курдистан — край скорби и обмана,
Затерянный меж каменных громад.
Дальше он сказал: «Знакомясь с Таджикистаном,
я часто повторял себе эти стихи товарища Айни.
Повторял, чтобы не забыть: да, вот эта прекрасная,
233
богатая страна, идущая семимильными шагами к за¬
житочной, культурной жизни,— это та же самая
страна, из которой еще двадцать лет назад доносился
до нас, в Европе, голос страдания. Прошло совсем
немного лет, а кажется — века, когда мы в Средней
Европе слышали о варварстве в Средней Азии. Теперь
тут культура, рост, подъем, а рев варварства раз¬
дается сейчас в Европе.
Было тут такое время, когда талантливейших пи¬
сателей таджикского народа преследовали, били,
бросали в тюрьмы, убивали, и люди в Средней
Европе возмущались таким «азиатством». А вот
сегодня мы тут приветствуем на радостном народном
празднике великого писателя. Там же — у нас, в Сред¬
ней Европе,— талантливейших писателей сажают в
концлагеря и подвергают пькгкам, уничтожают плоды
их творчества. Ваша страна, товарищи, стала пере¬
довой страной, оставив нас далеко позади, так да¬
леко, что часто у нас не понимают вашего насто¬
ящего.
И тут, товарищи, ваши писатели становятся на¬
шими учителями. Айни — это не только ваш писа¬
тель, это и наш писатель. Его книги для нас — не толь¬
ко прекрасное искусство, но и наглядное учебное
пособие. Эти книги отражают не только старые стра¬
дания и новые достижения таджикского народа —
они сами по себе уже являются живым доказа¬
тельством этих достижений. И поэтому они, эти
книги, непосредственно помогают нам в нашей борь¬
бе, они участвуют в борьбе за мировую револю¬
цию.
Вот, товарищи, почему я так счастлив, что могу
сегодня присутствовать на ваших торжествах. Я имею
возможность здесь, перед вами, в день славного
юбилея от всей души поблагодарить товарища Айни
от имени Коммунистической партии Чехослова¬
кии, от имени революционных писателей Запада
за всю его богатую работу, которая означает для
нас помощь, которая означает для нас активное уча¬
стие в нашей революционной борьбе, и выразить
всю свою любовь к этой великой партии, которая вос¬
питывает таких писателей,— к партии большеви¬
ков».
234
Выступление Юлиуса вызвало гром аплодисмен¬
тов, как пишет «Коммунист Таджикистана», добав¬
ляя: «Товарищ Фучик в конце своего выступления,
произнесенного по-чешски, попросил разрешения ска¬
зать несколько слов по-русски. Зал снова взорвался
аплодисментами. «Товарищу Айни, — сказал тов.
Фучик,— все, выражая свою любовь, дарят подарки.
Я, как человек приезжий, этого не могу сделать,
поэтому примите мое обещание — приложить все
силы к тому, чтобы вы смогли приехать в Чехосло¬
вакию и получить тот подарок, который порадовал
бы вас».
В знак благодарности Айни снял свой халат и на¬
кинул его на плечи Юлиуса.
«Весь зал, стоя, приветствовал народного таджик¬
ского писателя и писателя с Запада, которые друже¬
ски обнялись.
Товарищ Айни, улыбаясь, пообещал приехать в
Чехословакию, чтобы принять участие в деятель¬
ности и коммунистической работе дорогого гос¬
тя...»
Кто бы мог подумать, как именно придется испол¬
нять Юле свой обет, данный таджикскому писателю
Айни! И что Айни, которому в тот день, когда
Юлиус произносил свою речь на его юбилее, было
пятьдесят семь лет (а Юлиусу — тридцать два),
проживет до семидесяти шести лет, а Юла в сорок
будет казнен фашистами! Юлиус был прав тогда, в
1935 году: древнеазиатские методы решения поли¬
тических проблем переместились из Средней Азии в
Среднюю Европу!
«Если я напишу зимой книжку и если Борецкий
еще продолжает существовать в роли относительно
приличного издателя, ему бы надо подготовиться к
тому, чтобы уже в весеннем сезоне (в марте или апре¬
ле) издать ее. И пусть не боится. Он будет получать
рукопись не по кускам: книжка полурепортажного,
полу беллетристического характера—о Средней Азии—
пойдет у меня быстро...» (Письмо от 28.10.1935 г.)
Но и этой книжки Юлиус не написал. (Через мно¬
го лет, вместивших в себя оккупацию нашей страны
235
гитлеровцами и борьбу против них, арест Юлиуса и
его казнь, освобождение Чехословакии советскими
войсками и мое освобождение из гитлеровского конц¬
лагеря, я, собрав по разным газетам и журналам не¬
которые репортажи Юлы из Средней Азии, опублико¬
вала их в книге «В стране любимой».)
В конце декабря 1935 года, после трехмесячной
поездки по Средней Азии, Юлиус вернулся в Москву.
И сразу же должен был приступить к исполнению
обязанностей корреспондента «Руде право». В те дни
праздновалась пятнадцатая годовщина великого ле¬
нинского плана ГОЭЛРО. Юлиус писал из Москвы
в «Руде право» о времени, в какое создавался этот
план: «Когда враги социализма с часу на час ожи¬
дали неминуемого падения Советской власти, а Троц¬
кий слово «электрификация» произносил иронически:
«электрофикция». Когда великий английский писа¬
тель-фантаст Герберт Уэллс считал Ленина «кремлев¬
ским мечтателем», а другие, в том числе и у нас,
называли большевиков шарлатанами и сумасшедши¬
ми, потому что те, кому, по мнению их врагов, оста¬
валось жить 15 дней, еще отваживались составлять
планы на 15 лет вперед...» («В стране любимой»). Но
за пятнадцать лет ленинский план электрификации
был перевыполнен в три раза!
По поводу всех наиболее значительных событий
в СССР Юлиус писал комментарии. Для этого ему
приходилось изучать множество материалов — ведь
его принципом было честно информировать чешского
читателя. Правда, такое понимание работы коррес¬
пондента — что это не просто работа корреспонден¬
та, а нечто гораздо большее — мешало ему занять¬
ся собственным литературным творчеством.
Но я думаю, что эта его работа, которой он отда¬
вался всем своим существом, не была напрасной, что
она способствовала углублению доверия и любви к
стране, которой в недалеком будущем предстояло
сыграть историческую роль в разгроме заклятого
врага человечества — гитлеровского фашизма.
236
Между тем наша с Юлой переписка становилась
все более редкой. Он, перегруженный делами, огра¬
ничивался короткими телеграммами, а я не могла
понять, что у него просто не было сил писать длинные
письма. Его телеграммы казались мне обычной фор¬
мальностью. Я в своем эгоизме хотела не просто
знать, что он жив и здоров,— хотела каких-то
теплых слов, предназначенных только мне.
Весной 1936 года из Москвы приехали товарищи и
сказали, что Юлиус скоро возвращается. Но почему
он сам не обмолвился ни словом, почему не написал
мне? Я мучилась, но тоже ему об этом не писала.
И случилось так, что я даже не поздравила его с
тридцатитрех л етием. А он тогда лежал в жару — это
был рецидив малярии. «Если б я сегодня получил от
тебя хотя бы листочек, я бы уже прыгал по комнате
от радости...»
Но отсутствие писем от меня было компенсиро¬
вано: «Три дня назад получил письмо от Эдо (Урк-
са.— Г. Ф.). Первое письмо из редакции за семь
месяцев! Оно меня обрадовало, хотя в нем было всего
пять строк. Надеюсь, это та самая ласточка, которая
делает весну. Вообще что-то начинает меняться, и это
поднимает мое рабочее настроение. Пожалуй, это
чувствуется и по моим статьям... Я говорил тебе
о своем беспокойстве. Как видишь, я был прав:
ведь Будин бросал в корзину и самые принципиаль¬
ные мои статьи...» (За свою горячую любовь к СССР
Юла «поплатился» и после смерти — в 1968 году,
когда у нас распространилась идея пресловутого «со¬
циализма с человеческим лицом»: ее апологеты
упрекали Юлиуса за то, что он «пел хвалебные гим¬
ны» Советскому Союзу!)
Нет сомнения, что в 1936 году Юлиусу работалось
гораздо лучше — после перемен в редакции «Руде
право», когда место Будина, справедливо исключен¬
ного из партии, занял товарищ Шверма. Но свою
роль сыграло и то, что за время, проведенное в СССР,
Юлиус хорошо узнал страну, в большей полноте
раскрылись его творческие способности. Это за¬
метно по его статьям и репортажам, свидетель¬
ствующим о его трудолюбии и честности. Все, о чем
237
он писал, было им пережито, и не только за пись¬
менным столом.
Юла всегда садился за письменный стол во всео¬
ружии своего жизненного опыта и своих теоретиче¬
ских знаний. Он не занимался описательством —
он писал правду, облекая ее в художественную форму.
И делал он это с тем большей радостью, что писал о
мире небывалом — не о том, где нищий становится
миллионером, но о том, где сотни миллионов бедня¬
ков становятся современными свободными людьми,
избавляющимися от старых предрассудков и тради¬
ций. А язык, которым написаны его репортажи и
статьи из СССР! Для газеты приходится писать в
спешке, чтобы успеть попасть в номер: газета должна
выходить вовремя — готовя материалы для нее, нет
возможности рассматривать под лупой каждое слово,
будто пишешь книгу. А Юла и для газеты писал
словно для книги. Он скрупулезно отбирал слова —
даже когда редакция требовала от него все больше и
больше материалов и он старался это требование
выполнить. В такой тщательности тоже сказывалась
его честность и уважение к читателю. И еще одно
свойство отличало его — хладнокровие. Он не впадал
в панику, когда от него срочно требовали статью,
заметку или репортаж. В Советский Союз его пос¬
лали корреспондентом, то есть для того, чтобы он
писал политические комментарии и репортажи о
текущих событиях, о повседневной жизни страны.
Он делал это старательно и любовно, хотя больше
всего его интересовал театр, литература и искус¬
ство.
Юла стремился поддерживать тесную связь с
людьми, ради которых работал в СССР,— с читате¬
лями «Руде право», и прежде всего с рабочими. Поняв,
что редакция «Руде право» не в состоянии дать ему
такую возможность — она и сама-то ему не писа¬
ла,— он стал искать иные пути. И тут ему пришла в
голову мысль использовать для этой цели радио.
Таким образом, он установил связи не столько с чи¬
тателями, сколько со слушателями — слушателями
чешской редакции Московского радио,— они все
чаще и чаще слали письма в Московский радио¬
комитет. И Юла начал отвечать им не только по
238
радио. Он предложил редакции «Руде право» завести
воскресную рубрику «Московская почта», где чита¬
тели могли бы получить ответы на свои вопросы
о Советском Союзе. Но для того чтобы его идея
могла осуществиться, пришлось подождать, пока не
сменится главный редактор газеты. Зато Юлиус писал
для этой рубрики и по возвращении в Чехосло¬
вакию .
Мало кто имел такие большие, прямо-таки не¬
ограниченные возможности поездить по СССР, как
Юла. Или, точнее, мало кто из заграничных коррес¬
пондентов коммунистических изданий стремился вы¬
езжать из Москвы — хотя бы потому, что они по
большей части плохо знали русский язык. А Юле хо¬
телось увидеть все своими глазами и узнать как можно
больше. В нем жила страсть к бродячей жизни, ко¬
торая сильнее всего давала о себе знать, как только
подует весенний ветер.
Свои основательные знания Страны Советов он и
использовал в «Московской почте». На какие только
вопросы не отвечал он читателям: о пятилетием плане,
о колхозах, о самой большой реке в СССР, о размерах
Советского Союза, о количестве его республик, о
советской нефти, об автомобильном заводе в Горь¬
ком, о положении домашних работниц и т. д. и
т. п. Он создал целую серию репортажей в форме
диалога.
Осенью 1935 года мы с супругами Бареш сняли
новую квартиру. Я написала Юле, что живу теперь
на седьмом этаже, на широкой улице, с прекрасным
видом на восток, на парк Стромовку.
Юлиусу пора было возвращаться. Опять ему надо
было проехать с чужим паспортом, той же дорогой —
через нацистскую Германию,— как и два года назад.
Это означало, что он не сможет взять с собой никаких
письменных материалов — ни записных книжек, ни
рукописей. Все это он должен был оставить в Москве,
с тем чтобы потом кто-нибудь привез эти вещи.
(Многие его записные книжки и некоторые рукописи
вскоре привез товарищ Индра Веселый, но кое-что
все-таки осталось в Москве и до сих пор не найдено —
239
по-видимому, пропало во время эвакуации из Москвы
в годы Великой Отечественной войны.)
Юле надо было изменить и внешность. Он отра¬
стил небольшие усики и бородку. Таким его и зари¬
совал в Москве весной 1936 года карикатурист Анто¬
нин Пельц.
Был май, «месяц любви», как сказал поэт, а я
была одна в Праге. Однажды вечером я возвращалась
домой с чувством невыразимой тоски и одиноче¬
ства. Почти три месяца, почти девяносто дней каждое
утро я спешила на работу, надеясь найти письмо от
Юлы. И каждый новый день приносил мне разочаро¬
вание. Лишившись надежды, легко отчаяться. Но я
очень хотела дождаться Юлиного письма и подавляла
чувство разочарования — и снова зарождалась у меня
надежда на завтрашний день.
Но в тот день ничто меня не радовало. Я решила,
что самое лучшее при таком расположении духа —
лечь спать. «Утро вечера мудренее»,— повторяла я
про себя.
Разбудил меня какой-то шепот. Я открыла глаза
и увидала над собой... бороду. День уже угас, но
ночь еще не наступила — такое сумеречное время.
Я несколько раз моргнула, но борода не исчезла.
Нет, это не сон. Я рывком села. Как вошел сюда
незнакомец?
Сегодня это был второй случай, когда Юлу не
узнали: первой он встретил Марию, жену Густы Ба-
реша. Юла еще утром звонил в нашу дверь, но квар¬
тира оставалась безмолвной. Юла опустил в почтовый
ящик записку. Я вернулась домой раньше всех, но
у меня не было обыкновения заглядывать в почтовый
ящик, потому что моя корреспонденция приходила
на работу. Юла весь день бродил по нашему квар¬
талу, вокруг студенческого общежития, где мы
впервые были счастливы с ним, мимо кафе, где мы,
бывало, сиживали, на случай — вдруг я там. Потом
он сел в трамвай и — увидел Марию. Она была, как
она сама рассказывала, погружена в чтение, и окру¬
жающее не интересовало ее. Подняв глаза, Мария
встретилась с устремленным на нее взглядом незна¬
комого мужчины с черной бородкой. Ее это удивило,
но она продолжала читать. На площади она сошла,
240
сделала несколько шагов и вдруг услышала за своей
спиной звучный баритон: «Барышня, разрешите вас
проводить?» Опять этот незнакомец из трамвая. Ма¬
рия смерила его взглядом с головы до ног, презри¬
тельно поджав губы, чем дала ему понять, чтоб он
шел своей дорогой и не приставал к девушкам. Но
мужчина не отступился. Через несколько шагов он
повторил свое дерзкое предложение. Это уже сильно
разозлило Марию. Она остановилась, чтобы проу¬
чить зарвавшегося ловеласа, тогда он рассмеялся от
всей души и дружески сказал: «Маня, не валяй дура¬
ка, это же я, Юла!»
Со» мной получилось сложнее, потому что я никак
не могла проснуться и поверить, что это действительно
он. Пока я приходила в себя от неожиданности, Юла
отошел к полкам и стал просматривать книги, с не¬
которой опаской разглядывая — как он сам при¬
знавался потом,— не изменилось ли что-нибудь в на¬
шем доме, нет ли признаков того, что он здесь неже¬
ланный гость. Вот смешной!
Через два-три дня мы шли с Юлой по Вацлавской
площади. Он еще не сбрил свою бороду, убежден¬
ный — после встречи с Марией и со мной,— что она
делает его неузнаваемым. И вдруг мы столкнулись с
Витом Незвалом. Вит посмотрел на меня, посмотрел
на моего спутника и через секунду недоуменно спро¬
сил: «Юла, откуда ты взялся?» Юла сделал вид, будто
ничего не понимает, но не выдержал и прыснул. «Вит,
как это ты меня узнал?» — «А кто еще может ходить с
Густой?»
Еще когда Юлек был в СССР, Иван Секанина
подал от его имени (3.12.1935 г..) ходатайство об
отсрочке отбытия наказания, где указал давным-
давно недействительный адрес Юлы. Изучая впослед¬
ствии судебные документы, я обнаружила историю
совершенно в швейковском духе. Суд обратился с
запросом относительно Юлы в жандармское отделе¬
ние в Грдлоржезах и получил ответ: «Юлиус Фучик
не обнаружен. В 1933 году призван к отбыванию
воинской повинности в Терезин и не вернулся отту¬
да». «Оттуда» он и не мог вернуться, поскольку ни¬
когда в Терезине не служил. Правда, еще во времена
Австро-Венгрии в Терезине работал капельмейстером
9 Г. фучинона
241
Юлин дядя, тоже Юлиус Фучик, композитор. Его
марши и вальсы часто играли и сейчас еще играют
военные и народные оркестры.
В конце 1935 года была объявлена амнистия по
преступлениям против государства, и Иван Секанина
подал (20.12. 1935 г.) ходатайство о распространении
амнистиии и на Юлиуса. Ходатайство было послано
в министерство юстиции. И тут пошло дело, как в
сказке про белого бычка: министерство направило
ходатайство в суд, суд — в полицейское управление и
пражский магистрат с запросом: «заслуживает ли
осужденный милости, и если да, то на каком основа¬
нии». Оба учреждения, естественно, отвечали, что Юла
находится в России. Суд еще запросил прокуратуру,
которая предложила отклонить ходатайство, так как
речь идет «о действиях, особо недопустимых и направ¬
ленных против безопасности родины». (Эти «особо не¬
допустимые действия» Юлы, как мы знаем, заключа¬
лись в том, что на митингах он хорошо отзывался об
СССР, с которым буржуазная Чехословакия уже зак¬
лючила 16 мая 1935 года договор о взаимопомощи.)
Таким образом, 19 марта 1936 года был возобновлен
ордер на арест Юлы. Он вернулся в Прагу два месяца
спустя, ничего об этом не ведая. Точно так же не знал
он и о том, что 4 августа 1936 года его объявили де¬
зертиром за неявку на военные сборы.
В сентябре 1936 года полицейский комиссариат
в Карлине * получил указание от полицейского
управления: «не привлекая внимания», выяснить
у коммунистов в Доме партии, не появляется ли сре¬
ди них Юлиус Фучик, журналист. «В случае если он
будет застигнут, арестовать как дезертира или
узнать адрес». Полицейский комиссариат отвечал,
что «вышеуказанный Фучик в названном доме не
появляется и на протяжении длительного времени не
был замечен. Местожительство неизвестно». А Юла
между тем ежедневно ходил в редакцию, от которой
было рукой подать до Карлинского полицейского
комиссариата. Шпикам, справлявшимся в Доме пар¬
тии о Юле, товарищи отвечали одно и то же: нет его
здесь, сами его давно не видали. Ведь шпиков мож¬
* Район Праги.
242
но было за сто шагов отличить от людей, прихо¬
дящих в редакцию или в секретариат партии по
делу.
Юла же и понятия не имел, что должен был
явиться на военные сборы. Он был уверен, что его
освободили от военной службы вчистую, и военного
билета у него не было, так что он не чувствовал себя
виноватым перед армией. И если его теперь разыски¬
вает полиция, думал Юла, то только для того, чтобы
он отбыл наказание. А на это партия ему разрешения
не давала.
Так жил он, разыскиваемый полицией, почти два
года. Но это обстоятельство никак не сказывалось на
интенсивности его журналистской деятельности. Одно
только было досадно — теперь он не мог часто ездить
на митинги.
Его работе, как я уже говорила, мешали шумные
разговоры в редакции (которые частенько заводил
он сам); когда в единственной комнатушке теснились
два-три редактора, он не мог сосредоточиться. По
возвращении в Прагу он присмотрел себе идеальное
место для работы — кафе «Опера», совсем рядом с
редакцией. С утра в кафе было тихо, почти как в
церкви. Лишь иногда редкие посетители шелестели
страницами газет и журналов. Юла работал в глу¬
бине кафе, под большим зеркалом возле бильярда:
туда редко кто заглядывал. Но постепенно в
«Оперу» начали захаживать наши журналисты,
за ними потянулись студенты, писавшие в «Творбу»
или в «Галло-новины», приходили заказчики объяв¬
лений, часто появлялись тут и товарищи Копец-
кий со Штоллом. Пришлось Юле подыскивать себе
другое местечко, поспокойнее. Официант показал
ему небольшой балкончик на втором этаже, над
общим залом,— здесь за столиком могли уместиться
только двое. Юла был там один, но не одинок.
Будто из театральной ложи, он наблюдал за жизнью
в кафе, к нему доносились голоса посетителей, по¬
добно монотонному жужжанию пчел возле улья, —
именно такая обстановка ему и требовалась. Перед
тем как уйти из редакции, Юла обычно напоминал
Франтишеку Коваржу, сторожу, инкассатору и
шоферу редакционного автомобиля в одном лице:
213
«Если меня будут спрашивать чужие, ты ничего не
знаешь. И наоборот, если меня будут спрашивать
наши, ты знаешь, где я».
Случалось, что Юла опаздывал сдать рукопись в
номер, метранпаж нервничал, Юле звонили в кафе —
телефон кафе был записан в типографии прямо на
стене,— слали к нему Франтишека Коваржа или
ученика, и Юла отдавал им страничку, исписанную
мельчайшим почерком. Иногда посыльному прихо¬
дилось ждать, пока Юла закончит страницу. Всегда,
когда набирали «Руде право» или «Галло-новины»,
поднимался кавардак, потому что обычно Юла, а по¬
рой и Ян Шверма или Ян Крейчи сдавали свои руко¬
писи в последний момент. Так было и с выпуском
каждого номера «Творбы», когда его делал Юла. Бог
их знает, как говорил Юла, быть может, им лучше
всего писалось, когда над ними висела опасность, что
они задержат номер, что газета не будет разослана в
срок; что ее не получат вовремя распространители,
а это означало бы большую материальную потерю.
«Я здесь схожу с ума, а он в кафе спокойно дуется в
бильярд», — такими словами обычно встречал ди¬
ректор типографии Троусил Юлу, который сам при¬
носил конец статьи. Юла начинал каяться, но этим
только подливал масла в огонь. Правда, Юла умел
погасить его остроумным ответом или анекдотом, но
сначала, конечно, ему приходилось выслушивать
тирады о безответственности, небрежности, недобро¬
совестности и тому подобном.
Если б кто-нибудь захотел выяснить дату возвра¬
щения Юлы из СССР по его статьям, по перерыву,
который по логике должен был бы отделять его кор¬
респонденции из Советского Союза и материалы,
написанные уже в Чехословакии, тот трудился бы
понапрасну. В «Руде право» по-прежнему существо¬
вала воскресная рубрика «Московская почта», и
еще через месяц после приезда Юла сам верстал ее
вместе с Троусилом. И только два месяца спустя он
начал печатать в «Творбе» репортаж о том, как он
побывал опять в Берлине. Юлиус мог задержаться
там на один-единственный день, хотя ему хотелось
244
подольше побыть в столице нацистской Германии, не¬
смотря на ненадежный паспорт. Любознательность
журналиста, конечно, многое может преодолеть, но
и ей есть предел. Вновь увидел Берлин Юла через
семь лет — но уже в оковах, узником гитлеровских
фашистов — и больше никогда не вернулся оттуда.
А в 1936 году он, гражданин еще самостоятельной
Чехословацкой республики, был в Берлине проез¬
дом.
Перед приходом Гитлера к власти в Берлине жило
много Юлиных друзей. Что с ними стало? Некоторым
удалось спасти свою жизнь, эмигрировав, а другие?
«Берлин — чистый, в образцовом порядке, вымытый,
сверкающий, как и всегда, но кажется, будто поли¬
вальные машины смыли с улиц и сотни тысяч челове¬
ческих жизней...» По Берлину за Юлиусом тенью
следовал сотрудник гестапо, подошедший к нему еще
на вокзале, когда Юла рано утром вышел из москов¬
ского поезда. Он настоятельно советовал Юле по¬
кинуть Берлин в тот же день ночным экспрес¬
сом.
После «Московской почты» Юла начал писать для
«Руде право» серию статей о новой советской консти¬
туции, которую приветствовали и простые люди
прогрессивного образа мыслей, и выдающиеся лич¬
ности. Зденек Неедлы назвал ее «величайшей побе¬
дой социализма», С. К. Нейман — «самой демократи¬
ческой конституцией в мире», а Карел Чапек сказал
дословно следующее: «Первое чувство, которое вызы¬
вает во мне проект новой Конституции СССР,— это
чувство радости и облегчения. Советский Союз — не
только самая свободная страна в мире; это страна,
создающая новый тип демократии... Новая советская
конституция означает шаг вперед для всего челове¬
чества».
Когда в 193G году началась гражданская война в
Испании, Юла, как и все коммунистические жур¬
налисты, встал на защиту республиканского пра¬
вительства. Почти каждый день он публиковал в
«Руде право» короткие передовицы о героическом ис¬
панском народе, о его справедливой борьбе, разоб¬
лачая наших доморощенных адвокатов генерала
Франко — газету Стршибрного и аграрную партию.
245
Он считал события в Испании предостережением
для нас, показывающим, что мы должны отразить
наступление реакции — той реакции, которая ис¬
пользует свое положение в правительстве, в армии
и в государственных учреждениях, чтобы бороться
против демократии. Он хорошо понял слова товарища
Готвальда, что в Испании решается судьба и нашей
страны, и всей Европы. А политические события в на¬
шей стране сильно тревожили Юлу. Он старался
привлечь к ним внимание широких слоев населения —
вот почему он неутомимо писал одну статью за дру¬
гой. Он выискивал самые свежие, самые последние
новости, чтобы тотчас отозваться на них. И это было
одной из причин, заставлявших его терпеливо сно¬
сить брань типографов, когда он отдавал свои статьи
в последнюю минуту.
Я знала, как мечтал он попасть в Испанию добро¬
вольцем или хотя бы военным корреспондентом.
И он завидовал, дружески завидовал своему това¬
рищу по редакции Богушу Лаштовичке, специали¬
сту по противовоздушной обороне, уезжавшему в
испанскую республиканскую армию, и ВашекуСин-
куле, тоже редактору «Руде право», которого партия
назначила военным корреспондентом в республикан¬
ской Испании. И он старался по мере сил выразить
свои симпатии к испанскому народу: описывал его
героизм и отвагу в войне против Франко, против
Муссолини и Гитлера, оружием и людьми помогав¬
ших испанскому генералу. И все же Юла писал
не только об Испании. На страницах «Руде право»
именно ему, как знатоку СССР, приходилось отра¬
жать нападки буржуазной и «социалистической» пе¬
чати на Советскую страну. С середины мая и до конца
1936 года он написал почти 100 статей и репорта¬
жей, то есть по статье или репортажу через день.
Трудными были эти годы перед началом второй
мировой войны. Они затрагивали каждого человека,
даже если он не отдавал или просто не хотел отдать
себе в этом отчет. Нередко распадалась долголетняя
дружба. Люди жили словно у подножия вулкана,
когда каждую минуту грозило извержение и негде
246
было укрыться от смертоносного потока лавы. Одни
понимали все это и предостерегали других, кото¬
рые пребывали в глупой надежде на спокойное и
доброе завтра. Тихо, без каких-либо потрясений,
приближалась катастрофа.
Из Англии (28.7.1936 г.) пришло официальное
опровержение сообщений о том, что Foreign
Office * пригласило Конрада Генлейна в Лондон или
что Великобритания собирается каким-либо образом
вмешиваться во внутренние дела Чехословакии:
все эти сообщения вымышлены, а разговоры, кото¬
рые вел Генлейн в Лондоне, носят сугубо лич¬
ный характер. Однако генлейновская газета «Ди
цайт» писала, что «в высоких политических кругах
Лондона хорошо знают, что мир в Европе был бы
поставлен под серьезную угрозу, если бы К. Генлейн
не нашел разумных чешских государственных дея¬
телей для совместного решения проблемы судетских
немцев».
«Руде право» в ответ на это заявила, что столь
нагло могут себя вести только люди, опирающиеся
на заграничную и отечественную реакцию. Призыв
к соглашению с гитлеровской Германией на языке
Генлейна означает присоединение Чехословакии к
планам агрессии против Советского Союза «ценой
возможного сохранения Чехословакии в качестве
гитлеровской полуколонии». Так пророчески и
предостерегающе писала «Руде право» за два года до
мюнхенского сговора.
В августе 1936 года произошло событие, которое
показало, что могут позволить себе в нашей стране
немецкие и испанские мятежники с ведома наших
реакционных правительственных кругов. На пльзен-
ском аэродроме совершил вынужденную посадку
американский самолет с двумя пассажирами на бор¬
ту, предъявившими испанские паспорта. На вопрос,
куда они летели, они ответили: в Марианские Лаз-
ни — и попросили соединить их по телефону с князем
Меттернихом. Наши власти тотчас удовлетворили их
просьбу. Вскоре за ними приехал автомобиль Мет-
терниха и отвез их к нему в Кинжварт.
* Министерство иностранных дел Англии.
247
Странное происшествие не удалось скрыть. Ре¬
дакция «Руде право» узнала о нем от жителей Кин-
жварта и с их помощью выяснила, что в самолете
летели два испанских дворяцина, причем один из
них был членом правительства мятежников. Далее
редакции «Руде право» стало известно, что в то же
время к графу Берхему, владельцу замка неподалеку
от резиденции Меттерниха, приехал доверенный Гит¬
лера фон Пален, известный дипломат и шпион. При
дальнейшем расследовании выяснилось, что в Кинж-
варте находился центр испанских мятежников, отку¬
да в Испанию высылалась финансовая помощь и
инструкции для дальнейшей деятельности Франко,
более того — что там гостил испанский экс-король
Альфонс. Как ни казалось все это невероятным, но
дело было именно так. Депутация кинжвартских
жителей во главе с депутатом-коммунистом Бейером
немедленно выступила с резким протестом районным
властям, после чего бывший король Испании в со¬
провождении чехословацких (!) и собственных тай¬
ных агентов бежал в Австрию,.
Это событие характерно для атмосферы, царив¬
шей у цас за два года до Мюнхена. Да, действительно
все было возможно в нашей «демократической» рес¬
публике,. где самая большая правящая партия, аграр¬
ная, вместе с генлейновцами всеми силами поддер¬
живала испанских мятежников. А когда комму¬
нисты предложили «социалистическим» партиям
совместно выразить солидарность со сражающимся
испанским народом, они отклонили это предло¬
жение.
Два года Юла не был на спектаклях ни «Освобож¬
денного театра», ни театра Э. Ф. Буриана. Два года
не переступал он порога двух театров, в тридцатые
годы так много сделавших у нас для пропаганды
передовых мыслей,— те самые два года, что он про¬
вел в Советском Союзе. Естественно, ему не терпе¬
лось узнать, что произошло за это время с обеими
сценами. Композитор Ярослав Ежек, режиссер Инд-
ржих Гонзл, авторы и одновременно актеры Иржи
Восковец, Ян Верих и Эмиль Буриан были его свер¬
248
стниками и товарищами по искусству. Юла захаживал
в уборную обоих великих актеров — Восковца и
Вериха,— которая часто сотрясалась от смеха, и
нередко его вызывал Юла. Его встречали не как
гостя, но как товарища. Он любил их искусство, и
они любили Юлу. Выслушивали его критические
замечания, зная, что их делает товарищ, а не просто
завсегдатай театральных кулис. Бывали моменты,
когда Юлиус с тревогой думал, что «Освобожденный
театр», эта «крупная банкнота в чешском театральном
искусстве разменена на мелочь». Это было тогда,
когда «Освобожденный театр» начал ставить «со¬
лидные» комедии, какими были, например, спектакль
«Гуннар Уйпрумюнг, брачный режиссер», «Фата-
моргана» или «Остров Динамит».
Чего Юла ждал от театра? Вот чего: движения,
более точного и выразительного, нежели движение
улицы; голоса, более тихого — и более сильного,—
чем голос жизни; он хотел видеть на сцене в миниа¬
тюре все, чем живет мир. Он ждал, что спектакль
станет событием в области культуры.
Без театра и книги жизнь Юлы была бы неполной.
А «Освобожденный театр» значил для него больше,
чем какой-либо другой. Он верил его основателям.
Был убежден, что они могут создать новый театр,
зачатки которого он увидел в их первом спектакле
«Вест покет ревю», и беспокоился, когда ему каза¬
лось, что некоторые их постановки тяготеют к
развлекательным ревю, лишь бы заманить пуб¬
лику...
Восковец и Верих, друзья Юлы, не были комму¬
нистами, чего Юла от них и не требовал. Но ког¬
да они распевали в «Фата-моргане» песенку «Долой
тенденцию», Юла их спрашивал: какую тенденцию?
Революционную? «Ее у них никогда не было,
да и быть не могло. Но острие их шуток имело
направленность, оно пробивало путь свету и све¬
жему ветру сквозь мрак обывательщины, опутавший
мещанина. То, что они делали, было частичной
нейтрализацией мелкого буржуа... И теперь они
отказались от этого». Когда «Освобожденный театр»
поставил новый спектакль — «Север против Юга» —
и Ян Крейчи в «Руды вечерник» высказал надежду,
249
что, может быть, Восковец и Верих и найдут себя в
последнюю минуту, Юла, также откликнувшийся ре¬
цензией на этот спектакль, в частности, писал в ней:
«Будет по-товарищески предупредить их, что при
сегодняшних темпах развития рассчитывать на по¬
следние минуты крайне рискованно. Можно и вовсе
опоздать».
Потом «Освобожденный театр» поставил акту¬
альную политическую сатиру «Цезарь»; Юла привет¬
ствовал ее как «большой рывок вперед»: в нем Вос¬
ковец и Верих доказали, что «берут на себя часть
ответственности за время, в которое они живут».
Они приобрели множество преданных поклонников
как среди передовой интеллигенции, так и среди ра¬
бочих. И вызвали смятение среди тех, кто привык к
их «чистой буффонаде». И как же радовался Юла,
что эти два больших актера способны создавать под¬
линные произведения искусства!
Юла не видел спектаклей «Освобожденного теат¬
ра», когда он под названием «Связанный театр» вы¬
ступал на временной сцене на Вацлавской площади.
Вернувшись из СССР, Юлиус навестил своих прия¬
телей и увидел, что их театр стал сатирическим теат¬
ром, который способен бороться. Он убедился, что
между сценой и зрительным залом царит абсолютное
понимание. Их «Баллада из тряпья», которую они ста¬
вили в «Связанном театре» и которой открыли новый
сезон, прошла уже двести пятьдесят раз. Никакой
другой пражский театр не мог похвалиться подобным
успехом. Этот факт был несомненным доказатель¬
ством для Юлы, что «Освобожденный театр» «уже не
сойдет с верной дороги и у него не будет больше коле¬
баний».
Однако следующий же спектакль «Освобожден¬
ного театра» — «Небо на земле» — вызвал у Юлы
известные возражения. Он уходил с премьеры с чув¬
ством, что видел нечто нарождающееся, уже имеющее
свою основу и стержень, но что во всем этом еще
«хаотическое смешение нервов, мускулов и лишнего
жира». Юла напоминал V и W* об их кредо, записан¬
* Начальные буквы фамилий актеров, ставшие сценическими
псевдонимами Восковца и Вериха.
250
ном в театральной программе: «Мы глубоко и пре¬
данно верим в фантастическую сущность театра,
и сами мы страстные исповедники театрального вол¬
шебства». С этим Юла соглашался безоговорочно, но
он не мог понять, зачем же тогда в их новом спектакле
так много нефантастического натурализма, который
часто превращает театральное волшебство в оперет¬
ку, лишенную всякого очарования. Он видел вели¬
колепные сцены спектакля, но видел и то, что в це¬
лом пьеса утомительна.
Зато с каким восхищением приветствовал Юла
творческую смелость V и W в их спектакле «С изнан¬
ки на лицо», поставленном в конце 1936 года. «Если
через многие годы будут писать историю наших более
чем тревожных дней, то, без сомнения, отметят и
18 декабря 1936 года, день премьеры «С изнанки на
лицо», как один из важных дней, от которых пошло
сплочение прогрессивных сил — они должны объе¬
диниться и объединятся, и в этом потоке погиб¬
нет реакция»,— писал Юлиус.
Да, бывают в жизни человека незабываемые собы¬
тия — и одним из них была премьера «С изнанки на
лицо». Спектакль давно закончился, но зрители не
уходили, запевая одну за другой песни, только что
звучавшие на сцене, благодарили создателей спек¬
такля за их мужество, за то, что они выразили чув¬
ства многих и многих людей того времени — долго
не смолкали аплодисменты. Еще не раз я вместе с
Юлой смотрела этот спектакль, и всегда мы откры¬
вали в нем что-то новое.
Юла часто пел песни «Освобожденного театра», а
впоследствии их пели узники фашистских тюрем и
концлагерей. Они помогали нам сохранить твердость
духа в самых безнадежных, казалось бы, положениях.
Вероятно, Верих и Восковец, создавая свой спектакль,
и сами не понимали, какое значение, какую силу при¬
обретут их песни в недалеком будущем. Чем больше
я размышляю об «Освобожденном театре», тем больше
убеждаюсь, что такого театра у нас не было ни до, ни
после него. Это был театр редкостного единства в
высшей степени талантливых авторов — они лее акте¬
ры,— нашедших талантливых композитора и режис¬
сера и создавших такой актерский и музыкальный
251
ансамбль, членов которого мы сейчас с полным осно¬
ванием называем народными или заслуженными арти¬
стами. Получили бы такое признание и те, кто, к со¬
жалению, не дожили до сегодняшнего дня,— Ярослав
Ежек, Индржих Плахта, Индржих Гонзл, Саша Ма¬
хов. И так же были бы почтены те, кто сегодня очу¬
тились по другую сторону баррикады. Это их большая
беда. Быть может, они поймут потом... «Огромная и
глубокая проблематика времени, когда в мире рож¬
дается новое человеческое общество, не разбивается
о ничтожные капризы даже самых крупных лично¬
стей. Зато крупные личности могут разбиться о нее.
Это надо по возможности предотвратить... Новое
общество, чье рождение потрясает мир, ждет сей¬
час от революционных художников — то есть от
всех нас — большего, чем когда-либо раньше. Надо
пустить корни в эту почву так, чтобы чувство¬
вать ее каждой жилочкой. Вырвать себя из этой почвы
означает смерть. Играть в «искусство вне вре¬
мени и пространства» сегодня могут только мерт¬
вецы».
«Освобожденный театр» просуществовал всего
одиннадцать лет, но его песни мы слышим и спустя
тридцать-сорок лет, и они будут звучать — я в этом
убеждена — еще многие десятилетия, в то время
как немало песен, родившихся сегодня, умирает
завтра...
Мне представился случай узнать, что ни Воско-
вец, ни Верих никогда не считали себя задетыми или
оскорбленными, прочитав в «Творбе» или в «Руде
право» отнюдь не восторженные отзывы Юлы или Яна
Крейчи на некоторые спектакли. Восковец и Верих
как создатели этих спектаклей и Юла или Ян Крей¬
чи как их критики стояли друг против друга не как
враги с обнаженными шпагагли, а как дельно поле¬
мизирующие и доверяющие друг другу прямодушные
товарищи, превосходно сознающие, что каждый из
них — человек одаренный и хорошо понимает театр.
Юла считал, что фальшивая или несправедливая
критика способна принести много зла, но даже
неквалифицированная критика, если только
она нащупала самую суть, полезнее похвал льсте¬
цов.
252
Другим театром, также близким и дорогим Юле,
был «Д-34» — театр его друга Э. Ф. Буриана. В от¬
личие от «Освобожденного» и от всех остальных
пражских театров театр Буриана был очень беден в
финансовом отношении, сцена его была совсем кро¬
хотной, актеров было мало, и автором, режиссером,
композитором, актером, а случалось, и осветителем
была одна и та же личность — Э. Ф. Буриан.
А искусство он и его коллектив создавали боль¬
шое.
Стара истина, что художник и театр должны
экспериментировать: без эксперимента нет пути впе¬
ред. Однако не всякий эксперимент означает про¬
гресс. Восковец, Верих и Э. Ф. Буриан много экспе¬
риментировали, и их эксперименты лишь изредка
терпели неудачу.
Э. Ф. Буриан основал свой театр через шесть
лет после создания «Освобожденного театра».
«Д-34» просуществовал около семи с половиной лет,
затем Э. Ф. Буриан был арестован гестапо, а его
театр закрыт. Писать о «Д-34» у Юлы было гораз¬
до меньше возможностей, чем об «Освобожден¬
ном», хотя и этот театр он посещал с удовольствием.
До отъезда в СССР он успел написать только две
рецензии — о первом спектакле Буриана по пьесе
Кестьяра «Жизнь в наши дни» и о втором — по моль-
еровскому «Скупому», из которого Буриан сделал
«не только наилучшую постановку из всех, что до
сих пор появлялись в репертуаре «Д-34», но и про¬
изведение, являющееся мощным, действенным и но¬
ваторским достижением чешской драмы».
К театру Буриана Юла — и не только он, но и
Курт Конрад, Ян Крейчи, Йозеф Рыбак — предъ¬
являли самое высокое требование: сделать театр
трибуной жизни.
Вернувшись из СССР, Юла снова увидел: театр
Буриана с его маленькой сценой — это большой
театр.
В начале 1937 года партия поручила Юле быть
заместителем главного редактора «Руде право». Юла
принял это решение без возражений, хотя надеялся
253
снова стать главным редактором «Творбы». С мая
1936 года «Творбу» редактировали Курт Конрад и Ян
Крейчи. Ведущие редакторы в «Творбе» беспрестанно
менялись. С середины 1936 года руководство «Твор-
бой» было доверено Юле, но в основном он писал для
«Руде право».
Работа заместителем главного редактора «Руде
право» вовсе не означала, что Юла может меньше
писать. Мир был охвачен лихорадкой, и Юла не мог
молчать — совесть не позволяла. Перо словно само
просилось ему в руки, заставляя: пиши! пиши! Да
и как мог бы он молчать, когда, например, «социали¬
стическая» газета «A-Зет» изо дня в день оскорбляла
мужественных чехословацких добровольцев в Испа¬
нии? Мог ли он молчать, когда чехословацкие
власти запретили выступления такого известного
писателя, как Лион Фейхтвангер, чьи романы издают¬
ся во всем мире стотысячными тиражами? И мог ли
он молчать, когда запретили пьесу Корнейчука
«Гибель эскадры», а наши демократические публици¬
сты и писатели не нашли для этой акции ни слова
осуждения? А. М. Пиша в «Право лиду», правда,
высказался, но не в осуждение властей, выступивших
против Фейхтвангера и Корнейчука, а в осуждение
«коммунистической публики», ходившей на пьесу
Корнейчука. «Когда я слышу подобные высказыва¬
ния от людей, которым так же угрожает реакция,
как и нам, коммунистам, мне кажется, чю я в
сумасшедшем доме»,— писал Юла. Разве мог он спо¬
койно отнестись к нападкам на Советский Союз,
оставить без внимания выступления в «Пршитом-
ности» Фердинанда Пероутки, который всю свою
журналистскую деятельность сосредоточил на борь¬
бе с коммунизмом? Как остроумно умел Юла вы¬
смеять эти усилия Пероутки, заранее обреченные на
провал: «Словно ночную бабочку, притягивает Пе-
роутку огонь коммунизма. Он приближается к нему
снова и снова, воинственно машет крылышками, что¬
бы погасить его, но, обжегшись, отлетает в сторону,
чтоб уже с другой стороны вернуться к этому роко¬
вому для него огню. Он не в состоянии извлечь из
своих неудач никакого урока, как и все ночные ба¬
бочки, и, как они, становится все неистовее, видя,
254
что огонь горит себе по-прежнему...» (Чем кончил
Пероутка — нам известно. После Февраля 1948 года
он бежал на Запад, и через «Свободную Европу» или
«Голос Америки» беспардонно клеветал на нашу на¬
родно-демократическую республику.)
Мог ли Юла не обращать внимания и на журнал
«Критицки месячник»? Этот журнал под редакцией
Вацлава Черного (печально известного и по 1968 году,
когда он беззастенчиво выступил против нашего соци¬
алистического строя) начал выходить в 1938 году,
в период непосредственной угрозы нашей госу¬
дарственной независимости со стороны гитлеров¬
ского фашизма и внутренней реакции. Юла в статье
«Подвал из слоновой кости» писал:
«В критическом журнале больше, чем где бы то
ни было, заметно влияние личности главного ре¬
дактора. «Критицки месячник» редактирует Вацлав
Черный — человек с большими претензиями. Он
образован, начитан и может служить примером
того, что начитанность отнюдь не гарантирует ши¬
роты кругозора... В одном из первых номеров жур¬
нала «Критицки месячник» он судит, например, о
Витезславе Незвале. Незвал в своей исповеди
сказал: «Я сюрреалист, и мои стихи — автоматический
текст». Черный в черной судейской мантии выпи¬
сывает из словарей статьи о сюрреализме, поверяет
ими стихи Незвала, замечает, что они совершенно
не соответствуют этим статьям, и выносит приговор:
«Незвал — плохой поэт». Председатель комиссии по
печати может этим удовольствоваться, но критик ■—
никогда... И по мизинцу можно узнать титана.
И конечно же, не может быть критиком тот, кому
мизинец заслоняет перспективу... Журналу «Кри¬
тицки месячник» принадлежит та заслуга, что
он стал выразителем упадочнических настроений
части чешской интеллигенции, не сумевшей понять
главных проблем нашего времени, запершейся и
рыдающей в подвале из слоновой кости, называя
это «борьбой за свободное искусство». Словом «сго-
бода» сегодня пользуется кто угодно — фашисты во
имя «свободы» отнимают свободу у целых стран,—
отчего же трусам не удирать с громким криком:
«Свобода превыше всего!» Кто ничего не хочет
255
знать о классовой борьбе — а «Критицки месичник»
постоянно это подчеркивает, — тот ничего не хочет
знать о подлинной свободе вообще и о подлинной
свободе искусства, да и не может ничего знать о
них. Поэтому, как бы ни склонял он слово «свобода»,—
это пустая фраза... Вот почему «Критицки месич¬
ник» со всей своей некритической путаницей яв¬
ляется самым очевидным выразителем мелкобур¬
жуазного анархизма — «барского анархизма»,
как говорил Ленин, анархизма, насквозь реак¬
ционного и тем более опасного для подлинной
свободы, чем более он притворяется «свободолюби¬
вым»...»
Почти год Юла замещал главного редактора
«Руде право». Кроме того, что он писал статьи, Юла
готовил воскресную страничку, посвященную во¬
просам культуры, и вместе с метранпажем верстал
воскресный номер. Во время работы Юла всегда
много курил, а в субботу, верстая номер, выкуривал
не меньше сотни сигарет, причем с утра ничего не
ел: он не мог есть, когда была срочная работа. Он
никогда не нарушал своего правила: чем есть вто¬
ропях, лучше не есть вовсе. Тогда, в 1937 году,
по субботним вечерам мы ходили после работы в
винный погребок «Моравенку» — ужинать вместо
обеда. Не помню уже, как мы обнаружили этот
погребок, но встретили мы там замечательных лю¬
дей: поэта Франтишека Галаса, мораванина, который
и в Праге предпочитал моравский погребок, худож¬
ника Киселу, начинающего седеть и всегда улыбаю¬
щегося, и Вацлава Тилле, университетского профессо¬
ра Юлы, которого Юла особенно ценил за прекрасную
книгу о Божене Немцовой. Юле нравилось слушать
рассказы Киселы о том, как он рисовал карикатуры
на Ярослава Гашека или писал декорации «Про¬
данной невесты» для Национального театра. А Ки-
села, Тилле и Галас с интересом слушали Юлу —
о его жизни в Советском Союзе, особенно в Средней
Азии. Иногда в «Моравенку» заходил и поэт Йозеф
Гора. Время несколько притупило противоречия,
возникшие между ним и Юлой в двадцать девятом
году. Позднее Гора совсем отошел от политики, хотя
и работал редактором в национально-социалисти¬
256
ческих газетах. Юла видел в нем большого поэта,
и оба относились друг к другу любезно, хотя и с
холодком.
Однажды профессор Тилле не пришел в погребок.
И не приходил уже никогда — он умер. Тилле был
самым старшим среди приятелей, сходившихся здесь
в 1936—1937 годах раз в неделю не сговариваясь.
Но, несмотря на свой преклонный возраст, душой
он был молод. Среди этих людей вообще не было
старых душой. Только в поэтах Галасе и Горе за¬
мечалась какая-то горечь.
В те годы, перед самой войной, Юла казался мне
барабанщиком. Он неутомимо бил в барабан, при¬
зывая поэтов, писателей, художников, к единению
духовных сил, к великому единению со всеми трудя¬
щимися против аграрного «Венкова», «Поледни
листы» Стршибрного, против ретроградов в госу¬
дарственном аппарате, которые наступали на нашу
передовую культуру, «на всех деятелей культуры,
всех творческих людей, ибо чувствовали в них
больше мужества, чем они могли бы сломить».
Когда будут писать историю публицистики и
историк займется 1937 годом — годом накануне Мюн¬
хена,— он найдет в «Руде право» доказательства
того, как коммунисты, коммунистические журна¬
листы ежедневно разоблачали ложь, печатавшуюся
безответственными журналистами в буржуазных и,
к сожалению,— сколько раз я уже употребляла это
слово в своей книге! — в так называемых «социа¬
листических» газетах.
Юла в 1937 году писал: «Никогда еще чешская
журналистика не представляла картины столь пол¬
ного одичания, как сегодня. Тайные и явные фа¬
шисты... превратили газеты в джунгли подлости
и лжи. Они столь отвратительны, что перечиты¬
ваешь их по три-четыре раза, прежде чем пове¬
ришь, что такое вообще могло быть написано...»
После своей второй поездки в СССР Юлиус все
больше стал интересоваться литературой нашего
возрождения. Он покупал книги, где только мог,
обходил пражских букинистов, просматривая старые
257
книги, роясь на книжных полках и оставляя у них
свои последние деньги. Явственно чувствуя нара¬
стающую угрозу для нас со стороны Гитлера, Юла
возвращался к нашей истории, изучал ее, искал
в прошлом уроки для будущего.
Я несколько месяцев была без работы, это меня
очень удручало. Никому я не была нужна — словно
бесплодное дерево в поле. Юла подбадривал меня,
приносил книги и вздыхал, что мне-то лучше, чем
ему,— будь он на моем месте, читал бы с утра до
вечера... Позднее я стала переводить рассказы для
«Руде право». Как-то раз Юла меня очень обрадовал:
издательство «Европейский литературный клуб» пред¬
ложило ему перевести роман Павленко «На Востоке».
В порыве радости я обняла Юлу и закружилась с
ним по комнате. Ко мне вернулось ощущение по¬
лезности, уверенность в себе. Человек без работы —
сплошное несчастье...
В литературных и читательских кругах имя
Юлы было известно, и мы решили, что под пере¬
водом будет стоять только его подпись. Я принялась
за книгу. Вместе с автором я очутилась в далеком
дальневосточном крае, вместе с ним переживала
происходившие там драматические события, про¬
биралась сквозь дикую, таинственную тайгу, вместе
с ним участвовала в строительстве Комсомольска.
Я забыла о времени, забыла даже о свидании с
Юлой, назначенном в городе.
Я сидела с утра до вечера за письменным столом
как пришитая и переводила. Юла проверял и сти¬
листически выправлял мой перевод. Он делал это
ночами после работы и в воскресные дни. Зато ког¬
да книжка вышла, мы смогли поехать в отпуск.
Вернувшись, Юла ввел в «Руде право» новую
рубрику, в которой освещались события культурной
жизни. Писал для нее в основном он сам. Начал он
с рецензии на спектакль «Освобожденного театра»
«Тяжелая Барбара». Большинство спектаклей этого
театра отвечало представлениям Юлы о современной
народной пьесе с пением и танцами: они веселили,
приносили радость — но и предостерегали.
258
В 1937 году в связи с «Освобожденным театром»
Юла вспоминал о театре XVIII века. Любительская
сцена, возникшая в Чехии в конце XVIII столетия,
вписала в историю театра значительную главу, в то
время как официальный театр оставил после себя
лишь едва заметный след. «Так было потому, что та,
маленькая, сцена... решала большую историческую
задачу».
Под статьями, печатающимися в новой рубрике,
появлялись подписи Йозефа Рыбака и Яна Крейчи,
но чаще всего — псевдонимы Юлы: «jef», «kv»,
«Иржи Штепан», «Павел». До конца года (то есть
за два месяца) он написал для этой рубрики при¬
мерно четырнадцать статей. Я говорю «примерно»,
потому что их было больше, но некоторые печатались
без подписи, и я сейчас уже не помню, какие из них
принадлежат Юле.
В 1937 году на рождество мы ездили к родителям
Юлы в Пльзень, и он там расхворался. После празд¬
ников я вернулась в Прагу одна, но мне было
спокойнее, что Юла остался в Пльзени, чем если
бы лежал дома в Праге: я работала переводчицей
в «Руде право», пришлось бы оставлять его, боль¬
ного, без ухода, а там у него была заботливая си¬
делка — мама. Родители Юлы незадолго перед тем
переехали в новый дом. Это стало возможным бла¬
годаря доходам от сочинений Юлиного дяди, ком¬
позитора. Новая квартира, тоже двухкомнатная,
была чистой и уютной.
Температура у Юлы во время болезни менялась,
как апрельская погода: то падала ниже нормальной,
то высоко подскакивала — врач, лечивший его, ни¬
как не мог понять, в чем дело. Он подолгу сидел
у Юлы, делясь с ним своими опасениями. Гитлер
и Генлейн усиливали нажим на Чехословакию,
а наше правительство, вместо того чтобы энергично
выступить против них, по непонятным причинам
призывало народ к терпению. Доктор был еврей
и имел основания беспокоиться. Для нас не было
секретом, что творил с евреями Гитлер в третьем
рейхе. Юла старался развлечь доктора антигитлеров-
259
сними анекдотами. «Вообще, похоже на то, что он
ходит ко мне скорее лечиться от собственного по¬
литического пессимизма или по крайней мере
озабоченности, чем пользовать меня»,— писал
Юла.
В новогодней анкете «Венкова», центрального
органа крупнейшей в Чехословакии политической
партии — аграрной,— под заголовком «Чего мы же¬
лаем к двадцатой годовщине Чехословацкой рес¬
публики» председатель партии Рудольф Беран писал,
что считал бы правильным ввести в правительство
представителей фашистского Национального объ¬
единения и сепаратистской словацкой Народной
(людацкой) партии и что наше соглашение с немцами
должно покоиться на достойных основах. Его за¬
явление вызвало всеобщее возмущение.
Вскоре после этого больной Юла прислал мне
из Пльзени раздраженное письмо по поводу слишком
сдержанного ответа «Руде право» на грубый выпад
социал-демократического лидера Гампла в «Право
лиду» в адрес Советского Союза. «Еще бы! — писал
он.— Ведь мы уже не можем даже как следует
защитить СССР от злонамеренных политических
барышников. Если мы часто будем допускать такую
тупость, как в этом случае, нетрудно предсказать,
что редакция в нынешнем ее составе не дождется
нового года».
Юла писал в порыве возмущения, зная, что
преувеличивает, и потому просил меня не переска¬
зывать в редакции его слова — он сделает это сам,
когда вернется в Прагу. Оказалось, что его проро¬
чество о судьбе состава редакции «Руде право»,
написанное в гневе, полностью сбылось менее чем
через год.
В новом, 1938 году, тринадцатом году существо¬
вания «Творбы», Юла по решению партии опять стал
главным редактором журнала.
Любое решение партии он, как и все его това¬
рищи, считал для себя обязательным и сознательно
подчинялся ему. Только однажды он воспротивился:
это было в 1933 году, когда он демобилизовался
260
и Рудольф Сланский объявил, что его направляют
редактировать газету «Походень» в Градец-Кралове.
Юла отказался — не потому, что «Походень» ему
не подходила, а по той причине, что считал себя в
первую очередь обозревателем по вопросам политики
и культуры. Ему необходимо было иметь постоян¬
ный контакт с авторами, быть в курсе их литератур¬
ной и театральной деятельности, а так как боль¬
шинство творческой интеллигенции сосредоточи¬
валось в столице, то и Юла должен был нахо¬
диться в столице. Он совсем не разбирался, напри¬
мер, в сельскохозяйственных проблемах, которыми
обязан заниматься редактор провинциальной га¬
зеты.
Юла никогда не поддерживал групповщину, по¬
этому у него было много хороших друзей. Всей
душой он ненавидел сплетни. Если Юлиус не со¬
глашался с политическими взглядами какого-нибудь
товарища, он открыто говорил ему об этом. Если
оказывалось, что он сам ошибается, то никогда не
упорствовал, никогда не воображал себя умнее
других. И ссоры он не любил, предпочитая трезвую
дискуссию. Отлично понимая, что в мире происходит
жестокая и бескомпромиссная классовая борьба, бу¬
дучи образованным марксистом-ленинцем, он всегда
выступал с открытым забралом против классового
врага. В середине 1938 года он писал в адрес «де¬
мократического» журналиста Фердинанда Пероутки:
«Борясь против фашизма, мы боремся за завтрашний
день, и это придает нам во сто раз больше силы,
твердости, мужества и решительности, чем кому бы
то ни было... Поэтому мы не колеблемся, как мно¬
гие другие, не впадаем в панику, когда они охва¬
чены ею, поэтому мы — верные защитники демо¬
кратии, в то время как те, кто называют себя по¬
борниками демократии, на деле предают ее. И этгм
мы абсолютно отличаемся от фердинандов пероутск.
Мы боремся, пока они с важным видом занимаются
пустопорожней болтовней...»
Приступив снова к руководству журналом, Юла
сразу же стал обдумывать, как сделать его еще
привлекательнее и разнообразнее. На цветную об¬
ложку «Творбы» он вынес рубрики «Вокруг оси мира»
261
(материалы по зарубежной политике) и «Голоса с
мест». Юлиус придумал «Еженедельный научный
словарь», облегчавший читателю понимание теоре¬
тических и политических статей, в которых встре¬
чались незнакомые иностранные слова. Но «Еже¬
недельный научный словарь» стал прежде всего
политической школой для читателя. Авторы статей
словаря коротко, наглядно, занимательно и остро¬
умно излагали марксистско-ленинские философские
и политические взгляды. Этими авторами были глав¬
ным образом Курт Конрад, Ян Крейчи и Юлиус.
Иногда им помогали студенты. В словарь Юла вклю¬
чил такие понятия и термины, что, попадись они
в обычной статье, цензор их наверняка вычеркнул бы.
Если бы не финансовые трудности партии, какие
бы газеты и журналы могла делать эта группа ис¬
ключительно одаренных журналистов!
Юла писал в каждый номер «Творбы» — даже
когда у него появились постоянные сотрудники —
и сам верстал: для него было радостью видеть рож¬
дение нового номера.
Я пишу не историю «Творбы», поэтому, к сожа¬
лению, лишь бегло упоминаю о наших друзьях,
сотрудничавших в этом журнале. Я уверена, что
когда-нибудь напишут историю отдельных комму¬
нистических изданий и расскажут о судьбах журна-
лов-коммунистов. Читая труды некоторых наших
историков шестидесятых годов, я вижу, что они
чаще черпают сведения из газет, журналов и доку¬
ментов иных партий, будто те документы «объектив¬
нее» либо «правдивее» коммунистических. Но ведь
писавшие в этих «объективных» газетах были по¬
слушными исполнителями воли своих буржуазных
или так называемых «социалистических» кормильцев!
Единственным же хозяином коммунистических жур¬
налистов было их классовое сознание, диаметрально
противоположное взглядам буржуазных журнали¬
стов. За все время существования в Первой рес¬
публике чехословацкой коммунистической печати
нашлось очень мало ее редакторов, которые перемет¬
нулись на сторону врага — а ведь там им предла¬
гали прямо-тйки королевские в сравнении с заработ¬
ком коммунистических журналистов гонорары.
262
11—12 марта 1938 года Гитлер оккупировал Ав¬
стрию, и в связи с этим у нас произошло несколько
событий. Читая известие о потере Австрией госу¬
дарственной самостоятельности, внезапно скончался
поэт, известный критик, работавший в Национальном
театре, профессор Отокар Фишер. Эта трагедия
глубоко потрясла Юлу: Фишер был одним из его
учителей. Юла немедленно написал о нем статью,
в которой цензура сняла следующие слова: «Его
(Фишера.— Г. Ф.) больное сердце было смертельно
ранено картиной унизительных побед террора и
беззакония». Передовая статья Брунцлика об авст¬
рийской трагедии в том же номере «Творбы» была
снята целиком. Тогда Юла с помощью Яна Крейчи,
Лади Штолла и Брунцлика разъяснил в «Еженедель¬
ном научном словаре» на словах «аншлюс», «оккупа¬
ция», «плебисцит», что означает оккупация Австрии
Гитлером. Фашистский .«Пражский лист» Стршибр-
ного так откликнулся на трагическую смерть Ото-
кара Фишера: «Ни при каких обстоятельствах не
допускайте, чтобы вместо выбывшего еврея Фишера
посадили в Национальный театр другого!» (Это
чехословацкая цензура, естественно, пропустила.)
Генлейновец депутат Роше заявил: «Мы призываем
политических деятелей не покидать поле легальной
борьбы. Интересы немцев и в ЧСР мы отстоим легаль¬
ным путем». Эта провокация тоже не смутила цен¬
зуру.
Все это до того взбесило Юлу, что он опублико¬
вал в «Творбе» открытое письмо о действиях цензуры
социал-демократическому министру юстиции Дереру.
Он обращал внимание министра на то, что в преды¬
дущем номере «Творбы» цензура брала под защиту
любого немецкого, итальянского или японского фа¬
шиста, брала под защиту лидеров реакционных
политических партий, что, другими словами, у нас
вообще нельзя писать против фашизма. «Трусость —
это смерть демократии. Последние годы доказали
нам это с ужасающей наглядностью... Предполагаю,
господин министр, что Вы подобных директив не
давали. Слишком заметна здесь рука чешской ре¬
акции. В интересах безопасности всей страны не¬
обходимо поставить заслон действиям реакции. А об
263
этой безопасности уже нельзя будет говорить, когда
в один прекрасный день Вы узнаете из официальных
газет, что правительство, членом которого Вы явля¬
етесь, «добровольно» подало в отставку в пользу
правительства — ну, скажем, господина Берана...»
(Что впоследствии действительно и произошло.—
Г. Ф.)
В те дни наш большой поэт Витезслав Незвал
распустил группу сюрреалистов (Незвал, Тейге,
Штырский, Тойен, Броук), назвав одной из причин
роспуска то, что в группе стали шириться взгляды,
которые он считает «неправильными и вредными для
политики Советского Союза и для усилий создать
единый антифашистский фронт».
Заявление Незвала Юла получил уже после того,
как номер «Творбы» был набран. Но несмотря на это,
тотчас же включил в него заявление, сопроводив
его собственным комментарием — тем более что в
нескольких газетах уже появились сообщения, будто
группа сюрреалистов «единогласно исключила гос¬
подина В. Незвала». В своем комментарии Юла,
между прочим, писал: «Смешно рассуждать о том,
имел или не имел права Незвал распустить сюрреа¬
листическую группу. Ведь Незвал не просто «некий
господин Незвал»... он — самая яркая творческая
личность бывшей группы сюрреалистов и вообще
поэт настолько сильный, что на его крыльях могли
пробраться на более или менее «культурное поло¬
жение» кое-какие бездарные и бесплодные нули»
(таким «бесплодным нулем» Юла считал Броука.—
Г. Ф.).
Через несколько дней Незвал, которого прогрес¬
сивные студенты просили объяснить причины такого
решения, выступил в Профсоюзном доме на Перш-
тыне. Его речь невозможно забыть хотя бы потому,
что она была публично произнесена в высшей сте¬
пени серьезный и критический для нашей государ¬
ственной независимости момент. Это было выступ¬
ление не только поэта — это было выступление ин¬
теллигента, занимающего четкую политическую пози¬
цию, мужественного и бесстрашного коммуниста.
264
В то тяжелое время, когда независимость Чехо¬
словакии была под страшной угрозой, «Освобож¬
денный театр» подготовил новый спектакль — «Ку¬
лаком в глаз, или Финал Цезаря». Восковец и Верих
послали Юле два билета на премьеру, сопроводив
их следующим письмом:
«Дорогой господин редактор, разрешите пред¬
ложить Вам два билета на премьеру нашего
нового спектакля «Кулаком в глаз, или Финал
Цезаря», которая состоится в пятницу, 1 апреля
1938 года, в восемь часов вечера.
Пользуемся случаем, чтобы попросить Вас:
когда Вы будете писать рецензию, не забывайте,
пожалуйста, о чрезвычайной политической обста¬
новке, в которой мы живем. Мы вынуждены
политическую сатиру и все актуальные намеки
заворачивать в серебряные бумажки, чтобы не
нарушить предписанной «тиши да глади» и повы¬
шенных требований цензуры.
Мы полагаемся на понятливость нашей пуб¬
лики и уверены, что она сама вынет из сере¬
бряной бумажки то ядро, которые мы и хотим
ей приподнести.
Просим Вас не подчеркивать чрезмерно в Ва¬
шей статье скрытого смысла некоторых наших
аналогий — это дало бы повод к нападкам со
стороны прессы, враждебной нашей респуб¬
лике.
Одновременно просим Вас считать это письмо
сугубо личным.
С сердечным приветом
Ваши
Иржи Восковец,
Ян Верих
Это, Фучидло, касается главным образом тебя.
Пожалуйста, не пиши ничего такого, что по¬
том всякие свиньи могли бы обернуть против нас.
И чтоб цензура ничего у нас дополнительно не
выдрала! (Собственноручная приписка И. Вос-
ковца.— Г. Ф.)»
Я была вместе с Юлой на премьере. Уходили мы,
как и все зрители, в восхищении. Актеры и авторы
265
своим спектаклем помогали укрепить и усилить
антифашистское единство.
Юла исполнил просьбу V и W: его рецензия в
«Руде право» была очень сдержанной. Но он не
удержался, чтобы не отметить: «По спектаклям «Ос¬
вобожденного театра» будущий историк сможет по¬
знать живое развитие нашей эпохи. Когда он дойдет
до этого спектакля, то ни на мгновение не усомнится
в безмерной серьезности положения весной 1938 года.
И он — так же как и мы — выразит уважение к
мужеству, которое «Освобожденный театр» проявлял
в последние годы и особенно теперь, когда многие
охвачены жалкой паникой и страхом».
Весной 1938 года Юла «получил амнистию», но
радости она ему не принесла — то была для него
скорее горькая пилюля. Ведь его амнистировали не
потому, что оправданы были его действия по про¬
паганде дружбы с Советским Союзом: «Трудно при¬
ветствовать решение, продиктованное нерешитель¬
ностью. Ибо в дни, которые мы переживаем, в
значительной степени решается судьба нашего бу¬
дущего — а это требует именно решительности»,—
писал журнал «Творба».
Наступил май; бесчинства генлейновцев в при¬
граничных районах, сосредоточение фашистских войск
у границ Чехословакии заставили наконец наше
правительство объявить частичную мобилизацию.
В дождливую ночь с пятницы на субботу 21 мая
1938 года наша армия с невиданной готовностью
защищать свою родину заняла боевые позиции
на границе. Это произвело впечатление на Гит¬
лера.
На следующий день, 22 мая, состоялись выборы
в местные органы власти. Юла вместе с другими
редакторами принимал сообщения о ходе выборов.
Я с утра работала в одной из избирательных комис¬
сий. С унылого серого неба, словно сквозь сито,
сеялся дождик, неприятная сырость пробирала до
костей. Члены избирательной комиссии, продрог¬
шие до невозможности, с нетерпением и напряжением
ждали конца голосования. Наконец вскрыли урны.
266
Мы приступили к подсчету голосов. Члены комис¬
сии тщательно просматривали каждый бюллетень со
списком кандидатов, проверяя, действителен ли он.
Вдруг все мы замерли: из конверта был извлечен
листок со списком генлейновцев. Один, два, пять,
и еще, и еще... Кто мог здесь, в нашем избиратель¬
ном округе, голосовать за генлейновцев? Члены
комиссии старались понять, перебирали улицу за
улицей — но не находили ни одного избирателя-
немца. Мы бросились к спискам избирателей — и
натолкнулись на архиепископскую семинарию. Ее
питомцы приходили голосовать группами, и мы
вспомнили, что между собой они говорили по-не¬
мецки. Так мы догадались, что именно семинаристы
голосовали за генлейновцев. На нас словно повеяло
холодом. Будто рука Гитлера протянулась к нашему
горлу. Учитывая исключительность положения, я
предложила уничтожить бюллетени генлейновцев.
Все члены комиссии со мной согласились.
Несмотря на то что выборы тогда проводились
только в тех городах и селах (кроме Праги), которые
указал министр внутренних дел — член аграрной
партии,— то есть в таких местах, где аграрии пред¬
полагали успех своих кандидатов, исход вы¬
боров ясно показал, что избиратели настроены про¬
тив реакции.
Цензура снимала любую фразу, любую статью,
где содержалась критика аграрной партии, генлей-
новского фашизма или Гитлера. Работать в ком¬
мунистических журналах стало невыносимо тяжело.
Политические статьи в большинстве случаев читал
только цензор. Много было тогда изъято из
«Творбы* и замечательных карикатур Гофмейстера
и Пельца.
В мае 1938 года был опубликован манифест «Ос¬
танемся верными», который подписали более 300
чехословацких писателей и поэтов, художников, ак¬
теров и ученых. Манифест провозглашал: «Мы тре¬
буем свободы, мы готовы за нее бороться, не желаем,
чтобы от нашего имени проводилась политика трус¬
ливых уступок врагу». Манифест напечатали все
267
демократические журналы и газеты. Единственное
исключение составила «Лидове новины», не только
не опубликовавшая манифест, но даже о нем не
упомянувшая. А когда читатели этой газеты выра¬
зили недовольство, Фердинанд Пероутка, главный
редактор «Пршитомности» и редактор «Лидове но¬
вины», объяснил, что «манифест этот — дело рук
одной лишь группы, которая, к сожалению, не слу¬
шает аргументов других... Была мысль организовать
манифест чешских писателей, который по своему
значению и авторитету мог бы сравниться с великим
манифестом 1917 года и, между прочим, был бы равен
ему и по красоте стиля. Преждевременный и нетер¬
пеливый шаг этой группы сорвал такой прекрасный
замысел... Не опубликовав ее манифест, мы хотели
выразить свое несогласие с ее поступком».
Еще до выборов 1938 года в народе горячо
спорили о том, помогла ли бы нам Красная
Армия, если бы на нас напал Гитлер. Юла отве¬
тил на этот вопрос в брошюре «Придет ли Красная
Армия на помощь?». Он приводил в ней слова нар¬
кома иностранных дел Литвинова и Председателя
Президиума Верховного Совета СССР Калинина
о том, что Советский Союз всегда соблюдает все
свои обязательства и свой союзнический долг по
отношению к Чехословакии он, безусловно, выпол¬
нит. Вместе с тем Юла обращал внимание читателей
на то, что Советский Союз сможет помочь нам
только в случае, если Чехословакия подвергнется
нападению извне, но эта помощь станет невозмож¬
ной, если мы допустим, чтобы наш внутренний
враг проглотил нас даже без внешней агрессии.
Об огромном интересе к этой брошюре свидетель¬
ствует тот факт, что за какие-то три недели она
переиздавалась тринадцать раз.
Стечением обстоятельств как раз в то время,
когда Юлиус отвечал ка животрепещущий вопрос,
поможет ли Чехословакии Красная Армия, немец¬
кое посольство в Лондоне отправило (28.5.1938 г.)
в Берлин министерству иностранных дел следующее
шифрованное сообщение:
268
«Мне стало известно из достоверного француз¬
ского источника, что Годжа (реакционный полити¬
ческий деятель аграрной партии, в 1938 году премь¬
ер-министр Чехословакии.— Г. Ф.) сказал фран¬
цузскому послу в Праге следующее:
Чешское правительство считает, что для него
невозможно долгое время опираться на союзниче¬
ство с Советской Россией. Этот союз — скорее обуза
для Чехословакии, и она не собирается рассчитывать
на действенную помощь СССР в критических обстоя¬
тельствах. Чехословакия намерена в будущем опи¬
раться на соседние государства и на западную де¬
мократию.
Доверенное лицо добавило, что французы не
могут не учитывать подобной аргументации, но ни
Франция, ни Чехословакия не имеют возможности
отвернуться от Советской России тотчас и слишком
резко. Это лицо представляет себе дальнейшее раз¬
витие так, что с течением времени союзнический
договор будет терять свою актуальность. Таких
примеров в истории немало. Дирксет *.
Независимость нашего государства висела на
волоске, но жизнь продолжалась. Взрослые ходили
на работу, актеры играли, хирурги оперировали,
дети радовались каникулам. В нашей редакции
планировали отпуска. Юла предложил мне опять
съездить в Словакию и Закарпатье. Это было
соблазнительно, хуже обстояло с деньгами. Хотя
мы, путешествуя, останавливались в самых де¬
шевых отелях и туристских приютах и питались
скромно, все равно денег уходило больше, чем дома.
И вдруг мне пришла в голову мысль: если б я вышла
замуж, мне бы выдали пособие из страхового фонда.
«Юлек, возьмешь меня замуж?» Он рассмеялся и
ответил: «А почему бы и нет?» Брак для нас обоих
был всего лишь формальностью: наши отношения
не изменил бы никакой официальный акт.
Юла пошел справиться, какие документы не¬
обходимы для оформления брака. Оказалось, среди
* «Mnichov v dokumentech» («Мюнхен в документах»), II.—
Примечания, касающиеся цитируемых документов, принадлежат
Густе Фучиковой.
2G9
них требовался и военный билет. Но никакого воен¬
ного билета у Юлы не было. Все удивились — как
это у него нет военного билета? Для меня военный
билет был вообще неведомым понятием, а Юла о
таких вещах не очень-то беспокоился. Тогда я сама
решила узнать, в чем дело.
В районном военном комиссариате, в комнате,
куда я вошла, сидело несколько военных. Я обра¬
тилась к тому, кто мне казался постарше. «Фучик,
Фучик»,— в раздумье повторял он и вдруг вскочил,
словно его ужалила оса, подбежал к картотеке и
вытащил папку. Порылся в бумагах, строго по¬
смотрел на меня и тоном, каким старшие по званию
разговаривают с рядовыми, спросил: «Фучик — где
он? Ведь он дезертир!» «Дезертир? — испугалась
я.— Но это недоразумение! Какой же дезертир,
когда коммунисты с оружием в руках готовы за¬
щищать нашу республику!» — «Да, дезертир! Он
не явился на военные сборы!» Он еще сурово спросил
меня, где Фучик, где он прописан. Я, естественно,
сказала, что не знаю. «Пусть он немедленно явится!»
Военный захлопнул папку и повернулся ко мне
спиной.
Я побрела в редакцию. Какое наказание ждет
теперь Юлу?
Но прежде чем я дошла до редакции, Юла уже
все узнал. Пока я разговаривала с офицером, один
из солдат, бывших в комиссариате, поспешил в «Руде
право» предупредить Юлу, что его разыскивают как
дезертира.
По совету товарища Доланского, который был
тогда в военном комитете НС *, Юла сейчас же
написал заявление в министерство национальной
обороны, в котором объяснил, что не мог в назна¬
ченное время явиться на военные сборы, поскольку
находился за пределами Европы, в Средней Азии,
и по закону его нельзя считать дезертиром. Ныне
же он готов к исполнению своих воинских обя¬
занностей. С квитанцией об отправке заявления в
руке Юла направился в районный комиссариат.
В редакцию он уже не вернулся и не позвонил.
* Национальное собрание.
270
Вечером, придя домой, я нашла на столе пись¬
мо:
«Густина!
Я был дома с четверти восьмого до восьми.
Ждал, не придешь ли ты. Не пришла. Ну что
поделаешь. Я, как ты поймешь по тому, что я
оставил здесь штатскую одежду, опять в солдат¬
ской форме, служу. Сборы продлятся двадцать
восемь дней. Что будет дальше, не знаю. Хорошо
бы все уладить и решить за эти двадцать восемь
дней. Передай это, пожалуйста, Ярке (До-
ланскому.— Г. Ф.). Очевидно, вмешательство
уже помогло — в отношении «дезертирства».
В батальоне меня встретили вполне друже¬
любно.
Что касается службы, то я еще только при¬
нюхиваюсь, но уже вопреки ожиданиям нашел ее
такой же идиотской, какой она была в моей
молодости. Опять мелкие придирки — кружку
следует ставить на полку так, а не эдак (это у
резервистов-то! Понимаешь? Такого не было и
пять лет назад), так что у солдат настроение
кислое. «Не могут, что ли, с нами обращаться
по-человечески? — спрашивают они.— Положе¬
ние серьезное, мы-то думали, нас призвали за¬
щищать родину, а они нам грозят рапортом за
то, что тюфяк на миллиметр длиннее, чем у соседа.
Да что же нам, сожрать, что ли, лишнюю солому
из него?»
Военное начальство, как и пять лет назад, за¬
говорило было о том, что Юлиуса следовало бы пре¬
проводить в полк в наручниках, а он, как и пять лет
назад, отвечал, что если б хотел дезертировать, то
не явился бы добровольно.
Вообще-то, по военным законам его должны
были посадить в гарнизонную тюрьму вплоть до
рассмотрения его заявления. Вместо этого он сам
ходил в эту тюрьму сторожить арестованных солдат.
Времена все же несколько изменились.
Много лет спустя я прочитала в Юлином личном
деле, что 4 августа 1936 года он был объявлен де¬
271
зертиром. 24 августа 1938 года к этой пометке сде¬
лана приписка: «Записан в личный состав как де¬
зертир, явившийся добровольно, болен — легкий ка¬
тар бронхов».
Наше бракосочетание состоялось 30 июля 1938
года, после того как Юлу отпустили со сборов. Была
суббота, и в редакции, как всегда, в величайшей
спешке заканчивали подготовку воскресного номе¬
ра «Руде право». Наши свидетели— главный редак¬
тор «Руде право» Я. Шверма, редактор В. Рей-
цин — и сам Юла прибежали в ратушу в самый
последний момент. Юлек подал мне букет цве¬
тов. Накануне он сам набрал и оттиснул в двух
экземплярах — как всегда, любитель шуток! ■— сле¬
дующее объявление: «Густа и Юлиус Фучики из¬
вещают Ваши милости, что в полдень 30 июля
1938 года в пражской ратуше они станут супру¬
гами по всем правилам». Одно объявление он по¬
слал родителям в Пльзень, другое мы оставили
себе.
На вопрос чиновника ратуши, «берет ли он меня
в жены по доброй воле*, Юла ответил звучным
голосом: «Да». А я никак не могла выговорить от¬
вет. Лишь когда Юла недоуменно повернулся ко мне,
я выдавила из себя «да» чуть ли не со злостью. Сна¬
чала, когда мы предстали перед чиновником, все
мне казалось ужасно смешным — и этот чиновник
с лоснящимися рукавами, поднявшийся из-за пись¬
менного стола, и запыхавшиеся свидетели, и эта
казенная канцелярия,— а потом мной вдруг овла¬
дело возмущение. С какой стати, черт возьми,
должна я подтверждать мои чувства к Юле перед
незнакомым, равнодушным, несимпатичным мне чи¬
нушей, в чьем тоне слышалась надменная хо¬
лодность, которую он еще постарался подчеркнуть,
увидев, что подносик, на который кладут обручаль¬
ные кольца, пуст.
Но все эти противные формальности быстро за¬
кончились, три друга помчались обратно в ре¬
дакцию, а я с букетом в руках отправилась до¬
мой.
272
Кто-то принес в Клуб художников на Манесе *
карту Чехословакии, нелегально распространяемую
генлейновцами. При взгляде на нее вздрогнул бы
любой демократически настроенный человек: на этой
карте Чехия с Моравией были отделены от Сло¬
вакии, Германия отхватила большой кусок нашей
территории, поглотив Крконоши, Шумаву, часть
Моравии, так что Прага оказалась почти на самой
границе. На карте был напечатан генлейновский
лозунг: «Es Kommt der Tag!» — «День придет!»
В клубе разгорелись дебаты на тему о том, что
желание порождает надежду, которая, как нам
тогда казалось, была бессмысленной, хотя всех нас
охватило тягостное предчувствие подстерегающей
опасности. Затем появилась статья Черчилля, где
было сказано, что «чехословацкое правительство
обязано пойти на любые уступки западным государ¬
ствам, если только они совместимы с суверенитетом
и целостностью Чехословакии. Так как от Германии
мы требуем, чтобы она не разжигала никаких спо¬
ров за пределами своих границ, мы должны полу¬
чить уверенность в том, что четкая формулировка
нашей позиции не ободрит упрямства маленькой
страны, чье существование зависит от совести и
усилий других стран».
Эта статья Черчилля вызвала негодование Юлы.
Он написал в «Творбе» едкую заметку о достопочтен¬
ных лордах, для которых было бы непростительным
прегрешением повязать к смокингу галстук красного
цвета или явиться к файф-о-клоку на четверть часа
раньше, но которые позволяют себе с грубой само¬
уверенностью говорить о Чехословакии как о госу¬
дарстве неполноценном и неравноправном по срав¬
нению с великими державами. «Well! По-видимому,
нельзя рассчитывать на понимание свободы и равно¬
правия со стороны людей, обросших жиром прош¬
лого... (дальше часть текста снята цензором, и я
нигде не могла ее отыскать.— Г. Ф.) Нельзя рас¬
считывать на то, что они станут на сторону малого
народа, имеющего дерзость существовать задолго до
* Остров на Влтаве, названный по имени выдающегося чеш¬
ского художника XIX века.
10 г. Фучикопа
273
них и богатой историей своей вносить лепту в про¬
гресс человечества — и именно против них...»
В отпуск мы поехали не в Словакию, а в Хоти-
мерж (Домажлицкий край), где у родителей Юлы
был дом. Ввиду сложности ситуации Юла пред¬
почел бы вообще не уезжать из Праги, а если уез¬
жать, так только недалеко. Перед отъездом он
начал печатать в «Творбе» свою работу об Антонине
Сове.
Мы с Юлой бродили по шумавским лесам. Он
читал стихи Совы, размышлял об этом поэте, ко¬
торого Ф. Кс. Шальда называл большим нелюди¬
мом. (Точно так же о самом Шальде писал Неед¬
лы.) Декламируя стихи Совы, Юла убеждался,
что их сложил поэт, стремившийся к людям, к их
обществу... «Как вырвешься из суматохи этих дней
в лес на два-три часа — поймешь, что в Сове
бьется такая же любовь к человеку и такой же страх
за него, как и в каждом из нас, ныне живущих,
о чувстве коллективизма которых пишут целые
научные труды».
Но Юла нигде не находил покоя. 10 сентября, после
выступления по радио президента Бенеша, он отметил
в своей записной книжке, что происходит что-то
недоброе. «Черт бы побрал этот отпуск! Я сейчас же
вернулся бы в Прагу, да боюсь, ребята мне намылят
шею за «паникерство». Но как быть спокойным,
когда нюхом чуешь, а по следу идти нельзя! Не
надо мне было уезжать».
Хотимерж лежит на дороге Пльзень — Домаж-
лице. Вдоль всей этой линии чешские селения
чередовались с чешско-немецкими. Мы бродили
по окрестностям Хотимержа — Юле хотелось знать,
что думают люди. Чехи — железнодорожники,
крестьяне, рабочие, жандармский вахмистр —
сами подходили к нему, делясь с ним тревогой,
с которой они смотрели в завтрашний день. Ведь
он — из самой Праги, журналист, у него есть
доступ к источникам информации. Юла говорил с
ними о твердости позиции коммунистической пар¬
тии по отношению к договорам с Францией и с Со¬
ветским Союзом, о политике реакционной аграрной
партии, действующей заодно с Генлейном. Немцы
274
из соседнего Ближейова, давно знакомые с Юлой
(Фучики ездили сюда уже шестнадцать лет) и еще
в прошлом году дружески с ним разговаривавшие,
теперь отворачивались, делая вид, будто не заме¬
чают его. В этом крае со смешанным населением каж¬
дый шаг Генлейна, каждое слово Гитлера против
чехов вызывали более непосредственный отклик,
воздействовали куда сильнее, чем в Праге или в
других, чисто чешских областях. Люди труда, чехи
и немцы поколениями жили рядом и вроде бы пре¬
восходно относились друг к другу — и вдруг такая
национальная вражда. Она была раздута, конечно,
искусственно, но очень умело.
Все это было в высшей степени тревожно. После
речи Гитлера в Нюрнберге, направленной против
Чехословакии, в ночь с 12 на 13 сентября 1938 года
в Хотимерже Юла записал: «Из репродукторов до¬
носятся торжественные звуки нюрнбергских фанфар,
орудийные салюты. У них там парад. Неужели
чешская реакция подорвала Чехословакию настоль¬
ко, что этого парада будет достаточно для ее паде¬
ния? Не может быть. Нужно немедленно действо¬
вать».
Утром мы ехали в Домажлице — Юла хотел
видеть реакцию судетских немцев на речь Гитлера.
И узнал: в местную больницу привезли двух тяже¬
лораненых жандармов, а в морге лежат двое убитых.
Люди становились все нервознее.
Дольше Юла в отпуске не выдержал. Мы воз¬
вратились в Прагу.
«Нужно немедленно действовать!» Да, действо¬
вать уже начали, только совсем не так, как пред¬
ставлял себе Юла и все честные патриоты. В то время
только в узких правительственных кругах было
известно, что поверенный в делах Германии в Праге
Генке 3 сентября 1938 года доложил министер¬
ству иностранных дел в Берлине: «...Сегодня Годжа
просил передать мне, что при поддержке агра¬
риев, национальных демократов и партии мел¬
ких хозяев он потребует от президента Бенеша
принятия карловарских пунктов» *. А 8 сентября
* «Mnlchov v dokumentech», II, документ № 145.
10*
275
он сообщил в Берлин, что Эштон-Гуэткин (англий¬
ский дипломат, известный своей прогенлейновской
позицией.— Г. Ф.) высказался о том, что новые
предложения чехословацкого правительства весьма
близки к карловарским требованиям, которые со¬
ставляли часть гитлеровского плана оккупации Че¬
хии и Моравии *.
9 сентября начальник Генерального штаба че¬
хословацкой армии генерал Людвик Крейчи послал
Верховному совету обороны страны секретный ме¬
морандум, в котором настоятельно напоминал, что
«наша армия дисциплинированна и боеспособна как
с моральной, так и с материальной стороны. Было
бы поэтому небезопасно подрывать ее дисциплину
и боеспособность каким-либо действием, которое дало
бы почувствовать, что у государственного кормила
нет достаточно твердой руки...» **
О немецкой армии Л. Крейчи в меморандуме
пишет: «Ее нынешняя мощь — кажущаяся. Все слу¬
хи, распространяемые о ее силе, вооружении, ре¬
шимости воевать со всем миром, следует восприни¬
мать с большой скидкой. Ни одна армия в мире не
способна в столь короткий срок, какой имела в
своем распоряжении нынешняя Германия, подгото¬
вить отличные кадры всесторонне обученных офи¬
церов и достаточное количество обученных резерви¬
стов... Наступил решающий момент в истории нашего
народа, требующий исторического решения. Цель
Германии — Черное море. Пощады нашему народу
ждать нечего. Если он не будет обороняться, его
самым жестоким и ужасным образом истребят...»
К тексту меморандума генерал Л. Крейчи прибавил:
«Умирать, так с честью».
Так писал чешский антифашист, некоммунист.
А что записывает в своем дневнике Юла, комму¬
нист, которого объединяло с генералом Крейчи
(естественно, лично они знакомы не были) то, что
оба они испытывали сходные опасения за судьбу
своего народа? Юла в дневнике пишет: «18 сентября
(воскресенье): в полдень по радио выступал Годжа.
* «Mnichov v dokumentech», II, документ № 147,
** Там же, документ № 150.
276
Он сказал, что о плебисците не может быть и речи,
мы будем защищаться, защищаться, защищаться.
Звучит обнадеживающе. Но он — старый дипломат.
И перед микрофоном обдумывал каждое слово,
как если бы сомневался, не говорит ли он боль¬
ше, чем следует. Манера его речи предостерегает
от излишней доверчивости...
Неделю назад стоял я в лесу и размышлял над
стихами. Но теперь каждое дерево напоминает мне о
политической ситуации. А что будет через неделю?..
Сможем ли мы через неделю гулять по тем лесам и.ги
заляжем в них с винтовками? Последнее было бы на¬
дежнее...»
19 сентября Юла отмечает: «Это самая наглая
провокация, которую позволила себе международная
реакция. Английский посол Ньютон и француз¬
ский — Делакруа— ознакомили чехословацкое пра¬
вительство с официальным текстом лондонского «пла¬
на» и рекомендовали его как можно скорее при¬
нять... Эти подлецы вполне сознательно «советуют»
нам самоубийство и думают, что мы действительно
его совершим...
«План» производит впечатление провокации. Он
не был и, конечно, нескоро будет опубликован, но
по секрету нам сообщили его пункты: немедленное
присоединение к Германии всех областей Чехосло¬
вакии, где проживает 50% немцев. Плебисцит в
остальных смешанных областях. И контроль нгд
остальной частью Чехословакии.
Аграрии настаивают на принятии плана. Я ду¬
маю, этого вполне достаточно, чтобы арестовать
их, особенно после вчерашнего выступления Год-
жи...»
Запись в Юлином дневнике от вторника, 20 сен¬
тября 1938 года: «Министры заседали всю ночь.
В Праге большое беспокойство. Неужели же нужно
так долго обсуждать капитуляцию? Неужели аг¬
рарии осмелились так долго настаивать на принятии
плана Гитлера?.. Я думаю, надо усилить давление
извне. Обратиться к рабочим. Не допустить из¬
мены...»
В тот же день, 20 сентября 1938 года, когда Юла
записывает в дневнике, что нельзя «допустить из¬
277
мену», французский посол Делакруа шлет из Праги
министерству иностранных дел Франции секретную
телеграмму:
«Премьер-министр Годжа только что пригласил
меня к себе. Он заявил — причем, как он подчерк¬
нул, с согласия президента республики,— что если
бы я еще сегодня ночью заявил Бенешу, что в случае
войны Германии против Чехословакии, возникшей
из-за судетских немцев, Франция, сославшись на
свои обязательства перед Англией, откажет Чехосло¬
вакии в поддержке, президент принял бы это за¬
явление к сведению; премьер-министр Годжа тотчас
созвал бы тогда правительство, все члены которого
уже договорились с президентом республики и с
ним самим о необходимости подчиниться.
Чехословацким правительственным кругам необ¬
ходимо такое прикрытие, чтобы принять франко¬
английские предложения. Они уверены в армии,
командование которой заявило, что конфликт между
Чехословакией, оставшейся в одиночестве, и Гер¬
манией будет самоубийством для Чехословацкого
государства. Господин Годжа утверждает, что пред¬
ложенный им демарш — единственный способ спасти
мир. Он желает, чтобы все было закончено по воз¬
можности еще до полуночи или, во всяком случае,
в течение ночи.
Аналогичное сообщение премьер-министр сделает
и английскому послу» *.
Ах, если б народ Чехословакии знал, что тво¬
рится за его спиной! Тот народ, который готов был
в любую минуту отдать все, даже саму жизнь, за
свободу и независимость своей родины! Как торго¬
вали нашим суверенитетом реакционные государст¬
венные деятели, о которых многие простые люди
думали, что они никогда не допустят, чтобы наша
страна попала под власть Гитлера!
20 сентября 1938 года Юла делает еще запись в
дневнике: «Если это правда — а все убеждает в
этом,— то начинается последняя фаза путча, ко¬
торый так долго подготавливал Беран. Говорят,
правительство будет отклонять лондонский план до
* «Mnichov v dokumentech», II, документ № 153.
278
полуночи. А после полуночи, когда труднее всего
мобилизовать заводы, он будет принят. И обоснуют
это тем, что Даладье не гарантировал помощи Фран¬
ции, а без Франции нам не станет помогать и Совет¬
ский Союз. Другими словами: от нас отступились,
защищаться мы не можем, мы вынуждены капитули¬
ровать. Таков план аграриев, но говорят, что и
прочие верят, будто в нашем положении другого
выхода нет, потому что ничья помощь нам не гаран¬
тирована...
Говорю об этом на собрании. К. (Копецкий.—
Г. Ф.) и Ш. (Шверма.— Г. Ф.) смеются — мол, я фан¬
тазер и паникер. Только Клема (Клемент Готвальд.—
Г. Ф.) принимает все это всерьез. Он умеет оценить
классовые силы и представить, на что способен ка¬
питализм, когда спасает свою шкуру. «Фантазер!»
А без фантазии и не поймешь ситуации в такую
решающую минуту».
Да, действительно была необходима богатая фан¬
тазия и способность мгновенно сопоставить факты,
чтобы постичь, какой страшный заговор осуществ¬
ляется против Чехословакии. Английское посоль¬
ство в Праге тоже направило 20 сентября 1938 года
шифрованную телеграмму в Лондон министру ино¬
странных дел Галифаксу:
«У меня есть веские основания полагать, согласно
информации из верного источника, что ответ (фор¬
мальный), переданный мне министром иностранных
дел (Крофтой.— Г. Ф.), нельзя расценивать как
окончательный. Однако правительство необходимо
подтолкнуть к принятию решения, ибо многие его
члены слишком связаны, чтобы иметь возможность
принять то, в необходимости чего они сами уве¬
рены, без нажима извне.
Если в среду я смогу вручить президенту Бенешу
нечто вроде ультиматума, он сам и его правительство
почувствуют себя в состоянии покориться силе
(force majeur). В ультиматуме могло бы быть ска¬
зано, что, по мнению правительства Его Величества,
чехословацкое правительство должно принять пред¬
ложения безоговорочно и безотлагательно, в про¬
тивном случае правительство Его Величества поте¬
ряет всякий интерес к участи этой страны.
279
Мне известно, что мой французский коллега пе¬
редал в Париж аналогичную телеграмму» *.
20 сентября 1938 года и германское посольство
в Праге отправляет секретную шифровку министер¬
ству иностранных дел в Берлине:
«1. Известие, что чехословацкое правительство
решило принять англо-французские предложения,
в данное время распространяется здешними хорошо
информированными журналистскими и дипломати¬
ческими кругами...
Участник заседания кабинета доверительно со¬
общил работнику посольства, что заседание носило
драматический характер и что некоторые министры
покинули его со слезами на глазах.
2. Похоже, что чехословацкое правительство стре¬
мится найти для своего отступления какой-нибудь
патриотический лозунг, понятный чехословацкому
народу; этот лозунг, очевидно, будет гласить: обес¬
печение целостности чешской нации. В случае рас¬
плывчатого и неожиданного правительственного
сообщения о принятии предложений может возник¬
нуть опасность революции, раздуваемой коммуни¬
стами и чешскими националистами. Поэтому следует
подготовить народ к новой ситуации постепенно,
для каковой цели радио и печать должны исполь¬
зовать в первую очередь английские и француз¬
ские источники. Сегодняшняя пресса уже работает
под знаком такой постепенной подготовки.
3. Угрожает серьезная опасность внутриполити¬
ческих конфликтов. К числу чешских политических
деятелей, которые, вероятно, могли бы обработать
чешский народ в соответствии с интересами рейха,
а возможно, и взять на себя руководство стра¬
ной, принадлежит Беран. Я рекомендовал бы
поэтому — насколько это совместимо с нашей по¬
литической линией — временно воздержаться от лич¬
ных нападок на Берана (Венское радио).
В стране царит сильное раздражение против
Франции, которое уже привело к выпадам против
французских подданных».
А теперь привожу еще одну запись из дневника
* «Mnichov v dokumentech», II, документы № 153 и 154.
280
Юлы от того же числа — 20 сентября 1938
года:
«...Шесть часов вечера. Советское правительство
доверительно предложило чехословацкому пра¬
вительству обратиться к нему с тремя вопроса¬
ми: окажет ли Советский Союз помощь Чехосло¬
вакии,
1) если Франция останется верной чехословацко-
французскому договору;
2) в рамках Лиги наций;
3) в любом случае?
По предложению аграриев Советскому Союзу
было задано только два первых вопроса — якобы для
того, чтобы сохранить хорошие отношения с Фран¬
цией, которую могло бы задеть наше недоверие к ее
обязательствам. Но это значило, что Советский
Союз был лишен возможности легально заявить нам,
третьему рейху и вообще всему миру, что в случае
нападения на нас третьего рейха он окажет нам
помощь и без Франции и без Лиги наций. Какую
цель преследуют аграрии?
Семь часов вечера. Сообщение, что правительство
отклонило лондонский план и требует третейского
суда. (Ах, если бы мы тогда знали, что высшие
представители Чехословацкой республики уже вы¬
дали Гитлеру нашу свободу и независимость и теперь
лишь позорно маневрируют, чтобы подготовить народ
к мысли, что нет другого пути, кроме пути уступок
Германии! — Г. Ф.) Значит, план президента — от¬
клонить решение, чтобы выиграть время. Главное,
конечно,— отклонили. Сообщение распространяется
быстро и вызывает радость. Значит, капитуляции
нет. Верно ли меня информировали? Или Бенеш
в самом деле решительно перечеркнул планы Бе-
рана? Еще не знаю. Но главное: отклонили. Не ка¬
питулировали. Сразу стало легче дышать.
Собственно, надо поставить новую дату: полночь
уже прошла. Правительство давно кончило засе¬
дать. Таким образом, план аграриев капитулировать
этой ночью провалился. «Чешское» радио из Вены,
видимо, этого еще не знает или не желает знать:
оно передало сегодня, что Генлейн готов к дальней¬
шим переговорам, но только с новым правительст¬
281
вом — Бенеш должен пасть, новым премьер-министром
может быть лишь единственный разумный политик
в Чехословакии, председатель крупнейшей партии
Рудольф Беран.
А этот господин еще не арестован...»
Дневник Юлы от 21 сентября: «Среда. Встал
легко, весело. Полпятого утра. Густой туман на
улицах. Опять будет чудесная погода.
Пять часов. В редакции с Брунцликом распреде¬
ляем работу. Главная шапка: «Будем защищаться!»
Сейчас необходимо постоянно это подчеркивать.
Через пять минут поступает сводка ЧТА *. Един¬
ственный листок, и на нем единственное сообщение:
«В два часа ночи президента посетили послы Фран¬
ции и Великобритании и поставили его в известность,
что отрицательная позиция к лондонскому плану не
может быть «основой для новых переговоров». Это
означает прямой нажим Англии и Франции, чтоб
принудить нас капитулировать. Они буквально на¬
пали на президента, разбудили, как в полиции будят
среди ночи взломщика, чтобы он «сознался». (Как
тогда весь наш народ, в том числе и Юла, жалел «бед¬
няжку» президента Бенеша! А между тем все было
заранее подстроено, как это видно из процитирован¬
ных мною документов, которые тогда, разумеется,
были от нас скрыты. Вот она, их тайная диплома¬
тия! — Г. Ф.)
Примечание рассыльного, принесшего сводку:
«В ЧТА все в ужасе».
Со всех сторон собираем информацию. Заседает
политический комитет министров, созванный в ту же
ночь после англо-французского демарша. Тон держав,
как выяснилось, еще резче! Англия отказывается
нести «ответственность», Франция отказывает в
помощи, если Чехословакия тотчас не капитули¬
рует.
Бужу по телефону Клему, шлю за Гонзой (Швер-
мой.— Г. Ф.).
В половине шестого звонит Иван Секанина: «С те¬
лефонной станции мне только что сообщили, что
минуту назад кто-то из политического комитета ми¬
* Чехословацкое телеграфное агентство.
282
нистров позвонил председателю аграрной партии
Берану: «Все в порядке». Беран довольно засмеялся
и сказал: «Дело в шляпе!»
Значит, мои вчерашние сведения оказались
верными. Тут — заговор, хотя еще и не все яс¬
но.
Четверть седьмого. Приезжает Клема. Показы¬
ваю ему сводку ЧТА. И вот что любопытно: в аг¬
рарном «Венкове» передовая Р. Галика «Нас пре¬
дали». В ней говорится, что все наши союзники
категорически принуждают нас капитулировать. Пе¬
редовая — в первом выпуске «Венкова», вышедшем
вчера вечером. Значит, писали ее между 19 и 20
часами (20 сентября, когда Генке передал в Берлин,
что чехословацкое правительство решило принять
англо-французские предложения о нашей капитуля¬
ции.— Г. Ф.), то есть как раз в то время, когда было
объявлено решение правительства НЕ капитулиро¬
вать, после чего министры разошлись. Статья была
написана по меньшей мере за шесть часов до демарша
английского и французского послов, но ее содер¬
жание и стиль выдают, что Галик знал о предстоя¬
щем демарше. Другими словами, он был заранее
информирован.
Около семи звонят с телефонной станции — я
беру трубку: в связи с изменившейся ситуацией
телефонисты считают своим долгом предупредить
нас, что вчера в шесть часов вечера депутат Беран
звонил не из своей квартиры в Берхтесгаден *. Со¬
держание разговора, к сожалению, неизвестно.
«Поледни галло»** должна иметь свою точку зре¬
ния, а написать что-то определенное невозможно.
Я думаю, надо поднять заводы. Клема: это прежде¬
временно — еще нет необходимого единства. Ведь из¬
менение границ должен одобрить парламент. Вот
что нужно сейчас: ВНИМАНИЕ! СМОТРИ В ОБА!
И ПУСТЬ НЕМЕДЛЕННО СОБЕРЕТСЯ ПАРЛА¬
МЕНТ!
Девять часов десять минут. Не успел сверстать
последнюю полосу: вызвали из типографии наверх,
* Резиденция Гитлера.
** Вечерний выпуск газеты «Галло-новины».
283
в редакцию. Звонит Милена: «Пять минут назад
правительство подписало капитуляцию».— «Не мо¬
жет быть. Пять минут назад я разговаривал со Швер-
мой. Он в парламенте. Там все наши депутаты. Они
сделали запрос Бехине (лидер социал-демократиче¬
ской партии.— Г. Ф.), и тот заверил, что вчерашняя
отрицательная позиция по отношению к лондонскому
плану не изменилась, только надо немного поманев-
рировать». Милена: «Я говорю тебе это почти офи¬
циально».— «Откуда у тебя такие сведения?» — «Из
президентских кругов.» — «Конкретно?» — «Пани
Гана» (супруга президента Эдуарда Бенеша. —
Г. Ф.).
Сообщаю об этом в парламент. Гонза у телефона:
«Опять сходишь с ума? Это совершенно исключено.
Что за источник?» — «Пани Гана.» — «Сумасшедший
дом!»
Без четверти десять. Звонит Гонза: «Все правда.
Капитулировали».
Первое ощущение: ужасная горечь. Грохнуть бы
что-нибудь, да нечего, и руки точно парализован¬
ные. Это длилось, быть может, долю секунды, но не
хотел бы я еще раз пережить такое. Это все равно что
умирать. В эту долю секунды я увидел, как демо¬
рализованную Европу захлестывает варварство, как
Америка углубляет Атлантический океан, чтобы
еще надежнее отделить себя от Европы. Тоска, спо¬
собная убить...
Потом это прошло, и мной овладевает жажда не¬
медленного действия. Но меня шатает от усталости.
С прошлого понедельника сплю не больше двух
часов в сутки. Отсылаем друг друга спать. И — не
можем.
Звоним на заводы. Заводы посылают депутации
к правительству, президенту, в Генеральный штаб.
Им отвечают, что еще «ничего не решено».
В три часа дня в ЦК приходит дочь доктора
Прейсса: «Предотвратите трагедию! Отец собирается
предать родину. Они сейчас заседают в нашей квар¬
тире: отец, Беран, Черный и другие. Говорят о
перевороте. Хотят арестовать президента и ввести
в Праге военное положение. Если же начнутся бес¬
порядки, обратятся к Гитлеру. Предотвратите из¬
284
мену!» Она истеричка, явно Ненормальна, ей нельзя
целиком доверять. Но нужно проверить ее слова.
Мы так и делаем.
Политбюро непрерывно заседает. Тем временем
правительство формулирует заявление, которым на¬
род должен быть извещен о капитуляции. Получаем
первые сообщения о том, как оно будет звучать.
Похороны. Жалкая надгробная речь. Похороны по
пятому разряду...
На улицах заговорили репродукторы. Люди ос¬
танавливаются. В большинстве своем это служащие,
они в отчаянии. Многие плачут. Трамваи замерли.
У Сословного театра какая-то женщина падает
на колени — и вдруг опускается на колени вся
толпа.
Отчаяние. Внезапно раздаются возгласы: «Пре¬
дательство! Нас предали! Будем защищаться
сами!»
Эти крики несутся по всем улицам. На улицах —
сотни тысяч. В верхней части Вацлавской площади
образуется первая колонна. «В Град! К правитель¬
ству!» Примерно половина пятого. Хвост колонны
загибается на улицу 28 октября — на Пршикопы
не пройти: сильный полицейский заслон. А у па¬
мятника святому Вацлаву образуется новая ко¬
лонна.
Большинство демонстрантов пока — служащие и
лавочники. Рабочие подойдут только к шести. Ко¬
лонны тянутся по Национальному проспекту к
парламенту, затем через мост Манеса к Граду.
Традиционная остановка, как во время крестного
хода, у Национального театра, перед парламен¬
том. Поют гимн. Руки подняты.
Семь часов. Демонстрации уже по всей Праге.
Реакция тоже действует. Ее главный лозунг: «Во
всем виноват Бенеш (Бенешу люди верят, реакция
хочет подорвать его позицию. «Чешское» радио из
Вены тоже ведет на Бенеша самые подлые атаки).
Советский Союз нас предал!»
Все мы идем на улицы. Начинаем задавать тон.
Полиция везде отступает без сопротивления, кроме
улиц, ведущих к Граду. Другими словами, она при¬
соединяется к демонстрантам.
285
В семь часов выходит «Пражский лист» Стршибр-
ного в траурной рамке: «Мы совершенно одни».
Газета распространяет басню о предательстве Со¬
ветского Союза. Страшное уныние на улицах. Бегу
обратно в редакцию, пишу первую листовку с под¬
писью «Коммунисты».
Листовка гласит:
«Граждане республики! Чехословацкая реакция
хочет сломить решимость народа защищать не¬
прикосновенность чехословацких границ. Лживы¬
ми сообщениями о том, что мы всеми преданы,
аграрный «Вечер» и газета Стршибрного сеют
панику. Они хотят сломить нашу отвагу ложью,
будто нас покинул и предал даже Советский
Союз.
Но это наиподлейшая клевета, выдуманная в ре¬
шающую минуту, чтобы ослабить и деморализовать
нас.
По самым достоверным сведениям, Советский
Союз готов оказать Чехословакии помощь в любом
случае и в любой час, как только мы подвергнемся
нападению.
На два вопроса чехословацкого правительства
дважды отвечал Советский Союз: Да, да, разумеется,
поможем. Поможем, если и Франция останется
верна своим обязательствам, поможем и в соответ¬
ствии с пактом Лиги наций, даже если Франция
обнаружит колебания.
Поможем немедленно в любой ситуации, если вы
будете защищаться!
Граждане Чехословакии, вы не должны коле¬
баться. Всем маловерам везде передавайте эти слова,
всем, всем, всем говорите:
Будьте тверды, защищайте свою страну, Совет¬
ский Союз непоколебимо с нами!»
Типография тут же отпечатала листовку, и вскоре
она уже распространялась по городу.
Продолжаю цитировать дневник Юлы:
«Снова на улицах. Профессор Неедлы, седовла¬
сый, без шляпы, обращается к народу со ступеней
парламента. Сотни групп и группок. Взываем ко
286
всем. Говорим о предательстве аграриев, говорим
правду о советской помощи...
К полуночи демонстраций меньше, но более
100 тысяч человек остается на улицах до утра. При
этом нигде не разбили ни одного оконного стек¬
ла. .
Я сопоставила здесь дела и мысли коммуниста
Юлиуса Фучика с делами и мыслями чехословацкого
буржуазного правительства. До чего же они раз¬
личны! Точно так же, как диаметрально противопо¬
ложна решительная политика Коммунистической
партии Чехословакии, направленная на защиту
независимости родины от Гитлера, ориентирую¬
щаяся на союз с СССР, и политика чехословацкого
буржуазного правительства, политика уступок Гит¬
леру, политика, направленная на разрыв союза с
СССР.
Вечером 23 сентября в редакции «Руде право»
мы вместе с редакторами «Поледни галло» ждали
сводку ЧТА и, полные волнения, обсуждали крити¬
ческое положение. Около 22 часов рассыльный при¬
нес сводку и еще не утвержденное объявление о
мобилизации — его следовало напечатать тотчас по¬
сле того, как оно будет прочитано по радио. Будто
электрическая искра пробежала по всем — искра
надежды на то, что правительство все-таки не от¬
ступит и мы будем защищаться.
И когда действительно по радио раздались пер¬
вые слова объявления о мобилизации — все наши
тревоги за судьбу родины, вся боль унижения,
которое мы испытали в последние дни, вся злоба
бессилия испарились, как испаряется туман под
лучами солнца. Тяжесть, словно пригибающая каж¬
дого из нас к земле, исчезла. Какое облегчение! Мы
не отступим, мы будем защищаться!
Пока из приемника неслись громкие звуки мар¬
шей, мы все стали прощаться друг с другом:
из редакций «Руде право», «Галло-новины» и
«Творбы» уходили в армию семь человек (Юла, Кон¬
рад, Лаштовичка, Рыбак, Шантрох, Томис и
Штолл).
287
Мы с Юлой пошли домой пешком: нам хотелось
видеть Прагу в ночь мобилизации. Как легко было
тогда Юлиусу, какое удовлетворение он испытывал!
Юлу унижала мысль, что наш народ должен без
сопротивления, будто бессловесное животное, по¬
кориться фашистскому диктату — народ, имеющий
прекрасно вооруженную армию, готовую броситься
в бой при первой же необходимости. И чтобы такой
народ покорно отдал фашистской Германии значи¬
тельную часть своей земли? «Ведь это все равно, как
если бы кто-нибудь дал врагу отсечь себе руки и
ноги, да еще благодарил бы, что тот голову ему не
отрезал»,— сказал Юла. Он много и взволнованно
говорил в ту историческую ночь. Я не привожу здесь
его слова буквально, но смысл их глубоко врезался
мне в память: как бы мы могли смотреть в глаза
людям, если бы без боя отдали горы, которые за¬
щищают нашу страну, будучи ее естественными
границами? Это все равно что трусливо покинуть
в смертельной опасности родную мать. Каким авто¬
ритетом пользовались бы мы у других народов,
если б позволили без сопротивления, безнаказанно
разорвать тело своей земли? Быть может, многие из
нас погибнут, но подвиг нашего народа, остановив¬
шего гитлеровскую агрессию, навсегда войдет в
историю человечества.
По дороге мы встречали резервистов, спешащих
за своим солдатским сундучком, который был уже
собран почти у каждого; они успевали только по¬
целовать жену с детьми и — скорее в свою часть.
Фонари на улицах погасли: ожидался налет гитле¬
ровской авиации на Прагу. Но хотя и темна была та
пражская ночь, ее озаряло великое воодушевление
нашего народа.
На трамвайных остановках толпились призыв¬
ники, несмотря на то что им даны были целые сутки
на сборы, а прошло всего полчаса с тех пор, как
по радио объявили о мобилизации. Люди не ждали,
пока о ней напечатают в газетах или расклеят объ¬
явления по улицам. Мы сели в трамвай. Кондуктор
не брал денег с пассажиров. Свободные таксис¬
ты кричали, что уходящих в армию они повезут
даром.
288
Юла уложил в небольшой чемоданчик смену белья
и личные вещи, несколько сборников стихов — в том
числе военные стихи Дыка,— и мы направились на
Смихов — там был расквартирован 5-й пехотный полк,
к которому Юла был приписан. Через несколько
часов мы с ним попрощались.
На следующий день — а вернее, еще в тот же
самый, 24 сентября,— я пришла к Юле в казармы.
Резервисты, явившиеся с таким энтузиазмом и го¬
товностью, уверенные, что все формальности — реги¬
страцию, медицинский осмотр (каким излишним
казался он им сейчас!) — закончат в два счета, про¬
стояли в ожидании всю ночь и часть дня. Они уже
обнаруживали признаки нетерпения, в глазах по¬
явилось выражение подозрительности. Неужели они
собрались здесь для того, чтобы торчать без дела?
Наконец закончился медицинский осмотр. Ре¬
зервистов отвели в соседнюю гимназию, где форми¬
ровался 204-й полк. Здесь они должны были полу¬
чить оружие и форму.
Приходили прощаться родные и знакомые. А ре¬
зервисты — все еще в гражданской одежде — сидели
во дворе гимназии, в скверике рядом, читали га¬
зеты, жадно ища глазами новости. Здесь Юла встре¬
тился с товарищем Матейкой, председателем за¬
водского комитета ЧКД, познакомился со многими
мобилизованными. Ему хотелось узнать их мысли
и чувства.
Он попросил меня каждый день привозить ему
«Галло-новины» и «Руде право», которые он охотно
давал каждому, кто проявлял к ним интерес. А ин¬
терес был необычайный. Юла убедился в том, что
резервисты с большим доверием относятся к ком¬
мунистической партии за ее решительное требова¬
ние защищать республику. Коммунисты, узнав, что
среди них находится редактор «Руде право» и «Твор¬
бы», сами отыскивали Юлу. Среди солдат было много
судетских немцев — и нацистов, генлейновцев, и
коммунистов.
Юла начал подумывать о том, что в случае, если
правительство (которому он не доверял) решится
уступить Гитлеру, коммунистической партии сле¬
дует мобилизовать заводы, организовать стотысячную
289
армию рабочих, которая двинулась бы в Град и
потребовала от правительства не принимать никаких
предложений Гитлера, а обратиться за помощью
к Советскому Союзу. Если правительство откажется—
трудящиеся должны прямо там, в Граде, откры¬
тым голосованием избрать новое правительство,
пользующееся доверием народа, чтобы уже оно об¬
ратилось к Советскому Союзу. В поддержку ново¬
го правительства в Град прибыл бы и 204-й
полк...
Четыре дня в полной бездеятельности ждали
резервисты, пока им выдадут форму. Но и потом
ничто не изменилось.
Юла в эти дни часто ездил в Центральный Ко¬
митет партии и в редакцию «Руде право», где встре¬
чался главным образом с товарищами Готвальдом
и Швермой, узнавал от них все, о чем нельзя было
прочитать в газетах. Так, он еще до опубликования
принес в полк текст воззвания ЦК КПЧ к народам
всего мира (а особенно к народам Англии и Фран¬
ции), чтобы они не допустили выдачи Чехословакии
Гитлеру.
Никто, кроме самых высоких государственных
деятелей Чехословакии, не знал, что происходило в
действительности. (Документы об этом были найдены
в секретных архивах после войны.) Тогда, в 1938
году, никто не знал, что вечером 23 сентября, за
полчаса до объявления мобилизации, советник Чер-
мак, заведующий европейским отделом министерства
иностранных дел, пригласил к себе поверенного
в делах Германии в Праге Генке, который после этого
разговора передал в Берлин:
«Бенеш и правительство Сыровы готовы принять
любой диктат, если Германия гарантирует Чехо¬
словакии, что на территории, которую населяют
чехи и словаки, останется их самостоятельное
государство. Войны хотят только коммунисты. Чер-
мак объяснил мне новые передвижения войск к
границам (которые я назвал непонятными и прово¬
кационными), указав на то, что «чехи панически
боятся войны, которая привела бы к полному уни¬
чтожению их государства». Из судето-немецких об¬
ластей войска могут быть выведены за несколько
290
дней... Чешские органы управления получили при¬
каз проявлять величайшую сдержанность... Новое
чешское государство практически станет вассалом
Германии, с чем придется согласиться. Чермак
настоятельно просил передать еще этой ночью его
слова как мнение известного сторонника прогер¬
манской ориентации в министерство иностранных
дел».
Понятно, что какой-то господин Чермак из ми¬
нистерства иностранных дел говорил не только и не
столько от имени своей незначительной персоны (хоть
он и был советником), сколько от имени высших го¬
сударственных деятелей Чехословакии. И герр Генке
превосходно это понимал.
Правительство на заседании 23 сентября 1938
года постановило объявить мобилизацию, которая,
как это явствует из предыдущего, была всего лишь
низким фарсом. Но народ понял этот шаг прави¬
тельства как намерение серьезно бороться за неза¬
висимость своей страны. Это правительство конста¬
тировало, правда, что «первоначально СССР заявил,
что окажет нам помощь в случае, если ее окажет
и Франция; потом он ставил условием своей помощи
решение Лиги наций, принятое большинством го¬
лосов, что Чехословакия подверглась агрессии; теперь
же СССР заявил, что достаточным поводом для его
вмешательства послужит протест, поданный в Лигу
наций подвергшейся нападению Чехословакией»,—
однако такого протеста наше правительство в Лигу
наций не подало, лишив СССР возможности помочь
нам.
Сменная работа в редакции позволяла мне ездить
к Юле в разное время суток, и я имела возможность
говорить со многими мобилизованными или слушать
их разговоры с Юлой. Распространились слухи о том,
что командир полка, постоянно ходивший в штат¬
ском,— немец, некоторые офицеры — тоже немцы,
немец даже командир третьей роты, капитан Сани-
стра, техник с ЧКД, хотя все они говорили по-
чешски. То, что они немцы, было неважно, главное,
чтобы они не оказались генлейновцами. Как узнать
правду? Призванные становились все нетерпеливее.
Они уже получили форму и снаряжение, но оружие —
291
нет. Что все это значит? Боятся нас больше, чем
Гитлера? «Это саботаж»,— все чаще слышалось среди
солдат. Безделье порождало мрачные мысли. Имеет
ли мобилизация хоть какой-то смысл? (Ах, если бы
все эти люди, готовые умереть за родину, знали,
насколько они правы!..)
Юла часто выбегал из гимназии в соседнюю
книжную лавчонку. Как голодный на хлеб, набра¬
сывался Юла на книги, чтобы перечитать знакомые
стихи Галаса, Незвала, Дыка и трагедии Шекс¬
пира. Владелец лавки с джентльменской готов¬
ностью позволял Юле уносить книги в казарму.
В стихах искал Юла поддержку и опору, которая
была ему так необходима, ибо и его, как других
солдат, терзали сомнения и подозрения.
В казарме, точнее, в гимназии, превращенной в
казарму, Юла познакомился с поручиком Моймиром
Дымой, до мобилизации — помощником учителя.
Они стали неразлучными друзьями. Поручику Дыме
я обязана многими сведениями о жизни Юлы после
мобилизации 1938 года.
Оба они — поручик Дыма и рядовой Фучик —
были причислены к третьей роте, и Дыма перевел
Юлиуса даже в свой взвод. Юла показал мне
каску, которую ему выдали: это была старая каска,
еще времен первой мировой войны. Внутри ее была
подкладка из сурового полотна, и на том месте, кото¬
рое прилегало к виску, Юла обнаружил большое
пятно — его кровавый цвет время перекрасило в
ржаво-коричневый. Какой солдат носил ее и где,
на каком фронте, при каких обстоятельствах он по¬
лучил эту рану? Нелегко мне было думать, что
Юла и все эти люди, сейчас такие здоровые, пол¬
ные жизни, строящие планы на много лет вперед,
быть может, через неделю-две уже не будут среди
живых. Я не могла спать, но никому, даже Юле,
не доверила бы свою тревогу: ведь они шли защи¬
щать нашу землю от Гитлера!
Моральный уровень солдат был очень высок.
Но их мучили сомнения — действительно ли пра¬
вительство намерено прибегнуть к оружию? Юла
с Дымой и товарищем Матейкой старались рассеять
292
эти сомнения, зная, что упадок духа и неверие
влекут за собой деморализацию.
Дыма сделал Юлу связным своего взвода. Тем
самым перед ним открылись колоссальные возмож¬
ности, и он, разумеется, их использовал. По долж¬
ности, которую он исполнял, он мог свободно
общаться с солдатами не только своего, но и дру¬
гих взводов третьей роты и даже с другими ротами
полка.
Только через неделю они вдруг получили ору¬
жие и боеприпасы, была объявлена боевая готов¬
ность. Солдаты почувствовали, что приближается
решительная минута. Запрещено было удаляться
из помещения. Они были изолированы от мира.
Лишь гораздо позднее выяснилось, зачем это было
нужно: от них хотели скрыть, что в ночь на 30 сен¬
тября в Мюнхене раздался «измены колокольный
звон» и предали нас «Франция прекрасная, гордый
Альбион —а мы их так любили». От них хотели скрыть,
что в то утро, когда они получили оружие, в шесть
часов пятнадцать минут министра иностранных дел
Чехословакии Крофту посетил уже известный нам
поверенный в делах Германии в Праге Генке и
вручил ему текст Мюнхенского соглашения; сол¬
даты не должны были узнать, что без четверти десять
было созвано экстренное заседание правительства,
на котором было зачитано соглашение четырех ве¬
ликих держав в Мюнхене, «оставляющее нам...
выбор между убийством и самоубийством», и что
чехословацкое правительство выбрало и то и другое,
что оно в нарушение конституции, не созвав пар¬
ламента, приняло диктат, подготовленный Англией,
Францией и Италией в согласии с гитлеровской
Германией: республика была разорвана на части,
и эти окровавленные куски преподнесены Гитлеру —
так Ирод преподнес Саломее голову Иоанна Крести¬
теля. 30 сентября 1938 года солдаты не должны бы¬
ли узнать, что в тот день погибла независимость на¬
шего государства. Газеты, напечатавшие частичные
сообщения о мюнхенском сговоре, были конфиско¬
ваны.
Вечером 30 сентября 1938 года в 204-м полку,
где служил Юла, было созвано офицерское собрание.
293
Немец, командир полка, и чех, майор, объяви¬
ли, что не должно прозвучать ни единого выст¬
рела.
Еще до собрания мне удалось встретиться с
Юлой: я принесла ему эту убийственную новость.
Мне пришлось несколько раз повторить ее. Юла не
верил, не мог поверить. Зачем же тогда они сегодня
получили оружие, зачем именно сегодня объявлена
боевая готовность? Это же означает, что мы хотим
защищаться! Разве можно не принимать во вни¬
мание решимость армии и гражданского населения
отстаивать независимость республики — решимость,
подтвержденную всеобщей забастовкой в Праге,
бесчисленными собраниями и резолюциями протеста,
направленными президенту Бенешу, верховному глав¬
нокомандующему вооруженными силами? Нет, это
невозможно! Неужели же беспримерная сознатель¬
ность солдат должна подвергнуться новым испы¬
таниям, чтобы в конце концов быть задушенной?
И опять сомнения: почему полковник до последней
минуты не надевал военной формы, а ходил в штат¬
ском? Значит, не признавал мобилизации? Как
случилось, что немца назначили командовать тем
самым полком, которому предстояло сражаться про¬
тив немецких фашистов? И опять искра надежды:
у нас есть оружие, мы можем сражаться! Вот теперь
можно осуществить мысль Юлы! Он послал меня
изложить его предложение товарищу Готвальду:
пусть партия призовет рабочих пражских заводов в
Град — требовать от правительства, чтобы оно не
приняло Мюнхенского соглашения! И если прави¬
тельство откажет — пусть там же, в Граде, рабочие
изберут новое правительство, которое расторгнет
Мюнхенское соглашение, призовет к обороне рес¬
публики и обратится за помощью к Советскому
Союзу.
Все это я передала Готвальду. Он выслушал,
посмотрел на меня и сказал: «Поздно».
Когда я на следующий день пришла к Юле,
полка уже не было в Праге. И в тот же день на¬
чалось исполнение Мюнхенского диктата. Гитлеров¬
ские войска заняли первую линию наших погранич¬
ных укреплений. К 10 октября они должны были
294
занять все четыре линии. То, что было изображено
на нелегальной нацистской карте Чехословакии,
которую мы с Юлой видели летом в Клубе худож¬
ников и при взгляде на которую холодели, станови¬
лось реальностью.
Днем Юла появился в редакции «Руде право».
Посоветовавшись с поручиком Дымой, он решил
поехать в Прагу, чтобы узнать в ЦК партии истин¬
ное положение дел. Он приехал очень взволнованным.
Рассказал, как утром солдатам объявили условия
Мюнхенского соглашения, как многие плакали, сжи¬
мая руками винтовки; как легионеры срывали с
себя военные ордена и медали, которые они еще
несколько дней назад с гордостью прикрепляли к
мундирам, а теперь втаптывали в грязь, прокли¬
ная нашего «друга» — Францию; как в отчаянии
кричали немецкие коммунисты из пограничных об¬
ластей: «Не хотим к Гитлеру!» И как никто не мог
поверить тому, что говорили офицеры.
Между тем полк дошел до внутренней линии
укреплений на Малых Кышицах, и тогда перед
взводом Дымы выступил товарищ Матейка. После
его выступления весь взвод готов был повернуть
на Прагу.
В тот вечер Юла не уехал в полк. Всю ночь мы
не спали. Юла должен был морально подготовиться
к тому, чтобы найти в себе силы сказать товарищам
правду — постыдный, унизительный конец нашей
двадцатилетней государственной независимости при¬
водил его в отчаяние. Страшно было подумать, что
вот в эти самые минуты немецкие фашисты захваты¬
вают наши Крконоши, нашу Шумаву и через день —
два будут на подступах к Праге. Неужели никогда
больше нам не будут принадлежать наши пограничные
горы, где цветет синяя горечавка, где неистребимый
стланец отважно карабкается на самые вершины,
где среди камней бьет чистый родничок, в котором
рождается Лаба! Неужели никогда больше нам не
будут принадлежать источники сметановской Влтавы,
чащи шумавских лесов!
Юла прочитал стихотворение Дыка «Говорит
Родина»:
295
Будь мне защитою верной всегда...
Пусть на земле нашей бродит беда,
Пусть напитаются кровью поля —
Верь, не погибнет родная земля...
Я обращаю слова мои к сыну:
Верен мне будь! Оставайся со мной!
Если покинешь меня — я не сгину.
Сгинешь ты сам, мой родной! *
Разве можно забыть эти страшные дни! Их, без
сомнения, помнит каждый, кто жил тогда и кому
независимость нашей страны была дороже собствен¬
ной жизни. Вспоминаю, как Юла размышлял вслух,
что все могло бы сложиться иначе, если бы мы, то
есть если бы наше правительство решительно вы¬
ступило против Гитлера, если бы оно призвало
на помощь Советский Союз. И снова рождалась у
него мысль, что, может быть, еще не поздно. Он не
верил, что немецкая армия так уж хорошо воору¬
жена.
Когда он вернулся на линию укреплений и под¬
твердил, что немецко-фашистская армия действи¬
тельно оккупирует нашу территорию по заранее
намеченному плану, боевой дух, все еще сохраняв¬
шийся в солдатах, мгновенно исчез. Они стали теперь
ненужными людьми, и сердца их наполнились чув¬
ством унижения и горечи.
Каким дьявольским замыслом была вся эта мо¬
билизация! Люди в расцвете сил, опора нации, ока¬
зались рассеянными по гарнизонам и небольшим
укрепленным пунктам. Лишенные верховного главно¬
командующего и единого командования, не имея
связи между собой, они разом утратили ощущение
того великого чувства солидарности, которое поро¬
дила мобилизация 23 сентября. Нервы их были
напряжены, будто туго натянутые струны. Прави¬
тельство же слишком долго играло на них без пере¬
дышки. Великолепная гармония обернулась дисгар¬
монией.
* Перевод Ю. Вронского.
296
Взвод Дымы занимал восемь дотов вдоль лесного
ручейка, а сам поручик с Юлой поселился на
хуторе.
Сколько раз ездила я к Юле с «Руде право» и
«Галло-новины», сколько раз провожала его от
одного дота к другому! Он регулярно обходил их,
приносил солдатам газеты, говорил с ними так,
чтобы они почувствовали себя нужными — ведь
что-то, пусть немногое, осталось у нас, и это немногое
необходимо защищать. Он постоянно внушал им,
что теперь они еще нужнее. Но предоставим слово
поручику Дыме:
«...И стихи он носил солдатам, и читал их —
патриотические, воинствующие. Как удивлялись сол¬
даты, что коммунист читает им стихи Дыка и другие,
как нельзя более подходящие к тому тяжелому вре¬
мени, которое мы переживали. Солдат очень инте¬
ресовала жизнь советских людей, и Юла много
рассказывал об СССР. Никогда не забуду вечеров
у лагерных костров — вокруг собирались солдаты
с ближних дотов, чтобы вскипятить чай, погово¬
рить о политике, спеть песни. Солдаты, даже зара¬
женные буржуазной идеологией, под влиянием
Фучика, под влиянием коллективной жизни в лесу
начинали уяснять себе необходимость защиты ро¬
дины, начинали понимать, какая сила заключена в
коммунизме. Даже агент тайной полиции Пшеничка,
который в первый же день из превеликого усердия
донес командиру роты, что во втором взводе состоит
коммунистический журналист Фучик (скорее все¬
го, этого Пшеничку зачислили к нам умышленно),
стал за время этой общей жизни членом нашего
коллектива. Еще немного, и он просил бы у
Фучика прощения за донос... Пшеничка полю¬
бил петь с Юлой, и они стали хорошими товари¬
щами — ведь Юла умел прощать человеческие сла¬
бости.
О моральном состоянии солдат Юла заботился
как мог. Не менее трех раз в день мы с ним обходили
все доты, и всякий раз он передавал мне мысли,
которыми солдаты делились с ним, не решаясь (по
крайней мере на первых порах) обратиться к офи¬
церу. Вечера мы проводили у костра, пели песни,
297
которых так много знал Юла, очень любивший петь.
Мы рассказывали друг другу о том, как жили дома,
а Юла — о том, что он видел в Советском Союзе,
как он нелегально пробирался через границу...
Костер, догорал, а спать нам не хотелось. Задача —
поддерживать моральное состояние солдат на долж¬
ной высоте — требовала поистине нечеловеческих
усилий. У нас не было никакого дела, не было
ничего, что крепило бы дух войска, не было почти
никакой надежды. Командование о нас не забо¬
тилось. У нас не хватало одеял, не хватало
палаток, а в дотах спать было нельзя — в них было
холоднее, чем под открытым небом. Мы рыли зем¬
лянки, строили шалаши из веток или всю ночь
сидели у костра, а спали днем, когда становилось
немного теплее. Признаки деморализации стали про¬
являться у нас значительно позже, чем в других
ротах, и причиной этому был оптимизм Фучика,
его энергия; он часто ездил в Прагу, откуда при¬
возил нам новости и свежие газеты.
Старшие офицеры называли наш взвод особен¬
ным, причем, конечно, не объясняли солдатам, в
чем эта особенность. Но сами офицеры, безусловно,
понимали, что она состоит в том большевистском
духе, который благодаря Юле охватил весь наш
взвод и распространялся на соседние. Плохим бы
он был коммунистом, если б думал только о своем
ближайшем окружении. Юла часто беседовал и с
солдатами других взводов. Так, ему с самого начала
удалось раскрыть саботаж врача (немца) и ротного
старшины (немца), которые не давали солдатам
лекарства из батальонной аптеки, а от всех болезней
рекомендовали ромашку, отговариваясь тем, что
аптека якобы осталась в Праге. Только после нашего
вмешательства выяснилось, что лекарств в батальоне
вполне достаточно. Точно так же следили мы и за
надпоручиком Мартини, готовые на все в случае
его измены...
Фучик почти каждый день ездил в Прагу, так
как должен был поддерживать связь с Центральным
Комитетом партии, быть в курсе жизни всей страны.
Из своих поездок (я снабжал его пропусками и
приказами раздобыть что-нибудь в Праге) Юла
208
возвращался обычно поздно ночью или- же утром.
В столицу и обратно он добирался автостопом. Сол¬
дату редко отказывали. Один раз он чуть было не
прокатился с генералом. Вернувшись, он рассказал
об этом с громким смехом. Вечером, в густом тумане,
он остановил автомобиль; подойдя, увидел роскош¬
ный лимузин. Дверца приоткрылась, Юла хотел
уже было сесть, да заметил золотое шитье генераль¬
ского мундира; генерал начал ругаться, возмущаясь
«такой дерзостью». Юла, естественно, не дожидаясь,
пока иссякнет поток генеральской брани, произвел
тактическое отступление и, прыгнув в кювет, со
всех ног помчался прочь. У господ высших военных,
конечно, не было желания разыскивать «дерзкого»
в такую темень. А Юла в тот вечер все же до¬
брался до Праги».
Прошел почти месяц после объявления мобили¬
зации, и три недели солдаты третьей роты 204-го
полка провели на линии укреплений. И вот начался
отход. Я провожала их до Мотола *. Они шли по
шоссе, я — по обочине. В Мотоле их ожидал по¬
следний удар: у них отобрали оружие, из которого
им ни разу так и не пришлось выстрелить. Я видела,
как, полные унижения, горечи и стыда, они злобно
бросали его в огромную кучу. У стола сидели воен¬
ные контролеры, зорко следившие, чтобы каждый
солдат сдал свое оружие. Какое оскорбление для
народа, стремившегося защищаться, какое оскорб¬
ление для каждого честного солдата, готового
воевать! Это чувствовал не только Юла. До сих
пор в ушах моих звучат отчаянные крики немецких
шахтеров-коммунистов: «Не оставляйте нас, не от¬
давайте нас Гитлеру!»
Менее чем через пять месяцев Гитлер оккупировал
всю территорию Чехии и Моравии.
Борьба Юлиуса Фучика продолжалась и в страш¬
ных условиях нацистского господства; об этом —
следующая книга моих воспоминаний. Как и сотни
* Предместье Праги.
299
тысяч героев-антифашистов, он не жалел ни сил, ни
самой жизни. В своем завещании, написанном
8 мая 1943 года в гестаповской тюрьме Панкрац,
Юлиус обратился к потомкам: «...Жили мы для
радости, за радость шли в бой, за нее умираем.
Пусть поэтому печаль никогда не будет связана с
нашими именами».
КНИГА
ВТОРАЯ
Перевод Н. Сорокина
6USTA FUCIK0VA
VZPOMINKY NA JULIA FUCIKA
Praha 1965
I. ХОТИМЕРЖ
Немецкие фашисты
в Праге
Утром 14 марта 1939 года
мы еще этого не знали. Но к полудню Юла принес
домой новость: Словакия провозгласила себя само¬
стоятельным государством. Наш друг Густав Бареш,
не прикоснувшись к обеду, ушел. Больше он уже
не возвращался домой. Юлек пообедал и опять ушел.
Он тоже не мог усидеть дома, когда происходили
такие события. Мы назначили свидание в Клубе
художников.
Днем президент Гаха выехал в Берлин к Гит¬
леру. На улицах, на предприятиях, в учреждениях,
в кафе — всюду взволнованные разговоры. С осени
1938 года наша страна была изуродована: Гитлер
отхватил наши земли с источниками сырья и с боль¬
шой частью промышленности. Бывшие «союзники» —
Англия и Франция — не гарантировали нам даже
и урезанных границ. Немецкие радиостанции и
газеты вели разнузданную кампанию против после-
мюнхенской Чехо-Словакии (так тогда заставляли
писать: через дефис). Не было сомнений, что Гитлер,
несмотря на всю услужливость правительства Второй
республики, найдет способ захватить остатки Чехии
и Словакии. Только когда и как? Говорили о новых
«зонах» оккупации — будет ли это Брно, Острава,
Будейовице? Итак, сегодня начали — со Словакии.
Не есть ли это приговор и для нас?
Вечером мы с Юлеком пошли в советское посоль¬
ство на Виноградах, в виллу «Тереза», где был
устроен вечер по случаю стодвадцатипятилетия со
дня рождения Тараса Шевченко. Сюда пришел и
303
Иван Секанина. Никто не подозревал тогда, что ему
осталось жить на свободе менее двенадцати часов.
Пришли и другие товарищи. Со многими из них
в тот вечер мы виделись в последний раз.
Перед посольством дежурили полицейские в
мундирах и тайные агенты в штатском. Они внима¬
тельно следили за теми, кто туда входил.
Уже отзвучали мужественные стихи Шевченко
о свободе, умолкли звуки рояля, разошлись многие
гости. Но коммунисты остались. О том, что пора
домой, они и не думали. Иван и Юлек поминутно
подходили к телефону, чтобы спросить о новостях
на Главном почтамте, в ЧТА, где у них были хо¬
рошие знакомые. Поздно вечером узнали, что в
Остраве идут уличные бои между чехами и немецко-
фашистскими солдатами.
Страшная угроза нависла над нашей страной
и народом. Однако товарищи сохраняли спокой¬
ствие, иногда даже слышалась остроумная шутка
и приглушенный смех...
Ушли мы 15 марта около четырех часов утра.
Взяли такси. Юлек был задумчив. Всю дорогу молча
курил. Сказал только одно: еще осенью 1938 года
надо было защищаться вопреки капитуляции пра¬
вительства. Теперь бороться будет намного тяжелее.
На улицах царила предрассветная тишина. Прага
еще не ведала о катастрофе...
Дома Юлек по привычке включил радиоприем¬
ник. Я подумала, это ни к чему — в такой ранний
час наши станции ничего не передают, Прага начи¬
нает вещание в шесть. Однако едва нагрелись лампы,
как послышались позывные — мелодия из «Выше-
града» Сметаны.
Юлек подозвал меня: случилось что-то из ряда
вон выходящее, если радиостанции работают в такое
необычное время. Мы в тревожном ожидании стояли
возле радиоприемника. Наконец заговорил дик¬
тор. Каким-то неестественным голосом прочитал
он сообщение о том, что в шесть часов утра войска
рейха перейдут границу нашей родины и начнут
оккупацию ее территории. Правительство призы¬
вало население не оказывать сопротивления — оно
будет немедленно и решительно сокрушено вермах¬
304
том. Немецкая армия вступит в Прагу около девяти
часов утра...
После этого водворилась мертвая тишина. Кровь
остановилась в жилах. Наша родина, наша Прага
будет осквернена сапогом фашистского солдата!
Юлек стоял, засунув руки в карманы. Молчал.
Я с отчаянием смотрела в его окаменевшее лицо.
Нет, он не ожидал ничего хорошего после того, как
правительство без боя отдало Гитлеру огромные
куски нашей страны. Но такого он не мог себе пред¬
ставить...
Я опомнилась:
— Юлек, ты не можешь оставаться дома. Ге¬
стапо наверняка в первую очередь возьмется за
коммунистов. Ты же знаешь, так было в Германии,
когда к власти пришел Гитлер.
Юла молчал. Он медленно ходил по комнате,
окидывая ласковым взглядом стоявшие на полках
книги, которые так любил...
— Тебе нельзя оставаться дома,— повторила я.
Он ответил, что должен подумать, куда идти.
К товарищам коммунистам нельзя: им тоже угрожает
арест. Идти нужно к тому, кто нам симпатизирует,
но находится вне подозрений. После некоторых
размышлений он сказал, что пойдет к актеру Лади-
славу Богачу.
Но он все не уходил, все говорил, что народ наш
не примирится с оккупацией, что партия будет
бороться и что борьба эта будет несравненно тяжелее
и ожесточенней, чем когда-либо.
Мы условились, что на следующий день я за¬
гляну к Богачу. Если же не приду — значит, дома
не все в порядке.
И вот я одна. Комната вдруг как-то померкла.
Книги на полках словно потускнели, а письменный
стол с журналами, словарями, раскрытыми книгами—
стол, где кажущийся хаос имел свой строгий порядок,
когда тут был Юлек,— теперь, без него, стал похож
на поле, изрытое кротами. Да еще ненастная погода,
небо, затянутое пепельными облаками, из которых
валили хлопья мокрого снега.
Вскоре и я ушла из дому. Мне необходимо было
хоть немного побыть среди людей. Оккупанты въез¬
11 Г. Фучикова
306
жали в Прагу на мотоциклах, медленно, как на
параде. Прохожие словно не замечали их...
Я возвратилась домой и начала упаковывать
рукописи Юлека. Их было немного: он редко при¬
носил работу из редакции. Я уложила их в корзинку
и через несколько дней отвезла в Пльзень. В доме
родителей Юлека мы с Либушей зарыли корзинку
в подвале под кучей угля, где она и пролежала до
конца войны.
Но это было через несколько дней, а утром 16
марта я отправилась к Богачу. Шла осторожно,
тихими улицами, постоянно оглядываясь, не следят
ли за мной.
Юлек никуда не выходил, но знал все, что де¬
лается в городе: как на Вацлавской площади чехи
кулаками грозили немецким солдатам и громко
выражали свой протест, а чешские полицейские
пассивно наблюдали за происходившим, ничего не
предпринимая против патриотов. По этим и другим
фактам Юла мог судить, насколько враждебно на¬
строены люди против оккупантов, с какой болью
и ненавистью встретили они их.
Оставаясь один, Юлиус обдумывал, как запе¬
чатлеть всю трагедию нашего народа, чтобы молодое
поколение, которое вырастет в свободной Чехосло¬
вакии, во времена, когда человечеству не будут
угрожать военные пожары, узнало и поняло, что
мы не мирились с создавшимся положением, что
наиболее сознательные из нас решительно готови¬
лись к борьбе. Из его сердца бурным потоком выли¬
лось все, что продумал и прочувствовал он в по¬
следние часы, столь тяжкие для нашего народа,
в «Письме к Петру» — предисловии к его книге
«Поколение до Петра», которую он задумал как
автобиографический роман, но успел лишь начать.
Когда Юлиус прочитал мне это письмо, я была глу¬
боко взволнована — оно было похоже на испо¬
ведь:
«Петр, Петричек, две ночи я не смыкал глаз,
работая и теряя силы от волнения, третью ночь
мне не дала спать тревога. Тревога за тебя. Я за¬
крывал глаза и мечтал о тебе: как ты родишься,
вырастешь, станешь мужчиной... и однажды задашь
306
вопрос. Знаю, это будет. И мечусь в постели, потому
что прихожу в ужас при мысли, что ты можешь не
понять. Да, я знаю: вопрос, который будет тебя
мучить долгие годы, когда-нибудь пробьет скорлупу
уважения и дружбы к нам, и ты спросишь: как тогда
было? Как могло свершиться подобное? Кажется,
что это было бесконечно давно, скажешь ты, но ведь
моя мать и мой отец жили в то время... Рабство и
убийства господствовали тогда в Европе. Справед¬
ливость была унижена, как никогда прежде, и каж¬
дый кусок хлеба, проглоченный теми, кого поста¬
вили на колени, был, вероятно, горек. Как они
могли это терпеть? Что делали против этого?.. Какие
это были странные, непонятные существа! Челове¬
ческая ли кровь текла в их жилах? Человеческие
ли были у них нервы? Сердце? Были ли они вообще
людьми?
Вероятно, мой мальчик, я никогда тебя не увижу...
Мы — семена, брошенные в землю, Петр. Та¬
ково наше поколение. Так мы себя называем. Не
все мы прорастем, не все взойдем, когда придет
весна. Любой из кованых сапог, которые стучат над
нашими головами, может наступить на нас, растоп¬
тать — случайно ли, из ненависти, из наслаждения
ли убивать,— и мы это знаем. С этим живем.
Не думай, однако, Петр, что мы этого боимся.
Не все мы взойдем, но не все и погибнем. И это
мы знаем, и с этим живем. Выросшие колосья по¬
кроют могилы, и люди забудут их, забудут все —
и ужас и скорбь,— лишь урожай поведает твоему
поколению о нас, живых и мертвых: берите и ешь¬
те ...
И это мы знаем, и этим живем...
Я бросаю свое письмо, словно послание в бу¬
тылке, в океан времени. Пусть счастливый прибой
вынесет ее к твоим ногам, и ты, стерев плесень
наших переживаний, читай давние слова о нас, какие
мы есть. Чтобы ты понял нас, мой близкий и незна¬
комый. Мой Петр!»
Юлека взял к себе наш сосед, архитектор Голый.
Чуланы наших квартир были соединены балкон¬
чиком. Юла выходил на балкон — мы жили на самом
11*
307
верхнем этаже, так что снизу его никто не мог за¬
метить,— просовывал голову в окошко чулана и
тихонько насвистывал первые такты революционной
песни «Миллионы рук поднялись во тьме». Это были
наши позывные. Я прибегала на зов, и мы начинали
шептаться: он, стоя на балкончике, я — в чулане.
Он шутил — мы словно Ромео и Джульетта. Через
окошко я передавала ему пищу, газеты и книги из
нашей библиотеки. Тогда, в первые дни оккупации,
как и после Мюнхена, Юла много читал, особенно
стихи Виктора Дыка и Яна Неруды, в них он черпал
силы. Трудно описать, как страдал он оттого, что
осенью 1938 года мы капитулировали без боя. Не
могу, однако, сказать, что я когда-либо видела
его отчаявшимся, сломленным или смирившимся.
У Голых Юлиус выдержал неделю. Когда пока¬
залось, что опасность миновала, он вернулся домой
и стал встречаться с друзьями и товарищами.
Недолгое время после прихода оккупантов про¬
должал выходить еженедельник «Свет в образех» —
единственный легальный журнал, который выпу¬
скала компартия (под псевдонимом «издатель Ли¬
буша Трнечкова»). Юлек сотрудничал в этом жур¬
нале еще с осени 1938 года. При нацистах — руко¬
писи К^лиуса отцосила в редакцию я — вышли его
статьи: «Газетная сенсация», «Мир и поэт», «Что
читать из чешской литературы» и «О Ф. Л. Челаков-
ском» *, «Ян Амос Коменский и мир» **, «Об Ото-
каре Бржезине» ***, все без подписи.
Пятнадцатый номер «Свет в образех» за 1939 год
был последним. Фашисты закрыли журнал...
Как МЫ ЖИЛИ
Весной 1939 года мы ча¬
сто посещали Клуб художников, членом которого был
Юла. Там встречались артисты, художники, писате¬
* Франтишек Ладислав Челаковский (1799—1852) — поэт,
фольклорист.
** Я. А. Коменский (1592—1670) — чешский мыслитель-
гуманист, выдающийся классик педагогики.
*** Отокар Бржезина (1868—1929) — чешский поэт и
философ.
308
ли, скульпторы, журналисты — люди прогрессив¬
ного образа мыслей. Секретарем клуба был товарищ
Лингарт. В клубе горячо спорили о прогрессивном
искусстве и литературе (нацисты считали их «раз¬
вращающими»). Но больше всего обсуждалась поли¬
тическая обстановка у нас и во всем мире и перспек¬
тивы на будущее. Никто из завсегдатаев клуба не
верил в долговременность оккупации.
Далеко не все члены Клуба были коммунистами.
Но всех объединяла жгучая ненависть к оккупантам.
Некоторые из деятелей искусства были связаны с чле¬
нами протекторатного правительства и регулярно
снабжали Фучика достоверной информацией и даже
секретными данными. Юлиус диктовал мне эти сведе¬
ния на машинку, а затем передавал товарищам, уже
работавшим в подполье, с которыми он поддерживал
постоянную связь. Так продолжалось до лета
1940 года, когда он сам вынужден был перейти на
нелегальное положение.
В 1939 году мы с Юлой оказались без работы, без
денег. Позже Союз журналистов стал выплачивать
нам пособие — 600 крон ежемесячно. Этого хватало
лишь на оплату нашей квартиры. Еще в начале года
Юлек (под псевдонимом, разумеется) писал в журна¬
лах «Чин», «Нова свобода», «Цеста соукромых заме-
стнанцу», «Наше цеста», «Вчела» и «Свет в образех».
Но вскоре эти журналы были закрыты. Остался лишь
нерегулярный заработок у «китайцев», как мы в шут¬
ку называли издательство «Чин» *. Директор изда¬
тельства Пршикрыл, а после его ареста Седлачек за¬
казывали Юлеку рецензии на книги, выпущенные
«Чином». Это были полурецензии, полурекламы —
статейки объемом в две-три страницы. За каждую
такую «рекламку», как их называл Юлек, он полу¬
чал от 50 до 100 крон...
Однажды на трамвайной остановке мы встретили
Йозефа Гашу и пригласили его к нам — он хотел что-то
рассказать Юле о делах в издательстве «Мелантрих».
Гаша пришел к нам в воскресенье, в полдень. В раз^-
говоре, словно мимоходом, Йозеф спросил:
* Игра слов: «Чина» — по-чешски «Китай».
309
— Вы что же, сегодня не готовите обед?
— Нет,— ответила я.
— Обедать будете в ресторане? — поинтересо¬
вался гость.
— Может быть,— сказала я.
Гаша не стал больше расспрашивать, а Юлек пе¬
ревел разговор на другую тему. Мы были тогда в та¬
ком положении, что нам не на что было обе¬
дать.
Вечером мы обнаружили в своем почтовом ящике
талоны на тридцать уже оплаченных обедов в ресто¬
ране Вашаты на Вацлавской площади. Кто иной,
кроме Гаши, мог принести их? Юлек взял та¬
лоны, с минуту молча глядел на них, а потом ска¬
зал:
— Но ведь мы не оставим их все себе. Другим то¬
варищам тоже нечего есть. Поделимся, правда?
И он отдал по десяти талонов Яну Крейчи и Фри-
цеку Райцину.
В начале мая 1939 года Юлека вызвали в Союз
журналистов и сообщили, что он должен явиться
в НОУЗ — Национальный центр профсоюза служа¬
щих, который сотрудничал с немецкими фашистами.
На вопрос: «Зачем?» — Фучику было сказано, что
НОУЗ запросил списки безработных журналистов —
видно, хочет как-то использовать их. Юлек поехал до¬
мой, чтобы поразмыслить, следует ли ему являться.
Мы договорились, что он сходит и узнает, чего от
него хотят.
Юлек встретился с председателем НОУЗа Сто-
чесом, который якобы по договоренности с полити¬
ческим референтом по печати при имперском протек¬
торе Вольфрамом фон Вольмаром (мы насмешливо
называли его «Тунгсрам фон Осрам» — по ассо¬
циации с фирмой электрических лампочек) предложил
Фучику вести раздел культуры в журнале «Чески
дельник», который собирались издавать в рейхе для
чешских рабочих.
Надо сказать, что при необычайной склонности
к романтике и приключениям рассудительность была
неотъемлемым качеством Юлы. И теперь она очень
пригодилась ему. Юлиус не сомневался, что «Чески
дельник» будет фашистским журналом и он не сможет
310
принять предложение. Но он и виду не подал, что
откажется, наоборот, попросил несколько дней на об¬
думывание. Неужели Сточес, отлично знавший, что
Фучик — коммунист, серьезно думал, что тот за не¬
сколько дней изменит свои взгляды?
Мог ли Юлиус в фашистском листке выступать
против оккупантов? Это было исключено. При пер¬
вой же попытке его арестуют, а статья все равно не
увидит света. Мы не были уверены и в том, что его
не схватят прямо в НОУЗе, когда он явится, чтобы
отказаться от предложенной должности. Идти или нет?
Юлиус пошел. Он не сразу отказался. Спросил сна¬
чала, какое ему положат жалованье. Ему ответили:
что ж, для раздела культуры будет отведена целая
полоса, за ее редактирование ему могут платить ты¬
сячу крон в месяц плюс гонорар за каждую автор¬
скую статью. Юлеку этого было мало. Предложили
тысячу пятьсот. И этого ему показалось недостаточно.
Повысил** ставку до двух тысяч, но и теперь он не
был удовлетворен. Наконец, когда сумма возросла
в четыре раза и Юлек почувствовал, что продолжать
игру в аукцион было бы слишком рискованно, он
сказал:
— Свои убеждения я не продам ни за какие день¬
ги. Писать то, что вы хотите печатать, я не могу, а то,
что хочу писать я, вы никогда не напечатаете.
И он пошел в Союз журналистов, чтобы сообщить
о своем отказе работать в «Чески дельник». Некоторые
коллеги пришли в ужас — Юлек рехнулся, он будет
немедленно арестован, ведь известно, что он комму¬
нист, а это уже само по себе повод для ареста. Но он
не мог поступить иначе.
В мае 1939 года с помощью Курта Конрада —
пресс-атташе консульства СССР в Праге — Юлек по¬
слал статью для Московского радио, копия которой
не сохранилась. После освобождения Чехословакии
советскими войсками товарищ Фучика Василь Про-
купек привез мне из Москвы последний абзац ста¬
тьи:
«Как всегда в мае, цветет на Петршине сирень.
Как всегда в мае, разгуливают дрозды в траве по
склонам Летны и Кинского сада. Как всегда в мае,
утки выводят утят на Влтаву, поднявшуюся от ве¬
зи
сенних дождей. И Прага прекрасна под ясным щед¬
рым солнцем. Но пражане, всегда столь гордые своим
городом, сегодня не радуются его красоте и удив¬
ляются бесчувственности деревьев, которым захо¬
телось цвести даже в мае 1939 года».
В апреле и в середине мая к нам приходил това¬
рищ, посланный Центральным Комитетом партии:
Юлеку советовали покинуть Чехословакию. В то время
некоторым товарищам еще удавалось уехать — тай¬
но, без паспортов либо с фальшивыми документами —
в Польшу, а оттуда — в Советский Союз или Англию.
Юлек ответил, что в Чехословакии тоже нужны про¬
фессиональные партийные работники, чтобы органи¬
зовать борьбу против оккупантов. Но окончатель¬
ного ответа он не дал.
Во второе свое посещение этот товарищ принес
уже паспорт, деньги на дорогу и сказал буквально
следующее: «Юла, партия считает, что ты должен
уехать — если хочешь». Юлек ответил, что он пони¬
мает это так, что партия предоставляет выбор ему
самому — стало быть, это не приказ партии, и пото¬
му он остается. Я уговаривала его уехать — на¬
прасно; он был тверд. Так вопрос о его отъезде за
границу был решен окончательно.
Товарищ ушел, а через час ушел и Юлек. Вскоре
после его ухода раздался звонок. Это не был робкий
звонок, каким звонят нищие, когда приходят за
милостыней, и не веселый звонок, которым возве¬
щают о своем приходе друзья. Звонок трещал резко,
повелительно. Охваченная беспокойством, я откры¬
ла дверь. Вошли двое, представились: «Гестапо!»
Один был немец, другой — чех, переводчик. Спро¬
сили мою фамилию. Я назвалась той фамилией, ко¬
торая была на дощечке у входной двери. Их интере¬
совало, живет ли здесь Бареш. Мне сразу стало
легче, и я спокойно ответила, что вся семья Барешей
давно выехала. Когда? Немного подумав, я сказала,
что в начале года. Это было не так. Товарищ Бареш
покинул квартиру 14 марта, а вскоре после него
ушла и его жена. Она иногда даже бывала у нас.
Я заявила гестаповцам, что якобы сержусь на Баре¬
шей за то, что они не платят за квартиру и не дают
знать о себе.
312
Я придерживалась принципа, что слово — сереб¬
ро, а молчание — золото, и на все их дальнейшие
вопросы отвечала лаконично. Эти гестаповцы еще
не были такими свирепыми, как те, которых мне при¬
шлось встречать позже. Приказав немедленно из¬
вестить гестапо, если появится Бареш либо его
жена, они удалились.
Когда затихли их шаги на лестнице, я позвонила
от Голых брату Барешовой и попросила передать,
чтобы она вечером обязательно пришла в Клуб
художников — мне необходимо с ней поговорить. Брат
Барешовой отпросился с работы и немедля поехал
к сестре, так что мне удалось еще в тот же день пре¬
дупредить их.
Хотимерж
По решению Коммуни¬
стической партии Чехословакии не все профессио¬
нальные революционеры должны были сразу уйти
в подполье, когда в нашу страну вторглись немецкие
фашисты. Ведь нелегальное положение — это зна¬
чит жить на конспиративных квартирах, под вымыш¬
ленными именами и порвать все связи с прежней
средой. В трудной борьбе с оккупантами партия раз¬
мещала свои силы, памятуя о резервах. Юлек не был
поставлен на линию огня. Хотя он и поддерживал
конспиративную связь с первым нелегальным
ЦК КПЧ, однако жил полулегально, и обязанно¬
стью его было не привлекать к себе внимания гес¬
тапо.
Отказ Юлиуса от сотрудничества в фашистском
листке, посещение гестаповцами нашей пражской
квартиры послужили причиной нашего решения уехать
в Хотимерж. И еще одно обстоятельство побудило
нас к этому. 24 апреля 1939 года в официальном вест¬
нике было опубликовано решение Пражского крае¬
вого уголовного суда о том, что брошюра «Придет
ли Красная Армия на помощь?», написанная Фучи¬
ком летом 1938 года, «является, по существу, рас¬
пространением ложных сообщений согласно § 18,
статье 2 закона № 50/23 Сборника законов и поста¬
313
новлений, а потому конфискуется, и дальнейшее ее
распространение запрещается». А некоторое время
спустя, 15 июня, в официальном вестнике было на¬
печатано решение того же суда о конфискации кни¬
ги Фучика «В стране, где наше завтра является уже
вчерашним днем».
Итак, мы уехали в Хотимерж. Дом Фучиков был
двухэтажный, на каждом этаже — по четыре ком¬
наты. Ко второму этажу пристроили террасу и ком¬
натку, которой дали громкое название — «холл», а к
первому — две комнатушки. Терраса выходила на
юг. Восточная стена холла имела четыре окна. Между
ними, в простенке, тикали старые «шварцвальдки» —
часы с кукушкой. У северной стены стояло пианино.
На нем играли сестры Юлека. В центре холла — мас¬
сивный стол с огромным выдвижным ящиком. Им за¬
владел отец. Там лежали гвозди, винтики, долота,
молотки, клещи, напильники, удочки, поплавки и
еще тетрадь, в которой отец вел строгую запись:
сколько в огороде высажено капустной рассады, са¬
лата, кольраби; каков был урожай; сколько ежеднев¬
но кладут несушки яиц; сколько кукурузы было куп¬
лено для кур; когда наседка уселась на яйца; когда
у козы Лизиньки появятся козлята. В отцовский
ящик никто не смел лазить. Холл стал нашим с Юлой
кабинетом. Летом по воскресеньям мы должны были
освобождать стол: на нем обедали. Тогда, летом 1939
года, за воскресный обед садились порой и десять че¬
ловек: мать с отцом, мы с Юлеком, его сестры —
Либа и Вера, Либин муж, две их дочурки и жених
Веры.
С тех пор как Фучики купили этот дом, отец вышел
на пенсию и жил в Хотимерже круглый год. Время
от времени он, правда, уезжал в Пльзень, где жили
мама с Верой (Вера в ту пору еще ходила в школу, а
позже начала учительствовать в деревне за Пльзенью).
Но, не успев обогреться, старик торопился обратно
в Хотимерж. Только на рождество задерживался он
в Пльзени на несколько дней. В свою очередь мама
с Верой, начиная с ранней весны и до глубокой осе¬
ни, кроме двух летних месяцев, каждую субботу
приезжали к отцу, а в понедельник возвращались
в Пльзень. Летом в Хотимерже бывало многолюд¬
314
но и весело. Съезжалась вся семья Фучиков.
Тогда мама бывала очень счастлива: все дети в сбо¬
ре. Приезд Юлека был для нее настоящим праздни¬
ком. Он появлялся редко, а мать его так лю¬
била!
Мы поехали в Хотимерж в конце мая. Вагоны во
всех поездах от Пльзени до Домажлице во время
оккупации делились на три класса: на трех первых
вагонах, тотчас же за паровозом (зимой в них было
теплее, чем в остальных), висели таблички:
«Рейх — рейх». В них ездили только немцы. Чехам,
путешествующим по своей стране, доступ в них был
запрещен, как и в следующие четыре вагона с над¬
писью: «Протекторат — рейх, рейх — протекто¬
рат». Чехам разрешалось занимать только послед¬
ний вагон с надписью «Протекторат — протекторат».
Оккупанты считали, что одного вагона в поезде,
почти не отапливаемого, вполне достаточно для
порабощенных чехов. Из Домажлице и его окрест¬
ностей ежедневно ездили в Пльзень и обратно много
рабочих — в вагоне была давка; в то же время
остальные вагоны шли полупустыми. Вторая за
Пльзенью остановка — станция Ниржаны — и сле¬
дующие пять — Збух, Хотешов, Стод, Градец у Стода,
Голышов — вместе с окрестными рудниками и про¬
мышленными предприятиями с осени 1938 года вхо¬
дили в состав рейха. Пока поезд шел по этой «гер¬
манской» территории, чехам не разрешалось откры¬
вать окна в вагоне; чех только через стекло мог
смотреть на свой родной край, захваченный врагом.
Можно себе представить, что чувствовал каждый пат¬
риот, проезжая по оккупированной земле, с какой
«любовью» глядел он на поработителей.
Только за станцией Каменице снова начинался
протекторат. Далее следовала станция Станьков, а
затем Осврачин, где мы вышли, потому что следующая
станция, Ближейов, которая была ближе к Хоти-
мержу, тоже числилась за рейхом.
Путь от Осврачина вдоль железнодорожного по¬
лотна был самым коротким. Эта дорожка — хотя
ходить по ней не разрешалось — была хорошо утоп¬
тана. Меньше чем за полчаса мы дошли до Хоти-
мержа.
315
Мы позвонили у железной, выкрашенной ярко-
голубой краской калитки фучиковского дома. От¬
переть калитку вышла мать. Мы, конечно, не писа¬
ли, что приедем — какова же была ее радость видеть
Юлека, живого, здорового!
Отец, как обычно, был на реке. Мама бросилась
кормить нас.
— Ну, рассказывай, Юлечек, что нового? Когда
же конец этому кошмару?
— Придется подождать годика три. Да и то
надо будет как следует поработать,— серьезно отве¬
тил Юла.
А маме хотелось услышать более утешительные
слова, которым она поверила бы, потому что их ска¬
зал ее Сын.
— Вы у нас останетесь, дети? — спросила
мама.
— Если вы нам разрешите,— полушутя-полусерь¬
езно ответил Юлек.
— Живите, сколько захотите!
В этом доме Юлек провел с небольшими перерыва¬
ми четырнадцать месяцев в труде и относительном
покое.
Прежде всего он занялся книгами, которые мы
привезли. Книг пока было немного, но и лм нужно
было найти место. Юлек смастерил этажерку с
тремя отделениями, которую поставил в холле. Потом
он сколотил вторую этажерку, а когда и она оказа¬
лась заполненной, разместил книги на пианино.
Мы не заявляли властям о том, что поселились в
Хотимерже: зачем ставить гестапо в известность о
нашем местожительстве. Раз в две-три недели Юла
ездил в Прагу, я иногда сопровождала его. Юлиус
регулярно получал секретную информацию от лю¬
дей, которые имели связь с некоторыми высокопо¬
ставленными лицами и с членами протекторатного
правительства. Кроме того, он и сам внимательно
приглядывался ко всему и передавал свои наблюде¬
ния товарищам, работавшим в подполье, в частности
Яну Крейчи.
Уезжая в Прагу, он, как правило, отправлялся
к поезду в последнюю минуту. Родители с беспокой¬
ством поглядывали на часы: поспеет ли? В Прагу
316
он ездил налегке, зато возвращался нагруженный
книгами.
Я уже упоминала о том, что начиная с 1936 года,
после возвращения из Советского Союза, Юлиус
усердно собирал книги эпохи чешского националь¬
ного возрождения. Часть их он теперь перевез в
Хотимерж. В этой литературе он черпал новые силы
во время оккупации и не раз говорил мне:
— Во все тяжкие времена, во мраке которых мо¬
жешь заблудиться, прислушивайся к голосу чешской
литературы. Ты услышишь голос народа, который
безошибочно выведет тебя на верный путь.
В июле в Хотимерж приехала сестра Юлека
Либа с двумя дочурками. Мы часто вспоминали, как
в прошлом году вместе бродили по шумавским лесам.
Как нас на горе Роклан настиг ливень и мы пусти¬
лись со всех ног вниз, но раньше, чем добежали до
леса, промокли до нитки. В доме лесника мы нашли
приют, высушили одежду и переночевали. У Юлека,
у меня и у маленькой Либушки поднялась температу¬
ра, только Либа-старшая не заболела. Она заваривала
нам чай и ухаживала за всеми троими. Где-то
теперь тот добрый лесник и его жена? Ведь они чехи,
а Шумава отошла к нацистской Германии...
Юлек, чтобы рассеять наше грустное настроение,
предложил:
— А не поехать ли нам и в этом году куда-
нибудь?
И вот 25 июля Юла, я, Либа, ее муж и маленькая
Либушка отправились на экскурсию по Южной и
Восточной Чехии. У мужа Либы был автомобиль,
и мы договорились, что он поведет машину, а мы да¬
дим денег на бензин.
Всякий раз, когда мы куда-либо собирались, Юла
заранее разрабатывал маршрут. Так было и теперь.
Но в горы, где мы любили проводить отпуск,
ехать было нельзя, ибо никаких гор у республики
не осталось: ни богатых лугами Крконошей, ни Шу-
мавы с ее дремучими лесами, ни Крушных гор.
Эти богатейшие и красивейшие районы были от¬
даны третьей империи «ради сохранения мира в Евро¬
пе» — не прошло, однако, и полугода, как Гитлер
оккупировал остальную часть нашей страны,
317
а еще через полгода развязал вторую мировую вой¬
ну...
Мы ехали по родной стране в первое лето протек¬
тората. Города и села стояли на своих местах, леса
шумели, как всегда, природа жила своей жизнью —
ей не было дела до нашей неволи,— жизнь шла своим
чередом, ибо она неистребима. Юле была знакома
почти каждая пядь родной земли: ведь он много раз
исходил ее вдоль и поперек, знал все исторические
места, знал, в каких деревушках родились наши ве¬
ликие поэты, писатели, композиторы.
Сначала мы побывали в окрестностях Табора,
знаменитых славной историей гуситов, затем посе¬
тили родину Карела Гавличека-Боровского, его род¬
ное село и город, где известный сатирик был аресто¬
ван австрийской жандармерией.
В Немецком Броде (ныне — Гавличкув-Брод) мы
с Юлеком расстались: мы заночевали там, а он по¬
ехал в Прагу. Через два дня мы встретились в
Потштейне и оттуда отправились в те места, где
жила Вожена Немцова и ее бессмертная Бабушка,
где жил Алоис Ирасек и герои его знаменитого ро¬
мана «Ф. JI. Век». Юлиус говорил: «Я гляжу в прош¬
лое, чтобы извлечь уроки для будущего». Он довел
нас до самой границы с Германией, где на средства
нашего народа в годы Первой республики были воз¬
ведены мощные военные укрепления. Мы беседовали
с местными жителями, которые рассказывали, как
на строительстве укреплений работали сотни лю¬
дей, каких огромных денег это стоило,— а капиту¬
лянтское правительство Чехословакии отдало
все это Гитлеру. Теперь немецкие фашисты взры¬
вают доты — они думают, что наша страна будет
принадлежать им вечно. Юла заметил, что мы-то
так не думаем. Доты наши настолько прочны,
что их трудно взорвать, но народ наш еще твер¬
же.
Осмотрели и Тронов — город Алоиса Ирасека,
были в избушке, в которой он родился. Мы осторож¬
но ступали по скрипучим половицам — на них
будущий писатель учился ходить. О молодых годах
Ирасека рассказали нам фотографии на стенах,
подпирающих низкий потолок...
318
Во время оккупации начал выходить отдельными
выпусками большой роман Ирасека «У нас». Юлек
подписался на это издание и всегда, бывая в Праге,
получал очередные выпуски и привозил их в Хоти¬
мерж. Все они, кроме последнего, сохранились по
сей день.
Из странствий по Чехии мы вернулись 31 июля.
В ту пору в Домажлице готовилось традиционное
гулянье по случаю храмового праздника святого
Лаврентия. В иные годы на него собиралось по не¬
скольку сот человек. Женщины надевали богатые
красочные национальные костюмы Домажлицкого
края. Мы поехали в Домажлице, однако не ради ко¬
лоритного зрелища, а совсем по иным причинам.
Об этом празднике говорили давно, и не только в ок¬
рестностях Домажлице, поэтому народу съехалось
небывалое множество. Вероятно, никогда еще за
всю историю Домажлице под его древними аркадами
не толпилось столько людей, как в то августовское
воскресенье 1939 года. Приехали даже из Праги,
в том числе товарищ Богоушек Новотный (один из
первых редакторов «Руде право») и артисты Нацио¬
нального театра. На праздник пришли ходы* из сел,
захваченных Гитлером. Вопреки всем препонам, без
пропусков, тайно перешли они границу. Некоторые
женщины из ходских деревень принесли свои нацио¬
нальные костюмы в узелках — в рейхе было запре¬
щено носить их — и переоделись лишь в Домаж¬
лице.
Народное гулянье в Домажлице вылилось в ог¬
ромную, хотя и стихийную, антигитлеровскую де¬
монстрацию чехов на самых границах третьего рейха.
Звучали чешские песни, незнакомые люди улыба¬
лись друг другу, радуясь тому, что собралось столько
народу и что их свела сюда ненависть к нацистским
оккупантам. Такое мощное проявление коллективной
воли чехов было полной неожиданностью для гит¬
леровцев, и они нигде не показывались. Зато потом
нацисты обложили Домажлице стотысячным штра¬
фом.
* Чешские крестьяне пограничной Ходской области, отошед¬
шей к рейху по Мюнхенскому соглашению.
319
В августе 1939 года был заключен Советско-гер¬
манский договор о ненападении. Это кое у кого вы¬
звало замешательство. Да и для нас это было неожи¬
данностью. Но Юла не поколебался в своем доверии
к Советскому Союзу. Он разъяснял людям преда¬
тельскую политику западных держав, их антисовет¬
ские позиции. Увер’ял всех в том, что Советский
Союз никогда не покинет наш народ, что СССР —
единственная несокрушимая преграда, о которую
фашисты разобьют себе голову. Его аргументы
были ясны и убедительны.
Прошла лишь неделя — и фашистская Германия
вероломно напала на Польшу. Об этом мы узнали по
радио. К Юле сбежалась вся семья. Первым чувством,
как это ни удивительно, была радость: наконец-то
хоть одна страна встала против Гитлера с оружием
в руках. Такую же радость испытывали почти все
в протекторате: ведь многие предполагали, что Анг¬
лия и Франция, которые гарантировали целостность
польских границ, помогут Польше и Гитлер в самое
короткое время будет разгромлен, а тогда и наша
страна вновь обретет свободу. Мне очень хотелось,
чтобы и Юла подтвердил это предположение, но он
только пожал плечами. Он не верил ни француз¬
ским, ни английским господам. Его недоверие вскоре
оправдалось. Англия и Франция хоть и объявили
Гитлеру войну, но на деле оставили Польшу один
на один с Гитлером. Мужественное сопротивление
польского народа фашистскому нашествию потерпело
поражение — сказалась незаконченность разверты¬
вания сил, отсутствие помощи со стороны союзников,
слабость централизованного руководства и по¬
следовавший вскоре его распад. Мечты чешского
народа о близком освобождении рассеялись... А
Юлек привез из Праги известие о том, что гес¬
тапо проводит повальные аресты чешских патрио¬
тов.
Испытывая потребность как можно глубже по¬
нять душу своего народа, Юла занялся тщательным
изучением литературы эпохи чешского национального
возрождения: он штудировал произведения Клацела,
Сабины, Вожены Немцовой, Гавличека-Боровского
и других писателей того времени. Много часов про¬
320
сиживал он над книгой Якубеца «Чешская литера¬
тура», отмечая на полях места, которые его волнова¬
ли или с которыми он не был согласен.
Обычные дни в
необычное время
После шумного лета в
Хотимерже наступила тихая осень. Мама с Верой и
Либа с детьми уехали в Пльзень. У отца было много
работы в саду и на огороде. Мы помогали собирать
фрукты.
Из холла, где стало очень холодно, мы перебра¬
лись в кухню. Вечером, когда отец уже спал в сосед¬
ней комнатке, Юлек приносил подшивки «Творбы»
за 1929, 1931, 1932 годы и за неполный 1938 год, ко¬
торые мы привезли в Хотимерж, перелистывал, пере¬
читывал свои литературно-критические статьи, де¬
лал пометки и иногда с улыбкой говорил: «Вот чи¬
таю и вижу, что я все же не совсем дурак. Можно бы
собрать целую книжку...»
Он действительно хотел подготовить эту книгу,
но не успел — слишком много было другой работы.
Несколько месяцев спустя Юлек опять взялся за
«Поколение до Петра». Когда бывала готова но¬
вая глава, Юла прочитывал ее мне, и я уговаривала
его писать дальше. Но надо было на что-то жить, и
время, которое Юла мог бы посвятить работе над
романом, он должен был тратить на редактирование
моих переводов и на сочинение «рекламой».
Его давней мечтой было посвятить себя исследо¬
ванию нашей литературы. Он надеялся, что когда-
нибудь, в свободной Чехословакии, он будет пре¬
подавать в университете историю чешской литера¬
туры.
Трагические события, обрушившиеся на нас с осени
1938 года, напоминали Юле страдания, которые наш
народ испытал в прошлом и которые не сломили его.
Юлек был убежден, что его не сломит и оккупация.
И он думал о тех бесстрашных и мужественных ге¬
роях, которые в самые темные времена сумели раз¬
будить в нашем народе сознание собственного до¬
стоинства и возродить в нем веру в лучшее будущее.
321
Домажлице. По следам
Божены Немцовой
Приближалась сто двад¬
цатая годовщина со дня рождения Божены Немцо¬
вой. Юлека еще с лета захватила мысль написать о
великой художнице слова. Изучая материалы, он
наткнулся на интересную личность прошлого сто¬
летия — Яна Огерала, писателя и публициста. Яку-
бец писал, что Огерал «отлично разбирался в со¬
циальных вопросах» и что «прогресс он ставил выше
национальных интересов». Огерал был одним из са¬
мых передовых людей своей эпохи и потому очень
заинтересовал Юлека. Огерал писал по-немецки и
отлично перевел на немецкий язык «Бабушку» Бо¬
жены Немцовой.
Поначалу Юлек назвал свою работу «Две главы
о Божене Немцовой и о первом переводчике «Бабуш¬
ки» (то есть о Яне Огерале.— Г. Ф.). Только позже,
придав очерку иное направление, он изменил и на¬
звание: «Божена Немцова борющаяся».
В то время мы получили в издательстве «Чин»
для перевода с немецкого на чешский книгу Алек¬
сандра Никлитшека «Чудеса на каждом шагу». Одну
из глав ее, под заголовком «Машина времени»,
Юлиус переделал по-своему:
«...Нажму рычаг — и машина времени мгновен¬
но перенесет меня в прошлое. Доеду, например, до
1847 года и остановлюсь в Праге, зайду в Канальские
сады, где позже вырастет большой пражский район —
Винограды, встречу в их аллеях красивую пани
Божену Немцову, приехавшую на несколько дней
из города Домажлице, или молодого музыканта Бед¬
ржиха Сметану, отвешу ему низкий поклон за «Про¬
данную невесту», которую он еще создаст. А той пре¬
красной пани я признаюсь в любви к ее «Бабушке»,
которую она еще напишет. Возможно, что встречу
там и школьника Яна Неруду, сниму шляпу перед
его бессмертием — снова усядусь в свою машину
и на третьей скорости возвращусь в современ¬
ность».
Почти каждый год Юлек посещал древний город
Домажлице. Впервые он побывал там во время пер¬
322
вой мировой войны, когда ему было четырнадцать
лет и он еще учился в реальном училище. Ему так
понравились старые аркады на площади, что он на¬
рисовал их. Рисунок сохранился до наших дней.
Позже, когда мы вместе ездили в Домажлице, Юлек
перечитывал вслух стихи, высеченные на городских
воротах:
Домажлице — родины несокрушимая твердь.
Чем издревле была ты, тем будь и впредь!
В условиях оккупации эта надпись обрела осо¬
бое значение.
Юлек любил Домажлице не только за его седую
древность, но и потому, что по брусчатке его улиц и
площадей ходили Вожена Немцова, Йозеф Каэтан
Тыл *, Ярослав Врхлицкий **.
Еще 27 августа 1938 года Общество друзей СССР
организовало в Домажлице лекцию на тему: «Отноше¬
ние Советской России к Чехословацкой республике»,
после которой выступал и Юлек. Его речь была про¬
никнута горячей убежденностью в том, что Совет¬
ский Союз есть и всегда останется верным другом че¬
хословацкого народа.
Приближалось 7 ноября 1939 года. Для Юлека
эта дата всегда была знаменательной. Когда он ра¬
ботал в «Руде право» или редактировал «Творбу»,
то всегда старался к 7 ноября выпустить номер как
можно более интересным и хорошо оформленным,
убедительно рассказать в нем читателям, как растет
и крепнет первая в мире рабоче-крестьянская дер¬
жава. В 1939 году, к двадцать второй годовщине
Великой Октябрьской социалистической револю¬
ции, Юла уже не имел возможности писать ни в
«Руде право», ни в «Творбе», но ему очень хотелось
быть в этот день среди людей, говорить с ними о на¬
шем верном друге — Советском Союзе. Мы уехали
в Прагу, и вечером 7 ноября, когда в Клубе худож¬
* Йозеф Каэтан Тыл (1808—1856) — выдающийся чешский
драматург и актер.
** Ярослав Врхлицкий (1853—1912) — выдающийся чешский
поэт.
323
ников собрались постоянные посетители — прогрес¬
сивные художники, актеры, писатели, журналисты,—
Юлек произнес горячую речь о Советском Союзе.
Его выступление ободрило всех, подняло дух. Было
более чем смело говорить об Октябрьской револю¬
ции в оккупированной гитлеровцами Праге, в клубе,
вход в который был прямо с улицы, рядом с входом
в кафе, куда захаживали солдаты и офицеры вермах¬
та — случалось, они ошибались дверью и вместо
кафе попадали в клуб. Но уж таков был Юлек. Даже
тогда, вернее, именно тогда он считал своим долгом
выступить публично и напомнить людям о годовщине
великого события.
В ту пору оккупанты еще не объявили у нас осад¬
ное положение, но никто не знал, что принесет с со¬
бою следующий день. Одно было ясно: ничто хоро¬
шее нас не ждет, пока они у власти. И эти опасения
оправдались: десять дней спустя, 17 ноября, фаши¬
сты зверски разогнали студенческую демонстрацию
в Праге, закрыли высшие учебные заведения, ввели
осадное положение в нескольких городах Чехии и
Моравии, арестовали и отправили в концентрацион¬
ные лагеря в Германии свыше тысячи студентов из
Праги и Брно.
Из близких наших друзей сразу после вступления
фашистских войск в Прагу были арестованы Иван
Секанина, Павел Прокоп, Йожка Ябуркова. Нам
было также известно, что еще ранней весной 1939 года
гестапо арестовало руководящих деятелей компар¬
тии — товарищей Запотоцкого, Доланского и других,—
когда они пытались тайно перейти границу, и заклю¬
чило их в концлагерь. Позже мы узнали, что гестапо
искало и Юлека — он числился в списках кандидатов
от коммунистической партии во время выборов в пар¬
ламент в 1935 году. По адресу, где он был официально
прописан, его не нашли. Живя в Хотимерже, мы не
заявляли о себе в полицию, а приезжая в Прагу,
Юлек всегда предварительно справлялся по теле¬
фону у Голых, все ли в порядке.
Возвратившись в Хотимерж после выступления в
Клубе художников, Юлек вновь погрузился в изу¬
чение литературы и искусства эпохи чешского на¬
ционального возрождения.
324
♦Вожена Немцова
борющаяся»
После кропотливого мно¬
гомесячного исследования произведений Божены Нем¬
цовой, изучения времени, в которое она жила, по¬
сле чтения работ о ней и долгих раздумий Юлек на¬
чал писать. В своем календаре против даты 12 января
1940 года он пометил: «Начата «Б. Немцова бо¬
рющаяся».
Писал он для себя — издателя не было.
Если работа спорилась, он своим мелким почер¬
ком, который с годами становился все мельче, в один
прием писал по нескольку абзацев, а то и по две
страницы. Порой он отрывался от работы и прочи¬
тывал мне написанное. Читал он без выражения,
чтобы я могла сосредоточиться на содержании. Ему
важно было знать мое мнение, мои впечатления от
написанного, важно было знать, достаточно ли это
понятно. Часто я бывала его первым читателем.
Я всегда была с ним откровенна, никогда ему не
льстила. И если я иногда просила его: «Юла, прочи¬
тай мне ту фразу или тот абзац еще раз», — это было
для него сигналом: ему самому надо еще это место
посмотреть, и напрасно я пыталась объяснять, что
просто не совсем внимательно слушала. Юлек всегда
стремился к тому, чтобы его понимали не только
интеллигенты, но прежде всего простые люди. Ведь
писал он главным образом для рабочих! Он старался
излагать свои мысли как можно яснее, не заслонять
содержания пышными фразами, но при этом забо¬
тился и о красоте языка.
Мы подолгу обсуждали написанное. Нравилась
ли мне его работа или нет — я всегда говорила пря¬
мо. В особенности Юлек радовался, когда хвалили
его читатели. Тем лучше, яснее, убедительнее ста¬
рался он писать. Он непрестанно работал над своим
слогом и никогда не жалел времени на чтение книг,
написанных чистым чешским языком, и стихов, бога¬
тых поэтическими образами. Сколько стихотворе¬
ний знал он на память — Волькера, Неруды, Незвала,
Махи, Горы, Дыка, Шрамека, Есенина, Маяков¬
ского, Пушкина, Вийона и многих других. А сколько
325
песен! Он пел революционные и народные песни —
чешские, словацкие, русские, французские и одну
даже на киргизском языке... Вышедший в трид¬
цатых годах толковый словарь чешского языка
Травничека стал настольной книгой Фучика, в кото¬
рую он постоянно заглядывал. Точно так же он изу¬
чал «Мудрословие славянских народов в послови¬
цах» Челаковского. А сколько перечитал Юлек
произведений художественной литературы! Читая их,
слушая живую народную речь, Юла постигал кра¬
соту родного языка.
Свою работу «Вожена Немцова борющаяся» Юла
писал в Хотимерже на кухне — она была един¬
ственным отапливаемым помещением: приходилось
экономить уголь. Юлек сидел спиной к плите, укрыв
ноги одеялом. В кухне было тихо, только часы на
стене неутомимо отсчитывали время. Писал Юлек
каждый день начиная с девяти утра. Во время рабо¬
ты он курил, глубоко затягиваясь, а мысли его ви¬
тали в прошлом столетии. Формулируя какую-нибудь
мысль, он переставал писать, забывал даже о сига¬
рете и отсутствующим взглядом смотрел в окно, за
которым виднелись голые ветви.
Писал он до часу дня, затем мы обедали и отправ¬
лялись на лыжную прогулку.
Замерзшие и проголодавшиеся, мы возвращались
домой уже в сумерки. Дни были короткие — в четыре
часа приходилось зажигать керосиновую лампу.
Юлек топил печь, шутил, что выполняет обязанности
главного истопника...
Примерно от четырех до семи часов мы работали,
затем делали перерыв и слушали радиопередачи,
главным образом из Советского Союза. Юлек жи¬
во интересовался всем, что происходит на белом
свете.
Лучше всего ему писалось ночью. Всюду тишина —
спал дом, вся деревня спала, а мы сидели на
кухне, Юлек спиной к печи, я — напротив. От печи
исходило приятное тепло, пес Ерык сладко спал у
наших ног. А на улице порой поднимался ветер и с
жалобным стоном бился о стены дома.
В последний день января 1940 года Юлиус за¬
кончил работу о Божене Немцовой. Эта монография
326
была написана за девятнадцать дней. Оставалось пе¬
репечатать рукопись — Юлек так и не научился пи¬
сать сразу на машинке. Он говорил, что машинка
мешает ему, как бы становясь между мыслью и из¬
ложением ее на бумаге. Большую часть монографии
он перепечатал сам, лишь иногда диктовал мне. По¬
том встал вопрос: что с ней делать?
12 февраля мы поехали в Пльзень. Отец уже
несколько месяцев лежал с больной ногой. Доктор
сказал, что у него гангрена и, вероятно, придется
ампутировать ногу, но отцу об этом пока не гово¬
рили.
В Пльзени мы пробыли два дня и 14 февраля вы¬
ехали в Прагу. Юлек взял с собой рукопись о Божене
Немцовой на случай, если найдется издатель. Не успе¬
ли мы войти в свою пражскую квартиру, как Юлек
уже поехал на Смихов, к своему давнему знакомому —
прогрессивному издателю Отто Гиргалу — посовето¬
ваться об издании «Вожены Немцовой». Юлек начал
было рассказывать о ней, но Гиргал прервал
его:
— Я ее издам.
Это заявление было настолько неожиданным, что
Юлек не поверил своим ушам. Гиргал — человек
прогрессивных взглядов, но не коммунист. А из¬
дать работу известного коммуниста в условиях фа¬
шистской оккупации было более чем дерзко. Серьезно
ли говорил Гиргал? Да, безусловно. Юлек приехал
домой в радостном возбуждении.
На следующий же день он отвез на Смихов руко¬
пись, сам выбрал для будущей книжки шрифт и
предложил вариант ее оформления. В своем кален¬
дарике против даты 15 февраля 1940 года он запи¬
сал: «Немцова» принята. Гиргал». Юлек был счаст¬
лив.
20 февраля в Праге мы закончили перевод книги
А. Никлитшека («Тоже мне немец! — смеялся
Юла.— Это же просто чешский Никличек!») и от¬
везли рукопись в издательство. Книга вышла осенью
1940 года. Переводчик скрылся под псевдонимом
«К. Стрнад».
Во время февральского пребывания в Праге мы
каждый день ходили в Клуб художников, где часто
327
встречались с писателем Ярославом Кратохвилом.
Юлек тогда с ним очень сблизился.
Примерно 19 февраля Юлек уже получил от Гир-
гала гранки «Божены Немцовой» и, не откладывая,
прочитал корректуру.
21 февраля 1940 года в календаре появилась по¬
метка: «Н.» сверстана — в цензуру». Юлек с бес¬
покойством ожидал, как поведет себя цензор. В ру¬
кописи была такая фраза: «Она наизусть знала всего
Гейне. Как жаль, что не могла знать и его друзей!»
Подразумевались Карл Маркс и Фридрих Энгельс.
Ни одно из этих трех имен в годы фашистской окку¬
пации не могло появиться в печати, а уж если появ¬
лялось, то только как объект для ругани. В книжке
«Вожена Немцова борющаяся» обе эти фразы от¬
сутствуют. Не знаю, сам ли Юла вычеркнул их или
цензура.
23 февраля 1940 года, как раз в день Юлиного
тридцатисемилетия, Гиргал прислал ему аванс
500 крон. Тогда же мы получили от издательства «Чин»
заказ на новый перевод «Истории Южной Америки»
Эрнста Самгабера.
25 февраля, заехав в Пльзень, чтобы повидать ро¬
дителей Юлека, мы вернулись в Хотимерж и сразу
засели за новый перевод. Но Юлек мысленно все еще
был в Праге. Конечно, он предпочел бы и в дейст¬
вительности пребывать там — ведь «Вожена Нем¬
цова» должна была выйти уже в начале марта!
6 марта он снова появился в Праге, а на другой
день вышла «Вожена Немцова» — очень красивая
книжка небольшого формата, объемом в 64 страницы,
в красной обложке. Юлек умышленно выбрал цвет
красного знамени — цвет нашей победы, как он го¬
ворил. Книга доставила Юлеку большую радость,
тем более что увидела она свет в такое безотрадное
время. 8 марта он писал мне из Праги:
«Густина, как я рад! Книжку приняли так,
как я не смел и мечтать. Прилагаю первую ре¬
цензию, которая опубликована сегодня. Написал
ее Трегер. Времени не терял, не правда ли?..
У меня начинают неметь пальцы: куда ни приду,
везде просят автограф... Ну, не знаю. На это
я не рассчитывал. Особенно растрогал меня ста¬
328
рый Выдра *. Сегодня вечером зашел я в клуб,
Выдра поднялся навстречу, обнял меня на гла¬
зах у всех и сказал: «Читая Вашу «Божену Нем¬
цову», я, впервые за последние полтора года, сно¬
ва испытал чувство свободы». Право, не могу
разобраться во всем этом. Поговорим, когда при¬
еду, хорошо?»
Трегер писал о «Божене Немцовой борющейся»,
между прочим, следующее: «Издатель Отто Гиргал
опубликовал недюжинную, полную глубокого про¬
никновения работу Юлиуса Фучика о борющейся
Божене Немцовой... Три ее главы так превосходно
оживляют перед нами Немцову во всем значении ее
общественной роли, что могут быть отнесены к ше¬
деврам нашей современной эссеистики».
Странствия по
букинистическим
магазинам
Во время одного из по¬
сещений Праги весной 1940 года Юлек говорил с нашим
другом Ладиславом Штоллом о переводе для «Народ¬
ной библиотеки» книги Карела Сабины ** «Театр
и драма в Чехии до начала XIX века», с тем что¬
бы дополнить перевод очерком о Сабине и обстоя¬
тельными примечаниями.
Это произведение Сабины, написанное по-немецки
под псевдонимом «Лео Бласс», Юлиус считал весьма
значительным, даже единственным в своем роде.
Книгу Юлек нашел у букиниста Гокра летом 1938
года. В то время когда из фашистской Германии по¬
веяло на нас ужасом концентрационных лагерей и
гарью войны, во время оголтелого наступления че¬
хословацкой реакции на все прогрессивное, Фучика,
* Вацлав Выдра (1876—1953) — актер, режиссер, публицист,
народный артист ЧССР.
** Карел Сабина (1813—1877) — чешский политический де¬
ятель и писатель, автор либретто оперы «Проданная невеста».
32S
словно магнит, стала притягивать эпоха чешского на¬
ционального возрождения. Почему? Он объяснил это
так: «Если ищешь в истории периоды, сходные с на¬
шей современностью, ты должен часто вспоминать
годы пробуждения конца XVIII и начала XIX сто¬
летия. Тогда тоже вся Европа пришла в движение,
Великая французская революция и существование
Французской Республики воздействовали на граж¬
дан других стран, на их мышление, надежды и по¬
ступки, подобно тому — хотя и не так прямо и силь¬
но,— как теперь воздействует Великая Октябрь¬
ская социалистическая революция и существование
Советского Союза. Конечно, история никогда не
повторяется, и события, происходящие в разные вре¬
мена, лишь внешне могут напоминать друг друга.
Но если ты будешь обращаться с ней правильно и
осторожно — это поможет тебе ориентироваться»
(«Творба», 1937).
Закончив работу над очередным номером «Твор¬
бы», Юлиус поджидал меня, и мы отправлялись по
букинистическим магазинам.
Ближайшим к редакции «Творбы» был магазин
Нойберта на Гибернской улице...
Ходили мы и в книжный магазин Гокра на Кап-
ровой улице в Старом Месте, недалеко от философ¬
ского факультета. Случалось, там прямо на полу
была свалена груда книг — значит, Гокр купил
чью-то частную библиотеку. Как у Нойберта, в под¬
земных складах которого Юла часами просиживал
над кучами старых книг, так и здесь Фучик пользо¬
вался привилегией: ему позволяли рыться в этих
грудах и отбирать нужное. Если в магазине было хо¬
лодно, он не снимал пальто и шляпу, только, быва¬
ло, сдвинет ее на затылок, чтоб не мешала.
Однажды Гокр купил огромную библиотеку,
оставшуюся после некоего Яна Махалицкого. В ней
было много журналов эпохи чешского национального
возрождения и первые издания книг наших писате¬
лей прошлого века. Юлек нашел в этой библиотеке
целую подборку «Властенецке новины» за 1793 год,
издававшейся и редактировавшейся первым чешским
журналистом Вацлавом Матеем Крамериусом, кото¬
рого Фучик ценил, несмотря на некоторые его оши¬
330
бочные взгляды, в частности, на французскую бур¬
жуазную революцию.
Перебирая старые книги, Юлек становился по¬
хожим на трубочиста, но не обращал на это внимания.
Запыленную, но редкостную находку он уносил домой
как большую драгоценность. Однако покупал он не
все из того, что хотел бы иметь в своей библиотеке:
порой книга казалась ему слишком дорогой, и он
старался найти ее у других букинистов. Если у него
не хватало денег, чтобы выкупить заинтересовавшие
его издания, Гокр или Нойберт откладывали их для
него до того времени, когда он сможет заплатить.
После каждой получки мы шли к букинистам. Не раз
Юлек оставлял там все деньги, так что на следую¬
щий день нам не на что было пообедать. Но хоро¬
шая книга доставляла радость. Юлек говаривал, что,
какая бы ни была у него зарплата, к концу месяца
ему все равно не будет хватать пятидесяти крон.
В пражской квартире мы собрали такую библиотеку,
что книги стояли в два ряда на стеллажах по всем
стенам, ими был заполнен шкаф, чулан, диван, при¬
хожая... Казалось, уже некуда втиснуть ни одного
тома, но Юлек, как только обзаводился деньгами,
снова отправлялся в книжный магазин.
За свою жизнь Фучик собрал пять библиотек, не
считая десятков книг в каждой из нелегальных квар¬
тир. Вспоминая Юлека, я не могу представить его
без книг.
Открытие и перевод книги
Карела Сабины
На улице, у входа в ма¬
газин Гокра, в сухую погоду с весны и до осени стоя¬
ли длинные прилавки с книгами. Классические про¬
изведения соседствовали с бульварными романами,
потрепанными детективами, старыми изданиями по
естествознанию и т. д.
Юлек всякий раз останавливался здесь и рылся в
книгах. Как-то летом 1938 года он вытащил из груды
немецкую книгу в мягкой серой обложке. Посмотрел
на нее внимательнее, перечитал заглавие и, пора¬
331
женный, начал потихоньку насвистывать. Это был
знак, что он нашел нечто стоящее внимания. Юлек
полистал книгу, перевернул последнюю страницу и
опять поглядел на титульный лист.
— Что-нибудь интересное? — спросила я с лю¬
бопытством.
—Еще какое! — весело ответил Юлек причмокнув.
Я никогда не расспрашивала его сразу о книжках,
которые он выбирал: заметив наш интерес, продавец
мог повысить на нее цену. Так и теперь — Юла
уплатил требуемые пять крон, мы вышли на улицу,
и тут он с волнением объявил мне, что сделал огром¬
ное открытие: это ведь вещь Карела Сабины «Театр
и драма в Чехии до начала XIX века». Долго никто
не знал, кто скрывается под псевдонимом «Лео Бласс»,
и книга эта очень редко появлялась у букинис¬
тов.
После того как мы ее купили, в стране произо¬
шло столько трагических событий, что Юлек поза¬
был о намерении перевести книгу Сабины на чешский
язык. Весной 1939 года, уезжая в Хотимерж, Юлек
взял ее с собой, и здесь она пролежала еще год.
Только весной 1940 года мы приступили к пере¬
воду.
Вначале Юлек рассчитывал, что перевод будет
сделан для «Народной библиотеки», в редактирова¬
нии которой участвовал наш близкий друг Ладислав
Штолл.
Весной 1939 года гестапо арестовало товарища Про¬
копа, в издательстве которого долгие годы выходила
«Народная библиотека». Жена Прокопа и Л. Штолл
продолжали издание. При нацизме им было чрезвы¬
чайно трудно работать: книги они по-прежнему вы¬
пускали только прогрессивных авторов, однако с та¬
ким расчетом, чтобы нацистская цензура их не могла
запретить — это свело бы на нет труд переводчиков
и поставило бы под угрозу само издательство. Ве¬
личайшая заслуга «Народной библиотеки» заклю¬
чается в том, что она даже в самые тяжелые времена
оккупации осталась верна прогрессивной традиции
и выпускала книги, которые делали честь доброму
имени товарища Прокопа и переводчиков. Перевод¬
чиками, скрывавшимися под вымышленными име¬
332
нами, были товарищи из аппарата нелегального
Центрального Комитета компартии — так они зара¬
батывали себе на жизнь.
После разговора Юлека со Штоллом мы ждали,
чтоб жена Прокопа известила нас о том, согласна ли
она издать Сабину. Но ответа не было, и Юлек ре¬
шил, что «Народная библиотека» не интересуется
нашим Сабиной. Тогда у него возникла новая мысль:
издательство «Чин» могло выпустить театральный
сборник, в который была бы включена и работа Са¬
бины. И когда в начале апреля Юла снова поехал
в Прагу, он предложил издательству свой план.
В это же время Юлек получил от Штолла письмо,
в котором тот сообщал, что готовится издание «Кри¬
тической библиотеки», и спрашивал, не хочет ли
Юлиус принять в нем участие. Штолл предлагал на¬
чать с издания работы Вагнера «Искусство и рево¬
люция», о которой положительно отзывалась Клара
Цеткин и перевести которую рекомендовал Штоллу
профессор Неедлы еще в 1938 году. Кроме того, Штолл,
узнав, что Юлек предлагал работу Сабины издатель¬
ству «Чин», писал, что все-таки лучше отдать ее
«Народной библиотеке». На это Юла ответил:
«Дорогой Ладя, отвечаю с запозданием, но я
теперь уже две недели никому не пишу — ра¬
боты до чертиков. Приходится выдерживать сроки
перевода, чтобы заработать на жизнь, а тут еще
прибавился огород — весной он предъявляет к
человеку очень уж много претензий. Да еще дро¬
ва рубим, а то зимой нечем будет топить. Сло¬
вом, Ладя, настоящая сельская жизнь. Сейчас
мне, право же, легче удержать топор в руках,
чем перо.
Но мне это полезно физически и душевно после
долгих лет в редакции. Хотя и неверно, что во
время тяжелой физической работы можно думать
о чем-то ином, однако отдыхаешь после нее так,
что порой в пять минут тебе становится ясным то,
над чем ломал голову целый год.
Однако оставим лирику. К делу: Фромек мне
уже говорил о том, о чем пишешь и ты. «Кри-
333
тическая библиотека» — дело нужное, и я за нее
обеими руками. Сам, конечно, с удовольствием
приму в ней участие. Правда, не знаю еще, что
смогу делать, но это ведь не к спеху. Полагаю,
начнете вы с осени.
О программе: первый том, мне кажется, должен
быть чешским. Что если начать с Шальды либо
с очерка о нем? Завладели им «католики» и творят
всякие мерзости. Но это вовсе не значит, что
Шальда перестал быть основоположником чешс¬
кой критики. Его сильнейшие стороны нам так
близки — или, говоря точнее, мы так близки к
ним,— что об этом нужно однажды сказать осо¬
бенно громко, а главное, аргументированно. Ду¬
маю, что «Критическая библиотека» должна быть,
скорее, библиотечкой — так я это по крайней
мере понял,— и тогда можно было бы выбрать
из Шальды три-четыре самые характерные статьи,
например из сборника «Борьба за завтрашний
день», где говорится о функции критики, а по¬
том и практики (очерк о современной чешской
литературе). Друзья Шальды, в руках которых
все его наследие, наверняка позволили бы нам это.
Они — славная компания (кстати, я тоже в нее
вхожу), но — ни капли собственной энергии, и
потому довольно быстро сдаются, стоит нажать
на них.
Издать работу Вагнера «Искусство и револю¬
ция» — идея замечательная, но тут, пожалуй,
есть загвоздка. Без введения она вряд ли пойдет,
а говорить о слабых и сильных сторонах Фейер¬
баха сейчас довольно трудно. Или, думаешь, нет?
Тут придется высказываться ясно, и притом ди¬
пломатически, а я теперь всякий раз убеждаюсь,
что дипломатия не имеет ничего общего с ясно¬
стью.
Теперь о Сабине. Ярмила долго не писала, я
предположил, что она не интересуется книгой
Сабины, поэтому принял иное решение. Точнее:
хотел включить это произведение в сборник о
чешском театре, который, может быть, буду го¬
товить для издательства «Чин». Но с одной сто¬
роны, это самое «может быть», а с другой — я был
334
бы рад, если бы труд Сабины вышел отдельным
изданием. Следовательно, Сабину я «китайцам»
не дам, а подготовим его для Ярмилы. Возможно,
что «китайцы» будут разобижены — Сабина был
бы «золотым гвоздем» сборника,— однако договора
с ними я еще не подписал, а своя рубашка бли¬
же к телу («рубашкой» я считаю «Народную биб¬
лиотеку»). Передай, прошу тебя, все это Ярмиле,
чтобы мне лишний раз не писать. Где-то после
первого мы приедем в Прагу и обо всем догово¬
римся. Думаю, это можно сделать и двухтомни¬
ком, потому что я хотел бы издать его со всем
аппаратом критических примечаний и с обстоя¬
тельным введением. Это стоящее дело, и я уве¬
рен, что такое издание привлекло бы внимание
журналов и интерес читателей. Однако не знаю:
как у Ярмилы с финансами? Сам понимаешь, мы
теперь не можем позволить себе работать в кре¬
дит. «Чин», например, выдает нам гонорар за
каждый авторский лист рукописи, который мы
сдаем. Требовать того же от Ярмилы мы, вероятно,
не должны (да и не можем), однако что-нибудь в
этом роде следовало бы установить, чтоб мы
могли выпрячься из переводов для «китайцев» и
работать только над Сабиной...»
В издательстве «Чин» Юлек получил еще один
перевод: книгу профессора Г. Нельсона «Искусство
спать». Книга вышла под моим именем, но большую
часть книги перевели Юлек и Фрицек Райцин. Так
же как одно место в книжке Никлитшека «Чудеса
на каждом шагу», Юлек и перевод книги Нельсона
переписал по-своему: вместо немецких стихов он
включил стихи чешских поэтов Отокара Бржезины,
Антонина Совы, Иржи Волькера, Витезслава Не-
звала, Яна Неруды...
Юлек возвратился из Праги удрученный. Он
привез известие о том, что нацисты замучили
Павла Прокопа и убили в концентрационном лагере
Ивана Секанину. Оба были верными членами ком¬
мунистической партии, нашими друзьями.
335
Мы никак не могли примириться с мыслью, что
они мертвы, что уже никогда не выходить нам вместе
из Дома партии, где помещались редакции коммуни¬
стических газет и адвокатская контора Секанины, не
шагать больше рядом, увлеченным оживленной бесе¬
дой... Нас охватила глубокая скорбь. Юлек вспоми¬
нал Ивана, этого красивого, здорового человека,
полного жизненных сил (его убили в возрасте 40
лет), который так заразительно смеялся, Ивана, с
которым Юлу связывала крепкая дружба, с которым
он в 1925 году начал издавать для рабочих и студен¬
тов журнал «Авангард», вместе с которым он летом
1926 года ездил во Францию, к рыбакам Бретани,
с которым играл в шахматы или на бильярде в кафе
«Метро», с которым сиживал в винных погребках
Братиславы. А какое бесконечное множество морав¬
ских и словацких песен знал Иван и как пел их!
Юлек думал о том, сколько статей написал для
«Творбы» Иван, вспоминал их споры о проблемах
прогрессивной литературы и искусства! А как тяже¬
ло оба переживали неудачу «Красного дня» летом
1928 года, с которого начался глубокий кризис в
партии, как они всю ночь напролет обсуждали тог¬
да это событие в квартире Ивана... В те тяжелые для
партии дни Фучик и Секанина безоговорочно и ре¬
шительно выступили против ликвидаторов. Юлек
вспоминал Ивана, адвоката партии и рабочих, кото¬
рый часто защищал и самого Юлу на буржуазных
судах Первой республики,— того Ивана Секанину,
который одним из первых вызвался защищать Геор¬
гия Димитрова на Лейпцигском процессе. И вот
нацисты отомстили — убили Ивана.
В мае 1940 года жена Павла Прокопа получила от
фашистских палачей официальную телеграмму: «Ваш
супруг скончался от паралича сердца». (Павлу тог¬
да было всего 36 лет.) В то время фашисты еще по¬
сылали извещения о смерти, но уже через год они
убивали чешских патриотов, не заботясь о подобных
«мелочах».
Иван Секанина и Павел Прокоп были первыми
из близких друзей, о мученической смерти кото¬
рых мы узнали.
336
Юлек скрыл это от матери. Он не хотел усугуб¬
лять ее опасений за него. Она была спокойна лишь
тогда, когда он находился в Хотимерже. Ей каза¬
лось, что там он в безопасности.
Юла очень много думал о гибели обоих товарищей.
И их гибель была одной из причин того, что из твор¬
чества Сабины он взял именно тему предательства,
разработал ее и присоединил к нашему переводу
труда Сабины «Театр и драма в Чехии до начала
XIX века».
Гестапо напало на след
Солнечное утро 7 июня
1940 года. Уже целый год мы прожили в деревне.
В тот день мы с Юлой были одни дома. Отец лежал
в больнице, мать с Верой приезжали только по во¬
скресеньям.
По голубому небу изредка проплывали белые ба¬
рашки. Над полем заливался жаворонок. Перед до¬
мом на клумбах пестрели анютины глазки, на их
лепестках радужными красками сверкали капельки
утренней росы. И на траве роса сияла, словно жем¬
чуг. Возле забора цвела сирень. Носились ласточки,
ловя на лету насекомых, усаживались отдохнуть на
провода и щебетали. Из труб деревенских изб под¬
нимались прямые струи белесого дыма — признак
хорошей погоды.
Вдруг на дворе залаяли наши собаки. Через не¬
сколько секунд кто-то открыл дверь в кухню,
шаги... На пороге холла стоял Мирек—жених Веры.
Лицо его было серьезно, глаза испуганные. Будний
день, а он, вместо того чтобы быть на работе, при¬
ехал в Хотимерж! Привело его наверняка нечто из
ряда вон выходящее.
— Что? Папа? — испугался Юлек.
Мирек в ответ выпалил:
— В Пльзени тебя ищет гестапо. Ты должен не¬
медленно уехать, чтобы тебя здесь не схватили!
Сердце мое сильно забилось.
— Что случилось? — спросил Юлек.
— У ваших сегодня утром было гестапо! Тебе
необходимо скрыться!— нетерпеливо повторил Мирек.
12 г. Фучикова
337
— Когда они приходили?
— Часов в пять утра.
Юлек посмотрел на стенные часы, они показыва¬
ли без нескольких минут десять.
— Значит, гестапо не знает, где я. Иначе они
уже были бы тут. А до ближайшего поезда почти
два часа времени. Кто послал тебя сюда?
— Вера,— ответил Мирек.— Она пришла ко мне
на квартиру, но я уже был на работе. Через сынишку
хозяйки она вызвала меня к остановке и попроси¬
ла поехать предупредить тебя. К счастью, я ус¬
пел на поезд. А чтоб меня тут не видели в будний
день, незаметно перелез через забор и прошел
двором.
— Заметно, что ты сделал это незаметно,— чув¬
ство юмора не изменило Юле.
Безусловно, он был благодарен Миреку и Вере.
Но почему гестапо искало его именно в Пльзени, куда
он заезжал лишь ненадолго?
Мирек нервничал, я тоже волновалась, как бы
Юлека не застигли в Хотимерже, но молчала. Тем
временем Юла собирался в дорогу, словно ехал все¬
го лишь в Пльзень, а не в Прагу, и неизвестно,
на сколько времени. Он надел серый костюм, тем¬
но-синий плащ, сунул фуражку в карман,
положил в портфель часть нашего перевода Сабины.
Мы условились о том, как будем поддерживать
связь. Писать на пражскую квартиру было риско¬
ванно.
— Лучше пиши мне на имя Гиргала, а я свои
письма буду подписывать «Гиргал» или «Франта».
Пока меня здесь не ищут, начинай каждое письмо:
«Сабину я еще не перевела». Если будут искать —
начинай так: «Сабину я перевела в такой-то день».
Как только приеду в Прагу, пошлю тебе телеграмму
за подписью «Франта».
Втроем мы вышли из дому и вдоль железнодорож¬
ной линии направились на станцию в Осврачин.
Все вокруг было спокойно. Меня одолевали тревож¬
ные мысли: надолго ли уезжает Юлек? Куда? Как он
будет жить, работать? Когда и где мы опять уви¬
димся? Но я ни о чем не спрашивала его. Все равно
он не смог бы ответить.
338
Мы простились на станции так, словно он
и впрямь уезжал всего лишь в Пльзень. Я надеялась,
что все кончится хорошо. С ним ничего не должно
случиться.
На обратном пути мне было тяжело, но утешала
мысль, что Юлек спасся от гестапо. Конечно же, он
благополучно доедет до Праги.
На следующий день почтальон принес на художе¬
ственном бланке телеграмму на имя Марии Фучико¬
вой, то есть Юлиной матери: «Всего наилучшего
желает Франта». Я сразу поняла — это мне от
Юлы.
Мне показалось, что солнце засветило ярче, небо
прояснилось, люди глядели веселее и вообще мир
был прекрасен, тем более что в Хотимерже Юлека
не искали, о нем никто не спрашивал. Я уселась за
стол и с легким сердцем стала писать Гиргалу —
Юлеку, начиная словами: «Сабину я еще не перевела».
Письмо я отнесла на почту в Осврачин.
После полудня приехала мама, сильно встревожен¬
ная — что с Юлеком? Я показала ей телеграмму, она
успокоилась и рассказала, как было дело в Пльзе¬
ни. Около пяти часов утра в дверь позвонили и за¬
тем начали громко стучать. Мама и Вера быстро
встали, накинули на плечи халаты и поспешили от¬
ворить, они думали — пожар. На пороге стояли
двое. Один из них резко произнес по-немецки: «Ге¬
стапо! — и тут же к маме: — Где ваш сын?» Второй
переводил. Мама, хоть и застигнутая врасплох,
спокойно ответила, что не знает. Гестаповцы пере¬
вернули все вверх дном: в спальне они переворо¬
шили матрасы и одеяла, в гостиной сбросили на
пол книги, в кухне пооткрывали все ящики и
просматривали их, будто Юлек был булавочной
головкой. Они не позволили женщинам одеться и
поминутно кричали маме (один по-немецки, другой
по-цешски): «Где ваш сын?» Она отвечала одно
и тоже: «Не знаю. Его давно не было. Он вообще
ездил к нам редко. В последний раз был на рож¬
дество в 1938 году». Гестаповец спросил у мамы, где
ее муле. «В больнице»,— ответила она. Второй на¬
цист обратился к Вере с циничным вопросом: «Если
ваш отец умрет, как вы известите брата?» Вера по¬
12*
339
казала на радиоприемник: «Дадим объявление по
радио». При этом у нее был совершенно серьезный вид,
и гестаповцы не поняли, что она смеется над ними.
Они ушли. Мама и Вера еще дрожали от волне¬
ния, но сумели сообразить, что теперь гестаповцы
отправятся к Либе. Только бы Либа подтвердила,
что видела Юлека в последний раз во время рож¬
дественских праздников 1938 года, только бы не
забыла, что Юлек просил всем так говорить! Надо ее
предупредить. Но, выйдя из дому, Вера увидела,
что за угол сворачивает автомашина. «Это гестапо»,—
подумала Вера, однако идти ей надо было в том же
направлении. Завернув за угол, Вера вбежала в бу¬
лочную и посмотрела сквозь витрину: она не была
уверена, что ее не заметили. Вера увидела, что ав¬
томобиль остановился и гестаповцы смотрят на дверь
булочной. Она перебежала в продовольственный ма¬
газин. Гестаповцы вышли из машины и двинулись
за ней, уверенные, что она хочет кого-то предупре¬
дить по телефону. Войдя в магазин, гестаповцы
накинулись на продавца:
— Что нужно здесь этой женщине?
Тот пожал плечами: он ничего не знал. Вера еще
не успела подойти к прилавку.
— Врешь! — крикнули они продавцу, а один из
них подскочил к Вере:
— Ты хотела звонить!
— Нет, я за морковью зашла,— ответила Вера,
и тут вспомнила, что в кармане у нее нет ни кроны.
Гестаповцы обшарили весь магазин в поисках те¬
лефона, но его не оказалось.
Вера возвратилась домой.
— Плохо дело! — еще больше встревожилась
мама.— Они непременно поедут к Либе, и кто знает,
что будет дальше... Мы должны предупредить Юлечку.
Через некоторое время Вера снова вышла из
дому: ей необходимо было переговорить с женихом.
Она осторожно осмотрелась: никого. Тем временем
гестаповцы уже добрались до Либы, но она отвечала
то же, что и мама. Мирека Вера уже не застала
дома — он ушел на работу. Сын квартирной хозяй¬
ки охотно сбегал за ним на завод*. Дальнейшее
нам известно.
340
Мы с мамой нетерпеливо ожидали весточки от
Юлы. Через два дня после телеграммы пришло пись¬
мо. «Гиргал» сообщал, что получил мое послание,
доволен тем, что я перевожу Сабину: «Мы с Вами
сделаем хорошую вещичку», и добавил: «Я Вас не
тороплю». Я, конечно, поняла: Юлек рад, что в Хо¬
тимерже гестапо его не ищет. Все письмо говорило
о том, что и в Праге его не беспокоят.
Ответила я на адрес Гиргала, снова начав со
слов: «Сабину я еще не перевела». Это настолько
успокоило Юлека, что 15 июня он написал мне уже
от своего имени:
«Моя любимая, вчера мной овладела такая то¬
ска, что я уже хотел идти на вокзал. Не легче мне
и сегодня. Но что же делать, неразумно ведь бро¬
сить начатую работу. Деревушка, где ты жи¬
вешь, наше маленькое хозяйство обрели теперь
в моих глазах совсем иные размеры и окраску,
и от этого так сжалось у меня сердце... Видно,
и не полегчает, пока не вернусь ко всему этому.
Ну а пока я много работаю, как можно боль¬
ше, только бы заглушить тоску, а то я совершен¬
но бессилен и беспомощен перед ней. Что я успел
сделать? Прежде всего, хожу в библиотеку и кое-
что уже нашел. Во-вторых, написал три обстоя¬
тельные «рекламки» для своего работодателя (две
по 100 крон, одну за 50), теперь делаю еще две.
Это хорошо, потому что так я покрою все расходы
на жизнь. Посылаю тебе небольшой материал,
напечатанный вчера в журнале «Светозор» (ма¬
териал называется «Сколько лет «Светозору»?».
Он был напечатан 14 июня 1940 г.— Г. Ф.).
Я написал его в расчете, что он, может быть,
натолкнет редакцию на мысль заняться историей.
Так именно мой материальчик и подействовал, и се¬
годня я уже с ними обстоятельно договорился.
Форма, которую я им предложил (потому что мне
она больше всего годится), их тоже вполне устраи¬
вает: полстраницы истории, полстраницы цитат
плюс иллюстрации, чтоб печаталось с сентября
по декабрь—-в общем, примерно 16—17 публикаций
с продолжениями. Гонорар — около 1500 крон
341
за все, но я еще не дал согласия. Мне этого мало.
Правда, с точки зрения материала это довольно
выгодно — строго говоря, мне платили бы за ис¬
следование, нужное мне самому. Но в конце кон¬
цов, это не их дело, так что пусть дают больше...
И еще я договорился о том, что буду время от
времени давать в «Светозор» статейки, которые ре¬
дакция помещает на первой странице.
Итак, вот рапорт о том, что сделано за неде¬
лю. Ну скажи, бездельничал я?
У «китайцев» вышла толстая книга «Вечный
Маха» — снаружи-то хорошо, интересно, что внут¬
ри. Вилимек издал три «Романеты» Арбеса с ил¬
люстрациями Франты Тихого — превосходная
книга. Карасек немного обработал текст — так
читабельнее, а Тихий сделал рисунки. Ну, мадам!
На это стоит посмотреть! Книга радует глаз...»
Эту книгу Юлек привез мне в Хотимерж. Она
сохранилась до сих пор.
Получив столь бодрое письмо, я была твердо уве¬
рена, что мы можем ожидать скорого возвращения
Юлека. Однако через несколько дней пришло письмо
на имя нашего жильца Тихоты, подписанное «Франта».
В письме Юлек называл меня «Дорогой друг» и про¬
сил, чтобы я телеграфировала Ангеле (понимай:
Гиргалу на Смихов, по адресу: «У Ангела».— Г. Ф.),
продается библиотека или нет, то есть можно или
нет ему приехать в Хотимерж.
Я немедленно отправила телеграмму Гиргалу,
что библиотека продаемся. Однако в тот самый мо¬
мент, когда я давала телеграмму, Юлек писал из
Праги, что до сих пор не получал от меня никаких
известий...
В конце концов все выяснилось и наступил день,
когда Юлек вернулся.
Последний приезд
в Хотимерж
Мы с мамой с нетерпением
ждали его возвращения. Наконец в один прекрасный
день вдруг громко залаяла наша собака, стремглав
342
бросилась к калитке и мгновенно примчалась обрат¬
но, высоко подпрыгивая и визжа так, словно опо¬
вещала нас, что идет тот, кого она обожает. И дей¬
ствительно, это был самый дорогой нам человек! Пер¬
вым, правда, в калитку вошел железнодорожник
Тихота, а за ним — Юлек!
— Мама! Густина!—восклицал он.
— Юлечек! — без конца повторяла мама.
— Мой Юлек! —твердила я.
Мы втроем вошли в кухню, мама бросилась хло¬
потать у печки, Юла положил портфель, снял плащ,
обвел взглядом все вокруг — не изменилось ли что за
время его отсутствия? Он потер руки, весело хлоп¬
нул в ладоши и обнял маму, затем закружился со
мной по кухне. Юлек вернулся!
Мы расспрашивали его, где и как он жил все это
время (примерно три недели) — ведь и пражская
квартира не была безопасной.
Жил он в селе Петровиче, близ Праги, у пани Чи-
ховой — матери Анички Ирасековой. Аничка Ира-
секова была снохой писателя Алоиса Ирасека, мы
были знакомы с ней по Клубу художников. Она-то и
приютила Юлека. У пани Чиховой Юлек прожил
недели две, остальное время — у своего однокашника
по реальному училищу, товарища Драбека.
Аничка Ирасекова представила Фучика своей ма¬
тери как Войтеха Франту. Юлек ездил в Петровиче
большей частью только ночевать. Днем он бывал в
Праге — в библиотеке Национального музея, где
изучал материалы о Сабине, и в Клубе художников,
где писал.
По возвращении в Хотимерж Юла принялся ре¬
дактировать мой перевод Сабины — часть его мы
должны были представить «Народной библиотеке»
в начале июля.
1 июля 1940 года он написал издательнице «На¬
родной библиотеки» Ярмиле Прокоповой:
«Уважаемая пани!
Так как уже начало июля, когда мы должны
были представить Вам первую треть рукописи
Сабины, сообщаю, что моя супруга приедет в Пра-
343
гу во вторник 9 июля и привезет обещанную треть
(ровно 7 листов). Над следующей третью мы будем
усиленно работать и представим ее в срок. Просим
кратко известить нас, сумеете ли Вы в указанный
день принять мою жену. Наш летний адрес:
Войтех Тихота, Хотимерж, h/o Осврачин.
С дружеским приветом
В. Тихота»
Он писал осторожно, коммунистку Прокопову на¬
зывал «пани» и обращался к ней на «вы», а себя име¬
новал Войтехом Тихотой — так звали нашего квар¬
тиранта и приятеля.
Юле хорошо работалось в Хотимерже, этой
глухой шумавской деревушке, но иногда, полушутя-
полусерьезно, он признавался мне, что костями чув¬
ствует — такое благоденствие долго продолжаться не
будет. Мне становилось страшно от этих слов — и хоть
я и бодрилась, но каждый звонок у калитки пугал
меня.
Утром 11 июля 1940 года я поехала в Прагу. Юлек
остался в Хотимерже. Он спешил закончить работу,
словно предчувствовал, что ему помешают. Я долж¬
на была сверить в библиотеке Национального музея
тексты некоторых чешских стихов, которые Сабина
перевел на немецкий язык, и выяснить, что с нашей
квартирой. Готовую часть перевода Юла послал
Прокоповой по почте.
Из Праги я привезла Юле «Пражский вечерний
лист» и «Кветы». Кроме того, я нашла в библиотеке
музея материалы, необходимые для работы над Са¬
биной.
Еще две недели мы спокойно работали, а потом
настал тот роковой день — понедельник 29 июля
1940 года. Я очень живо, во всех подробностях пом¬
ню его. Мы сидели в холле. Я переводила, Юлек
с раннего утра переписывал на машинке свои ком¬
ментарии. Иногда он задумывалюя. Подперев рукой
подбородок, смотрел на холмы, вырисовывавшиеся
на горизонте, потом снова начинал стучать на ма¬
344
шинке. Время от времени я отрывала. его — когда
искала наиболее подходящее чешское выражение
или натыкалась на чсо-нибудь смешное. Порой, ус¬
лышав, как мама гремит ведрами, собираясь по воду,
Юла вскакивал и с криком: «Мама, почему ты не
скажешь!» — отнимал у нее ведра. Он не мог ви¬
деть, когда мама, Либа или я носили из колодца
воду. «Для меня это тренировка, я с удовольствием
разомнусь, а для вас — тяжелый труд!» — гово¬
рил он.
После обеда, когда солнце ушло из холла, Юлек
встал, потянулся и сказал: «Густина, а не пройтись
ли нам в лес?» Ему не надо было повторять дважды.
Мы спустились в сад по каменным ступеням, между
которыми я, Либа и Вера заботливо выпалывали все
травинки (маме нравилось, чтобы лестница была
чистой), прошли мимо «рощи Юлиуса» — четырех
серебристых елок — к низкой калитке, открыли ее
и вышли со двора. Взявшись за руки, мы направи¬
лись к неглубокой ложбине мимо молодой березки.
На полях ровными рядами стояли копны ржи —
колосья уже лопались, как зерна кофе, когда их жа¬
рят. Солнце стояло над вершиной Черхова.
— Когда-то мы туда еще взберемся? — вздох¬
нула я.
— Ну, еще не раз,— уверенно ответил Юлек.
Его слова прогнали злость и горечь, которые я
испытывала при виде мест, отнятых у нас гитле¬
ровцами.
Мы вошли в лес — там был мягкий сумрак
и приятный холодок. Куда ни ступи — отовсюду гля¬
дели на нас темные, словно заиндевевшие ягоды чер¬
ники. Юлек заговорил о Сабине. На его примере
Юла хотел показать, что настоящий борец за сво¬
боду несет огромную ответственность за каждый
свой шаг, ибо за каждым его шагом пристально сле¬
дят и друзья и враги. Враги подстерегают малейшие
его ошибки, чтобы использовать их для дискредита¬
ции идей, которые проповедует борец за свободу.
Настоящий борец за свободу человечества должен
всегда помнить об идее, за которую борется, и в сог¬
ласии с ней поступать и в личной жизни. Если Са¬
бина говорит: «У меня, человека свободы, другие
345
критерии добродетели», то эти критерии и в самом
деле должны быть иными, а именно — более стро¬
гими, ибо более строгой мерой мерят и недостатки
борца.
Потом Юлек говорил о том, что год назад он не
мог бы себе представить жизнь в этом медвежьем
углу — без Праги, без театра и кино. А теперь эта
деревушка мила его сердцу. Я любила Хотимерж,
потому что его любил Юлек...
Когда мы возвратились, у нашего палисадника
на маленькой площадке ребята играли в футбол.
Мы остановились посмотреть. Один из футболистов
задорно крикнул Юлеку:
— Идите к нам в судьи!
И Юлек пошел. Он бегал вместе с мальчишками
и отсчитывал голы.
Затем к нам подошел староста. Юла оставил ре¬
бят, мы поздоровались, поговорили и пошли к ка¬
литке. Мама встретила нас словами:
— Я рада, дети, что вы уже дома. Мне одной было
как-то грустно.
В тот день у нас действительно было необычно
тихо. Отец все еще лежал в пльзенской больнице,
Либа с детьми уехала, а Вера в это лето почти не
показывалась в Хотимерже: она отдыхала в Мо¬
равии.
Неожиданно раздался звонок у калитки. Мы на¬
сторожились. С улицы послышались голоса ребя¬
тишек:
— Полицейский, полицейский!
Для них появление полицейского было скорее
забавным событием. Они уже не боялись его, так
как вышли из того возраста, когда матери пугали
их полицейским. В глазах мальчишек он отличался
от остальных людей лишь тем, что носил форму.
Они точно так же вели бы себя, появись в дерев¬
не трубочист или письмоносец.
Однако для Юлека и меня в этом слове содержа¬
лось нечто отвратительное, оно вызывало чувство
недоверия и подозрительности. И во время оккупа¬
ции слово это не утратило для нас недоброго звуча¬
ния, хотя многие из полицейских показали себя
честными патриотами. А с тех пор как гестапо искало
346
Юлека в Пльзени, слово это — «полицейский» —
стало для нас почти синонимом слова «гестаповец».
— Подожди, Юлек, узнаю, к кому он идет.—
Я быстро вышла в коридор и стала спускаться по
лестнице. Сердце бешено колотилось, к горлу под¬
катывал комок. Один, два, три, четыре шага по сту¬
пенькам вниз. Снизу по лестнице тоже раздавался стук
каблуков. Полицейский поднимался: один, два, три
тяжелых шага. Мы встретились на маленькой площад¬
ке: я и полицейский. Он был в полной форме, на го¬
лове — каска, на плече — винтовка * с примкну-
тым штыком. К отцу, бывало, заходил полицейский,
но так, по-приятельски. Этот же был другой, но¬
вый — мы его не знали.
Я преградила ему путь:
— Добрый день, да к нам, оказывается, гость!
С чем пожаловали? — проговорила я приветливо,
удивляясь, что голос мой не дрожит.
Полицейский серьезно спросил:
— Молодой пан Фучик дома?
— Нет,— не раздумывая, сказала я.— А что вам
от него нужно? Я ему передам, когда придет.
— Нет, так нельзя,— строго ответил полицей¬
ский.— А где он?
— Где-то в лесу.
Мы стояли друг против друга на площадке. Я му¬
чительно думала, что делать. Юлек, находясь на
несколько ступеней выше, мог слышать наш разго¬
вор, но его могли слышать и посторонние люди
в обеих квартирах внизу.
— Что же мы стоим тут? — спохватилась я.—
Проходите!
Я повела его наверх, в комнату Либы, которая бы¬
ла смежной с кухней.
— Садитесь,— предложила я полицейскому, но
он остался стоять. Я закрыла дверь.
— Он родился двадцать третьего февраля тысяча
девятьсот третьего года? — спросил полицейский.
— Да, но прошу вас, скажите же, что вам от
него нужно?
* В довоенной Чехословакии сельская полиция была воору¬
жена винтовками.
347
«— Не могу,— резко Ответил он.
Я схватила его за руку:
— Дайте мне честное слово, что вы не желаете
ему зла!
Полицейский заколебался. Он ведь тоже меня не
знал и не знал, можно ли мне доверять. Но тогда я
этого не сообразила. Он пожал мне руку, снял каску
и проговорил:
— Зла я ему не желаю, но скажите, где он?
Я не совсем ему поверила, но мне стало немного
легче.
— Я действительно не знаю,— повторила я.—
Пойду посмотрю, может быть, он уже вернулся.
Я вышла на кухню, кратко передала Юле раз¬
говор с полицейским. Юлек закурил. Наступила
тишина, только с улицы долетали голоса детей. Вдруг
Юла решительно сказал:
— Густина, я иду к нему!
Мы с мамой сели на старый диван у стены, за ко¬
торой Юлек говорил с полицейским. Затаив дыха¬
ние, мы прислушивались: не проникнет ли сквозь
стену хоть слово? Ничего. Это продолжалось целую
вечность. Наконец Юлек открыл дверь в кухню,
и я услышала его голос — он звучал тише обыч¬
ного:
— Мне придется уехать. А теперь иди к нему ты,
Густина. Он хочет с тобой поговорить.
Только легонькое подрагивание уголков губ вы¬
давало тревогу Юлы.
Полицейский уже по-дружески сказал мне:
— А теперь вы дайте честное слово, что никто,
кроме вас, не узнает, что я говорил с вашим мужем.
Я рискую головой. У меня ордер гестапо на арест
Фучика. Ваш муж должен немедленно скрыться!
Я подала ему руку в подтверждение, что никому
ничего не скажу. Он вдруг сделался общительным:
— Начальник зачитал нам приказ гестапо не¬
медленно арестовать вашего мужа — коммунисти¬
ческого журналиста, скрывающегося в Хотимерже.
Потом он спросил — нас в отделении четверо,— кто
произведет арест? Никто не вызывался — мы только
переглядывались. Тогда я заявил, что выполню при¬
каз. Мне дали инструкцию: арестовать Фучика и
348
привести в отделение. А я вместо этого пойду доло¬
жу, что не застал его дома.
Я проводила полицейского до калитки.
Юлек потом рассказывал, что едва он вошел в
комнату, как полицейский заявил, что он арестован.
Юла спросил: «Вы чех?» — «Да.»— «И вам не стыдно
арестовать чеха для немецкого гестапо?» — «А что
мне делать — приказ гестапо!»
— В общем, мы побеседовали, — продолжал
Юлек,— и в конце концов договорились: я уеду,
а он доложит, что не застал меня.
Хорошим человеком оказался этот полицейский.
Его имя — Йозеф Говорка, ныне он коммунист.
II. ПОДПОЛЬЕ
Переход на нелегальное
положение
Юлек собирался в доро¬
гу — в неведомое. Он уложил в портфель материалы
о Сабине, немного белья. Из квартиры он уже не
выходил. С мамой и со мной Юла шутил, пытаясь рас¬
сеять наши невеселые мысли. Я притворялась ге¬
роиней, чтоб не выдать своей тревоги и тоски. И толь¬
ко по тому, что Юлек курил чаще обычного, можно
было догадаться — он серьезно обеспокоен.
Вечером к нам зашел частый гость — наш друг
Войтех Тихота. Юлек сказал, что завтра рано утром
поедет с ним в Пльзень. Тихота без расспросов по¬
нял, что это будет необычная поездка. Визит поли¬
цейского не остался для него тайной. Тихота посо¬
ветовал Юле одеться в его железнодорожную фор¬
му, но Юлек отказался: он не хотел ни на кого на¬
влекать беду.
Тихота ушел.
— Сколько же все это будет продолжаться? Уже
сил нет! — горестно воскликнула мама.
Юлек ответил:
— Видишь ли, мы не стали защищаться осенью
тридцать восьмого, теперь мы оккупированы, зна¬
чит, придется бороться в худших условиях.
— Но как долго это протянется? — вздохнула
мама.
— Теперь — дольше, потому что у Гитлера го¬
раздо больше сил, чем раньше. Но все равно мы его
вышвырнем!
350
Мы с Юлеком ушли в комнату. Мама на кухне
готовила завтрак.
Юла стоял у открытого окна и глядел на звезд¬
ное небо. Он прощался с краем, который больше года
служил ему прибежищем. Была короткая летняя
ночь. Нигде ни огонька, всюду полное затемнение.
Зато ярко светились звезды в небе. В садах стреко¬
тали кузнечики, где-то в деревне залаяла собака, на
ветке дерева зашелестел лист, тихо-тихо, но все
равно слышно — так напряжен был слух. За желез¬
нодорожной линией медленно текла речка, холмы
уходили за горизонт...
— До свидания, Густина,— прошептал Юлек.
— Юлек мой! Ничего плохого не должно слу¬
читься,— тихо ответила я и обняла его.— Как ты
сообщишь нам, что счастливо добрался до Праги?
Он ответил, что по приезде выяснит обстановку
и тут же напишет мне. Абзац в письме, начинающий¬
ся перечеркнутым словом, будет содержать сообще¬
ние. Если слово будет перечеркнуто одной линией —
значит надо читать первые буквы в каждом после¬
дующем слове, если двумя — то только вторые бук¬
вы. Эти буквы и составят нужное известие. Если же
я получу художественную открытку с поздравле¬
нием, то в течение недели должна буду приехать в
Прагу, в Клубе художников для меня будет указа¬
ние, куда идти.
— Не грусти! — заключил Юлек.
Но я страшно беспокоилась. Что, если заявятся
ночью? Как Юлек скроется? А он между тем лег и
заснул крепким сном, набираясь сил на предстоящий
тяжелый день.
Половина третьего утра 30 июля 1940 года. Звез¬
ды погасли, наступил тот момент, когда вся природа
замирает. Но мы трое — мама, Юлек и я — уже на
ногах. Юлек еще позавтракает с нами! Никто из нас
тогда не допускал и мысли, что это его последний
завтрак за одним'столом с матерью. Он шутил, спра¬
шивал, как мы выспались, говорил, что нам следует
еще всхрапнуть,— он бы и сам поступил так, ну да
не беда — выспится в поезде.
Мы спустились по лестнице, мама светила фона¬
риком. Еще вечером мы с Юлой договорились, что
351
я провожу его до станции. Из своей квартиры на
первом этаже вышел Тихота, за ним — его жена.
Юлек, прощаясь с матерью, обнял ее.
— До свидания, мама!
— До свидания, мой Юлечек, храни тебя бог.
Двинулись.
— А вы куда, молодая пани? — спросил Тихота.
— С вами, до Осврачина провожу.
— Не делайте этого. А вдруг железнодорожное
полотно охраняется?
— Пан Тихота прав,— поддержал Юлек,— оста-
вайся-ка дома. Не тревожьтесь за меня, будьте спо¬
койны и до свидания!
Так внезапно пришлось мне с ним расстаться.
«Он ушел во тьму, чтобы принести людям свет»,—
подумала я. С ним ничего не должно случиться!
С ним ничего не должно случиться!.. Я поймала себя
на том, что считаю чашки в буфете, приговаривая:
«Да, нет, да, нет, доедет, не доедет, доедет...» Это
было смешно, но разве мало смешного делаешь в
жизни? Когда Юлек напишет? Только бы он сначала
разузнал, что с квартирой! Вспомнила, что у него
нет ни кроны в кармане — мы кое-как наскребли ему
на железнодорожный билет. Как он там будет жить?
Но с ним ничего не должно случиться! С ним ничего
не должно случиться!
В полдень я ушла в лес за черникой, взяв пяти¬
литровый горшок. Если наберу полный — значит
Юлек доедет благополучно. Рвала ягоды и снова
гадала: доедет, не доедет, доедет... Сейчас он уже
должен быть в Праге. Еще вчера мы вдвоем бродили
по этим местам — как все изменилось за несколько
часов... Еще вчера у него была крыша над головой,
а сегодня...
Начал накрапывать дождь. Не пойду домой. Ка¬
кая глупость — связывать судьбу Юлека с черни¬
кой! Хотелось бы мне стать сказочным Зоркоглазым,
чтоб увидеть, как там Юлек!
Из лесу я возвратилась под вечер. Промокла до
нитки, зато горшок был полон. Мама отчитала меня:
«Сумасшедшая!» Я объяснила, что загадала, и все
мы — мама, я и приехавшая недавно Либа — рас¬
смеялись.
352
С великим нетерпением ждали мы возвращения
Тихоты с работы. Наконец он пришел. Я спустилась
к нему на первый этаж. Увидев меня, Тихота улыб¬
нулся и сказал:
— Все в порядке. Привет вам от него!
У меня словно камень свалился с сердца. Наи¬
более опасную часть дороги Юлек счастливо преодо¬
лел. Мы с Тихотой поднялись к нам.
— Все в порядке! — былц его первые слова, за¬
менившие приветствие. И тут же он стал расска¬
зывать:— Выйдя отсюда, мы направились вдоль полот¬
на. Впереди шел я. Он — в нескольких шагах поза¬
ди, чтоб в случае необходимости я мог подать ему
сигнал. Перед Осврачином пошли рядом. Я внима¬
тельно осмотрел станцию — нигде ничего подозри¬
тельного. Вскоре подошел поезд, мы сели в послед¬
ний вагон. Пришел проводник, мой старый знакомый
(ведь я по этому маршруту езжу не первый год).
Поздоровались, и я ему говорю, показывая на пана
Фучика: «Это мой хороший знакомый. Едет в Прагу.
Сделай так, чтобы он доехал туда без помех». Провод¬
ник обещал: «Все сделаю, не беспокойся». Тут я про¬
стился с паном Фучиком, чтоб нас не видели вместе.
«Передайте привет Густине и всем дома. Все будет
хорошо»,— сказал он. Мы пожали друг другу руку,
и я ушел...
Четверг, 1 августа 1940 года. Каждый день,
кроме воскресенья, в Хотимерж приходит письмо¬
носец, приносит нам «Лидове новины». Сегодня он
принес письмо. Светло-серый конверт с коряво на¬
писанным адресом: «Уважаемой барышне Либушке
Нахтигаловой, Хотимерж, п/о Осврачин, у пана
Фучика».
Я отдала письмо Либуше-младшей. Она вскрыла
конверт, начала читать:
— Мама, какое странное письмо, я никакой Ма¬
ни в Праге не знаю!
— Покажи, Либушка,— попросила я.
Адрес на конверте был написан детской рукой.
Двуязычный штемпель: по-немецки и по-чешски —
«Прага 25, 30.VII-40-22». Письмо было отослано из
Праги в 22 часа.
Я прочитала:
353
«Милая подруга!
Прости, что я тебе так долго не писала, но я
была очень занята. Это самые лучшие мои кани¬
кулы, я так много видела интересного. Мы побы¬
вали даже в долине «Бабушки», хотели проехать
дальше, но не вышло».
Затем следовал абзац, первое слово которого бы¬
ло зачеркнуто одной линией:
«Аня рассказывала Еве современные теат¬
ральные уморительные юморески. Такие наклон¬
ности Ани широко и хорошо рисуют ее дально¬
видность, а кроме того, откровенность. Растро¬
гала она всех.
Завтра приедем в Прагу, чему я очень рада.
Хотя и здесь хорошо, но все очень дорого. Обед
без супа стоит 15 крон, правда, дают еще и чер¬
ный кофе, но он не такой, какой варила тетенька,
куда там!
Однако чувствуем себя хорошо, только бы по¬
года не портилась. Ты, надеюсь, также чувст¬
вуешь себя хорошо. Я заранее радуюсь тому, как
после каникул мы будем друг дружке рассказы¬
вать о своих впечатлениях. Передай от меня
привет маленькой Ганночке и маменьке.
Привет тебе самый сердечный. До свидания.
Твоя подруга Маня».
Это письмо было от Юлека. По виду невинное и
довольно бессмысленное, оно содержало очень важ¬
ное известие: «Арестуют наших редакторов».
Вспомнила я друзей Юлека из редакций «Руде
право», «Творба», «Галло-новины» — Эдо Уркса, Кур¬
та Конрада, Яна Крейчи, Вацлава Синкуле, Франти¬
шека Кржижека, Вацлава Кржена, Станислава Брун-
цлика... Это был коллектив молодых, талантливых,
самоотверженных журналистов, которые с энтузиаз¬
мом работали в коммунистической печати. Наши газе¬
ты находились в значительно худшем положении, чем
буржуазные, и все же наши газеты были во многих
случаях более оперативны. Наши редакторы всегда
были в гуще народных масс, люди сами приходили
к нам, в редакции. Сколько рабочих бывало ежеднев¬
354
но в маленьких редакционных комнатах в Карлине,
на Краловском проспекте! Приходили с жалобами на
фабрикантов, на подрядчиков-строителей, на поме¬
щиков, приносили письма. Все это были материалы,
которые буржуазные газеты утаивали, не печатали.
В них шла речь о вспыхнувших из-за низкой зарпла¬
ты забастовках, о локаутах, говорилось о несчаст¬
ных случаях на шахтах из-за отсутствия надлежащей
техники безопасности и охраны труда... Наши газеты
помещали также материалы об антивоенных демон¬
страциях, о народных выступлениях против дорого¬
визны, о манифестациях в честь Октябрьской ре¬
волюции и многие другие...
Мама уехала в Пльзень: надо было навестить отца
в больнице. В Хотимерже остались я и Либа с
детьми. Мы часто говорили о Юлеке.
Однажды вечером, часов около девяти, когда
Либа укладывала детей спать, а я на кухне мыла посу¬
ду, раздался звонок. Вероятно, кто-нибудь к сосе¬
дям — нам теперь ждать некого.
Но оказалось, к нам. Это был полицейский Говор¬
ка, на этот раз одетый в штатское.
— Хотел бы поговорить с вами, пани Фучикова,
с глазу на глаз,— сказал он вполголоса.
Либа вышла. На пороге обернулась, кинула мне
взгляд, полный опасения. Я осталась наедине с по¬
лицейским.
— Молодой пан Фучик в самом деле уехал?—
спросил он меня.
— В самом деле уехал, в ту же ночь. Почему вы
спрашиваете?
— Да мне поручено произвести у вас обыск.
Тогда я не буду его делать. Главное, что он
уехал.
— А вы все-таки обыск-то сделайте. Убедитесь,
что моего мужа здесь нет, а соседи узнают, что вы
выполнили приказ. Топайте сильнее, чтобы слышно
было внизу,— сказала я ему.
— Ну, разве что для виду,— согласился Говорка.
Он начал громко топать, хлопал дверьми, посве¬
тил фонариком в холле, прошел, тяжело ступая, в
355
комнату Либы, заглянул под кровати, на которых
спали дети, с шумом поднялся на чердак. Мы с Либой
ходили за ним. Либа была расстроена. Я успокаи¬
вала ее, но не могла открыть ей, что все это делается
лишь для видимости. Я обязана была молчать,
чтобы не подвести Говорку.
Снизу к нам спешили Тихоты, уверенные, что на
нас напали. Я и им не могла сказать правду. Теперь
полицейский имел все основания заявить, что он сде¬
лал обыск, но Юлека не нашел. Когда я провожала
Говорку до калитки, он шепнул мне, что дорога от
Хотимержа до Осврачина теперь патрулируется.
Каждый день я с нетерпением ждала почтальона.
3 августа, через несколько дней после того, как Юла
скрылся, письмоносец принес белый конверт, ад¬
ресованный Тихоте. Инстинктивно я угадала, что это
мне. Я вскрыла конверт и вынула напечатанное на
машинке письмо, которое, по видимости, предназна¬
чалось Тихоте, страстному пчеловоду (в нашем саду
стояло десять его ульев), и в котором сообщалось
о наличии на складе книг по пчеловодству. Однако
по подписи, хотя и вымышленной, я узнала почерк
Юлека. Первое слово было перечеркнуто двумя ли¬
ниями. Я сгруппировала вторые буквы каждого после¬
дующего слова и расшифровала следующий текст:
«В квартире засада. Будь осторожна. Жду пись¬
ма от вас. Домой тебе нельзя. Надеюсь, все обой¬
дется».
В нашей квартире гестапо! Но Юлек всегда был
оптимистом. Даже сейчас, когда уже не оставалось
надежды на его возвращение в Хотимерж и в нашу
пражскую квартиру, он был убежден, что «все обой¬
дется».
Западня захлопнулась
впустую
Воскресенье, 4 августа.
Ослепительно сияло солнце! Во дворе перед до¬
мом играли дети. Их смех и веселые крики доноси¬
лись к нам в холл. Мама на кухне готовила обед,
Либа ей помогала. Я сидела в холле у стола и тру¬
356
дилась над шифрованным письмом Юлеку — Гир
галу о повторном визите к нам Говорки. Вдруг мне
почудился мужской голос, монотонно повторявший
«Geheime Staatspolizei. Geheime Staatspolizei...»*
В последние дни я столько думала о гестапо, что
не удивилась бы, если бы у меня начались слуховые
галлюцинации. Но все же я подняла голову и гля¬
нула в ту сторону, откуда, как мне казалось, доносил¬
ся голос. На террасу поднимались двое мужчин —
один высокий, он-то и твердил «Geheime Staatspoli¬
zei», другой — поменьше ростом, оба черноволосые.
Сердце мое сильно забилось. Вскоре они вошли в
холл. Высокий, взяв из библиотечки книгу, раскрыл
ее, полистал и вдруг спросил меня по-немецки, рез¬
ким повелительным тоном:
— Госпожа Фучикова, почему вы здесь не про¬
писаны?
Низенький гестаповец переводил.
— Я прописана.
— Нет, не прописаны! — рявкнул первый.
— Я прописана, спросите в местном управлении,—
повторила я.
Прописалась я, правда, только после отъезда Юле¬
ка, но этого я им, конечно, не сказала.
— Где вы получаете продовольственные карточ¬
ки?
— В Праге.
Я стояла у стола, прикрыв руками шифрованное
письмо Юлы. О, как я надеялась, что они его не за¬
метят!
— Где ваш муж? — внезапно спросил гестаповец,
вперяя в меня свои злые глаза. Я посмотрела прямо
в эти глаза и твердо сказала:
— В Праге.
— Когда он отсюда уехал?
Несколько секунд я молчала, словно вспоминая,
между тем лихорадочно думала, как ответить. Потом
решилась:
— Месяц тому назад.
* «Тайная государственная полиция» — то есть геста¬
по (нем.).
357
Фашисты разбросали по полу книги, которые
Юлек так заботливо расставлял на полках. Дол¬
говязый гестаповец выдвинул отцовский ящик, в ко¬
торый никто из нас не смел заглядывать, бесцере¬
монно переворошил все его содержимое.
— Кто вашему мужу сюда писал? — продолжал
допрос гестаповец.
— Никто,— ответила я.
Фашисты открыли пианино, заглянули даже под
его верхнюю крышку. Высокий снова спросил:
— Где ваш муж?
— В Праге.
— Где в Праге?
Я назвала адрес нашей квартиры. Нацист злоб¬
но швырнул книгу на пол и заорал:
— Не говорите глупостей!
— Разве его там нет?
Мое удивление сбило его с толку. Он так и свер¬
лил меня взглядом, но я выдержала. Затем он начал
вслух размышлять о том, арестовать ли ему меня и
отправить в концентрационный лагерь или оставить
пока... Он мог и арестовать меня и в лагерь отпра¬
вить, но почему-то не сделал этого.
На столе все еще лежало письмо Юлека. Только
теперь высокий гестаповец заметил его. Он взял пись¬
мо в руки, просмотрел и подал другому, чешскому
гестаповцу.
(Спустя два года я с этими типами встретилась
вновь. Это было во дворце Печека, в гестапо. Там я
узнала, что высокий гестаповец — пресловутый
Фридрих. У него оказалась хорошая память. Увидев
меня, он осклабился и изрек:
— А, госпожа Фучикова, все пути ведут в гес¬
тапо!
Второй, низкорослый, прихвостень Фридриха,
как говорили заключенные, был чех Нергр, такой же
свирепый, как и Фридрих.)
— Как же это вы держите у себя письмо, кото¬
рое адресовано не вам? — спросил Нергр.
— Его принес сосед и попросил, чтобы я напе¬
чатала ответ на машинке.
Сердце мое забилось еще сильнее: что, если они
спустятся к Тихоте и начнут его допрашивать? Но
358
мой ответ, очевидно, удовлетворил гестаповцев.
Нергр положил письмо на пианино, присовоку¬
пив его к нескольким письмам из издательства
«Чин».
Вошла Либа — красивая, рослая, с волосами
цвета спелой пшеницы, с приветливой улыбкой, слов¬
но и не знала, кто такие эти два субъекта. Фридрих
стоял у стола, просматривая немецкую книгу «Ис¬
тория Южной Америки» Э. Самгабера, которую я
переводила. Когда вошла Либа, он вскинул на нее
глаза. Она сказала мне что-то насчет лука. Я посмот¬
рела на нее, потом перевела взгляд на пианино, за¬
тем снова на нее и опять на пианино, где лежало
письмо Юлека. Глазами я просила Либу, чтобы она
забрала это письмо. Я не была уверена, что она по¬
няла меня, а если и поняла, то отважится ли. Нергр
также бросил взгляд на Либу, но тут же стал снова
просматривать книги. Либа накладывала в фартук
луковицы. Я подошла к Нергру и вполголоса спро¬
сила:
— Почему ищут моего мужа?
— Не знаю,— холодно ответил он.
Пока я с ним разговаривала, Либа, набрав луку,
направилась обратно в кухню. Проходя мимо пиа¬
нино, она быстрым движением смахнула письмо к
себе в фартук и с улыбкой скрылась за дверью.
Фридрих пристально смотрел на ее белокурые воло¬
сы, излучающие сияние; он ничего не заметил. Взяв
в руки следующее письмо от Юлека — Франты, он
просмотрел его и хотел было присоединить к тому,
которое несколько минут назад Нергр положил на пиа¬
нино, но не нашел его. Гестаповцы поискали письмо
на полу, на столе, но его нигде не было. Тем не менее
у них не возникло даже тени подозрения. Так бла¬
годаря Либе письмо сохранилось.
Гестаповцы вышли из холла, чтобы сделать обыск
в доме. Они протопали по лестнице на чердак, я —
за ними. Фридрих спросил меня:
— Чем вы занимаетесь?
— Перевожу.
На чердаке они переворошили рухлядь, но, ра¬
зумеется, ничего не нашли. Во дворе осмотрели все
закоулки — и папину маленькую мастерскую, и сад.
359
Если бы они знали, что в саду Юлек зарыл два па¬
пиных ружья! Отец хорошо смазал их и завернул
в клеенку, чтобы ружья не заржавели и их можно
было бы использовать, когда придет время.
Как жаль, что Юлек не мог видеть гестаповцев!
С каким удовольствием он потирал бы руки, глядя
на их кислые физиономии, когда они уходили не соло¬
но хлебавши, с ничтожной добычей — двумя-тремя
не имеющими никакого значения письмами и не¬
сколькими книгами.
Фридрих перед уходом сказал мне:
— Если вы что-нибудь узнаете о своем муже или
получите от него письмо, вы обязаны немедленно со¬
общить в гестапо!
Я промолчала. Он угрожающе спросил:
— Поняли?
— Поняла,— ответила я.
Ушли. Полицейская западня, угрожавшая Юле¬
ку, в третий раз захлопнулась впустую.
Недели через две после визита пражского гестапо
в Хотимерж я получила из Праги письмо от Ярмилы
Прокоповой:
«Прага, 22 августа 1940 г.
Уважаемая пани,
принимаю Ваше предложение об издании
книжки старых анекдотов под названием «Юмор
наших прадедов». Прошу Вас безотлагательно
приступить к работе и выписать все анекдоты из
журналов, имеющихся у Вас под рукой, вплоть
до 1848 г. Обработайте каждый журнал в отдель¬
ности, поставив рядом с каждым анекдотом номер
журнала, опубликовавшего его. Пишите без ко¬
пии, на бумаге того формата, на которой Вы мне
прислали Сабину, дабы можно было по мере на¬
добности разрезать и перегруппировать материал.
Думаю, что это в самом деле будет хорошая
книжка.
Вместе с тем прошу возвратить взятые Вами
книги, которые, вероятно, Вам уже не нужны.
300
В особенности мне необходимы: третья часть
«Чешской литературы XIX столетия», в которой
есть статья о Сабине, и книга Сабины «Духовный к.»
(коммунизм.— Г. Ф.). Не напоминала бы Вам,
если бы обе эти книги не были раскуплены. Ос¬
тальные— не к спеху: сейчас они мне не нужны,
а если и понадобятся, то я смогу их достать.
Благодарю Вас и надеюсь на дальнейшее со¬
трудничество.
Ваша Ярмила Прокопова».
Я сразу поняла, что это письмо — от Юле¬
ка. Он со мной говорил о старых анекдотах еще дав¬
но, до того как гестапо начало его разыскивать.
Ему нужны книги. Где находится Юлек, как живет —
об этом письмо ничего не говорило. Но мне доста¬
точно было даже такой весточки!
Послать Юле книгу Сабины «Духовный комму¬
низм» я не смогла: ее забрало гестапо при обыске.
Юлек заканчивал работу над Сабиной с большими
трудностями. Это видно из письма, которое он напи¬
сал Ярмиле Прокоповой 20 августа 1940 года.
«Уважаемая пани!
Так как я нынче изрядно хвор и не могу, хотя
стоит прекрасная погода, выходить из дому, я
вынужден послать Вам окончание перевода Са¬
бины с несколькими пробелами, которые, однако,
легко восполнить, посетив библиотеку Нацио¬
нального музея.
Болезнь меня очень мучает, и я работаю, все
время борясь с ней,— опасаюсь, как бы она не
сломила меня окончательно, прежде чем я вы¬
полню хотя бы это свое обязательство. Теперь
перевод уже готов, а также и рефераты из журнала
«Ческа вчела» за 1846 г., которые будут помещены
тотчас за титульным листом. Осталось закончить
примечания и введение. Над примечаниями я как
раз работаю, но для введения мне не хватает
материала. Поэтому у меня большая просьба.
Мне необходимы:
361
1) Якубец. «История чешской литературы»,
II том (изд. Лайхтер);
2) «История чешской литературы XIX в.»,
II том (того же издания) или одна из час¬
тей III тома, в которой имеется глава о Саби¬
не;
3) В. К. Благник. «Карел Сабина» (брошюрка,
которую можно купить у А. Срдце кроны за две-
три);
4) Сабина. «Морана»;
5) Сабина. «Сыновья света».
Что касается последних трех названий, то
Вам нетрудно будет послать их мне, но с первыми
двумя сложнее. А именно они-то мне очень нуж¬
ны — взять бы где-нибудь хоть недели на две!
У меня были эти книги, но я отдал их почитать
и теперь не могу получить обратно. Буду очень
благодарен, если Вы сообщите, можете ли выс¬
лать нужные книги и как скоро. От этого за¬
висят сроки работы.
Если врач мне позволит выйти в скором време¬
ни, то я бы дополнил эту театроведческую под¬
борку из Сабины еще несколькими его этюдами
из критического приложения к «Народни листы»
и рефератом из «Лумира». Тогда было бы все пол¬
ностью. Впрочем, книга и так представляет со¬
бой законченное целое, и, если она окажется
моей последней работой, мне, пожалуй, не придет¬
ся за нее краснеть.
То, что я сегодня посылаю, составляет пример¬
но семь печатных листов, и потому прошу Вас
выплатить подателю сего обусловленный гоно¬
рар. Корректуру прочитает и все остальное сде¬
лает потом моя сотрудница, с которой я сейчас
потерял связь, так как она в отпуске.
Сердечно Вас приветствует и надеется на сви¬
дание с Вами
Ваш Тихота».
Юлек писал эти строки, скрываясь у Ветенглов.
Письмо отнес адресату шестнадцатилетний Геня Ве-
тенгл.
362
В письме говорится о болезни. Но Юлек тогда был
вполне здоров. «Болезнью» Юла называет слежку
гестапо.
Следующее письмо Геня принес товарищу Про-
коповой 21 или 22 августа 1940 года. Писем, собст¬
венно, было два. Первое адресовано ей:
«Уважаемая пани!
Сердечное спасибо за книги. Я очень сожалею,
что обременил Вас этим Якубецом. Предполагал,
что Вы можете его где-нибудь раздобыть. У меня
самого есть эта книга, но она находится слишком
далеко и в недоступном для меня месте. Мой не¬
дуг оказался более серьезным, чем можно было
ожидать вначале. О визите к Вам пока и думать
нельзя. Но на Якубеца я найду покупателя,
так что все будет в порядке.
Очень огорчен тем, что не смог выдержать
обусловленного срока, но я в самом деле в этом
неповинен. Теперь, получив Якубеца, я сумею
закончить примечания послезавтра к утру, так что
через пару дней Вы их получите в окончательном
варианте. Над введением начал работать. Я, ко¬
нечно, согласен, чтобы оно пошло за моей под¬
писью, более того, я рад, что и Вы того хотите.
Особых затруднений, думаю, не будет. Работаю
усердно, но при недостатке материала дело все же
подвигается сравнительно медленно. Связь прошу
поддерживать только таким способом. Для всех
иных Вы обо мне ничего не знаете, за что я
Вам буду очень благодарен. Кроме того, прошу
Вас переписать и послать Густе (прямо на ее ад¬
рес: Г. Ф., Хотимерж, п/о Осврачин) следующее
письмо (письмо я уже цитировала. Товарищ Про-
копова подписала его своим именем и 22 августа
1940 года отослала мне.— Г. Ф.)».
В конце письма к Прокоповой Юлек приписал:
«Ярмила, отбросим обращение «Уважаемая пани»,
прошу тебя, перешли это письмо Густе, потому
что: 1. Книги мне все же нужны. 2. Я хотел бы,
чтобы у Г. была пока работа, а эту книжку соглас¬
ны издать в «Орбисе». Ладно?
Твой Ю».
363
Свидание с Юлеком
в Праге
В начале сентября
письмоносец принес в Хотимерж открытку, отправ¬
ленную из Праги 31 августа на имя племянницы
Юлека Либушки Нахтигаловой. Детской рукой
на открытке было написано: «Привет из Праги
посылает Маня». Это был зов Юлека. Он просил меня
приехать.
Я начала жаловаться соседям на зубную боль.
Два дня ходила с завязанной щекой, на третий день
«пришлось» поехать к зубному врачу в Пльзень. Там
я осталась на ночь. Отец несколько дней назад возвра¬
тился домой из больницы — не поправившись. Ему
хотели ампутировать ногу, но он категорически от¬
казался, предпочитая переносить боль. Он мечтал
о столичной больнице, веря, что там ему могут со¬
хранить ногу.
Ранним утром я вышла из дому и направилась к
вокзалу, временами оглядываясь. Никто за мной не
шел — улицы были безлюдными. В Праге я вышла
на Смиховском вокзале. В последний раз я была здесь
два месяца назад, а сколько с тех пор произошло
событий! Я села в трамвай и проехала несколько ос¬
тановок. Оставшуюся часть пути до Клуба художни¬
ков прошла пешком. Там, в тускло освещенной элек¬
трическим светом передней, служившей также и гар¬
деробной, сидел на диванчике полнотелый господин
Митиска — верный сторож. Он умел ловко выпро¬
важивать посетителей-немцев, когда они ошибались
дверью и вместо соседнего кафе «Манес» попадали в
Клуб. Как только я вошла, Митиска встал и, прежде
чем пожать мне руку, вынул что-то из жилетного кар¬
мана — здороваясь, он вложил мне в ладонь крохот¬
ное письмецо.
— Уже несколько дней жду вас,— сказал Ми¬
тиска.
Я испытующе поглядела на него: знает ли он,
от кого это послание? Впрочем, я и сама не знала!
Но наверняка весточка о Юле. Поняв, что я хотела
бы остаться одна, Митиска провел меня в кабинет
секретаря, где никого не было.
364
Прежде всего я тщательно осмотрела переданное
мне крохотное письмо. Оно было вложено в миниа¬
тюрный, аккуратно заклеенный конвертик. Я рас¬
печатала его. Это было письмо от Юлека. Он писал,
что для свидания с ним мне следует идти по адресу:
Антонин Ветенгл, Булгарская, 3, первый этаж напра¬
во. В эту квартиру я должна была позвонить тремя
короткими звонками и тут же три раза постучать
в дверь.
Распрощавшись с Митиской, я вышла на улицу.
Сначала ехала трамваем, потом шла пешком, затем
снова села в трамвай. Это я проделывала для того,
чтобы обнаружить шпика, если он увязался за мной.
Я вошла в указанный дом на Булгарской улице и
позвонила у двери тремя короткими звонками, тут же
три раза постучав. За дверью — тишина. Не слышно
было ни звука, словно все вымерло. Вдруг кто-то
быстро, но бесшумно отворил дверь. Я переступила
порог и очутилась в темной прихожей. Невидимая
рука закрыла дверь, и я в сумраке услыхала шепот:
— Густина!
— Юлек! — выдохнула я.
Теперь я его разглядела. Он почему-то закрывал
ладонью нижнюю часть лица.
— Как я тебе нравлюсь? — прошептал он и от¬
нял руку.
Я поразилась: он отрастил бороду! Не нравился он
мне таким, но что поделаешь? Я махнула рукой: это
ничего; главное — встретились!
Мы обнялись. Я зажмурила глаза и представила
себе Юлека без бороды! Шутя сказала, что он по¬
хож на пугало. С тех пор, приходя к нему на неле¬
гальные квартиры, я так и называла его, стараясь
на людях не произносить его настоящее имя.
Юлек провел меня в комнату. Первое, о чем он
спросил: «Как папа?» Я сказала, что отец выписался
из больницы, хотя нога все болит, и что он хотел бы
попасть в пражскую больницу. Однако я скрыла,
что врачи настаивают на ампутации. Юлек попросил
на обратном пути заехать к доктору Милошу Нед-
веду и поговорить об устройстве отца в пражскую
клинику профессора Ирасека. (30 октября 1940 г.
отец Фучика был принят в клинику. Ему отрезали
365
большой палец. Однако нога продолжала болеть.
Врачи уговаривали старика согласиться на ампута¬
цию, но он отказался. 4 марта 1941 г. его отвезли
обратно в Пльзень.)
Комната, в которой мы сидели, была довольно
темной, хотя на дворе сияло солнце. Окно выходило
на север. На противоположной стороне улицы воз¬
вышался большой жилой дом. Вся квартира Ветенг-
лов производила мрачноватое впечатление. Как себя
тут чувствует Юлек — ведь он так любит солнце и
свободу?! Это одиночество, сумрак, ни лучика солн¬
ца, жизнь без общения с друзьями — мне было бы
трудно переносить это! Вероятно догадавшись, о
чем я думала, он улыбнулся и сказал:
— Я себя здесь чувствую отлично. Никогда у
меня не было столько времени для работы, как
теперь.
В глубине души я не очень-то поверила этому, но
ничего не сказала.
Кем были хозяева квартиры, как Фучик к ним
попал? Это произошло не сразу.
Всю дорогу от Хотимержа до Праги Юлу оберегали
железнодорожники. В Праге он зашел в Клуб ху¬
дожников, где наша соседка оставила для него
предупреждение, что в нашей квартире гестапо уст¬
роило засаду. Найти нелегальную квартиру вооб¬
ще трудно, а тем более летом, когда многие знакомые
уехали из Праги. Одну ночь Юла провел даже в сто¬
гу, на следующий день случайно встретил приятеля
маминой сестры и переночевал у него в Нусле, тре¬
тью ночь провел у артиста Зденека Штепанека. По¬
том, опять-таки случайно, встретил артистку Светлу
Амортову, она устроила его на ночь у своей матери.
Светла свела Юлека с товарищем, который нашел
ему жилье в селе Кунратице у учителя Штельцлайна
(Юлек его давно знал).
Впоследствии Светла Амортова и товарищ Ма-
терна, устроившие Юлека на нелегальную квартиру
в Кунратице, сообщили мне, как это было. Матерна
рассказал:
«В 1939 году я получил задание организовать
тройку — низовую ячейку партии в условиях окку¬
366
пации. Мы жили тогда в Кунратице. Я вовлек в трой¬
ку товарищей Штельцлайна и Строубну. Каждый
член тройки должен был подыскать еще трех человек,
но так, чтобы остальные двое об этом не знали. При¬
ходилось соблюдать правила конспирации.
В то время я работал слесарем в доме на проспек¬
те Короля Иржи. Мы, рабочие, считали своим
долгом бороться против Гитлера. Я прощупывал
настроение каждого квартиранта, с которым мне при¬
ходилось встречаться,— как человек относится к Гит¬
леру, к России. Иногда я наталкивался на непонима¬
ние, однако в основном люди были против Гит¬
лера.
В этом доме я и познакомился с пани Амортовой.
Ее дочь Светла была артисткой. И однажды, когда
мы ближе узнали друг друга, она сказала: «Я тебе,
Иржи, тоже буду платить партийные взносы». Как-
то, было это в начале августа 1940 года, Светла за¬
шла ко мне — мол, не найдется ли у меня свободная
минутка заглянуть к ним. И шепнула еще, что ей
нужно поговорить со мной. Я прихватил клещи и
ключ — вроде иду в квартиру что-то чинить — и от¬
правился к Амортовым. Меня ввели в гостиную;
за столом сидел небритый мужчина. Светла спроси¬
ла, знаю ли я его.
— Вроде знакомый, но не узнаю.
— Это... Юла Фучик.
Тут я вскричал:
— Да ну? Это же мой любимый журналист.
Дело в том, что я четыре года распространял
«Творбу».
Фучик улыбнулся:
— Ты ведь товарищ Матерна?
— Да, Матерна.
— Мне от тебя кое-что нужно.
— А что?
— Сам понимаешь, живу я теперь без документов,
а ты, я слышал, связан с подпольем. Так вот, мне
нужна квартира.
Я на минутку задумался.
— Пожалуй, найдем, но, может, тебе придется
спать на чердаке.
А он мне с улыбкой:
367
— Все же лучше, чем в гестапо!
Эту улыбку я до сих пор вижу. Потом он меня
спросил, когда это выяснится. Я ответил:
— Завтра.
— Хорошо, Иржи, завтра ты мне скажешь,— со¬
гласился он. А пока остался у Амортовых.
Вечером, приехав с работы домой в Кунратице,
я тут же пошел к Штельцлайну:
— Ольда, мне нужно с тобой поговорить. Дело
серьезное. Ты ведь знаешь Юлиуса Фучика?
— Знаю, а что с ним?
— Ему нужна квартира.
— Черт возьми, вот удача — жена моя уехала
с детьми на лето, он может пожить у меня. Только
есть одна закавыка: надо мной живет жандармский
вахмистр!
Этот дом был вроде особнячка: в первом этаже
жил Штельцлайн, во втором — вахмистр. Еще Оль¬
да добавил, что он тоже уедет дней на пять. Но мы
решили, что это не повредит делу.
На другой день, часов в девять, я зашел к Амор-
товым и сказал Фучику:
— Ну, Юла, жилье у тебя есть. Квартира хо¬
рошая, почти все время будешь один, но наверху
живет вахмистр.
Юлиус засмеялся:
— Ничего, по крайней мере охранять меня бу¬
дет.
После этого мы договорились, как ему ехать в
Кунратице. Я сказал Фучику:
— В девять часов идет последний автобус. Как
приедешь в Кунратице, выходи, на одну остановку
не доезжая конечной. Там я буду тебя ждать.
На этом автобусе работал водителем Франта
Людицкий. Когда я утром приехал из Кунратице,
говорю Людицкому:
— Вечером тебе придется подождать, поедет с то¬
бой один наш товарищ, такой сильно небритый.
Водитель спросил:
— Кто он?
— Это Юла Фучик.
Людицкий согласился. Вечером он ждал Юлиуса,
который пришел в пять минут десятого. Пассажиры
368
уже начали злиться на Людицкого, почему автобус
не отправляет, а он им в ответ:
— Не сердитесь, я езжу по своим часам.
В Кунратице я. ждал на одной стороне улицы,
а Фучик сошел на противоположной, я и не заметил —
его автобус загораживал. Потом только разглядел, что
он идет к лесу. Я пустился за ним. Догнал, говорю:
— Иди к лесу и прогуливайся там. А я устрою,
чтобы вы с Ольдой встретились.— После этого я
нашел Ольду и послал его к Юлиусу.
На другой день Штельцлайн принес записку от
Юлы с просьбой передать ее Светле Амортовой. За¬
писку Штельцлайн отдал моей жене. Божка, моя
жена, распечатала конверт, ну и, конечно, устроила
мне разнос: почему это она ничего не знает, ведь
случись что — могла бы навредить мне, сама того
не желая! Я ей все объяснил, сказал, что мы обязаны
помогать партии коммунистов.
Вскоре Штельцлайн уехал. Юла остался в квар¬
тире один. У Ольды была библиотека. Правда, со¬
циалистические книги он давно убрал, но для
чтения можно было что-нибудь найти. Юла много
писал.
Важно было, чтоб ни у кого не возникло подозре¬
ний, что у Штельцлайна кто-то скрывается. Что ка¬
сается продовольствия, то это взяла на себя моя
жена. Мы навещали Юлу каждый день.
Недели через три за ним зашел товарищ Ганус —
учитель из Праги. Они ушли вечером через лес.
Юла переночевал у Людицких, а затем Гануш про¬
водил его к Ветенглам.
Хозяева Юлека приехали в Чехословакию в двад¬
цать седьмом году из Советского Союза. Жена това¬
рища Ветенгла была русская и преподавала русский
язык. Сын Геня учился в промышленном училище.
Сам Ветенгл работал на фабрике по производству
ваксы».
Под вечер вернулась с работы Ветенглова — очень
симпатичная женщина. Она внесла оживление —
много шутила и беспрерывно хлопотала по хозяйст¬
ву. Юлек говорил с ней только по-русски. Она была
13 г. Фучикопа
369
счастлива, что может побеседовать с человеком, знаю¬
щим ее родину.
Вскоре пришел Геня, неуклюжий, словно мед¬
вежонок, парень. Геня все время держался возле
Юлека. Последним пришел домой товарищ Ветенгл.
В отличие от своей общительной жены он больше по¬
малкивал.
Десять вечеров я провела вместе с Юлеком в ма¬
ленькой кухне Ветенглов. Хозяева квартиры ску¬
чали по Советскому Союзу, и мы много говорили об
этой стране. Больше всех рассказывал Юлек, по¬
тому что лучше всех нас знал Советский Союз, в осо¬
бенности полюбившуюся ему Среднюю Азию. В та¬
кие минуты мы из маленькой кухоньки переносились
в Москву, Ленинград или Ташкент.
— Разве может кто-нибудь победить Советский
Союз? Никогда! — восклицал старший Ветенгл.
А Юлек вместо ответа затягивал «Широка страна
моя родная» или другую советскую песню, а мы все
подхватывали.
О предательстве Сабины.
Против предателей
По утрам, когда Ветенг-
лы собирались на работу, Юлек, чтобы не мешать им,
сидел в комнате и читал. Выбор вначале был небо¬
гатый, но постепенно Юла приобретал все новые и
новые книги. В сентябре, когда я приехала, он закан¬
чивал работу о Сабине. Все дни, что я прожила у
Ветенглов, Юлек много читал и писал. Из осторож¬
ности он днем не покидал квартиры, и только вечером,
когда тьма окутывала улицы,— да и то через день —
мы с Юлеком, а иногда и с Геней выходили погу¬
лять. Примерно во второй половине сентября мы
зашли к Ярмиле Прокоповой. Юлек принес ей закон¬
ченную главу о предательстве Сабины. В то тяжелое
для нашего народа время, в условиях позорной ок¬
купации, эта работа Фучика имела большое значение,
ибо в ней говорилось о стойкости борцов за свободу,
об их верности идеям, которые они провозгла¬
сили.
370
В октябре 1940 года наш Сабина вышел в свет.
А на вечерних наших прогулках Юла, прихватив
с собою трость Ветенгла-старшего, разыгрывал из
себя солидного господина. Из дому мы выходили на
цыпочках, без шума, переходили улицу не торопясь.
Зато чуть дальше, около футбольной площадки, где
уже не было ни одной живой души, Юлек обычно под¬
задоривал Геню: «Спорим, ты меня не догонишь!» —
и пускался бежать. И верно — Геня, хоть и был мно¬
го моложе, ни разу не поймал его. Юла хорошо бе¬
гал. Это была полезная разминка — после целых
дней взаперти. Каждое утро он, правда, занимался
гимнастикой и с наслаждением принимал холодный
душ. А в квартире было холодно, застывали ноги и
руки. Юлек временами отрывался от работы и махал
руками, чтобы согреться. В невеселой комнате Ве¬
тенглов я поняла истинное значение слов Юлы о
том, что он нигде не чувствует себя одиноким. Куда
бы он ни попадал, он умел создавать необходимую
ему обстановку — в отличие от меня, которая скорее
подчинялась ей.
Тогда, осенью, Юлу необычайно возмутило из¬
вестие о том, что нацистский министр пропаганды
Геббельс подкупом соблазняет чешскую интеллиген¬
цию служить третьему рейху. В сентябре 1940 года
Геббельс пригласил в Берлин несколько десятков
чешских журналистов, художников, композиторов,
принял их и обратился к ним с призывом, который
затем был опубликован. Прочитав речь Геббельса,
Юлиус пришел в такое негодование, что тут же сел
писать ему ответ: «Мы, чешские музыканты, артисты,
писатели, инженеры, мы, чей рот зажимает ваша цен¬
зура, чьи руки скованы вашим террором, мы, чьи то¬
варищи испытывают нечеловеческие муки в ваших
тюрьмах и концентрационных лагерях, мы, чешская
интеллигенция, отвечаем вам, министр Геббельс!
Никогда — слышите вы? — никогда мы не изменим
революционной борьбе чешского народа, никогда не
пойдем к вам на службу, никогда не будем служить
силам мрака и порабощения!»
Юла передал через Светлу Амортову, которая
приходила к нему на квартиру Ветенглов в качестве
связной от товарища Уркса — члена первого под¬
13*
371
польного ЦК партии,— что он пишет статью в защиту
истинной чешской интеллигенции, которая осталась
со своим народом, была верна ему и выступала про¬
тив оккупантов.
Юлек писал, а я читала. Как я любила эти ми¬
нуты! Временами поднимет голову от рукописи, ска¬
жет: «Густина!»— и посмотрит на меня так, словно
просит прощения за то, что больше внимания уделяет
своей работе, чем мне, приехавшей так ненадолго.
Иногда он говорил: «Я хотел бы прочитать тебе от¬
рывок». Я внимательно слушала. Впервые за время
его журналистской деятельности он мог писать со¬
вершенно открыто, не опасаясь, что в его работу вторг¬
нется цензура и исказит ее. Хотел бы он видеть физио¬
номии гестаповцев, когда к ним в руки попадет его
статья, направленная против третьей империи. Свой
ответ Геббельсу он писал с необычайным подъ¬
емом:
«Полтора года вы стараетесь террором поставить
нас на колени перед фашистской свастикой. И после
полутора лет такого беснования даже вы, изолгавший¬
ся министр нацистской пропаганды, вынуждены при¬
знать, что вам это не удалось, что мы еще не «спеклись».
Да, мы принимаем такое признание, мы гордимся
этим. Но если вы, жалкий клеветник, воображаете,
что у нас, чешской интеллигенции, меньше гордости
и характера, чем у чешского народа, из которого мы
вырастаем, если вы полагаете, что мы позволим вам
запугать или сманить себя, что мы отречемся от
народа и пойдем вместе с вашим гестапо против
народа, то вот вам наш ответ: «Нет, нет — никог-
да!»
Статья была напечатана в виде нелегальной лис¬
товки.
Пришел день нашей разлуки. Я составила пере¬
чень книг, которые мне нужно было взять из нашей
библиотеки и отнести Гиргалу. Насколько я помню,
речь шла главным образом о стихах и очерках Не¬
руды. Юлек начал делать наброски к задуманной
работе о Неруде. Я должна была сообщить Юлеку
о том, что происходит в нашей квартире. Еще надо
было переслать ему теплое пальто из Хотимержа,
372
достать без продовольственных карточек хоть немно¬
го мяса и сала для Ветенглов. И наконец, главное:
как мы увидимся в следующий раз? Мы уговорились,
что Юлек пошлет мне в Хотимерж поздравление,
после чего я приеду в Прагу и через Гиргала узнаю,
куда идти.
Тихонько выскользнув из квартиры Ветенглов,
я прошла по глухим улочкам Вршовиц и Виноград,
почти безлюдным по утрам, и вскоре очутилась на
оживленной Вацлавской площади, откуда уже мог¬
ла ехать до самого дома на трамвае.
Я вышла из лифта на седьмом этаже и не успела
сделать и нескольких шагов, как приоткрылась
дверь соседней квартиры, выглянула Ярмила Голая
и молча поманила меня рукой. Я вошла к ним, она
тихонько притворила дверь. Многое, что раньше ка¬
залось обыденным, во время оккупации сделалось
невозможным: раньше, приходя к соседке, я свобод¬
но звонила, она отворяла дверь и громко отвечала
на мое приветствие. Теперь все было иначе...
— Вы знаете, что у вас в квартире две недели
сидели гестаповцы? — спросила меня Ярмила, когда
мы вошли в комнату, где нас никто не мог слы¬
шать.
— Как же они попали в квартиру, когда у них
не было ключа? Единственный ключ был у вас —
для уборщицы,— притворилась я удивленной, слов¬
но ничего не знала.
— В том-то и дело,— сказала Ярмила. — При¬
шел ко мне дворник с двумя гестаповцами в штатс¬
ком и потребовал ключ от вашей квартиры. Приш¬
лось отдать. Ведь дворник предлагал гестаповцам
в крайнем случае взломать дверь. Когда вошли к
вам в квартиру, я мигом собралась и поехала в Клуб
художников, где оставила для Юлы записку, пре¬
дупреждавшую о засаде. Дворник носил гестапов¬
цам еду из ресторана. Они все ждали Юлу. Допы¬
тывались у меня, где он, а я отвечала, что мало
знаю Фучика. Не могла же я им сказать, что преду¬
предила его об опасности! Вы, Густа, не говорите
дворникам, что знаете о посещении гестапо. А где
Юла?
— Не знаю,— пожала я плечами.
373
Мы распрощались. Я на цыпочках вышла на пло¬
щадку и открыла дверь нашей квартиры. Паркет
в обеих комнатах был затоптан, словно по нему
прошел полк солдат. Одеяло грязное, будто здесь спа¬
ли, не снимая сапог. Многие книги стояли не на своих
местах.
Я отправилась к дворнику выяснить, что у нас про¬
исходило. Дворничиха мне сказала: «Разве вы не
знаете, что у вас ночевали из гестапо?» Я спросила:
«Где они взяли ключ?» — «У Голых»,— ответила
дворничиха. «Как же они узнали, что наш ключ у
Голых?» — «Узнал мой муж от той пани, что у
вас убирает». Пришел дворник. Мой вопрос, почему
он рассказал о нашем ключе, возмутил его: «Что
же вы думаете, из-за вашего ключа я дам себя
арестовать?» Я попросила вернуть мне ключ, но он
ответил: «Господа из гестапо забрали его и просили
передать, чтобы вы явились за ним в гестапо». Я от¬
ветила, что господа из гестапо знают, где я на¬
хожусь. «А еще вам передали,— добавил двор¬
ник,— что, когда вы будете брать продовольствен¬
ные карточки на вашего мужа, тогда, мол, увиди¬
те!»
Я отправилась в районное отделение чешской по¬
лиции и заявила, что не знаю, где находится мой муж,
которого ищет гестапо. Спросила, должна ли я его
выписать. «Зачем выписывать? — сказал полицейс¬
кий чиновник.— Ведь вы не можете знать, что он не
вернется. Потеряться он не мог». Тогда я только сня¬
ла Юлека с учета получающих продовольственные
карточки, а прописка его осталась в силе до самого
его ареста.
Тайно, чтобы об этом никто не знал, я поставила
на двери новый замок. Потом отвезла Гиргалу для
Юлека книги из нашей библиотеки и встретилась с
Геней Ветенглом. Проходя мимо него, я как бы слу¬
чайно обронила скомканную бумажку с информацией
для Юлека о нашей квартире. Геня ее подобрал.
После этого я уехала в Хотимерж. Тихота, ко¬
торому мы полностью доверяли, охотно отвез к Гир¬
галу в Прагу зимнее пальто Юлека и чемоданчик, в
который я уложила около трех килограммов мяса
и два килограмма сала.
374
В Хотимерже я начала работать над переводом
очередной книги для издательства «Чин» — «Сельская
знать» немецкого писателя Э. Бусса.
Юлек обосновался
в Панкраце
В октябре я получила из
Праги долгожданную открытку с поздравлением.
Через несколько дней я отправилась в путь. В Праге,
у Гиргала, меня ждало письмо с адресом и точным
описанием дороги к Матерне. Семью Матерны я тогда
еще не знала.
Я спросила у Гиргала, интересовался ли кто-
нибудь вещами, которые привез железнодорожник.
Оказалось, что за теплым пальто приходил какой-то
парень, а вот чемодан остался здесь, в магазине.
«Прошу вас, распорядитесь забрать его. От него
очень пахнет»,— сказал Гиргал. Я испугалась: «Че¬
модан? Вы его не отдали тому, кто приходил за паль¬
то?» Гиргал ответил: «Нет, никто мне не говорил, что
нужно отдать также и чемодан». Я спросила упавшим
голосом: «А вы знаете, что в нем?» — «Не знаю»,—
растерянно ответил Гиргал. «Мясо и сало!» — ска¬
зала я.
Так обернулось дело с посылкой для Ветенглов,
которую я с таким трудом собрала. (А сколько хло¬
пот было с чемоданом, когда Геня наконец увез его!
В трамвае люди на него подозрительно оглядывались,
недоумевая, что он везет? Матерна вынужден был
выбросить чемодан вместе с его содержимым.)
Итак, я снова ехала по улицам Праги. Над горо¬
дом величественно возвышались Градчаны. Красота
их не поблекла даже от того, что над ними висел
флаг с фашистской свастикой. «Эту тряпку мы сор¬
вем и водрузим там наше алое знамя»,— говорил
Юлек.
Матерны тепло приняли меня, когда я назвалась,
и предожили мне стул. Я ждала, что вот-вот появит¬
ся Юлек, но никто не выходил... Минуту спустя спро¬
сила, нет ли у них для меня весточки? Да, есть. Мне
следует идти к Драбеку, который живет в районе
375
Панкрац. Драбек был однокашником Юлека, мы
в шутку называли его Шкрабеком*.
У Драбека я застала дома лишь его жену с ре¬
бенком. Я с ней не встречалась раньше. Это была раз¬
говорчивая женщина, а сынишка ее, малыш лет че¬
тырех, все подмечал и ко всему внимательно пригля¬
дывался. Мне показалось маловероятным, что Юлеку
можно здесь жить, но не сказала об этом—только спро¬
сила, где Драбек. Он был на работе. Обещав зайти
еще раз, я возвратилась к Матернам. Мне не хотелось
без цели ходить по городу. Там я познакомилась с
их сыном и молодой женщиной, которая учила его
русскому языку. Это была коммунистка Клара
Людицкая, но тогда она жила под другим име¬
нем.
Через некоторое время я снова отправилась в
Панкрац. Драбек провел меня в комнату и спросил:
«Как Юла?» По тону его я поняла, что он ничего не
знает о Юлеке. Но ведь именно Драбек должен был
сообщить мне о нем! Для этого я и пришла сюда.
Тогда я решила ничего о Юле не говорить и спроси¬
ла: «Тебе что-нибудь передавали для меня?»— «Пере¬
давали? Что?» — удивился он. «Мне должны были
кое-что передать через тебя»,— повторила я. Он
в недоумении покачал головой: «Я ничего не знаю».
Пришлось выдумывать: моя подруга из Пльзени дол¬
жна была приехать в Прагу и у Драбека оставить
весточку о том, когда мы с нею встретимся. Уходя,
я сказала, что, возможно, вечером снова зайду к
ним.
Что делать, куда идти? Должна же я найти Юлека!
Пошла снова к Матерне: дома была только его жена.
«Ничего не понимаю! Вы ничего на знаете, Драбе-
кам ничего не известно»,— с досадой сказала я.
Из осторожности ни я, ни жена Матерны не произно¬
сили имени Юлека. Вдруг она бросила: «Подождите,
я скоро вернусь» — и ушла. Вернувшись часа через
полтора, она посоветовала мне еще раз навестить
Драбеков и подождать там.
Третий раз в тот день я позвонила у двери Дра¬
беков и опять стала объяснять свой приход тем, что
* Царапка.
376
ищу подругу, которая вот-вот должна к ним прийти.
Правда, я уже начала сомневаться, что за мной при¬
дет кто-нибудь... Но около девяти вечера, когда
запираются входные двери, задребезжал звонок.
Драбек пошел открывать и ввел в кухню пожилую
незнакомую мне женщину. Я инстинктивно поняла —
за мной! Она внимательно осмотрелась, и ее глаза
остановились на мне. Она меня видела впервые, тем
не менее сделала вид, что узнала. В свою очередь
и я взглянула на нее так, словно именно ее и ждала.
Распрощавшись с Драбеками, мы поспешили уйти до
того, как запрут дверь.
Мы молча двинулись в темноту. Через некоторое
время я тихо спросила: «Далеко меня ведете?» —
«Да нет. Мы уже скоро придем»,— успокоила меня
незнакомка приятным голосом. Минут через десять
моя спутница вошла в большой жилой дом. Я —
за ней. Поднявшись на второй этаж, она вставила
ключ в дверь какой-то квартиры, открыла, и мы
вошли.
В небольшой освещенной передней я увидела Юле¬
ка и вскрикнула от радости. Юлек предостерегающе
приложил палец к губам и крепко обнял меня. Потом
мы вошли в комнату; со стула поднялся незнако¬
мый мужчина, которого я где-то видела, но где?
Юлек мне помог: «Да ведь это шахматист Карел
Опоченский! В тридцать пятом году я тебе послал
с ним письмо из Москвы!» А женщина, приведшая
меня сюда, была его жена.
Я рассказала Юлеку о своей одиссее. Он от души
посмеялся. Потом сказал:
— Вот как плохо действует у нас связь! Я ведь
просил передать тебе, чтобы ты зашла к Драбекам
и выяснила, не приютят ли они нас — тебя и меня —
на неделю? Понятно, что Драбек не мог ничего
знать обо мне. Об этом ему предстояло услышать от те¬
бя.— Минуту спустя Юлек вздохнул:—Как же устро¬
ить так, чтобы устные сообщения — конечно,
не личного характера — передавались слово в
слово?
Свою двухкомнатную квартиру Опоченские пре¬
доставили в наше распоряжение, а сами на несколько
дней выехали из Праги. Квартира была в новом доме,
377
лишенном всякой звукоизоляции. Мы слышали ма¬
лейший шум и голоса обитателей соседних квартир.
Поэтому нам приходилось соблюдать полную ти¬
шину, чтоб ни у кого не возникло подозрения, что
в квартире кто-то есть. Ходили мы в тапочках, го¬
ворили шепотом, окно открывали только по ночам.
Когда Юлек включал радиоприемник, мы прижима¬
лись ухом к самому динамику — мы слушали пере¬
дачи чешские, русские, немецкие, французские. В то
время Гитлер одерживал победы на всех фронтах.
Он оккупировал уже большую часть Европы. На¬
цистские войска были в Париже, немецкие самолеты
бомбардировали Лондон. Освобождение наше отда¬
лялось, однако мы нисколько не сомневались, что
Гитлеру придет конец.
Выходить нам на улицу было очень опасно.
Иногда мне казалось, что так жить хуже, чем в тюрь¬
ме. Но Юлек не жаловался — ни тогда, ни позже,
когда он во много раз дольше бывал заперт в кварти¬
рах и вместо прогулки ночью высовывался из откры¬
того окна подышать «свежим» пражским воздухом.
У Опоченских не было никаких съестных припасов.
Хорошо еще, я привезла курицу и мама не забыла по¬
ложить лапши. Сварила я эту курицу, и мы понем¬
ножку питались ею три дня. На четвертый день
почувствовали голод. Но Юлек не унывал — когда
я призналась, что с большим удовольствием съела
бы кусочек хлеба, он возразил: «Что вы, мадам, ведь
в последний раз вы кушали не далее как вчера!
Этого вам должно хватить по крайней мере на не¬
делю!»
Юла мечтал о «Мемуарах» Фрича *, оставшихся в
нашей пражской квартире.
— Помнишь, как мы их купили у букиниста на
Водичковой улице? И как дешево! Четыре части в
трех книгах всего за пятьдесят крон. — И Юлек,
поглаживая бороду, предался воспоминаниям. Еще
летом он нашел у Гокра старое издание «Грамматики
чешского языка» Добровского. У Юлека тогда не
* Йозеф Вацлав Фрич (1829—1891) — поэт, писатель, публи¬
цист, лидер радикально-демократического направления в чешском
национально-политическом движении 1848—1849 гг.
378
хватило денег, чтобы купить эту книгу, но он оста¬
вил задаток 50 крон. — Когда будут деньги, выкупи
Добровского,— напомнил он.
У Опоченских была большая библиотека — в этом
отношении мы были хорошо обеспечены,— но Юлеку
не хватало «Мемуаров» Фрича.
Наконец голод выгнал меня из дому.
— Раз уж ты собралась,— сказал Юлек,— попро¬
буй незаметно зайти в нашу квартиру и привези
Фрича!
Я вышла. Во всем доме — тишина, я не встретила
ни души. Если все будет в порядке, я вернусь в семь
часов вечера. Поскольку звонить нельзя, Юлек будет
ждать в прихожей и откроет дверь. В моем распоря¬
жении было полдня. Я пешком дошла до Нусле, а
оттуда поехала трамваем в Дейвице.
Дома я нашла все в том виде, в каком оставила
месяц назад. Забрав «Мемуары» Фрича, я незаметно
покинула квартиру и отправилась в Стромовку.
Убедившись, что за мной нет слежки, я вышла на
улицу, купила по карточкам хлеба, колбасы и вер¬
нулась точно в условленное время.
Пять дней спустя Опоченские приехали, и Юлеку
надо было уходить.
Он переменил квартиру во второй половине ок¬
тября. Мы ждали товарищей, которые должны были
отвести Юлу на новое место, но никто из нас не знал,
куда и к кому. Я от волнения почти не разговаривала.
Юлек, напротив, все время шутил — говорил, что
хозяин новой квартиры примет его с такой бородой
за лешего и попросту не впустит к себе. Около семи
вечера раздался звонок, и, хотя мы этого ждали, я
вздрогнула. Мы с Юлеком ушли в соседнюю комнату,
жена Опоченского пошла открывать. Через минуту
она вернулась за Юлеком.
Я осталась в комнате одна. Неподвижно сидела
и смотрела на дверь, за которой скрылся Юлек. По¬
сетители не должны были знать о мрем присутствии.
Вскоре Юлек зашел ко мне уже готовый в дорогу:
в теплом пальто и шляпе, под мышкой — узелок,
в котором был халат и туфли. Он смущенно улыбался,
а в глазах светилось любопытство — каким окажется
новое, неизвестное.
379
— Ну, я поехал,— прошептал он.
— Куда?
Юлек пожал плечами.
— До свидания, Густина!
— До свидания, Юлек мой!
Я прислушивалась к удаляющимся шагам. Опять
уходит самый дорогой мне человек, и жизнь его
зависит от людей, к которым он идет. Идет, не зная
куда, не зная, что за люди его примут, надолго ли
оставят у себя... Тогда в нашей стране много было
борцов, которые жили так же тайно, в подполье,
разыскиваемые гестапо...
Потом и я распрощалась с Опоченскими и пое¬
хала домой. Зашла к дворнику за продовольствен¬
ными карточками. Он накинулся на меня: почему
я сменила в квартире замок, не предупредив
его.
— Господа из гестапо опять приходили, спраши¬
вали вашего мужа, злились, что у вас новый замок.
Я не намерен садиться из-за вас в тюрьму.
— Если в вашу квартиру залезет вор, вряд ли вы
повесите на дверях листок с надписью: «Господин
вор, имейте в виду, я вставил новый замок!» — отве¬
тила я.
Я уехала в Хотимерж. Пришла пора дождей
и туманов. Дни становились короче, приближались
осенние непогоды, которые в предгорных районах
наступают гораздо раньше, чем в Праге. Мне пору¬
чили выяснить у старосты, не согласится ли он раз¬
добыть документ с пропиской, оставшийся после ка¬
кого-нибудь умершего,— он мог бы понадобиться
Юлеку. Староста дал уклончивый ответ — боялся.
А люди в поселке расспрашивали, где Юлек. Я по¬
жимала плечами: «Не знаю».— «Поди, в Моск¬
ве»,— говорили они. Я не опровергала этой версии.
Только один старый батрак, которому в свое время
Юлек возвратил удочку, отнятую старостой за бра¬
коньерский лов рыбы, сказал: «Коммунисты живучи;
гоняйтесь за ними, сажайте их, стреляйте — все
понапрасну. Потому как у них идея, они бессмерт¬
ные».
Я переводила «Сельскую знать», ухаживала за
собаками, курами, кроликами и козами. Через ме¬
380
сяц опять притворилась, что зубы болят, — надо
мне съездить в Пльзень к врачу. Мы с Юлеком дого¬
ворились, что я через четыре-пять недель зайду ве¬
чером к Опоченским.
Опять Пльзень, где я переночевала и к зубному
врачу зашла, опять Прага, Панкрац, жена Оцочен-
ского — Слава Дитетова. Вечером мы с ней вышли из
дому и после десятиминутной ходьбы остановились
перед каким-то угловым домом. Нигде ни души. Мы
вошли в дом и стали подниматься по лестнице, время
от времени освещая дорогу спичкой — фонарика у
нас не было. Слава остановилась на четвертом этаже
и позвонила в квартиру N° 17. Дверь открыла незна¬
комая молодая женщина. Мы на цыпочках вошли
в маленькую переднюю, незнакомка заперла за нами
дверь. Мы сняли пальто, и женщина провела нас в
комнату. Там мы увидели молодого мужчину. Слава
была знакома с ними обоими. Мужчина молча ис¬
чез за дверью, ведущей в какое-то темное помещение,
и тут же возвратился, а с ним — Юлек! Здесь, у суп¬
ругов Бакса, и была его новая нелегальная квартира.
Вацлав Бакса служил в земской управе, его жена
Йожка преподавала в школе. Жила с ними и Лида
Плаха, сводная сестра Йожки.
Как попал Юлек к Баксам?
В середине октября, когда ему надо было поки¬
нуть квартиру Опоченских, за Юлой зашел товарищ
Ганус и увел его через улицу — к товарищу Машову.
Там Юлека поджидал незнакомый мужчина. Это был
Йозеф Высушил, который и отвел Юлу на новую кон¬
спиративную квартиру — к Баксам. Дома была одна
Йожка Баксова. Сам Бакса уехал в командировку.
Он и не подозревал, что, вернувшись домой, найдет
такого квартиранта: Йожка приняла Юлека без пред¬
варительного разговора с мужем — ведь Юле не¬
обходимо было поскорее уехать от Опоченских. Тем
не менее Вацлав Бакса и Юлек стали хорошими при¬
ятелями. Баксы заявили, что Юлек может оста¬
ваться у них сколько угодно, хоть два года. Я тог¬
да была убеждена, что так долго Гитлер не продер¬
жится.
У Баксов были две комнаты и маленькая кухня.
Хозяева вместе с Лидушкой поместились в одной
381
комнате, а вторую предоставили Юлеку. В холодные
месяцы Юлек днем работал в комнате Баксов — там
топили (в годы нацистского господства в стране
ощущалась острая нехватка угля).
Юлек обычно весь день оставался один в кварти¬
ре. Из окна комнаты Баксов открывалась широкая
панорама. В ясный день далеко видна была Прага —
район Панкрац, древние Градчаны, а при особенно
хорошей видимости на горизонте вырисовывались
очертания легендарной горы Ржип.
В комнате Баксов Юлек мог даже печатать на
машинке, которую позже достали ему товарищи.
В «его» комнате это делать нельзя было: она сосед¬
ствовала с квартирой, откуда часто доносилась гром¬
кая перебранка между мужем и женой, причем мы
не только слышали каждое слово, но и вынуждены
были порой затыкать уши. Поэтому в «Юлиной»
комнате надо было говорить шепотом.
Комната Баксов была веселой, светлой, со вку¬
сом обставленной. В углу, у окна, стоял радио¬
приемник. После нападения Гитлера на Советский
Союз Юлек прикрепил к стене возле приемника
карту Европы и булавками обозначал продвижение
нацистских армий. У Баксов Юла испытывал только
одно неудобство — в комнате нельзя было курить:
Йожка страдала хроническим бронхитом. Приходи¬
лось выходить в маленькую кухню, которая иног¬
да служила и убежищем, если являлся незваный
гость и Юлек не успевал скрыться в «свою» ком¬
нату.
Даже в подполье Юла не переставал собирать
книги эпохи чешского национального возрождения,
хотя и не выходил на улицу. Для этого я составляла
список имеющихся у букиниста Гокра книг и пересы¬
лала его Юлеку. Он отмечал необходимые ему изда¬
ния, а я, когда обзаводилась деньгами, покупала
их.
У Юлека отросла окладистая борода, но мы не
могли подыскать надежного парикмахера, чтобы под¬
стричь ее. Тогда Юла решил хотя бы обесцве¬
тить бороду. Но его черные курчавые блестящие
волосы не поддались даже сильному раствору пе¬
рекиси...
382
У Баксов Юлек начал писать нелегальную бро¬
шюру «Два фронта враждебной пропаганды». Бро¬
шюра была направлена против чешских фашистов,
служивших Гитлеру, против министра пропаганды
Моравца, против редакторов чешских фашистских га¬
зет — Лажновского, Вайтауэра — и заправил быв¬
шей аграрной партии, которые эмигрировали в Лон¬
дон. Работа эта — ее рукопись сохранилась*— оста¬
лась незаконченной.
Журнал «Рой». История
«Светозора»
В октябре 1940 года то¬
варищ Ганус, директор школы в Нусле и редактор
журнала для школьников «Рой», предложил Юлеку
сотрудничать в журнале — писать о литературе.
Задача была нелегкая — Юла никогда не писал для
молодежи,— но интересная: ведь он был прирожден¬
ным журналистом и ему было что сказать, пусть
через молодежный журнал, тем более что его читали
не только школьники, но и родители. Он хотел бы
пробуждать у молодого поколения любовь к великим
чешским писателям, к богатому чешскому культур¬
ному наследию, будить желание сопротивляться угне¬
тателям, все равно — чешским или немецким. Но
было и много сложностей. Например, Юла был убеж¬
ден, что, разбирая эпоху нашего возрождения, нель¬
зя обойти молчанием проблемы сегодняшнего дня.
Ганус это понимал, но опасался, как бы не прикры¬
ли журнал: фашистская цензура свирепствовала.
Поэтому необходимо писать осторожно, но так, чтобы
люди читали между строк — если не сами школьники,
то хотя бы родители. В жестоких условиях оккупа¬
ции люди задумывались над всем прочитанным, в
каждой статье, в каждой фразе они искали источник
силы и надежды.
И Юлек решил писать. По стечению, обстоятельств
первая его статья предназначалась для ноябрьского
номера журнала «Рой». Я уже говорила, как тща¬
тельно готовил Юла номера «Руде право», «Галло-но¬
вины» или «Творбы» к 7 ноября. Теперь он был огра¬
383
ничен узкими рамками молодежного журнала, да к
тому же нельзя было и словом обмолвиться о Вели¬
кой Октябрьской социалистической революции! Пос¬
ле долгих размышлений Юлиус написал статью о
трех чешских писателях — К. Г. Махе, К. Я. Эрбе-
не, Й. В. Фриче — и назвал ее «Три дня в кален¬
даре». Правда, эти три имени не были связаны с
Октябрьской революцией, но все же Юлек напо¬
мнил, пусть намеками, о великом событии в истории
человечества. Статья начиналась словами:
«Отрывая листочки календаря, ты, возможно,
не знаешь, что каждый день чем-нибудь да знамена¬
телен, будь то понедельник или четверг, седьмое или
двадцатое число...»
И далее он писал:
«История человечества еще только началась, и
самое прекрасное, самое славное — впереди. Но и
сегодня каждый день в году напоминает тебе, что в
этот день, много или мало лет тому назад, произо¬
шло какое-нибудь знаменательное событие: родил¬
ся или умер выдающийся человек, который своим тру¬
дом помог продвинуться человечеству вперед. Толь¬
ко тот человек, который способствует прогрессу и
трудится ради него, по-настоящему велик. И такой
человек заслуживает, чтобы его вспоминали с уваже¬
нием и любовью. Однако мир еще не настолько со¬
вершенен, чтобы всегда помнить об этом правиле.
Он нередко забывает о заслуженных людях. А иногда
прославляет людей, которые стали известны только
тем, что пытались затормозить прогресс и сделали
тысячи других людей несчастными. Но история —
справедливое сито, через него в конце концов просе¬
ются имена лишь действительно великих и дос¬
тойных».
В то время когда чешский народ с любовью и глу¬
бокой верой глядел на восток, на СССР, откуда ожи¬
дал освобождения, какой взрослый читатель не
понял бы, что Юлиус подразумевает Октябрьскую
революцию и ее вождя В. И. Ленина! Кто бы не по¬
нял, что слова «мир... иногда прославляет людей,
которые стали известны только тем, что пытались
затормозить прогресс и сделали тысячи других
людей несчастными», относятся к Гитлеру! Фа¬
384
шистский цензор, к счастью, не раскусил этого на¬
мека.
Юлек был далек от пессимизма, хотя он, словно
узник, жил в четырех стенах и целыми месяцами не
выходил из квартиры. Это видно по той же статье
«Три дня в календаре», подписанной «П. Черный»:
«Сейчас ноябрь, опадают и календарные листочки,
и мы глядим на них с грустью и радостью. С гру¬
стью — потому, что с каждым прошедшим днем мы
становимся старше. А с радостью — потому, что с
каждым днем мы все ближе к счастливому вре¬
мени».
Не было ни одной статьи по вопросам литературы
или искусства, написанной Юлой для журнала «Рой»,
в которой не заключался бы намек на политическую
обстановку той поры.
Пишет он, скажем, о сказках Эрбена и тут же на¬
поминает, когда они были созданы, в какой полити¬
ческой ситуации — а она во многом походила на
обстановку оккупации сороковых годов: «После дол¬
гих лет, когда венское правительство жестоко прите¬
сняло чехов, Эрбен снова начал писать свои сказки —
мудрости он учился у народа. Это были сказки и для
маленьких и для взрослых: и те и другие отлично их
понимали. Перечитайте-ка эти сказки, и вы увидите,
что вопреки всем кривдам и несправедливостям добро
в них в конце концов побеждает зло, что нельзя вечно
отказывать людям в правде и справедливости и что
главная сила, которая приводит к их торжеству,—
это бедный трудовой люд. Так даже сказкой умел
поэт Эрбен внушать людям надежду и веру».
И в том, как Юлек рисует образ Зейера, чувст¬
вуются его политические убеждения: «Обществу дру¬
зей своего отца — богатых торговцев — Зейер пред¬
почитал людскую в отцовском доме — там он находил
простых, искренних людей, которых хорошо пони¬
мал. А когда по воле отца Зейер отправился по
свету за опытом житейским, то чаще всего встречал¬
ся с такими же трудящимися людьми — и он понял,
что в мире мало справедливости, что тем, кто тру¬
дится более других и создает все богатства на земле,
живется всего хуже, что алчность к деньгам плодит
лишь страшную несправедливость к людям и наро¬
385
дам. И всем своим сердцем Зейер стал на сторону
обиженных».
Юлек обращал внимание молодых читателей на
то, что «каждый великий поэт, каждый большой ху¬
дожник стремится к тому, чтобы мир стал лучше и
чтобы люди жили более счастливо и правдиво. Тот,
кто об этом не мечтает, не может быть великим поэ¬
том...»
Так писал Фучик, в то время как некоторые чеш¬
ские журналисты, служившие нацистам, твердили
в печати, что оккупированы мы навеки, ибо «ясно,
что история ведет к гибели малых народов» — сле¬
довательно, и нашего,— и «к чему продолжать эту
абсурдную борьбу сегодня, когда общепризнано, что
политическая независимость малых народов уже не
имеет места»...
Разумеется, Юла не мог подписывать статьи своим
именем. Между тем главный редактор Ганус должен
был иметь готовый ответ на случай, если его спросят
об авторе статей на культурные и литературные темы.
Было известно, что сам Ганус не пишет. Наконец
нашли соломоново решение: Ганус скажет, что ав¬
торы — его знакомые учителя, не пожелавшие себя
называть. Поэтому Юлек свои статьи или вовсе не
подписывал, или подписывал инициалами: «К. В.»,
«П. В.», а то и вымышленными фамилиями: «Павел
Черный», «Петр Ваха» и т. д.
В декабрьском номере журнала «Рой» Юлек ре¬
шил рассказать об изобретателе книгопечатания
Иоганне Гутенберге. Желая заинтересовать юных
читателей, он избрал жанр сказки, которую оза¬
главил «История Иоганна Гутенберга (сказание о
человеке, который помог изменить мир)». Юлек
писал:
«Величайшие подвиги не имеют успеха, если они
свершены несвоевременно. Героизм, открытия, изо¬
бретения, художественные произведения, решитель¬
ные политические действия — всему должно быть
свое время. Только правду надо повторять неустан¬
но, чтоб она всегда торжествовала».
Едва начав писать для журнала, Юлиус стал
думать, как бы его улучшить, сделать более занима¬
тельным и разнообразным. Например, он предложил
386
завести рубрику «Шевели мозгами». Ганус сразу со¬
гласился, но попросил, чтобы вел ее Юлек. В январ¬
ском номере (1941 г.) Юлек открыл новый раздел
словами: «Все дело в том, чтобы научиться мыслить.
Умей люди правильно мыслить, на свете давно уже
было бы хорошо. Они не поддавались бы обману,
не позволяли бы обводить себя вокруг пальца и все
устроили бы как нужно». За этими строками мы чи¬
тали: «Если бы все умели правильно думать, то не
было бы у нас Гитлера, не обманывали бы нас чеш¬
ские фабриканты, заводчики, помещики и правые
социалисты и жили бы мы давно уже так, как живут
наши советские братья».
— Если вы это так понимаете,— говорил Юла,—
поймут и многие читатели.
В каждом номере журнала или в приложении к
нему появлялись статьи Юлека о Зейере, Неруде,
Божене Немцовой, Антонине Дворжаке, Клицпере,
Тыле, Иржи Коларе, о кукольнике Матее Копецком,
о Национальном театре. Он подбирал для журнала
отрывки из «Мемуаров» Й. В. Фрича, предлагал
различные стихотворения. В разделе «Шевели моз¬
гами» придумывал для читателей загадки: арифме¬
тические, физические, литературные, используя для
этого знания, накопленные при редактировании мое¬
го перевода книги Никлитшека «Чудеса на каждом
шагу». Фучик рассказывал детям о стреляющих
растениях, которые стреляют «не для того, чтобы
жизнь погубить, а для того, чтобы жизнь множи¬
лась».
Вечера у Баксов мы проводили дружно: сидели у
радиоприемника или разговаривали. Юлек внима¬
тельно слушал Вацлава, Йожку и Лидушку — они
рассказывали о том, что делается у них на работе, о
чем говорят люди,— потом делился воспоминаниями
о своих путешествиях по СССР, часто цитируя стихи
Незвала о Советском Союзе.
Иногда в самый интересный момент раздавался
звонок — мы с Юлой удирали (бывало, он даже не
успевал прихватить с собой сигареты и книги) в ку¬
хоньку, где терпеливо ждали, пока кто-нибудь из
Баксов не придет за нами. Хуже было, если посети¬
тель задерживался: нам приходилось сидеть тихо,
387
не смея даже кашлянуть, порой по часу, а то и доль¬
ше. Но когда Баксы освобождали нас из «неволи»,
Юла отводил душу остроумной шуткой.
В течение первых месяцев пребывания Юлека у
Баксов, когда он совершенно не покидал квартиры,
хозяева сумели устроить так, что никто из многочис¬
ленных деревенских родственников не приезжал к
ним. Позже, когда Юлек располагал и другими кон¬
спиративными квартирами, положение облегчилось:
если кто-либо из родственников хотел приехать,
Баксы уточняли день приезда, и Юлек мог вовре¬
мя уйти.
Чтобы Юлиус знал, как я выполняла его зада¬
ния, нужно было найти подходящее место для обме¬
на письмами. Юлек вспомнил о своей тете-шляпоч-
нице. В Праге, на Виноградах, у нее была маленькая
мастерская. Когда я зашла и передала просьбу Юлека,
тетя без всяких колебаний заявила, что у нее можно
оставлять все, что только будет нужно. К ней Юла
посылал то Лидушку, то Йожку, а позже и пани Вы-
сушилову. Они приходили с какой-нибудь шляпкой,
якобы для починки, забирали письма для Юлы или
оставляли поручение от него. Как-то тете принесли
письмо, адресованное мне, в котором Юлиус излагал
свое мнение о «Наших предшественниках» Фрича.
Мне было жаль уничтожать это письмо, я отвезла
его в Хотимерж и спрятала на кухне под линолеу¬
мом. Позже я совсем забыла о нем. Письмо наш¬
лось через несколько лет после освобождения страны,
когда дом давно уже был продан. Юлек писал:
«Милая моя!..
Я не мог уснуть, пока не дочитал роман Фри¬
ча. Это настоящая сенсация. Не понимаю, как
его еще нигде не издали! Да уж, замалчивали
Й. В. Фрича на совесть. Стилистически хотя и
«выспренно», но очень интересно, а для нас даже
более чем интересно. В самом деле, что такого:
ну, «Наши предшественники». Только две послед¬
ние главы сегодня, пожалуй, доставили бы из¬
дателю трудности. Нужно было бы кое-что вы-
388
черкнуть — слишком уж прямо говорится о сво¬
боде,— но сделать можно. Что мы предпримем
в этом плане, еще не знаю. Книжка получилась
бы отличная, около 10 печатных листов (формата
нашего Сабины), если не считать введения, ко¬
нечно. Можешь об этом сказать Г. (Гиргалу.—
Г. Ф.). У меня в голове уже зреет план: «Биб¬
лиотека замалчиваемых» — 1. Фрич: роман и
воспоминания. 2. Сабина: «Критические статьи о
литературе» (наиболее значительные). 3. Огерал:
«Буколичэские письма». 4. Сойка: избранное из
«Наши мужи» и т. д. Когда-нибудь обязательно
сделаем! Сейчас, пожалуй, никто бы не отважил¬
ся...»
Примерно в конце ноября 1940 года я зашла к
Франтишеку Немецу в издательство «Орбис» и пере¬
дала ему от Юлиуса следующее: во-первых, Немец
не должен даже словом обмолвиться кому-нибудь
о Юле, во-вторых, Юла просил дать ему старые но¬
мера «Светозора» — за ними будет приходить моло¬
дая девушка, в-третьих, он начинает писать историю
«Светозора»,— об этом они договорились еще летом,—
с таким расчетом, чтобы печатать ее можно было с
января 1941 года. Иллюстрации и тексты из старых
номеров Юлек хотел выбрать сам. Рукописи он бу¬
дет присылать либо через меня, либо с упомянутой
девушкой. Франтишек Немец со всем согласился,
только просил, чтобы Юлек послал сразу несколько
продолжений и не особенно «точил свое перо», чтоб
фашисты не запретили журнал.
Тут же, в здании «Орбиса», я заглянула к поэту
Франтишеку Галасу и от имени Юлека попросила не¬
которые книги, выпущенные издательством. Ушла
я от Галаса с целой связкой книг. И после, приходя
сюда, я всегда наведывалась к Франтишеку Галасу
и никогда не уходила от него без книжки. Позже
Юлек попросил у Галаса большего: чего-нибудь
для подпольной «Руде право». Галас послал ему свое
стихотворение к 1 Мая 1942 года, которое и было
опубликовано в первомайском номере газеты.
Юлек писал «Историю «Светозора»; она публико¬
валась в двадцати пяти номерах журнала. Первый
389
очерк увидел свет 17 января 1941 года, последний —
19 сентября того же года. Лидушка носила Юлеку
из «Орбиса» годовые подшивки журнала. А я в биб¬
лиотеке Национального музея получала комплек¬
ты «Светозора» за 1855—1861 гг.
В сентябре 1941 года Юлек был уже настолько
завален партийной работой, что на другое у него не
хватало времени. «Историю «Светозора» он так и не
окончил.
На рождество 1940 года Баксы и Лидушка уехали
к родным. Юлек остался в квартире один. Я не могла к
нему приехать — это было бы неразумно. Пришлось
остаться в Хотимерже; туда перебралась и мама —
ей не хотелось жить одной в Пльзени: отец лежал в
пражской больнице, Вера недавно вышла замуж и
проводила рождество с мужем, Либа — со своей семьей.
Былые дружные сочельники у Фучиков отошли в
прошлое.
29 января 1941 года исполнялось сорок лет со дня
смерти поэта и писателя Юлиуса Зейера, а 26 апреля
того же года — столетие со дня его рождения. Юлек
задолго до этой даты тщательно изучал произведения
Зейера и работы о нем, которые мы ему приносили.
Он хотел писать о Зейере и на его примере показать,
как народ воспитывает, пестует поэтов. Юлек цити¬
ровал слова Зейера о старой няне: «Сама того не зная,
она была поэтом, и память о ней живет не только в
сознании моем, но и в сердце... Думаю, что под ее
влиянием, на мое счастье или несчастье, я стал поэ¬
том, и поэтом чешским».
Юлек вспоминал стихотворение Н. М. Языкова
«На смерть няни А. С. Пушкина»:
Ты не умрешь в воспоминаньях
О светлой юности моей
И в поучительных преданьях
Про жизнь поэтов наших дней.
Юлиус многое бы отдал, чтобы узнать имя няни
Зейера! Я помогала ему в поисках следов женщины,
оказавшей такое значительное влияние на литера¬
турную деятельность Зейера. До Юлека уже многие
занимались этими поисками, но безуспешно. Зейер
называет ее Бетой, но мы не знаем и, вероятно, ни¬
300
когда не узнаем ее полного имени. Я рылась в ста¬
рых списках пражских жителей, хранившихся в го¬
родском архиве, и установила, что в прошлом веке в
списки горожан вносились лишь особы зажиточные.
Прислуга не входила в число граждан города. «...Да¬
же самый дотошный историк, вероятно, не найдет
ничего больше. Не обнаружит подлинных источников
ее сказов... не напишет истории ее рода... не найдет
даже имени ее», — с грустью заключает Юла.
Работу о Зейере Юла начал писать у Баксов, а
закончил у Высушилов, которые тоже жили на Панк-
раце. Он перешел жить к Высушилам в один из мар¬
товских вечеров 1941 года, и это был его первый за
пять месяцев выход на улицу. Он говорил мне,
что у него даже закружилась голова.
В начале марта, накануне моего очередного отъез¬
да из Хотимержа к Юлеку, ранним утром кто-то по¬
стучал в дверь. Я проснулась. Не почудилось ли
мне? Однако стук повторился. «Это, вероятно, тру¬
бочист пришел и хочет взять ключ от чердака»,—
подумала я. Спокойно спросила: «Кто там?» Никако¬
го ответа. Только стук сменился громовыми ударами.
Я быстро надела платье и отворила. На пороге стоя¬
ли четверо молодых людей в демисезонных пальто
и белых гольфах. Мужчины быстро вошли в комнату и
устремились к радиоприемнику. У меня сильно за¬
билось сердце. «Кто вы?» — спросила я, хотя уже все
сообразила. «Гестапо города Клатова!» — был ответ.
Они осмотрели квартиру, приемник. (Прослушав за¬
рубежные передачи, я обычно переводила стрелку
на Прагу. Но может быть, вчера я забыла это сде¬
лать?)
— Где ваш муж? — крикнул один из них.
— Не знаю,— ответила я.
Они выдвинули ящик дивана, стали рыться в нем
и вдруг увидели книгу, которая мне была очень до¬
рога,— книгу Юлека «В стране, где наше завтра яв¬
ляется уже вчерашним днем». (Он подарил мне ее,
как только получил первый экземпляр, и надписал:
«Густине, которая выдержала работу даже над этой
книгой,— ее Юла». После визита пражского гестапо
я спрятала ее в ящик дивана.) Гестаповец сунул
книгу в свой портфель. На буфете лежало письмо.
391
Оно было от Юлека, но написано не его рукой. Этим
письмом, содержавшим лишь несколько обычных
приветствий, он звал меня в Прагу. Гестаповец
закричал:
— Это писал ваш муж!
— Нет. Это писала мама. Вы же видите, что это
почерк старого человека.
— Не выкручивайтесь! Вы ездите к мужу в Пра¬
гу каждые три недели!
— Как я могу к нему ездить, когда не знаю, где
он? В Прагу я езжу сдавать переводы, над которыми
работаю.
Я встревожилась. Как могли они узнать о моих
поездках? Наверно, выболтал здешний мельник —
немец, у которого останавливались пражские
гестаповцы, когда приезжали арестовывать Юле¬
ка.
— Ваш муж в протекторате? — спросил один
из гестаповцев, и я поняла, что они ничего не знают.
Поэтому ответила вопросом:
— Вы думаете, он в протекторате?
— Стало быть, он в Москве?
— Как я могу знать, где он, когда почти год не
имею о нем никаких известий?
— Так где же он? Отвечайте, или мы вас отпра¬
вим в концентрационный лагерь — там узнаете, по¬
чем фунт лиха!
— Но я ничего не знаю.
Они были наивнее и менее опытны, чем праж¬
ские гестаповцы, но обладали такой же властью.
В холле, просматривая библиотечку, один из них
увидел книги в красном переплете. Это был роман
Кратохвила «Истоки». Гестаповцы забрали его и еще
несколько книг. Я чувствовала, что они растерянны,
не знают, о чем меня спрашивать, за что ухватиться.
Наконец один из них произнес с угрозой:
— Посмейте только сказать кому-нибудь в дерев¬
не, что у вас было гестапо!
— Зачем мне говорить, вас все равно видели.
Люди и теперь еще стоят у окон.
— Скажите, что к вам заходили друзья.
На прощание нацисты повторили приказ праж¬
ского гестапо:
392
— Если муж напишет, вы должны немедленно
сообщить нам!
Ушли. Все утро я не выходила из квартиры. За¬
шла ко мне пани Тихотова.
— Знаете, они хотели забраться к вам через за¬
бор?! Люди видели, как они отыскивали подходящее
место, но забор, наверное, показался им слишком
высоким, так что пришлось идти череЪ калитку. Вся
деревня уже знает, что к вам приезжало гестапо.
Прежде чем прийти к вам, они заглянули к мельнику,
который состоит в СА. А кто они такие — сразу вид¬
но, хотя бы по их белым гольфам, их одни генлейнов-
цы носят. Они и меня долго расспрашивали, какую
почту я получаю для вас. Я сказала, что на ваше имя
приходят только большие пакеты из какого-то изда¬
тельства.
Я очень расстроилась — ведь мне предстояло
ехать в Прагу, а вдруг за мной следят? Но прежде
мне нужно было раздобыть в Осврачине мяса и сала.
После полудня я отправилась в путь по железнодорож¬
ному полотну, обходя хотимержскую мельницу. И бы¬
ло у меня такое неприятное чувство, будто кто-то
невидимый следит за мной.
На другой день я поехала—сначала в Пльзень.
Оставив чемодан в камере хранения, пошла пешком
к Фучикам. Было ли у них гестапо? Нет, на этот раз
Юлека здесь не искали. Я говорила маме, что езжу
к Юлеку, но она никогда не просилась со мной —
довольствовалась тем, что знала: Юлек в безопас¬
ности.
В Праге я вышла из поезда, полная опасений, не
следят ли за мной. Точно в девять часов вечера на
остановке трамвая номер 23 меня ждала Лидушка.
Мы притворились, что не знаем друг друга. Медлен¬
ным, пожалуй, даже ленивым шагом она пошла по
улице. За ней двинулась и я. Вскоре мы дошли до
Михельской лестницы. Она была в этот вечерний час
пустынна — затемнение делало ее небезопасной. Нам
же темнота, напротив, лишь благоприятствовала.
Лидушка остановилась. Мы пожали друг другу руку.
Она повела меня на Панкрац. Лидушка позвонила
в дверь на первом этаже незнакомого мне дома. От¬
крыла пожилая полная женщина небольшого роста.
393
Я уже свыклась с тем, что в прихожих не говорится
ни слова.
Сняли пальто и вслед за хозяйкой прошли в
комнату; там нас встретил крепким рукопожатием
черноволосый мужчина, такой высокий, что едва
не касался головой потолка. Поздоровавшись, он
тотчас исчез за дверью. Я обратила внимание, что у
него не сгибается правая нога.
Это была квартира Высушилов.
Спустя несколько секунд дверь отворилась, в
комнату снова вошел Высушил, а за ним — Юлек. Во¬
лосы и борода у него отросли еще больше, но он тер¬
пеливо ожидал, когда найдется надежный парикма¬
хер. Мы обнялись, затем все уселись вокруг большо¬
го стола. Я была счастлива — все обошлось хорошо —
и даже немного успокоилась, видя, что мой рассказ
о налете гестапо в Хотимерж Юлека не особенно
взволновал. Он заметил, что теперь гестаповцы на
некоторое время оставят нас в покое.
Высушил служил на железной дороге и получал
угольный паек, поэтому в доме было тепло. Комната,
в которой мы сидели, представляла собой некую ком¬
бинацию жилого помещения с кухней. Вдоль стены,
примыкающей к спальне хозяев, стояла тахта, у
стены напротив — книжный шкаф, нижняя часть
которого была приспособлена под посуду, в уг¬
лу — письменный стол, за которым Юлек работал
над Зейером, чьи произведения заняли почти весь
книжный шкаф Высушилов. Через окно, занаве¬
шенное легкой сетчатой тканью, Юла наблюдал за
жизнью улицы, сам оставаясь незамеченным. Вид
из окна был не особенно привлекательный: на про¬
тивоположной стороне улицы — дощатый забор, воз¬
ле которого играли дети и собаки, гоняясь друг за
другом.
Пепик Высушил был веселым человеком, он так
и сыпал остроумными шутками и любил петь модные
песенки. Они с Юлеком пели дуэтом. Мужчины по¬
дружились и очень хорошо понимали друг друга.
Между прочим, Высушил учил Юлека имитировать
хромоту. Так Юлек постепенно подготавливал себя
к нелегальным свиданиям вне дома.
Под окном квартиры Высушилов матери возили
394
младенцев в колясках. Юла не раз повторял, что эти
дети, к счастью, узнают о фашизме и оккупации толь¬
ко из книг или на уроках в школе.
В марте 1941 года я прожила у Высушилов почти
две недели. Я нужна была Юле как первый читатель
и для того, чтобы собирать материалы о Зейере. Иног¬
да по утрам, а то и вечером, когда мы оставались од¬
ни, Юлек читал мне написанное.
Он послал меня к Гиргалу — спросить, не издаст
ли тот работу о Зейере. Гиргал ответил согласием.
Как только работа была закончена, я переписала
ее от руки, чтобы почерк Юлы не выдал его. Пишу¬
щей машинки у хозяев не было, а наша осталась в
Хотимерже.
Юлек, естественно, не мог поставить под статьей
свое имя. Он придумал себе псевдоним «Петр Бенда».
Однако фашистские оккупанты требовали указывать
точный адрес автора, а при пользовании псевдони¬
мом— настоящее имя писателя. Пока мы обдумывали,
под каким именем издать очерк, Гиргал отправил
рукопись в набор. Юлек послал меня к Федору
Солдану — он тогда работал в «Мелантрихе» — спро¬
сить: не согласится ли он поставить свое имя под ра¬
ботой Фучика. Солдан отказался.
Тем временем уже пришли гранки и Юла их
выправил. Труд этот, однако, в годы оккупации не
вышел. Он был опубликован лишь после освобожде¬
ния. Под ним стояло имя Фучика, но сам он до этих
дней не дожил.
У Высушилов Юлека иногда отрывали от работы:
пани Высушилова порой просила подбросить угля
в плиту, помешать суп и тому подобное. Юлек охот¬
но выполнял просьбы хозяйки, в шутку отзываясь
по-военному: «Слушаюсь!» Высушилова хвалила та¬
кого помощника.
Когда в квартире раздавался звонок, кто-либо из
членов семьи шел отворять, а Юлек вместе с руко¬
писью быстро прятался, чаще всего в ванной. Если
приходил гость, его уводили в бывшую кухню, а
Юлек перебирался в спальню и там ждал, когда по¬
сетитель уйдет. Навещали Высушилов Баксы, сестра
Высушиловой Аничка Брожикова — от них Юлеку
не надо было прятаться. (Супруги Брожиковы поз¬
395
же скрывали в своей квартире товарища Яна Чер¬
ного.)
Отец Юлека 13 марта 1941 года был перевезен
в пльзенскую больницу. Он все же вынужден был
согласиться на ампутацию, и ему отняли ногу по ко¬
лено. Перед операцией отец отослал маму в Хоти¬
мерж, чтобы она ничего не знала и не переживала.
29 марта отца выписали домой. Все это я скрывала
от Юлека до тех пор, пока отец не научился ходить
на протезе — мы хотели уберечь Юлека от волне¬
ний.
Когда в апреле 1941 года я снова приехала к Вы-
сушилам, Юлека наконец подстригли. Сколько про¬
шло месяцев, пока удалось найти надежного парик¬
махера! Товарищ Елинек (Елинеки, жившие по
соседству, были хорошими знакомыми Высушилов)
сфотографировал Юлека до того, как его остригли.
На фотографии у Юлека длинные, зачесанные на¬
зад волосы, ниспадающие до плеч, могучая борода,
почти закрывающая грудь. Он сидит в кухне Елине-
ков с газетой в руках и улыбается. Карточку я от¬
везла в Пльзень. Мама, взглянув на фотографию,
заплакала и успокоилась только, когда я напомнила,
что гестапо ищет Юлека безуспешно. Мы стали ду¬
мать, как бы получше спрятать фотографию, Отца
осенило: надо положить снимок за картину. Никому и
в голову не придет искать там. Отец тут же взялся за
дело и вскоре водворил картину на ее прежнее место
в передней, где она и висела до весны 1945 года.
С Елинеками я познакомилась случайно. Однажды
в квартире Высушилов раздался звонок. Мы с Юле¬
ком ушли в спальню, а Высушилова не спеша пошла
отворять. Гость пришел надолго — он остался у Вы¬
сушилов на ночь. Что делать? Пока Пепик занимал
гостя, хозяйка вышла из квартиры. Через некоторое
время она возвратилась с женщиной, которая увела
Юлека и меня в свою квартиру, находившуюся на
том же этаже. Все было проделано тихо и быстро.
Так я очутилась у Елинеков. Впоследствии Юлек
не раз оставался у них ночевать, не одну ночь там
работал. Как-то товарищ Елинек — страстный
фотолюбитель — сфотографировал нас. На снимке,
который, к великому сожалению, не уцелел, были
396
изображены: Юлек — еще не остриженный, Елинеко-
ва, ее младший брат Павлик, супруги Высушило-
вы и я.
Когда Юлека постригли и причесали, он изме¬
нился до неузнаваемости. Его бородищу парикма¬
хер превратил в эспаньолку, оставил усы, подстриг
волосы на голове. Юлек разделил их пробором и
тщательно пригладил. Чтобы еще больше изменить
внешность, он послал меня купить очки в черной оп¬
раве, но с простыми стеклами. Так Юлек превратил¬
ся в «пожилого учителя».
Высушилов время от времени навещал их давний
знакомый, молчаливый и надежный товарищ. Юлек
поначалу от него скрывался, но позже они познако¬
мились. Это был товарищ Козак. Юлек представился
ему учителем, большим любителем шахмат. Иногда
по вечерам они садились за стол, раскладывали
шахматную доску, расставляли фигуры и погру¬
жались в игру. Из восьмушек бумаги Юлек сбро¬
шюровал записную книжку, сделал к ней облож¬
ку из более плотной бежевой бумаги, разлиновал и
начиная с 19 марта 1941 года записывал сюда ре¬
зультаты встреч. К 12 марта 1942 года (дата последней
записи в книжке) они сыграли сто пятьдесят партий.
Юлек играл чуть слабее своего партнера. Наиболь¬
шее количество партий было сыграно летом 1941 года,
то есть когда Юлек жил у Высушилов.
Фучик—член подпольного
ЦК КПЧ
Весной 1941 года от
Юлека я узнала потрясшую меня новость: гестапо
арестовало многих товарищей из руководства пар¬
тии — наших близких друзей Эдуарда Уркса, Отту
Сынека, Вацлава Синкуле — и аресты продолжа¬
лись.
Не раз в те дни я видела Юлека в глубоком раз¬
думье: он понимал, что товарищам не вырваться жи¬
выми из лап гестапо — нужно заменить борцов, схва¬
ченных врагами.
В первой половине мая 1941 года я нашла у тети
Юлы на Виноградах записку: Лидушка будет меня
397
ждать на обычном месте в девять часов вечера. Мы
встретились, и она увела меня к Баксам. Юлек хотел
прочитать мне свою статью к 1 Мая. Насколько мне
известно, это была его первая за последние месяцы
работа для нелегальной коммунистической печати. Он
говорил, какое наслаждение писать, не чувствуя
за спиной фашистского цензора, когда нет нужды
маскировать свою мысль. Статья заканчивалась
так:
«Да, мы в подполье. Но не как погребенные мерт¬
вецы, а как прорастающие зерна социалистического
урожая, который во всем мире пробьется к весеннему
солнцу. Первое мая — это предвестник той весны —
весны свободного человека, весны народов и их брат¬
ства, весны всего человечества...»
Статья была напечатана в нелегальном журнале,
названном «1 Мая».
Юлек отыскал связь с партией, прерванную арес¬
том руководящих товарищей. С кем он связался,
я тогда точно не знала. Он называл какого-то Ива¬
на, с которым мне позже довелось встретиться, но
его настоящее имя я узнала более чем год спустя —
в гестапо. Это был товарищ Ян Выскочил.
Жизнь в четырех стенах, без солнца, с редкими
прогулками по ночам не могла не оказать пагубное
влияние на организм даже такого физически креп¬
кого человека, каким был Юлек. Лицо его стало
бледным, он прибавил в весе, плохо спал, иногда чув¬
ствовал усталость. Я замечала эти изменения при
каждом новом свидании. Но он никогда не жаловался.
Как-то я сказала, что неплохо бы посоветоваться
с врачом. Юлек и слышать об этом не хотел: он впол¬
не здоров, а усталость — от недосыпания, это прой¬
дет. Но вскоре он действительно заболел — схватил
тяжелой формы грипп. Я тогда как раз снова приеха¬
ла к нему. Я настаивала на том, что нужно пригла¬
сить доктора Милоша Недведа. «Ну, зайдешь к нему,
а что дальше? Как он сюда придет, когда Баксы
его не знают, а тебе его приводить нельзя?» Но в
конце концов Юла согласился. Решили, что сначала
я одна пойду к товарищу Недведу. Юлек написал на
клочке бумаги несколько строчек, потом разрезал
письмо наискось. Одну половинку я отнесла Недве-
398
ду и предупредила, что с другой половинкой к
нему зайдет молодая девушка; она-то и отведет его
к Юлеку.
Так и сделали. Я рассказала Милошу Недведу,
что Юлек долгие месяцы не покидал квартиры и вы¬
ходил лишь изредка, вечером, на несколько минут,
и доктор заметил: «Это хуже тюрьмы».
С помощью доктора Недведа Юлек не только
поправился, но и познакомился с членом первого
подпольного Центрального Комитета партии. Об
этом Фучик пишет в своем «Репортаже с петлей на
шее».
22 июня 1941 года Гитлер вероломно напал на
Советский Союз. Это известие застигло меня в
Хотимерже. Как только у нас узнали об этом, все
заметно оживились: люди верили, что Советский
Союз разгромит Гитлера, расходились лишь в сро¬
ках. Одни говорили — через два месяца, другие —
к зиме. Мы не учитывали, каким огромным военно¬
экономическим потенциалом обладал Гитлер, оккупи¬
ровав почти всю Европу, где на него работала вся
военная промышленность.
В июле я увиделась с Юлеком у Высушилов. В тот
раз он мне еще не сказал, что стал членом подпольно¬
го ЦК партии. Юлек прочитал мне воззвание, кото¬
рое он написал в связи с нападением Гитлера на
СССР — оно было напечатано в подпольной «Руде
право» за подписью Центрального Комитета Комму¬
нистической партии Чехословакии. В нем, в част¬
ности, говорилось:
«Никогда еще чешский народ не чувствовал так
глубоко и сильно неразрывно прочную связь, самой
судьбой определенный союз нашего народа с наро¬
дами СССР, как в настоящий момент. Каждому чест¬
ному человеку ясно, что величайшая и ожесточен¬
нейшая битва из всех битв в истории человечества,
которую ведет сейчас Красная Армия с фашистскими
ордами на Востоке,— это битва и за наше будущее,
за нашу судьбу, за нашу свободу. Наш народ никогда
не забудет, что в дни Мюнхена, когда мы были всеми
покинуты и преданы, один только Советский Союз при¬
399
зывал весь мир защищать нас. Сегодня за нашу сво¬
боду умирают славные сыны миролюбивых братских
народов Советского Союза. Им, нашим родным брать¬
ям, нашим честным товарищам и друзьям, принадле¬
жит наше уважение, наше восхищение, наша любовь».
Воззвание заканчивалось словами:
«Да здравствует стальное единство всего чешского
народа в борьбе против фашизма!
Да здравствует Советский Союз и его славная ар¬
мия — наш союзник!»
Затем Юлек прочитал мне статью, которую он
написал в нелегальную «Руде право» (вышла 11 июля
1941 г.) под названием «Во имя свободы чешского
народа — в бой!».
Он предложил мне совсем перебраться в Прагу —
я буду помогать ему в работе; пока я в деревне,
связь со мной затруднена. Хорошо бы устроиться
на службу в Праге. Вскоре мне удалось найти место
делопроизводителя-счетовода на фабрике, если мож¬
но так назвать три помещения, в которых примитив¬
ным способом вырабатывались предметы косметики.
Тут же помещалась и контора. Фирма имела громкое
название: «Србек и К°». Производство это принад¬
лежало ранее евреям, но во время оккупации его
«аризовал» онемеченный чех Србек. Его компаньоном
был какой-то парикмахер, тоже чех. Рабочих там
было человек пять, в том числе и два бывших владель¬
ца фирмы.
Теперь я могла чаще встречаться с Юлеком. Каж¬
дую неделю я ходила к тете на Винограды, куда Юла
сообщал мне, когда к нему прийти.
Лето 1941 года Юлек прожил у Высушилов. Од¬
нажды, когда я там была, к хозяевам пришел моло¬
дой человек довольно высокого роста. Я его раньше
никогда не видела, а Юлек говорил с ним как со
старым знакомым и представил мне его просто:
«Карел» — без фамилии. Потом мы с ним часто встре¬
чались. Это был жизнерадостный человек, всегда
гладко выбритый, аккуратно причесанный, в тща¬
тельно выглаженном костюме. Они с Юлеком целыми
часами обсуждали политические и военные новости,
обговаривали статьи, которые Юлек писал в «Руде
право».
400
Стояла изнуряющая жара. В квартире нечем было
дышать. Юлек и Карел, сняв пиджаки, поднимали
в спальне штору, открывали окно и садились под ним
на пол, чтобы с улицы их не было видно. Увлеченные
беседой, они просиживали так до вечера. Иногда
только Юлек заходил на кухню выпить воды. На
улице под окном играли дети, не подозревая, что
только стена отделяет их от людей, которые своим
самоотверженным трудом помогают создавать для
них новый мир. Веселые крики детей, громкий смех
были очень кстати подпольщикам: они могли не опа¬
саться, что их голоса слышны на улице.
Под вечер оба выходили на кухню послушать за¬
рубежные радиопередачи. В кухне окно также было
открыто настежь. Но часов в шесть-семь вечера, ког¬
да перед домом еще кипела жизнь, Высушил закры¬
вал окно, а чтобы не казалось подозрительным, что
делает он это как раз в то время, когда начинается
передача из Англии, он громко ворчал: «Черт возьми!
Ну и сквозняк!» На самом же деле и на улице и в
квартире воздух был неподвижен.
Я часто разговаривала с Карелом. Он любил по¬
смеяться и был большим оптимистом в оценке поло¬
жения на Востоке. Я не соглашалась с ним. Жизнь
показала, что и он был неправ, предсказывая крах
Гитлера к весне, и я, предполагавшая, что война
затянется на год.
А тогда, в июле 1941 года, Юлек сообщил мне ра¬
достную весть: он встретился с товарищем, которого
я знаю, но имени которого он по конспиративным
соображениям мне не скажет. Юлек называл его
«дядюшкой». (О том, что речь шла о товарище Яне
Зике, я узнала лишь тогда, когда он был уже
мертв.)
Глубокой осенью 1941 года на нелегальной квар¬
тире у Рыбаржей Юлек торжественно объявил мне,
что он — член ЦК партии и ему поручено руковод¬
ство партийной печатью. Я никогда не спрашивала
его, кто остальные члены ЦК, хотя и догадывалась,
что это Карел и «дядюшка».
Однажды Юлек сказал, что для пользы дела ему
необходимо познакомить меня со своим помощни¬
ком. Юла заметил, что на него этот человек произво¬
14 г. Фучикова
401
дит не очень хорошее впечатление, кажется взбал¬
мошным, однако он доверяет ему, потому что тот
выделен Центральным Комитетом как проверенный
товарищ. Звали этого помощника Мирек. Он стал
связным Фучика — в то время организовывались
национальные революционные комитеты в среде ин¬
теллигенции. Встреча моя с Миреком, однако, все
откладывалась. И это, как оказалось впоследствии,
было для меня спасением.
Теперь, когда Юлек возглавил нелегальную ком¬
мунистическую печать, работы у него значительно
прибавилось, и выполнял он ее самоотверженно,
с большой любовью. Каждый раз, вновь просмат¬
ривая нелегальные листовки и газеты той поры, я
испытываю грусть и в то же время глубокое уважение
к Юлиусу, гордость за него. Было в них столько
силы, столько веры в нашу победу, столько любви
к людям, к новому миру — миру социализма. В них
чувствуется верность и преданность коммунистиче¬
ской партии не только самого Юлека, но и товарищей,
которые переписывали подпольные издания, печата¬
ли на восковках, размножали, тайно распространя¬
ли. Многие заплатили за это жизнью. Через сколько
рук прошла каждая листовка! Какой глубокий след
оставляла она, как помогала в годы оккупации
ковать нерушимое единство нашего народа, углуб¬
ляла любовь и доверие к Советскому Союзу! О
том, насколько дороги были эти листовки широ¬
ким массам народа, свидетельствует тот факт, что
их сохраняли во все время гитлеровской оккупа¬
ции.
Журналистская деятельность Юлека в то время
была важным делом его жизни, но этим не ограничи¬
валась его борьба против нацистов, о чем свидетель¬
ствуют строки из «Репортажа с петлей на шее»: «Ме¬
сяцы напряженной борьбы крепко спаяли нас. Мы
дополняли друг друга как характерами, так и своими
способностями. Зика — организатор... Черный руко¬
водил саботажем и подготовкой к вооруженной борь¬
бе... я агитпропщик, журналист...
Разделение функций было, впрочем, скорее раз¬
делением ответственности, чем работы. Каждому из
нас приходилось вмешиваться во все и действовать
402
самостоятельно всюду, где это могло понадобить¬
ся».*
Я, однако, была посвящена лишь в журналист¬
скую деятельность Фучика. Никто из нас, работав¬
ших с руководящими товарищами, не знал больше
того, что было необходимо для нашего непосредствен¬
ного дела.
Прежде чем отправить готовый номер газеты «Ру¬
де право» в печать, Юлек показывал его остальным
членам Центрального Комитета. С июля по сентябрь
1941 года заседания происходили в спальне у Высу¬
шилов. Потом члены ЦК собирались на Виноградах,
в квартире Враничеков.
Для работы Юлеку крайне необходимо было знать
настроения людей. Поэтому Высушил, Бакса, его
жена, Лидушка, я, супруги Елинеки, Ганус, позже
Рыбаржи и другие держали его в курсе всех событий.
Фучик не мог обходиться без общения с людьми.
К Высушилам захаживал один их знакомый, кото¬
рый работал на заводе «Янечек». Юлек был представ¬
лен ему как учитель. Этот человек — фамилии его
уже не помню — знакомил Фучика с обстановкой
у себя на заводе, рассказывал о настроении рабочих.
Через нас Юлиус был связан с народом — мы были
его глазами и ушами.
Номер нелегальной «Руде право» от начала июля
1941 года был целиком написан Юлеком. В передо¬
вой статье, названной «Во имя свободы чешского на¬
рода — в бой!», Фучик разъяснял, почему Гитлер
напал на Советский Союз: «Утром двадцать второго
июня началось завершающее действие нацистской
политики, было положено начало последним дням
нацизма. В тот день Гитлер в последний раз проя¬
вил так называемую «инициативу»: он сам избрал
минуту начала своего конца... Это ход азартного
игрока, перед которым разверзлась пропасть неми¬
нуемого краха, и он ставит все на одну карту в бе¬
зумной надежде, что, может быть, каким-либо чу¬
* Отрывки из «Репортажа с петлей на шее» Ю. Фучика даются
в переводе Т. Аксель и В. Чешихиной.— В кн.: Юлиус Фу¬
чик. Избранное. М., «Молодая гвардия», 1973. Библиотека лите¬
ратуры ЧССР.
14*
403
дом она не будет бита. Но в истории чудес не бывает.
Эта карта будет бита...
Почему Гитлер напал на Советский Союз? Потому
что понял: без поражения Советского Союза он не
сможет долго удерживать народы в рабстве, не смо¬
жет победить в Европе, никогда не осуществит своих
планов завоевания всего мира...»
В странах, которые Гитлер захватил до нападе¬
ния на Советский Союз, он применил на практике
теорию «блицкрига» — «молниеносной войны», то
есть, использовав фактор внезапности, мощным уда¬
ром, невзирая на потери, взламывая главную линию
обороны противника, молниеносно окружал разби¬
тые части, изолировал их от тылов, стремительно
проникая в глубь стран прежде, чем противник
успевал опомниться и мобилизовать народные си¬
лы сопротивления. Ту же тактику Гитлер пытался
применить и против Советского Союза, но жестоко
просчитался.
В своих статьях Юлек высмеивал высокопарные
речи Гитлера и Геббельса. Однажды нацистский ми¬
нистр пропаганды Геббельс на каком-то совещании
заявил, что Наполеон допустил большую ошибку,
не учредив министерство пропаганды — дескать, тог¬
да бы во Франции не узнали о его поражении в Рос¬
сии. Юлек в своих статьях называл Геббельса изол¬
гавшимся шутом нацистской пропаганды и писал, что
если верить Геббельсу, то за пять недель, прошедших
с момента нападения Гитлера на СССР, Красная Ар¬
мия уже дважды была взята в плен, трижды уничто¬
жена, за исключением небольшой ее части, необходи¬
мой для «доказательства абсолютной деморализации
русских войск».
18 июля 1941 года между правительствами Со¬
ветского Союза и Чехословакии было подписано со¬
глашение о совместных действиях в войне против
гитлеровской Германии. Юлек поместил сообщение
об этом в «Руде право» и комментировал его так:
«Заключением соглашения с Чехословакией Советс¬
кий Союз доказал, что он не признает и никогда не
признает оккупации Чехословакии, не признает и
никогда не признает и ампутации нашей территории
по мюнхенскому сговору.
404
Соглашение о взаимопомощи с Советским Союзом
значит далее, что Чехословацкое государство нахо¬
дится в состоянии войны с Гитлером...»
Юлек информировал читателей и о том, что на тер¬
ритории СССР с согласия Советского правительства
будут сформированы самостоятельные части чехо¬
словацкой армии, которые вместе с Красной Армией
будут сражаться против Гитлера до окончательной
победы. Соглашение с Советским Союзом должно мо¬
билизовать не только граждан Чехословакии, нахо¬
дящихся за границей: мы все — в состоянии войны
с Гитлером.
Свою статью Юлиус закончил пламенным призы¬
вом: «Боритесь со всей находчивостью, силой и реши¬
тельностью, достойными гуситского народа! Не бойтесь
врага! Не смотрите на его многочисленность! И ни¬
когда не отступайте перед ним!»
Материал для «Руде право» Юлиус черпал глав¬
ным образом из передач Московского радио, откуда
поступали указания от секретаря КПЧ товарища
Готвальда и его сотрудников — Я. Швермы, В. Ко-
пецкого и других. Имена этих товарищей в радиопе¬
редачах не упоминались, но Юлек знал, что именно
они в СССР работают во имя нашего освобождения.
По нескольку часов в день просиживал он у радио¬
приемника, ловил советские станции и слушал их пере¬
дачи на чешском, русском, немецком и французском
языках. Оккупанты грозили строжайшим наказа¬
нием за слушание зарубежных «вражеских» передач.
Каждый владелец радиоприемника получил таблич¬
ку с надписью: «Помни! Помни, что слушание за¬
граничных радиопередач запрещено и наказуется
заключением или смертной казнью». Эту табличку
владелец приемника обязан был прикрепить на
аппарате, чтобы она постоянно была у него на гла¬
зах. Однако очень немногие в Чехии подчинялись
приказу гитлеровцев.
С лета 1941 года нелегальная «Руде право» выхо¬
дила раз в месяц. Мы всегда гордились, если нам
удавалось отпечатать газету в типографии. В этом слу¬
чае «Руде право» выходила на шести густо заполнен¬
ных текстом полосах размером в четверть листа, наз¬
вание газеты набиралось точно таким же шрифтом,
405
как в довоенном, легальном издании. Но как правило,
«Руде право» размножали на ротаторах, заголовки
статей были неумело написаны от руки, а то и просто
напечатаны на машинке прописными буквами. По¬
рой Юлек изобретательно оформлял титульный лист:
«Руде право» попадала к читателям в виде совер¬
шенно невинной брошюрки. У меня сохранились
два таких экземпляра. На одном надпись: «Сбор¬
ник народных пьес для любителей. И. В. Кры¬
са. Бумажный фунтик. Комедия в трех действиях.
Издание кружка театральных любителей в Пльзени».
На другом — «Инж. Йоз. Знаменачек. Кормление
кроликов. Издание Общества кролиководов в Мла-
да-Болеславе, 1941».
Случалось, Юлеку необходимо было опубликовать
точный текст радиопередач из Советского Союза. Он,
хоть и обладал исключительной памятью и делал во
время передач пометки, не мог, разумеется, потом
слово в слово изложить целое выступление. Узнав, что
в августе 1941 года в Москве состоится первый в ис¬
тории митинг представителей всех славянских наро¬
дов, Юлек решил написать в нелегальной «Руде пра¬
во» об этом выдающемся и для нашего народа собы¬
тии. Хотел он обязательно поместить и речь товари¬
ща Зденека Неедлы, которую будет передавать Моск¬
ва. И вот пани Высушилова принесла тете на Вино¬
грады письмо: Юлек просил меня застенографировать
речь Зденека Неедлы и по возможности все, что
будет передаваться о I Всеславянском митинге, и
принести ему материалы в субботу вечером. Это зна¬
чило, что Лидушка будет ждать меня в субботу на
остановке двадцать третьего трамвая.
Товарищи раздобыли для Юлиуса портативную
пишущую машинку. Убедившись, что эта на вид
хрупкая вещица способна делать десять копий, он
почувствовал к машинке уважение. Юла начал бы¬
ло работать на ней в квартире Высушилов, но ни¬
чего не вышло: стук машинки был слышен на улице.
Тогда он перебрался к Баксам, где мог спокойно
печатать.
I Всеславянский митинг в Москве явился таким
большим событием, что Юлек счел необходимым по¬
святить ему специальный номер «Руде право». Его
406
идею одобрили и остальные члены Центрального Ко¬
митета. На первой полосе Юла поместил стихотво¬
рение Неруды «Только вперед!», а в передовой статье
рассказал о громадном значении I Всеславянского ми¬
тинга в Москве, не имеющем ничего общего с пансла¬
визмом — таким же реакционным течением, как и
пангерманизм. И панславизм и пангерманизм, писал
Юлек, проповедуют превосходство одной расы над
другими, а потому исключают мирное сосуществова¬
ние равноправных народов. I Всеславянский митинг
собрался в то время, когда Гитлер угрожает самому
существованию славянских народов; митинг выража¬
ет жизненные интересы всех славянских народов,
желающих жить в мире, свободе и дружбе не только
между собой, но и со всеми остальными народами,
как равные с равными.
В специальном номере «Руде право» Юлек помес¬
тил речь Зденека Неедлы, исполненную пламен¬
ной любви к нашей стране, к ее народу. Юлек
был очень доволен, что эту речь удалось опубли¬
ковать. Мы знали, что многие слушали выступле¬
ние Неедлы по радио. «Но этого недостаточно»,—
говорил Юлек. Он считал, что такие материалы по¬
лезно печатать, чтобы их могли еще и еще раз читать
и обдумывать. Кто из чехов, рабочих и интеллиген¬
тов, не знал профессора Неедлы! Простые люди и
прогрессивная интеллигенция безгранично уважали
его и верили ему.
В том же выпуске Юлек поместил и воззвание
I Всеславянского митинга, которое подписали вы¬
дающиеся писатели и ученые: Алексей Толстой,
Александр Корнейчук, Янко Купала, Ванда Васи¬
левская, Зденек Неедлы и др.
У меня сохранился этот специальный выпуск «Руде
право» в трех видах: один экземпляр отпечатан в ти¬
пографии, два других — на стеклографе; последний
выпуск был неполным — в нем помещено лишь стихот¬
ворение Неруды «Только вперед!» и передовая статья
Юлека, подписанная «Народное Сопротивление».
В августовский номер Юлек написал передовую,
в которой доказывал, что победы нацистов на Восточ¬
ном фронте носят временный характер; в день на¬
падения на СССР Гитлер подписал себе смертный
407
приговор — «Каждый день, начиная с 22 июня, безжа¬
лостно напоминает Гитлеру: я один из твоих послед¬
них дней». Во всех статьях Фучика отражается его
непоколебимая уверенность в конечной победе СССР
над фашизмом.
В сентябре была напечатана передовая статья
Юлека «Необходимы действия», в которой, в част¬
ности, говорилось: «Что нового? — спрашивают у
нас люди при встрече вместо приветствия.— Что
происходит за границей? Каково положение на фрон¬
те? Когда будет разгромлен Гитлер? Какой будет
Чехословакия после победы? Вот вопросы, кото¬
рые задают большинство чехов, проявляя огромную
политическую заинтересованность. Любой человек
сегодня мыслит политически, и это хорошо. Однако
есть немало таких, которые лучше информированы
о делах за границей, чем о том, что происходит у
нас, в родной стране. А это уже плохо. Нужно знать
положение за рубежом и на фронтах, но настоящую
ценность такие знания приобретают лишь в том слу¬
чае, если мы сделаем выводы для нашей деятельности
здесь, дома. Да, фронт растянулся на весь мир, он —
на востоке, на западе, на берегах Средиземного моря,
в Африке, но непосредственно наш боевой учас¬
ток — здесь, в нашей стране.
Сегодня уже дело не в том — во всяком случае,
не только в том,— кто и как ненавидит нацизм и сим¬
патизирует Советскому Союзу. В этом весь народ
заодно: против нацизма, за Советы и их союзников.
Но одной ненавистью к врагу и симпатиями к Совет¬
скому Союзу народ не освободить. Для этого необхо¬
димы действия...»
Информацию для
«Руде право» получаем
из немецкого
генерального штаба
Встречаясь со мной,
Юлек всегда просил рассказывать, с какими людьми
приходилось мне сталкиваться, и задумывался над
408
каждым новым именем — как бы и этого человека
привлечь к активной работе против оккупантов.
Однажды у зубного врача я встретилась с товари¬
щем Куртом Глазером. На груди у него была нашита
желтая шестиконечная звезда, которую гитлеровцы
заставляли носить евреев. Я не видела его с начала
оккупации и теперь сердечно поздоровалась. Курт
уже уходил. Я вышла с ним в переднюю и спросила,
чем он занимается. Глазер ответил, что работает на
разборке моста на Революционном проспекте — при на¬
цистах эта улица называлась Берлинской. Затем Курт
шепотом рассказал, что его друг и однокашник из
Карловых Вар, с которым он встречается, работает
в информационном отделе генерального штаба вер¬
махта. Глазер ходит на свидания со своим другом
ночью, без желтой звезды, и тот рассказывает ему
много интересного.
— А можно использовать эти сведения? — спро¬
сила я.
— Несомненно,— уверенно ответил он.
Я договорилась с Глазером о новой встрече у зуб¬
ного врача. О Юлеке, конечно, не упоминала, хотя
мы знали Курта Глазера много лет. Как только я уви¬
дела Юлека, тотчас рассказала ему о Курте. У Юлы
загорелись глаза. Вот это был бы номер! Пусть что-
нибудь принесет! Главное — источник солидный. Его
необычайно забавляло, какие «надежные» люди ра¬
ботают у нацистов на таких ответственных участках:
арийцы передают неарийцам строго секретные све¬
дения!
Курту я сказала, что к его сообщению проявлен
большой интерес. И через несколько дней он принес
от своего приятеля сведения в конверте, который
сунул мне в прихожей врача. Конверт я отвезла
домой, спрятала между книгами, а когда поехала
к Юлеку, захватила с собой. Курт приносил мне кон¬
верты каждую неделю. Но Юлеку не нравилось, что
все эти материалы я должна держать у себя до оче¬
редного с ним свидания. Хорошо бы найти надежнее
место, говорил он, где я могла бы оставлять конвер¬
ты, чтобы кто-нибудь забирал их. Такое место в ус¬
ловиях подполья мы называли «окошком». Юлек
подумал о супругах Душеках, у которых на Рево¬
409
люционном проспекте была мастерская химчистки.
Перед войной мы не раз заходили туда. Товарищ
Душек когда-то служил в министерстве финансов,
но, как только выяснилось, что он коммунист, его
уволили. Тогда он вместе с женой открыл мастерскую
химчистки. Душеки еще во время буржуазной рес¬
публики укрывали у себя немецких антифашистов-
эмигрантов. Если бы Душеки разрешили оставлять
у них конверты Курта, это не вызвало бы ни у
кого подозрений: в такую мастерскую ходят много
людей.
Я зашла к Душекам. Они сразу же, без расспро¬
сов, согласились, догадавшись, что это для Юле¬
ка. Мы уговорились, что раз в неделю я буду ос¬
тавлять у них конверт, за которым должна прихо¬
дить молодая женщина либо мужчина и спрашивать:
«Нет ли чего-нибудь от Густы?» С тех пор я регуляр¬
но приносила конверты к Чистым — так из сообра¬
жений конспирации Юлек называл Душеков. Ни
Йожка, ни Лидушка, ни Геня, которые поочередно
заходили за конвертами, не знали их настоящей фа¬
милии.
Однажды весной 1942 года в двенадцатом часу
дня я пришла к Чистым-Душекам и застала хозяина
в страшном смятении. Он бегал по ателье, обхватив
руками голову. Когда я поздоровалась, Душек ос¬
тановился, поглядел на меня и чужим голосом ска¬
зал: «Только что ее увели!» — «Что ты говоришь?» —
«Только что ее увели!» —вне себя повторил он.
«Кто?» — допытывалась я. «Гестапо!» — вскричал Ду¬
шек и снова заметался по комнате. «Кого увели?»
Я уже себе представила, как гестапо уводит Лидуш¬
ку или Йожку, которые ходили к Чистым, как нацис¬
ты проникают в квартиру Баксов, где в эту минуту,
возможно, находится Юлек, и там хватают его...
В мастерской между тем раздавались горестные вос¬
клицания Душека: «Только что ее увели! Только что
ее увели!» — «Кого увели?» — в который раз спро¬
сила я. «Мою жену!» — с трудом произнес наконец
Душек.
Более чем через год, встретившись с Душековой
в концлагере, я узнала, что произошло тогда, вес¬
ной 1942 года. У Душеков был тайный почтовый ящик
4X0
еще до нас, но они мне об этом не сказали. И вот жен¬
щину, которая, так же как и я, носила к ним неле¬
гальные материалы, арестовали. Однако мастерскую
химчистки гестапо оставило в покое. Время шло,
Душеков никто не трогал, они решили, что опас¬
ность миновала и вновь согласились на организа¬
цию тайного почтового ящика — на этот раз наше¬
го. А гестапо вдруг вспомнило о Душековой и арес¬
товало ее. Но о нашем «окошке» гитлеровцы так и
не дознались.
Я быстро вышла из мастерской. До боли было
жаль Душекову. Опасность была слишком близка:
гестапо чуть не затянуло сеть вокруг Юлека! Надо
было действовать не теряя ни минуты. Сегодня связ¬
ной должен прийти в ателье, которое теперь навер¬
няка под наблюдением. Юлека надо немедленно пре¬
дупредить, чтоб он никого сюда не посылал. А вдруг
за мной следят? Время шло, нужно было на что-то
решиться. Я забежала в ближайшую телефонную буд¬
ку и позвонила молодому Рыбаржу — у его родите¬
лей Юлек иногда скрывался. Пани Рыбаржова знала,
где живут Елинеки, а те в свою очередь знали Бак¬
сов. У кого-то из них был сейчас Юлек. Рыбарж ра¬
ботал продавцом в одном из магазинов на Угольной
площади и в полдень ездил домой обедать. Я попро¬
сила его срочно передать матери, что пани Чистая
тяжело заболела, помещена в больницу и визит к ней
придется отложить. Рыбарж не знал, кто такая Чис¬
тая, не знала этого и его мать. Однако колесо завер¬
телось. Рыбарж передал мои слова матери, та тут
же побежала к Елинекам, Елинеки — к Баксам.
Все было сделано быстро. В тот день к Чистым дол¬
жен был ехать Геня Ветенгл. Юлек тотчас же послал
к нему Йожку, но она его не застала: юноша был
уже на пути к Чистым. Йожке удалось поймать так¬
си, и она приехала как раз вовремя: Геня уже приб¬
лижался к химчистке. Йожка кинулась Гене навст¬
речу и обняла его. Как потом рассказывала Йожка,
прохожие только головами качали: «Сумасшедшая
молодежь». О Ветенглах и их участии в борь¬
бе против оккупантов гестапо так никогда и не уз¬
нало.
Мы лишились «окошка», но это вовсе не зна¬
411
чило, что мы отказались от информации Курта.
Юлек знал, что я хожу иногда в гости к Гаше — к
тому самому Йозефу Гаше, бывшему директору «Осво¬
божденного театра», который весной 1939 года при¬
нес нам тридцать талонов на обед. Помогал он нам
и позднее. Так, когда Юлек стал главным редактором
нелегальной «Руде право», ему позарез нужен был
хороший радиоприемник. Тот, что был у Баксов,
часто выходил из строя. Юлек попросил меня пере¬
говорить с Гашей. У того был магазин граммофон¬
ных пластинок, радиоаппаратурой он не торговал,
но тем не менее обещал помочь. Мы послали к нему
за приемником Баксу, и Гаша направил его в мага¬
зин своего знакомого. И тут случилось непредвиден¬
ное. Мы не знали, что существует приказ оккупантов,
по которому каждый, кто покупал приемник, обя¬
зан был предъявить паспорт: на специальную кар¬
точку выписывалось имя, фамилия и адрес покупа¬
теля. Гаша меня об этом не предупредил, и Бакса
был вынужден оставить в магазине радиоаппаратуры
свой адрес. Я снова побежала к Гаше с просьбой
сделать так, чтобы адрес и фамилия Баксы не попали
в руки фашистов. Большого труда стоило Гаше изъ¬
ять из картотеки заветный листок.
Гаша раздобыл приемник и для Высушилов. А я
уже долгое время носила Гаше нелегальную «Руде
право» и иные подпольные издания, а он передавал
все это товарищу, который работал на заводе авиа¬
моторов под Прагой.
Когда «окошко» у Чистых закрылось, Юлек по¬
слал меня к Гаше спросить, не может ли он помочь
нам. Гаша охотно предоставил свой магазин для свя¬
зи и даже пошутил: «Ради бога! За моей продавщицей
волочится эсэсовец, так что у меня вполне безопас¬
но — темнее-то всего бывает под подсвечником». Так
мы нашли новое «окошко».
Однажды я сообщила Курту Глазеру, что Цент¬
ральный Комитет партии зачислил его в свой аппа¬
рат, и потому он ни в коем случае не должен попасть
в число лиц, отправляемых в концлагерь. Он ответил
мне: «Что я смогу сделать, если получу повестку?
У меня жена, тесть и теща, они без меня погибнут».
Летом 1942 года, после убийства Гейдриха, Глазер
412
и его семья были куда-то увезены. Юлек уже не
узнал, а я выяснила только после освобождения,
что никто из этой семьи не выжил.
В конце сентября 1941 года Гитлер назначил
палача Гейдриха «рейхспротектором» Чехии и Мора¬
вии. Свое вступление на этот пост Гейдрих ознаме¬
новал введением осадного положения. Были казне¬
ны многие чешские патриоты, среди них и наши то¬
варищи, которые во времена буржуазной республики
работали в редакции «Руде право»,— Ян Крейчи,
Вацлав Кржен, Франтишек Кржижек, Вратислав
Шантрох. Для нас это был тяжелый удар. Ужасно бы¬
ло сознавать, что их уже нет в живых. Публиковали
все новые и новые имена казненных: погиб казначей
Пражского краевого комитета партии товарищ Власта
Гакен, за ним — наш близкий друг, редактор «Твор¬
бы» Курт Конрад. На Юлека всегда удручающе дей¬
ствовало известие даже о естественной смерти како¬
го-нибудь старого человека, пусть едва знакомого.
Каково же было ему теперь, когда на нацистских
эшафотах умирали молодые люди, с которыми он
работал многие годы! Но и эти страшные вести не
ввергли Юлу в отчаяние. Напротив, его отвага воз¬
растала. Лишь тот, кто умеет сильно любить, умеет
и сильно ненавидеть. Всем, что писал Фучик, он
исповедовался в глубокой любви к нашему народу-
мученику.
В октябрьском номере «Руде право», в передовой
статье «Мы были и будем!» он писал: «Даже зверское
неистовство гитлеровских палачей после введения
осадного положения не изменит твердой решимости
всего нашего народа сплотиться еще теснее и продол¬
жать справедливую борьбу против чудовищных по¬
пыток физически истребить нас».
С первой половины сентября 1941 года люди в Че¬
хии и Моравии начали бойкотировать протекторат-
ные газеты; постепенно это превратилось в общена¬
циональную кампанию. Почти никто не покупал
газет. Чешские журналисты, сотрудничавшие с нацис¬
тами, пришли в ужас. «Наш народ катится в про¬
пасть — народ, лишенный своих газет, погибнет!» —
писали они в то самое время, когда настоящие жур¬
413
налисты, мужественные герои, умирали от рук фаши¬
стских оккупантов. В адрес этих подлых, продажных
пронацистских журналистов Юлек в октябрьском
номере подпольной «Руде право» писал: «Эти мер¬
завцы действительно прилагают все усилия, что¬
бы чешский народ погиб. А потому и пытались они
отнять у него его газеты. Вот почему газету «Ческе
слово» они превратили в «Слово Геббельса», «Народ-
ни политика» — в «Политику Геббельса», «Праце
лиду» — в «Работу на Геббельса». Но чешский на¬
род не погибнет: у него есть свои газеты! Они созда¬
ются в подполье, их пишут и печатают с риском для
жизни, в неимоверно тяжелых условиях. Они, быть
может, не блещут внешней красотой, но никто не
усомнится в их правдивости. Поэтому наш народ
читает их, любит и распространяет. Это его газе¬
ты».
В сентябре готовилось воззвание Центрального
Комитета Коммунистической партии Чехословакии.
У Высушилов Юлек вел долгие переговоры с Карелом
и с «дядюшкой». Потом он целые дни напряженно
работал над текстом воззвания, который затем про¬
читал мне. Ему очень важно было, чтобы каждая фра¬
за была предельно ясной, а дух воззвания — самым
боевым. Набросав проект, он вновь советовался
с Карелом и «дядюшкой», опять были споры, замеча¬
ния, поправки. У меня сохранилось два варианта
Юлиного проекта этого воззвания.
Когда проект был утвержден, он стал воззванием
не только Центрального Комитета Коммунистической
партии Чехословакии, но и Центрального Комитета
Чехословацкого национального сопротивления внут¬
ри страны. «Граждане Чехословакии,— говорилось в
нем,— наша судьба ныне в наших руках. Будущее на¬
шей страны, будущее каждого из нас зависит от того,
каковы теперь наши дела... Доблестная и хорошо во¬
оруженная Красная Армия решительно перечеркнула
молниеносную стратегию Гитлера и развеяла легенду
о непобедимости его военной машины... За каждый
день подлого существования Гитлера мы все платим
кровавую дань, а поэтому все мы всеми силами долж¬
ны ускорить его гибель. Да, все! Ибо перед лицом
смерти, которой Гитлер грозит нам, ничто нас не раз¬
414
деляет. Нацизм хочет уничтожить все чешское — все
чешское должно восстать, чтоб уничтожить нацизм!..
У каждого из нас один враг — Гитлер! У каждого
из нас одна-единственная цель — жизнь и свобода
нашего народа!»
Воззвание объявляло, что Центральный Комитет
Коммунистической партии Чехословакии и Цент¬
ральный Комитет Чехословацкого национального со¬
противления внутри страны решили создать общий
Национально-революционный комитет Чехословакии
и призывают всех граждан повсюду и безотлагатель¬
но создавать единые национально-революционные ко¬
митеты, которые станут руководящими органами в
политической борьбе за свободу и независимость Че¬
хословакии. «Только в борьбе, совместной борьбе
мы победим! — заключает воззвание.— А потому все
на борьбу!.. Да здравствует свободная Чехослова¬
кия!»
В октябре 1941 года в Чехии забастовали горня¬
ки, текстильщики, металлисты. Рабочие добивались
повышения заработной платы и увеличения продо¬
вольственных пайков. Эти события освещались в «Ру¬
де право».
Юлек завел в газете постоянные рубрики: «Сооб¬
щения с нашего фронта борьбы против Гитлера» и
«Выступления и комментарии». Он публиковал дан¬
ные о поступавших в военно-революционный фонд
КПЧ взносах, размеры которых особенно возросли
в период первого осадного положения.
Великий праздник
во мраке оккупации
7 ноября 1941 года в
двадцать четвертый раз праздновали годовщину Ок¬
тябрьской революции. Юлек говорил, что два вели¬
ких дня в году — 1 мая и 7 ноября — самые для
него важные.
1 мая потому, что в этот день происходит боевой
смотр революционных сил международного рабочего
класса, который призван изменить мир. Он считал
себя одним из миллионов борцов за новый мир. Он
415
всегда шел в рядах демонстрантов (насколько мне
известно, начиная с 1918 года Юлек не участвовал
лишь в двух первомайских празднествах: в 1932 году,
когда во время атаки жандармов и драгун против
бастующих горняков Северной Чехии он был ранен
в ногу, и в 1933 году, когда он находился на дейст¬
вительной военной службе) — будь то в Пльзени,
Праге, Берлине, Москве... Даже в нацистской тюрь¬
ме отмечал он Первомай — об этом он рассказал
в книге «Репортаж с петлей на шее».
Другой знаменательной для Юлека датой было
7 ноября. И опять, думаю, не было года, чтобы Фучик
не отметил это историческое событие то ли востор¬
женной статьей, захватывающим репортажем, про¬
никновенным докладом, то ли участием в манифес¬
тациях в Праге, краевых и окружных городах, в
захолустных деревушках Чехословакии или в Совет¬
ском Союзе, а в годы оккупации — в подполье и, на¬
конец, даже в нацистском застенке.
Вечером 6 ноября 1941 года я встретилась с Ли¬
душкой. Она отвела меня к Елинекам: Юлек в тот
день был у них. В кухне, на застланном белой ска¬
тертью столе, нас ожидало праздничное угощение: чай
и сладкие булки. Кроме нас, за столом сидели хо¬
зяева квартиры: пани Елинекова — веселая и энер¬
гичная молодая красивая женщина; ее муж — трам¬
вайщик, неразговорчивый, но добросердечнейший
человек; брат Елинековой, Павлик,— юноша лет
восемнадцати.
Пани Елинекова называла Юлека «пан шеф». Этой
формой обращения Елинекова давала понять, что
считает Фучика одним из ведущих работников под¬
польной борьбы.
Когда я вошла, Юла встретил меня словами: «Бу¬
дут передавать речь Сталина. Я позвал тебя, чтобы
застенографировать». Он хотел напечатать эту речь
в специальном выпуске «Руде право», что и сделал.
Мы придвинулись к приемнику и с напряжением
стали ждать, когда заговорит Москва. Потом тихо
слушали, и только пылающие щеки да блестящие
глаза выдавали наше волнение.
Это была сильная речь, она внушала твердую веру
В скорую победу Красной Армии над полчищами
416
Гитлера, но и звала каждого патриота нашей стра¬
ны всеми силами содействовать этой победе.
До поздней ночи я расшифровывала стеног¬
рамму, а Юлек проверял текст по своим замет¬
кам. Потом я уехала домой. Юлек настоятельно
просил меня на другой день, 7 ноября, тоже застено¬
графировать советские радиопередачи, а 8 ноября
привезти записи ему. И в этот день мы с Юлеком от¬
правились в Вршовице, к Ветенглам. На безлюдных
улицах Юлек тихо насвистывал мне песню о казачке-
партизанке. Когда я услыхала эту песню впервые,
Советский Союз жил мирной жизнью. Тогда слова
«Ой, геройская быль не забыта — жива, хоть давно
отгремела гроза» звучали как напоминание о давно
минувшей эпохе. А ныне в Советском Союзе опять
бушует буря. Сколько партизанок снова встали с ору¬
жием в руках в один ряд с мужчинами, сколько их
умирают опять в бескрайних степях Украины!
В маленькой кухне нас уже ожидали старший
Ветенгл, Геня и гости — Аничка Ирасекова с Га-
нушем. Ветенглова хлопотала у плиты. Это было
скромное, но восторженное празднование годовщины
Октябрьской революции. Нас воодушевляла демон¬
страция и парад советских войск на Красной пло¬
щади в Москве. Пройдет немного времени, убежден¬
но говорил Юлек, и на Вацлавской площади сотни
тысяч людей будут праздновать годовщины Ок¬
тября.
Мы были тогда наполнены радостным чувством,
словно освобождение стояло у порога. Тихонько спе¬
ли «Интернационал», «Красное знамя», «Партизан¬
скую» и песню о казачке, наши, чешские песни,
затем снова русские, задумчивые и веселые. Разош¬
лись глубокой ночью.
Летом 1941 года Юлек раздобыл фальшивый пас¬
порт. На чистый бланк немецко-чешского «Всеобщего
гражданского удостоверения подданного протекто¬
рата Чехии и Моравии», который наши товарищи
достали неизвестными мне путями в полицейском ко¬
миссариате, Юлек наклеил свою фотографию: он был
снят в очках, с бородой и усами. На удостоверении
417
значился номер 19719, была проставлена дата вы¬
дачи — 26.2.1941 г., поддельная печать полицейской
дирекции в Праге и неразборчивая подпись поли-
цей-президента. На паспорте имелась также собст¬
венноручная подпись, сделанная Юлеком,— «Ярос¬
лав Горак». На это имя удостоверение и было выдано.
О Юлеке — Ярославе Гораке — в нем сказано следую¬
щее: «Учитель, женат, родился 25.7.1893 г. в городе
Мельник, прописан в Праге, место жительства: Прага
XIV, На долинах, 25. Рост средний, волосы темно¬
каштановые, глаза карие, нос нормальный, носит
бороду, губы правильные, зубы пломбированные».
Это удостоверение делало Юлека на десять лет стар¬
ше. Другие анкетные данные были также вымышлен¬
ными, но документ в целом производил солидное впе¬
чатление.
Поток красной печати
Партия активизировала
борьбу против оккупантов. Она набиралась сил после
тяжелого удара — ареста членов первого подпольно¬
го Центрального Комитета и многих других товари¬
щей.
Квартиру Баксов нужно было разгрузить, чтобы
не навлечь на нее подозрение. Лидушка переехала
к Миреку, на Голландскую улицу, к некоей пани
Шмидовой. Юлек каждую неделю на несколько дней
уходил либо к Елинекам, либо к Рыбаржам. Семья
Рыбаржей жила тоже в Панкраце, на Вигловой ули¬
це, 1216. Товарищ Рыбарж был рабочим в пекарне,
его жена вела дом и участвовала в любительских
спектаклях. Рыбаржи занимали комнату и кухоньку
во втором этаже. Глава семьи работал по ночам,
днем спал в комнате. Когда Юлек переходил к ним,
то в комнате спал он и молодой Рыбарж, а сам хо¬
зяин перебирался на кухню. Нас всегда трогало
редкостное гостеприимство Рыбаржей, которое для
них было далеко не безопасно. Между прочим, ге¬
стапо так и не узнало о связях Фучика с этой семьей.
Живя у Рыбаржей, Юлек работал в комнате за низ¬
ким столиком. Ему приходилось надевать зимнее
418
пальто — комната не отапливалась. Когда у него
коченели руки, Юлек выходил на кухню погреться.
Рыбаржова поила его горячим чаем, Юла помогал
ей топить плиту, печь пироги, развлекал ее анекдо¬
тами о Гитлере. В свою очередь хозяйка и ее муж
рассказывали Юлеку, о чем говорит народ. А извес¬
тия были радостными: Красная Армия зимой 1941/42
года не только остановила продвижение врага, но
и сама перешла в контрнаступление. Каждый кило¬
метр, который она отвоевывала у нацистов, вызывал
восторг и воодушевление в нашем народе. Большин¬
ство из нас не сомневались, что еще этой зимой Крас¬
ная Армия окончательно выбросит гитлеровские войс¬
ка из СССР. А как быстро наступит конец Гитлеру,
когда на Западе откроется второй фронт! Если бы
нам тогда сказали, что пройдет еще два с лишним го¬
да, прежде чем второй фронт станет реальностью, мы
бы не поверили.
После выступлений И. В. Сталина 6 и 7 ноября
1941 года Коммунистическая партия Чехословакии,
которая была душой Сопротивления, начала с новой
силой расширять антифашистскую борьбу. Она была
единственной партией — хоть официально ее и за¬
претили,— которая продолжала работать как партия
и руководила борьбой против гитлеровцев. Осталь¬
ные политические партии либо самораспустились,
либо распались. Члены этих партий если и участво¬
вали в Сопротивлении, то лишь как отдельные лич¬
ности, даже если и образовывали группы, причем
у них не было твердой линии и четкой программы.
Под руководством коммунистической партии в стра¬
не стали создаваться подпольные национально-рево¬
люционные комитеты.
В этих условиях Центральный Комитет партии
стремился к тому, чтобы подпольная печать прони¬
кала во все слои чешского народа. Для коммунистов
и симпатизирующих издавалась «Руде право» — цент¬
ральный орган Коммунистической партии Чехосло¬
вакии.
Но в нашей порабощенной стране были и беспар¬
тийные патриоты, которые ненавидели нацистов,
419
верили в Советский Союз и чувствовали к нему горя¬
чую симпатию. Многие боролись против оккупантов,
но в одиночку, тем более что Лондонское радио ослаб¬
ляло активность действий, призывая к выжиданию.
Коммунистическая партия стремилась вовлечь всех
чехов в движение Сопротивления, расширить и ук¬
репить единый народный фронт. Необходимо было
нелегальное издание, которое помогало бы вовлечь
патриотов в антифашистскую борьбу, усиливало бы
их ненависть к врагу и укрепляло веру в победу.
Юлека уполномочили подготовить издание такого
журнала. Он долго думал, как озаглавить его, чтобы
название было кратким, выразительным, близким чи¬
тателю и зовущим на борьбу с врагом.
Однажды он спросил меня: «Как тебе нравится
название «Табор» *, с подзаголовком «Вот наша прог¬
рамма»?» Центральный Комитет партии одобрил это
название, и у Юлека прибавилось работы. Весь жур¬
нал приходилось писать самому — не хватало людей.
Первый номер вышел в январе 1942 года. «Табор»,
напоминая о гуситских традициях, призывал к реши¬
тельной борьбе против оккупантов. Журнал откры¬
вался словами военной песни таборитов, а второй его
номер—цитатой из письма Яна Жижки, написан¬
ного в 1422 году Домажлицкой братской общине:
«Собираем народ со всех сторон против врагов и
губителей земли чешской. Посему поднимайтесь и
вы, в любой час да будут на ногах все — и стар и
млад!»
Выпуском «Руде право» и «Табора» издательская
деятельность Центрального Комитета не ограничи¬
валась. Были ведь еще люди, не состоявшие ни в ка¬
кой политической партии, никогда не интересовав¬
шиеся политикой. Эти так называемые «индифферент¬
ные» при буржуазной республике твердили: «Какое
нам дело до того, что в Германии Гитлер? Это нас
не касается — мы в Чехословакии». На выборах они
голосовали за правительственную партию аграриев,
за другие буржуазные партии, за чешских социа¬
листов, а то и вовсе не участвовали в выборах. Одни
не понимали, другие не хотели понять, что тем самым
* Один из центров гуситского движения.
420
они помогали реакционным партиям проводить анти¬
народную политику, что своей «индифферентностью»
они содействовали Мюнхену. Теперь они были наст¬
роены против оккупантов, но только в душе, а в ак¬
тивной борьбе не участвовали — в лучшем случае
слушали лондонские радиопередачи; к Лондону их
взоры устремлялись чаще, чем на Восток. Нелегаль¬
ную «Руде право» они бы и в руки не взяли — для
них она была слишком революционной.
Коммунистическая партия, однако, не ставила
крест на таких людях. Она стремилась и их вовлечь
в общую борьбу, возлагая при этом немалые надежды
на нелегальную прессу. И для этой категории чита¬
телей стала издаваться ежемесячная газета «Ческе
новины». Редактором ее опять-таки назначили Юле¬
ка. В первый номер, который вышел в январе 1942
года, он написал передовую «Счастливого и веселого
Нового года!», закончив ее словами: «С заснеженных
русских равнин уже подул весенний ветер свободы.
Его дыхание чувствуется повсюду. Британские войс¬
ка гонят фашистов из Африки, фашистская Италия
трещит по швам, первый опыт высадить десант на
Западе удался, растет саботаж, европейские наро¬
ды готовятся к восстанию — да, хорошо начина¬
ется и еще лучше кончится наш счастливый 1942
год».
Юлек, опытный журналист и пропагандист, хо¬
рошо понимал, что привлечь и убедить людей
можно не только серьезным словом. Он давно уже
думал, что хорошо было бы издавать журнал,
который разил бы фашизм оружием юмора и сатиры.
Когда-то, во времена Первой республики, выходил
прогрессивный сатирический журнал «Трн». В усло¬
виях подполья такой журнал мог бы быть лишь сов¬
сем маленького формата и назывался бы соответст¬
венно — «Трнавечек». Центральный Комитет утвердил
предложение Юлека, и он с энтузиазмом взялся за
ежемесячный сатирический «Трнавечек» форматом в
одну восьмую листа. Юла, где только мог, собирал
антинацистские анекдоты и лучшие из них помещал
в «Трнавечеке». Сам сочинял сатирические статьи и
делал к ним рисунки. На обложке первого номера
(январь 1942 года) Юлек нарисовал немецкого сол¬
421
дата, одетого в барахло, собранное в результате
объявленной Гитлером кампании «зимней помощи».
На голове у солдата — каска, поверх нее — женский
платок, на шее — лисья горжетка; на нем старый,
залатанный мундир, на одной руке — штопаная
лыжная рукавица, на другой — дамская перчатка,
вместо брюк — старомодные дамские панталоны с
кружевами, на ногах — непарные сапоги. Озябший,
жалкий, отвратительный, стоит «завоеватель» на
бескрайней заснеженной русской равнине. Под ри¬
сунком подпись: «Wacht am Dniepr»*.
На третьей странице Юлек поместил сатиричес¬
кую подборку под названием «Их песенка»: «Недав¬
но мы без околичностей опросили нескольких силь¬
ных личностей — дуче, фюреров, и прочих шулеров
из тех, что не прочь в веках прославиться,— какая
песенка им больше всего нравится. Ниже помещаем
ответы:
Генерал Того До чего же грустно нынче самураю:
(японец.—Г. Ф.): поиграл бы в жмурки, боюсь — проиграю.
Фюрер: Болераз, Болераз, скажи правду хоть раз,
какой пес меня нес,укусил какой бес,
зачем в Россию я полез?
Геббельс: Коляда, коляда, холода, холода,
замерзает Ганс во льду, пропагандой греется,
кроме как на коляду, не на что надеяться.
Б р а у х и ч: Горя мне пришлось хлебнуть, из России до¬
лог путь...
Г е й д р и х: Встало солнышко утром рано.
Нам пора собирать чемоданы.
Эх, тоска меня гложет, ребятки.
Нам давно пора смазывать пятки.
Г а х а: Не горюю, не тужу, верно Гитлеру служу.
Не горюю, не тужу, скоро в петлю угожу.
М о р а в е ц: Эх, всего за четвертак я смелее всех вояк,
посули четвертачок — мигом клюну на крючок,
(за четвертак я и от отца с матерью отка¬
жусь. Чем круче поворот — тем доходнее.
Кто заплатит дороже?)
Шеф гестапо: Ой, как в левой пятке да колючка сидит,
Ой, колючка сидит терновая, а зовется она
«Трнавечек». **
* Насмешливая аналогия к «Wacht am Rhein» — гимну гер¬
манских милитаристов.
** Перевод О. Малевича.
422
На титульном листе третьего номера рисунок
Юлека: побитый Гитлер скорбно опирается на
один из крестов на необозримом кладбище вермах¬
та...
«Трнавечек» за короткое время завоевал симпатии
читателей и стал любимым журналом. Его не только
читали, но и распространяли, переписывали от
руки. К сожалению, мне удалось отыскать только
первые три номера журнала.
Нужно было издавать и специальный журнал для
женщин. Юлеку поручили подобрать сотрудниц, но
дело подвигалось туго. А тем временем приближался
Международный женский день. К этой дате, говорил
Юлек, журнал должен выйти во что бы то ни стало —
ведь это решение Центрального Комитета партии!
В конце концов Юлек сам засел за него. Он назвал
его «Ческа жена». Для передовой статьи Юлек взял
заголовок стихотворения Вожены Немцовой «Под¬
нимайтесь, женщины!» и процитировал в ней первые
четыре строки. Статья призывала женщин к борьбе
против Гитлера.
Партия обращалась ко всему народу, поддержи¬
вала каждого, кто поднимался на борьбу за свободу.
Коммунисты вселяли решимость в людей, стремились
привлечь на свою сторону массы — мужчин, жен¬
щин, молодежь.
С апреля начал выходить журнал для молодежи
под названием «Впршед!». Юлек готовил его совместно
с товарищем Брунцликом. Журнал обращался к мо¬
лодому поколению страны:
«Самый страшный период в истории народов нашей
страны достиг своего апогея. Свирепый враг, равного
которому не знало человечество, загнал нас на самый
край пропасти. Еще шаг — и у народа нашего не
будет будущего. А будущее народа — это ты, моло¬
дежь!..
Призываем тебя на решительный бой! На карту
поставлено все, на карту поставлена наша победа —
а она близка! Нужно мужество, нужна решительность
действий — не бояться ничего, не страшиться жертв!
«Без жертв не рождается будущее»,— говорил мо¬
лодой революционер Й. В. Фрич сто лет назад, и этим
правилом он руководствовался всю свою жизнь. Дер¬
423
жись же и ты, молодежь, этого правила! Буду¬
щее, за которое мы боремся,— твое будущее. У те¬
бя отнимает его фашизм, тебе он готовит тяжкую
долю. А потому — в бой против фашизма! Твое
место — в едином строю с молодыми советскими,
югославскими, польскими, французскими, норвежс¬
кими партизанами — в едином всемирном фронте
народов, борющихся против Гитлера, за свою и на¬
шу свободу. Вперед!
Да здравствует свобода и независимость всех на¬
родов нашей страны!»
Хотя у Юлека все увеличивался объем работы и
приходилось часто менять конспиративные квартиры,
он умел выкроить время и для своей большой любви:
для изучения чешской литературы. В 1941—1942 гг.
Юла занимался творчеством Яна Неруды. Куда бы
он ни отправлялся, с ним обязательно была книга.
И так — всю жизнь.
Книги — вот причина, почему Юлек вечно недо¬
сыпал: часы сна он часто отдавал чтению. Читал Фу¬
чик с карандашом в руке, вернее, с огрызком каран¬
даша — одним из тех, которые он постоянно носил
в карманах. Под рукой у него всегда были маленькие
листки бумаги, на которых он делал выписки. На
страницах книги подчеркивал отдельные фразы. Кни¬
га как бы дополняла общение с людьми. С ее по¬
мощью он многое узнавал — о других странах, о лю¬
дях. Книга помогала ему закалять характер.
Под знаменем
коммунизма
В 1942 году по поруче¬
нию Центрального Комитета Юлек готовил и изда¬
вал: «Руде право» (в объеме примерно десяти густо
исписанных машинописных страниц), специальные
выпуски «Руде право» (страницы две, четыре и боль¬
ше — по мере надобности) и еще «Табор», «Ческе
новины», «Дельницке новины» (вместе с товарищем
Брунцликом), «Трнавечек», «Ческа жена» (вышел
424
только один номер), «Впршед!» (вместе с товарищем
Брунцликом). Под редакцией Фучика в начале 1942 го¬
да подпольно была издана на чешском языке «Консти¬
туция Советского Союза» и второе издание «Исто¬
рии ВКП(б)». Всю эту уйму работы Юла выполнял, не
имея постоянного рабочего места. Начав статью, к
примеру, у Баксов, он продолжал работу над ней у
Елинеков, а заканчивал у Рыбаржей. Наиболее бла¬
гоприятные условия для работы были у Баксов. Там
Юлек подготовил знаменитую статью «Под знаменем
коммунизма», опубликованную в специальном вы¬
пуске подпольной «Руде право» в январе 1942 года.
Помню, он много рассказывал мне о своем замысле.
«Умерли Ленин, Либкнехт, Люксембург, нет уже
тысяч и сотен тысяч благородных борцов за новый
мир, безвременно погибших, замученных, убитых,
но жива историческая сила, которой они служили.
Жив пример, оставленный тем, кто занял их место в
боевом строю, живо все ими сделанное, ибо они
делали это не для себя, а для человечества. Живут,
все множатся и крепнут многомиллионные ряды новых
борцов, под знаменем Ленина — Либкнехта — Люк¬
сембург они идут все вперед и вперед, к окончатель¬
ной победе коммунизма».
В то январское утро Юлек лежал и сосредоточен¬
но глядел в потолок комнаты. Как только я пошеве¬
лилась, он повернул ко мне голову, с улыбкой, без
которой мне трудно его представить, сказал: «Доброе
утро» — и тотчас начал говорить, что он думает
написать дальше: о коммунистах, которые любят че¬
ловека, свободу, труд, мир, свой народ,— а это на¬
лагает на них неимоверно большую ответственность.
«Это касается и тебя, товарищ коммунист, тебя, боец
армии Ленина, где бы ты ни работал, на каком бы фор¬
посте революции ни сражался за свободу человечест¬
ва, кем бы ты ни был — одиноким дозорным на пере¬
довой позиции или узником в застенках тиранов,—
всегда, каждый день отчитывайся перед собой в своих
действиях и мыслях, ставь перед собой вопрос, до¬
стоин ли ты чести быть воином армии великого
Ленина...»
После обеда Баксы ушли на прогулку, и мы ос¬
тались с Юлеком вдвоем. Из окна была видна засне¬
425
женная Прага и Градчаны. Под лучами яркого солн¬
ца кристаллики снега сверкали на крышах всеми
цветами радуги. Юлек сидел, склонившись у стола,
и писал. По временам он ерошил бороду, иногда
задумчиво глядел в окно, затем его перо начинало бы¬
стро бегать по бумаге. Закончив абзац, Юлек обра¬
щался ко мне: «Густина, я тебе прочту еще кусочек,
послушай». Статья была великолепна, очень эмоцио¬
нальна. Ведь Фучик глубоко прочувствовал и пе¬
режил то, о чем писал.
Примерно в январе 1942 года Курт Глазер при¬
слал Юлеку сведения о намерении протекторатного
правительства по приказу оккупантов провести в чеш¬
ских землях всеобщую воинскую мобилизацию в не¬
сколько этапов, начиная с февраля 1942 года. Прежде
всего для пробы следовало отправить в Норвегию все
войска протекторатного правительства и там вклю¬
чить их в состав немецких частей — во избежание мя¬
тежа либо попытки к бегству. Если это удастся, пред¬
полагалось мобилизовать три возраста, прошедшие
военную подготовку еще в чехословацкой армии, и
отправить их в Финляндию или в какую-нибудь из
оккупированных стран в качестве полицейских частей.
Если и это пройдет и чехи подчинятся, сейчас же, в
сжатые сроки, провести мобилизацию всех возрастов
от 17 до 50 лет.
Центральный Комитет партии решил немедленно
разоблачить подлые планы нацистских оккупантов и
их чешских прихвостней и оповестить народ. Юлеку
было поручено составить проект листовки. За два-
три дня Юла подготовил проект, Центральный Коми¬
тет утвердил его, и листовка была выпущена за под¬
писью Центрального Комитета Коммунистической
партии Чехословакии, Центрального Комитета
Чехословацкого национального сопротивления
внутри страны и организаций, присоединившихся
к национально-освободительному движению в
стране.
В листовке, в частности, говорилось: «Гитлеру ну¬
жны чешские солдаты? Он их обязательно получит,
но лишь на фронте, который воюет против него и ко¬
торый в ближайшее время уничтожит всю его свору
убийц и изменников».
426
Так общественность узнала о подготавливаемой
мобилизации. О ней заговорили повсюду. Среди на¬
селения росло чувство негодования.
Антигитлеровское настроение народных масс, в
огромной степени поддержанное контрнаступлением
Красной Армии зимой 1941/42 года, стало настолько
явным, что фашисты не отважились даже объявить
о мобилизации.
Давняя ненависть чехов к немецкому милитаризму
еще раз наглядно проявилась в начале 1942 года, ког¬
да оккупанты организовали антисоветскую выстав¬
ку. Они думали подорвать веру чехов в Советский
Союз, но эффект был прямо противоположный. Чехи
не желали посещать выставку. Этого фашисты не ожи¬
дали. Они издали указ об обязательном посещении
выставки — и добились лишь того, что люди, согнан¬
ные с предприятий и учреждений, уходили с выставки
еще более уверенными в силе и мощи Красной Армии,
еще более убежденными в неизбежности поражения
Гитлера.
Юлек, разумеется, на этой выставке не был,
но он не мог упустить случая посмотреть на совет¬
ский танк, который нацисты по глупости выставили
в витрине торгового дома на улице 28 Октября.
Там постоянно толпились зрители. Юлиус видел на
лицах выражение радости и удовлетворения; люди
многозначительно и понимающе переглядывались.
Юла подробнейшим образом расспрашивал Ели-
нека, Высушила и Бакса о выставке, которую они вы¬
нуждены были посетить. Основываясь на их расска¬
зах, он написал для «Дельницке новины» статью
«Я прошелся по выставке». В статье, в частности,
говорилось: «Я посетил выставку, как и многие дру¬
гие, в принудительном порядке и расскажу вам о
своем впечатлении. Первый раздел выставки призван
покрыть преступления, творимые нацистами в нашей
стране... Второй, я имею в виду военный, действитель¬
но великолепен. В наше время это исключительно
удачная легальная агитация за Советский Союз и
Красную Армию. Она вызывает у зрителей восхище¬
ние и уверенность в том, что нацисты погибнут от
оружия Красной Армии... Невозможно выразить все
то, что чувствуешь, когда смотришь на танк, сделан¬
427
ный руками советских друзей. Тебя охватывает жела¬
ние сейчас же привести его в действие и делом под¬
твердить свой образ мыслей. Но я лишь улыбнулся
и подумал: «А пока буду бороться как могу». Я по¬
смотрел на окружающих и в их глазах прочитал то же
самое. Нет, я не ошибся. Мысленно я перенесся в
части Красной Армии, на советские фабрики и заво¬
ды. Я думал: «Ведь кто-то должен был создать эти
страшные и умные машины. Дух, разум, руки совет¬
ских граждан создали столь мощное оружие. И сме¬
лое, мужественное сердце советского воина, боевой
дух Красной Армии, советское оружие в руках со¬
ветских людей — вот что порукой и их и нашей по¬
беды».
4 и 5 апреля 1942 года в Москве проходил II Все¬
славянский митинг. Юлек вызвал меня застеногра¬
фировать речи, которые передавали по радио из Мо¬
сквы. Я записала выступления генерал-лейтенанта
Гундорова, Зденека Неедлы, Марека Чулена, Ван¬
ды Василевской и воззвание ко всем славянским на¬
родам. Часть материалов Юла поместил в газету це¬
ликом, другие — он готовил специальный выпуск
«Руде право» — в изложении. Специальный выпуск,
посвященный II Всеславянскому митингу в Москве,
открывался стихотворением И. В. Сладека «Кто не с
нами, тот против нас!».
Юлек написал также передовую — «II Всеславян¬
ский митинг в Москве призывает все славянские на¬
роды к наступлению!». II Всеславянский митинг стал
мощным источником моральной силы для нашего
народа, он способствовал расширению борьбы против
гитлеровских оккупантов.
В чешской радиопередаче из Москвы 6 апреля
говорилось: «Если восемь месяцев тому назад I
Всеславянский митинг в Москве проходил под зна¬
ком обороны от фашистской напасти, то нынешний,
II Всеславянский митинг поднял на щит великий
лозунг: «Наступление!»... Чешские и словацкие муж¬
чины и женщины, все патриоты от Шумавы до Татр,
боритесь, выступайте против 30 сентября 1938 г., про¬
тив 15 марта 1939 г., боритесь за восстановле¬
ние свободы наших народов, поднимайтесь все на
борьбу!»
428
Пасхальные праздники 1942 года мы, встретили
торжественно и радостно. Пани Елинекова и я уже
представляли себе, как красноармейцы освобождают
нашу Прагу от гитлеровцев. Юлек охлаждал наш пыл,
повторяя, что это не так просто, что очень многое
зависит также от нас, чехов, от того, как мы будем
бороться против нацистов,— но и сам верил тогда,
что 1942 год будет годом поражения Гитлера. Могли
ли мы в те минуты предположить, что никто из
нас не увидит советских воинов, освобождающих
Прагу!
Настали первые весенние дни. Как только начи¬
нало чувствоваться веяние весны, Юлек не мог уси¬
деть в Праге, его тянуло хотя бы на несколько часов
выехать за город, увидеть медленно плывущие обла¬
ка, влажную землю, поразмяться после зимней си¬
дячей жизни. Теперь же мы бродили вдоль стены
Панкрацкой тюрьмы.
Юлек готовил первомайский номер «Руде право».
На первой полосе он нарисовал руку, ломающую фа¬
шистскую свастику. Под рисунком Фучик поместил
стихотворение «1 Мая 1942 г.», которое ему прислал
поэт Франтишек Галас. В майском номере было напе¬
чатано воззвание Центрального Комитета партии «Да
здравствует Первое мая — символ победы жизни и
творческого труда над силами уничтожения, разложе¬
ния и смерти!». Текст составил Юлек. «1 Мая 1942 г.,—
говорится в воззвании,— это май решающей весны...
Во главе борьбы, которую жизнь ведет против смерти,
в авангарде сил свободы и прогресса идет великая и
могучая страна свободных и равноправных народов,
государство рабочих, крестьян и трудящейся интел¬
лигенции — Союз Советских Социалистических Ре¬
спублик. Его вдохновляющий пример зовет сегодня
народы мира на штурм фашизма. Огромные жертвы,
которые принес Советский Союз во имя счастья чело¬
вечества, в том числе и народов нашей родины, ко
многому нас обязывают... Рабочий класс Чехослова¬
кии, трудящиеся нашей страны и все свободолюби¬
вые граждане! Взгляните сегодня, в день 1 Мая, на
свои ряды и осознайте, как бесконечно сильны вы,
создатели всех человеческих ценностей, как непоколе¬
бимы в борьбе против губителей человеческих сокро-
429
вшц, против подлых фашистских паразитов! Убеди¬
тесь, что в ваших творческих руках решающая сила.
Направьте ее на борьбу за свою свободу — и
с Гитлером будет покончено. Сделайте это те¬
перь, немедля, ибо пробил час решительных дейст¬
вий.
Настало время, когда всю ненависть против ко¬
ричневых палачей и свою мечту о свободе и лучшей
жизни мы обязаны воплотить в борьбу. Настало
время, когда все мы должны стать в ряды боевого
фронта народов мира, включиться в общенародную
борьбу за освобождение. Пробил час наступле¬
ния!
Рабочие заводов и фабрик, транспорта, шахт и ма¬
стерских! Работники умственного труда! Трудящиеся
городов и сел! К оружию! В атаку!
Да здравствует священная война за свободу!
Вперед, за победу творческого труда, прогресса
и свободы!
Вперед, за счастливое завтра, за весну наших на¬
родов, за май всего человечества!»
Майский номер «Руде право» 1942 года был
последним, который выпустил Фучик. Часть ти¬
ража была отпечатана до 24 апреля, и Юлек еще
успел увидеть газету. В номере была его статья
«Наступила весна 1942 г.». В ней, в частности, Юла
писал:
«Наступила весна 1942 г. Время любви? Да, время
любви к свободе. Всюду расцветают кровавые цветы.
В сердцах миллионов людей зреет грозный посев воз¬
мущения. Годами фашисты сеяли смерть в Европе и
во всем мире. Смерть — это будет их урожай в этом
году. Свободная жизнь, мир и счастье — это наш
урожай».
Да, казалось, весна 1942 года будет последней для
Гитлера. Красная Армия, несмотря на распутицу,
грязь и разлив рек, продолжала наступление, осво¬
бождая советскую территорию от нацистских оккупан¬
тов. Однако второй фронт вопреки обещаниям за¬
падных держав не был открыт. Это позволило Гитлеру
посылать на Восток все новые и новые подкрепле¬
ния.
В субботу 18 апреля Лидушка повела меня к Ры-
430
баржам на встречу с Юлеком. Он был в необычайно
приподнятом настроении. Рассказал, как несколько
дней назад он нес из района Нусле пачку «Руде пра¬
во» и листовки, посвященные нелегальной конферен¬
ции рабочих пражских металлообрабатывающих за¬
водов. Взбираясь по Михельской лестнице, Юлек за¬
метил, что наверху какие-то типы в штатском вни¬
мательно оглядывают прохожих. Внешне они ничем
не отличались от окружающих. Однако чутье под¬
польщика подсказало: тайная полиция. Что делать?
Юла остановился, положил свою ношу на землю,
словно хотел отдохнуть, и стал вытирать лицо носо¬
вым платком. Если бы он повернул назад, то возбу¬
дил бы подозрение. Через минуту Фучик подчеркнуто
спокойно продел свою трость под шпагат, которым
была перевязана пачка газет, и, вскинув ее на плечо,
не спеша зашагал по ступеням. В душе он, конечно,
не был уверен, что минует лестницу благополучно.
Его могли задержать, потребовать удостоверение лич¬
ности, поинтересоваться его багажом. Но по-видимому,
он не вызвал у шпиков подозрения. Юлек со смехом
вспоминал, как ему удалось пронести подпольные
издания мимо гестаповцев.
В первой половине апреля состоялась тайная кон¬
ференция делегатов от пражских металлообрабаты¬
вающих заводов, обсудившая январское воззвание
Центрального Комитета Чехословацкого националь¬
ного сопротивления внутри страны и итоги II
Всеславянского митинга. Делегаты доложили об
обстановке на своих предприятиях. Кто из членов
ЦК партии участвовал в конференции и сколько деле¬
гатов присутствовало на ней, я не знаю. В нелегаль¬
ной листовке, которую дал мне Юлек, говорилось:
«В период, когда в международном масштабе нача¬
лось решающее наступление против ненавистных фа¬
шистских оккупантов, на чехословацких предприя¬
тиях вырабатывается большое количество первоклас¬
сного оружия. Вооружение и военное снаряжение
нацистам необходимо для продолжения своего жесто¬
кого господства».
Конференция обратилась с воззванием ко всем
431
рабочим пражских металлообрабатывающих заво¬
дов.
«Мы обращаемся к вам с призывом:
Остановитесь!
Отказываясь от участия в борьбе, мы совершаем
измену, вредим себе, своим детям, народу... Бори¬
тесь! Если выступят все и повсюду, нацисты ничего
не смогут сделать. Они угрожают свободе отдельных
людей, но бессильны погасить распространившееся
пламя вашей борьбы. Наносите им удары на каждом
шагу! Объединяйтесь с рабочими других предприя¬
тий! Выберите на заводах национально-революци¬
онные комитеты, в которые делегируйте лучших то¬
варищей! Создавайте народно-революционную гвар¬
дию! Готовьтесь ко всеобщей забастовке, которая
будет сигналом к всенародной войне за наше осво¬
бождение! К этому же мы призываем и вас, рабочие
других отраслей промышленности и транспорта.
Присоединяйтесь и вы, работники торговли и слу¬
жащие учреждений! Восстаньте, труженики деревни!
Дальше молчать уже нельзя! Слушайте боевые сигна¬
лы народов, борющихся за свободу! Докажите своими
действиями, что вы достойны памяти Яна Жижки,
победителя немецких крестоносцев. Выполните свой
долг — этого от вас ждет наш народ, другие славян¬
ские народы и народы всего мира. Докажите, что с
осени 1938 г. наша решимость бороться за освобож¬
дение родины удвоилась».
Весной в Центральном Комитете партии должен
был решиться вопрос об издании «Творбы» — бое¬
вого журнала нашей прогрессивной интеллиген¬
ции. Юлек подыскивал сотрудников. Примерно в
феврале он послал меня в Клуб художников к Лю-
бошу Лингарту с просьбой помочь организовать
встречу с товарищем Ладиславом Штоллом. Фучик
просил, чтобы Штолл пришел на Панкрац, к дому,
в котором жил брат Штолла. Там к нему подойдет
мужчина и скажет: «Ну и погодка сегодня!» На это
Штолл должен ответить: «Слава богу» — и после¬
довать за незнакомцем. Наблюдая из окна квартиры
Елинеков, Юлек видел, как Штолл явился на услов¬
432
ленное место. Убедившись, что за ним нет «хвоста»,
Фучик послал к нему Пепика Высушила, и тот при¬
вел Штолла к Елинекам. Штолл давно не видел Фу¬
чика. Юлек спросил:
— Ладя, ты бы узнал меня на улице?
— Узнал бы,— ответил Штолл, ни секунды не
колеблясь.
— Как, по какому признаку?
— По глазам.
Это было для Юлека большим разочарованием.
Он считал, что прическа, борода, усы и очки до не¬
узнаваемости изменили его внешность. Собственно,
так оно и было. Штолл узнал Юлека лишь потому,
что раньше ежедневно встречался с ним.
Юлек проинформировал Штолла о подготовке
к изданию «Творбы» и договорился, что тот напишет
в первый номер журнала статью: «Интеллигенция в
борьбе против фашизма».
Когда 18 апреля я навестила Юлека, он расска¬
зал мне, как несколькими днями раньше встре¬
тился со своим другом поэтом Витезславом Незва-
лом; свидание ему организовала пани Враничкова
(ее настоящее имя Вожена Вранова). До квартиры
Незвала, на Виноградах, Юлу проводила Йожка
Баксова. Он сообщил Незвалу о подготовке неле¬
гального журнала «Творба» и просил сотрудничать
в нем. О свидании с Фучиком Витезслав Незвал рас¬
сказал в поэме «Ночной гость».
Вечером 19 апреля, когда я уходила от Рыбаржей,
Юлек дал мне несколько оттисков апрельского но¬
мера «Руде право», воззвание пражских металлистов
и десять экземпляров отпечатанной на стеклографе
«Истории ВКП(б)». Он не пошел провожать меня —
был занят подготовкой майского номера «Руде право».
Мы простились, договорившись, что он сообщит на
Винограды о том, когда можно будет встретиться
вновь.
Тогда, 19 апреля 1942 года, я не думала, что ви¬
жусь с Юлеком на свободе последний раз.
Оттиски «Руде право», воззвание металлистов и
экземпляры «Йстории ВКП(б)» я передала Курту
15 г. Фучикова
433
Глазеру и Зденеку Новаку 24 апреля 1942 года ве¬
чером, в приемной зубного врача. Дома у меня
остался лишь один экземпляр «Истории ВКП(б)» и
номер «Руде право», который я спрятала между кни¬
гами.
III. В ТЮРЬМЕ
Арест
После ареста первого
Центрального Комитета компартии был создан в
июле 1941 года новый, второй Центральный Комитет,
который сразу же приступил к работе. В «Репор¬
таже с петлей на шее» Юлек писал: «В начале сен¬
тября 1941 года мы могли впервые сказать, что до¬
бились успехов. И хотя мы не восстановили раз¬
громленную организацию (до этого было далеко), во
всяком случае, опять существовало крепкое ядро,
которое могло, хотя бы частично, выполнять серьез¬
ные задания. Возрождение партийной деятельности
сразу сказалось. Рос саботаж, росло число заба¬
стовок на заводах. В конце сентября Берлин напу¬
стил на нас Гейдриха.
Первое осадное положение не сломило возраста¬
ющего активного сопротивления, но ослабило его и
нанесло партии новые удары...
Но после каждого из таких ударов становилось
еще очевиднее, как несокрушима партия. Падал
боец, его заменяли другие. В новый, 1942 год мы
вступали уже с четко построенной организацией;
правда, она еще не достигала масштабов февраля
1941 года, но была уже способна выполнять задачи
партии в решающих битвах...»
15*
435
24 апреля 1942 года удар обрушился на одного
из членов второго Центрального Комитета партии:
был арестован Юлиус Фучик.
Ныне, когда я пишу эти строки, из показаний
гестаповца Бёма и провокатора Вацлава Дворжака
известно вот что:
Осенью 1941 года шпик, работавший на заводе
«Юнкере» в пражском районе Высочаны, найдя в
одном из цехов подпольную коммунистическую ли¬
стовку, отнес ее военному уполномоченному на¬
цистов. Тот немедленно передал листовку в отдел
гестапо по борьбе с коммунизмом (П-A-I). Возникло
подозрение, что на «Юнкерсе» действует тайная ком¬
мунистическая организация. Гестапо послало на
завод своего секретного агента № 26, которым был
не кто иной, как чех Вацлав Дворжак, родившийся
в феврале 1917 года в селе Хрбонин под Табором,
по профессии слесарь, живший в Праге, Панкрац,
улица Викторина, дом № 1184. Дворжака устроили
механиком в тот самый цех, где была найдена ли¬
стовка. В целях маскировки и для завоевания до¬
верия рабочих провокатору было разрешено даже
заниматься саботажем.
В канун рождества 1941 года ему удалось завязать
знакомство с товарищем Бартонем из монтажного
цеха. Бартонь, как и Дворжак, жил вПанкраце. Во
время работы и по пути домой они часто говорили о
политике. Дворжак резко высказывался против ок¬
купантов и симулировал горячие симпатии к Совет¬
скому Союзу. Товарищ Бартонь, человек порядочный
и честный, но без опыта нелегальной работы, не
разгадал подлости Дворжака и, хотя это было во¬
пиющим нарушением правил конспирации, расска¬
зал ему даже, что руководит партийной ячейкой на
заводе «Юнкере». Бартонь доверял Дворжаку, при¬
кинувшемуся заклятым врагом оккупантов и очень
охотно выполнявшему различные поручения Бар-
тоня.
В середине января 1942 года Бартонь впервые при¬
нес Дворжаку нелегальную коммунистическую га¬
зету, с тем чтобы тот, прочитав ее, немедленно возв¬
ратил, так как товарищ Бартонь хотел дать ее дру¬
гим рабочим.
436
Ночью Дворжак отнес газету гестаповцу Бёму,
который сфотографировал ее и вернул оригинал
Дворжаку, так что тот мог на другой же день воз¬
вратить газету Бартоню. С тех пор Бартонь регулярно
приносил Дворжаку подпольные коммунистические
издания, а Дворжак ночью спешил с ними в гестапо,
где их фотографировали.
Вскоре Дворжак был принят в члены заводской
ячейки коммунистической партии «Юнкерса», пред¬
варительно получив на это разрешение гестапо.
Постепенно он познакомился с остальными ее чле¬
нами. Гестаповец Бём хотел лично знать всех ком¬
мунистов, и для этой цели Дворжак каждому из них
назначал встречи где-нибудь на улице, а Бём тайно
наблюдал за этими свиданиями. Провокатор сооб¬
щил Бёму, что подпольная организация на «Юн-
керсе» насчитывает шестнадцать человек.
Дворжак так хорошо «работал» и до того втерся в
доверие к Бартоню, что тот однажды предложил по¬
знакомить его с членами партийной организации
Панкраца. Дворжак, разумеется, очень обрадовался
этому. И вот в конце февраля или в начале марта
1942 года Бартонь привел Дворжака на квартиру
к Елинекам, сказав, что Елинек устроит ему даль¬
нейшую связь.
С этого и начинается трагедия, приведшая к аре¬
сту Юлека. В «Репортаже с петлей на шее» Юла писал,
что товарищ Бартонь был косвенным виновником его
ареста: «Причиной провала не была чья-либо тру¬
сость или предательство, а только неосторожность
и неудача. Товарищ Бартонь искал для своей ячейки
связи с руководством. Его друг, товарищ Елинек,
отнесясь несколько беззаботно к правилам конспира¬
ции, пообещал связать его с кем надо, хотя должен
был раньше поговорить со мной, что дало бы воз¬
можность обойтись без его посредничества. Это была
ошибка. Другая, более роковая ошибка заключалась
в том, что в доверие к Бартоню вкрался провокатор
по фамилии Дворжак. От Бартоня он услышал фа¬
милию Елинека. И семейство Елинеков попало под
наблюдение».
Елинек сообщил Бартоню пароль, с которым
Дворжак должен был прийти к нему на квартиру,
437
где ему дадут более подробную информацию о встре¬
че с товарищем, руководящим панкрацкой орга¬
низацией.
Примерно в середине марта 1942 года Дворжак
позвонил в квартиру Елинеков. Открыл ему сам
Елинек. Услыхав пароль, он впустил Дворжака и
сказал ему, чтобы тот в следующий понедельник,
в 21 час, пришел вместе с Бартонем на останов¬
ку трамвая номер 1 в районе Вршовице в начале
Русского проспекта: в правой руке у него должна
быть газета «Ческе слово». Поскольку разговор про¬
исходил в передней, Дворжак заподозрил, что Ели¬
нек укрывает в своей квартире кого-то из функцио¬
неров партии.
В условленный день и час Дворжак вместе с то¬
варищем Бартонем пришел в назначенное место.
Дворжак ждал у остановки трамвая, а Бартонь —
на противоположной стороне улицы. Ждали при¬
мерно минут десять, однако никто к ним не подошел.
В тот же вечер Дворжак информировал об этом
Бёма.
Через несколько дней Бартонь послал Дворжака
к Елинеку с письмом, в котором упрекал его за то,
что никто не пришел на условленное место. Он уве¬
рял Елинека, что «Вашек», то есть Дворжак, че¬
ловек надежный, и снова просил помочь Дворжаку
наладить связь с «Гонзой» из района Панкрац.
Прежде чем отдать это письмо адресату, Дворжак
отнес его в гестапо, где письмо прочитали и сфото¬
графировали. Затем гестаповец Бём, словно тень,
последовал за провокатором, который понес письмо
Елинеку. Товарищ Елинек и на этот раз не пустил
Дворжака дальше передней и, прочитав письмо Бар-
тоня, сказал, чтобы он в понедельник опять пришел
в Вршовице. На этот раз, обещал он, свидание обя¬
зательно состоится.
В понедельник Дворжак и Бартонь вновь дежу¬
рили у трамвайной остановки. Минут через двадцать
к Дворжаку подошел высокий мужчина (это был
товарищ Выскочил). Разговаривая с Дворжаком,
он держал правую руку в кармане брюк — это озна¬
чало, что он не доверял Дворжаку, в кармане у него
лежал револьвер. Вскоре оба пошли по направле¬
438
нию к Русскому проспекту. За ними последовал
Бартонь... и гестаповец Бём, который затем, около
полуночи, встретился со своим осведомителем. Двор¬
жак доложил, что ему удалось рассеять недоверие
«Гонзы» (товарища Выскочила), который, однако,
предупредил его, что с каждым предателем счеты
будут сведены беспощадно, и показал револьвер.
Провокатор отдал гестаповцу полученный от «Гонзы»
последний номер нелегальной газеты, который сфо¬
тографировали и возвратили Дворжаку.
Следующая встреча должна была состояться в
середине апреля, в Праге XIII, на Мичанках, перед
входом в кинотеатр, где Выскочил обещал позна¬
комить Дворжака с функционером партии, который
даст ему важное поручение. Дворжак должен был
прийти один. Ему обещали вручить задание и для
Бартоня.
В назначенный день товарищ Выскочил дейст¬
вительно встретился с Дворжаком, но очень коротко
поговорил с ним и обещал новую встречу 24 апреля
на том же месте. Сразу же после этого разговора
Дворжак виделся с Бёмом возле фабрики «Орион»,
в районе Винограды, и доложил ему о содержании
беседы с Выскочилом. К тому времени по доносам
Дворжака гестапо знало фамилии уже всех шестнад¬
цати членов подпольной заводской ячейки КПЧ на
«Юнкерсе». Дворжак высказал предположение, что
Бартонь как председатель ячейки, вероятно, имеет
связь с «верхом».
На совещании Бёма с начальником отдела ге¬
стапо по борьбе с коммунизмом было решено аресто¬
вать товарища Выскочила в момент свидания с Двор¬
жаком 24 апреля, а в случае надобности — и Бар¬
тоня и остальных членов заводской партийной ячей¬
ки. Уверенные, что товарищ Выскочил при аресте
пустит в ход оружие, гестаповцы решили оцепить
место свидания. Впоследствии, на допросе, Бём по¬
казал:
«Я и еще шесть агентов гестапо отправились под
командой Лаймера на место свидания в двух легко¬
вых автомобилях. С нами были чиновники уголовного
отдела Цандер, Дюмихен, Фридрих, доктор Ганс и
чешский полицейский чиновник Нергр. В 21 час 15 ми¬
439
нут мы покинули здание гестапо. Я сказал Лаймеру,
что автомобили лучше оставить у фабрики «Орион»
и оттуда идти пешком на место свидания. Лаймер был
другого мнения. Он распорядился оставить машины
возле виллы архитектора Кубика, Прага XII, Бе-
нешовская улица. Оттуда мы отправились к кино¬
театру на Мичанках. Видимость в темноте бы.га очень
плохая, наблюдать можно было лишь за входом в
кинотеатр. В 21 час 55 минут на свидание явился
Дворжак. Он вошел в фойе кинотеатра — сеанс еще
не кончился, и вход был освещен. Сеанс кончился
примерно в 22 часа 15 минут, но ни Выскочил, никто
другой к Дворжаку не подошел. Около 22 часов
40 минут мы покинули место свидания и уехали во
дворец Печека, куда, согласно договоренности, в
23 часа явился и Дворжак. На мой вопрос, почему
встреча не состоялась, он ответил, что мы, вероят¬
но, чем-то себя выдали. Я высказал предположение,
что Дворжак умышленно указал нам неправильное
время. Он возражал и предложил сейчас же аресто¬
вать Елинека в его квартире, что внесет ясность в
это дело. Мы обменялись мнениями и решили не¬
медленно арестовать Елинека.
Еще тогда, когда Дворжак сообщил мне
адрес Елинека, мы вместе с Дворжаком и Лаймером
провели наружный осмотр квартиры Елинека...
В доме было два входа, и проживало в нем око¬
ло 60 семейств. Квартира Елинека была на пер¬
вом этаже. Во время этого осмотра было решено в
случае ареста поставить охрану и снаружи.
Причину несостоявшейся встречи Выскочила с
Дворжаком можно объяснить следующим:
Как я уже указывал, мы хотели оставить авто¬
машины перед фабрикой «Орион», но по приказу
Лаймера поставили их перед виллой архитектора
Кубика на Бенешовской улице. Кубик, пожилой
человек лет шестидесяти пяти, большей частью на¬
ходился вне Праги, в Южной Чехии. Жена была зна¬
чительно моложе его. Некая Панушкова служила
у них домработницей. Панушкова и привела к Ку¬
бикам Выскочила. Он жил у них нелегально пример¬
но с осени 1941 года.
440
Мы оставили автомашины возле виллы, а сами
отправились к месту свидания, находившемуся на¬
против виллы. Позже, когда была арестована Ку¬
бикова, мы установили, что Выскочил заметил наши
автомашины и то, что человек восемь окружают
кинотеатр на Мичанках. Хотя Выскочил и не знал
точно, что это гестапо, тем не менее он не вышел из
квартиры и вместе с Кубиковой и ее сыном наблюдал
за нашей подготовкой. Он видел также, как авто¬
машины отправились в обратный путь, и впослед¬
ствии показал на допросах, что тогда уже твердо
уверился, что это гестапо.
Пани Кубикова и ее сын были арестованы по
другому делу в июне 1942 года и приговорены к
смертной казни. Упомянутую Панушкову привел в
гестапо ее муж мясник Панушка также в июне или
июле 1942 года. Она, по другому делу, тоже была
приговорена к смертной казни.
28 апреля 1942 года около 0.30 ночи мы позво¬
нили в квартиру к Елинекам. (Даты указаны оши¬
бочно: Елинеки были арестованы вместе с Юлеком
24 апреля 1942 года, около 10 часов вечера.— Г.Ф.)
Дворничихе был отдан приказ не запирать вход в
дом и оставаться у себя. Еще раньше двое полицей¬
ских были поставлены для охраны снаружи. Мы
знали, что, кроме Елинеков, там находятся посто¬
ронние. Поскольку нам не открывали, мы взломали
дверь. В кухне мы застали нескольких человек, в их
числе двух или трех женщин. Мужчин в квартире,
кроме Елинека, оказалось трое. В момент нашего
прихода там, по-видимому, в полном разгаре было
веселье, так как на столе стояли чашки с горячим
кофе и блюдо с булочками. При нашем появлении
поднялась суматоха, и мы заметили, что один из
мужчин собирается стрелять. Как позже выяснилось,
это был воевавший в Испании Ярослав Клецан,
носивший подпольную кличку Мирек. Всем при¬
сутствующим было приказано поднять руки, и их
тщательно обыскали. Но кроме пистолета, обна¬
руженного у Клецана, оружия найдено не было. Во
время обыска я стоял у двери в спальню, свет в ко¬
торой был погашен. Вдруг оттуда вышел мужчина с
бородой. Я успел заметить, как он бросил в постель
441
два револьвера. Вновь появившемуся тоже при¬
казали поднять руки и его обыскали. Мы просмот¬
рели личные документы задержанных. У бородато¬
го мужчины было найдено удостоверение на имя
Гора или Горака. Документ на то же имя нашли
и у Клецана. Все оказавшиеся в квартире были аре¬
стованы и отвезены в гестапо. Я ехал в одной машине
с Клецаном и бородатым мужчиной. Еще в дороге я
спросил у Клецана и его соседа их настоящие имена.
Ни тот, ни другой, однако, не дал мне правильного
ответа. Когда обоих привели в канцелярию Лаймера,
Клецан заявил, что согласен давать показания, и
назвал свое подлинное имя. После этого он был не¬
медленно отведен в соседнюю комнату — в кабинет
№ 428. Я вышел за Клецаном. Бородатый же отка¬
зался давать показания. Его подвергли допросу в
служебном кабинете Лаймера. Допрашивали: Лай-
мер, Фридрих, Цандер, Дюмихен, доктор Ганс и
Каллус. Арестованный отказался назваться. Во вре¬
мя допроса его били, причем особенно отличились
Фридрих и Цандер. Знаю еще, что Фридрих сказал,
что собственноручно забил насмерть уже восемь
человек — сломит и бородатого. Я лично зани¬
мался Клецаном, который сделал полное призна¬
ние. Кроме того, что он назвал свое имя, он вдруг
заявил, что бородатый — это Фучик, член Централь¬
ного Комитета нелегальной Коммунистической пар¬
тии Чехословакии, и что он, Клецан, действовал
лишь по его, Фучика, приказу.
Тогда я пошел в кабинет Лаймера, сказал, что
арестованный — Фучик, и заявил Лаймеру, что ве¬
дение этого дела беру на себя. Еще я велел Фридриху
прекратить избиение. Когда Фучик услыхал, что
Клецан выдал его, он печально и вместе с тем с пре¬
зрением поглядел на Клецана, когда его привели из
соседней комнаты для очной ставки, и сказал: «Ну
что ж, раз вы теперь знаете, что я Фучик — пожа¬
луйста!» И принял гордую позу.
С этого момента он не произнес ни слова. По
приказу Лаймера Фучика снова били, и снова я —
было около пяти часов утра — обратился к Фрид¬
риху и Цандеру, сказав, что нет смысла забивать его
до смерти. На это Фридрих ответил, что мне еще
442
нужно многому у него поучиться. Часам к шес¬
ти утра Клецан закруглил свои показания. Так
как Фучик отказался отвечать на вопросы, около
шести часов утра его отвезли в Панкрацкую тюрь¬
му...»
В «закругленных» показаниях, о которых го¬
ворил на допросе Бём, Мирек выдал членов На¬
ционально-революционного комитета чешской ин¬
теллигенции, и среди них Владислава Ванчуру;
Мирек указал Бёму квартиру скульптора Зденека
Дворжака, где в момент налета гестапо находились:
Бедржик Вацлавек, Павел Кропачек, профессор
Фельбер и его сын. Все были арестованы, а затем
их казнили или замучили. «Закругляя» свои пока¬
зания, Мирек выдавал все новых и новых борцов.
Бём показал далее:
«К восьми часам утра было арестовано 14 или
16 человек, которых назвал Дворжак, и все они были
доставлены во дворец Печека. Тут же я должен за¬
метить, что и осведомитель Дворжак был для виду
арестован и как заключенный поставлен на очную
ставку с Бартонем и другими членами организа¬
ции...»
Об аресте Юлека Бём рассказывает очень осто¬
рожно. Заметно, что истязания Юлека — о прочих
арестованных он не говорит — Бём старается при¬
писать другим гестаповцам, а время этого «допроса»
в гестапо сокращает на целых 16 часов.
24 апреля вечером, когда Юлек был уже схвачен
и увезен в гестапо, я, ничего не подозревая, сидела
в приемной зубного врача в ожидании Курта Гла¬
зера и Зденека Новака. И вдруг увидела там Божену
Порову. Мы не встречались с 1938 года, а раньше
были близкими подругами, особенно в период ее ра¬
боты телефонисткой в студенческом общежитии на
Летне, где я жила. Несколько лет мы работали в од¬
ной партийной организации. Теперь она скрывалась,
и в ту ночь ей негде было ночевать. В глазах Божены
было, пожалуй, больше печали, чем упрека, когда
443
Я вынуждена была из соображений конспирации от¬
казать ей в ночлеге.
Вернулась я домой поздно, уснула далеко за
полночь, и вдруг сквозь глубокий сон мне послышался
звонок. Я еще не проснулась, а сердце уже отчаянно
заколотилось. Я стала успокаивать себя тем, что
это сон. Однако, открыв глаза, я уже ясно расслы¬
шала звонок. Первая моя мысль была — гестапо ищет
Юлека. Я встала и сделала несколько шагов по тем¬
ной комнате. «Не открою!» Снова легла и с головой
укрылась одеялом, чтобы не слышать этот пронзи¬
тельный звук. Какое счастье, что здесь нет Юлека!
И хорошо, что я не привела к себе Божку Порову.
Начала припоминать, какие нелегальные, антифа¬
шистские издания находятся в квартире. Мысленным
взором оглядела книги, выстроившиеся рядами в
книжных шкафах. Между томами спрятан экземп¬
ляр апрельского номера «Руде право» и неле¬
гальное издание «Истории ВКП(б)», но их непросто
найти.
А звонок все звонил и звонил. Я снова встала,
затемнила окно, включила свет и отыскала «Руде
право». Куда ее деть? Спустить в канализацию? Но
для этого нужно выйти из комнаты, они услышат.
Сжечь? Но как? Ведь в квартире центральное ото¬
пление. Снова погасила свет, откинула темную штору,
отворила окно, вылезла на карниз и бросила «Руде
право». Газета закружилась в воздухе. С шелестом
опустилась на водосточный желоб. Я потянулась за
ней — не достала. Вокруг — темнота. У меня мельк¬
нула мысль: что, если кинуться вниз головой с седь¬
мого этажа? Сразу бы конец всему! Но я тут же
отбросила эту мысль. То-то они обрадуются, если
мы начнем разбивать себе головы о мостовые! Этой
радости я им не доставлю! Сердце билось, как ко¬
локол. Главное — они не заполучат Юлека!
Вскоре к трезвону квартирного звонка присое¬
динилось басовитое жужжание телефона и громкий
стук в дверь.
Я ходила по темной комнате. Под ногами, словно
успокаивая меня, поскрипывал паркет. «Не открою!»—
твердила я. Может быть, перестанут звонить. Может
быть, уйдут. Я опять опустила штору, включила
444
Сйет. Оглядела нашу уютную комнйту.' книги Но
стенам, письменный стол, за которым работал Юлек,
радиоприемник, доносивший до нас голос Москвы.
Они захотят узнать, где Юлек. Скажу, что ничего не
знаю, видела его в последний раз весной 1940 года.
Да, он все еще прописан в этой квартире: незачем его
выписывать, когда я уверена, что он вернется. Они
явились сюда, значит, Юлека у них нет. Это меня
немного успокоило.
Послышался скрежет ключа в замке. Ноги сами
понесли меня к дверям. Отперла. В квартиру вва¬
лились два разъяренных гестаповца, третий вы¬
ходил из лифта.
— Почему не открываете?! — закричал один из
них по-чешски.
— Я не слышала.
— Не валяйте дурака! Мы звоним уже целый
час!
— Я спала. Кто вы?
— Не ваше дело!
Тут же, в прихожей, они открыли шкаф и стали
рыться в одежде, срывая ее с вешалок. Заглянули в
кладовку. Затем устремились в комнату и накинулись
на библиотеку, вытаскивая книги из шкафов, по¬
троша их и швыряя на пол — книги, которые мы по¬
купали на последние деньги, книги, которые Юлек с
такой любовью расставлял на стеллажах, где каждая
имела свое место, книги, которые были ему так до¬
роги. Как ему тяжко было расставаться с ними вес¬
ной 1939 года, когда в страну вторглись немецко-
фашистские войска...
— Где ваш муж?
— Не знаю, я давно его не видела.
Каждое слово я произносила не спеша, равно¬
душно пожимая плечами. Пусть думают, что я уже
давно забыла Юлека. Но сердце, казалось, вот-вот
выпрыгнет из груди.
Гестаповцы выдвинули ящики письменного стола,
перерыли и разбросали их содержимое. Вдруг один
из них стал внимательно разглядывать какой-то
исписанный листок.
— Что это такое? — Нацист помахал листком пе¬
ред моим носом, а затем ткнул им мне в лицо.
445
Я посмотрела на бумагу. На ней был начертан
арабский алфавит. Несколько лет тому назад кто-то
мне его записал, я положила бумажку в ящик стола
и забыла о ней.
— Это арабский алфавит.
— Врете! Это шифр! Что это за шифр? Где ваш
муж?
— Это арабский алфавит. Можете проверить у
экспертов.
— Не распускайте язык! Говорите, где ваш муж?
— Не знаю, не видела я его.
(Позже, во дворце Печека, в «четырехсотке»,
Юлек мне шепнул, что его несколько раз допраши¬
вали о каких-то каракулях, написанных на бумаге,
твердя, что это шифр. Когда я объяснила ему, что
речь идет об арабском алфавите, мы не могли не
улыбнуться — даже в этом страшном доме — «об¬
разованности» гестаповцев.)
Я чувствовала себя счастливейшим человеком:
Юлек не в их руках. Я не знала, что его мучили уже
несколько часов.
— Где же ваш муж?
— Не знаю, не видела его,— повторяла я одно
и то же, словно автомат.
— Собирайтесь — поедете с нами!
Из раскиданных вещей я выбрала синюю юбку,
которую мне купил Юлек, синюю вязаную кофту
и плащ на теплой подкладке. Один из гестаповцев,
увидев мои приготовления, сказал:
— Не берите так много, вы скоро вернетесь.
(Возвращение затянулось на целых три года.)
Я пошла в ванную, чтобы одеться, и хотела за¬
крыть за собой дверь, однако гестаповцы двинулись
за мной. Один влез в ванную, а другой стал в дверях.
Одеваясь, я повернулась к гестаповцам спиной.
Они цинично гоготали.
— Так вы не знаете, где ваш муж?
— Не знаю.
Что-то сейчас делает Юлек? Вероятно, спит. Ведь
два часа ночи. Если бы он знал, что они снова в на¬
шей квартире!
Нашли несколько пачек сигарет. Один из геста¬
повцев бесцеремонно сунул их в карман. Я дос¬
446
тала сигареты у товарища Рогана для Юлека. Те¬
перь уж не принесу ему... Ну, ничего. Лишь бы
он был в безопасности.
Меня увели. Гестаповцы сами погасили свет в
комнатах, ванной и передней. Я заперла квартиру и
ключ положила в сумку. Нацист налепил что-то на
дверь и приказал мне:
— Идите!
Вчетвером мы спустились вниз по лестнице. Дом
спал. У тротуара на безлюдной улице стояла ма¬
шина. На фоне неба вырисовывались темные кон¬
туры домов. Нигде ни звука, словно все заколдо¬
вано. Один из гестаповцев молча втолкнул меня в
машину и уселся рядом со мной, двое других сели
впереди. Включили мотор, и машина тронулась.
За всем происходящим я наблюдала как бы со
стороны, словно все это было не со мной. Мне
казалось, что мы едем очень долго, куда-то за город.
По дороге гестаповцы все время приставали ко мне
с одним вопросом: «Где ваш муж?». Не знаю. Не
видела. Не знаю. Не видела. (А где-то он теперь?
У Рыбаржей, Елинеков или Баксов? С ним ничего
не должно случиться!)
Вдруг машина остановилась. Кто-то отворил
дверцу, и мы вышли. Я стояла перед огромным мрач¬
ным каменным зданием, мимо которого чехи всегда
проходили с опущенной головой. Это была голгофа
нашего народа — дворец Печека, бывший банк, те¬
перь — резиденция гестапо.
Гестаповцы обступили меня и потащили в дом.
По его полутемным коридорам пробегали эсэсовцы,
другие стояли со свирепыми овчарками у ног. Шаги
в коридорах заглушались ковровыми дорожками.
Меня почему-то ввели через главный вход. Позже я
узнала, что арестованных обычно приводили либо
привозили другим путем — со двора. В коридорах
стояла напряженная, гнетущая тишина. Мне ка¬
залось, что у фашистов, стоящих с собаками, ржа¬
вые глаза, из которых вылетают отравленные стрелы,
пронзающие мое тело. Именно таким можно пред¬
ставить себе преддверие ада.
На лифте меня подняли на верхний этаж, в ком¬
нату, утопавшую в табачном дыму. Мне приказали
447
сесть на скамейку. В комнате стояла все та же гне¬
тущая тишина. Лишь иногда ее нарушал грубый
окрик гестаповца. Люди здесь двигались осторожно,
словно обходили опасное место, скрытое в густом,
непроницаемом тумане. Все здесь казалось мне не¬
реальным, будто я в театре смотрю жуткую драму.
На скамье впереди меня и рядом со мной сидели
люди; слегка повернув голову, я увидела людей и по¬
зади себя; еще какие-то люди сидели и стояли вдоль
стен. Их лица выглядели неестественными, загри¬
мированными: белые как мел или желтые как ли¬
мон, иные — с черными кругами под глазами или
с карминно-красными пятнами на щеках. Я еще не
знала, что эту комнату узники прозвали «че-
тырехсоткой»,— это был своего рода зал ожидания,
откуда гестаповцы уводили заключенных на допрос,
на мучения и пытки. Истерзанных людей возвра¬
щали в «четырехсотку», чтобы через некоторое время
их взяли в «работу» другие мучители. Заключенных
строго стерегли: не разрешалось шевелиться, пово¬
рачивать голову, разговаривать.
Насколько я могла разглядеть, в «четырехсотке»
не было никого знакомых. Это меня немного успо¬
коило. Снова осторожно, чтобы не вызвать подоз¬
рения у гестаповцев, я стала озираться по сторонам.
И вдруг... Кто это? Сидевший справа от меня муж¬
чина показался знакомым, хотя огромные синяки
под глазами очень изменили его лицо. Елинек?
«Глупости»,— успокаивала я себя. Это не он. Того
и гляди, каждый человек будет казаться мне зна¬
комым. Не смея поднять руку, чтобы протереть глаза
и такизм образом отогнать видение, я на секунду
закрыла их, а когда открыла, призрак не исчез,
и я с ужасом поняла — это в самом деле Елинек.
Где и как его схватили? Неужели в связи с Юлеком?
Елинек поймал мой взгляд и едва заметно покачал
головой — движение, которое способны уловить толь¬
ко глаза узника: «Мы незнакомы!» Я ответила та¬
ким же, скорее воображаемым кивком: «Мы незна¬
комы!» Наверняка он здесь не в связи с Юлеком,
твердила я себе.
Вдруг гробовая тишина «четырехсотки» была на¬
рушена. Кто-то с шумом распахнул дверь. Я чуть-
448
чуть повернула голову. В комнату ввели женщину,
гестаповец в штатском грубо подталкивал ее по
узкому проходу между скамьями. Я всмотрелась —
и узнала Марию Елинекову! Темные тени под гла¬
зами, неестественно красное лицо. Черные как смоль
волосы, всегда аккуратно причесанные, растрепаны.
Мария едва передвигала ноги. Я пристально гля¬
дела на нее. В ее глазах не было ни страха, ни рас¬
каяния. Они странно блестели, словно в них отража¬
лись языки пламени. Мы обе чуть заметно покачали
головой: «Незнакомы!» На скамейку она опустилась
осторожно, словно опасаясь помять юбку,— ее дви¬
жения сковывала боль. Я отвела от нее взгляд — те¬
перь я на все смотрела уже другими, как бы прозрев¬
шими глазами, и тотчас увидела еще одного знако¬
мого — брата Елинековой, Павлика. И с ним мы
обменялись красноречивыми взглядами: «Незна¬
комы». Мальчик, почему и ты здесь? Ничего не по¬
нимаю. Он жил у Елинеков, я иногда видела его,
навещая Юлека, но только мельком.
Я пыталась найти связь между арестом Ели¬
неков и моим. Ведь Елинеки не знали, где я живу.
Дверь снова шумно отворилась: ввели Риву Фри-
дову и ее мужа. Оба шли с большим трудом. Гес¬
таповец толкнул Риву на лавку рядом со мной.
Преодолевая боль, она села и наклонила ко мне
голову. Одновременно мы прошептали: «Незнакомы!»
И в тот же миг за ней явился гестаповец, увел на
новый допрос.
Ежеминутно, будто под стремительным напором
вихря, распахивалась дверь и гестаповец вталкивал
очередную окровавленную жертву. Вот впихнули
человека в комбинезоне. Ему не разрешили даже при¬
сесть. Гестаповец поставил его лицом к стене. За¬
ключенный судорожно раскрывал рот. У него, ви¬
димо, пересохло в горле после перенесенных муче¬
ний. Но ему не дали ни капли воды. Вдруг ноги его
подкосились, и он, потеряв сознание, грохнулся на
пол. Один из гестаповцев (позже я узнала его имя:
Пошик) подошел к умывальнику, наполнил кувшин,
выплеснул воду на полумертвого да вдобавок еще
пнул его ногой. Но пить истерзанному человеку не
дал.
449
Человек в комбинезоне был мне незнаком. Лишь
впоследствии я узнала, что это товарищ Бартонь с за¬
вода «Юнкере». Бартоня жестоко пытали, но самой
страшной пыткой было для него то, что он узнал:
он виновник этих массовых арестов, потому что до¬
верился провокатору Вацлаву Дворжаку.
Этого я тоже видела в «четырехсотке». Он выделял¬
ся среди арестованных товарищей, словно чертополох
в чистой пшенице. Дворжак плохо играл роль заклю¬
ченного, как самый бездарный актеришка. Когда его
приводили с «допросов», в его лице не было и следа
внутренней борьбы, а глаза выражали удовлетворе¬
ние. Временами он вытирал свой рот предателя,
будто только что выпил кружку пива. Гестаповцы
не били его, не толкали, в голосе их, когда они вы¬
кликали его фамилию, проскальзывал какой-то бла¬
гожелательный оттенок, и они не сверлили его враж¬
дебными взглядами. Невольно они сами выдавали
подлеца, и это почувствовали все заключенные.
Над Дворжаком словно пылало омерзительное слово:
«Предатель!» Его черная совесть не позволяла ему
взглянуть в наши глаза. Он прочитал бы в них:
«Жаль, страшно жаль, что мы так поздно распозна¬
ли тебя!» Негодяй получал от гестапо за свою гнус¬
ную «работу» 1500, а позже — 2000 крон ежемесяч¬
но и, кроме того, премиальные за «особые заслу¬
ги».
Узнав, какие ужасные последствия имела его
доверчивость, товарищ Бартонь, улучив минуту,
покончил жизнь самоубийством, выбросившись из
окна «четырехсотки».
Итак, я сидела на лавке и терзалась догадками:
за что схвачены Елинеки, почему здесь Фриды, свя¬
зан ли с ними и мой арест? Вдруг дверь вновь резко
распахнулась, и я увидела... Юлека! За ним шел высо¬
кий гестаповец с бледным, костлявым лицом. Он подго¬
нял Юлека палкой. Юлек был бос, его ступни оставля¬
ли на плитах пола кровавые следы, кровь шла у него
из носа, изо рта, кровь стекала по вискам. Гестаповец
пытался поставить Юлека подальше от остальных
заключенных, в угол, лицом к стене. Но Юлек, слов¬
но не чувствуя ударов, шел медленно, с высоко под¬
нятой головой, и встал он не лицом к стене, а повер¬
450
нулся к нам и смотрел на нас. Мы глядели на него
с удивлением — и невольно сами подняли головы.
Гестаповцы остолбенели от изумления: заключенный
не подчинился их воле! В его глазах не было выраже¬
ния покорности! На гестаповцев он смотрел гордо,
с презрением, на нае всех — с любовью, словно ста¬
рался передать нам свою несокрушимую волю. Среди
вооруженных врагов он стоял не как побежденный и
беспомощный, а как победитель. Его глаза говорили
мне: да, его могут убить, но нет такой силы, которая
способна убить идею, за которую он боролся и стра¬
дал, наше дело правое, победа будет за великой
бессмертной идеей социализма, за Советским Союзом
и всеми теми, кто сражается с ним плечом к плечу.
Таким видела я Юлиуса в ту ночь и таким буду видеть
его до смерти.
Меня стащили со скамейки и поставили перед Юле¬
ком. Мы стояли так близко, что могли коснуться ру¬
кой друг друга. И хотя лицо его было страшно изу¬
родовано, я узнавала каждую черточку, столь доро¬
гую мне...
— Знаешь его? — крикнул гестаповец.
Мой Юлек!
Я покачала головой:
— Не знаю!
О, этот мужественный взгляд Юлы, говоривший
мне: «Будь тверда!»
Гестаповец махнул рукой.
О Юлек!
Меня увели, и в ту ночь я больше его не видела.
Вскоре вместе с другими заключенными я очути¬
лась у фотографа. И тут у гестаповцев была уйма
работы. Нас по очереди сажали на высокий табу¬
рет, голову всовывали в зажим, руки приказывали
положить на колени. Затем следовала резкая
вспышка ослепительного света. Снимали анфас и в
профиль.
После этого нас построили и отвели в «четырехсот¬
ку». Никого из знакомых я уже тут не застала. Вы¬
писали ордер на мой арест и вместе с другими отпра¬
вили вниз, на первый этаж. Здесь в узком коридоре
вдоль стен стояли скамьи. Между ними прохажива¬
лись эсэсовцы. Мы сели. Я машинально положила
451
ногу на ногу. Моментально подскочил эсэсовец й
прикладом винтовки ударил меня по ноге. У большин¬
ства арестованных, находившихся в коридоре, на гру¬
ди были шестиконечные желтые звезды. Евреи. Не¬
знакомая женщина прошептала мне, что арестованы
все евреи в доме, где жил некий Фрид. За что их
взяли? Ведь никто из них не был знаком с Фри¬
дом.
Пришел новый наряд эсэсовцев. Нацисты выбира¬
ли себе жертвы и нещадно били. На вопрос «кто
ты?» несчастный должен был отвечать: «Я вонючий
еврей».
Было уже за полдень. Началась перекличка. Наз¬
ванный должен был вскочить, стать смирно и по-
немецки откликнуться: «Здесь!» На вопрос эсэсовца
«как тебя зовут?» полагалось назвать свою фамилию.
Но эти правила мы освоили не сразу. Нам их вдол¬
били оплеухами. Эсэсовец коверкал чешские фами¬
лии, поэтому иногда вскакивал не тот заключенный,
которого вызывали. Неудачник получал зуботычину
или такой удар по носу, что обливался кровью. Часто
вскакивали сразу двое. Тогда затрещины достава¬
лись обоим.
Но заключенные молча сносили издевательства,
никто не сетовал на судьбу, не плакал. Только в гла¬
зах застыл тревожный вопрос: «Что будет с нами?»
Какой-то старик прошептал: «Куда нас поведут?»
Эсэсовец, годившийся ему во внуки, подскочил к
старому человеку и заорал: «Что ты сказал?» Старик
не понял. Эсэсовец стал хлестать его по лицу, приго¬
варивая: «Что сказал? Что сказал?» У многих заклю¬
ченных кровь текла изо рта, иные прижимали руку
к уху, в котором от удара лопнула барабанная пе¬
репонка.
Наконец перекличка кончилась, нас построили
по двое, отсчитали человек двадцать и скомандо¬
вали:
— Пошли!
Вывели к воротам, где стоял автобус. Нужно
было быстро влезть в него, если кто мешкал —
особенно старые люди,— эсэсовцы «помогали» пин¬
ками. С нами обращались хуже, чем со скотом. На¬
конец машина тронулась. За слюдяными окнами был
452
солйечный весенний день. Дворец Печена стоял в ше¬
ренге домов — почему не расступятся его стены, чтоб
показать миру злодеяния нацистов?! Как может солн¬
це так беззаботно светить на небе, почему не померк¬
нет оно, не содрогнется мир?! Люди! Как можете вы
беспечно ходить по улицам? Как можете смеяться и ра¬
доваться? Продавать цветы? Как можете вы равнодуш¬
но проходить мимо автобуса, в котором везут смер¬
тельно измученных людей? Я напряженно ждала:
что-то должно произойти и одним ударом покрнчить с
ужасными, кровавыми бесчинствами гестапо.
Но пешеходы шли мимо автобуса, переполненного
мукой, и никто даже взглядом не коснулся его, слов¬
но это обыкновенный автобус, словно ничего не про¬
изошло и все в порядке...
А узники сидели внешне спокойные, будто ехали
на экскурсию. Только эта ужасная тишина — словно
все мы онемели...
В тюрьме Панкрац.
Осадное положение
Нас привезли во двор
Панкрацкой тюрьмы. Кто-то открыл дверь автобуса.
Двое эсэсовцев, которые сидели с нами в машине, за¬
орали: «Los, los, schneller!»* Нас построили парами
и погнали в здание тюрьмы. Коридор кишел эсэсов¬
цами в серо-зеленых мундирах, в фуражках, над черны¬
ми козырьками которых белел череп со скрещенными
костями. «От тебя останется то же самое»,— казалось,
говорили глаза охранников каждому заключенному.
А глаза многих узников отвечали им: «Возможно,
но вы не уйдете от возмездия. У вас не хватит сил,
чтобы уничтожить весь наш народ. Мы ненавидим
вас!» Может быть, поэтому эсэсовцы и ставили за¬
ключенных лицом к стене — чтоб не видеть их глаз.
Вновь начались издевательства. «Как твоя фами¬
лия?» — кричит надзиратель, обращаясь к старому
человеку. «Краус»,— отвечает заключенный. «Ты во¬
* «Давай, давай, быстрее!» (нем.)
453
нючий еврей!» — орет эсэсовец и ударяет несчаст¬
ного по лицу. «Кто ты?» — вновь вопрошает изверг.
«Вонючий еврей Краус»,— следует ответ. Краус был
профессором университета.
Арестованным мужчинам приказали вынуть со¬
держимое карманов и положить в шляпы или фураж¬
ки у своих ног. Затем последовала команда снять
кольца — кроме обручальных,— часы, отстегнуть
брючные ремни, подтяжки. Эсэсовцы ходили вокруг
заключенных, награждая их пинками, подзатыльни¬
ками, били связками ключей, нанизанных на боль¬
шие железные кольца, спрашивали, кто за что аре¬
стован. Большинство узников отвечали, что не зна¬
ют. «Большевик!» — рявкали нацисты. Это слово
было для них самым сильным ругательством.
Выкрикнули мое имя и втолкнули в приемную кан¬
целярии. Там приказали вынуть все из сумки, снять
с руки часы. В сумочке оказалась пачка сигарет.
Эсэсовец схватил ее, вынул сигарету и закурил, ос¬
тальные преспокойно засунул в карман, не предло¬
жив закурить даже своему коллеге. Сумку, ключи и
часы мне возвратили. Потом вывели в коридор. Над¬
зирательница-немка дернула меня за рукав плаща,
давая понять, что я должна идти впереди нее. Длин¬
ный коридор упирался в запертую дверь с надписью
на немецком языке: «Полицейская тюрьма. Женское
отделение». Надзирательница отперла дверь, и мы
попали в следующий длинный коридор, но в самом
начале его свернули в небольшую комнату. На пол¬
ках лежали или стояли сумки, кружки, миски, дам¬
ские шляпки — черные, коричневые, голубые, бе¬
жевые. Надзирательница, полная блондинка с блед¬
но-голубыми глазами, улыбалась. Наконец-то хоть
одно человеческое существо! Я посмотрела ей в гла¬
за — но в них словно отражался череп со скрещенны¬
ми костями. И сейчас же — удар по лицу, другой...
«Сейчас же раздеться! Быстро! Думаете, у меня много
свободного времени? Как фамилия? За что вы здесь?» —
словно пролаяла надзирательница. «Не знаю»,— от¬
ветила я. Она опять ударила меня по лицу. Затем,
придирчиво осмотрев мою одежду и прощупав швы —
нет ли где графита или лезвия безопасной бритвы,—
она бросила все на пол. Пока я одевалась, надзира¬
454
тельница покрикивала: «Живо! Быстрее, быстрее!»
Шляпку, сумку, ключи и часы я должна бЬша оста¬
вить. Кто знает, как долго предстоит им здесь пылить¬
ся? Не успела я одеться, как раздался окрик: «Марш
отсюда, быстро!» Надзирательница сунула мне в руки
глиняную коричневую миску, такую же кружку и
железную ложку. Придерживая расстегнутую юбку,
с плащом на плече я пошла за нею. Она открыла ка¬
меру № 236. Там по стойке «смирно» стояли две жен¬
щины; одна из них что-то проговорила по-немецки, я
не поняла. Надзирательница крикнула: «Новая!» —
и так толкнула меня, что я еле удержалась на но¬
гах.
Я присела на сенник, лежавший под окном, но
сейчас же получила несколько пощечин. А у меня
перед глазами стоял Юлек, измученный, но с гордо
поднятой головой. Вспомнила вдруг Сакко и Ванцет-
ти — социалистов, казненных в США на электричес¬
ком стуле; вспомнила Эрнста Тельмана — вождя гер¬
манских коммунистов, который уже девять лет то¬
мился в нацистском застенке, вспомнила ближайших
друзей Юлека — Яна Крейчи, Франтишека Кржи-
жека, Вацлава Кржена, Курта Конрада,— казненных
нацистами. И снова — Юлек, его глаза, смертельно
усталые, но с презрением глядевшие на гестаповцев.
А как мужественно держались арестованные во двор¬
це Печека: никто из них не жаловался, женщины не
плакали. Вот почему г.естаповец-чех там, наверху,
кричал нам: «Бараны!»
Одна из моих соседок по камере подошла к желез¬
ной койке, подняла голову к зарешеченному оконцу
под самым потолком — сквозь окошко голубел кусо¬
чек неба. Женщина заломила руки: «Господи, какая
беда, какое ужасное несчастье!» Я начала утешать ее.
Гестапо арестовало и ее мужа, офицера, боровше¬
гося против оккупантов, и четырнадцатилетнего
сына. Больше всего она думала о сыне, плакала
о нем...
Другая соседка оказалась воровкой — через два
дня ее передали чешской уголовной полиции. Мы
остались в камере вдвоем. Условились, что та из нас,
которая выйдет на свободу раньше, пошлет белье ос¬
тавшейся в тюрьме. Из осторожности я не дала ей
455
адреса родителей Юлека в Пльзени, сказала лишь, где
живет женщина, убиравшая нашу квартиру. Вскоре
мою соседку выпустили, и я на время осталась одна
в камере. Примерно через месяц получила первую
передачу с бельем.
Однажды утром, в начале мая, когда нас, как обыч¬
но, вывели в коридор и выстроили вдоль стены, я
справа от себя увидела Аничку Ирасекову, нашу хо¬
рошую знакомую. Дрогнуло сердце. За что она
здесь? Мы сделали вид, что не знаем друг друга. Раз¬
далась команда: «Налево!» Воспользовавшись шумом,
я шепнула Аничке: «Мы незнакомы!» Не знаю, слы¬
шала ли она меня. После поворота Аничка оказалась за
моей спиной, и я отчетливо услышала ее тихий шепот:
«Юлу убили!» Тут же ко мне подскочила надзиратель¬
ница: «Что вы сказали?» Я молчала. «Что вы сказа¬
ли?» — снова заорала тюремщица и влепила мне по¬
щечину. «Я не разговаривала!» — ответила я. «Кто
же разговаривал?» — «Не знаю». И снова удар по
лицу.
Механически, словно автомат, вышла я вместе с
другими узницами на тюремный двор. Машинально
бегала по кругу, а когда оказывалась около надзира¬
тельницы, та каждый раз хватала меня за отвороты
плаща и трясла, словно дерево. Как мне все это было
безразлично! В висках стучало, сердце щемило. Юле¬
ка убили! Нет, это невозможно, я ослышалась.
А вдруг она действительно это сказала?
Нас увели в камеры. Я взволнованно ходила из
угла в угол. Каждый звук, долетавший из коридора,
связывался в моем сознании с Юлеком. Прижав ухо к
тяжелой, окованной двери, я прислушивалась к ок¬
рикам эсэсовцев, к топоту их тяжелых сапог, к звя¬
канью ключей. Может быть, сейчас они выносят
Юлека из мужского отделения — со второго этажа
или с третьего,— разве я знаю, на каком этаже он
сидел. Взор мой блуждал по камере. В каждой тре¬
щинке, в каждой щелке, на железной койке, на двери,
на батарее центрального отопления, на полу — везде
и всюду мне мерещился череп со скрещенными ко¬
стями. Камера будто превратилась в груду черепов
людей, уничтоженных фашистами. Теперь вот убили
Юлека. Нет, это неправда, этого не может быть! Юлек
456
должен жить! Я стала гадать на железных прутьях
решетки: жив, умер, жив; затем на царапинах, остав¬
ленных на стенах камеры моими предшественницами.
Эти отметины, вероятно, означали дни, а может быть,
недели, в течение которых они здесь томились: жив,
умер, жив...
На следующий день Аничка в коридоре шепнула
мне, что Юлек повесился в камере. Я быстро спросила
ее, откуда она это знает, Аничка не успела ответить:
надзирательница смотрела на нас. Больше я Аничку
не видела.
Только не плакать перед фашистами, не показать
им своих страданий! Они бы рады увидеть нас на ко¬
ленях, но этого им не дождаться! Я металась по ка¬
мере — кругом были эти черепа — и думала, думала
о Юлеке. Можно было сойти с ума! Как мучительно
тянулся каждый день! Не с кем обмолвиться словом!
Ничего не делать, не видеть даже солнца; только че¬
репа, черепа вокруг... Но иногда вечерами откуда-то
доносились звуки радио. Однажды я даже услыхала
«Маринарелу» Фучика. Может быть, это доброе пред¬
знаменование; может быть, Юлек жив. В мыслях
мелькали обрывки воспоминаний о прожитых вместе
годах. И опять горе вытеснялось надеждой, надежда —
сомнениями.
Нацисты не давали заключенным ни газет, ни
книг. Единственным нашим занятием была уборка.
Два раза в неделю надзирательница швыряла в ка¬
меру тряпку и щетку, а коридорные ставили перед
дверью ведро с водой, которое узник должен был
быстро взять в камеру. Я остервенело — от горя, от
тоски, от злости и ненависти — скребла пол ка¬
меры и готова была мыть эти несколько квадратных
метров хоть целый день. Но надзирательница, каж¬
дую минуту стуча в дверь, кричала: «Скорей, скорей!»
Заключенных заставляли все делать молниеносно,
чтобы оставить им побольше времени для гнетуших
ДУМ.
Вскоре в мою камеру привели женщину. Наконец-
то появился человек, с которым я смогу поговорить.
С нетерпением я ждала, когда надзирательница за¬
мкнет дверь и можно будет расспросить соседку, что
нового на воле, какие известия из Советского Союза,
457
с фронта. Но меня ждало разочарование: заключен¬
ная оказалась нацисткой. Арестовали ее будто бы за
взятки. Она служила у какого-то адвоката, и люди
осыпали ее деньгами за одно лишь обещание посодей¬
ствовать, чтобы господин адвокат добился в гестапо
освобождения их близких. Но вдруг произошло не¬
слыханное. Какой-то чех, преподнесший ей жирный
куш, пожаловался адвокату; он заплатил такие
огромные деньги, а ему даже не сообщили о судьбе его
родственника. Адвокат был вынужден потребовать
ареста своей секретарши. Но она этого так не оставит!
Как только выйдет из тюрьмы — а это будет очень
скоро,— она этому чеху покажет!
Закончив свой рассказ, новая соседка поинтере¬
совалась причиной моего ареста. «Не знаю»,— пожа¬
ла я плечами. У меня создалось впечатление, что она
«подсадная утка».
На следующий день утром нацистку увели на до¬
прос. Вскоре надзирательница втолкнула в камеру
женщину средних лет с бледным лицом и лихорадоч¬
но блестевшими глазами. Она оказалась чешкой, зва¬
ли ее Блажа, она ни слова не понимала по-немецки.
Я подала ей руку, и вдруг она расплакалась. Я обня¬
ла ее, стараясь успокоить, и Блажа — не зная, кто
я,— рассказала, что слушала заграничные радиопе¬
редачи и кто-то выдал ее из мести. Я посоветовала
Блаже никому ни слова не говорить о причине ареста
и на допросе не сознаваться ни в чем; только так она
может спастись. Предупредила, что и в камере нельзя
вести откровенных разговоров, так как здесь сидит
еще одна заключенная, нацистка.
Возвратившись, фашистка сразу же заинтересо¬
валась новенькой. Мне пришлось быть переводчи¬
цей — немка утверждала, что не знает чешского, и за
Блажу отвечала я: арестовали ее за то, что прода¬
вала яйца из-под полы. Через два дня нацистку опять
вызвали на допрос. Вернулась она взбешенная: чехи
совершили покушение на Гейдриха, объявлено осад¬
ное положение. Нацистка осыпала чехов грубой
бранью. Я перебила ее: как это она узнала? Комис¬
сар сказал, ответила немка. Блажа уловила слово
«Standrecht» — «осадное положение», она его уже
слышала осенью, когда Гейдриха только назначили
458
протектором. Бедная женщина задрожала и раз¬
рыдалась, боясь, что теперь ее казнят. Я всячески ее
успокаивала, уверяла, что это слово имеет совсем
иное значение, что ее непременно освободят, ведь она
ни в чем не виновата. Мне удалось немного успокоить
Блажу и утаить от нее значение страшного слова,
тем более что немку вскоре выпустили и мы остались
вдвоем.
У меня не было возможности получить хоть ка¬
кие-то сведения — на допрос меня все еще не вызыва¬
ли. Но по усилившемуся движению и суматохе, доно¬
сившейся из тюремного коридора, я поняла, что про¬
исходят массовые аресты. Прижав ухо к двери, я
ловила каждый звук. Казалось, толпы людей бегают
днем и ночью по деревянным лестницам и галереям,
слышался звон ключей: вероятно, приводили все
новых и новых узников. Когда по утрам нас вы¬
пускали на несколько минут во двор, мы видели на
первом этаже арестованных женщин, а на втором —
мужчин. Они стояли лицом к стене. После полудня
движение в коридорах становилось оживленнее.
Слышался грохот дверей, топот ног, грубые окрики
эсэсовцев, удары, сыпавшиеся на заключенных, и
словно целая толпа спускалась с верхних этажей.
Тогда мы не знали, что это были чехи, которых отпра¬
вляли в Кобылисы* на расстрел.
Июньской ночью 1942 года вдруг резко распахну¬
лась дверь нашей камеры и надзирательница с порога
крикнула: «Пополнение!» При тусклом свете лампочки
мы увидели молоденькую, лет шестнадцати, девушку с
большими глазами. Надзирательница громко захлоп¬
нула дверь, заперла ее на замок и железную задвиж¬
ку. В коридоре щелкнул выключатель, и камера
снова погрузилась в кромешную тьму. Мы вскочили.
Новенькая стояла где-то у двери. Вдруг оттуда раз¬
дался стон: «Меня казнят!»
За неполные полгода — второй раз осадное по¬
ложение! Второй раз за неполные полгода расстрели¬
вают сотни чешских патриотов! Но детей, детей же не
казнят! А новенькая — еще совсем ребенок! Мы начали
успокаивать девочку, что это ее просто пугают,
* Район Праги.
459
пусть ляжет и постарается заснуть. Она упала на
койку, которую мы освободили, и жалобно произ¬
несла: «Я хочу есть...»
По утрам нам выдавали по маленькому кусочку
черного тюремного хлеба. Заключенные голодали.
К полудню у нас не оставалось ни крошки. Давно
минули первые дни заключения, когда я не могла и
думать о еде. И теперь нам нечем было накормить де¬
вочку. А до завтрака оставалось еще добрых пять
часов. Она горько плакала, повторяя две фразы:
«Меня казнят!» и «Я хочу есть!»
Узнав уже наверняка, что объявлено осадное по¬
ложение, страшно волновалась и Блажа, боясь, что
и ее постигнет участь, ожидавшая девочку. Мы не сом¬
кнули глаз в ту ночь.
Девочке — ее звали Ева Кирхенбергерова — не
было и шестнадцати лет. Ее привели в тюрьму в лег¬
ком костюмчике, в туфлях на босу ногу. Она дрожала
от холода. Ева рассказала, что каждый день по радио,
а также в расклеенных на перекрестках извещениях
нацисты сообщали фамилии чехов, казненных за то,
что они якобы одобряли покушение на Гейдриха.
Из всех имен Ева запомнила только одно — писателя
Ванчуры. Я не поверила. Она что-то напутала. Это
звучало слишком неправдоподобно! Гестапо ус¬
траивает облавы, ищет участников покушения,
продолжала Ева, но пока безрезультатно. Люди
уходят утром на работу и не знают, вернутся ли до¬
мой.
Можно ли ей верить? Не преувеличивает ли она?
Мне казалось, ее фантазия рисует все в слишком мрач¬
ных красках. Ева рассказала, за что ее арестовали:
к ним в дом ходил человек, которого она знала под
одним именем, а теперь оказалось, что его зовут иначе.
Первой арестовали невесту этого человека. Ей обе¬
щали свободу, если она сообщит, где скрывается же¬
них. Девушка молчала. Но когда к ее груди приста¬
вили револьвер, она сказала, что жених сейчас в
квартире Евиной матери. Там его и нашли, схватили и
мать Евы, за Евой пришли на работу — в мастерскую
по ремонту чулок.
Начало светать. Под окном запел черный дрозд —
словно хотел утешить узников.
460
В половине шестого начиналась обычная тюрем¬
ная жизнь. В коридоре слышался плеск воды — ко¬
ридорные наполняли железные ведра — и скрежет
тяжелых посудин, когда их волокли по полу. Над¬
зиратели с грохотом отпирали камеры. До нас доно¬
сились голоса рапортующих заключенных.
В каждой камере был овальный жестяной таз для
умывания и глиняный кувшин для питьевой воды,
которую разносили коридорные. Узницы подставля¬
ли и глиняные миски, чтоб хватило на умывание, но
далеко не все надзирательницы позволяли делать это.
Если воды не хватало, приходилось умываться водой
из унитаза.
Все делалось молча — заключенным было запре¬
щено разговаривать.
Мы познакомили Еву с тюремными порядками,
чтобы по возможности уберечь ее от побоев, которыми
надзирательницы и эсэсовцы награждали заключен¬
ных при малейшей ошибке.
В тот день в нашу камеру привели еще одну жен¬
щину. Звали ее Амалька, она служила дворничихой
в пражском районе Страшнице, на Чернокостелецкой
улице. Теперь нас стало четверо в маленькой, рас¬
считанной на двоих камере. Амалька была тоже очень
взволнована — ей, как и Еве, объявили, что ее каз¬
нят. Какая-то женщина донесла, что Амалька одоб¬
рительно отозвалась об убийстве Гейдриха. Мы все
жили в постоянном напряжении. Я терзалась думами
о Юлеке, не решаясь, однако, поделиться ими с
кем-либо.
Наконец меня вызвали на допрос. Сердце мое ко¬
лотилось где-то в горле. Может быть, узнаю, что с
Юлеком! Но чего они от меня хотят? Что им известно
обо мне? Что они со мной сделают? В любом случае я
должна скрыть от них свою тревогу.
По длинному темному коридору надзирательница
привела меня к массивной двери. За ней, выстроив¬
шись в ряд лицом к стене, стояли заключенные.
Поставили и меня. Запрещено было шевелиться,
переступать с ноги на ногу, произнести хоть слово.
Я украдкой косилась на стоявших рядом, но знако¬
мых не заметила. В конце ряда кто-то сидел на полу.
Я опустила глаза — и увидела Юлека! Очевидно, он
461
был в очень тяжелом состоянии, если ему позволили
сидеть. Но он был жив! Я впилась взглядом в это
любимое, прекрасное, благородное лицо. Его блед¬
ность резко контрастировала с черной бородой и тем¬
ными волосами. Но глаза! Глубоко запавшие — они
смотрели необыкновенно живо. Наши взгляды встрети¬
лись. Веки его затрепетали, на висках появились кро¬
шечные лучики морщинок, как будто он улыбался...
Я не могла оторвать от него глаз. Медленным движе¬
нием, чтобы не привлечь внимания стражи, Юлек
сжал кулак. «Будь мужественной»,— говорил этот
жест. Страх, который я испытывала еще несколько
минут назад, исчез бесследно.
Со временем я узнала, насколько тщетными — при
всей их жестокости — были в большинстве случаев
старания нацистов запугать узников. Когда заключен¬
ных вызывали на допрос, а возможно, и на смерть, ни
один человек не оставался равнодушным. Некоторых
начинало мутить, у других страшная боль пронзала
внутренности, третьих охватывала неуемная дрожь.
Но как только заключенного выводили в коридор,
на люди, чтобы построить перед отправкой, страх
исчезал. В этих коридорах, откуда ежедневно уво¬
зили — одних во дворец Печека, других — в концен¬
трационный лагерь, на суд или на казнь,— узники
уверялись, что они не одиноки в борьбе. И в этих же
коридорах нацисты убеждались, до чего их ненави¬
дят. Они убеждались, что вся их жестокость, все тюрь¬
мы, пытки, виселицы, расстрелы бессильны сломить
волю чешского народа к борьбе за свободу. От это¬
го им становилось страшно — и страх удваивал их
ярость.
Эсэсовец, запинаясь, стал выкликать чешские
фамилии. Среди них была названа и фамилия Юлека.
Я видела, что он не может идти. К нему подбе¬
жали двое заключенных и, поддерживая, повели,
почти понесли его к автобусу. Радость от того, что
он жив, заглушила боль, которую я испытывала,
видя его в таком ужасном состоянии. И я верила,
что Юлек выживет — ведь у него могучий орга¬
низм!
Затем, кажется, во вторую очередь, отправили и
меня во дворец Печека. Там нас привели во внутрен¬
402
нюю, «домашнюю» тюрьму, прозванную заключенны¬
ми «кинотеатром».
Коммунистов, получивших здесь красную нару¬
кавную повязку, держали в «кинотеатре» недолго —
их уводили на пятый этаж. Арестованных женщин
обычно помещали отдельно в комнате, смежной с
«кинотеатром», погруженной в абсолютную темноту.
Я тоже побывала там. Вскоре, однако, гестаповец
отвел меня на пятый этаж, в комнату, где я уже была
в ночь на 25 апреля. На двери висела металлическая
табличка с номером «400». Это была та самая «четы-
рехсотка», о которой я уже писала, а Юлек рассказал
в «Репортаже с петлей на шее»:
«...Сначала «четырехсотка» была для меня только
комнатой, где я провел первые часы в безрадостных
размышлениях. Но оказалось, что «четырехсотка» —
это коллектив, бодрый и боевой.
«Четырехсотка» родилась в 1940 году, когда зна¬
чительно «расширилось делопроизводство» отдела по
борьбе с коммунистами. Здесь устроили филиал «ки¬
нотеатра», где, ожидая допроса, сидели подследствен¬
ные; это был филиал специально для коммунистов,
чтобы не приходилось таскать арестованных по вся¬
кому поводу с первого этажа на четвертый. Арестован¬
ные должны были постоянно находиться у следова¬
теля под рукой. Это облегчало работу. Таково было
назначение «четырехсотки».
Но посади вместе двух заключенных — да еще
коммунистов,— и через пять минут возникнет кол¬
лектив, который перепутает все карты гестапов¬
цев.
В 1942 году «четырехсотку» уже не называли иначе
как «коммунистический центр». Многое видала эта
комната, тысячи коммунистов побывали здесь, одно
лишь оставалось неизменным: дух коллектива, пре¬
данность борьбе и вера в победу.
«Четырехсотка» — это был окоп, выдвинутый да¬
леко за передний край, со всех сторон окруженный
противником, обстреливаемый сосредоточенным ог¬
нем, однако ни на миг не помышляющий о сдаче. Это
был окоп под красным знаменем, и здесь проявлялась
солидарность всего народа, борющегося за свое осво¬
бождение.
463
Внизу, в «кинотеатре», прохаживались эсэсовцы
и покрикивали на арестованных за каждое движение
глаз. В «четырехсотке» за нами надзирали чешс¬
кие инспектора и агенты из полицейского управ¬
ления, попавшие на службу в гестапо в качестве
переводчиков — иногда добровольно, иногда по
приказу начальства. Каждый из них делал свое де¬
ло: одни выполняли обязанности сотудника гестапо,
другие — долг чеха. Некоторые держались средней
линии.
Здесь нас не заставляли сидеть вытянувшись,
сложив руки на коленях и устремив неподвижный
взгляд вперед. Здесь можно было сидеть более непри¬
нужденно, оглянуться, сделать знак рукой... А иной
раз можно было и больше — в зависимости от того,
кто из трех надзирателей дежурил.
«Четырехсотка» была местом глубочайшего по¬
знания существа, именуемого человеком. Близость
смерти обнажала каждого — и тех, кто носил на ле¬
вой руке красную повязку заключенного коммуниста
или подозреваемого в сотрудничестве с коммуниста¬
ми, и тех, кто в комнате рядом сторожил и допра¬
шивал. На допросах слова могли быть защитой или
оружием. Но в «четырехсотке» укрыться за слова
было невозможно. Здесь были важны не твои слова,
а твое нутро. А от него оставалось только самое ос¬
новное. Все второстепенное, наносное, все, что сгла¬
живает, ослабляет, приукрашивает основные черты
человека, отпадало, уносилось предсмертным вихрем.
Оставалась только самая суть, самое простое: верный
остается верным, предатель предает, обыватель отчаи¬
вается, герой борется. В каждом человеке есть сила и
слабость, мужество и страх, твердость и колебание,
чистота и грязь. Здесь оставалось только одно из
двух. Или — или. Тот, кто пытался незаметно балан¬
сировать, бросался в глаза так, как если бы вздумал
с кастаньетами и в шляпе с пером плясать на похо¬
ронах.
Были такие среди заключенных, были такие и
среди чешских инспекторов и агентов. В кабинете
следователя иной кадил нацистскому господу богу,
а в «четырехсотке» — большевистскому дьяволу. На
глазах у немецкого следователя он выбивал заключен¬
464
ному зубы, чтобы заставить его выдать явки, а в «че¬
тырехсотые» дружески предлагал ему кусок хлеба.
При обыске он начисто обкрадывал твою квартиру,
а в «четырехсотые» подсовывал тебе украденную у тебя
же сигарету — я, мол, тебе сочувствую.
Была и другая разновидность того же типа:
эти по своей воле никого не истязали, но и не помога¬
ли никому. Они беспокоились только о собственной
шкуре. Ее чувствительность делала их отличным по¬
литическим барометром. Они сухи и строго официаль¬
ны с заключенными? Можете быть уверены: немцы
наступают на Сталинград. Они приветливы и загова¬
ривают с заключенными? Положение улучшается, нем¬
цев побили под Сталинградом. Начинаются толки о
том, что они коренные чехи и что их силой застави¬
ли служить в гестапо. Превосходно! Наверняка
Красная Армия продолжает наступление — под Рос¬
товом! Такой уж это народ: когда тонешь, они стоят,
засунув руки в карманы, а когда тебе удается самому
выбраться на берег, они бегут к тебе с протянутой
рукой.
Люди этого сорта чувствовали наш коллектив и
старались сблизиться с ним, так как сознавали его
силу. Но никогда они не принадлежали к нему.
Были и такие, которые не имели никакого представ¬
ления о коллективе. Цх можно было бы назвать убий¬
цами, но убийцы все-таки люди. Это были гово¬
рившие по-чешски звери с дубинками и железными
прутьями в руках. Над чехами-заключенными они
свирепствовали так, что даже многие гестаповцы-нем¬
цы не выдерживали этого зрелища. У этих мучителей
не могло быть даже лицемерной ссылки на интересы
своей нации или германского государства, они мучи¬
ли и убивали просто из садизма. Они выбивали зубы,
от их ударов лопались барабанные перепонки, выдав¬
ливались глазные яблоки, они били каблуками в пах,
пробивали черепа, забивали до смерти с неслыханной
жестокостью, не имевшей других источников, кроме
голого зверства. Ежедневно мы видели этих палачей,
вынуждены были говорить с ними, терпеть их при¬
сутствие, от которого все вокруг наполнялось кровью
и стонами. Нам помогала лишь твердая вера в то,
что они не уйдут от возмездия. Не уйдут, даже ес¬
16 г. Фучикова
465
ли бы им удалось умертвить всех свидетелей своих
злодеяний!
А рядом с ними, за тем же столом, по виду в
тех же чинах, сидели те, которых справедливо было
бы назвать Людьми с большой буквы. Люди, которые
превращали организацию заключения в организацию
заключенных, которые помогали создавать коллектив
«четырехсотки» и сами принадлежали к нему всем
сердцем, служили ему со всей отвагой... Они не были
коммунистами. Наоборот, прежде в качестве чехо¬
словацких полицейских они воевали с коммунистами,
но потом, когда увидели коммунистов в борьбе с ок¬
купантами, поняли силу и значение коммунистов для
дела освобождения всего народа. А поняв, стали вер¬
но служить и помогать каждому, кто и в тюрьме
оставался верен этому делу».
Чешский гестаповец, приведя меня в «четырех-
сотку», указал место на скамейке в первом ряду и
ушел. Я обратила внимание, что заключенных, на¬
ходившихся здесь, стережет всего лишь один над¬
зиратель и что какой-то узник разговаривает с ним
по-чешски. Надзиратель был чех по фамилии Залус-
кий. При буржуазной республике он служил в праж¬
ской полиции. При оккупации его перевели в гестапо.
Комната жужжала, как улей, надзиратель словно ни¬
чего не слышал и не Видел. Меня это поразило.
Я тоже стала оглядываться, ища Юлека. Он сидел на
стуле в углу, совсем сзади. Какой-то заключенный
повернулся к нему и что-то шептал. Юлек, наклонив¬
шись к товарищу, отвечал. Многие хотели погово¬
рить с ним, посоветоваться. Юлек подмигивал им,
кивал, прося повременить, пока он закончит раз¬
говор.
Я настолько осмелела, что повернулась к Юлеку,
и вдруг услышала шепот: «Густа! Возьми!» Я быстро
оглянулась. Около меня стоял старый знакомый,
товарищ Ренек Терингл, и протягивал шоколадную
конфету. Я прошептала: «Отдай ее лучше Юле. Ему
она нужнее». Ренек добродушно ответил: «Глупая,
я и ему дам!» Я взяла конфету, но не съела —
мне казалось, что именно эта конфета поможет
Юлеку выжить, словно чудодейственное лекар¬
ство. Я встала и подошла к надзирателю-чеху.
466
«Можно я дам конфету этому?» И я показала на
Юлека: я еще не знала, известно ли им его настоя¬
щее имя. Надзиратель молча кивнул. Я перебежала к
Юле и шепнула: «Юлек мой!» — и коснулась его
руки, его лица. Он улыбнулся так, словно мы встре¬
тились на свободе, и тоже прошептал: «Густина!»
Пожал мою руку и быстро шепнул: «Ты ничего не зна¬
ешь, я жил дома». В этот момент кто-то сидевший впе¬
реди заметил, как за застекленной дверью мелькнула
тень. Я успела сесть на место.
В комнате воцарилась мертвая тишина. Вошел
тощий как скелет гестаповец. Это был Бём. Хищным
взглядом оглядел он заключенных и резко выкрик¬
нул: «Фучикова!» Я встала. «Выходи!» Я шла легко,
счастливая, что перед допросом сумела поговорить
с Юлеком. Бём привел меня в кабинет, где громко
разговаривали два гестаповца в штатском. Они за¬
молчали, когда мы вошли. Одного из них я узнала:
он был среди тех, что арестовали меня. Фамилия его
Зауервайн. Бём подвел меня к письменному столу,
сел, меня оставил стоять. На стене напротив него ви¬
сел портрет Гитлера.
— Где жил ваш муж? — начал Бём по-немецки,
хотя, как впоследствии я узнала, он хорошо говорил
по-чешски.
— Дома,— ответила я спокойно.
Начиная с лета 1940 года Юлек не толь¬
ко не жил дома, но даже не переступал порога
нашей квартиры. Я утверждала, что он жил дома,
чтобы уберечь товарищей, у которых Фучик скры¬
вался.
Зауервайн крикнул:
— Как это дома? Почему же тогда вы его не узна¬
ли?
Не обращая на него внимания, я отвечала Бёму,
взвешивая каждое слово, чтобы не попасть в ло¬
вушку:
— Как же я могла узнать его, господин комис¬
сар, когда вы так его изуродовали?
Зауервайн подбежал, влепил мне такие две затре¬
щины, что у меня соскочила коронка с зуба.
Бём сидел у стола, закинув ногу на ногу, и кивал
головой, словно подтверждая: «Да, мы так его от¬
16*
467
делали, что собственная жена не узнала». Затем он
выдвинул ящик стола, вынул два револьвера и по¬
ложил на стол:
— Если он жил дома, вы должны узнать это!
Как же мне не узнать! Юлек всегда держал эти
револьверы при себе. У Баксов он прятал их в ящике
письменного стола, а когда приходил к Елинекам
или к Рыбаржам, то клал на ночной столик.
— Не знаю. Мой муж никогда ничего подобного
не держал! — ответила я твердо.
Бём молчал. Он снова выдвинул ящик и вынул от¬
туда удостоверение личности:
— Это-то уж наверняка вам знакомо!
Да, это было мне знакомо — фальшивое удосто¬
верение на имя учителя Ярослава Горака. Что от¬
ветить? Только осторожно!
— Фотография знакома, а само удостоверение нет.
— Если он жил дома, то и удостоверение должно
быть вам известно! Ведь он носил его в кармане пид¬
жака!
— Господин комиссар, я никогда не лазила в
карманы мужа. Это ниже моего достоинства!
— Где он стал отращивать бороду? — спросил
второй гестаповец.
— Дома,— солгала я.
— Зачем он отрастил бороду? Зачем скрывался?
Ведь мы бы ему ничего не сделали! — лицемерно за¬
явил Бём.
— Господин комиссар, вы сами знаете, какие слу¬
хи ходят о вашем учреждении,— сказала я ему в лицо
и невольно чуть съежилась. Однако удара не после¬
довало.
Бём заорал:
— Вы знаете об этих револьверах! Откуда они у
него?
— Никогда никаких револьверов у него не бы¬
ло!— твердила я. Бём взял один револьвер и отошел
к окну. Я наблюдала за йим. Он резко обернулся
и прицелился в меня:
— Вам знакомы эти револьверы?
Не знаю почему, но вместо ответа я громко
расхохоталась. Он целился в меня — а я смеялась.
Потом решительно произнесла:
468
— Нет! У моего мужа никогда таких вещей
не было!
Револьвер все еще был направлен на меня. Стран¬
но, но страха я не чувствовала. Затем рука Бёма
опустилась, он отошел от окна и поло жил револьвер
на стол. Только теперь у меня задрожали руки.
Стараясь скрыть это от гестаповцев, я прижала их
к телу. Бём начал меня убеждать, что револьверы
действительно принадлежали Юлеку, их нашли у
него, а я твердила свое:
— У него никогда не было ничего подобно¬
го!
Тогда меня отправили в большую комнату —
кабинет начальника отдела по борьбе с коммуниз¬
мом Лаймера. Кабинет был украшен ковром и цве¬
тами. Эти люди любили цветы, собак, музыку —
и любили истязать людей. Еще в кабинете стоял
огромный радиоприемник, а на нем другой, совсем
маленький. Да ведь это наш приемник! Они его
украли! Я сказала высокому блондину в черных
кавалерийских сапогах (это был Лаймер):
— Это наш приемник!
Вместо ответа он спросил меня:
— С какого времени вы член коммунистической
партии?
Отрицать. Юлек сказал, что я ничего не знаю.
— Я никогда в партии не состояла.
Лаймер и Бём захохотали.
— Господа, вы смеетесь, но я говорю правду!
— Однако в России вы бывали? — сказал
Бём.
Они располагали досье чешской полиции. Было
известно, что всю картотеку на коммунистов праж¬
ская полиция передала гестапо.
— Да, была.
— Что вы там делали?
— Ездила в отпуск.
— Сколько раз?
Я была в Союзе дважды: первый раз в 1931 году
нелегально, второй — в 1935 году — по паспорту.
Я ответила Лаймеру:
— Один раз.
— В каких местах? — спросил он.
469
— В Москве.
На самом деле я побывала еще в Ленинграде,
Харькове, Киеве, Донбассе, Крыму.
— Только в Москве? А что вы там делали? —
это Бём.
— Лечилась в санатории.
Это была правда.
— В Праге вы ходили в советское посольство! —
Лаймер.
— Нет!
— Так сказал ваш муж.
— Не мог он говорить того, чего не было.
А в посольство я ходила довольно часто, послед¬
ний раз — 14 марта 1939 года, накануне оккупации
нашей страны гитлеровцами. Но Юлек сказал мне:
«Ты ничего не знаешь», и я строго придерживалась
этого указания.
— Вы знаете Елинекову? — спросил Бём.
— Нет.
Надеюсь, Елинеки не признались, что мы зна¬
комы...
— Они уже мертвы. А Баксов знаете?
— Нет.— Только бы они не заметили, как я
взволнована. — В жизни не слышала этой фами¬
лии.— Потом поправилась: — Нет, извините, слы¬
шала. Приматором Праги был Бакса, но он уже
умер.
— Эти Баксы тоже мертвы,— заметил Бём.
Он говорил о смерти, как о самом обыденном.
— Каково положение моего мужа? — спросила
я у Бёма.
— Плохое. Если он не заговорит, его казнят!
Бём подошел к двери и открыл ее. Через минуту
какой-то гестаповец привел Юлека. Юлек улыбался
мне, хотя едва держался на ногах.
Лаймер резко сказал мне:
— Подействуйте на него, пусть возьмется за
ум. Если он не думает о себе, пусть хоть о вас по¬
думает. Даю вам час на размышление. Если он и
после этого не заговорит, вас сегодня вечером рас¬
стреляют. Обоих.
Я посмотрела Юлеку в глаза. Мгновенно передо
мной прошло множество картин из его жизни, пол¬
470
ной борьбы, трудностей и радостей, полной веры
в нашу победу,— жизни, в которой я никогда не
видела его пассивно покоряющимся судьбе. И сей¬
час, физически истерзанный, он стоял несломлен¬
ный, полный достоинства.
— Господин комиссар,— ответила я твердо Лай-
меру,— это для меня не угроза. Это моя послед¬
няя просьба. Если вы казните его, казните и ме¬
ня!
— Вон отсюда! — злобно заорал Лаймер. Я ус¬
пела еще взглянуть на Юлека — и меня увели на
первый этаж, а через несколько часов отправили
обратно в Панкрац. В тюремном автобусе я узнала,
что каждый день многих заключенных увозят в
Кобылисы на казнь.
В камере я об этом ничего не сказала, чтоб не
тревожить соседок, и без того живущих в постоян¬
ном нервном напряжении. Прошло несколько дней,
в течение которых я много думала о Юлеке и об
угрозе Лаймера. Никого из нас не вызывали на
допрос, поэтому мы не знали, что происходит на во¬
ле. Амалька часто рассказывала о своей маленькой
дочурке. Она страшно тосковала и тревожилась за
нее. Но временами ее оптимизм брал верх, и она
жарко надеялась на встречу с дочерью. Постепенно
нам удалось внушить Амальке, что ее освободят, если
она ни в чем не сознается. Мы очень полюбили
Амальку, Ева привязалась к ней, как к родной
матери. Вечно голодная, хотя мы и делились с нею
жалкими порциями противных сушеных овощей, Ева
внимательно слушала, как пекут кексы и слоеные
пироги, как жарят свинину...
Но временами на нас наваливалась тоска, словно
на миг приподнимался занавес, скрывающий бли¬
жайшее будущее, и видели мы там только ужас
и горе. Тогда мы старались утешить друг друга,
отвлечь от тревожных мыслей. И это часто удава¬
лось: ни одна из нас не хотела думать о смерти, хотя
смерть и стояла у порога.
Блажу вскоре освободили. Она так и не призна¬
лась, что слушала иностранные радиопередачи. Про¬
щаясь с нами, Блажа обещала прислать Еве белье,
471
а мне — блузку с национальной вышивкой. Я по¬
том долго носила ее, целые месяцы; в ней меня
возили на допросы. По вечерам я стирала ее
в унитазе, а утром опять надевала. Что касается
Евы Кирхенбергеровой, то белье ей уже не понадо¬
билось...
Однажды меня снова вызвали на допрос. Увижу
ли Юлека? Как-то он? И что будет со мной? Осадное
положение всем истрепало нервы. Мы не могли
спать. В прошлую ночь в соседней камере повесилась
какая-то женщина...
В тюремном автобусе напротив меня оказалась
Анна Викова. Мы перемигнулись с ней — разгова¬
ривать запрещено. Во дворце Печека нас загнали
в темную комнату сбоку от «кинотеатра», но вскоре
какая-то из узниц приоткрыла деревянный ставень.
Через зарешеченное окно проникла полоска днев¬
ного света. Сквозь решетку мы даже видели ноги
людей, проходивших мимо окна.
Я подсела к Анне Виковой. С нами не было над¬
зирателей.
— Давно ты здесь? — шепотом спросила я.
— С февраля.
— В какой камере?
Оказалось, что она в камере этапников — ее
собираются отправить в концентрационный лагерь
Равенсбрюк. Скорей бы уж! Лучше быть в концен¬
трационном лагере, чем каждый день видеть здесь,
как людей ставят лицом к стене, а потом увозят на
казнь. От этого можно с ума сойти.
— Но перед гестаповцами держусь героиней! —
со вздохом добавила Анна...
Я просидела в темной комнате целый день, а на
допрос меня так и не вызвали.
Однако вскоре меня вновь повезли во дворец
Печека, на этот раз в грузовой автомашине, крытой
брезентом. В уже знакомой темной комнате я опять
встретилась с Анной Виковой. Она подскочила ко
мне и зашептала: «Юла передает — скажи на до¬
просе, что к вам приходила какая-то женщина и...»
В этот миг открылась дверь: гестаповец явился за
Анной. Ей так и не суждено было передать мне
поручение Юлека...
472
На лифте меня подняли на пятый этане. Я на¬
пряженно думала: что же хотел передать мне Юлек,
о какой женщине? Ведь к нам не приходила никакая
женщина! В «четырехсотке», позади всех, на отдель¬
ном стуле, чтобы никто не мог к нему приблизиться,
сидел Юлек. Я выжидала подходящий момент, чтобы
поговорить с ним, но сегодня, кроме Залуского,
нас стерегли еще два надзирателя. И все-таки я
заметила, как некоторые заключенные наклоняют
голову, чтобы скрыть еле заметное движение
губ.
— Поднять головы, бараны! — раздался вдруг
окрик чешского гестаповца Пошика.
— Теперь мы для вас бараны. Но когда все это
кончится, нашими именами назовут улицы, а вы
будете болтаться на фонарях! — раздался звучный
голос Юлека.
Пошек был так ошарашен смелыми словами Юле¬
ка, что лишь огрызнулся:
— Фучик, что ты себе позволяешь?
Я оглянулась на Юлека. Обхватив рукой бо¬
роду, он смело глядел на Пошика. Не выдержав это¬
го взгляда, надзиратель в бессильной злобе отвер¬
нулся.
В «четырехсотку» быстро вошел Бём.
— Где Ирасекова? Где Ирасекова? — торопливо
спрашивал он, оглядывая нас. Анички Ира-
сековой в «четырехсотке» не было. Глаза Бёма
остановились на мне:
— Фучикова, пошли, быстро!
Он увел меня в свой кабинет.
— Вы ходили к зубному врачу? — начал
он.
Я остолбенела. Откуда он это знает и что ему еще
известно? Через минуту я ответила:
— Да.
— Вы знали, что к нему нельзя было ходить?
Ведь он еврей!
Я возразила с такой находчивостью, что даже
сама удивилась:
— Я не к нему ходила, а к его жене. Она арийка,
зубной техник.
— Кто еще туда ходил? — спросил Бём,.
473
Разве я могла кого-нибудь назвать? Могла ли
произнести здесь имена Курта Глазера, Вожены
Поровой, Зденека Новака?
— Пациенты,— ответила я.
— Пациенты?! — заорал Бём.— Какие пациен¬
ты, кто именно? Вот я их приведу, покажу вам!
Сердце мое бешено забилось, руки задрожали.
Бём выбежал. Я напряженно ждала. Однако воз¬
вратился он один, только с хлыстом в руке. Никого
он не мог мне показать!
— Еще раз спрашиваю, кто ходил к зубному
врачу? — вскричал Бём, и хлыст просвистел в воз¬
духе.
— Господин комиссар, когда у человека болят
зубы, он идет к доктору и не обращает внимания на
других пациентов.
— А кто ходил к вам? — вскричал Бём.
— Никто.
— Врете!
— Никто, господин комиссар.
Про женщину, о которой мне шептала Анна
Викова, я не хотела упоминать — мне было не
совсем ясно, что следует говорить, если Бём прице¬
пится и начнет расспрашивать. Но когда он уж
слишком разошелся, я вдруг прервала его:
— Извините, вспомнила, к нам приходила одна
женщина.
Бём необычайно оживился. Наверняка он думал,
что нащупал связь со всей коммунистической ор¬
ганизацией.
— Что за женщина?
— Я ее не знаю.
— Кого она спрашивала?
— Моего мужа.
— Чего она от него хотела?
— Не знаю.
— Как же это вы не знаете?
— Я ее не расспрашивала.
— Долго она у вас пробыла?
— Недолго.
Знать бы только, так ли я говорю, как нужно!
Что ему сказал Юлек?!
— Сколько раз она приходила?
474
— Один раз.
— Опишите ее.
— Я не запомнила ее внешности.
— Но должны же вы помнить, как она выгля¬
дела, как служащая или как домашняя хозяйка!
— Скорее всего, как служащая, но, может быть,
и как домашняя хозяйка.
— Какие у нее волосы — светлые, каштано¬
вые?
— Я не присмотрелась. Кажется, светлые, а
может быть, каштановые.
— Как она была одета?
— На ней был пыльник.
— Возраст?
— Не знаю.
— Но вы же с ней разговаривали. Молодая она
или старая? Было ей тридцать или сорок лет?
— Я не знаю. Не присматривалась. Ей могло
быть и тридцать и все сорок.
— Эту женщину мы должны отыскать! — кричал
Бём, размахивая хлыстом.
Он метался по канцелярии, словно помешанный,
а потом вдруг заорал:
— Вон!
Гестаповец отвел меня в «четырехсотку», ку¬
да вскоре прибежал и Бём и опять начал спраши¬
вать:
— Где же Ирасекова? Где Ирасекова?
Но и на сей раз Анички там не было. Ее привезли
из Панкраца после полудня. Позже я узнала, что
Бём вызывал Ирасекову лишь затем, чтобы объявить
ей о смертном приговоре. Вечером 24 июня ее увезли
в Кобылисы...
Я очень хотела рассказать Юлеку о своих по¬
казаниях. Такая возможность представилась в пол¬
день, когда нас выстроили, чтобы вести на обед.
Заключенным приходилось поддерживать Юлека —
он почти не мог ходить. Я встала последней в ше¬
ренге женщин, Юлек был в первом ряду мужчин —
так мы оказались близко друг от друга. Я торопливо
шепотом рассказала ему о допросе. Он тихо произ¬
нес: «Молодец!» Это было для меня высшей на¬
градой.
475
Конечно, с несуществующей женщиной я немного
напутала. Мне следовало сказать, что она у нас
была два раза и спрашивала «господина учителя».
Юлек хотел навести Бёма на мысль, что эта женщина
была связной от кого-то из членов Центрального
Комитета партии, и таким путем опровергнуть ут¬
верждение Мирека-Клецана, что Фучик сам —
член Центрального Комитета коммунистической пар¬
тии.
Через два дня увели на допрос Амальку. Вер¬
нулась она в полном отчаянии. Гестаповцы раз¬
решили ей свидание с мужем и дочуркой. Амальке
позволили в присутствии гестаповцев поцеловать
ребенка. Девочка никак не могла понять, почему
мама не хочет идти с ней домой. Плачущего ребенка
гестаповцы силой оторвали от матери. Амалька,
напрягая всю свою волю, удерживалась от рыданий.
Прощаясь, она просила мужа прислать ей чис¬
тое белье, но один из гестаповцев цинично заме¬
тил:
— Вам белье уже не понадобится!
Амалька сказала нам, что казнена «красивая
коридорная с седыми волосами».
— Как ее звали? — быстро спросила я. Из ко¬
ридорных седовласой была лишь Анна Викова.
— Я не запомнила — кажется, так же звали
одну нашу писательницу,— ответила Амалька.
— От кого ты это узнала?
— От одной женщины. Она ехала вместе со мной
с допроса, а та, седая, сидела с ней в одной ка¬
мере.
Речь могла идти только о товарище Виковой.
— Как твоя попутчица называла ее? Не Виковой
ли? — допытывалась я.
— Что-то в этом роде,— сказала Амалька.
Но этого не может быть — я ведь два дня назад
разговаривала с Анной во дворце Печека, и она
мне сказала, что ее отправят в концентрационный
лагерь! (Позже, в «четырехсотке», я узнала от то¬
варищей, что Викову 24 июня 1942 года отправили
в Кобылисы под дула нацистских автоматов. Ее имя
было опубликовано в газетах в списке казнен¬
ных.)
476
Вести, принесенные Амалькой, глубоко потрясли
нас. Никто из узниц не был уверен, что останется в
живых. Смерть кружила над нами. При малейшем
звуке в коридоре мы напрягали слух, ждали: вот
сейчас заскрежещет ключ и вызовут кого-нибудь из
нас.
Меня снова повезли на допрос. И опять подняли
на пятый этаж. Как всегда — арестованные на лав¬
ках, у стены... Юлека я не увидела. Мной овладело
лихорадочное беспокойство.
За нашими спинами послышались шаги. Один
из гестаповцев — это был Нергр — тащил заключен¬
ного после допроса. Он поставил узника к стене
у окна, не позволив ему сесть. Лицо заключенного
представляло собой сплошной кровоподтек, белки
глаз стали красно-лиловыми, а на светло-серых
брюках темнели большие кровавые пятна. К нему
подошел карауливший нас эсэсовец, мальчишка лет
двадцати пяти.
— Сколько приседаний сделаешь добровольно,
красный дьявол? — вскричал он и ударил истер¬
занного человека прикладом. Тот зашатался. Было
видно, что он держится на ногах, напрягая послед¬
ние силы.
— Пятьдесят,— ответил он.
Заключенный мог назвать и тысячу, безразлич¬
но — он не в силах был сделать и одного.
— Ну давай, начинай! — скомандовал эсэсо¬
вец.
Я видела, как у заключенного подгибаются ноги,
у него не хватало сил выпрямиться, он рухнул на
пол. Эсэсовец подскочил и прикладом стал «помогать»
ему. Я не смогла вынести это — и закричала. В этом
крике было все мое отвращение к фашистам, весь мой
ужас перед зверствами, перед истязанием и этого не¬
знакомца, и моего Юлека, и Евы, и Анички Ирасеко-
вой, и Анны Виковой... Эсэсовец прекратил избие¬
ние и, к моему удивлению, не стал доискиваться,
кто кричал. Быть может, в нем на миг шевельнулось
что-то похожее на совесть. Вскоре снова явился Нергр,
подошел к лежащему на полу человеку, пнул его
ногой и заорал:
— Эй ты, скажи наконец, где ты жил!
477
Человек словно онемел.
Один из заключенных что-то шепнул своему
товарищу. Нергр подскочил к ним и приказал обоим
сделать по пятьдесят приседаний.
— Быстрей, быстрей! — покрикивал эсэсовец.
Узники должны были сами вслух вести счет
приседаниям. Но охранник то и дело прерывал
их:
— Сколько насчитал? Двадцать? Нет, считай
сначала: один, два, три!
И так без конца. Несчастные еле держались на
ногах. Один из них почему-то улыбался. А его снова
и снова заставляли считать сначала. Остальные
заключенные хранили гробовое молчание, точно
превратились в статуи.
Где Юлек, жив ли?
С допроса привели Лидушку Плаху и посадили
передо мной. Здесь мы встретились впервые. Ее
арестовали месяцем позже меня. Мне удалось на¬
клониться и прошептать: «Мы незнакомы!» Она
только дернула плечом. Вероятно, она уже при¬
зналась, что мы знакомы, подумала я разочаро¬
ванно.
Появился Бём, оглядел всех и кивнул мне. Я по¬
шла за ним. Перед дверью своего кабинета он вдруг
обернулся ко мне:
— Пани Фучикова, завтра в девять утра вас
казнят!
Я поглядела на Бёма — у него было лицо мерт¬
веца. Я не знала, что сказать в такой момент. И вдруг
произнесла:
— Пожалуйста.
Голос мой прозвучал спокойно, но я почувство¬
вала, как у меня задрожали руки.
В кабинете Бёма я увидела Юлека. Он улыбнулся
и сказал:
— Густина!
— Юлек! — ответила я.
Мы стояли друг против друга. Бём прошел между
нами, резко повернулся к Юлеку.
— Одно село мы уже сровняли с землей *. И если
* Речь идет о деревне Лидице.
478
натолкнемся на дальнейшее сопротивление чехов,
сровняем с землей хоть весь протекторат! Мы можем
это себе позволить! Мы побеждаем! Наши войска
заняли Севастополь! Захватили Тобрук! Мы не
потерпим сопротивления.
Юлек отвечал Бёму не спеша, спокойно. Я уже
не помню его ответ слово в слово, но смысл был
такой: вы можете сровнять с землей хоть весь про¬
текторат. Я допускаю, что на это у вас еще хватит
сил. Не исключено, что Красная Армия и отсту¬
пает — у меня нет возможности читать газеты и
слушать радио. Но если она и отступает, то пой¬
мите — это не гибельное отступление, она долго
может отходить — в ее распоряжении огромные про¬
странства. Помните, еще ни один полководец, втор¬
гавшийся в Россию, не мог победить ее. Возьмите
хотя бы Наполеона: он дошел до самой Москвы, но
известно, чем это кончилось. А ведь он имел дело не
с Красной Армией, которая, кроме огнестрельного,
обладает еще более действенным оружием — коммуни¬
стической идеологией, и потому эта армия непо¬
бедима!
Бём скептически засмеялся:
— Фучик, ты неисправимый упрямец!
Бём смеялся с чувством превосходства, как че¬
ловек, принадлежащий к касте завоевателей. Он
свысока смотрел на представителя покоренного, как
ему казалось, народа. Юлек тоже улыбался — так
мог улыбаться только он: мило и с большим досто¬
инством. Я видела, что он не покорился и не молчал
перед лицом заклятых врагов, которые могли убить
его в любую минуту.
Улыбка сползла с лица Бёма. Слова Юлека явно
разозлили его, но он не ударил заключенного. Он
вдруг стал расспрашивать о женщине, которая при¬
ходила к нам. Юлек ответил:
— Господин комиссар, я действительно не знаю
эту женщину.
Я мысленно усмехнулась — как серьезно сказал
он это! Бём обратился ко мне, и я стала уверять его,
что назвала бы имя женщины, если бы знала. Легко
нам было так говорить, когда такая женщина и не
существовала! Бём послал за Лидушкой, но и тут
479
ничего не добился. На меня Лидушка смотрела как
на чужую, и Бём, видимо, не догадывался о нашем
знакомстве. «Значит, напрасно я ее подозревала»,—
с облегчением подумала я.
Как ни допытывался Бём, как ни допрашивал —
он ничего не узнал об «этой женщине». А он считал
ее необычайно важным звеном, полагая, что через
нее доберется до нашего ЦК...
Когда меня вечером привезли обратно в Панкрац,
я застала в камере Амальку, готовившуюся к уходу.
Она была в костюме. Щеки ее порозовели, глаза све¬
тились каким-то особенным блеском. Я успела лишь
спросить: «Амалька, куда ты?» Она ответила тор¬
жествующе: «На Карлак» *. Среди узников неиз¬
вестно почему ходил слух, что заключенного, пере¬
веденного в тюрьму на Карлову площадь, вскоре
выпускают на волю.
Надзирательница явилась за ней. Я не могла
даже ее обнять, только слегка коснулась ее руки.
Больше я Амальку не видела. Позже, уже находясь
в тюрьме на Карловой площади, я узнала от кори¬
дорных, что никакой Амальки там и не бывало.
Через несколько месяцев товарищи в «четырехсотке»
рассказали, что она казнена.
Дня через три после всего этого в камеру вошла
надзирательница и приказала мне собрать пожитки.
Меня охватило беспокойство. В коридоре надзира¬
тельница поставила меня лицом к стене рядом с
другими заключенными. Затем нас посадили в тю¬
ремную машину и куда-то повезли. Когда машина
остановилась, мы увидели, что находимся во дворе
тюрьмы на Карловой площади.
Форпост антифашистской
борьбы в гестаповском
логове
Осадное положение фор¬
мально было отменено в июле 1942 года, но нацист¬
ские военно-полевые суды продолжали действовать.
* Тюрьма на Карловой площади в Праге.
480
Меня теперь ежедневно возили во дворец Печена
и заставляли писать, что я знаю о советском торговом
представительстве в Праге, где я до 1936 года ра¬
ботала корреспонденткой. Об этом нацисты узнали
из картотеки, переданной им чешской полицией.
Сведения о советском торгпредстве нужны были
начальнику отдела по борьбе с коммунизмом Лай-
меру, но его вскоре отозвали, а новый начальник,
Янтур, видимо, ничего не знал о приказе своего
предшественника. Мной не занимались, хотя и про¬
должали возить в «четырехсотку». Несколько дней я
просидела над листом чистой бумаги, пока Юлек не
подсказал мне, что делать. Я стала излагать содержа¬
ние советских кинокартин, демонстрировавшихся в
Чехословакии. Когда меня по вечерам увозили в
тюрьму, я прятала свою работу в стол надзирателя
Залуского. Никто из гестаповцев ни разу не про¬
верил, что я писала, никто из них не интересовался,
чем я занимаюсь эти долгие часы.
В «четырехсотке» справа от меня сидел товарищ
Гонзл, механик пишущих машинок. За ним — Вац¬
лав Резек, Зденек Дворжак, Бервида-, Элбл и Вы¬
сушил. Гестапо так и не узнало, что Юлек хорошо
знаком с Высушилом и даже скрывался у него на
квартире. Высушила арестовали за нелегальные
листовки «В бой!», которые издавал УВОД *, через
три дня после того, как гестапо сделало налет на
квартиру Елинеков. Вместе с Высушилом забрали
и товарищей Суханеков, живших в том же доме.
Все, кто распространяли листовки «В бой!», поддер¬
живали связь с семьей Свободы — директора праж¬
ского отделения швейцарской акционерной ком¬
пании «Циба», производившей медикаменты.
После освобождения Чехословакии выяснилось,
что он был агентом СД — фашистской службы
безопасности. На Чрезвычайном народном суде
Свобода признался, что выдал нацистам 78 чело¬
век, в том числе семью Суханека и товарища
Высушила.
Слева от меня сидел товарищ Арношт Лоренц,
далее Ренек Терингл, доктор Милош Недвед и Юлек.
* Центральный комитет внутренней борьбы.
481
Постепенно, по нескольку сантиметров в день, Юла
подвигал свой стул и в конце концов очутился
между столом надзирателя Залуского и скамейками
заключенных. За ним, на стене, висело большое
зеркало и было четыре умывальника. Сюда часто
приходили коридорные с кружками. При этом они
иногда шептали заключенным, что следует говорить
на допросе, информировали их о сообщениях за¬
граничного радио, о которых узнавали от вновь
прибывших арестованных либо от чешских надзи¬
рателей. Большей частью все это делалось при по¬
средстве Юлека.
В «четырехсотку» ежедневно привозили подслед¬
ственных по «крупным делам» — такими в 1942 го¬
ду были дела Юлиуса и Милоша Недведа. Кро¬
ме того, сюда каждый день приводили заключен-
ных-коридорных, командируемых для работы во
дворце Печека: они раздавали арестованным обед,
чинили пишущие машинки, помогали при уборке.
Во время массовых арестов им даже поручали оформ¬
лять ордера на арест. Коридорные работали и в
буфете для эсэсовцев, в библиотеке, переводили на
немецкий язык попавшие в гестапо нелегальные
газеты и журналы, а также записи из картотеки чеш¬
ской полиции. Вспомнить только, как много за¬
писей из этой картотеки уничтожили Ренек Те-
рингл, Вашек Резек и Арношт Лоренц!
В «четырехсотке» сложился мужественный, на
редкость солидарный коллектив, который сумел
обратить на пользу узников даже работу, поручен¬
ную им тюремщиками.
Во время дежурств надзирателей-чехов Залу¬
ского, Лаштовички или Лайбнера заключенные могли
потихоньку разговаривать между собой или переда¬
вать поручения товарищам, арестованным по тому
же делу. Это была неоценимая помощь; в таких
случаях подследственные на допросах могли давать
сходные показания, а это избавляло их от пыток
и позволяло легче обходить имена товарищей, остав¬
шихся на свободе.
За эту свою постоянную помощь заключенным
Лаштовичка поплатился жизнью. В конце 1943 года
во дворце Печека он услышал, как агент гестапо
482
Ярослав Фиала выдает товарищей из подпольного
Центрального Комитета партии. Фиала много лет
работал в партии и пользовался доверием комму¬
нистов. Он и теперь был непосредственно связан
с руководящими партийными работниками, которые
не подозревали в нем изменника и доносчика. Лаш-
товичка печатными буквами написал предостереже¬
ние и передал товарищам из «Вчела-братрстви», с
которыми был связан, попросив довести его до сведе¬
ния членов ЦК партии. Записка попала в руки самого
Фиалы, и он принес ее в гестапо. Фашисты пред¬
приняли строжайшее расследование. Установив, что
автором письма был Лаштовичка, гестаповцы в де¬
кабре 1943 года арестовали его и вскоре повесили
в тюрьме Панкрац.
Нередко в «четырехсотку» засылали провока¬
торов, которые, как правило, сами себя выдавали.
Как только такого типа уводили на допрос, в «че¬
тырехсотку» являлся гестаповец, уже зная, кто из
заключенных переговаривался. Их тут же жестоко
избивали, а затем отправляли в Панкрац, где за¬
ставляли трое суток без еды стоять в коридоре
лицом к стене. Когда в «четырехсотке» появлялся
провокатор, заключенные сидели не шевелясь.
Среди доносчиков был и Мирек. Отведя его на
допрос, Залуский, возвратившись, шептал: «Осто¬
рожнее — Клецан доносит, что вы разговарива¬
ете!»
Во время осадного положения среди охранников
появился молодой эсэсовец из города Лодзи, который
немцы переименовали в Литцманнштадт. Вначале
он относился к заключенным очень сурово. Юлек,
Ренек, Милош Недвед пытались заговорить с ним,
чтобы отвлечь его внимание,— эсэсовец грубо об¬
рывал их. Однако постепенно он разговорился.
Он был уверен, что на Восточном фронте немцы по¬
бедят, а он получит на Украине имение и украинцы
будут работать на него. Фашисты стремились вну¬
шить своим соотечественникам подобные иллюзии,
и многие им верили. Наши товарищи опровергали
эти бессмысленные и глупые бредни, рассказывали
ему о Советском Союзе, о силе Красной Армии, ко¬
торая уничтожит германский фашизм. Видимо, во¬
483
одушевление и убежденность коммунистов подей¬
ствовали на эсэсовца; во всяком случае, он перестал
издеваться над заключенными и даже выучил не¬
мецкую революционную песню, пел ее вместе с
нами — потихоньку, конечно. Позднее лодзинского
эсэсовца отправили на Восточный фронт, где он
получил возможность на собственной шкуре убе¬
диться в могуществе Красной Армии.
После отмены осадного положения заключен¬
ных в «четырехсотке» караулили уже только чешские
надзиратели. Однако, если дежурили Берка, Пошик
или Долейши, разговаривать было все равно трудно.
Случалось, что они дежурили втроем. Тогда один
из них вытаскивал из кармана колоду карт и начи¬
налась азартная игра; лишь время от времени Пошик
покрикивал: «Поднять головы, бараны!» или: «Тихо!»
Но постепенно они увлекались игрой и все реже
поглядывали на нас. Иногда кто-нибудь из них даже
просил: «Покараульте-ка, как бы кто не пришел!»
В таких случаях предостерегающий шепот: «Внима¬
ние!» — относился и к заключенным и к охран¬
никам. Они молниеносно запихивали карты в кар¬
маны.
В «четырехсотке» не разрешалось вставать со
своих мест. Зато коридорные — особенно Ренек Те-
рингл и Вашек Резек — свободно передвигались по
комнате; делая вид, что занимаются уборкой, они
подходили к товарищам, передавая им необходимую
информацию, делили и разносили пищу, оставлен¬
ную в «четырехсотке» теми заключенными, кто имел
разрешение на свидание с родственниками. Уносить
передачу в тюрьму строжайше запрещалось. Конеч¬
но, при дележе каждому доставалась лишь ничтожная
кроха, не утолявшая голода. Но такая помощь
имела огромное значение. Она укрепляла в чело¬
веке уверенность в том, что он признанный член
коллектива и товарищи его не забывают. В «четы¬
рехсотке» можно было и покурить. Во время сви¬
даний с родными заключенным позволяли курить,
но брать сигареты в камеру не разрешалось. По¬
этому заключенные, когда их увозили в тюрьму,
оставляли сигареты коридорным, а те тайком давали
каждому курильщику несколько раз затянуться.
484
Надзиратель Залуский делал вид, что не замечает,
как сигарета переходит от одного к другому. Когда
входил гестаповец, по сигналу бдительного «дне¬
вального» сигарету моментально гасили. А запах?
Не беда! Ведь здесь и гестаповцы курили. Некоторые
это делали даже нарочно, чтоб подразнить заклю¬
ченных.
Могло показаться, что в «четырехсотке» были
сносные условия, но лишь на первый взгляд. То и
дело сюда являлись немецкие и чешские гестаповцы,
уводившие заключенных на допрос. Многих через
несколько часов притаскивали истерзанными, окро¬
вавленными, до полусмерти избитыми. Но тотчас —
в зависимости от того, кто из надзирателей дежурил,—
узники спешили оказать им помощь. На лавке у сте¬
ны, возле которой ставили возвратившегося с допроса,
мы всегда освобождали место, чтобы тот мог хотя бы
на минутку присесть и отдохнуть. Ренек, Резек или
Милош Недвед приносили ему чего-нибудь поесть,
подсовывали сигарету. Врач Милош Недвед всегда
имел при себе болеутоляющий порошок. А коридор¬
ные ухитрялись расспросить заключенного, что и
кому необходимо срочно передать. Так каждый чув¬
ствовал поддержку коллектива, которая придавала
человеку новые силы, но и морально обязы¬
вала.
Юлек и в «четырехсотке» непрестанно работал.
Он тихонько перешептывался с товарищами, а глаза
его настороженно следили, чтобы гестаповцы не
застали их врасплох. Многие старались поговорить
с ним, советовались, какие показания давать на
следствии, узнавали, что нового на воле, Юла ока¬
зывал товарищам моральную поддержку. «Четы¬
рехсотая» знала, что Юлека, коммунистического
редактора, который в печати и на собраниях смело
выступал против фашизма, против Гитлера, ожидает
самая тяжкая участь. Все ему доверяли. Некоторые
знали его со времен буржуазной республики, другие
познакомились с ним в фашистском застенке. Люди
открывали Юле сердца, поверяли ему свои заботы,
а он ободрял их, укреплял их волю, давал советы —
притом не только коммунистам, но и всем, кто в этом
нуждался.
185
Удобнее всего было общаться, когда нас везли
в тюремном автобусе — туда не проникало бдитель¬
ное око гестаповцев, а шум мотора заглушал тихие
голоса заключенных. Узников было так много, что
возить на допрос каждого в отдельности гестапо¬
вцы не могли и они понятия не имели, сколько
заключенных ежедневно перевозят в единственном
автобусе.
Меня полгода возили во дворец Печека, и я
ежедневно видела Юлека и почти всегда могла
поговорить с ним, но бывало и так, что не удавалось
перекинуться даже словом. Он шепнул мне, что
заявил Бёму, будто дважды в месяц ходил на кон¬
спиративные свидания в один из трактирчиков в
районе Браник. Бём несколько раз возил туда Фу¬
чика и ждал, не подойдет ли кто-нибудь к нему,
но так и не дождался.
Однажды Юлек сказал: «Густина, я знаю, что
иду на смерть. Только чудо может спасти меня, но
чудес не бывает. И все-таки, верь мне, я совсем не
думаю о смерти». Да, он не думал о смерти и поэтому
не был сломлен, не пал духом, не отчаивался. Я спро¬
сила как-то: «Юлек, а ты не мог бы бежать?» И он,
обычно так склонный к приключениям, покачал
головой и ответил: «Если бы даже это и было воз¬
можно, я не сделал бы этого. Сколько человек за¬
платило бы за это жизнью!»
Неустрашимость Юлиуса импонировала даже не¬
которым надзирателям-чехам. Одним из них был
Вацлавик, служивший на пятом этаже дворца Пе¬
чека, в отделе по борьбе с парашютистами. В «че¬
тырехсотке» ему делать было нечего. Сначала он
заглядывал сюда раз в два-три дня, потом стал хо¬
дить ежедневно, даже по нескольку раз в день.
Вацлавик был высокий, стройный, всегда элегантно
одетый блондин с аккуратно подстриженными, слегка
вьющимися волосами. Прежде он служил в чешской
полиции, а во время оккупации его перевели в ге¬
стапо. Вацлавик входил легким, почти танцующим
шагом и сразу же направлялся к столу, за которьш
сидел Залуский. Из всех заходивших в «четырех-
сотку» Вацлавик был единственным, кто здоровался
с заключенными. На его лице всегда играла улыбка,
486
словно он приходил не в тюрьму, а в гости. Вац-
лавик усаживался на стол Залуского и умными
глазами разглядывал заключенных — не появились
ли среди них новые лица. Он видел всех, но не все
могли видеть его: заключенные сидели спиной к
столу. Вацлавик обменивался несколькими словами
с Залуским, а остальное время посвящал беседе с
Юлеком и Милошем Недведом, сидевшими справа
и слева от стола. Держался он непринужденно и
вносил в «четырехсотку» атмосферу простоты. При
нем мы иногда забывали, что арестованы. Вацлавик
был невероятно склонен к авантюрам, он не выносил
покоя и всегда искал опасность, чувствуя себя при
этом как рыба в воде.
Он предложил Юлеку, если нужно, передать
что-нибудь на волю. С тем же он обратился и
к Милошу Недведу, когда была арестована его
жена — доктор Здена Недведова. Юлек сначала не
доверял Вацлавику, но решил испытать его и по¬
просил передать сестре Вере, что не надеется вы¬
рваться живым из рук гестапо, но пусть она не
говорит об этом ни матери, ни отцу, ни Либе. Он
полагал, что Вера мужественнее всех перенесет это
известие. Именно это и имел он в виду, когда писал
из Баутцена 8 августа 1943 года: «Вы, кажется,
думаете, что человек, которого ждет смертный при¬
говор, все время думает об этом и терзается. Это
ошибка. С возможностью смерти я считался с самого
начала. Вера, мне кажется, знает это. Но, по-моему,
вы никогда не видели, чтобы я падал духом».
Юлиус послал Вацлавика к издателю Гиргалу
с приветом и просьбой, чтобы тот прислал несколько
экземпляров книжки «Вожена Немцова борющаяся».
Вацлавик потом рассказывал, как Гиргал испу¬
гался, когда в магазин вошел гестаповец. Но Вац¬
лавик быстро успокоил его, объяснив, что не соби¬
рается его арестовывать.
Один экземпляр книги «Вожена Немцова бо¬
рющаяся» Юлек подарил Вацлавику, другой За-
лускому, третий Лайбнеру, и еще один экземпляр
тайно читали коридорные. Так светлый образ борю¬
щейся Божены был с нами в фашистском застенке,
придавая нам мужества.
487
В следующий раз Юлек послал Вацлавика к
Гиргалу за «Конституцией СССР». Когда Вацлавик
принес «Конституцию», Юлек спрятал ее в нижний
боковой ящик стола Залуского и, пользуясь каждой
удобной минутой, украдкой читал. Юлек много рас¬
сказывал Вацлавику о Советском Союзе. Тот громко
задавал вопросы, а Юлек так же громко отвечал —
таким образом его объяснения слышал не только
Вацлавик, но и все заключенные. Это была настоящая
политучеба, возможная лишь в часы дежурства
Залуского или самого Вацлавика, который не скры¬
вал своего восхищения оптимизмом Юлека, заража¬
ющим всех заключенных. И Вацлавик доверял Фу¬
чику — он был уверен, что в случае провала Юлек,
выражаясь на тюремном жаргоне, его «не засыплет».
С таким же доверием относился к Юлеку и другой
служащий гестапо — Франтишек Лайбнер. Он при¬
ходил в «четырехсотку» с дружелюбной улыбкой и
никогда «не замечал», как коридорные раздают
заключенным сигареты, никогда «не слышал»,
как мы переговариваемся, никогда не кричал на
нас.
Летом 1942 года он как-то принес Юлеку газеты
и с тех пор делал это регулярно. Он прятал их в
нижний ящик стола Залуского, и Юлек читал, скло¬
нившись над ним. Когда появлялся гестаповец, Юлек
моментально задвигал ящик. Ему удалось достать
даже карту Европы, которую он хранил в том же
ящике под газетами. На карте Юла отмечал изме¬
нение линии фронта на Востоке.
Летние месяцы 1942 года были самыми крити¬
ческими для Красной Армии, героически сражав¬
шейся с фашистскими войсками. А мы ожидали
помощи только от нее. Открытие второго фронта на
Западе пока свелось всего лишь к попытке союзных
войск высадиться у Дьеппа. Верховное командование
немецких вооруженных сил по нескольку раз в день
под звуки фанфар оповещало о захвате все новых
и новых советских территорий. Гестаповцы на пол¬
ную мощность включали репродукторы во дворце
Печека, в тюрьмах Панкраца и на Карловой пло¬
щади, чтобы заключенные слышали победные реля¬
ции, рассчитывая таким способом морально сломить
488
и убедить в бесполезности борьбы против оккупантов
не только узников, но и весь чешский народ. Ко¬
нечно, безрадостные вести с Восточного фронта
очень огорчали нас, но вера подавляющего большин¬
ства узников в окончательную победу Красной Армии
была несокрушимой. Если же кто и падал духом, то
рядом были товарищи, готовые поддержать слабе¬
ющих.
Но иногда в «четырехсотке» дежурили геста¬
повцы-чехи, всем своим нутром преданные нацис¬
там. При них приходилось вести себя как при
немцах. Один из них, некий Смола, летом и
осенью 1942 года так и упивался военными успе¬
хами фашистов и был убежден в их победе. С сар¬
кастической ухмылкой он обращался к заключен¬
ным: «Итак, господа, Москва пала! Ваша Красная
Армия разбита вдребезги!» Или являлся с таким
известием: «Господа, немцы уже заняли Ленинград!»
Но все эти «новости», которыми Смола хотел демо¬
рализовать заключенных, не оставались без ответа:
Юлиус каждый раз опровергал их и доказывал, что
Советский Союз непобедим, его непобедимость обус¬
ловлена новым общественным строем. Часто между
Юлеком и гестаповцами-чехами разгоралась дис¬
куссия: Смола, Пошик или Берка пытались самым
вульгарным образом приуменьшить силу советского
народа и его Красной Армии; Юлек, вооруженный
глубоким знанием Страны Советов, энергично и
остроумно доказывал, что поражение гитлеровской
Германии — историческая неизбежность, а военные
успехи третьей империи на Востоке носят временный
характер. Споры вспыхивали жаркие, но гестапов¬
цам не под силу было состязаться с человеком, глу¬
боко убежденным, неустрашимым, который даже
в фашистском застенке открыто отстаивал лю¬
бовь к Советской стране и ее героическому на¬
роду.
Конечно, Юлиус адресовал свои аргументы преж¬
де всего заключенным. О том, какое они оказывали
влияние на слушателей, вспоминает, например, Бла-
рак — товарищ Юлека по заключению:
«...Мы все слушали эти споры с затаенным дыха¬
нием. На каждого из нас его (Юлека.— Г. Ф.) слова
489
действовали так ободряюще, что мы чувствовали себя
намного сильнее. Каждый из нас в душе смеялся
над преступным убожеством тех, кто, обладая всеми
возможными средствами тирании, пыток, убийств,
не в состоянии был уничтожить силу пламенного
убеждения таких людей, как Юла».
В спорах Юлек блистал остроумием. Он просто-
напросто затыкал гестаповцев за пояс, как говорили
между собой заключенные. Он стоял неизмеримо
выше своих палачей. Он служил источником мо¬
ральной силы для заключенных и в свою очередь
черпал в них уверенность и силу. Товарищ Вацлав
Резек, коридорный «четырехсотки», который меся¬
цами наблюдал за Юлеком, говорил: «Он не был
одинок. Он жил вместе с людьми, одной с ними
жизнью, постоянно думал о судьбе своих товари¬
щей».
Кажется невероятным, что Юлиус мог настолько
смело и открыто говорить в гестаповских застенках.
Но так было — потому что таким он был человеком.
В гестапо все знали, что Фучик — коммунист. В кар¬
тотеке, переданной нацистам чешской полицией,
содержались сведения о нем на тридцати трех стра¬
ницах. Там значилось, что во времена буржуазной
республики Юлек был редактором «Руде право»
и «Творбы», дважды нелегально ездил в Советский
Союз, участвовал во множестве собраний, читал
доклады и лекции об СССР, за что неоднократно
приговаривался к тюремному заключению. С по¬
мощью Резека Юлиусу удалось прочитать эти за¬
писи.
Для Юлека было совершенно очевидно, что в
нацистском застенке его ждет смерть. Гестаповцам
не удалось сломить его, хотя они и прибегали для
этого к самым изощренным пыткам.
Юлек не раз говорил мне, что играет с гестапо
в большую игру. Он называл имена людей, давно
убитых гестапо, уводил следствие в сторону, чтоб
не затронуть товарищей, находившихся на свободе,—
перед каждым допросом он тщательно продумывал
ответы.
Почему он выстоял? Потому что данное ему при¬
родой мужество подкреплялось еще сознанием не¬
490
победимости коммунистических идей и непоколеби¬
мым убеждением в правоте своего дела. Именно
поэтому на вопрос начальника отдела гестапо по
борьбе с коммунизмом: «Ты еще веришь в победу
коммуны?» — Юлиус, замученный до полусмер¬
ти, мог ответить: «Конечно. Иначе и быть не мо¬
жет!»
Когда приходил Вацлавик, Милош Недвед вы¬
двигал ящик стола, и Вацлавик клал туда пакетик
с порошками, витаминами, а то и кусок хлеба с мас¬
лом. Все это присылала студентка-медик Ольга
Вольдржихова. После закрытия чешских высших
учебных заведений она работала в Виноградской
больнице, где до ареста практиковал доктор Недвед.
В семье Вольдржихов в период оккупации до отъезда
в Советский Союз скрывался профессор Зденек
Неедлы. Ольга и ее сестра Ирена нелегально раз¬
множали «Историю ВКП(б)», а когда арестовали
врача Здену Недведову, которая через Вацлавика
тайно пересылала своему мужу Милошу передачи,
Ольга взяла это на себя. Передавать следовало не¬
много — чтобы все уместилось в карманах пиджака;
Вацлавик, правда, готов был носить и больше, но
Милош и Юлек сдерживали его. Все продукты по¬
ступали Ренеку Теринглу, Вашеку Резеку и Миле
Недведу, и они честно делили их между заключен¬
ными.
Однажды осенью Вацлавик привел во дворец
Печека и саму Ольгу Вольдржихову. Она села на
скамейку в коридоре и, когда заключенных пове¬
ли в туалет, замешалась в наши ряды. Нас со¬
провождал один Залуский, поэтому мы могли ти¬
хонько обменяться несколькими фразами. Ольга пред¬
ложила свои услуги для передачи на волю необхо¬
димых указаний. Приняв ее за заключенную, я
спросила, когда ее освободят. Ольга объяснила,
что она не арестована, и назвала себя, упомянув о
своем знакомстве с доктором Милошем Недведом
и его женой. Не очень-то поверив Ольге, я ни о чем
не стала ее расспрашивать. Но Мила потом сказал,
что она очень надежный товарищ.
491
Вскоре Вацлавик привел Ольгу даже в «четырех¬
сотку». Он посадил ее на край скамейки, так что она
оказалась за спиной Милоша Недведа. Увидев Ольгу,
я решила, что ее арестовали. Но оказалось — Вац¬
лавик привел ее, чтобы Мила мог с ней поговорить;
сам он ушел. Это было страшное легкомыслие —
Вацлавик никогда ни в чем не знал меры. В тот
раз, к счастью, всю первую половину дня дежурил
Залуский. Заключенные, сидевшие у двери, как
всегда, были начеку. Время от времени в комнате
появлялся гестаповец и вызывал кого-либо из за¬
ключенных на допрос или приводил истерзанного
узника. Никому и в голову не приходило, что Оль¬
га — не арестантка. Она сидела здесь уже довольно
долго. Мила давно дал ей поручение для подпольной
организации, продолжавшей действовать в Виноград¬
ской больнице, и стал высматривать Вацлавика. А
его—нет как не было! Миновал полдень. Мы, знавшие
об этой рискованной проделке, начали нервничать.
Когда нас построили на обед, Залускому пришлось
остаться с Ольгой в «четырехсотке». Нас водили бо¬
ковыми лестницами по одному в ряд, друг другу в
затылок — всякий раз, как нам встречался садист
Фридрих, он неизменно бросал: «А, процессия тру¬
пов!» Люто ненавидя коммунистов, он заранее считал
нас мертвыми. На лестнице мы должны были дер¬
жаться у стены, подальше от перил, чтобы никто не
мог броситься в пролет. У перил шли сопровождав¬
шие нас гестаповцы, и все же они не всегда успевали
помешать попыткам к самоубийству. Я видела, как
товарищ Матиаш, истерзанный пытками, бросился
в пролет, ища в смерти избавление от невыносимых
мук. Но он упал с четвертого этажа лишь на третий
и только ушибся. Это была его вторая попытка к
самоубийству. Незадолго до этого он перерезал себе
вены осколком стекла от лампочки, но надзиратели
не дали ему умереть. Год спустя товарища Матиаша
казнили в Берлине...
После обеда нас привели обратно в «четырехсот¬
ку» — а Ольга все еще была там! Залуский уже
несколько раз ходил за Вацлавиком, но не мог его
разыскать. Мы сидели как на раскаленных уг¬
лях.
492
Вдруг в дверях появился всем ненавистный ге¬
стаповец Долейши — черноволосый, коротконогий,
на вид скромный и тихий. Молча, холодными светло-
голубыми глазами впивался он в заключенных, как
бы пытаясь проникнуть в душу человека и узнать
его сокровенные мысли. Если Долейши замечал, что
кто-то разговаривает, он не кричал, не ругался, но
незаметно исчезал и приводил немецкого комис¬
сара...
И вот Долейши, войдя в «четырехсотку», стал
внимательно осматривать заключенных. Вдруг он с
удивлением уставился на Ольгу, подошел к ней и
вполголоса спросил: «Что вы тут делаете?» Он знал
ее по Виноградской больнице. «Сижу»,— спокойно
ответила Ольга. Гестаповец молча удалился. «Че-
тырехсотка» замерла. Нами овладел невыразимый
страх за Ольгу.
Под вечер, когда нас должны были развозить
по тюрьмам и наша тревога достигла наивысшего
накала, в «четырехсотку» своей танцующей поход¬
кой, с беззаботной улыбкой вошел Вацлавик. Он
огляделся вокруг и увидел Ольгу: «Вы еще здесь?
Боже мой! Я о вас совсем забыл! Пойдемте скорее!»
Ольга поспешила за ним. Вскоре Вацлавик возвра¬
тился и сообщил, что Ольга благополучно выбралась
на волю. Вероятно, она успела рассказать ему о
встрече с Долейши. Мы не скрыли от Вацлави-
ка своих опасений за судьбу его и Ольги. Он за¬
думался на минуту, но тут же беспечно махнул
рукой.
Тогда Долейши не сказал ничего. Он заговорил
потом.
Шли дни, наполненные тревогой и напряжением,
дни физических страданий и героической стойкости
людей. Готовясь принять новые нечеловеческие му¬
ки, они, казалось, были спокойны, однако какую
глубокую внутреннюю драму переживал каж¬
дый!
Всякий раз, когда порог «четырехсотки» пере¬
ступал новый заключенный, все очень переживали,
особенно Юлек — еще на свободе он часто говорил:
«Хорошим людям не следовало бы умирать», а в
гестаповском аду погибали хорошие люди. Но наше
493
сочувствие не было пассивным. Новый заключенный
сразу же попадал в атмосферу товарищеской соли¬
дарности.
Однажды в «четырехсотку» привели двух мужчин
и женщину. Они были молоды. В одном из аресто¬
ванных я узнала... Карела! Того самого, с которым
встречалась у Высушилов. Я догадывалась, как бес¬
конечно важно было для Юлека, чтобы никто из
арестованных, знакомых с Карелом, не назвал его
гестаповцам. Юлек все так же сидел на стуле,
только быстрее, чем обычно, поглаживал бороду,
да его бледное лицо, которого давно не касались
солнечные лучи и свежий воздух, казалось, побе¬
лело еще больше. У меня перехватило дыхание,
сильнее забилось сердце. Что же теперь будет?
Неужели Карел признается, что знаком с Юлеком?
Тогда могло бы обнаружиться все, что Юлек скры¬
вал. Он давно сказал мне, что отрицает утвер¬
ждение Клецана, что он, Фучик,— член Цент¬
рального Комитета Коммунистической партии Чехо¬
словакии. Теперь в руках гестапо второй член ЦК.
Я снова поглядела на Юлека. Он что-то шептал
Милошу Недведу, наливавшему воду в стакан. Вода
текла через край, а Мила не замечал этого. На¬
конец он понес кому-то воду. Когда он проходил
мимо арестованного, которого привели вместе с
Карелом (потом я узнала, что это был товарищ
Прохазка,— Карел жил у него), тот что-то шепнул
Недведу. Мила кивнул, подошел к Карелу, подал
ему стакан воды и что-то сказал.
Вдруг резко распахнулась дверь, но Мила успел
сесть на место. Гестаповцы, как правило, врывались
в «четырехсотку» внезапно, рассчитывая захватить
заключенных врасплох. На этот раз явился Фридрих.
Ненавидящими глазами оглядел он всех нас.
«Гонза Черный, ступай за мной!» — раздалось в
напряженной тишине. Встал Карел. Итак, его на¬
стоящее имя не Карел, а Ян*, Ян Черный! Через
некоторое время прихвостень Фридриха Нергр увел
Юлека. Каждый раз, когда гестаповцам казалось,
что им удалось схватить кого-нибудь из видных
* Гонза — уменьшительное от имени Ян.
491
работников компартии, они брали Юлека для очной
ставки.
На этот раз Юла возвратился скоро и вид у него
был удовлетворенный. А Яна Черного держали
долго. Какие муки принял он во время этого кре¬
щения кровью! Я чуть повернула к нему голову.
Карел заметил меня и сощурил глаза. Я поняла —
он хочет что-то сказать. Наклонившись к нему, я
услышала: «Мы незнакомы!»
В полдень, когда нас выстраивали на обед, Юлек
успел сказать мне, что на очной ставке с Черным
они смотрели друг на друга как совершенно чужие
люди, встретившиеся впервые в жизни. Гестаповцы
и не подозревали, что перед ними два члена ЦК!
Но они знали, что Ян Черный воевал в Испа¬
нии.
Знойным летом 1942 года в «четырехсотку» при¬
вели коммунистку Божену Порову. Ту самую Бо-
жену, которую я, к счастью, не взяла к себе в ночь
моего ареста. Как попала она в лапы нацистов
теперь? Я заметила, как были поражены Ренек
и Арношт, увидев Божену. Ренек во время дежурства
Залуского обменялся с ней несколькими фразами.
Мне же удалось поговорить с Боженой только
вечером в тюремной автомашине. Ее арестовала чеш¬
ская полиция. Дело в том, что Ренек через чеха —
шофера тюремного автобуса — послал Божене По-
ровой записку с просьбой срочно предупредить
товарища Синкулову, что ей грозит арест. Времени
оставалось очень мало, и Порова решила сама пойти
к ней на квартиру.
Дверь ей открыла мать Синкуловой, но в сопро¬
вождении чешского полицейского! Божена, которая
заранее придумала отговорку, сказала, будто она
приходящая портниха. Ио чешские полицейские
имели строгий приказ арестовать каждого, кто
переступит порог Синкуловых, и передать в гес¬
тапо.
В гестапо Порова повторила свою версию. Фа¬
шистам не удалось дознаться, что она редактировала
нелегальный журнал «Жена» и была казначеем
пражской областной организации подпольной КПЧ.
Но в картотеке чешской полиции имелись сведения
495
о работе Поровой в Красных профсоюзах до их
роспуска в 1938 году, и этого оказалось достаточно.
Божену увезли сначала в Панкрац, затем отправили
в Терезин, потом вернули в Прагу и заточили в тюрь¬
му на Карловой площади. Здесь я снова встретилась
с ней. 29 января 1943 года гестапо подготовило для
отправки большую партию узников — мужчин и
женщин. Среди заключенных распространился слух,
что их повезут на работы в Польшу. И мы наивно
верили этому слуху. Божка, наша мужественная
Божка, была твердо убеждена, что, если ее повезут
на работы в Польшу, ей удастся перебежать на
советскую территорию. Мы тогда еще не знали о
существовании одного из самых страшных концент¬
рационных лагерей — Освенцима. Божену Порову
с огромной партией заключенных отправили в Ос¬
венцим, откуда она не вернулась.
Фашисты время от времени приносили в «четы¬
рехсотку» для перевода на немецкий нелегальные
издания нашей партии. В руки гестаповцев они
попадали случайно: при аресте товарищей, при
обысках или через провокаторов — таких, как Двор¬
жак. Занятно было смотреть, как гестаповцы, ут¬
верждавшие, что коммунистическая партия разгром¬
лена, приносят нам подпольные газеты и листовки —
неопровержимое доказательство существования ком¬
партии и активной ее деятельности. Бём, Цандер,
Фридрих и другие кипели от ярости, зато мы весело
переглядывались, удовлетворенно подмигивали друг
другу. Для нас было большой радостью видеть «Руде
право», знать, что товарищи на воле продолжают
борьбу. Особенно это радовало Юлека. С какой
любовью он смотрел на каждый номер «Руде право»,
попадавший в «четырехсотку»! Товарищ Ренек Те-
рингл каждый раз клал газету на стол Залуского,
чтобы Юла мог прочитать ее.
28 августа 1942 года. Этот день отличался от
остальных лишь тем, что был днем моего рождения,
моим праздником. В обстановке непрестанного страха
и напряжения я бы, вероятно, и не вспомкила о
нем, но Юлек не забыл. Когда меня в то утро при¬
вели в «четырехсотку», он уже сидел на своем месте.
Его всегда привозили первым рейсом — между се¬
49G
мью и восемью часами утра. Каждый раз, как только
я входила в «четырехсотку», мой взгляд устремлялся
туда, где сидел Юлек. Увидев его, я немного успо¬
каивалась. Но если стул был пуст, сердце мое
тревожно сжималось. Иногда товарищи сразу го¬
ворили мне, что он на допросе. Тогда я, охваченная
смятением, ждала: в каком состоянии его приведут?
Но бывало и так, что никто не знал, где он и что
с ним. В таких случаях каждая минута мучительного
ожидания казалась мне бесконечной. Ведь в период
осадного положения, да и после его отмены, каж¬
дого из нас могли в любую минуту отвезти на
полигон в Кобылисы и расстрелять. Когда место
Юлека пустовало, я неподвижно сидела на своей
скамейке, внешне спокойная, но сердце мое то за¬
мирало, то начинало бешено биться, а кровь звенела
в висках и приливала к лицу.
Конечно, и надо мной постоянно висела опас¬
ность — гестапо могло дознаться о моих связях
с Елинеками, Лидушкой, Высушилом, Карелом —
Яном Черным. Но до сих пор я оставалась как-то
в стороне, меня ни в чем не уличили, никто из то¬
варищей на ^допросах не называл моего имени.
Итак, 28 августа 1942 года, переступив порог
«четырехсотки», я посмотрела туда, где обычно сидел
Юлек. Он был на месте и улыбался мне. Я ответила
улыбкой, как всегда, когда мы встречались. Он
сидел, закинув ногу на ногу, правой рукой погла¬
живая бороду. Дежурил Залуский. Как только я
села, Юлек очутился возле меня, хотя сделать
теперь эти три-четыре шага ему было, пожалуй,
труднее, чем в былые годы подняться на высокую
гору. Он покидал свое место только в исключитель¬
ных случаях и, пригнувшись, чтобы не заметили
охранники, подходил к тому или другому товарищу.
Сейчас он подошел ко мне, погладил меня по голове,
наклонился, и я почувствовала на левой щеке по¬
целуй, словно ласковое дуновение ветерка. Все это
заняло несколько секунд — он успел шепнуть: «Гу¬
стина! Желаю тебе следующий день рождения встре¬
тить на свободе!» — и, сунув мне в руку четвертушку
плотной раскрашенной бумаги и кусочек сахару,
возвратился на место. Я едва сдерживала слёзы,
17 г. Фучикова
497
меня переполняла любовь к Юлеку и невыразимое
страдание оттого, что он во власти гестапо, которое
не выпустит его живым. Я глядела на Юлека, а он
улыбался мне. Его улыбка словно говорила: «Не
волнуйся, все будет хорошо». Он точно знал, что
творится в моей душе.
В руке у меня был его подарок — маленькая
рисованная картинка: букетик синих васильков,
желтых примул и красный мак. Над букетиком
желтой краской полукругом выписана дата: «28.
VIII.1942». А внизу: «Густе — Юла». Картинка
была обрамлена золотистой краской.
В правом нижнем углу стояли еле заметные
буквы: «З.Д.». Я повернула голову в сторону скульп¬
тора Зденека Дворжака. Его сажали за письменный
стол у стены спиной к заключенным, но он устраи¬
вался боком к нам и так работал над картиной,
которую тюремщики приказали ему написать. Двор¬
жак часто отрывался от работы и мечтательно гля¬
дел на Летненские сады, видневшиеся за решеткой
окна.
С помощью Зденека заключенные нередко обща¬
лись друг с другом. Ему разрешалось ходить по
«четырехсотке» — помыть мисочку и кисти у ра¬
ковины. По дороге он мог остановиться на секунду
возле товарища и передать, что нужно. Он делал
большое, важное дело.
Зденек посмотрел на меня. Я показала передан¬
ную мне картинку и кивнула: ведь это он нарисовал.
Дворжак приветливо улыбнулся. Его взгляд как
бы ответил на мой немой вопрос: «Ну, взял и на¬
рисовал. Вот видишь, гестаповцы ничего и не за¬
метили, да и ты тоже ничего не знала. Мы с Юлой
хотели сделать тебе сюрприз. Это нам уда¬
лось».
История с картинкой на том не кончилась —
ведь ее нужно было еще пронести в тюремную ка¬
меру. Всякий раз, когда нас привозили из дворца
Печека обратно в тюрьму, каждого заключенного
тщательно обыскивали. Надзирательница ощупы¬
вала отвороты плаща, подпушку юбки, проверяла
карманы, обшаривала все тело, иногда даже за¬
ставляла разуться. Тюремщики опасались, как бы
4 98
мы не пронесли спичку, карандаш, обрывок газеты,
сигарету, немного еды. Заключенному разрешалось
брать в камеру лишь письма от родных, проверен¬
ные гестаповской цензурой. Заключенные очень
редко получали возможность переписываться с род¬
ными. За четырнадцать месяцев, которые Юлек про¬
сидел в Панкрацкой тюрьме, ему только четыре раза
позволили написать домой.
Пронести в камеру рисунок без пометки цензуры
было невозможно. Штамп мог поставить и Залуский.
Когда нас после обеда привели в «четырехсотку»,
Юлек попросил его об этом. Залуский вынул из
стола штамп и подал Юлеку. Я подбежала с картин¬
кой в руках. На оборотной стороне рисунка Юлек
оттиснул штамп, потом взял химический карандаш,
лежавший на столе, и, взглянув на Залуского, ко¬
торый делал вид, что ничего не замечает, поставил
дату и неразборчивую подпись. С подписью Юлека
картинка стала для меня еще дороже. Я принесла
ее в камеру тюрьмы на Карловой площади и хранила
до тех пор, пока меня не отправили из Праги. Когда
заключенного увозили, ему разрешали отослать домой
личные вещи: часы, бумажник и т. д. В посылку с
вещами я вложила и картинку. Теперь рисунок
висит на стене моей комнаты, возле портрета Юлека
работы художника Макса Швабинского.
В один из летних дней 1942 года — уже после от¬
мены осадного положения—в «четырехсотке» внезапно
поднялась суматоха. Мы поняли, что случилось нечто
необычное. Только бы не поймали кого-нибудь из
видных работников компартии! Однако ничего узнать
не удавалось. Только после полудня через Вацла¬
вика и Ренека Терингла, весьма эффективно ис¬
пользовавшего данную ему привилегию свободно
передвигаться по коридорам четвертого этажа и
даже спускаться в подвал, мы узнали, в чем дело.
Отряд гестаповцев, которым руководил Фридрих,
ходил на Малу Страну * арестовать какого-то ком¬
муниста. Они застигли этого товарища в тот момент,
* Район Праги.
17*
499
когда он размножал нелегальную «Руде право».
Подпольщик выстрелил из пистолета Фридриху в
живот и скрылся. Наконец-то Фридриха настигло
возмездие. Довольно он мучил и убивал наших
товарищей.
Но на следующий день Вацлавик громко, чтоб
все слышали, рассказал Залускому, что рана Фрид¬
риха не так уж страшна: пуля лишь царапнула его
по животу, в больнице ему заодно удалили аппендикс,
и через месяц он вернется. Было чему радоваться...
В «четырехсотку» принесли большой чемодан с
вещами товарища, которому удалось ускользнуть
от ареста. Когда гестаповцы открыли его, первым,
что бросилось в глаза, была брошюра Фучика «При¬
дет ли Красная Армия на помощь?», которую он
написал в тревожные месяцы 1938 года. В чемодане
лежали и другие коммунистические брошюры, жур¬
налы, прогрессивная литература периода Первой
республики. Гестаповцы вертели в руках брошю¬
ру Фучика, многозначительно поглядывая на ав¬
тора.
Затем явился Нергр и поручил Юлеку составить
опись всего, что было в чемодане. Юлек затянул эту
работу недели на три — пока все не прочитал. Из
материалов, оказавшихся в чемодане, мы узнали,
что хозяином его являлся товарищ Дражил, по
профессии официант. Никто из нас Дражила не
знал, и мы надеялись, что здесь с ним не познако¬
мимся. Мы были счастливы, что ему удалось бежать.
Жалели только о том, что Фридрих вернется.
Однако еще до возвращения Фридриха в «четы¬
рехсотку» привели товарища Дражила: нацистам
все же удалось его поймать. Когда об этом известили
Фридриха, он, правда, позволил допросить Дра¬
жила, но заявил, что лично с ним рассчитается.
Через несколько дней Фридрих появился, здоровый
и злой. От одного его вида мороз подирал по спине.
Теперь товарищам, попадавшим к нему на допрос,
стало во много крат горше. Прежде всего он «взял
в работу» Дражила и не оставил на нем живого
места. Фридрих мстил ему за выстрел, за то, что
Дражил сумел тогда скрыться от гестапо. Мстил
за то, что товарищ Дражил никого не выдал, не
500
сообщил, где доставал рукописи и бумагу для ком¬
мунистических изданий, кому относил нелегальную
литературу. И еще за то, что Дражил водил геста¬
повцев на ложные свидания; при этом на ноги ему
надевали кандалы, а он нарочно двигал ногами так,
чтобы кандалы звенели как молено громче, предосте¬
регая окружающих.
«Четырехсотка» всеми силами старалась облег¬
чить страдания Дражила — ему давали болеуто¬
ляющие порошки, подсовывали сигареты, еду. Все,
что попадало в «четырехсотку», хранилось для то¬
варища Дражила. Мы восхищались мужеством этого
человека. Когда его приводили с допросов, он высоко
держал голову и поднимал сжатый кулак, давая
нам знать, что тверд и непреклонен. Но с каждым
днем лицо его становилось все прозрачнее, глаза
ввалились. И вот однажды, не вынеся нечеловече¬
ских мук, он покончил с собой.
Летом 1942 года гестапо по чистой случайности
арестовало на улице одного товарища, при обыске
которого нашли списки примерно двухсот пражских
вожатых и кондукторов трамваев и автобусов. Про¬
тив каждой фамилии были проставлены суммы пар¬
тийных взносов и пожертвований на нелегальную
печать и на поддержку преследуемых патриотов.
Гестапо начало охоту за этими людьми. Арестами
руководил Бём. «Четырехсотка» стала заполняться
служащими городского транспорта в серо-черной
форме.
Юлиус узнал об этих списках непосредственно
от арестованного товарища. Глубоко переживая
арест каждого антифашиста, он был счастлив, если
из лап гестапо удавалось вырвать хоть одного
человека. Помочь товарищам, сделать все, что
в его силах, он считал естественной обязанностью
коммуниста. И вот по цепочке Юла передал всем
нам, чтобы мы, пользуясь каждым удобным момен¬
том, подсказывали транспортникам, что говорить
на следствии: будто деньги они собирали на бедных,
безработных, стариков и ни о какой подпольной
деятельности ничего не знают.
501
Арестованных транспортников было так много,
что ордера на их арест выписывали коридорные
после того, как они попадали в «четырехсотку»,
даже не подвергшись предварительному допросу.
Мы воспользовались этим отклонением от обычной
процедуры. Тот, на кого оформляли ордер, должен
был подойти к писарю, остальные сидели на ска¬
мейках или стояли у стены, ожидая своей очереди.
Коридорный, заполнявший бланк, делая вид, что
не расслышал ответа, по нескольку раз переспраши¬
вал арестованного, чтобы заставить его наклониться
поближе, и тогда шептал ему, как отвечать на до¬
просах. То же самое делали мы все, как только нам
удавалось приблизиться к транспортникам. В резуль¬
тате из двухсот арестованных сразу освободили
около ста пятидесяти человек. Юлек поглаживал
бороду и удовлетворенно щурил глаза.
Немецко-фашистские армии продолжали наступ¬
ление на Востоке. В начале сентября Гитлер гро¬
могласно объявил даже о падении Сталинграда.
Гестаповцы были опьянены близкой победой. Но
нам не изменяла твердая уверенность в том, что
придет время, когда Красная Армия нанесет на¬
цистам сокрушительный удар. Юлек с неослабева¬
ющим интересом и волнением следил за героической
обороной твердыни на Волге. Он жадно ловил
каждую весточку. Информацию Юлек получал из
разных источников: от вновь прибывших заключен¬
ных, от Вацлавика, Залуского и даже от своих
мучителей-гестаповцев. В напряженный период бит¬
вы за Сталинград фашисты вновь на полную мощность
включали громкоговорители во дворце Печека и в
тюрьмах.
Всякий раз, как нам с Юлеком удавалось пере¬
молвиться, мы говорили о героическом Сталинграде.
О нем думали тысячи и тысячи узников, чувст¬
вуя, что эта битва — ключ к свободе. Юлек нико¬
гда не сомневался, что советские люди отстоят
Сталинград, каких бы жертв это им ни стоило, и
поддерживал эту уверенность в других заключен¬
ных.
502
Осенью, через четыре с лишним месяца после
ареста, Юлеку впервые разрешили написать домой.
4 сентября 1942 года он отправил следующее пись¬
мо:
«Мои дорогие, приветствую и обнимаю вас
всех. Большое спасибо за белье и костюм, он мне
очень нравится. А то была явная опасность, что
из старых черных брюк выглянет наименее при¬
личная часть моей персоны. Конечно, темный
костюм был бы практичнее, и хорошо бы вам
удалось его как-нибудь починить.
Мы оба, Густина и я, здоровы. За нас не бес¬
покойтесь, а лучше сами напишите, как чувст¬
вуют себя папа и мама, как живется моим име¬
нитым сестрам и их семьям, что поделывают дома
синицы и ласточки. Мой адрес: Юлиус Фучик,
тайная государственная полиция, Прага II, Бре-
довская, 20, канцелярия 424.
В этой же канцелярии вы можете при случае
попросить у г-на комиссара разрешения на сви¬
дание. Писать можете и в том случае, если ответ
получите не сразу. Ну, еще раз вас горячо при¬
ветствую и целую. До свидания, ваш Юла».
Гестапо «деликатно» заботилось о том, чтобы не
пугать людей на воле, и узники обязаны были при¬
держиваться циклографированного образца. По¬
этому все письма заключенных из дворца Печека
походили одно на другое. Юлек не хотел расстраи¬
вать родителей и сестер и написал в несколько шут¬
ливом тоне. Все равно письмо это вызвало дома
тревогу и слезы.
14 сентября 1942 года вся семья ответила Юлеку.
Начинала мама: «Любимый сын! Письмо, ко¬
торое мы получили, нас очень обрадовало. Мы
все, слава богу, здоровы. Синицы в этом году
изменили нам, хотя их нынче много. Ласточки
садятся на крышу дома, на провод звонка и ще¬
бечут. Ты знаешь — мы живем одними воспо¬
минаниями. Этим летом стояли прекрасные дни,
и нам тут так нравилось! Работы у нас всегда
503
хватает, поэтому дни текут как вода. Ерык все
такой же: ни одна мышка от него не убежит. Ну,
вот тебе все наши важные дела. Напиши нам
поскорее. Папа тоже хочет черкнуть, надо оста¬
вить ему место. Крепко тебя обнимает и целует
твоя мама».
Отец писал: «Дорогой Юльча! Как поймаю
какую-нибудь рыбешку, так и вспоминаю тебя.
Хожу я неплохо, только походка неуверенная.
Это и неудивительно, если ноги нет. Нового —
ничего. Все по-старому. Искренне тебя привет¬
ствует отец».
Сестра Либа: «Родной Юлька. Ужасно рада,
что ты написал, хотя и очень коротко. Я много
раз перечитывала письмо и уже почти выучила
его наизусть. Очень рада, что посланный костюм
тебе подходит, а темный мы приведем в порядок.
Я приготовила тебе теплые носки, но не послала—
ведь было так тепло. Напиши, пожалуйста, что
тебе нужно, может быть, теплые кальсоны и
домашние туфли? Или тренировочный костюм и
какой-нибудь свитер? Вот сколько вопросов!
Можно послать тебе фотокарточку детей? Ты их,
поди, и не узнаешь! А я не изменилась. Сейчас
учусь ездить на велосипеде. Сказала себе, что
выучусь, но ведь ты знаешь, какая я неуклюжая:
измучила и велосипед, и себя, и всю родню. Все-
таки уже езжу самостоятельно — об этом можно
было бы написать целый роман. Очень мило,
что ты вспомнил о синичках. Ну с богом, Юльча.
Целую тебя крепко и надеюсь, что ты скоро опять
напишешь. Твоя Либка».
Написала и Вера: «Дорогой Юлька! Это,
должно быть, мое первое письмо к тебе, хотя и
прожила я уже четверть века. Время-то как
бежит, правда? Вот уже два года, как я замужем,
но пока без потомства. А я бы с удовольствием
понянчила ребенка! Но надо ждать лучших вре¬
мен. Ты знаешь, я, чтобы занять себя, приняла
ангажемент в городской театр — буду выступать
в драме и оперетте. Конечно, под своей прослав¬
ленной девичьей фамилией. С нетерпением ждем
опять хоть несколько строк от тебя. Все мы тебя
504
много, много раз обнимаем и целуем. Вскоре
кто-нибудь из нас навестит тебя. Твоя Вера».
Конечно, эти письма нисколько не выдают того
волнения, с каким они были написаны. Ведь родные
не могли спрашивать о том, что их в действитель¬
ности заботило — то есть о том, как живет, как чув¬
ствует себя Юлек.
В сентябре комиссар Бём разрешил нам свидание
с сестрами. Меня это больше обеспокоило, чем об¬
радовало: я боялась, как бы сестры не сказали
чего-нибудь лишнего и сами не попали в тюрьму.
В кабинете Бёма, куда гестаповец Пошик привел
Юлека и меня, Либа и Вера уже ждали нас. Когда
они видели Юлека в последний раз — два года
назад,— он был загорелым и безбородым, а теперь
лицо Юлы приобрело цвет слоновой кости, да еще
его обрамляла черная борода. Два года назад он
легко ходил и бегал, а теперь сильно прихрамы¬
вал — последствия пыток.
Юлек был очень рад повидать сестер. Хотя за
каждым нашим движением, за каждым словом сле¬
дил Бём, Юлек держался непринужденно, словно
сестры пришли к нам в гости. Уже первой фразой,
произнесенной весело и беззаботно, он пытался
развеять трагичность ситуации: «Ну, девчата, что
вы нам принесли?» И, игнорируя Бёма, предложил
им сесть. Сестры никак не могли прийти в себя,
увидев Юлу, и едва сдерживали слезы. Либа ста¬
ралась все время болтать, чтобы не расплакаться.
Вера молчала: если б она произнесла хоть слово,
она бы разрыдалась. Либа рассказывала с детях,
о Хотимерже, о собаке Ерыке. Сестры принесли нам
шницели — Юлек с аппетитом поел — и сигареты.
Юлек расспрашивал о матери, о том, ходит ли отец
на рыбалку. Разговор и впрямь был непринужден¬
ным. Но вдруг, словно мимоходом, Бём спро¬
сил:
— Когда вы виделись с братом последний раз?
— На рождество тридцать восьмого года,— не
задумываясь, ответила Либа и продолжала: — Юль-
ча, хочешь кнедликов со сливами? Ведь ты их так
любишь!
505
— Да, очень!
— Вы позволите их принести, господин комис¬
сар?
Бём кивнул. Мы очень удивились, но Либа ухва*
тилась за это и затараторила: в таком случае она
привезет кнедлики из Пльзени — утром сварит их,
положит в кастрюльку и завернет в белье, чтобы не
остыли. Бём сказал, что она может приехать недели
через две.
Пятнадцать минут промелькнули быстро, и Бём
объявил, что свидание окончено. На прощание мы
обнялись и расцеловались под пристальным взглядом
гестаповца. Еду и сигареты мы отнесли в «четырех¬
сотку» и разделили между заключенными.
Нам разрешали свидания еще дважды. Осенью
1942 года я последний раз за время оккупации ви¬
делась с Либой и Верой. Юлек же встречался с ними
еще весной 1943 года у судебного следователя, в
здании напротив дворца Печека, куда его перевели
перед отправкой в Германию.
Осенью 1942 года Юлек, вернувшись однажды
с допроса в «четырехсотку», шепнул мне:
— Густина, тебя, может быть, освободят.
Мне это показалось невероятным.
— Чего ради? Да и куда я пойду?
А Юлек продолжал:
— Если они это все же сделают, ты должна быть
очень осторожной, чтобы не навлечь на кого-нибудь
беду.
Я ничего не понимала. Но он объяснил:
— Они хотят использовать тебя как приман¬
ку.
Я почувствовала приступ тошноты.
— Юлек, я не хочу, чтобы меня освобождали.
Я хочу быть рядом с тобой!
Он пытался успокоить меня:
— Разумеется, ты никогда не станешь приманкой.
Я сказал тебе об этом на тот случай, если такое
предложение сделает Бём. Я посоветуюсь с Милой
Недведом, какую болезнь тебе симулировать, чтобы
не ходить сюда, якобы на свидания со мной.
506
Юлек, согнувшись, пробрался на свое место,
а мною овладело тяжкое раздумье. Быть приман¬
кой — значит встречаться с товарищами на свободе,
а затем во время свиданий с Юлеком рассказывать
в присутствии нацистов, с кем и о чем я разговари¬
вала, чтобы гестапо могло хватать все новых и новых
товарищей!
На следующий день Бём вызвал на допрос Юлека
и меня. Он предложил мне стул. Какая учтивость!
Затем, раскрыв портсигар, протянул мнё его. Я от¬
казалась, понимая, куда он клонит. Гестаповец
уселся против меня (Юлек стоял поодаль) и спросил
по-чешски:
— Пани Фучикова, чем бы вы занялись, если бы
вас отпустили?
Глядя прямо ему в глаза, я ответила:
— Стала бы работать.
— Гм. Вы могли бы, пожалуй, каждый день или,
скажем, через день навещать мужа, рассказывать
ему о себе: что делаете, куда ходите, с кем встре¬
чаетесь...
— Господин комиссар,— прервала я Бёма,— от¬
пустите лучше моего мужа, а меня оставьте здесь!
Бём искренне рассмеялся, словно услышал удач¬
ную остроту. Мои слова рассмешили и Юлека.
Между тем я говорила вполне серьезно.
Нас отвели в «четырехсотку», и Юлек стал сове¬
товаться с Милой Недведом, какую болезнь мне
симулировать в случае освобождения. Юлек радо¬
вался, что я, возможно, вырвусь из этого ада, а я
опасалась, что меня в самом деле отпустят. Доктор
Недвед, поразмыслив, выбрал для меня «нервное
расстройство».
Но Бём никогда больше не возвращался к этому
разговору, хотя и позднее не раз уверял Юлека,
что освободит меня. В письме из следственной тюрьмы
в Баутцене Юлек писал 14 июня 1943 года: «Я уез¬
жал из Праги с надеждой, что с Густиной все, может
быть, обойдется благополучно. Мой комиссар снова
обещал, что освободит ее. Надеюсь, что он не только
хотел потешить меня перед дорогой, поэтому воз¬
можно, что это письмо Густа будет читать вместе
с вами. Если же нет, то выхлопочите свидание и
507
обнимите ее за меня...» Этими строчками Юл эк,
вероятно, хотел напомнить гестаповцу об обещании,
но по тону письма видно, что он не слишком рас¬
считывал на его порядочность.
Арношт Лоренц сидел у стола в простенке между
окнами. Однажды утром мы с ним обнаружили на
этом простенке термометр. Это что же — трогатель¬
ная забота' о нашем здоровье? Тут что-то не так!
Мы заподозрили, что это подслушивающее устрой¬
ство. С того дня мы перешептывались совсем тихо,
прикрывая рот ладонью.
Хотя Арношт сидел спиной к заключенным, от
его внимания ничто не ускользало. Он все знал о
каждом и всегда готов был выполнить любые пору¬
чения товарищей, никогда не терял присутствия
духа. Юлек передавал ему газеты, которые приносил
охранник — чех Лайбнер. Арношт тайком читал
их.
Арношт был необычайно деятельным человеком.
Из «четырехсотой», из тюремной камеры, он посылал
информацию и советы оставшимся на свободе членам
своей группы, направлял их борьбу против окку¬
пантов. Свои записки он зашифровывал цифрами.
Чтобы автора не нашли по почерку, я их переписы¬
вала. Арношт посылал их из камеры Панкраца,
искусно пряча клочок бумажки в белье. Иногда
их выносил Ренек Терингл и в подвале дворца Пе-
чека передавал шоферу — чеху Киянеку, а тот
опускал на улице в почтовый ящик. Бывало и так,
что записки Арношта и других заключенных Юлек
всовывал в карман Вацлавику, который и отсылал
их по назначению. Адресатом была сестра Арнош¬
та, девушка лет двадцати. Она время от времени*
приходила в гестапо просить о свидании с бра¬
том.
Приближалась двадцать пятая годовщина Ве¬
ликой Октябрьской социалистической революции.
Мы твердо верили, что СССР принесет свободу на¬
роду Чехословакии и нам — узникам гестапо. Мы
508
не сомневались: в этой грандиозной борьбе против
фашизма судьба нашей страны, всего народа, каж¬
дого из нас тесно связана с судьбой Советского
Союза.
Мы уже ясно понимали, что на западные капи¬
талистические державы полагаться нельзя. Еще год
назад Черчилль обещал открыть второй фронт —
а где он? Одни обещания не спасут никого. Спас¬
ти нас могли лишь активные действия Красной Ар¬
мии.
Наконец пришел этот день — 7 ноября 1942 года.
Погода стояла пасмурная. Но для «четырехсотки»
это был исключительный день. Когда утром Пошик
привел меня, Юлек уже сидел на своем месте около
умывальника. Пошик отправился за другими за¬
ключенными, с нами остался один Залуский. Юлек
повернулся ко мне, наши взгляды встретились.
Он поднял руку, сжатую в кулак,— это был празд¬
ничный привет. Когда я через некоторое время
снова взглянула на Юлу, он задумчиво смотрел в
зарешеченное окно, и мысли его были далеко, ве¬
роятно в Москве, на Красной площади, по которой
проходят сейчас тысячи советских людей, полных
неколебимой решимости разгромить фашизм.
Когда все заключенные заняли свои места, Юлек
что-то шепнул рядом сидящему товарищу, тот на¬
клонился к соседу... По цепочке из уст в уста пере¬
давались только три слова: «Годовщина Октябрь¬
ской революции!» Но они оказывали магическое
действие на заключенных. «Да, мы, быть может,
умрем, но до конца останемся верны идеям социа¬
лизма!» — говорили их глаза. Казалось, в «четы¬
рехсотке» — этом преддверии гестаповского ада —
стало светлее.
Юлек прошептал несколько слов Залускому.
И тот в торжественной тишине скомандовал: «Встать!»
Все сразу поняли, что это значит. Дружно поднялись
заключенные и стали по стойке «смирно». Мысленно,
про себя, мы пели «Интернационал». Так мы воздали
честь великой Советской стране, ее армии, ее на¬
роду, присягнув на верность Октябрю.
509
Конец «четырехсото»
Я узнала, что 10 декабря,
после обеда, арестовали Вацлавика. Юлеку об этом
в тот же вечер сообщил Залуский. Никто из заклю¬
ченных еще не знал об аресте Вацлавика — геста¬
повцы не приводили его ни в «четырехсотку», ни в
«кинотеатр». Юлеку необходимо было известить об
этом Милу Недведа и Лоренца, но встретиться в тот
день с ними не удалось — они были на допросе.
Через Ренека Юлек передал на первый этаж кори¬
дорному Шпринглу, работавшему в библиотеке ге¬
стапо, что ему необходимо с ним переговорить. Для
этого нужно было попасть в последний тюремный
автобус.
Шпрингл пошел к своему начальнику и попросил
разрешения остаться в библиотеке — ему необходимо
закончить работу — до последнего рейса тюремного
автобуса. Гестаповец разрешил.
Юлек и Шпрингл надеялись, что во время пере¬
езда из дворца Печека в Панкрац им удастся пого¬
ворить. Однако последним рейсом отправляли всего-
навсего четырех узников под охраной двух эсэсов¬
цев — нечего было и думать о разговоре. При выходе
из машины Юлек шепнул Шпринглу: «Мне необхо¬
димо с тобой поговорить сегодня же!»
Ночью в тюрьме должен был дежурить надзи¬
ратель Гефер.
Каждый заключенный, привезенный с допроса,
обязан был бегом бежать к своей камере и дожи¬
даться у двери, когда его обыщут и впустят в ка¬
меру. Шпрингл после обычной процедуры у ворот
стремительно помчался на первый этаж тюрьмы:
он хотел убедиться, действительно ли дежурит
Гефер. К счастью, дежурил именно он. Старательно
и долго Гефер обыскивал Шпрингла. Шпрингл шеп¬
нул ему: «Мне крайне необходимо переговорить
с Фучиком». Поколебавшись, Гефер согласился по¬
мочь: «Когда немного утихнет, я зайду к тебе».
Это было очень рискованно. Тщательно все об¬
думав, надзиратель отправился в конец коридора,
куда сваливали черепки разбитой посуды, коробки
от белья и другую рухлядь. Пошарив в этой куче,
510
он нашел старый сапог. Коридоры былц уже пусты,
камеры заперты. В тюрьме стояла тишина. Взяв
сапог и убедившись, что поблизости нет никого,
Гефер неслышно — ночью эсэсовцы обходили тю¬
ремные коридоры в мягких туфлях — подошел к
камере Шпрингла и тихонько открыл ее. Войдя,
надзиратель подал Шпринглу сапог. Если кто-ни¬
будь застанет их, Гефер скажет, что Шпрингл, де¬
скать, выносит на свалку изодранную обувь. Оба,
как тени, выскользнули в коридор и тихонько
направились к камере 267, где сидел Юлек. Гефер
проворно открыл дверь, и Шпрингл проскользнул
внутрь. Надзиратель тотчас запер замок и ото¬
шел.
Товарищ Шпрингл рассказывал мне о событиях
той тревожной ночи. Юлек просил его известить обо
всем Недведа и Лоренца, чтобы они были подго¬
товлены ко всяким неожиданностям. Шпринглу уда¬
лось вовремя предупредить обоих. 11 декабря утром
они уезжали во дворец Печека, будучи еще кори¬
дорными, а во второй половине дня, после допроса,
их отправили в «кинотеатр» — под охрану геста¬
повца Менцла и других.
Гестаповцы-чехи неистовствовали. Им здорово
досталось от немецких комиссаров, которые считали,
что в «четырехсотке» недостаточно строгий режим.
«Пострадавшие» отыгрывались на заключенных.
Я думала о том, как выполнить поручение Нед¬
веда. Он шепнул мне, чтоб я передала Ольге Вольдр-
жиховой (ее заодно с Вацлавиком «засыпал» Долейши)
следующее: «Пусть не говорит о письмах и о доценте,
пусть сознается только, что прятала три свертка».
Значит, и Ольгу арестовали! Но в «четырехсотку»
ее не приводили. Она, очевидно, была на допросе,
откуда ее, вероятнее всего, отправят в Панкрац.
Я же содержалась в тюрьме на Карловой площади.
Как быть?
После шести часов вечера нас отвели вниз, где
эсэсовец Менцл устроил перекличку, коверкая фа¬
милии заключенных и награждая всех подзатыль¬
никами и пинками. Затем погнали в тюремный
автобус, где, помимо общей камеры, было еще ма¬
ленькое отделение. Туда меня и впихнул эсэсовец.
511
До этой минуты я еще надеялась переговорить
с Ольгой в автобусе.
В машину вталкивали все новых заключенных.
Вдруг отворилась дверь моей каморки и ко мне
втиснули женщину. Это была Ольга!
Эсэсовцы заперли передвижную тюрьму, и машина
выехала на улицу. Я передала Ольге поручение Милы
и посоветовала ей в тюрьме о своем деле ни с кем
не говорить: в камеры подсаживают провокаторов.
Ольга рассказала, как гестаповцы явились за ней
в Виноградскую больницу. Узнав, что в больнице
работают две сестры Вольдржиховы, они для вер¬
ности арестовали обеих.
13 декабря, едва меня привезли в «четырехсотку»,
за мной прибежал Бём — он вечно торопился. Сердце
сжалось от недоброго предчувствия. Мы миновали
дверь его кабинета, прошли мимо канцелярии Фрид¬
риха. Куда он меня ведет? Наконец Бём открыл
одну из дверей, и мы вошли в комнату. За столом,
развалившись, сидел комиссар Вильке. Перед ним
лежало несколько розог. Видно было, что некото¬
рыми из них уже основательно «поработали». Вильке
оглядел меня с головы до ног и скривил рот. Эта
гримаса меньше всего походила на улыбку. С минуту
он разглядывал меня, потом изрек:
— Госпожа Фучикова, вам не следует бояться.
Нам нужно лишь кое о чем порасспросить вас. Но
говорить вы должны правду.
Я стояла перед ним настороженная. Куда он
метит? Что знает? Перевела взгляд на Бёма, потом
опять на Вильке и с наигранным спокойствием по¬
обещала:
— Господин комиссар, я буду говорить только
правду.
Он кивнул и продолжал:
— Вы знаете Вацлавика?
Мне стало страшно.
— Вацлавика? — повторила я и замолчала, как
бы вспоминая это имя.— Нет, Вацлавика я не знаю!
— Врете! — вскричал Вильке.
— Я не лгу. Никакого Вацлавика я не знаю.
— Вы не знаете Вацлавика? Так мы вам его
покажем!
512
Толстый Вильке оказался необыкновенно под¬
вижным. Он проворно выскочил из-за стола, исчез
за дверью и мгновение спустя втащил в кабинет Вац-
лавика. Я бросила ему взгляд, полный горячего
участия, но уже через секунду смотрела на него без
всякого интереса, как на совершенно незнакомого
человека, до которого мне нет никакого дела. Он
очень изменился за эти несколько дней: глаза глу¬
боко ввалились, щеки пожелтели, всегда аккуратно
причесанные волосы свалялись. Вслед за Вацла-
виком ввели избитого Лоренца.
Увидев Лоренца, Вацлавик с руганью набросился
на него. Он готов был избить Арношта. Оказалось,
что Арношт, спасая другого человека, показал, будто
письма к его сестре вынес на волю Вацлавик. По¬
следний, не будучи предупрежден об этом, все
отрицал на допросе, и ему основательно намяли
бока. Позднее Ренек шепнул Вацлавику, что письма
вынес он, Ренек, и был уверен, что теперь Вацлавик
скажет об этом на допросе. Но Вацлавик, когда его
привели к комиссару, вдруг заявил, что письма
вынес он. Тем временем гестапо установило, что
Вацлавик не мог сделать этого, так как в тот день
был в командировке вне Праги. Его снова избили,
сорвали ногти на руках — но Вацлавик стоял на
своем.
Гестаповцы оттащили Вацлавика от Лоренца
и вывели обоих в коридор.
— Так вы не знаете Вацлавика? — снова спросил
Вильке.
— Господина комиссара я видела, но не знала,
что его фамилия Вацлавик,— сказала я, будто
не догадываясь, что он арестован.
— Не лгите! — заорал Вильке.— Ведь этот фрукт
дневал и ночевал в «четырехсотке».
— Я этого не знаю. Видела его там раза два,
может быть, три. Я ни за кем не наблюдаю, и ничто
меня не интересует. Господин комиссар может под¬
твердить! — показала я на Бёма, как на заслужи¬
вающего доверия свидетеля.
Бём молчал. Вильке нервно побарабанил паль¬
цами по столу, затем вдруг произнес:
— На вас ссылается Лоренц. Он хочет, чтобы вы
513
подтвердили следующее: в присутствии Вацлавика
Лоренц говорил о большевистской газетенке, которую
ему дали для перевода, что она представила бы
интерес для общественности. Этим вы можете помочь
Лоренцу и себе.
— Господин комиссар,— ответила я, приложив
руку к сердцу,— если бы я это слышала, то сказала
бы. Но я действительно ничего такого не слыха¬
ла. Не знаю, почему именно на меня ссылается Ло¬
ренц.
— Вы боитесь! — вскричал Вильке.
— Не боюсь, господин комиссар. Я говорю прав¬
ду.
Конечно, я боялась, но когда почувствовала,
что Вильке зашел в тупик со своими вопросами, мне
стало немного легче. Я поняла, что Арношт Лоренц
им ничего не сказал и они обо мне ничего не знают.
На допрос меня вызвали потому, что в «четырех¬
сотке» я сидела возле Лоренца.
Вильке сердито махнул рукой и гаркнул:
— Вон!
Бём отвел меня в «четырехсотку».
В связи с арестом Вацлавика, сестер Вольдржи-
ховых и сестры Лоренца положение «четырехсотки»
оказалось критическим. Мы чувствовали, что этой
организации заключения, столь полезной для за¬
ключенных, приходит конец. Гестаповцы и понятия
не имели, сколько добра они сделали нам, узникам,
устроив «четырехсотку» для собственного удобства!
Но и ликвидировав ее, они узнали лишь самую
малую часть того, какую огромную роль сыграла
«четырехсотка» в судьбах заключенных.
В этой связи нельзя не рассказать еще об одной
стороне деятельности Фучика.
В гестапо ежедневно заполнялись бланки-вызовы
на заключенных, которых следовало привезти для
допроса, и на коридорных. Вызовы на допрос оформ¬
ляли сами гестаповцы, а бланки на коридорных —
Юлек. Эту работу ему поручил Залуский летом
1942 года. Фучик охотно взялся за нее. И вот на
бланках-вызовах наряду с фамилиями коридорных
стали появляться имена других заключенных. Одним
нужно было подсказать, как вести себя на допро¬
514
сах; другие нуждались в консультации врача —
Милоша Недведа (осмотр, разумеется, носил по¬
верхностный характер и чаще всего происходил в
туалете, а единственным лекарством был обезболи¬
вающий порошок); третьи долгое время находились
в заточении, изголодались, их нужно было подкор¬
мить. Юлек, конечно, очень рисковал, но ни разу
не попался. О своем решении вызвать того или иного
заключенного он сообщал только коридорным и
иногда Залускому.
Фучик оказывал товарищам и еще одну неоцени¬
мую помощь. Все повестки — вызовы заключенных
на допрос — оформлялись комиссарами гестапо и
проходили через Залуского. Ежедневно перед от¬
правкой в Панкрац Юлек знакомился с повестками,
которые лежали на столе Залуского, и предупреждал
товарищей. Это помогало согласовывать показания,
благодаря чему удалось спасти от ареста немало
патриотов.
Итак, «четырехсотка» доживала последние дни,
но продолжала действовать даже в условиях уси¬
ленного гестаповского надзора.
Мы вынуждены были теперь сидеть неподвижно,
вперив взор в серую стену, точно так же как на пер¬
вом этаже, в «кинотеатре». Надзиратели уже не от¬
важивались играть в карты, опасаясь, что кто-
нибудь из их же братии донесет начальству. И все
же заключенные стремились использовать малейшее
ослабление бдительности гестаповцев. Стоило страж¬
никам на секунду отвлечься, и узники уже налажи¬
вали контакты. «Виновных», конечно, нередко на¬
казывали — их ставили лицом к стене, а если при
этом присутствовал немецкий комиссар, то нака¬
зания были посерьезнее.
И теперь еще случалось, что в «четырехсотке»
одновременно дежурили надзиратели, по-человечески
относившиеся к заключенным: Залуский, Лайбнер и
Лаштовичка. Тогда, казалось, возвращались старые
времена, «четырехсотка» оживала и превращалась
в «конференц-зал». К сожалению, такие минуты
бывали редки. Узники очень дорожили ими и стре¬
мились не только согласовать свои показания, но
и узнать о положении на фронтах. В ту пору начали
515
поступать радостные вести об окружении гитлеров¬
ских войск под Сталинградом. От сознания, что
близится день расплаты с фашистами, день нашего
праздника, даже легче стало переносить побои на
допросах.
«Четырехсотка», этот форпост борцов против ок¬
купантов в логове врага, героически продержалась
еще с месяц. Потом ее ликвидировали.
Гестапо свирепо расправилось с коллективом
«четырехсотки»: Милош Недвед, Зденек Дворжак,
Йозеф Высушил вскоре погибли в Освенциме; их
участь разделили товарищи Лоренц, Гонзл и многие
другие. Казнили Юлиуса Фучика.
Завершилась героическая глава «четырехсотки»,
существовавшей с 1940 года.
В феврале 1943 года Юлек тайно отправил письмо
товарищу Станиславу Шпринглу, освобожденному
9 января. Письмо вынес из тюрьмы и вручил Шпринг¬
лу надзиратель Ян Гефер. Фучик писал:
«Дорогой товарищ!
Твой дымящий привет весьма порадовал мое
сердце и ублажил тело. Я только сожалел о том,
что нет тебя со мной (конечно, только те минуты,
за которые я выкурил твой подарок), что не могли
мы поболтать с тобой. Надежды на то, что мы
еще когда-нибудь побеседуем, все меньше и мень¬
ше. Схватили еще нескольких человек, и они
подбавили мне «грехов», хотя и не по злой воле,
а по глупости. Мой комиссар относится ко мне
все еще прилично, но я вижу ясно, что положение
мое существенно ухудшилось, насколько это во¬
обще еще возможно. Короче, тянется все это слиш¬
ком долго, вот в чем дело, и, трезво размышляя,
я не могу не видеть, что мой конец куда ближе,
чем конец войны.
О том, что «четырехсотка» совсем ликвидиро¬
вана, ты, вероятно, слышал, и что я уже не ко¬
ридорный, ты, наверное, тоже знаешь. Ну а
каково тому, кто сидит безвыходно в камере, я
думаю, тебе объяснять не нужно. Все же настрое¬
ние у меня превосходное, как и вообще у всех
здесь.
516
Был бы очень признателен, дружище, если
бы ты время от времени смог посылать мне об¬
зорную информацию о положении и перспекти¬
вах. То 1Ько, прошу тебя,— абсолютно трезвую,
никаких пустых утешений. Было бы хорошо,
если бы ты сумел сделать ее обстоятельно. Это
необходимо для окружающих, раз я теперь не
выхожу (во дворец Печека.— Г. Ф.). Об ос¬
торожности просить тебя, я думаю, не дол¬
жен, так же как и уверять в моей осмотритель¬
ности.
А теперь, милый, живи как можно счастли¬
вее и, несмотря ни на что, до свидания\
Твой Ю».
В тюрьме на Карловой
площади
Трудно передать радость,
охватившую все камеры, когда в феврале 1943 года
мы узнали, что фашистская Германия объявила
национальный траур по случаю катастрофического
поражения под Сталинградом.
Я работала истопницей в тюрьме на Карловой
площади. Выбирая золу из печей, топившихся из
коридора, я через открытые топки передавала в ка¬
меры новость о замечательной победе Красной Армии
и вдруг услыхала голос надзирательницы. Это была
та самая тюремщица, которая принимала меня в
Панкраце. Она велела следовать за ней. Недалеко
от канцелярии надзирательница остановилась, взгля¬
нула на меня и с откровенностью, которую она не
смела проявить при своих соотечественниках, ска¬
зала:
— Проиграли мы Сталинград. Теперь я знаю —
мы проиграли всю войну!
Из четырех надзирательниц в тюрьме на Кар¬
ловой площади три были судетские немки, а одна —
из Германии; эта ни слова не понимала по-чешскг.
Сама она не била заключенных, но и не позволяла
давать избитым болеутоляющее, ни разу не вызвала
517
тюремного врача к заключенной Новаковой, спокойно
наблюдая за ее ужасными приступами и еще приго¬
варивая, что неважно, околеет ли она сегодня или
через два месяца. Я сидела в камере со средней
дочерью Новаковой, шестнадцатилетней Славой. Мать
и дочь содержались в одной тюрьме, но мать не вы¬
пускали из камеры далее на утреннюю пятнадцати¬
минутную прогулку, чтобы она не встретилась с до¬
черью. Слава болезненно тосковала по матери. Никто
из узниц — а нас было семнадцать в небольшой
камере — не отваживался сказать Славе, что ее
мать сошла с ума. Слава хотела написать ей, но и
этого не разрешили. Нам, однако, удалось пронести
в камеру карандаш и бумагу, и Слава написала ма¬
тери записочку. Пусть мама представит себе, что она
в отпуске — ведь она ни разу в жизни не была в
отпуске (у них всегда не хватало денег) и живет в
маленькой дешевой комнатушке. А что ей нельзя
выходить — так пусть представит себе, что на улице
скверная погода. Слава прочла нам это письмо. В нем
чувствовалась удивительная твердость духа и много
мудрости.
Слава рассказала нам о своем деле. Родители
и дети знали, что одна из сестер, четырнадцатилетняя
Барушка, отвезла участнику покушения на Гейд-
риха велосипед и чистую сорочку. Гестапо лихора¬
дочно разыскивало тех, кто помогал террористам,
и мама ходила сама не своя: о чем-то напряженно
думала и всего пугалась. Отец, рассказывала далее
Слава, принес ампулы с ядом и дал всем членам
семьи с наказом проглотить в случае ареста. Когда
их арестовали, Слава всю ночь твердила, что ничего
не знает о покушении, хотя сама же и проболталась
обо всем портнихе, у которой училась шить. К утру
с допроса привели младшую сестру, и она в присут¬
ствии гестаповца сказала: «Славочка, я обо всем
рассказала, признайся и ты». Потом, во дворце
Печека, Слава уговаривала маму выбросить ампулу
с ядом, потому что все будет хорошо,— и мать по¬
слушала ее...
Пока Слава рассказывала, я вспомнила, как еще
во время осадного положения всех женщин в тюрьме
Панкрац согнали в коридор, где на столе лежала
518
фотография: дамский велосипед, легкий плащ, какие
носили тысячи мужчин, и обыкновенный портфель.
Мы должны были своими подписями подтвердить,
что никогда не видели сфотографированных вещей.
В конце августа 1942 года, после долгого пере¬
рыва, Новакову опять отвезли на допрос — вместе
со мной и другими женщинами. Во дворце Печека
нас заперли в женском отделении за «кинотеатром».
В ожидании вызова мы сидели на лавках вдоль
стен. Вдруг Новакова сорвалась с места, подбежала
к какой-то девушке и громко стала спрашивать: «Как
моя фамилия? Как моя фамилия?» Девушка пожала
плечами, не зная, что ответить. Я подошла к Нова-
ковой и прошептала: «Новакова ваша фамилия, Но¬
вакова». Несчастная рассмеялась, уставилась на
меня безумными глазами и начала выкрикивать:
«Новакова! Новакова!» Я пыталась успокоить ее:
«Тише, пани Новакова, иначе будут неприятности».
Но больная, казалось, не слышала и продолжала
кричать: «Новакова! Новакова!».
Менцл услыхал ее крик. Он внезапно появился
в дверях, подскочил к Новаковой и с размаху влепил
ей пощечину. Бедная женщина зашаталась. Этот
изверг схватил ее за воротник и пинком вытолкнул
в «кинотеатр».
Вскоре Новакова погибла в газовой камере Ма¬
утхаузена вместе с тремя дочерьми — четырнадцати,
шестнадцати и восемнадцати лет,— с сыном и мужем.
В тюрьме на Карловой площади нам два раза в
неделю давали на обед водянистый суп, вареную
картошку с жиденькой подливкой и несколькими
волокнами мяса, в прочие дни — заплесневелые су¬
шеные овощи или кашу, на ужин один раз в неделю —
тоненький кусочек плавленого сыра. Еще хуже кор¬
мили евреек: ежедневно на обед и на ужин они полу¬
чали воду без жира и соли, в которой плавали ку¬
сочки картошки.
Мы, коридорные, старались облегчить их участь.
Надзирательница, судетская немка Сапарова, молча
кивала, когда мы просили разрешения отнести не¬
много пищи в еврейскую камеру. Бывало, лишь
519
скажет по-чешски: «Ладно, только живо!» Мы быстро
и бесшумно ставили на порог камеры ведерце с едой,
а Сапарова молниеносно захлопывала дверь, боясь,
как бы не заметил Дальгауз — эсэсовский надзира¬
тель — выродок, с наслаждением мучивший заклю¬
ченных, особенно коммунистов и евреев.
Утренняя прогулка для мужчин во время дежур¬
ства Дальгауза превращалась в пытку. У выхода
во двор становились два охранника с кнутами. Про¬
бегавших мимо обнаженных до пояса узников они
осыпали градом ударов.
Во дворе заключенных ставили в круг; Дальгауз
входил в него и пропитым голосом командовал:
— Бегом марш!
Все — старые и молодые, здоровые и больные —
начинали бег. Надзиратель подгонял людей; они,
задыхаясь, бежали все быстрее и быстрее. Тогда
раздавалась команда:
— Ложись!
Заключенные ложились, а Дальгауз, прохажива¬
ясь по кругу, словно рабовладелец, хлестал плетью
по голым спинам, пиная кованым сапогом головы
тех, кто, по его мнению, недостаточно глубоко за¬
рылся лицом в грязь. Он прекращал это занятие
только тогда, когда его жертва теряла сознание.
Тогда двое заключенных уносили полумертвого че¬
ловека к воротам... Пятнадцатиминутная прогулка
под началом Дальгауза продолжалась иногда час.
Со двора доносились удары арапника, сопровождае¬
мые грубой бранью. Ежедневно из тюрьмы вывозили
трупы...
Одно из окон тюремного коридора выходило в
тихий тупик, который вливался в Лазарскую улицу,
полную движения и жизни. Узницы ухитрялись
посылать записки своим родным, чтоб те подошли
к тюрьме с этой стороны. Когда у нас мыли окна,
то у окна, выходящего в тупик, всегда толпились
узниЦы, надеясь увидеть своих дорогих и близких,
послать им воздушный поцелуй, помахать рукой.
Но при этих «свиданиях» родственники должны были
вести себя очень осмотрительно: у окна этажом ниже
520
всегда торчали надзиратели. Нередко в женское от¬
деление прибегал разъяренный Дальгауз, которому в
каждом движении прохожих мерещились таинствен¬
ные знаки, посылаемые заключенным.
Три раза в день мы выносили из камер параши,
проходя при этом мимо заветного окна. Останавли¬
ваться было нельзя, но открытое окно притягивало
как магнит. Заключенные замедляли шаг, стараясь
увидеть хоть кусочек незарешеченного мира. Надзи¬
рательницы-нацистки Гертль и Кунерт нарочно за¬
гораживали окно своими мощными телами и подго¬
няли узниц грубым окриком: «Марш, марш!» Я ни¬
когда не видела в глазах заключенных такой тоски
по свободе, как в эти минуты. Во время дежурства
Сапаровой многим женщинам удавалось на несколь¬
ко минут задержаться у окна и увидеть родных,
стоящих на улице, метрах в пятидесяти, и ждав¬
ших этого момента долгие часы. Я видела сияющие
лица женщин, которым посчастливилось увидеть
своего ребенка. Женщины на улице прижимали
платки к глазам, но я ни разу не видела, чтобы узницы
плакали при этих «свиданиях». Не потому, что их
сердца были из камня,— они сдерживали слезы,
чтоб не причинять близким лишней боли.
В одной из камер сидела коммунистка-еврейка
Ирина Пик — преподавательница средней школы.
Во время оккупации ей разрешили работать только
в начальных классах еврейской школы. Ирина была
связана с движением Сопротивления. В январе 1943
года ее схватили и избили так, что ноги ее превра¬
тились в сплошной черный кровоподтек. Начался
опасный воспалительный процесс, и мы, коридор¬
ные, старались облегчить ее страдания с помощью
ихтиоловой мази, которую тайно покупали через
чешских надзирателей. У Пик была еще и открытая
форма туберкулеза легких. Когда дежурила надзи¬
рательница Роттер, нам почти всегда удавалось угово¬
рить ее выпустить Ирину из камеры под тем пред¬
логом, что она будет помогать нам в уборке. Мы
уводили Ирину в камеру коридорных и там под¬
кармливали.
Ирина Пик была несгибаемой коммунисткой.
При обыске у нее нашли револьверы, и Бём жестоко
521
пытал ее, чтобы дознаться, откуда они. Убедившись,
что пыткой он ничего не добьется, он попробовал
воздействовать на Ирину уговорами, но и тут по¬
терпел неудачу. Ирина ни разу не пожаловалась на
боль, мужественно перенося ее. Ирину Пик казнили
в Освенциме.
Среди коридорных была Аничка Поллерт. Ей,
как еврейке, не разрешали жить в одной камере с
нами. Поэтому вопреки общему правилу, согласно
которому коридорные должны быть изолированы от
остальных заключенных, Аничка сидела в общей
«еврейской» камере. Заключенным от этого была
большая польза: Аничка тайком приносила газеты,
пищу и строжайшим образом запрещенные карандаши
и бумагу. Она же выносила письма, передавая их
чешскому надзирателю для отсылки.
Тюрьма наполнялась все новыми и новыми узни¬
ками. Время от времени ее «разгружали», отправляя
заключенных в Терезинскую крепость, в рейх — на
нацистский суд, в концентрационные лагеря. Потом
камеры вновь заполнялись до предела, и так без
конца.
Наступило рождество 1942 года. Нацисты со¬
блюли форму: поставили в тюремных коридорах
рождественские елки. Они могли до смерти забить
человека под этими самыми елками — но елки были,
и не маленькие.
В ночь под рождество дежурила Роттер. Она
приказала коридорным зажечь свечки на елке, потом
обошла камеры, созывая женщин в коридор. В тот
день многие узницы еле сдерживали слезы и неко¬
торые даже не хотели выходить. Напрасно мы шепо¬
том уговаривали их через двери камер и печные
отверстия, доказывая, что им полегчает, когда мы
будем все вместе,— они так и остались в каме¬
рах.
Но большинство собралось вокруг елки. Роттер
вывела из камеры даже евреек. Сначала она не
хотела этого делать, но мы уговорили ее, объяснив,
что раз Христос был еврей, то еврейки могут быть
у рождественской елки. Собрав нас у елки, тюрем¬
522
щица предложила нам спеть. Мы затянули старинную
рождественскую: «Христос родился — возвеселимся
и возрадуемся!» Надзирательница хотела, чтоб
мы пели и по-немецки, но мы отговорились тем,
что не знаем языка. Коммунистки запели свою
песню:
В разных мы сидим углах,
руки-ноги в кандалах.
Только все — пустое:
не лишили нас голов,
и в уме поем без слов
сидя, лежа, стоя.
К коммунисткам присоединились десятки других
заключенных. Песню «Освобожденного театра» мы
пели сначала неуверенно, с опаской, не зная, что
скажет надзирательница. Но она молчала, смиренно
стоя под елкой. Тогда мы осмелели:
Нас сломить не сумеют
ни тюрьмой, ни цепями.
Ведь оковы ржавеют,
а свобода как пламя.
За свободу сражаться —
цепей не бояться!
Выше головы!
Мысль сковать не сумеют,
а цепи ржавеют, ржавеют, ржавеют.*
Не все знали песни «Освобожденного театра»,
но мы, певшие их, видели, как от этих песен на
лицах узниц появились улыбки, как засияли их
глаза. И радостно нам стало: и надзирательницу
удалось обмануть, и рассеять тоскливую подавлен¬
ность, охватившую в эту ночь наших товарок. Канун
рождества мы превратили в ночь демонстрации про¬
тив тюремщиков.
Когда мы пели одну из этих песен, пришел эсэ¬
совец Ресслер. Мы допели до конца, зная, что он не
понимает по-чешски. Слова песни не вызвали по¬
дозрения и у надзирательницы. Она хоть и пони¬
мала по-чешски, но была глупа как пробка. Ресслер
прислушался. Мелодия показалась ему не совсем
соответствующей религиозному празднику. Тогда
* Перевод О. Малевича.
623
встрепенулась и Роттер: «Что это за песня?» — «На¬
родная»,— ответила я.
Потом мы запели «Где родина моя». Ресслер стал
подтягивать — не слова, а мелодию, которую знал
неплохо: ведь он был родом из города Яблонеца.
Когда мы кончили, Ресслер сказал, что где-то
уже слышал эту песню. Роттер, оказывается, тоже
слышала. Невероятно, как это они, бывшие граждане
Чехословакии, не узнали чешский национальный
гимн...
Все, что происходило в тот вечер, временами
казалось мне сном. На елке горело несколько то¬
неньких свечек, в их мерцании по тюремным стенам
метались человеческие тени — то невероятно длин¬
ные и тонкие, то какие-то сплюснутые. Я наблюдала
за Роттер, которая совсем забыла, что должна сле¬
дить за нами, и не отрывала глаз от Ресслера. Уз¬
ницы, вначале смирно стоявшие парами, постепенно
осмелели, пары перемешались, знакомые женщины
подошли друг к другу и, пока одни пели, другие
разговаривали.
Но вот свечки догорели, Роттер загнала нас в
камеры, и праздник кончился. Но теперь мы уже не
тосковали, вспоминая сочельники на свободе: всем
стало известно о поражении вермахта под Сталин¬
градом — это было лучшим рождественским подарком
для нас, политических узников.
Меня опять вызвали на допрос в день сорокалетия
Юлека — 23 февраля 1943 года. Это был вообще
великий день — двадцать пятая годовщина героиче¬
ской Красной Армии, которая вписала замечатель¬
ную страницу в историю человечества, наголову раз¬
громив гитлеровскую армию под Сталинградом.
Во дворце Печека эсэсовец привел меня в «тун¬
нель» — длинный узкий коридор на первом этаже,
в котором я сидела в первую ночь своего ареста и где
теперь, после ликвидации «четырехсотки», заключен¬
ные коммунисты ждали допроса. Эсэсовец указал мне
место на длинной скамейке возле двери; у противо¬
положной стены стояла такая же скамья — обе
были заняты заключенными. Всматриваясь в лица,
524
я вдруг увидела Юлека почти в самом конце кори¬
дора. Он слегка улыбался, подмигивая, удовлетво¬
ренно поглаживая бороду. Я тоже улыбнулась ему.
Мы превосходно понимали друг друга — мы радова¬
лись замечательной победе Красной Армии. Я могла
бы вот так сидеть и смотреть на Юлека целые дни,
месяцы, годы. Но это было наше последнее свидание.
Конечно, тогда я еще не знала этого...
Дорога в неведомое
Во второй половине мая
1943 года в тюрьме на Карловой площади готовили
к отправке большую партию женщин. Январским
транспортом в Освенцим уже увезли многих знако¬
мых коммунисток: Марианну Дворжакову — жену
скульптора Зденека Дворжака, Божену Порову,
Марию Елинекову, Ильзу Маршалекову, Риву Фри-
дову и других. Лишь немногим из них суждено
было выйти оттуда.
Наш майский эшелон отправлялся в неизвестном
направлении. Мы должны были быть готовыми в
любую минуту. Нас предупредили, чтобы ничего
с собой не брали, в крайнем случае кусочек тюремного
хлеба. Поэтому каждая из нас надела на себя все,
что только смогла. Днем и ночью мы ждали сигнала.
Дни летели, а эшелон все не отправляли. Между тем
ртуть в термометре поднялась необычайно высоко,
в камерах была страшная духота.
Юлек знал о готовящемся отъезде — то же самое
происходило и в Панкраце. В те дни несколько
узниц с Карловой площади попросились к зубному
врачу, который принимал в Панкраце. Как только
женщин доставили туда, охранник Гора немедленно
дал знать Юлеку. Юла сразу же написал мне, ак¬
куратно сложил записку и вместе с тремя противо¬
тифозными таблетками завернул ее в обертку от
плавленого сыра. Гора передал этот пакетик кори¬
дорному Скоржепе, а тот незаметно вложил его
в руку одной из женщин, привезенных к врачу.
К вечеру женщин доставили обратно на Карлову
площадь. Когда они стояли у стены, ожидая, чтоб
525
надзирательница развела их по камерам, одна из них
подала мне знак. Я подбежала, и она вложила мне
в ладонь носовой платок, шепнув, что это от моего
мужа. Дрожа от волнения и нетерпения, я спрятала
платочек. Через некоторое время я понесла ведро
в уборную, чтобы там осмотреть полученное, и нашла
письмо Юлека. Он писал, что наш эшелон должны
отправить в Польшу на тяя^елые работы, сетовал, как
это несправедливо, что его перевезут в следственную
тюрьму, где он будет сидеть без дела, тогда как я
буду надрываться на работе. Старался подбодрить
меня — ведь я не боюсь физического труда. Еще он
сообщал, что Красная Армия гонит фашистов на
запад, так что конец войны уже не за горами. Но я
должна быть готова к тому, что в 1943 году она еще
не кончится, и сохранять твердость и мужество.
В конце он просил письмо уничтожить. Последние
слова его были: «До свидания, моя Густина! Твой
Юла».
Когда я читала мелкие, такие знакомые Юли¬
ны буковки, мне на минуту показалось, будто стою
я не в маленькой клетушке с зарешеченным окон¬
цем,— будто я на воле и будто все, что здесь напи¬
сано, Юлек говорит мне. Он написал «До свида¬
ния» — и надежда на его спасение, которая, словно
слабый огонек, то вспыхивала, то еле теплилась,
разгорелась так, что я на миг поверила — мы уви¬
димся. Мне казалось, будто Красная Армия уже
недалеко от Берлина и наносит последние удары по
фашистскому чудовищу. Мне хотелось петь, танце¬
вать. Потом меня вдруг встревожили слова Юлека
о том, что его увезут в следственную тюрьму и чтобы
я хранила твердость и мужество. Он будет ждать
смерти, когда Красная Армия гонит со своей земли
нацистских преступников, когда и над нашей страной
восходит солнце свободы! Страшное горе охвати¬
ло меня при мысли, что Юлек, быть может, уже
не увидит нашу родину, освобожденную от не¬
навистного фашистского ига. Но через минуту
вернулась надежда на то, что Юлек останется
жив.
Он написал мне также, что посылает три проти¬
вотифозные таблетки, и указал, как их следует при¬
526
нимать. Я была так благодарна женщине, принесшей
письмо, что решила подарить ей таблетки.
Мне хотелось показать письмо Юлека Аничке
Поллерт. Она как раз мыла пол в коридоре. Письмо
и таблетки я завернула в платочек и спрятала.
Затем, налив воду в ведро, вышла в коридор. При¬
близившись к Аничке, я шепнула, что хочу сообщить
ей нечто очень важное. Помыв часть коридора, мы
пошли выливать грязную воду. В уборной я достала
письмо Юлека и подала Аничке. Когда она прочи¬
тала его, мы решили рассказать всем женщинам,
что нас отправляют в Польшу. Мы думали, нас
погонят работать в каком-нибудь имении, а это
еще ничего... Письмо Юлека я уничтожила.
На следующий день дежурила Роттер. Я попро¬
сила ее выпустить из камер нескольких женщин,
чтобы они помогли помыть окна. В ее дежурство мы
почти всегда мыли окна. У нее был слишком непо¬
воротливый мозг, чтоб докопаться до истинной
причины нашей чистоплотности. Дело было, разу¬
меется, не в окнах. Мы, коммунистки, считали своим
долгом оказывать помощь и моральную поддержку
товаркам. А во время уборки можно было погово¬
рить с узницами.
Таким способом мне удалось перемолвиться сло¬
вечком с женщиной, которая принесла мне письмо
от Юлека, и отдать ей противотифозные таблет¬
ки.
В конце мая в женское отделение пришел эсэсовец
с приказом, чтобы все узницы, отобранные для от¬
правки, немедленно собрались. Роттер заметалась,
словно встревоженная наседка: «Транспорт! Выхо¬
дите! Быстро!» Эсэсовец, сделав перекличку, повел
нас вниз, на тюремный двор. Здесь нас загнали
в грузовик, крытый брезентом. Впереди сели два
эсэсовца, сзади — один, и машина выехала на праж¬
ские улицы. Многие из нас уже несколько месяцев
не чувствовали под ногами пражской мостовой. Судя
по тому, как машина тряслась и подскакивала, мы
угадывали, что едем все еще по Праге. Солнце жгло,
и под плотным брезентом можно было задохнуться.
Одни женщины сидели, другие стояли, крепко дер¬
жась друг за друга. Машину бросало из стороны
527
в сторону... Неужели так нас повезут до самой
Польши?
Часа через два машина остановилась.
Послышались мужские голоса, со скрипом рас¬
творились тяжелые ворота, и грузовик остановился.
Эсэсовцы выгнали нас из кузова. Мы были в Тере-
зинской крепости.
Нас построили, скомандовали «шагом марш» и
повели на другой двор, где поставили, как обычно,
лицом к стене. Мы выполняли команды, как авто¬
маты — но так лишь могло показаться: мы чув¬
ствовали огромное облегчение оттого, что остаемся
на родине, и шепотом делились своей радостью. Нет,
мы не были автоматами, мы были людьми! Мы не
отчаивались. Мы знали: наша свобода еще далеко на
востоке, за тысячи километров,— но Красная Армия
придет, и фашистские палачи понесут заслуженную
кару.
Камера в Терезинской крепости, куда я попала,
представляла собой огромное сводчатое помещение
на первом этаже. Посредине стоял длинный деревян¬
ный стол, вдоль стен — нары в два яруса с тощими
сенниками и грязными одеялами. В камере жило бо¬
лее пятидесяти узниц, но все-таки здесь мы чувство¬
вали себя более свободными, чем в тюрьме на Кар¬
ловой площади. Мы могли разговаривать друг с
другом, да и допросы были уже позади. Терезин
в 1943 году являл собой своего рода транзитную
станцию, откуда заключенных развозили либо в кон¬
центрационные лагеря, либо в следственные тюрьмы
при судах. Днем женщин заставляли шить, убирать
помещения, выполнять различную работу на ого¬
роде, на уборке картофеля, пасти коз. Здесь, в Те¬
резине, с опозданием почти на год, я узнала, что
нацисты, стремясь сломить сопротивление нашего на¬
рода, в июне 1942 года, после убийства Гейдриха,
сровняли с землей деревню Лидице, близ Кладно.
Всех мужчин расстреляли, а женщин отправили
в концлагеря. В Терезинскую крепость были при¬
везены из Лидице швейные машинки, на которых уз¬
ницы шили, и козы, которых мы пасли.
Через неделю меня вызвали в Прагу и доставили
во дворец Печека. Я сидела и с тревогой ожидала
528
допроса. Через несколько часов меня, однако, увезли
в Панкрац, откуда должны были отправить в тюрьму
на Карлову площадь, а пока что поставили лицом к
стене в мужском отделении. Всюду была тишина — ни
звука, словно тюрьма вымерла. Вдруг я услышала
сзади шепот — ко мне подошел охранник-чех и,
сказав, что Юла все еще в Панкраце, передал от
него привет. Я тихо спросила, как он себя чувствует.
«Хорошо»,— ответил охранник. Я попросила его
передать Юлеку сердечный привет. Он ушел — ему
нельзя было долго оставаться возле меня. Не знаю,
каким образом, сидя в камере, Юлек узнал, что я в
Панкраце. Меня, вероятно, увидел кто-нибудь из
коридорных и через надзирателя-чеха сообщил
Юлеку.
Это было последнее известие о Юлеке из Пан-
краца.
Возвратившись в 1945 году из концентрацион¬
ного лагеря, я только из письма Юлека к сестрам,
посланного уже из Баутцена, узнала, что комиссар
Бём обещал ему освободить меня. Поэтому, вероятно,
меня и перевезли тогда из Терезина в Прагу — но
не для того, чтоб освободить, а лишь затем, чтобы
из одной тюрьмы отправить в другую.
В тюрьме на Карловой площади я снова стала
коридорной. Тем временем Юлека отправили в Гер¬
манию. Тогда я этого не знала и каждый день ждала
вызова на допрос, надеясь увидеть его. Но проходили
дни, недели, а меня никто не вызывал, и о Юлеке
никто ничего не говорил.
Через шесть недель меня опять отвезли в Те¬
резин, где я встретила Зденека Новака. Он был
арестован в январе 1943 года. В Терезине он работал
во дворе. Спустя несколько дней Новак через Бо¬
жену Свободову известил меня, что Юлека увезли
в следственную тюрьму Баутцен и что он уезжал
в хорошем настроении.
В Терезинской крепости я пробыла около полу¬
тора месяцев. На другой же день после моего при¬
езда эсэсовка на поверке спросила меня, умею ли я
стряпать,— она хотела взять меня к себе в прислуги.
Готовить для эсэсовской семьи! Я взглянула ей в
глаза и ответила, что не умею.
18 г. Фучикова
529
Я попала в камеру, где сидели две подружки —
Тоничка Галова и Мирка Штропова, раньше меня
переведенные из пражских тюрем. Каждый день
в семь утра эсэсовец уводил нас, десять женщин,
работать на огороде. Мы выходили из крепости, и
перед нами вставала на горизонте гора Милешовка.
Всякий раз, глядя на нее, я думала о том, сколько
бурь пронеслось над ней, сколько могучих столетних
деревьев было выворочено с корнями, расщеплено
молнией, а гора стоит, и невозможно ее уничтожить.
Так и наш народ. Скольких людей истребили, заму¬
чили гитлеровцы — а народ жив...
Один взгляд на этот чудесный пейзаж, на эти
пологие холмы, покрытые фруктовыми деревьями,
действовал ободряюще. Такой надеждой дышало все
вокруг, что мы, узницы, с удовольствием ходили на
огороды. Каждый день, глядя на Милешовку, я думала
о Юлеке, вспоминала, как мы вместе когда-то бро¬
дили по этому краю. Сколько раз приезжали мы сюда!
Укрывшись от глаз эсэсовца за деревьями и ку¬
стиками помидоров, мы могли иногда общаться с
евреями, которых приводили работать из терезин-
ского гетто. Они страдали от голода еще больше
нас. Мы тайком делились с ними едой, которую
нам присылали из дому.
В полдень нас уводили в крепость на обед; кор¬
мили одной и той же картофельной похлебкой. Но
все-таки жилось нам неплохо.
Никогда женщины так не интересовались поли¬
тикой и географией, как в застенках гестапо. Ес¬
тественно, основных вопросов, волновавших всех,
было два: как продвигается Красная Армия, когда
американцы и англичане откроют второй фронт и
откроют ли вообще? Красная Армия приблизилась
к нам почти на пятьсот километров — но оставалось
еще добрых две тысячи. Мы высчитывали, за какое
время она пройдет и это расстояние.
В начале июля 1943 года мы почувствовали, что
продвижение это приостановилось: отношение к нам
нацистов еще более ухудшилось. Гитлеровцы попы¬
тались перейти в новое наступление на Востоке.
Мы жили в большом напряжении. По вечерам в
камерах мы горячо спорили, терялись в догадках,
530
упрекали тех, кто еще надеялся на Америку и Анг¬
лию (таких с каждым днем становилось все меньше),
доказывали им, что правительства этих государств
плюют на оккупированные народы, им надо, чтобы
Красная Армия истекла кровью, но этого они никогда
не дождутся. Камера разделилась на два лагеря.
Мы высмеивали англичан за неудачную высадку у
Дьеппа: немцы через несколько часов сбросили их
в море — что это за солдаты! Мы говорили с таким
жаром, будто наши «противницы» по камере несли
за это прямую ответственность.
А с каким ликованием мы узнавали, что Красная
Армия освободила Орел, Белгород и продолжает
победоносное наступление на запад! Известия дохо¬
дили до нас окольными путями: от евреев, работав¬
ших в огороде, от коммунистки-уборщицы, подслу¬
шавшей в тюремной канцелярии радиопередачу, от
узников, встреченных во дворе.
Знает ли обо всем этом Юлек? Я жила одной
мыслью: с ним ничего не должно случиться! В душе
я призывала все силы природы стать на его защиту
против фашистских палачей.
А в то время когда с фронта приходили радостные
вести, узники, возвращаясь с работ, нередко везли
с собой на тачках трупы своих товарищей, забитых
озверевшими мучителями...
Иногда меня охватывала безумная надежда, что
суд не приговорит Юлека к смертной казни. Сколько
времени могут его держать в следственной тюрьме?
Как бы мне хотелось, чтоб его продержали там до
конца войны! Но при виде очередной жертвы фашист¬
ских извергов мной снова овладевал страх за жизнь
Юлека. Я не получила в Терезине ни одного письма
от его сестер, а они, возможно, что-то знали о нем.
Первая весточка от них дошла до меня, когда все
уже было кончено...
Равенсбрюк
Каждую субботу утром,
когда мы выстраивались на крепостном дворе, при¬
ходила надзирательница со списком и громко выкли¬
кала фамилии узниц, назначенных к дальнейшей
18*
531
отправке. Впечатление было такое, что тюремщики
встряхивают мешочек с номерами заключенных,
запускают в него руку, и, чей номер подвернется, тот
и уедет с транспортом. Отобранных женщин уводили
в изолированную камеру. Им разрешалось взять
с собой лишь зубную щетку, гребень, мыло, ку¬
сок хлеба. В этой камере они оставались до по¬
недельника, когда их увозили на станцию Богушо-
вице.
Так и я в августе 1943 года уходила с группой
узниц из Терезйнской крепости. Нас было около
двадцати человек. Ворота крепости закрылись
за нами навсегда. На вокзале меня схватила за руку
юная Зина Боушкова — ею вдруг овладел неперено¬
симый страх. Зина прижалась ко мне, и я тихонько
ее успокаивала. Но эсэсовцы оторвали нас друг от
друга и загнали в разные вагоны. До сего дня слышу
ее отчаянный крик: «Не оставляй меня! Хочу ехать
с тобой!»
Поезд тронулся. Мы прощались с живописным
холмистым краем. Увидим ли его еще когда-ни-
будь?
На ночь нас разместили в этапной тюрьме — уже
в Германии. Коридорный, отводивший нас в ка¬
меру, шепнул нам, что он чех, из Праги, и мы почув¬
ствовали себя не такими одинокими на чужбине.
Ночью на нас набросились полчища клопов, нарушив
наш и без того тревожный сон.
Ранним утром нас опять отправили на вокзал,
погрузили в вагоны с зарешеченными окнами, и
поезд тронулся в глубь нацистской Германии. Он
часто останавливался, и в Берлин мы прибыли позд¬
но вечером. С вокзала нас отвезли в старую тюрьму
на Александерплац. Нескольких женщин впихнули
в огромную камеру, где теснилось уже более трехсот
узниц разных национальностей. Я и еще одна жен¬
щина — Мария — попали в камеру поменьше, где
сидели русские девушки и несколько немок. Неделю
прожили мы в этих душных, жарких камерах —
зарешеченное окно можно было приоткрыть всего
лишь на вершок. Спали по двое на грязных сенни¬
ках, кишащих клопами, которые не давали нам покоя
даже днем.
532
Однажды вечером, когда мы уже легли, раздался
громовой удар, и в окне блеснул ослепительный
свет. Через мгновение — еще взрыв. Стекла дребез¬
жали, стены сотрясались, оглушительные удары были
так сильны, словно бомбы падали прямо на тюрьму.
Налет! При каждом взрыве русские девушки аплоди¬
ровали, немки ежились, а Мария расплакалась:
ей не было и двадцати лет. Русским девушкам было
и того меньше, но им и в голову не приходило пла¬
кать. «Пусть раздолбают весь Берлин!» — воскли¬
цали они — их не пугала даже мысль, что и сами
они могут погибнуть. Берлин — столица фашистов,
которые развязали войну, и потому должен понести
наказание. Гитлеровцы угнали много девушек —
русских и украинок — в Германию, на рабский
труд. Но девушки выросли в Советской стране
и рабства не могли выносить. Они убегали с работ,
срывая с себя позорный отличительный знак, кото¬
рый полагалось носить на левой стороне груди.
Но подавляющее большинство немцев не знали со¬
страдания и выдавали беглянок. Гестапо сажало их
в тюрьмы и отправляло в концентрационные ла¬
геря.
Через неделю нас вывели на угрюмый тюремный
двор. Сотни женщин — чешки, русские, Украинки,
француженки, цыганки, голландки, немки, еврейки
и представительницы многих других национально¬
стей — заполнили его. Среди нас были бледные жен¬
щины, изнуренные долгим заключением и допроса¬
ми, и еще розовощекие девушки. Узницы были
в легких платьях и в шубах, в туфлях на босу ногу
и в валенках — кого в чем схватили. Это было по¬
хоже на маскарад. Только беспечного смеха не слы¬
шалось, хотя шума было более чем достаточно,
несмотря на то что надзиратели все время кричали:
«Тише! Тише!»
Все эти женщины были обречены на съедение
чудовищу по имени «концентрационный лагерь Ра-
венсбрюк». Из его ненасытной пасти вырывались
лишь единицы, остальных лагерь пережевывал, ло¬
мая кости, и заглатывал. Сколько женщин из этой
пестрой толпы не проживут и двух-трех месяцев,
сколько их погибнут до конца войны! Но почти ни
533
у одной из них не подметили бы вы выражения
покорности судьбе. Каждая хотела жить!
В конце августа несколько сот женщин, среди
которых была и я, погрузили в поезд. Мы сидели
молча, эсэсовцам, караулившим нас, лица наши
казались неподвижными, но на самом деле каждая
из нас переживала трагедию: ведь нас увозили да¬
леко от родины, от матери, мужа, детей...
Часа через два поезд привез узниц в Равенс-
брюк — в восьмидесяти километрах к северу от
Берлина. Равенсбрюк встретил нас оглушающим
ревом эсэсовцев, лаем свирепых овчарок и криком
эсэсовок. Нас построили по пяти человек в ряд. Все
команды нужно было выполнять быстро. Впереди
колонны — эсэсовец, по бокам — эсэсовки с соба¬
ками, позади — опять эсэсовцы. Псы яростно лаяли
и рвались на поводках, цепи звенели, раздавались
грубые окрики стражи — и все же мы не могли
превозмочь любопытства и украдкой озирали жи¬
вописную местность. В лазурном небе плыли лег¬
кие, ослепительно белые облака, солнце светило
непривычно ярко, а воздух был прозрачен. Непода¬
леку зеленел тихий сосновый бор, с другой стороны
сверкало на солнце озеро. Прекрасный край, но —
проклятый...
Наша колонна вошла в ворота лагеря, обнесен¬
ного высокой крепкой стеной, поверх которой в
несколько рядов шла колючая проволока. Нас ос¬
тановили возле деревянного барака. Вскоре отво¬
рилась дверь, и нескольких узниц ввели в нее. Ни
одна не вернулась. Потом опять туда ввели несколь¬
ких женщин и опять... Колонна постепенно таяла,
но все-таки мы стояли долгие часы, ожидая своей
очереди попасть в этот барак (он оказался баней).
За это время мы пытались разгадать тайны лагеря,
который казался безлюдным. Мы видели только
длинные ряды темных одноэтажных бараков, похо¬
жих на коробки и глядящих на улицу глухими фаса¬
дами. На первый взгляд все выглядело чистым и
аккуратным. Мы перешептывались — мол, какое сча¬
стье, что нас привезли сюда, а не в Освенцим, хотя
не представляли себе жизни ни здесь, ни там. Вдруг
наше внимание привлекла странная картина. Четыре
534
узницы, одетые в полосатые платья, тянули неболь¬
шую тележку, на которой лежали три гроба из
неотесанных досок, сбитых кое-как. Сопровождаемые
надзирательницей с собакой, заключенные пели по-
немецки веселую песенку, будто везли они вовсе не
этот страшный груз. Тележка с мертвецами скрылась
за воротами...
Наконец наступила и моя очередь. Я вошла в
барак, где за меня немедленно принялась заключен¬
ная с лиловым треугольником на рукаве. (Позже мы
узнали, что таким образом метили членов какой-то
запрещенной религиозной секты; они несли службу
в банях и на других работах, а также прислуживали
в семьях эсэсовцев.) Сектантка пошарила у меня в
волосах дощечкой: нет ли вшей? Всех' русских и
украинок остригли наголо. У нас с пальцев стащили
перстни и обручальные кольца, сняли все драгоцен¬
ности и украшения, отобрали пальто, шубы, платья,
белье, обувь — в общем, раздели донага, позволив
оставить только расческу и зубную щетку. Каждая
из нас получила номер. Мне достался номер 22 262.
Потом всем роздали по кусочку темно-зеленого мыла
и впустили в баню — огромное помещение с множе¬
ством душей, вмонтированных в потолок. Здесь
нагишом мы ждали до тех пор, пока не собралась
вся наша партия — лишь тогда пустили воду. За¬
тем нам выдали белье — застиранные рубашки с
пятнами крови и гноя от болячек, полотняные пан¬
талоны— и сильно измятые серо-голубые платья из
грубой ткани с короткими обтрепанными рукавами.
На ноги дали деревянные башмаки. Куда они
девали наше белье, платья, нашу хорошую обувь?
Ведь в этих деревяшках мы и шага не ступим —
твердые края башмаков врезались в ногу, причи¬
няя нестерпимую боль. Мы еле доковыляли до ба¬
рака.
Первые дни в лагере оставили неизгладимый след
в моей памяти. Все женщины, кроме умирающих,
обязаны были работать. Каждая узница зачислялась
в какую-нибудь группу. Одни работали на кухне,
другие — в прачечной, третьи — в больнице, тру¬
дились они и в портновской мастерской, и в кролико¬
водческом хозяйстве, и на свиноферме, и дороги ремон-
535
Тировалй, и т. д. Незачисленные в опреДелейную груп¬
пу направлялись на разные случайные работы. Так
было и с нами. Мы сразу же стали «verfugbar»—«при¬
слугой на все».
Я попала в группу, которая перетаскивала в
погреб картошку и капусту. На следующий день
после нашего приезда в барак номер 10, где нас раз¬
местили, явилась надзирательница в эсэсовской фор¬
ме и потребовала десять «штук» — то есть женщин —
для переноски капусты в погреб. Заключенная с
зеленым треугольником на рукаве — знак уголовни¬
ков — отобрала нескольких женщин, среди которых
оказалась и я, и отвела к кухне, около которой
высилась огромная куча красной капусты. На каждую
пару выдали носилки, которые были так тяжелы,
что мы вдвоем еле поднимали пустые. А еще предстояло
накладывать на них капусту и носить в глубокий по¬
греб. По временам появлялась надзирательница и
покрикивала: «Los, los!». В ее отсутствие коман¬
довала старшая группы — немка с черным тре¬
угольником на рукаве, так называемая «асоци-
алка».
Сперва мы нагружали носилки добросовестно,
но потом все чаще вынуждены были останавливаться
и отдыхать. Все зорко следили друг за другом:
как только какая-нибудь пара сбавляла темп, ее
примеру немедленно следовали остальные. «Асоци¬
альные» немки покрикивали, понукая нас, а мы
делали вид, что не понимаем. В барак мы возвра¬
тились совершенно обессиленные. На обед дали по¬
хлебку из красной капусты без каких-либо признаков
жира и по четыре холодные сморщенные картофе¬
лины в кожуре. После обеда мы снова таскали
капусту, а на ужин получили то же, что и на обед.
Поздно вечером, когда все уже спали, а мы с Марией
тряслись от холода под тонким грязным одеялом,
послышался пронзительный крик надзирательницы:
нас снова вызывали на работу. Еле передвигая но¬
ги, мы вышли на улицу. Ко всему еще хлынул
дождь, а у нас ничего не было, чтобы защититься
от потоков холодной воды. Все моментально промок¬
ли до костей. Примерно за час мы перетаскали всю
капусту в погреб.
53 П
Но, не проспав и двух часов, мы вновь были раз¬
бужены. Я натянула на голову грязное одеяло, лишь
бы не слышать проклятый голос надзирательницы.
Но нам, новеньким, пришлось пройти через это «кре¬
щение». Нам не давали ни минуты покоя ни днем,
ни ночью. То была настоящая каторга, которая
высасывала из человека все силы.
Я думала, что если меня отправили в концентра¬
ционный лагерь, значит, наше дело сдвинулось с
мертвой точки — стало быть, как-то решен вопрос
и с Юлеком. Я вспомнила, что он сказал мне в ге¬
стапо: «Густина, я знаю, что иду на смерть. Только
чудо помогло бы мне выкарабкаться, а чудес не
бывает. Но верь мне, я совсем не думаю о смерти».
Меня охватывал ужас перед развязкой, которая
неотвратимо приближалась. Я впадала в отчаяние.
Какой мне смысл жить, если Юлека не будет!
Нет, это невозможно. С ним ничего не должно слу¬
читься!
Начальница барака по нескольку раз в день —
и ночью тоже — посылала нас таскать капусту,
картошку, опять капусту... И невозможно было
избавиться от этой каторги, укрыться, спрятаться.
Старшая группы и ее помощница зорко следили за
нами. Когда я закрывала глаза, то видела капустные
кочаны, груды кочанов красной капусты, и казалось
мне — это окровавленные головы людей, отрубленные
фашистами. В лагерной кухне поварихи из заклю¬
ченных каждый день центнерами варили красную
капусту и картошку. А наша группа все таскала
и таскала капусту в погреб.
Иногда к бараку, в котором жили мы, новенькие,
приходили чешские коммунистки, с которыми я была
знакома еще до ареста: Запотоцкая *, Душекова,
студентка Пражской консерватории Власта Фабе-
рова, Анежка Филиппова, которая тоже была кори¬
дорной в тюрьме на Карловой площади. Они при¬
несли мне пару чулок и шерстяные рукава, отрезан¬
ные от какой-то кофты или платья, чтобы мне не так
мерзнуть. В сентябре под утро уже выпадал иней.
* Жена Антонина Запотоцкого, впоследствии президента Че¬
хословацкой Республики.
537
Чулки я оставила себе, а рукава отдала Ма¬
рии.
Писать домой из лагеря разрешали раз в месяц
и не более пятнадцати строчек. Первое письмо я
смогла бы, таким образом, отправить лишь в ок¬
тябре, но с помощью наших коммунисток мне уда¬
лось написать сестре Юлека уже в начале сентября.
Так Либа узнала мой новый адрес и 13 сентября
ответила:
«Дорогая Густинка!
Когда я получила из Терезина посылку с бель¬
ем, то подумала, что ты возвратишься к нам. Но
вместо этого ты все дальше и дальше от нас, и
опять мы остались одни. От Юлека получила
письмо, правда от 9 августа, из Баутцена. Поло¬
вина письма — тебе, ему разрешили написать,
и он просит, чтобы ты ему ответила. Он теперь
в Берлине, в Плётцензее. Каждый день я жду
от него весточки. Но расстояние порядочное,
и письмо идет долго. Я прошу у комендатуры
лагеря разрешения переслать тебе письмо Юлека.
Он пишет, чтобы ты была спокойна и не волнова¬
лась, он все время думает о тебе... Надеюсь, ты
скоро опять напишешь мне, но если тебе разре¬
шено только одно письмо, то уж лучше напиши
Юлеку. Его адрес: Берлин — Плётцензее, тюрь¬
ма».
Я сейчас же подала в комендатуру заявление с
просьбой разрешить мне написать вне очереди. Про¬
шла неделя, другая, но ответа не было.
В сентябре 1943 года в Равенсбрюк привезли
Йожку Баксову. Она рассказала, что в дрезденской
тюрьме встретилась со своей сестрой Лидушкой,
которую гестапо переправляло после суда из Берлина
в Прагу. Лида сказала Йожке, что 25 августа в Бер¬
лине нацистский суд слушал дело Юлы, Мирека
и ее, Лиды, и что она была оправдана.
— А что с Юлеком?
— Ты сама знаешь, чем все это могло кончиться,—
ответила Йожка.
Я пристально глядела на нее. Да, я знала, чем
все могло кончиться, но ни за что на свете не хотела
538
признаться в этом даже самой себе. А теперь мне
страшно было, что Йожка произнесет ужасное слово:
«смерть».
К тому времени я жила уже в чешском бараке
№8 — в так называемой «восьмерке». Одну поло¬
вину его занимали женщины из Лидице. Как и в
прочие бараки, в «восьмерку» прибывали все новые
и новые узницы. Говорили, что когда-то у каж¬
дой заключенной была отдельная койка. Теперь
на одних нарах спали по две, а то и по три жен¬
щины.
После разговора с Йожкой Баксовой я долго
бродила вдоль стен лагеря, опутанных проволокой,
по которой проходил электрический ток, под таблич¬
ками с черепом и костями. Юлек мой, Юлек мой!
Я была на грани отчаяния. Потом взяла себя в руки.
Он приговорен. Но он еще жив! До приведения при¬
говора в исполнение дается сто дней. А это три ме¬
сяца, нет, больше — это почти три с половиной
месяца! Я начала считать, когда наступит роковой
день. Вышло — 3 декабря. Но за это время может
многое измениться, за это время должно произойти
что-то, что сохранит ему жизнь!
Юлек был средоточием моих мыслей. Каждую
ночь мне мерещились дикие погони. Я видела во
сне, как Юлек бежит от гестаповцев, а они тянут
к нему свои окровавленные руки. Я кричала Юлеку,
но он не слышал. Ночь за ночью просыпалась я от
кошмарных снов в холодном поту. С того дня как
Йожка сказала мне о суде, я не переставала мучи¬
тельно думать: что придет раньше — гибель фашизма
или смерть Юлека? Сто дней! Каждый прошедший
день приближал конец фашизма — но и, быть может,
последний вздох Юлека. Ведь это непостижимо:
лишить жизни здорового, молодого человека, отру¬
бить ему голову за то, что он не признает оккупацию
родной страны, за то, что он восстал против захват¬
чиков, которые поработили его народ! Но я знала:
если б даже теперь перед Юлеком был выбор — ос¬
таваться в стороне от борьбы нашего народа против
оккупантов и таким образом сохранить свою жизнь
или участвовать в этой борьбе, сознавая, что погиб¬
нет,— он без колебания снова ринулся бы в бой.
530
Он никогда не жалел, что посвятил свою жизнь
борьбе против чехословацкой реакции и против
немецких фашистов, за свободу нашей страны, за
социалистическую Чехословакию.
В конце сентября я написала Юлеку пись¬
мо:
«Дорогой мой Юлек!
Я получила разрешение написать тебе, любовь
моя. Твой адрес мне прислала Либа. Дальнейшие
известия о тебе я получила от Йожки. Она гово¬
рила с Лидой. Я жду от Либы твое письмо, адре¬
сованное мне. Ты не представляешь, с каким
нетерпением я его жду. Каждый день разговари¬
ваю с тобой, ласкаю тебя, целую тебя, моя боль¬
шая любовь! Сегодня мы были с тобой в Крконо-
шах, ветер приносил нам прощальный привет
лета, солнце так пекло, что мы загорели, как в
тот раз в Высоких Татрах, помнишь? Мы зашли
в Луговую хижину и вкусно поели. В следующем
месяце мы поедем на Дюмбиер*, а потом на Поло-
нины. Надо остерегаться медведей, но я не боюсь,
ведь со мной — ты. Потом поедем в Хотимерж,
посмотрим, как там дела: жили ли у нас синицы,
что поделывает Ерык; надо будет сходить в лес
за дровами, и вообще работы много. В особенности
у тебя — ведь ты там пишешь историю лите¬
ратуры. А теперь я тебя, мой Юлек, целую и об¬
нимаю. До свидания! Твоя Густина».
Я не знала тогда, что Юлек не получит это пись¬
мо — его уже не было в живых.
Еще в сентябре с помощью коммунисток Божены
Голечковой, Мирки Майеровой, Анички Ваваковой
я была зачислена в группу заключенных, работающих
у фирмы «Сименс». Это предприятие открыло в Ра-
венсбрюке один из своих филиалов. Я была назна¬
чена в цех, который только строился. Поначалу,
когда только привозили и монтировали станки,
там работало лишь несколько женщин. Мы таскали
из леса стволы срубленных деревьев, распиливали
* Гора в Низких Татрах.
540
их, кололи дрова, которыми топили печи служащие
фирмы, мыли окна в новом цехе, а затем перешли
под начало мастера-нациста. Группа наша росла.
Мастер назначил меня кладовщицей на склад заго¬
товок, которые поступали из Вены, Берлина, Йен**
и других городов Германии и Австрии. В цехе из¬
готовлялись детали, о назначении которых никто
из нас не имел представления.
Однажды утром, примерно в середине октября,
вскоре после того, как я написала письмо Юлеку,
начальница «восьмерки» выкрикнула мой номер.
Я отозвалась. На мой вопрос, в чем дело, она лишь
пожала плечами. Я забеспокоилась — чего от меня
хотят? Однако никто не помешал мне выйти на
работу со всеми. Через некоторое время в цех пришла
старшая надзирательница Голтгёвер и снова назвала
мой номер. Я опять откликнулась, и она, не проро¬
нив ни слова, ушла. Все время обеда я ломала го¬
лову — зачем они выкликают меня? После обеда
старшая надзирательница велела мне следовать за
ней.
— Куда вы меня ведете? — спросила я.
— В комендатуру.
— Зачем?
— Откуда мне знать, что вы натворили?
— Я ничего не сделала!
— Тогда бы вас не вызывали.
Остаток пути мы прошли в полном молчании.
Может быть, мне вручат письмо Юлека, которое я
все еще не получила. Или опять отправят куда-
нибудь?
В комендатуре надзирательница провела меня в
канцелярию, где находилось два эсэсовца. Она
отрапортовала, что доставила номер 22 262, и
ушла.
Эсэсовец подозвал меня к столу — на нем я уви¬
дела... мое письмо к Юлеку! Эсэсовец спросил, пи¬
сала ли я это? Я подтвердила.
— Кому вы писали? — бросил он резко.
— Мужу.
— От кого вы узнали его адрес?
Мне его сообщила Либа, ее письмо прошло через
лагерную цензуру, поэтому я спокойно сказала:
541
— От его сестры.
После этого на меня посыпался град вопросов.
Я не успевала ответить на один вопрос, как следовал
другой.
— Что вы узнали о муже?
— Что его судили.
— Что такое Полонины?
— Это горы в Закарпатье. Мы ездили туда с му¬
жем во время отпуска.
— Когда вы там были?
— В тысяча девятьсот тридцать седьмом году.
— Что там делали?
— Проводили отпуск.
— Что вы тут пишете о медведях? Это шифр!
— Нет. На Полонине водятся медведи.
— У вас нелегально проживали...— Эсэсовец по¬
искал соответствующее место в моем письме,— Зин-
нитцы!
— Нет. Они жили легально. В столе.
— Что вы болтаете?
— Синицы — это птички. Не знаю, как они
называются по-немецки, а потому написала по-
чешски. Когда мы с мужем жили в Хотимерже, они
свили гнездо на ножке стола.
— Что такое Хотимер?
— Хотимерж — деревня, где мы жили.
Хотя я и была взволнована, но не могла не сме¬
яться в душе. Нам разрешали писать только о не¬
значительных вещах. А я хотела сказать Юлеку,
что всегда помню, как мы жили в Хотимерже, как
путешествовали по горам. Я хотела дать ему понять,
что знаю о приговоре. Хотела, чтоб он понял — я
тверда.
— Кто такой Ерык?
— Собака.
Наконец эсэсовцы сообразили, что сели в лужу.
— Вон! — крикнул один из них.
Я вышла — эсэсовец вслед за мной. Он приказал
стать лицом к стене. Я стояла так до тех пор, пока
не пришла надзирательница и не увела меня опять
на работу.
Привезли новую партию узниц. Среди них была
Лида Плаха. Я расспросила ее о Юлеке и о суде.
542
Она рассказала, как мужественно держался Юлек
перед нацистскими судьями, как он опровергал их
бесстыдную ложь о том, что наша страна в течение
тысячи лет была частью германской империи, как
он бесстрашно заявил судьям, что самостоятельное
чешское государство существовало еще тогда, когда
германской империи и в помине не было. Юлек го¬
ворил долго —может быть, целый час — о Советском
Союзе, о его мощи и непобедимости, о том, что фашизм
будет сокрушен. Из обвиняемого он превратился
в обвинителя. Судьи прерывали его, лишали слова,
но Юлиус продолжал говорить. Его последние слова
были: «Сегодня вы зачитаете мне приговор. Я знаю,
он гласит: смерть человеку. Но мой приговор вам
вынесен уже давно: смерть — фашизму! Жизнь—че¬
ловеку! Будущее — коммунизму!»
Лидушка передала мне и наказ Юлека: «Привет
Густине, и не вздумайте оставаться печальными вдо¬
вами. Если дождетесь свободы — пользуйтесь ею
полнее!»
Впервые я услышала слово «вдова», отнесенное
ко мне, и пришла в ужас...
О дальнейшей судьбе Юлека Лида не знала. По¬
сле того как суд оправдал Лиду, ее отвезли через
Дрезден обратно в Прагу, а оттуда — сюда, в кон¬
центрационный лагерь. С нетерпением и тревогой я
ожидала известий от Либы, но напрасно. Прошел
октябрь, ноябрь. Наконец в январе 1944 года при¬
шло от нее письмо:
«Дорогая Густина! Сегодня сочельник, 6 часов
утра. Думаю о тебе и Юлеке. Мои милые! Всюду
ищу ваши следы. Здесь так грустно. Твое письмо
дошло до меня, и я очень обрадовалась, что ты
здорова и получаешь посылочки. Я тебе уже
писала, что и Юлеку посылаю такие же. Он
передает тебе огромный привет и просит, чтобы
ты не волновалась. Он все время думает о тебе.
Целыми днями мысленно с тобой говорит. Он не
чувствует себя одиноким, потому что с ним твоя
любовь...»
Это был для меня великий день: из письма было
ясно, что Юлек жив! Значит, благополучно миновал
543
критический день 3 декабря, когда приговор подле¬
жал исполнению. Как он все это переносит? Здоров
ли мой Юлек? Горячая волна радости захватила
меня. Да и вообще новый, 1944 год начался велико¬
лепно. Либа пишет о Юлеке, о живом Юлеке! Крас¬
ная Армия уже на границах Польши. Теперь и жизнь
в лагере казалась мне не такой тяжкой. Я готова
была сносить ее еще несколько лет, лишь бы Юлек
дожил до освобождения.
А в лагерь прибывали и прибывали партии узниц.
Я расспрашивала новеньких, что им известно о тюрьме
Плётцензее. Многие даже не знали о ее существова¬
нии, другие рассказывали, что во время бомбежки бе¬
жали несколько узников. Я ухватилась за эту весть:
может, и Юлеку удалось скрыться. Мои предположе¬
ния подтвердила товарищ Ульрихова из Пльзени.
Она сказала, что виделась с Либой и та говорила ей
то же самое. Сегодня я знаю, что Элишка Ульрихова
просто не решилась тогда сказать мне правду. Да я
бы ей и не поверила. Либа еще в июне 1944 года
писала мне: «Я понимаю, тебе больше всего хочется
услышать что-нибудь о Юлеке, но я сама уже долгое
время ничего о нем не знаю». Я внушала себе, что
Юлек не может мне писать — этим он бы себя
выдал. Не исключено, что он живет где-нибудь в
Германии, а там теперь страшная паника: ведь почти
каждый день налеты... В письмах, которые я раз
в месяц посылала Либе, я непременно справлялась
о Юлеке.
Пока я жила в «восьмерке», я была прикреплена
к столу № 10, за которым обедали и ужинали одни
коммунистки. От Божены Голечковой и от других
я узнала, что незадолго до моего приезда в лагерь
привезли около пятисот пленных красноармеек. Как
в великую тайну, меня посвятили и в то, что среди
них есть политработники. Они отказывались тру¬
диться на нацистов — согласились только окапывать
клумбы возле бараков да некоторые пошли работать
в лагерную больницу. Сначала заключенным было
запрещено общаться с красноармейками, и все же
наши коммунистки — особенно те, кто знали русский
язык,— связались с ними. Среди них была преподава¬
тельница истории партии Евгения Клемова из Одес¬
544
сы — и у нас родилась идея организовать для жен-
щин-заключенных политкружок. Были созданы строго
конспиративные курсы, ка них учились и чешские
коммунистки, которые затем сами обучали дру¬
гих.
Нина Ирсикова — артистка пражского театра
«Д-34» — сколотила группу и начала готовить
«Май» — поэму чешского поэта Карела Гинека Махи.
Мы репетировали по воскресеньям в умывальне. На
холодном каменном полу, перед полураздетыми жен¬
щинами, которые умывались или стирали в ледяной
воде свои рубашки, мы с воодушевлением деклами¬
ровали.
Сколько силы в стихах Махи! Какую тоску по
родине будили они в тех, кто их читал и кто слушал!
Такие стихи помогали нам сохранить человеческий
облик в зверином мире фашизма. Закончив репе¬
тиции, мы выступили перед притихшими и вни¬
мательно слушавшими обитательницами «вось¬
мерки».
В чешском бараке подобралась и певческая груп¬
па — она разучивала «Вено» Сметаны, «Моравские
дуэты» Дворжака, чешские, моравские и словацкие
народные песни. Эта группа тоже выступала перед
заключенными. Возле барака мы выставляли дозор¬
ных, чтобы они предупреждали нас, если появится
надзирательница или эсэсовец.
Когда мастер «Сименса» назначил меня на склад,
моя первая мысль была о саботаже. Поначалу я
работала там одна. Мастер приносил мне перечень
заготовок, на которые я должна была выписывать
заказы — на каждую заготовку в отдельности.
Когда заготовка поступала, я записывала ее
номер на карточку, а заготовку укладывала на
полку.
Мастер был нацист, с женщинами-заключенными
он обращался грубо. Вскоре я поняла, что ему
не так уж важна была работа, как он боялся попасть
на фронт,— то-то он и следил за нами, как кор¬
шун.
Ко мне приходили узницы за тряпками и три-
хлорэтиленом для чистки машин, и я щедро раздавала
его: мы установили, что трихлорэтилен — прекрасное
646
средство для стирки белья и чистки одежды и не¬
плохое лекарство. Мы мазали им ноги, руки, плечи
от ревматизма, натирали кожу на голове и смазывали
волосы от вшей. Обед нам привозили из лагеря —
обратным рейсом в пустых котлах узницы умуд¬
рялись отправлять бутылки с «три», как мы со¬
кращенно называли трихлорэтилен. В пустые кот¬
лы прятали также целые рулоны шелковистой
бумаги, предназначенной для упаковки изготов¬
ляемых деталей. Бумага заменяла нам носовые пла¬
тки, вату, о которой заключенные и мечтать не
смели.
От меня не ускользнуло, что мастер не особенно
тщательно проверяет заказы. Однажды, когда их
скопилось несколько, я сдала на почту не все — две
бумажки придержала. Мастер не проверил, почта
ушла. Первые экземпляры я изорвала на мелкие ку¬
сочки и выбросила, копии вложила в картотеку и
несколько дней выжидала. Ничего не произошло.
Я осмелела. Вскоре мастер приказал подготовить
заказы примерно на двадцать заготовок, которые
должны были поступить из Берлина, Йены и Вены.
Выписав заказы, я стала ждать, когда мастер придет
на склад,— я умышленно не понесла их на подпись
в контору: он мог там их оставить для почты. А на
склад он стал ходить теперь чаще — ко мне прико¬
мандировали молодую польку из заключенных, и
видно было, как ему приятно побыть возле нее.
И вот, когда мастер пришел на склад, я дала ему
бумаги. Он подписал их не глядя. Все бланки за¬
казов я забрала и вместо того, чтобы отправить на
почту, положила в ящик стола, а копии аккуратно
вложила в картотеку.
Шли дни, станки простаивали без заготовок, а я
понемножку рвала первые экземпляры заказов и
выбрасывала в выгребную яму. Через некоторое
время вольнонаемные бригадиры начали требовать
заготовки. Один спросил меня, не получена ли
посылка? Я отрицательно покачала головой. Дру¬
гой, ни о чем не спрашивая, сам стал шарить на
полках склада, но, конечно, ничего не нашел. Тогда
мастер потребовал, чтобы я показала копии заказов.
Сердце мое тревожно забилось. Я выбрала копии
546
из картотеки и показала ему. Мастер просмотрел их
очень тщательно, пожал плечами и ушел. Немцы
ждали заготовок, ждали их и станки.
Через несколько дней в цех пришел директор.
Разговаривая с мастером, он время от времени по¬
глядывал на меня и молодую польку. Но что он мог
доказать — документы были в порядке, полька ни¬
чего не знала, а я, разумеется, молчала! Директор
распорядился послать повторные заказы. Когда я
их выписала, мастер старательно все проверил и,
как большую драгоценность, сам отнес в контору
завода.
Спустя какое-то время одни заготовки были
получены, другие так и не поступили до конца войны,
несмотря на напоминания.
Наш склад занимал часть цеха прямо у входа.
Дальше помещалась контора, отделенная низкой
перегородкой. Стол мастера стоял так, что он мог
наблюдать за всем цехом.
Руководительницей большой группы заключен¬
ных, работавшей у «Сименса», была чешка из Вены,
коммунистка Аничка Вавакова. Она работала в кон¬
торе и очень искусно через директора устраивала на
завод политических заключенных, нарушая планы
администрации лагеря, которая была заинтересована
в том, чтобы у «Сименса» работали большей частью
«асоциальные» немки и староста лагеря — заклю¬
ченная Скене, душой и телом преданная нацистам.
Каждую неделю, когда Скене выстраивала пятерки
немецких «асоциалок» для отправки к «Сименсу»,
Аничка Вавакова (она водила узниц на завод) умело
заменяла «асоциалок» политическими заключенными
разных национальностей. Если в самом лагере такие
подмены удавались лишь частично, то в запасе
была и другая возможность: Аничка как служащая
заводской конторы проводила приемные испытания,
и обычно именно от нее зависело, кого примут на
завод. Лагерные надзирательницы тут ничего не
решали. Благодаря Аничке Ваваковой даже в за¬
водской конторе фирмы «Сименс» работали в основ¬
ном коммунистки и в каждой цеховой конторе была
хоть одна коммунистка. Их задачей было защищать
интересы узниц. Например, все жалобы на заключен¬
547
ных сосредоточивались в заводской конторе, и Аничка
делала здесь много полезного. Это ее заслуга, что
спаслось много француженок, отмеченных условным
шифром N+N (Nacht und Nebel — «ночь и туман»),
другими словами, отобранных в транспорт смерти
в начале 1945 года. Коммунистки в заводской кон¬
торе узнали о готовящемся транспорте, и Аничка
вместе с подругами добились, что директор не от¬
пустил этих женщин с завода.
К нам на склад удалось устроить и немецкую
коммунистку Марту Райхль из Магдебурга. Ее
мужа, функционера компартии, долгие годы разы¬
скивало гестапо. Наконец его поймали, привезли
в Берлин, мучили, судили и приговорили к смерти.
Перед самой казнью нацисты устроили ему свидание
с женой. Это была их первая и последняя встреча
после многих лет разлуки. Как злорадствовали
тогда палачи, заметив, что он вздрогнул—он не знал,
что Марта тоже арестована... До ареста Марта,
как и ее муж, боролась с нацизмом. Себя, дочку
и сына она содержала поденщиной. После ареста
Марты дети были предоставлены самим себе — они
работали где-то в Магдебурге.
Марта Райхль была маленькая, кругленькая, не¬
обыкновенно симпатичная и мужественная женщина.
Все заключенные искренне любили ее. Молодым
девушкам она заменяла мать. Марта умело отвлекала
внимание надзирательниц, когда кому-либо из нас
нужно было помыть голову в теплой воде или по¬
стирать. Надзирательницы все время прохаживались
по цеху и наблюдали за тем, как работают узницы;
заметив, что та или иная заключенная отдыхает,
они набрасывались на нее с грубой бранью. Марта
с невинным видом обращалась к надзирательнице.
Одни обрывали ее и продолжали обход, но дру¬
гие охотно вступали с ней в разговоры, которые
иногда затягивались на полчаса. Марта могла себе
это позволить — ведь она была немка. С заключен¬
ными других национальностей у надзирательниц раз¬
говор был короткий.
Некоторые узницы в нашем цехе «подрабатывали»,
изготовляя из отходов примитивные ножи. Такой
нож можно было продать за порцию хлеба. Но
548
сколько их отнял мастер, отняли надзирательницы
и вольнонаемные бригадиры!
В одном цехе было остродефицитное сырье —
шерстяной фетр. Нацистский мастер хранил его под
замком и отвешивал каждый грамм чуть ли не на
аптекарских весах. Тем не менее в цехе, где работали
с фетром, заключенные, особенно француженки,
умудрялись тайно шить прелестных фокстерьеров
и на этом также «подрабатывали». Собачку из наче¬
санного белого фетра, с черными ушами, высунутым
красным язычком, с бантиком в горошек вокруг
шейки — все из материалов, предназначенных для
военных целей,— можно было продать за две пор¬
ции хлеба, на худой конец за одну. Или резинки,
которые тоже использовались в производстве. Уз¬
ницы их надвязывали и употребляли для своих
нужд—достать резинку в лагере было невозможно.
Саботаж такого рода достиг больших размеров.
Нередко, когда женщины по окончании работы вы¬
страивались в шеренгу, мастер вдруг приказывал
произвести обыск. Даже при поверхностном осмотре
надзирательницы всегда находили предметы из де¬
фицитного военного материала. После таких обысков
нескольких женщин отправляли на экзекуцию — в
карцер или штрафной барак, обитательницы которого
выполняли самые тяжелые работы. Однако эти меры
не отпугивали заключенных и саботаж не прекра¬
щался.
Во время работы я частенько на маленьких ли¬
сточках прекрасной бумаги, которые мне приносила
заключенная Вера Фиалова, работавшая в строи¬
тельной конторе, переписывала стихи Карела Махи
и Иржи Волькера.
Когда мною овладевала тоска и тревога за судьбу
Юлека, я читала эти замечательные стихи. Мы,
заключенные, мало говорили о своем личном горе:
у каждой его было достаточно!
Стихи переписывала не я одна. Почти все жен¬
щины, которые имели доступ к перу и чернилам,
занимались этим. Мы дарили их знакомым ко дню
рождения. Пока я писала, Марта караулила, но
однажды, когда я переписывала письмо Татьяны к
549
Онегину, ко мне незаметно подкралась надзиратель¬
ница и отобрала стихи. Марте пришлось употребить
все свое красноречие, чтобы уговорить тюремщицу
не докладывать старшей надзирательнице. И она
добилась своего. Да и времена были уже не те —
шел 1945 год.
Самый активный саботаж в нашем цехе прово¬
дили русские и украинские девушки. Бригадиры
закрепляли в станках заготовки и объясняли, как
подвигать детали под пресс, как вынимать, как
обтачивать на токарном станке. С узницами-ино-
странками, особенно русскими, украинками и фран¬
цуженками, которые не знали немецкого языка,
бригадиры объяснялись мимикой и жестами, и за¬
держивались около них на одну-две минуты, чтобы
посмотреть, как пойдет работа. Пока бригадир стоял
над душой, дело кое-как шло, но стоило ему отойти —
бракованные детали так и сыпались. Заключенные
честно по счету сдавали свою работу, только она
никуда не годилась. Бригадиры ругались, а жен¬
щины пожимали плечами; ответ был один: «Нихт
ферштейн» — «Не понимаю». После этого узницы не¬
которое время работали сносно, чтобы их не выгнали,
но вскоре все повторялось. Когда нас освободила
Красная Армия, в сарае, куда в период заключения
нас не допускали, мы обнаружили огромные кучи
испорченных деталей.
Жизнь каждого узника висела на волоске. Когда
мы возвращались с работы, случалось, что эсэсовец
у ворот выкликал чей-нибудь номер. Мы с тревогой
ожидали узницу. Но она не возвращалась. А в
лесу неподалеку от лагеря трещали выстрелы. С
болью в сердце мы прислушивались к ним. Иногда
какую-нибудь из наших любимых подруг — чешку,
русскую или француженку — уводили в газовую
камеру. Мы горевали и в бараке ни о чем ином не
говорили, как только о кровожадных преступлениях
фашистов. В душе каждой женщины скопилось
столько ненависти! Наступала ночь с тяжелым не¬
спокойным сном, затем приходил новый день, и новое
горе и отчаяние заслоняли вчерашние страдания.
Воспоминание о погибшей подруге пряталось где-то
в глубине сердца. Боль, скорбь, заботы, опасения,
550
которыми была полна каждая из нас, заглушались
муками всего коллектива в целом. Селекция, мас¬
совый отбор больных узниц для газовых камер, от¬
правки в лагерь смерти в Люблине — в таком кош¬
маре проходили наши дни. Они казались несконча¬
емыми, как вечность.
Однажды, в конце лета 1944 года, вернувшись
с работы в лагерь, мы не нашли чешского барака.
Наши вещи, которые еще уцелели, валялись на
улице. «Восьмерка» превратилась в лазарет для
больных туберкулезом, который чаще всего косил
русских и украинок. Чешек из «восьмерки» рассо¬
вали по разным баракам. Я попала в тот, где жили
преимущественно француженки. Это был огромный
сарай, разделенный на две части. В каждой из них
помещалось до тысячи женщин. Спали по двое, по
трое на одних узких нарах. Но что это был за сон!
Те, чьи места были на верхних нарах, жаловались
на духоту и просили открыть окна; те, кто лежали
у окон, замерзали под тонкими одеялами. Слезая
с верхних нар в темноте, кто-нибудь нечаянно на¬
ступал на голову или на ноги нижней обитательницы;
та вскрикивала, начиналась перебранка. Хождение
в уборную не прекращалось всю ночь, деревянные
башмаки громко стучали, от этого стука женщины
просыпались и кричали, чтоб прекратили шум, их
крик будил еще кого-нибудь. Вдобавок по ночам
заключенных часто вызывали на отправку. И так
каждую ночь.
В конце 1944 года работавших у «Сименса» пере¬
вели в новый лагерь, построенный поблизости от
цехов. Прежде чем отправить туда, нас целый день
продержали на морозе перед баней. При этом у нас
опять отобрали дорогие нам вещи — свитера, теплые
чулки,— которые мы берегли как зеницу ока: слиш¬
ком тяжело они доставались.
В новом лагере было бело от снега. Из-под суг¬
робов выглядывали маленькие сосенки. Наши руки
давно не прикасались к нежной хвое. Мы с любопыт¬
551
ством осмотрели деревца. Я осторожно сорвала одну
иголочку, размяла ее в руке и понюхала — чудес¬
ный аромат! Заключенная Ильза попыталась отор¬
вать маленькую ветку, потянула сильнее — и вы¬
дернула всю сосенку. Оказалось, это были не дерев¬
ца, а просто ветки, воткнутые в снег. Это нас разоча¬
ровало, но мы уже привыкли довольствоваться
малым. Приятно было сознавать, что у кого-то роди¬
лась добрая, человечная мысль в этой жестокой,
бесчеловечной обстановке.
В пяти бараках разместили более двух тысяч
узниц разных национальностей. Жизнь в этом
лагере была более сносной, чем в старом,— каждая
женщина хоть на первое время имела отдельные
нары.
Здесь не тратили времени на проверки, зато
удлинили на час рабочий день. Кроме того, нас
смущал и удивлял своим поведением комендант
лагеря, молодой эсэсовский офицер, учинявший
внезапные осмотры, причем в самое неподходящее
время, например когда мы мылись под душем. После
двенадцатичасовой работы в цехе нас еще застав¬
ляли копать землю за лагерем: комендант собирался
разбить там огород. Но этого он уже не успел сде¬
лать.
Темной ночью 13 апреля 1945 года нас подняли
по тревоге. В барак вошла надзирательница и при¬
казала немедленно собираться в дорогу. Мы решили,
что приближается Красная Армия. В кромешной
темноте нас загнали в какой-то пустой барак, судя
по вони — до омерзения грязный. Мы с нетерпением
ждали рассвета, чтобы понять, где мы. Ночью путь
нам показался довольно долгим, но утром выясни¬
лось, что мы всего лишь в старом лагере.
Нас поразила громадная разница между лагерем
у «Сименса» и этим, старым. Из той же нормы тур¬
непса и маргарина чешские узницы на кухне у «Си¬
менса» ухитрялись готовить такую пищу, благодаря
которой мы еще держались на ногах. По сравнению
с женщинами из старого лагеря — это были не лю¬
ди, а призраки — мы выглядели так, будто верну¬
552
лиСь из санатория. Всюду здесь была невообра¬
зимая грязь и человеческие экскременты — в лагере
свирепствовал понос. А за воротами его плескались
сине-зеленые волны озера, берега которого поросли
нежной веселой травкой; в лазури весеннего неба
пролетали дикие утки и лебеди. От этого контраста
на душе становилось еще тяжелей.
Опять нас гоняли на работу к «Сименсу» мимо
крематория. Густой черный дым беспрерывно валил
из его труб, окутывая все вокруг траурной вуалью.
Ночью из печей вырывались зловещие языки пла¬
мени. Воздух был пропитан запахом паленых волос
и костей. В трех печах крематория наши подруги
превращались в пепел. Их убивали или травили га¬
зом лишь за то, что они не понравились эсэсовскому
доктору,—за то, что были слабые, старые, больные...
Но заключенные хотели жить и делали все, чтобы
обмануть эсэсовцев при селекции. Из пепла шел¬
ковой бумаги и технического вазелина или крема
для обуви они приготовляли «краску» — этой смесью
поседевшие узницы красили волосы. Однажды в
шлаке, которым была усыпана дорога в старый
лагерь, я нашла губную помаду — ее, должно быть,
опасаясь обыска, бросила какая-нибудь новая за¬
ключенная. Судя по фабричной марке, помада была
из Италии. Я припрятала ее, и, когда у нас прово¬
дили селекцию, узницы старались с ее помощью
придать себе «здоровый» вид, чтобы не попасть в ро¬
ковой список надзирательницы или эсэсовца-доктора.
Красному Кресту не было
дела до убийств
В весенние дни 1945 года
крематорий действовал на полную мощность. Его
печи не знали отдыха. Две трубы извергали тучи
темно-серого дыма, который наполнял наши легкие.
В лагере сотни узниц лежали в чахотке, тифу, скар¬
латине, с астмой, лишенные элементарной медицин¬
ской помощи. Свирепствовал голод. Смерть пожина¬
ла богатый урожай.
553
И вот однажды за колючей проволокой появилось
некое видение: у высокой стены старого лагеря Ра-
венсбрюк остановились три роскошных комфорта¬
бельных автобуса. Их мягкая светло-кремовая ок¬
раска резко контрастировала с неприветливо-хмурой
серой стеной и черной колючей проволокой. Словно
невеста в свадебном уборе спустилась в мрачный под¬
вал. Мы глядели на автобусы широко раскрытыми
глазами. В невероятной грязи, в этом прямо-таки
адском кошмаре явилось нечто неправдоподобное.
Однако это была реальная действительность!
В лагере началась новая селекция. На этот раз
фашистские тюремщики отбирали молодых и здоро¬
вых, в первую очередь француженок. Какое подня¬
лось волнение! Почему молодых и здоровых? Что
хотят с ними делать? Почему француженок? Неко¬
торые француженки даже попрятались, чтобы избе¬
жать гибели. Но вот кто-то принес ошеломляющую
новость: будто бы эти роскошные автобусы принад¬
лежат Международному Красному Кресту, который
освободит узниц. Это было слишком фантастично.
Чтобы нацисты вдруг стали такими гуманными?!
Хоть их конец и приближался неотвратимо, ни на
что человеческое они не были способны.
Но через несколько дней нам пришлось поверить
в невероятное. Чистые, светлые, комфортабельные
автобусы действительно принадлежали Международ¬
ному Красному Кресту. Они в самом деле увозили
заключенных — француженок, голландок, норвежек.
Мы видели, как один автобус увез восемь норвежек.
Как негуманно со стороны Международного Красного
Креста, что огромный автобус взял только восемь
женщин! Нет, он сейчас вернется, ведь он может
захватить еще сорок—пятьдесят человек и спасти их.
Все с радостью потеснились бы, лишь бы их увезли
из этого ада. Но автобус не повернул обратно. Он
уехал.
Разгорелись споры: почему нацисты позволяют
уезжать только молодым и здоровым? Почему пред¬
ставители Международного Красного Креста не хотят
вывезти старых и больных, обреченных на смерть?
Ведь если бы им оказали медицинскую помощь, они
могли бы еще жить! Здена Недведова при мне спро¬
554
сила руководителя экспедиции МеждународногоКрас-
ного Креста, почему они увозят только гражданок
западных стран и не берут русских, украинок, че¬
шек. Он ответил коротко и ясно: «Потому что нам
так приказано».
С начала апреля 1945 года лагерь постепенно эва¬
куировали. Часть узниц — исключительно из запад¬
ных стран — увозили автобусы Международного Крас¬
ного Креста, часть нацисты отправляли в Укермарк
на смерть. Некоторые партии увозили в неизвестном
направлении. По ночам эсэсовцы и эсэсовки с соба¬
ками врывались в бараки, будили женщин и прика¬
зывали им быстро собираться в дорогу. Той же
ночью их уводили.
Когда утром 14 апреля нас вели на работу, мы
увидели, что лагерь у «Сименса» заселен узниками-
мужчинами. Этот лагерь был огорожен лишь колючей
проволокой, и мы могли видеть, что там делается.
Эсэсовки хотя и кричали на нас, запрещая оборачи¬
ваться на мужской лагерь, но уследить за двумя
тысячами пар глаз было слишком трудно.
Заключенные-мужчины совершенно обессилели от
голода, к тому же они прошли многокилометровый
путь. В то утро, когда они прибыли, вольнонаемные
рабочие «Сименса» шли на работу. В нашем цехе был
рабочий Нейман. Едва нас привели, он прибежал а
Марте на склад и, волнуясь, рассказал, что собствен¬
ными глазами видел, как эсэсовцы хладнокровно
пристреливали заключенных, которые не могли уже
идти. Услыхав это, я сказала:
— Вот видите, на что способны фашисты. Когда
мы вам рассказывали, что они вытворяют в женском
лагере, вы не верили. Теперь сами убедились.
— Это не фашисты, это СС,— возразил Ней¬
ман.
— Но они члены вашей партии, которая за такую
деятельность награждает их.
Нейман не смог ничего ответить и молча ото¬
шел.
Мужчин в лагере держали под открытым небом —
бараков не хватало. Люди исхудали до костей, едва
держались на ногах. Капо то и дело били их ду¬
бинками. Среди капо был один тип, говоривший
555
по-чешски. Мы стали кричать ему, чтобы он пре¬
кратил мучить людей, что его не минует возмездие.
Наши угрозы подействовали.
В тот день, когда мужчин пригнали в лагерь,
их совсем не кормили. На другой день начали вы¬
давать турнепс. Мы видели страшную драку изголо¬
давшихся заключенных, в которую вмешались и
капо со своими дубинками. В результате никто еды
не получил, а на земле около опрокинутых котлов
остались мертвые тела. Их затем выносили за про¬
волочную ограду и складывали в штабель, как
дрова. От чешского капо мы узнали, что в лагере
около трех тысяч мужчин, а мисок — всего три¬
дцать!
Ежедневно мы были свидетельницами кошмарных
сцен в мужском лагере. Скорее бы пришла Красная
Армия и положила конец зверству нацистов! А они
продолжали свирепствовать, как будто советские
войска и не находились уже на подступах к Бер¬
лину! В апрельские дни 1945 года даже вольнона¬
емные «Сименса» все еще уповали на победу Гер¬
мании, ожидая секретного оружия, обещанного Гит¬
лером и Геббельсом. Нейман не скрывал своих на¬
дежд: он все чаще заговаривал о «вервольфах»,
о том, что каждый немец до конца обязан оборонять
третий рейх любыми средствами.
20 апреля мастер приказал Марте Райхль и мне
упаковать все заготовки и срочно отправить их.
Мы с ней уговорились как можно дольше затянуть
отправку. Завернем в бумагу заготовку и тут «вспом¬
ним», что не положили какую-нибудь одну деталь. Сно¬
ва развернем, подложим, что нужно, и тщательно —
то есть не спеша — запакуем снова. Каждую минуту
прибегал мастер и ругался, что мы слишком медленно
работаем. Марта пререкалась с ним. Тогда он при¬
слал надзирательницу. Под ее наблюдением мы
запаковывали, распаковывали и опять запаковы¬
вали... и так с каждой заготовкой. В ответ на
замечания надзирательницы Марта наговаривала
столько, что та ничего не могла возразить. Так мы
проканителились до 27 апреля — это был последний
день нашей работы у «Сименса». И то еще далеко не
закончили работу, хотя мастер дал нам в помощь
556
нескольких узниц. Заготовки не были отосланы.
Мы с Мартой хорошо понимали друг Друга: ведь
вот-вот должна прийти Красная Армия!
В апреле 1945 года над нашим лагерем ежедневно
пролетали эскадрильи английских и американских
самолетов. Когда мы работали у «Сименса» и сирена
возвещала воздушную тревогу, все вольнонаемные
рабочие и служащие вместе с нашими надзиратель¬
ницами прятались в убежище, а нас запирали в
цехах. Но нам, всем вместе, не было страшно. Сгру¬
дившись у окна, мы радостно глядели вслед бомбар¬
дировщикам, несущим под своими крыльями смерто¬
носный груз, приветствуя приближающийся конец
проклятой гитлеровской Германии.
27 апреля 1945 года наша рабочая группа после
обеда уже не возвратилась к «Сименсу». Ночью
нас разбудил какой-то шум во дворе. Эсэсовцы эва¬
куировали соседний барак.
Чешки-коммунистки с «Сименса» еще раньше до¬
говорились, что останутся в лагере до тех пор, пока
это будет возможно. Дело в том, что одна комму¬
нистка прочитала листовку, в которой Красная Ар¬
мия призывала население не покидать своих мест.
Мы отнесли это обращение к себе и уговорили по¬
ступить таким же образом многих беспартийных.
Мы прислушались. До нас долетали приглушен¬
ные голоса, покашливание, шаги по усыпанной шла¬
ком дороге. Обитательниц соседнего барака в кро¬
мешной темноте куда-то погнали. Куда? Очередь
была за нами. Каждую минуту могли прийти... А мы
хотели удержаться в лагере, чего бы это ни стоило.
Правда, и среди нас начали раздаваться голоса —
мол, кто его знает... а вдруг... и что если... и не
лучше ли эвакуироваться. Спорили нары с нарами,
ярус с ярусом — барак жужжал. Но все сходились
на том, что мы не позволим увести себя темной ночью.
Утром посмотрим. А теперь беззвучно переберемся
в соседний барак, из которого эсэсовцы только что
отправили узниц. Мы быстро оделись и, соблю¬
дая абсолютную тишину, перешли в пустой ба¬
рак.
557
До рассвета все было спокойно, но утром заяви¬
лись эсэсовцы: «Все вон! Немедленно!» Мы хором
ответили, что не выйдем. Тюремщики ушли, но
вскоре вернулись с подкреплением и собаками. Что
делать? Если мы не послушаемся, у нацистов еще
достаточно сил и средств, чтобы принудить нас. Они
сделают это, хотя бы им пришлось всех нас перестре¬
лять. А умирать накануне освобождения не хотелось.
Мы решили выйти, но с условием, что эсэсовцы пока
оставят нас в покое,— через четверть часа мы сами
построимся. Удивительно, но фашисты согласи¬
лись.
Нас повели на главную лагерную улицу, к зда¬
нию, где хранились посылки Красного Креста, и
стали выдавать по одной посылке на четырех че¬
ловек. Во мне происходила борьба: ведь я обещала
не расставаться с Миркой, которой поручили забо¬
ту о больных, а теперь собираюсь покинуть ее... Я
сказала: «Девчата, я иду к Мирке!» — и выбежала
из рядов.
Девятый барак был недалеко — через улицу.
Никем не замеченная, я прибежала к Мирке. Она
не столько обрадовалась, сколько обеспокоилась за
меня. Вот если бы она знала, что в лагере будет
безопаснее, она просила бы меня остаться — а что
если здесь будет хуже? Но я твердо решила ос¬
таться.
Комендант лагеря отдал приказ: все, кто могут
держаться на ногах, должны покинуть лагерь, и
этого приказа надзиратели придерживались до по¬
следней минуты. По больничным баракам ходила
староста из заключенных по фамилии Тури — уз¬
ницы ненавидели ее за жестокость — и стаскивала
с нар больных, которые, на ее взгляд, могли пере¬
двигаться. Тури гнала несчастных в колонну для
отправки.
Я залезла на нары третьего яруса — оттуда уже
всех согнали. Притаившись там, я придумывала,
что сказать, если меня обнаружат при проверке.
Скажу, что у меня сотрясение мозга... Проверка
действительно была, но Тури, к счастью, не пришло
в голову заглянуть на третий ярус — она была
уверена, что там уже никого нет. Да и сама она торо¬
558
пилась уехать. Я лежала и думала, как помочь
больным.
Примерно через час я спустилась и начала ис¬
кать Мирку, но ее нигде не было. В умывальне на
полу лежало много трупов — в последние дни их
уже не отправляли в крематорий. Впервые за много
месяцев печи его погасли. Надо было похоронить
мертвых. Эту работу я, вероятно, смогла бы выпол¬
нить.
Я вышла на главную улицу — она была безлюд¬
ной. Куда фашисты угнали заключенных? Уже
увели и женщин из кухни, которым предстояло
отправиться последними. Их барак был пуст. Но
вот я встретила Инку Катнарову и Аницу Хорватову.
Они сказали, что для больных нет ни лекарств, ни
продуктов. В одном из бараков мы заметили откры¬
тое окно — заглянули внутрь и обнаружили мно¬
жество продовольственных посылок Красного Кре¬
ста. Аница влезла через окно. «Я буду вам пода¬
вать!» — крикнула она. Переносить посылки в руках
было бы слишком долго. Кто-то вспомнил о старом
экипаже, стоявшем позади барака. Мы подтащили
его к окну, Аница стала подавать посылки, мы их
укладывали. Откуда ни возьмись, появились «асо-
циалки» — оказалось, еще не весь лагерь эвакуи¬
рован, «асоциалки», как шакалы, подстерегали мо¬
мент, когда можно будет расхватать посылки. Потом
подошли политические, чешки и русские — сани¬
тарки из восьмого барака, где лежали туберкулез¬
ные. При виде посылок глаза их засияли от радости:
вот бы досыта накормить туберкулезных! Они на¬
чали помогать нам. Нагрузив экипаж, мы повезли
его к восьмому бараку, потом к другим. На руках
у нас осталось тысяча шестьсот больных, и кто
знает, сколько времени не будет никакого снаб¬
жения...
Над нами в голубом небе проносились бомбарди¬
ровщики и истребители, словно ласточки перед дож¬
дем. Воздушные тревоги уже никто не объявлял —
да и раныне-то сирена выла не для узниц. Эсэсовцы,
оставшиеся у ворот, напились для храбрости. А нам
некогда было думать ни о воздушном налете, ни о
той опасности, какая могла грозить нам со стороны
559
эсэсовцев. Впрочем, они занялись тем, что вывозили
из кухни остатки провианта. Мы с Аницей успели,
однако, спасти от них три мешка муки и половину
свиной туши...
Пришла Здена Недведова. «У больных нет ни
капли воды,— сказала она.— Фашисты разрушили
водопровод и оставили без воды весь лагерь». Мы
стали думать: что же делать? Где достать воду?
Я знала, что в свинарнике, по дороге к «Сименсу»,
есть колодец. Но как доставить воду сюда? В котле?
Колодец расположен недалеко, но таскать воду в
котлах — займет целую вечность... Тут на глаза
нам попалась легкая тележка. Мы ее знали слишком
хорошо: на ней вывозили трупы. Еще в бараках
похоронная команда снимала с мертвых белье, врач-
эсэсовец выбивал у них золотые зубы, потом трупы
бросали на тележку, две-три женщины хватались
за дышло, остальные толкали сзади, и «похоронная
процессия», сопровождаемая эсэсовкой с собакой,
с веселой песенкой отправлялась к крематорию.
В последние месяцы тележка с утра до вечера кур¬
сировала между лагерем и крематорием.
Теперь тележка отдыхала. Вероятно, эвакуи¬
ровали и похоронную команду. Но мертвецкая была
забита трупами, а бараки — больными.
Мы взяли тележку. Ко мне присоединилась
Доля — красноармейка, хромавшая после ранения,
Милада Новая и еще две женщины, которые от сла¬
бости едва держались на ногах, но очень хотели помо¬
гать нам. В кухне мы взяли четыре котла, поставили
их на тележку и поехали. Но у ворот мы наткнулись
на препятствие: они были заперты, с той стороны
стоял пьяный эсэсовец с автоматом. Здена стала
объяснять ему, что больным необходима вода, а в
лагере ее нет. Охранник заставил долго просить
себя, грозил автоматом, но потом все-таки
отпер.
На противоположном берегу спокойного озера
беспокойно дышал город Фюрстенберг. Над его
крышами клубился черный дым, то здесь, то там
вырывалось пламя. Вот почему так торопились эсэ¬
совцы: дорога на запад лежала через Фюрстен¬
берг!
560
Мы доковыляли до свинарника. Недалеко отсюда,
в лагере у «Сименса», кричали умирающие от жажды
мужчины-узники. Мы наполнили водой котлы, чтобы
сначала отвезти им, но эсэсовцы, стерегущие их,
даже близко нас не подпустили. Волей-неволей
пришлось нам отправиться восвояси. Мы шли, спиной
ощущая опасность — бомбардировщики над голо¬
вой были не так страшны, как вооруженные эсэ¬
совцы.
До лагеря мы добрались благополучно, но тут
увидели немецкого солдата с посылкой Международ¬
ного Красного Креста в руках, потом второго,
третьего... Мы испугались: что они делают в лагере?
Как узнали о посылках? Не хватало еще, чтоб сюда
нахлынули фашисты. Этак Красной Армии при¬
дется воевать с ними, и тогда — прощай, свобода,
которая казалась уже такой близкой! Мы были
уверены, что, если в Равенсбрюке не будет частей
вермахта, Красная Армия не станет ни бомбить,
ни обстреливать его. И меня осенила спасительная
идея: я спросила немецкого солдата, известно ли
ему, что в лагере эпидемия. Все эвакуированы,
остались только больные сыпным и брюшным
тифом, туберкулезом, дизентерией. (Это была,
кстати, правда.) Солдат испугался, крикнул осталь¬
ным, и они, побросав посылки, пустились нау¬
тек.
Отправившись во второй рейс за водой, мы уви¬
дели отступающие немецкие части. Каждый раз при
выезде из лагеря к нам придирался пьяный эсэ¬
совец. Мы попросили коменданта лагеря (в тот
день он еще появился) приказать охраннику, чтобы
он не мешал нам возить воду. Комендант, правда,
отдал приказ, но тут же «посоветовал» всем, кто
может ходить, построиться у ворот и подождать
надзирательницу, которая уведет нас. Если же она
не явится, мы должны сами идти в направ¬
лении Малхова, то есть на запад. 28 апреля не¬
сколько десятков женщин действительно построи¬
лись у ворот — но это были лишь «асоциалки»
и уголовницы. Они так вырядились, что мы с трудом
их узнали: на каждой—меховое пальто, на плечах—
норковые горжетки, чернобурки, в руках — на¬
19 г. Фучикова
561
битые чемоданы. Все это они награбили на складе
личных вещей заключенных. До Малхова было
сорок километров, да еще под бомбежкой — не
знаю, как они собирались тащить свою добычу.
Кое-кого из воровок нам удалось задержать и ото¬
брать у них награбленное. Когда последние «асо-
циалки» и воровки убрались, мы с облегчением
вздохнули.
Комендант, опасаясь заразы — или побаиваясь
нас,— уже не входил на территорию лагеря и по¬
являлся только у ворот. Мы сказали ему, что хотим
отвезти мертвых в крематорий — трупы уже начали
разлагаться. Он вполне серьезно предложил нам
выкопать за лагерем яму, похоронить в ней умер¬
ших, а на могилу поставить деревянный крест.
Сначала убил тысячи женщин — а теперь о кресте
толкует! Это нас так возмутило, что мы не ста¬
ли ничего делать. Зачем мы будем скрывать следы
преступлений фашистов? Пусть их увидит весь
мир!
Пол в мертвецкой проломился под огромной
тяжестью. Умывальни бараков были забиты тру¬
пами... А смерть продолжала косить людей...
Вечером вдруг задрожала земля, темное небо
осветилось ослепительным заревом и — еще удар,
еще зарево... Ветер донес до нас запах гари.
Я нашла Мирку и нескольких узниц в темной
комнате одного из бараков. Из общего помещения
доносился предсмертный хрип женщины — она уми¬
рала, а мы ничем не могли облегчить ее страдания.
При каждом новом взрыве легкий деревянный барак
словно подскакивал. Если сюда упадет хоть одна
бомба из тех, которые рвались неподалеку, от лагеря
ничего не останется. Просто невероятно, что в ми¬
нуты, когда жизнь висела на волоске, мы разгова¬
ривали и действовали как нормальные люди. Ко¬
гда сегодня я вспоминаю те дни, мне не верится,
что под грохот артиллерийской канонады и разрывы
бомб, когда земля ходила ходуном, мы могли спать
крепким сном. Но мы спали!
Так прошло еще два дня, которые показались
нам вечностью. Больные женщины не знали, что
мы — в центре гигантской битвы. Гул самолетов
562
стал уже привычным, а когда раздавался взрыв и
больничные койки подпрыгивали, мы успокаивали
больных, говоря, что это далеко. Ласковое слово и
немного воды — вот все лекарства, которыми мы
располагали...
Красная Армия принесла
свободу
30 апреля 1945 года на¬
чиналось чудесно. Нельзя забыть этот день. Выйдя
ранним утром из барака, я была поражена непри¬
вычной, праздничной тишиной. Словно прошедшая
ночь произвела генеральную уборку. В ясном голу¬
бом небе — ни одного самолета, не слышно было
выстрелов, дым не заслонял солнце.
Послышались шаги. Ко мне подошла латышская
коммунистка: «Поздравляю с победой! — торжест¬
венно сказала она по-русски.— Пойдем!» И мы
побежали к воротам. Они были распахнуты настежь,
в них уже не маячил пьяный эсэсовец, и никто не
грозил нам автоматом.
Мы вышли за ворота. Всюду безмолвие. Солнце
ласково грело, воздух был свеж и чист. У озе¬
ра мы остановились. На башнях Фюрстенберга раз¬
вевались большие белые полотнища. Еще вчера он
был фашистским и только теперь сдался. Но кто
ему поверит! За годы в лагере мы хорошо прочув¬
ствовали это соседство. Мы не можем быть уверены
ни в чем, пока не придет сюда Красная Армия. Фа¬
шисты способны взорвать лагерь, чтобы скрыть
следы своих чудовищных преступлений. Эти тревож¬
ные мысли не покидали нас.
И вдруг мы увидели советского солдата. Он
приехал на велосипеде с той стороны, откуда мы
меньше всего ожидали,— низкорослый, щуплый, в
поизносившемся обмундировании, весь в пыли. Крас¬
ноармеец! Вестник освобождения!
Мы бросились к нему, подбежали еще несколько
женщин; охваченные безумной радостью и счастьем,
мы начали обнимать его, целовать лицо, руки, одеж¬
ду» бормотали слова признательности. Парень едва
дышал — в порыве благодарности и любви мы его
19*
563
чуть не задушили. «Где Красная Армия?» — спра¬
шивали мы наперебой. Наконец ему удалось высво¬
бодиться из наших объятий, он сделал широкий
жест рукой, засмеялся и сказал: «Придет!» В его
ответе было столько уверенности и силы, что мы
отбросили все опасения и ясно представили себе,
как подходит к нам могучая Красная Армия...
Затем солдат деловито спросил: «Где тут фа¬
шисты?» — «Кажется, сбежали. В лагере их нет»,—
ответили мы. «Они будут нас бомбить?» — спросила
одна из женщин. «Чем?» — засмеялся солдат и,
вскочив на велосипед, уехал. Больше мы его не
видели. Даже не узнали его имени и фамилии. Такой
желанный, такой долгожданный, освободитель наш—
а никто из нас не спросил, как его зовут!
Наконец, около пяти часов вечера, в лагерь всту¬
пили советские войска: конница, артиллерия, «ка¬
тюши» (о которых мы столько слышали), танки
и пехота. Их было много, очень много, но они, не
задерживаясь, проследовали по главной улице ла¬
геря — дальше. В лагере осталось небольшое под¬
разделение.
Красноармейцы не позволили нам возить воду.
Еще в первый вечер советский офицер сказал мне:
«Вы достаточно наработались. Теперь немцы будут
работать на вас».
Итак, мы свободны! Мне бы радоваться, лико¬
вать — но весь мой восторг словно разрядился,
когда я обнимала первого советского солдата. Теперь
же мной владела единственная мысль: «Что с Юле¬
ком? Жив ли он?» Она вытеснила все другие. Словно
почувствовав мое душевное смятение, ко мне по¬
дошла Здена Недведова. Когда Здена входила в
больничный барак и, улыбаясь, произносила: «Ну,
девчата, как спалось?» — словно солнышко прогля¬
дывало из-за туч. Для каждой больной у нее нахо¬
дилось ласковое слово. Женщины всех националь¬
ностей обожали ее. Теперь она подошла ко мне
и сказала, что она уверена — Юлек жив.
— Ты что-нибудь знаешь о нем? — спросила я.
— Нет, но какое-то внутреннее чувство подска¬
зывает мне, что он жив.
564
1 мая, ранним утром, мы с Мирной вышли за
ворота. Как странно — можно свободно выходить
из лагеря, свободно возвращаться: ни эсэсовца,
ни надзирательницы! И все же мы ловили друг
друга на том, что осторожно оглядываемся на
те места, где нас еще два дня назад подстерегала
смерть.
Свободное Первое мая 1945 года! А как-то там,
дома? Советские друзья говорят, в Чехословакии
еще идут бои. Красная Армия и Чехословацкий
корпус сражаются с оккупантами на территории
нашей страны.
Берега озера были усеяны белыми маргаритками.
Как же я их раньше не замечала? Ведь не за одну
же ночь они расцвели. Мы стали рвать цветы для
больных. Вот удивятся! Вдруг мы увидели корову —
она паслась неподалеку от нас. Вот бы подоить ее
и напоить больных молоком! Это было бы хорошим
подарком к 1 Мая! Я пошла на кухню за ведром,
Мирка осталась караулить корову. Потом мы за¬
гнали ее в хлев, а там оказалось еще несколько
коров. Возле них на соломе лежал молодой человек
в полосатой тюремной одежде. Мы с Миркой пере¬
глянулись: не переодетый ли это эсэсовец?
— Что ты тут делаешь? — спросила я по-немецки.
На ломаном немецком языке он ответил, что
болен.
— Какой национальности?
— Голландец.
Голландец! Наверное, он умеет доить коров,
ведь Голландия — страна молока и масла... Я спро¬
сила, доил ли он когда-нибудь коров? Он кивнул.
Тогда я попросила показать мне, как это делается —
ведь я никогда в жизни не доила. Парень попытался
встать, но не смог — так он был слаб. Я села возле
коровы на корточки и дотронулась до вымени. Ко¬
рова беспокойно переступила ногами. Мирка по¬
хлопала ее по спине и принялась по-чешски успо¬
каивать. «Ну стой, пеструшка, стой!» Я дергала за
соски, но молоко не текло.
Голландец, увидев, что мои усилия ни к чему
не приводят, попросил подогнать корову к нему
поближе. Но он не в состоянии был даже сесть.
565
Мирка ушла за термометром, а голландец начал
меня инструктировать. Наконец из-под моих пальцев
потекла тоненькая струйка молока. Вернулась Мир¬
ка, поставила градусник голландцу. Оказалось —
очень высокая температура. Что делать? В коров¬
нике ему оставаться нельзя. Я сказала, что мы при¬
дем за ним с носилками и поместим в какой-нибудь
барак.
Он заволновался:
— Попробуйте только! Теперь я свободный че¬
ловек, а в бараке опять окажусь за проволокой,
как узник!
Мы объяснили, что лагеря уже нет, фашистов
тоже, а мы хотим, чтобы он выздоровел и смог воз¬
вратиться домой. В бараке за ним будут ухаживать,
он быстрее сможет восстановить силы. Но голландец
категорически отказался тронуться с места. Мы
поняли, что уговоры бесполезны.
Часа через два я надоила полное ведро молока.
Я очень устала, корова тоже. Когда я отошла от
нее, пеструшка поглядела на меня большими груст¬
ными глазами, как бы говоря: «Слава богу, кончи¬
лось мучение!»
Уходя, мы обещали голландцу, что не забудем
о нем — принесем еды, приведем врача.
В лагерь прибыл специальный отряд Красной
Армии во главе с врачом майором Булановым,
нам доставили медикаменты, продовольствие. Наш
лагерь преобразовали в женскую больницу, а в
бараках лагеря для молодежи устроили больницу
для мужчин. В первый же день майор Буланов
приказал капитану Хренникову восстановить элект¬
ростанцию и водокачку, а пока воду в цистернах
возили немцы из Фюрстенберга. Группу немок мо¬
билизовали чистить овощи и картофель. Майор Бу¬
ланов позаботился, чтобы больные — то есть прак¬
тически все бывшие узники — получали рацион,
необходимый для выздоровления.
— Ах, что вы тут испытали! А мы не знали ни¬
чего! — лицемерно сказала одна из немок.
Сдерживая возмущение, я ответила:
— Вы не видели, как на протяжении нескольких
лет, день за днем, в дождь и холод через Фюрстенберг
566
гнали сотни оборванных, окоченевших, еле живых
от голода женщин, которым жители вашего города
плевали в лицо? Не видели, как днем и ночью валил
дым из печей крематория, не чувствовали запаха
паленых костей и волос, который расползался по
всем окрестностям?
— Но мы ничем не могли вам помочь,— ответила
немка.
— Тогда хоть не говорите, что ничего не знали.
Именно вы, фюрстенбержцы, ловили узниц, которым
удавалось бежать из лагеря, и выдавали эсэсовцам,
которые их зверски мучили. Не говорите, что вы
ничем не могли помочь.
Немке нечем было ответить.
Мы рассказали майору Буланову о больном гол¬
ландце и проводили его до коровника. До предела
истощенный и обессиленный, голландец все же и
слышать не хотел о том, чтоб его перенесли в барак.
Товарищ Буланов решил оставить его там, пока он
сам не захочет перейти. Мы стали носить ему ле¬
карства и пищу, сменили белье. Через пару дней
он согласился перейти в барак. В конюшне мы нашли
еще нескольких больных мужчин — они вначале
тоже не хотели стронуться с места. Буланов и наши
чешские женщины-врачи проявляли ангельское
терпение. Ни одного больного ни к чему не при¬
нуждали.
Восстанавливать разрушенную электростанцию
привели немцев из Фюрстенберга. Работали они
старательно, но я им не доверяла. Своими опасе¬
ниями я поделилась с капитаном Хренниковым,
посоветовав ему соблюдать осторожность — ведь он
один среди немцев! Капитан смеялся до слез. Что
они могут ему сделать? Теперь не осмелятся. Тогда
я стала ходить за ним как тень, только бы с ним
ничего не случилось! Он не знал немецкого языка,
и я стала у него переводчицей. К вечеру в лагере
загорелся электрический свет!
Из бывшей комендатуры и с вилл нацистов при¬
несли уцелевшие радиоприемники. Мы с нетерпени¬
ем ждали новостей из Чехословакии. Там все еще
продолжались бои. От наших освободителей мы
узнали, что 2 мая советские войска взяли Берлин.
567
С минуты на минуту должна кончиться война! А ме¬
жду тем 5 мая мы услышали по радио отчаянные
призывы Праги о помощи. В смертельном ужасе мы
метались по лагерю, передавая эту весть из уст
в уста. Наши коммунистки дежурили у радиоприем¬
ников. У многих из нас в Праге остались родители,
родственники. Советские товарищи успокаивали нас,
говоря, что Красная Армия непременно придет на
помощь. Что еще могут фашисты сделать? Ведь они
практически разгромлены. Но это не могло нас уте¬
шить, когда в ушах звучал отчаянный зов Праги...
И вот настал исторический день: подписана
полная капитуляция гитлеровской Германии, конец
войне. Это было 9 мая. В тот день советские войска
подоспели на помощь Праге и окончательно добили
фашистского зверя. Теперь свободна и наша Прага!
Мы поспешили сообщить долгожданное известие
больным женщинам. Для них это было лучшим
лекарством.
Я уже упоминала, что первой заботой советских
товарищей было превратить лагерь в больницу.
Больных оказалось около трех тысяч. Теперь у
каждого была отдельная постель, чистое белье, все
получали медицинскую помощь.
Для скорейшего выздоровления надо было нала¬
дить нормальное питание и хороший уход. Нельзя
же было тяжелых больных трогать с места, хотя они и
рвались на родину. Освобожденные узницы—чешки,
русские, польки,— которые были не совсем исто¬
щены, согласились остаться в Равенсбрюке, пока
большинство не поправится.
Необходимо было вывезти трупы из бараков,
мертвецкой, сараев, крематория и предать прах
страдальцев земле. Копать братские могилы и хо¬
ронить замученных заставили немцев.
На другой день после освобождения мы, несколько
женщин, решили осмотреть окрестности Равенсбрю-
ка. Дело было под вечер. Озеро холодно блестело,
как гигантское зеркало, дорога вдоль него была
пустынной. На фоне неба торчали трубы крематория.
Мы подошли к нему. Перед нами, словно разверстая
пасть гигантского хищника, зиял вход в огромный
сарай, в котором трупы были сложены штабелями
568
почти до крыши. Мертвые женщины с открытыми
остекленевшими глазами, окоченевшие в судорогах,
со скрюченными руками и открытым ртом — быть
может, в последние минуты они звали на помощь,
быть может, выкрикивали имя ребенка, мужа или
матери...
После нескольких часов свободы наши чувства
стали возвращаться к нормальному состоянию —
и нас вдруг охватил ужас, как это мы могли жить
в таком кошмаре и не потерять человеческий облик;
и еще мы боялись, что люди, не прошедшие через
этот ад, нам не поверят — настолько все это было
невероятным...
Рядом с крематорием мы увидели газовую ка¬
меру, вернее, ее остатки. Так вот откуда шел одур¬
манивающий горьковатый запах миндаля, который
мы вдыхали, когда нас, работавших у «Сименса»,
гнали мимо крематория! Тогда мы не знали, где эта
газовая камера, для которой тюремщики ежедневно
отбирали жертвы, а оказывается, мы проходили
всего лишь в нескольких метрах от нее. Нас пора¬
зила ее примитивность. Это был небольшой дощатый
сарай с двумя отделениями. В меньшем еще лежали
баллоны с наклейками: «Внимание! Опасно для
жизни!» Этот яд через небольшое отверстие нацисты
в противогазах нагнетали в соседнее отделение.
Здесь уже даже не старались обмануть заключенных,
будто это просто баня с душами, как это сперва
делалось в Освенциме. Переступив порог, узницы
сразу догадывались, куда они попали...
В камере на полу, почерневшем от тысяч босых
ног и крови, валялась бледно-голубая кружка...
Из чьих рук она выпала? Была ли это русская, фран¬
цуженка, полька или сербка? Кружка не могла
рассказать, чья рука сжимала ее в предсмертных
судорогах... Перед моими глазами встала картина,
которую мы видели, возвращаясь с работы. Нам
пришлось задержаться перед воротами лагеря и
пропустить выезжавшую грузовую машину. В кузове
стояли, сидели, лежали женщины разных нацио¬
нальностей. Были они босы, одеты в тюремные
лохмотья, а то и просто в нижних рубашках.
У одних текли слезы, другие стояли с отсутству¬
569
ющим взором. И все словно онемели. Их везли на
смерть...
Мы вошли в крематорий. На его дверях — пре¬
достерегающая надпись: «Не входить! Опасные ин¬
фекции!» Три печи, всегда пылавшие здесь, не успели
закончить свое дело. Из их зева смотрели на нас
останки тех, кто не успел сгореть. У печей валялись
огромные кочерги, позади них — две высокие кучи
серебристого пепла. Сколько тысяч жизней должны
были поглотить печи, чтобы выросли эти горы боли,
горя и отчаяния, мечтаний о простом человеческом
счастье!
Мы невольно ступали на цыпочках...
Советские освободители принесли с собой газеты
«Правда» и «Известия». Я так и набросилась на них.
Газеты! Настоящие газеты, впервые за три года!
Конечно же, они заинтересуют и других женщин
в лагере — Мирку, Здену Недведову, Веру Фиа-
лову, Ину, Миладу Новую. С завода «Сименс» я
принесла пишущую машинку и начала переводить
на чешский язык наиболее важные сообщения. Из
газет мы узнали, что в Сан-Франциско заседает
вновь созданная Организация Объединенных Наций.
Над переводами из газет я работала обычно во
второй половине дня, а утром присматривала на кухне
за немками из Фюрстенберга, чистившими картошку
и овощи. Сколько раз мы просили советских друзей,
чтобы немцев, работавших у нас, хотя бы один день
покормили тем, чем их соплеменники кормили нас
много лет подряд. Но советские люди отвечали:
не все немцы — фашисты, и если они работают, то
имеют право на нормальное питание.
По мере того как больные поправлялись, все
чаще раздавалось в лагере: домой, домой! Осущес¬
твить это было не так-то просто: железные дороги
разрушены, поезда не ходили. Несколько чехов из
мужского лагеря двинулись на родину пешком, обе¬
щав прислать за нами грузовики.
К воротам лагеря иногда подъезжали частные
автомобили из Чехословакии: мужья искали своих
жен, но чаще всего не находили.
570
На одной из грузовых машин, присланных из
Чехословакии, вместе с другими женщинами уехала
товарищ Запотоцкая, а на следующий день за ней
приехал муж. Антонин Запотоцкий был молчалив,
до неузнаваемости истощен и измучен — шесть лет
пробыл в концентрационном лагере Заксенхаузея-
Ораниенбург. Вместе с другими узниками фашисты
погнали его по дороге смерти. Оставляя за собой
трупы, колонна допделась до Шверина, западнее
Равенсбрюка, и здесь их освободила Красная Армия.
Советские военные власти хотели немедленно от¬
править Запотоцкого в Чехословакию, но разве
он мог покинуть товарищей по заключению, избрав¬
ших его руководителем. Увезти же всех сразу не
было возможности. Но узники Заксенхаузена сами
решили послать товарища Запотоцкого в Чехосло¬
вакию, с тем чтобы он организовал их эвакуацию
из Германии. А пока заботу о бывших узниках взяла
на себя Красная Армия. По дороге домой Запотоцкий
заехал в Равенсбрюк, где три года находилась его
жена, но не застал ее. Едва приехав в Прагу, он
развернул такую энергичную деятельность, что уже
на следующий день пражские рабочие отправили
в Германию за бывшими узниками тридцать грузовых
автомашин.
Мы, чешки, оставались в лагере до конца мая
1945 года. К тому времени большинство узниц бла¬
годаря исключительной заботе советских врачей
и самоотверженному уходу своих подруг поправи¬
лись, и их уже можно было транспортировать. 28 мая
рабочие Красного Летова прислали машины, на
которых приехали за нами несколько бывших за¬
ключенных — они рассказали, с каким ликованием
встречала наша родина Красную Армию, как из
Германии возвращаются чехи, угнанные на работы,
узники, освобожденные из тюрем и концлагерей.
С жадностью прислушивалась я к этим рассказам,
и во мне росла надежда, что Юлек жив. Если ему
удалось бежать из тюрьмы смертников Плётцензее,
он наверняка жив!
29 мая мы попрощались с советскими освободи¬
телями, поклонились праху наших подруг, сели в гру¬
зовики и покинули Равенсбрюк. Что-то ждет нас дома?
571
Мы ехали два дня — мимо толп беженцев, мимо
развалин, в которых все еще копошились немцы,
отыскивая тела своих близких. Удручающие кар¬
тины разгрома и бед!
Наконец — граница! Машины остановились. Мы
вышли. Мы стояли на родной земле. Я опустилась
на колени, я целовала эту землю, эту траву, эти
камни. Сердце мое неистово билось. Я думала о
Юлеке.
30 мая мы приехали в Прагу — цветущую и кро¬
воточащую — в последние свои минуты фашисты
успели нанести ей глубокие раны...
Я не знала, что в Праге уже состоялся вечер
памяти писателей и журналистов, погибших в борьбе
против нацизма, и что среди многих имен заму¬
ченных борцов было названо имя Юлиуса Фу¬
чика.
Переночевала я в ночлежном доме на Подоле, а
рано утром отправилась на сборный пункт — ждать
Юлека. Из Германии все время приезжали бывшие
узники. Долгие часы выстаивала я там. Я ждала
день, два, неделю...
Его не было.
Я поехала в Пльзень, к Либе. Поезда ходили
очень редко, я приехала ночью. На мои звонки
долго не отвечали. Наконец на втором этаже отвори¬
лось окно, и мужской голос спросил:
— Кто там?
— Я, Густа.
Это был зять. Он увел меня наверх и попросил
до утра не тревожить Либу: у нее очень больное
сердце. Это он намекал, чтоб я не говорила с Либой
о Юлеке...
Утром, когда зять и обе девочки ушли, мы оста¬
лись с Либой одни.
— Что с Юлеком?
Либа расплакалась. Это были слезы глубокого,
но уже не такого острого горя. Мое горе только
начиналось...
— Два года я живу в мучительном ожидании! —
проговорила я.
Либа подошла к книжному шкафу, вынула кон¬
верт и подала мне. Машинально я открыла его.
572
У меня остановилось сердце: это было свидетельство
о смерти Юлека.
Меня вдруг охватило то же странное чувство,
что и в гестапо, во дворце Печека: словно это не я,
словно кто-то другой смотрит трагедию на сцене.
И будто то, что написано в свидетельстве — «умер
8 сентября 1943 года в 4 часа 55 минут»,— и то, что
говорит Либа, не имеет ко мне никакого отношения.
Голос Либы доносится откуда-то издалека, и то, что
она говорит, меня не касается. Странное, похожее
на обморок состояние. Чтобы Юлек, которого я все
время вижу таким, каким он был при последнем
нашем свидании,— чтобы Юлек был мертв? Чтобы
не было Юлека, который тогда, в длинном коридоре
дворца Печека, за спиной гестаповца поглаживал
бороду и весело щурил глаза, радуясь победе Крас¬
ной Армии под Сталинградом, Юлека, сжимавшего
кулак в знак того, что мы победим, в знак того, что
я должна быть твердой?
Кто выправил свидетельство о смерти? Бюро
регистраций в Шарлоттенбурге-Берлин? Но ведь
Юлек сидел в Плётцензее! И адрес неверен. Мы
жили в Праге XIX, а здесь написано: «Прага XVII».
Тут какая-то ошибка!
— Нет,— сказала я,— не верю, Либа, не верю!
Возвращаются столько пропавших без вести, приго¬
воренных к смерти! Ты сама сказала, что Плётцензее
бомбили в сентябре 1943 года. Я об этом тоже слы¬
шала. Говорили, что кому-то удалось бежать. По¬
чему же среди них не мог быть и Юлек?
Либа молчала.
Я послала в «Руде право» объявление, которое
опубликовали 9 июня 1945 года под рубрикой
«Кто может сообщить». Я писала: «Юлиус Фучик,
писатель и редактор «Творбы» из Праги, был за¬
ключен в Панкрац, затем перевезен в Баутцен, а
позже — в Плётцензее, в Берлине, и 8.IX.1943 г.
казнен. Кто знает какие-либо подробности о нем,
просим сообщить». И я указала адрес Либы.
Тогда по пражским улицам ходили много борода¬
тых мужчин. Не знаю — была ли это мода или не
хватало лезвий для бритья. Ко всем этим бородачам
меня притягивало словно магнитом. Я подходила
673
к десяткам мужчин, с волнением всматриваясь в их
лица — нет, это были чужие лица...
Товарищи подыскали мне квартиру в доме, где
мы жили раньше. Сначала я не решалась войти
в дом — ведь когда-то здесь звучал голос Юлека,
его веселый смех... Наконец я пересилила себя.
В чужой квартире с темной дубовой мебелью на
меня повеяло холодом. Я чувствовала себя совсем
потерянной.
Однажды под вечер кто-то позвонил у моей двери.
Пришел старый редактор «Руде право», товарищ
Богоуш Новотный. Мы говорили о Юлеке и других
редакторах «Руде право» — Эдо Урксе, Франтишеке
Кржижеке, Вацлаве Кржене, Яне Крейчи, Курте
Конраде, Яне Шверме, Братиславе Шантрохе, Ста¬
ниславе Брунцлике, Йожке Ябурковой. Все по¬
гибли. Такие молодые, такие талантливые. Какой
удар для партии, для всех нас! Я прервала Новот¬
ного:
— Как ты можешь утверждать, что все они
мертвы! Какие у тебя доказательства? И вообще,
не говори мне этого!
Богоуш посмотрел на меня долгим взглядом:
— Не внушай себе, что Юла жив. Он мертв. Это
факт, с которым тебе рано или поздно придется сми¬
риться, как бы больно тебе ни было.
Я рассердилась на него...
Я пошла прописаться, но никто на свете не за¬
ставил бы меня в графе «семейное положение» на¬
писать: «Вдова». Это значило бы, что я поверила в
смерть Юлека. И я написала: «Замужняя». Ме¬
ня спросили о месте жительства мужа. Но что я
могла сообщить? Записали: «Местонахождение неиз¬
вестно».
«Репортаж с петлей на
шее»
Вскоре после того, как
я поместила в «Руде право» объявление, в Пльзень
пришло письмо. Вот оно:
574
«Прага, 12 июня 1945 г.
Глубокоуважаемая пани,
в ответ на Ваше объявление, опубликованное
в «Руде право» 9-го сего месяца, позволю себе
послать Вам копию моего свидетельства о Вашем
супруге г-не Юлиусе Фучике, которое я одновре¬
менно направляю в Центральный Комитет Ком¬
мунистической партии Чехословакии.
Я много думал, прежде чем написать Вам,
ибо хорошо сознавал, что мое сообщение вызовет
у Вас горестные воспоминания и оживит кош¬
мары, которые Вы переживали в Панкраце,
догадываясь о том, как проходит следствие по
делу Вашего супруга. Но я решил, что правильнее
будет, если Вы узнаете о свидетельстве, которое
я написал по просьбе г-на директора школы
И. Пешека, бывшего политического заключенного,
который находился в Панкраце в одной камере
с Вашим супругом. К сожалению, г-н Пешек,
здоровье которого было подорвано в тюрьмах,
на днях, вскоре после того как его привезли
на родину, умер. Настоящим письмом я выполняю
данное ему обещание.
Уважаемая пани, я не забываю, что директор
Пешек, которого Фучик называл «папашей», питал
к Юльче отеческую любовь, постоянно о нем
вспоминал и каждый вечер напевал его любимую
песню. Г-н Пешек и мне внушил искреннее ува¬
жение к Юлиусу — стойкому и мужественному
человеку, активному пропагандисту идей социа¬
лизма и коммунизма. Сожалею, что никогда не
видел этого великого человека.
Основываясь на рассказах «папаши» Пешека,
я бы мог поведать о Юльче значительно боль¬
ше, чем позволяют рамки данного письма. По¬
этому позволю себе, уважаемая пани, от своего
имени и от имени моей супруги пригласить
Вас к нам в любое время, когда Вы будете в
Праге.
А пока разрешите пожелать Вам хорошего
здоровья, а также душевного равновесия и прими¬
рения с судьбой. Верьте, она будет служить тем,
675
кто чувствует обязанность следовать заветам
Юлиуса Фучика.
Честь труду!
Инж. Владимир Казда
Прага XII, площадь Лобковица, № 1».
К письму была приложена копия свидетельства
инженера Казды.
СВИДЕТЕЛЬСТВО
О ЮЛИУСЕ ФУЧИКЕ,
РЕДАКТОРЕ «РУДЕ ПРАВО»
Прага, 11 июня 1945 г.
Нижеподписавшийся инж. Владимир Казда, про¬
живающий в Праге XII, площадь Лобковица, № 1,
бывший чехословацкий политический заключенный,
дает следующие свидетельские показания о г-не Юл.
Фучике, редакторе «Руде право», на основе бесед,
которые он, Казда, имел с недавно умершим бывшим
политическим узником г-ном И. Пешеком, директором
школы и старостой Чешской учительской общины
в Праге.
Весной 1944 г. в нацистской Панкрацкой тюрьме
я попал в камеру № 248, во втором коридоре отде¬
ления «Ц», где познакомился с директором школы
И. Пешеком. Мы быстро подружились, и я узнал, что
Пешек долгое время сидел в камере (№ 267/П/Б)
с Юлиусом Фучиком. Они стали близкими друзьями,
и Юльча — так Пешек всегда называл Фучика —
стал звать Пешека «папашей». Не проходило дня,
чтобы «папаша» не рассказывал мне о Юльче, а
позже он попросил меня, чтобы я в случае его смерти
передал данное свидетельство в соответствующие
организации.
Вот суть его рассказов:
Однажды к ним в камеру бросили страшно из¬
битого человека, вернее, останки человека. Это был
Юльча Фучик. Казалось, он не проживет и дня:
все тело его было синим и представляло собой сплош¬
ной кровоподтек, лежать он мог только, на животе,
576
говорить не мог и только хрипел, когда набирал
в легкие воздух. Непостижимо, как человека в таком
состоянии могли швырнуть в камеру, где единствен¬
ным лечением была забота товарищей по заклю¬
чению, которые обкладывали его мокрыми тряп¬
ками, изорвав для этого свое белье. Тюремный врач
(кажется, д-р Навара) сомневался в возможности
спасти истерзанного Юлиуса. Комиссары из дворца
Печека не разрешили перевезти его в тюремную
больницу, заявив: «Если он околеет, пусть околевает
в камере».
Наперекор всему Фучик выжил. Вместе с другим
заключенным (к сожалению, не знаю его имени)
«папаша» непрестанно менял на его теле мокрые
тряпки. При следующем врачебном осмотре Фучику
вновь было отказано в перевозке в больницу. На
третий день принесли носилки. Он сам и его това¬
рищи думали, что его отнесут в больницу, но унесли
его в кабинет на первом этаже, где двое гестаповцев
учинили ему новый допрос, несмотря на то что Фучик
часто терял сознание. После бесчеловечного допроса
его опять принесли в камеру.
Прошло несколько дней, в течение которых Юльчу
оставляли в покое, и он понемногу начал приходить
в себя. Каждый час сближал узников. Третьим за¬
ключенным был одно время молодой поляк-парашю¬
тист, который так и не назвал своего имени и был
отправлен в Польшу. Его сменил пятнадцатилетний
мальчик Мирек, впоследствии расстрелянный вместе
с родителями.
Пешек хорошо знал биографию Фучика от сту¬
денческих лет до работы в газете «Руде право»,
знал о его путешествиях в Советский Союз. Пешеку
было известно и о прекрасном чувстве Юлиуса к
госпоже Фучиковой. Юлиус Фучик не только пол¬
ностью завоевал дружбу товарищей по заключе¬
нию, но и приобрел благосклонность некоторых не¬
мецких надзирателей: иногда, пользуясь удобным
случаем, они спрашивали мнение Фучика о поли¬
тических событиях, информацию о которых сами
же ему и приносили. Юлиус Фучик всегда пред¬
ставал перед ними как бескомпромиссный комму¬
нист, убежденный в победе идей марксизма-ленинизма.
677
Однако это уважение к Юлиусу как к мужествен¬
ному и принципиальному человеку не осталось, как
полагал Пешек, без последствий — в камеру под
видом заключенного подсадили немецкого шпиона.
Фучик и «папаша», правда, в первый же день разоб¬
лачили его и повели себя соответствующим образом.
Но когда пришел один из немецких надзирателей,
чтобы у приоткрытой двери поговорить с Фучиком
о «сложившейся ситуации», Юлиус никак не мог
предупредить его, а шпион, вероятно, подтвердил
комиссару, что некоторые тюремные надзиратели
проявляют излишний интерес к Юлиусу. Вскоре
после этого Фучика отправили в Германию, а шпиона
убрали из камеры.
Допросы Фучика в гестапо «папаша» Пешек
называл «холодным и горячим душем»: Фучика то
зверски избивали, то пытались склонить к призна¬
нию «приличным» обхождением. Однажды комиссар
даже повез его в машине на прогулку по Градчанам,
показывая ему красоту весенней Праги и свободных,
то есть «более умных», людей, которые не рискуют
своей свободой ради политических убеждений. Ни
«ласковое обхождение», ни соблазнительные обе¬
щания не оказали никакого воздействия, и Фучика
снова подвергли жестоким истязаниям. В то время
он с горечью говорил о некоторых интеллигентах,
которые теряют мужество под пытками гестаповцев
и дают такие показания, которые обрекают на гибель
других людей. О стойкости Фучика во время след¬
ствия говорит как множество самих допросов, так
и то обстоятельство, что своей твердостью он рас¬
положил к себе даже ведшего следствие комисса¬
ра — наедине с Фучиком тот начал обходиться
с ним по-человечески и даже выказывал ему свое
уважение.
По словам Пешека, Фучик говорил о некоем Кле-
цане и надзирателе-немце Колинском. Клецана —
насколько я помню — он осуждал за его поведение
на допросах, Колинскому Фучик передавал на хра¬
нение свои записки, которые тайно делал в камере.
По мнению Пешека, это были политические сообра¬
жения и заметки, касающиеся обстоятельств дела,
обстановки в тюрьме и, возможно, его завещание
578
коммунистической партии. Фучик безусловно знал
свое положение как кандидата в смертники. «Папаша»
Пешек несколько раз просил, чтобы я в случае его
смерти заявил в соответствующих местах об этих
записях и постарался разыскать их. Главным об¬
разом для того, чтобы были предприняты меры к
розыску Колинского и рукописи Фучика.
По характеристике, которую я слышал от дирек¬
тора школы Пешека, Фучик был человеком, которого
можно назвать «красивый человек».
Инж. Владимир Казда».
Итак, «папаши» Пешека, посылавшего мне через
Юлека в «четырехсотку» свои приветы, уже нет в
живых! Я никогда его не видела, но прониклась
к нему глубокой симпатией, потому что Юлек рас¬
сказывал мне, как заботился о нем «папаша». Это
он, «папаша» Пешек, послал мне через Юлека ку¬
сочек сахару в день моего рождения... Он дожил
до освобождения — и умер. Родные могли по край¬
ней мере похоронить его. А Юлек?
Инженер Казда сообщает, что Юлек в Панкраце
тайно писал. И я вспомнила, как однажды в «че¬
тырехсотке» Юлек сказал мне: «Густина, я пишу
в тюрьме».— «Кто выносит?» — «Один немец-над¬
зиратель.» — «Будь осторожен!» — «Он надеж¬
ный.»
Больше я ничего не знала.
Я решила немедленно разыскать Колинского и
обратилась за помощью к товарищам из органов
госбезопасности. Поехала я и в тюрьму Панкрац —
по той же дороге, по которой два с половиной года
назад нас возил тюремный автобус. Теперь я —
свободно! — сидела в трамвае, смотрела — свобод¬
но! — в окно, вокруг были люди, они громко раз¬
говаривали, и я вдруг поймала себя на том, что
с опаской оглядываюсь — не услышит ли эсэсо¬
вец?
Часто и долго еще преследовали меня зловещие
призраки...
В здании тюрьмы я так волновалась, что мне все
время приходилось повторять про себя: ты свободна,
гестапо нет больше! Когда я назвала имя Колин-
679
ского, чешский дежурный подозрительно посмотрел
на меня: «Это вы о том, который сбежал к немцам?» —
«Этого я не знаю, но он был немец»,— объясни¬
ла я.
В Панкраце было два Колинских, сказал дежур¬
ный. Одного из них отправили в Терезин еще во
время оккупации, но он точно не знает, какого.
Я поехала в тюрьму на Карловой площади. И тоже
безрезультатно.
Товарищ Гаша сообщил мне, что слышал, будто
какая-то женщина хранит для меня завещание Юле¬
ка. Разве Юлек писал завещание? Это какая-то мис¬
тика, успокаивала я себя, тем более что Гаша не
мог назвать ни имени, ни адреса женщины. Но
откуда он это знает? От шурина. Я тут же позвонила
шурину. Это правда, сказал тот, но тоже не мог
назвать имя женщины. Кто же ему сказал? Забыл!
Столько событий после освобождения! Подумав ми¬
нуту, он как будто припомнил, что сказать ему о
завещании мог некий Отакар Вюнш, но его сейчас
нет в Праге.
Ко мне пришел молодой товарищ — Ярослав По¬
корный, арестованный летом 1942 года. Его тогда
несколько раз привозили в «четырехсотку», и я по
его просьбе передавала двум узницам, что говорить
на допросе. Теперь Покорный рассказал, что в конц¬
лагере встречал парня, тоже приговоренного к смерти
и сидевшего в Плётцензее. Потом ему заменили казнь
десятью годами заключения и отправили в кон¬
центрационный лагерь. Этот парень был в одной
камере с Фучиком до того самого рокового утра,
когда за Юлеком пришли два стражника и увели
на казнь.
— Не верю! — воскликнула я, выслушав По¬
корного.— Кто этот парень, как его зовут?
— Малый был серьезный,— ответил Ярослав.
— Но ты хоть знаешь его имя?
— Конечно, знаю... О черт! Как же его звать?
Ведь я каждый день встречался с ним, он часто
рассказывал мне о Юле... Обязательно вспомню!
Я напишу своему товарищу в Пльзень! Это теперь
частенько со мной случается — не могу вспомнить
даже имя близкого друга!
680
Наконец Ярослав вспомнил имя пльзенского
приятеля. Я попросила его тут же написать пись¬
мо.
Тем временем я неутомимо продолжала поиски
Колинского. Наконец товарищи из госбезопасности
сообщили, что Колинский сейчас в городе Колине.
Это всего в шестидесяти километрах от Праги, но
как туда попасть? Поезда ходили нерегулярно, всюду
еще царил хаос. На улицах Праги мостовые были
разбиты, кое-где сохранились остатки баррикад —
свидетели недавних боев с немецкими фашистами.
Товарищи из госбезопасности вызвались сами от¬
везти меня в Колин.
На другой день мне позвонили домой и попроси¬
ли срочно явиться в секретариат «Руде право» —
важное дело. «Юлек вернулся!» — мелькнула
мысль.
Когда я примчалась в редакцию, меня пригла¬
сили к главному редактору товарищу Барешу. В его
кабинете сидели четверо: сам Бареш, двое из госбе¬
зопасности и незнакомый мне человек. Когда я
вошла, незнакомец встал, улыбнулся:
— Я — Колинский.
— Пан Колинский! Как я вас ищу!
— А я разыскиваю вас.
Я посмотрела на него. Немец — а как хорошо
говорит по-чешски! Ведь Юлек тогда шепнул мне,
что его записки выносил немец. Правда, имени он не
называл.
Темные волосы, продолговатое лицо. Ему, ве¬
роятно, не было еще и сорока.
На столике лежали какие-то бумажки.
— Вы что-нибудь принесли?
Он подал мне два листка. Я взяла один. Это
было последнее письмо Эдо Уркса к жене, написан¬
ное перед самой отправкой в концентрационный
лагерь Маутхаузен.
— Писал тайно в камере,— объяснил Колин¬
ский.
На листке стояла дата: «31 марта 1942 г.» Че¬
рез двадцать дней после этого товарища Уркса каз¬
нили.
Второй листок — тоже письмо. Его написал 31
681
марта 1942 года товарищ Вацлав Синкуле. Он погиб
в Маутхаузене в тот же день, что и Урке. Оба —
друзья Юлека по редакции «Руде право» — были
арестованы в феврале 1941 года.
Письма вынес из нацистского застенка и спрятал
надзиратель Колинский. Только теперь, через три
с лишним года, они увидели свет. Мои руки дрожали.
Товарищу Урксу было всего 39 лет, а Синкуле — 37,
когда фашисты казнили их.
Колинский осторожно вынул из нагрудного кар¬
мана бумажник, извлек из него несколько узких
пожелтевших листков и подал мне. Я посмотрела —
и узнала мелкий почерк Юлека. Руки мои задрожали
еще сильнее, я расплакалась. Я не могла читать.
Мгновенно пролетели передо мной кошмарные кар¬
тины той ночи, когда нас арестовали... И опять
я видела Юлека, измученного, окровавленного,—
как он силится улыбнуться и поднимает сжатый ку¬
лак...
Товарищи посоветовали мне уйти — они сами
разберутся с Колинским. Но я не ушла. Я читала
листки и, не улавливая смысла, снова перечиты¬
вала.
«...По всему было видно, что он не такой, как
все. Хотя трудно было сказать — почему...» Я ни¬
чего не понимала. Потом вдруг наткнулась на имя:
Колинский. «Адольф Колинский, надзиратель из
Моравии, чех из старой чешской семьи, выдал се¬
бя за немца, чтобы попасть в надзиратели чеш¬
ской тюрьмы на Карловом Градце, а потом в Панк¬
раце!»
Я осторожно переворачивала листок за листком.
Колинский принес лишь несколько страничек, на
которых Юлек писал о нем. Вдруг я обратила вни¬
мание, что листки пронумерованы — 136, 137, 138,
139, 140, 141. Значит, это и есть то, о чем говорил
Юлек: «Густина, я пишу в тюрьме». Но я и подумать
не могла, что он написал так много...
— Где же остальные странички? — спросила я у
Колинского.
— Их еще надо отыскать. Часть их — в Иг-
лаве, кое-что — в Гумпольце.
— Когда вы их привезете?
582
— Если удастся, через неделю.
Этот срок показался мне долгим, как вечность.
Я не могла столько ждать, я хотела поехать с ним.
Но товарищи успокоили меня, посоветовали остаться
в Праге — рукопись я наверняка получу. Товарищ
Тума прошептал:
— Не беспокойся, он привезет, ведь это спасло
ему жизнь. А то он числится в списке военных
преступников.
Колинскому выдали удостоверение, с которым
он мог ехать в поезде, не опасаясь неприятностей,
если бы кто-либо признал в нем бывшего гестапов¬
ского надзирателя. Но он и не боялся — узники
знали его как человека, который много и бескорыстно
помогал им.
Та неделя была богата событиями. Я разыскала
Отакара Вюнша. Но он не знал адреса той женщины,
у которой хранится завещание Юлиуса. Однажды
вечером, в начале июля, возвратившись домой, я
нашла в почтовом ящике записку: «Фамилия той
пани, у которой завещание Юлы, Скоржепова; про¬
живает у «Звезды» в Бржевнове, на Окраине, дом
№ 8. Каждую среду бывает на Славянском острове.
Можем вместе пойти на Остров, чтобы тебе не ехать
к Белой Горе. Это очень далеко».
Далеко! Да я поехала бы туда хоть сейчас, но
было поздно, и я постеснялась беспокоить Скорже-
пову.
Ночью я несколько раз вставала, зажигала свет
и смотрела на часы. Мне казалось, прошло уже
много времени. Но маленькая стрелка дотащилась
только до цифры 2. Пани Скоржепова... Кто она?
Как к ней попало завещание Юлека? Неужели Юлек
действительно не вернется? Ведь все еще приезжают
освобожденные узники, о которых долго ничего не
было известно.
Забрезжил рассвет, запели птицы — предвест¬
ники нового дня. Вот так же и в Панкраце за окном
камеры каждый день радостно выводил трели чер¬
ный дрозд. Когда мы жили с Юлеком в Хотимерже,
мы часто слушали дрозда, который высвистывал
первые такты «Флорентийского марша» Фучика.
Сколько же времени прошло с тех пор? Пять лет!
583
Я задремала. Мне приснился Юлек. Мы шли
друг к другу по перрону и беспечно смеялись. Вдруг
за его спиной появились два эсэсовца. Я хотела
крикнуть, но не могла издать ни звука. Я бросилась
к нему, но его уже схватили и поволокли прочь...
Я проснулась в поту, не соображая, где я. За окном
ярко светило солнце. Вдруг я вспомнила: Юлека
нет. А мне нужно ехать к пани Скоржеповой на
Белую Гору.
И вот я уже звоню у калитки небольшого домика.
Вышла еще совсем молодая, опрятно одетая, очень
милая женщина. Я назвала свою фамилию и сказала,
что пришла за завещанием мужа. Она провела меня
в дом. Выдвинула ящик, достала продолговатую
жестяную коробку, вынула аккуратно сложенные
листки и подала их мне. Я быстро пробежала гла¬
зами строчки. Конечно же, это почерк Юлека! Меня
охватила дрожь. Сердце билось где-то в горле. Я
бережно положила листки в сумочку.
— Как они попали к вам, пани Скорже-
пова?
Оказывается, эти листки прислал ей муж, кото¬
рый тоже сидел в тюрьме Панкрац и работал кори¬
дорным, когда там был Юлек. Муж пересылал ей
письма многих узников. Приносил их чешский ох¬
ранник Ярослав Гора. Эти листки муж прислал ей
весной 1943 года.
— Где же ваш муж? — спросила я.
— Казнен в сорок четвертом году.
Рукопись Юлека Скоржепова прятала в погребе
под картошкой. Она показала мне и письмо мужа,
присланное через Гору вместе с рукописью Юлека.
Он писал: «Моя дорогая, не одних нас постигла
такая тяжкая судьба. Приведу тебе лишь один из
примеров — мой хороший друг, писатель Юлиус
Фучик... Посылаю тебе часть его записок, которые
он обращает к жене и в которых содержится его за¬
вещание. Прошу тебя — прочитай эти листочки и
спрячь самым тщательным образом — они очень
ценны».
Я вышла. Было прекрасное летнее утро. Я села
в поле на меже и еще раз просмотрела листки, испи¬
санные Юлеком. В левом углу стояли порядко¬
584
вые номера, а в правом — буква «Р», как и на
тех листочках, которые показывал мне Колин¬
ский...
В начале июля 1945 года Колинский привез 158
пронумерованных листков Юлека. На первом был
заголовок:
РЕПОРТАЖ С ПЕТЛЕЙ НА ШЕЕ
— jef —
Написано в тюрьме гестапо в Панкраце
весной 1943 года
С семью листками, полученными от Скоржеповой,
рукопись все же была неполной: недоставало девя¬
носто первой странички. Я проводила усиленные по¬
иски, но они были тщетны. Между тем «Репор¬
таж с петлей на шее» был подготовлен к печати.
Первое издание вышло в октябре 1945 года — без
утерянной странички. Так же вышло и второе из¬
дание.
Весной 1946 года я выступала с воспоминаниями
о Юлеке на собрании молодежи в пражском районе
Голешовице. После собрания ко мне подошла де¬
вочка лет пятнадцати:
— Товарищ Фучикова, мне стыдно!
— За что? — удивленно спросила я.
И девочка рассказала мне, что весной 1945 года
она пришла к своим знакомым в Гумпольце, За¬
водским, которые во время оккупации хранили за¬
писки Фучика. Она зашла в тот момент, когда ру¬
копись вынули из тайника и разложили на столе.
Девочка взяла несколько листков и начала читать.
Тут ее позвали домой, и она не успела дочитать один
листок. Так как содержание очень заинтересовало
ее, она взяла листок с собой, вложив его в книгу,
которую кому-то потом отдала. Позднее она вспом¬
нила о листочке, но, кому отдала книгу, забыла.
Только теперь ей возвратили книгу — и листок
в ней сохранился; она мне его принесла, и ей стыд¬
но...
Это и была давно разыскиваемая страница руко¬
писи Юлека. А я уже решила, что она потеря¬
585
на навсегда... Третье и последующие издания «Ре¬
портажа с петлей на шее» вышли в полном объ¬
еме.
Свидетельство
РАССКАЗ КОЛИНСКОГО
О ТОМ, КАК ЮЛИУС ФУЧИК ПИСАЛ
«РЕПОРТАЖ С ПЕТЛЕЙ НА ШЕЕ»
«Пан Фучик долго не доверял мне. Я давно
предлагал ему бумагу и карандаш, но он хотел
прежде основательно проверить меня. И вот однажды
он сказал: «Колинский, будем писать. От вас одного
зависит, чтобы это никому не попало в руки. Вы
знаете, что мне уже нечего терять — веревка мне
обеспечена».
Я ответил: «Не бойтесь, об этом никто не узна¬
ет».
Приходя на службу, я, улучив минуту, приносил
ему в камеру несколько листков бумаги и карандаш.
Все это он прятал в сенник. Закончив обход, что
занимало не менее двадцати минут, я останавли¬
вался у камеры 267, в которой сидел Фучик, стучал
в дверь и тихо говорил: «Продолжайте!» Это был
сигнал, что можно писать. Пока он писал, я проха¬
живался около его камеры и сторожил. Когда меня
вызывали куда-нибудь, я стучал в дверь два раза,
и пан Фучик все немедленно прятал. Ему часто
приходилось прерывать работу. Писал он только
в мое дежурство. Иногда напишет листка два и
постучит в дверь камеры — значит, настроения нет.
А то — обычно по воскресеньям, когда в тюрьме
бывало немного спокойнее,— он исписывал и по
семь листков сразу. Тогда он стучал в дверь, чтобы
я заточил ему карандаш. Случалось и так, что Фучик
вообще не мог писать,— слишком тяжело пере¬
живал, узнав о гибели кого-нибудь из его товари¬
щей.
Когда он кончал писать, то стучал в дверь и
отдавал мне исписанные листки. Карандаш тоже
всегда возвращал. В тюрьме я прятал листки в
586
уборной за бачком. Во время дежурства я никогда
при себе ничего не держал: ни писем, которые через
меня пересылали некоторые заключенные своим род¬
ным, ни каких-либо иных рукописных материа¬
лов.
Вечером, уходя со службы, я прятал листки
под подкладку портфеля — на случай проверки.
Портфель я всегда предъявлял открытым, и никто
ни о чем не догадывался. Несколько раз пан Фучик
передавал листки охраннику Ярославу Горе.
Часть рукописи я некоторое время прятал у
свояченицы. Позже, когда я познакомился с
Иржиной Заводской, передавал листки Фучика ей,
она увозила их в Гумпольц к своим родителям, и те
хранили их».
Снова и снова я просматривала рукопись. Стран¬
но, что каждый листок «Репортажа» Юлек обозначал
буквой «Р». Не писал ли он еще чего-нибудь?
Встретившись с Колинским, я спросила его об
этом. Он ответил, что Юлек действительно писал
что-то еще.
— А где это?
— У Шпрингла.
Я немедленно позвонила товарищу Шпринглу.
Тот ответил, что отдал мне все, что имел. Дей¬
ствительно, я получила от него пять тетрадей, ко¬
торые ему удалось спасти, когда фашисты уничто¬
жали нашу библиотеку. Но я имела в виду не их, а
то, что Юлек писал в тюрьме! Подумав, Шпрингл
вспомнил:
— Наверное, это в тех конвертах, которые при¬
нес мне Колинский во время оккупации. Я совсем
забыл про них. Они спрятаны у моего брата.
Через несколько дней я держала в руке восемь
листков. Каждый из них в правом углу был обо¬
значен буквой «Л». На первом листке отрывок из
стихотворения Ф. Кс. Шальды:
Мои плоды из тех, что долго не созревают,
из тех, что поднимаются из черных подземных вод,
когда на горах уже лежит первый снег,
и наливаются соком в туманах печальных лугов.
5S7
На следующих трех листках было письмо Юлека
с пометкой «Г у с т и н е»:
«Милая моя!
Почти нет надежды на то, что когда-нибудь
мы с тобой, держась за руки, как малые дети,
пойдем по косогору над рекой, где веет ветер
и светит солнце. Почти нет надежды на то, что я
смогу когда-нибудь, живя в покое и удобствах,
окруженный друзьями-книгами, написать то, о
чем мы с тобой говорили и что накапливалось
и зрело во мне двадцать пять лет. Часть жизни
у меня уже отняли, когда уничтожили мои книги.
Однако я не сдаюсь, не уступаю, не хочу допу¬
стить, чтобы и другая часть погибла без остатка,
бесследно в белой камере № 267. Поэтому в
минуты, которые краду у смерти, я пишу эти
заметки о чешской литературе. Никогда не за¬
бывай, что человек, который передаст их тебе,
дал мне возможность не умереть всему. Карандаш
и бумага, которые я от него получил, волнуют
меня, как первая любовь. Я сейчас больше чув¬
ствую, чем мыслю, больше грежу, чем подыскиваю
слова и составляю фразы. Нелегко будет писать
без материалов, без цитат, и поэтому кое-что из
того, что я так ясно, прямо-таки ощутимо пред¬
ставляю себе, покажется, быть может, неясным
и нереальным тем, к кому я обращаюсь. Поэтому
я пишу прежде всего для тебя, моя милая, для
моей помощницы и первой читательницы. Ты
лучше всех поймешь, что было у меня на сердце,
и, возможно, вместе с Ладей (Штоллом.— Г. Ф.)
и моим седовласым издателем (Гиргалом.— Г. Ф.)
дополнишь то, что будет нужно. Мое сердце
и голова полны, а вот книг у меня никаких нет.
Трудно писать о литературе, не имея под рукой
ни одной книжки, которую можно было бы при¬
ласкать взглядом.
Странная вообще у меня судьба. Ты знаешь,
как я люблю простор, ветер и солнце и как я
хотел быть всем, что живет под ним,— птицей
или кустом, облаком или бродягой. И вот уже
годы, долгие годы я живу подземной жизнью,
588
словно корень. Один из тех неприглядных, по¬
желтевших корней, среди тьмы и тлена, что дер¬
жат над землей дерево жизни. Никакая буря не
сломит дерево с крепкими корнями. Этим гор¬
дятся корни. И я. Я не жалею об этом, не жалею
ни о чем. Я делал, что было в моих силах, и делал
охотно. Но свет — свет я любил и хотел бы расти
ввысь и хотел бы цвести и созреть как полезный
плод. Ну что ж. На дереве, которое мы, корни,
держали и удержали, вырастут, расцветут и
созреют плоды поколения новых людей — со¬
циалистические поколения рабочих, поэтов, ли¬
тературных критиков и историков, которые пусть
позже, но лучше расскажут и о том, чего я рас¬
сказать уже не смог. Тогда, быть может, и мои
плоды созреют и станут немного слаще, хотя на
мои горы никогда уже не падет снег.
Камера № 267. 28 марта 1943».
На остальных четырех листках Юлек писал:
О характере чешской литературы
Пять лет меня преследует и манит эта тема.
Я отходил от нее и опять возвращался, накапливал
материал, а затем снова убегал. Я немного боялся
ее — она казалась мне чересчур обольстительной,
очень схожей с размышлениями о смысле истории
народа, о национальном характере, как иначе еще
именуются те коллекции мыслей, весьма красочных,
но в то же время очень наивных. Теперь несколь¬
кими пригоршнями памяти вместо собранного мате¬
риала я все же должен с ней рассчитаться.
Можно ли говорить о каком-то цельном харак¬
тере чешской литературы?
Существует ли вообще какой-то монолитный ха¬
рактер у народа? На этом и терпят крушение.
Именно потому и наивны все те рассуждения о на¬
циональном характере, что нет и не может быть
цельного характера у народа, который разделен
на враждующие классы с антагонистическими инте¬
ресами. Подтверждений этому выводу найдешь сколь¬
ко угодно. Но вероятно, нагляднейший пример из
всей нашей истории мы находим в наших собствен¬
ных переживаниях в 1938-м и в последующие годы.
589
Что считать свойственным чешскому характеру?
Восторженное отношение и прямо-таки страстность,
с которыми чешский народ сверг капитулянтское
правительство, либо хладнокровность, с которой
чешские баре подготовляли и осуществили эту капи¬
туляцию? Деятельный, дальновидный героизм чеш¬
ского народа, когда оккупирующая армия заполонила
его страну, либо убогое, слепое, удовлетворенное
похлопывание чешскими торгашами своих колен
оттого, что теперь их гроши наконец будут в без¬
опасности?
Мы будто бы колеблемся между Западом и Во¬
стоком — такую главную черту открыл когда-то
Махар в чешском национальном характере. Наше
время показало сущность этого колебания на деле.
Ты не найдешь в этом абсолютно ничего нерешитель¬
ного. Напротив, ты увидишь это весьма решительным
и закономерным. Это чешский буржуа душой и телом
льнет к Западу. Чешский же народ, наоборот,— к
Востоку. Не потому, что там Запад, а тут Восток,
не потому, что там Европа, а тут Азия, не потому,
что там германцы либо романцы, а тут славяне,
а потому, что там, на Западе, кое-как, в общем, еще
держится капиталистический строй, а тут, на Во¬
стоке, сам народ по-своему и в свою пользу управляет
своей судьбой. И, невзирая на магнитную стрелку,
симпатии чешского народа и симпатии чешской
буржуазии были бы притянуты совсем в обратном
направлении, если бы на Западе — во Франции, в
Англии либо в Германии — победил социализм, а
Россия была бы последней надеждой капитализма.
Интересы классов сильнее интересов народа. Если
интересы одного класса тождественны народным,
то интересы другого класса находятся в резком
противоречии с ними. Поэтому ты не можешь гово¬
рить о национальном характере, ибо нет какого-
либо единства характера, потому что даже характер
великих целых не образуется по каким-то ро¬
мантическим правилам, а выковывается в борьбе
интересов.
Поэтому ты не можешь говорить и о едином
характере всех политических и духовных интересов
народа.
690
Поэтому ты не можешь говорить о едином ха¬
рактере литературы каждого народа.
И именно поэтому я отваживаюсь говорить о ха¬
рактере чешской литературы...»
Мне удалось разыскать также бывшего охран¬
ника Ярослава Гору, который служил в тюрьме
Панкрац десять месяцев: с февраля по декабрь
1943 года. За помощь заключенным он был арестован
и отправлен в концентрационный лагерь Маутхау¬
зен, а позже — в Гузен.
РАССКАЗ ЯРОСЛАВА ГОРЫ
О ТОМ, КАК ЮЛИУС ФУЧИК ПИСАЛ
«РЕПОРТАЖ С ПЕТЛЕЙ НА ШЕЕ»
«С Колинским мы служили в тюрьме Панкрац
в одном коридоре, помогая друг другу. Вскоре,
однако, эсэсовцы заподозрили что-то неладное в
нашей дружбе. Кто-то обратил внимание начальни¬
ка тюрьмы Соппы на наши отношения. В начале
апреля 1943 года Соппа сам видел нас вместе. Он
вызвал Колинского в караульное помещение и что-
то кричал по-немецки. Потом вызвал меня и тоже
кричал, но я ничего не понял, так как не знал не¬
мецкого. Вскоре Колинского перевели этажом вы¬
ше — на третий этаж. Но это нам не помешало.
После инцидента с Соппой Колинский сказал
мне, что Фучик — его камера была на моэм этаже —
хочет что-то написать, я должен принести ему бу¬
магу с карандашом и последить, чтобы его не на¬
крыли. Тогда, в апреле 1943 года, я не знал еще,
о чем он будет писать — многим заключенным хо¬
телось написать о себе, стихи или что-нибудь в этом
роде. Фучик, сказал мне Колинский, пишет такое,
что может создать лишь писатель и журналист. Он
договорился с Колинским, что.тот спрячет написан¬
ное, а после освобождения передаст кому следует.
Когда я заговорил об этом с Фучиком, он пришел
в восторг. «Карандаш и бумага,— говорил он,— два
волшебных слова, я об этом только мечтал, и вот
мечта моя исполнилась».
591
Потом все пошло быстро. Я приносил ему каран¬
даши, вернее, огрызки карандаша (иногда — обломок
графита) и обрезки бумаги из какой-то типографии,
которые выдавали заключенным. Для Фучика я
подбирал обрезки пошире. Дальше моя задача за¬
ключалась уже только в том, чтобы следить, как
бы Фучика не застигли врасплох. Вместо Колин-
ского со мной теперь дежурили другие эсэсовцы,
но я вскоре понял, что сумею вовремя предупредить
Фучика в случае опасности. Чтобы на всякий случай
замаскировать свою работу, Юла накрывал стол про¬
стыней вместо скатерти и садился спиной к двери.
Отвернув край простыни, он писал на голом столе.
Если бы в камеру внезапно вошел эсэсовец, Фучик
успел бы прикрыть листок простыней. Старый Пешек
обычно сидел у двери и чутко прислушивался.
Один мой легкий удар ключом в дверь камеры
означал, что можно писать, два удара — чтоб он
кончал: или я должен уйти, или подходит эсэсовец.
Как только Фучик исписывал один листок, самое
большее два, я забирал их, чтоб не оставлять в ка¬
мере — ведь мы не могли рисковать,— и прятал
в клозете. Закончив работу, Юла возвращал мне ка¬
рандаш, и это были самые прекрасные минуты для
всех троих — на сегодня все сошло благополучно,
и мы вздыхали с облегчением. У старого Пешека
иногда были слезы на глазах — Фучик прочитывал
ему написанное.
Листки я передавал Колинскому, иногда прямо
в тюрьме, но чаще, чтобы не возбудить подозрения,—
на улице, когда мы выходили вместе после дежурства,
либо в трамвае. Где Колинский хранил листки, я не
знал...
Юле не хватало, конечно, для создания подобия
творческой обстановки хотя бы какого-нибудь окур¬
ка — он говорил, что табачный дым приманивает музу
и что тогда мысли сами набегают. Конечно, писать
в тюрьме, да еще с сигаретой,— только мечта. Пом¬
ню, о сигарете он говорил с такой страстью, какой
я, некурящий, никак не мог понять. Но раз уж он
так мечтал об этом, я однажды, ни слова не сказав
заранее, подсунул ему две сигареты, две спички и
кусочек спичечного коробка. Как сейчас вижу, с
592
каким наслаждением он затянулся... А старый Пешек
все время махал полотенцем, выгоняя дым через
крохотное тюремное окошко — чтобы не осталось
запаха.
Невозможно передать, в какой напряженной и
опасной обстановке писал Фучик. Однажды все
чуть было не провалилось. На наш этаж вдруг при¬
бежал эсэсовец Ганауэр и помчался в направлении
камеры Фучика, а я не успел предупредить Юлу.
Видел только, как Ганауэр всунул ключ в замочную
скважину его камеры, открыл дверь, выругался
по-немецки, тут же захлопнул ее и кинулся к со¬
седней камере: там сидел новый заключенный, кото¬
рого вызывали на допрос. Я подбежал к камере
Фучика, когда Ганауэр уже закрывал дверь, но
успел увидеть старого Пешека и Фучика за его спи¬
ной, бледных как смерть, да и у меня сердце в пятки
ушло.
В мае 1943 года Юлиуса неожиданно вызвали во
дворец Печека и комиссар сообщил ему, что дело
его передается в суд. Потом его несколько раз вы¬
зывал судебный следователь, а это означало, что
скоро Юла покинет Панкрац и поедет на суд в Гер¬
манию. Это заставило его сильно сократить свою
работу, чтобы внезапный отъезд не помешал закон¬
чить ее. И действительно, в середине июня — точной
даты я не помню — пришло распоряжение, что на
следующее утро Юлу отправляют. Я дежурил, когда
Фучика послали за вещами в так называемую камеру
хранения — значит, его увезут через несколько ча¬
сов. В моей памяти жива последняя ночь Фучика
в Панкраце. Он и старый Пешек не спали. В три
часа утра была побудка для заключенных, которые
отправлялись с транспортом, и осталось всего не¬
сколько минут на то, чтоб одеться и проститься.
Юла быстро собрался, получил на дорогу кусок
хлеба, а снизу уже донеслась команда:
— Становись!
На пороге камеры Юла и старый Пешек обня¬
лись — я дал им эту возможность,— потом погасил
свет и сам пожал Юле руку, успел еще обнять его,
поцеловать, и лишь два слова были сказаны тогда.
Он мне: «Ярда!», а я ему: «Юла!»
20 г. Фучикова
593
И — быстро вниз по лестнице, потом — лицом
к стене, перекличка, команда: «Бегом марш!» Я смот¬
рел вниз; когда партия двинулась, Юла незаметно
поднял ко мне глаза, и дверь за ним захлопну¬
лась».
21 мая 1943 года судебный следователь нацист¬
ского народного суда в Праге выдал ордер на арест
Юлека:
«Редактор Юлиус Фучик, родившийся 23.2.1903 г.
в Праге, женатый, без вероисповедания, последнее
местожительство в Праге XIX, Летецка II, поддан¬
ный протектората, в настоящее время под полицей¬
ским арестом, подлежит заключению в следственной
тюрьме.
Он обвиняется в том, что, будучи подданным
протектората, в годы 1941-й и 1942-й, систематически
совместно с другими лицами подготавливал акт госу¬
дарственной измены, направленный к насильствен¬
ному отторжению части имперской территории, при¬
чем действия его имели целью также сохранить
организационное единство и оказывать влияние на
массы путем подготовки и обнародования сочинений,
содержание которых по характеру своему является
государственной изменой —
каковые преступления предусмотрены § 80, аб¬
зац 1,83, пункт II и III, номера 1а, 3, 47, 73 Государ¬
ственного кодекса законов.
Обвиняемый вызывает большое подозрение в со¬
вершении инкриминируемых действий.
Так как данные преступления подлежат судеб¬
ному разбирательству, следует считаться с возмож¬
ной попыткой подследственного к бегству. В дан¬
ном случае закон допускает превентивное лишение
свободы подследственного как необходимую меру
пресечения.
Советник юстиции Келлърунг».
В тот день, когда Келльрунг известил Юлиуса,
что на его арест выдан ордер, он получил разрешение
написать сестрам. 21 мая 1943 года он писал:
«Милые Либа и Вера! Спасибо за чудесное
письмецо, которое меня очень порадовало. По¬
594
радую теперь и я вас: приезжайте ко мне на
свидание, только уже в другое место — напротив
дворца Печека, Бредауерштрассе, 21, 2-й этаж,
судебный следователь народного суда.
Приезжайте в субботу 29 мая 1943 г. порань¬
ше — между 9 и 12 часами.
Сердечный всем привет, обнимаю, целую и до
свидания.
Ваш Юла».
22 мая, на следующий день после вызова к су¬
дебному следователю, Юлек, еще в камере тюрьмы
Панкрац, продолжал работу над «Репортажем с
петлей на шее». Дежурил в то время охранник Гора.
«Окончено и подписано. Следствие по моему
делу вчера завершено. Все идет быстрее, чем я пред¬
полагал. Видимо, в данном случае они торопятся.
Вместе со мной обвиняются Лида Плаха и Мирек.
Не помогло ему и его предательство.
Следователь так корректен, что от него веет
холодом.
В гестапо еще чувствовалась какая-то жизнь,
страшная, но все-таки жизнь. Там была хоть страсть—
страсть борцов на одной стороне и страсть преследо¬
вателей, хищников или просто грабителей — на
другой. Кое у кого на вражеской стороне было даже
нечто вроде убеждений. Здесь, у следователя, была
лишь канцелярия. Большие бляхи со свастикой на
обшлагах мундира декларируют убеждения, которых
нет. Эти бляхи лишь вывеска, за ней прячется жалкий
чинуша, которому надо как-нибудь просуществовать
эти годы.
С обвиняемым он ни добр, ни зол, не засмеется
и не нахмурится. Он при исполнении служебных
обязанностей. В жилах у него не кровь, а нечто
вроде жидкой похлебки.
«Дело» составили и подписали, все подвели под
параграфы. Чуть ли не шесть раз государственная
измена, заговор против германской империи, под¬
готовка вооруженного восстания и еще неведомо что.
Каждого пункта в отдельности хватило бы с из¬
бытком.
Тринадцать месяцев я боролся за жизнь товари¬
щей и за свою. И смелостью и хитростью. Мои враги
595
вписали в свою программу «нордическую хитрость».
Думаю, что и я кое-что понимаю в хитрости. Я про¬
игрываю только потому, что у них, кроме хитрости,
еще и топор в руках.
Итак, конец единоборству. Теперь осталось только
ждать. Пока составят обвинительный акт, пройдет
две-три недели, потом меня повезут в Германию,
суд, приговор, а затем сто дней ожидания казни.
Такова перспектива. Итак, у меня в запасе четыре,
может быть, пять месяцев. За это время может изме¬
ниться многое. Может измениться все. Может...
Сидя здесь, предсказать трудно. Но ускорение раз¬
вязки за стенами тюрьмы может ускорить и наш
конец. Так что шансы уравниваются.
Надежда состязается с войной, смерть состязается
со смертью. Что придет скорее — смерть фашизма
или моя смерть? Не передо мной одним встает этот
вопрос. Его задают десятки тысяч узников, миллионы
солдат, десятки миллионов людей в Европе и во всем
мире. У одного надежды больше, у другого меньше.
Но это только кажется. Разлагающийся капитализм
заполнил весь мир ужасами, и эти ужасы угрожают
каждому смертельной бедой. Сотни тысяч людей —
и каких людей! — погибнут прежде, чем оставшиеся
в живых смогут сказать себе: мы пережили фашизм.
Решают уже месяцы, скоро будут решать дни.
И как раз они и будут самыми трудными. Не раз
я думал, как досадно быть последней жертвой
войны, солдатом, в сердце которого в последний миг
попадает последняя пуля. Но кто-то должен быть
последним! И если бы я знал, что после меня не
будет больше жертв, я бы немедля пошел на смерть».
27 мая 1943 года генеральный имперский проку¬
рор в Берлине затребовал от главного государствен¬
ного прокурора при германском земельном суде в
Праге справку о прежней судимости обвиняемого
Фучика.
29 мая 1943 года состоялось свидание Юлиуса
с сестрами.
Когда Либа получила письмо от Юлека и увидела
немецкие слова «Ermittlungsrichter des Volksgerichts-
hofs»*, тоне поняла их — она не знала немецкогоязы-
* «Судебный следователь*.
596
ка. Либа попросила перевести эти слова свою дочку,
которая изучала немецкий в школе. Насколько та
знала немецкий язык, видно из ее перевода: девочка
поняла так, что Юлек будет, вероятно, каким-то
переводчиком в лесном ведомстве, Либа обрадова¬
лась, побежала к Вере: «Посмотри, Юльча в лесном
ведомстве! Хорошо, что он выбрался из дворца
Печека». Вера усомнилась, но промолчала, чтобы
не огорчать Либу.
Обе стали собираться, радуясь предстоящей встре¬
че с братом, достали какие только возможно про¬
дукты и повезли Юлеку в Прагу.
На Бредовской улице отыскали дом 21. Либа
по-прежнему думала, что здесь помещается лесное
ведомство. Лишь когда Юлека привел конвойный
в форме и поставил его по другую сторону стола,
а судебный следователь не позволил даже пожать
ему руку, Либа поняла свою ошибку. Она еле сдер¬
жала слезы. Но Юлек улыбался — это приободрило
сестер, и они принялись торопливо распаковывать
свертки с продуктами и сигаретами, раскладывая
все на столе. Юлек смотрел, смотрел и вдруг, словно
в шутку, заметил: «Столько деликатесов для меня —
вроде уж и ни к чему...» Либа расплакалась. Еще
не понимая истинного смысла этих слов, она почув¬
ствовала недоброе.
Юлек, глядя на рыдающую сестру, твердо сказал:
«Не плачь, Либа. Идет война, гибнут на фронтах
миллионы людей, которые вовсе не желали войны.
Я ее тоже не хотел — и тоже погибну. Жизнь чело¬
вечества — словно муравейник. Затопчи одного му¬
равья или даже сотню — а труд их не пропа¬
дет».
Он сам был одним из тех в человеческом мура¬
вейнике, которые гибнут, но дело их остается.
Именно это Юлек и хотел сказать на проща¬
ние.
Следователь прервал свидание. Юлек просил
передать привет матери и отцу. Брату было раз¬
решено попрощаться с сестрами. Под бдительным
оком фашистов Юлек обнял и расцеловал обеих —
слишком короткое прощание перед такой дальней
дорогой,— и конвойный увел его. Сестры, словно
597
во сне, спустились с третьего этажа и вышли на
улицу. Перед домом они остановились — может быть,
еще раз увидят брата... Действительно — вскоре из
двери вышел под конвоем Юлек, проходя мимо, улыб¬
нулся сестрам. А они, словно окаменев, смотрели ему
вслед. Вот он переходит улицу, в руке — сетка,
в которую они положили продукты,— словно Юлек
просто ходил в магазин. Вдруг он повернулся и
побежал обратно к сестрам, конвоир — за ним.
Юлек успел стиснуть руку Вере, бросить: «Вера,
прощай!» — и конвоир оторвал его...
Утром 11 июня Юлу перевезли в Баутцен, улица
Лессинга, 7. По записи в канцелярии следственной
тюрьмы его доставили в 8 часов 10 минут и заре¬
гистрировали под номером 203/43.
Через три дня он получил разрешение написать
домой. Вот его письмо от 14 июня 1943 года:
«Милая мама, папа, Либа, Вера и вообще все!
Как видите, я переменил местожительство
и очутился в тюрьме для подследственных в Баут-
цене. По дороге с вокзала я заметил, что это
тихий, чистый и приятный городок, такова же
и его тюрьма (если тюрьмы вообще могут быть
приятными для заключенных). Только тишины
здесь, пожалуй, слишком много после оживлен¬
ного дворца Печека; почти каждый заключенный—
в одиночках. Но в работе время проходит вполне
приятно, а кроме того — как вы видите из прилага¬
емой официальной памятки — я имею право читать
некоторые периодические издания, так что на
скуку жаловаться не могу. Кстати говоря, скуку
каждый создает себе сам. Есть люди, которые ску¬
чают и там, где другим живется отлично. А мне
жизнь кажется интересной всюду, даже за решет¬
кой; всюду можно чему-нибудь научиться, всюду
найдешь что-нибудь полезное для будущего (если,
разумеется, оно у тебя еще есть).
Я уезжал из Праги с надеждой, что с Густиной
все, может быть, обойдется благополучно. Мой
598
комиссар снова обещал, что освободит ее. На¬
деюсь, что он не только хотел потешить меня
перед дорогой, поэтому возможно, что это письмо
Густа будет читать вместе с вами. Если же нет,
то выхлопочите свидание и обнимите ее за меня.
Это человек внутренне до того прекрасный
и сильный, что заслуживает наибольшего
счастья. Не покидайте ее никогда, помогайте
ей обрести его, если даже я при том не смогу
быть.
Напишите мне поскорей, что у вас нового. Ру¬
ководствуйтесь прилагаемой официальной памят¬
кой, не шлите никаких посылок, в крайнем случае
пришлите денег. Адрес указан наверху вместе
с моим именем. Еще раз заверяю вас, что чувствую
себя совсем неплохо и что никакого страха вы не
должны испытывать.
А сейчас от души приветствую всех вас, целую,
обнимаю и надеюсь на встречу.
Ваш Юла».
Юлек знал, что его ждет, но писал так, чтобы
успокоить родителей и сестер. Но Либа считала
своим долгом использовать все средства для спасения
его жизни.
Она немедленно ответила Юлеку, но ее письмо
вернулось обратно. Поэтому 7 июля 1943 года она
еще раз написала Юлеку в Баутцен:
«Мой дорогой, любимый Юльча! Ты, наверно,
полагаешь, что мы о тебе мало думаем, раз ничего
не пишем, но это не так. Я ответила тебе сразу,
но письмо тебе не вручили, потому что я вложила
в него деньги, и все пришло обратно. Ты, наверно,
беспокоишься, и это меня огорчает. Не беспо¬
койся: мы все совершенно здоровы, наши ста¬
рички в своей стихии: луг уже скосили, убрать
остальное нетрудно. На деревьях ничего нет,
клубники мало, почти все овощи погублены вре¬
дителями. Все из-за засухи... Густине я написала
на прошлой неделе во вторник, ответа еще нет.
Она все такая же: больше любит читать письма,
чем писать. Посылочки я ей отправляю регулярно.
599
Ужасно жалко, что не могу посылать тебе — хотя
бы эрзац-кофе. Что ж, потерпим — может, потом
разрешат. Твое письмо нас очень успокоило
и порадовало. Нашим старикам я не сказала, что
ты уже в другом месте, не хочу их расстраивать,
стараюсь облегчить их последние дни. Знаешь,
возраст... Понятно, они все время о тебе думают,
но иначе, чем я: они спокойнее, все себе пред¬
ставляют по-своему, и я не разубеждаю их, ничего
им не говорю.
Юлька, слушай, я нашла тебе адвокатов, д-ра
Хорста Пелькмана и д-ра Карла Гофмана из
Берлина. В ближайшие дни они попросят тебя
дать им доверенность. Юлечка, я очень много
об этом думала, поверь, я не стала бы делать
ничего такого, чего нельзя, я только хочу как-
нибудь облегчить твою участь. Прошу тебя, ради
спокойствия всех нас не отказывайся от адвокатов.
Может быть, ты не решишься принять защиту
только потому, что это расходы, но, прошу тебя,
не думай вообще об этом и доверься мне.
Чувствуешь ли ты, когда я думаю о тебе и раз¬
говариваю с тобой? Каждый вечер между 10-м и
11-м часом я стою на коленях на балконе и разго¬
вариваю с двумя звездами, одна—это ты, другая —
Густа. А теперь у меня появилась и третья, ее я
называю Око божье, и через нее посылаю вам при¬
веты и поцелуи. Когда ночи темные, облачные, я
терпеливо жду: вдруг хоть на минутку Око божье
взглянет на меня, и я верю, что каждый день
оно смотрит на меня, пусть я не вижу, но сердцем
чувствую — и спокойно ложусь в постель.
Как я рада, что тебе разрешили читать и
работать. Ты не представляешь себе, как я теперь
буду дорожить каждой пуговичкой, рассматри¬
вать, как она сделана,— ах, была бы у меня хоть
одна, сделанная тобой! Ты не мог бы прислать?
Как у тебя с бельем? Могу ли я выхлопотать
разрешение и отправить тебе? С нетерпением
жду твоего письма и надеюсь, что оно будет
длиннее.
Как только кончатся занятия в школе, поеду
в Прагу и навещу Густину, я по ней соскучилась,
600
мы все ждем ее домой, но пока напрасно. Хорошо
еще, посылки разрешают. Теперь каждую неделю
посылаю ей эрзац-кофе — вкусный напиток, прав¬
да? Посылала ей маковый рулет, Густа его любит,
как бы я хотела послать и тебе! Сегодня жду
маму из Хотимержа, она приезжает к врачу.
Мама уже не такой молодец, как прежде, и уже
не будет — ну да пусть так, лишь бы не хуже.
Она потихоньку приходит в себя: у нее уже
появился аппетит — пьет козье молоко — и ра¬
ботать ей хочется. А отец все такой же, может
пройти порядочное расстояние без палки, даже
как-то гулял в лесу. Только грустно им там —
помнишь ведь, как было шумно и весело, когда
мы все съезжались, а теперь они одни. Пошлю
к ним Ганочку, когда начнутся каникулы. Де¬
вочка им в помощь, растет хорошей хозяюшкой,
умеет обращаться со всей нашей живностью,
начиная с Ерыка и кончая Лизинькой. О Ли-
зиньке можно рассказывать сказки — такая ум¬
ница! Вот сколько я написала, будет тебе что
читать. А теперь, родной мой, кончаю.
Может быть, и ты сумеешь написать длинное
письмо. Передаю тебе самые горячие приветы от
всей нашей семьи, все мы желаем тебе много
здоровья и душевного покоя. Мой дорогой Юлька,
целую тебя тысячу раз, обнимаю и всегда о тебе
думаю.
Твоя Либуша».
11 июля 1943 г. Юлек снова писал домой:
«Мои милые!
Как стремительно летит время! Кажется, про¬
шло всего несколько дней с тех пор, как я впервые
написал вам отсюда, а на столе у меня опять перо
и чернила... Месяц прошел! Целый месяц. Вы,
наверное, думаете, что в тюрьме время тянется
медленно. Так нет же, нет. Быть может, именно
потому, что здесь человек считает часы, ему
особенно ясно видно, как коротки дни, как короток
день, неделя и вся жизнь.
Я один в камере, но не ощущаю одиночества.
У меня здесь несколько добрых друзей: книги,
601
станок, на котором я делаю пуговицы, пузатый
глиняный кувшин с водой, к которому можно
обратиться с шутливым словом (он напоминает
приятеля, который охотнее влил бы в себя вино,
а не воду), кроме того, в низу моей камеры живет
паучок. Вы не поверите, как чудесно можно с
этими товарищами вспоминать о прошлом и петь
им песни. А как по-разному разговаривает станок
в зависимости от моего настроения... Мы хорошо
понимаем друг друга! Когда я подчас забуду его
протереть, он сердится и ворчит, пока я не ис¬
правлю своей оплошности.
Есть у меня и еще друзья, не в камере, а во
дворике, куда мы каждый день выходим на про¬
гулки. Двор невелик и отделен стеной от боль¬
шого сада с прекрасными старыми деревьями. Во
дворике есть газон, а на нем такое множество
всякой травы и цветов, какого я еще не видывал
на таком маленьком кусочке земли. Он похож
то на лужайку в долине, то на лесную полянку,
на нем появляются то анютины глазки, то марга¬
ритки, прелестные, как девушки, то синие ко¬
локольчики, ромашки и даже папоротник — от¬
рада, да и только. С ними тоже о многом мож¬
но поговорить. Так проходит день, прохо¬
дит неделя, и глядь — уже опять миновал ме¬
сяц.
Да, прошел, а от вас не было вестей. Если бы
несколько дней назад я не расписался в получении
десяти марок от Либы, я даже не был бы уверен,
что вы получили мое письмо и знаете, где я.
Ни одного письма от вас я пока не получил. Воз¬
можно, они затерялись в дороге. Напишите же
мне, напишите. Писать можно раз в месяц. Как
у вас дела, как живете, что с Густиной? Если
есть возможность, то пошлите мне посылочку:
пижаму (хотя бы ту, красную), рубашку, поло¬
тенце и кусок мыла. Продукты не надо. Нет
нужды и не дозволено.
Целую и обнимаю всех вас. До свида¬
ния.
Ваш Юла».
602
20 июля 1943 года Либа ответила:
«Дорогой Юлька!
17 июля с. г. получила второе твое письмо,
которое нас очень обрадовало. Главное, что ты
здоров и сохраняешь бодрость духа.
7 июля я написала тебе письмо на 4 страницах,
которое ты, наверное, вот-вот получишь. Писала
я по-чешски, поэтому оно может задержаться.
Сегодня же мое письмо Либушка переводит на
немецкий, поэтому надеюсь, что ты получишь его
быстрее. Должен же ты знать, что мы все здоровы
и постоянно думаем о тебе.
Густина до 12 июля была в Праге, теперь она
в Терезине. Вчера я получила от нее открытку,
просит прислать кое-какие мелочи, крем и го¬
ловной платок. По этому я сужу, что она много
будет на солнце, может быть на огороде или в
поле. Такую работу Густина любит, знает. Про¬
дукты разрешили посылать ей каждую неделю
и в большем количестве, чем раньше. Это меня
успокаивает. Густу заботит только твое положе¬
ние, все спрашивает, как твои дела и пишешь ли
ты нам. Ну вот, теперь я могу ее порадовать, что
получила весточку от тебя!
Юлечка, я трбя очень прошу, когда пришлют
доверенность от берлинского адвоката, не уп¬
рямься — подпиши! Подумай о нашей маме, ко¬
торая считает, что ты работаешь где-то в канце¬
лярии, подумай обо всех нас, ведь мы желаем
тебе только добра! Я все время о тебе думаю и
мысленно разговариваю с тобой.
Должна сообщить, что, хотя мы в этой квар¬
тире живем довольно давно, я еще не видела ни
одного паучка. И вдруг, в субботу, представь,
когда я получила твое письмо и побежала в со¬
седнюю комнату, к Вере, с фортепьяно спускался
маленький паучок! Сначала я подумала, что сквозь
слезы плохо вижу, что мне это кажется — но все
ясно видели паучка. Как же хорошо мне стало
на душе: ведь я знаю, что такой же паучок живет
у тебя...
По твоим письмам я хорошо представляю себе,
как ты живешь и какой у вас сад...
603
У нас стоят чудесные дни, мы работаем в
огороде, а в воскресенье поедем с Ганой на не¬
делю в Хотимерж, чтобы хоть немного порадовать
наших старичков.
Родители здоровы, мне на радость. Мама, как
прежде, разравнивает граблями дорожки, отец
чинит замки и жалуется, что нечего курить.
Ерык за курами не гоняется — у нас уже
их нет.
Вот так мы все и живем — по-старому. Кончаю
писать. Целуя тебя, Юлечек, заранее радуюсь
твоему следующему письму, и до скорого сви¬
дания!
Белье, которое ты просил, пошлю завтра.
Либуша».
28 июля 1943 года представитель верховного им¬
перского прокурора — первый государственный про¬
курор Нёбель закончил обвинительное заключе¬
ние на:
«1. Редактора Юлиуса Фучика из Праги XIX,
Летецка II, родившегося 23 февраля 1903 г., жена¬
того, подданного протектората, в 1931 и 1932 гг.
несколько раз судимого, 24 апреля 1942 г. временно
взятого под стражу, а с 21 мая 1943 г. на основании
ордера судебного следователя народного суда в Праге
от того же числа за № 556 б 1007/43 по настоящее
время находящегося в следственной тюрьме в Баут-
цене (защитниками утверждены адвокаты Карл Гоф¬
ман и Хорст Пелькман);
2. Экономиста-адъюнкта Ярослава Клецана из
Праги XIII, Голландская ул., 10, родившегося
2 марта 1914 г. в Задних Зборовицах, холостого,
подданного протектората, в 1934 и 1935 гг. несколько
раз подвергавшегося наказанию, 24 апреля 1942 г.
временно взятого под стражу, а с 19 мая 1943 г. на
основании ордера судебного следователя народного
суда в Праге от того же числа за N° 556 б 1009 по
настоящее время находящегося в следственной тюрьме
в Баутцене (пока без адвоката);
3. Служащую Людмилу Плаху из Праги XIII,
Голландская ул., 10, родившуюся 24 февраля 1921 г.
в Местце Кралове, незамужнюю, подданную протек¬
604
тората, ранее под судом не состоявшую, 22 мая
1942 г. временно взятую под стражу и с 20 мая
1943 г. на основании ордера судебного следователя на¬
родного суда в Праге от того же числа за № 556 б 1009
по настоящее время находящуюся в следственной
тюрьме в Дрездене, А-24, улица Георга Вера, 5 (пока
без адвоката),
обвиняемых в том, что:
1. Обвиняемые Фучик и Клецан, начиная с 1941 г.
вплоть до ареста в Праге, участвовали в качестве
видных функционеров в организации нелегальной
КПЧ и Национально-революционного комитета, чем,
как организаторы и пропагандисты, подготовляли
акт государственной измены, оказывая помощь
врагам империи.
Фучик, кроме того, незаконно имел огнестрельное
оружие.
2. Обвиняемая Плаха в то же время помогала
обвиняемому Фучику в его изменнической и враждеб¬
ной деятельности, которая была ей известна.
Обвиняемые совершили преступления, предусмот¬
ренные § 80, пункт 1, § 83, пункты 2 и 3, §§ 916, 47, 49,
73 Государственного свода законов, § 1 Постанов¬
ления имперского протектора для Чехии и Моравии
от 6 мая 1940 г. о порядке хранения оружия».
Юлек все время находился в Баутцене, а я —
в малой крепости Терезина и ничего о нем не знала.
8 августа 1943 года Юлек вновь сумел написать
домой:
«Мои милые!
Собственно, следовало бы написать «мои ми-
лыя», потому что все вы, с кем я переписываюсь,—
женского пола (похоже на меня, верно?). Итак,
мои милыя, я живу по-прежнему, время бежит,
а я, как вы мне пожелали, «сохраняю спокой¬
ствие духа». Да и почему бы мне не сохранять
его? Два ваших письма я получил и все время
радуюсь им. Вы даже не можете себе представить,
как много ищешь и находишь в них. Даже то,
чего вы там не написали. Вам хочется, чтобы
605
мои письма были длиннее. У меня тоже на сердце
много такого, что я хотел бы сказать вам, но лист
бумаги от этого не становится больше, поэтому
можете радоваться хотя бы тому, что мой почерк,
который вы нередко ругали, так мелок. Половина
сегодняшнего письма — для Густины. Отрежьте
его и пошлите ей. Но конечно, и сами прочтите,
оно написано и для вас. Милая Либка, я получил
уже для подписи полномочия адвокатам, которых
ты выхлопотала. Я считаю это совершенно из¬
лишним, однако подписал. Не потому, что строю
какие-то иллюзии, а для того, чтобы ты однажды
не сказала: «Если бы он меня послушал и под¬
писал» и т. д. Твердо надеюсь, что это не по¬
следняя радость, которую я могу тебе доставить.
Дети, когда будете писать Густине, сообщите ей
также мой адрес, пусть она попросит разрешения
написать мне. Верка, о твоих чувствах знаю,
не беспокойся. А о папе ты сказала хорошо.
Вы, кажется, думаете, что человек, которого
ждет смертный приговор, постоянно думает об
этом и терзается. Это ошибка. С возможностью
смерти я считался с самого начала. Вера, мне
кажется, знает это. Но, по-моему, вы никогда не
видели, чтобы я падал духом. Я вообще не думаю
обо всем этом. Смерть всегда тяжела только для жи¬
вых, для тех, кто остается. Так что мне следовало
бы пожелать вам быть сильными и стойкими. Пиши¬
те мне быстрее и побольше (можете и немножко
чаще). Обнимаю и целую вас всех, до свидания.
Ваш Юла».
На другой половине Юлек написал:
«Моя милая Густина!
Я получил разрешение написать тебе не¬
сколько строк и спешу тотчас же сделать это.
Либа писала мне, что ты уже в другом месте.
Знаешь ли ты, моя милая, что мы недалеко друг
от друга? Если бы ты утром вышла из Терезина
и пошла к северу, а я из Баутцена — к югу, к
вечеру мы могли бы встретиться. То-то кинулись
бы друг к другу, не правда ли? В общем, мы пу¬
тешествуем по местам, связанным с прошлым
606
нашей семьи: ты в Терезине, где дядя (компози¬
тор Юлиус Фучик.— Г. Ф.) был так прославлен,
а меня перевезут в Берлин, где он умер. Не
думаю, однако, что все Фучики должны умирать
в Берлине.
Либа тебе, наверное, уже писала, как я живу,
о том, что я один в камере, делаю пуговицы и,
как старательный работник, получаю прибавку
к пайку. В углу камеры, около пола, живет пау¬
чок, а за моим окном устроилась парочка синиц,
близко, совсем близко, так что я слышу их дет¬
ский нежный писк. Теперь птенцы уже выве¬
лись, а сколько было с ними забот! Я при этом
вспоминал, как в Хотимерже ты переводила мне
щебетанье птиц на человеческий язык. Моя до¬
рогая, часами я говорю с тобой и жду и мечтаю
о том времени, когда мы сможем беседовать не в
письмах. О многом мы тогда поговорим! Моя
милая, маленькая, будь сильной и стойкой. Го¬
рячо обнимаю и целую тебя. До свидания.
Твой Юла».
Это письмо я так и не получила. Нацисты мне его
не отдали. Читала я его впервые летом 1945 года,
когда возвратилась на родину,— в копии, которую
Либа сняла перед тем, как послать мне оригинал.
Жизнь — человеку! Буду¬
щее — коммунизму!
19 августа 1943 года
председатель первого сената нацистского суда Фрайз-
лер назначил судебное разбирательство по делу
Юлека на 25 августа 1943 года, одновременно распо¬
рядившись, чтобы Юлек, Клецан и Лидушка Плаха
«были немедленно, каждый по отдельности, достав¬
лены в Берлин».
24 августа 1943 года в 17 часов Юлека перевезли
из Баутцена в Берлин, в тюрьму при уголовном
суде № 40, Альт-Моабит, 12а.
25 августа 1943 года состоялся суд.
607
В протоколе судебного заседания записано:
«Берлин, 25 августа 1943 г.
Открытое заседание
I Сената народного суда
8 a J 91/43
1 Н 218/43
Присутствовали в качестве судей: председатель
народного суда д-р Фрайзлер, директор земельного
суда д-р Шлеман, министерский советник верхов¬
ного командования вооруженных сил д-р Герцлиб,
адмирал в отставке фон Нордек, руководитель об¬
ластного управления советник Амельс, представитель
верховного имперского прокурора — первый госу¬
дарственный прокурор Нёбель.
1. Редактор Юлиус Фучик из Праги XIX, рож¬
денный 23 февраля 1903 г. в Праге,
2. Экономист-адъюнкт Ярослав Клецан из Праги
XIII, рожденный 2 марта 1914 г. в Задних Зборо-
вицах,
3. Служащая Людмила Плаха из Праги XIII,
рожденная 24 февраля 1921 г. в Местце Кра-
лове,
в дальнейшем именуемые обвиняемыми, присут¬
ствовали. Сообщили свои анкетные данные. Защит¬
никами объявили себя:
1. Адвокат Гофман, Берлин, к 1.
2. Адвокат д-р Вайман, Берлин, к 2.
3. Адвокат д-р Эккерт, Берлин, к 3.
Представитель верховного прокурора зачитал об¬
винительное заключение.
Обвиняемые высказались по сути обвинения.
Обвиняемым также предоставили право выска¬
заться после допроса каждого из них и после про¬
чтения каждого документа.
После этого председатель закончил судоговоре¬
ние.
Представитель верховного имперского прокурора
и защитники обвиняемых получили слово для вы¬
ступлений.
Представитель верховного имперского прокурора
поддержал обвинение и потребовал для Фучика и
Клецана смертной казни, лишения чести и граждан¬
ских прав, для Плахи — оправдания.
608
Защитники, проведя защиту, просили для Фу¬
чика наказания, соответствующего его деяниям, для
Клецана — пожизненного заключения, для Плахи —
оправдания.
Предложения представителя верховного импер¬
ского прокурора и защитников были переведены на
чешский язык. Обвиняемые получили последнее
слово. Председатель закончил заседание. Суд уда¬
лился на совещание. Председатель огласил и обо¬
сновал следующий приговор:
Именем немецкого народа!
Юлиус Фучик как связной Центрального Комитета
нелегальной чешской коммунистической партии вел
важную агитационную и организационную комму¬
нистическую деятельность, особенно настойчиво до¬
биваясь создания коммунистически ориентированной
единой организации чешской интеллигенции.
Ярослав Клецан активно участвовал во всем этом
в качестве связного между Фучиком и руководителем
группы интеллигенции.
Тем самым оба помогали нашему неприятелю. Они
навсегда лишаются чести и приговариваются к смерт¬
ной казни.
Относительно Людмилы Плахи не доказано, что
она помогала им сознательно. Поэтому она оправ¬
дана».
Судя по протоколу, приговор был оглашен 25 ав¬
густа 1943 года в 12.05. Заседание началось в 9.00,
следовательно, все разбирательство продолжалось
три часа и пять минут.
По сухой протокольной записи было бы трудно
составить себе представление о том, как проходил
суд. К счастью, есть живой очевидец — Лидушка
Плаха. В своих воспоминаниях о Юлеке она так
описывает этот день:
4(24 августа 1943 г. нас с Юлой привезли в Берлин
на суд — меня из Дрездена, его из Баутцена. К ве¬
черу мой конвойный передал меня надзирательнице
в канцелярии Моабитской тюрьмы.
На следующий день утром вместе с несколькими
другими заключенными меня ввели в приемную
канцелярию тюрьмы, выдали по куску хлеба и от¬
правили в здание суда. Ехали мы долго. Остановились
609
в большом дворе, нас загнали в подвал, где нахо¬
дилась внутренняя тюрьма, и рассадили по камерам:
меня еще с одной женщиной — в одну, а мужчин —
в другую. Камеры были большие, бетонные, их стены
исписаны последними приветами узников — на мно¬
гих языках. Были там и чешские надписи. Хотела
бы я запомнить их все, чтобы сегодня, когда люди
охотно забывают то, что было, напомнить о них...
Примерно через час нас вывели из камер и по¬
строили... Затем повели по главной лестнице в боль¬
шой зал. Я его хорошо помню. Пол устлан коврами,
в простенках — портреты генералов, впереди — кре¬
сла судей, с одной стороны скамья подсудимых, с
другой — места, занятые офицерами. Нас посадили
на скамью подсудимых. По бокам каждого из нас
поместилась стража. Вскоре на места напротив нас
уселись адвокаты ex officio * — до суда мы их не
видели,— потом вошли судьи и высшие офицеры.
Первым вызвали Юлу. После уточнения анкет¬
ных данных его спросили, зачем он ушел в подполье—
ведь ему не угрожала никакая опасность. Помню,
как Юла усмехнулся, услышав этот вопрос, и от¬
ветил так: «Почему многих моих товарищей, которые
были арестованы на другой же день после начала
оккупации, то есть тогда, когда они еще не могли
ничего предпринять против рейха, нет уже в живых?»
На это ему, конечно, не ответили. Второй вопрос
гласил: «Почему вы работали против рейха, когда
историей доказано, что Чехия и Моравия всегда
были составной частью Великогерманской империи?»
Юла погладил бороду, как делал всегда при
удачной остроте — своей или чужой,— и ответил:
«Господа, вы ведь сами знаете, что это ложь, грубая
ложь! Вы извращаете историю так, как это вам
нужно в данный момент». После этого долго было
тихо — фашисты переваривали истину, открыто бро¬
шенную им в лицо.
Потом судья спросил Юлу, почему он стал ком¬
мунистом. И Юла заговорил. Он говорил о Совет¬
ском Союзе, его мощи и непобедимости, о неминуемом
поражении фашизма. О фашизме и его зверствах.
* Назначенные по обязанности (лат.).
610
Он говорил — из обвиняемого он превратился в об¬
винителя. Тут уж никто из судей не мог усидеть на
месте. Они кричали на Юлу, требуя, чтобы он за¬
молчал, а он продолжал: «Сегодня вы зачитаете мне
приговор. Я знаю, он гласит: смерть человеку! Но
мой приговор вам вынесен уже давно: смерть —
фашизму! Жизнь — человеку! Будущее — комму¬
низму!»
Лидушка Плаха рассказывает, как нацисты после
вынесения приговора надели на Юлека наручники
и осужденных отвели в камеры. По окончании су¬
дебного заседания всех подсудимых отвезли в тюрь¬
му Моабит. На следующий день — 26 августа 1943
года — в 8 часов утра Юлек был отправлен оттуда
в тюрьму Плётцензее.
31 августа 1943 года он писал сестрам:
«Мои милые!
Как вам, наверное, известно, я уже в другом
месте. 23 августа я ждал в Баутцене письма от
вас, а вместо него дождался вызова в Берлин.
24.8 я уже ехал туда через Герлиц и Котбусе,
утром 25.8 был суд, а к полудню все уже было
готово. Кончилось, как я и ожидал. Теперь я
вместе с одним товарищем сижу в камере на
Плётцензее. Мы клеим бумажные кульки, поем
и ждем своей очереди. Остается несколько не¬
дель, но иногда это затягивается на несколько
месяцев. Надежды опадают тихо и мягко, как
увядшая листва. Людям с лирической душой,
которые на это смотрят, иногда становится тоск¬
ливо. Но дереву не больно. Все это так естест¬
венно, так просто. Зима готовит для себя чело¬
века, как и дерево. Верьте мне: то, что произошло,
ничуть не лишило меня радости, она живет во мне
и ежедневно проявляется каким-нибудь мотивом
из Бетховена. Человек не становится меньше
оттого, что ему отрубают голову. И я горячо
желаю, чтобы после того, как все будет кончено,
вы вспоминали обо мне не с грустью, а с такой
радостью, с какой я всегда жил... (Далее текст
вычеркнут цензурой.— Г. Ф.) За каждым когда-
нибудь закроются двери. Подумайте, как быть
611
с отцом: следует ли вообще ему говорить или
только дать понять. Лучше было бы ничем не
тревожить его старости. Решите это сами, вы
теперь ближе к нему и к маме.
Напишите мне, пожалуйста, что с Густиной,
и передайте ей мой самый нежный привет. Пусть
всегда будет твердой и стойкой и пусть не оста¬
нется наедине со своей великой любовью, которую
я всегда чувствую. В ней еще слишком много
молодости и чувств, чтобы она имела право ос¬
таваться вдовой. Я всегда хотел, чтобы она была
счастлива, хочу, чтобы она была счастлива и без
меня. Она будет говорить, что это невозможно.
Но это возможно. Каждый человек заменим. Не¬
заменимых нет, ни в труде, ни в чувствах. Все
это вы не передавайте ей сейчас. Подождите,
пока она вернется, если вернется.
Вы, наверное, хотите знать (уж я вас знаю!),
как мне сейчас живется. Очень хорошо живется.
У меня есть работа, и к тому же в камере я не
один, так что время идет быстро... даже слишком
быстро, как говорит мой товарищ. Обхождение
тут весьма приличное, как и всюду в Германии,
где я до сих пор был. В Баутцен, например, еже¬
недельно поступали с родины посылочки с про¬
дуктами, которые выдерживали далекий путь
(печенье, сахар, яблоки, сало и т. п.). Вы знаете,
что у меня никогда не было вражды к немецкому
народу...
А теперь, мои милые, горячо обнимаю и целую
вас всех и — хотя сейчас это звучит немного
странно — до свидания!
Ваш Юла».
В тот день, когда Юлек писал это письмо, в 16 ча¬
сов 50 минут верховный имперский прокурор при
нацистском народном суде в Берлине передавал по
телетайпу в пражское гестапо, что Юлиус Фучик
и Ярослав Клецан приговорены к смертной казни
за подготовку акта государственной измены и по¬
собничество неприятелю. Он запрашивал: «Реко¬
мендуется ли, и если да, то на каких основаниях,
помилование, и нет ли возражений в случае просьбы
612
родных о выдаче тел для обычного погребения».
Одновременно прокурор затребовал фотографии осуж¬
денных, в гражданских костюмах, в трех ракур¬
сах.
После этого наступило затишье.
Но вот 7 сентября 1943 года в документах на¬
цистского суда в Берлине появляется маленькая
бумажка с отпечатанной на машинке справкой:
«1. Согласно устному сообщению господина вер¬
ховного прокурора Фолька государственный сек¬
ретарь д-р Ротенбергер решил не применять права
на помилование к тем, кто был приговорен к смерт¬
ной казни I Сенатом народного суда 25 августа
1943 г.; приговор должен быть приведен в испол¬
нение немедленно.
2. Эту справку приобщить к документу об ис¬
полнении.
Берлин, 7 сентября 1943 г.
За верховного имперского прокурора при народном
суде (неразборчивая подпись)».
8 августа 1945 года я встретилась с товарищем
Юлека по заключению в тюрьме на Плётцензее,
тоже приговоренному к смертной казни, которому
позднее заменили казнь лишением свободы. Это
был Рудольф Бедржих. Он рассказал:
«Я уже совсем отупел, ни о чем больше не думал,
даже о доме, только ждал, когда меня казнят,—
и тут ко мне в камеру привели Юлу. Он был весел,
словно не его приговорили к смерти. Все время
пел или что-нибудь рассказывал. Он рассказал мне
о деревушке под Домажлице, где вы жили, о си¬
ницах, которые свили гнездо у вас в столе. Очень
много и хорошо говорил о Советском Союзе, дока¬
зывал, что победить его нельзя, говорил о том, как
Красная Армия гонит фашистские войска на запад.
Он дал мне новую надежду на жизнь. Потом и я пел
с ним. Днем мы клеили пакетики, а вечером, после
работы, нам надевали наручники. В камерах на всю
ночь оставляли свет, гасили только во время нале¬
тов. Я знаю, что 30 или 31 августа 1943 года Юле
разрешили написать домой.
613
В ночь на 4 сентября тюрьму бомбили, было
повреждено одно крыло здания, именно то, в котором
находилась наша камера. Надзиратели выгнали
всех заключенных во двор. Некоторые заключенные
перетрусили. Фучик услыхал их малодушные слова
и начал объяснять положение на фронтах, убеждать
в несокрушимости Советского Союза и в том, что
Красная Армия одержит победу над гитлеровской
Германией. Может быть, мы и погибнем, но оста¬
немся верны своим убеждениям, говорил он. Нас
продержали во дворе с полуночи до четырех утра.
Я все время держался около Юлы.
Потом нас переселили в первый корпус, в камеру
номер 144. С 4 сентября наручники весом в три
килограмма с нас уже не снимали ни днем, ни но¬
чью. 7 сентября после захода солнца в наш коридор
вошли человек десять надзирателей, они начали
открывать камеры и уводить заключенных. Остав¬
шиеся прислушивались к тому, что происходит.
Надзиратели приходили за новыми партиями за¬
ключенных примерно с получасовым интервалом.
Около полуночи по камерам разнесся слух о массо¬
вых казнях. Поднялось смятение. Некоторые за¬
ключенные плакали, приходили в исступление, гром¬
ко молились — а мы с Юлой пели песни. Мы остава¬
лись спокойны. Юла говорил мне примерно следую¬
щее: «Тебя должно утешать, что мы знаем, за что
умираем, что наша жизнь принесла людям добро».
Около пяти часов утра в нашу камеру вошли двое
надзирателей. Один из них снял с Юлиуса наруч¬
ники и приказал снять рубашку — единственное,
что было на нем из белья. Прежде чем его увели,
Юлек подбежал ко мне, подал руку и сказал: «Пере¬
дай привет товарищам».
Итак, через два года, в течение которых я то с
уверенностью, то почти теряя надежду все-таки
думала, что Юлек жив, что ему посчастливилось
бежать во время бомбежки, что его бледное, исхуда¬
лое лицо мелькнет среди лиц тысяч возвращающихся
узников, которые все еще, давно оплаканные, во¬
скресали из мертвых,— от этой моей надежды не
осталось уже и тени.
614
Жизнь Фучика оборвалась.
Но началась жизнь его завета, каким стал «Ре¬
портаж с петлей на шее». Выкопанный из-под земли,
он стал тем «посланием в бутылке, брошенной в море
времени», о котором Юлек пишет в своем «Письме
к Петру».
«Репортаж» — это послание, понятное людям всей
земли. Ведь это рассказ человека-борца, коммуни¬
ста, замученного в фашистском застенке, о страшном
времени, которое не должно повториться, — к нам,
живым, обращены его последние слова: «Люди, я
любил вас! Будьте бдительны!»
Сколько любви и дружбы пробудил он в нас,
с каким доверием приходят ко мне советские люди,
сколько писем я получаю со всего света — как ответ
на его, Юлека, слова! Приходят ко мне молодые
люди, родившиеся пятнадцать-двадцать лет назад,
и спрашивают: «Как же тогда было, как все это
могло случиться?..»
Вот почему я попыталась описать те мрачные
годы, когда забил чистый родник «Репортажа»,— те
несколько лет, которые кажутся мне целой жизнью
и которые не унеслись потоком времени, не вывет¬
рились из моей памяти.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Борис Полевой. Несколько слов об этой
книге и ее авторе 3
Книга первая 9
Книга вторая 302
I. Хотимерж 304
Немецкие фашисты в Праге 304
Как мы жили 309
Хотимерж 314
Обычные дни в необычное время . . . 322
Домажлице. По следам Божены
Немцовой 323
♦Вожена Немцова борющаяся» . . . 326
Странствия по букинистическим
магазинам 330
Открытие и перевод книги Карела
Сабины 332
Гестапо напало на след 338
Последний приезд в Хотимерж . . . 343
II. Подполье 351
Переход на нелегальное положение 351
Западня захлопнулась впустую . . 357
Свидание с Юлеком в Праге . ... 365
О предательстве Сабины. Против
предателей 371
Юлек обосновался в Панкраце . . . 376
Журнал ♦Рой». История ♦Свето¬
зора» 384
Фучик — член подпольного ЦК КПЧ 398
617
Информацию для «Руде право»
получаем из немецкого генераль¬
ного штаба 409
Великий праздник во мраке
оккупации 416
Поток красной печати 419
Под знаменем коммунизма 426
III. В тюрьме 435
Арест 435
В тюрьме Панкрац. Осадное по¬
ложение 453
Форпост антифашистской борьбы
в гестаповском логове 480
Конец «четырехсотки» 510
В тюрьме на Карловой площади . . . 517
Дорога в неведомое 525
Равенсбрюк 531
Красному Кресту не было дела до
убийств 553
Красная Армия принесла свободу. . 563
«Репортаж с петлей на шее» 574
Свидетельство 586
Жизнь — человеку! Будущее —
коммунизму! 607
ГУСТА ФУЧИКОВА
Воспоминания о Фучике
Редактор К. "Чацкая
Художник А. Ременник
Художественный редактор А. Купцов
Технический редактор К, Тоц
Корректор В. Ilecmoea
Сдано в производство 2. XI 1973 г.
Подписано к печати 11 .IV 1974 г.
Бумага 84xl08Vs*. Тип. № 1. бум. л. 93/4-
Печ. л. 32,76. Уч.-изд. л. 33,36
Изд. № 17030. Цена 2 р. 23 к. Заказ Кя 838.
Издательство «Прогресс»
Государственного комитета
Совета Министров СССР
по делам издательств,
полиграфии и книжной торговли.
Москва, Г-21, Зубовский бульвар, 21
Ордена Трудового Красного Знамени
Первая Образцовая типография
имени А. А. Жданова
Союзполиграфпрома
при Государственном комитете
Совета Министров СССР по делам издательств,
полиграфии и книжной торговли.
Москва, М-54, Валовая, 28
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС»
Готовится к печати:
ШЛЕЗИНГЕР, Клаус. Михаэль.
Роман.
Пер. с нем.
Первое крупное произведение
Клауса Шлезингера (род. в 1937 г.)—
роман «Михаэль» — получило хоро¬
шую прессу и было по достоинству
оценено как талантливый дебют
молодого прозаика.
Действие происходит в 1960 г.
в Берлине. Герой романа молодой
инженер Михаэль — ровесник авто¬
ра. Мы застаем его в жаркий июль¬
ский день в одном из берлинских
кафе, где он напряженно раздумы¬
вает над событиями последних ме¬
сяцев своей жизни. Поразительное
внешнее сходство нацистского пре¬
ступника, казнившего в годы войны
заложников в оккупированной
Польше, с его отцом побуждает
Михаэля покинуть родительский
дом.
Размышления об отце, о причи¬
не разрыва с ним заставляют героя
оглянуться и на свою жизнь. В кон¬
це романа он приходит к важным
выводам о личной ответственности
человека перед обществом.
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС»
Готовится к печати:
МАТКОВИЧ, Мариян. Пьесы.
Пер. с сербскохорв.
Мариян Маткович (род. в
1915 г.) — виднейший современный
югославский драматург, перу кото¬
рого принадлежит около 20 пьес,
с большим успехом идущих в теат¬
рах Югославии и других европей¬
ских стран.
В сборник вошли три лучшие
пьесы М. Матковича: «В конце
пути» (1954), посвященная событиям
народно-освободительной борьбы,
«Раненая птица» (1965), затраги¬
вающая морально-этические проб¬
лемы строительства социализма в
Югославии, и «Генерал и его шут»
(1969), рассказывающая о событиях,
связанных с осадой турками кре¬
пости Сигед в XVI в.
Пьесы М. Матковича написаны
в современной реалистической ма¬
нере и проникнуты духом подлин¬
ного гуманизма.
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС»
Готовится к печати:
Современная монгольская новелла.
Сборник.
Пер. с монг.
Новеллы монгольских писателей
отображают жизнь МНР 50—70-х
годов. На страницах книги мы
встретимся с представителями но¬
вой монгольской интеллигенции,
с аратами-скотоводами и жителями
города; круг тем чрезвычайно ши¬
рок.
Читатель познакомится с про¬
изведениями хорошо известных в
Советском Союзе авторов: Лодой-
дамбы, Эрдэнэ, Дамдинсурена, Ту-
дэва, Дашдорова, встретит в сбор¬
нике и новые имена. В книге пред¬
ставлены наиболее характерные
образцы новеллистики—весьма
распространенного в современной
монгольской литературе жанра.
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС»
Готовится к печати:
ДАНЕШВАР, Симин. Смерть ради
жизни. Роман.
Пер. с персидск.
Роман прогрессивной иранской
писательницы посвящен очень на¬
пряженному и полному событий
периоду в жизни Ирана —1942—
1946 годам. В страну были введены
войска союзников, и Иран принял
участие в борьбе против фашизма.
Поставки союзным армиям, эконо¬
мическое положение внутри стра¬
ны, резкое расслоение среди пра¬
вящей верхушки — все эти пробле¬
мы преломляются в сознании
героини романа Зеери, целиком
ушедшей в семейную жизнь и, ка¬
залось бы, далекой от политики.
Роман выдержан в современной
манере повествования, в нем немало
реалистических бытовых картин,
характерных для южного Ирана,
описаний народных обычаев, обря¬
дов. Все это помогает созданию
общей картины жизни иранского
общества 40-х годов со всем слож¬
ным переплетением в ней старого
и нового, растущего и отживаю¬
щего.