С16
10203-058 12_?7
~ М162 (03)-77
© Южно-Уральское книжное издательство, 1977.

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!
Великому Октябрю — 60 лет!
«Шесть десятилетий,—говорил на XXV съезде КПСС товарищ
Л. И. Брежнев,— это меньше, чем средняя продолжительность
жизни человека. Но за это время наша страна прошла путь,
равный столетиям».
Наша Советская Родина — могучая социалистическая
держава. У нас создана всесторонне развитая современная
промышленность, крупное высокомеханизированное
социалистическое сельское хозяйство, навсегда уничтожены социальный и
национальный гнет, безработица, нищета и неграмотность.
Советские люди достигли высот человеческой культуры.
Важнейший итог самоотверженного труда советского народа —
построение в нашей стране развитого социализма.
Грандиозны успехи нашей страны, достигнутые под
руководством родной Коммунистической партии. Гордясь ими,
советские люди вспоминают о славных героических днях
Великой Октябрьской социалистической революции, положившей
начало коренным преобразованиям в жизни наших народов.
Книга «Страницы незабываемых лет» — рассказ о борьбе
за Советскую власть в Оренбуржье. Я не пытался дать
последовательное описание всех революционных событий того
времени, а писал лишь о тех из них, в которых участвовал лично
и которые твердо отложились в моей памяти. Я стремился на
живых примерах показать нерушимую сплоченность
трудящихся вокруг Ленинской партии, самоотверженность и героизм
коммунистов — верных бойцов партии.
Славный юбилей Великого Октября советские люди
ознаменовали новыми трудовыми свершениями, новыми
успехами во всенародной работе по выполнению исторических
решений XXV съезда КПСС, плана десятой пятилетки. Все шире
развертывается социалистическое соревнование под лозунгом:
«Работать лучше, повышать эффективность и качество!» Я
буду очень рад, если моя книга послужит благородному делу —
росту активности читателей в этом соревновании.
1*
3

РЕВОЛЮЦИОННОЕ КРЕЩЕНИЕ
Родился я в селе Япрынцево Оренбургской
губернии в семье бедного безземельного крестьянина.
В январе 1900 года меня—14-летнего подростка—
отец отдал в город Оренбург в частную мастерскую
учеником слесаря.
Там меня и застала революция 1905 года. Я
охотно ходил на митинги, слушал пламенные выступления
революционных рабочих. Их речи меня очень
интересовали, хотя многого я тогда еще не понимал.
Домой приносил листовки, прокламации и
брошюры. Читал их вслух жильцам квартиры — совсем
неграмотным рабочим. Они слушали внимательно. Все,
что говорилось о нуждах рабочих и трудовых
крестьян, нами принималось с радостью. Однако смысл
многих политических слов для нас пока был не совсем
ясен, а объяснить было некому. Некоторые
выражения, например, «Долой самодержавие, долой
царя-палача!» нас пугали. Мы не понимали, зачем нужно
трогать и ругать царя?
Однажды я принес домой брошюру, название
которой точно не помню. Говорилось в ней о Кровавом
воскресенье, об угнетателях народа — капиталистах и
помещиках, о их пособнице — религии. Книжка
произвела на нас сильное впечатление, многое
прояснилось. Ведь мы привыкли тогда верить, что бог
«всемогущ, вездесущ и всевидящ», а в брошюре сурово
обвиняли бога в преступной бездеятельности, а царя
называли «кровавым палачом». При чтении нас
охватывала холодная дрожь, читаю, а язык заплетается.
Мы были потрясены, когда узнали, как голодные
рабочие, замученные тяжелым трудом и нуждой, пошли
к царю, чтобы просить облегчить их жалкую участь, а
царь встретил их свинцом. Автор брошюры
спрашивал: где был в это время «всемогущий» бог? Почему
он не остановил злодейскую руку? В заповеди
говорится: «Не убий», а царь беспощадно расстрелял
невинных, голодных людей.
Эта брошюра сорвала повязки с наших глаз. Мы
словно сами увидели страшную картину зверской рас-
4

правы над рабочими. Вместо любви и уважения в
нашей душе вспыхнула неукротимая ненависть к
злодею-царю. И в отношении бога возникло большое
сомнение. К попам усилились злоба и недоверие.
Стало ясно, что в то время, когда мы преклонялись перед
их набожностью, они обманывали нас, отравляли
религиозным дурманом.
В апреле 1906 года я поступил на работу в
Главные железнодорожные мастерские Оренбурга, в паро-
возосборочный цех слесарем. Сперва работал в
арматурной бригаде, потом в буксовой, а затем в слесарно-
рамной. Здесь оказались три большевика. Один из
них хранил в своем верстаке подпольную литературу
и распространял ее среди нас. Мы вслух читали ее на
работе, обычно в обеденные перерывы, а иногда
уносили домой.
Так началась моя политическая жизнь. Я
сблизился с большевиками и 1 июня 1906 года был принят в
члены РСДРП.
Первый революционный штурм царского
самодержавия в России не увенчался успехом. Революция
потерпела поражение. Рабочий класс был придавлен.
Черная реакция свирепствовала, царизм
торжествовал свою временную победу. Большевики ушли в
глубокое подполье, но их революционный боевой дух не
был сломлен.
16 октября 1906 года в паровозосборочном цехе
было вывешено объявление: «Завтра, 17 октября, в
4 часа дня назначается торжественное богослужение
в честь успешного и благополучного подавления
бунта 17 октября 1905 года. Присутствие всех рабочих и
служащих обязательно».
Утром 17 октября, когда мы пришли на работу,
каждому молодому члену партии сообщили, что
большевики решили организованно сорвать черносотенное
богослужение. Каждому из нас было сказано, где
надо находиться и что делать во время поповского
спектакля.
С утра началась подготовка к богослужению.
Рабочие поднесли доски. Плотники сделали из них
настил. Были развешаны украшения, поставлены
цветы. Собрался народ. Появились жандармы, а за
ними — поп со своим причтом. Пришло начальство из
5

управления дороги и мастерских. Поп начал молебен.
Старались певчие. Начальники важничали,
поблескивали светлыми пуговицами, лениво крестились. Народ
стоял тихо и спокойно.
Казалось, что богослужение действительно носит
торжественный характер. И вдруг посредине рабочей
массы мощный голос запел «Вы жертвою пали в
борьбе роковой». Мы, молодежь, находясь в передних
рядах, дружно подхватили песню. Голоса
революционного хора нарастали все сильней и сильней. Пели
почти все рабочие — свыше двух тысяч голосов, пели
с боевым подъемом.
Смертельный страх охватил начальников, попа и
жандармов. Но в тот момент они не кричали на нас,
как обычно, а умоляюще просили:
— Господа, перестаньте, остановитесь, не пойте...
Но где тут остановиться, когда революционный
порыв становился все мощнее. Высокое начальство в
окружении жандармов, вместе с попом, потихоньку, по
стеночке удалилось из цеха.
Вспыхнул революционный митинг.
Жандармский ротмистр, проводив начальство,
вернулся в цех и крикнул:
— Митинг прекратить и разойтись!
Рабочие освистали ротмистра. В него полетели
гайки, болты... Но он оказался назойливым. Трижды
его выставляли из цеха, и всякий раз он возвращался,
угрожая рабочим казаками и солдатами. В конечном
счете ему пришлось удалиться не солоно
хлебавши.
Митинг длился около часа, был бурный, кипучий,
боевой. Выступали рабочие Серебряков, Н. Е.
Шишкин, Александров и другие. Они говорили горячо и
страстно. Излили всю свою горечь, все, что
накопилось и наболело. Гнев и возмущение звучали в их
речах:
— Прошел год, когда кровожадный царь издал
провокационный манифест 17 октября 1905 года.
Царские погромщики свирепствуют, душат
революцию. Мы истекаем кровью, наши раны не зажили, а
сегодня наши классовые враги хотели заставить нас
молиться, благодарить царя-палача и славить бога за
то, что они беспощадно душат нас. Мы, рабочие и
6

крестьяне, голодны и босы, бесправны и несчастны,
нас душат нужда и горе, непосильный труд и
произвол царских чиновников, капиталистов. От всех муки
страданий избавит нас только революция рабочих и
крестьян.
Когда митинг окончился, рабочие спокойно
разошлись.
С тех пор прошло 70 лет, но на всю жизнь
запомнились мне волнующие, гневные слова
ораторов-большевиков. Они выражали всеобщее возмущение, звали
к возмездию за кощунство над жертвами 1905 года,
за издевательство царя и капиталистов над рабочим
классом.
Три дня мы работали спокойно, но ждали бури.
Большевики прекрасно понимали, что срыв
«торжественного» богослужения и революционный митинг нам
будут дорого стоить. Разве могла царская реакция
потерпеть нашу революционную дерзость? Безусловно,
нет! Но иначе большевики поступить не могли. Это
было боевое революционное выступление
оренбургских рабочих. Мы не могли позволить своим
классовым врагам торжествовать и злорадствовать по
поводу нашего поражения.
...Утром собирался митинг в токарно-колесном
цехе. Он проводился по инициативе самих рабочих. На
стол поднялся петроградец, слесарь «Велосипед» (так
его называли в подпольном кружке), молодой,
энергичный, хорошо развитый, грамотный большевик. Он
сказал:
— Товарищи! Вы знаете, как хорошо мы провели
«торжественное» богослужение и революционный
митинг. Мы прекрасно знали, что за это с нами
расправятся. И вот этот день пришел. Нас, пять человек,
увольняют.
Мы хором закричали:
— Не позволим!
Оратор поблагодарил рабочих за солидарность и
разъяснил:
— Протестовать против нашего увольнения не
надо, потому что нас только просто увольняют, и мы
можем поступить на работу в другом месте. А если
будем протестовать, тогда нас уволят циркуляром, а это
хуже, нас нигде на работу не примут.
7

Скрепя сердце, рабочие с этим согласились. Затем
«Велосипед» сказал:
— Товарищи! Есть еще один вопрос. В мастерских
завелись провокаторы, которые предали нас и других
честных товарищей. Провокаторы известны:
жестянщик Трофимов, плотник Головкин-старший. Оба они
работают в товарно-вагонном цехе.
«Велосипед» назвал еще трех или четверых
провокаторов, фамилии которых вспомнить не могу. Они
ходили к начальнику мастерских, к начальнику
службы тяги и еще к кому-то и назвали тех наших
товарищей, которые уговаривали рабочих сорвать
«торжественное» богослужение.
— Как мы поступим с провокаторами?—спросил
«Велосипед».
— Убить и на носилках выбросить из мастерских в
яму.
На этом митинг закончился. Рабочие с
возмущением и злобой бросились вылавливать провокаторов.
Подбегаем к воротам товарно-вагонного цеха. Кто-то
крикнул:
— Вот он — провокатор Трофимов, выскочил в
окно и бежит в главную контору мастерских.
Мы повернули за Трофимовым. Он, побелевший от
страха, влетел в кабинет начальника мастерских.
Вслед за ним вбежало и несколько наших товарищей.
Во дворе собрались уже почти все рабочие
мастерских. Провокатора вытащили из конторы. Двое
рабочих держали его, а другие допрашивали:
— Говори, презренная падаль, кто еще был с
тобой? Где вы были, кому и что вы говорили?
Трофимов все рассказал и назвал тех же
провокаторов, о которых говорил «Велосипед». Здоровый
парень замахнулся на провокатора, но не ударил его,
а плюнул в лицо, сказав:
— Такую сволочь и бить-то противно...
Провокатора на носилках вынесли за ворота на
пустую поляну, лежавшую между городом и
мастерскими, и сбросили в канаву.
Возмущенные рабочие вернулись во двор
мастерских и стали искать других провокаторов.
Обнаружили только одного плотника Головкина-старшего.
Рабочие расправились с ним так же, как с Трофимовым.
8

После расправы с предателями настали суровые
дни. Администрация и жандармы решили навести
«должный порядок», ежедневно вырывали из нашей
среды по пять-десять человек. Всего мы потеряли 55—
60 лучших товарищей.
Царское правительство развернуло против
революционных рабочих и крестьян жестокое наступление.
Репрессии следовали одна за другой. Наступили годы
реакции. Но они не сломили воли революции, воли
большевиков. В Оренбурге, как и многих других
городах страны, они, используя нелегальные и легальные
методы революционной борьбы, сплачивали рабочих
вокруг ленинского знамени, готовили их к новым
боям с самодержавием, помещиками и капиталистами.
В условиях подполья нашему делу хорошо
послужил рабочий кружок самообразования. В нем мы
повышали свое образование и в то же время вели
партийную работу среди слушателей. Создание такого
кружка было делом сложным и трудным, но нам оно
удалось.
В 1913 году образовалась инициативная группа
кружка рабочего самообразования. В нее вошли
большевики— члены подпольного комитета РСДРП. С
помощью прогрессивных интеллигентов они
разработали проект устава кружка, который был послан на
утверждение министру просвещения. Через два года
мы получили устав, утвержденный министром. Хотя
он был не в нашей редакции, но позволял нам
организовать легальный кружок. Руководство им взяли на
себя товарищи из подпольного комитета А. А. Коро-
стелев, Г. А. Коростелев, В. И. Мискинов, П. А.
Кобозев, И. Д. Мартынов и я. Была составлена краткая
программа занятий.
Мы договорились с заведующим школой в рабочем
районе о том, что кружку будет разрешено
пользоваться помещением при условии оплаты только за
электрический свет. Начали приглашать учителей этой
школы для занятий с нами. Они не согласились пре*
подавать в кружке ни на каких условиях. Тогда мы
обратились к учителям других школ, но везде
получили отказ. Никто из них не объяснил причины отказа.
Мы были очень удивлены этим.
В неведении мы провели больше недели. Каждый
9

вечер приходили в школу. И вот однажды к нам в
школу пришел незнакомый мужчина средних лет. Он
сказал:
— Я прошу не спрашивать ни моего имени, ни
фамилии. Я учитель, нахожусь под надзором полиции. И
пришел сообщить о том, почему учителя не желают
преподавать в кружке. Они с удовольствием пришли
бы к вам, но инспектор народного образования
категорически запретил им это, предупредив, что тот, кто
не выполнит распоряжения, будет уволен.
Мужчина ушел. А мы, посоветовавшись, решили
пойти к губернатору и потребовать, чтобы он отменил
распоряжение инспектора. Нас принял заместитель
губернатора Бобринский-Пушкин. Показав ему устав
кружка, утвержденный министром просвещения, мы
заявили, что инспектор народного образования
запретил преподавать для нас.
— А нам крайне необходимо поучиться,— сказали
мы.— Мастерские получили специальные военные
заказы: делать бомбометы и какие-то станки. А как же
мы можем хорошо и скоро выполнить эти заказы,
если в чертежах разобраться не умеем?
«Довод» оказался убедительным. Заместитель
губернатора, вызвав к телефону инспектора, сказал ему:
— У меня делегаты рабочих железнодорожных
мастерских. У них есть утвержденный министром
просвещения устав кружка самообразования, а вы
запретили учителям преподавать в этом кружке.
Из разговора по телефону мы поняли, что
инспектор стал доказывать, будто рабочих нельзя учить, так
как они опасные революционеры.
— Это не ваша забота,— ответил заместитель
губернатора.— Для этого есть другие люди. Рабочие
помогают армии. У них военные заказы, а они в
чертежах разобраться не могут. Немедленно отмените
свое распоряжение.
На следующий день, когда мы пришли в школу,
учителя уже ожидали нас и охотно приняли наши
предложения.
Вот так и начал заниматься рабочий кружок
самообразования. Его посещало около 200 человек. В нем
легально мы повышали свои общие знания, а
нелегально слушали беседы большевиков о борьбе против
10

империалистической войны, о тяжелом положении
трудящихся, о возраставшем революционном
движении.
Большевики организовали в городе рабочее
потребительское общество. Там тоже велась нелегальная
партийная работа. В мастерских с разрешения
администрации проводились рабочие собрания по вопросам
кооперации, ссудосберегательной кассы. Выступая на
этих собраниях, ораторы говорили и о тяжелом
материальном положении трудящихся, о бедах, которые
принесла им империалистическая война.
Выводы из таких речей напрашивались сами: надо
бороться с самодержавием, сплачиваться вокруг
большевиков.
Нередко бывали забастовки цехов, требовавших
повысить расценки, заработную плату, улучшить
условия труда и быта рабочих. Они проводились под
руководством большевиков, являлись школой
политического воспитания, объединяли рабочих и закаляли их
в борьбе. Все это приучало рабочих действовать
коллективно, организованно, прививало революционную
дисциплину, стойкость, развивало политическое
сознание, силу воли, смелость,* решительность,
настойчивость и упорство в борьбе. Эти качества
впоследствии очень пригодились в жестокой вооруженной
борьбе в годы Великой Октябрьской социалистической
революции и гражданской войны.
Главные мастерские ташкентской железной дороги
являлись оренбургской революционной базой.
Рабочий коллектив мастерских был интернациональной
семьей. Там работали русские, украинцы, поляки,
латыши, татары, немцы, евреи и другие. Они не только
трудились вместе, но и бастовали вместе, боролись за
дело рабочего класса и всех трудящихся, за
Советскую власть.
Рабочих мастерских всегда возглавляли
большевики. В руководящий подпольный актив
большевиков входили Александров («Свет»), Н. Леонтьев
(«Рыжий»), Н. Е. Шишкин, А. А. Коростелев, его
брат Г. А. Коростелев, Е. А. Калинин, К. Н. Котов,
В. Н. Котов, И. И. Колчин, И. Д. Огарков, И. Д.
Яковлев, Д. П. Саликов и другие товарищи.
Меньшевики и эсеры не имели в своих рядах зна-
11

чительного числа организованных рабочих. А без
этого они не представляли серьезной политической силы.
Чтобы завоевать рабочих, лидеры оренбургских
меньшевиков и эсеров объединились.
Несколько митингов прошло в бурных сражениях
большевиков с меньшевиками и эсерами. И ни разу
Меньшевикам и эсерам не удалось победить
большевиков. Рабочие мастерских всегда шли за
большевиками, все теснее сплачиваясь под ленинским знаменем.
МАРТ 17-го
1 (14) марта 1917 года во время заседания
правления рабочего кооператива Оренбурга мы—члены
правления— получили устное сообщение телеграфиста
железнодорожной станции Харькова:
— Из Петрограда от Кобозеваi пришла очень
важная телеграмма. В Петрограде вспыхнула
революция.
Заседание было прервано. Большевики А. А. Коро-
стелев, Г. А. Коростелев, И. Д. Мартынов, В. И. Мис-
кинов, автор этих строк и другие немедленно
отправились по Николаевской улице к городской управе. Мы
не шли, а словно летели на крыльях, громко
говорили, возможно, кричали о полученном известии.
К нам присоединялось много людей. В большом
зале управы удалось провести революционный
митинг. С восторгом, единодушно была принята
резолюция примерно такого содержания:
— Рабочий класс и население города Оренбурга
горячо приветствуют петроградский революционный
пролетариат, желают ему больших боевых успехов и
выражают свою солидарность и поддержку в
развитии революционного движения.
Второй митинг состоялся в женской гимназии. Он
принял такую же резолюцию.
Помещения, в которых проходили митинги, были
переполнены. Возбужденные, взволнованные люди
1 П. А. Кобозев — советский государственный и партийный
деятель, член Коммунистической партии с 1898 года.
12

нетерпеливо просили сообщить им о подробностях
революции в Петрограде. Большевики выступали с
политическими речами, вкладывая в них весь жар
революционной страсти.
Народ слушал нас с напряженным вниманием.
Газета «Заря» писала:
«...По инициативе большевиков, были проведены
грандиозные собрания рабочих, солдат и граждан
города, на которых присутствовало по тысяче и более
человек. Это были первые открытые массовые
собрания трудящихся Оренбурга. С горячими речами на
них выступали большевики-подпольщики А. А. Коро-
стелев, С. А. Кичигин, Д. П. Саликов и другие. Они
призывали оренбургских рабочих тесно связаться с
крестьянством, с армией и создать реальную власть на
местах в лице Советов рабочих и солдатских
депутатов». 1
В последующие дни большевики с такой же
энергией проводили собрания и митинги в разных местах
города, докладывали рабочим о начавшейся
революции.
3 и 4 марта на промышленных предприятиях
состоялись выборы в городской Совет рабочих
депутатов. В железнодорожных мастерских многолюдное
общее собрание было дружным, энергичным и активным.
Избрали 29 депутатов. 20 из них были членами партии
большевиков: А. А. Коростелев, Г. А. Коростелез,
автор этих воспоминаний и другие.
Первое заседание городского Совета избрало
председателем Совета и его президиума токаря
железнодорожных мастерских большевика А. А. Коростелева.
На заседании президиума Совета был намечен
план действий по первоочередным вопросам:
организация аппарата, продовольствие, топливо и ряд
других.
В 10 часов вечера на заседание пришли два
молодых прапорщика, фамилии их не помню. Они заявили:
— Мы члены РСДРП, командиры рот. Передаем
себя вместе с нашими ротами в распоряжение Совета
рабочих и солдатских депутатов.
Мы горячо приветствовали заявление офицеров.
1 «Заря», 1917, № 119.
13

Они сообщили нам, что начальник гарнизона генерал
Погорецкий забаррикадировался в своей квартире, на
улице его дома поставлена охрана — рота
вооруженных солдат.
— Мы считаем,— сказали прапорщики,— что, во
избежание неприятных происшествий, нужно
немедленно арестовать начальника гарнизона. Сделать это
поручите нам. Напишите приказ, а мы возьмем свои
роты и под руководством члена Совета арестуем
генерала.
Предложение нам понравилось, но у нас не было
опыта, как оформляются такие дела. Городская
управа еще не была распущена. Мы пригласили к себе
юриста Клиентова—голову управы и предложили ему
написать приказ об аресте Погорецкого. Приказ
подписали Клиентов и А. А. Коростелев. Произвести
арест поручили члену Совета слесарю
железнодорожных мастерских большевику И. И. Колчину и двум
прапорщикам.
Часов в 12 ночи они с двумя ротами организованно
подошли к дому Погорецкого. И. И. Колчин и
прапорщики объяснили командиру охраны, что по
приказу Совета рабочих и солдатских депутатов Погорецкий
подлежит аресту. Командир роты, охранявший дом,
подчинился этому приказу. Генерала арестовали и под
конвоем вооруженных солдат препроводили в тюрьму.
Оренбургские большевики с опозданием получили
сообщение о начале Февральской революции. Наши
враги значительно раньше имели сведения об этом из
Петрограда и немедленно приступили к организации
контрреволюционного заговора. По прямому проводу
они связались с ташкентским генерал-губернатором и
договорились об отправке из Ташкента, Челкара и
Актюбинска в Оренбург карательных эшелонов,
сформированных еще до революции для подавления
восстаний в Средней Азии. Этот план заговорщиков
потерпел крах.
Февральская революция рабочих и крестьян
пронеслась над Россией, как сокрушительный ураган.
Народные массы, вдохновляемые большевиками,
опрокинули царский трон.
Однако Февральская революция встряхнула, но не
уничтожила устои буржуазно-помещичьего господст-
14

ва в стране. Наряду с Советами — органами
революционно-демократической диктатуры пролетариата и
крестьянства — существовало Временное
правительство— орган диктатуры буржуазии. И тем не менее
свободнее вздохнули трудящиеся массы, которые в
течение столетий были придавлены жандармским
сапогом. Открылись их глаза, ободрился и поднялся их
дух, воскресла вековая мечта о счастье, свободе и
равенстве. Большевистская партия вышла из подполья.
В то время рабочие и крестьяне еще не имели
твердой уверенности в окончательной своей победе, в
полном освобождении от гнета и эксплуатации.
Тревожные мысли бродили в народе и не давали
покоя: царя не стало, а у власти по-прежнему
находились князья, дворяне, буржуазия.
Империалистическая война продолжалась. Земля все еще оставалась в
руках помещиков, а заводы — в руках капиталистов.
Большевики говорили: долой империалистическую
войну. А меньшевики и эсеры, буржуазия и помещики
кричали: война до победного конца. Большевики
говорили: вся власть Советам, требовали введения
советского контроля над производством и
распределением, конфискации помещичьих земель и национализации
всех земель в стране. Меньшевики и эсеры, буржуазия
и помещики выступали против этого.
По всем неясным вопросам широкие массы
рабочих и крестьян получали исчерпывающие ответы и
разъяснения только у большевиков. Наши товарищи,
выступая на митингах и собраниях, говорили
правдиво, просто, доходчиво. Большевистская печать
освещала политические вопросы общедоступным языком.
Тогда в Оренбурге еще существовала
объединенная партийная организация РСДРП, в которую
входили как большевики, так и меньшевики. Но это
объединение было формальным. В действительности
меньшевики, побратавшись с эсерами, уже вошли в лагерь
контрреволюции. Старательно маскируясь, они
упорно скрывали от масс свой блок с врагами рабочего
класса.
Большевики решительно разоблачали
меньшевиков, вели с ними непримиримую идейную борьбу по
всем основным вопросам развития революции.
В городе, как и в других местах страны, каждый
15

день по злободневным вопросам революционных
преобразований выступали ораторы от разных партий и
групп. Волновавшие население вопросы они освещали
по-разному. Каждый приводил свои доводы в
доказательство того, что только его партия стоит на верном
пути, что только он и его партия борются за счастье
народа. От этого у многих людей не было твердой
ясности и правильного понимания существа и
характера происходивших событий. Возникали все новые
вопросы. Каждому хотелось все понять, осознать,
разобраться, что к чему, правильно оценить
происходящее. Многие боялись ошибиться, раздумывали, что
отвергнуть, ощупью искали грань между
политическими партиями, чтобы определить своих друзей и
отличить от них своих врагов, без промаха решить, с кем
пойти, связать свою судьбу, рядом встать в бою, в
какую партию войти.
Однако только одна партия — партия Ленина
говорила народу правду, действительно выражала и
отстаивала интересы трудящихся. Все отчетливее
становились ее доводы. Все громче звучали ее лозунги:
«Вся власть Советам, земля — крестьянам, фабрики и
заводы — под рабочий контроль!» Популярны были jk
ее лозунги, разоблачавшие политику Временного
правительства, продолжавшего империалистическую
войну. Лозунги большевиков помогли правильно
ориентироваться рабочим и крестьянам, большинство которых
были малограмотными или совсем неграмотными.
НА РАБОЧИХ МИТИНГАХ
В' апреле 1917 года были опубликованы
знаменитые Апрельские тезисы В. И. Ленина. Они определили
курс партии на перерастание
буржуазно-демократической революции в социалистическую.
Оренбургские большевики одобрили ленинские
тезисы, приняли их как боевую программу своей
деятельности. Прямо противоположную позицию заняли
меньшевики. На собраниях объединенной
организации РСДРП 19 и 23 апреля они выступили против
тезисов, настаивали на поддержке Временного прави-
16

тельства, продолжении войны, возражали против
перехода всей государственной власти в руки
Советов. Большевики, решительно разоблачив и отвергнув
контрреволюционные установки меньшевиков,
приступили к разъяснению Апрельских тезисов в массах, к
сплочению рабочих и трудящихся крестьян вокруг
лозунгов ленинской партии.
Ожесточенная идейная борьба за массы все боль
ше разгоралась. Большевики выступали против какой
бы то ни было поддержки Временного правительства,
за переход власти в руки Советов, требовали
немедленного прекращения империалистической войны,
введения контроля над производством и распределением,
конфискации помещичьей земли и национализации
всей земли в стране. От их простых и ясных слов у
рабочих и беднейших крестьян на сердце становилось
легко. Словно с большой высоты впервые смотрели
трудящиеся на необъятный новый мир, не виданный
раньше, жадно ловили каждое слово большевистского
оратора.
Капиталисты и помещики, естественно, не могли
открыто и прямо выступать перед рабочими и
крестьянскими массами со своей программой, направленной
против интересов народа. Они взяли себе в союзники
меньшевиков и эсеров, выпустили их на сцену с
антинародной программой.
Большевики беспощадно разоблачали политику
буржуазного Временного правительства, срывали
маски с предателей рабочего класса — меньшевиков и
эсеров.
В Оренбурге самым крупным предприятием были
Главные мастерские Ташкентской железной дороги.
При них работал материальный склад дороги и
четвертый участок службы пути. Рабочих в мастерских
насчитывалось, примерно, две с половиной тысячи.
Они отличались своей организованностью,
сознательностью.
Правда, некоторые рабочие, недавно прибывшие
из деревень, и мелкобуржуазные элементы,
укрывавшиеся от войны в мастерских, колебались. Используя
это, меньшевики и эсеры проявляли наглость, порой
пытались насильственно стаскивать большевиков с
трибуны.
2 Д. Саликов I |7

Происходило так потому, что мы, активисты,
с головой погрузились в работу городского Совета,
незаметно оторвались от мастерских, ослабили свое
политическое влияние на рабочих. Наши ошибки
усугублялись еще и тем, что районный профсоюзный
комитет мастерских в то время возглавлял правый эсер.
Почувствовав эти организационные недочеты,
большевики решили быстро устранить их, укрепить
свое влияние в мастерских. Начали с профсоюзного
комитета. Мы провели хорошую подготовку к общему
районному собранию рабочих и служащих мастерских,
участка пути и материального склада дороги, на
котором поставили вопрос о переизбрании председателя
профсоюзного комитета. Собрание прошло под нашим
влиянием. Вместо правого эсера председателем был
избран автор этих воспоминаний.
Меньшевики и эсеры не могли примириться с
ростом влияния большевиков и решили, мобилизовав
свои силы, штурмом взять пролетарскую
революционную крепость — мастерские.
После работы в большом товарно-вагонном цехе
состоялся митинг. Меньшевики и эсеры с музыкой и
знаменами ввалились в мастерские, заранее
торжествуя свой успех.
Как председатель профсоюзного комитета я
открыл митинг. Подавляющим большинством голосов
председателем его был избран слесарь Сидоров.
Пока он пробирался к трибуне, в цехе из рук в руки
передавалась записка, в которой просил слово
представитель эсеров адвокат Константинов. Сидоров
спокойно прочитал записку и предоставил ему слово.
Не спеша на трибуну поднялся высокий, стройный,
упитанный, с рыжими усами человек, медленно
поправил золотое пенсне и начал:
— Товарищи рабочие!
— Серый волк тебе товарищ,— громко ответил
рабочий, стоявший рядом с трибуной.
— Разрешите мне остановиться,— продолжал
оратор,— на очень важном вопросе, на большевистском
лозунге «Вся власть Советам».
— Не все же вам, буржуям, нами командовать,—
крикнул другой рабочий, злобно глядя на эсера.
Оратор, не обратив внимания на реплику, продолжал:
18

— Можно ли всерьез так поставить вопрос, как
ставят его большевики? Я авторитетно заявляю, что
нет! Почему нет? Для того чтобы управлять страной,
нужно очень много знать, быть высокообразованным.
Возьмем, например, меня. Я имею высшее
образование. А если бы я попытался собрать паровоз? Знаний
и опыта у меня для этого нет, следовательно,
сколько я бы ни мучился, толку у меня никакого не
получилось бы.
— Да, у тебя-то не выйдет, зато у нас выйдет,—
крикнул В. Игнатьев.
Рабочие своими репликами опровергли досужие
соображения эсера, и тому осталось одно — покинуть
трибуну, что он и сделал.
Следующим выступил большевик, токарь А. А. Ко-
ростелев1. Он быстрой и твердой поступью взошел на
трибуну, снял кепку и твердым голосом сказал:
— Товарищи! Вы видели чудака, который только
что говорил с этой трибуны. Он обещал сказать нам
очень важное, а что сказал? Вы—народ неграмотный,
неученый, управлять не умеете, но зато можете
хорошо работать, а посему продолжайте покорно гнуть
свою спину, а управлять будут они.
— Это те, которые и раньше гнули нас в бараний
рог,— крикнул кто-то из цеха.
— Ясно вам, товарищи? — спросил Коростелев.
— Ясно,— хором ответили рабочие.
— Вы не понимаете, что вам сказали,— кричали
эсеры и меньшевики.
— Мы вас, эсеров и меньшевиков, и без слов
хорошо понимаем,— ответил Коростелев,— лучше и
яснее слов за вас говорит ваша предательская
деятельность.
Глаза токаря гневно сверкали.
— _А вам, представитель эсеров, не ясно то, что
рабочим ясно,— насмешливо обратился он к адвокату.
— Это демагогия, я протестую,— возмущался эсер.
А. А. Коростелев продолжал:
1 Выступление А. А. Коростелева, а также многие другие
речи, приводимые в книге, я пересказываю такими, какими они
сохранились в моей памяти.
2*
19

— Эсер говорил нам: вы темные, необразованные,
как же вы можете взять власть в свои руки, ведь вам
же от этого будет хуже. Я на это отвечу так: что при
царе, то и теперь, хотя управляет нами Временное
правительство и все управители — люди с высшим
образованием. Нам от этого не легче. Вся
капиталистическая свора — наши классовые враги. В целях личной
наживы они беспощадно эксплуатируют нас.
— Верно! — подтверждали рабочие в один голос.
— Хорошо ли нам живется с такими
образованными, по чужими нам по духу, крови и классу
управителями, если мы, рабочие и беднейшие крестьяне, по-
прежнему продолжаем горе мыкать и жить в нужде,
нищете, холоде и голоде, а они в это время богатеют и
жиреют. На полях империалистической войны
беспрерывно льется кровь, точно мухи миллионами гибнут
люди за капиталистов и за благополучие их
зверского господства. Война затеяна ими в целях наживы и
грабежа. А кого они гонят туда на верную гибель?
Нас! Там гибнут наши братья. А капиталисты каждый
день повышают цены на товары. Они карманы
набивают, и этому не знают предела, а до того им дела
нет, что народ страдает, голодает. Так это, товарищи,
или не так?
— Так! Правильно! — дружно ответили рабочие.
— Как крепко наш-то брат, мастеровой, долбает
этова эсера,— сказал один рабочий своему соседу.
— Так оно и дблжно. Ежели бить врага, так
по-рабочему, чтоб крепко и долго помнилось,— сжимая
кулаки, ответил старик Спиркин.
А Коростелев на трибуне все более разгорался.
— Теперь, товарищи, надо сказать о большевиках,
ученые они или нет, умеют они управлять или не
умеют, есть у них опыт в этом или нет? Эсеры этого будто
не знают и нам здесь пыль в глаза пускают. Мы,
большевики, гордимся тем, что имеем таких мировых
ученых, гениальных, мудрых вождей, как Маркс, Энгельс,
Ленин. Таких никакая другая партия не имеет.
В цехе раздался взрыв аплодисментов и возгласы:
— С такими не пропадем!
— Мы имеем боевой штаб—Центральный Комитет
партии большевиков. Его возглавляет великий Ленин,
который очень хорошо умеет организовать рабочий
20

класс и его партию, сумел хорошо научить их, как
надо побеждать своих врагов. Им намечен трудный путь
борьбы рабочего класса, и мы его пройдем, не взирая
ни на какие трудности, и победим.
— Правильно!—хором подтвердили рабочие.
— Относительно опыта,— говорил Коростелев,—
могу сказать, что большевики приобрели огромный
опыт в подполье, когда царь со своей псарней
жандармов и полицейских всюду преследовал нас, громил и
уничтожал наши организации. Большевики и в тех
невыносимо тяжелых условиях прекрасно умели
создавать и организовывать партию, воспитывать ее,
закалять в боях и управлять ею. Как видите, товарищи, и
в этом вопросе эсеры врут и пугают нас. Чтобы
сбросить с себя цепи рабства, расправить свои могучие
плечи и выйти на светлый, широкий путь настоящей
человеческой жизни, мы, рабочие, должны идти за
большевистской партией, под ее руководством. Мы
придем к полной и настоящей свободе только по
пути, указанному ею, под руководством Ленина.
Другого пути у нас, рабочих, нет и быть не может!
— Правильно! — поддерживала масса. Голоса ее
сливались с бурей аплодисментов.
Председатель митинга, соблюдая очередность,
давал слово то эсеру или меньшевику, то большевику.
Так продолжалось несколько часов сражение двух
политических лагерей. Меньшевики и эсеры
исчерпали почти все силы своих ораторов, но успеха не имели.
Наконец, они выпустили свою тяжелую артиллерию—
заядлого меньшевика, казака, бывшего члена
Государственной думы Сидельникова. Не спеша поднялся
на трибуну огромный дядька в черной шляпе. Его
непривлекательное смуглое лицо было сурово и
беспокойно. Сухо и грустно он глянул на людей и медленно
начал свою речь:
— Наблюдая за настроениями рабочих,
чувствуешь, что большевики уже обворожили их, овладели
ими, я предупреждаю рабочих: опомнитесь, пока еще
не поздно! Посмотрите, за кем вы идете, кто вас ведет
за собой? Вас ведут слепцы-большевики, опьяненные
угаром беспримерного легкомыслия и фантазерства.
Вы только подумайте о том, как это могут
здравомыслящие люди рискнуть на то, чтобы взять в свои неуме-
21

лые руки огромный государственный корабль и
пуститься на нем в открытое море, в неизведанный
океан. Мой благоразумный совет вам: не идите за
большевиками, пока еще не поздно, отвернитесь от них и
примыкайте к нам, меньшевикам!
— Долой меньшевиков и эсеров!—раздались
дружные голоса.
Лишь у одиночек речь меньшевика вызвала
сомнения. Один из них —Севастьянов — спросил у
стоявшего рядом с ним рабочего:
— Как ты думаешь, Семен, меньшевики пугают
нас или правду говорят?
— А ты слушай всякого проходимца, он тебе
наговорит. Ты ведь крестьянин, ну так и пусть помещик
отдаст тебе свою землю. Ты испугаешься этого?
Пропадешь на этой земле? Не справишься с ней? Так я
толкую? Как ты думаешь?
— Да с землей-то я знал бы, что надо делать,—
успокоительно ответил Севастьянов.
— Так вот, ты лучше покрепче держись за своих
ребят, за большевиков, это дело вернее. Тогда у тебя
будет и земля, и сыт будешь, и настоящим человеком
станешь,— сказал рабочий.
В это время председатель митинга предоставил
слово мне. Память не сохранила дословного текста
моего выступления. Я воспроизвожу его основное
содержание, которое хорошо запомнилось.
— Товарищи! Мы ведем бой со своими
классовыми врагами. Это война классов, война рабов и господ
за свое существование. Мы открыто и честно идем в
бой за свои права. Мы защищаем угнетенных,
голодных, обездоленных, бесправных и униженных
тружеников всех народностей. Мы бьемся за правду
трудящихся. Мы идем уверенно на эту борьбу, надеемся
только на свои силы, на себя, на рабочий класс,
беднейшее крестьянство и солдат. Это одна наша
трудовая, организованная и сознательная семья. И мы все
вместе, объединенные и сплоченные, обязательно
победим своего общего врага. У нас, большевиков,
такой лозунг: один за всех, все за одного! Нам нечего
прятаться, как это делают меньшевики и эсеры. Сил у
нас для победы хватит. За большевиками идут все
угнетенные и обездоленные рабочие и крестьяне. Мы го-
22

ворим об этом открыто и смело. Нас огромное
большинство, победа будет за нами!
У врага сил меньше, он не уверен в своей победе, а
победить нас хочет во что бы то ни стало, и
обязательно чужими руками. На что наши враги надеются,
на какие силы? Они рассчитывают на то, что смогут
обмануть наиболее отсталых рабочих и крестьян и
послать их на смертный бой с нами. Капиталисты
пускаются на всякие хитрости, подлости, провокацию,
подкуп...
Меньшевики и эсеры при помощи обмана изо всех
сил стараются посеять среди рабочих недоверие к
большевикам. Но успеха они в этом не имеют.
Рабочие не сомневаются в нашей честности, искренности и
дружбе. Меньшевик, говоря о государственном
корабле, бросал общие фразы. Настоящие же свои мысли
и цели он скрывал от нас. Но шила в мешке не
утаишь. Он хотел казаться нам ягненком, а на самом
деле он — серый волк в овечьей шкуре. Сидельников—
представитель и защитник капиталистов и помещиков.
Он очень сильно испугался того, что крестьяне
отберут землю у помещиков. Он не сказал, за что сам
голосует: за передачу земли крестьянам или против?
Сказал бы прямо, что он с капиталистами и
помещиками заодно, тогда каждый из нас ясно бы видел
врага. Он боится открыто показать свое предательское
лицо раньше времени и поэтому старательно
маскируется, скрывая свои настоящие мысли и цели. Вот в
чем весь секрет.
Большевики не боятся того, что изголодавшиеся
безземельные крестьяне, отобрав у помещиков землю,
наконец, будут сыты, и некому будет за бесценок
работать на помещиков. Пусть крестьяне едят на
здоровье, вволю! Мы говорим им: бери землю, хорошо
обрабатывай поля и тогда всем будет хорошо,
крестьяне и рабочие будут сыты. Тому же, как надо
землю обрабатывать, я думаю, наши крестьяне к Сидель-
никову учиться не пойдут.
— Правильно!—кричали товарищи,— обойдутся
без буржуйского лакея.
— Теперь последнее, на чем необходимо
остановиться. Сидельников сказал, что мы, большевики,
слепые и не видим, куда вас за собой ведем? Куда мы
23

идем, мы этого ни от кого не скрываем, по-честному,
открыто всему миру заявляем, громко поем
«Интернационал». А в нем все сказано просто и ясно. Сила
большевиков в том, что они всегда говорят правду.
Поэтому рабочие, крестьяне и солдаты хорошо их
понимают, верят им, идут за ними.
— Правильно! — хором подтвердили рабочие.
Обращаясь к меньшевикам и эсерам, я говорил:
— Вы хотите империалистическую войну
продолжать до победного конца. Тем самым вы предаете
рабочих и крестьян, ибо толкаете их на явную гибель. У
меня сейчас в окопах находятся три родных брата.
Наших братьев, рабочих и крестьян, вы толкаете в бой,
а сами отсиживаетесь здесь и подло обманываете
честный народ. Если вы, меньшевики и эсеры, такие
верноподданные лакеи и слуги капитала, так почему
бы вам не создать добровольческую дивизию и не
отправиться на передовую линию в окопы? Уж там
пошли бы вы в наступление на немцев, а наших братьев
отпустили бы домой. Но ведь вы — жалкие трусы,
здесь прячетесь и чужими руками жар загребаете.
— Правильно! — неслось по цеху.
Председатель митинга сказал:
— Товарищи! Эсеры и меньшевики окончательно
выдохлись, им больше сказать нечего, как только
признать свое позорное поражение. А посему предлагаю
прения прекратить, а митинг закрыть.
— Согласны!—раздались дружные голоса.
— Это насилие большевиков, демагогия,—
неистово кричали меньшевики и эсеры.
— По желанию рабочих, митинг объявляю
закрытым,— сказал председатель.
Эсеры и меньшевики уходили из мастерских со
своим оркестром, но музыка не играла. Сокрушенные на
митинге, они не успокаивались, все еще питали какие-
то надежды на то, что смогут поднять свою репутацию
среди рабочих. Когда был назначен очередной митинг,
эсеры и меньшевики решили прибыть туда, как и
раньше, с оркестром и знаменами. Они мобилизовали
свои силы, набрали толпу случайных людей, чтобы
привести ее на рабочий митинг, добиться победы над
большевиками. Об этом я, как председатель
профсоюзного комитета, сообщил А. А. Коростелеву и пред-
24

ложил не пускать больше соглашателей в мастерские.
Большевики одобрили мое предложение. По их
поручению я отправился к начальнику мастерских
инженеру А. Н. Бобовскому.
— Партийный комитет большевиков и
профсоюзный районный комитет, — сказал я,— хотят получить
от вас разъяснение по такому вопросу. Мы устраиваем
общие собрания, митинги, но на них приходит ,много
посторонних людей, не железнодорожников, в своем
подавляющем большинстве нам неизвестных. Кто
будет отвечать, если в мастерских произойдет что-либо
после митинга? Ну, может посторонний неосторожно
бросить папироску с огнем туда, куда ее бросать не
следует, и случится пожар? Кто будет отвечать за
это?
— А как вы думаете?—в свою очередь, спросил
инженер, шевельнув пышными светло-рыжими усами.
— Мы думаем, что отвечать будете вы,— сказал
я.— Мы не просили, чтобы вы разрешали пропускать
в мастерские толпы неизвестных людей. А если вы
пропускаете без нашей просьбы, так и отвечайте за
все последствия.
— Вот как!— воскликнул начальник, поджав
нижнюю губу.— Оказывается, большевики не лишены
государственного рассудка. Я думал специально
поговорить об этом с вами — большевиками.
— Выходит, что наше мнение не расходится с
вашим,— согласился я.— Сегодня после работы мы
будем проводить митинг в паровозосборочном цехе, так
имейте в виду это.
— Хорошо!—ответил начальник.— Я сейчас
сделаю распоряжение, чтобы у проходных вывесили
объявление: посторонним лицам вход в мастерские
запрещается. А если придет огромная толпа и силой будет
ломиться во двор? Что тогда делать?
— Тогда разрешите помочь вам в этом деле,—
ответил я.— Мы выделим хороших ребят, человек по 20
к каждой проходной. Ворота и двери надо закрыть на
замки, на всякий случай заранее привернуть к кранам
пожарные шланги. И если некоторые из пришедших
будут ломиться силой, так возьмем да побрызжем на
них малость холодной водицы.
Пришлось обойти проходные будки, убедиться в
25

том, что объявления о запрещении пропускать
посторонних в мастерские расклеены. Охрану
предупредили, чтобы ворота и двери проходных были
обязательно заперты на замки, к кранам привернуты пожарные
шланги.
По окончании работ, не успел еще гудок прогудеть,
как толпа во главе с меньшевиками и эсерами
приблизилась к мастерским. Музыка гремела, знамена
развевались на легком ветерке. И вдруг перед самым
носом толпы наглухо захлопнулись двери проходных.
Эсеры и меньшевики кричали, ругались и грозили, но
ничего сделать не могли. Огорченные и злые, они
вынуждены были ни с чем отправиться в обратный путь.
После этого меньшевики и эсеры с еще большей
злобой стали поносить большевиков в газетах, на
городских митингах.
РАЗРЫВ С МЕНЬШЕВИКАМИ
4 (17) июля 1917 года Временное правительство
разгромило мирную демонстрацию в Петрограде. По
всей стране начался разгул контрреволюции. С особой
ненавистью правительство обрушило репрессии
против большевиков, против рабочего класса.
Двоевластие окончилось, буржуазия добилась единовластия,
установив в стране свою диктатуру. Эсеро-меньшеви-
стские советы стали придатком буржуазного
Временного правительства. Закончился этап мирного
развития революции.
Рабочие Оренбурга, как и всей страны, встретили
сообщение об июльских событиях в Петрограде с
гневом и возмущением. Они еще раз убедились в правоте
большевистской партии, сплачивались вокруг ее перед
новой битвой с контрреволюцией, за власть Советов.
VI съезд партии вооружил большевиков ленинской
программой борьбы. Он указал, что после перехода
всей власти в стране в руки контрреволюционной
буржуазии рабочий класс и беднейшее крестьянство
могут взять власть только путем вооруженного
восстания, путем свержения диктатуры буржуазии.
Временное правительство спешило как можно ско-
26

рее расправиться с революционным движением. Об
этом думала и оренбургская буржуазия в сговоре с
меньшевиками и эсерами, а также верхушка
оренбургского казачества.
Летом Временное правительство направило в
Оренбург матерого контрреволюционера полковника
генерального штаба Дутова. Сделано это было под
благовидным предлогом — его посылали сюда в качестве
уполномоченного по продовольственным вопросам. На
самом же деле ему поручалась организация
вооруженной борьбы против большевиков, против
надвигавшейся социалистической революции.
В городе до предела обострился
продовольственный вопрос. Не хватало самых необходимых
продуктов. Это вызывало негодование и протесты
трудящихся. Буржуазия и белогвардейские офицеры, чтобы
отвести от себя вину за продовольственные затруднения
и свалить ее на большевиков, спровоцировали в
городе разгром складов и магазинов *. Совет рабочих и
солдатских депутатов быстро ликвидировал эту
контрреволюционную авантюру и принял меры к
повышению бдительности и предосторожности2.
27 августа (9 сентября) оренбургские большевики
получили от Центрального Комитета партии
сообщение о контрреволюционном мятеже Корнилова. В
городе появились агитаторы, призывавшие население
поддержать мятеж3. На предприятиях и в гарнизоне
состоялись массовые митинги протеста4. 29 августа
(11 сентября) под председательством А. А. Коросте*
лева прошел общегородской митинг рабочих и
солдат под лозунгами: «Долой авантюристов!», «Долой
контрреволюционеров!»5. 30 августа (12 сентября) я
по поручению партийной организации провел такой
же митинг в железнодорожных мастерских и депо. На
нем выступали рабочие, горячо и настойчиво
требовавшие изгнания меньшевиков и эсеров из Советов6,
ликвидации контрреволюционного мятежа.
1 ЦГАОР, ф. 405, оп. 1, ед. хр. 22, л. 163.
2 «Заря», 1917, № 122.
3 ЦГАОР, ф. 398, оп. 1, ед. хр. 44, л. 47.
4 «Заря», 1917, № 123, 124.
5 Там же, № 124.
6 Там же, № 123, 124.
27

Организаторами борьбы с корниловщиной
выступали большевики, Совет рабочих депутатов. На
телеграфную и телефонную станции были посланы
представители Совета, организована охрана железной
дороги.
В напряженной обстановке того времени крайне
обострились разногласия между большевиками и
меньшевиками. Было ясно, что меньшевики,
объединившись с правыми эсерами, вошли в
контрреволюционный союз с буржуазией и черносотенной верхушкой
оренбургских казаков во главе с атаманом Дутовым.
При таких обстоятельствах пребывание оренбургских
большевиков в одной организации с меньшевиками
стало невозможным *. 7 (20) сентября произошел
разрыв с меньшевиками2. Из объединенной организации
вышла группа стойких и мужественных большевиков—
35—40 человек. Они создали самостоятельную
партийную организацию, избрав из своего актива
партийный комитет3.
Ряды большевиков на предприятиях стали быстро
расти. К 26 сентября (9 октября) количество членов
партии достигло 260 человек, а к 1 (14) октября —
500. Во главе большевистской организации
Оренбурга стоял член партии с 1905 года А. А. Коростелев.
Выполняя указания В. Л. Ленина и VI съезда
партии о подготовке к вооруженному восстанию,
Оренбургский комитет большевиков установил связь с
солдатскими комитетами стоявших в городе частей и
прикрепил к ним по два своих агитатора. К 104-му полку
был прикреплен Б. Ицкович с товарищем, фамилии
которого я не помню. Не помню и фамилии
агитаторов, прикрепленных к 105-му полку. В 238-й полк
были посланы И. И. Колчин и я. В казармы мы
приходили часто и всегда по согласованию с солдатским
комитетом. Чтобы помочь нам проникнуть в казармы,
комитет выводил вечером десять солдат на улицу. В
переулке два из них снимали шинели и фуражки и
обменивались с нами одеждой. Нас ставили в середину
группы солдат. Под командой унтер-офицера группа
1 ЦПА НМЛ, ф. 17, оп. 1, д. 236, л. 1.
2 Там же, ед. хр. 232, л. 1.
3 Пролетарская революция в Оренбурге. Оренбург, 1927, с. 21.
28

проходила в казармы мимо часового у ворот. Так же
мы выходили обратно и снова обменивались одеждой
с теми солдатами, которые прогуливались на улице
до нашего возвращения.
Наша работа среди солдат помогла завоевать на
сторону большевиков и готовить к вооруженному
восстанию за власть Советов три стрелковых полка—104,
105 и 238-й, состоявших из крестьян.
Надвигались грозные дни Великого Октября. Силы
контрреволюции имели в Оренбурге явное
преимущество. Административная власть была в их руках. В
городском Совете буржуазно-чиновничьи элементы
вместе с меньшевиками и эсерами составляли
большинство. Телефонная и телеграфная связь, средства
передвижения, деньги и оружие находились в руках
противников революции.
...Силы революции и контрреволюций вели
подготовку к решающим схваткам.
26—27 сентября (9-10 октября) состоялась 1-я
Оренбургская губернская конференция большевиков.
Она обсудила вопросы подготовки к выборам в
Учредительное собрание и выдвинула кандидатов: А. А. Ко-
ростелева, С. Е. Чуцкаева, С. М. Цвиллинга и других.
Конференция обсудила также организационные
вопросы, вопросы текущей политики1.
В то же время в Оренбурге открылся второй
делегатский профсоюзный съезд Ташкентской железной
дороги. На нем развернулась острая политическая
борьба между большевиками, меньшевиками и
эсерами.
Оренбургские большевики после раскола с
меньшевиками с новой энергией развертывали
агитационно-массовую работу среди широких трудящихся масс
города, деревни и солдат. Успешно проводили они
собрания, митинги, беседы, распространяли
большевистские воззвания, прокламации и обращения. И нам
удалось завоевать симпатии большинства рабочих,
трудящихся крестьян и солдат как в самом
Оренбурге, так и в губернии. Это было одним из бесчисленных
.подтверждений слов В. И. Ленина, сказанных в
начале ноября: «За нами большинство рабочих и крестьян
1 Пролетарская революция в Оренбурге. Оренбург, 1927, с. 22.
29

и армии. Здесь никто не доказал, что низы против
нас...» *.
Не сидела сложа руки и контрреволюция. В
сентябре в Оренбурге состоялся чрезвычайный войсковой
круг контрреволюционного казачества. Он избрал
Дутова войсковым атаманом и председателем так
называемого «казачьего войскового правительства». 23
сентября (6 октября) Дутов выступил на заседании
круга с речью о политическом моменте. Он призвал
оренбургское казачество повести самую решительную
вооруженную борьбу против большевиков и Советов2.
Атаман Дутов проводил в жизнь планы
контрреволюции, разработанные отечественным и иностранным
капиталом во главе с империалистами Америки,
Англии, Франции. В письме одному из царских генералов
он писал: «Французы, англичане и американцы со
мной имеют непосредственное сношение и оказывают
нам помощь»3.
Темные тучи нависли над Оренбургом. Атмосфера
была насыщена тревогой. Грозные события стучались
в двери.
ГАЗЕТА „ПРОЛЕТАРИЙ"
25 октября (7 ноября) победила Великая
Октябрьская социалистическая революция. II съезд Советов
принял решение о переходе власти на местах в руки
Советов рабочих, солдатских и крестьянских
депутатов. Началось триумфальное шествие Советской
власти.
В Оренбуржье власть Советов утверждалась в
упорной борьбе против атамана Дутова, который
опирался на городскую и сельскую буржуазию,
офицерскую верхушку казачьего войска, на поддержку
меньшевиков и эсеров. 26 октября (8 ноября) он с согласия
меньшевиков и эсеров захватил власть, о чем издал
приказ №816. Через день атаман объявил город и
1 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 35, с. 43.
2 ЦГАОР. ф. 398, оп. 1, ед. хр. 44, л. 63.
8 Гражданская война в Оренбуржье. Оренбург. Кн. изд., 1958,
с. IV.
30

губернию на военном положении, фактически
установив военную диктатуру.
По распоряжению Дутова 28 октября (10 ноября)
отряд белоказаков разгромил типографию
большевистской газеты «Пролетарий» и арестовал ее
редактора А. Л. Коростелева. Эта газета выходила сЗ (16)
октября, после того как издававшаяся ранее
объединенной партийной организацией газета «Заря» осталась в
руках меньшевиков. «Пролетарий» выпускался на
средства рабочих, которые считали его своей, родной
газетой и читали с восторгом и энтузиазмом.
Большевики узнали о разгроме газеты и аресте
A. А. Коростелева вечером, когда после работы
собрались в своем клубе. Все были возмущены
белогвардейским налетом. Обсудили вопрос и поручили
B. И. Мискинову, И. Смирнову, Бажанову и мне
отправиться к губернскому комиссару Временного
правительства Архангельскому и потребовать
немедленно освободить редактора «Пролетария», наказать
офицера, руководившего разгромом редакции.
Губернский комиссар помещался в Караван-Са-
рае. Коридоры дома были забиты вооруженными
казаками. Много их находилось и около кабинета
губернского комиссара.
Когда мы пришли, Архангельский проводил
совещание с меньшевиками, эсерами, атаманом
Дутовым и представителями «Комитета спасения родины и
революции». Сразу он нас не принял. Очевидно,
контрреволюционный штаб оказался неподготовленным к
встрече с нами и вынужден был предварительно
обсудить наш вопрос. В коридоре в бурной беседе
делегации с ярыми белоказаками, поддерживавшими
Временное правительство и Учредительное собрание,
незаметно пробежал час. У чубатых казаков разгорались
страсти. Мы объяснили им сущность злободневных
вопросов о войне, о мире, о земле и других. Мискинов,
поглядев на часы, спокойно сказал адъютанту:
— Будьте любезны, напомните губернскому
комиссару, чтобы он ускорил наш прием. Передайте ему,
что общее собрание большевиков установило время —
три часа на наш разговор с ним и возвращение.
Теперь уже идет второй час, как мы находимся здесь.
Адъютант второй раз доложил о нашей делегации.
31

Напоминание о требовании большевиков вызвало у
Архангельского сильное раздражение.
Мы сидели около двери кабинета. Через тонкую
дверь было слышно, что там происходит.
Архангельский нервничал, выскакивал из своего кресла и
носился по кабинету, истерически выкрикивая:
— Россия гибнет! Мы — эсеры, меньшевики и все
истинно русские люди — должны ее спасти от
большевистской чумы!
— Да, разумеется,— бормотал одутловатый, как
пивная бочка, меньшевик Семенов-Булкин.— Но в
данный момент, к нашему величайшему огорчению,
мы вынуждены констатировать факт, что большевики
в Оренбурге имеют силу. Не считаться с этим нельзя.
Чтобы победить большевиков, мы должны вокруг
себя объединить все борющиеся против них сиды и
организации.
Через десять минут нас впустили в кабинет.
Архангельский был возбужденным. Дутов старался
казаться равнодушным и даже величественным.
Меньшевики и эсеры поджали свои грязные хвосты, сидели
тихо. Смирнов заявил:
— Нас послали сюда возмущенные рабочие и
общее собрание большевиков для того, чтобы
предъявить вам требование о немедленном освобождении из-
под ареста товарища Коростелева. В противном
случае объявим в городе всеобщую стачку. Виновные
за налет на редакцию «Пролетария» должны быть
строго наказаны. Впредь подобные погромы не
должны иметь места. Для переговоров общее собрание
установило три часа. В нашем распоряжении остался
лишь час. Если мы не возвратимся к этому времени,
то собрание будет считать, что мы арестованы и тогда
будет немедленно объявлена стачка.
Архангельский, еле сдерживая волнение, сказал:
— Произошло досадное недоразумение, редактор
будет освобожден, а в отношении виновных
разберемся.
Эсер Барановский уточнил:
— Вы можете успокоить рабочих: Коростелев жив
и невредим. Он будет освобожден через несколько
дней, как только все успокоится. Нельзя сейчас
распространять идеи большевиков.
32

Мы настойчиво повторили:
— Рабочие решительно требуют немедленного
освобождения Коростелева!
Дутов высокомерно сказал:
— А если он не будет освобожден?
Мы ответили:
— Тогда рабочие примут соответствующие меры.
Все будет остановлено в городе.
Ушли мы после того, как штаб контрреволюции
вынужден был принять наше требование об
освобождении А. А. Коростелева.
Возвратившись в партийный клуб, мы доложили
товарищам о результатах переговоров. В это время
кто-то крикнул:
— Саша идет!
Раздались аплодисменты и восторженные крики
«ура!». Все бросились обнимать и качать
Коростелева. Большевики торжествовали. Александр, отвечая
на приветствия товарищей, взволнованно говорил:
— Нас мало, но мы крепко спаяны идейно. Мы,
как один, вступили в неравный бой и одержим
победу над врагом. Нас будет много. Рабочие, солдаты и
крестьяне верят только нам, большевикам. Под
руководством партии большевиков они победят.
Товарищи аплодировали. Было необыкновенно
хорошо и тепло на душе. Чувствовалось, как велико и
могуче наше коммунистическое единство. А. А. Коро-
стелев объяснил нам, что его арестовали за
передовую статью «Их позор», которую он написал для
третьего номера газеты. Статья разоблачала главарей
эсеров Архангельского, Барановского и
Константинова как изменников и предателей революции,
призывала трудящихся решительно протестовать против
власти контрреволюционных казачьих заправил1.
АРЕСТ
Деятельность оренбургских большевиков
усилилась после того, как в город прибыл Самуил
Моисеевич Цвиллинг, ранее работавший в Челябинской пар-
1 Пролетарская революция в Оренбурге. Оренбург, 1927, с. 55.
3 Д. Саликов QQ

тайной организации. Он был основным докладчиком
на I губернской конференции большевиков, затем
участвовал в работе II съезда Советов. Советское
правительство назначило С. М. Цвиллинга комиссаром
Оренбургской губернии. На этом посту он многое
сделал для установления Советской власти в крае.
С. М. Цвиллинг был талантливым организатором
и пламенным оратором. Своей энергичной работой он
задавал тон руководящему составу большевиков,
ведя его за собой. Правительственный комиссар глубоко
понимал нужды трудящихся, умел легко и быстро
проникать в глубины их души, улавливать их
настроения. Он неустанно поднимал классовое сознание масс,
развивал их жгучую ненависть к врагам революции,
укреплял и сплачивал пролетарские организации под
боевыми знаменами большевистской партии.
Ежедневно С. М. Цвиллинг бывал на митингах
и массовых собраниях. Спокойно выступая, он говорил
бодро, последовательно, твердо и убежденно, никогда
не умалчивая о трудностях борьбы. С. М. Цвиллинг
умел владеть аудиторией, подчиняя ее своей воле.
Слушали его всегда с напряженным вниманием, с
большим желанием. Рабочие любили в нем крепкую и
революционную натуру, твердую волю, широкий
размах, смелость и решительность. Он заслуженно
пользовался у трудящихся огромным авторитетом,
уважением и доверием.
После возвращения со II съезда Советов
С. М. Цвиллинг по поручению Центрального
Комитета партии ознакомил руководство Оренбургской
большевистской организации с положением в столице,
рассказал о необходимости мобилизации сил рабочих,
солдат и трудовых крестьян для вооруженного
захвата власти в крае и оказании помощи
революционному Петрограду. Состоялось совещание, на котором он
доложил узкому кругу руководящих товарищей об
указании Центрального Комитета партии о срочной
подготовке Оренбурга к вооруженному восстанию.
Это совещание проходило в здании железнодорожной
школы, на Каргалинской улице, между
Петропавловской и Гостинодворской. Был разработан план
вооруженного восстания в городе.
Совещание закончилось в час ночи. Я тогда жил
34

около железнодорожных мастерских в рабочем
поселке Нахаловке (при Советской власти он стал
называться Красным городком). Шел я в темноте и думал:
ночь темная, тихая, спокойная. Так бывает перед
бурей, перед революционной бурей, потрясающей и
сокрушающей, светлой и счастливой для всех таких,
как я.
Сердце билось учащенно. На душе было тревожно.
Приближаясь к дому, я решил, что если увижу кого-
либо или услышу шорох, то домой не зайду, а пройду
мимо. Старался отгадать, что меня тревожит? С
детьми, может, что случилось? Ведь малютки дома одни с
моей сестренкой Груняшкой. Или жена сильней
заболела, находясь в больнице? Или враги меня
подстерегают? Поравнявшись с домом, я прошел дальше.
Потом остановился, осмотрелся и прислушался. Ничего
подозрительного не было видно и не слышно.
Осторожно шагая, возвратился, вошел в избушку,
не зажигая огня. И еще раз послушал улицу. Там все
так же было тихо. Зажег лампу, посмотрел на своих
малышей, спящих на полу, и приветливо им
улыбнулся. Хотелось потрогать их, нарушить их сладкий сон,
прижать к себе и поцеловать каждого. Прикрыл
детей, налил стакан молока и стал есть.
Вдруг с шумом отворились ставни в окнах, кругом
настойчиво застучали и в окна, и в дверь, и с улицы, и
со двора. «Чуяло мое сердце, но не могло точно
определить, что не надо было мне сегодня приходить
домой ночевать. Но теперь уже поздно»,— с досадой
говорил я сам себе. Громко сказал:
— Дьяволы поганые, детей перепугаете! Кто там
точно сумасшедший барабанит?
— Откройте!—сухо ответил незнакомый голос.
Выяснилось, что ко мне пришел помощник начальника
районного отделения милиции.
— Что вам угодно?—спросил я.
— Вас срочно приглашает к себе начальник
милиции.
— Передайте ему, что сейчас я не собираюсь на
прием, а завтра днем приду.
— Без вас я не могу явиться. Вам надо открыть
дверь. Если не откроете, то я прикажу сломать ее, а
вас увезу с собой,— угрожающим тоном ответил пред-
з*
35

ставитель милиции.— А чтобы вы не сомневались в
том, что это действительно милиция, я просуну в щель
пригласительную карточку.
Ознакомившись с пригласительной карточкой, я
повторил, что дверь не открою, а утром сам приду.
Помощник приказал милиционерам ломать дверь. Те
принялись за дело.
Чтобы не разбудить детей, мне ничего не
оставалось как вытащить запор двери.
В дом ворвались помощник начальника милиции и
еще четверо.
— Давайте ваше оружие!
— Если бы у меня оно было, неужели я позволил
бы кому-либо из вас зайти без моего разрешения.
— В таком случае, мы вынуждены произвести
обыск. У вас есть наган. Вы его получили в нашем
отделении.
— Наган был, но месяц назад у меня его взяли
обратно. Вот расписка вашего отделения в приеме
нагана.
Прочитав расписку, помощник сказал:
— Расписка наша, обыска производить не будем,
а вы поедете с нами.
— Это как поеду с вами?—стал я протестовать.—
Вы что, арестовываете меня? Я член городского
Совета депутатов, заместитель председателя второго
железнодорожного съезда и председатель районного
комитета профсоюза мастерских. Кто вам приказал
меня арестовать?
— Я вас не арестовываю, а приглашаю к
начальнику милиции,— ответил помощник.
Я понимал, что спорить и пререкаться бесполезно,
но сознательно затягивал время, чтобы хоть
кто-нибудь из наших товарищей заметил то, что здесь
происходит. Но милиционеры становились все
требовательнее, настойчивее торопили ехать.
Разбудил я одиннадцатилетнюю сестренку Груня-
шу и сказал ей:
— Когда будет гудок в мастерских, ты пойди к
главной конторе и передай ключи от стола и шкафа •
моему секретарю и скажи ему, что я арестован.
Чтобы она не напутала, я написал записку.
Представитель милиции прочитал ее и возвратил мне, а я
36

передал сестренке вместе с ключами. Крепко
поцеловал ее и детей. Будить не стал. Подумал: если это в
последний раз, то лучше пусть они не видят в этот час
моих врагов.
— Груняша,— сказал я сестре,— днем ребят
отведи к дедушке, а сама сбегай к Досе в больницу и
узнай, какое у нее состояние здоровья. Если здоровье
улучшается, то скажи, чтобы она выписывалась,
потому что дома остались только ты да ребята, а я
арестован. Но если ей стало хуже, то о моем аресте не
говори.
На улице стоял извозчик с поднятым верхом
экипажа и три конных вооруженных казака. Сел я, по
бокам разместились помощник начальника милиции и
милиционер. «Как обидно, думал я, значит,
белогвардейцы узнали о готовящемся в городе восстании,
решили расправиться с нами и опередили нас? Неужели
они сегодня схватят весь наш актив? Конечно, мы
тоже сегодня начнем, но как теперь это получится?
Сегодня должна начаться стачка рабочих мастерских,
они потребуют нашего освобождения...»
Экипаж остановился у подъезда городского
управления милиции. Помощник сходил в управление.
Возвратившись, он сказал сидевшему со мной
милиционеру:
— Доставьте в штаб!
И вот наш экипаж вкатился во двор штаба
атамана Дутова. Там было много казаков, происходила
какая-то сутолока, раздавались беспокойные выкрики.
Лестницей черного хода меня провели в длинный узкий
коридор, освещенный тусклой электрической
лампочкой. На полу лежали головами к стене в полной
боевой готовности спящие казаки. Чтобы пройти, нужно
было выбирать место, куда поставить ногу. Пахло и
лошадиным потом, и дегтем, и едким дымом махорки,
и перегорелой водкой, и редькой. Казаки по своей
внешности походили на нестроевой запас различных
возрастов. Здесь были и молодые, и среднего возраста, и
чубатые, полуседые бородачи.
В конце длинного коридора находился небольшой,
чистый, широкий коридор. За письменным столом
важно сидел дежурный прапорщик. Милиционер доложил
ему:
37

— Согласно распоряжению атамана Дутова,
большевик Саликов арестован и доставлен мной в штаб.
— Хо-ро-шо,— важно протянул прапорщик и стал
задавать мне вопросы: как фамилия, кто вы,
профессия, возраст, семейное положение, политические
убеждения? Получив ответы, он вновь спросил:
— Деньги есть?
— Своих не имею, а общественные есть, тридцать
пять рублей.
— Наворовал!
— Большевики воровством не занимаются. Это
ваша специальность, ваше благородие, вашего класса —
эксплуататоров,— с гневом и обидой ответил я.
— Молчать, сволочь!—Прапорщик вскочил, как
ужаленный, топнул ногой и скрипнул зубами, лицо
его перекосилось.
— Против лжи молчать не привык,— спокойно
ответил я.
— Не разговаривать!—истерически крикнул
прапорщик.
— Отвечаю на вопросы,— сказал я.
— Документы есть?—спросил прапорщик.
Я подал ему деньги и документы. Прапорщик
швырнул их в ящик стола и приказал вооруженному
казаку:
— Отведите!
— Иды сюды!^-казак указал рукой на дверь с
табличкой «Библиотека», которую охранял другой
казак с винтовкой.
Зайдя в библиотеку, я увидел Шутовича.
— Здорово, приятель!—весело крикнул я,
подавая руку.— Оказывается, тебя раньше меня Дутов
пригласил в гости.
— Да, вот уже минут тридцать отдыхаю на этом
столе. Скучновато. Нас хоть и двое,— Шутович
указал на находящегося в комнате казака,— но молчим,
как окаянные.
— Здравствуйте, новый приятель,— обратился як
казаку. Тот не ответил.
— Э, брат, это не по-приятельски,— укоризненно
сказал я.— Ведь видно, что ты наш брат — бедняк, и
мы оба плечом к плечу должны бороться против
богачей, чтобы нам и нашим детям жилось лучше, чем мы
38

жили при царе. А ты молчишь в такую минуту. Ты
должен знать и понимать, что мы боремся за себя и
за тебя. И нам надо успеть рассказать тебе об этом,
пока в нашем распоряжении есть, быть может,
несколько минут. Ты должен знать, что мы твои друзья,
а не враги, как тебе говорят об этом белогвардейские
офицеры и генералы. Ты должен точно знать, чего мы
хотим и против кого боремся, в кого и зачем будешь
стрелять.
— На посту разговаривать не могу,— чуть слышно
произнес казак, вытягиваясь в струнку.
— А тебе сейчас и не надо разговаривать, а только
внимательно слушать, и все, что мы скажем,
передавать своим товарищам-казакам.
Шутович и я стали, как могли, рассказывать казаку
о том, что он и его товарищи служат не народу, не себе,
а своим и нашим общим классовым врагам—царским
генералам и офицерам, помещикам и капиталистам.
Они мобилизовали казаков незаконно и неправильно.
Рабочие требуют отпустить казаков домой. Офицеры
говорят им, что рабочие их враги, натравливают
против рабочих, заставляют стрелять в нас. А что мы не
поделили с бедными казаками? И из-за чего нам
драться с ними? Рабочие, большевики борются с
богатыми, защищают всех бедных и угнетенных.
Бедные казаки, крестьяне, рабочие — родные братья по
классу и нужде.
— Кто мы, рабочие по происхождению?—
продолжал я.— Батька мой — безземельный крестьянин. А
нас-то пять братков, да три сестры. Без земли-то
нечего делать в деревне. Стало быть, иди без оглядки в
город, в рабочие. Многие из нас имеют
родственников-казаков. И никакой вражды между нами нет.
Какую вражду я могу иметь против тебя, если у тебя
бедное хозяйство и большая семья? Дутов со своей
шайкой мобилизовал тебя и разорил твое хозяйство,
жена с детишками осталась горе мыкать. Ты,
вероятно, забрал последнюю лошаденку и уехал
белогвардейцев защищать, а жене оставил кучу детей? Чтобы
лучше жилось беднякам, большевики требуют
отобрать землю у богачей и бесплатно передать ее
бедным казакам и крестьянам. Рабочим земли не надо,
нам нужны фабрики и заводы. Мы будем работать на
39

них. Мы сами с тобой будем хозяевами своего труда.
Ты мне дашь дешевый и хороший хлеб, а я тебе дам
дешевую и хорошую машину. Дармоеды — помещики,
царские генералы, фабриканты,— как паразиты,
сидят у нас с тобой на шее. Вот почему мы говорим, что
все бедные честные труженики — наши братья, а все
богатые — наши ненавистные враги.
Говорили мы казаку и об империалистическом
характере войн, которые организуют капиталисты,
чтобы еще больше набить свои карманы золотом. По
вине богачей в войне гибнут рабочие и крестьяне, народы
терпят страшные муки, разорения и величайшие
несчастья.
Казак грустно вздохнул, дрогнула его рука,
зашаталась винтовка.
— У меня на войне три родных брата гибнут в
сырых и холодных окопах,— говорил я.— Что с ними
сейчас происходит? Живы они, или уже давно
костьми легли? Или их так же, как и тебя, враги заставили
охранять с винтовкой в руках другого такого
рабочего, как я?
Казак забыл, что он на посту. Теперь он стоял
свободно, опираясь на винтовку, и жадно ловил каждое
наше слово.
— Чтобы всем нам, кто честно трудится, жилось
хорошо и свободно, для этого нужно взять власть в
свои руки. Поэтому мы, большевики, и говорим:
«Долой Временное правительство капиталистов! Вся власть
Советам рабочих, крестьян и солдатских депутатов!»
Тогда немедленно будет прекращена война, а земля
передана вам — бедным крестьянам и казакам. Вот
за это мы и боремся, за это нас арестовали. Об этом
ты расскажи своим товарищам, и не стреляйте в
рабочих, они ваши братья.
Казак выпрямился, вздохнул.
— Это выходит,— нерешительно начал он,— что
большевики вроде не против нас, а наоборот, за нас,
только с генералами и офицерами, да со всякими
богатыми они не в ладу. Оказывается, вы люди
неплохие. А ведь офицеры толковали, что, дескать,
большевики— это разбойники, они хотят всю казачью землю
отобрать, а казаков взять к себе в работники.
— А ты понимаешь, почему офицеры так подло
40

про нас говорят? — спросил я и сам ответил: —
Потому, чтобы вы убивали нас без сожаления, как
разбойников. На брата, да еще на невинного, трудно руку
поднять. Вот офицеры и обманывают вас, пугают, что
будто земля нужна мне.
Сменяясь с поста, казак дружески улыбнулся нам.
Вскоре скрипнула дверь. В библиотеку ввели
третьего арестованного — большевика Ф. А. Могилу.
— Оказывается, я не один здесь,— сказал он,
здороваясь с нами.
Второй казак, сменивший на посту в библиотеке
первого, также не хотел разговаривать с
арестованными, но разговор большевиков между собой слушал
внимательно. Потом он с горечью сказал:
— Это верно, вы правду говорите. Мы все
мобилизованные казаки — запас второго разряда. У меня
нога не в порядке, а у другого еще что-нибудь. А дома-
то у нас остались действительно ни с чем наши женки,
ребятенки да дряхлые старички. Вот и думай, как тут
быть?
Так нашелся общий язык у арестованных
большевиков и охранявших нас казаков.
Шутович и Могила улеглись в библиотеке на стол.
Я составил стулья в ряд и собирался тоже прилечь. В
это время распахнулась дверь. Влетел дежурный
прапорщик и заорал, как молодой петух:
— Встать, сволочи!
Лежавшие не шевельнулись. Прапорщик
задрожал, стал злобно кричать, а потом вцепился руками
' за ноги Ф. А. Могилы и хотел сбросить его со стола
на пол, но силенок на это не хватило. Прапорщик,
дошедший до белого каления, стал неистово орать,
осыпая нас оскорблениями:
— Сволочи, хулиганы, воры, разбойники, немецкие
шпионы...
Вскоре он выдохся и умолк.
— Теперь разрешите мне сказать,— произнес я.
— Пожалуйста!—буркнул прапорщик.
— Мы — большевики. Это верно. Но это не
преступление и не позор, а наша революционная
гордость. Что может быть более почетное у человека, чем
борьба за счастье других, защита слабых,
обездоленных, угнетенных и оскорбленных. Вот большевики и
41

выступили на эту борьбу со своими классовыми
врагами. Вы нас за это арестовали, но еще ни следствия,
ни суда над нами не вели, никаких обвинений нам не
предъявили и не доказали их. А что вы нам сейчас
здесь наговорили? Сколько незаслуженных обвинений
и гнусных оскорблений высыпали на наши головы. Вы
глумитесь над нами. Все гнусные обвинения, которые
вы хотите навязать большевикам, относятся только к
вам — царским офицерам и генералам.
Разъяренный прапорщик подпрыгнул ко мне,
выхватил из кобуры наган, невменяемо заорал:
— Застрелю, сволочь!
Я, стоя перед наганом, спокойно сказал:
— Вот только этого от вас и можно ожидать,
когда в наших руках нет оружия.
Это была рискованная дерзость. Но мне было все
равно, я был уверен, что нас обязательно растерзают.
Прапорщик сунул наган в кобуру, с остервенением
плюнул на пол и пулей вылетел из комнаты. А я
мягко сказал стоявшему на посту казаку:
— Вот видишь, какую собаку ты должен
защищать...
Улегся и я на стульях. В комнате настала тишина,
но прошло несколько минут и появился все тот же
прапорщик. Теперь он не кричал, не топал ногами, а
подойдя ко мне, вкрадчиво заговорил:
— Вот вы, большевики, говорите: «Долой войну».
А можно ли ее сейчас остановить? Что вы хотите,
чтобы Россия сдалась на милость победителям? Чтобы
немцы из России сделали свою колонию?
Я молча продолжал лежать на спине. Прапорщик
подошел ближе:
— Мне необходимо знать мнение большевиков по
этому вопросу.
Я сухо ответил:
— С вами разговаривать не хочу. Вы держать
себя не умеете с порядочными людьми.
— Я извиняюсь, что погорячился, больше это не
повторится, даю вам честное слово гражданина.
Лежа неподвижно, я подумал, почему он так резко
изменил свое обращение с нами? Надо использовать
его предложение, как удобный момент для нашей
агитации. Его-то, белогвардейского офицера, убеждать
42

незачем, а постовому казаку послушать наш разговор
полезно.
— Хорошо,— сказал я, вставая.— Слово царского
офицера нам известно, а слово гражданина, которое
вы дали* проверим на деле, но предупреждаю, что при
малейшей нетактичности с вашей стороны разговор
прекращу.
— К вашему сведению,— сказал прапорщик,— я
сам революционер и демократ. Я тоже за власть
Советов, но считаю, что это преждевременно. Этим
можно заняться только после окончания войны.
— Вы жестоко ошибаетесь,—возразил я.—Железо
куют тогда,, когда оно горячее, а оно сейчас нагрето
до белого каления. Значит, надо ковать, откладывать
нельзя, преступно! Товарищ Ленин сказал, что момент
для социалистической революции назрел.
— Кстати, о Ленине,—перебил меня прапорщик.—
Он ведь германский шпион, приехал в Россию в
запломбированном вагоне?
— Это злейшая и гнусная клевета со стороны
наших классовых врагов. Ленин —величайший гений
человечества, талантливейший вождь партии
большевиков и рабочего класса. Он непреклонной воли и
кристальной честности человек, всю свою жизнь отдает
борьбе с капиталистами, за дело пролетарской
революции во всем мире, в том числе и в Германии. Ленин
никогда и ни в какой стране шпионом не был и не мог
быть. Это вы, наши классовые враги, хотите сделать
его германским шпионом и тем самым думаете
обмануть рабочий класс и оторвать его от Ленина, но это
вам никогда не удастся. Ленин приехал в Россию для
того, чтобы руководить революционной борьбой.
Большевики гордятся этим подвигом своего вождя.
— А что вы скажете о войне, ведь большевики
предлагают — штыки в землю? — спросил
прапорщик.
— Империалистическая война не нужна рабочим,
бедным крестьянам и казакам. Эта война нужна
только эксплуататорам. Они жиреют от войны, а мы
истекаем кровью на фронте, в тылу же нас душит
нужда. Поэтому мы говорим — долой такую войну! Надо
немедленно заключить с Германией мир без аннексий
и контрибуций. Немецкий народ тоже не хочет войны,
43

германские солдаты стали брататься на фронте с
русскими солдатами.
— А как большевики предполагают передать
землю мужикам и почему бесплатно?—интересовался
прапорщик.
— Надо лишить права помещиков и других
крупных землевладельцев распоряжаться землей, если они
не обрабатывают ее своим личным трудом. Земля
будет принадлежать Советам, а они сами разберутся,
кому и сколько ее дать.
— Уточните формулировку: «Вся власть Советам
рабочих, крестьянских и солдатских депутатов?» А где
интеллигенция?—продолжал спрашивать прапорщик.
— Интеллигенция, ученые и все культурные люди,
те, кто сознательно и чистосердечно хочет счастья
народу,— они с большевиками. И самый великий
ученый— Ленин руководит нами. Мы не против
интеллигенции. С теми, кто честно и преданно хочет работать
для народа, мы одна семья.
— Все это очень хорошо, принципиально я с вами
согласен и готов подписаться под вашими лозунгами,
но все это не сейчас...
— А когда же?
— Тогда, когда все будут такими, как вы,
подготовленными и развитыми,— ответил прапорщик и
пренебрежительно добавил, указав глазами на
постового:— Что этот чурбан понимает во всех этих делах...
Казак вздрогнул, быстро поднял подбородок,
подобрал живот, поправил стоявшую у ноги винтовку и
виновато, растерянно смотрел на прапорщика.
— Это не верно,— решительно возразил я.— Вы,
офицеры, научили этого казака владеть оружием.
Почему же вы не научите его грамоте, разбираться в
политических и государственных вопросах? Потому, что
не хотите его этому учить? Вы боитесь его учить, ибо
тогда он не будет вашим покорным слугой. Тогда он
будет знать себе цену, как человек, поймет свое
достоинство и не захочет безропотно подчиняться
вам, как раб. Тогда вы не сможете его угнетать,
эксплуатировать и праздно жить его трудом. Вот в чем
дело! Но и сейчас этот казак имеет свою семью, дом и
хозяйство и умеет управлять им без помощи офицеров,
генералов и прочих. Может быть, недостаточно хоро-
44

шо, это возможно, но ведь факт, что он сам управляет.
А кто из вас помог ему хотя бы полезным советом в
его затруднениях? Никто и ни в чем. Вы указываете
на меня и говорите, что если бы все были так
подготовлены, то вы подписались бы под большевистскими
лозунгами. А ведь я такой же, как и он, не имею ни
высшего, ни среднего образования. Партия
большевиков в своем подполье и на производстве сумела так
подготовить и многих других рабочих. Некоторые
товарищи еще лучше подготовлены. И при первой
возможности все мы будем учиться дальше.
Прапорщик попрощался и ушел. Казак,
охранявший нас, точно сбросил тяжелый груз с плеч,
заговорил по-свойски:
— Так, так, выходит, что мы — чурбаны, а больше
ничего не заслужили...
— Теперь тебе ясно, дружок, кто твой друг, а кто
враг,— сочувственно сказал кто-то из нас казаку.
— Ой, как ясно, будто с моих глаз бельмо
содрали. Теперь понятно, куды гнут их благородия. Значит-
ца, им земличку-то неохота отдавать нам. Сейчас им
куды как недурно живетца, можно сказать, все в их
руках, а вот нашему-то брату, рядовому казаку,
похуже, а мужику в деревне без земли совсем труба. Вот
оно и выходит, что большевики за бедный народ, а
генералы да офицеры против народу... Такие дела-то.
А ведь нам вчера другой офицер рассказал, что
большевики хотят у нас, у бедных казаков, земличку
отобрать. А по правде получается по-другому:
генеральскую землю большевики хотят нам отдать... Стало
быть, большевики—настоящие люди, стоят за бедных.
А мы верили офицерам...
— Вот видишь, дружище,—сказал Ф. А. Могила,—
ты сам убедился в том, что у бедных казаков нет и не
может быть другого пути, как идти в ногу с
рабочими. Теперь ты понял, что мы хотим, и против кого
идем! И поэтому твой долг — по-честному рассказать
своим товарищам все, что слышал здесь. Вы не
должны стрелять в рабочих, а наоборот, должны
примкнуть к ним. Мы боремся за лучшую жизнь. А враги у
нас с вами одни и те же. Ты думаешь, что прапорщик
в самом деле хотел правду узнать? Ничего подобного.
Он рассчитывал в наших спорах быть победителем,
45

чтобы потом распространять среди казаков свою
агитацию, ссылаясь на тебя.
— Выходит так!—подтвердил казак.
Ночь прошла, настало утро. Я спросил дежурного:
— Ночью я просил дежурного офицера разрешить
поговорить по телефону с женой, которая находится в
больнице. Офицер обещал доложить об этом Дутову.
Прошу сообщить мне результат.
Ответ я получил часа через два:
— Атаман разрешил вам поговорить с женой по
телефону под моим наблюдением. Вы можете сказать
только следующее: «Жена, выписывайся из
больницы, ибо меня дома нет и скоро не буду, а дети дома
остались одни». Ни единого слова больше.
Я пошел за офицером. В коридоре находилась
будка телефона. Вскоре я услышал родной голос.
— Здравствуй, дорогая Дося!—крикнул я в
трубку.— Я могу сказать только несколько слов. Вопросов
никаких мне не задавай. Меня дома нет и скоро не
буду. Дети остались одни. Тебе надо выписываться из
больницы... Меня не ищи и не плачь, я арестован,
нахожусь у белых...
Офицер бросился ко мне, нажал рычаг телефона,
крепко выругал меня.
Часов в 12 дня 8 (21) ноября дверь библиотеки
отворилась. За порогом стояла группа казаков —
стариков, старушек, девочек и мальчиков. Они молча и
пытливо смотрели на нас, словно желали отыскать
что-то таинственное, особенное, неестественное,
чудовищное. Но, увы, ничего не находили. У некоторых
широко открытые глаза выражали робость и страх.
Могила громко захохотал:
— Черт возьми, Дутов показывает нас населению
как зверей или чертей.
— Да они, оказывается, такие же люди, как и
мы,— разочарованно прошепелявил бородатый
старичок с палочкой.
— Да!—поддакнула старушка.
На лицах зрителей мелькнули тени огорчения и
недовольства. Не торопясь, они повернули к выходу.
В час дня мы услышали крики:
— Успеете! Напьетесь человеческой крови!
Напьетесь!
46

Мы притаили дыхание, жадно прислушивались.
Выкрики внезапно смолкли. Наступила мертвая
тишина.
— Так,—грустно сказал Могила,—значит, они
спешат, хотят поскорее растерзать нас, пока еще не
успели подняться рабочие.
Мрачное лицо казака покрылось зеленоватым
оттенком, тусклые глаза смотрели бесцельно.
В два часа ночи 10 (23) ноября в комнату
арестованных большевиков вошел дежурный офицер и сухо
сказал:
— Кто Шутович, одевайся и выходи!
— Куда и зачем?—с тревогой спросил Шутович.
— Потом узнаешь,— холодно ответил офицер.
Мертвящее чувство охватило нас. Мы молча
переглянулись и поочередно крепко обнялись, горячо
расцеловались,, провожая товарища на расправу.
Каждый ожидал своей очереди. Кровь стыла в
жилах, разрывалось сердце. Душило чувство злобы и
бессилия. Придется гибнуть без борьбы, без оружия в
руках.
Почему мы сейчас не на воле, не в рабочем
батальоне! Там мы нужны, там наше место. Хотелось
бы с врагом сразиться в последний свой предсмертный
час. Если умереть, так умереть в бою! В бою душа
отвагою полна, а смерть доблестью красна.
Отворилась дверь и вошел офицер.
— Кто Саликов, одевайся и выходи!
— Ну, друг, настал и мой черед,— я крепко обнял
и поцеловал Ф. А. Могилу.
Под конвоем двух казаков вышел во двор. Меня
посадили в экипаж. По бокам сели конвоиры.
Экипаж остановился у ворот губернской тюрьмы,
около Александровских казарм. Меня ввели в
мрачное тюремное здание.
В ОДИНОЧКЕ
В тюрьме меня поместили в одиночку № 9. Камера
была маленькая, мрачная, сырая, холодная и
вонючая. В жуткой тишине, как в могиле, прошла первая
47

ночь и день. Нещадно грызла тоска. Сновал в
каменной клетке на всю ее длину — три шага туда, три
шага назад.
Внезапно открылся волчок, кто-то молча глянул в
камеру, а затем открылось маленькое оконце в двери.
— Добрый вечер,—добродушно поздоровался
надзиратель, вступивший в дежурство.
— Здравствуйте,— недоверчиво ответил я.
— Скучновато одному-то?
— Вы же видите, что я танцую по всему склепу
взад и вперед от вашего веселья.
— За какие дела вы попали сюда?
— Не за тяжкие преступления, а за убеждения. Я
большевик.
— Вы откуда? Когда вас арестовали?
— Я рабочий из железнодорожных мастерских...
— А ваши мастерские-то забастовали,— весело
сказал надзиратель.— По городу сколько разговоров
идет... Говорят, что большевики хотели бунтовать, но
«комитет спасения», которым командует Дутов, взял
да и арестовал всех их руководителей. А рабочие как
тряхнут забастовкой, потребовали от Дутова, чтобы
он немедленно освободил их товарищей и доставил в
мастерские живыми и невредимыми. Вот они какие
дела-то веселые. За мастерскими потянулись и
городские рабочие. Грозят, что в городе будет все
остановлено. Ни воды, ни хлеба, ничего не будет. Народ
перепугался. Сейчас в городе происходит суматоха,
болтают кому что в голову придет, а толком никто
ничего не знает.
У меня сердце запылало восторгом, но внешне я
старался сохранить равнодушие. «Что это он так
лезет в мою душу?—думал я.— Увидел меня первый раз
и в такой обстановке, а разговаривает так, точно
встретил старого приятеля. Странно и непонятно».
Как будто мимоходом, я хладнокровно спросил:
— Вы говорите, что в городе суматоха и
переполох. Как же местные газеты объясняют эти события?
— А вот, пожалуйста, посмотрите,— надзиратель
вытащил из-под шинели газету и подал ее мне.—
Читайте, но будьте на страже. Как услышите лязг
ключей или стук двери, так моментально газету суньте
мне в рукав шинели.
48

Рука его торчала в окошечке железной двери.
С жадностью схватил я газету. Глазами пробежал
заголовки и остановился на одном: «Главные
мастерские бастуют».
— Правильно бастуют!—обрадованно произнес
я.— У нас иначе нельзя! Мы все за одного и один за
всех.
Сердце, напоенное радостной вестью, учащенно
билось. Остаток ночи я провел без сна. В голове
мелькали тысячи разных планов, дум, желаний. Уснул я
только с восходом солнца.
В следующее дежурство тот же надзиратель
принес свеженькую газету.
— Скажите, пожалуйста, ваше имя и отчество?—
спросил я.
— Иван Иванович Евдокимов,— ответил он.
— Иван Иванович, вы можете достать газету
«Правду» и дать мне почитать?
— Могу, только это уже труднее.
Во время следующего дежурства Ивана Ивановича
я читал «Правду». Возвращая ее, сказал:
— Я раньше думал, что в тюрьме служат одни
отъявленные негодяи и мерзавцы, а вы, как мне
кажется, настоящий человек.
— Оно так и есть,— ответил надзиратель.—
Настоящих людей здесь мало.
Он рассказал, что в тюрьме служит недавно. С
большевиками познакомился на фронте. Уважает их
больше, чем меньшевиков и эсеров. Я, в свою очередь,
говорил о том, как меня арестовали, что дома у меня
остались одни малыши, жена находится в больнице.
Никому неизвестно о моей судьбе, жив я или нет.
Попросил:
— Дайте мне конверт, бумагу и карандаш, я
напишу письмо жене, а вы доставьте его ко мне на
квартиру.
— Подумаю,— ответил Иван Иванович.— Дать
бумагу, конверт и карандаш это пустяки, но как
доставить письмо? Вот это задача... Каждый мой шаг
на учете. За нами следят.
В следующее дежурство Иван Иванович дал мне
все, что я у него просил. Я пожал его руку, выражая
4 Д. Саликов 4Q

горячую благодарность. На новом дежурстве Иван
Иванович рассказал:
— Упарился я с вашим письмом. Как стемнело,
переоделся в штатское и двинулся в Нахаловку. Иду,
осторожно присматриваюсь, не следят ли за мной?
Как будто все благополучно. Письмо передал лично
вашей жене. Вся семья шлет вам горячий привет и
поцелуй. Очень обрадовались, что вы живы и здоровы.
Теперь они хоть знают, где вы есть. Жена искала вас
и в «комитете спасения», и в штабе Дутова, и в
милиции, всюду ей отвечали, что о вас ничего не знают.
Однажды, когда дежурил не Иван Иванович, а
другой надзиратель с закрученными черными усами,
со свирепым лицом и отталкивающими глазами, я
вызвал начальника тюрьмы и заявил протест против
жестокого обращения с арестованными большевиками.
— Почему меня посадили в одиночку, а не в
общую камеру?—спрашивал я.— Почему мы находимся
в худших условиях, чем германский шпион? Ему вы
даете прогулки каждый день, а нам нет. Почему
кормите нас вонючим обедом? Почему не разрешаете
передавать нам газеты для чтения?
Тюремщик равнодушно ответил:
— С сегодняшнего дня вы будете пользоваться
прогулкой с охраной по 10 минут во дворе и по 15
минут в коридоре. Питание будет улучшено. Все
остальное зависит не от меня.
Вскоре Иван Иванович передал мне письмо от
жены. Трудно описать ту радость, которая охватила меня
после прочтения его. Ведь теперь была установлена
связь с партийной организацией и семьей. Так в мою
одиночку пробивались вести от товарищей и родных.
Мне стало известно, что стачку начали рабочие
железнодорожных мастерских. Управление дороги
запретило выплачивать им заработную плату, отпускать
со склада дрова и керосин, что нам полагалось за
плату. Городские власти лишили бастовавших
продовольственных карточек впредь до прекращения стачки.
Рабочие держались стойко. Под руководством
большевиков стачка быстро разрасталась, охватывая
другие предприятия.
Стачечный комитет, созданный в мастерских,
направлял делегатов в штаб Дутова и «комитет спасе-
50

ния», требуя освободить арестованных большевиков.
Контрреволюционеры ответили: прекратите стачку,
тогда большевики будут освобождены. Стачечный
комитет решительно отверг это требование. Забастовка
продолжалась, рабочие добивались освобождения
арестованных товарищей без всяких условий. Я, как и
другие арестованные большевики, беспредельно
радовался за своих товарищей-рабочих, восхищался их
революционным достоинством и стойкостью.
В городе белогвардейцами распространялись
слухи о том, что арестованные большевики будут
уничтожены. Дутов чувствовал себя диктатором. Оренбург
он считал своей надежной опорой. Губернский город
был одновременно и центром Оренбургского
казачьего войска. В нем проживало много генералов,
офицеров, юнкеров и казаков. Но даже и при этом Дутов не
решился открыто учинить кровавую расправу над
арестованными большевиками. Он пытался вовлечь в
это преступное дело казачье население станиц. С этой
целью по его указанию в Сакмарскую станицу были
отправлены арестованные большевики В. И. Миски-
нов, С. А. Кичигин, И. Ф. Лобов, И. Д. Мартынов,
М. М. Макарова и А. А. Коростелев. Там дутовцы
старались натравить рядовых казаков на них,
спровоцировать самосуд.
В ОБЩЕЙ КАМЕРЕ
Об аресте оренбургских большевиков стало
известно Центральному Комитету партии, лично В. И.
Ленину. Об этом сообщила П. А. Кобозеву,
работавшему тогда в Петрограде, его жена, она жила в
Оренбурге. Письмо было немедленно передано в
Военно-революционный комитет в Смольный. Советское
правительство назначило П. А. Кобозева
чрезвычайным комиссаром по борьбе с контрреволюцией в
Оренбургской губернии и Тургайской области1.
Мандат ему подписал Ф. Э. Дзержинский.
1 Пролетарская революция в Оренбурге. Оренбург, 1927,
с. 60—61.
4*
51

Для руководства вооруженной борьбой против
атамана Дутова чрезвычайный комиссар с
красногвардейскими отрядами расположился в Бузулуке. 12
(25) ноября он нелегально побывал в Оренбурге, где
провел совещание большевистского актива.
14 (27) ноября большевики созвали в Караван-
Сарае собрание Совета рабочих и солдатских
депутатов, полковых, ротных и командных комитетов. На
собрании был создан Военно-революционный комитет
под председательством С. М. Цвиллинга. ВРК
утвердил приказ Оренбургскому гарнизону № 1:
«14 ноября, по постановлению общих собраний
Совета рабочих и солдатских депутатов, полковых,
ротных и командных комитетов, образован в городе
Оренбурге Военно-революционный комитет с
передачей ему всей власти в городе и гарнизоне.
1. Исполнять только те приказы военного
начальства, которые будут утверждены
Военно-революционным комитетом.
2. Выбрать в каждой роте и команде 15 ноября по
одному надежному человеку для связи с
Военно-революционным комитетом и всем выбранным явиться
в Военно-революционный комитет (Караван-Сарай)
к 7 часам вечера 15 ноября для получения
инструкций.
3. Назначить к начальнику гарнизона товарища
вольноопределяющегося Попова. Исполнению
подлежат только те приказы по гарнизону, под которыми
имеется подпись комиссара Попова »'.
Еще продолжалось собрание, как в зал ворвались
казаки и офицеры. Один из офицеров объявил:
— По приказу «комитета спасения родины и
революции» все участники собрания арестованы.
Предлагаю большевикам сдать свое оружие!
Никто из большевиков и не пошевельнулся.
— Разрешите разъяснить вам, гражданин
офицер,— спокойно и твердо сказал С. М. Цвиллинг.—
Во-первых, вы не имеете права врываться со своей
ватагой на заседание Совета рабочих и солдатских
депутатов и нарушать его работу. Во-вторых, Совет ра-
1 Гражданская война в Оренбуржье. Оренбург, кн. изд.,
1958, с. 11—12.
52

бочих и солдатских депутатов не признает
контрреволюционного «комитета спасения родины и
революции». В-третьих, все военные лица с сегодняшнего
дня подчиняются и выполняют приказы только
Военно-революционного комитета, который избран
сегодня, и ему передана вся военная власть. А в-четвертых,
вам предлагается немедленно покинуть зал заседания.
— Обыскать всех и отобрать оружие,— приказал
офицер казакам.
Начались обыски. Тех, кто сопротивлялся,
избивали. С. М. Цвиллинг тоже подвергся обыску,
избиению и аресту. Было арестовано свыше ста человек.
Из них дутовцы отправили в тюрьму 29 большевиков.
В это число входили руководящий состав партийной
организации и наиболее активные пропагандисты-
массовики. Арестованные большевики были
заключены в отделение главной тюрьмы в одну общую
камеру.
Дутов боялся вооруженных солдат, стоявших на
стороне большевиков. Поэтому он демобилизовал
полки, в которых мы вели революционную работу,— 104,
105 и 238-й. Одновременно дутовская банда собирала
свои военные силы. В станицах формировались
казачьи отряды. Но они не могли дать много оружия и
боеприпасов. По предложению английского,
французского и американского консулов и с разрешения
Временного правительства атаман отзывал с фронта в
свое распоряжение оренбургские казачьи полки. Он
добивался, чтобы казаки обязательно прибыли к
нему с оружием. В случае необходимости их можно
было уволить «на льготу», а здоровых лошадей под
предлогом больных отправить в оренбургское войско,
туда же передать оружие.
Оренбургские купцы произвели подписку для
сбора денег на борьбу с большевиками. Фактически они
дали атаману два миллиона рублей.
Наши товарищи из общей камеры потребовали от
начальника тюрьмы, чтобы он перевел к ним
большевиков, томящихся в одиночках. Тюремщики были
вынуждены удовлетворить это требование. И опять
ожила общая камера: кричали «ура!», аплодировали. Так
мы отмечали успехи нашей борьбы в тюрьме.
Надежда дутовцев на казачий самосуд над отпра-
53

вленными в станицу Сакмарскую большевиками
провалилась. Трудовые казаки, распропагандированные
большевиками, не стали слепым орудием
белогвардейцев. А. А. Коростелева и бывших с ним товарищей
возвратили в город и поместили в общую камеру
тюрьмы, в ту, где содержались все мы. Встреча
большевиков была радостной и трогательной.
А. А. Коростелев, по предложению С. М. Цвиллин-
га, рассказал нам о том, что произошло в станице Сак-
марской. Белогвардейцы были уверены, что население
устроит самосуд и зверски растерзает большевиков.
Станичные контрреволюционные главари раздували в
народе вражду и злобу против них. На площади
собрали жителей. Когда арестованных вывели к толпе,
на них обрушились выкрики: «Предатели, изменники,
германские шпионы...» Выступил белогвардейский
офицер. Он старался разжечь враждебные страсти
против большевиков и предложил на месте
расправиться с ними. А. А. Коростелев и его товарищи
заявили, что хотят объяснить народу, кто они такие и за
что так зверски их ненавидят офицеры, генералы и
капиталисты.
Люди заволновались, зашумели. Стоявший около
арестованных казак-фронтовик, опираясь одной рукой
на плечо жены, а другой высоко подняв клюшку,
громко крикнул:
— Стойте, замолчите, дайте им сперва сказать, за
что их арестовали и привезли сюда!
Большинство поддержали фронтовика.
А. А. Коростелев рассказал сакмарцам, что он и
его товарищи — оренбургские рабочие, большевики.
За это их арестовали. Но никто из настоящих
большевиков никогда не был и не будет изменником,
предателем или немецким шпионом. Большевики борются
за мир, за лучшее будущее нашей Родины. Поэтому
их так сильно ненавидят капиталисты, помещики и
генералы, которым только нужна и выгодна война. Они
сами воевать не идут, но от войны еще больше
богатеют и жиреют. Война не нужна трудящимся, которые
от нее больше всех страдают, терпят лишения,
несчастья, льют слезы, переживают великое горе,
теряют навсегда на поле битвы своих близких и дорогих.
— Вот здесь,— говорил А. А. Коростелев,— высту-
54

пал казак-фронтовик. Он на войне оставил ногу и
здоровье. А что он за это получил? Только клюшку. Вот
и решайте сами, нужна такая война нам с вами?
Мы, большевики, говорим: нет! Чтобы лучше жилось
и не было войны, народу надо взять власть в свои
руки, а землю помещиков и генералов отобрать и
бесплатно передать бедным крестьянам и бедным
казакам, тем, кто в ней нуждается. За все это капиталисты,
помещики и генералы нас ненавидят, арестовывают и
привозят к вам.
Казак с клюшкой крикнул:
— Станичники! А что вам говорили фронтовики,
а вы нам не верили? Теперь вы сами видите и
слышите настоящих большевиков и знаете, чего они
добиваются. Мы понимаем, зачем их сюда привезли. Честные
станичники, мы сами будем здесь охранять
большевиков и никому не позволим их обижать. Они страдают
за нас.
Собрание закончилось полным провалом
преступной затеи дутовцев. Казачки приносили арестованным
молоко, хлеб, мясо... Дутовцам ничего другого не
оставалось, как увезти большевиков из станицы и
водворить в тюрьму.
Когда А. А. Коростелев закончил рассказывать, мы
одобрили тактику и поведение товарищей.
Камера с арестованными большевиками скоро
превратилась в руководящий партийный штаб. Отсюда
давались указания партийной организации и
стачечному комитету. Сюда стачечный комитет поставлял
информацию о положении дел в Оренбурге,
Петрограде, Москве, Самаре, Ташкенте и всей стране. Здесь
принимались планы действий партийной организации
и стачечного комитета. Отсюда, через свои
организации поддерживалась связь с Центральным Комитетом
партии, с самарскими и ташкентскими большевиками.
Арестованные большевики потребовали от
тюремного начальства, чтобы им были разрешены
ежедневные свидания с родными и знакомыми, чтобы в
выходные дни эти свидания были групповыми одновременно
со всеми арестованными. Вследствие плохого
тюремного питания мы требовали разрешить нам самим
готовить обеды для себя. Настойчивостью нам удалось
добиться удовлетворения этих требований. Стачечный
55

комитет организовал ежедневную доставку продуктов
питания для нас в тюрьму.
В городе бастующие рабочие держались крепко.
Стачка парализовала городскую жизнь. Политическая
обстановка в Оренбурге становилась более
напряженной, а экономическое положение более тяжелым. Изо
дня в день росла ненависть трудящихся к Дутову и
его контрреволюционной банде.
ГОЛОДОВКА
В знак солидарности с бастующими рабочими
находившиеся в тюрьме большевики объявили сухую
голодовку, решили не принимать ни хлеба, ни воды. Это
была очень трудная голодовка...
На второй ее день С. М. Цвиллинг говорил нам
спокойным и твердым голосом, хотя глаза его и
выражали тревогу:
— Вы знаете о положении в городе, о действиях
врагов рабочего класса. Мы и рабочие города
остались и без солдат, и без оружия. Дутов распустил
солдатские комитеты и демобилизовал солдат, которые
стояли на стороне Советской власти и шли за
большевиками. Нам на помощь идут красногвардейские
отряды из разных городов. Но они пока еще не пришли
сюда. Наше положение и положение рабочих города
ухудшилось, но мы не имеем права опускать головы
и падать духом. Большевики привыкли мужественно
переносить лишения и испытания, не допуская паники
и малодушия. В минуты смертельной опасности они
держат свое горячее сердце холодным, а кипучий
рассудок спокойным, смотрят в глаза опасности без
смущения и тревоги, гордо и смело. Наша революционная
воля и боевой дух не могут снижаться от временных
затруднений и неудач. Мы твердо и непоколебимо
уверены в нашей окончательной победе. Борьба суровая,
тяжелая, но мы должны ее довести до конца, ибо
других реальных средств борьбы в тюрьме у нас нет.
Или победа, или смерть. Умирать медленно тяжелее,
чем умирать мгновенно. Но это не может нас
остановить и поколебать.
56

Заканчивая, С. М. Цвиллинг спросил:
— Я говорю это для того, чтобы проверить, есть
ли у кого-либо из нас иное мнение или нет?
Все в один голос ответили:
— Нет! Победа или смерть! Без победы нет
жизни!
Весть о нашей голодовке быстро распространилась
по городу. Стачка окрепла, поднялась на более
принципиальную политическую высоту. Рабочие решили
бороться до тех пор, пока враг не будет разбит.
Состоялись многолюдные митинги бастующих. Они
единодушно требовали от Дутова немедленно освободить
большевиков. Нам же предлагали прекратить
голодовку, сохранить свои силы для новых схваток с врагами.
Засуетилось, забегало тюремное начальство. В
нашу камеру явился начальник тюрьмы и предложил
прекратить голодовку. Мы единодушно отвергли это
требование. Пришел и прокурор. Он объяснил:
— Я вас не арестовывал, вы числитесь за
«комитетом спасения родины и революции». Арестованы вы,
как большевики, которые вызывают у населения
беспокойство и тревогу. Во избежание каких-либо
серьезных инцидентов в столь напряженный момент,
администрация нашла возможным и целесообразным
наиболее активную часть большевиков города
временно изолировать от населения.
С. М. Цвиллинг ему ответил:
— Из вашего объяснения ясно, что мы сидим
напрасно, никаких обвинений в отношении нас нет.
Мы — без вины виноватые — требуем освобождения.
Поскольку нас не обвиняют и не освобождают, мы
считаем такие действия незаконными. Против такого
произвола протестуем и потому объявили голодовку.
Теперь, когда мне удалось ознакомиться с
архивными документами, стало известно, что Временное
правительство еще 16 июля приняло специальное
постановление о лицах, арестованных во внесудебном
порядке, деятельность которых оно признавало
угрожающей государственному строю или общественной
безопасности. Это явилось одним из выражений
оголтелой реакции, которая была установлена в стране
после июльских событий. На основании этого
постановления нас и держали в застенке без суда и следст-
57

вия. Враги не торопились судить нас, а ждали
удобного момента, чтобы уничтожить.
Голодовка продолжалась трое суток. Первые дни
заключенные, как обычно, пели революционные песни,
делали доклады о текущем моменте, о структуре
Советской власти на местах и о методах управления
хозяйственными организациями.
Зима 1917—1918 года была суровой.
Свирепствовали лютые морозы. Во многих избушках рабочих
кварталов печи не дымились за неимением топлива.
Детишки, синея, сжимались от холода. Собранных
стачечным комитетом средств для оказания помощи
бастующим было явно недостаточно. Помогали в
первую очередь наиболее нуждавшимся и имевшим
малолетних детей.
Рабочие испытывали величайшие трудности, голод
и холод. Многие тащили на базар нужные самим
вещи, но своих боевых позиций не сдавали.
Непреклонная воля революционных рабочих была словно
неприступная крепость.
Дутовцы провоцировали стачечников, обещали им:
«Встаньте на работу и завтра получите хлеб, деньги,
дрова и все остальное».
Рабочие на обещанные подачки смотрели с
презрением и отвергли их, требовали освобождения
арестованных большевиков.
Рабочие многих городов были солидарны со
своими оренбургскими братьями, поддерживали их
революционную борьбу, оказывали им помощь.
Профсоюзы Ташкента собрали в помощь оренбургским
стачечникам свыше 1700 рублей *. Деньги прислали и рабочие
организации Бузулука, Самары, Уфы, Казани,
Златоуста, Челябинска и ряда других городов. Всего их
помощь выразилась в сумме 50 тысяч рублей2.
Была послана делегация в Петербург к В. И.
Ленину с докладом о положении Оренбурга и с просьбой
направить вооруженные силы для разгрома белока-
зачьей контрреволюции.
В. И. Ленин выслушал делегацию и послал
записку в штаб Петроградского военного округа.
1 «Наша газета», 1918, № 24.
2 Пролетарская революция в Оренбурге. Оренбург, 1927, с. 41.
58

«В штаб
(Подвойскому или Антонову)
Податели—товарищи железнодорожники из
Оренбурга. Требуется экстренная военная помощь против
Дутова. Прошу обсудить и решить практически
поскорее. А мне черкнуть, как решите.
Ленин» К
По распоряжению штаба в Оренбургскую губер*
нию был направлен отряд матросов, в ряде городов
формировались отряды для борьбы с дутовцами.
Была установлена связь с рабочими и с
большевистскими организациями Самары, Ташкента, станций
Ташкентской железной дороги в Бузулуке, Челкаре,
Казалинске, Перовске и Туркестане. И везде
оренбургским рабочим была оказана помощь как
материальная, так и военная.
Черная шайка Дутова и ее союзники —
меньшевики и эсеры — объединенными силами вели усиленную
агитацию против большевиков и стачки рабочих,
стремились запугать мелкобуржуазные массы обывателей.
Презренные лакеи капитала — меньшевики и
эсеры— стремились охватить своим влиянием рабочие
кварталы, надеясь одурачить наиболее отсталых и
завербовать в белогвардейский лагерь, или, по меньшей
мере, оторвать от большевиков, разложить и
парализовать. Вначале белогвардейские проповедники
заявляли, что в два-три дня большевики в Петрограде и
Москве будут ликвидированы и тогда оренбургские
большевистские руководители будут освобождены из
тюрьмы. Потом стали говорить, что большевиков уже
давным-давно отпускают из заключения, но они
якобы сами не уходят, хотят кровопролития между
рабочими и казаками.
Но стойко держались забастовщики, не поддаваясь
на провокации.
В Оренбурге уже было известно, что из
Петрограда, Москвы, Самары, Бузулука, с Урала, из Ташкента,
Актюбинска и Челкара направляются вооруженные
красногвардейские отряды на борьбу с Дутовым.
Оренбургская организация большевиков совместно со
стачечным комитетом по согласованию с нами начала
1 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 50, с. 10.
59

создавать рабочую Красную гвардию. Был
организован первый красногвардейский отряд во главе со
слесарем А. Е. Левашовым. Начал работать штаб
Красной гвардии, но не хватало оружия. После
демобилизации Дутовым крестьянских стрелковых полков,. у
большевиков отпала возможность получить его из
запасов этих частей.
После трех суток голодовки в камере стало тихо.
Товарищи, у которых организм был послабее, слегли,
чувствуя тошноту, головокружение.
В семь часов вечера в камеру пришло несколько
членов стачечного комитета, доктор-большевик, а
также Женя Лобова, Соня Бажанова, Маруся Корецкая,
Мария Постникова, Раечка Мартынова с матерью. В
их руках были ведра с кипяченым теплым молоком,
корзина со свежими белыми булками. Председатель
стачечного комитета большевик, кузнец Иван Андреев
сказал:
— Дорогие товарищи! Мы пришли сюда по
поручению бастующих рабочих. Я оглашу постановления
митингов рабочих железнодорожных мастерских,
депо, кожевников, пекарей,и других профсоюзов,
которые требуют, чтобы вы немедленно прекратили
голодовку. Вам предстоит большая боевая работа по
руководству рабочими организациями. Поэтому вы
не смеете подрывать свое здоровье.
Он прочитал ряд постановлений и резолюций
митингов. Камера ожила, наполнилась аплодисментами.
За всех нас ответил С. М. Цвиллинг:
— Резолюции митингов радуют наши сердца. Они
возвышают нашу революционную гордость тем, что
боевой дух рабочих города не ослаб, а наоборот,
возрос и укрепился. Рабочие хотят, чтобы мы с ними
вместе торжествовали победу социалистической
революции. И я думаю, что мы не имеем права не
подчиниться этому требованию.
В камере раздались аплодисменты и крики «ура!».
Начались крепкие и теплые объятия, горячие поцелуи,
звучали поздравления, наилучшие пожелания друг
другу. Доктор осмотрел арестованных, каждому
разрешил выпить немного молока.
Пэмятен этот замечательный, незабываемый
вечер...
60

ПОБЕГ
Вокруг Оренбурга, по указанию В. И. Ленина,
образовывались фронты. В Бузулуке сосредоточивались
красногвардейские отряды под руководством П. А.
Кобозева. Красные отряды продвигались и со стороны
Актюбинска.
Город находился на военном положении.
Населению разрешалось ходить по улицам только до девяти
часов вечера. Позднее конные казачьи патрули
забирали всех, кто появлялся без пропусков.
Большевики, заключенные в тюрьму, твердо
верили в успех наступления Красной гвардии на Оренбург.
Но мы также понимали, что дутовцы, отступая из
города, могут нас уничтожить или увезти с собой как
заложников. Дутовская банда уже не скрывала этого.
Выход у нас был один — бежать из тюрьмы. Мы
приняли такое решение и приступили к делу.
«Пятерка» старых большевиков-подпольщиков, в
которую входили С. М. Цвиллинг, А. А. Коростелев,
В. И. Мискинов, И. Д. Мартынов и я, занялась
разработкой плана подготовки и проведения побега.
Делалось это в глубокой тайне. Когда «пятерке» надо было
обсудить какой-либо вопрос, мы усаживались в угол
камеры, а остальные товарищи начинали петь или
устраивали веселое балагурство, чтобы больше было
шума.
Одновременно в камере создавались условия,
которые благоприятствовали бы побегу. Мы установили
для себя строгий режим и дисциплину. С охраной и
надзирателями держали себя культурно и вежливо,
чтобы у них не возникло подозрений о наших
действительных намерениях.
Для успеха побега необходимо было, чтобы наша
камера не запиралась на замок. Нам удалось
добиться этого. По указанию «пятерки» арестованные стали
ходить в уборную хотя и без надобности, но
обязательно по очереди и беспрерывно. Надзиратель не
успевал отпирать и запирать замок. Поэтому, когда
вскоре мы предложили не закрывать дверь, наше
желание было удовлетворено. Камера стояла открытой
день и ночь. Это устраивало всех, а больше всего нас.
61

Охрана была довольна, так как теперь камера
просматривалась не только с улицы через два больших
окна, но и с коридора через дверь. В таких условиях
легче было покинуть камеру при побеге. Учитывалось и
то, что у двери был телефон в будке, а также
сторожевой пост, которые нам предстояло обезвредить.
Во время прогулок мы тщательно осмотрели и
изучили тюремный двор, определяя наиболее удобные
места для побега. Вначале казалось, что бежать
нужно через запертую калитку в каменной стене. Но где
ключ от нее? Я посоветовал поговорить об этом с
надзирателем И. И. Евдокимовым, который, по моему
мнению, доказал свое сочувствие большевикам.
Товарищи согласились со мной. С. М. Цвиллинг говорил с
надзирателем, строго предупредив его об особой
ответственности за разглашение нашей тайны.
— Помочь ничем не могу,— ответил Евдокимов.—
Ключ от калитки вам не. нужен, потому что она не
только заперта, но еще и забита большими гвоздями,
занесена снегом. Если решили бежать, так уж
сделайте это через стену или забор. Чтобы на стену забраться,
возьмите лестницу, которая стоит у сеновала. А
относительно секрета можете быть спокойны, я об этом —
никому ни звука.
«Пятерка» распределила обязанности между
большевиками, содержавшимися в камере. Было точно
определено, что и в какое время они должны делать.
Колеблющимся и ненадежным (были такие одиночки)
никаких поручений не давали. Наиболее
ответственные обязанности взяли на себя члены «пятерки». Так,
например, С. М. Цвиллинг, А. А. Коростелев и еще
кто-то должны были напасть на караульное
помещение белогвардейцев и обезоружить команду. Моей
задачей было вместе с С. М. Путинцевым и М. М. Кир-
бицким схватить часового у двери камеры,
обезоружить его, а также обрезать провода у телефона, а
затем запирать в кладовку схваченных
белогвардейцев и надзирателей. И. Д. Мартынову с его группой
поручалось схватить и обезоружить трех надзирателей
в коридоре.
Важные задачи возлагались на стачечный комитет
и штаб Красной гвардии. Красногвардейцы должны
были в установленное время прибыть к тюрьме с ло-
62

шадьми, запряженными в сани, встретить бежавших,
оберегать их от нападения охраны, а затем быстро
развезти на конспиративные квартиры. Заранее
подбирались такие квартиры, готовились транспортные
средства.
Среди арестованных большевиков находилась
девушка— М. М. Макарова, которая должна была
бежать вместе с нами. Она содержалась в женском
отделении, в полукилометре от мужского. Между ними
стояли частные дома. В обычные дни надзиратель
приводил Макарову в мужское отделение на обед, по
окончании которого девушку уводили обратно. Это
обстоятельство мы использовали. За день до побега
мы обязали М. М. Макарову добиться, чтобы ее
привели завтра к нам в семь часов вечера для того,
чтобы приготовить нам на ужин беляши. Рубленое мясо
и тесто для них обещали принести товарищи из
стачечного комитета.
Разработка плана побега и подготовка к нему
длились не менее десяти дней. Важные вопросы
согласовывались с партийной организацией, штабом Красной
гвардии, стачечным комитетом. Много раз мы
пересматривали, уточняли и дополняли ранее принятые
решения. Речь ведь шла о жизни и смерти
собравшихся бежать большевиков.Мы понимали, что за
малейшую ошибку придется платить своей жизнью.
Неудавшийся побег стал бы предлогом для уничтожения нас
«при попытке к бегству». Был назначен день побега —
12 декабря в 8 часов вечера. Мы учитывали то, что в
городе, находившемся на военном положении, свободное
хождение прекращалось в 9 часов вечера и
начинался комендантский час. Следовательно, в 8 часов люди
сновали на улицах: одни туда, другие сюда. В этой
суматохе бежать было очень удобно.
Со штабом Красной гвардии мы договорились, что
в случае его готовности к началу побега в камеру для
меня передадут белый мешочек с половиной буханки
белого хлеба, а в случае неготовности — в том же
мешочке будет махорка. Во время последнего общего
свидания товарищи передали нам две ручные гранаты
и четыре браунинга.
Настало 12 декабря. Семь часов вечера.
Надзиратель принес мне передачу в белом мешочке.
63

— Белый хлеб женка к чаю передала,— ликующе
сказал я товарищам.
Точно лучи теплого солнца пробежали по лицам
узников. На душе и сердце стало легче, теплей и
радостней.
— Двадцать минут восьмого, белый хлеб здесь, а
Макаровой еще нет?—забеспокоился С. М. Цвиллинг.
Она пришла в семь часов тридцать минут
улыбающаяся, с ярко румяными щеками от мороза. Мы
сказали ей, что будем бежать из тюрьмы и для этого
вызвали ее. Маруся очень обрадовалась. На плите стала
жарить беляши, которые источали вкусный запах.
Их никто не стал есть. Не до еды было.
Остались две последние минуты. Не спеша, один
за другим несколько человек вышли из камеры в
коридор.
Похаживаю около телефонной будки.
Посматриваю на гимназиста-часового. Остановился около него,
заложив руки назад. Подошел Путинцев, мой
помощник. Вдвоем мы затеяли спор с часовым. Мы нарочно
утверждали, что у него берданка, а он с жаром
доказывал, что винтовка.
В этот момент в камере был подан сигнал о
начале побега — кто-то дрожавшим, неуверенным голосом
запел: «Вставай, проклятьем заклейменный». Сейчас
же послышался строгий и громкий голос С. М. Цвил-
линга:
— Отставить! Скверно запел. Я буду запевать.
Мы продолжали спорить с часовым. Подошли еще
два моих помощника. Гимназист, увлекшись спором,
хотел показать, как заряжается винтовка, поднял ее,
но опустить уже не успел.
С. М. Цвиллинг быстро прошел по коридору и,
убедившись в том, что все товарищи находятся на
своих местах, громко и уверенно запел: «Вставай,
проклятьем заклейменный».
Винтовка, поднятая гимназистом, была схвачена
сильными руками Путинцева. Другие зажали стражу
рот и схватили его за руки. Я вскочил в телефонную
будку, обрезал провод и шнур.
Так же стремительно действовали и другие наши
группы. Надзиратели в коридоре были схвачены и
обезоружены без крика и шума. С. М. Цвиллинг,
64

А. А. Коростелев и другие ворвались в караульное
помещение. С. М. Цвиллинг замахнулся ручной
гранатой, навел браунинг на лежавшего офицера и крикнул:
— Руки вверх!
Белогвардейцы, лежа на нарах, подняли руки.
Наши товарищи забрали их винтовки и вынесли в
коридор, а там штыки и затворы выбросили в уборную.
— Прапорщик!—приказным тоном сказал С. М.
Цвиллинг.— Скажите фамилию часового, который
стоит на улице за забором?
— Ва-си-ль-ев,— еле выговорил прапорщик.
Белогвардейцы в коридоре были обысканы, а
затем заперты в дровяную кладовку. Туда же были
помещены и надзиратели. Я прикрыл дверь, наложил
накладку на пробой и вставил в него деревянную
палочку.
— Предлагаю сидеть спокойно,— сказал я
арестованным и предупредил: — Не пытайтесь отворять
дверь, когда мы убежим. Если кто-либо неосторожно
нажмет ее, все полетите на воздух. Я гранату положу
на полу у самой двери, капсулем к вам. Малейший
толчок дверью в капсуль — и граната взорвется...
С. М. Цвиллинг, А. А. Коростелев и их
помощники, одев белогвардейские шинели и головные уборы, с
винтовками вышли во двор. И там охранники были
сняты, обезоружены и препровождены ко мне, а я и
их поместил в кладовку.
С. М. Цвиллинг, А. А. Коростелев и А. М. Бурчак-
Абрамович направились к воротам. Там стояли два
надзирателя. Они приняли переодетую группу за
белогвардейскую охрану. Наши товарищи обезоружили
привратников, заставили отпереть калитку, а затем,
отправив арестованных ко мне, вышли на улицу.
Там они ожидали увидеть часового Васильева. Но
на снегу лежал один тулуп, а часового не было.
— Бегом, назад!—скомандовал С. М. Цвиллинг
своей группе.
Вбежали обратно во двор тюрьмы, заперев
калитку на замок. С. М. Цвиллинг поторапливал:
— Скорей, товарищи! Часовой на улице сбежал.
Сейчас поднимется тревога, стража оцепит тюрьму.
Большевики бросились к лестнице, стали
перелезать через стену. В это время A.M. Бурчак-Абрамович
5 Д. Саликов g5

пригнал ко мне последнего надзирателя,
обнаруженного в конюшне. Поместив его в кладовку, Бурчак-Аб-
рамович сказал мне:
— Давай сюда гранату, одевайся и беги. Уже все
убежали, остались только мы с тобой.
Передав гранату, я стрелой влетел в камеру. Она
была пуста. Схватил пальто и шапку, выскочил во
двор, набегу одеваясь. Во дворе уже не было ни души.
А. М. Бурчаку-Абрамовичу стало жалко оставлять
гранату у двери кладовки. Он взял попавшуюся под
руку свеклу, на хвостик наложил тесто от беляшей и
положил к двери. Гранату унес с собой. Так беляки и
сидели со свеклой у двери...
По скрипучей лестнице я взобрался на стену и
оглянулся. За мной лез А. М. Бурчак-Абрамович. На
одном углу освещенной улицы стояли три человека в
штатском и молча наблюдали за побегом. Перемахнул
па другую сторону стены. Почти на лету меня
подхватили два красногвардейца. Мы быстро обнялись и
пустились бегом. Лошадей нам не досталось, пришлось
бежать, делая передышки, осторожно обходя
попадавшихся на улице людей.
Бежал я с красногвардейцами Д. И. Львовым и
еще одним товарищем не очень далеко, до бывшего
собора. Здесь меня и устроили нелегально в
подвальном помещении, в квартире рабочего, по соседству с
белогвардейским гаражом.
Администрация главной тюрьмы обнаружила
побег большевиков только через два часа. Часовой
Васильев, как потом выяснилось, сбежал с поста с
перепуга. Прохаживаясь вдоль стены, он через окно увидел,
как наши товарищи обезоруживали белогвардейцев в
караульном помещении. Ему даже показалось, что на
него замахнулись гранатой. Смертельно
перепугавшись, он потерял самообладание, выскочил из тулупа
п драпанул что есть силы на берег Урала.
Побег большевиков из тюрьмы произвел
ошеломляющее впечатление на атамана Дутова и «комитет
спасения». Штабы белогвардейщины настолько
растерялись, что даже не смогли по свежим следам
организовать розыск. От известия о побеге большевиков
город гудел. Белогвардейцы, их газеты и обыватели на
все лады кричали: «Большевики бежали, значит, не
66

сегодня-завтра рабочие закатят вооруженное
восстание!»
Рабочие торжествовали по случаю победы над
белогвардейской бандой.
КРАСНОГВАРДЕЙЦЫ
ПОЛУЧАЮТ ОРУЖИЕ
После побега из тюрьмы я не мог оставаться в
бездействии на конспиративной квартире. Немного
замаскировавшись—остриг свои длинные усы, одел синие
очки,— я благополучно добрался до Нахаловки.
Домой не зашел, а явился прямб в штаб Красной
гвардии, который помещался в домике К. Н. Котова.
Начальником Красной гвардии был А. Е. Левашов, его
заместителем К- Н. Котов — оба слесари паровозо-
сборочного цеха железнодорожных мастерских.
Штаб развертывал энергичную работу по
формированию отрядов Красной гвардии. Одновременно из
жен, сестер и дочерей рабочих создавали санитарные
отряды и кружки. Штаб выделял командиров отрядов,
рот, взводов, отделений и групп. Военные занятия
проводились с группами по пять человек в квартирах
красногвардейцев, проживавших на рабочих
окраинах. Я участвовал в общей работе штаба, в
организации отрядов. В то же рремя прошел военную
подготовку, которой до этого не имел.
В городе было неспокойно. Дутовцы, взбешенные
дерзким побегом большевиков из тюрьмы, стремились
посеять в рабочей среде недоверие к ним, используя
для этого клевету, обман, провокации и другие
подрывные методы. Но добиться своих целей белоказакам
не удавалось. Стачка рабочих города продолжалась,
под руководством большевиков возрастала их
организованность.
Дутов хотел произвести сплошные обыски в
рабочих кварталах, но казаки отказались это делать.
— Рабочие уже два месяца бастуют и все время
делают бомбы,— говорили казаки, побаиваясь бывать в
пролетарских кварталах.
5*
67

В один из морозных вечеров, охраняя Нахаловку,
я стоял на посту в конце своей улицы, по соседству с
домом красногвардейца Корягина, где проходили
военные занятия группы. Появились трое казаков,
быстро скакавших в моем направлении. Шагах в двадцати
от меня они остановились. Я приготовился к бою,
вытащил из-за пояса тяжеленный револьвер.
— Тихо. Никого не видать. Поедем аль не
поедем,— спросил один казак.
— Давай не поедем, а начальнику скажем, что
ездили,— ответил другой.
— Нет, так неловко! Давайте пронесемся галопом
по улице до того конца и оттуда в город махнем,—
решил, видимо, старший из казаков.
— А ежели заметят нас да швырнут бомбочку,
так мы галопом и полетим на луну,— возразил один
из них.
— Здесь долго стоять опасно. Давай галопом
вперед!— приказал старший. Все трое вихрем понеслись
по улице, так что дворовые собаки не успели вовремя
на них полаять.
Прошло уже несколько дней после нашего побега,
а я еще ни разу не заходил домой и не видел своих
малышей. Страшно хотелось их увидеть. Один из
мальчиков, посланный из штаба ко мне домой,
возвратившись, сказал:
— У вас дома только одни дети и больше
никого нет.
Это сообщение еще больше подогрело мое сердце.
Выбрав удобный момент, я, никому ничего не сказав,
отправился домой. Было это в середине дня. В чужом
овчинном тулупе и шапке, в синих очках, с коротко
подстриженными усами осторожно вошел я в
квартиру. Мальчуганы сначала меня не узнали, но потом,
когда я снял шапку и очки, бросились ко мне с
криками:
— Папа, папа, папа!
Не раздеваясь, я сел на пол. Ребята облепили меня,
нежно обнимали. Вдруг отворилась дверь и на пороге
появился офицер.
— Вы Саликов?—сухо спросил он.
Я выпустил из объятий ребят и медленно встал с
пола.
68

— Да, я Саликов, но нас много Саликовых.
Какого из них вам нужно и по какому вопросу?
— Мне нужно того, который бежал из тюрьмы.
— Ну, ищи ветра в поле. Говорят, что он давным-
давно на Бузулукском фронте и вместе с
красногвардейцами наступает на вас.
— А мне кажется, что вы и есть тот самый,
который меня интересует?
— А вы что, лично знаете меня или того и можете
утверждать, что я есть тот, кто вам нужен?—с
возмущением спросил я.
— Нет, не знаю, но мне так кажется...
— Не знаете! Так и не болтайте того, .что не
знаете! Поняли? Нам с вами разговаривать не о чем.
Выкатывайтесь отсюда, пока не поздно,— угрожающе
сказал я. А потом повернулся к ребятам и подбодрил
их: — Ну, племяши, продолжаем играть, пока
мамы нет.
Испуганные личики детей оживились.
— А где же Вовка?— спросил я.
— Вовка убежал,— ответил Коля.
Офицер почувствовал себя неловко, неуверенно
вышел из дома. Я бросился к окну и посмотрел на улицу.
Офицер повернул налево. С правой стороны бежал
Вовка, а вдали за ним — К. Н. Котов, Тетюшкин и Ко-
рягин. Когда Вовка вбежал в дом, я обнял его,
прижал к себе, поцеловал и сказал:
— Ты молодец, а твой отец — ротозей...
С возбужденными лицами вошли Котов, Тетюшкин
и Корягин.
— Ну как, ушел?— беспокойно спросил Котов.
Я рассказал, что произошло в доме:
— Думал, что придется сражаться с тем типом и
решил живым больше не попадать в руки белым. Но
удалось одурачить его, и дело обошлось...
— И для него хорошо, что мы не застали его здесь.
Мы решили расхлопать его, если бы он попробовал
тебя арестовать,— гневно сказал Котов и лродолжил
уже ласково:—Молодец твой пострел. Влетел в штаб
да как крикнет: «Скорей бегите к нам, там какой-то
военный опять хочет папу забрать». Вот мы и
двинули сюда...
Формирование Красной гвардии проходило успеш-
69

но. Количество бойцов уже достигало трехсот, а
оружия было мало. Большевики обратились в штаб
красногвардейских отрядов в Бузулуке, к П. А.
Кобозеву, попросили помочь оружием. Находившиеся там
С. М. Цвиллинг, А. А. Коростелев, И. Д. Мартынов и
другие информировали штаб о положении в Оренбурге
и присоединились к нашей просьбе.
Командование бузулукских красногвардейских
отрядов выделило 3 пулемета, 89 винтовок и
необходимое количество патронов, пулеметных лент, ручных
гранат1. Пулеметы и винтовки жирно смазали
маслом, а патроны и все остальное запаяли в цинковых
коробках и погрузили в тендер паровоза, который
потом заполнили водой. Паровоз прицепили к поезду.
Повел его оренбургский машинист-большевик Ф. Г.
Кравченко. Поезд прибыл в Оренбург ночью.
Паровоз был отцеплен и отправлен в железнодорожные
мастерские, к Нахаловке. Штаб Красной гвардии
подготовился к встрече его, заранее отдал нужные
распоряжения.
Ф. Г. Кравченко поставил паровоз на последнем
пути около калитки в заборе для входа в Нахаловку.
Вокруг паровоза и в Нахаловке стояли
красногвардейские посты. Ночь была морозная и лунная. Еще вода
не совсем была спущена из тендера, а Л. Швытов в
сапогах, с фонарем в руках залез в тендер и начал
извлекать оружие. Осторожно и бережно подавал он
мокрые винтовки красногвардейцам.
Красногвардейцы, получившие винтовки, поспешно бежали на свои
сборные пункты и в квартиры товарищей, чтобы
скорей оттаять, протереть и смазать драгоценное оружие.
Выгрузка не прекратилась и после того, как
Коровин, Б. Ицкович и еще кто-то задержали за забором
здоровенного дядю — милиционера. Его отпустили
домой, когда закончили выгрузку и все
красногвардейцы разошлись с оружием. Для красногвардейцев,
проживавших на Арендованных местах и в Новой
Слободке, оружие отправили в простых крестьянских
санях, завалив его соломой и дровами.
Отпущенный милиционер дал слово, что он никому
не скажет об увиденном. Но на следующий день весь
За власть Советов. Чкалов. Кн. изд., 1957, с. 154
70

город заговорил, что большевики каждую ночь
выгружают по несколько вагонов оружия и готовятся к
нападению на дутовцев.
Я выбрал себе кавалерийскую винтовку,
старательно ее разобрал, почистил, смазал, собрал и сказал:
«Теперь, подруга моя боевая, до гроба будем вместе
честно и преданно драться за Советскую власть!»
Силы Красной гвардии в Оренбурге росли и
крепли быстро. С каждым днем красногвардейцы
становились все боеспособнее и организованнее.
НАСТУПЛЕНИЕ НА ОРЕНБУРГ
Январь 1918 года был морозным.
Наступавшие со стороны Бузулука отряды
красногвардейцев вели яростные и сокрушительные
атаки, сметая белогвардейские цепи, приближались к
Оренбургу.
Шло второе наступление на город. Проходило оно
более организованно, чем первое, было лучше
подготовлено и продумано, что позволило добиваться
успеха при меньшей потере своих сил.
В Оренбурге черные силы врага уже не
злорадствовали, обыватель не хихикал, как это было после
первого неудачного наступления в декабре 1917 года.
Теперь белогвардейцы и обыватели, охваченные
смертельным страхом, содрогались от боевых успехов
Красной гвардии на фронте. Белогвардейские,
меньшевистские и эсеровские газеты истерично посылали
проклятья большевикам, печатали списки погибших на
фронте. Враги с горечью чувствовали неизбежность
победы большевиков.
В Оренбурге красногвардейская разведка
регулярно сообщала в свой штаб о положении в городе.
Нередко ценные сведения передавали
девушки-разведчицы Маруся Корецкая и Женя Лобова. Они получали
разведывательные данные от своих родственников и
подружек, работавших прислугами в домах военных,
чиновников и реакционных деятелей города.
Чувствовалось, что главарей контрреволюции охватывает страх
и растерянность. Они теряли веру в свою победу, хоть
71

еще и прилагали судорожные усилия к укреплению
белогвардейских частей.
Со станции Оренбург Дутов гнал эшелоны казаков
на фронт. О двух таких эшелонах стало известно нам.
Штаб Красной гвардии предпринял попытки, чтобы
взорвать их, но успеха не добился. Причина —
недостаточная подготовка к взрыву, отсутствие должной
организованности в действиях красногвардейцев.
Как ни старались дутовцы остановить наступление
красногвардейских отрядов, оно успешно
продолжалось. 16 (29) января днем в Нахаловке стали
отчетливо слышны раскаты орудийных залпов и взрывов
снарядов приближавшегося фронта.
Оренбургский штаб Красной гвардии решил
выступить вечером того же дня и с боем занять в тылу у
белогвардейцев станцию Оренбург. Красногвардейцы,
сконцентрированные в Нахаловке, должны были
захватить станцию,
Отряды, находившиеся на Арендованных местах и
в Новой Слободке, оставались в резерве. В их
обязанность входило в случае необходимости наступать на
станцию со стороны города. В Нахаловке были
открыты санитарные пункты.
Разведчик Федоров, прибывший со станции
Оренбург, доложил штабу Красной гвардии:
— Станция забита казаками, готовится эшелон к
отправке на фронт. Идет угощение казаков. Модно
разодетые дамы обносят их водкой на серебряных
подносах и уговаривают поскорей уничтожить
большевиков. Дам сопровождают буржуи с бутылками в
руках и корзинками с закуской. Эшелон должен
отправиться через час.
— Придется нам поспешить,— сказал А. Е.
Левашов и добавил, обращаясь к разведчику: — Беги
обратно на станцию и передай нашим товарищам в депо,
Петрову и другим большевикам, чтобы они задержали
паровоз и не выпускали его под эшелон. Пусть
«исправляют» на нем что-нибудь. А мы сейчас поведем
наступление.
А. Е. Левашов в то время был беспартийным.
Пишущий эти строки, как большевик, находился на
положении политического комиссара.
В наступление выделили 150 красногвардейцев.
72

Решили идти только с винтовками, а пулемет оставить
в Нахаловке, установив его на чердаке рабочего
кооператива— самого высокого здания в районе. Если
наступление на станцию оказалось бы неудачным,
пулемет прикрыл бы отступающих своим огнем. С
пулеметом остался К. Н. Котов и 50 красногвардейцев.
Вечер был тихий. Стоял легкий морозец —
градусов 14—15. Часов в восемь вечера наступление
началось. Из Нахаловки к станции двинулась длинная
цепочка красногвардейцев. Левашов и я шли впереди
отряда. В вечерних сумерках осторожно
приближались к станции. Вот уже и бойня около станции. Отряд
развернулся в цепь. Белогвардейские посты молчали,
словно уснули или скрылись в засадах, выжидая удо-
бнЪш момент. Внешне казалось, что станция живет
своей обычной жизнью. Маневровые паровозы
двигались по путям, таская длинные составы вагонов.
Скрипели, визжали колеса, лязгали буфера.
Начальник отряда А. Е. Левашов, остановив цепь,
приказал взять винтовки наперевес, подготовиться к
штурму станции. Затем он скомандовал:
— Вперед! За мной!
Мы молча ринулись за ним. Противник молчал.
Красногвардейцы проскакивали под стоявшими на
путях вагонами. На четвертом пути тихо катился
длинный маневровый состав. Красногвардейцы вскакивали
на тормозные площадки вагонов и перебирались на
другую сторону состава. Пробежав через все
остальные пути, с криками «ура!» ворвались на перрон...
Станция была хорошо освещена. На
перроне—пулеметы и малокалиберные пушки, а на платформах
вагонов — трехдюймовые орудия. Но кругом нет ни
души, никто не стреляет. Красногвардейцы ворвались
в здание станции. Но и здесь нет никого... Выбежали в
растворенные двери за станцию, но и здесь — никого...
Станция была пуста. Немедленно ее оцепили наши
караулы. Покидая станцию, белогвардейцы оставили
нам богатые трофеи: два трехдюймовых орудия, две
малокалиберные пушки, пять пулеметов и склад с
оружием, патронами, бомбами, снарядами и т. п.
А. Е. Левашов распорядился дать гудками
паровозов сигнал о взятии станции. Приказом по отряду
было объявлено о том, что А. Е. Левашов временно взял
73

на себя обязанности коменданта станции и назначил
себе двух заместителей. Первым заместителем был я,
а вторым — И. И. Колчин.
На телеграфе дежурный телеграфист — молодой
паренек обрадовался нашему приходу. А. Е. Левашов
представился как комендант станции и спросил:
— Вы можете вызвать к аппарату штаб фронта?
— Белогвардейский штаб? Могу,— ответил
телеграфист. Он сделал вызов. В ответ застрекотал
аппарат, выпуская бумажную ленту. Телеграфист читал
вслух:
— Штаб фронта! У аппарата поручик Степанов,
что угодно?
— Отвечайте,— предложил А. Е. Левашов и стал
диктовать:— Говорит станция Оренбург. У аппарата
начальник Красной гвардии. Станция занята нами.
Предлагаю немедленно сложить оружие и сдаться. В
противном случае все силы Красной гвардии двину в
наступление.
Поручик, точно кость проглотил, долго молчал.
Когда аппарат вновь застучал, телеграфист прочитал:
— Господин штабс-капитан, ваши шутки
неуместны. Здесь не до шуток. Красные, как разъяренные
звери, бросаются в бой. Еле-еле сдерживаем их натиск.
Наше положение весьма тревожное. Командование
волнуется. Надеюсь, теперь вам понятно, что здесь не
до щуток.
— Отвечайте!—сказал А. Е. Левашов.— Спасибо,
господин поручик, за ваше сообщение и доверчивость.
Но здесь без шуток. Станция занята нами, у
аппарата начальник Красной гвардии. Понятно? Повторяю
свои условия и жду ответа. Если через двадцать
минут не дадите его, то буду считать, что мои условия
для вас неприемлемы и немедленно приступлю к
действиям.
Ответа из штаба белых не последовало.
Станция Оренбург стала красногвардейским
лагерем. Вместе с белогвардейцами убежали и ее
служащие во главе с начальником. Его кабинет заняли
новый комендант и его заместители. Из телеграфистов
временно назначили комиссара телеграфа станции.
Ему поручили немедленно сообщать коменданту все,
что будет передаваться, никому и ничего не переда-
74

вать в город. На телеграфе для наблюдения и охраны
поставили красногвардейца с винтовкой. Пакгаузы
оказались открытыми и в них орудовали темные
личности из белогвардейцев, растаскивали имущество.
Для охраны пакгаузов установили четыре поста.
Грабеж прекратился.
...Позвонил телеграфист и попросил коменданта
станции срочно к аппарату. Комендант явился.
— Что случилось?
Телеграфист сообщил, что станция Меновой Двор
требует принять эшелон казаков, который сейчас
отправляется в Оренбург. Расстояние от Менового
Двора до Оренбурга — восемь верст, следовательно,
эшелон прибудет через 15—20 минут.
А. Е. Левашов пулей вылетел из телеграфа. В зале
первого класса он рассказал красногвардейцам о
создавшемся положении, поставил боевые задачи по
подготовке к встрече эшелона. Мне с десятью
красногвардейцами было приказано:
— Эшелон остановить у входной стрелки и
предложить командиру отряда сдаться без боя. Если
сдаваться не захочет — открыть огонь.
Свою боевую задачу мы выполнили, эшелон
остановили у входной стрелки. Но в нем никого не
оказалось, кроме нескольких санитаров. Позднее
выяснилось: на станции Меновой Двор казаки, узнав, что
станция Оренбург занята Красной гвардией,
выскочили из вагонов перед самым отходом эшелона. Вместе
с «доблестными» вояками покинул эшелон и их
«храбрый» командир.
Задержанный нами эшелон подогнали к вокзалу.
Пленных санитаров, они оказались гимназистами,
после допроса отпустили домой.
Пока производили допрос пленных, на станцию
прибыли отряды Красной гвардии и из города — с
Арендованных мест и Новой Стройки. С невыразимой
радостью и восторгом встретились красногвардейцы.
Смеялись, обнимались, пожимали друг другу руки,
взаимно поздравляли с победой, «качали» начальника
Красной гвардии. Это было настоящее боевое
торжество.
Командир одного из отрядов попросил рассказать
о подробностях взятия станции.
75

— Станцию мы взяли, а как взяли, об этом
расскажет вам разведчик Федоров,— ответил А. Е.
Левашов.
— Вся станция,—усмехаясь, начал
Федоров,—была переполнена белоказаками, которых готовили
отправить на фронт. Перед тем как посадить в эшелон,
нарядные буржуйки угощали их водкой. Тут было
много и всяких других: офицеров, гимназистов,
кадетов, меньшевиков, эсеров. Одним словом, была
хорошая попойка. Когда понапились, молодые офицеры,
щеголяя перед барышнями, начали хвастаться, что
они скоро в пух и в прах разнесут красных. А я
шныряю между ними, посматриваю да прислушиваюсь, о
чем они болтают. Вдруг кто-то как заорет:
«Большевики наступают на станцию!» С перепугу у дам из рук
выпали подносы с рюмками. А один пьяный офицер
выхватил наган и давай стрелять в потолок. Женщины
как заорут, запищат. Началась суматоха. Толпа,
охваченная страхом, в панике бросилась наутек. В двери
образовался затор. Все, как сумасшедшие, лезли один
на другого. Некоторые, увидев, что в дверь им не
попасть, стали выбивать окна в нижнем этаже. Людская
лавина хлынула в разбитые окна. Я тоже толкаюсь,
ору, а сам-то не лезу ни к двери, ни к окну. Вот так и
остался один на станции, а они удрали.
Веселый смех красногвардейцев разливался по
большому залу станции.
В морозное утро 17 (30) января небольшой отряд
белых совершил налет на территорию станции со
стороны переездного моста, расположенного в конце
бывшей Телеграфной, ныне Цвиллинга, улицы. Налет
был отбит.
Радостная весть о взятии Красной гвардией
станции носилась по рабочим кварталам. Непрерывным
потоком, обгоняя друг друга, стекались к вокзалу
рабочие, чтобы от всей души приветствовать
красногвардейцев.
— Успеху вашему мы очень рады и ждем от вас
награды: дайте нам винтовки и включите нас в свои
ряды,— говорили рабочие.
В то время под Оренбургом шел жестокий бой.
Было отчетливо слышно, как грохотали пушки,
трещали пулеметы. По глубокому снегу неудержимо на-
76

ступали красные цепи. Красногвардейцы, жизни не
щадя, рвались вперед.
Не выдержав натиска, враг дрогнул и стал в
панике бежать. У окраин Новой Стройки и Нахаловки
жены красногвардейцев обезоруживали одиночных,
бежавших с поля боя казаков. Те, передавая оружие,
приговаривали:
— Хватит, навоевались!
К вечеру 17 (30) января бой прекратился, но
красногвардейские части смогли войти в Оренбург только
утром следующего дня. Отступая, белогвардейцы
взрывали рельсы, сожгли на станции Каргала
водонапорную башню, рабочие казармы, испортили
водокачку и другие строения. Около 17-го разъезда дутов-
цы сожгли железнодорожный мост, свалили вниз
паровоз. Все это задерживало продвижение
красногвардейских эшелонов и не давало возможности
успешно преследовать главные силы Дутова. Белые
оставили Оренбург.
Разрушенные места железнодорожного пути
быстро восстанавливались. Этим руководил бесстрашный,
энергичный и инициативный большевик, путевой
мастер И. Д. Федотчев. Ни ночь, ни морозная снежная
вьюга не могли приостановить работы его отряда.
Смена взорванных рельсов могла бы занять много
времени, во всяком случае не меньше двух-трех суток. Но
рабочий отряд И. Д. Федотчева восстанавливал путь
через каких-нибудь пять-шесть часов. Он не менял
рельсы, у которых были вырваны небольшие куски. В
эти места он вставлял вкладыши из крепкого дуба и
медленно пропускал эшелоны вперед. И уже после
прохождения эшелонов взорванные рельсы
заменялись новыми.
Утром 18 (31) января красногвардейские отряды
вступили в Оренбург.
...На станцию привели пойманного дутовского
офицера. С. М. Цвиллинг поинтересовался его мнением о
причинах поражения белогвардейцев под Оренбургом.
Офицер ответил:
— В армии Дутова было, примерно, 7000
боеспособных, общее количество было большим. Поражение
под Оренбургом она потерпела потому, что у ваших
отрядов было умелое командование, меткость огня,
77

быстрота и натиск. Ваши солдаты отличались
стойкостью и мужеством, высоким боевым духом. Ваши
матросы и рабочие пренебрегают опасностью, игнорируя
пулеметный и ружейный огонь, не залегают, а
несутся вперед с криком «ура!» Это действовало на
психологию наших бойцов, не всякий мог выдержать такое...
Не плохое признание врага...
С вступлением красногвардейских отрядов в
Оренбург партийная организация большевиков создала
ревком, к которому перешла вся власть з городе.
Возглавляли ревком С. М. Цвиллинг, А. А. Коростелев,
В. И. Мискинов, И. Д. Мартынов и другие
большевики. Под их руководством налаживалась городская
жизнь, создавались и крепли органы новой власти —
Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.
Об освобождении Оренбурга В. И. Ленин сообщил
всей стране в радиограмме 22 января (4 февраля)
1918 года1.
В ДОРОЖНОМ КОМИТЕТЕ
После изгнания дутовцев из Оренбурга партийная
организация предложила мне приступить к
исполнению обязанностей председателя главного
исполнительного комитета управления Ташкентской железной
дороги. На этот пост я был избран заочно на III
железнодорожном съезде, прошедшем в январе в Бузулуке.
Наш комитет составил и передал телеграфом по
линии следующее обращение:
«Товарищи служащие, мастеровые и рабочие,
признающие власть Советов!
В настоящий момент контрреволюционный мятеж
Дутова и его приспешников подавлен
революционными войсками, и контрреволюционная шайка позорно
рассеялась. В Оренбурге процветает и укрепляется
власть Советов, Управление Ташкентской железной
дороги находится в руках самих рабочих и служащих;
избранные комиссары по службам III делегатским
1 В. И. Ленин. Поли. собр. со<г., т. 35, с. 322.
78

съездом вступили в исполнение своих обязанностей.
Теперь вся наша судьба находится в наших руках.
Поэтому новый главный дорожный комитет призывает
всех товарищей служащих, мастеровых и рабочих
напрячь всю энергию к плодотворной работе на пользу
общего нашего дела. Вы, товарищи, знаете, что наши
враги разрушили все народное достояние, которое
только мы сами можем поднять на должную высоту. В
особенности необходимо ликвидировать разруху
транспорта и продовольствия. Закрепляйте на местах
власть Советов и комиссаров, вами избранных, каких
бы трудов это ни стоило. Вы должны ясно и
определенно сказать: лучше умереть, чем быть под гнетом
контрреволюционной буржуазии и ее приспешников»1.
Главный исполнительный комитет управления
дороги сместил с должности начальника дороги Мовчан-
Кухарука, который противодействовал проведению в
жизнь наших революционных мероприятий. Когда я
объявил ему об этом, он стал протестовать, угрожал
тем, что будет жаловаться на наши действия.
Заканчивая разговор (он проходил в кабинете начальника
дороги), я сказал Молвач-Кухаруку:
— Вы знаете, что все станции и разъезды дороги
забиты подвижными составами. Нам нужно в срочном
порядке затор ликвидировать. Для выполнения этой
задачи нужен опытный человек. Предлагаем вам
работать инструктором при главном исполнительном
комитете дороги.
— Нет,— пренебрежительно ответил Мовчан-Ку-
харук.
— Продумайте мое предложение, а к вечеру
скажете мне свое решение. Я разместился рядом, в
кабинете вашего помощника,— сказал я и вышел.
Во время моего разговора с бывшим начальником
дороги в кабинет боязливо зашел курьер.
— Что вы хотите сказать?—спросил я.
— Начальник службы пути просит начальника
дороги принять его.
— Передайте ему и всем другим, что начальник
дороги больше никого не принимает,— сказал я курье-
1 Странички из истории революционной борьбы оренбургского
пролетариата. Оренбург, 1921, с. 157.
79

ру.— Всех и по всяким вопросам принимать буду я,
как председатель главного дорожного
исполнительного комитета.
— Хорошо!—произнес курьер, улыбнулся и вышел.
Теперь, возвратившись в свой кабинет, я вызвал
курьера и побеседовал с ним подробнее.
— Советскую власть признаешь?
— Нешто это можно, чтоб свою-то власть да не
признавать! Чай чужая-то власть давно уж надоела,—
ответил курьер. Стоял он прямо, как солдат, вытянув
руки по швам.
— Ты, дружок, обращайся со мной проще.
Разговаривай и держи себя, как дома, но служебную
дисциплину не забывай. Садись-ка сюда поближе.
Курьер непривычно присел на стул.
— Как твоя фамилия, имя, отчество и давно ли
здесь служишь?—спросил я и, когда он ответил,
продолжал:— Так, Иван Степанович, товарищ
Никифоров! Очень хорошо. Запомни следующее: вчера ты
служил начальнику дороги, а сегодня ты служишь сам
себе, народу. Я тоже служу народу и в том числе и
тебе, курьеру. Понял?
— Понял!
— Стало быть, мы оба служим народу. Ну, так
давай вместе дружно и честно будем служить народу.
С врагами Советской власти будем бороться, кто бы
они ни были, как бы они себя ни называли, что бы они
ни говорили. Надо всегда смотреть на главное, что они
делают для нашего народа, как они делают это?
Помни, что враг тонкий, умный, подлый и хитрый, надо его
понимать и чувствовать. Надо быть всегда настороже,
относиться с недоверием к врагу. Иначе нас с тобой
так опутают, что мы, не заметив этого, станем
собственными руками работать на врагов рабочего класса.
От тебя здесь требуется очень немного: точно и
своевременно выполнять мои распоряжения и указания.
Никакого содействия не оказывать нашим с тобой
врагам и не выполнять их просьб. Если кто будет
обращаться к тебе и твоим товарищам с чем-либо, как бы
ни был мал этот вопрос, ничего не делай без моего
разрешения до тех пор, пока не научишься сам
понимать в чем дело. Если кто будет обещать что-нибудь
или ругать, угрожать и требовать от тебя немедленно-
80

го и определенного ответа, то с ответом не спеши, а
скажи мне об этом и получишь указание, что надо
делать и как ответить. Все тебе понятно, что я сказал?
Если что непонятно, скажи?
— Все ясно, Дмитрий Павлович.
— Значит, договорились? Прошу, чтобы ты, как
старший курьер, объяснил все это своим товарищам.
К концу дня 18 (31) января главный
исполнительный комитет дороги и ее комиссариат на
объединенном заседании вынесли решение: Управление дороги
в целом, по своему духу и действиям является
контрреволюционным. Начальники служб, их помощники,
начальники отделов, старшие служащие и многие
рядовые сотрудники добровольно принимали активное
участие в контрреволюционной борьбе против
стачки рабочих и принуждали к этому своих подчиненных.
За контрреволюционную деятельность администрацию
управления дороги и служб уволить, а управление в
целом распустить. С 20 января открыть новый прием
на работу из числа уволенных, подавших заявление.
Прием низшей администрации и служащих
производить лично комиссарам служб. Прием высшей и
средней администрации будет производить главный
исполнительный комитет дороги. Принимать на работу
только тех, кто не участвовал в борьбе со стачкой, а вопрос
о тех, кто по принуждению выполнял указания и
распоряжения администрации, рассмотреть особо.
В тот же день мне еще раз пришлось встретиться с
Мовчан-Кухаруком. Я зашел к нему в кабинет по его
просьбе.
— Что это за анархия?— сказал он обидчивым
тоном:— Я написал телеграмму в Петербург, а на
телеграфе ее не приняли потому, что якобы вы запретили
принимать и передавать мои телеграммы.
— Вам известно, что вы больше не начальник
дороги, так какое же имеете право давать служебные
телеграммы? Я удивляюсь вашему поведению. Вы
игнорируете постановления главного дорожного
комитета, все еще цепляетесь за фалды старой власти. Но
старому строю возврата нет,— твердо ответил я.—
Теперь вам остается одно, работать на пользу Советской
власти как инженеру. Вот и скажите, желаете ли
остаться инструктором или нет?
6 Д. Саликов 8|

— Ваше предложение для меня неприемлемо, и я
своих полномочий не передаю,— ответил Мовчан-Ку-
харук.
— Тогда предлагаю немедленно освободить
кабинет и навсегда забыть к нему дорогу.
— Это дерзко! Это грубо! Я буду жаловаться!—
шумел Мовчан-Кухарук.
Он нажал кнопку вызова курьера, а когда тот
вошел, приказал:
— Иван, подай пальто!
— Иван Степанович,— остановил я курьера,—
освобождаю вас от этой обязанности, пускай сам
одевается и уходит безвозвратно. Когда уйдет, кабинет
закройте на замок, а ключ передайте мне.
Как уже писалось в предыдущих разделах этих
воспоминаний, в дни дутовской диктатуры
бастовавшим рабочим почти три месяца не выдавалась
заработная плата. Чтобы выплатить ее теперь —
исполнительный комитет дороги денег не имел,— дутовцы
ограбили все железнодорожные кассы. Мы обратились в
Наркомат путей сообщения и просили выслать
необходимые средства, по денег не получили. Их нам
отпустил Военно-революционный комитет города. Рабочие,
получая заработную плату за период забаставки,
искренне благодарили Советскую власть за заботу об их
нуждах.
Главный дорожный комитет взял в свои руки всю
власть на дороге. С первого дня своего существования
он стал энергично ликвидировать заторы товарных
поездов, скопившихся на станциях и разъездах за
время рабочей забастовки и боев с дутовцами. В
экстренном порядке стали продвигать эшелоны и отдельные
вагоны с хлебом в сторону Ташкента, ибо там
свирепствовал тогда страшный голод.
НУIIIК*И В МАСТЕРСКИХ
В Оренбурге установилась Советская власть.
Стачка была прекращена. Предприятия ожили,
заработали. Задвигались поезда. С разных улиц тянулись
вереницы рабочих к мастерским, депо и другим предприя-
82

тиям. Многие шли на работу с винтовками за плечами.
Это были красногвардейцы.
Для руководства оренбургскими организациями из
актива железнодорожных мастерских выделили ряд
наиболее подготовленных товарищей.
Председателем районного профсоюзного комитета
Главных железнодорожных мастерских рабочие
избрали слесаря паровозосборочного цеха, большевика
И. И. Колчина. Он и с ним двое рабочих пришли в
исполнительный комитет дороги.
— Мы пришли к тебе за помощью,— сказал Кол-
чин мне.— У наших рабочих мало оружия. Рабочие, не
имеющие винтовок, чувствуют себя неловко и с
завистью смотрят на своих товарищей с винтовками,
настойчиво просят всех вооружить.
— Верно,— согласился я,— надо немедленно
вооружить рабочих, только не всех, а лишь
революционных, своих верных товарищей, проверенных на деле.
И ни в коем случае не вооружать тех, кому нельзя
доверить винтовку,— меньшевиков, эсеров,
колеблющихся.
И. И. Колчин рассказал, что они обращались в
штаб ревкома, но там считают, что сперва надо
произвести учет оружия, а потом уже вооружать рабочих.
— Думаю, что то и другое надо одновременно
делать,— сказал я.— Мне кажется, нам надо общими
усилиями помочь и ревкому, и его штабу. Мы можем
кое-что сделать, но об этом, кроме нас, никто не
должен знать. Четверо решаем, четверо отвечаем.
Согласны?
— Согласны!
— Тогда действуем так: выделите трех-четырех
товарищей — артиллериста и пулеметчиков. Завтра утром
отправляйтесь на станцию Оренбург. Она забита
товарными составами. Там вы найдете платформы с
пушками, вагоны с пулеметами, винтовками,
патронами, снарядами... Все, что найдете для себя
подходящее, запишите. Списочек передайте начальнику
станции, ничего не указывайте, кроме номеров вагонов. И
скажите, что эти вагоны надо срочно подать во двор
мастерских. Со своей стороны я позвоню ему и дам
указание. Передачу вагонов в мастерские будете
производить сами в обязательном порядке. В мастерских
6*
83

нужно немедленно установить возле вагонов строгий
военный порядок и охрану. Все, что будет поступать,
проверяйте и берите на учет. Для выдачи винтовок
рабочим составьте списки и запишите номера оружия.
Но предупреждаю, чтобы не вооружали меньшевиков,
эсеров и колеблющихся.
На следующий день мне позвонил начальник
станции. Убедившись, что говорит со мной, а не с кем
другим, он доложил:
— Мною передано по назначению четыре
платформы и восемь вагонов.
Позже позвонил И. И. Колчин.
— Если бы ты мог приехать и посмотреть на
рабочих,— сказал он,— как они рады, что по-настоящему
вооружились! А как получали винтовки! Стояла
очередь, и каждый хотел раньше другого заполучить
оружие.
Так рабочие железнодорожных мастерских
получили оружие в первые же дни после разгрома Дутова.
Были получены трехдюймовые орудия, большое
количество винтовок, пулеметы, шашки, наганы, патроны,
снаряды, гранаты и т. д.
Казалось, что Советская власть в Оренбурге
окрепла и стало тихо. Но тишина оказалась обманчивой.
2 апреля 1918 года в станице Изобильной белоказаки
уничтожили красный отряд во главе с С. М. Цвиллин-
гом, прибывший туда для подавления мятежа. Ночью
4 апреля белоказаки напали на казармы бывшего
юнкерского училища, где располагался наш
артиллерийский дивизион. Озверевшие бандиты изрубили не
только красногвардейцев, но и пришедших к ним на
свидание жен с грудными детьми, захватили все
орудия. Погибло от рук банд Дутова 128 человек. После
расправы в казарме, белогвардейцы захватили улицы
центральной части города, начали обстрел мастерских
и рабочих окраин.
В то роковое время оружие, завезенное в
мастерские, сыграло решающую роль. Беляки были
разгромлены рабочими отрядами буквально в течение
нескольких часов.
После белогвардейского налета на город
большевики превратили главные железнодорожные мастерские
в настоящую боевую крепость.
84

ОБЪЕДИНЕНИЕ ОТРЯДОВ
В мае 1918 года контрреволюционные офицеры
чехословацкого корпуса организовали мятеж против
Советской власти. Белочехи захватили ряд городов, в
том числе Челябинск, Самару. 26 июня ими был
захвачен Бузулук. Оренбург оказался отрезанным от
центра Советской России и окружен дутовскими
бандами. Обстановка сложилась очень тяжелая.
Еще до мятежа белочехов в Оренбург для борьбы
с дутовщиной прибыли по указанию В. И. Ленина
красные отряды: Самарский, Челябинский, Казанский,
Московский и другие.
В конце июня в штабном вагоне командующего
участком фронта Г. В. Зиновьева собрались
руководители оренбургских партийных и советских
организаций, а также командиры красных отрядов. Совещание
единогласно решило объединить все боевые отряды и
подчинить их единому командованию.
Здесь же возник вопрос об обороне Оренбурга.
Командиры доложили, что отряды имеют ничтожное
количество патронов и снарядов. С таким наличием
боеприпасов оборона города невозможна. Учитывая это,
совещание единогласно решило Оренбург оставить,
красные отряды вывести из него без боя.
Но куда отходить? Оренбургские коммунисты
предложили эвакуироваться по железной дороге в
Актюбинск. Это предложение было принято, хотя
В. К. Блюхер и Н. Д. Каширин рекомендовали
отступать к Верхнеуральску походным порядком.
С военной точки зрения, оба предложения были
обоснованными. Но политические, стратегические и
экономические обоснования нашего предложения бы*
ли более убедительными. Актюбинск находился за
казачьей территорией. Население там — русские
крестьяне, которые поддерживают Советскую власть.
Актюбинск и Темир — это хлебные районы. Находясь
там, можно было помочь продовольствием
Туркестану, который лишился подвоза хлеба из Оренбурга,
Самары и других губерний.
Я и комиссар службы тяги дороги Ф. Г. Кравченко,
недавно возвратившиеся из Ташкента со съезда желез-
85

нодорожников, рассказали совещанию о страшном
голоде, который свирепствовал в то время в Ташкенте.
Мы говорили:
— Коммунисты не могут оставить несчастный
народ в беде. Только в районе Актюбинска — Темира
можно закупить хлеб и отправить его в Туркестан.
Иначе Советская республика в Туркестане погибнет.
Наши красные отряды в Актюбинске — это защита не
только Оренбурга, но и Туркестанской Советской
Республики.
В. К. Блюхер и Н. Д. Каширин настаивали, чтобы
товарищи не возражали, если они со своими отрядами
пойдут к Верхнеуральску. Им никто не стал
возражать.
Совещание обсудило и приняло план эвакуации.
Предполагалось, что в Актюбинске пройдет
реорганизация отрядов, а патроны удастся получить в
Ташкенте, и примерно через два месяца наши части вернутся
в Оренбург. Поэтому было решено выдать авансом
рабочим-красногвардейцам для их семей деньги в
размере двухмесячного заработка. Мне и Ф. Г. Кравченко
совещание поручило обеспечить подготовку
эшелонов— вагонов, паровозов, бригад машинистов и
кондукторов.
Ф. Г. Кравченко подобрал бригаду коммунистов
оренбургского депо в составе Голубицкого, Зинкова,
Пономаря, Тушева, Левицкого и других. Они под
руководством Кравченко подготовили 105 эшелонов.
Оренбургская белогвардейская разведка имела
сведения о наших ничтожных запасах патронов и
снарядов. Учитывая это, белогвардейцы решили
окружить Оренбург и уничтожить наши отряды. Чтобы не
дать нам возможности уйти из города по железной
дороге, белогвардейцы разрушили путь на 30
километров между станциями Илецк и Акбулак. Дутовские
войска и части корпуса белочехов подтягивались к
городу.
На общем собрании рабочих железнодорожных
мастерских я и Ф. Г. Кравченко доложили о причинах
эвакуации города и отрядов Красной Армии. Собрание
одобрило решение об эвакуации *.
1 За власть Советов. Чкалов. Кн. изд., 1957, с. 156.
86

Отправка эшелонов началась 30 июня. Первым
ушел технический поезд для исправления пути. Второй
эшелон был боевой, с орудиями и пулеметами.
Последний эшелон вышел из Оренбурга 2 июля *.
В покинутый город Дутов вошел только 3 июля,
торжественно встреченный буржуазией.
Наши эшелоны двигались на Актюбинск медленно,
один за другим, с небольшими промежутками между
ними2. Разрушенный белогвардейцами путь с
огромным трудом восстанавливали бригады рабочих под
руководством опытных путевых мастеров,
коммунистов И. Д. Федотчева и В. С. Жукова.
Эшелоны растянулись на десятки километров.
Не раз приходилось отбивать белогвардейские
атаки. В спокойные дни проводились военные занятия,
выполнялись хозяйственные работы. Много времени
тратилось на снабжение паровозов топливом, водой.
Там, где оказывался ручеек, выстраивалась длинная
цепь бойцов, ведра с водой передавались из рук в
руки к паровозам.
Что происходило в это время в Оренбурге? Дутов
издал приказ, в котором объявил Советскую власть в
городе и по всей губернии низвергнутой, а Советы
распущенными. Оренбург и губерния были объявлены на
военном положении. Дутов угрожал смертной казнью
за принадлежность к большевистской организации, за
укрывательство комиссаров и лиц, служивших в
Красной Армии, за организацию собраний и стачек на
заводах, хранение оружия и т. д.
Начался дикий белогвардейский террор.
Производились массовые аресты сочувствующих Советской
власти. Хватали оставшихся в городе рабочих и
избивали их до полусмерти. Непрерывно работал
белогвардейский военно-полевой суд. Одних расстреливали на
месте, других отправляли в «поездах смерти»3.
Сохранилось несколько предсмертных писем
рабочих, замученных дутовскими палачами.
«Дорогие товарищи!—писал рабочий В. Харчен-
ко.— Я сижу в одиночной камере оренбургской
городской тюрьмы. Через несколько часов дутовская бан-
1 Годы борьбы. Оренбург. Кн. изд., 1959, с. 89.
2 Казахстан в огне гражданской войны. Алма-Ата, 1959, с. 127.
3 Годы борьбы. Оренбург. Кн. изд., 1959, с. 90.
87

да меня расстреляет. Прошу я того, кто найдет мое
истерзанное, замерзшее тело, известить об этом моих
родных и передать им, что я пал беззащитным от
палачей дутовских.
Товарищи! Будьте верными сынами нашей
свободной страны. Я уверен, что близок час расплаты над
этими коварными бандитами».
А вот письмо рабочего железнодорожных
мастерских И. Духанина:
«Часы моей жизни уже сочтены. Об одном прошу
вас, дорогие родители и дорогая супруга, не плачьте
обо мне... Я уверен, что скоро вся эта власть потонет в
своей крови» *.
Белогвардейские бандиты не обошли п моего
отца-старика и молодую невестку Таню, жену моего
брата Тимофея. Белогвардейцы искали меня и трех
моих братьев-красногвардейцев. Отец на все вопросы
о нас отвечал:
— Не знаю.
Тогда казаки, избив его нагайками, отправили в
тюрьму. Приняв Таню за мою жену, бандиты свирепо
расправились с ней. Недолго проболев, она умерла.
Отец мой два месяца просидел в тюрьме.
АКТЮБИНСК — ОРЕНБУРГ
В Актюбинске прошла реорганизация красных
отрядов, отошедших из Оренбурга. Из них была
создана а;рмия, впоследствии названная Туркестанской.
Командовал ею Г. В. Зиновьев.
20 августа 1918 года меня и еще нескольких
товарищей отозвали из Актюбинска в Ташкент для работы в
Комиссариате путей сообщения автономной
республики. Находясь там, каждый из нас не забывал и о
помощи частям Красной Армии, расквартированным в
Актюбинске. В Ташкенте для них заготовляли
снаряжение и обмундирование, в частности, вещи, нужные
войскам зимой.
Армия готовилась к боевым действиям по освобо-
1 Годы борьбы. Оренбург. Кн. изд., 1959, с. 90, 91.
88

ждению Оренбурга от белоказаков. Начать
наступление она могла только после получения боеприпасов.
Совет Народных Комиссаров РСФСР по просьбе
правительства Туркестанской Автономной Республики
поручил коммунисту А. Т. Джангильдину, казаху по
национальности, организовать и доставить транспорт
боеприпасов для Туркестана. В начале августа он,
получив с помощью В. И. Ленина необходимые для
этого средства, выехал из Москвы в Астрахань, где
погрузил на корабли около трех миллионов патронов,
небольшое количество снарядов, пулеметов и ручных
гранат. С этим грузом в сопровождении отряда
бойцов Джангильдин пересек Каспийское море и
выгрузился на полуострове Буза-Шее. Там он закупил 600
верблюдов и столько же лошадей и на них доставил
боеприпасы через пустынные степи на станцию Чел-
кар. Три четверти груза были переданы Туркестанской
армии. Велика была радость красных воинов.
Вскоре подготовка к наступлению закончилась.
Красные войска двинулись вперед, на освобождение
Оренбурга от дутовских банд. В лютые морозы и
снежные бури, преодолевая сопротивление врага, красные
воины занимали населенные пункты один за другим.
22 июня 1919 года войска, наступавшие со стороны
Актюбинска, вступили в Оренбург. Одновременно в
него вошли и части 1-й армии, наступавшей со стороны
Бузулука. Трудящиеся города с огромной радостью
встретили своих освободителей. Советская власть в
городе и на значительной территории губернии была
восстановлена. Оренбург навсегда стал советским.
* * *
В Ташкенте в республиканских организациях мне
пришлось работать около четырех лет.
Последовательно я занимал посты члена Коллегии комиссариата
путей сообщения, заместителя наркома путей
сообщения, председателя Реввоенсовета, члена ТурЦИКа,
члена ЦСНХ, члена коллегии наркомата внутренних
дел.
2 января 1922 года я прочитал приказ наркома
путей сообщения страны Ф. Э. Дзержинского, в котором
89

сообщалось о назначении меня комиссаром Оренбург-
Ташкентской железной дороги. Начальником дороги
был назначен инженер А. С. Иванов.
По некоторым обстоятельствам мне не удалось
выехать в Оренбург вместе с ним. Я приехал позже.
Оренбург тогда переживал очень трудные дни.
Свирепствовали голод и сыпной тиф. Страшно было
видеть мерзлые трупы людей на платформе вокзала.
Стояли крепкие морозы, лютовали снежные ураганы.
Не хватало топлива. Поезда застревали в снежных
заносах.
Станция Оренбург находилась в ужасном
антисанитарном состоянии. Это способствовало
распространению инфекций, говорило о недостатках в
руководстве дорогой. По моему предложению, станция
в короткий срок была приведена в надлежащий
порядок.
В управлении дорогой я и А. С. Иванов обсудили
первоочередные вопросы нашей деятельности: о
руководящем административно-техническом персонале
управления и об обеспечении перевозок семенного
зерна к весенней посевной кампании. Взаимосвязь
этих двух вопросов была очевидна — как сработает
управление, так и будет выполнен план перевозок.
Начальник дороги считал, что специалисты
управления хорошо знают дорогу и условия, сложившиеся
на разных участках ее. Он в общем был удовлетворен
работой административно-технического персонала. Но
имелась другая сторона вопроса, которую мы должны
были учитывать в своей работе. Во время дутовской
диктатуры немало специалистов управления дороги
сотрудничали с белогвардейцами, а когда дутовские
войска были изгнаны из города, бежали вместе с ними.
Беглецы, конечно, не нашли у дутовцев ни счастья, ни
покоя. Вернуться же в Оренбург они боялись. Но
время шло, и они стали посылать в Оренбург «захудалых»
техников «на пробу». Как с ними поступит Советская
власть? А здесь им были рады, о наказании и речи не
было. Тогда стали появляться техники и инженеры
посолиднее. Их охотно принимали. Постепенно в
Оренбург возвратились все бежавшие специалисты. Как
нам поступить с ними? С каждым из них надо было
заниматься в отдельности. Сейчас же главным было—
90

так организовать работу всех их, чтобы полностью
выполнить план перевозок.
— Вы знаете,— говорил мне А. С. Иванов,— что в
прошлом году здесь был неурожай, засуха. Поэтому
губерния испытывает большие трудности из-за
недостатка хлеба. Теперь у партийной организации
наибольшая забота в том, чтобы этот год не стал
голодным. А он может оказаться таким, если наша дорога
не доставит семян.
Он показал свои расчеты, сказал о трудностях
работы, о возможностях, которыми мы располагаем.
Выходило так, что выполнить задание по перевозкам
посевных грузов дорога сможет только при
использовании всех возможностей и особенно четкой
организации работы.
Через несколько дней состоялось совещание
инженерно-технического персонала управления. Оно
проходило в кабинете начальника дороги. Почти все
собравшиеся были «старыми знакомыми», это они
сотрудничали и убегали с дутовцами, а затем возвратились
в Оренбург.
— Вас пригласили сюда,— сказал я,— чтобы
поговорить откровенно, по душам. У нас есть много такого,
о чем следует поговорить. Вы знаете, что дорога
должна перевезти огромное количество посевных грузов.
Для выполнения этого задания требуется большое
напряжение. А вам в работе мешают ваши грехи, они
тяжким грузом давят на ваши плечи. Если хотите,
чтобы ваше прошлое было забыто, то засучите рукава
и так развернитесь, чтобы дорога выполнила задание
по перевозке всех посевных грузов. А кто не хочет
этого, тот пусть пеняет на себя.
Совещание развеяло неуверенность, которой были
охвачены специалисты управления. У многих из них
точно груз с плеч свалился, они вздохнули с
облегчением.
После совещания работа значительно улучшилась.
Многое делали партийная и профсоюзная
организации. Был установлен почти военный порядок для
срочных донесений о прохождении посевных грузов и о
работе железной дороги. Железнодорожники
самоотверженно преодолевали условия суровой зимы.
Хорошо работали и наши специалисты. Напряжен-
91

ная работа держала их в боевом состоянии. Бывало
так: ночью сообщат мне о каком-либо происшествии,
звоню на квартиру к тому начальнику, которого это
касается. А его уже дома нет. Он уже на станции или на
телеграфе уточняет обстановку, отдает нужные
распоряжения. Это радовало. Многие возвратившиеся к
нам специалисты делом оправдывали то доверие,
которое оказала им Советская власть.
В невероятно тяжелых условиях работы дороги
задание по перевозке посевных грузов было выполнено
полностью и в срок.
В то время Оренбургская губерния входила в
состав Киргизской (Казахской) АССР. В Оренбурге
находился ее верховный орган — КирЦИК. После
окончания перевозок семенных грузов КирЦИК предложил
мне (я тогда был наркомом путей сообщения
республики) составить список железнодорожников,
отличившихся в этой работе. Такой список был составлен.
КирЦИК наградил многих.
Все мы были рады, что внесли посильный вклад в
работу по восстановлению народного хозяйства.
Коммунистическая партия вела страну победоносным
ленинским курсом восстановления народного хозяйства
и создания фундамента социалистической экономики.

СОДЕРЖАНИЕ
ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ1 3
РЕВОЛЮЦИОННОЕ КРЕЩЕНИЕ .... 4
МАРТ 17-го 12
НА РАБОЧИХ МИТИНГАХ 16
РАЗРЫВ С МЕНЬШЕВИКАМИ 26
ГАЗЕТА «ПРОЛЕТАРИИ» 30
АРЕСТ 33
В ОДИНОЧКЕ 47
В ОБЩЕЙ КАМЕРЕ 51
ГОЛОДОВКА 56
ПОБЕГ 61
КРАСНОГВАРДЕЙЦЫ ПОЛУЧАЮТ ОРУЖИЕ . 67
НАСТУПЛЕНИЕ НА ОРЕНБУРГ 71
В ДОРОЖНОМ КОМИТЕТЕ 78
ПУШКИ В МАСТЕРСКИХ 82
ОБЪЕДИНЕНИЕ ОТРЯДОВ 85
АКТЮБИНСК —ОРЕНБУРГ 88

ДМИТРИЙ ПАВЛОВИЧ САЛИКОВ
СТРАНИЦЫ
НЕЗАБЫВАЕМЫХ
ЛЕТ
Редактор В. П. Романенко
Оформление М. Ф. Юрьева
Худож. редактор Я. Н. Мельник
Техн. редактор О. Я. Понятовская
Корректоры С. М. Кадошникова,
Р. М. Цветков а, В. И. Мельник,
А. И. Адрианов а, Н. В. Ка нищ ев а,
С. А. Кулакова
ИБ192
Сдано в набор 17.03.77 г. Подписано к
печати 23.06.77 г. ФБ05234. Формат бумаги
84 X 108/32 — 3 физ. п. л., 5,04 усл. п. л.,
4,79 уч.-изд. л. Тираж 5000 экз. Бумага №2.
Южно-Уральское книжное издательство,
г. Челябинск, пл. Революции, 2. Областная
типография Челяб. обл. управления
издательств, полиграфии и книжной торговли,
г. Челябинск, ул. Творческая, 127.
Заказ № 1685. Цена 15 коп.

С16 Саликов Д. П.
Страницы незабываемых лет.
Воспоминания старого большевика. Челябинск, Юж.-
Уральск, кн. изд-во, 1977.
93 с.
Автор этой книги Дмитрий Павлович Саликов — старый
коммунист. Вступив в большевистскую партию в 1906 году, он
активно участвовал в революционном движении, самоотверженно
боролся за установление и упрочение Советской власти в
Оренбуржье. После окончания гражданской войны занимал ряд
ответственных советских и хозяйственных постов в Оренбурге,
Ташкенте и Москве. Персональный пенсионер союзного значения
с 1940 года.
В книге автор рассказывает о своей жизни и работе в
Оренбурге в период первой русской революции, в годы гражданской
войны и иностранной интервенции. На живых примерах он
показывает нерушимую сплоченность трудящихся вокруг ленинской
партии, их героическую борьбу против дутовской
контрреволюции, за Советскую власть.
ЗКП1(С17 0ренб.)