ГОСУДАРСТВЕННОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ

РОМЕН РОЛЛАН
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
В ЧЕТЫРНАДЦАТИ

ТОМАХ

Государственное
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ
Москва

издательство
ЛИТЕРАТУРЫ
1958

РОМЕН РОЛЛАН
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
ТОМ

ТРИНАДЦАТЫЙ

ПУБЛИЦИСТИКА
(1917 —1939)

Государственное
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ
Москва

издательство
ЛИТЕРАТУРЫ
1958

Собрание
осуществляется

сочинений

под общей

редакцией

И.АНИСИМОВА

Переводы
под
Б.

с французского
редакцией
ПЕРИСА

ПУБЛИЦИСТИКА

РОЛЛАНА

1
Каждое произведение Роллана—это мир идей. В драмах,
жизнеописаниях Бетховена или Микеланджело, в романах господствуют, конечно, образы, и многим из них присущ возвышенный героический характер. Однако эмоциональная приподнятость и даже
взвихренность прозы Роллана неотделима от развития питающих
ее идей.
Художественное своеобразие Роллана заключено в удивительно целостном соединении идей, которые всегда очерчены
резко, и чувств, которые текут бурной рекой. «Жан-Кристоф»
представляет образец такого соединения, которое придает роману
с ярко выраженной интонацией проповеди неотразимую эмоциональную убедительность.
Однако далеко не всегда роману или драме удается вобрать
в себя сложный мир идей, которые развивает и защищает автор.
В периоды бурных социальных потрясений, когда усвоенный Ролланом еще в молодые годы принцип «быть далеким от политики» обнаруживает свою несостоятельность и от проповеди высоких истин
приходится переходить к борьбе, в творчестве Роллана приобретает
важнейшее значение публицистика, всегда тесно связанная с его художественными произведениями, дополняющая, договаривающая, а
иногда опережающая их.
Если раннее творчество Роллана не знает публицистики в
собственном смысле слова, то великий духовный кризис, пережитый им в годы первой мировой войны, приводит к такому глубо-

кому вторжению публицистики, что наиболее существенное художественное произведение этого времени — роман «Клерамбо» —
не только отступает на второй план по сравнению с получившими
всемирную известность сборниками статей «Над схваткой» и
«Предтечи», но н является лишь своеобразным дополнением к
публицистике. Именно в этом отношении «Клерамбо» и представляет наибольшую ценность.
После того как исследователю стали доступны «Дневники
военных лет», значительно углубившие представление об отношении Роллана к империалистической войне, сделалось еще более
ясным, что в эти годы завершился один период идейных исканий
и творчества Роллана и начался другой, что переход из одного
состояния в другое был бурный, мучительный и тяжелый. Как
сам он позже признает, «Декларация независимости духа», опубликованная весной 1919 года, образует в его интеллектуальной
жизни «границу между двумя периодами — это одновременно пункт
прибытия и отправной пункт».
В свете новых данных еще более возрастает значение знаменитой исповеди— «Прощания с прошлым», написанной в 1931 году
и оценивающей противоречия ндейно-политнческой позиции автора
в годы войны уже с революционной точки зрения. Это тем
более важно сказать, что за последнее время предпринимаются
попытки замолчать это великое роллаиовское произведение и
создать' неправильное, искаженное представление о .том, каков
был ндейно-творческий путь писателя. Так, в недавно вышедшей
книге Ж.-Б. Баррера
содержащей очень ценные тексты Роллана,
среди которых есть немало публикуемых впервые, «Прощание с
прошлым» не только не упоминается вовсе, но сделана даже попытка представить развитие Роллана в виде плавной эволюции,
исключающей какие-либо революционные толчки.
Баррер приводит неопубликованную запись Роллана, датированную 25 января 1925 года, в которой подчеркивается, что название знаменитой антивоенной статьи Роллана «Над схваткой» не
следует понимать как призыв к самоустранению от какого-либо вмешательства в кровавый конфликт, терзавший все человечество, что,
напротив, оно означает лишь специфическую форму действия.
«Случайный заголовок «Над схваткой», которым размахивал
среди схватки человек, готовый задохнуться, — подняв руки, он от}еап-ВеПгапс1
Ви 5еиП. 1955.

1

В а г г ё г е , К о т а т Ко11ащ) раг Ы - т ё т е ,

крывает рот, кричит, хочет перевести дыхание, исхлестанный
оскорблениями, и наконец издает вызывающий клич, — этот заголовок меня предал. Он должен был выразить состояние человека, взбирающегося по веревочной лестнице над палубой, сотрясаемой ветром. И это было так. Но не обратили внимания на то,
чего искал взор человека, висящего над кораблем, — а взор его искал
путь корабля, и человек на веревочной лестнице был сигнальщиком. Он не покидает корабль. Если корабль потонет, он потонет
вместе с ним. Но его долг не вмешиваться в сутолоку внизу. Он находится на посту. Он ведет наблюдение, чтобы обнаружить камни,
скрытые рифы, перископ подводной лодки.
Я хочу сказать, что это знакомое мне трагическое видение,
это состояние сторожевого, находящегося на посту, не покидало
меня всю жизнь.
Я не искал этого состояния. Я никогда не хотел его».
Мы приводим эту весьма интересную выдержку, но, в противоположность Барреру, извлекшему ее из архивов Роллана, не
можем не обратить внимания на чисто психологический характер
данного в ней очень важного разъяснения. Так как Роллан неоднократно возвращался к этому вопросу и неоднократно рассматривал его в социально-политическом аспекте, мы приведем и другие соображения автора по поводу смысла слов «над схваткой».
Конечно, автор «Жан-Кристофа» не мог сохранять позу
пассивного наблюдателя и его призыв оставаться «над схваткой»
ни в коем случае не означал приглашения к спокойному, незаинтересованному созерцанию. Слабость позиции Роллана заключалась не в этом. Достаточно прочесть роман «Клерамбо», в котором даны подробные н разносторонние комментарии, позволяющие глубже вникнуть в умонастроение Роллана тех лет, чтобы
ущербность его позиции стала очевидной. Недаром первоначальное название романа было «Один против всех». Оно, конечно,
тоже не являлось, как подчеркивает сам автор, «вызывающей претензией противопоставить одного человека всем». Однако пафос
романа заключался именно в обособленности, в полном одиночестве героя, в недоверии к массам. Заглавие «призывало к настоятельно необходимой борьбе индивидуальной совести против инстинкта стада».
Ж.-Б. Баррер необоснованно стремится
Роллана извечным и старательно подбирает
которые подчеркивают стремление Роллана
честве непоколебимую моральную силу. Он

сделать это состояние
в своей книге цитаты,
почерпнуть в одинопытается представить

Роллаиа в виде мужественного одиночки, который упорно держится
того мнения, что это и есть наилучшая позиция. Такие настроения были бесспорно свойственны Роллану в определенный период
его творческого развития, и Ж.-Б. Баррер не фальсифицирует цитат в том смысле, что он их выдумывает, но он фальсифицирует нечто большее — историю творчества Роллаиа, поскольку он пытается скрыть от читателя, что эти настроения были отброшены
Ролланом и сменились уверенностью в победе социальной спра- *
ведливости, новым отношением к политике и социальной борьбе,
новым пониманием взаимоотношений между писателем и народом.
В новом освещении предстает и формула «над схваткой». Вот
что говорит о ней Роллан в тридцатые годы: «Меня старались
оболгать, приписывая мне невмешательство, на том основании, что
я стал «над схваткой» наций, и не обращали внимания иа то, что
я боролся больше, чем кто-либо другой, — только я предлагал
схватку более обширную (с моей точки зрения) и более важную».
И в другом месте: «Над схваткой» националистического
прошлого, которое ожило в Европе, залив ее потоками крови, но
«в схватке» решительной или, лучше сказать, в организованной
борьбе против всех угрожающих сил прошлого, чтобы воздвигнуть новый мир, Союз Советских Социалистических Республик
Труда человеческого».
Удивительно, что Ж.-Б. Баррер при всей его скрупулезности
не заметил и не привел этих замечательных суждений Роллана,
свидетельствующих о том, что он был намного сложнее и значительнее того спокойного созерцателя, которого из него пытаются
сделать.
Великий перелом в творчестве Роллана связан с теми выводами, которые он делает из опыта первой империалистической
войны, и особенно — с влиянием иа него Великой Октябрьской
революции, о чем Баррер также предпочитает умалчивать.
«Прощание с прошлым» дает очень точную, обильно документированную картину, показывающую, как совершались решающие
перемены во взглядах Роллана. Необходимо отметить, что это
произведение возникло из намерения автора прокомментировать
сборники «Над схваткой» и «Предтечи» с новых позиций, на которых он находился к началу тридцатых годов. Чтобы восстановить в памяти прошлое, Роллан перечел тогда еще никому, кроме
автора, не доступный «Дневник военных лет». Он очень серьезно
готовился к созданию своего нового произведения, которое он по
рраву назвал своей «Исповедью».

Выводы, к которым приходит Роллан, настолько значительны
и столь

смело

опрокидывают

многие

традиционные

представле-

ния, что, не принимая их во внимание, нельзя представить себе в
подлинном свете его идейно-творческое развитие.
«Перелом

1914—1915

года

был

также и для меня резким

душевным переломом. Понятно, мне это далось нелегко. Целые
дни, месяцы мук понадобились мне, чтобы родить на свет новое
существо и перешагнуть через умершее прошлое».
Роллан

объявляет

«боролись лишь

с

«очень

бледными»

СБОИ

статьи, которые

ненавистью — не с самой войной», и прямо

говорит о «трагедии человека,

написавшего

«Над

схваткой».

И

хотя он буквально выстрадал эти статьи, он сурово относится к
иим из-за

их внутренней противоречивости, которая стала ясна

Роллану 1931 года. « Т о было лишь начало неустанного

стран-

ствия, путь которого я усеял вырванными с корнем предрассудками, разоблаченными иллюзиями, отброшенными дружбами». Так
оценивает Роллан этот трудный н сложный период

своего твор-

чества.
«Я

совсем

не

был

человеком

действия,

я был человеком

МЫСЛИ», — пишет он, подчеркивая основную слабость своей позиции. «Теперь я смотрю на дело ниаЧе. В те времена я еще не поппмпл так, кик понимаю сейчас, сущность буржуазной идеологии».
Все «Прощание с прошлым» проникнуто радостным чувством
нового. Это потрясающая своей искренностью, мужеством, силой
мклгочеиной

в

совершающихся

ней
в

мысли
сознании

картина революционных
великого

писателя.

изменений,

«Прощание

с

прошлым» Получило огромный отклик во всем мире, оказало глубочайшее влияние на многих писателей капиталистических стран,
помогло им стать на новый путь. Э т о один из поразительных документов всемирной литературы.
Сквозь

всю исповедь Роллана проходит

тема

Октябрьской

революции и ее воздействия на ход мировой истории. О себе самом
Роллан говорит, что он принял твердое решение «стать в ряды
С С С Р » . Как

прекрасно известно каждому,

кто читал

Роллана,

втим решением был на долгие годы определен пафос его жизни и
его творчества. Вот почему Баррер, вознамерившись игнорировать
псе это, не мог дать и не хотел дать верной картины развития
творчества Роллана, и попытка его скрыть некоторые важнейшие
стороны великого духовного наследства писателя является во всех
отношениях попыткой с негодными средствами.

Все сказанное выше не означает, что следует преуменьшать
значение таких книг Роллана, как «Над схваткой», «Предтечи»
или «Клерамбо», — нет, их только надлежит рассматривать исторически, как рассматривал нх сам автор «Прощания с прошлым».
Тогда обнаруживается и то, что было значительно в них, и то,
что было их слабостью.
Характерно, что Роллан любил подчеркивать, свою склонность
к историческому изображению действительности, которое является единственно правдивым. «Не только по профессии, но и по
природе своей я историк, чуждый иллюзиям». «Во мне всегда живет историк, недоступный страстям и страху», — признается он
в другом месте. Этим заветам Роллана и необходимо следовать
при рассмотрении его творчества.

II
Новый период творчества и общественной деятельности Роллана, начавшийся после Социалистической революции в России,
после окончания первой мировой войны, отмечен, как известно,
всеобъемлющими изменениями. О том, насколько интенсивно в
эти годы работал писатель над художественными произведениями,
свидетельствует создание второго великого романа — «Очарованная душа» и завершение цикла драм о Французской революции.
Наряду с этим публицистика продолжает занимать в творчестве
Роллана очень важное место. Сам он обозначил этот период своей
жизни как «годы борьбы» — мы имеем в виду название его книги
«Пятнадцать лет борьбы» (1919—1934), в которой собраны его
важнейшие выступления.
Книга «Пятнадцать лет борьбы», в состав которой входит и
«Прощание с прошлым», дает представление о том, какой титанический труд в борьбе за социальную справедливость принял на
себя писатель. В великолепной «Панораме», являющейся введением к книге ', показано, как он стал народным писателем,
участником и вдохновителем борьбы масс за социальное раскрепощение, борьбы против фашизма и новой империалистической войны.
Говоря о том, что его «выступления наделали немало шума», Роллан
возвращается к жгучей для него теме: «Мои враги, заинтересован' Этим документом открывается и собрание публицистики Роллана в настоящем издании.

ные в том, чтобы не слышать, притворялись, будто попрежнему
видят во мне автора «Над схваткой» (кстати сказать, они прочли
только заглавие этой книги), — они не хотели видеть, что вот уже
пятнадцать лет я бросаюсь в схватку и оказываюсь в первых
рядах, как только речь заходит не о подлой войне между народами-братьями, но о священной войне во имя этих народов против проклятого, зловредного общества, общества эксплуататоров
и поработителей».
Как видим, это попадает не в бровь, а в глаз Барреру, который притворяется, будто никогда не читал «Панорамы», —во
всяком случае он ни словом о ней не обмолвился.
Пафос «Панорамы» — это пафос бури, стремительного движения вперед, окрыляющей борьбы за новый мир, за будущее.
Однако, увлекаемые этим пафосом, мы видим все трудности,
которые встречались на пути великана, все внутренние противоречия, которые ему пришлось преодолеть. В «Панораме» терпеливо, внимательно, исчерпывающе полно разъясняются все подробности каждого этапа развития и с пророческой силой освещен
общий смысл программной книги.
Первый документ, открывающий книгу,— «Декларация'независимости духа», о которой уже упоминалось. Запечатленные в
ней иллюзии подвергнуты откровенной критике в «Прощании с
прошлым» и в «Панораме». В книге приведены, а в «Панораме»
прокомментированы письма к Барбюсу, относящиеся к началу
двадцатых годов. Они напоминают о «споре с Барбгасом по вопросу независимости духа», который начался в связи с возникновением группы «Кларте», не нашедшей поддержки со стороны
Роллана. Резкие расхождения впоследствии сменились тесным содружеством двух французских писателей в борьбе против фашизма и войны. «Наши тезисы представляли собой, — говорится
в «Панораме», — две стороны одной и той же монеты. И на обеих
сторонах, и лицевой и оборотной, стояла печать революции». Как
исторические документы, эти письма чрезвычайно интересны.
Полные энтузиазма выступления в защиту Советского Союза,
приведенные в книге, свидетельствуют о том, какой напряженный
интерес, какую горячую симпатию возбуждала в Роллане первая
в мире социалистическая страна. Мы видим, как постепенно СССР
становится оплотом всех его надежд.
Он пришел к этому сложным и трудным путем. Включая в
сборник «Пятнадцать лет борьбы» ряд документов, в которых выражена его растущая привязанность к СССР, Роллан считает необхоч

димым и поучительным подчеркнуть, с какими тяжелыми предрассудками ему пришлось встретиться на пути к революции. Письмо
к Бальмонту и Бунину (1928) является характерным примером
ие только решимости Роллана защищать дело социалистической
революции, но и проявлением глубокого внутреннего кризиса, который обуревал писателя в двадцатых годах и который ему предстояло преодолеть впоследствии. Это свидетельство кричащих
противоречий. « Я без колебаний делаю свой выбор о происходящем ныне поединке между революционной Россией и остальным
миром», — заявляет Роллаи, но здесь же приводит целый ряд
оговорок относительно сделанного им признания, свидетельствующих о том, что ложь, распространявшаяся врагами СССР, еще
искажала его восприятие социалистической действительности.
Это письмо было опубликовано на русском языке в 1928 году
в «Вестнике иностранной литературы» одновременно со статьей
А. В. Луначарского «Ответ Ромену Роллану», которая вскрывала
противоречивость суждений Роллана.
«Он достаточно благоразумен, — писал Луначарский, — чтобы
видеть в СССР и руководящей им партии — авангард человечества;
он достаточно смел, чтобы призвать защищать его от козней и возможных насилий реакции. Но он прекраснодушен н поэтому осуждает авангард человечества за его жестокость, за его практицизм, и
воображает будто он может чему-то научить его».
Нисколько не стесняясь называть вещи своими именами, с чисто роллановской откровенностью, Луначарский обнажал слабые стороны позиции Роллана, подчеркивал, что он «часто перебарщивает
просто в словесном выражении своих разногласий с нами» и подчас
допускает прямые ошибки «по причине своей неполной осведомленности».
Однако двойственная позиция автора письма к Бальмонту и
Бунину не помешала Луначарскому, другим советским критикам и
всем советским читателям правильно понять намерения Роллана и
правильно взвесить огромную положительную ценность его выступления. Все мы были убеждены в том, что Роллан выйдет победителем из внутреннего кризиса, и мы были правы — Роллан стал «в
ряды СССР».
Выступления в защиту народов, стремящихся свергнуть иго
колониального рабства, выступления против вошедших в моду
пропагандистов «пан-Европы» с их маневрами, антисоветский характер которых Роллан сразу разглядел, — все это знаменательные направления ударов, которые он уверенно наносит.

Наконец, в самом большом разделе книги—«Против фашизма
в Европе» — сосредоточены сохраняющие и сегодня свою боевую
энергию документы, показывающие, что Роллан, уже давно боровшийся против фашизма Муссолини, вступил в схватку с гитлеровцами с первого дня их воцарения в Германии, разоблачая их
кровавые преступления, мобилизуя энергию народов для сокрушительного отпора врагам человечества.
Ромен Роллан становится одним из крупнейших деятелей
международного антифашистского движения. Его творчество неотделимо от горячей схватки.
В 1935 году в статье для нашей «Правды», в которой Роллан свидетельствует, что Октябрьская революция стала «новым
днем человечества», ои говорит и о своих идейных исканиях, о
своем творчестве: «Простите меня, если обязанности, связанные
с активной деятельностью, не позволяют мне подробно ответить
иа ваш вопрос: «Как я пришел к коммунизму». О б этом я рассказал недавно в своей последней книге «Пятнадцать лет
борьбы». Это был вопрос честности и прямолинейности. Я отрешился от той невозмутимости духа, в которой находят убежище
осторожные «эстеты». Их я всегда презирал, этих писателей,
проповедующих искусство для искусства, отрицающих необходимость связи между искусством и народом, между искусством и
жизнью, между искусством и активной деятельностью, к чему я
постоянно стремился. Для меня не было другого выхода. Не было
другого пути для разума и для справедливости».
Эта предельно сконцентрированная и ясная оценка книги
«Пятнадцать лет борьбы» в высшей степени точна, и все документы, в ней приведенные, все перипетии сложного идейно-творческого развития, в ней отмеченные, действительно представляют
лишь отдельные грани очень прочно связанного целого.
Автор «Очарованной души» выступает здесь как политический деятель, осознавший все великое значение организованного
народного движения в защиту социализма и мнра, как обличитель социального зла, как пролагатель новых путей человечества.
Между этим томом публицистики н заключительными томами «Очарованной души» существует самое тесное единство, о
чем автор неоднократно свидетельствует на страницах «Панорамы». И совершенно естественно, что в политических выступлениях Роллана можно встретить такие строки: « Я вас приглашаю
прочесть только что вышедшие в свет два последних тома «Очарованной души» (вторую часть «Провозвестницы» — «Роды»),

Где эволюция моих героев — Марка и Аннеты Ривьер — комментирует мою собственную».
Одновременно с книгой «Пятнадцать лет борьбы» выходит
тесно связанная с нею книга «Через революцию — к миру». В
центре ее находятся выступления, посвященные подготовке к Амстердамскому международному антивоенному конгрессу, состоявшемуся в августе 1932 года.
В отчете, который Роллан опубликовал в журнале «Эроп», в
воззвании к борцам за мир (оно было опубликовано за два месяца
до Конгресса) и в обращении, прочитанном на первом заседании
Конгресса, Роллан, являвшийся душою этого исторического, всколыхнувшего весь мир собрания противников войны и фашизма, в
высшей степени убедительно говорит о том, что только всенародное движение, только «еднный фронт» всех прогрессивных сил
может поставить несокрушимую преграду войне, которую готовят
империалисты.
В этом смысле он называет Амстердамский конгресс «актом
самосознания народов мира». В этом смысле он говорит о «поголовном ополчении мирового Народа». В этом смысле он говорит о действии как о единственной силе, которая может быть противопоставлена надвигающейся войне. Роллан резко критикует беспочвенный пацифизм, который способен посеять только жалкие,
отвлекающие от борьбы иллюзии, и настойчиво заявляет о необходимости «скрепить союз интеллигенции, достойной этого
имени, с тем, кто является воплощением действия, живым действием,— с рабочим народом».
Плодотворность этих идей Роллана очевидна, и благодаря
этому стало таким глубоким и могущественным воздействие мысли Роллана не только на Амстердамский конгресс, но и на все
мировое общественное мнение. Гигантски вырос моральный и политический авторитет Роллана. К его словам прислушивается все
прогрессивное человечество.
Очень важное место в книге «Через революцию — к миру»
занимают вопросы единства всех сил, действительно способных
противодействовать войне, несмотря на всякого рода идейные расхождения. Повторяем, что Роллан этих лет непримирим к беспочвенности иллюзорного пацифизма, но вместе с тем он настоятельно требует, чтобы под
знаменами защитников мира собрались все живые силы. В частности, он многократно подчеркивает
значение того народного движения «непротивления», которое
развивалось тогда в Индии под идейным влиянием Ганди.

« Я протягиваю руку Пролетарской Революции Во всем мире,
и там, где она уже осуществилась, и там, где идет
борьба во
имя ее. И, как я упорно повторял на Амстердамском конгрессе и
на Конгрессе Лиги борцов за мир, я призываю объединить для
этой борьбы, от которой зависит судьба всего человечества, все
силы — и» непротивления и организованного насилия».
В другом месте Роллан пишет: «Пусть сторонники непротивления и сторонники насилия образуют две различных армии,
пусть, я согласен! Н о пусть они будут союзниками и действуют
согласованно! Или они погибнут. И численно более слабая армия
нспризнающих насилия погибнет первой».
Он призывает и к тому, чтобы так называемое движение
«осуждающей совести» тоже было вовлечено п общий поток
сил, борющихся против войны.
«При любых обстоятельствах, что касается до меня, я никогда
не покину сторонников движения «осуждающей совести» и гандистского «неприятия». Я требую для них прапа активного участия в борьбе за мир».
В предварительном извещении о выходе книги «Через революцию — к миру» Роллан подчеркивал, что среди прочих материалов там будет помещено и «несколько обращений к представителям интеллигенции с целью просветить их сознание и привлечь
их к участию в борьбе». Дух этого своеобразного «просветительства» пронизывает всю публицистику Роллана тридцатых годов.
Очень часто Роллан использует свой собственный опыт в качестве
примера. Так, Он пишет во введении к книге «Через революцию —
к миру»:
«Однако в первое время после войны долг не вырисовывался
так ясно перед моими глазами, как сегодня. Потребовались долгие годы споров с самим собой — «пятнадцать лет борьбы», —
чтобы пробраться сквозь чащу проблем, которые мешали нам
действовать, распеленать сознание от сомнений и страхов. В особенности мне надлежало согласовать два антагонистических принципа: «ненасилие», это выражение' веры стоических душ Запада и
Востока всех времен, веры, нанесшей ушибы молодому Оливье,
брату Кристофа, прежде чем она стала достоянием Клерамбо,
брата Ганди, — и абсолютную необходимость социальной революции, которая очищает мир от всякой скверны, от чудовищ, освобождает его и спасает от разрушения».
Как мы видели, Роллан пришел не только к четкому разграничению действительно «антагонистических принципов», но и

К признанию того, что всенародное движение борьбы за мир,
борьбы против фашизма должно включать всех честных людей
без различия их политических, религиозных, моральных убеждений. Идея «единого активного фронта» проходит сквозь все выступления Роллана.
Мотивы широчайшего единства, объединения всех' демократических сил в защиту мира актуальны н сегодня. Роллан всегда
возражал против малейших проявлений сектантства в антифашистском движении. Он настаивал на очень гибкой, учитывающей
всю сложность положения тактике, что не мешало ему резко
осуждать беспочвенные пацифистские затеи, которые не имеют
ничего общего с массовым народным движением.
В книге «Через революцию — к миру» с великолепной убедительностью показано, что интеллигенция может приобрести
значение реальной общественной силы, лишь соединив свои
стремления со стремлениями трудящихся масс. Только прочная
связь с народом поможет интеллигенции избавиться от сковывающих социальную активность предрассудков и иллюзий.
«Надо идти вперед, господа, — пишет Роллан в статье «Воля
к миру». — Надо порывать с прошлым, как бы почтенно оно ни
было, раз оно доказало свою вредоносность и свою несостоятельность».
В 1935 году, которым помечены оба указанных выше сборника публицистики, уже после того, как они вышли в свет, Ромен Роллан приехал в Советский Союз. Это был праздник для
нашей страны. Это был праздник и для нашего великого друга,
о чем он очень искренно и увлекательно рассказал впоследствии :
«Преобладающее впечатление от моего путешествия в Москву — это могучий поток молодой, бьющей через край жизненной энергии, ликующей от сознания своей мощи, от гордости за
свои успехи, от уверенности в своей правде... Это в истории
и называют «великими моментами», моментами, когда народы
достигают вершины своей судьбы и когда начинается новая эра
мира».
Посещение СССР было началом многих новых связей Роллаиа, и в последующие годы тесные отношения с советской молодежью, переписка со многими советскими коллективами, со многими самыми отдаленными уголками советской страны занимают
важное место в его кипучей деятельности.

После 1935 года публицистика Роллана уже не собиралась,
и наше издание в какой-то мере восполняет образовавшийся
пробел.
Большое место в публицистике Роллана второй половины
Тридцатых годов занимает борьба испанского народа против фашизма. Роллан звал на помощь защитникам свободы и независимости «все силы прогресса, всех людей доброй и мужественной воли,
сражающихся за социальную справедливость». Он призывал их
«встретиться лицом к лицу с общей опасностью: реакцией убийц,
стремящихся унизить и поработить народы Запада».
Роллан видел в испанских событиях преддверие новой мировой войны. «Мир Франции в опасности», — говорил он. «Человечество! Человечество! Зову тебя! Зову вас, люди Европы и
Америки, на помощь Испании. Если вы будете молчать, завтра
наши дети, ваши жены, все, что вы любите, все, что делает
жизнь прекрасной и священной, погибнет в свою очередь».
В знаменитых статьях « З а неделимый мир» и «На защиту
мнра» Роллан точно предсказывал близкое начало второй мировой войны. Он обращал внимание всех на то, что «гитлеровская
Германия лихорадочно готовится к нападению», что происходит
«развязывание чудовищных сил», несущих в себе войну. В такой
обстановке особенно нелепа и вредна деятельность мягкотелых
пацифистов, проповедующих «пассивное сопротивление», которое
весьма на руку фашистским бандитам. Роллан клеймит духовную
растленность таких «непротивленцев», как Фелисьен Шаллей и
Жорж Мишон, считая их взгляды равносильными капитуляции
перед Гитлером.
В этих статьях еще раз с глубокой убедительностью показано, что объединения всех демократических сил Европы достаточно для того, чтобы не позволить войне возникнуть, чтобы
обуздать свирепствующий в Европе фашизм. Все силы Роллана,
вся его неукротимая энергия были направлены на организацию
всенародного отпора надвигающейся войне.
СССР был для него основой уверенности в том, что фашизм
будет разгромлен. « Я знаю, — писал он в статье «На защиту
мнра», — что Советский Союз является самой мощной гарантией
социального прогресса и что счастье человечества находится под
его защитой. Я знаю, что это наша живая крепость...»
0.

Р о м е н Роллан, т. 13

77

Как известно, разразившаяся катастрофа застала Роллана больным, в состоянии упадка физических сил. Он пережил оккупацию,
не утратив веры в то, что фашистское иго, придавившее Францию,
будет рано или поздно сброшено. Он не терял веры в Советский
Союз. Незадолго до своей смерти в письме к Ж.-Р. Блоку он
писал: «Передайте от моего имени привет всем моим друзьям в
С С С Р и советской молодежи, которая так дорога мне». Однако
творчество Роллана в эти черные годы, хотя они и отмечены
созданием новых произведений, внесших много ценного в завещанное нам духовное богатство, все же не имеет того боевого
характера, которым отличается замечательная эпоха тридцатых годов, когда Роллан выступал как борец за социальную справедливость и деятель, связанный с великим движением народных масс.
Это высоко его подняло, это запечатлелось в смелом и глубоком новаторстве романа «Очарованная душа» и в его публицистике, оставившей неизгладимый след в памяти человечества.
Эти годы являются вершиной творчества Роллана. В эти годы
возникают замечательные новые образы и ясно обозначается та
гармония между мыслью и действием, о которой он всегда мечтал.
Эпилог творчества Роллана приходится на полные муки годы
оккупации, «тяжкие, разметавшиеся точно в бреду, мрачные годы
морального угнетения и болезни», по его точному определению.
Несмотря иа это, его творчество и в это время освещено все тем
же немеркнущим светом «годов борьбы».
Публицистические произведения Роллана, составляющие этот
том, свидетельствуют, что вступление великого французского
писателя на революционный путь было итогом развития его творчества, всех его длительных и трудных исканий.
Особое значение публицистики Роллана заключается в том,
что она отражает не только революционные изменения, совершавшиеся в сознании одного из крупнейших писателей двадцатого
столетия, но и те глубочайшие сдвиги, которые происходили во
всей всемирной литературе под воздействием Великой Октябрьской революции. Всемирная литература вступала в новую эпоху
своего развития, и Роллан был одним из тех, кто пролагал ее пути.
И.

АНИСИМОВ

ПУБЛИЦИСТИКА
( 1 9 1 7 — 1 9 3 9 )

ПАНОРАМА

М и р не внес успокоения в умы. Самые ожесточенные
битвы только еще предстояли.
Во время войны меньшинство французов, осознавшее ее бессмысленность и преступность, считало нужным прежде всего положить ей конец. Н о вот война кончилась, а наступивший мир лишь закреплял состояние
непрерывной, бесконечной войны, — он опирался на неустойчивое равновесие общества, до ужаса изуродованного, истерзанного, подавленного жестокостью победителей. Было ясно, что такое общество не может жить
дальше без новых войн или же революций, которые разрушат весь социальный строй, ибо опыт показывал, что
современная социальная
система, система господства
капитализма, чудовищно раздувшегося империализма,
господства бесчеловечных буржуазных дельцов, неспособна обеспечить здоровый и прочный мир. Иначе зачем
бы государственным деятелям, не блещущим никакими
особыми достоинствами, кроме безусловно искреннего
патриотизма, зачем бы им при помощи Версальского и
Трианонского договоров стараться довести Европу до такого состояния, чтобы она не могла обойтись без новых
нескончаемых боев, когда уже неминуемо погибнут все
без исключения, и побежденные и победители? М о г ли в
этом сомневаться при всем своем упрямстве такой старый, матерый законник, как Пуанкаре, если даже циник
Клемансо с его «После меня хоть потоп!» в минуты про-

светления и отчаяния провидел неизбежность разрушительного будущего и, чтобы уйти от него, призывал
смерть? И нет решительно никаких оснований противопоставлять этим деятелям двуличного Бриана, который
благодаря своему более тонкому и более человечному уму
понимал
необходимость
примирения
враждующих
братьев, но которому так и не хватило честности или,
вернее, силы воли пойти на жертвы, необходимые для
сближения народов, и от имени всей Франции взять на
себя инициативу пересмотра договоров. Несостоятельность этих людей, а равно и всех прочих парламентских
лидеров, дружно уклонявшихся от установления ответственности, от тщательного осмотра застарелой язвы и
от поисков средств для ее скорейшего излечения, могла
бы показаться просто необъяснимой, если бы мы не
знали, что все они — рабы изжившей себя социальной
системы, все они, так сказать, включены в нее, все в глубине души считают ее неизлечимо больной, но ни у кого
из них не хватает сил порвать с нею.
А
вот мы — мы с нею порвали! Еще в начале
1919 года мы пришли к заключению: социальная революция необходима. Н о эта необходимость требовала
громадных жертв. В России революция рождалась в муках и в крови. Д у ш о ю интеллигентов — борцов за мир,
составивших в начале войны, в разгар схватки, некий
Символ веры, важнейшими членами которого являлись
уважение к человеческой личности и свобода совести, —
овладело смятение при виде нового Сфинкса, не оставлявшего камня на камне от настоящего, чтобы спасти
будущее. Я не мог расстаться с моими божествами, которые только и давали мне силу жить и именовались «Человечеством» и «Свободой», — расстаться для того,
чтобы служить единому божеству, именуемому «Революцией». Кола Брюньон говорил: «Признаться, одного
бога мне мало!..» Война обагрила кровью эти великие и
вечные силы, но все же мы их спасли, и мне хотелось,
чтобы они перешли теперь в лагерь революции. И я был
прав. Сегодня, как и вчера, я думаю, я совершенно уверен, что новое бесклассовое общество, детище классовой
борьбы, является и должно быть наследником тех великих духовных ценностей, на которые загнившее буржуаз-

нос общество утратило все права. Н о время было критическое. Между двумя обществами начиналась беспощадная борьба, и если ничто не может оправдать ргор!ег
1л(ат
регДеге саивазо
чем я напоминал воюющим
нациям в своей книге « Н а д схваткой», то было бы противоестественно и безрассудно ргор1ет ьп>гпй{ саива$ регс/егс ьч1атп! 2 Прежде всего надо жить. Жить во что бы то
ни стало! А потом мы сумеем восстановить то, что составляет смысл жизни, восстановить вечные ценности!..
Правда была на стороне борцов Октября, и они это
доказали. Н о был ли неправ я, полагая, что в общем
деле борьбы и перестройки каждая смена рабочих должна иметь свое особое задание и что задача интеллигентов — охранять независимость духа, как орудие дальновидения, которое дает возможность, стоя в обсерватории,
над сегодняшней схваткой, командовать армиями? Нет,
я был прав, если верить, как верю я, в истинность революционного дела. Ибо логический вывод отсюда таков:
псе, что может способствовать освобождению
духа,
должно стараться претворить эту истину в жизнь.
Н о среди тех, кто объявляет себя сторонниками независимости духа, многие ли верят в возможность, а
главное, искренно ли желают претворения ее в жизнь?
Многие
ли
действительно
являются
служителями
истины, преданными, бескорыстными, готовыми идти до
конца? Для меня не составляло тайны, я знал с юных
лет (и открыто заявлял об этом устами моего Жан-Кристофа), что интеллигенты в подавляющем большинстве
неверны своему долгу, что они не на высоте своего призвания, что их мнимая независимость используется ими
на службе у законодателей общественного мнения, распределяющих почести и доходы. Война показала неустойчивость интеллигентов, их . слабохарактерность, их баранью покорность... Н о вместе с тем война выделила
меньшинство интеллигентов, сумевших выдержать испытание, и можно было ожидать, что после войны это
меньшинство составит крепкое ядро, вокруг которого
сплотится армия, решившая защищать от будущих пося1 уничтожения истоков жизни во имя жизни (лат.).
- во имя истоков жизни губить жизнь! (лаг.)

гательств права истины, а права истины неотделимы от
социальной справедливости, ибо социальная справедливость — это истина в действии.
Выпустив «Декларацию независимости духа», я протрубил сбор этой армии. Декларация была составлена
16 марта 1919 года, а 26 июня напечатана в «Юманите»
с внушительным числом подписей, и число это за год
увеличилось на несколько сотен, однако вскоре стало очевидно, что все это впустую, что все это напрасно. Декларация оказалась первым, но далеко не самым незначительным из тех неудачных опытов, которые я производил в первые годы после войны.
Мне было ясно, что наша независимость не может
быть похожа на независимость Пилата, отмывающего руки
от крови праведника, которого он, зная его невиновность,
неправедно осудил. Независимость духа получает право на
существование лишь в случае, если она, после того как вопрос взвешивался на точных весах, над боевыми тревогами,
в стороне от них, ставит гирю своего здравого суждения
на службу отвергаемой и поруганной справедливости.
Я отнюдь не астроном из басни Лафонтена: когда я
слышу крики утопающего, я бросаю зрительную трубу и
бегу к нему на помощь, а когда я вижу (как, например,
сейчас), что его топят, я, чтобы спасти жертву, считаю
необходимым сразиться с убийцей. Все эти годы я то хватал зрительную трубу, то бежал на поле сражения, но
мне так и не удалось разрешить кажущееся непримиримым противоречие между стремлением
мыслить над
схваткой и необходимостью действовать в схватке.
В самом начале 1919 года ужасные события в Германии: убийство Либкнехта и Розы Люксембург и разгром
спартаковской революции, учиненный противоестественной коалицией германской социал-демократии с военщиной по указке правящих буржуазных кругов странпобедительниц, вынудили меня ринуться в бой. В статьях
от 31 января и 4 февраля 1919 года, напечатанных
в «Юманите» (от 16, 17 и 18 февраля) и в «Авенир
интернасьональ» под заглавием «Кровавый январь в
Берлине», я разоблачал германскую резню. Формально
я не был связан ни с одной из партий; сама жестокая
очевидность фактов внушила мне слова решительного

осуждения по поводу гнусной роли социал-демократии,
слова, которые я потом находил в коммунистических газетах и правоту которых последующие события подтвердили вполне. В то же время я указывал Франции на преступную слепоту ее политики, которая из буржуазного
эгоизма отдавала германских революционеров на растерзание реакции и тем самым подготовляла наблюдаемое
нами теперь возрождение империалистической Германии, в своей уязвленной гордыне доходящей до бреда и
жаждущей реванша. Наконец, в «Юманите» от 26 октября 1919 года я заявил решительный протест против
«голодной блокады, против удушения русской революции коалицией
европейской буржуазии, — буржуазии
германской, союзнических и нейтральных государств».
Ведя бой, я пытался в т о же время сохранить бастион
независимости духа. Я не собирался превращать его в
кастовую башню из слоновой кости. Напротив, я считал,
что это передовой редут, что это редут революции. Меня
тревожило то роковое взаимное непонимание, которое
грозило разъединить касту интеллигентов и мир трудящихся и в конце концов- погубить и тех и других. Между
ними во время войны образовался провал, послевоенные
революционные взрывы наполнили его кровью. У реакционной буржуазии и националистов не было более ярых
сторонников, чем интеллигенты.
В комментарии к «Декларации независимости духа»,
который я послал в августе 1919 года Э. Д. М о р е л ю для
английских читателей, я писал, что «народные массы
испытали глубокое разочарование: они разочаровались
в тех, что вышли из их недр и естественно должны были
стать их вождями, и это разочарование очень скоро переросло во враждебное чувство. Вот почему в России интеллигенты некоторое время подвергались жестоким преследованиям. Преследования прекратились, но подозрение
осталось. Т о же явление в меньшей степени наблюдалось
в Германии, во Франции, в Италии». Я подчеркивал
опасность «этой отчужденности между высокой мыслью
и трудящимися». Мысли грозила опасность «стать брудием угнетения в руках эксплуататоров» (что потом и
случилось). Трудящимся, «лишенным этой путеводной
звезды», грозила опасность «начать беспорядочную раз-

рушительную борьбу, при которой никакое долговременное строительство невозможно». Словом, я призывал
к тому, чтобы это пагубное взаимное непонимание постарались рассеять. Необходимо было объединить усилия
свободомыслящих интеллигентов и трудящихся-пролетариев. Комментарий к моей «Декларации», напечатанный
в августе 1919 года в «Форейн афферз», набрасывал
в главных чертах, чертах слишком общих, а потому не
имеющих настоящего практического значения (таким
образом, заслуга моя состояла лишь в том, что я сделал
первый шаг), различные задачи тех и других. Именно
программу действий интеллигентов я представлял себе
как неуклонную и беспощадную борьбу против убийственных идей, распространяемых политической и социальной реакцией, против националистического бреда,
против всех отравляющих сознание предрассудков. Интеллигенты должны освещать путь, который будут прокладывать трудящиеся-пролетарии.
Другое мое письмо Морелю, от 30 марта 1919 года,
определяло мою тогдашнюю позицию. Оно определяло ее
в форме несколько туманной, вообще, к сожалению, свойственной интеллигентам-идеалистам, которые не могут
похвалиться богатым опытом практического действия. По
существу, однако, я не желал никаких компромиссов, —
я стремился к подлинному интернационализму, интернационализму пролетарской революции, на меньшем я не
мирился: « Я убежден, что ради счастья человечества необходима коренная перестройка социально-политической
системы в интересах мира трудящихся». В то же время
я выдвигал перед тружениками духа особую задачу и
первым условием ее выполнения ставил независимость,
без которой невозможны поиски истины. Я призывал к
созданию Международного союза независимых интеллигентов, в котором были бы представлены все нации. Я хотел, чтобы он «выработал принципы Интернационала
духа в открытой борьбе против того черного дела, которое делают интеллигенты, завербованные на службу
нашйми врагами — националистами». Я требовал, чтобы
он «учредил интернациональные университеты, интернациональные журналы, интернациональные объединения
студентов и т. д., целый всемирный интеллектуальный

организм, который явился бы своего рода мозгом будущего общества».
Всем известно, что сталось с проектами европеизма и
интернационалов мысли. Ими коварно завладели реакционные партии, — я имею в виду институты интеллектуального сотрудничества, постоянные комитеты по
вопросам литературы и искусства, всевозможные «панЕвропы», которые вынашивались буржуазными идеологами и дельцами (одни не могут существовать без других: реклама — двигатель торговли). По молчаливому
сговору из этих учреждений были устранены все независимые деятели, от которых можно было ожидать разговора начистоту, зато туда нахлынули представители
махрово-реакционных интеллигентов вкупе с представителями нейтральной мысли, которым платили академическими титулами за молчание. Таким образом все наши
усилия спасти во время войны великие идеи привели
к тому, что после войны эти великие 'идеи были украдены худшими из наших противников, которые ясно
представляли себе их взрывчатую силу и оттого поспешили перехватить их. Еще во время войны они успели
прибрать к рукам Право, Свободу и Цивилизацию. По
мере того как все выше вздымалась волна демократического движения, росло и идеологическое лицемерие.
Надо было сразу иге оказать решительное сопротивление этому обходному маневру. Я это и сделал в своем
«Лилюли», написанном и опубликованном еще во время
войны, в Женеве. Н о этого было недостаточно: ирония —
это игра для избранных, в сражении требуются более
мощные орудия. Тяжелой артиллерии нам не хватало.
Должен сознаться, мы плохо защищали наши позиции.
Н а многих из нас, выдержавших испытания военных
лет, лежала печать болезни или близкой смерти: в промежутке между перемирием и заключением мирного договора иные из лучших наших товарищей угасли, точно
светильники, в которых выгорело масло. Близкие мне
люди умирали один за другим, и я сам, сраженный недугом, в течение двух лет был на волосок от смерти. У других физические силы не иссякли, но их разбил моральный паралич. Они слишком близко видели зверство, низость, глупость и — самое худшее: тлетворное равноду-

шие! Они изверились в человечестве, они не желали
соприкасаться ни с ним, ни с людьми действия, так как
боялись, что те поссорят их с человечеством. Наиболее
порядочным мешало действовать отвращение к лицемерию. Другие, менее щепетильные, были склонны перейти
в лагерь противников, старавшихся нейтрализовать их,
они шли на компромиссы, приводя в свое оправдание заведомо ложный довод, что, мол, надо же кому-нибудь
защищать интересы человечества в «высшем обществе».
Эта сделка с самими собой, в которой они великолепно
отдавали себе отчет, могла быть оправдана только в том
случае, если бы они действительно прониклись решимостью защищать эти интересы, бороться за них изо
всех сил. ( М о ж е т е себе представить, что бы из этого вышло! Им весьма скоро пришлось бы порвать со своими
союзниками.) На самом же деле они сочли за благо помалкивать и обмениваться любезностями с теми, у кого
они обедали. Во-время промолчишь — наживешь капиталец, а тогда можешь отречься и от своих убеждений.
Ч т о же касается горсточки тех, что не сдались, тех,
что до конца остались доблестными борцами духа против
реакции, то их усилиям мешал страшнейший разброд,
царивший в области мысли. Прошло много времени, прежде чем они зашагали увереннее. Стрелка их компаса
в поисках севера прыгала как безумная справа налево.
Трудно себе представить ту необычайную растерянность
и неспаянность, какие наблюдались на первых порах
в группе «Кларте». Вождь ее, бестрепетно ставший во
главе революционной армии, проявил затем железное
упорство и беззаветную преданность своему делу, но
«Кларте» в целом в первые месяцы своего существования
( 1 9 1 9 ) шла ощупью, даже колебалась. А -когда эта
группа освободилась от конфузионизма, она впала в другую крайность — в экстремизм, в нетерпимость. Для
лучших, как, например, для Барбюса и Марселя Мартинэ
( в т о время строго следившего за чистотою коммунистических принципов в « Ю м а н и т е » ) , независимость духа
была пустым звуком, они требовали, чтобы делу революции отдавались без всяких условий.
Я не хотел жертвовать ни той, ни другой. Я из сил
выбивался, защищая то каждую из них в отдельности,

то обе вместе. Тогда самую невыгодную позицию занимали те, кто принадлежал к партии беспартийных. Независимость духа наталкивалась на близорукую прямолинейность революционеров, особенно непримиримых в те
решающие годы, когда революция в России вела борьбу
не на жизнь, а на смерть. Поборники независимости
упорствовали в своей оппозиционности, они призывали
даже к отходу от борьбы, — это был их ответ на крайние меры революционеров. «Клерамбо» ( 1 9 2 0 ) явился
апостолом и мучеником идеи духа, проповедующим отрицание неизбежности насилия, свирепствовавшего во
всем мире, проповедующим полное и безоговорочное отрицание всяческого патриотизма, и расового и классового, всякой национальной или социальной диктатуры
(первоначальное 'заглавие этой книги — «Один против
всех»), и ратующим за свободное сознание, которое приносит себя в жертву ради свободы. «Клерамбо» тотчас
же подвергся уничтожающей критике на страницах барбюсовского журнала « М о н д » в трех статьях Бернье (декабрь 1 9 2 0 — я н в а р ь 1921 года). И он стал евангелием,
стал притягательным центром для французских непротивленцев, в то время только еще делавших свои первые
шагк.
Вскоре на горизонте моей мысли появилась далекая
звезда — Ганди, и я стал отражением его света на З а паде.
В декабре 1920 года на Турском конгрессе произошел
раскол в рядах французских социалистов: две трети их
образовали
французскую
коммунистическую партию.
Я написал моему другу Лонге письмо, в котором уговаривал его, вместо того чтобы объединяться с Блюмом и
Реноделем, лучше совсем отойти от общественной жизни.
Как известно, он меня не послушал, напротив: он попытался привлечь меня к участию в «Пошолер». Н о я отказался и осудил ( 1 9 марта 1921 года) позицию этой газеты, несмотря на то, что страницы «Юманите» были
тогда для меня закрыты (там отказывались помещать
мои статьи). Я не хотел принимать участие в «междоусобице, которая раскалывает и ослабляет два социалистических крыла». В те годы моей основной целью было собирание сил левых революционеров на борьбу с реак-

цией, а также создание за пределами Франции Интернационала свободомыслящих всех стран.
Самым большим препятствием, которое
помешало
моей двусторонней деятельности, оказалась резкая нетерпимость партий. В 1921—22 годах я продолжал вести
кампанию против покорности духу этой нетерпимости,
доходившей временами до неистовства и становившейся
не только оружием, но и знаменем. Мое возмущение ею
питалось отчаянными воплями независимых революционеров против «большевистского гнета», рассказами друзей, которым я доверял и которые возвращались из России с тяжелым чувством, и, признаюсь, письмами Горького, который уехал из С С С Р и был охвачен острым и
болезненным пессимизмом. Независимость духа была
более чем когда-либо моим знаменем. Я и теперь не мог
допустить, чтобы она служила предлогом для выхода из
боя. Напротив, я хотел, чтобы это знамя реяло над битвой пролетариата. Н о только чтобы пролетарские борцы
сами не разрывали его и не топтали ногами! Подобно тому
как три года назад в письмах к Э. Д. Морелю я заклинал
интеллигентов снова вступить в армию Революции, в
споре 1922 года с моими друзьями-коммунистами, кульминационным пунктом которого явилась моя полемика
с Барбюсом, я утверждал, что в интересах самой революции не следует проявлять нетерпимость, ибо она отталкивает от революции лучших интеллигентов, исполненных искреннего желания ей помочь.
Теперь, когда страсти давно остыли, я хочу вспомнить здесь об одной битве: ее начал Барбюс в декабре
1921 года в статье, помещенной в «Кларте». Я поднял
перчатку в январе 1922 года в открытом письме, напечатанном в брюссельском журнале « А р либр». И началось
генеральное сражение, в котором с обеих сторон принимали участие писатели — друзья и союзники. Сражение
было жаркое, и потом долго еще бушевали страсти как
вокруг Барбюса, так и вокруг меня. Мне кажется, никто
из нас от этого не пострадал. Я смотрю на этот бой при
свете более чем двенадцатилетнего опыта, и мне хочется
думать, что каждый из нас сумел извлечь из него пользу.
Я лично не боюсь в этом признаться. Наши тезисы представляли собой две стороны одной и той же монеты. И на

обеих этих сторонах, и лицевой и оборотной, стояла печать революции.
О б а тезиса вступили в бой с одинаковым достоинством. В статье, напечатанной в декабре 1921 года и послужившей началом сражения, «Вторая половина долга.
По поводу ролландизма» Барбюс отмечает систематическое проявление равнодушия к политике у так называемых поборников независимости духа, и по существу это
было совершенно правильно. Он прав, когда говорит, что
«вторая половина долга» заключается в том, чтобы, подвергнув беспощадной критике господствующую социальную систему, сейчас же взяться за дело и способствовать
осуществлению положительной программы нового строя.
Вероятно, он был прав даже и тогда, когда упрекал меня
в том, что я, с таким непобедимым отвращением относившийся к перебежчикам и отступникам, которые в дни
испытаний капитулировали в своей политической деятельности или в теории, простил, однако, социалистов,
изменивших в 1914 году. По-моему, всегда нужно оставлять дверь открытою для искренно' желающих вернуться,
для тех, кто заблуждался и признает свои ошибки. Н о
он был неправ, пытаясь подчинить дух непогрешимым
законам какой-то там «социальной геометрии», тогда как
марксистско-ленинская революция есть не что иное, как
грандиозный социальный опыт, о котором мы можем
сказать, что это почти единственная возможность спасения человечества, не ручаясь, однако, что он непременно
удастся. (Жребий человечества вновь и вновь ставится
на карту; вновь и вновь решается его участь, в этом
трагизм «удела человеческого», но в этом же и его величие.) И еще Барбюс был неправ (как неправа была и революция) в том, что он очень мало считался со средствами для достижения своей цели. Я бы и сейчас не отказался от той формулы из «Клерамбо», которую я напомнил Барбюсу:
«Неверно думать, будто цель оправдывает средства.
Для истинного прогресса средства еще важнее, чем цель...
Они воспитывают человеческое сознание или в духе
справедливости, или в духе насилия. И если в духе насилия, то никакой образ правления не устранит угнетения
сильными слабых. Вот почему я считаю, что защищать

моральные ценности необходимо, и в период революции — еще больше, чем в обыкновенное время. И б о революция — это переходный возраст, когда дух народов
наиболее склонен к переменам».
Н о Барбюс мог бы мне возразить — не так, как он
это сделал, допустив неудачное выражение, которое не
прояснило его мысль, то есть что «применение насилия —
это только деталь», — нет, он мог бы возразить иначе:
что в некоторые исторические периоды насилие является
горькой необходимостью и что когда действовать необходимо, то средства — это не роскошь духа, который выбирает их по своему вкусу, а нож у горла, который ты
должен, как бы у тебя ни сжималось сердце, схватить
твердой рукой и направить острием на убийцу, если не
хочешь, чтобы он тебя зарезал. Меня лично отталкивает
не столько самое насилие, прибегать к которому вынуждает всех живущих неумолимая необходимость жить,
сколько — о б этом я и писал в апреле 1922 года в третьем
письме к Барбюсу — апология насилия, а именно ею занимались эти «бешеные», которые пережили войну и худ-,
шее, что в ней есть, стремились усвоить революции, меж
тем как цель революции — избавить нас от этого худшего. Нет, насилие никогда не будет украшающей добродетелью. В лучшем случае это суровый долг, который
нужно исполнять неукоснительно, но и не хвастаясь.
Мудрому государственному деятелю, сознающему свою
ответственность и отдающему себе отчет, какие силы он
развязывает, не подобает с легким сердцем прославлять
насилие, как это делает в Риме зловещий дуче, восхваляющий в присутствии детей, как один из видов спорта,'
пулемет! Быть мужественным — это не значит заводить
веселые игры с жестокой необходимостью, это значит
принять ее, когда это нужно, но принять серьезно, без
бахвальства.
Прибавлю, что насилие опасно не только для тела и
что насилие над духом отнюдь не менее остро ощущается
нами. И в этой связи я также позволю себе процитировать мое первое открытое письмо Барбюсу, написанное
в январе 1922 года:
« М ы слишком часто поступаемся во имя государственной необходимости, во имя победы высочайшими

моральными ценностями: человечностью, свободой я самым для нас драгоценным — истиной. Эти моральные
ценности всегда должны оставаться неприкосновенными.
В интересах человечества. В интересах самой революции.
И б о если революция стала бы ими пренебрегать, она
рано или поздно была бы обречена на мечто большее, чем
материальное поражение: на моральное банкротство».
И наша роль, роль свободомыслящих интеллигентов, как
раз и состоит в том, чтобь; их защищать — даже от нее,
ибо это делается ради нее. Один против всех, — об этом
я говорил уже в «Клерамбо», — один против всех — это
тот, кто спасает сокровище, принадлежащее всему человечеству, сокровище, которое в пылу битвы оно рискует
потерять.
В своем ответе, появившемся в печати в феврале
1922 года, я даже с некоторой горячностью борюсь за
место в доме революции, куда меня не хотят пустить:
«Какое вы имеете право выносить такие решения, что
кто не думает как вы, тот уже стоит за порогом революции? Революция не есть собственность какой-нибудь одной партии... Н е я один претендую на то, чтобы остаться
в лагере революции, но остаться в качестве добровольца».
С этой минуты поле битвы расширяется. Ромен Роллан говорит уже не от себя лично. Он втягивает в спор
всех тех, кого презрительно именуют «ролландистами», и
требует, чтобы каждому мыслящему человеку было предоставлено право блюсти целостность и неприкосновенность своей свободной мысли, более того: чтобы это считалось его непременным долгом. « И б о чего стоит мыслящий человек, который, примкнув к другим, начал бы с
того, что отрекся от самого с е б я ? »
В остальной части моего письма от февраля 1922 года
отчетливо проступает глубоко пессимистический взгляд
на современную Европу (за исключением одной только
России); пессимизм этот нашел себе еще более четкое
выражение в моем интимном «Дневнике» за эти месяцы.
М н о ю владело тогда мрачное и очень верное предчувствие, что для всего мира настает эра плутократического
империализма, что эгоистически беспечная
Франция
стоит над пропастью. Н о этот трезвый взгляд на на-

стоящее не поколебал моей веры в будущее, — я лишь
выносил наше поле действия за пределы сегодняшнего
дня. А поскольку Барбюс настаивал, чтобы я объяснил,
как именно мы намерены действовать, я поспешил наметить два основных способа:
1) неустанно бороться всеми силами нашего духа и
«не только наблюдать за действиями правительства, контролировать и обсуждать их, как это делают наши отважные друзья-англичане из «Юнион оф демократик
контрол», но и клеймить и преследовать злоупотребления при помощи ожесточенной критики, злой насмешки
по методу Вольтера и энциклопедистов»;
2 ) ( И это было новостью): неприятие... (Если не
ошибаюсь, во Франции имя Ганди было впервые упомянуто именно в этом открытом споре. Я как раз тогда работал над книгой «Жизнь Ганди».) Я разумел под этим
вовсе не непротивление, — я никогда не вкладывал в это
слово такого смысла, — напротив, оно означало для меня
высшую форму сопротивления, не допускающую никаких
соглашений и никакого сотрудничества с преступным государством. Сила действия подобного оружия зависит
только от моральной энергии, от сил сознания. Барбюса
и его партию я упрекал именно в том, что они недооценивают значение сознания в социальной борьбе ч « я
прекрасно отдаю себе отчет, какое огромное влияние
могут иметь коллективные силы, и все же вы ими чересчур увлекаетесь, а индивидуальное, сознание остается
у вас в тени». Я рассматриваю сознание как «один из
рычагов мировой истории», и я требую от революции
умения с ним обращаться. Я требую, чтобы она позволила нам вступить в ее ряды, участвовать в ее боевых
подвигах и делить с ней опасности, «но только на правах свободных союзников, на правах свободных людей,
которые борются за то, что они считают справедливым,
против того, что они считают несправедливым».
И,

обращаясь

к тем,

до кого

доходит мой голос,

1 Впрочем, меня можно было упрекнуть в обратном — в том,
что я его переоцениваю, вернее в переоценке энергии людей, способных к самопожертвованию: в Европе они всегда составляют
меньшинство. — Р. Р.

к моим собратьям по перу, к тем, во всяком случае, которые стремятся «быть в авангарде мысли», я ставлю вопрос: считают ли они, что долг современного мыслящего
человека — быть солдатом, и душой и телом преданным
революции, или же служить революции и делу человечества, охраняя целостность своей свободной мысли
«хотя бы от самой революции, если бы она не сознавала
необходимости в свободе? Ведь если бы она этого не
сознавала, значит она уже не являлась бы источником обновления, значит она была бы всего лишь новой формой
реакции».
Многие интеллигенты ответили мне; их заявления
были напечатаны в брюссельском журнале « А р либр»
в мартовском номере за 1922 год, а в апрельском номере
в виде дополнения было опубликовано еще несколько ответов немецких писателей, задержанных
бельгийской
почтовой цензурой.
Были получены ответы от двадцати, шести известных
писателей и художников, главным образом французских,
бельгийских и немецких: от Рене Аркоса, Леона Базальжета, Георга Брандеса, Генриха Вандервельде, Леона
Верта, Шарля Вильдрака, Фернана Гутнуара де Тури,
Жана Дебри, Жоржа Дюамеля, Эдуарда Дюжардена, Г ю става Дюпена, Люка Дюртена, П.-Ж. Жува, Поля К о лена, Аннеты Кольб, Андраша Лацко, Франца Мазерееля, Генриха Манна, Марселя Мартинэ, Жака Мениля,
Жюля Ромена, Фрица фон Унру, Стефана Цвейга, Жоржа
Шеневьера, Рене Шикеле, Казимира Эдшмида. К этим
именам надо прибавить еще имена Нормана Энджела,
Фредерика ван Эйдена, Дугласа Голдринга, Э. Д. М о реля и Бертрана Рассела; путешествие или же нездоровье
помешали им изложить свое мнение подробно, и они ограничились выражением симпатии делу независимости духа.
В том же смысле высказался отдельно от всех и Ган
Райнер («Журналь дю пепль» от 9 апреля 1922 года).
Подводя итоги этим дебатам, я должен сказать следующее: подавляющее большинство заявило себя сторонниками безусловной независимости, но положительно
все писатели (и это надо сразу же подчеркнуть) выразили свое сочувствие революции, даже те, что особенно
упорно отстаивали с в о ю духовную свободу.

Самыми непримиримыми поборниками идеи независимого и обособленного духа оказались Ж о р ж Дюамель
и Стефан Цвейг. Для Дюамеля характерна поразительная уверенность в превосходстве человека мысли, сочетающаяся у него с убийственным презрением к человеку
политического действия:
«Революция — это дело духа (Галилей, Ньютон, Бетховен)... Политическая р е в о л ю ц и я — э т о поверхностный
акт, не имеющий реальных последствий. Социальная революция... началась тысячелетия тому назад и будет
длиться бесконечно... Она происходит время от времени
в глубинах духа, но не на улице... Ла Боэси, Вобан, Руссо,
Дидро были революционерами. Сен-Жюст — всего лишь
агитатор...»
Никакого ощущения потребности в действии, его неотложности. Это революция в эмпиреях, и притом в определенные
часы с долгими
промежутками
отдыха.
У Цвейга, несмотря на «искреннюю веру в свободу своего духа», которая ему «дороже свободы целой группы
или даже всего мира», звучит нота унылого пораженчества; у него нет никакой цели, кроме «того принципа, за
который он борется» и который «не может быть осуществлен в мире видимом». Дюамель не столь мрачно смотрит на вещи. Притом он оставляет писателю возможность «вмешательства в социальные явления». Цвейг же
не усматривает ни малейшей связи между двумя мирами:
миром духа и «миром видимым»...
Безоговорочно ставят себя на службу делу независимости духа: Жюль Ромен, Франц Мазереель, Генрих
Манн, Жорж Шеневьер, Ган Райнер, Рене Шикеле и
Фриц фон Унру (единственный из всех, заговоривший
о Ганди и об «огромном влиянии на миллионы людей,
которого он достиг, отказавшись от духовного служения
идолам и кумирам»).
В противоположном лагере наиболее решительно высказался за полную солидарность с революцией, за безусловное ее приятие «со всеми ее бедствиями, со всеми
ее ошибками». Марсель Мартинэ. По обыкновению он
привносит в ш о р пафос своего горячего сердца. С совершенно иной, более отвлеченной точки зрения, тоже, если
можно так выразиться, с эмпирей, в общем похожих на

эмпиреи Дюамеля, но только в противоположном смысле,
Эдуард Дюжарден предоставляет революции все права на
авторитарность. Его интеллигентская абстрактность наслаждается любыми проявлениями абсолютизма мистического (или революционного, — для него это одно и
то же), но только с требованием 'существования наследственной аристократии бунтарей. «Для масс — строгая
дисциплина коллектива. Для избранных — независимость, и за нее — хотя бы и на костер».
Особенно заботятся о том, чтобы примирить личное
и общественное начала, Леон Базальжет, евангелием которого является поэзия Уота Уитмена, Люк Дюртен,
который полагает, что место свободомыслящих интеллигентов «впереди армии, но отнюдь, но ни в коем случае не
в рядах самой армии», и Казимир Эдшмид, который
«хотя и ставит независимость духа в связь с революционной необходимостью», по удачному .выражению Поля
Колена, однако оставляет за независимым духом право
пойти против революции, если она не исполняет своего
долга. Поль 'Колен противопоставляет или, вернее, сопоставляет программу политического действия партий и
программу социального действия независимого духа, основными пунктами которой являются воздействие на воспитание молодежи и духовный интернационализм.
Почти все высказываются за то, чтобы «интеллектуальная и моральная свобода выражалась в объективных действиях» — по формуле Гюстава Дюпена. Назовем
Андраша Лацко, Жака Мениля, Рене Аркоса и Вильдрака, одного из наиболее ярых сторонников независимости духа, не отделяющих ее о т действия; и в самом
деле, в дальнейшем Вильдрак никогда не уклонялся от
действия, — он был всегда впереди. Действовать, но действовать свободно!..
П.-Ж. Жув, быть может единственный, выдвигает на
первый план «миссию искусства, как достаточную для
некоторых душ». В этом он ближе, чем кто-либо, к Стефану Цвейгу. Н о его страстная натура сказывается в
признании, что он «до страсти ненавидит реакцию».
В общем во время этого лагерного сбора интеллигентов даже те из них, кто особенно упорно отстаивал независимость, отдали дань уважения революции. Спор шел

в спокойной обстановке, проникнутой духом дружескойтерпимости к идейным противникам (было допущено
только одно исключение по отношению к Барбюсу). К с о жалению, спор этот вызвал в прессе обоих лагерей менее
сдержанные полемические выступления. Я всегда восхищался тем поразительным уменьем владеть собой, какое
проявлял Барбюс в самый разгар схватки, перед лицом
противников, часто допускавших язвительный тон, но
Марсель Мартинэ оказался человеком более импульсивным, — со всей присущей ему азартностью он открыл
полемику двумя статьями: «Революция и свобода» ( « Интернасьональ» от 8 марта 1922 года) и «Интеллигенты
и революция» («Юманите» от 25 марта). Никто с таким
благородным пылом не отдается двойному влечению —
к революции и свободе, как М . Мартинэ, и никого так
не раздирают мучительные конфликты, возникающие
в связи с этим, как именно его. Н о в лихорадочном волнении он перегибает палку, и у него вырываются резкие
слова:
« К черту нашу щепетильность! В то" время как
столько людей страдает и умирает за нас (в С С С Р ) , мы
в знак солидарности с революционным блоком можем
отбросить все, вплоть до щепетильности в вопросах
чести...»
Тон у него язвительный, почти оскорбительный по
отношению к противникам (Жуву, Колену, Аркосу, Д ю р тену); он с презрением отметает доводы, приводимые
интеллигентами: «Толчение воды в ступе!» Он рассматривает их стремление к независимости как «почетную
отставку». Вместо того чтобы постараться сплотить всех
благородных, искренних людей, большинство которых готово было служить революции, он в бешенстве их отталкивает: «Интеллигенты бросают нас на полдороге, как это
они делали всегда и везде. Н у что ж, лучше теперь, чем
позже, и тем хуже для них!» Спор был начат Барбюсом,
я вступил в него скрепя сердце, только чтобы отразить
атаку «Кларте», — я с самого начала боялся ( о б этом
мне напомнил тот же Мартинэ), боялся последствий нашего спора для революции. Мартинэ же — ему ничего не
жалко. Ему доставляет какую-то злобную радость — ло-

мать. Его сарказмы привели в ярость некоторых из тех,
в кого он метил.
В последней из статей, помещенных в « А р либр» (апрель 1922 года), «Революция и интеллигенты. Письмо
моим друзьям-коммунистам» я отвечал скорее ему, чем
Барбюсу. Признавшись, что в ходе спора, несмотря иа различие во взглядах, моя симпатия к Барбюсу только
окрепла, я высказал сожаление по поводу того, что Мартинэ в злобно-насмешливом тоне отвергает доводы своих
противников, которых он знает за людей серьезных и
порядочных. Я выражал свое восхищение «титанами русской революции», которые вели неравную борьбу с объединенными силами реакции. Кто из нас решится поставить им в упрек отдельные факты нарушения чувства
меры, их ошибки, насильственные действия? «Вот когда
эти ошибки возводятся в систему, когда гордятся тем,
что в существе своем является злом, когда нам преподносится вызывающая апология политики насилия, —
этого всего мы принять не можем». Возвращаясь к вопросу свободы духа, который касался нас непосредственно, я высказал ту мысль, что было бы грубейшей ошибкой со стороны революции начинать поход против этого
элементарного инстинкта, против того, что составляет
главную силу человеческой натуры. «Задача сегодняшнего дня состоит в том, чтобы найти гармонию между
необходимостью экономической и социальной революции
и необходимостью духовной свободы. И та и другая одинаково законны». Я восставал против фанатической
узости некоторых революционеров того времени, чей горизонт был слишком ограничен экономическим материализмом. « Д у х — это сила природы. Это совершенно особый мир, у него свои законы... Революционную формулу
будущего следует искать в свободном развитии объединенных сил».
Н о если у меня были основания осуждать узкую нетерпимость тех, кто действовал, то у них было еще
больше оснований отметать, как непригодные для действия, мои неточные и эластичные формулировки. В этом
порок идеализма мысли, привыкшего испокон веков жить
вне сферы действия и отвыкшего соприкасаться с действительностью. Когда действительность, управляемая

вожаками, которым щепетильность несвойственна, присваивает себе лозунги идеализма, бог знает, для каких
только целей они не используются! С той поры я не раз
убеждался в двусмысленности и опасности слова дух:
его легко может повернуть и так и этак лицемерный
эгоизм мелкобуржуазных интеллигентов, заботливо охраняющих свою собственность и с помощью реакции добивающихся расширения своих льгот за счет пролетарской
революции. Конечно, д у х — э т о сила природы. Н о эта
сила должна найти себе место среди других сил, которые
революция, не мешая их свободному развитию, организует для строительства нового мира. Права и обязанности... Если я с тех пор яснее осознал, каковы обязанности
духа по отношению к с о ю з у социального действия с пролетарской революцией, прокладывающей путь для жизни,
которая иначе зашла бы в тупик, то я смею думать, что
и революция, вышедшая со славой из бурь гражданской
войны, под твердой и вместе с тем гибкой рукой Сталина
лучше поняла права духа. Верховный судья Советской
Республики изящных искусств, тот, кто, не занимая официальной должности, одним влиянием своего таланта и
благодаря всеобщей поддержке руководит, вдохновляет,
наставляет, управляет духовными силами С С С Р , —
Максим Горький, — добился примирения двух крайних
начал: один и все. На его глазах в С С С Р появился индивидуализм более широкий, более многосторонний, более
действенный, сливающийся с коллективом, им оплодотворяющийся и оплодотворяющий его. В какой стране и
когда еще так прославляли личность, великую опору общества, — прославляли более торжественно, чем в стране,
где правительство присваивает городам имена людей
труда и мысли, людей, имеющих большие заслуги перед
человечеством?
Н о я говорю о тех временах (1922 г о д ) , когда в умах
преобладала нетерпимость. И чего я боялся в первые дни
после войны — великого раскола между интеллигентами
и р е в о л ю ц и е й , — т о именно и грозило произойти. Н е мы
одни отстаивали на Западе, оставаясь в лагере революции, наши права на независимость духа. Н е мы одни протестовали против самоотречения, которого от нас требовали, и приносили жалобу на революцию (вернее, на ре-

волюционеров, опьяненных диктаторской властью) иной
революции, такой, которая проводила бы в различных
областях более мудрую политику и умела бы сочетать
принцип объединения с принципом автономии многочисленных своих республик. Сам Горький всецело одобрял
ту позицию, какую я занял по отношению к Барбюсу.
Нас обоих захлестнула тогда волна пессимизма; мы оба
мужественно с ней справились, но возникла она от сознания бесплодности наших усилий, которые мы прилагали
каждый у себя в стране. Горький временно покинул Россию для того, чтобы лучше разобраться не только в себе
самом, но и в России, с тем, чтобы, лучше поняв ее
судьбу, связать с ней потом свою, а я тогда же уехал из
Франции: я видел, как она слепо и упрямо движется навстречу своему близкому будущему—навстречу реакции
и новой войне, и остановить ее не было никакой возможности. 30 апреля 1922 года я покинул Париж и переселился з Швейцарию.

Великое безмолвие гор, лесов и лугов не подействовало на меня усыпительно. Здесь легче было сосредоточиться, найти опору для души моей, души Европы, мира
( и б о отдельная личность заключает в себе всю современную жизнь), потрясенной градиозным крушением
целой «эпохи» в истории человечества. Мое весьма относительное отдаление от Парижа приблизило меня
к остальному миру. И з уединенного Вильнёва, находящегося в нескольких минутах пути о т великой международной артерии Симплона, по которой кровь Европы течет
непрерывным потоком из Лондона — Парижа к Бриндизи, к Востоку, и возвращается обратно, я мог держать
постоянную связь не только с о всей остальной Европой,
но и, выйдя за пределы Средиземноморья, установить
связь с Азией. Мое поле наблюдений и дружеских сношений необычайно расширилось, по одну сторону оно
доходило до Индии и Японии, по другую — до Латинской Америки (Северная Америка была мне известна
с давних п о р ) . В первые годы моей жизни на берегу Женевского озера, на кончике рога полумесяца ( о т Вильнёва
до Бувре), окруженного, точно световым кольцом, трост-

никовыми зарослями, окаймленного песчаною бахромой,
которую оставляет совсем еще в этих краях юная Рона,
только-только возникающая из ледника, я завязал отношения с руководителями современной Индии: Тагором, Ганди, Лахпатом Раджем, Джавахарлалом Неру,
д-ром Ансари, Ж.-К. Боузом и с цветом дальневосточной
молодежи, преимущественно японской.
Одновременно
благодаря моей дружбе с идеалистически настроенными
политическими деятелями — как, например, с Х о с е Васконселосом, тогдашним министром народного просвещения Мексики, Альфредо Л. Паласьосом, деканом факультета юридических и общественных наук в Лаплатском университете (Аргентина), и Виктором Р. Айя делла
Торре, которого изгнал перуанский тиран Легиа, — перед
моим умственным взором открывались горизонты новой
Мексики, Аргентины и Перу. Последовала оживленная
переписка, а в мексиканских, южноамериканских и японских газетах были напечатаны обращения ко мне.
Вывод, который я сделал из этого для себя, заключался в следующем: решительно порвать с паневропеистской точкой зрения, — во время войны это был для
меня этап, но теперь это был уже этап пройденный.
И сделал я этот вывод как раз в то время, когда главные силы армии, как всегда с запозданием, подходили
к пункту, который я покидал. Юный граф Куденгов-Калерги учреждал тогда свою «пан-Европу». Он предложил мне присоединиться, я ответил:
« Н е т ! Пора миновала... Долой европейский супернационализм! Теперь нужно объединять нации всего мира»
( 1 4 сентября 1925 года).
Я был поглощен новой идеей — предотвратить гигантский конфликт между Европой и Азией, который
чудился мне с преувеличенной, быть может, назойливостью, и противопоставить ему всемирные объединения
деятелей культуры всех стран против общего врага —
националистского варварства, распространившегося по
всей земле (ответ американскому журналисту Герману
Бернштейну от 14 января 1925 года и ответ на анкету об
интернациональной культуре от 20 мая 1925 года).
Разумеется, ведя борьбу против национализма во
всех его проявлениях, я не забывал подмести и возле сво-

его дома. Я осудил оккупацию Рура ( в июле 1923 года),
я вел кампанию во Франции за примирение Франции и
Германии и за исправление несправедливостей, допущенных победителями. Этого одинаково требовали великодушие, человечность и политическая мудрость; было
ясно, что если теперь же, в первые послевоенные годы,
когда вся сила на стороне французов, Франция не возьмет на себя инициативу примирения, то Германия дойдет
до отчаяния и до буйного помешательства, в которое она
в конце концов и впала с приходом Гитлера.
Я принял также участие в защите угнетенных интеллигентов, брошенных в тюрьмы или же высланных реакционными правительствами Италии, Испании и других
стран.
Н о я был далек от мысли предоставлять избранным
интеллигентам льготные условия за счет трудящихся
масс, как этого желал кое-кто из моих горделивых собратьев, наивно убежденных в превосходстве своей
касты. В споре с Луи Ружье я резко возражал против
этого плачевного самомнения, воздвигавшего баррикады
между интеллигентами и народом, баррикады, которые
я стремился разрушить. Я, напротив, хотел привести их
к сотрудничеству, хотел положить конец тому настороженному отъединению, в котором пребывали и интеллигенты и народ. И перед лицом надменного отъединения
Европы, пан-Европы, претендовавшей на роль меченосца
цивилизации, я выдвигал идею активного и постоянного
сотрудничества всех человеческих рас... (Каким несносным кажется мне теперь это прекраснодушие, абстрактное, не думавшее о практических возможностях!)
Выдержки из моей переписки с Луи Ружье поясняют,
какого образа мыслей я придерживался в те годы.
Философ Луи Ружье, свободный и смелый ум, теоретик культуры, носился в те годы с мыслью основать
«Обозрение французской и иностранной политики», нечто вроде вестника латинской культуры, высший тип
которой этот журнал начнет пропагандировать среди всех
других культур. Кроме того, этому журналу предстояло
сражаться как органу «избранных», ибо, по мысли
Ружье, проблема избранных «должна быть поставлена
раньше проблемы народа».

« В сущности говоря, — писал мне Ружье, — я не понимаю, почему социальная проблема должна быть в т о
же время и проблемой моральной, то есть способной полностью удовлетворить наши моральные запросы. О б щ е ство, как и сама жизнь, находится «по ту сторону добра
и зла». Я полагаю, что социальная проблема — это проблема культуры, то есть что может существовать социальная система, не обязательно отвечающая требованиям высшей морали, но в наибольшей степени благоприятствующая развитию избранной части общества, то есть развитию науки, искусства, гуманизма вообще, без которых
жизнь настолько тягостна, что становится в тягость жить».
Ружье заклинал меня во имя спасения избранных, во
имя спасения западной культуры присоединиться к его
священному воинству, подобно тому как «Боэций и Симмах сочли необходимым защищать священное достояние
цивилизации от грозившей ей опасности».
На эту исповедь, не лишенную своеобразного величия, но и проникнутую «безжалостной» самовлюбленностью сливок интеллигенции и наивным убеждением,
что вне ее жизнь такова, что жить на свете не стоит,
я ответил категорическим отказом (14 ноября 1924 года):
«...Нет, мне чужды основные тенденции Вашего начинания. Мне кажется, оно вызвано к жизни Вашей теорией
культуры, а я этой теории не разделяю. З а каждой Вашей мыслью я вижу римлянина, который чувствует, что
гибель Рима близка, и думает только о том, как бы ее
предотвратить. Несмотря на мое имя, я не римлянин.
У меня нет никаких оснований отождествлять свое дело с
делом латинской цивилизации, — кстати сказать, даже во
Франции она является цивилизацией лишь одной из наших рас... Франция — это гармония различных рас, в которой раса латинская есть лишь аккорд в полифонической цепи. Если рассматривать Францию только как
ветвь римской или даже средиземноморской цивилизации, то она будет меня интересовать лишь с точки зрения эстетической, как одна из великолепных расовых и
идеологических комбинаций. Более того, если бы нз
только Франция, но и Европа отказались от стремления
к полной гармонии между расами всего мира, то меня
перестала бы интересовать и Европа. Такая Европа из-

менила бы своему долгу. И тогда пусть другие части
света, более обширные и более жизнеспособные, заменят
ее и возьмут на себя ее миссию! Я решительно отказываюсь признавать превосходство греко-латинской культуры. И это Вам говорит греко-латинянин!... Я не признаю
никаких избранных народов. Я не признаю никаких избранных каст... Я не могу допустить, что «без развития
избранной части общества, то есть без развития науки,
искусства, гуманизма вообще ( ? ) жизнь настолько тягостна, что становится в тягость жить». Во-первых, потому что "эта «тягость» для большинства людей, слава
богу, все еще представляет собой радость. А во-вторых,
потому что я узнаю здесь голос «господина Жосса, ювелира», толкующего об избранной части общества. Таким
образом, именно в силу того, что, по моему мнению,
я сам принадлежу к этой избранной части, я отказываюсь приписывать ей исключительное превосходство.
Неверно, будто без всего того, что мы с Вами любим,
жизнь такова, что жить на свете не стоит. Н е стоит,
быть может, нам. Н о мы не имеем права говорить за все
человечество... Посчитаемся с его доводами: почему оно
хочет жить, — хочет жить даже без нас!.. Вы напоминаете мне о том времени, когда под угрозой вторжения
варваров «Боэций и Симмах сочли необходимым защищать священное достояние цивилизации...» А я Вам напомню, что в это же самое время Сальви ставил вопрос:
«Сиг теНог ти11о зИ ЪагЪатотит сопАШо диат пойта?»
(«Почему варвары живут гораздо лучше н а с ? » ) Я Вам
кап-омню, что многие потомки знатных римских семей
признали власть варваров. Я Вам напомню, что Кодекс
©еодосия посылал на костер римлян, которые оказывали
помощь варварам, и что ему все же не удалось приостановить бегство римлян в лагерь варваров.
Пусть избранная часть западного общества призадумается над этим достопамятным примером! Цивилизация (равно как и избранная часть общества) будет спасена лишь в том случае, если массы, ими презираемые,
окажутся заинтересованными в ее спасении. Лучший
способ послужить избранной части общества, это если
сама избранная часть послужит массам... Ее жребий зависит от их жребия...

Я вижу, что пропасть между ними с каждым днем
становится глубже. Всю жизнь я старался быть между
ними посредником. Этим я вызвал неприязнь к себе со
стороны избранных. И нйкогда и нигде еще избранная
часть не образовывала столь замкнутой и столь надменной
касты,как в послевоенной Франции.Катастрофа близка...»
Я считаю небезинтересным привести здесь этот тревожный сигнал, эту исповедь. Письмо к Ружье более,
чем какое-либо другое высказывание, отражает мои тогдашние настроения, и жил я этими настроениями вплоть
до того дня, когда, наконец, тщательно взвесив силы и
жизненные ценности обоих лагерей, я принял решение
и перешел к «варварам»: я понял, что они являются
истинными носителями будущего и что вся надежда ка
обновление, на спасение человечества связана с ними.

Н о в тот период, о котором идет речь ( 1 9 2 2 — 1 9 2 7 ) ,
у меня еще не прошло состояние неуверенности, я продолжал пытливо изучать обстановку. Я предчувствовал
« б у р ю над Европой». Я лихорадочно втягивал в себя
воздух и чуял ее приближение. И я старался — не
столько для себя лично (в шестьдесят лет человек уже
на отлете), сколько для тех, кого я люблю, для нашего
Запада, найти убежище от бури, найти оплот.
Тогда-то и возник передо мной на равнинах Индии
духовный град, построенный хрупким, но несокрушимым
Махатмой Ганди. И я постарался построить его и в Е в ропе. В призыве Ганди был сл<ышен отзвук моего «Клерамбо». Ганди дополнял «Клерамбо» опытом реально
прожитой жизни ( о т книжных добродетелей мы устали!),
жизни чистой и героической, увлекавшей за собой целый народ своим жертвенным началом.
В эти годы я испытывал на себе огромное влияние
Ганди. В феврале 1923 года я написал о нем небольшую
книжку, в мае того же года я познакомился с К. Ф . Эндрыосом, а в сентябре — с В. В. Пирсоном, двумя соратниками Ганди, ведшими поистине эпическую борьбу
в Ю ж н о й Африке. Эти два человека, один из которых,
Пирсон, трагически погиб спустя несколько дней после
того, как мы с ним расстались, напоминали мне первых

учеников Х р и с т а : им было свойственно т о же мужественное и безмятежное спокойствие. В один из этих
дней меня посетила та, которой суждено было стать впоследствии для Ганди и Марфой и Марией, — Мадлен
Слэйд, дочь английского адмирала, и я, не будучи знаком с учителем, которого она искала, направил ее прямо
к нему. Дружба с Тагором и с Боузом, встречи с Калидасом Нагом и Лахпатом Раджем, оживленная переписка с Индией, чтение бенгальских журналов — все это
дало мне возможность глубже понять индийскую мысль,
и, пожалуй, важнейшее мое открытие в этой области состояло в том, что я находил в ней родственные черты:
она осветила мне такие стороны французской души, которые до тех пор я считал воплощением моей старой нивернеоской Франции. ( О б этом открытии я писал позднее в предисловии к «Жизни Рамакришны».) Наконец,
сам Ганди, который тогда только что вышел из тюрьмы
и оправлялся о т опасной раны, написал мне 22 марта
1924 года свое первое п и с ь м о , — о н о - т о и послужило началом нашей дружбы. В последующие годы,я сделался
проводником его идей на Западе; в предисловии к французскому изданию сборника моих статей «Молодая Индия» (июль 1924 года) я попытался объединить их с социальным действием Европы.

Вместе с тем я ни на миг не покидал и ни в чем не
отодвигал на второй план дело Русской революции и то
титаническое строительство нового мира, которое она
осуществляла в борьбе. Я ставил перед собой парадоксальную задачу: объединить огонь и воду, примирить
мысль Индии и мысль Москвы. В том же предисловии
к «Молодой Индии» я осмеливался «утверждать, что
между непротивлением Махатмы Ганди и насилием революционеров, его открытых противников, меньше расстояния, чем между этим героическим неприятием и раболепной бездеятельностью всеприемлющих, представляющих собой бетон для всех тираний и цемент для всех
реакций». Я всегда возражал тем, кто смешивал мысль
Ганди с угодливым пацифизмом, который клонит голову и, жалобно блея, соглашается на все. Я всегда под-

черкивал ее «боевой характер», я указывал, что Ганди
постоянно употребляет слово «меч» и, не боясь скрещения клинков, противопоставляет его «стальному мечу»:
мечом именует он героическое оружие самоотречения, индивидуального и коллективного, ради дела истины, ради
ее несомненной победы. И как в конце книги о ЖанКристофе, книги об одном из предтеч, я за два года до
войны заклинал Францию и Германию объединиться,
и б о они — «два крыла Запада: если сломается одно, то
полет другого будет невозможен», так и после войны мне
хотелось видеть в воинствующем коммунизме С С С Р и
в идее неприятия, возникшей в Индии, организуемой и
руководимой Ганди, два великих крыла революции; я
выразил мое заветное желание, чтобы они согласовали
свои действия и установили единый ритм. Я потерпел
неудачу, но меня это не удивляет: такого рода замысел
неминуемо должен был разбиться о непримиримость
обоих верований; каждое из них считает себя единственным обладателем истины, истина другого верования
представляется враждебной. Н о я и в вопросах веры
остаюсь типичным скептиком западного толка, я упиваюсь сочностью нашего народного выражения: « К т о
сомневается, тот не пропадет», — выражения терпкого и
бодрящего, как всякий молодой плод здорового дерева;
я рассматриваю самые мощные социальные и религиозные доктрины не как догмы, а как жизнеспособные гипотезы, указывающие
путь человечеству 1 , — вот пэ1 Один из крупнейших современных ученых, астроном А р т у р
Эддингтон в своей книге «Вселенная в развитии» пишет: « С о гласно взглядам физиков-релятивистов, всякая концепция есть
лишь промежуточное звено между другими концепциями».
Н е кто иной, как Маркс, рассматривал коммунизм ие как
конец эволюции человечества, а лишь как необходимую переходную форму современного общества.
«Коммунизм,—
писал он (около 1845 г.), — есть положительное утверждение (Ровкюп), как отрицание отрицания, являясь поэтому действительным, необходимым для ближайшего исторического
развития моментом человеческого освобождения и возрождения.
Коммунизм есть необходимая форма и энергический принцип ближайшего будущего. Н о коммунизм не есть, как таковой, цель человеческого развития, — форма человеческого общества.» (Подготовительные работы для «Святого семейства»). — Р. Р. ( К . М а р к с и
Ф . Э н г е л ь с . Сочинения, том III, стр. 6 3 2 . — П р и м . ред.)

чему доктрина С С С Р и доктрина гандистской Индии,
представлялись мне (а* Ганди это и сам признает относительно своей доктрины) двумя опытами, двумя самыми грандиозными опытами, двумя самыми спасительными опытами, единственно спасительными, могущими
предотвратить катастрофу, нависшую сейчас над человечеством. И мне казалось, что двум таким опытам это будет как раз под силу. Не лучше ли вместо взаимоистребления объединиться против общего врага? Если даже
у меня ничего не выйдет, я не буду жалеть, что предпринял попытку.
Работая над книгой о Ганди, я в то же время скорбно
и почтительно склонялся перед смертным ложем Ленина
(21 января 1924 года). Я дважды откликнулся на его
кончину: в телеграмме и в письме в «Известия». После
того, как я несколько раз заступался за социалистов-революционеров против большевиков (в частности, в результате обращения ко мне Екатерины Брешковской,
«бабушки русской революции»), после моих частых напоминаний братьям-врагам о плачевных последствиях их
антагонизма, я в 1925 году участвовал в протестах
М О П Р а против белого террора в Польше, Румынии, Болгарин. « С о всеми угнетенными против всех угнетател е й ! » — с таким призывом обратился я в сентябре
1925 года к секретарю М О П Р а .
Самое главное заключалось для меня в том, чтобы с о хранить свою революционную независимость как в области мысли, так и в области социального действия. Эту
задачу я попытался определить 20 октября 1925 года в
подробном ответном письме на приветствие Московской
государственной академии художественных наук:
«Дух истинно революционный, как я его понимаю, никогда не допустит, чтобы формы жизни отвердевали и чтобы под этими формами останавливалось ее течение. Дух
истинно революционный не терпит никакой социальной
лжи... Он — в непрестанной борьбе с о всеми предрассудками, непрестанно воздвигаемыми человеческим обществом на развалинах тех предрассудков, которые оно
разрушает... Он ополчается как на новые предрассудки
пролетарской революции, так и на старые предрассудки
буржуазной демократии. Для него нет ничего неприкос3

Ромен Роллан, т. 13

49

иовенного. С его точки зрения всякая социально-политическая форма в свой срок сменяется другой... Назначение
искусства, рожденного им, — от всех защищать свободу.
Правда, только правда... На этой-то дороге правды мы
и оказываемся чаще всего попутчиками пролетарских революционеров. Н о попутчиками свободными. Не мобилизованными... И работа наша служит на пользу всем
людям, а не господству одного класса. М ы не потерпим,
чтобы какой-то один класс людей угнетал других или иге
был угнетен сам...»
Слова эти, отвлеченно
рассуждая — справедливые
( э т о так удобно — быть отвлеченно справедливым!), не
отвечали реальной действительности. Во-первых, пролетарская революция не служит господству одного класса,
она служит всем людям. Классовая борьба, которую она
Еедет на нынешнем этапе, навязана ей жизненной необходимостью. Н е следует забывать, что ее цель есть уничтожение классов и построение общества, основанного на
началах равенства и справедливости. Ошибка самых ярых
ее врагов (и, пожалуй, в еще большей степени — западных революционеров, наблюдавших ее издалека) заключалась в том, что они видели в ней только насилие, к которому она временно прибегала в борьбе, и уверяли,
будто диктатура пролетариата — это цель, тогда как это
всего лишь неизбежный и суровый этап.
Во-вторых, в период революции очень легко говорить
о независимости. Н о кто обеспечит на деле эту независимость? Революция может это сделать только после
победы. Она — в бою, и она должна победить; достичь
победы она может только благодаря строгой дисциплине.
Представьте себе, что солдаты какой-нибудь армии пожелали бы стать вольными стрелками. Если вы хотите
стать вольным стрелком, то — на свой страх и риск;
легко может случиться, что без особой выгоды для
чьего бы т о ни было дела, даже для дела независимости
духа, в вас полетят пули с обеих сторон.
А х , если бы они по крайней мере были готовы подставить грудь под эти пули — хотя бы ради дела независимости!.. Н о в том-то и состояла моя основная ошибка
и мое самое горькое разочарование в эти годы, что я
переоценил этих «свободомыслящих», этих «иидивидуа-

листов»^ ибо большинство таковых (и, пожалуй, как раз
самых знаменитых) не выдержало марки перед лицом
опасности и спряталось за существующий социальный
строй, а тот, получив от них обещание, что они будут
паиньками, взял их под свою защиту... Рука руку моет...
Дух пользовался полнейшей свободой... у себя в норке.
Его покровитель также пользовался полнейшей свободой — свободой грабить и порабощать остальную часть
человечества. Остальная же часть человечества — народ,
народы — так мало значит для представителей свободного духа! К тому же дух не отличается у них особой
чистотой. Они умеют приспосабливаться к жизни. И з н и х '
выходят великолепные прислужники.
Я излил свою горечь в предпоследних томах «Очарованной души». Испытания юного Марка, «мечущегося в
пустыне индивидуализма», — это мои собственные испытания. Н о у меня было преимущество перед Марком:
шестидесятилетний жизненный опыт, от которого грубеет кожа... Саийе1 раИепИа <1ип$... 1
В т о время Марк и Аннета только еще искали дорогу.
М о я книга «Мать и сын» написана между октябрем
1925 и маем 1926 года. Центральная ось романа « М а т ь
и сын»—сопротивление войне.
Сопротивление войне является и в настоящее йремя
важнейшим условием всякого" плодотворного общественного развития: именно этот лозунг в течение десяти лет
все больше и больше сближал С С С Р с лучшими людьми
Запада и, найдя себе опору в амстердамском движении,
привел к вступлению С С С Р в Лигу наций в сентябре
1934 года. Итак, э т о не был тупик, вовсе нет! Это был
привал после боя и перед боем. Аннета и Марк на последних страницах книги прекрасно отдают себе отчет,
что этот привал — лишь кратковременная передышка...
Кике пиг...2 Впереди — неизбежные жертвы. Марк и
Аннета знают, что им придется расплачиваться за эту
передышку. И в ноябре 1918 года Ма1ег Оо1ого$а3 заранее начинает носить траур по своем сыне.
1
2
3

Долготерпение торжествует
Отдохни немного (нем.).
Скорбящая мать (лат.).
51

(лат.).

3»

Н о ни тот, ни другая еще не видят отчетливо, когда
и откуда появится топор палача, где этот самый враг,
близкий и несомненный враг, которому они с оружием
в руках должны дать решительный бой! ( И б о на том
этапе, на каком находились тогда не только мать и сын,
но и большинство честных людей на Западе, врагом являлось для них все капиталистическое общество; но это
было как бы облако, расплывающееся и неуловимое: оно
везде; вы готовы, не дрогнув, выдержать натиск, но вы
не знаете точно, где он начнется и где предстоит схватиться с врагом.)
В 1925—1926 годах итальянский фашизм взял на
себя труд показать нам лицо врага. В силу тесной связи
между французским и итальянским народами каждый
удар, нанесенный одному, отзывается на другом. Что касается лично меня, то Италия занимала очень большое
место в моей юности, в жизни моего сердца и мысли, в
моих дружеских привязанностях, и моя судьба переплелась с ее судьбой. Я переживал как личное горе убийство Маттеотти (10 июня 1924 года), меня приводили в
негодование вести о подлых покушениях на Амендолу,
в результате чего он и погиб (6 апреля 1926 года), того
самого Амендолу, который несколько месяцев назад запечатлел свое имя и дружеские чувства в ЫЬсг атгсотитп
изданной к моему шестидесятилетию. Я выразил мою
скорбь и выжег позорное клеймо на лбу преступника в
письме к сыну Амендолы ( 2 2 мая 1926 года), но его, по
всей вероятности, не пропустила фашистская цензура.
В то время я поддерживал постоянную связь с изгнанниками и с подвергавшейся гонению итальянской молодежью. К преступлениям итальянского фашизма по отношению к итальянцам прибавилось его преступление по
отношению ко всей Европе, ибо Муссолини бряцал оружием, — он не считал нужным надевать маску, как 'теперь Гитлер. Фашизм и война — это были родные брат
и сестра. И это было к лучшему для нас. СопдоШеге 2 заставлял нас отрешиться от последних' сомнений, сковывавших тех интеллигентов, которые занимали позицию
1
2

Книге друзей (лат.).
Разбойник (итч.л.).

«над схваткой». Кто боролся против войны, тот должен
был вступить в борьбу с ее поджигателями.
Т а к я и поступил, едва только Муссолини начал разжигать пламя войны в Триполи. 19 апреля 1926 года
я послал приветственное письмо французской Лиге прав
человека, а 23 апреля — письмо Анри Торресу, выступавшему на процессе в связи с фашистской провокацией
на улице Дамремон. В них я клеймил итальянский фашизм и предавал проклятию его главаря, на которого
я и возлагал всю ответственность за будущую войну:
«Пусть кровь Европы падет на его голову, и он захлебнется в ней!..»
В это время (июнь — июль 1926 года) меня посетил
в Вильнёве возвращавшийся из путешествия по Италии
Рабиндранат Тагор. Муссолини сумел воспользоваться
его простодушием, доверчивостью, неосведомленностью
в вопросах европейской политики, незнанием итальянского языка. Тагора покорили почести, которые воздавал ему этот жирный кот, заигрывавший с ним и в ответ
на слова индийского мудреца: « Я не терплю насилия. Я его ненавижу», цинично промяукавший: « Я тоже». Я постарался, хотя и не без труда, открыть Тагору
глаза. Я показал ему подлинное лицо фашизма. Я связал
его с жертвами фашистского террора. Тагор был потрясен; он открыто отрекся от фашизма, который уже успел
воспользоваться его сочувственными высказываниями. Он
сделал это в форме писем к своим итальянским друзьям
и к К . СР. Эндрьюсу. Выдержки из них я напечатал
15 августа 1926 года в журнале « Э р о п » . «Юманите», а
за нею и другие газеты перепечатали их. Я продолжал
ковать железо пока горячо. Я написал Тагору письмо
о фашизме (26 ноября) после диких сцен в Болонье, где
дуче, придравшись к тому, что на него там якобы готовилось покушение, спустил свою свору на ни в чем не повинного пятнадцатилетнего мальчугана; вслед за тем все
итальянские города были залиты кровью. Я сообщил Тагору, что во Франции арестован грязный шпион и провокатор, который имел наглость носить фамилию Гарибальди.
Я писал Тагору (ибо я склонен был думать, что он, вероятно, не очень доволен тем, что я втягиваю'его в борьбу):« Я часто упрекал себя, что нарушаю Ваш покой,

подрывая Вашу веру в тех, кто оказывал Вам в Италии
гостеприимство. Н о слава Вашего имени мне дороже Вашего покоя. Я не хочу, чтобы на страницах истории Ваше
имя оказалось рядом с именами этих извергов. Простите
меня, если мое вмешательство доставило Вам несколько
неприятных часов! Будущее покажет Вам, что я действовал как бдительный и верный страж».
Я выразил свой протест против ханжеской фашистской пропаганды, уже начинавшей просачиваться в индийскую печать, непосредственно на ее страницах (письмо
в «Индиен дейли мейл» от 15 января 1927 года). Впоследствии я не раз выражал его в посланиях к моим
азиатским друзьям и совсем недавно (в ноябре 1933 год а ) — в письме, которое я передал племяннику поэта,
Сумиендранату Тагору.
Вскоре мы с Барбюсом решили учредить расширенный Международный антифашистский комитет (ноябрь
1926 года). Вместе с ним мы выпустили антифашистское
воззвание « К свободомыслящим» («Бюллетень Комитета
защиты жертв фашизма и белого террора», февральский
номер 1927 года, посвященный «помощи истерзанному
народу»). А 23 февраля 1927 года в Париже, в зале
Бюлье, состоялся первый грандиозный антифашистский
митинг, почетными председателями которого были избраны Альберт Эйнштейн, Анри Барбюс и Ромен Роллан, а действительным председателем Поль Ланжевен,
вице-президент Лиги прав человека.
Я должен прибавить, что, отдаваясь без остатка
борьбе против фашизма, я в то же время упорствовал
в своем педантичном требовании независимости по отношению к партиям действия. «Именно потому, — писал я
Барбюсу 10 февраля 1927 года, — что я принадлежу
к армии пролетарского прогресса, я требую от ее руководителей образцовой моральной дисциплины и благоговейного отношения к свободе. Положение обязывает...»
Признание сделано: « Я принадлежу к армии пролетарского прогресса...» Н о я не собираюсь молчать и
закрывать на все глаза. Я сохраняю за собой право указывать на ее ошибки и осуждать ее насилие. В моих письмах той поры чувствуется даже особенн® сильное раздражение, вызванное тем, что коммунистическая пропаганда

в известной мере злоупотребляла тогда нашими именами — именами «независимых». Я буду говорить об
этом здесь тем свободнее, что ошибки эти были впоследствии признаны и осуждены наиболее мудрыми коммунистическими руководителями. Мне приходилось быть
настороже, потому что мое имя без всякого предупреждения ставили под разными письменными заявлениями,
протестами, воззваниями, иной раз чуждыми мне по
духу. Однажды без мсего ведома была даже подписана
моим именем статья, оскорбительная для Швейцарии
(март 1927 года), которая могла лишить меня за это своего гостеприимства. Эти горячие головы думали только
о непосредственных действиях, но не о завтрашнем дне;
они бросали нас в бой, не спросив на то нашего согласия; вероятно, они полагали, что, втягивая колеблющихся
независимых, они тем самым вынуждают их к решительным действиям. Они не хотели понять, что своими не-,
уклюжими приемами они нас окончательно от себя отталкивают, ибо величайшее оскорбление для человека
независимого — когда его присоединяют
к чему-либо
помимо его желания. Он этого не перенесет, он предпочтет порвать с той партией, вместе с которой он готов был
идти, но — по доброй воле. Так оно и случилось с некоторыми из лучших интеллигентов, — они были возмущены подобными приемами. Все партии действовали
одинаково, но от партии уважаемой и любимой, той, на
знамени которой написана справедливость и которая борется за лучший мир, нельзя терпеть того, что возмущает во враге. Вот против чего я метал громы и молнии
в годы 1925—1927, продолжая тем не менее вести борьбу
против общего врага: против империализма, промышленного капитализма и замаскированного фашизма, который
исподтишка пытался тогда навязать Франции гнусный
военный закон, закабаляющий целый народ с колыбеЛй
до гроба (весна 1927 года).
Это недоразумение могло бы продолжаться и дальше,
без всяких в сущности оснований, если бы не стремление
к взаимопониманию, которым прониклась тогда политика
С С С Р , и если бы не личное участие в этом деле Анатолия Луначарского, одного из ее проводников, наиболее
авторитетных на Западе.

Случай высказаться предоставила мне анкета «Либертэра» по поводу «репрессий в России» ( 2 0 мая 1927 года).
Этот листок французских анархистов-коммунистов с безрассудною яростью пытался — как это, увы, слишком
часто бывает у анархистов!—натравить общественное
мнение на советский коммунизм за насилие по отношению к анархистскому меньшинству, не думая о том, что
падение коммунизма повлекло бы за собой падение всех
прочих революционных партий, а вместе с этим и последних остатков свободы. Время было исключительно опасное. Как раз тогда Англия порвала дипломатические
отношения с С С С Р и в грубой форме предложила советским представителям покинуть Англию. Интриги Детердинга достигли своей цели. Против Москвы готовилась
империалистская коалиция.
Я ответил (28 мая 1927 года), что какие бы нарекания ни вызывали советские, правители, «я должен напомнить всем свободомыслящим людям Европы, что Россия в опасности и что если, паче чаяния, ее удастся
раздавить, то не только мировой пролетариат попадет в
кабалу, но будет уничтожена всякая социальная и личная
свобода... Мир будет отброшен на несколько исторических этапов назад. И в один прекрасный день народы
Европы будут втянуты империалистской плутократией
в войну... Долой братоубийственные распри!.. Русская
революция представляет собой наиболее значительное,
наиболее мощное, наиболее плодотворное усилие современной Европы... На помощь Русской революции! Война
у нашего порога, война империалистическая! Будем на
страже европейских свобод!..»
Эти слова не прошли незамеченными1 в Москве. Н о вое испытание, выпавшее на долю Советской революции,
явилось для нее пробным камнем, на котором она могла
проверить преданность истинных ее друзей. 2 сентября
1927 года мне написал Луначарский. М ы познакомились
с ним еще во время войны, в Швейцарии, где он, как и
я, нашел убежище. М ы относились друг к другу с уважением. Этот народный комиссар просвещения, так и
остался либералом, гуманистом в коммунизме, которому
он, впрочем, всегда служил верой и правдой. Никто не
станет отрицать, сколь многим обязаны ему находив-

шиеся под его покровительством искусство и люди искусства в самые тяжелые годы гражданской войны. Как бы
то ни было, он считал необходимым бороться с тем
влиянием, какое имели в России мои книги, и не раз выступал против них; в частности, за год до этого он резко
критиковал в московской печати мою «Игру любви и
смерти». Н о на этот раз он воспользовался моим ответом «Либертэру» как предлогом для того, чтобы от имени
партии протянуть мне руку и предложить сотрудничать
в только что основанном им партийном журнале «Революция и культура». Он давал обещание печатать все,
что я пошлю, «даже в том случае, если Ваши основные
принципы не совпадут с нашими идеями... Ваш ответ
«Либертэру» нам сразу показал, насколько Ваша объективная мудрость выше колебаний многих интеллигентов,
которые иногда именуют себя нашими друзьями. Это не
значит, что я согласен со всем, что Вы пишете в своем
письме, но общий его политический тон верен и морально
высок».
С такими же точно комплиментами я мог бы в с в о ю
очередь обратиться к Луначарскому. Т о н его письма свидетельствовал о той высокой духовной терпимости, которая и есть высшее понимание сущности вещей и которой
я столько лет ждал и надеялся дождаться от Советской
революции. Я, не колеблясь, пожал протянутую мне руку
и заявил, что у С С С Р и у меня общее дело:
«Сейчас, когда во всем мире идет беззастенчивая мобилизация общественного мнения против революционной
России, ежедневно подстрекаемого прессой, находящейся
на службе у интернационала чистогана, я считаю своим
долгом, долгом свободомыслящего француза, еще раз решительно порвать с лицемерной реакцией, которая пытается поработить народы Европы и тщится задуть страшный
для нее факел революции» (23 сентября 1927 года).
Я не забыл некоторых своих критических высказываний об «узости доктрины» и о «духе диктаторства» —
о том, что меня часто отталкивало от Советской революции. Я снова их повторил. Н о я снова выразил также и
веру в «историческую необходимость» и мое сгейо, заключавшееся в том, что «Советская революция — это мощный авангард человеческого общества».

Наша переписка и моя декларация были помещены
вместе с моим ответом «Либертэру», послужившим для
всего этого толчком, в октябрьском номере «Эроп» за
1927 год. После этого лед был сломан. В начале октября
мне прислали из Москвы приглашение на празднование
десятой годовщины Советской Социалистической республики— 7 ноября. В ответ я послал 14 октября обращение к «русским братьям и сестрам». В нем я напоминал
о моей преданности Русской революции « с первых же
дней ее тяжелых боев... Теперь особенно, в час, когда
всякого рода империалисты, фашисты, мракобесы, поддерживаемые и разжигаемые интернационалом чистогана, из кожи вон лезут, чтобы натравить на С С С Р
прессу и общественное мнение, и уже оказали давление
на те правительства, члены которых представляют собой
не что иное, как марионеток в руках денежных тузов,
в это опасное время я считаю своим долгом от имени
моих друзей — писателей и мыслителей Запада, равно
как и от себя лично, снова открыто заверить вас в наших
братских чувствах». А 4 ноября я писал парижскому
корреспонденту русской газеты («Вечерней М о с к в ы » ) ,
что, «на мой взгляд, с памятных времен Французской рев о л ю ц и и — 7 ноября 1917 года это самая великая дата в
социальной истории мира» и что «этот новый шаг, сделанный человечеством, представляет собой еще более решительное движение вперед, чем то, которое отделило
старый режим от Французской революции». Высказанное мною в этом письме желание осуществилось благодаря твердой и мудрой сталинской политике:
«Пусть Советская революция, более дальновидная,
чем революция Французская, воздержится от вмешательства в международные дела, но пусть она продолжает
воздвигать свое прочное здание — здание Республики
Труда. В тот день, когда строительство нового здания
закончится, источенные червями здания в Европе и во
всем остальном мире рухнут сами собой, без всякого постороннего вмешательства. И б о день всегда торжествует
над ночью».
С этого дня я уже так и оставался попутчиком
Советской республики и боролся, шагая плечо к плечу
с нею.

В годы 1928—1935 моя позиция не изменилась. Она
лишь стала еще более последовательной и твердой, о чем
свидетельствуют мои заявления, вызвавшие некоторый
шум. Все же шум этот был, видимо, недостаточно силен,
потому что мои враги, заинтересованные в том, чтобы его
не слышать, притворялись, будто попрежнему видят во
мне автора « Н а д схваткой» (кстати сказать, они прочли
только заглавие этой к н и г и ) , — они не хотели видеть, что
вот уже пятнадцать лет я бросаюсь в схватку и оказываюсь в первых рядах, как только речь заходит не о подлой войне между народами-братьями, но о священной
войне во имя этих народов против проклятого, зловредного общества, общества эксплуататоров и поработителей.
Комментарии к моим статьям за последние семь лет
были бы излишни. Я перечислю только важнейшие из
них и попрошу читателя обратиться непосредственно к
ним, — они говорят сами за себя.
Их можно разделить на четыре категории, и это будут четыре формы одной и той же деятельности:
1. Защита С С С Р .
2. Защита мира во всем мире.
И с другой стороны:
3. Борьба против капиталистического и военного империализма как в Европе, так и в колониальных странах.
4. Борьба против фашизма, особенно усилившаяся за
последние годы.
О с о б о следует отметить:
20 января 1928 г о д а — « О т в е т н о е письмо русским
писателям-эмигрантам Константину Бальмонту и Ивану
Бунину», которые осуждали меня за то, что я в октябре
1927 года послал приветствие «Русским
братьям»
(письмо
напечатано в февральском номере журнала
«Эроп» за 1928 г о д ) .
Ряд статей, разоблачающих тот фальшивый и лицемерный мир, которым прикрывался заговор интернационала реакции:
30 октября 1928 года — письмо в лионскую газету
«Эффор» « О пакте Келлога и комедии мира».
Октябрь 1929 г о д а — « Р а з б о й под флагом мира»,
статья, разоблачающая
планы Гугенберга, Арнольда
Рехберга и др., пытавшихся сколотить блок франко-бель-

гийско-польско-немецкой реакции, направленной в первую очередь против С С С Р (статья напечатана в октябрьском номере «Эроп» за 1929 год).
28 января 1930 года — «Призыв к членам Ронского
профессионального союза учителей», предостерегающий
общественное мнение от «пан-Европы», этой затеи графа
Куденгов-Калерги (напечатан в лионской газете « Э ф фор»).
9 апреля 1930 года — призыв « В защиту С С С Р » , клеймящий «открытое вмешательство иностранных нефтяных
королей во французскую политику, а также постыдные
сделки всякого рода святош, принадлежащих ко всевозможным вероисповеданиям: католическому, протестантскому, иудейскому, с самыми гнусными капиталистическими дельцами и кровавыми фашистами...» (призыв напечатан в журнале « М о н д » в номере от 19 апреля 1930 года).
1 января 1931 года—большая, статья-ответ Гасгону
Риу: «Европа, расширься или умри!» (напечатана в февральском номере «Нувель ревю мондиаль» за 1931 г о д ) ,
в которой я пытаюсь выбить интеллигентов с той ошибочной позиции, которую они занимают; я предлагаю
им занять место в бою, в том двустороннем бою, который может начаться, во-первых, между С С С Р и фашистско-капиталистической коалицией Запада, а во-вторых,
между Европой и борющимися за свободу народами
А з и и и Африки. И за себя я отвечаю так:
«Карты на стол! Я открываю свои карты: если С о 1 ветский С о ю з под угрозой, — кто бы ни были его враги,
я становлюсь на его сторону... Я не пойду воевать» за
европейских эксплуататоров, прикрывающихся знаменем
цивилизации, я не пойду воевать против А з и и Сун Я т сена и Ганди. «Европа, если ты завяжешь этот ужасающий бой, я выступлю против тебя, против твоего деспотизма и твоей алчности, за моих индусских и индо-китайеких братьев, за все угнетенные нации...»
29 января 1931 г о д а — п и с ь м о в В О К С , в котором я,
объясняя, почему я «сжег за собой корабли», предсказывал, что многие из моих французских собратьев вслед
за мной придут к С С С Р : «Смотрите на меня как на предвестника нового Запада, который идет к вам!»

10 мая и октябрь 1931 года — два приветствия Горькому, из которых второе является предисловием к французскому изданию сборника статей Горького «Они и мы».
6 апреля 1931 г о д а — « П р о щ а н и е с прошлым» (напечатано в июньском номере « Э р о п » ) , подводящее итоги
и обобщающее всю эволюцию моей мысли: я вспоминаю
здесь все этапы борьбы, начиная с первых дней войны
1914 года. Словом, я оглядываюсь на весь пройденный
путь, начиная с « Н а д схваткой».
Одновременно — свободные дискуссии с советскими
писателями, свободно печатавшиеся в советских газетах
(письмо Гладкову и Сельвинскому в феврале 1931 года
об индивидуализме и гуманизме и последовавшая за этим
дружеская полемика). Анализ и истолкование взглядов
Горького, этого строгого наставника интеллигенции, на
истинный и ложный индивидуализм, на волю масс, как
она проявляется в великие эпохи их творческой активности, и на их героический порыв, передающийся отдельной
личности, — рассеяли последние тени,
еще
тяготевшие над моей идеологией, и помогли мне обрести,
наконец, ту гармонию между личным и общественным,
которую я искал годами.
Я решил поделиться приобретенными познаниями с
моими товарищами — представителями
интеллигенции
Запада: пацифистами, непротивленцами, «гуманистами»,
убежденными, но плохо осведомленными «идеалистами»,
которых отпугивал «материалистский» догматизм марксистско-ленинской революции. Отсюда ряд писем:
1. Валентину Булгакову — о самопожертвовании и
проявлении героизма при насилии и при непротивлении
(11 апреля 1929 года).
2. Сержу Радину — о коммунистическом «материализме» ( 1 9 марта 1931 года).
3. Эдмону Прива — о революции* и непротивлении
( 5 мая 1931 года).
4. Ряд посланий в Международную лигу женщинсторонниц мира и свободы и в Лигу борцов за мир -—
с призывом объединиться с революцией.
Подобно тому, как шесть лет назад я лучше всего
выразил с в о ю интеллигентскую идеологию в письме
1924 года к профессору Ружье, в период после 1930 года

она нашла себе наиболее точное выражение в подробном
«Письме-ответе на международную
анкету
Эугена
Рельгиса» (20 октября 1930 года).
Эуген Рельгис — это румынский интеллигент, убежденный пацифист и убежденный интернационалист, которого я глубоко уважаю. Н о та концепция интернационализма, которой он придерживается до сих пор, мне
представляется устарелой и опасной: он отстаивает идею
европейского Интернационала, изолированного или обособленного от остального мира. Я решительно восстал
против этого заблуждения. Я видел ясно, что «в наше
время европеизм, в какие бы тоги он ни рядился (панЕвропы, Европейской федерации и т. д . ) , есть не что
иное, как новый национализм, только в переодетом виде,
национализм еще более опасный, потому что он сплачивает еще более крупные силы и еще более хищнические
стремления и натравливает их на остальной мир... Я против всякой федерации, которая не расширяется до пределов всего человечества или, вернее, не открыта для него...
Только всемирный Интернационал имеет право называться Интернационалом».
К о всему прочему, у Эугена Рельгиса сохранилась
давнишняя неприязнь интеллигента к политическому и
социальному действию. Эта его отчужденность, свободная от каких бы то ни было соображений выгоды и от
личной гордости, весьма искусственно поддерживалась
в нем избранною частью буржуазного общества, — той,
что считает наиболее для себя удобным такой общественный порядок, при котором удовлетворяется ее самолюбие,
стремление к привилегированному положению, ставящему ее над трудящимися. массами. Ей приятно от них
отличаться. Она не желает сливаться с трудовым коллективом, она презирает политику и предпочитает вести
парадные бои и устраивать умственные игры в стороне
от общественной борьбы. В конце концов, тщие а<1 аЬзиг<1ит она создает особую церковь духа, эгоистически отстраняющую от себя всякие обязанности по отношению
к обществу, роль первосвященника в которой Не без
верх нелепости (лат.).

блеска играет Жюльеи Бенда. Во многих статьях и на
многих страницах «Очарованной души» я выразил —и никогда не устану в ы р а ж а т ь — т о отвращение, какое
внушает мне обожествление духа т аЬ$1гас1о1: оно с корнем вырывает дух из той почвы, что его питала, оберегает его от опасности и освобождает от ответственности,
связанной с участием в реальной жизни, ценою полной
утраты тех животворных соков, без которых дух превращается в жалкую личинку. Сознательно это обожествление или бессознательно, оно входит в сотЫпагют 2 нынешних политических заправил. Они его поощряют, ибо
«забавы эстетов и софистов, поклонников «неприкладной» мудрости, отвлекают внимание интеллигентной публики от той арены, где в великой борьбе решаются
судьбы народов». Я более чем когда-либо являюсь поборником «независимости духа, которая возвышается над
полем сражения», но я не считаю, что видение избавляет
от необходимости действовать. Кто хорошо видит, тот
лучше Действует. «Действовать — это наш долг. Интернационал интеллигентов», «слуги духа», пользуясь выражением Рельгиса, не имеют права надменно отворачиваться от социально-политического движения. «Они составляют отряд в Конфедерации человеческого труда,
они — особый вид ее оружия (своего рода «инженерные
войска»), или, как впоследствии кратко определил их
Сталин, «инженеры человеческих душ» в армии всех трудящихся. У них нет ни малейших оснований считать свой
особый вид оружия выше тех его видов, какими владеют
их_ товарищи-пролетарии, без которых они — ничто.
Цель и интеллигентов и пролетариев должна быть единой: создать «новое человеческое общество, более- справедливое, более свободное и лучше устроенное». И на вопрос Рельгиса, каков мой завет молодежи, я отвечаю:
«Пусть у нее никогда не расходится мысль с действием!»
В настоящее время у «духа» нет более почетной задачи, чем быть славным воином Армии действия, перестраивающей мир.
1
2

отвлеченное (лат.).
махинации (итал ).

Я вступил в эту армию ие сегодня. М о я книга « Н а родный театр», вышедшая в 1900 году, заканчивалась
словами Фауста: « В начале было дело». И во всех моих
произведениях я имею в виду дело или же требую его.
Жан-Кристоф — это Христофор, с младенцем миром на
плечах переходящий реку. Аннета, «очарованная душа»,
есть « р е к а » 1 , — т а к о в о ее имя, это — «живая вода,
это — жизнь в движении, это — всегда вперед!.. Даже
в смерти мы будем впереди!» Даже в том искусстве, которое, если можно так выразиться, составляет мою сущн о с т ь , — в музыке,— я предпочитаю-таких мастеров, как
•Бетховен и Гендель, чья музыка особенно насыщена действием. И з воображаемого путешествия по Индии я вывез не неподвижную мечту о бесконечности, где теряется
индийская мысль, но образы тех, кто сумел превратить
для себя мечту в источник энергии, а энергию направить
в сосуд, в котором плавится действие: образы Ганди, пастыря народов, и Вивекананды-героя.
Н о инстинкт действия долгое время горел во мне бесцельно, точно огонь на пустынной горе. Его можно обозначить через: июе и1 июаз! (Живи, чтобы жить!) —
слова, которые Жан-Кристоф моими глазами прочел .на
фронтоне одного дома в Ангадине. Жить, чтобы жить...
Это не так уж мало для человека, находящегося в состоянии неврастенического пессимизма, отравившего мне годы
юности... Н о этого все же недостаточно! Эта фанфара
напоминает хористов в театре, которые п о ю т «Идем!», а
сами не двигаются. Да и куда было идти? Даже Кристоф, «человек в движении», слишком похож на свое под о б и е — человека, изваянного Роденом: у него широкий
шаг, но у него нет головы, у него только торс, внутри
которого бьется могучее сердце. И, переходя сильными
ногами реку, неся на себе свой век, как и он, лишенный головы, он движется навстречу грядущему дню.
Н о каков будет этот день?.. День этот принес с собой
войну и революцию. Кристоф заранее вдыхал в себя пьянящий воздух будущего* так что дважды чуть не падал
в изнеможении; когда же он попытался устраниться,
1 Героиню
«Очарованной
души»
зовут Аннета
К т ё г е (ривьер)—по-французски река. — Прим. ред.

Ривьер;

уйти от жизни, то оказался где-то над схваткой.- Н о если
бы не смерть, эта большая птица все же вылетела бы из
этого тесного гнезда. Он, конечно, сделал бы тот или
иной выбор. И его младшая сестра, «очарованная душа»,
в шестьдесят лет добровольно вступила в борьбу, заняв
место своего погибшего сына.
Я тоже вступил. Стоять в стороне больше не было
возможности. « В Европе революция не вырвала инициативы из рук реакции,.. Противник опередил... Во всей
Европе фашизм разыгрывал из себя защитника морального и социального порядка... Крупная буржуазия, в глубине души не очень-то надеявшаяся на свои собственные
силы, рассудила за благо передать дубинку в руки дуче
и фюреров, выходцев из народа, у которых энергия была
еще не израсходована, и эти волки стали сторожевыми
псами... Чума, где черная, где коричневая, заражала одну
страну за другой. Ее жестокость росла вместе с успехом...
Времени для колебаний уже не оставалось. Либо за, либо
против! Академические споры о насилии и непротивлении были теперь несвоевременны. Предстояло создать
блок всех сил — и революционных и непротивленческих,
против блока всех сил реакции. Все должно было найти
себе место в этой армииГ и движение непротивления,
организованное Ганди, и боевые отряды Ленина. Отказ
от военной службы, забастовки на заводах и на транспорте, вооруженное восстание — все виды оружия применялись в борьбе, которую душа Аннеты теперь принимала. Она сознавала всю ее необходимость» (последний
том «Провозвестницы»).
Я тоже осознал, и я участвовал в борьбе; весной
• 1932 года- я первый вместе с Барбюсом обратился с призывом к «Единому фронту работников умственного и физического труда»;
«Вставай!.. Родина (наша интернациональная Родина) в опасности!» (напечатано 1 мая 1932 года в
«Юманите» и в «Правде»).
Месяц спустя в целях борьбы с войной, «которая
надвигается с о всех сторон и угрожает всем-• народам»,
мы созвали делегатов «от всех народов, от всех партий, от
всех людей доброй воли, мужчин, и женщин» на расширенный конгресс, и конгресс, этот, скрепил союз, направ-

ленный против общего врага, — с о ю з «социалистов, коммунистов, синдикалистов, анархистов, радикалов, республиканцев всех оттенков, свободомыслящих и христиан,
беспартийных, членов пацифистских и непротивленческих
объединений, независимых людей, всех, кто во Франции и в других странах твердо решил всеми средствами
воспрепятствовать войне». Кто за войну, тот за фашизм,
тот за реакцию, ибо молодые .силы, перестраивающие
жизнь на социалистических и коммунистических началах, силы, растущие в С С С Р , нуждаются только в
мире — и стремятся к нему, — чтобы жить и победить.
Такова программа, которую я выше изложил устами
очарованной души и которую я предложил Всемирному
антивоенному конгрессу всех партий, происходившему
с 27 по 29 августа 1932 года в Амстердаме. Всем известно, какой широкий отклик вызвал этот конгресс, несмотря на то, что его саботировали руководство Второго
Интернационала и социалистические партии разных
стран. Массы оказались дальновиднее своих руководителей: они не стали дожидаться, пока те поведут и х , —
охваченные неудержимым порывом к единству, стремлением к единому фронту, они их опередили. Амстердамский конгресс, тесно связанный с именем Барбюса (ибо
он весь отдавался этому делу), явился первым несокрушимым опорным пунктом, вокруг которого здоровые
силы мира сплотились против войны и фашизма.

События развивались стремительно. В несколько недель, в несколько дней фашизм приступом взял Германию и проглотил ее. Вместе с моими друзьями-коммунистами я с первых же дней повел против него ожесточенную борьбу на страницах печати и посвятил этому почти
весь 1933 год.
Я опубликовал ряд антифашистских манифестов (некоторые из них вошли в эту книгу) и ответил «Кёльнише
цейтунг» на ее выступления 9 и 14 мая 1933 года
(письмо, опубликованное в июньском номере «Эроп»
и перепечатанное многими газетами во всех странах).
«Кёльнише цейтунг» взывала к тому чувству симпатии, которое я издавна питал ' к Германии. В открытом

письме от 14. мая я ей на это ответил, что «Германия, которую я любил, это Германия великих Ше11Ьйт§ег тех,
кто переживал радость и горе других народов как свои
собственные, тех, кто служил делу объединения целых
рас и отдельных культур». Так вот, «эту самую 'Германию топчут, заливают кровью и оскорбляют» люди со
свастикой, позорящие ее своим мракобесием и своими
злодеяниями. « Я разоблачал ту несправедливость, жертвой которой явилась Германия после победы 1918 года.
Я заявлял о необходимости пересмотра Версальских договоров, навязанных ей силой. Я требовал, чтобы Германию уравняли в правах с другими нациями. Н о неужели вы думаете, что я требовал этого во имя худшей
несправедливости, ради той Германии, которая сама уничтожает равенство человеческих рас и все для нас священные права человека?» Гитлеровский национал-социализм — худший враг подлинной Германии. И я призываю подлинную Германию на борьбу с ним.
Опасность грозила и с другой стороны. Давняя националистская злоба мгновенно вспыхнула во Франции.
Т о возмущение, которое вызывали гитлеровские зверства, старались направить по нужному им руслу французский милитаризм и фашизм, использовавшие для своих
выступлений демократические учреждения. Чтобы отразить удар, мы выпустили 17 мая 1933 года «Воззвание к
молодежи» (к предстоящему Конгрессу молодежи, борющейся против фашизма и войны). В этом воззвании я
разоблачал не только гитлеризм, но и вообще фашизм
йод всеми его масками, как «демократической» и капиталистической, так и военной и феодальной. Я бросил
лозунг:
«Национализм — вот наш враг!»
Речь идет не о борьбе с народами, а о борьбе с дуче,
фюрером и К 0 , которые их ослепляют, одурачивают и
угнетают. « М ы делим горести и тягости всех народов,
мы всем им протягиваем руку, чтобы создать единый народ мира, который противостоял бы новому Священному
союзу реакции. Да здравствует Всемирный фронт!» Это
воззвание было
напечатано в журналах « М о н д » и
1

граждан мира

(нем.).

« Ф р о н мондиаль». А в июне 1933 года я был избран
почетным председателем Международного антифашистского комитета, первый всемирный конгресс которого состоялся в Париже, в зале Плейель.

С тех пор борьба с фашизмом не прекращалась. После победы на Лейпцигском процессе и освобождения
Димитрова мы предприняли атаку с целью освободить
Тельмана и других политических заключенных Германии, но наша борьба не ограничивалась кампаниями против гитлеризма. На другой же день после бомбардировки
рабочих кварталов Вены мы заклеймили Дольфуса, этого
маленького австро-христианского Тьера (21 марта и
20 июня 1934 года). М ы попытались через посредство
М О П Р а вырвать из муссо^иниевских застенков доблестного Грамши и его товарищей (сентябрь 1934 года). М ы
выразили нашу солидарность стойким повстанцам А с т у рии (ноябрь 1934 года). Я преследовал коричневую и
черную чуму в далекой Индии, где фашистская пропаганда также источала свой яд («Индийская молодежь»,
27 ноября 1933 года.) Н о мы не оставляли в покое и колониальный империализм «либеральных»
государств:
Британской империи ( « В защиту осужденных в Мируте»,
февраль 1933 года) и Франций Даладье, именуемой «последним оплотом свободы» ( « В защиту осужденных в
Сайгоне», май 1933 года). А 6 февраля 1934 года интеллигенты и рабочие Парижа дали отпор французским фашистам. Я со своей стороны бил тревогу («Раздавим
гадину!», 10 февраля 1934 года), составлял «Воззвание
к молодежи» (май 1934 года) и разоблачал сделку, которую фашистские дельцы заключили с тщеславной
французской интеллигенцией, прикрывающей свои корыстные интересы плащам революции
духа
(письмо
А . Баху для советского журнала « Ф р о н т науки и техники» 10 июня 1934 года). Я призывал наших товарищей, представителей умственного труда, вступить в ряды
единого фронта, в ряды трудящихся-пррлетариев:
« М ы — одно целое. Независимость и сила трудящихся-пролетариев составляет нашу силу и. независимость. Они — ствол дерева, а наука, литература и искус-

ство — ветви. Если ствол поврежден, ветви сохнут. Привилегированные интеллигенты, предавшие общее дело за
почести и блага, расточаемые им эксплуататорами, это
как бы цветы, сорванные с о стеблей и стоящие в кувшинах с водой. После кратковременного цветения они вянут,
они превратятся в навоз, и их выбросят на навоз. Да
здравствует жизнь, — долой смерть, долой убийц, долой
тех, кто истребляет человечество, долой власть золота,
долой империализм, долой диктатуру крупнокапиталистических объединений и фашизма! Пролетариат, мы
протягиваем тебе руки!.. М ы — т в о и ! Объединимся!
Сомкнем наши ряды! Человечество в опасности!» (1 мая
1934 года, написано для бюллетеня М О П Р а ) .
Эту книгу я завершаю в разгар боя. Пусть не говорят, что мое участие в бою не вяжется с тем, что я писал
в 1914 году в своей книге « Н а д схваткой»! Схватка
1914 года представляла собой схватку наций, «схватку
честолюбий отдельных народов, рас и цивилизаций, —
она привела лишь к взаимному истреблению. Вот над
какой схваткой я стоял в 1914 году и буду стоять до
конца моих дней» (из письма к А н д р э Бертэ, 16 декабря
1933 года). Нация — для меня уже давным-давно пройденный этап. «Единственно справедливая, плодотворная
и необходимая борьба — это борьба в плане интернациональном. Я разделяю все усилия, надежды и страдания
тех, кто стремится низвергнуть старый капиталистический и империалистический мир со всеми его национальными, социальными и моральными предрассудками, которые служат ему броней, и установить новый порядок».
Пролетарская революция — «это передовой отряд действующей армии, начинающей великую всемирную битву,
победа в которой должна обеспечить создание нового
человеческого общества без пограничных столбов и без
классов», — вот почему я протягиваю ей руку.
Для того чтобы быть те'м, что я представляю собой
сегодня, мне нет нужды отрекаться в какой бы то ни
было степени от того, кем я был прежде, от того, что я
славил когда-то: от веры в могущество индивидуального
сознания, от свободного духа, который я воспевал
в «Жан-Кристофе», в «Кола Брюньоне», в «Клерамбо».
Все это вместе с Аннетой, очарованной душою, вошло

в арсенал революции. Вошло не случайно, не по своему
произволу. Таков закон развития всех этих сил.
Н о руководил этим развитием не столько светлый
разум, сколько мощный инстинкт, заложенный в натуре
моих героев и в моей собственной натуре. Время от времени наш ум упирался в идеологическую фальшь, питавшуюся атмосферой того периода буржуазной культуры,
когда она складывалась. В тех случаях, когда надо было
действовать, ни я, ни мои дети не ошиблись ни разу. Мы,
не задумываясь, избрали ту сторону баррикады, где
собиралось все лучшее, что есть в мире. Жан-Кристоф,
Кола, Клерамбо, Аннета и ее сын живут и умирают ради
счастья всех людей. Им никогда бы не пришло в голову
отделять себя от коллектива, — даже «одному против
всех», который оказывает им сопротивление только для
того, чтобы спасти их. Им нужен народ для того, чтобы
принести ему пользу, а не для того, чтобы использовать
его в своих целях. Они объединяются с ним — в своей
идеологии, в сроем творчестве или же через непосредственное участие в его борьбе. Они сами — народ, трудовой народ, находящийся вечно в движении. Их индивидуальность по существу своему коллективна. Н о все
они вместе с их автором взвиваются на дыбы, точно конь,
завидевший чью-то тень на дороге, едва кто-нибудь затронет их святая святых — их индивидуализм...
Есть слова-фетиши. Сколько раз мы были готовы отдать за них жизнь! Потребовались годы долгого и мучительного опыта, преодоления иллюзий и ошибок, прежде
чем мы поняли, что кумиры, к которым обращалась наша
вера, законная, здоровая вера, — давно прогнили, что
ими стали пользоваться как орудием обмана носители
лжекультуры, набившие себе руку в игре словамиидеями: игра состоит в том, что из понятий выхолащивается их содержание, и они превращаются в оболочку,
прикрывающую интересы, враждебные идеям. Вот они,
эти знамена: свобода духа, право сознания и право личности. С какой простодушной запальчивостью мы защищали их, даже на страницах этой самой книги, не замечая, что это всего лишь вывески тех лавочников, которые ими торгуют! Слова обманывают нас как' публичные
девки. Они пускают к себе в постель нас, наши идеалы и

наши мечты и с такою же легкостью—карикатуры на
наши мечты, их выставленные на позор облики, искажаемые теми, кто является худшим их врагом, кто пользуется
ими для того, чтобы их отвергнуть. Свободомыслящие
люди всех времен, свифты, Вольтеры и другие большие
и малые писатели, все, кроме тех, что играют роль паразитов при сильных мира сего и ширм для их плутней,
ставили своей целью сорвать маску с лицемерного духа
времени и духа касты, который втаптывает в грязь самые
благородные и самые светлые человеческие идеалы, а
свои мошенничества выдает за идеалы. Н о цель свифтов
и вольтеров еще не достигнута. Лживые слова-идеи,
слова-идолы множатся и проникают в толпу, их беспрестанно изрыгают стоустая «свободная» печать (печать
продажная) и парламентские клеоны. Мировая война
способствовала широчайшему их распространению, — тут
сама жизнь, вернее сама смерть, казалось, представила
лжецам неоспоримые доказательства их могущества. Н о
зато мировая война раскрыла глаза многим людям, на
которых еще действовал гипноз слов, и они поняли, какими грязными делами занимаются кровавые тартюфы,
впрягающие в свою повозку самые прекрасные слова, такие, как свобода, право. Тартюфов нужно было пронзить
ядовитыми стрелами Вольтера. Н о Вольтера среди нас
не оказалось. Мы не смогли раздавить гадину...
Я позволю себе заметить, что там, где нам подавали
пример освобождения, пример мощного коммунистического движения, не нашлось такого дара слова, с помощью которого можно было бы противопоставлять лживым маскам наших великих идеалов, которые предала
буржуазная цивилизация, их подлинное лицо и их суровую в своей мужественности жизнь во вновь строящемся
мире. Чтобы раскрыть перед интеллигенцией не только
логическую необходимость, но и красоту нового строя,
нужен был бы сверкающий талант Ницше (я имею в виду
Ницше — художника слова, а не бредового мыслителя).
В пылу битвы люди больше занимаются строгой и резкой критикой того, что предстоит уничтожить, чем описанием и прославлением того, кому прокладывают дорогу, то есть нового человека, действительно свободного,

действительно ни от кого не зависящего, одного, но заодно со всеми.
Сильнейшую сторону гения Маркса составляет, по
нашему мнению, т о т беспощадно яркий свет, против которого бессильны все покровы буржуазной идеологии.
Маркс уничтожает иллюзии, в плену которых мы находились. О н помогает нам отрешиться от них и ради этого
готов даже нанести нам раны. Никто яснее Маркса не
показал нам, чего стоят преслозутые свободы, начертанные на скрижалях демократического закона, на скрижалях Прав человека, не показал, что .эти с в о б о д ы ограничены, как ограничен мелкий хозяйчик, находящийся
в плену у себя самого...
«...В чем состоит НЬег1ё? Аг1. 6. Ьа НЬег1е ез1 1е роиуо!г цш аррагНеп1 а ГНоште с!е {апе 1ои1 се яш пе пш1
раз аих с1гокз с Г а и ( г ш И Л И по Декларации прав человека 1791 года: Ь а НЪеЛё сопз181е а роиуои {апе 1ои1 се
дш пе пик раз а аи1гш... 2 Границы, в пределах которых
каждый может двигаться без вреда для других, определяются законом, как граница двух полей определяется
межевым столбом... (человек замурован. — Р. Р.) право
человека на свободу не покоится на соединении человека
с человеком, а. наоборот, на обособлении человека о т человека. Оно — право этого обособления, право ограниченной,
в себе ограниченной личности... гарантия... эгоизма... индивидуальная свобода... заставляет всякого человека находить в другом человеке не осуществление, а, наоборот,
границу своей свободы... ни одно из так называемых
прав человека не выходит за пределы эгоистического человека, человека как члена
гражданского общества,
т о есть как индивида, ушедшего в себя, в свои частные
интересы и свою частную волю и обособившегося от
общежития» 3 ( « К еврейскому вопросу», 1843 г о д ) .
Этот эгоизм, которому ясна его эгоистичность, но не
ясно его убожество, проявляется у большинства буржуаз1 Свобода
есть принадлежащее человеку право делать все
то, что не наносит ущерба правам другого
(франц.).
2 Свобода есть право делать все то, что не вредит
другому
(франц.).
3 К. М а р к с
и Ф . Э н г е л ь с , Сочинения, т. I, стр. 3 8 6 —
387. — Прим. ред.

ных интеллигентов. Один из крупнейших французских
писателей, мой друг, глубоко чуждый мне, однако, по
своему мировоззрению, недавно высказался следующим
образом:
«Яркая индивидуальность живет только для себя одной... Она достаточно сильна и достаточно благородна,
чтобы в данном случае быть искренной: она не притворяется, что живет для народа, — на самом деле она порабощает его... Она живет не для толпы. Она живет для
духа...» («Взгляд на Европу», «Нувель ревю франсез»,
ноябрьский номер 1934 года).
Под этими надменными словами, в которые он драпируется, как в плащ, скрываются лохмотья. Ему кажется,
что он свободен. Ему кажется, что он царь и бог. Над
чем же он царствует? Над пустыней.
Именно нам, писателям, надлежало взять на себя задачу (а мы если и выполняли ее, т о не до конца и лишь
в исключительных случаях) — п о л о ж и т ь конец этой двусмысленности, вслед за Марксом найти в себе мужество
отделить реального человека от абстрактного существа и
подвести его к порогу царства истинной свободы, показав
ему, как это сделал Маркс, насколько естественно и насколько логично сосуществование или, вернее, слияние
коммунизма с гуманизмом. О б этом вспомнил Мальро в
своей речи об искусстве и культуре в С С С Р .
Вместе с тем он преувеличивает или, вернее, слишком
упрощает историческую эволюцию: у него получается
так, что гуманизм знаменует собой новую эру, а что в
предшествующую эпоху его не существовало, — в ту
эпоху, когда, по его словам, «человек отрекался от цивилизации». Это как бы реванш за дерзкую попытку предшествующей эпохи завладеть гуманизмом точно своею
собственностью... Если подлинный гуманизм — это синоним всего истинно человеческого, всего совершенного,
всего сознательного, синоним слияния отдельной личности со всеми людьми, то он и прежде служил источником
вдохновения, он составлял сущность великих гениев прошлого. Бетховен и Шиллер, не дожидаясь новой эры,
прославили в « О д е к Радости» и в Девятой симфонии то.
«величие объединения людей», тот «суровый дух братства», пришествие которого приветствует Мальро.

Новое не в том, что большие художники-провозвестники воспевают солнце еще до наступления дня, — новое
в том, что по их зову день, наконец, занимается, что между мечтою искусства и социальным действием переброшен мост. В наше время мечта искусства уже не ткется
из одной только пророческой сущности гения, — она сделана из материала самой жизни. И она претворяется в
жизнь. Возникает новое, прежде неведомое, ощущение
безопасности, — перестаешь быть человеком, шествующим
по водам. Говорят, что Вагнер, не надеясь найти в Европе
такую публику, которая могла бы слушать и понимать его,
писал своего «Тристана» для воображаемой публики из
Рио-де-Жанейро... Гении прошлого, создавая новое искусство, должны были в то же время представлять себе,
предвидеть будущий народ, который признает это искусство своим. В настоящее время такой народ существует.
М ы уже не одни. М ы творим вместе. Даже если назначением великого художника всегда было и будет — идти
впереди своего времени и раскрывать во всей полноте то,
что сегодня еще только брезжит, художник принадлежит
тому же коллективу, что и все остальные труженики.
В своем созидательном труде они руководятся одними и
теми же чертежами, —- так некогда народ сТроил сообща
соборы.
Кто из нас может еще сомневаться—после того как
с наших глаз снята повязка — в том, что освобожденные
силы, ради которых мы так долго боролись, боролись
вслепую, вразброд, не найдут себе, наконец, должного
применения в строительстве всеобъемлющего и разумного
социалистического общества? Если мы могли так долго
на этот счет ошибаться, то наше заблуждение объясняется тем, что мы не знали, что же собой представляет
подлинное социалистическое общество. ( А сколько социалистов тоже этого не знают!) Подлинное социалистическое общество представляет собой и всегда будет собой
представлять строй, основанный на сотрудничестве и
гармоническом развитии свободных индивидуальных сил.
И Маркс об этом говорит следующее:
«Свободное развитие каждого является условием для
свободного развития всех».

И совсем недавно (23 июля 1934 года) Сталин в беседе с Г. Д. Уэллсом 1 доказал этому мелкому буржуа,
что его тревога напрасна, что «непримиримого контраста
между индивидуумом и коллективом, между интересами
отдельной личности и интересами коллектива не имеется,
не должно быть... социализм не отрицает, а совмещает
индивидуальные интересы с интересами коллектива...
Дать Наиболее полное удовлетворение этим личным интересам может только социалистическое общество. Более
того, —социалистическое общество представляет единственно прочную гарантию охраны интересов личности» 2 .
Т о , что Сталин говорит об интересах, он мог бы сказать — и я это говорю — об идеях. Вся наша индивидуалистическая культура, спеленатая, хилая, задыхалась
в оранжерее буржуазного строя, где одряхлевшее и трусливое общество Запада уже давно держит под замком
наиболее мощные питомники человеческой мысли. Будучи
пересажена на плодородную почву пролетарского государства, она оживает. Дерево, вскормленное духом миллионов Существ, растет и все шире раскидывает ветви.
Полтора месяца тому назад (20 сентября 1934 года)
Москва чествовала тысячелетие персидского поэта Ф и р доуси. Празднества проходили под' знаком ленинского
лозунга:
«Пролетарская культура может возникнуть только
в результате подлинного знания культуры, созданной
в процессе развития всего человечества».
Несколько лет назад С С С Р праздновал столетие Гёте
и Бетховена. Теперь он собирается отмечать сто лет со
дня гибели Пушкина и 750-летнюю годовщину величайшего поэта Грузии Руставели.
"Мечты всей нашей жизни, мечты об универсализме
духа, восторжествовали. Ощутив ' биение пульса новой
жизни, они восстают из некрополей прошлого, где они
были набальзамированы, как мумии. В письме к Федору
Гладкову и Илье Сельвинскому, которое я послал в фев1 Текст беседы полностью
воспроизведен в «Корреспонданс
интернасьональ» от 27 октября 1934 года. — Р. Р.
2 И. С т а л и н , Беседа с английским писателем Г. Д. Уэллсом,
Госполнтиздат, 1938, стр. 6. — Прим. ред.

рале 1931 года, я напоминал им дивную сцену из « А н т о ния и Клеопатры» Шекспира, где «в ночь перед той битвой, которая должна решить участь всего мира, над лагерем Антония в ночном воздухе слышится таинственная
музыка: звуки флейт и пение... Это незримое шествие
Геркулеса, это боги древнего мира—«человечность»,
«свободный д у х » — п о к и д а ю т лагерь Антония...»
Они перешли на сторону нового социального строя.
И мы, те, что остались верны им, мы следуем за ними, —
чтобы иметь возможность служить им, мы служим тому
строю, который они одухотворяют. Именно потому, что
я хранил их огонь в своем сердце, я, идя по неосвещенному пути, то и дело натыкаясь на преграды, ушибаясь,
падая, уклоняясь в сторону, поднимаясь и вновь упорно
продолжая идти, я и достиг, наконец, нового мира. Пусть
же в новом мире этот огонь превратится в яркое пламя!
Пусть свободный дух вдохновляет свободные народы,
социалистические республики по всему миру, союз которых обеспечит мир во всем мире и укажет радостному
человеческому труду бесконечное поле для дальнейшего
движения вперед!
1 ноября 1934 г.

ПРИВЕТ

СВОБОДНОЙ И НЕСУЩЕЙ
СВОБОДУ РОССИИ

Русские братья, только что совершившие великую революцию, мы должны не только вас поздравить, но и поблагодарить вас. Н е для себя одних вы трудились, завоевывая себе свободу, но и для всех нас, ваших братьев из
старого Запада.
Человеческий прогресс совершается путем многовековой эволюции, которая скоро надрывает свои силы, слабеет от усталости, спотыкается о препятствия или засыпает прямо на дороге, как ленивый мул. Ч т о б ы ее разбудить, необходимы, от времени до времени, энергичные
встряски, мощные порывы революции, подстегивающие
волю, напрягающие все мускулы и заставляющие перепрыгнуть через препятствие. Наша революция 1789 года
была одним из таких пробуждений героической энергии,
вытаскивающих человечество из колеи, в которой оно завязло, и бросающих его вперед. Н о после того, как усилие было произведено и телега снова двинулась в путь,
человечество скоро вновь увязло. Теперь как раз время
для того, чтобы Французская революция принесла все
свои плоды в Европе! И наступила минута, когда то, что
было плодотворной идеей, силой новой жизни, превратилось в идеалы прошлого, в силу, которая тянет нас назад, в новор препятствие. М ы видели во время этой мировой войны, как западпые якобинцы часто оказывались
худшими врагами свободы.

В новые времена — новые пути и новые надежды!
Русские братья, ваша революция пришла разбудить
нашу старую Европу, усыпленную горделивыми воспоминаниями о своих прежних революциях. Идите впереди!
М ы последуем за вами. Для каждого народа наступает
черед вести человечество. Молодые ваши силы остались
нетронутыми *в течение веков вынужденного бездействия, — возьмите же топор, который мы обронили, и
расчистите нам просеки и залитые солнцем дороги в лесу
социальной несправедливости и лжи, по которому блуждает человечество.
Наша революция была делом великих буржуа, порода
которых вымерла. У них были опасные пороки и суровые добродетели. Нынешняя цивилизация унаследовала
от них только пороки: фанатизм и жадность. Желаю,
чтобы ваша революция была революцией великого народа, здорового, братского, человечного, способного избежать крайностей, в которые впали мы!
Главное, оставайтесь едиными! Пусть наш пример будет поучителен для вас! Помните о французском Конвенте,
пожиравшем, подобно Сатурну, своих детей!
Будьте терпимее, чем были мы. Берегите все ваши силы
для защиты святого дела, которое вы представляете, от
ожесточенных и коварных врагов, которые в эту минуту,
быть может, ластятся возле вас и мурлычат, как кошки;
но поджидают в лесу минуту, когда вы споткнетесь.
Наконец, помните, русские братья, что вы сражаетесь
и за себя и за нас. Наши отцы хотели в 1792 году принести свободу миру. Это им не удалось, возможно они не
очень хорошо взялись за дело. Н о намерения у них были
высокие. Пусть же и у вас они будут столь же высокими.
Несите Европе мир и свободу!
I мая 1917 г.

КРОВАВЫЙ

ЯНВАРЬ

В

БЕРЛИНЕ

Несмотря на всеобщее потрясение, вызванное убийством Либкнехта и Р о з ы Люксембург, а еще более —
гнусными подробностями позорного преступления, теми
зверствами, которые учинили кровожадные, готовые на
л ю б у ю мерзость, бандиты над истерзанной женщиной,
у ж е потерявшей сознание, — все же французская пресса
в целом, повидимому, не дооценила трагического значения этих январских дней не только для Германской революции, но и для всеобщего мира. Правительства А н танты и буржуазная пресса выказывают странное ослепление. Настолько странное, что невольно возникает
вопрос, не является ли это умышленным. Напуганные ростом социалистического движения в Европе, находящегося накануне новых побед, наши правители с облегчением приветствовали удар, нанесенный спартаковцам, не
считаясь с тем, что создавшееся в связи с этим положение чревато политическими опасностями для самой А н танты; Казалось бы, что эти националисты должны проявлятв заботу о благе своей нации, — в действительности ими руководят только интересы капиталистической
собственности. Лично я, внимательно наблюдая за ходом
событий в продолжение двух последних месяцев, пришел
к заключению, что опасность консервативной, милитаристской и монархической реакции в Германии гигантски
растет. Страну разъедает недуг националистического реванша. И я предупреждаю вас, правители А н т а н т ы : «Берегитесь!» Это дело ваших рук, плод вашей неуклюжей и

противоречивой политики, одновременно наглой и слабой; с одной стороны, вы грубо оскорбляете национальное самолюбие, а с другой — проявили невероятную
уступчивость по отношению к некоторым германским
правителям. Может ли не наводить на размышления тот
факт, что вы, столь шумно требующие кары для виновных в войне кайзера и кронпринца, вели, да и продолжаете вести переговоры хотя бы с Э р ц б е р г е р о м — с тем
самым Эрцбергером, который заявил: 1 «Если бы можно
было уничтожить без остатка весь Лондон, это было бы
более человечно, нежели допустить, чтобы пролил кровь
на поле битвы хоть один немец... З а каждое потопленное судно следовало бы уничтожать по крайней мере по
одному английскому городу... Сентиментальность во
время войны — лишь преступная глупость!»
...Как можете вы сочувствовать торжеству шейдеманов, сообщников императорской политики, а также эбертов и носке, которые опираются на офицеров-монархистов
и действуют по указке невидимого, но всегда приеутг
ствующего генерального штаба Людендорфа, для того
чтобы раздавить спартаковцев, между тем как спартаковцы желают, чтобы были учтены уроки войны, добиваются справедливого мира и примирения народов?
Правительства буржуазной'Европы, интересы вашего
класса вам дороже, чем интересы вашей родины. ( Н е говорю уже об интересах человечества: известно, что они
вам совершенно чужды.)

При передаче фактов я пользуюсь главным образом
данными газеты Вильгельма Герцога « Д и Републик», сумевшей сохранить в кровавом хаосе ясность и высоту
Духа.
А в т о р этих строк придерживается той же точки зрения в качестве независимого представителя интеллигент
ции, прежде всего стремящегося к истине 2 . Редактор
« Д и Републик», сочувствует объединению сил трудящеВ газете «Ди Таг», 5 февраля 1915 г. —Р. Р.
« Я ни за спартаковцев, ни за Эберта с Шейдеманом. Я за
правду. И мой долг бороться против лжй, любой лжи. Именно
1

2

гося народа вопреки барьерам партий и взаимной' ненависти лидеров. Но, верный чувству справедливости, он,
осуждая проявления насилия в том и другом лагере, мужественно защищает 'побежденных спартаковцев, видя
в них подлинно идейных, бескорыстных и надежных борцов за дело народа.
Предвестием драмы 6—17 января были кровопролитные стычки 6 и 23—24 декабря, когда социалисты большинства окончательно отошли от революции, а независимые социал-демократы — от большинства и от спартаковцев, одинаково обвиняя тех и других в насилиях. Но,
выйдя 28 декабря в знак протеста из Центрального совета ( «2.еп1га1га1 с!ег 5о21аНз1лзсЬеп КериЬНк»), Гаазе,
Днтман и Барт тем самым оставили поле действия реакционерам из социалистического большинства > которые не
замедлили пустить в ход громилу Носке, бывшего тогда
губернатором в Киле. Этому последнему, которого Либкнехт прозвал Кавеньяком, берлинским Галифе, суждено
было сыграть главную роль в январские дни.
Второго января военным министром Пруссии был назначен полковник Рейнгардт, отнюдь не сочувствующий
революционным идеям. Независимые, еще входившие в
состав
прусского
правительства, — Штрёбель,
граф
А р к о , Адольф Гофман, Курт Розенфельд, Брейтшейд,
Пауль Гофман, Гофер, Симон 1 — всей группой вышли в
отставку. Как они заявили в своем протесте 3 января,
они безуспешно пытались всеми способами достигнуть
соглашения: от них требуют, чтобы они подписались без
обсуждения под назначением полковника Рейнгардта; им
даже отказываются сообщить в письменном виде его программу. Центральный совет отвечает на важнейшие вопросы полным молчанием. Их участие в работе стало невозможным.
Тем временем в разных местах происходят кровавые
столкновения между контрреволюционной армией и народом: 30 декабря в Аллештейне — между вернувшимися
ложь есть тот яд, который вызывает и развязывает войну, зверство, убийства.» (В. Герцог, 15 января 1 9 1 9 . ) — Р . Р.
1 Многие
из этих лиц были известными членами союза
«N61165 \^а1ег1ап<1» («Новое отечество»). — Р. Р.
4

Ромен Роллан, т. 13

87

с фронта артиллерийскими частями и народными комиссиями, которые вышли встречать их с красными флагами;
3 января — в Кенигсгютте, где войска стреляют в трудящихся. Оборона восточной границы — это лишь маска, под которой скрывается контрреволюция: не случайно реакционные агитаторы изобилуют в этих районах. 4 января в самом Берлине происходит публичное
контрреволюционное сборище, в котором участвуют граф
Вестарп, капитан Нергер и многие офицеры; оно посылает верноподданническую телеграмму кайзеру.
Наконец, 5 января министерство внутренних дел решает заменить известного своими революционными симпатиями полицей-президента Эйхгорна бывшим министром прусской полиции Эрнстом. Это довершило удар.
Ясно, что правительство хочет отделаться от всех своих
противников и обеспечить себе всю власть, опираясь на
консервативные партии. На эту провокацию независимые, спартаковцы и рабочие организации больших берлинских заводов немедленно отвечают призывом к массовой демонстрации. Демонстрацию эту вожди спартаковцев, Либкнехт и Роза Люксембург, превращают
в штурм. Вечером 5-го числа их сторонники захватили
редакцию «Форвертс», агентство Вольфа, центральный
телеграф и Рейхсбанк. Как могли они так внезапно прибегнуть к силе, после того как своим декабрьским манифестом обязались не применять силу иначе, как в случае
определенно выраженной на этот счет воли пролетарских
масс?
Без сомнения, это следует объяснить страстным увлечением Либкнехта и Розы, охватиршим их негодованием,
а также крайним возмущением революционеров ложью
буржуазной прессы
(в особенности
предательского
« Ф о р в е р т с » ) , этой заразной ложью — наследием четырех
с половиной лет кровопролития, заразой, которую буржуазная пресса никогда еще так не распускала, как после
революции. Как бы то ни было, роковой шаг сделан.
Вспыхнула гражданская война.
Она тотчас же достигла крайнего ожесточения в речах; страсти разгорелись. 6 января Либкнехт произносит
речь в Зигесаллее. О н говорит: «Настало время действовать. Пусть социалистическая революция перестанет быть

выдумкой и сделается реальностью! Сегодня начинается
социалистическая революция, которая озарит весь мир.
Пусть с презрением отвергнет народ Эберта и Шейдемана!» А Шейдеман из окна рейхе-канцелярии кричит
своим приверженцам: «Царящее в Берлине свинство
(5сЬ\уетеге1) должно, наконец, прекратиться. Правительство собирается принять чрезвычайно важные решения.
Большего сказать не могу. Заверяю вас, что правительство будет действовать против меньшинства с величайшей энергией. Меньшинство должно быть раздавлено.
Правительство призовет на помощь армию... М ы вооружим массы. И, разумеется, не дубинками!»
И уже в этот день, 6 января, была сделана попытка
линчевать Либкнехта, в то время как он проезжал в экипаже по Вильгельмштрассе.
Носке назначен главнокомандующим правительственных войск. Он стягивает их отовсюду, возвращает
с фронта артиллерию. Вызывает из Киля с в о ю «железную дивизию», тысячу четыреста особо преданных ему
преторианцев. Организует из буржуазных студентов белую гвардию; ректор и совет Университета имени Ф р и д риха Вильгельма постановляют прервать на неделю лекции, чтобы дать возможность правительству завербовать
студентов.
В Берлине царит невероятное возбуждение. Между
7-м и 10-м, днем и ночью раздаются выстрелы, пресса
распространяет тревожные слухи. Правительственные
войска сосредоточены в центре города; его восточная
часть является штабом революционеров. Они развивают
одержанный успех, завладевают помещением издательств
Шерля, Моссе, Ульштейна, а также их газетами. Множество мелких стычек. Всеобщая нервность доходит до того,
что полицейские, дежурящие на Вильгельмштрассе, бросают ручные гранаты в группу мирно прогуливающихся
буржуа.
Тщетно сначала Ледебур, затем Каутский, Оскар
Кон, Дитман, Брейтшейд прилагают все усилия, чтобы
привести к соглашению враждующие партии. Тщетно
9 января аэроплан разбрасывает над городом тысячи
прокламаций, подписанных Советами моряков. «Довольно крови! М ы хотим, наконец, мира! Н е грубая сила,
83

4'

а разум должен привести к цели!» Тщетно в тот же день
Центральный совет моряков обращается ко всем социалистам и к правительству с прочувствованным воззванием, заклиная равно Эйхгорна и Шейдемана, Эберта,
Носке и прочих лидеров не поддаваться своему самолюбию и положить конец разногласиям: «Товарищи Шейдеман, Эберт, Носке, Ландсберг, Эйхгорн, любите ли вы
еще народ? Любили ли вы его когда-нибудь? Уступите
'место другим! Н е позволяйте, чтобы вашими поступками руководили самолюбие и эгоизм! Народная кровь
важнее ваших должностей. Пусть единство народа будет
верховным вашим законом!»
Тщетно 10 января сорок тысяч берлинских рабочих
решают образовать с о ю з всех трудящихся всех социалистических партий, включая лидеров, если они того пожелают, — а если нет, т о вопреки лидерам, — в целях
прекращения кровопролития. Тщетно устраивают они
шествия, манифестации, призывая к единению; тщетно
пытались они, выдвинув комиссию из социалистов большинства, независимых, революционеров, спартаковцев,
найти новую базу для соглашения. Со стороны спартаковцев еще замечается склонность к примирению, при
условии определенных гарантий. Н о правительство лавирует, хитрит, старается выиграть время, чтобы успеть
сосредоточить войска. Заносчивое сверх всякой человеческой меры, оно уперлось на своем, намереваясь сломить всякую волю к сопротивлению. И таково это скотское опьянение властью, полученной без году неделя, что
этим социалистам большинства любое требование обсудить их распоряжения представляется оскорблением величества. Люди, распространяющие великодушный призыв к примирению, выпущенный Центральным советом
моряков, подвергаются арестам, нападениям, их обзывают «большевистами, грабителями, убийцами, агентами
Антанты»; им угрожают, бьют по лицу, кричат: «Расстрелять их!.. Нет, бросить их в воду!..»
К 10-му все силы правительства в сборе; оно прекращает переговоры. И революционеры,
чувствуя, что
отступать нельзя, призывают к боевым действиям и всеобщей забастовке. Тщетно правительства Баварии, Д р е з дена, Ольденбурга, Брауншвейга шлют энергичные теле-

граммы, настойчиво убеждая правительство отказаться
от политики насилия. « Н а д о положить этому конец, —
пишет Курт Эйснер, — если только не хотят, чтобы была
уничтожена вся Германия. Единственное спасение заключается, повидимому, в правительстве, опирающемся на
народное доверие, — в правительстве, которое объединит
все социалистические течения и готово идти революционным путем, развивая демократию и социализм вплоть до
победы. Всюду на юге поднимается народный гнев против Берлина!»
« Т е м не менее, — говорит Вильгельм Герцог, — правительство стоит на своем. Безжалостно, бесчеловечно.
И оно опирается, подобно своему предшественнику императору, на военную силу. Носке хочет разыграть Гинденбурга Революции. Людендорф, говорят, находится в
двадцати минутах от Берлина. Шейдеманам и эбертам
предстоит объединиться с Диоскурами мировой войны».
В тот час, когда появились эти строки
худшее уже
совершилось: современные версальцы вступили в Берлин.
Одиннадцатое января было днем ужаса, днем ликования для буржуазной прессы, — ее восторженные рассказы о кровавых столкновениях напоминают реляции о
военных триумфах. Штурмовые отряды наступают со
стороны Бельальянсштрассе и Блюхерштрассе с торпедометателями, тяжелыми пулеметами и ручными гранатами.
Редакция « Ф о р в е р т с » 2 подвергается обстрелу: пятьдесят пять залпов в течение чада. Вслед за тем, как радостно сообщают газеты, «начинается работа ручными гранатами; каждому солдату выдано по пятнадцати гранат».
Под развалинами « Ф о р в е р т с » погребены с т о убитых и
раненых. Одного из раненых, тяжело искалеченного, забросило на крышу соседнего дома. Сдающиеся спартаковцы рыдают от потрясения. И разумеется, толпа, добрая, свирепая толпа, вечный народ из трагедий Ш е к спира, бросается на несчастных пленных и избивает их.
Обыватели в восторге. Особенно озверели женщины и
девушки; они находят, что «негодяев» еще недостаточно
проучили. В пансионе для молодых девиц царит лихора1
2

«Ди Републик» от 11 января. — Р. Р.
Занятая революционерами. — Р. Р.

дочное воодушевление. «Ргеи^еп^ез!»
Пресса призывает
к расправе. «Они ликуют, — говорит Герцог, — как после
победы при Танненберге или потоплении «Лузитании»...
Одно только, по мнению «Дейтше тагес цейтунг», «омрачает всеобщую радость — мысль, что Либкнехт и Роза
спаслись. Все высказывают одно пожелание: будем надеяться, что кровопийцы уже качаются на фонаре!..» Ценч
тральный совет (Уо1кзги§зга!) независимых рабочих направляет делегацию для посещения пленных и публикует
потрясающий отчет: триста человек загнали в неосвещенч
ную казарменную конюшню, после того как они подвергч
лись зверскому избиению со стороны буржуазной пуб-,
лики, семеро из них были расстреляны разъяренными
солдатами у входа в казарму. Заключенных спартаковцев
караулит Потсдамский полк, в котором служит поручиком принц Гогенцоллерн. «Гогенцоллерн сражается за
безопасность Эберта!..» 2
Пангерманисты торжествуют. На одном и з их с б о рищ, 13-го числа, пастор Т р а у б сказал: « Н е правительство освободило нас от спартаковцев, а потсдамские
егери 3 . Многие в последние дни мечтают о старом режиме. (Шумное одобрение.) М ы не забудем послать приветствие нашему германскому императору Вильгельму.
М ы приветствуем также Людендорфа». (Шум приветственных возгласов.
Крики: «И Тирпица!»...)
Тайный
советник Гетш говорит: « Н и к т о не вырвет из нашего
сердца любви к монархической идее. Т о , что создал Бисмарк, не может бьггь разрушено; из развалин возникнет
новая и сильная германская империя... М ы не забудем
«Праздник радости» (нем.).
«Ди Републик» от 12 января. — Р. Р.
8 И в самом деле, некоторые из воинских частей, призванных
в Берлин для расправы со спартаковцами, действовали явно
в качестве временных союзников правительства, притом не беря
на себя никаких обязательств на будущее время. Сообщая об
интервью 19 января, которое Носке дал представителям иностранной социалистической прессы, корреспондент амстердамского
«Гет фолк», голландец Анкерсмит, выразил свое негодование по
поводу прочтенной им иа берлинских стенах прокламации. Она
была выпущена некоей конногвардейской дивизией, от ее собственного имени, как если бы эти конногвардейцы не находились
на службе у правительства. — Р. Р.
1

2

Эльзас-Лотарингии... М ы будем кричать на весь мир:
« Н е т , мы не отказываемся!» (Гром аплодисментов.) Я н е
теряю надежды, что мы призовем обратно наш императорский дом». (Неописуемые
восторги, клики и приветствия в продолжение нескольких минут. Чествуют чернокрасный с золотом флаг, поют; «Ней Нет т 5г'едег Ктапг»
и «Оеи1$сЫапй йЬгг аНев» 1.)
Среди этого безумства раздается разумный и скорбный голос проф. Г. Ф р . Николаи (но его заглушают стоны
боли и рев бешенства): «Против террора и ненависти! З а
братскую любовь, за человечность!» 2 В ноябре прошлого
года Николаи незадолго до своего возвращения из Швеции в послереволюционную Германию написал мне письмо.
Как бы предчувствуя будущие раздоры, он признавался,
что гораздо легче сохранять оптимистическую веру в человеческий прогресс, когда находишься в тюрьме и не видишь людей, чем когда выходишь из тюрьмы и видишь
их вновь. Статьи В. Герцога полны горького отчаяния.
«Немецкий народ не изменился, — писал В. Герцог. — Как и во время войны, сознание этого несчастного народа отравлено, — преклонение перед силой у
него в крови. Сегодня сила в руках у Эберта и Шейдемана, и они являются его богами, как прежде Гинденбург
и Людендорф... Вечно одна и та же система: сила против силы; вечно одни и те же старые формулы прежнего
режима: «Для блага отечества, для мира, для свободы!»
Вечно все то же ослепление народа... В 1914—1918 годах
нас обзывали предателями нашей страны и сторонниками
Антанты. В 1919 году нас называют большевистами, спартакистами, защитниками грабителей и убийц. Почему? Потому что мы требуем справедливости для наших сограждан. Потому что мы верим, что Германия может занять
достойное ее место в мире и завоевать уважение, только
после того как очистится от скверны ее общественная жизнь. Потому что идеям социализма угрожают со
всех сторон силы реакции, дельцы, насильники... Будем
верны своему долгу! Народ не хотел, пока еще не хочет
1 «Привет
тебе, в победном венке» и «Германия — превыше
всего» — немецкие шовинистические песни. — Прим. ред.
2 «Ди Републик» от 14 января.—Р. Р.

• перемен. По крайней мере в своем большинстве. Т р у д н о
помочь этому народу... Никакого политического разумения... С отчаянием видишь, к чему привели насаждавшиеся в течение полувека ложь и культ насилия»
В Мюнхене Курт Эйснер в речи 14 января клеймит
диктатора Носке: «Правительство Носке столь же опасно,
как и большевистское правительство. Лишь от народных
советов должна исходить воля народа. Нашей целью является общая работа для спасения «социализма».
А 15 января пленум Советов независимых трудящихся Берлина с негодованием протестует против действий правительства, опирающегося, с одной стороны,
на всяких подонков, с другой же — на все силы реакции.
« В генералах воплощается дух, с которым мы должны
бороться еще упорнее, нежели со Спартаком», — восклицает представитель «независимых» Молькенбур среди
продолжительных оваций.
Военные банды, спущенные с цепи реакцией, ринулись на свою добычу. В течение 14 и 15 января офицеры арестовывают
( в о многих случаях самовольно,
без приказа правительства) Ледебура, Мейера, Каут•ского, редактора журнала « Д и Акцион» Франца Пфемфёрта, тяжело раненного писателя Карла Эйнштейна,
пацифиста капитана фон Беерфельда, который произнес
мужественную речь на митинге общества « Н о в о е отечество», — о чем мне уже приходилось писать 2 . Помещение общества подвергается обыску и запечатывается под
нелепейшим предлогом, будто эта организация связана
со спартаковцами.
Настал час для нанесения последнего удара.
Вечером 15 января были убиты Либкнехт и Роза
Люксембург.
Сообщивший об этом (только 17 января!) номер
« Д и Републик» производит трагическое
впечатление.
Первая страница занята знаменитым письмом Гёльдерлина («Гиперион — Беллармину», 1798 г.), в котором несчастный и гениальный поэт сетует на свое горькое одиночество среди отечественных варваров. Перевернув
1
2

«Ди Републик» от 6, 8, 9 и 15 января. — Р. Р.
«Юманнте» от 27 января 1919 г . — Р. Р.

страницу, мы читаем: «Отвращение и стыд лишают нас
речи пред лицом преступления, совершенного грубой и
обманутой массой. Человечества больше нет, люди превратились в зверей, мечутся в бреду; слова слишком
бледны, чтобы выразить всю чудовищность и бессмысленность происшедшего...»
Далее следует краткий рассказ члена Центрального
совета рабочих и солдат Большого Берлина. Тело Либкнехта было выставлено каким-то лейтенантом в морге
«в качестве неопознанного трупа». Произошло это 15 января, в 11 ч. 20 м. вечера. 16 января оно было выставлено
для обозрения в продолжение одного часа.
Известно официальное сообщение агентства Вольфа.
Либкнехт, арестованный в среду, 15-го, в 9 ч. 30 м. вечера отрядом вильмерсдорфской гражданской гвардии
и доставленный в штаб гвардейской кавалерии, засевший
в гостинице «Эден», был отправлен по приказу штаба
в Моабитскую тюрьму; при выходе из гостиницы он был
якобы ранен в голову собравшейся толпой; увозивший
его автомобиль якобы поте_рпел аварию посреди Т и р гартена; и в то время как арестованный направлялся
пешком со своими стражами к Шарлоттенбургскому •
шоссе, чтобы сесть там в другой автомобиль, он .якобы
сделал попытку бежать и получил при этом несколько
выстрелов в спину. Необходимо, однако, отметить, что в
показаниях свидетелей, видевших первыми тело в морге,
упоминаются три раны: одна очень тяжелая и единственная смертельная — в левой части лба, вторая в области
правой ключицы, третья в предплечье, причем все три
нанесены с близкого расстояния и спереди, пистолетом
военного образца
С другой стороны, брат Либкнехта, Теодор, выразил
решительный протест от имени семьи против того, что
официальное следствие велось заинтересованными в деле
военными властями 2 .
Наконец, рассказ свидетеля, присутствовавшего в
определенный момент при втором преступлении, совер1
2

Р.

Р.

«Дн Републик» от 17 января. — Р. Р.
Протест был заявлен 18 января. (Там же, 19 января.)—<

1 шенном

почти сейчас же вслед за убийством Либкнехта,
позволяет восстановить подлинную обстановку убийства.
Роза Люксембург была арестована получасом позже и
также доставлена в гостиницу «Эден». Согласно официальному донесению были якобы приняты необходимые
меры предосторожности: а именно, очистили прилегающую к гостинице местность, направив возбужденную
толпу по ложному следу; но будто бы последнюю не
удалось обмануть; при выходе из гостиницы на Розу напали, нанесли ей удар; ее увезли без чувств в военном
автомобиле, но при въезде в Берлин он был задержан
патрулем. Неизвестные- лица, утверждает эта версия, воспользовались задержкой, проникли в автомобиль и,
унеся тело, исчезли в темноте. Приведем теперь показание, присланное одним солдатом Центральному советуберлинских рабочих и с о л д а т 1 . Вечером 15 января он
находился в гостинице «Эден». Он видел, как Роза выходила из гостиницы 2 . Перед гостиницей не было ни одного штатского. Вокруг автомобиля собралось человек
пятнадцать военных, преимущественно офицеров и юнкеров. Едва Роза успела переступить порог, как стояв' ший у входа часовой замахнулся винтовкой и нанес прикладом удар, сваливший ее навзничь. Затем часовой нанес второй удар и приготовился ударить в третий раз,
но безжизненное тело Розы уже успели внести в автомобиль, который тотчас же тронулся. В это мгновение
один солдат вскочил сзади в автомобиль и, нагнувшись
над лежавшей без чувств Розой, ударил ее каким-то
предметом, — как показалось свидетелю, рукояткой револьвера. Когда автомобиль отъехал метров на сто, раздался выстрел...
Шейдеман, которому посчастливилось 16 января оказаться в Каоселе, где он и узнал о смерти своих политических врагов, едва сумел выразить кое-какие сожаления
«Ди Републик» от 18 января. — Р. Р..
Необходимо отметить, что в этот момент, то еагь через
какие-нибудь четверть часа после увоза Либкнехта, в гостинице
«Эден» уже зналн, что ои убит. Это обстоятельство делает еще
более гнусной ложь военных властей, которые приказали отвезти
' в морг подобранное на дороге тело своей жертвы в качестве «неопознанного трупа». — Р. Р.
1

2

для приличия; зато в произнесенной им по этому случаю
речи он грубо напал на своих противников. У Шекспира
победители проявляют великодушие, говоря о великих
соперниках, когда тех уже нет больше в живых. А в ф и дий, направивший руку убийц Кориолана, склоняется
перед поверженным и великодушно приказывает похоронить его с почестями. Н о Шейдеман не принадлежит к
типу шекспировских победителей. «Борьбу эту назвали
братоубийственной войной, — говорит он. — Нет. Преступники и грабители мне не братья». О н соизволил
признать личное бескорыстие и честность Либкнехта и
Розы, впрочем, тут же изобразив их опасными фанатиками, но не постеснялся настаивать на пресловутом обвинении в том, что спартаковцев якобы подкупили большевики. И, новый Цицерон, он клянётся, что спас отечество:
«Уничтожение спартаковцев есть акт спасения общества, к этому нас обязывал долг перед нашим народом
и перед историей».
Что касается буржуазной прессы, то она просто потеряла голову от восторга. По мнению «Дейтше цейтунг»,
для Либкнехта и Розы Люксембург не существует достаточной кары. «Дейтше тагес цейтунг» находит, что
Либкнехту повезло: счастливый случай избавил его от
законного возмездия; это — с у д божий; он погиб позорной смертью, пытаясь бежать. «Крейццейтунг» облегченно вздыхает. «Теглихе рундшау» толкует о большевистском золоте. Согласно «Локаль анцайгер» во всем виноват сам Либкнехт: германский народ по природе
кроток, но его возмутила дерзость Либкнехта. Некоторое приличие соблюдают только: «Фоссише цейтунг»,
которая, хотя и осуждает обоих спартаковских вождей,
все же возмущается подобным самосудом; « Ф о р в е р т с » ,
которая, не одобряя обоих убитых, все же клеймит их
убийц, — в особенности « А х т ур абендблат». Эта буржуазная газета поместила статью адвоката Вергауэра, в
которой этот коллега Либкнехта, также адвоката по
профессии, в благородном и взволнованном тоне говорит
о неистощимой доброте Либкнехта, о заслугах погибшего, защитника бедняков и несчастных. А в т о р приводит
один случай, которого сам был свидетелем, и восхваляет
Либкнехта как «бескорыстного человека, неутомимого по-

борника истины, отзывчивого, чистого сердцем». Всякое
проявление справедливости — такая редкость в нынешнее грубое и лицемерное время, без конца толкующее
о «справедливости», что следует запомнить имя этого
благородного противника, единственного,
воздавшего
должное нравственной чистоте Либкнехта на другой день
после убийства.
Слова его остались одинокими. Победители в братоубийственной борьбе ликуют без стеснения.
«Народ, создавший Гердера, Гёльдерлина, Канта,
Гумбольдта и Клейста, — пишет Герцог \ — в течение
пятидесяти лет приучался обоготворять всякое преуспеяние и в результате дошел до пресмыкательства перед
средневековым варварством и настолько забыл всякое
чувство права, всякое чувство человечности, что считает
это убийство столь же справедливым, как и потопление
«Лузитании»... К чему слова? Перед этим морем лжи
опускаются руки. Нам угрожают, оскорбляют нас. М ы
стремились к примирению партий. Наш призыв был отвергнут, представители силы Сочли его унизительным;
они оказались в плену своей собственной системы...
М ы думали, что эта революция позволит нам осуществить великие идеи человечества, что мы сумеем протянуть братскую руку другим народам... Н о было опасным
заблуждением полагать, что эта революция, которая оказалась не революцией, а только матросским бунтом,
могла изменить сознание немецкого народа, яд проник
слишком глубоко...
Нынешние правители Германии страшатся последствий своей политики, но уже не могут отступать, вывернуться. и вынуждены искать каких-то оправданий... Народ охвачен лихорадкой, а те, кто мог бы его уврачевать, не хотят спасти его, более того, продолжают разжигать его ненависть. Безумное зрелище! Люди, старавшиеся поднять сознание народа, изображаются перед
чернью как враги народа!.. Потому что желают избавиться от них. Бессмысленно говорить о человечности в
наши дни, когда насилие, убийства стали самой обычной
Вещью, когда жизнь граждан ограждена еще менее, чем
1

19 января, — Р . Р.

даже при Вильгельме II». Народу, находящемуся на такой ступени развития, следует опасаться, что демократии
других народов не примут его в свое лоно, пока он обнаруживает такую незрелость.
Как отклик на этот суровый приговор прозвучали
гневные слова Курта Эйснера. «Когда подумаешь, — говорил он, выступая вечером 16 января, — что какой-нибудь Вильгельм II или кронпринц, тирпицы, людендорфы (Людендорф уже стоит у ворот Берлина) продолжают оставаться безнаказанными, то приходишь в
ужас: Берлин обезумел, пролетарии в ярости, их натравливают на тех самых людей, которые первыми открыто
выступили в Германии против войны, — на людей,
несомненно иногда заблуждавшихся, но из чистого идеализма принесших себя в жертву своей вере. А все виновники мировой войны еще живы. В этот час проявилась глубокая внутренняя болезнь Германии. Она пятнает германскую честь».
Гамбург объявляет забастовку протеста: всё закрыто,
всё оделось в траур. Траур также и в Дюссельдорфе,
где происходят манифестации в память погибших. В самом Берлине бастуют рабочие крупных заводов.
В субботу 25 января состоялись похороны Либкнехта
и его товарищей. Несмотря на строгие меры, принятые
правительством, войска которого заняли артиллерией все
площади и большие улицы, на Фридрихсфельдское кладбище направилось внушительное шествие. И з всех берлинских кварталов хлынула беднота. Беднота встала в
почетный караул вокруг тридцати трех гробов: юноши в
лохмотьях, изможденные и жалкие; солдаты, вернувшиеся из русского плена; заплаканные женщины и девушки в трауре; депутации рабочих, солдат, матросов
с о всех концов страны; социалистическая молодежь;
красные знамена; плакаты с одним-единственным словом:
«Убийцы!» Тридцать два спартаковца опущены в общую могилу вместе с о своим вождем. Ни единого возгласа. Только ропот в глубине сердец. И в скольких сердцах должны были прозвучать последние слова вождя,
последняя статья, написанная Либкнехтом для «Роте
фане» накануне его смерти! «Вопреки в с е м у ! » — т а к о в ы
были последние слова Спартака.

«Спартак сокрушен! Да, они сокрушены, рабочие-революционеры. Да, сто лучших убиты. С т о самых верных
брошены в тюрьму... Да, они сокрушены. Это было исторической необходимостью. Время еще не пришло... Н о
бывают поражения, которые равносильны победам, и
есть победы более пагубные, чем поражения. Те, кто потерпел поражение в эту кровавую неделю января, боролись за великие идеи, за благороднейшую цель страждущего человечества, за нравственный и материальный
прогресс; их кровь, пролитая за святое дело, стала священной. И из каждой капли этой крови восстанут мстители... Крестный путь германского рабочего класса еще
ке окончен. Н о день искупления приближается. День
страшного суда для Эберта, Шейдемана, Носке и еще
скрывающихся за ними капиталистических властителей...
Если нас и не будет уже в живых, когда цель будет достигнута, т о программа наша будет жива.' Она восторжествует в мире возрожденного человечества. Вопреки
всему!»
Еще не раз это «Вопреки всему!» прозвучит как призыв к единению в социальных битвах будущего. Его не
заглущат никакие кровавые расправы. Однако здесь социализм впервые оказался в борьбе на стороне власти,
против пролетариата. Обстоятельство очень серьезное:
подчеркивая изолированность пролетариата, оно' грозит
придать его борьбе характер отчаянного ожесточения, от
которого пострадает весь мир. Неужели враждующие
братья этого не поймут? Неужели личные чувства не отступят перед общими интересами? М о й рассказ о событиях «Красного января» в Берлине доказывает во всяком
случае, что рабочий народ прозорливее, чем его лидеры, и
что он желает объединения всех трудящихся. Нам известно не со вчерашнего дня, что у трудового народа
больше здравого смысла, чем у буржуазии, которая вышла из него и спешит от него отречься. Опыт пяти военных лет осветил ярким светом превосходство его здравого и человечного разума над его вождями, отравленными гордостью и идеологией.
1—3 февраля 1919 г.

ДЕКЛАРАЦИЯ

НЕЗАВИСИМОСТИ

ДУХА

Труженики духа, товарищи, рассеянные по всему
миру! В течение пяти лет вы были разделены армиями,
цензурой и ненавистью в о ю ю щ и х наций. Сегодня, когда
снова открываются границы, мы обращаемся к вам с призывом возродить наш братский с о ю з . И это должен быть
новый с о ю з , более крепкий и более надежный, чем тот,
что существовал прежде.
Война расстроила наши ряды. Большая часть интеллигентов отдала с в о ю науку, свое искусство и свой разум
на с л у ж б у правительствам. М ы никого не хотим о б в и нять. М ы знаем, как слабы души отдельных индивидуумов я как велика стихийная мощь больших коллективных течений: последние смыли первых в один миг, застигнув их неподготовленными к сопротивлению. Пусть
этот , опыт по крайней мере послужит нам для будущего!
П р е ж д е всего, укажем на те бедствия, к которым привело почти поголовное отступничество интеллигенции и
ее добровольное рабское подчинение разнузданным с и лам. Мыслители и художники разбередили язвы, терзающие Европу, ядовитой проповедью ненависти. О н и
старались найти в арсенале своих познаний и своего воображения старые и новые исторические, научные, логические и поэтические обоснования этой ненависти; они
усердно работали над разрушением взаимопонимания
между людьми. Они унизили Мысль, представителями
которой являлись. Они превратили ее в орудие страстей

и эгоистических интересов клана, государства, отечества
или класса. Теперь все сражавшиеся нации — победительницы и побежденные — выходят
из этой дикой
свалки измученные, опустошенные и в глубине души
(хоть они в этом и не признаются) униженные и стыдящиеся этого припадка безумия. И вместе с ними выходит, опозоренная, обесчещенная, — Мысль.
Восстанем! Освободим дух от компромиссов, от унизительных союзов, от всего этого скрытого рабства! Дух
не может быть ничьим слугой. Это мы — слуги духа.
У нас нет другого властелина, кроме него. М ы созданы,
чтобы нести его светоч, чтобы оградить его, чтобы сплотить вокруг него всех заблудших людей. Наш долг —
твердо держать руль, указывать другим путеводную
звезду в ночи бушующих страстей. Среди этих страстей — гордости, жажды взаимного истребления — мы
не принимаем ни одной. М ы отбрасываем их все. М ы
чтим одну лишь Истину, свободную, не знающую границ
и пределов, не знающую расовых или кастовых предрассудков. Пусть не думают, что нам безразлична судьба
Человечества! Для него мы работаем, но для него, взятого в целом! Для нас не существует народов. М ы знаем
лишь Н а р о д — единый, всемирный Народ, который страдает, борется, падает и снова поднимается и продолжает
идти вперед по суровому пути, залитому его к р о в ь ю . —
Народ, где все люди — братья. И вот для того, чтобы
они, ослепленные схваткой, осознали узы этого братства,
мы поднимаем Кивот Единства — знамя
свободного
Духа, единого, многообразного и вечного.
Вильнёв, весна 1919 г.

Р. Р.
К декларации присоединились:
Джейн "Адаме (Соединенные Ш т а т ы ) ; А л э н ( Ш а р тье) ( Ф р а н ц и я ) ; Рауль Александр ( Ф р а н ц и я ) ; Ш е р вуд Андерсен (Соединенные Ш т а т ы ) ; Г. фон А р к о (Германия); Рене А р к о с ( Ф р а н ц и я ) ;
А н р и Барбюс ( Ф р а н ц и я ) ; Шарль Бодуэн, редактор «Кармель» ^Франция); Леон Базальжет
(Франция); Эдуард Бернер ( Ф р а н ц и я ) ; Люсьен Бенар ( Ф р а н -

ция); Энрико Биньями, редактор «Ценобиум» (Италия);
Павел Бирюков ( Р о с с и я ) ; Эрнест Блох (Швейцария);
Жан-Ришар Блок ( Ф р а н ц и я ) ; Луиза Бодэн ( Ф р а н ц и я ) ;
Роберто Бракко (Италия); Ван Вик Брукс (Соединенные
Ш т а т ы ) ; д-р Л . Ж. Броузер (Голландия); Самюэль
Бюше ( Ф р а н ц и я ) ; д-р Э. Бюрнэ из Института Пастера
(Франция);
Эдуард Карпентер
( А н г л и я ) ; А . де Шатобриан
( Ф р а н ц и я ) ; Ж о р ж Шеневьер ( Ф р а н ц и я ) ; Поль Колен,
редактор « А р либр» (Бельгия); д-р Ананда Кумарасвами ( И н д и я ) ; Бенедикто Коста (Бразилия); Франсуа Крюеи ( Ф р а н ц и я ) ; Бенедетто Кроме (Италия);
Поль Дезапж от журнала « Ф о р ж » ( Ф р а н ц и я ) ; Ф е р нан Депрэ ( Ф р а н ц и я ) ; Лоус Диккинсон ( А н г л и я ) ;
Г. Донвалис ( Г р е ц и я ) ; А л ь б е р Дуайен ( Ф р а н ц и я ) ;
Ж о р ж Дюамель ( Ф р а н ц и я ) ; Эдуард Дюжарден, редактор «Кайе идеалист» ( Ф р а н ц и я ) ; Амедэ Дюнуа ( Ф р а н ция); Гюстав Дюпен ( Ф р а н ц и я ) ;
д-р Роберт Эдер (Швейцария); д-р Фредерик ван
Эйден (Голландия); Ж о р ж Экхауд (Бельгия); проф.
А . Эйнштейн (Германия); Ж. Ф . Эсландер (Бельгия); •
д-р Жозеф Фьеве ( Ф р а н ц и я ) ; проф. А . Форель
(Швейцария); проф. В. Ферстер (Германия); Леонгард
Франк (Германия); Уолдо Фрэнк (Соединенные Ш т а т ы ) ; д-р А . Г. Ф р и д (Немецкая А в с т р и я ) ; Роджер Фрай
(Англия ) ;
д-р Мануэль Гальвес (Аргентина); Вальдемар Ж о р ж
( Ф р а н ц и я ) ; Ж. Жорж-Базиль, редактор «Кайе британик
э америкэн» ( Ф р а н ц и я ) ; Г. фон Герлах (Германия);
Александр Гисвейн (Венгрия); Иван Голль (Германия);
Максим Горький ( Р о с с и я ) ;
Огюстен А м о н ( Ф р а н ц и я ) ; Вернер фон Гейденштам
( Ш в е ц и я ) ; Франс Элленс (Бельгия); Вильгельм Герцог
(Германия);
Герман Гессе
(Германия);
Фредерик
П. Гиер (Соединенные Ш т а т ы ) ; проф. Давид Гильберт
(Германия); Шарль Гофер (Швейцария); Б. В. Х ю б ш
(Соединенные Ш т а т ы ) ; Джон Хейнс Х о л м с (Соединенные Ш т а т ы ) ;
Пьер-Жан Жув ( Ф р а н ц и я ) ;
Ж. С. Каптейн (Голландия); Эллен Кей ( Ш в е ц и я ) ;
Ж о р ж Кнопф (Бельгия); Кете Кольвиц (Германия);

Сельма Лагерлёф- ( Ш в е ц и я ) ; С. А . Лезан ( Ф р а н ция); Аидраш Лацко (Венгрия); А . М . Лабурэ ( Ф р а н ция); Реймон Лефевр ( Ф р а н ц и я ) ; проф. Макс Леман
(Германия); Карл Линдхаген ( Ш в е ц и я ) ; Гораций Б. Л и врайт (Соединенные Ш т а т ы ) ; М . Лопец-Пико (Каталония); Арнальдо Люччи (Италия);
Генрих Манн (Германия); Марсель Мартинэ ( Ф р а н ция); Франц Мазереель (Бельгия); Альфонс Мазерае
(Каталония); Эмиль Массон (Бренн) ( Ф р а н ц и я ) ; Эдгар
Ли-Мастерс (Соединенные Ш т а т ы ) ; Мело дю Ди (Бельгия); Александр Мерсеро ( Ф р а н ц и я ) ; Л ю к Мерига, редактор журнала « Ф о р ж »
( Ф р а н ц и я ) ; Жак Мениль
(Бельгия); Софус Микаэлис ( Д а н и я ) ; А . Моисси (Германия); Матиас Морар ( Ф р а н ц и я ) ; Ж о р ж и Мадлен Матисс ( Ф р а н ц и я ) ;
Пауль Наторп (Германия); Скотт Ниринг (Соединенные Ш т а т ы ) ; проф. Г. Ф . Николаи (Германия); НитакШтан (Германия);
Эугенио д ' О р с (Каталония);
Г. Пааше (Германия); Эдмон Пикар (Бельгия);
А . Пьер ( Ф р а н ц и я ) ; проф. А . Пренан ( Ф р а н ц и я ) ;
Проф. Рагаз (Швейцария); Габриэль Рейяр ( Ф р а н ция); Ромен Роллан ( Ф р а н ц и я ) ; Жюль Ромен ( Ф р а н ция); Г. Роорда ван Эйзинга (Швейцария); д-р Николай Рубакин ( Р о с с и я ) ;
Нелли Руосель ( Ф р а н ц и я ) ;
д-р М . Русецка (Польша); Бертран Рассел ( А н г л и я ) ;
Гаи Райнер ( Ф р а н ц и я ) ;
д-р Ширарден, проф. Эдуард Шен, проф. П. Шульц,
преподаватели Высшей реальной школы в Меце ( Ф р а н ция); Эдуард Шнайдер ( Ф р а н ц и я ) ; Северин ( Ф р а н ция); Поль Синьяк ( Ф р а н ц и я ) ; Эптон Синклер (Соединенные Ш т а т ы ) ; д-р Роберт Сорель ( Ф р а н ц и я ) ; А л ь фред Штиглиц (Соединенные Ш т а т ы ) ; Эллен Штоккер
(Германия); Жан'Сюкенно ( Ф р а н ц и я ) ;
Рабиндранат Тагор ( И н д и я ) ; Гастон Тьессон ( Ф р а н ц и я ) ; Поль М . Турул (Каталония); Жюль Ю р и ( Ф р а н ция); Фриц фон Унру (Германия); Луис Унтермейер
(Соединенные Ш т а т ы ) ;
Поль Вайян-Кутюрье ( Ф р а н ц и я ) ; Генрих Вандервельде (Бельгия); Шарль Вильдрак ( Ф р а н ц и я ) ; О с вальд Гаррисон Виллард (Соединенные Ш т а т ы ) ;

д-р Ваке, проф. Высшей школы в Меце ( Ф р а н ц и я ) ;
Г. Вебер ( Ф р а н ц и я ) ; Л. Висковатов ( Р о с с и я ) ;
Янниос ( Г р е ц и я ) ;
Израэль Зангвилл ( А н г л и я ) ; Стефан Цвейг ( А в стрия).
Эмилио Г. дель Виллар, редактор «Аркиво географико де ла пенинсула Иберика» в Мадриде, прислал нам
манифест: « В защиту цивилизации», напечатанный в
мадридских газетах в июне 1919 года и продиктованный
теми же чувствами, что и наша декларация. Этот манифест подписан многими десятками испанских писателей
и ученых, университетских профессоров. Эмилио Г. дель
Виллар посылает Декларации Независимости Духа свое
одобрение и одобрение лиц, подписавших испанский манифест.
Вслед за тем мы получили еще:
28 подписей туринских профессоров; подписи собраны проф. Аттиллио Симбро и проф. г-жей Марией СимБро-Боннэ;
56 подписей пьемонтских врачей, профессоров и студентов; подписи собраны проф. Конфуцио Котти, Дино
Мураторе, д-ром Энрико Ленци и д-ром Элизой Кастаньери;
617 германских интеллигентов (писателей, художников, врачей, профессоров, инженеров, пасторов, журналистов и т. д . ) подписали Декларацию Независимости
Духа. (См. брошюру «К. КоИапск М а ш ^ з ! ипс! сНе с!еи1всЬеп Ап1\уог1еп т И е т е т АпЬап§ йЬег с!еп Еа11 N100131'»,
напечатанную от имени Лиги « 2 и г ЕогсЗегипд с!ег Н и т а ш Й » , Сеог§ Ег. №со1а1, СЬаг1оНепЬиг§, МипсЬз Уег1а§запзЫОМ ы сожалеем о том, что не имели возможности поместить в этом списке имена наших русских друзей, от
которых нас отделяла стена блокады, возведенная правительствами, но их место рядом с нами свободно и ждет
их. Русская мысль — это авангард мысли мировой.
Август 1919 г.

Р. Р.
1 «Манифест Роллана и ответ на него немцев с приложением
материалов о деле Николаи» (нем.).

ЗА ЕДИНЕНИЕ
РАБОТНИКОВ
ФИЗИЧЕСКОГО И УМСТВЕННОГО
ТРУДА
(Комментарий к «Декларации

Независимости

Духа»)

Среди гибельных последствий нынешней войны самую большую опасность для будущего таит в себе возрастающая с каждым днем разобщенность между интеллигенцией и миром труда. В о всех странах немало
говорили о «Священном Единении» между ними. О д н а к о
единение это, которое правительства поддерживали и поощряли в собственных видах, всегда осуществлялось в
ущерб международному единению и тем, кто в различных
странах стремился его осуществить. И , надо сказать, в
любой стране » и к т о не сделал больше для подавления
такого рода устремлений, чем широкие слои интеллигенции. Н а д о ли напоминать о всех проявлениях вражды и
национального высокомерия, которые без устали выказывали академии, университеты и общества литераторов?
М о ж н о считать совершенно установленным, что у нацио-'
нализма не б ы л о более яростных поборников, чем люди
умственного труда. Слишком часто мы наблюдали, как в (
странах, где произошла революция, в Германии например, студенческие корпорации охотно пополняли ряды белой гвардии, и реакция пользовалась их услугами для п о давления новых идей. Как далеко в прошлое ушли те
Бремена, когда в 1830 году студенты Политехнического
института и высших школ Парижа возводили баррикады
и вели за с о б о ю восставший народ! Сегодня интеллиген-

ция, кажется, жаждет слиться со средними классами;
она полностью приняла их ограниченность и предрассудки, их корыстный консерватизм и бросается в объятия реакции из боязни социальных перемен, грозящих
упразднить ее привилегии. И отсюда в толще народной
возникает огромное разочарование в отношении тех, кто,
выходя нередко из недр народа, должен был бы, естественно, стать его советчиком и вожаком; разочарование
это легко переходит в злобу. Так, например, в России некоторое время тому назад наблюдалось сильное гонение
на интеллигенцию; и если с тех пор согласие, повиди-.
мому, восстановилось, то подозрительность все еще сохраняется. Т е же самые признаки, только с меньшей степенью остроты, можно обнаружить в Германии, во Франции и в Италии, и мера зла может быть понята по тому
ожесточению, с какой оно порою прорывается наружу.
Лозунг «Долой интеллигентов!» сделался, кажется, популярным в некоторых рабочих кругах, среди людей разумных, но озлобленных прошлыми изменами. Ничто не
может быть пагубнее для человечества, чем разрыв между
мыслью и трудом. Мысль тогда утратит всякую связь с
источниками новой жизни, она иссохнет, подобно запыленным фолиантам, лежащим на полках библиотек, или —
того хуже — рискует превратиться в орудие угнетения
в руках эксплуататоров. А люди труда, лишившись путеводной звезды, бросятся в гущу беспорядочной борьбы, которая все обратит в развалины и помешает всякому долговрчному преобразованию общества.
М ы должны приложить все силы, чтобы рассеять
столь роковое взаимное непонимание. И это необходимо
сделать одновременно и в отношении интеллигенции и
в отношении народа. У нас есть на т о право. М ы представляем с о б о ю горстку мыслителей различных стран,
которые неизменно придерживались идей международного братства все четыре года господства тирании. Сегодня этого уже недостаточно. М ы должны объединиться,
чтобы расширить нашу деятельность. Все мы — частица
охваченных единым порывом прогрессивных сил, поднявшихся на борьбу против деспотического прошлого. Гигантский оплот консервативных начал, которые парализуют свободное развитие человечества, сцементирован

одновременно и идеями и интересами. Что касается интересов, то их не любят обнаруживать. З а т о идеи охотно
рекламируют, и идеи эти зачастую весьма смертоносны:
жадность и насилие облекаются в одежды идеализма.
Наша роль в начавшемся сражении, наше кровное
дело — схватиться грудь с грудью с этими пагубными
идеями. Наша обязанность — рассеять мираж кровавого
национализма, патриотизма, проникнутого духом нетерпимости, который, быть может, сыграл немалую и даже
благотворную роль в свое время, но сегодня способен
•лишь привести к напрасным жертвам, бесплодным жертвоприношениям, к опустошениям и гекатомбам, и при
этом не только не даст новых посевов, но на века разорит землю. Надо вместо старых богов вдохновиться свежим дуновением правды и жизни, надо освободить человечество от пут всевозможных ограничений —материальных и нравственных, — от окостенелых и вредоносных
предрассудков, которые связывают его по рукам и ногам.
Ныне работники физического труда ткут во всем
мире гигантское полотно; с помощью своих мощных
профсоюзных объединений, кооперативных обществ, с о ю зов и советов они стремятся улучшить условия жизни
общества посредством всемерного увеличения объема
производства, роста благосостояния и расширения материальных ресурсов; перед нами же, работниками умственного труда, стоит задача освободить людей от пут
национализма, от кастовых перегородок и расовых предрассудков, от суеверий, которые их душат. Возвратим
миру тружеников возможность дышать полной грудью,
пусть дышат они вместе с народами всей земли, — ведь
только такое, единственно нормальное дыхание позволит
миру труда осуществить свое истинное предназначение.
Речь не идет о том, чтобы оторвать человека от родной
почвы. Писателю, художнику труднее, чем кому бы т о
ни было, отказаться от своих национальных и иных традиций, не калеча при этом самого себя. Человек науки,
человек мысли обязан своему народу методами и формами мышления, с помощью которых он вносит свою
лепту в общий труд. Н о ведь и дерево, нерасторжимо
связанное корнями своими с землей, черпает истоки
жизни не только из почвы, но также из воздуха и света.

Подобно дереву, и человек должен окунуться в гигантский поток мысли, который омывает всю землю. Пусть
же объединятся работники физического и умственного
труда, все те, кто верит в грядущее возникновение нового мира — более свободного, более достойного и более
счастливого, мира, в котором силы производящие и силы
творческие будут гармонично сочетаться, а не уничтожать друг друга, как это наблюдается сегодня отчасти
вследствие нашей взаимной враждебности, нелепой и
преступной! Прогресс человечества зависит от нас. Будем же неустанно надеяться и действовать: пусть люди
умственного труда освещают путь, который прокладывают люди физического труда! Отряды тружеников
различны. Цель работы — одна.
Август 1919 г.

В ЗАЩИТУ

НАШИХ

РУССКИХ

Против голодной

БРАТЬЕВ

блокады

Коалиция европейской буржуазии — союзнической,
германской и нейтральной — пытается совершить гнусное
преступление:
подавить
Русскую
революцию.
Удивляться не приходится. Преступление э т о разоблачает ложь_так называемых демократий Е в р о п ы и Аме-.
рики. О н и заявляли, что ведут крестовый поход против
германской автократии. Н о сами. эти демократии — не
что иное, как эгоистические и лицемерные олигархии.
М и р о в а я война, которая идет вот уже пять лет и еще не
окончилась, в действительности разоблачила себя как
их война, война плутократической буржуазии против последнего оплота старого монархического строя и одновременно против п р о б у ж д а ю щ е г о с я народа, который б о рется за свои права. Война эта ведется с вопиющей бесчестностью, присущей породе изворотливых юристов,
напыщенных ораторов, чья идеология туманна, но расчет корыстно холоден. Э т о т класс начал господствовать
задолго до Французской революции, еще во времена Ф и липпа Красивого, и в течение нескольких веков научился использовать власть в своих целях. И всегда он
ловко умел прикрыть свой произвол солидными ширмами. К о г д а - т о это были короли, а ныне он выдает за
своих кумиров « П р а в о » , « О т е ч е с т в о » , « С в о б о д у » . М и р
попал в лапы коварных и' хищных правителей, которые
под флатом республики, как ранее под флагом королев-

ской власти, стараются лишь удовлетворить свои аппетиты и свои интересы. Больно сознавать, что столько
порядочных людей, бесхитростных тружеников из среды
самих буржуа все еще поддаются этому обману. Пока
этот всесторонний обман не будет рассеян, немыслим
сколько-нибудь значительный и широкий социальный
прогресс, а всякая попытка заменить обветшавший и
прогнивший строй новым будет подавляться, как пытаются подавить ныне грандиозную, как стихия, борьбу
наших русских братьев. Н о нельзя угасить извечного
стремления к новому, более справедливому и бвлее человечному строю. Пусть душат тысячу раз этот порыв и на тысячу первьщ он воскреснет.
23 октября 1919 г.

ПОСЛАНИЕ

КОНГРЕССУ
ФРАНЦИИ

УЧИТЕЛЕЙ

Д о р о г и е товарищи,
Я сожалею, что не могу присутствовать на Конгрессе.
М ы единодушны в осуждении нынешней системы преподавания.
С л о в о « п р о в а л » в том смысле, в каком вы его употребляете, говоря о буржуазной педагогике и о буржуазии вообще, к сожалению, не вполне подходит. Своей системой преподавания б у р ж у а з и я добилась для себя
немалого, о чем свидетельствуют его гибельные последствия. Ему мы обязаны нынешним спокойствием умов в
Европе, где разожжены националистические страсти, где
насаждается взаимное недоверие и зависть между народами, расовое себялюбие, которое видит свое благо в
том, ч т о может принести з л о соседям, болезненное восхваление смерти и убийства ради некоей варварской
« о т ч и з н ы » . Н а с к о л ь к о сильно это преподавание подействовало на нашу мысль, видно из того, что даже самые
с в о б о д о л ю б и в ы е из нас поддались ему; не без труда
мы освободились о т националистической отравы, да и т о
не все. Вспомним годы войны: сколько с в о б о д о л ю б и в ы х
людей отреклось тогда от своих взглядов, сколъкие не
сумели преодолеть нерешительность и противоречия и
вопреки очевидности старались примирить непримиримое: любовь к человечеству и кровавое соперничество,

которое раздирает человечество под флагом «войны за
родину».
Каждый должен допросить свою совесть. О себе
могу сказать откровенно, что лишь мало-помалу во
время самой войны передо мной начала раскрываться
завеса, и я должен был признать, что воспитатели нашего поколения привили нам огромное множество ошибок, пристрастий и лжи.
Все следует пересмотреть заново, как еказал З о ретти, в истории, в морали, в гражданском образовании.
Особенно в истории. Что такое история? У нас это история победителей, история одной нации, одного класса,
одного племени, той или иной группы, которая одержала верх в борьбе и которая унижает или отвергает
все, что несвойственно ей и ее близким, ради своих интересов и своего тщеславия!
Вскоре после войны вышла интересная книга об античной Греции
А в т о р ее немец, человек, мыслящий
свободно и оригинально, изучая греческих предшественников современного пацифизма, крупнейшим из которых
был Перикл, отмечает, что все античные историки —
выходцы из господствующего класса, — а за ними и современные историки искажали, сознательно или нет,
картину событий; они затушевывали, скрывали или просто устраняли из истории факты, противоречащие предубеждениям их класса или партии; это проявляется
особенно резко, когда дело идет об основном вопросе,
о вопросе мира и войны. « Д о сих пор, — говорит автор, — все историки были историками войны», антипацифистами, прославлявшими воинственное отечество;
вот почему героические усилия, гениальные мысли тех,
кто с древних времен пытался обуздать войну, создать
режим международного арбитража и Федерации Народов, упорно извращались или грубо замалчивались. Эта
первоначальная ошибка или это преступление имели
чрезвычайные последствия, ибо классическая древность
до самого последнего времени остается духовным арсе-

1 Д. Л. Шульте-Вертинг:
« 0 ! е Рпескперо'ИНк йез РепЫеа»
[«Мирная политика Перикла» (нем.)], 1919, изд. Эрнеста Рейнгардта, Мюнхен. — Р. Р..

налом для рас, населяющих Западную Европу. Э т о
только один частный пример. Говоря шире, побежденные, так же как и независимые, систематически вычеркивались из летописей мировой истории, их обходили, замалчивали исторические примеры, способные влить в нас
энергию.
Меня иногда упрекали в том, что я выступаю в роли
певца побежденных. Н е т ! Н о я их защитник в борьбе
против несправедливостей, навязываемых силой. С о временная цивилизация Европы и Америки является победой только одной части мировых сил; и неправильно
утверждать, что ее материальное превосходство обязательно должно свидетельствовать о ее превосходстве
по существу. Единственной истинной и плодотворной победой явится добровольное объединение и сотрудничество всех "мировых сил. К этому мы и призываем. В о
всех областях свободное и широкое преподавание должно стремиться к синтезу ныне разъединенных и
слишком часто, увы, сталкивающихся сил, к синтезу
различных наций и мыслей. Исходя из этого принципа,
необходимо было бы создать «Интернациональную единую школу», имея в виду сочетание различных направлений, существующих в жизни человечества, различных
способностей. Я думаю об объединении рабочих и интеллигентов, которые прежде всего, до какой-либо специализации, получали бы общее воспитание, духовное и
практическое, — я назвал бы его «пангуманитарным»,
всечеловечным.
З д е с ь позвольте мне сделать оговорку по поводу одного из заключительных выводов (четвертого), одобренного на вашем Федеральном конгрессе в Лионе. Т а м
сказано:
« О б щ а я система преподавания должна стремиться
развить до крайнего предела интеллектуальные, моральные и физические силы. Она должна вооружить человека
для производительного труда с целью максимальной
общей продуктивности».
Эти слова, кажется мне, отражают эпоху борьбы, о
которой энергия напряжена до крайней степени. Н о я
думаю, что было бы небезопасно в интеллектуальном,

моральном и даже физическом отношении постоянно
держать человечество в таких условиях. Современное человечество страдает не столько от недостатка работы,
сколько от неправильного распределения работы, неравномерной и непостоянной. Общество подвержено как бы
приступам лихорадки, порождаемой нарушением равновесия между теми, кто работает слишком много, и теми,
кто недостаточно работает, — нарушением равновесия 4
между нормальными возможностями человека и перенапряжением энергии. Э т о нарушение кажется мне характерным для современной эпохи; оно особенно угрожает
душам людей впечатлительных и усталых, отдавая их
во власть беспорядочным порывам мыслей и страстей; ,
доказательство тому общее смятение умов, головокружение, охватившее Европу с июля 1914 года. Противоядием могло бы быть преподавание, проникнутое духом
гармонии, который передался бы и самой жизни. Я имею
в виду и гармонию человеческого труда, целесообразно
распределенного. Т о же в отношении деятельности каждого индивидуума.
Что касается правильного разделения труда между
всеми, предполагающего обязательный труд для всех,
то этот краеугольный принцип' может быть осуществлен только путем коренного преобразования общества,
вероятнее всего путем революции. На этот путь и должен призывать учитель, провозглашая святость труда,
воспевая труд. Н а д о найти равновесие между специа•
лизацией и общим умственным развитием, между выполняемой работой, полезной для общества, и внутренней
жизнью человека. Пусть человек работает больше для
всех и одновременно стремится к большей духовной сосредоточенности.
Ради нее защищайте право на досуг и свободу этого
досуга. Пламенно стремясь развивать коллективные начала « д о крайнего предела», позаботьтесь и о том, чтобы
человеческая душа могла передохнуть в каком-то уединении — так человек осуществляет свое священное право
сосредоточить свои мысли на себе самом, чтобы осознать
свои скрытые силы и свое лично: предназначение. Сильное общество нуждается в индивидуальном самосознании всех своих членов.

Если от этих общих принципов мы перейдем к возможности их непосредственного осуществления, то мы,
конечно, натолкнемся, при современных режимах, на государство, которое воздействует на сознание в своих целях и считает это своим незыблемым правом.
Достоин изучения пример русских интеллигентов,
которые сумели, между 1905 и 1914 годами, просветить
русский народ под гнетом самого деспотического режима,
несмотря на самую тираническую цензуру, сумели довести
до сознания самых широких масс самые смелые идеи
(ибо величайшая ошибка придерживаться, как это имеет
место во Франции, устарелого представления о дореволюционной России, как о самой невежественной стране
в Европе, забывать о Тех преобразованиях, которые происходили там начиная с конца X I X века, в особенности
после знаменательных событий 1905 года, забывать
об огромной тяге к чтению, к знанию в русском народе).
Я имел честь познакомиться с некоторыми из этих
выдающихся русских интеллигентов, которые сумели
стать воспитателями своего народа. Беседуя с одним из
н и х я услышал, что царская цензура запретила сорок
его книг; когда я выразил ему свое сожаление, он с
улыбкой ответил: « О ! это ничего. Сто двадцать других
моих произведений ускользнули от цензуры». Он посвятил себя' составлению целой серии небольших брошюр,
объясняющих народу всю совокупность современных
знаний в науке, в искусстве, в экономике, во всех областях; этот изумительно талантливый человек сумел стать
живой энциклопедией и просвещал свой народ.
Конечно, примеры такой универсальности встречаются не часто; но вполне возможно и весьма полезно,,
чтобы группы наших интеллигентов организовали выпуск небольших брошюр по энциклопедическому «контрвоспитанию», которые внесли бы ясность в историю политическую и социальную, в историю литературы, в
гражданскую мораль, в научные представления, искаженные множеством ложных традиций, заблуждений и
предрассудков.
1

С Николаем Рубакиным. — Р. Р.

Сама наша литература пропитана ими. У нас не
не только свелось к нулю знание иностранной литературы и искусства, но и изучение самой французской
культуры тенденциозно ограничено одним-двумя веками королевского строя и классических ««единств», а
ведь все это является лишь одним из этапов, и притом не
самым плодовитым и не самым истинно галльским этапом нашего десятивекового развития.
Прежде и превыше всего назначение современных
воспитателей — уничтожить предрассудки, разделяющие
людей. Вспомните старый девиз Вольтера: «Раздавим
гадину!» — и применяйте его к современным гадам. Вооружимся для этой борьбы всеми стрелами "свободных
мыслителей Франции, вольных стрелков свободолюбивого Сомнения и свободолюбивой Иронии: Монтеня,
Рабле и Энциклопедистов. Вместе с тем дадим ребенку
знания об его истинном отечестве, которое не заключено
только в узких границах, но объемлет' все народы, и
привьем юному поколению любовь к этому отечеству.
Познакомим молодежь с ее зарубежными братьями
и установим связь между ними при помощи целой сети
регулярно выходящих небольших изданий, международных бюллетеней и переписки, переводов, чтений, устройства публичных докладов в разных странах и путешествий с образовательной целью. И, наконец, приучим
молодежь к инициативе, зажжем в ее сердцах энтузиазм
и надежду. Подготовим новые поколения к великим трудам по обновлению, а это значит -и к борьбе.

Человечество может все. Изумительное развитие
науки в течение одного века и еще более изумительные
и быстрые успехи ее за последнее двадцатилетие благодаря неслыханным открытиям, преобразовавшим важнейшие наши представления о мире, — это триумфальное шествие человеческого ума открывает человеческой
деятельности безграничные просторы. И в такой момент
народы Европы не находят ничего лучше, как ринуться
вспять, в пропасть националистических страстей, патриотических войн, зверской жестокости!

Вперед! Пробудим всю энергию, которая дается надеждой и верой во всемогущее братское будущее, пробудим все силы гордого скептицизма и смелого сокрушения кровожадных идолов прошлого.
Буржуазия Франции и Англии, которая совершила
в пору своей наибольшей силы революции последних
веков, которая на развалинах павших королевств установила свое господство, ныне пытается приказать человечеству: « Т ы не пойдешь дальше!»
Н е т , ты будешь идти все дальше. Ничто не остановит тебя, человечество, таков твой закон. Закон неодолимого ума, тот порыв к бесконечному — истинно божественный, единственно божественный, — который есть
в нас. И пока останется в живых хотя бы один человек,
этот порыв будет направлен к тому, чтобы немного
больше осветить густой мрак разумом и любовью.
6 августа 1920 г.

ПРОТИВ

НЕГАТИВНОГО
(Письмо

Марианне

ПАЦИФИЗМА
Раузе)

Д о р о г а я Марианна Раузе,
Я с живейшим сочувствием прочел б р о ш ю р у , котор у ю вы мне прислали. Вы ясно и открыто изложили
свои взгляды. М н е нравится, что вы не замыкаетесь в
рамки одной партии, когда решительно выступаете против всякого милитаризма. Ставя себе целью объединить
всех, кто восстает против насилия, от кого б ы оно ни
исходило и в чем бы о н о ни выражалось, вы делаете
большое и гуманное дело.
Разрешите мне, однако, поделиться с вами некоторыми соображениями относительно того, чего, на мой
взгляд, недостает вашей доктрине и что могло бы придать ей неоспоримую убедительность для всех.
Ее недостаток в том, что она слишком (почти исключительно) анти — то есть негативна.
В дискуссии международного значения между Ганди
и Т а г о р о м по поводу « О т к а з а в сотрудничестве», о которой я недавно писал, Т а г о р высказал свое внутреннее
предубеждение « к о всякому « н е т ! » . Н а что Ганди ответил: « О т к а з не менее необходим, чем согласие, деятельность людей слагается из того и другого». И это
справедливо. Н о в вашей доктрине освещена преимущественно только негативная сторона (антивоенная, антипатриотическая и вытекающая о т с ю д а необходимость восстаний, стачек, упразднения армий и т. д . ) . Видимо,
5

Ромен Роллан, т. 13

113

вы считаете, что в настоящий момент это самое суще*
ствеиное и неотложное. Здесь я не согласен с вами и
объясню вам почему.
Вы явно недооцениваете противника — воинствующую
родину. А чтобы победить, нужно не только знать с о б ственную силу, но уметь беспристрастно оценить-и силу
противника. Я подразумеваю не только грубую силу, которую при всей ее кажущейся несокрушимости сравнительно легко сломить. Я имею в виду подлинную силу —
силу моральную.
Да будет же дозволено мне, убежденному интернационалисту, навсегда отвергнувшему догмат родины и
ненавидящему всякий милитаризм, громогласно заявить:
родина ныне еще представляет собой могучий идеал;
миллионы людей во всех странах горячо верят в нее,
и вера эта несравненно более искренна, шире распространена и более ж'ивуча, нежели религия. Если сами мы от
нее отрешились, не следует закрывать глаза на то, что
она сущёствуёт и что в лагере родины помимо наглых,
циничных скептиков-капиталистов и политиков, помимо
человеческого стада послушно, не размышляя, бредущего
туда, куда его гонят, есть и моральная элита, которая
любит отчизну безкорыстной любовью и верит в нее,
как в древности верили в Х р и с т а ! Я переписываюсь с
молодежью многих стран, и мне неоднократно приходилось видеть, как патриотизм поглощал ее страстную
жажду самопожертвования, потребность служить другим людям, не думая о себе. Прискорбно, что эти силы
пошли по ложному пути, однако пренебрегать ими не
следует. В человеке высокой души жажда самопожертвования естественна, прекрасна и сама по себе здорова.
Н е бороться нужно с ней, а развивать ее, направляя на
более высокую и достойную цель.
Вот в чем должна состоять положительная задача
противников милитаристической родины и войны. Старому идеалу надо противопоставить новый, не боясь зажечь в сердце современного человека пламя новой веры.
А у меня создалось впечатление, что в своей книжке
вы боитесь и избегаете слов: «вера», « д у ш а » ; на
стр. 139 вы просите извинения, что употребили это
последнее слово. Н о , дорогие друзья, существует ли

душа, или кет, «Ьос б^дпо у т с е з » \ победить вы можете, лишь поступая так, словно она есть и вы уверены
в своем бессмертии.
Н е думайте, что в предстоящей борьбе вы выступаете как многочисленное и сознательное большинство
против аморального меньшинства. Вы элита, моральное
меньшинство, противостоящее большинству, в котором
соединяются корысть и самопожертвование, ложь и пламенная вера. Чтобы вам одолеть его, недостаточно сил,
которые дает разум и логика, на помощь надо призвать скрытые в нас сверхчеловеческие силы: веру в
вечные ценности, в любовь и братство людей. Нам не
нужен бог или кумир, чтобы верить (но вера нужна).
Божественное в нас, в самом человечестве, его надо
только пробудить!
Н е будем себя обманывать, друзья мои. Новая
вера, такая, как та, что исповедуем мы — человеческое
братство, единство всех на земле, — Одерживает победу
лишь ценой долгих и мучительных испытаний, жертв,
подвижничества. Если вы не готовы мужественно, с героической радостью все претерпеть, лучше не вступайте на этот путь! Н е говорите: «Достаточно провозгласить нашу истину — и стены врага падут». Скажите
себе, что вас ждут страдания. Н о пусть у вас достанет
веры в великое дело «человеческого согласия и взаимопомощи», чтобы пострадать за него и найти в этом счастье.
Итак, главная и самая неотложная задача наших
дней — это пробудить такую веру.
И свидетельством этой веры пусть служат уже сейчас какие-то реальные дела, утверждающие принцип
братства (как это принято у квакеров, но с еще большей широтой, непредвзятостью и великодушием), а не
просто переговоры и отрицания.
1. Помощь жертвам существующего гнусного порядка
и «продолжающейся войны» — во всех странах — и в первую очередь, как самое убедительное доказательство человеческого братства, помощь странам, которые принято
называть вражескими, — особенно несчастным немцам,
1

сим победиши (лат.).
115

5*

умирающим медленной смертью от голода и холода.
( С б о р пожертвований, прием немецких детей во французские семьи и т. д . )
2. Действенная помощь французскому народу. Вместо
воинской повинности установить повинность гражданскую (см. проекты, которые приняты или рассматриваются в скандинавских странах, в Голландии и в Швейцарии ' ) , — не гражданскую повинность в военное время,
а именно сейчас в мирной обстановке и не для работ, которые прямо или косвенно могут быть связаны с нуждами
войны, но работ общественно-полезных и благотворительных: по борьбе с эпидемиями и стихийными бедствиями,
восстановительные работы или осушка болот и т. д. О т вергая повинность, несущую смерть и разрушение, мы
должны заменить ее повинностью, которая оберегала бы
жизнь и достояние наших братьев как в своей стране, так
и в других странах. Вы спросите о формах такой повинности? Э т о я предоставляю придумывать вам. Н о знайте,
что доктрина, которая отказывается приносить жертвы
бесчеловечному делу, не вызываясь на жертвы ради
дела гуманного, никогда не будет понята. Только такими жертвами вы завоюете уважение, а постепенно и
признание людей.
23 ноября 1923 г.

Р. Р.

1 Из
всех этих организаций особенно" следует отметить
швейцарскую «Международную гражданскую службу», основанную
н руководимую Пьером Серезолем. После 1923 г. благотворительная деятельность этой организации распространилась
и на зарубежные страны, в частности на Францию, где на юге оказывалась помощь пострадавшим от наводнения. В настоящее время
помощь оказывается и за пределами Европы, в Индии, где ведутся восстановительные работы после землетрясения 1934 г.
(Примечание 1935 т.) —Р. Р.

НА С М Е Р Т Ь

ЛЕНИНА

...Я не разделял идей Ленина и русского большевизма. Н о именно потому, что я слишком индивидуалист и слишком идеалист, чтобы присоединиться к
марксистскому кредо и его материалистическому фатализму, я придаю огромное значение великим личностям
и горячо в о с т о р г а ю с ь личностью Ленина. Я не знаю
более могучей индивидуальности в современной Е в ропе. Е г о воля так глубоко взбороздила хаотический
океан д р я б л о г о человечества, что еще долго след не исчезнет в волнах, и отныне корабль, наперекор бурям,
устремляется на всех парусах вперед, к Н о в о м у миру.
Н и к о г д а еще после Наполеона европейская история
не знала такой стальной воли. Никогда еще, со своих
героических времен, европейские религии не знали апостола столь несокрушимой веры. И главное, никогда
еще человеческая деятельность не выдвигала вождя,
учителя людей столь чуждого каких-либо личных интересов. Е г о духовный облик еще при жизни запечатлелся в сердцах людей и останется нетленным в веках.
1 февраля 1924

г.

ПРОТИВ НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКОЙ
ИДЕОЛОГИИ, ПОРОЖДЕННОЙ
ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИЕЙ

...Среди многих истинно благородных мыслей, гуманных и справедливых, которые вы стараетесь внушить детям, есть, увы, отдельные положения, отражающие, как мне кажется, опасную и, более того, ошиб о ч н у ю идеологию.
Вы сохранили верность культу Французской революции и ее апостола Мишле. Я восхищаюсь и революцией и Мишле, но это не мешает мне судить о них. Я
считаю их в большой мере ответственными за то, что
наши современные демократии в своей предвзятцсти и
безрассудстве зашли в гибельный тупик. В самом деле,
революция породила « н а ц и ю » и национализм. Р е в о л ю ция начала «справедливые и освободительные войны»,
обманчивая идеология которых с самого начала служила прикрытием для насилия и грабежа. Н е т оснований перекладывать на Наполеона вину за трагический
ход событий, который еще в пору Законодательного
собрания предчувствовали великие деятели революции,
когда противились войне, все же развязанной жирондистами. Достойно сожаления, что люди до сих пор
еще обманываются, повторяя слова М и ш л е о « д р у ж е ственных войнах».. Х о р о ш а д р у ж б а , которая уже с созыва Конвента выражалась в изгнаниях, постоянном
попрании человеческих прав и прав других народов, а

с установления режима Директории безо всякого стыда
и совести обнаружила свою жестокость и алчность!
Горе малым народам! Швейцарии пришлось это испытать на собственной шкуре. Против Берна воевали,
чтобы выпотрошить бернские сундуки и переправить
награбленное в Париж; в кантоне Во подняли восстание во имя независимости, а затем, когда там была образована «Леманская республика», упразднили ее,
чтобы обеспечить себе стратегическую дорогу на Симплонский перевал. «Право наций свободно располагать
собой», — революция постоянно его попирала, по примеру старых монархий, и только добавила к старому
греху насилия еще и новый грех — ложь о независимости, хотя уже давно, еще задолго до того, как Наполеон стал консулом, никто не верил в эту независимость.
Гениальный Мишле — свидетель далеко не беспристрастный. Он говорит о революции, как крестоносец о
богоматери и святых. Его 'наЛо тщательно проверять.
«Войны революции» Ш ю к э и бесчисленные мемуары
открывают нам на многое глаза! Прочтите хотя бы воспоминания Бартелеми о Швейцарии (где он был послом во времена Конвента и Директории). Полезно
также ознакомиться с мемуарами эмигрантов,
ибо
официальная французская история чрезвычайно однобока.
Все мы во Франции — жертвы этой идеологии нашей революции, и мы распространили заразу по всей
Европе. Только так можно объяснить почти всеобщее
безумие в 1914 году, когда все и вся утверждали, что
умирают и убивают ради «вечных принципов», а на
деле все нации стремились под этим флагом удовлетворить самые низменные аппетиты и самую жестокую
ненависть. Спору нет, тяжело подвергать пересмотру
все догматы, которым привык свято верить, однако
это необходимо, — иначе нельзя освободить от их тлетворного
гипноза
нашу
гибнущую
цивилизацию.
Сколько высоких и, казалось бы, бесспорных принципов на практике становятся вредными и нелепыми!
Взять хотя бы тот, который я сам горячо приветствовал: «Право наций свободно располагать собой...» Да,

разумеется! Н о взгляните, как осуществляют этот
принцип прибалтийские и балканские страны! Каждая
страна (а каковы ее границы в пространстве и времени?) требует восстановления своего владычества в
тех пределах, в каких оно существовало в самый благоприятный для нее исторический период, то есть когда
она расширялась за счет других. И, стало быть, каждая
заявляет свое право распоряжаться другими, как своим
добром. А это значит — нескончаемые войны. Всякая
упраздненная империя дробится на десятки мелких империй с такими же хищническими инстинктами. Н е
ясно ли теперь, что Декларация прав приводит лишь
к ожесточенной схватке взаимно исключающих друг
друга прав, — вот почему дальновидность и сама жизнь
требуют обязательного дополнения, — Декларации обязанностей. И разве не обязанность каждого народа поступиться частью своих прав ради общего счастья народов Европы и всего мира?
В потоке Французской революции смешались самые
разные, великолепные и ужасные, силы, которые с самого начала вырвались из-под управления тех, кто вызвал их к жизни (или верил, что вызвал). Ныне эти
силы продолжают потрясать мир, меж тем даже лучшим демократам не хватило решимости взять эти силы
под контроль, не говоря уж о том, чтобы направить их
в нужное русло. Вот такого-то строгого контроля я и
требую. В противном случае первыми жертвами падут
европейские демократии.
13 апреля 1925 г.

ПРОТИВ

ИТАЛЬЯНСКОГО

1. П Р О Т И В

ВОЙНЫ

И ЕЕ

ФАШИЗМА

ПОДЖИГАТЕЛЕЙ

Н е подлежит ни малейшему сомнению, что новая
европейская война принесет Европе гибель. Нашей Е в ропе уже не оправиться после новой войны. И Запад
погрузится во мрак.
Поэтому
подстрекательство
к войне или
даже
т о л ь к о нежелание сделать все, чтобы предотвратить
войну, было бы
тягчайшим
преступлением против
Ф р а н ц и и , против западной цивилизации, против гения
Европы.
Н а ш долг заявить во всеуслышание: о таком преступлении мечтают, его готовят. И преступники налицо.
Они
имеются
среди
граждан любой
европейской
страны. Т а к о й преступник стоит во главе большого соседнего с нами государства и даже не пытается скрывать свое злобное нежелание сохранить мир, свое циничное намерение задушить его; целое поколение озверелых юнцов ждет только знака, по которому вновь
раскроется храм Януса и спущенное с цепи Преступление будет снова натравлено на мир.
Несчастье Е в р о п ы в том, что безумия одного человека достаточно, чтобы поставить под у г р о з у с у д ь б у
всех нас. Т а к пусть же Европа стоит на страже мира1
М и р ее хрупкое сокровище, мир ее самое ценное до-

стояние. М и р — ее жизнь. Да будет проклят тот человек или тот народ, который осмелится посягнуть на
мир! Д а падет на его преступную голову кровь Европы,
да захлебнется он в ней!
19 апреля 1926 г. ,

2. V I Т А

8 1N Е Ы В Е Н Т А Т Е ,

NIНIЬ

1

Л ю б о й строй, подобный итальянскому фашизму,
унизителен для человеческой совести. Власть фашистов
зиждется на презрении к священнейшим свободам, на систематическом навязывании лжи и страхе.
Всякая попытка ввести такой строй во Франции —
преступление. Преступление против свободолюбивого
разума Франции. Преступление против свободного народа, совершившего революцию. Преступление против
свободной Души.
Я не могу оправдать какое бы то ни было убийство.
Я осуждаю любое убийство. Н о самый страшный
убийца тот, кто убивает свободу.
V I 1а зше НЬег1а1е, шЬП.
23 апреля 1926 г.

3. П И С Ь М О

К

ФИЛИППО

ТУ Р А т и

Дорогой Филиппо Турати,
В Вашем лице и в лице Ваших друзей я приветствую верных сынов и изгнанников Италии, которая нам
так дорога, великой Италии, Италии Свободы. Н о , увы,
и Италии народного горя... И т а л и и — с т р а н ы ' мучеников! Сколько крови и слез тех, кто страдал во имя защиты вечной справедливости и во имя спасения будущности человечества! Какое только чужеземное иго
ни перенесла Италия! И едва она вздохнула свободней,
1

Жизнь без свободы — ничто (лат.).

как на нее обрушилось самое страшное иго: позор
оказаться под пятой тирана, который называет себя
итальянцем. Т а к плодородную и трудолюбивую Италию периодически опустошают сотрясения ее почвы и
лава ее же вулканов...
Н у что ж, не впервые разум Италии развернет
борьбу против стихии! Вы боретесь не только за освобождение великого народа, угнетенного, униженного и
оскорбленного, — нет, вы ведете битву за освобождение
всего человечества. И посмотрим, кто выйдет победителем, — грубая ли Сила, порабощающая людей, или Дух,
который просвещает их и разбивает оковы!
11 мая 1927 г.

1 С Ы А У 1 А Е 8 Т 1 А С Е К Е...
(Письмо

швейцарским студентам)

Друзья,
Вы непременно хотите, чтобы я ответил на вашу анкету. В доказательство своих дружеских чувств к вам
отвечаю, хотя в настоящее время очень занят. Вы извините меня, если в спешке я лишь бегло изложу свои мысли. Извините меня также за грубость и резкость иных
выражений. Я мужчина и обращаюсь к мужчинам. БуДЪм говорить прямо, без обиняков.
Вы спрашиваете меня об обязанностях швейцарской
молодежи перед своей нацией и всем человечеством. Начнем с основного! Разрешите мне сначала остановиться
на первой обязанности всякого человека, его обязанности перед самим собой.
Кажется неудобным начинать с личного, но это ложный стыд. О т этого зависит все остальное. Если в душе
человека есть червоточина, если он слаб, все, к чему бы
он ни прикасался, все, что бы он ни делал, носит на
себе след этой гнили и слабости.
Каковы же обязанности молодого поколения?
Они просты и ясны. Ваши товарищи, которые увлекаются только Ьпортом ( о чем вы сожалеете), вполне могут руководствоваться теми двумя добродетелями, которые лежат в основе спортивной чести. Первая — это
мужество. Вторая — честность.- Надо быть достойным

своей команды и той роли, которую вы призваны играть в ней. Если, по малодушию или неспособности, вы
проявите недостаток того или другого, на вас будут
смотреть свысока, а то и просто презирать.
И это законно.
Т а к вот те же две главные обязанности налагает на
человека любая деятельность. Смотря по роду этой деятельности ( у каждого человека и у каждого возраста
свои задачи) они принимают различные формы, но
суть их одна.
Студенты, у вас есть своя особая и почетная задача.
З а студенческие годы вы должны натренировать и вооружить свой ум на всю жизнь. З а б ы т ь эту задачу
было бы глупостью, за которую вы будете расплачиваться до конца своих дней. Кроме того, вы злоупотребите данными вам преимуществами. Сыновья состоятельных родителей, имеющие и необходимый досуг и
средства, чтобы получить образование, если вы этим
не пользуетесь, уступите свое место более достойным!!
Сидеть зря в университете — все равно что красть деньги
и время у детей крестьян и рабочих, которые употребили бы их с большей пользой.
Лет тридцать назад мы прогуливались с Габриэлем
д'Аннунцио по улицам Цюриха и зашли в лавку к антиквару, где на старинной рукописи нам удалось разобрать следующее латинское изречение:
1§паУ1а ез1 ]асеге,

йига

ро8$18

$иг§еге.

( В вольном переводе это значит: «Подло лежать на боку,
если ты в силах встать и и д т и » ) .
Молодежь нового спортивного поколения, вам должна быть особенно близка мужественная энергия этих
слов. Они должны стать девизом всякого мужчины, если
только он не гнусный кастрат.
Изгоните из своих рядов «тихонь» и «лежебоков»,
этих боровов, годных только на откорм, — и посмотрим,
какое поле открыто для вашей деятельности и каковы в
его пределах правила игры.
Спорт должен вам это напомнить. Две главные его
добродетели: мужество, честность!

Мужество ума состоит в том, чтобы неустанной и
упорной тренировкой придавать ему гибкость, без которой не будешь достоин своей команды и не удержишь
свое место в ней, — то есть узнавать и познавать с большей ясностью и достоверностью окружающий мир и
действующие в нем силы: идеи и факты, опыт прошлого
у настоящего, живую науку. Мужество ума состоит в
том, чтобы не отступать перед тягостями умственного
труда.
Честность ума состоит в том, чтобы не отступать перед правдой, стремиться к ней, находить ее любой це1.ой, гнушаться легких и удобных половинчатых решений, унизительной лжи. Иметь смелость искать, судить
II решать самому. Иметь смелость самостоятельно мыслить. Быть человеком.
Студенты Швейцарии, завтра вас унесет поток событий, увлекающий все народы Европы. Будете ли вы
к этому подготовлены? Вы должны быть оснащены с
головы до ног. Одних мускулов недостаточно на ринге
современных народов. Вам потребуются все силы ума и
сердца, чтобы участвовать в схватке, в которой решается
ваша судьба, судьба ваших близких и ваше будущее.
Вы должны быть не только вооружены последними выводами науки, у вас должен быть ясный и трезвый ум,
способный разобраться в хаосе событий и избрать правильный путь. Или вы, по лености, думаете положиться
на волю случая и на произвол горстки людей, которым
вы предоставили монополию в общественных делах?
Так в свое время поступило старшее поколение всех
стран. К чему это привело, вы можете судить сами: бессмысленно развороченная Европа, финансовый крах всех
государств как побежденных, так и победивших (воображающих себя победителями, но побежденных наравне
со всеми), падение европейского престижа, астрономический долг, ложащийся гнетом на будущее, запутаннейший узел неминуемых раздоров и войн, которые в кратчайший срок доконают Запад... Равнодушие и дилетантизм в такой обстановке не ко времени.
Н е знаю, правду ли говорили мне, утверждая, что
швейцарская молодежь далека от общественных интересов. Я не допускаю этой мысли. Н о если это так, то гор-

диться здесь нечем, и вы явились бы исключением в современной Европе. Французскую молодежь, немецкую
молодежь, итальянскую молодежь, русскую советскую
молодежь, которую я хорошо знаю (не говоря о других),
меньше всего можно обвинить в равнодушии. Все они
горячо отстаивают свои социальные, национальные или
религиозные идеи. Дилетантизм, равнодушие теперь не
в моде. Если вы застряли на этом этапе, то запоздали
по крайней мере на десяток лет.
И не надейтесь попустому, что вы можете позволить
себе такую роскошь, потому что Швейцария находится
в особом положении. Это особое положение продлится
недолго. Совершенно несомненно, что если повторится
такой конфликт, как в 1914 году, Швейцария волей-неволей будет захвачена разрушительным ураганом. Нейтралитет отжил свой век.
Меня ошибочно почитали нейтральным, потому что
я стал «над схваткой» наций, но каждрму должно быть
ясно теперь, что я боролся больше, чем кто бы то ни
было, и только заменил одну схватку другой, более обширной и, на мой взгляд, более плодотворной.
•Итак, хотите вы того или нет, разлившийся поток
вырвет вас из состояния мира и покоя. Глядите сами,
что вам больше по душе — пассивная ли роль бревна,
уносимого течением, или прочной, хорошо управляемой
ладьи. Для тех, кому дорога жизнеутверждающая активность, выбор не труден.
Напрягите же все силы тела и ума и, пользуясь досугом, который дают вам годы, университетской учебы
и мира, собирайтесь и обсуждайте совместно, как и в
каком направлении вам действовать.

Я не собираюсь предвосхищать ваши решения. Они
должны быть свободным и правдивым отражением вашей личности и ваших мыслей. А сходятся ли они, или
нет с моими взглядами — не суть важно! Я не даю вам
готового ответа на вопросы, которые ставит перед нами
сегодняшний день. Этот ответ можете себе дать только
вы сами. Н о я обязан указать вам на некоторые вопросы
первостепенной важности.

Самый больной вопрос тот, с которым каждый народ
сталкивается на своем пути и который, как загадку
сфинкса, надо разрешить (или погибнуть), — это вопрос
об установлении равновесия между силами традиции и
силами обновления — между нацией и сверхнацией. Поймите! Речь уже идет теперь не о каком-то риторическом
споре между двумя отвлеченными идеалами. Э т о идеисилы, идеи-интересы, которые сшибаются в реальной
жизни -и, если не будут приведены в гармонию, уничтожат друг друга, а заодно и всех нас.
Подобно тому как самый независимый человек фактически не может в своей деятельности обособиться от
той группы людей, к которой не по собственному желанию и выбору, а волей судеб принадлежит, так и нации,
даже самые гордые и уверенные в своем могуществе,
связаны друг с другом и материально и духовно; ни
одна национальная экономика не жизнеспособна в отрыве от всего организма в целом, охватывающего теперь
уже не одну Европу, а весь мир. Вот эти связи и взаимозависимость и надо вам изучать. Т у т впервые испытывается новое равновесие, и установится оно лишь после многократных опытов, которые в ряде случаев могут оказаться катастрофическими, подобно тому как в
эпоху Агз поуа 1 готической архитектуры обвалилось немало сводов, прежде чем были найдены правильные
пропорции противоположных упоров. Н о поскольку
жизнь всего человечества на той ступени эволюции, которой она достигла, немыслима уже без этого равновесия, мы обязаны приложить все усилия к тому, чтобы
его отыскать.
У вас, швейцарцев, есть в этом перед нами большое
преимущество. Ваш политический строй — одна из первых ранних и смелых попыток осуществить подобное
общественное равновесие. Швейцария создалась на основе взаимных жертв и добровольного сотрудничества
нескольких наций. Поэтому в той великой задаче, которая ныне стоит перед нами, вы должны были играть
первенствующую роль и показывать нам путь.
1

нового искусства (лат.).

К сожалению, это не так. Вы присутствуете при таком опыте, не принимая в нем сколько-нибудь деятельного участия. Именно в вашей стране делает первые
свои шаги Лига наций — эта официальная организация,
которую я нисколько не склонен переоценивать, поскольку она представляет интересы правительств (и
даже не всех, а нескольких мощных политических группировок), но никак не интересы народов; народы, как и
вы, пассивно идут на поводу у своих крупных дельцов.
Н о как бы она ни была несовершенна, как ни была запятнана нечистоплотными сделками и всевозможными
комбинациями, все же Лига наций представляет собой
достойную внимания попытку осуществления каких-то
новых форм сотрудничества, с которыми вынуждены
считаться все государства, даже те, что относятся
к ним враждебно. ( А такие имеются даже в совете
Лиги наций.) Швейцарии выпала великая честь — ее
избрали центром этого великого опыта. Н о не стала ли
она только гостиницей? И тут, молодые люди, немалая
доля вашей вины, вам следовало бы больше интересоваться Лигой. Вы играете на стадионах и не видите, что
мир превратился в огромное ристалище; одумайтесь, не
то легко может статься, что в будущем матче вы окажетесь уже не игроками, а мячом!
Н а сегодня я ограничусь этими дружескими предостережениями и надеюсь, что они будут приняты вами
тоже по-дружески. Если они не слишком «удобоваримы»,
тем лучше. Я сеятель беспокойства, — беспокойства, пробуждающего энергию, беспокойства, убивающего подлый сон...
Апрель

1926 г.

Р. Р.

ОБРАЩЕНИЕ К СТУДЕНТАМ
И ТРУДЯЩИМСЯ ИНДО-КИТАЙЦАМ,
П Р О Ж И В А Ю Щ И М ВО Ф Р А Н Ц И И

Я обращаюсь к вам, индо-китайские студенты и
трудящиеся, проживающие во Ф р а н ц и и , с выражением
своей братской солидарности. Вместе с вами я т р е б у ю
освобождения Нгуен А н Нина.
З а щ и щ а я права своих соотечественников, он выполнял свой долг. Разоблачая
злоупотребления колониальных властей, он оказал услугу не только И н д о К и т а ю , но и Ф р а н ц и и .
И б о Франция заинтересована в том, чтобы знать
правду. Она заинтересована в том, чтобы не скрывались ее ошибки и грехи. О н а заинтересована в том,
чтобы были известны злоупотребления властью, которые порочат ее д о б р о е имя. О н а заинтересована в том,
чтобы установилось
честное сотрудничество между
индо-китайским и французским народами.
Студенты и трудящиеся индо-китайцы, мы
обращаемся к вам с просьбой:
давайте совместно добиваться этого честного сотрудничества. Давайте бороться вместе против нелепых расовых предрассудков, высокомерия и тщеславия, которые, разъединяя
народы Европы и А з и и , губят общее дело человечества! Европейские завоеватели первые несут за это о т -

ветственность. Н о и жители А з и и повинны в этом
грехе. Мне не раз приходилось наблюдать во многих
азиатских странах, как народы, угнетенные
столетиями, при первых проблесках надежды сразу же поддавались предрассудкам чванства, расового превосходства и презрения к другим расам, — а ведь это ничуть
не лучше, чем предрассудки угнетателей. Такие предрассудки — язва на теле человечества. Всем нам предстоит немало потрудиться, чтобы помочь каждой расе
и каждой нации излечиться от этого недуга.
Каковы бы ни были побуждения, толкнувшие европейцев в А з и ю : нажива, жажда приключений и любопытство, дух завоеваний и приобретательства, ймпериализм,— нет худа без добра; и уже сейчас к выгоде
для человечества эти могучие цивилизации, столь глубоко
различные, соприкоснулись; волей-неволей им пришлось
узнать друг друга. Так пусть же их взаимная связь становится все теснее и теснее!
Время изолированных цивилизаций прошло. Оно
создало много чудесного и прекрасного. Сохраним же
о нем благоговейную память, но не будем пытаться
вернуть прошлое, мы не сумели бы, да и не должны
этого делать. У нас другая, более широкая задача —
работать вместе! Объединим же наши духовные силы
и наши материальные блага, — пусть даже возникнет
между нами соперничество, это будет мирное, лояльное
соперничество, во имя служения общему делу, делу, которое близко всем нам!
Н о создать что-либо долговечное и прочное можно
лишь на незыблемой основе равенства прав и обязанностей.
И прежде всего я требую свободы мнений, свободы
говорить и писать о том, чему веришь или что считаешь правильным. Я требую этого во имя Франции.
Я требую этого во имя справедливости и разума. Всякая сила, пытающаяся обуздать свободное слово, доказывает этим лишь свою глупость и свое беззаконие.
Разумная сила прислушивается к критике и осуждению,
умеет обратить их себе на пользу, если даже они исхо-

дят от противника. А вчерашний противник может завтра стать союзником.
Студенты и трудящиеся аннамиты, я протягиваю
вам руку. У нас общий враг — узкий национализм и
грязные интересы, прикрывающиеся его именем. Великая
Европа и великая А з и я нуждаются в нашей совместной
работе.
Искренне ваш друг и брат
Р. Р.
17 мая 1926 г.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

АМЕРИКЕ

...В силу мощного экономического подъема, с одной
стороны, и, с другой, в силу разрушительных последствий войны Соединенные Ш т а т ы оказались в преимущественном положении. Перед лицом обнищавшей и обескровленной Е в р о п ы они представляют превалирующую
силу в дальнейшем развитии цивилизации С т а р о г о и Н о вого Света. Даже помимо своей воли они вынуждены —
будут вынуждены вмешиваться в политическую и общественную жизнь определенной части человечества. Э т о
налагает на них обязанности, куда более важные, чем их
права. Весь мир испытает на себе следствие того,
какими окажутся их дух, их совесть, их интеллект...
Д а простят иностранцу, если он, при всем уважении к
этой великой стране, выскажет опасения, которые возникают у него, в связи с некоторыми чертами ее характера.
Англо-саксонский характер А м е р и к и — сильный и
гордый, цельный в своих склонностях и принципах, решительный и негибкий. О н отличается странным, пораж а ю щ и м всех нас, европейцев, неумением понимать обрйз мыслей других рас, неумением вникать в их психологию и внутреннюю жизнь, почувствовать их душу, их
страсти, их потребности, как свои собственные. А м е р и канец считает, б у д т о бы все, что правильно, что хорошо
для него, должно б ы т ь так же правильно и хорошо для
всех других народов земного шара; а если народы с этим

не согласны, то ошибаются, мол, о н и , — Америка якобы
имеет право навязывать им свое мнение, в интересах
всего мира и в их собственных интересах. Подобные
взгляды порождают стремление к завоеванию мира, прикрытое фальшивым морализированием, которое (быть
может бессознательно) восходит к алчному животному
инстинкту власти над другими народами.
Э т о чрезвычайно опасно. Если уж Соединенные
Штаты считают себя призванными воздействовать на
мир, то тем больше они обязаны понимать подлинную
сущность, подлинные потребности, подлинные идеалы других народов земного шара, ибо долг сильного помочь менее сильному самоопределиться, а не угнетать его, вынуждая лгать собственной душе. Было бы катастрофой для
всего человечества, если бы какая-либо одна раса, один народ, одно государство, как бы значительны они ни были,
попытались навязать великолепному разнообразию вселенной прямолинейное и скучное однообразие своей собственной индивидуальности. Скажу больше, подобная
катастрофа обратилась бы против того самого народа,
который решился бы на такое безрассудное угнетение:
непреодолимые силы подавляемой природы отомстили
бы за себя.
Очень важно поэтому, чтобы именно теперь нашлись — не вне Америки (советчики с о стороны в данном случае не вызвали бы доверия), а внутри самих Соединенных Штатов — проницательные и мужественные
люди, маяки для своего народа, которые заставили бы
его познать самого себя, свое величие и слабости, добродетели и недостатки, и познакомили бы его со всеми
народами во всем разнообразии их качеств.
10 сентября 1926 г.

ДОЛГ

ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

В

БОРЬБЕ

С ВОЙНОЙ
В гармонически развитом обществе интеллигенции в
узком смысле слова, как отдельного слоя, не должно существовать; все люди, приобщившись к умственному
т р у д у , будут нести налагаемую этим ответственность. Н о
поскольку в нашем весьма несовершенном и уродливом
общественном организме такое разделение' труда неизбежно, приходится рассматривать интеллигенцию как отдельную корпорацию.
Эта корпорация в первую очередь обязана удовлетворять определенным профессиональным требованиям.
О т сапожника мы ожидаем известной сноровки и профессиональной добросовестности в изготовлении обуви.
Э т о й же профессиональной добросовестности и знания
дела мы требуем и о т интеллигенции.
Ремесло интеллигента обязывает прежде всего к прилежной и терпеливой работе ума — к честным и мужественным поискам истины, к свободному и искреннему
выражению мысли.
Всякое подчинение этого основного долга посторонним расчетам — свидетельство нравственного падения.
Всякий отказ от своих прав в пользу властей или в угоду
соображениям временного характера есть измена.
Н и одно государство не может, не прибегая к преступному обману, подчинить себе мысль, чтобы заставить
ее служить своим целям. И мысль, которая на это идет,
отрекается от самой себя.

Итак, в случае войны первый долг интеллигенции,
по-настоящему достойной своего высокого звания, это
сохранить независимость суждений и прежнюю зоркость взгляда. И б о ее главная миссия — освещать путь
человечеству. Никто другой не может это сделать за
нее. Если она позволит погасить свой светоч, — позволит
себя погасить, — схватка произойдет во тьме. Общее
ослепление войны 1914—1919 годов с о всей очевидностью это показало: задув фонарь своей элиты, и победители и побежденные так основательно заблудились
среди гор трупов, что еще и поныне увязают в кровавой
трясине, из которой не видят никакого выхода.
В мировую войну европейская интеллигенция позорно капитулировала. Большинство, несомненно, считало, что совершает это в интересах родной страны, и
видело в этом поступке величайшую доблесть. На самом
деле, изменив самой себе, она изменила своему народу.
Интеллигенция, подобно марсовому на мачте, должна
была смотреть вперед, не внимая крикам экипажа. А
она покинула свой пост, чтобы смешаться с беснующейся толпой; и корабль, потеряв направление, стал игрушкой стихий.
Казалось бы, подобный опыт должен послужить серьезным предостережением и интеллигенции и правительствам. Н о этого не случилось. Милитаристский закон, который группа французских социалистов, не испросив даже
санкции своей партии, с лихорадочной поспешностью
только что протащила через палату депутатов
предусматривает поголовную мобилизацию всей интеллигенции страны на службу государству 2 . Если французская
Весна 1927 г. — Р . Р.
Против этого милитаристского законопроекта я опубликовал недавно в журнале «Эроп» (от 15 марта 1927 г.) следующую
клятву неповиновения:
«Чудовищный военный законопроект, нагло прикрываемый
милитаристски-пацифистским пустословием некоторых социалистов
и обманным путем протащенный ими 7 марта с. г. через палату депутатов, предполагает осуществить то, чего не дерзнули сделать ни
один император и никакая фашистская диктатура: поработить от
колыбели до могилы целый народ.
Я заранее клянусь, что не подчинюсь никогда этому тираническому закону». — Р. Р.
1

2

интеллигенция согласится на такое порабощение, она
не только подпишет свой смертный приговор, она погубит свой народ. И б о прирученная интеллигенция, которая сидит на цепи, пусть даже в роскошном ошейнике
и с жирной похлебкой на обед, всего лишь дворняжка.
Она может еще с грехом пополам охранять дверь своего
хозяина, но не вести его вперед, на разведку будущего.
Чутье ее почти утрачено, она не способна уже ни видеть,
ни слышать того, что делается за оградой фермы. Следить за широкими просторами и дальними горизонтами
ей не под силу. Н о теперь более чем когда-либо народы
нуждаются в бдительных стражах, которые извещали
бы их о каждом перебое, о каждом учащении пульса
вселенной. Если глазами своей интеллигенции народы
не увидят приближающихся бурь — тех, что сметают все
с лица земли, и тех, что обновляют, — вся их жатва
погибнет и в поле, и в амбарах. Народы дня не могут
прожить без правды! Н о правда — плод независимой
мысли. Кто ограничивает мысль, стремясь извлечь из
нее политические выгоды, тот навсегда ее искажает.
Я утверждаю, что Муссолини, подвергающий защитников свободной мысли всяческим гонениям, куда менее смертоносен для мысли, чем министериальные социалисты типа Поля Бонкура, который хочет войти с
ними в сделку. И б о гонения причиняют вред только
людям. А соглашательство убивает мысль: если она может быть куплена, значит в ней есть изъян... Э т о брак!..
Кто раз солгал, будет лгать. С правдой не плутуют.
Государство
не смеет посягать на независимую
мысль! Мысль от природы никому и ничему не подвластна (она пользуется правом неограниченной экстерриториальности). Только мысли дано судить мысль, проверять себя, поправлять и, если нужно, выносить себе обвинительный приговор!

Итак, первое и непременное условие — независимость. Если ее нет, нет и интеллигенции. Это пустое
место. Ее представители низведены до жалкой роли канцелярских писцов, занимающихся перепиской циркуляров. Это министерские служащие.

Н о если у них достаточно мужества, чтобы не смириться с должностью мелких чиновников, если они оберегают свое достоинство и честь — это непременное условие существования интеллигенции, — они должны беспристрастно оценить обстановку и решить сами, в чем
состоит их долг. М ы не считаем возможным это сделать от их имени. Один не вправе говорить за всех. О н
может только поделиться с другими своим опытом и наблюдениями. Вот вкратце мое мнение:
Европа умирает. Она разваливается, она уже наполовину разрушена. Более чем наполовину ее престиж,
ее энергию, ее богатства уничтожил пожар войны еще
тринадцать лет назад. А злосчастные договоры 1919 года вонзили в ее израненное тело ядовитые шипы. Коекак уцелев, она несет в себе теперь начало собственной
гибели. Всякому непредвзятому уму должно быть ясно,
что нелепая политическая перепланировка Европы, проделанная невежественными и близорукими политиками,
может привести лишь к новым катаклизмам. Глухие
взрывы уже сейчас то и дело сотрясают развороченную
землю. Здравый смысл подсказывает, что следовало бы
безотлагательно созвать новый международный конгресс, который обследует фундамент европейского здания и всю грозящую обвалиться постройку. Э т о являлось бы подлинной задачей Лиги наций. Н о на нее рассчитывать нечего! Лига наций тоже продала свое право
первородства за жирную похлебку. Она отказалась от
своего будущего и с первых же шагов стала служанкой
двух или трех важных господ, которые ее кормят, но помыкают ею. Роль спасительницы, которую она утратила,
должны на себя принять независимые умы, действительно свободные, ясные, исполненные заботой об общем благе. Н о найдут ли они общий язык?..
Я хотел бы, чтобы именно теперь интеллигенция,
осознав о б щ у ю для всех опасность и ответственность,
взяла на себя почин проведения «мобилизации в защиту
мира» в противовес горячечному бреду военных мобилизаций, который охватил все правительства. Я хотел бы,
чтобы между интеллигенцией разных стран крепли дружественные связи, чтобы они создали международные
Центры для обмена мыслей как европейские, так и все-

мирные, ибо в наши дни на карту поставлена судьба
всего человечества, и каждый народ лишь часть одного
гигантского тела... «МешЬга зишиз согропз т а § ; т »
НИ одна часть этого тела не может существовать и благоденствовать в отрыве от всех других. Претворим в
в жизнь это единство! Пусть регулярно созываются великие Конгрессы свободной мысли, на которых сообща
обсуждались бы общие нужды, ради спасения мировой
цивилизации. И пусть постоянный комитет обеспечит
преемственность работы и широко оповещает о принятых
решениях!
Нечего опасаться, что подобная независимая организация будет дублировать деятельность субсидируемых
государствами учреждений вроде Международного института интеллектуального сотрудничества, опекаемого
теми господами, которые из-за кулис управляют Лигой
наций! Там дозволяется только предаваться академическим спорам, от которых никому ни тепло, ни холодно
и которые служат тому лишь, чтобы тешить тщеславие
краснобаев и защищать узко профёссиональные интересы. А у интеллигенции задачи посерьезнее, если ее
тревожит нависшая над миром угроза и у нее есть чувство ответственности. Н а д о говорить! Н а д о действовать!
Свободная духом интеллигенция, которая хочет действовать, найдет себе место в организации, свободной
от опеки государства и опеки церкви (оба слова стали
ныне синонимами)...
Май 1927 г.

1

Мы члены одного великого тела (лат.).

ЗА СОЮЗ С О В Е Т С К И Х
СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК
(Письмо

в газету «Либертэр» относительно
«•Преследований в России»

Ф а к т ы , о которых вы сообщаете, известны мне лишь
из таких источников, которые я не в состоянии проверить. И все же пройти мимо них невозможно. Х о т я я и
не согласен с о старинной испанской пословицей, которая гласит, что « д у р н о е всегда д о с т о в е р н о » , опыт последних десяти лет заставляет думать, что в наше
время неистовых судорог и полной утраты равновесия
в политике осуществляется как раз все самое нелепое.
Л ю б о е правительство — империалистическое, б у р ж у а з ное, фашистское
или
коммунистическое — неукоснительно делает то, что оно осуждает у своих противников,
тем самым о с у ж д а я себя на крушение собственных идеалов, на гибель.
М н е незачем вновь повторять, что я резко о с у ж д а ю
всякое злоупотребление силой; я о с у ж д а л его всегда.
О с о б е н н о постыдно, когда силу о б р а щ а ю т против прежних сотоварищей по испытаниям и жертвам.
Высказав это, я хочу напомнить всем с в о б о д н ы м людям Е в р о п ы , что мы переживаем время, весьма опасное
для с в о б о д ы ; их прямой долг — не забывать об этом.
1 Газета «Либертэр» предложила выразить на ее страницах
протест против преследований, которым советское правительство
подвергло анархистов и социалистов-революционеров. — Р. Р.

Р о с с и я в о п а с н о с т и ! Под давлением Британской
империи в мире образуется грозная коалиция империалистических держав, и она направлена против Союза
Советских Республик.
Каковы бы ни были ошибки, нелепые акты, а подчас
даже преступления Русской революции, революция эта
представляет собою величайшее социальное устремление, самое мощное и самое плодотворное в современной
Европе. Если она будет раздавлена, это приведёт не
только' к порабощению всемирного пролетариата, но и
к подавлению всякой социальной и индивидуальной свободы — той святой свободы, против которой так неразумно выступил большевизм, хотя она и была лучшей
союзницей раскрепощенной России. Мир будет отброшен
на несколько исторических этапов разад. И народы Европы окажутся не сегодня-завтра втянутыми в чудовищную войну европейской плутократии и империализма против стремящейся к независимости Азии.
Довольно братоубийственных распрей! Я хочу надеяться, что у Советского правительства достанет разума
открыть двери темниц и выпустить на свободу своих
соратников-врагов — анархистов и социалистов-революционеров, — а у . т е х хватит здравого смысла и великодушия забыть свои обиды и единым фронтом со вчерашними противниками выступить против общего врага.
Поможем же этому примирению! Враг у ворот. Война
грозит всему миру. Будем на страже европейских свобод.
28 мая 1927 г.
Р. Р.

ПИСЬМО АМЕРИКАНСКОМУ
ДРУГУ
В СВ Я 3 Г С СУДЕБНЫМ УБИЙСТВОМ
САККО И ВАНЦЕТТИ

Дорогой друг, пишу вам эти строки под гнетущим
впечатлением судебного убийства Сакко и Ванцетти. Н е
сомневаюсь, что и вы разделяете мои чувства. Н о я счит а ю необходимым высказать их вам, ибо они могут послужить делу справедливости, если вы согласитесь довести их д о всеобщего сведения у себя в стране. М о е
свидетельство имеет, я бы сказал, о с о б у ю ценность, поскольку оно исходит от человека, стоящего вне политических партий, человека, который привык мыслить независимо от повседневных страстей.
Самое страшное в той трагедии, что произошла вчера
вечером, на мой взгляд, не только участь двух несчастных, которых смерть избавила, наконец, от длительной
пытки, методической, каждодневной пытки, в которой
изощрялись судебные палачи (имена их — судьи Т е й ера 'и губернатора Фуллера — навеки останутся в списках людей, заклейменных историей), самое страшное та
пропасть, к о т о р у ю это злодейство вырыло между С о единенными Ш т а т а м и и всеми остальными народами
мира.
Вопрос о виновности Сакко и Ванцетти сейчас уже
стал вопросом второстепенным — хотя ясно, что их неви-

новность когда-нибудь будет доказана, и правители Соединенных Ш т а т о в получат жесточайшее моральное поражение. Виновны они или нет, они прежде всего два
несчастных человека, которых в течение долгих лет подвергали таким утонченным пыткам, что даже варвары
были превзойдены в сзоей жестокости этим подлым и
бесчеловечным издевательством. Требовалось единственное решение — помилование в любом случае. В любом
случае они искупили вину страданиями, превышающими
человеческие силы. Какое же требуется озверение, чтобы
не успокоиться, пока палач не вырвет последнего вздоха
из груди своей жертвы.
Я не удивляюсь тому, что такие звери существуют. Т а кие были и в деле Дрейфуса: именитые судьи, будь то
военные или гражданские (все они на один покрой), раз
вынесши приговор, скорее допустят, чтобы рухнул весь
мир, нежели признаются в совершенной ими ошибке.
Это поистине страшное тщеславие глупцов и мерзавцев,
более жестокое, нежели сама жестокость; закусив удила,
оно упорствует в своей ошибке, в своем преступлении.
И если существует преисподняя, им там уготовано почетное местечко...
Н о за все подобные преступления ответственны
только сами судьи, все общество не может же отвечать
за них. Общество должно доказать свою к ним непричастность! Так поступила в деле Дрейфуса лучшая часть
Франции, которая после долгих лет борьбы и страданий вырвала жертву из рук палачей. Т о же самое попытался сделать — правда, без успеха — в Соединенных
Штатах Комитет защиты Сакко и Ванцетти, чем, несомненно, заслужил себе уважение. Однако больше
всего потрясает в этой драме то, что ни один из видных
деятелей, представляющих правительство Соединенных
Штатов, не вмешался, не выступил в защиту человечности, и это для Америки подлинная катастрофа в глазах всего мира. Президент Кулидж счел удобным взять
свой ежегодный недельный отпуск (просьба не тревож и т ь ! ) в тот момент, когда убивали Сакко и Ванцетти.
1 афт решил, что не стоит прерывать свое путешествие

по Канаде — двумя жертвами больше или меньше,
какая важность! Сенатор Бора, независимый характер которого так расхваливали нам, заявил (если слова его переданы точно), что важнее всего противостоять дерзким
требованиям заграницы: лишь бы не уступить им, пусть
гибнут осужденные!.. 1 Так в угоду самому низменному
националистическому самолюбию попирается человечность!..
М ы прекрасно знаем, что любая нация без особого
восторга выслушивает наставления, идущие из-за рубежа! Нам это отлично известно, и можно только сожалеть, что слишком часто возмущение и скорбь масс за
границей выливались в акты насилия, угроз и оскорблений... Вы сами, американцы, отлично знаете, что этим
судебным преступлением Америки были потрясены не
только крайние элементы, но и умеренные, наиболее здоровая, наиболее уравновешенная часть европейского общества; большинство протестов, хлынувших к вам, исходило от искренних друзей Соединенных Штатов. Они
были потрясены подобным злодеянием, порочащим честь
великой нации, которую они любили, и разрушающим
тот ее образ, который они создали себе.
Сильное правительство, великодушное и дальновидное, обязано было перед самим собою и перед миром
пренебречь угрозами по его адресу, но оно не могло не
внять настоятельным просьбам друзей, и друзей просвещенных. Оно должно было бы само, по собственной инициативе, принять чрезвычайные меры и помиловать несчастных или во всяком случае смягчить приговор, заменив смертную казнь тюремным заключением. Это
позволило бы избежать ошибки, которая была бы и уже
стала национальной катастрофой.
Беспощадная черствость американских правителей,
их полнейшее равнодушие к вопросу не справедливости
даже, а простой, ясной и высокой человечности произ1 Не забудем включить в этот краткий перечень имен массачусетского епископа Лоуренса, у которого хватило бесстыдства
после вынесения приговора послать губернатору Фуллеру поздра-.
бительное письмо. — Р. Р.

вели самое зловещее впечатление повсюду. Вот уже второй десяток лет во всем мире крепнет представление,
будто таково и
есть подлинное лицо Соединенных
Ш т а т о в . И глухая враждебность нарастала в сердцах
народов. М ы боролись против подобного представления;
мы знали, что у вас, как и у нас, сосуществуют две нац и и — две Америки, и мы доверяли лучшей из них.
И вдруг эта всемирная трагедия (а не американская
только, точно так же, как дело Дрейфуса было не только
французским) наглядно показала подавляющее господство другой, страшной Америки, с каменным сердцем,
для которой не существует человечности, а существует
лишь «законность». И какая? Законность чудовищная, ибо пересмотр дела осужденных в апелляционной
инстанции поручается тем же судьям, которые уже
вынесли свой
приговор! Постыдная насмешка над
подлинным правосудием, сочетающая цинизм с лицемерием!..
А что же делать теперь? Пропасть уже вырыта.
Я слишком хорошо знаю народы Европы и ту внутренн ю ю работу, что происходит в них, и знаю, что с этого
момента они и Соединенные Штаты Америки находятся
в состоянии моральной войны. И через десять, через
двадцать, через пятьдесят или через сто лет, это состояние моральной войны проявится в один прекрасный
день в действии. И б о совесть мира была оскорблена.
А всякое тяжкое оскорбление, нанесенное совести мира,
история помнит до тех пор, пока не свершится возмездие. Именно вследствие сатанинского упорства судьи
Тейера и губернатора Фуллера, которые делали все,
чтобы уничтожить две свои жертвы, эти несчастные, ничем не примечательные итальянцы 1 причислены отныне
цивилизованным миром к пантеону мучеников. Долгие
века люди будут говорить о Сакко и Ванцетти, как говорят сейчас о Каласе и о Сирвене. Н о Сакко и Ванцетти не нашли в Америке своего Вольтера.
1 Это неверно. Приношу им свон извинения. Когда я писал
эти строки, я не знал еще их моральной силы. Она раскрылась
нам позднее, когда были опубликованы их чудесные письма. —
Р. Р.

6

Ромен Роллап, т* 13

145

Я не американец. Н о я люблю Америку. И потому я
обвиняю в государственной измене Америке людей,
запятнавших ее в глазах всего мира этим судебным злодеянием. Разыгранная ими ужасная пародия на правосудие оскорбила самые священные права человечества 1 .
24 августа 1927 г.

Р. Р.

1 Это письмо в номере «Эроп» (от 15 октября 1927 г.) сопровождалось примечанием автора, датированным 27 сентября
1927 г.:
«Когда я писал это письмо, предназначавшееся для американской публики, я намеренно направлял главный удар против
судей-убийц,
преступление которых
бросает
тень
на
всю
американскую нацию. Н о я никогда не забывал о тысячах неустрашимых людей, которые боролись в Соединенных Штатах и еще
борются сейчас за дело Сакко и Ванцетти. Я воспользуюсь первым же случаем, чтобы напомнить французскому читателю об их
героических усилиях. Несмотря на наше негодование, мы не
должны отождествлять Соединенные Штаты с убийцами Сакко
н Ванцетти, так же как мы не отождествляем Италию с убийцами
Амендолы и М'аттеотти: такое отождествление было бы только
на руку мерзавцам!
После того как письмо было отослано моим американским
друзьям, я узнал от них, что это трагическое событие вызвало
а Соединенных Штатах
огромное нравственное
потрясение.
Я расскажу об этом читателям «Эроп» в ближайших номерах.
Я предвижу, что отвращение и скорбь, вызванные небывалым
преступлением, сделают больше для необходимого пробуждения
совести Америки, чем сделало бы для него освобождение Сакко
и Ванцегки. Так жизнь Двух невинных, быть может не напрасно,
была принесена в жертву. Это не первая жертва, которой человечество расплачивается за прогресс». — Р. Р.

ПЕРЕПИСКА

С

ЛУНАЧАРСКИМ

Л У Н А Ч А Р С К И Й - Р О М Е Н У

РОЛЛАНУ

М ы начинаем издавать новый журнал « Р е в о л ю ц и я и
культура»;, он б у д е т выходить как приложение к центральному органу нашей партии « П р а в д а » . М ы были б ы
очень рады поместить в одном из первых номеров Вашу
с т а т ь ю о какой-либо из проблем культуры. Она будет
опубликована даже в том случае, если главные ее положения разойдутся с о взглядами редакции. Н о тогда мы
оставляем за с о б о й право сопроводить с т а т ь ю обращением к читателям. Т о т факт, что мы адресуемся к Вам.
свидетельствует о глубоком уважении, каким окружено
у нас Ваше имя; сотрудничество Ваше представляется
мне вполне возможным, несмотря на с у щ е с т в у ю щ и е разногласия, и оно будет в высшей степени прлезно советским читателям. Ваш ответ газете « Л и б е р т э р » сразу
же показал, насколько мудрое беспристрастие Ромена
Роллана возвышается над позицией многих колеблющихся интеллигентов, которые п о р о ю именуют себя
нашими друзьями. Э т о не означает, что я полностью с о гласен с содержанием Вашего письма, но основной его
политический дух верен и исполнен душевного благородства.
Народный

комиссар

просвещения

Луначарский.
Москва, 2 сентября 1927 г.
147

6'

РОМЕН

РОЛЛАН

—ЛУНАЧАРСКОМУ

Дорогой Луначарский, благодарю за Ваше письмо;
хотя труды, которыми я поглощен, лишают меня возможности регулярно сотрудничать в каком бы то ни
было периодическом издании, я принимаю в принципе
предложение писать для журнала, о котором Вы говорите.
Я соглашаюсь прежде всего ради того, чтобы подать
пример. В дни, когда на наших глазах во всем мире идет
беззастенчивая мобилизация общественного мнения против революционной России, когда усиливается ежедневная подстрекательская деятельность прессы, находящейся
на службе у интернационала чистогана, — я полагаю
своим долгом, долгом свободного француза, еще раз решительно порвать с лицемерной реакцией, которая стремится поработить народы Европы и изо всех сил
пытается задуть мешающий ей светоч Русской революции.
Я никогда не скрывал (и Вы упоминаете об этом в
своем письме) всего того, что отделяет меня от Русской
революции: неприязни к некоторым ее политическим
методам, слишком напоминающим худшие приемы реакционной политики, с которой она сама же борется, к
доктринерской узости, к диктаторскому духу. Я открыто осуждал ее двуликость и крайности. Н о я одним
из первых признал ее величие и историческую необходимость. Я это признаю неизменно. И считаю, что она
представляет собою могучий авангард человеческого общества.
Указывая на ошибки Русской революции, я тем самым хотел служить ей и полагаю, что действовал как истинный друг — не в пример тем, кто угодливо льстит,
когда все обстоит благополучно, и бежит с корабля,
точно крыса, когда думает, что судно идет ко дну.
Вы это сами сейчас отмечаете. Вы предлагаете мне
свободно изложить свои взгляды в журнале Вашей
партии.
Если Вы признаете, что свободная дискуссия необходима для развития здоровых и прочных установлений,
что только она одна и обеспечивает политическое воспитание суверенного народа, Вы привлечете на свою

сторону лучшую часть независимых умов всего мира»
эту когорту сильных духом людей, которые отказываются покоряться какой бы то ни было догме и сражаются против любого проявления фашизма и справа
и слева. В мире, где царят насилие и ложь, у Вас есть
только одна возможность победить — бросить призывный клич самым различным, даже полярным друг другу
силам. Поднимите же знамя света и свободы! И какие
бы нападки ни пришлось ему выдержать, оно в конце
концов завоюет на свою сторону человечество.
23 сентября 1927 г.

Ромен

Роллан

О Т В Е Т НА П Р И Г Л А Ш Е Н И Е В О К С А
П Р И С У Т С Т В О В А Т Ь НА П Р А З Д Н О В А Н И И
ДЕСЯТОЙ ГОДОВЩИНЫ ОКТЯБРЬСКОЙ
РЕВОЛЮЦИИ
Русские братья и сестры, д р у з ь я мои! Благодарю
вас за ваше приглашение. Д л я меня б ы л о бы большой
р а д о с т ь ю принять участие в ваших торжествах в честь
десятой годовщины О к т я б р ь с к о й революции. Плохое
состояние з д о р о в ь я делает э т о совершенно невозможным. Н о вы должны знать, что я мысленно с вами!
И передайте от меня всем вашим товарищам следующее
приветствие.
Один из первых в Европе я восславил Р у с с к у ю рев о л ю ц и ю в первые дни ее тяжелых боев, когда мир о т казывался ее признавать. Я сохранил с в о ю верность и
преданность ей, несмотря на те или иные идейные расхождения, о которых я высказывался с искренностью.
Сейчас, в эти дни, когда все империалисты, фашисты,
мракобесы всех мастей стараются л ю б ы м и средствами
натравить на вас прессу и общественное мнение, когда
им удалось оказать давление на правительства, представители коих я в л я ю т с я лишь простыми марионетками в руках финансовых воротил, в н а с т о я щ у ю т р е в о ж ную минуту я, более чем когда-либо, д о р о ж у в о з м о ж ностью вновь засвидетельствовать вам от имени моих
друзей-писателей и мыслителей Запада, а также и от
своего собственного имени наши братские чувства.
М ы с вами, вы с нами, независимо от принадлежности к той или иной расе и среде. Разными дорогами

мы идем к одной и той же цели. Нас объединяет но
доктрина, политическая или социальная, а нечто бесконечно большее, общий бог — Т р у д . И вы и мы его сыновья. Ему мы служим, ему поклоняемся. О н — кровь
земли. О н — дыхание наших легких. О н — дух жизни.
Перед ним, в нем, мы все равны, все братья. И оттого,
что Социалистическая Республика Советов первая установила на земле царство труда, я восклицаю: «Да будет она благословенна! Да живет она во веки!»
Братья, будем петь вместе в эти дни гимн Т р у д у ,
единственному владыке мира! Пусть в нем соединятся
трудолюбивые руки и умы, все здоровые и плодотворные силы, физические и духовные, которыми так" богат
величественный улей людей труда! Да не будет между
нами трутней! И пусть Всемирная Республика человеческих пчел огласит небеса музыкой своих крыльев и благоуханием своего золотистого меда!
14 октября 1927 г.

ПРИВЕТСТВИЕ К ВЕЛИЧАЙШЕЙ
ГОДОВЩИНЕ В ИСТОРИИ НАРОДОВ

Я считаю 7 ноября 1917 года величайшей датой в
истории человеческого общества с прославленных дней
Ф р а н ц у з с к о й революции; и на сей раз человечество сделало новый шаг вперед, еще более важный, чем тот, который отделял Ф р а н ц у з с к у ю р е в о л ю ц и ю от старого
режима.
Русская революция, несомненно, совершала ошибки
и преступления, но упрекать ее в них не имеют права
ни Ф р а н ц у з с к а я революция, ни те, кто в настоящее
время с с ы л а ю т с я на нее, и б о Ф р а н ц у з с к а я революция
совершила преступления и ошибки большие и более
тяжкие.
Т у и д р у г у ю р е в о л ю ц и ю встретила яростным сопротивлением и гнусной клеветой коалиция реакционной
Европы, и очагом ее интриг как тогда, так и ныне, явилась А н г л и я . Русская революция прошла уже этап
Учредительного собрания и Конвента и должна остерегаться Директории с двумя ее бичами: денежными
тузами и военными диктаторами. Более мудрая, чем
Французская
революция, Русская революция должна
воздержаться от вмешательства в дела других стран
Я прочно строить свой дом — Республику Т р у д а . В тот
день, когда закончится сооружение э т о г о нового здания,

мы увидим, как в Европе и в остальной части мира рухнет немало домов, источенных червями, и произойдет
это без всякого внешнего вмешательства. И б о день
убивает ночь,
Я не увижу этого дня. Н о , как птица Галлов, я возвещаю рассвет.
4 ноября

1927 г.

Р. Р.

МОЛОДЕЖЬ И РЕВОЛЮЦИЯ

« В о к с студенциум» ставит на обсуждение вопрос об
обязанностях образованной
и мыслящей молодежи в
отношении революции и просит меня высказаться по
этому поводу.
М н е представляется необходимым сначала определить, что такое революция. Е с т ь ли это явление исключительное, свойственное только нашей эпохе? Д у м а ю ,
что э т о не так.
Н е т общественного строя, который был бы вечным и
незыблемым. Всякое объединение людей может существовать лишь на основе некоего неписаного договора,
безотносительно к тому, был ли он первоначально навязан силой, или принят добровольно. Д о г о в о р э т о т
предполагает взаимные уступки между людьми различных темпераментов и интересов, признанный компромисс, уравновешивание нужд и аппетитов одних и д р у гих. Н о достигнутое равновесие очень неустойчиво. Д в и жение — залог жизни, и никакое о б щ е с т в о не стоит на
месте, поэтому соотношения между приведенными в
гармонию элементами начинают меняться и равновесие нарушается. Вскоре интересы и идеи перестают соответствовать существующему договору. Казалось, здравый смысл требовал бы периодических пересмотров д о говора, чтобы приспособить его к новым потребностям.
О д н а к о та из сторон, которой такое нарушение равновесия на руку, о т н ю д ь не склонна его восстанавливать

и, напротив, всячески стремится расширить свои привилегии. К тому же развитие идей происходит неравномерно, и обычно обратно пропорционально возрастанию
выгод. Иными словами, те, кому старый порядок благоприятствует, упорно закрывают глаза на зарождающийся новый мир, и обычно его открывают те, кто, страдает от прежних порядков. Так все больше углубляется
пропасть между участниками соглашения, и в итоге наступает революция. Новый порядок — поуив огс1о — СИЛОЙ
освобождается от загнивающего прошлого, которое отказывает ему в праве на жизнь.
Э т о естественное
и закономерное явление свой-'
ственно всем временам. История общества, его поступательное движение, могут быть всегда сведены к этим
последовательным этапам: договор о сотрудничестве,
эволюция, сопротивление эволюции, революция, новый
договор и т. д. Стало быть, революция есть периодически наступающий кризис общественного роста, сходный
с той ломкой, какая происходит в организме при наступлении половой зрелости.
Однако следует признать, что никогда еще за всю
историю этот кризис роста не протекал столь бурно, не
был так глубок и серьезен, как в первую четверть двадцатого века (и предшествующие три четверти X I X столетия это предвещали). Мировая война вскрыла общественный недуг, разъедающий не один какой-нибудь
народ, но всю Европу, весь мир. Процесс обострился,
ибо сказочный (следовало бы сказать: чудовищный) прогресс науки и техники вызвал невероятное ускорение
темпа эволюции человечества и отзывается на всем о б щественном организме, на его экономике и даже психике, разгоряченной этой бешеной гонкой. Сюда следует
еще добавить последствия взаимозависимости всех частей земного шара, их вынужденной солидарности в
процветании и нищете, в перекрещивающихся течениях
войны и мира, в эпидемиях тела и духа ( о д н о из удивительнейших явлений нашего времени — это мгновенное
распространение духовных поветрий, волн всеобщего
признания, будь то национализм, интернационализм,
фашизм или большевизм). А главное, в соответствии с
непреложными законами, которые Маркс с гениальной

прозорливостью открыл почти сто лет назад, наша
эпоха стала свидетельницей быстрого завоевания всей
планеты новой деспотией, вытеснившей все прежние
виды угнетения, деспотией Капитала и (поскольку промежуточные звенья устранены) свирепого единоборства
двух непримиримых противников: мира Капитала и
с другой стороны — мира Труда.
Неизбежно — и это истинное благо, — что организм
человечества резко реагирует на подобные схватки. Природа мстит. Она пытается обороняться собственными
средствами, с помощью грозных кризисов, имя которым — революция. Больной может от этого умереть. Н о
если в свое время пренебрегли мудрыми правилами гигиены, тогда решительные средства — это единственная
оставшаяся надежда на спасение и применить их — прямой' долг. Либо революция, либо смерть.
Т а к — если даже отвлечься от всякой политики —•
понимаю я закон этих никогда не затухающих великих
исторических движений. В потенциальном виде они присущи любому периоду развития человечества — даже
периодам так называемого порядка, в недрах которых
они таятся как залог будущего прогресса. У Шопенгауэра есть замечательное высказывание, которое я не
раз цитировал. 1 «Да, — говорит он, — если жизнь не
бессмыслица и не регресс, революция все: она все обнимает, она величайшая философия».
Каково же должно быть отношение молодежи к революции?
Бернард Ш о у как-то сказал:
«Человек моложе тридцати лет, знакомый с нашим
общественным строем и не исповедующий революционных взглядов, по меньшей мере существо неполноценное».
Тут, как всегда в афоризмах Ш о у , под юмористическим преувеличением скрывается немалая доля истины. Другими словами, молодежь, которая ближе стоит
к источникам жизни, естественно должна ополчаться на
1 Беседы
Шопенгауэра с Фредериком Мореном в 1858 г.
Я взял это высказывание как эпиграф к последней части «Очарованной душн» («Провозвестница»), — Р. Р.

все, что мешает, на омертвевшее прошлое, преграждающее
ей путь. Если она этого не делает, значит ей недостает
жизни: она мертворожденная. Всякая просто здоровая
и нормально развитая молодежь по самой природе своей
революционна — в том жизненном и вполне логичном
определении, которое я только что дал революции. Она
призвана — в этом ее миссия — уловить, осмыслить, принять к сердцу недуг и потрясение всего общественного
строя. И помочь!
У молодежи огромное преимущество перед зрелым возрастом: у нее еще не утвердился окончательный и неизменный взгляд на общество; ее представления, как и
она сама, только еще формируются. Поэтому молодежь
глядит на непрекращающуюся борьбу если не бесстрастно (страстности у молодежи хоть отбавляй), то во
всяком случае без того сурового предубеждения, которое настолько въелось в плоть и кровь, что кажется
уже несомненной истиной. Начиная с известного возраста — с точки замерзания, или кристаллизации — человек (за редкими и ослепительными исключениями)
скован, словно корабль полярными льдами, положением,
которое " он занимает, и образом мысли, который он с гре-*
хом пополам себе создал; он как в тюрьме: понимать и
действовать он способен только в одном направлении и
только в тех пределах, которые отмерил себе. Он — лицо
причастное и заинтересованное, и немудрено, что он плохой судья в процессе над обществом. Юноша — наблюдатель более беспристрастный.
Новый
пришелец, он
лучше видит злоупотребления и недостатки того общественного строя, который застает. К тому же в наши
дни молодежь непосредственно от него страдает: экономический кризис не только сильно ударил по рабочему
классу, но в равной, а может бытВ, и в большей степени, по интеллигенции. Каждое новое поколение —
и нынешнее особенно — может и обязано оказать неоценимую услугу предыдущему поколению, разоблачив
порочность социального устройства,
с которым старшие свыклись или примирились, но которое, если не
будет принято решительных мер, приведет все общество к гибели. Поэтому необходимо позаботиться о том,
чтобы управление обществом не составляло привилегии

одного какого-нибудь поколения, но и молодежь и люди
зрелого возраста были бы одинаково представлены. Было
время, когда молодежь преобладала: например, в эпоху
Французской революции. О т с ю д а страстная энергия, горячность начинаний и разрушительные эксцессы. Н о
мы знаем и другие времена, когда полнота власти находилась в руках у старцев: достаточно вспомнить Европу 1914 года. Бесспорный государственный
опыт
здесь перевешивался духом рутины, косностью, упрямством и полным непониманием нужд современности.
А неминуемое следствие этого — революционные или
контрреволюционные взрывы, которых мы являемся свидетелями.
Я требую для образованной и мыслящей молодежи
всех классов общества участия в управлении, и прежде
всего в создании общественного мнения — этой первой
опоры современных правительств. Пусть
молодежь
смело принимает на себя ответственность! Ее первый
долг выступить перед лицом прошлого посланницей будущего. А для этого молодежь должна понимать и выражать нужды и потребности этого будущего. Даже если
она и не примкнет к его крайним партиям, обязанность
ее разъяснить их суть и смысл, ибо на все есть свои
причины; даже самые эксцессы вызываются ошибками
управления; чрезвычайно важно определить эти ошибки,
разобраться в хаосе возмущенной мысли, подрывающей
основы здания, выявить ее сильные и слабые стороны,
справедливые притязания и заблуждения слепой ярости.
Это единственный способ избегнуть разрушительных
последствий общественных конфликтов. Молодежи лучше
видно, ей легче предложить неотложные меры и указать
на необходимые жертвы, которые приведут к созданию
нового, более устойчивого порядка. Она смела, энергична и может подать пример, принеся в жертву некоторые несовместимые с новой жизнью привилегии, ничуть об этом не сожалея. Пусть же она оправдает свое
звание молодежи, пусть покажет смелость инициативы
и великодушие! Пусть не отстраняется от своей ответственности и руководящей роли! Пусть остережется
идти по стопам многих современных интеллигентов, которые преступно дезертируют и трусливо укрываются от

необходимости действовать в пассивном и высокомерном «эстетизме»! Тем самым университетская молодежь
подписала бы сама себе смертный приговор. Тем самым
она обрекла бы общество на гибель, ибо ее предательство в час опасности оставило бы его во власти стихийных сил.
Коротко скажу еще о некоторых серьезных противоречиях нашего времени, смертельную опасность которых долг молодежи по возможности умерить.
С какой стороны ни подойти — материальной или моральной, — мир являет зрелище самого жестокого антагонизма противоположных
и могущественных
сил:
борьбу рас и классов, капитала и труда, Идей-Сил, которые стали богами современных людей: Родины и Человечества, Национализма и Интернационализма, этих
враждующих братьев, которые сосуществуют в недрах
всех народов перекроенной Европы. Дисгармония в
мире объясняется неравномерностью развития человеческих групп и соединением или соприкосновением, быть
может и преждевременным, всех этих столь разнородных элементов, которые могут, того и гляди, дать невероятной силы взрыв. Трагизм положения в том, что его
определяют два прямо противоположных принципа, которые нужно принимать в их единстве:
1. Человечество в его совокупности — единый организм или стало таковым.
2. Все части этого организма находятся на разных
ступенях эволюции; некоторые продвинулись вперед
больше, другие меньше. Поэтому они неизбежно страдают от своей неизбежной взаимозависимости. Т о , что
подходит одной части, может быть вредно другой и,
отражаясь на всем организме, тем самым вредит и ему.
Разница в развитии, которая существует между человеческими группами, это скорее отличия в ступенях развития, нежели отличия расовые. Каждая часть организма требует особого ухода, который должен при этом
пе упускать из виду и состояние целого.
Т у т предстоит огромная работа по обследованию,
воспитанию, так сказать, социальной терапии, без которой немыслимо удовлетворить разнородные потребности этого огромного и растущего тела и тем более под-

готовить
будущую гармонию из временных диссонансов идей и интересов, выражающих подспудную и
плодотворную работу жизненных соков. В этой области,
как и в стольких других, великие руководители С С С Р
дали нам много блестящих примеров. На территории с
населением в сто шестьдесят миллионов, где представлены самые разнородные расы и народы и самые различные ступени человеческого общества, они не только
предоставили национальную независимость каждой республике, но и способствовали их развитию в духе социализма и интернационализма.
Стремясь к установлению организованного сотрудничества всех трудящихся на земле — этой высшей цели,
стоящей перед человечеством, молодежь всего мира
должна вдохновляться великим опытом
Советского
Союза. К этой терпеливой, честной, героической работе
мы и призываем молодежь. Здесь найдут себе применение ее неисчерпаемые запасы энергии, веры, самопожертвования.
Ноябрь

1927 г.

ОТВЕТ К О Н С Т А Н Т И Н У Б А Л Ь М О Н Т У
И ИВАНУ БУНИНУ

Я понимаю вашу горечь, вашу боль, Бальмонт и Бунин. Н е т горше несчастия, чем видеть, как рухнул мир,
который вы любили, знать, что он рухнул безвозвратно.
И в мрачном изгнании встречать только эгоистическое
равнодушие или оскорбительную жалость людей, которым нет дела до ваших бед, людей, которые с досадой
выслушивают ваши жалобы, ибо они отрывают их от
собственных дел.
Я понимаю, что вас не могли не задеть слова привета,
с которыми я обратился в прошлом году к вашему народу,
к Русскому народу, праздновавшему годовщину события,
которое для вас прозвучало, как похоронный звон по
уничтоженному прошлому. Я не был бы удивлен, если бы
даже заслужил своим выступлением вашу ненависть,
поэтому я благодарен вам за то, что вы не дали волю
своим чувствам в письмах ко мне, и признаю, что это есть
свидетельство душевных качеств, достойных всяческого
уважения. Надеюсь, что и сегодня вы сумеете совладать
с собой и выслушаете спокойно человека, чьи взгляды,
естественно, не могут не коробить вас.

Н е т , я никогда не забываю и хорошо знаю, каких
страданий стоили десять лет Русской революции! И эта
мысль часто гнетет меня.
Н о я без колебаний делаю свой выбор в происходящем ныне поединке между революционной Россией

и остальным миром. Пусть бы даже избранный круг русской эмиграции и олицетворял собой идеал человеческого
благородства — вы, Бальмонт и Бунин — известные глашатаи этого круга, люди, чей острый взор умудрен разочарованиями, вы хорошо знаете, что не этот идеал
привлек к вам союзников в Европе. Ваши союзники вербуются в рядах самых отъявленных реакционеров, представляющих «моральный порядок» буржуазии империалистического бизнеса. Вы только орудие в их руках.
Вам хорошо известно, для чего им нужна та Россия,
которую вы так любите; они хотят подчинить ее себе,
чтобы эксплуатировать, как они делают это со всеми другими народами земного шара, слишком слабыми, чтобы
сопротивляться! Н и вы, ни мы не заблуждаемся насчет
истинной природы идеализма, которым нам прожужжали
уши политические прохвосты Старого и Нового Света.
Это они делят или оспаривают друг у друга на международных конференциях или в тайных переговорах ризы
послевоенной Европы, и все это, конечно, во имя «Бессмертных принципов» или бога «сухого» режима ( Э г у
Сос1), высасывающего кровь из Никарагуа!
Им противостоит народ России, который на наших
глазах", ценой неслыханных страданий, старается создать
новый порядок. Этот новый порядок подобен нлоду, который только что вышел на свет из утробы матери и еще
не обмыт, еще весь в крови. Н о я принимаю новорожденного, несмотря на отвращение, несмотря на ужас, несмотря на жестокие ошибки и преступления: ведь он —
надежда, пусть слабая, но истинная надежда будущего
человечества! Хотите вы того или нет — это ваше детище, Бальмонт и Бунин, это плоть от вашей плоти,
сколько бы вы от него ни отрекались! Младенец вырастет,
и настанет день, когда он признает свои общие с вами
корни!
А пока между га»м и вами лежит пропасть, глубокий
ров, наполненный кровью. Вы взаимно отрицаете друг
друга. Вы
хотите ничего слышать, ничего знать об
этом новом порядке. Да и не можете ничего знать, ибо
вы замкнулись в той ереде, которую сами себе избрали.
Вы спрашиваете, что знаю я о б этом новом порядке и
откуда? — Конечно, не из газет. К какому бы лагерю

ни принадлежала та или иная газета, ее информация искажена духом партий. А я не принадлежу ни к какой
партии.
Разве вам неизвестно, что в настоящее время в Россию тянутся непрерывным потоком гости и специалисты?
И несмотря на то, что мой домик стоит в стороне, не проходит и месяца, чтобы кто-либо из этих свидетелей не
побывал .у меня, хотя я и не зову гостей. Среди них и
французы, и англичане, и немцы, и американцы, то есть
люди самых различных национальностей и убеждений,
профессора, писатели, врачи и т. д. Две трети из них не
питают никакой симпатии к коммунистическим идеям.
Они, как и любой смертный, могут стать жертвой ошибки, обмана, но они искренни, и взгляды их свободны от
предвзятости. Некоторые из них — люди большого,
проницательного ума: Дюамель, Дюртен, Истмен, Скотт
Ниринг, Гвидо Мильоли, А й я делла Торре... Самые свободные суждения и критика не мешают им признать,
что их поразил размах невиданной перестройки и мощного обновления России. Я прислушиваюсь к тому, что
мне говорят, накапливаю факты, сравниваю, взвешиваю.
Как правило, я придаю мало значения беглым путевым
впечатлениям, зарисовкам уличной жизни. С большим
вниманием прислушиваюсь я к мнениям различных специалистов, экономистов, ученых, врачей, педагогов и т. д.,
то есть братьев по профессии, которые в любой стране
с полуслова понимают друг друга и умеют проникать
в самую суть явлений.
Более того: моими свидетелями являются также ваши
соотечественники, оставшиеся там (и, кстати, многие из
них почитают вас). В Ленинграде и Москве нет недостатка в русских ученых, которые, хотя и не разделяют
взглядов большевиков, — это известно, и они сами этого
не скрывают, — однако, продолжают работать в больницах и лабораториях; знаете ли вы об этом, а также и
о том, что русские учёные, приезжающие по делам на
Запад, отказываются оставаться здесь, возвращаются
в Россию и заявляют, что они нигде не смогли бы работать плодотворнее, чем в своей стране. В этом же журнале « Э р о п » , в недавно опубликованных очерках Люка
Дюртена, который обладает безошибочным чутьем уче-

ного и художника, вы также сможете узнать то, что мы
уже знаем от наших русских друзей. Речь идет о благородном трудовом энтузиазме, охватившем там, в России, студентов и профессоров, и о той поддержке, которую оказывает Советское государство их научной работе,
меж тем как ученые Франции вынуждены работать бог
знает в каких условиях. Разве вам не известно, что наука
является там «Новым божеством», каким была она во
Франции во времена энтузиастов из лабораторий Марсёлена Вертело.
Я знаю, что в области философской и религиозной
мысли, а также у наших собратьев по литературе, дело
обстоит не так, хотя, вопреки всяческим помехам, там
возникли замечательные школы молодых писателей. Там
издают и читают больше чем когда-либо, больше чем
издают и чит.ают во Франции.
Как и вы, я знаю и говорю, что там надо всем, что
пишется, все еще тяготеет позор цензуры. Против нее я
выступал не раз, а десятки раз. Если вы обратитесь к номеру журнала «Эроп» от 15 октября, то найдете в нем,
наряду с письмом в редакцию «Либертэра», также и
письмо Луначарскому, в котором я безоговорочно отстаиваю свободу дискуссии, свободу мысли против любых
угнетателей — красных, белых, черных (я не делаю различия в окраске кляпа!).
Н о , скажу вам по секрету, Бальмонт, нам, французам,
вы можете не объяснять, что такое цензура! Лично мне
она не только зажимала рот в моей собственной стране,
не только позволяла клеветать на меня, но и лишила моих
друзей возможности меня защитить! И, если она сейчас
временно покинула нас — будьте спокойны, — она не замедлит вернуться к нам, на Запад! Она не является монополией Советской России. Утверждая это, вы задели
бы самолюбие весьма мнительного «дуче», который печется о том, чтобы Италия оставалась безгласной... Прекратим этот праздный спор! В настоящее время свобода
мысли всюду под угрозой, всякий, по мере сил, старается
посадить ее под замок. М ы , свободные интеллигенты,
можем быть уверены, что в предстоящих схватках как в
Европе, так и в Америке, первые удары обрушатся на

наши головы! И мы не удивляемся, что их уже испытывают наши собратья в России
Н о , даже защищая их, мы должны отбросить эгоцентристскую выдумку, будто только наши интересы совпадают с интересами всего человечества. У вас в России
девять десятых населения составляют крестьяне и рабочий народ. И вы сами, Бунин, показали нам (а до вас это
показали очень многие русские писатели), в каком стоячем болоте обречена была жить эта человеческая масса,
каким густым и зловонным туманом была окутана ее
жизнь, как этот физический и духовный порядок граничил с медленной
смертью, — Ьазаа^е о§ш врегапга!
( « Н е н а д е й т е с ь ! » ) — г о в о р и л и им; а ваша грусть и
сострадание не давали им ни малейшего выхода и не
могли их спасти... Так знайте же, — вы обязаны знать, —
что создано теперь на месте этого болота! Прочитайте
книжку Гвидо Мильоли «Советская деревня» (вышла в
изд. «Либрери дю травай», в Париже,-1927). Это свидетельство, документированное, обоснованное, принадлежит
человеку, который отнюдь не был склонен сочувствовать
русским коммунистическим идеям. Он занимает прямо
противоположную позицию.
Гвидо Мильоли — депутат итальянского парламента,
католик, либерал, но, будучи аграрием, он с юных лет
наблюдал крестьянское хозяйство; он решил побывать
1 Есть еще одно, более позорное явление, которое — чего мы
не скрываем — внушает нам безграничное отвращение, это —
оговоры. Этот возмутительный яд, отравляющий нации, мы с презрением разоблачаем. Н о и он отнюдь не изобретение Русской революции. Это существовало уже в царской России, и отсюда возникла там чудовищная организация тайной полиции, с ее агентурой
международного шпионажа и коррупции; еще задолго до 1914 года
мы познали это зло здесь, во Франции, и его деморализующее воздействие на колонию русских изгнанников...
Н о разве мы, французы, не услышали во ?ремя войны публичного призыва к святому Доносительству? И разве эта гнойная язва
ие разъедала пресловутой Греческой и Римской республик, которые
в течение десяти веков неосторожно ставятся нам в качестве примера добродетели, как будто бы мы все еще не вышли из школьного
возраста? Выжжем эту язву раскаленным железом! Не только там,
где она существует в открытую, но в равной мере и там, где ее маскируют лицемерными и высокопарными речами. От государств идет
омрад. — Р. Р.

в России, ездил туда дважды, в течение целого года
изучал жизнь русских крестьян, причем объехал основные районы европейской России. Результаты его исследования перед вами. Попробуйте поспорить с ним! Если
правда, — в чем он убедился своими глазами, — что в
России возник новый тип крестьянина, что русский крестьянин стряхнул с себя вековую инертность и порвал
с прежней рутиной; если правда, что он умеет использовать достижения науки, и не только пробудился сам, но
и разбудил дремавшие силы своей земли; если правда,
что возникли новые формы организации крестьянского
труда, вдохновляемого общей и могучей волей, мудрым
сознанием своих возможностей,—если это так, значит
роды стоят тех несчастий и жертв, которые выпали на
долю буржуазии и интеллигенции. И Мильоли не единственный, кто убедился в этом. Вы даже не представляете, как были потрясены иностранцы, независимо от
их партийной принадлежности, Всероссийским съездом
работниц и крестьянок, состоявшимся в Москве в октябре прошлого года. Тысяча женщин прибыла сюда со
всех концов огромного Союза Советских Республик, из
самых отдаленных уголков Дальнего Востока и мусульманского юга. Съезд показал, какие гигантские успехи
были достигнуты за несколько лет в области формирования народного сознания и в организации труда.
Да, все эти силы таились издавна в вашем народе и,
конечно, их создали не Советы, но Советы сумели превратить эту чудесную жизненную энергию в единый
порыв.
Что же касается детей, т о вы видите лишь язвы, которые являются наследием царизма и ненавистной
войны, продолжавшейся в течение шести-семи лет, войны
с чужеземцами, войн гражданских, которым сопутствовали голод и эпидемии, опустошившие целые села и
районы. Вы видите лишь толпы беспризорных детей, предоставленных влияншо беспутства, связанного со всей
той неприкаянностью, которая прививалась русской душе
до революции, а после наступили годы революционного
насилия, неизбежного кризиса. Н о вы ничего не говорите
о том, с какой настойчивостью и страстью работают в
Советской России, чтобы выправить это положение. Вам

неведомы плодотворные попытки обновления в области
воспитания, меж тем как этот опыт привлекает внимание
профессиональных педагогов Германии, Швейцарии и
даже Соединенных Штатов. М ы же не можем не учитывать того, что Советская Россия, так недавно избавившаяся от смертельной опасности, отдает делу просвещения пятую часть своего бюджета, что она разворачивает
по всей своей территории сеть школ и библиотек, вплоть
до сел и рабочих клубов. Кое-кто склонен подчеркивать
сексуальную свободу, которая проявляется под прикрытием смелых законов, обновивших и,'быть может оздоровивших (будущее покажет), старые понятия о союзе
между женщиной и мужчиной. Н о все эти законы имеют
одну цель — охрану ребенка. Какова бы ни была форма
союза между женщиной и мужчиной, превыше всего там
священные права ребенка. И Республика Советов первая, с первых же дней своего существования, установила
полное равноправие всех детей.
Ч т о намерения не всегда приводят к желаемым результатам, что реформы не всегда правильно понимаются
и претворяются в жизнь слишком поспешно, а подчас
даже искажаются на практике, это вполне вероятно, это,
быть может, даже бесспорно. Веками в России господствовал самодержавный хаос, и, естественно, что в таких
областях, как право, народное воспитание и мораль, все
приходится создавать с начала. А ведь в течение десяти
лет все ресурсы в стране, и так уже пришедшие в упадок,
пришлось отвлекать от главных целей и ограничивать
еще больше из-за внешних и внутренних угроз. И всетаки, смотрите: то, что больше всего поражает всех моих
друзей, побывавших в Советской России ( я беру вас в
свидетели, Д ю р т е н и Д ю а м е л ь ! ) , это — радость детей и
подростков, здоровье юного племени и жизненный подъем.
Это достигнуто за счет других поколений, в той или иной
мере понесших жертвы. Сорокалетние преждевременно
состарились, износились, их обожгли эти десять лет
страшно трудной жизни. Все делается для будущего —
для детей.
Я знаю, конечно, что вас не переубедишь никакими
аргументами. Т е беды, что вы перенесли сами или наблюдали, слишком глубоко задели вас, чтобы у вас сохрани-

лась где-то способность видеть хорошее. Если бы на мою
долю выпали такие испытания, я был бы как вы.
Мне достаточно было бы увидеть страдания одной невинной жертвы, и никакой, самый великолепный социальный строй не мог бы заставить меня ни забыть их, ни
простить...
Я много лет провел в духовном общении с людьми,
принадлежащими к эпохе, родственной вашей. В письме
вы напоминаете мне, Бальмонт, о моем «Театре Революции». Я не переставал над ним работать, и мои новые
произведения заставили меня приобщиться к великим
жертвам революционного топора. Я мысленно пережил
несчастья, затаенную злобу, страдания Шанфора, Ривароля, Шенье, Лавуазье, Кондорсе. Если бы я видел, как
упала голова А н д р э Шенье, разве я не стал бы преследовать своей ненавистью правительство, обезглавившее
его? Разве я не попытался бы разделить участь многих
дворян-эмигрантов и жирондистов, которых изгоняли и
истребляли? Однако их великие палачи — сен-жюсты,
робеспьеры, построили новый мир, которым в настоящее
время гордятся и который с выгодой для себя используют европейские «либералы», демократы, республиканская буржуазия, свысока относящаяся к Русской революции !
Человеческий прогресс, который с таким непоколебимым спокойствием отстаивал Кондорсе, прежде чем покончить с собой, оплачивается ценою миллионов жертв.
И те, кто должен был бы способствовать этому прогрессу, в силу трагического ослепления, оскорбляют и
убивают друг друга.
Е риг 81 гаиоуе...1
И все-таки человечество идет вперед...
Оно идет сегодня,
Перешагивая,
Через вас. Через нас.
20 января 1928 г.

' «И все-таки она вертится!» (лат.) — Слова, приписываемые
Галилею. — Прим. ргд.

О ПАКТЕ КЕЛЛОГА
И КОМЕДИИ МИРА

Начиная с 1914 года больше всего зла причинил
народам не грубый милитаризм военных профессионалов и прямолинейных, откровенных реакционеров; он
слишком неуклюж и туп для того, чтобы быть опасным
в такой старой демократической стране, как наша. Г о р а з д о пагубнее б ы л о и будет предательство всех этих
псевдолибералов, этих.социалистов-ренегатов, этих лжеидеалистов, которые неустанно взывали к Праву, к С в о боде, к Цивилизации, к М и р у и т. п., в то же время заключая тайные договоры, подготовляя коалиции, увеличивая
вооружения,
продавая
и
покупая
народы,
опутывая землю гибельной сетью обязательств и конвенций, закабаляющих ее на столетие с лишком влас т о л ю б и ю и алчности нескольких « Ф о р е й н о ф ф и с » 1 и
нескольких крупных компаний.
^Я не могу сказать в точности, чего в этом предательстве больше: сознательного лицемерия или же бессмысленного желания обманывать самого себя, — это зависит от личных свойств каждого. Н о результат один.
Т о т , кто замешан в игре, невольно ведет ее и сам. Я же
от этого отказываюсь.
Конечно, слова мои не относятся к вашему искреннему м и р о л ю б и ю , и тот, кто стремится внушить его окружающим, делает доброе дело. Н о не следует думать,
1

Министерство иностранных дел. — Прим. ред.

будто приближаешься, к цели, становясь простодушным
орудием двуличных келлогов, брианов, чемберленов или
требуя немедленного упразднения армий: подайте, мол,
мне луну! А старым лисицам от политики такие неисполнимые требования особенно по душе, ведь от них
легче увильнуть. Как вы хотите, чтобы они желали упразднения армий, если они сами тайно сплели все силы
своих наций с силами других наций, и это сплетение,
выходя за пределы Европы, распространяется на все
страны света! Они уже не властны ничего изменить.
Н е властны и вы, разве что вы объявите во всеуслышание, что нация расторгает все тайные соглашения, заключенные от ее имени.' Я добавлю, что такое решение
вопроса предполагает предварительную работу не только
в пределах одной страны, но работу подлинно интернациональную, непрерывно опирающуюся на такие же
группировки в других странах. Ибо сейчас мирные декларации не могут быть односторонними. Вот пример:
не подлежит никакому сомнению, что если Франция
окажется безоружной и одинокой, то фашистская Италия не остановится перед тем, чтобы вторгнуться в ее
пределы и ее разграбить. Какова была бы позиция
французских пацифистов? Для настоящих сопзаепЫоиз оЬ]ес1огз
для противников войны, которые, подобно Ганди, черпают свою решимость в религиозных
убеждениях ( в самом широком смысле слова), ответ
ясен: их жертва во имя идеала, который для них выше
всех насущных благ, вполне оправдана в их глазах.
А остальные? Те, в ком нет этой веры? А ведь таково
подавляющее большинство наших западных пацифистов... Как же быть? Если бы Лига наций была *гем,
что вложено в ее название, а не тем, что она есть —
Лигой
национальных
империализмов,
старающихся
обойти друг друга, — то именно она должна бы получить
от народов повелительный мандат распустить армии и
заключить договор о сотрудничестве как всеевропейском,
так и всемирном на столько-то лет и подлежащий возобновлению.
1 По-английски — людей, отказывающихся от военной службы,
заявляя .себя ее моральными противниками. — Прим. ред.

Н о так как ничего такого не делается, а наоборот,
Лига наций, как и пакт Келлога, служит этим шайкам
работорговцев только для прикрытия их мошенничеств
и тайных сделок, то надо, чтобы народы сами нашли способ организовать свою защиту.
Год тому назад образовалась Международная антиимпериалистическая лига, имеющая секции во всех странах Европы, А з и и и Америки. Лига эта метит прямо
в цель. Именно для борьбы с международным империализмом народы должны создать международное объединение. И б о отсюда проистекают все беды: вооружения, договоры, коалиции, дележка и все подготовляемые грабежи. Подобная борьба требует не года и не
двух для достижения цели. Приходится наверстывать,
исцеляться от десятилетий общественной пассивности.
Пока что я вам советую прочесть две книги: Жоржа
Мишона
«Франко-русский
союз»
(1891—1917)
и
К . Ф р . Новака «Версаль» ( 1 9 1 9 ) . Необходимо, чтобы
вы знали доподлинно, как западные демократии идут
На поводу и с кольцом, вдетым в нос, вслед за своими
вожаками. И на каких устоях безумной лжи и насилия
покоится Европа, выкованная Клемансо, Ллойд-Джорджем и Вильсоном. З а неимением их бренных оболочек,
которые, как и оболочка Делькассе, избегли суда, я надеюсь, что хоть их память предстанет перед трибуналом
будущего по обвинению в государственной измене...
Я отнюдь не сею уныния. Наоборот, я хочу, чтобы люди
запаслись мужеством, которого хватило бы на сто лет,
лишь бы продвинуться на несколько шагов вперед.
Смотрите врагу прямо в лицо! Вы его одолеете. Н о для
этого нужны воля и время.
30 октябри 1928 г.

ВОЛЯ К
(Письмо

МИРУ

в журнал «Воля к миру»)

Друзья,
Вместе с вами я отмечаю десятую годовщину окончания войны. Вместе с вами выражаю с в о ю волю к
миру. Вы хотите мира. М ы хотим мира. И они тоже теперь вдруг захотели мира!.. Д а ж е достопочтенный господин К у л и д ж с коллегами... Какой успех!.. Н о меня
это, признаться, несколько тревожит. Подразумеваем ли.
мы все одно и то же под словом « м и р » ?
Разрешите же давнему стороннику мира, не о т с т у пившему от своих взглядов и в дни войны, писателю,
который, долгие годы наблюдая людей и политическую
действительность, на горьком опыте узнал цену словам и делам, разрешите поделиться с вами некоторыми
своими выводами...
Х о т е т ь мира недостаточно. Н у ж н о хотеть, ч т о б ы
были созданы условия, которые обеспечат мир. А для
этого прежде всего необходимо знать эти условия.
О каком мире идет речь? О том ли мире, детище
сражений, который генералы победившей страны навяз ы в а ю т втоптанным в грязь, ограбленным и побежденным странам? О том ли мире, что из века в век нарушали, заключали вновь и вновь расторгали лишь затем,
чтобы две или три современных великих державы прибрали к рукам и эксплуатировали чуть ли не треть зем-

ного шара со всеми его богатствами и населением (главное, богатствами, ибо люди в счет не и д у т ) ? В таком
случае боюсь, что этот мир чреват постоянными войнами, ибо сам он по сути представляет собой состояние
войны. Это мир насильственный, который будет не более долговечен, чем сила, поставленная его охранять.
Что же даст в таких условиях провозглашение мира и
требование уничтожить армии? Это было бы нелепостью, ибо такой мир, подобно богу-саваофу, есть мир вооруженный, и он никогда не пожелает разоружиться.
Как-то я слышал от одного крупного бизнесмена несколько грубоватый, но не лишенный здравого смысла
афоризм. «Дельцу, — заявил он, добродушно улыбаясь, — из двух благ приходится выбирать одно — либо
еду, либо сон»... М и р прожорливый, мир, намеревающийся поглотить половину вселенной, не может позволить себе роскошь беззаботного сна.
Ведь
глубокий кризис нашего времени не есть
только кризис политический, экономический и социальный. В конечном счете это кризис нравственный, кризис сознания. Человечество находится на перепутье, и
ему предстоит сделать выбор между двумя идеалами:
идеалом будущего и идеалом прошлого. Однако первый
еще зреет, а второй уже перезрел и начинает отмирать.
М ы видим агонию умирающего. М ы слышим первый
крик новорожденного. И не знаем, на что решиться, кого
из них избрать. И впрямь, оба внутренних голоса
одинаково достойны, в основе того и другого лежит
чувство благоговения. И все же, друзья мои, решиться
нужно.
Уходящий идеал — это та нация, родина, которая хочет быть и остаться первой, сохранить во что бы то нп
стало свое главенство—«иЬег аПез»!'..
Идеал нарождающийся — это родина человечества,
она требует от всех наций жертв ради гармонического
сотрудничества в одном общем и великом деле: подчинении природы человеку.
Выбор должен быть сделан, и не только на словах.
Что пользы в пышных декларациях, в тех руладах, которыми с виртуозной легкостью сотрясают воздух лирические теноры и рокочущие басы в политической опере

№

наших дней — Лиге наций, где хорошо вымуштрованный
хор повторяет: «Вперед! Вперед!» — и не двигается с
места, ибо расположился с удобствами и думает про
себя: « Г д е сел, там и сижу. Мне и здесь хорошо».
Нет, господа, идти вперед нужно. Нужно порвать
с прошлым, пусть даже и почтенным, но доказавшим
с очевидностью свою вредоносность и несостоятельность, за которые приходилось не раз расплачиваться
кровью.
Я вовсе не хочу этим сказать, что мы должны разлюбить нашу старую национальную родину. Напротив,
я хочу, чтобы мы любили ее еще больше, но по-настоящему и стремились бы к тому, чтобы в основе ее могущества лежала справедливость, а не сила, чтобы она внушала уважение, а не страх: «Ос[егт1 с1иш шеШаШ»
( « П у с т ь ненавидят, лишь бы б о я л и с ь » ) , правило, которому и поныне втайне следуют наши правительства.
Подлинные интересы нашей родины, и это пора, наконец, понять, не в завоевании все новых и новых территорий и ущемлении интересов других народов, а скорее
в строгом ограничении себя тем, что является неотъемлемым и насущным нашим правом, и в согласовании
итого права с правами других больших и малых народов, чтобы сообща установить надежный мир.
Я утверждаю, что новое слово, категорический императив грядущего и настоящего — это сотрудничество.
Полное и безоговорочное сотрудничество с другими нациями. Честное и открытое сотрудничество всех рас
не только Европы, но и Азии, всего земного шара, сотрудничество со всеми народами, которых мы поработили и бессовестно эксплуатируем, нагло утверждая
при этом, что несем им цивилизацию, тогда как у многих из них более древняя и высокая цивилизация, чем
наша.
Собственная, правильно понятая выгода, совпадающая с понятием справедливости, должна бы подсказать
нам, что в эпоху, когда неизмеримо раздвинулись пределы старого мира и к действию пробуждаются многомиллионные народы, сотни лет казавшиеся погруженными в сон, Франция, пусть меньшая, но великая духом,

будет сильнее благодаря дружбе свободных и освобожденных ею народов, права которых она признала,
отстаивала и умеет уважать, нежели в бронированном
корсете своих армий и флотов и даже под защитой
своих шатких и опасных военных союзов, ибо их, без
сомнения, сметет завтрашний день.
Поэтому я и требую от вас — от нас всех — не просто «воли к миру», но ( « к о м у дорога цель, тому мил и
п у т ь » ) твердой и непреклонной воли к честному, открытому сотрудничеству со странами Европы и всего мира.
А для этого надо прежде всего положить конец темным проискам наших дипломатов. Наши современные
демократии сохранили в неприкосновенности методы
правления исчезнувшего абсолютизма: тайные договоры,
произвол наглых приказчиков из министерства иностранных дел. Подобно немецкие князькам X V I I I века, торговавшим своими подданными, наши дипломаты присвоили себе право продавать свой народ, впутывая его без
его ведома в будущие коалиции и обрекая сражаться
под всеми широтами на суше, на воде и в воздухе. П о кончим же с этими преступлениями против публичного
права, которые по сути дела стали преступлениями уголовными. Н е потерпим долее этого предательства! А мошенникам, которые уверяют нас, будто «в дипломатии
без тайны не обойтись», скажем: « Н е обойтись, пока существуют нынешние империалистические державы с их
соперничеством и завистью, с их системой обхам&вать
друг друга, чтобы лучше надуть»...
, Н о с того дня, когда между народами Европы и
всего мира установятся отношения искреннего и добровольного сотрудничества, дипломатия, прячущая карты
в рукав и обманывающая свой народ, не только станет
излишней,—такая дипломатия будет расцениваться
как государственное преступление.
Довольно слов! Справедливость, мир, свобода, — вас
только дразнят запахом этих лакомых яств. Пора, давно
пора придвинуть к себе блюда и отведать их. Демократии, лишь провозглашающие власть народа, когда же-вы
решитесь осуществить эту власть на деле?
Воля к миру? Начните с того, чтобы вернуть себе
свою волю! Подумайте о том, кто сейчас ее представ-

ляет от вашего имени. Т е самые люди, которые развязали войну! Ваши правители благополучно остались на
своих местах. Если вы хотите мира во всем мире, надо
иметь представителей, которые стояли бы за мир. М и р
без подвоха, с протянутыми, а не спрятанными в карман
руками, сплоченность
наций, честно
разделяющих
между собой великий труд всего человечества. Братский мир тудящихся!
Октябрь 1928 г.

РАЗБОЙ

ПОД Ф Л А Г О М

МИРА

Н е думал я в те дни, когда бичевал войну, что мне
придется когда-нибудь клеймить мир — мир лживый и
смрадный. Н о зловоние, источаемое этим ныне созревающим миром, столь ядовито, что грозит отравить
Европу. Преградим же путь этой заразе, к о т о р у ю готовят нам народоубийцы — франко-германский
милитаристский Священный с о ю з «магнатов индустрии». ( П р е жде они удовлетворялись званием «рыцарей индустрии».)
В о т уже три года, как они мастерят этот мир, и мы
бы ничего не знали об их происках, если бы сами эти
разбойники не соперничали между собой. Благодаря их
собственным разоблачениям мы с изумлением узнали о
переговорах,
происходивших
между
ответственными
представителями наших националистических французских партий и магнатами крупной германской промышленности, опирающимися на кондотьеров черного рейхсвера. Обследование, произведенное на месте нашим
другом Шарлем Ребером и обнародованное ( 1 2 окт я б р я ) в республиканском еженедельнике « Л ю м ь е р » ,
открыло нам тайные нити заговора
1 Вторая
статья Шарля Ребера, от 26 октября, обнаруживает связь между тайными военными оргайизациями Германии и
бывшим директором Круппа, всемогущим Гугенбергом, «некоронованным королем националистической прессы». — Р. Р.

7

Ромен Роллан, т. 13

177

Теперь становятся ясны многие удивлявшие нас
факты: резкая перемена атмосферы, ибо ныне ветер,
дует уже не в сторону старого кумира — «Закон ли, беззаконие ли — родина прежде всего!», — а ласкает новый,
который сейчас устанавливают и назавтра официально
предпишут нам: культ Европы... ( Н о какой Е в р о п ы ? )
Для нас, разумеется, этот кумир не нов. М ы были
европейцами, когда сне было небезопасно, и нам приятно, что быть европейцами теперь некоторым даже выгодно. М ы обрадовались, увидя, что франко-германская
политика волей-неволей, в силу экономических законов,
клонится в сторону того сотрудничества обоих народов,
которое еще до войны и во время ее мы провозгласили
необходимым для их обоюдного и долговечного процветания. Поэтому мы воздаем должное упорным стараниям двух дальновидных министров, Штреземана и
Бриана — поборников идеи действенного и созидательного примирения.
Однако, когда мы увидали, что самые крикливые издания нашей националистической прессы» органы, наиболее закоренелые в своей ненависти к Германии и наживающиеся на этой ненависти, внезапно, за какой-нибудь один день, изменили курс, не дав себе даже труда
смягчить этот переход, и, обращаясь к своему ошеломленному читателю, который следует за ними, как бычок
за мясником, рекомендуют отныне франко-германскую
дружбу и сотрудничество, — тогда мы невольно насторожились: « О г о ! Кем же оплачен этот маневр?..»
Потом на наших глазах расцвела целая политическая литература, плод трудов молодых людей, весьма
ловко умеющих держать нос по ветру. Все они, как по
команде, прославляли единую Европу, прославляя в то
же время маршалов и Пуанкаре. Х о ч у верить их искренности. Они, как часто бывает в этом возрасте, и наивны и хитры. Беда лишь в том, что эта искренность
проявляется лишь в тех случаях, когда ее поощряют
свыше. Когда на «единую Европу» градом сыпались тумаки, все они смирно сидели по домам. Они поступали
мудро, если мудрость есть умение приспособиться. Для
меня они лягушк'а-барометр: когда она взбирается

вверх по лесенке, значит можно безбоязненно выйти
на улицу... Нынче мир — вещь безопасная.
Безопасная для тех, кто щеголяет им как бутоньеркой. Н о именно в эту минуту он плохо пахнет. О н пахнет смертью.
И вот как раз тогда, когда я старался найти источник зловония, статья в « Л ю м ь е р » открыла нам выгребную яму, откуда может выползти будущая «последняя»
война.
Резюмирую в нескольких словах статью Ребера. Желающие могут дополнить!
Два тайных военных германских общества «Стальной шлем» («51аЫЬе1т») и « Ю н г д о » («,1ипдс1еи15сЬег
Огс1еп»), О б а субсидируются крупной промышленностью рейха. «Стальной шлем» кормится на средства
металлургии и химической промышленности,
«Юнгдо» — калиевой
промышленности
(братья
Рехберг),
Между ними идет свирепая глухая борьба за то, кому
достанется самый лакомый кусок пирога. Рехберг ( А р нольд) одержим двумя « и д е я м и » — б о р ь б о й не на жизнь,
а на смерть с большевизмом и военным союзом с Францией. « Ю н г д о » в 1925 году принимает его планы и кре-«
диты. В 1926 н 1927 годах франко-германские договоры о
калии, железе и крупном химическом производстве пред-*
шествуют подготовке условий военного союза. Рехберг
и агенты « Ю н г д о » приезжают в Париж и сговариваются
с лидерами правых, с крупными военными чинами ( п о
словам Рехберга, с маршалом Ф о ш е м ) и членами правительства (господином Рейно). Нынешней весной их
переговоры принимают в Париже и Берлине еще более
определенный и актуальный характер. Достигнуто принципиальное соглашение на основе некоторых условий,
которые сам Рехберг сообщает прессе и п«доплеку которых нескромно выдает одно из германских военных о б ществ, раздосадованное тем, что оно вытеснено своим
соперником. Речь идет не более и не менее как о франкогерманском военном соглашении, первым условием кое*
го должно быть создание франко-германской армии в
восемьсот тысяч человек со смешанным генеральным
179

7*

штабом, имеющим право контроля над всеми штабами
французских и германских войск и вырабатывающим
планы общей обороны. Польша и Бельгия, по-видимому,
будут включены в состав Великой армии. Н е отказались бы также принять в нее и Англию, если бы она
проявила готовность включиться в хоровод
Чудовищная затея! Против кого же она направлена?
Н е мобилизуют ведь такие силы для того, чтобы по+ом сидеть сложа руки! Французские простачки уже
успели затвердить песенку, наигранную
Рехбергом:
«Возродим империю Карла Великого». Благодарю покорно! Жалкие идиоты!.. А где же будет этот Карл Великий? Кто же не видит, что прежде всего они возродят Германию-Австрию, отдав ее во власть военщины?
И - к т о в европейском союзе сможет тогда померяться
с ней силами? Н о пока Центральная империя будет заниматься восстановлением своего владычества, я снова
повторю свой вопрос: против кого же направит свои
батареи
этот
франко-бельгийско-польско-германский
блок, усиленный, быть может, Британской империей?
Судя по обмолвкам некоторых собеседников Шарля Ребера, под обстрелом очутится весь остальной мир; в равной мере и фашистская Италия, и большевистская Россия, и-даже Америка, против которой ощерят свои зубы
забастовавшие должники.
Кто же станет объявлять об этом вслух? Господин
Рехберг поторопился опровергнуть (14 октября) опасную болтовню своих подручных в части, касающейся
Италии, и подтверждает только декларации, подписанные и опубликованные им во французских и немецких
газетах 2 . Н о в этих подтвержденных декларациях в добавлении к пункту 7 мы читаем, что «большевизм на
1 В
сообщении о франко-германском военном соглашении,
опубликованном за подписью Арнольда Рехберга 30 сентября
агентством Гавас, вы найдете остальные условия, подписанные
Францией, — все сплошь в пользу империалистической Германии;
в них даже содержится намек, что в случае надобности Франция
готова пожертвовать для нее своими союзниками, начиная со
«Святой Польши». — Р. Р.
2 Телеграмма
г. Рехберга, опубликованная в «Люмьер» от
19 октября 1929 г. — Р . Р.

Востоке — враг всех цивилизованных государств». И з
всех планов, задуманных участниками военного соглашения, наиболее' устойчивый план, которому сам организатор Рехберг никогда не изменял и благодаря которому он так мил нашим французским обывателям, это
замысел сокрушить советскук) Россию. Итак, эти господа
называют во всеуслышание своего «общего врага» европейского порядка и мира. «Пан-Европа» милитаристического блока и франко-германского союза должна быть
оплачена ценой этой первой авантюры.
Н о тут мы говорим: « Н е выйдет!». М ы , в течение пятнадцати лет ратовавшие за мир, претерпевшие во имя его
всевозможные гонения и готовые во имя его претерпеть
еще горшие, — мы плюем на подобный «мир», если его
нужно купить ценою такого бесчестия и безумья. «ПанЕвропа» без России смешна. Направленная против России, она злодейство.

В самом деле (ведь предупрежденный человек бдителен вдвойне), теперь, когда эти планы реакции обнаружены, мы должны бы чувствовать себя сильнее, надежнее под охраной наших республиканских социалистических партий, которые представляют широкие круги
нации. Н о я не очень-то спокоен. З а последние десять
лет наши республиканцы, наши социалисты, наши «левые» проявляли такое малодушие, такое неверие в собственные силы и святость своего долга, что позволили
своим противникам захватить инициативу во всем. Превыше всего эти почтенные господа как будто озабочены
тем, чтобы предупредить возможное обвинение в отсутствии настоящего французского патриотизма. И они
стараются доказать, что лучший интернационализм есть
лучший страж отечества. Отлично... И галерка радуется,
глядя, как они делают шаг вперед и тут же на шаг отступают. Н о пока они заняты этими балетными упражнениями, их противники действуют без особой щепетильности. Представители правых — консерваторы, дельцы,
вояки — в тех случаях, когда это им выгодно, выбрасывают за борт старую родину и одним мановением
руки создают Интернационал капитала и войны. И этот

Интернационал верноподданных завтра обратится в
Священный с о ю з для уничтожения всех наших свобод.
Добавим еще, возвращаясь к вопросу о России, что
наши «левые» являются весьма слабой гарантией против опасности интервенции. Разумеется, они были бы
против всякой войны с С С С Р . Н о они ие скрывают
своего намерения поискусней воспользоваться
«панЕвролой» для того, чтобы произвести давление на московских коммунистов и заставить огромный С о ю з Социалистических Советских Республик вернуться к тому
состоянию демократического благоденствия, которым
парламентские республики осчастливили Запад. О вкусах не спорят. Если это по вкусу Западу — что ж!
Пусть он и останется при этом, пусть наслаждается
своим счастьем. Н о пусть не навязывает его тем, кто об
этом не просит. Что же касается нас, т о мы считаем, что
С С С Р в течение десяти лет совершил социальный опыт,
грандиозный и трудный, успех которого пока еще не
определился окончательно, но который, несомненно, является единственным могучим усилием старой Европы
создать новый мир. М ы не позволим, чтобы этот опыт
прервали или разрушили во имя отживших формул,
всю несостоятельность и гибельность которых мы Давно
оценили вопреки их самодовольным глашатаям.
Итак, руки прочь от С С С Р ! М ы будем на страже.
Сами будем на страже. И если на этом демократическом Западе народы не научились еще защищаться,
сплачиваться, — в е д ь за сто сорок лет со времени псевдореволшции 1789 года они еще не воспитались политически, — т о мы, умеющие видеть, должны видеть за них.
Человек на страже! Смотри в оба и бей тревогу! Единственная сила, пока еще не совсем порабощенная деньгами (завтра она сбудет совсем порабощена), — это общественное мнение. Общественное мнение еще существует. Пока еще оно не умерло. Н о оно спит. Пробуди
его!
Октябрь 1929 г.

ПО

О Т К А З ОТ В О Е Н Н О Й С Л У Ж Б Ы
МОРАЛЬНЫМ УБЕЖДЕНИЯМ ДОЛЖЕН
И М Е Т Ь С О Ц И А Л Ь Н У Ю , А НЕ
ИНДИВИДУАЛИСТИЧЕСКУЮ
И А Н А Р Х И Ч Е С К У Ю ОСНОВУ
(За освобождение отказавшегося от военной службы
по моральным убеждениям Эжена Гийо ')

Я в л я я с ь другом Т о л с т о г о и Ганди, я всегда поддерживал священное право человека отказываться от военной с л у ж б ы по моральным убеждениям. Совершенно
ясно поэтому, что я т р е б у ю уважения этого права в отношении Эжена Гийо, выступая за освобождение его
от воинской повинности.
Вместе с тем формулировка вашего протеста меня
совершенно не удовлетворяет; в предлагаемой вами
форме э т о т протест я подписать не могу. П о т р е б о в а л о с ь
бы слишком много времени, ч т о б ы привести здесь все
те места, которые мне кажутся спорными. Я ограничусь
лишь одной выдержкой из письма Гийо: «Являясь
сторонником анархии, я не признаю идею р о д и н ы ; стало
быть, мне нечего защищать, кроме самого с е б я » .
Я не согласен с такой логикой или подобной альтернативой. Независимо от того, признаёт ли человек
идею родины, или нет, он никогда не может б ы т ь одиночкой, а должен считаться с коллективом. Возражения
1 Ответ
группе французских
ников анархии. — Р. Р.

антимилитаристов

и сторон-

против военной службы, диктуемые человеку его совестью, имеют отношение не к нему одному, а к целому
коллективу; защищая свою собственную совесть, человек защищает и этот коллектив.
В высшей степени неуместно придавать глубоко социальному требованию форму чисто индивидуальной
самозащиты. Если в этом и заключается концепция
анархизма, то я лично не являюсь ее сторонником.
Мне кажется, что придавать зову совести чисто отрицательную форму отказа от службы было бы тяжелой
ошибкой не только тактической, но и идейной. Отказ
от военной службы приобретает свЬй смысл, проявляется
во всей своей социальной значимости только в том случае,
если к нему
присоединяется необходимое дополнение
положительного порядка в виде желания служить коллективу средствами более человечными, умными и возвышенными, чем это имеет место на военной службе,
превращающейся в нелепую и смертоносную бессмыслицу. Мне хотелось бы обратить внимание на то, что
пытаются предпринять в других странах, в частности, в
Швейцарии — по инициативе Пьера Серезоля: люди,
отказывающиеся от военной службы по моральным убеждениям, должны наметить формы национальной и международной гражданской службы, абсолютно не связанной с военным делом и могущей принести пользу при
борьбе с общественными бедствиями — во время эпидемий, наводнений, при проведении санитарно-профилактических работ и т. п. Я придерживаюсь мнения, что
каждый из нас обязан проводить какую-то социальную
работу в интересах человеческого коллектива; общественная служба, действующая в интересах жизни и благосостояния всех, а не в целях смерти и разрушения,
должна занять место устарелых и кровавых форм воинской повинности. Т а к у ю точку зрения я уже высказывал в свое время в письме к Марианне Раузе; та опубликовала его в своей книге «Против войны» (1923 г.).
8 января 1930 г.

О

ПАН-ЕВРОПЕ

Я ответил отказом графу Куденгову, приглашавшему
меня войти в состав почетного комитета « п а н - Е в р о п ы » .
Н е с м о т р я на искренность и д о б р у ю волю тех, кто предоставляет «пан-Европе» ореол своего наивного идеализма, я не могу не видеть, что под ее ризами у к р ы в а ю т с я слишком крупные интересы и слишком опасные
угрозы для будущего. У меня есть основания бояться,
что эта «мучная куча», как говорил наш Аафонтен
будет иметь ближайшей целью эксплуатацию всего остального мира, а конечным следствием — войну против
других, порожденных ею же блоков... « Т ^ т е о Оапаоз...» 2
Горе нашего времени в том, что мы утратили доверие к людям, которые нами правят, и горестнее всего
то, что наше недоверие вполне обосновано. И б о это те
самые люди, которым мы обязаны войной; и ни из чего
не видно, чтобы они изменились. Изменились только их
приемы. Вчера они пользовались войной, а сегодня польз у ю т с я миром, как очередным источником наживы.
М ы не должны обманываться словами. Слово «интернациональный» не лучше само по себе, чем с л о в о
«национальный», если им украшают себя те же л ю д и .
Гнет капитализма вполне «интернационален» по своим
' 1 Так осторожная крыса назвала в басне Лафонтена кота,
который вывалялся в муке и коварно притаился. — Прим. ред.
2 «Боюсь данайцев [даже приносящих дары»](лат.). — «Энеида»,
II, 49. — Прим. ред.

масштабам, и не последней опасностью наших дней является священный с о ю з тузов промышленности и фашистской крупной буржуазии стран Запада.
Я предостерегаю всех тех, кто меня слышит, против
растущей реакции в Европе, и я призываю их зорко
следить за угрозами, направленными против России,
ибо они всегда являются первым симптомом реакции.
Я не приемлю Европы, не приемлющей, без задней мысли, С С С Р . И б о , каковы бы ни были его ошибки (ошибки слишком понятные в огромной стране, которую
окружают враги, пытаются подорвать предатели, в
стране, где революция получила от сокрушенного ею чудовищного строя тяжелейшее наследие нищеты, невежества, продажности и разрухи, которое ей приходится
ликвидировать), — каковы бы ми были препятствия, на
которые натолкнулись великие первоначальные мечты,
мысль Ленина, чистая и острая, как меч, — С С С Р неизменно остается необходимым оплотом против европейской
реакции, необходимым противовесом фашизму, который
под всевозможными видами вливается в жилы Запада.
Н е позволяйте трогать С С С Р !
Будьте неусыпны! И какой бы мир вам ни подносили,
стойте возле него на страже! Н е поручайте этого так
называемым «верным» людям! Лучший страж здоровой
демократии — она сама.
И помните, что прошлая война была начата (как говорили!) ради того, чтобы больше не было войн и
чтобы утвердить мир на земле! Я когда-то боролся против « б е л л и п а ц и з м а » С м о т р и т е , как бы теперь нам
не пришлось бороться против «пацибеллицизма»!
28 января 1930 г.

1 Выражение,
составленное
на основе латинских слов:
Ье11ит — «война» и р а х — « м и р » и означающее примерно «война,
творимая ради мира», подобно тому как следующий термин означает: «мир, подготовляющий войну». — Прим, ред.

В ЗАЩИТУ

СССР

Вот уже несколько месяцев, как националистическая
пресса, руководимая интернационалом
дельцои, ведет
подлую кампанию, стараясь самыми низкими средствами
восстановить общественное мнение против С С С Р , а через общественное мнение принудить к действию европейские правительства, которые только т о г о и ждут, чтобы
их принудили.
Пусть не обольщаются организаторы этой кампании.
Общественное мнение осуждает провокаторов. О б щ е ственное мнение видит, что скрывается за этой паутиной лжи, которую каждый раз разрушают неопровержимые факты и каждое утро снова невозмутимо штопают
профессиональные лжецы. О н о видит нелепые выдумки
полицейских фельетонистов (дело К у т е п о в а ) , наглое вмешательство иностранных нефтяных королей ( Д е т е р д и н г )
во французскую политику, постыдные сделки всех фарисеев, всех церквей и богов — Рима, Женевы, Иудеи —
с самыми грязными капиталистическими
интересами,
с кровавым фашизмом: средневековье, возрождаемое наместником Х р и с т о в ы м , который спелся за наличные
с теми, кто распинает человека, и теми, кто, набрав воды
в рот, промолчав все т о время, пока Европа была отдана
на растерзание волкам белого террора, а на Востоке т ы сячами резали евреев, и вновь обретя голос, кричит,
петел святого Петра, проповедуя крестовый
поход
против красных бунтовщиков, сбросивших вековое ярмо,
освященное богом попов, богом палачей человечества...

А ! Вы хотите всколыхнуть общественное мнение?
Смотрите же, как бы эта волна не обратилась против
самих вас! Для нас дело сводится не к столкновению
доктрин. Многие из нас (как и пишущий эти строки) —
не коммунисты. И среди западных коммунистов многие
отвергают политическое руководство Москвы. Н о сейч а с — никаких разногласий! Против общего врага мы
объединяемся все, индивидуалисты и коммунисты, социалисты и синдикалисты; мы не допустим, чтобы под лживым покровом религии, справедливости и цивилизации
самые гнусные виды реакции — реакция денег, сабли,
кнута и тиары — поработили наш Запад, не позволим
двинуть наши народы против великих братских народов
Русской революции и их героического дела. М ы знаем
отлично, что этот героизм повергает вас в трепет; вы бы
не стали против него так неистовствовать, если бы не
страшились, что дело героев восторжествует. Вы готовы
на все, лишь бы скорее сорвать их план гигантской перестройки. И б о вы знаете, что если им удастся его выполнить (а это вопрос трех лет), то бастион Союза Пролетарских Республик вознесет свою несокрушимую громаду над всей Европой, и ему будут не страшны все
ваши атаки. Рухнут все ваши планы закабаления мира.
Будет уже поздно... Вы это знаете...
Н о и мы это знаем. И потому мы с вас срываем маску и изобличаем вас перед целым светом. Заговорщики,
скройтесь с наших глаз! И руки прочь от С С С Р !
9 апреля 1930 г.

ПИСЬМО ЭУГЕНУ РЕЛЬГИСУ
ОБ О Б Я З А Н Н О С Т Я Х И Н Т Е Л Л И Г Е Н Ц И И И
О МЕЖДУНАРОДНОЙ
КОНФЕРЕНЦИИ
УМСТВЕННОГО И ФИЗИЧЕСКОГО
ТРУДА
Дорогой Эуген Рельгис
Я прочел Ваш опросный лист.
Т р и Ваших вопроса ( 1 , 2, 3 ) касаются Европы, обо-*
собляемой и отличаемой от всего остального мира. Решительно заявляю Вам, что не последую за Вами по этому
пути. Я не желаю иметь дела ни с каким объединением,
которое ограничивалось бы пределами Европы. Я не отрицаю, что такое объединение могло бы явиться одной
из ближайших стадий политической эволюции и что оно
означало бы ступень более высокую, нежели нация. Н о
я уже миновал эту стадию и назад возвращаться не намерен. Я слишком ясно вижу, что «европеизм» наших
дней, в какие бы одежды он ни рядился ( « п а н - Е в р о п а » ,
«Европейская федерация» и т. д . ) , — всего лишь маска
нового национализма, еще более опасного, потому что он
группирует еще более крупные силы, еще более ненасытных хищников и вооружает их против всего остального
мира. Утверждая себя, он отрицает все прочее. Уже сам:»
1 Эуген Рельгнс из Бухареста, автор книги «Пацифистский
Интернационал», появившейся с введением Р. Роллана, посетил
его в Вильнёве в начале октября 1930 г. и вручил ему вопросник
для международной анкеты. Но ответ Р. Роллана тогда не был
опубликован в полном виде. — Р. Р,

провозглашение «пан-Европы» должно незамедлительно
породить соперников — два или три чудовищных блока:
« п а н - А з и ю » , «пан-Америку», за которыми не замедлит
последовать «пан-Африка» и т. п. Лицемерная ссылка
На европейскую общность есть не что иное, как призыв
бросить десятки миллионов людей против народов,
искусственно превращаемых в наших врагов.
Мой голос не прозвучит в этом хоре. Я говорю: нет!
Я не допускаю никакой федерации, которая бы не охватывала или не могла бы охватить все человечество. И мне
кажется нездоровым симптомом то, что Вы, человек
живого ума, тратите время на противопоставление (как
Вы это делаете во 2-м вопросе) умственного и нравственного облика разных континентов Европы, А з и и , А м е рики. Весь мой жизненный опыт привел меня, напротив
того, к убеждению, что в разных странах встречаются
одни и те же разновидности умственного склада. Притязание на монополию практического разума, положительного и действенного, — не более как предрассудок старой
Европы, замкнутой в своем провинциализме. Я показал
недавно
что мистицизм Индии и мистицизм католической Европы питаются из тех же источников и что их
проявления почти тождественны. Рационализм — естественный уклон китайского ума; и в самой Индии (которая одна представляет своего рода Европу с двадцатью различными народами) он отвечает потребностям некоторых великих рас. Теперь уже не существует
преград между двумя полушариями разума; в наше время
все формы мысли становятся интернациональными; между Е'вропой, Азией и Америкой происходит непрерывный обмен научных методов, метафизических и религиозных дисциплин и учений; равно как и экономических и
социальных систем. Представьте, что я решил бы противопоставить — на что есть все основания — какой-нибудь научно-исследовательский институт, например институт гениального Д ж . К . Боуза 2 в Калькутте, чудотворным святилищам Лурда и Ла Салет 3 , и пусть после этого
- 1 В книге «Мистика и действие ъ живой Индии», том III,
изд. Стока, 1929 г. — Р. Р.
2 Биолог и физик. — Прим. ред.
3 Места паломничества во Франции. — Прим. ред.

попробуют отождествлять, как это делаете Вы, европейский ум с позитивизмом и азиатский — с мистицизмом.
Н е будем превращать фальшивые ярлыки в знамена, как
это делают некоторые интеллигенты, не подозревая, что
они тем самым служат подготовке грядущих военных
столкновений между материками! Человек повсюду одинаков. Вся разница только в уровне, а это условие постоянно меняется в связи с экономическим и социальным
развитием. Очевидно, например (насколько можно с у дить об этом), что мир тюркский и татарский, еще
сорок лет тому назад казавшийся неподвижным, в настоящее время преобразуется особенно быстро, с одной с т о роны — благодаря узде и шпорам просвещенной диктатуры, направляющей возрождение новой Турции, а с
другой — благодаря
активной
советской
пропаганде
в Средней А з и и и тем глубоким экономическим изменениям, которые вносит там труд советских инженеров,
агрономов, работников гигантской промышленной и торговой организации. Все пришло в движение, все в переплавке. Н е будем же создавать систему сверхнаций, от
которой остынет сплав и снова образуются отдельные
глыбы! Всякий интернационал, достойный этого имени,
должен быть Всемирным.

Другая проблема, где я должен дать решительный
отпор Вашей проповеди, это проблема «политики». Вы
к ней возвращаетесь в разных формах, в четырех или
пяти Ваших вопросах (3, 4, 5, ТО, 13,), и почти всюду
в Вашем опросном листе чувствуется одна и та же скрытая тенденция. Это некое отвращение или презрение к политике и попытка исключить ее из круга наших мыслей.
Я не разделяю этого взгляда, столь распространенного
в наши дни среди интеллигенции. Я хочу разъяснить,
что думает об этом тот, кого так плохо поняли, когда он
выступил е призывом — « Н а д схваткой».
Недавно наделала много шума книга одного французского софиста; спустя десять лет после войны, во
время которой он капитулировал, как и другие, — он
решил призвать к суду своих собратьев за то, что они
«изменили духу». Я говорю о Шюльене Бенда. О н сма-

стерил себе кумир « Д у х а » , независимости которого не
угрожает ничто, ибо он отказывается от всякого соприкосновения с реальной действительностью, где он рисковал бы очутиться в огне борьбы. « Д у х » этот царит над
холодным миром абстрактных идбй, не прилагаемых
к практике. Нынешним нашим хозяевам он отнюдь не
мешает вершить их политику; они даже охотно поощряют его, потому что эстеты и софисты, играющие в «неприкладную» мудрость, отвлекают взоры зевак от поля
битвы, где решаются судьбы народов. Я в этих играх не
участник. Я не домогаюсь уродливых привилегий «жрецов духа», своекорыстно отстраняющихся от общественных обязанностей. Когда я выступил со своим призывом
«Над схваткой», я отрекался отнюдь не от страданий
моих братьев-людей, я отрекался от их заблуждений,
стремился помочь освободиться от них. Я не очень преуспел. Они упорствуют. Я тоже. Я никогда не устану
изобличать несправедливость и трудиться над улучшением общественного строя.
Вы называете политику «паразитической деятельностью». Это пренебрежительное определение применимо
лишь к постыдному использованию политики той породой
авантюристов, которую зовут «политиканами». Истинная
политика — не что иное, как организация человеческих
интересов, планомерная деятельность коллективных сил
в масштабе одной страны, либо созвездия стран, либо
всего небосвода человечества, для завоевания и распределения хлеба насущного. И под этими священными словами «Рапеш диойсПапшп» 1 я разумею все, чем люди
живы: пищу, труд и свободу... Или Вы склонны советовать интеллигенту оставаться в стороне? Опасный для него совет, ведь это то, без чего никак ему нельзя обойтись,
как и смиреннейшему из его братьев. Он не вправе пренебрегать, ссылаясь на требования духа, реальной действительностью, которая является опорой и первым условием
развития духа. Даже если сам он лично предпочитает покупать свою духовную независимость ценой аскетического отречения, то он все же не вправе требовать того
же от великого множества своих братьев, которые не мо1

Х л е б насущный (лат.).

гут искать в духе спасения от трудностей жизни. Прежде
всего надо думать о том, как облегчить их нужду. Один
из величайших мистиков всех времен, индийский Франциск Ассизский, возлюбленный богом Рамакришна (он
мой святой), имел мужество заявить: «Религия — не для
пустых животов». Дух — точно так же. А его замечательный ученик, индийский апостол Павел, Вивекананда,
тот, кому формулу «1п Нос 31§по у т с е з » заменял мистический призыв: « А несчастные, о г о с п о д и ! » — с к а з а л :
«Пока в моей стране останется хоть один голодный, единственной моей религией будет накормить его». Это и моя
религия. Я слуга эксплуатируемых, слуга угнетенных.
Раньше, чем наделить их по мере моих сил сокровищами
духа, я должен дать им хлеб, справедливость и свободу.
Сама принадлежность моя к привилегированному слою
образованных людей позволяет мне, а следовательно, и
обязывает меня реально помогать обществу, содействовать осознанию его политического и социального развития, изобличая те~х, кто его обманывает, указывая ему по
мере моих сил, где верный путь и откуда грозит опасность. Нет, я не стану отворачиваться от политики, но,
по примеру одного из учителей духа и действия, по примеру Ганди, я буду стараться осуществлять гармонию
того и другого.
Для чего утверждать, что бороться в настоящем и за
интересы сегодняшнего дня это значит «изменять» будущему и «непреходящим интересам человечества»? И з меняет будущему прежде всего тот, кто изменяет настоящему. Опыт последних двадцати лет научил меня, что
нет более грубой политической ошибки, чем противопоставлять, как это делают сплошь и рядом, мнимый «реализм» действия смехотворному «идеализму» мысли. На
самом деле, подлинные интересы нации всегда совпадают
с подлинным чувством справедливости и с вечными ценностями духа. С воинствующим шовинизмом я борю'сь
не потому, что я — интеллигент-идеалист. Нет, именно
как реалист я борюсь с национализмом и милитаризмом, злейшими врагами своего собственного народа,
врагами, которые затемняют его разум, высасывают из
него все соки, всю кровь единственно ради подготовки
к войне и, подготовляя войну, тем самым ее развязывают,

потому что заставляют и другие народы к ней готовиться; все гигантские усилия человеческой цивилизации сковываются неотступной мыслью о резне. К т о хочет бороться за будущее человечества, должен бороться
в плане политическом, — отнюдь не поступаясь при этом
своей духовной независимостью, позволяющей видеть все
поле битвы.
Если правда, что интеллигенты, как они сами склонны это утверждать, являются «мозгом по отношению к
остальному телу» (только сначала следовало бы установить, что такое «интеллигенты», и не создавать из них
касты белоручек, противополагающей себя представителям физического труда; иначе я призвал бы на их головы ночь четвертого августа, которая уничтожила бы
их привилегии и вернула их в ряды тех, кто работает и
руками и головой), — если это правда, т о уместно напомнить им притчу Менения Агриппы: 1 что они могут, эти
«мозги» сами по себе? Надо смирить свою гордыню и работать заодно с прочими.

«Интернационал интеллигентов», о котором Вы говорите (вопрос 7 ) , «Слуги духа» (8, 9, 10) — не должны,
стало быть, надменно отвлекаться от социальных и политических движений. Они образуют отдельный отряд в
Конфедерации человеческого труда, особый «род оружия» (как саперы) в армии трудящихся. Они должны
делать свое благородное дело добросовестно и не приписывая ему какого-то особого превосходства. Все великие
социальные движения, которые Вы перечисляете: социализм, анархизм, коммунизм и т. д., имеют в виду, как и
«служители духа», одни и те же интересы, общие всему
человечеству. По своей цели они друг от друга не отличаются, и цель эта, как и Ваша, — дать людям более
справедливую, более свободную и лучше устроенную
жизнь. Отличаются они только тактикой. Когда действуешь, нередко приходится жертвовать целыо ради
средств. Такая склонность естественна у тех, кто дей1 Менений
А г р и п п а — римский патриций, сочинивший
притчу об органах человеческого тела. — Прим. ред..

ствует: они увлечены действием. Обязанность руководителей состоит в том, чтобы в разгаре движения никогда
не терять из виду цели.
Н о когда я говорю: « р у к о в о д и т е л и » — я разумею не
интеллигентов по профессии. Звание интеллигентов не
дает им ни малейшего нрава на звание руководителей:
они слишком ясно доказали это во время мировой войны,
когда потеряли ориентацию в еще большей степени, чем
все остальные. Качества руководителя — природный дар,
который нуждается в твердом управлении разума и воли.
Способность к этому не зависит от классовой принадлежности. Во всех классах она редка. Н а всех поприщах
действия руководителей слишком мало. Жорес, Ленин,
Кемаль, Ганди — вожди. Если интеллигенты не довольствуются нынешними руководителями, то пусть они противопоставят им что-то. Н о только не некий недоступный Олимп, где пасутся выхолощенные Идеи, а других
мужей действия, которые бы их повели во всеоружии
духа к вершинам Реального! И если они это сделают, то
это и будет как раз здоровая и великая политика.

Мое «Послание к молодежи!» (вопрос 1 3 ) :
Никогда не отделяйте мысль от действия! Есть два
рода действия: одно — непосредственное, другое — дающее плоды в будущем. Ради последнего нельзя пренебрегать первым; но и первое не должно заслонять весь
кругозор мысли. И ни одним из них не вправе жертвовать подлинный, связанный с жизнью «интеллигент».
Люди мыслящие должны направлять свою мысль по
руслу того и другого из этих действий. Бездейственная
мысль — это
безмысленная
мысль,
неподвижность,
смерть. Бесплодный эстетизм, столь любезный «избранным» наших дней, «мысль ради мысли», — почти могила.
Все это пахнет трупом. Живы только те, кто действует...
1т Ап^апе \уаг сНе Та1... 1

Поэтому неустанные мои обращения к молодежи — это
всегда призыв к деятельности. Еще никогда не требова1

В начале было дело... (нем.)

лось такого напряжения энергии. Наше время сурово,
жестоко, опустошительно, но оно могуче и плодотворно.
О н о разрушает, и оно же. обновляет. Сейчас нельзя ныть
и отлынивать 6т исполнения долга. Сейчас надо засучить
рукава и вступить в схватку с Грядущим Днем. Э т о единоборство Иакова с ангелом. О н о продлится до зари...
« И ангел сказал: отпусти меня, потому что взошла
заря. Н о Иаков сказал: не отпущу тебя, пока ты не благословишь меня...
Т о г д а ангел сказал: ты боролся с богом и с людьми;
и одолел».
Сегодня нам приходится бороться с богом и с людьми:
с о старыми идеалами, с умирающими и несущими
смерть богами, с миллионами безглазых духов, которые
слепо служат им. Нам надо создавать новых богов и новое человечество. Ценой величайшей энергии и полного
самопожертвования. Слава богу, работы хватит... Д а
здравствует действие! И да здравствует мир, чадо действия!
И б о М и р , которому я служу, в понимании моего учителя Спинозы:
Рах е т т поп ЬеШ рпуаНо,
5ес1 У1г1из сз1, ^иае ех атпп {ог111ис!ше огНиг.
(«Политический трактат», V,

[ « И б о мир не есть отсутствие
возникающая из смелости д у х а » . ]

войны,

но

4).

доблесть,

20 октября 1930 г.
Р. Р.

ПИСЬМО

ПЬЕРУ СЕРЕЗОЛЮ
ЛИГИ
НАЦИЙ

ПО

ПОВОДУ

Скажу Вам, в чем я упрекаю Лигу наций, чего никогда ей не прощу. Я выслушал после войны много признаний славных юношей: я тщательно изучил внутреннюю
драму молодых поколений. Трагичнее и мучительнее
всего — горечь отчаяния людей, которых обманули, постыдно обманули, осмеяли и оскорбили в их верованиях
и надеждах и которые ни во что больше не верят, не желают верить, не могут верить и отплачивают миру и самим себе бешеным отрицанием, самоубийством унизительных наслаждений, смертоносной иронией, топчущей в
грязь все, что некогда было для них священно. И я о б виняю. Я обвиняю Вашу Л и г у наций и одного из Ваших
десяти праведников ( к о т о р ы х у Вас п я т ь ) в том, что они
убили — больше, чем кто-либо — веру и надежду всего
мира. И б о этот лжеправедник, этот Вильсон, и его лицемерное детище, Лига наций, воплощают в глазах народа
ту лживую идеологию довоенных лет и периода войны,
которая воздымала своими дряблыми и в то же время
ловкими руками прославленных кумиров. Этим кумирам
верили народы, ради них умирали тысячи, а Ваши марионетки (Вильсон и вильсонианцы) не только не способны
были защитить то, что они провозглашали своим «идеалом», но предали его и осквернили ради самых низменных выгод. Горе слабым! Горе тем, кто по слабости

( в лучшем случае) лжет другим и себе самому! Возможно и вероятно, что, если бы существовал бог, верховный судья, он был бы милостив даже к самым подленьким «благим намерениям». Ему это ничего бы не
стоило. Н о тут речь не о боге. Речь о людях, от имени
которых выступают, в качестве верховных повелителей,
эти немощные лицемеры. (Разве они не посылали народы на бойню за свои «идеи» с неумолимой энергией?
У них не было недостатка в энергии в те времена, когда
надо было жертвовать другими, чужой жизнью и чужой
совестью!) Если кто-нибудь берется за непосильную для
себя задачу и отступает от нее, мы не должны доискиваться причин предательства: хитрость тут или слабость, — перед нами предатель. Вильсон предал огромные
надежды народов. Помните, с каким энтузиазмом встречали, с каким нетерпением ожидали его в Италии? Если
бы у Вильсона, когда он обнаружил ловушки Парижской
конференции, • хватило мужества — просто даже честности — публично порвать с лисицами и волками, ©н,
возможно, был бы сокрушен, но он спас бы Веру и Надежду мира. Он же пошел иа сделку. Самолюбиво постарался скрыть свое предательство. И его Лига наций является плодом этого предательства. Она отмечена предательством, отравлена в самом своем истоке. Ничего
нельзя сделать для ее спасения. Если бы Нансен, который
был мне дорог и который сурово осуждал Лигу, публично
порвал с ней в свое время (отчего был недалек), он, быть
может, оказал бы гораздо большую услугу миру, чем покрывая ее своей героической прямотой. Бывают времена,
когда компромиссы более нетерпимы, когда пять или
шесть библейских праведников уже не имеют права (да
имели ли они его раньше?) стакнуться с разбойниками
и лжепростаками в политике (Бриан) из «благого намерения» служить, интересам человечества. Сейчас всего
важнее для человечества вернуть себе веру в идеал —
в воплощенный, реальный, живой идеал,
который
можно увидеть, осязать, проверить. И это может быть
делом только шести, пяти, четырех, двух и даже одного такого «праведника», при условии, что он не до-е
пускает компромиссов и идет до донца в своей «ирав~-

де», не говорит и не пишет о ней — но осуществляет ее
на деле, — ж и в е т ею и (что было бы еще лучше) умирает
за нее. В этом отношении хорош Ганди, Х р и с т о с был еще
лучше. Впрочем, Ганди пока не проявил себя до конца.
У него нет недостатка в спокойной решимости. Вот почему, дорогой друг, и Ваша «Международная гражданская служба» 1 — большое практическое дело — весьма
своевременна и может сделать для восстановления веры
и целительной энергии- Европы гораздо больше, чем все
говорильни гнилого женевского парламента.
30 ноября

1930 г.

1 Речь идет о проекте Пьера Серезоля, предлагавшего создать
в добровольном порядке международную общественную организацию
для борьбы с эпидемиями, стихийными бедствиями и т. п. —
Прим. ред.

ЕВРОПА, Р А С Ш И Р Ь С Я

ИЛИ

УМРИ

(Открытое письмо Гастону Риу)

Статья Гастона Риу, открывающая первый номер ж у р нала «Нувель ревю мондиаль», ставит вопрос, который
имеет ныне весьма важное значение для свободомыслящих умов Европы. Х о т я я все еще прикован к постели
изнурительной болезнью, я считаю своим долгом ответить, не откладывая.
Я благодарен Гастону Риу за ту дружескую учтивость, с которой он отзывается обо мне. Н о он решительно заблуждается в отношении моей личности и деятельности. Всегдашнее стремление мое как писателя пробудить способность к мечте, всколыхнуть те нетронутые,
глубокие источники, которые питают энергию, дремлющ у ю в сердце Запада — в его мистике, музыке, в сфере
подсознательного, — все это не дает еще права превращать меня в иррационалиста, в человека, который закрывает глаза на действительность и грезит о земле обетованной. Я — историк не только по профессии, но и по
своей природе, привыкший наблюдать трезвым • взглядом, без иллюзий, вековечную картину пороков и заблуждений человеческого рода, я — свободный француз
из Галльской земли, который отнюдь не обманывается
насчет лживости политики и священных принципов, о б лекающих священный эгоизм государств всех времен и
стран.

Если успех, быть может, слишком щедро дарованный
некоторым моим книгам, возложил на меня определенную моральную ответственность перед публикой, ожидающей от меня духовного корма, если сознание этой
ответственности заставляло меня чересчур осторожно отмеривать ту дозу истины, которую публика в силах проглотить, то я отнюдь не намерен соблюдать такую же
осторожность в общении со своими товарищами по духу,
с людьми, которые составляют или должны бы составлять штаб демократической мысли Запада накануне великих боев.
Если я отказываюсь примкнуть к
«пан-Европе»
графа Куденгова-Калерги и г-на Бриана, которая заставила сильнее забиться благородное сердце Гастона
Риу, то это отнюдь не в силу какой-то утопии, какого-то
«Града божия», который будет через двадцать веков или
же не будет вовсе. Речь идет о земле, по которой мы
ступаем, об осажденном лагере, где мы стоим, ожидая
боев. Речь идет о приступе, который завтра нам предстоит отбивать.
Интеллигенты-идеалисты из лиги «Франция — Европа» не вполне осознают положение. Да будет мне позволено напомнить им об этом! И пусть простят меня,
если мои слова покажутся им иной раз слишком жесткими и горькими. Именно потому, что я, как и они, был
слеп и обманут вплоть до последних месяцев 1914 года,
именно потому, что я впоследствии обнаружил чудовищный обман, я считаю себя вправе сорвать с их глаз повязку.
С тех пор как в крупнейших государствах Запада и
Америки, знаменосцах белой цивилизации, демократическая идеология сменила идеологию монархического абсолютизма, грубые и коварные политические силы, правящие миром, почувствовали необходимость укрыться за
фасадом так называемой воли народов, с которыми не
советуются, и за идеологией своего образованного слоя,
который морочат. Спору нет, даже во времена «неограниченной власти» хозяева всегда облыжно ссылались на
высокие побуждения: веру, отечество и т. д., для прикрытия своих личных страстей. Н о сейчас еще резче выступает контраст между бесстыдным цинизмом денежных

сил, которые на деле руководят государствами, и демократической фикцией с ее возвышенными призраками
права, справедливости, свободы, которыми деньги пользуются как знаменем и как ширмой.
Говоря между нами, друзья, в наше время обмануть
можно только того, кто сам этого хочет! М ы прекрасно
знаем: народы наших демократий ничем не управляют и
о делах правления ничего не знают. И б о единственным
источником информации для них служит пресса, в наши
дни почти полностью продавшаяся денежному мешку, а
их способность к действенной критике сведена к нулю.
Никто их не научил обсуждать причины и явления или,
вернее, отдавать себе отчет в тех слепых и противоречивых страстях, которые им внушают, по мере надобности,
различные политиканы. Разобраться
во всем этом
нелегко, и государство не только не поощряет усвоение
этой трудной науки, но запрещает учителям преподавать
ее народу, потому что такого рода знание первым делом
открыло бы народу глаза на хитрости государства. А что
касается свободных интеллигентов, которые могли и
должны быть старшими братьями, то, увы, они неспособны научить этому своих младших братьев; потому что
их знание социальных вопросов немногим выше, чем у
народа; они первые становятся игрушкой хитростей
государства.
Когда шла война между двумя половинами Европы,
то оба лагеря, чтобы прикрыть свои гнусные тайные сговоры о разделе мира в отношении территории и бизнеса,
сваи грабежи и преступления, нуждались в благородных
голосах, которые пели бы гимны отечеству и возвеличивали бы святость жертвы, героическую радость самозаклания. И х нетрудно было найти. Я знаю, с какой искренностью и самоотречением прекраснейшие интеллигенты
нашего несчастного Запада выполнили свою миссию,
жертвуя собою, жертвуя своими близкими; знаю, какие
страшные утраты понесли многие мои вчерашние товарищи, университетские деятели, во имя Молоха, к которому их заставляли взывать! Н о я знаю также, как они
были обмануты и скольких они обманули сами. И того,
что я им это сказал, они мне не простили. .

Да и могли ли они поступить иначе?.. В те времена
я и сам -медленно, с трудом и с болью освобождался от
всех тех иллюзий, которые опутали мою молодость (ложь
официальной истории, ложь национальных, социальных,
государственных условностей, равно как условностей
традиции), и с трепетом начинал осознавать! тот освободительный ответ, который должны были бы дать народы.
И я не смел его произнести. Я произнесу его сегодня.
З т о ответ Ленина в 1917 году: восстание европейских армий против хозяев войны, братание на поле
битвы.
Н о не будем поминать прошлое! Это длинная исповедь, и я обязан ее написать, если успею; потому что она
могла 'бы облегчить муки родов тысячам душ, всем людям, которые носят в себе эти мысли, не решаясь дать им
жизнь. Н е будем говорить о вчерашнем. Нам достаточно
настоящего. Будем говорить о великом и грозном сегодня!
Нынешняя французская интеллигенция, глашатаем
которой выступает Гастон Риу, охотио затягивает новую
песню «Европа, родина моя!», не видя, что служит новым корыстным замыслам временщиков Европы 1 .
К чему стремится «реальная» французская политика?
Сохранить выгоды победы, стараясь не подвергать их
риску новой войны. Иными словами, в качестве базы для
мира и статутов « Ф р а н ц и и — Е в р о п ы » взять договоры
1919 года. Н о при этом всячески пытаются обойти вопрос, справедливы эти договоры или несправедливы, не
покоятся ли они на чудовищном злоупотреблении торжествующим насилием, на груде возмутительных неправд
•и жгучих обид. И действительно, 8Ши дно, устакоален-

1 Сейчас во французской политике существуют два., на первый взгляд противоположных, течения: сторонников твердого
курса, желающих насилием поддержать насильственно навязанный
Европе гнет, и сторонников бархатной перчатки, желающих,
чтобы Европа гарантировала им спокойствие, которое позволило
бы победителям быть великодушными без всякого риска и без
всяких убытков. Оба эти течения отражают не разные стороны
национального духа, а лишь разные политические методы. Оба
лагеря исповедуют символ веры победителей и незыблемость их
статутов. — Р. Р.

ный договорами 1919 года, неприемлем для двух третей
Европы. Мучения побежденных стран, крики нужды,
которых не желают слышать наши французские наблюдатели; доведенная до крайности Германия, чья огромная энергия, возрождающаяся и страдающая от праздности, не сможет вынести этого гнета дольше какого-нибудь года или двух без социальных и национальных
потрясений, от которых содрогнется Запад; истязания,
которым союзники Франции, как, например, Польша
Пилсудского, подвергают притесняемые ими народы и
партии; Венгрия, доведенная до отчаяния и готовая
даже на преступление, лишь бы удержать на краю пропасти свое героическое племя, и т. д. Ясно, что такая
Европа есть оскорбление Европы, преступное издевательство и что любой вожак вроде Муссолини, желающий сокрушить французское господство, без труда сплотит вокруг себя всех этих отчаявшихся...
Если «европейцы», подобные Риу, действительно обладают, как они любят говорить, чувством «реальности»,
пусть они его докажут, перестав, наконец, обольщаться
чисто словесным бескорыстием, которое предлагает людям мир, оседлав человечество и попирая его ногами!
Пусть они возьмут на себя почин пересмотра условий
европейского мира, пересмотра, обставленного всеми гарантиями политической осторожности, но искреннего,
честного, стремящегося устранить
наиболее
тяжкие
несправедливости и все очаги ненависти. Пусть они докажут также свою прозорливость и великодушие и сами
признают ошибки своей страны и тот вред, который они
причинили Европе, 'и пусть они возьмутся исправить содеянное. Конечно, такой пересмотр, как бы он ни был
умерен, неизбежно потребует больших жертв со стороны
победителей: им придется разделить с разоренной Европой лежащее на ней бремя. И тот, кто отважится выступить с такой проповедью перед Францией, не должен
рассчитывать на популярность. Н о тот, кто хочет мира
сердцем, а не только устами, должен уметь расплачиваться за него, жертвовать собой. Я требую, чтобы был
созван большой Европейский Конгресс, на котором представители народов честно и сообща обсудят возможные
условия совместного существования. Пока .эти условия не

будут найдены и приняты, не к чему повторять: «Европа!» Европы нет. Есть народы, закованные и грызущие свои цепи. И есть те, кто держит эти цепи. С кем
же вы?

Н о это только первый пункт. Перейдем ко второму.
Главной и почти исключительной заботой западных
«европейцев» является, естественно, упрочение мира на
Западе путем франко-германского сближения. Великая
задача, кто спорит, я всегда над ней работал. Н о задача,
охватывающая не всё. И собственно говоря, ее осуществление уже не является основной проблемой сегодняшнего дня. В настоящее время главная опасность уже не
в новом франко-германском столкновении. Я достаточно
хорошо знаю Германию и полагаю, что только крикливое, но невлиятельное меньшинство серьезно думает там
о новой войне с Францией
Экономические условия, в
которых находится Германия, делают войну фактически
невозможной. И весьма показательно, что германский
главнокомандующий в последнюю войну, Людендорф,
наводняет Германию своими бредовыми писаниями, кричит, стараясь отвратить ее от новой войны, которая, при
современном положении вещей, превратила бы Германию,
как это было в Тридцатилетнюю войну, в поле битвы, а
Европу — в развалины; и Людендорф не желает быть могильщиком на этом кладбище; он заявляет заранее, что,
если разразится война, он в ней участвовать не будет.
Крики гитлеровцев еще не означают перехода к действию
и рассчитаны скорее на то, чтобы запугать. Вся эта шумиха политических партий в нынешнее время не более
чем цирковой парад. Настоящая игра ведется сейчас
внутри делового мира. Примерно год тому назад я резко
разоблачал в журнале « Э р о п » 2 тайные переговоры, ведущиеся уже несколько лет между Арнольдом Рехбергом,
немецким королем калиевой промышленности, и французскими дельцами от национализма, — эти широкове1 Последующие события показали мне, что я проявил в этом
отношении излишний оптимизм. (Примечание 1935 г . ) — Р . Р.
2 «Разбой под флагом мира». — Р. Р.

щательны-е проекты (публично подтвержденные самим
Рехбергом) франко-германского военного союза, который
оживил бы крупную немецкую индустрию, привлекши к
участию в ее прибылях тузов французской промышленности. Есть сведения, что в настоящее время эти переговоры ведутся особенно энергично. Крупные немецкие
предприятия, которым современный экономический кризис не позволяет вложить в производство вооружений
достаточно большие капиталы, ищут финансовой помощи
Франции, чтобы возродить германскую военную промышленность, предоставляя Франции, вместе с участием
в прибылях, возможность увеличить также и свои вооружения. Эти чудовищные проекты военного сговора
образуют один из тайных стержней новой «пан-Европы». Мне хотелось бы знать, что думают на сей счет
французские интеллигенты из лиги «Франция — Европа», и склонны ли они украшать этот механизм цветами своего изготовления. Я не могу им позволить не
видеть, не задумываться над тем, к чему неизбежно привели бы их «Францию — Европу» подобные покровители.. Н е для того усиливают свои вооружения и свои
армии две наиболее мощных державы Запада, чтобы просто держать ружье. Эти ненасытные утробы явно алчут
добычи и, чувствуя, что им не растерзать ее в одиночку, сговариваются о дележе. Где же добыча?.. Гастон Риу любезно сравнил меня с евангельской Марией,
мистической возлюбленной господа, сидящей у его ног
и мечтающей с закрытыми глазами, а сам берет на себя
роль доброй Марфы, готовящей для господа пищу; но
видел ли Гастон Риу лицо своего господа? Может ли он
мне сказать, кто господин? Кто будет им завтра? Будет
ли э т о «Комитэ де форж» или же «Стандард Ойл» 2 и
с э р Генри Детердинг? Боюсь, как бы добрая Марфа не
опрокинула с перепугу свои горшки, увидав, кто занял
место господа, возлюбленного и долгожданного. Что касается меня, т о я никогда не притязал на роль Марии;
как француз, я веду свой род скорей от Дидро, чем от
1 Объединение
французской тяжелой промышленности. —
Прим. ред.
2 Американский нефтяной трест. — Прим, ред.

Руссо. Я не имею господина и ни на кого не возлагаю заботы стеречь мой дом. Дед мой, Кола Брюньоы, сызмальства учил меня с мудрой опаской относиться к ягнятам Невера («Знаем мы ваших ягнята пусти их
втроем — волка с ъ е д я т ! » ) .
«Бедные ягнята! Если бы нам беречься только
г.олка, наша участь была бы не так плоха. Н о кто нас
убережет от пастуха?»
Я настороже, я уже много лет слежу за попыткам»
дурных пастырей блокировать С С С Р , за их подозрительной возней с белоэмигрантами, с реакционными партиями, за нашими военными миссиями, организующими
наемные армии Польши и Балкан. Недавний московский
процесс 1 не открыл мне ничего такого, о чем бы я не догадывался и раньше; и, допуская возможность разных
дополнительных преувеличений, которыми негодяи, спасая свои головы, могли уснастить свою исповедь, я вижу,
что основное в их признаниях подтверждается без
всякого труда. С С С Р и есть намеченная добыча. Если
до сих пор все антисоветские замыслы проваливались, т о
лишь потому, что, на счастье советской страны, крупны®
международные воры, англо-термано-французские грабители, слишком яростно препирались о шкуре неубитого
медведя и не могли прийти к соглашению. Н о когда
сговор состоится и будет образован европейский блок
дельцов и военных, можно ли сомневаться, что он
будет пущен в ход теми, кто видит в существовании
и успехах С С С Р свое социальное отрицание и свою
гибель?
И я спрашиваю Риу: . какую же он тогда займет позицию, он и его друзья? В каком он будет лагере? Будет
ли он и впредь нести идеологическую службу при нефтяном владыке и западных дельцах? А если нет, то что он
будет делать? Пусть он откроет свои карты! Я свои открываю: если С С С Р подвергнется угрозе, т о кто бы ни
были его враги, я стану на сторону С С С Р . Я.вижу, и я
не раз говорил прямо, в чем я усматриваю его ошибки.
Н о я верю и знаю, что он воплощает самый героический
1 Судебный процесс по делу инженеров и специалистов, виновных во вредительстве и измене. — Р. Р,

социальный опыт, незыблемую надежду будущего. Исчезни он, и я бы перестал интересоваться будущим Европы. Я бы считал ее социальное развитие задержанным
на много веков.
Это не все. У дверей нашего дома пылает еще один
пожар. Прекрасная Европа, за которой волочится Гастон Риу, загримировалась, дабы пленить своих юных
поклонников, под юную красавицу 1789 года — под богиню Разума в венке из цветов на персях, несущую новое
Евангелие Прав Человека. Н о из-под румян проглядывают куда менее приятные черты, и всему миру знакома
ее тигровая пасть. Современные Демократии — это Империи (иные сострили бы: вампирии). Два-три крупных
хищника поделили меж собой останки земли. Они чудовищно прожорливы. Они давятся золотом и кровью народов, в двадцать раз более многочисленных, нежели они
сами. Британский леопард впился когтями в тело Индии,
да так, что уже не может вытащить их, и не выживет,
если добыча вырвется у него. М ы , французы, позволившие ему захватить эту великолепную добычу во времена
злосчастного Лалли 1 и Возлюбленного Л ю д о в и к а 2 , с
тех пор неплохо отыгрались; и примечательно, что наша
империалистическая экспансия совпала с возникновением
нашей Третьей республики. В «республике», сказал бы
Виктор Гюго, сидят «публиканы» 3 . Великая Римская
республика была ведь царством Крассов и Верресов 4 .
М ы , само собой разумеется, завладели четвертой частью планеты только для того, чтобы одарить се нашей
цивилизацией, нашей культурой и нашей речью, прекраснейшими и совершеннейшими из всех! Н о наши благоденствующие питомцы злонравно предпочитают свое.
Неблагодарность, как известно, закон жизни. И особенно повинны в этом грехе великие расы А з и и , имеющие
дерзкое намерение начать жить. Раньше других Япония
1 Тома-Артюр де Лалли, барон де Толлендаль (1702—1766),
незадачливый губернатор французской Индии, казненный по ложному обвинению в измене. — Прим. ред.
2 Прозвище Людовика X V . — Прим. ред.
3 Откупщики в древнем Риме. — Прим. ред.
4 Проконсулы,
нажившиеся на хищническом
управлении
вверенными им провинциями. — Прим. ред.

силой оружия заявила о своем совершеннолетии. П р о снувшийся Китай уже никогда не погрузится в сон. И, в
сознании своей мощи,- Индия Ганди подала знак великого Освобождения. А з и я не замедлит последовать за
ней; в наших индо-китайских владениях борьба за
свободу уже дала себя знать первыми сотрясениями,
разумеется задушенными в крови проконсулами нашей
демократии. Т а же дрожь пробуждения охватывает
огромный спящий Ислам, простершийся из края в край
на целую треть старого континента.

Завтра возникнет вопрос, — он возникает уже и сегодня: на чью сторону станут»Гастон Риу и его друзья? На
сторону ли бога Каучука, окруженного, как полагается,
всем своим Пантеоном, своим священным гаремом: богинями Свободы, Света, Разума, Искусства, Науки, Прогресса, Цивилизации? Или же на сторону наших великих братьев азиатов и африканцев, которые стремятся
разбить свои цепи? Н о только не надо лукавить! Когда
начнется столкновение, почти неизбежное по вине ослепленной своим эгоизмом Европы, кто будет послушным
солдатом европейских авантюристов, кто согласится идти
на. усмирение мира, борющегося за свою независимость?
Вот мой ответ, ответ никого не обязывающий, но
меня обязывающий сполна:
« Я таким солдатом не буду. Европа, если ты затеешь
этот чудовищный бой, я выступлю против тебя, против
твоего деспотизма и против твоей алчности, на стороне
моих братьев в Индии, Китае, Индо-Китае и всех эксплуатируемых, угнетярцд^х наций. Я сделаю это не только во имя справедливой! и и священных прав, к которым
ты лживо взываешь в твоих идеологических декларациях.
Н о во имя самой Цивилизации, величайшей цивилизации, во имя безграничного прогресса человеческого Разума; ибо ныне ему жизненно необходимо обогатиться
и обновиться умственными и нравственными дарами этих
величественных рас, у которых столетия грабежей могли
исторгать золото, но которые хранят нетронутыми духовные сокровища своих тысячелетних цивилизаций, сегодня воскресших».
8

Ромен Роллан, т. 13

209

Я хочу надеяться, вопреки всему, что великое столкновение между двумя половинами человечества еще может быть избегнуто. Н о оно может и произойти, а я
слишком близок к смерти, чтобы скрывать свои' мысли.
Я говорю Советскому Союзу Ленина и Сталина и я
говорю А з и и Сун Ят-сена и Ганди:
«Братья, рассчитывайте на меня! Я лишь единица
среди миллионов. Н о этот человек был всю свою жизнь
и продолжает быть свободным голосом Запада, "голосом
Жан-Кристофов и Кола Брюньонов, свободным работником, братом свободных работников всего мира, которые хотят проложить путь всемирному Союзу Труда,
освобожденному от оков и предрассудков рас, каст и
классов».
И я говорю Европе:
«Расширься или умри! Соединись со всеми новыми и
вольными силами земли! Т ы задыхаешься в твоей вчерашней скорлупе, славной, но заскорузлой. Сбрось ее!
Дыши и дай нам дышать! Нам нужен дом, нужна родина шире, чем Европа!»
Моя родина — не Вчера. Моя родина — Завтра...
И уже ворвался к нам благовест завтрашнего дня.
Январь 1931 г.

ПИСЬМО ВОКСу

Д о р о г о й Ф е д о р Николаевич
я был глубоко тронут
Вашей телеграммой. Н е сомневайтесь: со всей о с т а ю щейся у меня энергией (а ее у меня достаточно!) я буду
защищать героическое дело, возглавляемое С С С Р . После
громкого процесса, вскрывшего ' нарыв, назревший в
сердце некоторых интеллигентов, пользовавшихся своими
привилегиями для предательства трудового народа, из
которого они вышли, — всякий мыслящий и честный интеллигент не вправе больше оставаться нейтральным.
Идти вместе с С о ю з о м Советских Социалистических Республик! М н е лично не приходилось многого менять в
моем поведении и образе мыслей. Свои привилегии интеллигента я всегда обращал на службу народу. У ж е с
юности я, как художник, добивался народного искусства.
Я продолжал с у р о в у ю критику Т о л с т о г о , направленную
против общества и искусства привилегированных. С самого начала войны я порвал со- всем классом буржуазной
интеллигенции, поддавшейся национализму: я отринул
кумир отечества, и в самые-мрачные дни войны я бросил
призыв отчаяния и мятежа: «Убиваемым народам». Как
только пришла весть о Русской революции, я привет*
ствовал ее.
М н е не пришлось поэтому сделать никакого усилия
для того, чтобы идти с вами. А к т , при помощи которого
1 Профессор
Ф . Н.
ВОКСа. — Прим. ред.

Петров — в

211

то

время

председатель

8*

я только что сжег за с о б о ю мосты, имеет чисто символическое значение, потому что, будь за мной мосты или
нет, я никогда не вернусь назад. Итак, бперед, и пойдем
вместе, товарищи!
Могу вам сказать: я не один — многие на Западе
последуют за мной. Прошлогодние события глубже потрясли людей с здоровой совестью на Западе, чем это
можно предположить на основании нашей гнилой прйссы.
Смотрите же на меня, как на вестника нового Запада,
который идет к вам!
4 февраля

1931 г.

ПЕРЕПИСКА С РАНХЭМОМБРАУНОМ
О З А Я В Л Е Н И И А . Э Й Н Ш Т Е Й Н А ПО П О В О Д У
О Т К А З А ОТ В О Е Н Н О Й
СЛУЖБЫ

Г. Ранхэм Браун, почетный секретарь "общества « ^ а г Ке$]'$1ега'
1п1егпа1юпа1» ', 16 февраля 1931 года прислал на имя Р. Роллана
запрос, связанный с заявлением А . Эйнштейна, сделанным незадолго до этого (14 декабря 1930 г.) в нью-йоркском обществе
«Ыеад Н1з1огу 5ос!е1у» 2 . Эйнштейн выступил с предложением
использовать два метода противодействия войне. Первый из них сводился к тому, чтобы отказаться от всех видов военной службы, от
всякого участия — прямого или косвенного — в войне или подготовке
к войне. Эйнштейн утверждал, что «если вы сможете добиться такого положения, когда хотя бы два процента обитателей земного
шара заявит еще с мирного времени о своем отказе участвовать в
войне, судьба международных конфликтов окажется в ваших руках».
Ибо «нельзя бросить в тюрьму два процента населения земли, так
как во всех тюрьмах мира не нашлось 'бы достаточно мест». Второе
предложение сводилось к тому, чтобы издать специальные международные законы, предоставляющие людям, открыто объявившим
себя противниками войны, возможность выполнять в мирное время
тяжелую и даже опасную работу — в интересах своей собственной
страны или же на благо всего человечества.
Ранхэм Браун задал в связи с этим следующие вопросы:

1
2

«Интернационал воздерживающихся от войны» (англ.)._
«Общество новой истории» (англ.).

1. Разделяете ли Вы точку зрения А . Эйнштейна, согласно которой отказ от всех видов военной службы является практическим
средством упразднения войны?
2. Считаете ли Вы, что люди, выступающие с индивидуальными
заявлениями об отказе от военной" службы, должны найти поддержку у всех тех, кто является сторонником упразднения войны?
Ромен Роллан ответил Ранхэму Брауну (20 февраля 1931 г.):

Отказ от всякого участия в войне, будь то в прямом
или косвенном виде, является для меня настоятельным
требованием совести. У меня есть все основания приветствовать предложение профессора А . Эйнштейна хотя бы
потому, что я сам всю свою жизнь придерживался подобной же линии поведения, в частности во время войны
1914—1918 годов.
Тем не менее, если Вы ставите этот вопрос не в плане
морального долга, а в плане практической полезности,
точка зрения профессора Эйнштейна представляется мне
весьма спорной. Война отнюдь не окажется упраздненной в силу того обстоятельства, что «два процента обита-»
телей земли откажутся воевать». Мне представляется, что
профессор Эйнштейн недостаточно принимает в расчет
эволюцию войны после 1914 года и тенденции ее будущего развития. Дело идет к использованию немногочисленных армий, составленных из специалистов, з
распоряжении которых целые воздушные
флотилии,
вооруженные химическими бомбами,
бактериологическими средствами и другими орудиями массового уничтожения. В подобных условиях правительства могли бы
остаться нечувствительными к тому, что два или десять
процентов населения соответствующих стран отказались
от несения военной службы; правителям даже не обязательно пришлось бы сажать людей в тюрьмы: убийственный смерч угрожал бы в одинаковой степени как участвующим, так и не участвующим в боях.
Скажем ясно, не предаваясь иллюзиям: нет иного
практического средства быстро уничтожить войну, кроме
уничтожения источника войн — современной общественной и государственной системы. Практически правы революционеры: необходима социальная революция. И эта

революция должна носить международный характер или
же не иметь места вовсе.
О т с ю д а отнюдь не следует, что необходимо совершенно отказаться от принципа Непротивления. Ганди
показал миру, что эффективнейшие революционные действия могут принять форму «отказа от повиновения без
применения насилия». Однако для того, чтобы этот отказ выражался в реальных и достаточно энергичных действиях, нужно, чтобы он носил (как это имеет место в
Индии) коллективный и подлинно организованный характер. Европе в этом отношении придется начинать
почти что с азов. Однако учиться никогда не поздно!
Пусть же «Интернационал сопротивляющихся войне» 1
организуется. «на военную ногу»! (Стоит ли бояться
этого слова? Ведь непротивление является величайшим
из сражений.)
Ч т о касается индивидуальных отказов от военной
службы, проводимых отдельными людьми по своей собственной инициативе, т о я их чту и одобряю; совершенно
естественно, что все мы обязаны," в меру своих сил, помогать таким Людям и поддерживать их действия. Речь
идет, конечно, только о таких отказах, которые продиктованы бескорыстными побуждениями, т о есть когда неприемлющий войну следует голосу совести и человеколюбия, а не руководится эгоизмом и трусостью. Забота
о личном самосохранении является естественным чувством и сама по себе не заслуживает порицания, тем не
менее подобному чувству не под силу соревноваться с
теми общественными мотивами, с теми идеалами (правдивыми или лживыми), к которым постоянно взывает с о временный социальный порядок, стремящийся увековечить насилие якобы во имя интересов общества.
Я готов поверить ( я даже убежден в этом), что великие личные жертвы, приносимые людьми, отказывающимися в современных условиях от несения военной
службы, не окажутся бесплодными; такие люди могут
1 Здесь Ромен Роллан дает наименование общества, секретарем • которого был Р. Браун, на французском языке. В переводе
Ромена Роллана английское наименование приобретает несколько более энергичный смысл. — Прим. ред.

своим примером вызвать к жизни новое евангелие и
вскормить человечество своим хлебом и вином (в том
смысле, в каком кровь упоминалась на тайной вечере);
однако я не думаю, чтобы столь глубокие изменения человеческого духа могли совершиться ранее, чем через
несколько поколений. Раз это так, нельзя надеяться, что
подобные изолированные, раздробленные действия смогут предотвратить слишком
близкую военную опасность — ту, что уже вырисовывается на горизонте. Для
борьбы с этими войнами надо располагать более действенными средствами.
М ы еще поговорим об этих средствах в другой раз.
В сегодняшнем письме я не выхожу за пределы,, которые
Вы сами поставили мне Вашими двумя вопросами.
Февраль 1931 г.

Ромен

Роллан.

ПИСЬМО
ФЕДОРУ
ГЛАДКОВУ
И ИЛЬЕ СЕЛЬВИНСКОМУ
(06

индивидуализме

и гуманизме)

Дорогие товарищи,
Вы оба написали мне с большой сердечностью. Благодарю вас. Вы знаете, что я ваш верный друг и защитник на Западе... Я верю в дело С С С Р . Я буду защищать
его до последнего дыхания. У нас есть таким образом все
основания быть в согласии .друг с другом и радбваться
нашему согласию. Н о вам внушает беспокойство то, что
я называю себя «индивидуалистом» и преисполнен л ю б ви к «человечности»...
Д о р о г и е д р у з ь я , это правда. Да, я «индивидуалист».
Да, я верю в «человечность». И э т о т индивидуалист и
э т о т верующий в человечность борется на вашей стороне.
З а ч е й кричать: « Э т о г о не может б ы т ь » , — не лучше ли
поздравить себя с тем, что это именно так и что С С С Р
объединяет вокруг себя лучших поборников индивидуализма и человечности?
Вы говорите, дорогой Илья Сельвинский, что «индивидуальной с в о б о д ы не существует», что «интеллигент
никогда не был и не может быть свободным».
Вся моя жизнь служит фактическим доказательством
обратного. Я жил свободным, всегда свободным, среди
врагов всего того, что я любил, всего того, что я защищал, всего того, чем я был. Мне пришлось купить с в о ю
свободу ценой почти полного одиночества мысли, окру-

женного неприязнью... Н о я жертвовал любыми интересами ради вдохновляющего долга быть и оставаться свободным. И я им оставался.' Оставался свободным всю
свою жизнь. И почти одиноким среди интеллигенции,
ибо я не разделяю ни ее высокомерных догматов, ни эгоистических предрассудков. Почти одиноким в родной
стране, ибо я вел там борьбу против национализма, я
разоблачал в 1914 году братоубийственную бойню. И еще
более одиноким после того, как был заключен мир —
лживый, грабительский мир, пересмотра которого я требую. Одинокий, с горсткой единомышленников на З а паде, выступил я на защиту С С С Р и стал на его сторону. Н е говорите же, Илья Сельвинский, о «несвободе».
Свободен всякий, кто готов пожертвовать всем ради
свободы своей души. Если в настоящее время к этому
расположены немногие, то тем более важно и необходимо,
чтобы они подавали пример. Я буду поступать так до
самой смерти.
Что же касается той
«человечности», о которой
«смешно», по-вашему, Ф е д о р Гладков, «говорить в настоящее время», в мире, являющем собой зрелище звериной схватки, — то позвольте мне вам сказать, что
именно сейчас защита человечности представляет некоторую заслугу, ибо она сопряжена с большей опасностью. Это — знамя в ту минуту боя, когда оно уже лежит
во прахе под ногами бешено схватившихся между с о б о ю
людей и вот-вот будет затоптано. Я подбираю его с
земли...
Само собой разумеется, что м&1 с вами действуем в
согласии, когда, клеймим лицемерных проповедников
«гуманности» и «мира». Н о кто же заклеймил их с большею беспощадностью, чем автор «Лилюли»? Однако лицемеры встречаются во всяком деле, во всяком лагере.
Они бредут .и за вами. Это шакалы, следующие за
львами, чтобы поживиться остатками от их пира и, если
лев болен или ранен, прикончить его. Пожирателей
падали не надо смешивать со львами! Не смешивайте
бесстрашного индивидуализма, говорящего:
«Скорее
смерть, чем измена своей в е р е ! » — с низменным эгоизмом, стремящимся только набить себе брюхо, удовлетворить свое тщеславие, нажиться. Н е смешивайте лже-

гуманизма мошенников, которые превращают международные комитеты мира в источник доходов, с пламенным служением делу освобождения и просвещения угнетенных и эксплуатируемых масс, ибо это тот же огонь,
что согревает и ваши души! Вы — мои друзья в Советском Союзе, вы и есть свободные умы, следовательно,
подлинные индивидуалисты, сами не зная этого, и, так
же не зная этого (вы не знаете э т о г о ? ) , подлинные
борцы за человечность.
Я приношу вам, я приношу в ваш лагерь, лагерь трудящихся, ставших хозяевами своей судьбы, священные
знамена свободы мысли и гуманности. Н е отвергайте их!
Гордитесь ими! Радуйтесь, что они будут развеваться в
тех битвах, которые вы ведете... Помните изумительную
сцену в «Антонии и Клеопатре» Шекспира?.. Вечером
накануне большого сражения, которое должно решить
судьбу мира и дать власть над ним Октавиану, над лагерем Антония слышится в воздухе таинственная музыка,
пение флейт и хор невидимо удаляющегося шествия...
Э т о шествие Геркулеса, это боги Антония оставляют его,
покидают того, кто обречен на смерть... Боги старого
мира — «свобода» и «гуманность» — покидают
лагерь
ваших врагов. Примите их! И примите руку того, кто их
вам приводит!.. Кто жмет ваши руки. Братски.
Февраль

1931 г.

ПИСЬМО С Е Р Ж У Р А Д И Н У
О КОММУНИСТИЧЕСКОМ
«МАТЕРИАЛИЗМЕ»1

Я не придаю никакого значения словам «идеализм»
и «материализм». Чаще всего это ярлыки, наклеиваемые
на самый разнообразный товар. Если человек, если т ы сячи людей способны жертвовать с о б о ю ради «материализма», то разве Вам не ясно, что в действительности
они самые подлинные «идеалисты»?
И один дьявол
знает, сколько гнусностей нам преподносили за последние
пятьдесят лет под флагом «идеализма»! С ранней ю н о сти я питал к нему отвращение, и первая статья, опубликованная мной до 1900 года в качестве прелюдии к « Я р марке на площади», была озаглавлена: « Я д идеализма».
Судите людей не по идеям (идеи стоят того, что они
с т о я т ) , но по делам! Весь вопрос в том, направлено ли
строительство в С С С Р к более справедливой — единственно справедливой — и плодотворной
организации
людей? Я верю, что это так. Пускай строителям приходилось пачкать себе руки, — это не дает нам права Делать брезглизую гримасу. Т о были труды Геракла; и
понятно, в первую голову пришлось вычистить А в г и е в ы
конюшни. А в г и й жалуется! ( А в г и и есть не только в
С С С Р . О н и есть везде). Н о тщетно они опрыскивают
себя духами Коти. О т них нестерпимо воняет...
1 Серж Радин, пишущий в швейцарской прессе под псевдонимом «Миратор», сообщил мне 'о своих тревогах по поводу
«материализма» коммунистической мысли. — Р. Р. '

Дело идет не об «отдаленном счастье», не о «гипотетическом рае» (как Вы говорите). Дело идет о немедленном осуществлении принципа « К т о работает, тот ест»
и « К т о не работает (будучи работоспособен), тот не
имеет права на еду». Дело идет о правильном разделении и организации человеческого труда, и уже сам по
себе этот факт — справедливая организация труда —
означает дарование миллионам человеческих существ
права на досуг и возможность индивидуального развития. Надо отодрать от дерева подтачивающих его паразитов. В настоящее время эти пиявки высасывают девять
десятых соков. Называйте, как Вам угодно, того или тех,
которые сумеют очистить от паразитов дерево жизни:
идеалистами,' материалистами, марксистами, христианами
или гандистами! Вас ведь не тревожат догматы Вашего
садовника... Садовник может ошибаться (Еггаге Ьишапиш
ее! 1 )... Н о такие как Ленин и Сталин, думается мне,—
умудренные жизнью, опытные садовники. Они знают
землю. Всю свою жизнь они ее возделывали. М ы можем
многому у них поучиться. Я долго наблюдал их работу,
и я им вполне доверяю. Будущее увидит...
19 марта 1-931 г.

1

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

ПРОЩАНИЕ

С ПРОШЛЫМ

Н е д а в н о мне пришлось перечесть свои статьи, писан-»
ные между 1914 и 1919 годами и опубликованные двумя
сериями: « Н а д схваткой» и « П р е д т е ч и » ; несмотря на
различие заглавий, обе книги о б р а з у ю т единую цепь
мыслей, которые суть действия и, как таковые, бурно
всколыхнули страсти той эпохи. Я пробежал также свой
Дневник военных лет, тридцать неизданных тетрадей
которого содержат в себе ряд взаимно связанных документов и размышлений, о б р а з у ю щ и х комментарий к статьям и дающих ключ к внутренней драме. И у меня
такое чувство, словно я возвратился и з дальнего и
трудного путешествия, которое о т н ю д ь не окончилось
вместе с войной, но продолжается вот уже семнадцать
лет.
О б этом, конечно, и не подозревают те, кто, потеряв мой след в 1914 году, думают, что догнали меня,
раз они через семнадцать лет достигли, наконец, той
точки, от которой я отправлялся тогда, когда в сентябре 1914 года писал « Н а д схваткой». Т о было лишь
начало неустанного странствия, путь которого я усеял
вырванными с корнем предрассудками, разоблаченными
иллюзиями, отброшенными дружбами... И я еще не у цели. Д о й д я до нее, наверно будешь наг, как и подобает
быть, когда готовишься лечь в землю и отдать отчет той,
которую зовут Великая Матерь.
Когда-нибудь, если позволит время, я расскажу о б о
всем этом странствовании, длившемся между 1914 и 1930

годами. Э т о
будет
исповедь, где признает
себя,
если только не испугается собственного обличья, целое
поколение одного из классов Запада, класса кончающ е г о с я — той правящей буржуазии, прогнившую идеологию которой мы сами помогали уничтожать, чтобы
расчистить место для мощных ростков нового мира. А
сейчас я ограничусь лишь очерком той эволюции, которую претерпел дух за четыре года войны. Это стрела свободной души, посланная невидимым Лучником. « Н а чать — полдела сделать» — гласит пословица. Какими бы
робкими ни показались впоследствии первые шаги, они
предопределили все дальнейшее. Жребий брошен... Иди.
Теперь уже ты не смеешь остановиться.
Конечно, человек, пустившийся в дорогу в первых
числах августа 1914 года, не мог предвидеть, как много
ему придется покинуть и как много он обретет; какие
утратит
горизонты, какие откроет!.. Издалека шел
путник... Его путь лежит от старинной французской
буржуазии, гнездящейся в старинной французской провинции, в самом сердце Франции и воспитанной в двух
идеалах неклерикальной
религии — Родины и Революции (одной только революции 1789 года. Французская буржуазия не хочет знать более ранних революций
и отрицает последующие. Так как эта революция —
ее революция — позволила французской буржуазии достигнуть вершины ее судеб, она считала, что судьбы
исполнились: Революцию сковали...).
Одна из этих двух религий, сочетавшихся воедино
под звуки «Марсельезы» и грохот пушек в сражении у
Вальми, — Родина — в дни моего детства только что
обновила свои слабеющие силы в кровавой бане 1870 года. Ее алтарь с изображением укутанного траурным
покрывалом Страсбурга стоял на площади Согласия.
В ее честь слагали акафисты и ежедневно гнусили нараспев слово «реванш». Другая — Республика — со времен
президента Греви и зятя его Вильсона обитала в собственном доме, зажиточная, добывшая себе ордена
рантьерша. (Даже приторговывала своими крестами и
лентами...) Т о был официальный культ, плотно усевшийся в государственные кресла, торжественно освященный в 1889 году празднествами в память взятия Бастилии^

которую за сто лет до этого разрушила крупная буржуазия, а затем вновь воздвигла на сей раз в виде
несгораемого .шкафа. В установленных догматах Республики всегда царила сознательная путаница. И не с о
вчерашнего дня! Надо помнить: в момент, когда
опустился нож термидора, Революцию 89 года стибрили зловещие авантюристы, создавшие Директорию и
Наполеона I. Т о же самое продолжали последовательно,
методически и торжественно сыновья, внуки и правнуки
примирившихся друг с другом жирондистов и якобинцев,
не выпуская из рук так называемое «национальное достояние», денежные мешки и имения тех, кто был некогда
обезглавлен их предками; и вот они, жирные, сытые,
добросовестно раздавили «тощих» Коммуны и наживались на Панаме... Преподаваемый подобными законоучителями гражданский катехизис, само собой разумеется,
отдавал
душком и господина Лояльно-Мыслящего 1
и его почтенного наставника — Тартюфа... В те «Панамские» годы я только что приступил к преподаванию и по
службе был принужден внушать житейскую мораль в
соответствующем духе, но больше года не выдержал.
А сколько поколений пичкали этими ложными принципами! На всех стенах красовались лживые идеи под
пресловутым девизом: «Свобода, Равенство и Братство».
И все же... Все же... сколько честных людей верило этим
словам наивно и чистосердечно!.. Они жили под счастливой звездой; им не пришлось рисковать, подвергая
опасной проверке своих божков. Э т о удача, обычно выпадающая на долю средней буржуазии в мирные времена: жить себе потихоньку, скромненько, честно, тупо работать, без всяких горизонтов, без всяких потрясений...
Потрясение пришло нежданно-негаданно. Внезапно
нагрянуло дело Дрейфуса. Как тигры, бросились друг
на друга оба кумира, до тех пор составлявшие чету —
Родина, Революция. Сразу же были сорваны официальные маски, и на мгновение явились в своем подлинном обличии Справедливость, Свобода, а заодно и —
Сила, вернее Силы: Революция и А р м и я , — словом,
1 Лояльно-Мыслящий — прозвище
судебного
иьесы Мольера «Тартюф». — Прим. ред.

пристава

из

насилие. Истина опасна для народа, не привыкшего к
ее вихрям. Несколько месяцев Франция бредила под
налетевшим шквалом; казалось, все Трещит по швам,
кое-кто так и не оправился от этого потрясения умов.
Сторонники разных верований столкнулись между собой,
и их уже не удавалось примирить. Между тем нельзя
было обойтись как без тех, так и без других. Н о так как
нужно было жить, а сил добраться до сути проблем
не хватало, то обе стороны согласились без дальнейших
слов считать, что кризис преодолен. Состоялся молчаливый торг между обоими враждующими лжекумирами:
они чувствовали потребность опереться друг на друга.
И, истощив свои силы, вновь утонули в перине идейных
компромиссов. Компромиссы отечества, справедливости,
свободы и цивилизации — это флаги, под которыми
политический владыка Капитал скрывает свои происки:
• коварство тайных договоров, от которых зависят судьбы
народов, и бесстыдное ограбление народов сильными государствами.
Против этого-то компромисса и восстала в начале века
горсточка молодежи (и я в том числе вместе с Пеги).
Стоическая, бескорыстная любовь к правде и чистоте
опьяняла, жгла своим белым пламенем лучших людей
Франции, носивших на себе печать Бетховена и
«Воскресенья»
«Двухнедельные тетради» бесстрашно
призывали идти в атаку против лжи политики и преступлений цивилизации. Еще зрело не решив, какую из
двух владевших нами идей выбрать — Родину, Человечество, •— или сочетать их, мы хотели отомстить за их
профанацию, изгнать торговцев из храма и очистить культ
двух Богинь-матерей, которые для нас были сестрами.
И з о всей силы трубили «Жан-Кристоф» и Пеги о мистике Действия, о героической религии Жизни-Жертвы,
о самопожертвовании ради веры, какою бы она ни была.
Один из тех, кто испил от этих источников, один из
очень немногих, кто, испив, от них не отрекся, Ж а н - Р и шар Блок рассказывает в последнем своем сборнике
( « С у д ь б а века». 1931 г . ) :
1 Как
раз в эти годы появилось во Франции это великое
произведение Толстого. — Р. Р.

«Вся наша молодость была запечатлена словом, ко*
торое стало нашим девизом, нашим правом на бытие,
нашим лозунгом: Служение... О н о господствует над
всей
духовной жизнью Толстого... «Жан-Кристоф»
вместе с воодушевлением дрейфусовских годов, вместе с
Пеги воздвигали вокруг нас крепость человеческих обязательств и нравственного долга... Нашим идеалом была
добровольное служение. Самым тяжким последствием
этих настроений оказалось то, что в 1914 году они превратили нас в послушных подданных»
Жан-Ришар Блок добавлял: «Кажется, только один
Ромен Роллан избежал этой слепой покорности, ибо, будучи гораздо более толстовцем, чем мы, он обрел иное
служение; ему светило религиозное сознание, одинокое и
автономное» 2 , и он ясно представлял себе, как содрогался я, видя в августе — сентябре 1914 года, что мои
друзья, мои младшие братья ринулись в ту пучину, кото- „
рую Кристоф оставил позади себя... Н о ведь они шли по
его следам?
Да, шли. Н о он не успел их перевести на другой берег... Вот какое письмо, исполненное благородства, прислала мне 25 августа 1914 года мать одного из таких
юношей, прекрасного юноши двадцати двух — двадцати
трех лет, доброго, милого, великодушного, который был
убит при одной из самых первых схваток в Лотарингии:
«Немецкая пуля сразила нашего единственного сына.
Перед отъездом он несколько раз высказывал мне желание написать Вам. Успел ли он сделать это в последнюю
минуту, сомневаюсь, и поэтому сама сообщаю Вам, что
чувствовал он и многие из его друзей, которые, может
быть, также убиты. Вся эта прекрасная молодежь в Ваших книгах почерпнула ту силу, тот героизм, которые, к
сожалению, угашаются-критическим духом нынешнего
воспитания. Ваши произведения создали Вам настоящих
учеников, которых Ваше влияние подняло над повседнев1

Р. Р.

Ж.-Р.

Блок — «Толстой,

или Добровольное

служение». —

2 Т о же мировоззрение мною изложено вполне точно в статье «Толстой, свободный дух», напечатанной в мае 1917 г. в женевском журнале «Ле таблетт» и затем включенной в сборник
«Предтечи», — Р. Р.

ной жизнью, Вы внушили им тот радостный пыл, который позволил им уйти мужественно, Не оглядываясь
огорченно на то, что они покидали. Красота их благородной жертвы поможет оплакивающим их примириться с их
смертью и с теми бедствиями, которые сулит нам эта
ужасная война. Мне хотелось сообщить Вам, чем они
Вам обязаны, и поблагодарить Вас от их имени».
Каково мне было слушать слова такой благодарности!
И в ответ всем этим барресам и полям бурже, прославляющим «добродетели», расцветшие благодаря войне, я кричал из глубины сердца: «Жалкие люди! М ы ,
мы посеяли эти чувства в сердцах юных героев! М ы приготовили эти жертвы... Н о не для вас! Не для вашей
войны! Ваша война ничего не создала. Ваша война их
убила».
Теперь понятна трагедия человека, написавшего «Над
схваткой».
Нашими младшими братьями, нашими учениками,
сыновьями было героическое поколение 1914 года. М ы
их воспитали. Н о нам не хватило времени указать им
путь. Да мы и не могли этого сделать. Ибо, признаемся,
мы сами не знали пути. Д о последнего часа мы стояли в
нерешительности на перекрестке двух дорог
Такова моя исповедь — исповедь целой эпохи. Я не
хочу и не буду щадить ни себя, ни других! В первые дни
августа ни один из нас не сумел разобраться в убийственном для нас смешении двух понятий, в которых воплощались два наших идеала: Родина, Человечество.
М ы не хотели жертвовать ни тем, ни другим. Нас манила
обманчивая надежда достичь гармонии между ними.
Говоря «мы», я подразумеваю не только интеллигентов,
которые прожужжали всем уши своим «мы пахали».
Я имею в виду людей действия, каких немало знал, и
многие из них играли первые роли в государстве. Сам
1 Символ
этой нерешительности — два сиамских близнеца,
Кристоф и Оливье: один — Оливье — отказывается от войны,
д р у г о й — К р и с т о ф — г о т о в идти на войну... ( « В дойе»), Правда,
под старость Кристоф поднимается «над схваткой» наций («Грядущий день»). Однако юные читатели остались на полпути.—
Р. ?._

Жорес до последнего дня не сделал выбора между римским идеалом вооруженной нации и идеалом восставших
и побратавшихся народов.
Внезапно разверзлась пропасть... Выбирай!.. Н о выбирать было уже поздно. З а нас выбор сделали другие.
1 ак чудовищные силы прошлого пожирают будущее.

Я находился тогда в Швейцарии. Пробуждался от
долгого пленительного сна. Руки любви, покоившиеся
на моих веках, заслоняли от меня тучи, которые скоплялись в июне и июле чудеснейшего лета... Было ли когда
лето прекраснее? Трагическое великолепие дней, когда
замышлялось убийство Европы!.. А когда разомкнулись
пальцы любимой, оказалось, что в мире настала ночь.
Война была объявлена.
Мне понадобилось немало времени, чтобы во мраке
отыскать дорогу. Вести других — об этом я и не думал.
Это была совсем не моя роль. Кем я был? Поэтом-музыкантом, которого посещали порой предчувствия будущего (мне еще не исполнилось двадцати лет, когда я
услышал приближение катастрофы к западному миру;
свидетельством этой неотвязной мысли являются многие
из моих юношеских драматических произведений, большей частью неизданных). Н о политики я никогда не
касался. Если Жан-Кристоф, мой сын, мое « я » в тридцать лет, помимо моего желания сделал мое имя чем-то
вроде сборного пункта, огня, горящего на вершине горы,
впрочем не без дыма горящего, если французская молодежь пыталась видеть во мне старшего брата, который
мог стать в известной мере нравственным руководителем
и товарищем ( о чем свидетельствуют их письма), — т о
вопросы общественной деятельности я уступал людям,
более к тому призванным: трибунам-социалистам,—
с некоторыми из них я дружил и уважал их тогда, —
свободомыслящим интеллигентам вроде Анатоля Франса, Мирбо, которые в трудный час вели наступление на
твердыни
разнуздавшейся
реакции, университетским
профессорам, чтимым моим коллегам, — ведь я имел
случай в студенческие годы, а потом доцентом в Высшей
нормальной школе и в Сорбонне — близко узнать их

ясный ум, критический дух, преклонение перед истиной
и приписывал им независимость ума, бесстрашие разума...
...Ш1рау1с1ит Гепеп1 гитае

Бредя ощупью в ночи, я все ждал и ждал, что прозвучит, наконец, их голос и скажет мне: « В о т п у т ь ! »
Н о ничто не доносилось до меня, кроме звона оружия
да издевательского пения тыловых храбрецов:
Валяй, отечества сыны!..

Все они отреклись, а Жорес был убит.
Полное одиночество. Первые августовские недели ушли на трагический диалог с самим собой, на внутренн ю ю самопроверку и отход от мира в свое «святая свят ы ? » . Я, решил тогда, что из двух наших богинь — Р о дина, Человечество — первая все пожрала. А о второй забыли... Неужели только я один верую еще в нее? И раз
никто не говорит, никто из тех, кто еще вчера был первым
ее поклонником, не обязан ли заговорить я ? Н о что я
с к а ж у ? По какому праву? И кто станет меня слушать?..
Т о г д а начали до меня доходить первые цшсьма друзей,
уезжавших сражаться. Все они ликуют, восторженно
верят в тысячеголовую французскую Кали 2 , в отечество
прошлого, будущего, в отечество королей, республик,
крестовых походов, с о б о р о в и революций. 10 августа я
записал в дневнике:
« Ч т о я могу? О н и все жаждут этой войны. Они
счастливы пролить кровь на ее алтарь. Я не хочу
больше их жалеть. Д а исполнятся с у д ь б ы ! Н о я не допущу ненависти в свое сердце. О е рго^ипсНз с1атапз... 3
И з пучины ненавистничества вознесу тебе песнь, божественный Мир...»
В те дни ( 1 6 — 2 5 августа) я пишу с в о ю оду « А г а
рас15» — «Жертвенник миру» 4 . Она мой первенец, рожденный войной. Н о э т о дитя я оставляю пока при себе.
1 Стнх Горация, означающий: «Если бы даже все рухнуло, он
не дрогнул бы». — Прим. ред.
2 Древнеиндийская богиня войны и смерти. — Прим. ред.
3 Из глубины воззвав. — Прим. ред.
4 Она
опубликована как введение к книге «Предтечи». —
Р. Р,

К т о захочет слушать его песнь? Я решусь напечатать ее
лишь через год, на рождество 1915 года, в женевских
газетах. И в ответ ей раздастся только грубое зубоскальство.
Тем временем каждый день приносит новые бедствия; душа омертвела. Бельгия пылает. Враг вторгся во
Францию.
Кажется, что все погибло: друзья, родина, цивилизация. И ты вместе с ними. Порою какое-нибудь особенно
страшное злодеяние 1 исторгает крик ужаса: так возникло письмо к Гергарту Гауптману ( 2 9 августа — 1 сентября)... Н о возмущение поднимается не просто против
той или иной армии, той или иной нации, а против бога
наших отцов, в которого мы верили, против «старого ревнивого бога» 2 , против «отечества, кровавого кумира» 3«
Мечусь на дне бездны. Вижу ужасное безумие, вижу,
как прекрасную европейскую молодежь с ее жаждущей
самопожертвования душой завлекли в гнусную ловушку. Сердце разрывается от грубого противоречия между
величием жертвы и подлостью цели. Во мне борются
благоговейное преклонение перед идущим на смерть и
гневный протест против убийц, преступных руководителей и зловещих интеллигентских божков обоих лагерей,
которые уже начали между собой гнусную перебранку
через головы фронтовиков (благо сами-то они укрылись)!
Вот в какой обстановке, в дни сражения на Марне
( 1 1 — 1 2 сентября), я написал и прочел своему старому

1 К тому же оно было чрезвычайно раздуто из-за чудовищной немецкой неуклюжести. — Р. Р.
2 «Наша
общая вина. Мы все верили в бога отцов наших,
в древнего ревнивого бога; и даже самые свободомыслящие из
нас, чтя воспоминания, не старались освободиться от этой веры
вплоть до 1914 г.» (См. «Мученику», в приложении к «Предтеч а м » ) . — Р . Р.
3 Отечество, кровавый
кумир! Обе они (Франция и Германия) уверяют, что любят Лотарингию, что она им родная... Неправда! Они ее не любят. Они любят ее не ради нее, а ради себя,
спесивой любовью. Иначе разве стали бы они ее разрушать? Они
обе ее убивают, лишь бы отнять ее у другого. Дурная мать Соломонова суда — вот кто «ии обе. Хорошая мать, настоящая, говорит:
«Лучше отдам ее другой, чем стану убивать» (Личный дневник,
25 августа). — Р; Р.

женевскому другу Паулю Зейпелю страницы, озаглавленные: « Н а д схваткой».
Сейчас я перечитываю это приветствие закланной молодежи, «которая вознаграждает нас за годы скептицизма
и дряблого гедонизма»; так я думаю и сейчас и никогда
от этого не откажусь. Слишком страдала моя юность в
Париже между 1880 и 1895 годами от подлого общественного эгоизма, пошлого оппортунизма, парламентской и
литературной продажности, чтобы не приветствовать
более сильных братьев моего маленького
«Аэрта»,
устремившихся к жертве. И чем чище эта жертва (по
крайней мере в сознании лучших), тем трагичнее было
смотреть на то, как ужасно она профанируется хозяевами
страны и общественного мнения. Вот почему, простирая объятия к тем, кто с песнями шел на муку, я бросил
свое обвинение только убийцам (сознательным или невольным), трибунам, мыслителям, князьям церкви и правительствам. Это и подняло против меня бешеную травлю: преступники сами себя выдали, удар достиг цели...
Что еще мог я сделать? На что был способен в ту
пору слабый и одинокий человек? Плотины были прорваны. Европа уже затоплена. И статья моя пророчествовала крушение Европы, а также предсказывала революции, падение империи, прежде всего Германской.»
«Придет черед и царизма...»
Единственной возможной для меня деятельностью
оставалась попытка собрать одиночек, сохранивших
независимость «Кап пап1ез»
чтобы защитить хотя бы неч
зависимость духа 2 , чтобы, насколько это возможно, «гуманизировать войну». Тогда я еще не проверил на опыте
1 Слова
из «Энеиды» Вергилия: «Кап пап1ев»—«немногие
пловцы держатся над пучиной». — Прим. ред.
2 Я делал тогда попытки собрать в Швейцарии свободомыслящих интеллигентов, принадлежащих к воюющим нациям. По
1 этому
поводу завязалась переписка со Стефаном Цвейгом (он
первый из моих германских друзей разделил мои взгляды), с
голландским писателем Фредериком ван Эйденом, который еще до
войны собрал около себя интернациональный кружок крупных
представителей интеллигенции (в том числе Ратенау, Густава
Ландауэра и др.). Обменялся я несколькими письмами и с Андрэ
Жидом. Н о на том дело и кончилось. — Р. Р.

несовместимость двух понятий: «война» и «гуманность»,
в чем бы они ни выражались.
М о я проповедь мира, хотя и очень умеренная, —она
была напечатана 22—23 * сентября в «Журналь де
Женев», — затерялась без отклика среди грохота страшных боев, шедших на Эне уже десять дней, и в атмосфере ненависти, вызванной Реймским пожаром. Во
Франции ее услышали только через месяц, если не позже. Н о Франция тогда была уже не та.

Утешением в течение первых двух месяцев для меня
служила относительная умеренность французских газет 1
по сравнению с неслыханным бредом немецкой литературы и прессы 2 . А еще больше вера в то (или только
надежда? Ибо доверие уже. было подорвано),' что
главные виновники не в лагере'.союзников, кроме, впрочем, России.
Скоро это заблуждение рассеялось.
«Раздуваемая безответственными риторами ненависть
убийц» (слова, которые уже к началу сентября в своем
личном дневнике я с глубоким отвращением бросил о б ратно в лицо Баррёсу) все шире и шире распространяла
свою заразу почти по всей французской прессе и проникала в сознание почти всей нации. Временное помутнение
разума, думал я сначала. Н о оно становилось все жесточе, все расчетливее, п о мере того как отдалялась первая —
самая грозная — опасность. Спасшись, зверь мстит за
1 За
исключением запевал вроде Барреса, душевная жестокость которого не замедлила обнаружиться. Впрочем, те, кто, подобно мне, знал его раньше, нисколько не были удивлены. — Р. Р-.
2 Не исключая людей вполне порядочных,
апокалиптические
словоизвержения которых описывал мне Фредерик ван Эйден. Это
были послания галлюцинирующих фанатиков, распевавших гимны
корибаитов в честь Иисуса-Диониса и его тигров, — Иисуса уже
ие агнца, оскопленного по моде англо-саксонских ханжей, а
«Иисуса-Льва терзающего...» Я сохранил пачку этих безумных
писаний... У некоторых хмель прошел довольно быстро. У одного
из этих немецких аисситов (Мусульманская секта в Северной А ф рике, последователи которой в своем исступлении считают себя
неуязвимыми. — Прим. ред.), превосходного человека, через несколько месяцев убили единственного сына. И горе открыло ему
глаза. — Р. Р>

пережитый им страх. Между 20 и 25 сентября я записал горькие, уже свободные от иллюзий размышления о
силе циклона и об «истинной ценности современных
душ»...
«Теперешний кризис обнаружил истинную природу
людей, которых, казалось мне, я прекрасно знал. Маска
упала, И там, где я Ждал найти человеческие, любящие
лица дорогих мне друзей, я увидел лишь клЫки да пену
ощерившихся волчат»
Н о старые волки оказались еще хуже. Баррес вел их
свору, а перепуганный Анатоль Франс старался загладить впечатление от прежних своих благородных высказываний, и в бешеном лае всех прочих мы услышали
голос семидесятилетнего старца, - который слезно молил,
чтобы его записали добровольцем (28 сентября).
Я уже ничего не жду от Европы... «Вся Европа-—
сумасшедший дом. Каждый мнит себя
богом-отцом»
(Дневник, 28 сентября).
И первого октября — четырьмя годами р'аныпе друг и х — в поисках арбитра за пределами Франции я пишу
президенту Вильсону: 2
«Господин президент, среди этой злосчастной войны,
результатом которой при любом исходе будет разрушение Европы, к Вам и к Вашей стране обращаются
взоры всех тех, кто обладает печальной привилегией не
поддаваться страстям этой схватки. Возвысьте скорее
Ваш справедливый и твердый голос среди враждующих
братьев! Речь идет не только об интересах народов,
вступивших в единоборство, но о цивилизации в целом,
поставленной под угрозу этой святотатственной борьбой.
Пусть Соединенные Ш т а т ы Америки напомнят потерявшей разум Европе, что ни один народ не обладает правом ради удовлетворения своей гордыни и ненависти
колебать здание общечеловеческого прогресса, для возведения которого потребовалось столько веков гениального
творчества и труда».
1 Не могу не упомянуть о том, какую радость доставила мне
статья, проникнутая простою жалостью, появившаяся 27 сентября. Она была подписана: Франсис де Миомандр. — Р. Р.
2 Тогда же
я послал ему свою статью «Над схваткой». —
Р. Р.

Нечего и говорить, что обитатель Белого Дома оставил мое письмо без ответа.
Шестого октября, переехав из Веве в Женеву для
работы в Международном Красном Кресте, в открывшемся тогда «Агентстве по делам военнопленных», я
писал:
«Как же беспощадно нынешний кризис разоблачил в
моих глазах людей и особенно верхушку интеллигенции!
Д о чего же быстро и радикально эти мыслители, столь
ревниво кичащиеся своим разумом, отреклись от якобы
исповедуемых ими принципов! Я им это припомню,
когда с наступлением мирного времени они снова начнут
возвещать с кафедры свое свободомыслие, свое братство со всем человечеством. Н е дорого им стоят эти речи!
И часу не прошло, как они малодушно предали свои
идеалы, когда зверь пробудился. Как же вы слабы,
друзья м о и ! »
Н е устарели эти слова и теперь, когда пацифизм считается «хорошим тоном», ибо служит интересам правящих сил — политике и деньгам. С горестным удовлетворением я вижу, что многие и з тех, чье малодушие и капитуляцию я заклеймил тогда, гордо поучают меня
миролюбию и гражданскому мужеству теперь, когда
опасность миновала, а они находятся под эгидой официальных властей, заинтересованных в преуспевании торговли.
Работая в «Агентстве по делам военнопленных», я написал в октябре две статьи: «Меньшее из двух зол» и
«1п1ег агта сагказ» («Милосердие в годину войны»).
Теперь они кажутся очень бледными. Они борются
лишь с ненавистью — н е с самой войной, — и борются
главным образом с проявлениями ее во вражеских рядах. Беснование неистовой немецкой, гордыни разразилось в эти месяцы 1 целым потоком неуклюжих статей,
призывов, коллективных протестов, где высказывались
известнейшие люди, и в их числе многие, казалось бы,
застрахованные от этой заразы. Исследователь Гёте,
1 Прекрасное, бесспорное исключение — Герман Гессе. 3 ноября он напечатал в «Нейе цюрихер цейтунг» полную благородства статью, внушенную знаменитыми словами Бетховена в Девятой симфонии ( « О друзья, не эти звуки!,.»). — Р. Р,

Фридрих
Гундольф, выдающийся
ученик Стефана
Георге, писал, что «Атилла более причастен культуре,
чем Ш о у , Метерлинк и д'Аннунцио, взятые вместе»,
что «Европа износилась» за исключением одной только
Германии, которая, «будучи в силах создавать, имеет
право и разрушать» ( « ^ е г з1агк 151 ги зсЬа^еп, с1ег с1аг{аисЬ гегз1бгеп»)
И Томас Манн в своих ужасающих
«Сес1апкеп 1т Кпе§е ( « М ы с л я х в военное время») 2 низко оскорблял Ф р а н ц и ю 3 , глумился над смятением и
скорбью, вызванной немецкими разрушениями ( в частности, разрушением Реймокого собора), и восхвалял
немецкий милитаризм, отождествляя его дело с делом
«Кикиг» 4 .
Поэтому вполне понятно, что в своих писаниях,
относящихся к октябрю и ноябрю 1914 года, я энергично
протестовал против этого мутного потока немецкой
идеологии «Сверхчеловека» (ОЬегтепзсЬЬеи)- Н о я слишком переоценивал французский разум; не подозревая
еще, в каком он находится, смятенье, и во всяком случае
мои суждения явно грешили пристрастием к Франции.
• Тем более достойно внимания, что как раз эти статьи
и подняли против меня бурю грязи и ненависти. Н е
только Бурже, воспевавший « Х р и с т а и вечную войну»,
или Фредерик Массон, как буйвол топтавший в «Эко де
1 «Дела и слова в военное время» (напечатано в «Франкфурт
тер цейтунг» от 11 октября). — Р. Р.
2 Появились в берлинской «Нейе рундшау», ноябрь 1914 г . —
Р, Р.
3 «Мозги этого народа уже не могут устоять против войны.
Что стало с Францией за шестьдесят дней войны? Народ, которого так быстро и в такой степени потрясает война, — имеет ли
он еще право на войну?»
Наш народ принял вызов; должно быть, этим поступком он
и заслужил симпатию Томаса Манна, который нынче ищет у нас
популярности. — Р. Р.
4 В своих статьях Т . Манн называл и меня как врага Германии, наряду с Бергсоном, Метерлинком, Ришпеном, Дешанелем,
Пишоном и Черчиллем. Но самое поразительное то, что статьи
Гундольфа и Томаса Манна переслали мне два немецких моих
друга, люди добрые, умеренные, любезные, чтобы просветить меня
насчет духовного благородства немецкого «правого дела». Вот
до какого невероятного ослепления доходили даже лучшие люди . — Р. Р,

Пари» от 5 октября немецких гениев и требовавший,
чтобы особым декретом было запрещено исполнение
всякой иной музыки, кроме песни «Немецкий Рейн» 1
и «Марсельезы», — в бой ввязался и славившийся антиклерикальным и якобинским духом университет; мой
коллега по Сорбонне, присяжный историк французской
революции Олар, когда-то освистанный на лекция^ реакционерами, открыл атаку ниротив меня. Он первый
публично на меня донес (статья в газете «Матэн» от
23 октября), оказав мне честь тем, что от имени Сорбонны выразил свое несогласие со мной 2 . А на другой день
ему стали вторить все рупоры реакции — «Аксьон франсез», «Энтрансижан» и « К р у а » . Поистине Священный
союз: Олар, Доде и « К р у а » ! Сейчас я с гордостью вспоминаю, что первым получил от них удар. Н о в ту минуту,
признаюсь, я точно с неба свалился. Вот копье, которое
пустила в меня газета « К р у а » (я щрибил его на стену,
как военный трофей).
«В «Журналь де Женев» швейцарец Ромен Роллан,
не так давно на правах иностранца читавший в Сорбонне
необязательный курс, оплачиваемый его слушателями 3 ,
мягко журит «своих немецких друзей» и энергично порицает союзников, которые «Колеблют столпы цивилизации» при помощи казаков, марроканцев, суданцев и
сикхов... Даже г. Олар, бывший пацифист, решил за*
клеймить в «Матэн» поведение этого столпа бесстыдства,
мнящего себя столпом цивилизации».
1 Стихотворение Альфреда де Мюссе, написанное в ответ немецкому поэту Беккеру. — Прим. ред.
2 Он повторил
свое нападение с удвоенной яростью в «Энформасьон» от 16 января 1915 г. по поводу манифеста каталонских интеллигентов, опубликованного мною. О н обвинял этих
выдающихся мысл.ителей и художников в том, что они — переодетые немцы. — Р. Р.
3 Иностранным читателям, которым куда более, чем французским журналистам, простительно не знать мой сигпсиЬнп \'кае, напоминаю, что я происхожу из старинного французского провинциального рода, без всякой примеси иностранной крови, и что
французский университет, в котором я получил все полагающиеся
ученые степени, поручил мне вести постоянный дополнительный
курс по истории искусств на Парижском факультете словесных
наук, весьма скромно, но официально оплачиваемый государт
ством. — Р. Р.

М о и растерявшиеся друзья (я имею в виду малень»
кую кучку тех, кто не покинул меня, когда поднялась
тревога) умоляли меня молчать или отречься от своих
слов. Мой издатель, перепугавшись
' писал мне, что
книжные магазины объявили вдруг под
бойкотом
«Жан-Кристофа», и умолял меня написать статью, в
которой я отрекся бы от сказанного... Почти каждое
утро почта доставляла мне на завтрак полную миску
плевков, букет анонимных угроз, суливших мне ту же
участь, какая постигла Жореса, и требование, чтобы я
именовал себя не Роландом, а Ганелоном 2 . Весь литераторский сброд, который я отхлестал в «Ярмарке на
площади», воспользовался случаем, чтобы отдать меня
на растерзание общественному мнению. Один из собратьев по перу, Альфред Капюс, рыцарски предложил мне
напечатать в «Фигаро» мои объяснения.
Я написал «Письмо моим обвинителям» (оно вошло
в сборник статей « Н а д схваткой»).' Дату его стоит
отметить: 17 ноября 1914 года. Следовательно, мне ставились в вину статьи, еще полные сдержанности и благоговения перед родиной, вплоть до «Милосердия в
час войны» ( 3 0 октября) и небольшой героической
элегии в честь Бельгии: «Народу, страдающему за справедливость» ( 2 ноября). Больше, чем тогда, я чувствую
теперь всю подлость и с Ы ш и т 1гетеп8 3 ЭТИХ обвинений.
В моем ответе обвинителям я не взял обратно ни одного
слова. Еще более резко подтверждал я все написанное
мною прежде. Наперекор всем, я подтверждал свою верность немецким друзьям и свое несогласие с теми, кто
огульно обвинял весь немецкий народ за действия его
главарей. Я переходил затем к нападению и обличал
тех, которые своими писаниями и выступлениями раз1 В первые месяцы ои растерялся, но затем, к своей большой
чести, признал "мою неуступчивость правильной и взялся за мою
защиту с мужеством и преданностью, не покидавшими его до самой смерти. Навсегда сохраню о нем благородное воспоминание
и охотно привожу здесь его имя: Эмбло, верный д р у г . — Р. Р.
2 В: средневековой французской
героической поэме «Песнь о
Роланде» благородному герою Роланду противопоставляется погубивший его и предавший свою родину изменник Ганелон. —
Прим. ред.
3 белую горячку
(лат.).

жигали ненависть во Франции, — особенно же одна
фраза, когда статья была напечатана, вызвала настоящую ярость: я предсказывал зловещим комедиантампроповедникам «войны без конца», что завтра они
раньше других «ударят по рукам» с зарейвокими соседями, «когда речь зайдет о доходах», и в самом деле,
они времени не теряли за последние десять лет! Наиболее ярые французские националисты 1915 года стали
обделывать всевозможные темные дела с самыми подлыми немецкими аферистами-националистами. Н о мень-:
ше всего прощают правильные предсказания.
М о и друзья пришли в ужас. Издатель написал:
« Э т о напечатать невозможно. Э т о привело бы к
самым печальным последствиям. Альфред Капюс и Ваши
друзья, с которыми я решил посоветоваться, — мы все
нашли, что эта статья еще опаснее, чем те, которые
зажгли фитиль возле пороховой бочки. Умоляю вас не
печатать ее даже за границей. Пусть другие выступят
защитниками в Вашем деле: может быть, им удастся добиться Вашего оправдания...»
Не откладывая ответа, я написал тогда же (24 ноябр я ) , что «если друзья станут искать смягчающие обстоятельства, я буду вынужден отказаться от таких друзей...
Я вправе исповедовать свои убеждения и высказывать
их. Н и в коем случае не обещаю в будущем молчать.
Если мне придется быть свидетелем того, что моя родина
поступает несправедливо, я лучше погублю свою жизнь,
чем стану молчаливым соучастником... Я не намерен
оправдываться. Мне стыдно, что в моей Франции великодушные чувства могут казаться опасными... Защищая
" Францию от ослепляющей ее ярости, я защищаю честь
Франции. Когда-нибудь она будет рада, что я, хотя бы
и наперекор ей, остался верен ее традициям справедливости и гуманности».
И, чтобы подчеркнуть свою решимость, я написал
«Кумиры» ( 4 декабря): из всех статей того времени эта
меньше всего щадила французскую интеллигенцию...
« Н е более горжусь я и французской интеллигенцией...
Неслыханное малодушие, с каким ее вдохновители повсюду отступили перед коллективным безумием, вполне
доказывает их моральную несостоятельность...»

Родина здесь именовалась «кумиром», и не более был
пощажен кумир демократии, который союзники старались приплести к пресловутой «войне за право»... « К т о
сокрушит кумиры?..» Всем им: родине, демократии, религии, культуре, цивилизации — я противопоставлял
«лесную фиалку свободы...»
Отныне мосты были почти разрушены. Лучшие из
моих старых друзей, защищавшие меня раньше против
общественного мнения и против самих себя, уныло выронили из рук оружие. Самая дорогая мне женщина писала, что «при чтении «Кумиров» у нее сжалось сердце»
И всегда верная мне моя мать предупреждала из Парижа, что «Кумиры» совершенно изменили мнение друзей обо мне — не в мою пользу (20 декабря).
И, однако, под этим же числом — 20 декабря 1914 год а — я читаю в своем дневнике: «Впервые с июля ме-<
сяца я опять открыл рояль». Пять месяцев я оставался
в разлуке с музыкой, моей ежевечерней подругой; мысль
не могла оторваться от тогдашних ужасов и отказывалась от всего, что могло увести ее в сторону. 20 декабря
я записал с горьким спокойствием:
« Я начинаю становиться безучастным к гибели, угрожающей народам, которые сами ищут гибели и как будто
бы даже находят в этом удовольствие. Я не борюсь
больше за них, а только за честь. Сегодня вечером играл
моего милого Моцарта и религиозные мелодии старых
немцев».
(Если бы только об этом знал Фредерик Массон!
Он уличил бы меня'в измене...)
Н о что же произошло, откуда этот поворот в чувствах?
Произошли два события, как раз в декабре.
Во-первых, волны ненависти разбушевались с чудовищной, еще небывалой силой, что ощущалось мною особенно остро, поскольку для Франции опасность уменьшилась. Самые независимые и самые крупные из мыслителей присоединились к общему хору: Бергсон и Реми
де Гурмон, торжественно покаявшийся в «своей вине».
1 Это продолжалось недолго. После ряда утрат, выпавших ей
на долю, она переменила мнение. Впоследствии, рискуя всем, она
выступала на мою защиту. — Р. Р.

А вожак всей этой своры, Баррес, с пеной бешенства
впивался в горло уже не только немцам, но и французским пацифистам
Вслед за ним — А н д р э Бонье, Луи
Бертран, Эмиль Пикар, ваявшийся отрицать научный гений немцев, Академия наук, католический Парижский
университет во главе со своим ректором Бодрильяром.
Моральная атмосфера совершенно изменилась. Как раз
в это время Берлинская Академия наук единогласно осудила бредовые разглагольствования одного из своих членов, профессора Лассона, а совет Лейпцигского университета благородно дал отпор Оствальду. Германия возвращалась к интеллектуальной сдержанности в т о самое
время, когда Франция искусственно разжигала злобу.
Я строго взвесил слово «искусственно», прежде чем написать его, ибо из всех моих личных источников, из всех
признаний, доходивших до меня в Швейцарию, я узнавал о безмерной усталости французского народа, о том,
что он ж;аждет мира, — против этого и выступила вся кровожадная свора журналистов, инстинктивно и по приказу. Мне очень досадно, что приходится так резко отзываться о человеке, талант которого я ценю, талант, но
не моральные принципы, которых он лишен. В самом
деле, как назвать ту свирепую радость, с какой Баррес
заранее предвкушал медленную смерть Германии, «доведенной до отчаянья... многолюдная Россия убивает и еще
убьет сотни тысяч их белокурых, голубоглазых воинов...
совершенство блокады, от которой Германия под натиском французов и русских, наконец, умрет...» 2 Прошло
шестнадцать лет, а меня все еще охватывает отвращение,
1 «Эко де Пари» от 19 декабря: «Отныне недопустимо существование пацифистов... Не считая нескольких наивных людей,
попавших в среду сознательных преступников, пацифисты всегда
были проводниками германизма... Это такие же преступники, как
те, что теперь пытаются спасти Германию». — См. еще статью
Барреса в той же газете от 3 января 1915 г. о «Гнусном пацифизме». — Р. Р.
2 «Эко де Пари» от 27 января 1915 года. См. также пакости
Лаведана и Шарля Фолэ, которые уже в" ноябре 14 года оглушали
нас в своих статьях лязгом штыков, или завывания газеты «Депеш де Тулуз»: «Убивают их! Убивают!»
Француженка, о которой я писал выше, республиканка и патриотка, сообщила мне о том, какой ужас вызывает в ней «разгул
каннибальских чувств». — Р. Р.

чувство тошноты, когда я подумаю об этом человеке и
его «патриотическом» садизме. Я отрицаю за ним право
считать себя представителем Франции. К какой бы расе
он ни принадлежал, я к ней не принадлежу. Нет ничего
общего между мной и кровопийцами!
Н о чашу переполнило то, что и французская Швейцария попыталась настроить лиру в тон этим крикам.
23 декабря «Трибюн де Лозанн» устами возмущенного
Рене Пейо сделала мне выговор, беспристрастие и уместность которого я вполне оценил (надеюсь, и мои тепереи1ние читатели оценят): «Можно подумать, что автор,
Чего доброго, прежде всего хочет быть гражданином человечества!..» Другая г а з е т а — « Ж у р н а л ь де Женев» —
испугалась нападок на меня в газете «Тан» (17 декабря)
и в больших «благомыслящих» французских газетах и ? метно ко мне охладела, раздраженная тем, что я ее СК1 мпрометировал. В швейцарский город, где я жил, приходили письма вроде следующего, написанного какой-то
кроткой уроженкой Женевы:
« Х о р о ш о было бы уничтожить всех немцев. О , какой
мир, какая радость была бы без них в Европе!»
Легко понять, почему я отвернулся в те дни от этого
«человечества» и предпочел ему мою милую, покинутую
подругу — музыку
Н о не это было главное! С каждым днем все шире
открывались у меня глаза. Понемногу я обнаружил всю
ответственность союзников. Читая в декабре 1914 года
английскую «Синюю книгу» 2 , я с изумлением наткнулся
на беседу сэра Эд. Грея с немецким послом, происходившую за год до того, 1 августа; посол предлагал Великобритании, в случае если она обещает нейтралитет, гаран1 В ту пору открывались
передо мной и другие прибежища
мысли и искусства: Индия, которой предстояло обновить мою
жизнь, — первую электрическую искру оттуда донесли до меня
книги Ананда Кумарасвами («ТЬе Аг1з апс! СгаНз о[ 1пс11а . апс!
Сеу1оп» [«Искусство и ремесла Индии и Цейлона» (англ.)], с которыми я познакомился в ту зиму; в марте 1915 г. — знакомство
с симфоническими видениями гениального литовского художника
Чурляниса; а в следующем м е с я ц е — с гомеровскими эпопеями
моего великого соседа Карла Ш п и т т е л е р а . — Р . Р.
2 Впоследствии я прочел и французскую «Желтую книгу», где
на стр. 187 нашел письмо Грея к сэру Гошену, подтверждающее
сообщение об этих беседах. — Р. Р.

9

Р о м е ц Роллан, т. 13

241

.

тировать неприкосновенность территории Франции и ее
колониальных владений. Грей, не сказав ни да, ни нет,
лукаво заманивал обезумевшую Германию в заготовленную ей ловушку: огромный загнанный зверь вторгается
в Бельгию; и это был желанный сазиз ЬеШ ] , совершенно
необходимый, чтобы вырвать у английской нации согласие на авантюру, в которую ее втягивали правители...
М о ж н о оспаривать подобное толкование преступно нерешительной политики сэра Эдуарда Грея (хотя впоследствии ее тождественным образом истолковывали английские историки из «Союза демократического контроля»,
с которыми я и словом не обмолвился). Н о психологически такой факт не мог пройти для меня бесследно.
С этого дня подозрение закралось в мой ум. И более
меня не покидало. Я начал догадываться, что война —
это общеевропейское преступление и что ответственность
за нее падает на все государства. 11 января 1915 года я
записал:
«Постепенно я с ужасом обнаружил, что лгала не одна
Германия. И теперь мне кажется, что ответственность в
той или иной мере должны принять на себя все воюющие
державы. Скажу больше: можно ли считать, что именно
Германия лелеяла самые преступные замыслы? Н о вследствие ее ужасной неуклюжести она фактически оказалась
наиболее преступной».

Перелом 1914—1915 года был также и для меня резким душевным переломом. Понятно, мне это далось нелегко! Целые дни, месяцы смертельных мук понадобились мне, чтобы родить на свет новое существо и перешагнуть через свое умершее прошлое. Мрачные дни, дни,
когда, скорбя сердцем и умом, я лежал «закрыв лицо и
стараясь вкусить сладость смерти...» 2
Впрочем, уже не в первый раз поцелуй смерти возвращал мне влечение к жизни. Смерть — так же, как и
музыка — моя милая подруга. Она берет за руку в ре-

1
2

Подвод к войне (лат.).
Дневник от 13 марта 1915 г. — Р. Р.

шительный час, когда все пути как будто уже заказаны,
и говорит: « И д и ! »
Я снова двинулся в дорогу. И прошел через трудный
перевал. Н о на повороте мне пришлось сказать прошлому: «Прости!» Былые друзья по большей части не
стали дожидаться этого часа и покинули меня еще ранее.
Н о по ту сторону горы я нашел новых друзей. Иные уже
спешили ко мне, презрев в е т е р , — т а к бесстрашно летят
перелетные птицы.
Первый из этих воздушных сигналов донесся издали,
в ответ на призыв « Н а д схваткой», — чарующий голос
Элеоноры Дузе. Две строки карандашом из Рима
13 октября 1914 года:
« Д а принесут утешение Вашему сердцу Ваши же
слова!.. Над схваткой! Говорите, говорите еще! Вы
вправе...»
И вскоре, с другого конца Европы, голос другой женщ и н ы , — Эллен Кей (18 декабря).
Н о в промежутках доходили ко мне. голоса из Франции. Предпринятое Оларом и парижской п'рессой нападение оказало мне ту услугу, что довело мой призыв до
французов, которые без того, быть может, и не услышали бы его в своем унылом одиночестве. И вот ко мне
с разных сторон протянулись руки: сначала Марсель
Мартинэ (24 октября) и Амедей Дюнуа (31 октября),
потом давний друг Толстого Павел Бирюков ( 4 ноября),
профессор философии в Бордо Доден, Анри Гильбо, мужественно обратившийся ко мне с открытым письмом в
газете «Батай синдикалист», преподаватель лицея имени
Вольтера Шовелон, П.-Ж. Жув (25 ноября), Мерсеро,
Ж о р ж Пиош, Фернан Депрэ, Франсис Журден, Эдуард
Дюжарден, Гюстав Дюпен, Жак Мениль, Базальжет,
Эмиль Массой, Гастон Тиссон, Эдмон Прива, Фелисьен
Шаллей и др. «Гильдия кузнецов» ( « Ь а §шЫе <3ез Рог§егопз») тайно, как в катакомбах, собрала 22 ноября в
Париже небольшую группу своих сторонников, душою
отвергнувших войну.
В Англии энергично пополнялся « С о ю з демократического контроля», включавший
в себя
Тревелиана,
Э. Д . Мореля, Нормана Энджела, Бертрана Рассела
и др., а «Кембридж мэгезин» напечатал перевод «Над
243

9*

схваткой», который затем распространялся в виде брошюры; завязались страстные споры, в которых молодые
борцы проявили всю свою благородную человечность.
Наконец, 22 марта 1915 года, как весенняя ласточка,
явилась из Берлина знаменательная весть, привет от
А . Эйнштейна:
« И з газет я узнал, как мужественно Вы переносите
все удары, чтобы только рассеять тяжкое недоразумение, возникшее между французским и немецким народами.
Горячо выражаю Вам мое уважение. Пусть Ваш пример
выведет других достойных людей из непонятного для
меня ослепления, поразившего, словно эпидемия, столько
ясных и здравых до тех пор умов! Удостоится ли будущей славы наша Европа, допустившая, чтобы трехвековая напряженная культурная работа привела лишь к
замене религиозного помешательства помешательством
национальным? Даже ученые различных стран безумствуют, словно восемь месяцев тому назад у них ампутировали мозг. Предоставляю в Ваше распоряжение мои
слабые силы на случай, если Вы найдете, что я могу оказаться Вам полезен благодаря своему положению и связям С немецкими и иностранными членами Академий
наук».
Другим, не менее важным для меня событием было
следующее.
В комце января 1915 года ко мне явился Анатолий
Луначарский, будущий советский комиссар народного
просвещения. Он был для меня, можно сказать, послом
будущего — вестником грядущей русской революции,
спокойно, как нечто решенное, предсказавшим мне ее приход в конце войны.
Легко понять, что я ощутил почву под ногами, ощутил, что возникает новая Европа, новое человечество, и
поступь моя стала уверенней, тверже.
Уже 26 ноября 1914 года я писал немецкому приятелю, который не хотел видеть истинных причин войны:
« Н е обманывайтесь!.. Единственное средство освобод и т ь с я — это освободиться от идеи родины: кто хочет
спасти находящуюся-под угрозой человеческую культуру,
тот неизбежно должен прийти к этому жестокому, но
Необходимому акту».

И в учтивом, но весьма решительном споре с Габриэлем Сеайлем, который когда-нибудь будет опубликован
я сказал:
«Наши души в это переходное время раздираются
антагонизмом нескольких противоречивых идеалов. И все
же придется выбрать либо идеал национальный, либо
общечеловеческий! Что касается меня лично, то Вы знаете,
с какой силой владели мною в течение многих лет воспоминания о Французской революции. Я долго исповедовал культ этих кровавых героев, пока нынешний кризис не привел к тому, что я решительно отбрасываю в
прошлое идеал, который является ныне опасным анахронизмом и — д а простят мне безжалостное суждение о
вере моей юности — не меньшей помехой свободному развитию идеала новых времен, чем идеал католический» 2 .
Подлинно рабочий народ не ошибся, проявив симпатию к моим выступлениям, так же как реакция, возненавидев меня, доказала, что у нее есть нюх. Эдмон Прива
(26 февраля), Росмер ( 5 мая), Фернан Депрэ и другие
привезли мне из Парижа привет и благодарность за мои
статьи от рабочих-синдикалистов, оставшихся верными
Интернационалу. А 24 апреля 1915 года А н р и Массис
открыл в «Опиньон» оскорбительную кампанию против
меня, венцом которой был памфлет: «Ромен Роллан
против Франции» (июль 1915 г.). Он оказал мне величайшую услугу. Своим тупым злобствованием он добился
от французской цензуры того, в чем она отказывала
моим защитникам: он напечатал целиком 3 мою статью
«Над схваткой». Фанатик рассчитывал таким образом
погубить меня в общественном мнении. Он добился того,
1 Письмо от 15 января 1915 г. в ответ на «Открытое письмо»
Сеайля в номере от 9 января «Герр сосиаль», издаваемой
Ж. Эрве. Также письмо от 24 января в ответ на письмо Сеайля
от 15 января. — Р. Р.
8 Сравни
письмо в «Свенска дагбладет», напечатанное в
«Над схваткой»: «Судьбы человечества важнее всех отечеств»
(18 апреля 1915). — Р . Р.
3 Кроме
одной строчки, которую добродетельный Массис,
дабы не оскорблять целомудрие своих читателей, стыдливо укрыл
от их взора: в ней я заранее свертывал шею орлу царизма. И
напрасно он старался. Его стыдливость ничего не спасла. Шею
орлу свернули. — Р. Р.

что распространил мои идеи лучше всех моих сторонников. Через шестнадцать лет приношу ему здесь мою
ироническую благодарность.
Я был бы счастлив, если бы судьба наградила меня
только такими недалекими умом врагами. Мне приходилось больше страдать от друзей вроде того, который,
будучи связан со мной двадцатилетними товарищескими
отношениями, поспешно от меня отрекся, даже не читая
моих статей, из боязни скомпрометировать себя, или честного, но слабовольного Верхарна (я его всегда любил,
как и он меня, несмотря ни на что), напечатавшего за эти
месяцы стихи, полные ребячества и ненависти. Он сам
потом тяготился ими и оправдывался, хотя оставался в
плену своих бредней. Н о я никогда не позволю себе смешать Верхарна с отвратительными бардами, вроде Габриэля д'Аннунцио, который декламировал в Кварто близ
Генуи ( 5 мая) свою лицемерную «Нагорную Проповедь», напоминающую мне кровожадные проповеди антихриста на фресках Синьорелли в Орвиетто, или с теми
малодушными вояками в халате вроде Анатоля Франса,
которые продолжали бить в барабан и категорически отказывались от мира «вплоть до окончательного уничтожения» и «наступления священного царства права»,
( « Т а н » , 3 мая 1915 г.).
В этой атмосфере буйного помешательства и старческого слабоумия, когда Германия бессмысленно пустила
мину в «Лузитанию» (7 мая), а Франция в отместку
бомбардировала с аэропланов детей в Карлсруэ ( и ю н ь ) ,
я написал: «Брат наш, враг наш» (15 марта), «Военная
литература» (19 апреля) и «Избиение избранников»,
(14 июня). Нападки прессы еще усилились. Это был
беглый огонь с обеих сторон. « Т а н » подхватила первое
попавшееся новое обвинение: она уверяла, будто я участвую в немецком обществе «Ыеиез \/а1ег1аш1» ( « Н о в о е
о т е ч е с т в о » ) 1 , являющемся, по ее словам, одним из немец-.
1 Это была ложь. Я никогда не принимал участия в атом
обществе, а только переписывался с некоторыми нз его членов, к
которым принадлежали Эйнштейн и другие выдающиеся представители новой Германии, республиканской и социалистической,
подготовлявшей демократическую революцию. Будь французская
политика умнее, Франция должна была бы помочь этим смелым

них «орудий войны», созданным якобы для деморализации Франции (7 июля). А немцы не прощали мне
того, что я старался пробудить во Франции чувство
симпатии к ним, показывая, что некоторые из них являются жертвами политики правительства. Некий мировой судья из Рюдесгейма на Рейне, Лео Штернберг,
напечатал в Штутгарте оскорбительную для меня б р о шюру «Маски долой! Ответ Ромену Роллану»
Профессор Мессер из Гиссена обвинял меня в том, что я
«способствую продолжению войны» и своим состраданием оскорбляю его друга доктора Клейна 2 . А в т о р ,
желая «прославить» убитого, провозглашал его сознательным и открытым сторонником нарушения бельгийского нейтралитета немецкими войсками. В довершение
всего, международный журнал, издававшийся в немец»
кой Швейцарии якобы с целью успокоить умы, с восторгом напечатал это шумное проявление оскорбленного
немецкого шовинизма, надеясь принудить меня к опровержениям.
Я начал уставать от всех этих помешанных. В заметках от 3—7 июля 1915 г о д а — п о с л е д н и е дни моей работы в «Международном агентстве п о делам военнопленных» — я писал:
« В течение целого года я старался защитить от
несправедливости свои взгляды, равно как и защитить
всех, участвующих в борьбе. Признаю свое поражение.
Европейская война все больше представляется мне космическим кризисом, явлением коллективного заболевания, корни которого в таинственных законах химии
наций и их катастрофического смешения, — больше того.
мужчинам и женщинам, не раз платившимся тюрьмой за искренность своих убеждений. Н о бешеный шовинизм французских правителей ие допускал, чтобы во Франции знали об этой либерал^
ной или революционной Германии, и они всячески старались ее
задушить. — Р. Р.
1 Он обвинял меня в «клеветничестве, бессовестности, возмутительном бесстыдстве». «Ваше имя, — добавлял он, — навсегда
покрылось п о з о р о м » . — Р . Р.
2 Одна из жертв войны. Была опубликована записная книжка,
найденная на его трупе. Я с братским сочувствием отозвался о
нем в своей статье «Военная литература» и знаю, что многие мон
французские читатели были этим тронуты. — Р. Р.

может быть, следует искать объяснения в болезни нашей
планеты или в кризисе роста. Ничего не остается, как
только наблюдать. На несколько месяцев я отхожу о т
работы...»
Семнадцатого июля я послал к черту всех крикунов —
немецких и французских. Я написал редактору цюрихской
«Интернационале рундшау» письмо, которое было им
напечатано:
«Целый год я жертвовал своим покоем, успехами и
дружескими связями, борясь с безрассудством и ненавистью. Я пытался убедить оба враждующих народа,
особенно свой народ, в том, что его противники тоже
люди и страдают не меньше его. Не без труда старался
я найти в нынешней Германии людей, чья свободная и
справедливая мысль способна перебросить мост над пропастью, которую ряд недоразумений вырыл
между
нашими нациями, каждая моя статья навлекала на меня
оскорбления, шедшие из обеих стран. И' 4 здесь и там я
наталкивался на непонимание. Оскорбления меня не
останавливают; но непонимание в конце концов обезоруживает... Г-н
Мессер . будет удовлетворен.
Он
требует от меня, ради прославления ( ? ) своего друга,
всенародного признания, что этот друг одобрял действия
своего правительства и защищал — аргументами, по достоинству оцененными Шпиттелером 1 , — нарушение нейтралитета Бельгии. Я готов опубликовать эти сведения.
Так будет убито то уважение к памяти доктора Клейна,
которое я ему завоевал у французских читателей.
Г-н Мессер горько упрекает меня за то, что я отказываюсь признать немецкую лояльность, и объявляет
меня пособником затяжки войны!.. Т о й самой войны,
которую я, почти что один среди всех французских писателей, старался сделать менее разрушительной и более
гуманной, хотя бы в отношении интеллигентов воюющих
стран... Это уж слишком. Уставши, я выхожу из слепой
1 В знаменитой речи, которую Шпнттелер
незадолго перед
тем произнес в Цюрихе и которая возбудила против него ярость
немецких читателей. Он сразу потерял своих поклонников в Германии, подвергнувшей его бойкоту. Зато он приобрел горячее расположение Франции, где его не читали прежде. Как, впрочем, и
после. — Р. Р.

схватки, где каждый слушает только собственную страсть
и выкрикивает во все горло лишь собственные доводы,
не заботясь о том, чтобы они не сегодня, так завтра
дошли до сознания других людей. Я как раз и старался
убедить других,—тщетная попытка! Н е раскаиваюсь,
ибо мой долг был — попытаться, но сейчас я чувствую
бесполезность дальнейших усилий. Ухожу в искусство,
это уцелевшее убежище».
И все же я предпринял последнюю попытку. Кровавый год пришел к концу, — наступила годовщина убийства Жореса. Я решил почтить память великой искупительной жертвы, агнца, закланного на ступенях алтаря.
Это должно было -завершить цикл статей « Н а д схваткой». Н о поверят ли мне мои европейские читатели,
если я скажу, что мне стоило огромного труда устроить
эту поминальную статью в «Журналь де Женев». Тогдашний редактор 1 отказался поместить ее в день годовщины
(31 и ю л я ) ; он писал мне (21 июля): •
«Публика не поймет, почему мы уделяем такое место
этому событию, особенно наша французская публика,
которая, как бык от красного 2 , приходит в ярость при
имени великого социалиста, обвиняемого (быть может
и несправедливо) в том, что он хотел разложить армию
и ослабить обороноспособность нации».
Я с негодованием протестовал, и при содействии моего друга Зейпеля, несколько смущенного поведением
его любимой газеты, редакция скрепя сердце напечатала
мою статью в номере от 2 августа. Н о я уехал из Женевы
1 Не стану его здесь называть. Это был человек очень вежливый, добрый, терпимый, симпатичный, но'подверженный посторонним влияниям, сильно германофобским; между прочим, преобладавшему в газете влиянию Альбера Боннара. — Р. Р.
2 Буквально то же самое заявил мне сейчас, в 1931 г., издатель, отважившийся, наконец-то, выпустить немецкое издание
«Над схваткой» и «Предтечи» (ибо до сих пор все мои немецкие
издатели от этого отказывались, боясь оскорбить националистические чувства своих соотечественников). Издатель попросил меня
снять посвящение «Предтеч» пяти убитым: Жоресу, Либкнехту,
Розе Люксембург, Курту Эйснеру и Густаву Ландауэру, ссылаясь
на то, что от этих имен немецкое общественное мнение приводит
в ярость, «как бык от красного». Я отказался, заметив,. чточ если
сии не выносят красного, то пусть посмотрят на свои руки. И я
заклеймил убийц! — Р . Р,

раздраженный, расстроенный, измученный. Я хотел вернуться к общению с родной землей. Делал наброски к
«Лилюли» и «Клерамбо». Монату, который просил меня
о продолжении кампании в печати, я ответил 10 августа:
« М а л о одного желания быть рычагом. Нужен камень, на который можно было бы опереться. А его нигде нет».
Н е думайте, что мой уход ослабил ядовитость нападок. Они стали вдвое ожесточеннее. Особенно усердствовала газета «Голуа». Альбер Гинон, афоризм которого
красуется на упомянутом выше памфлете Маосиса, все
остатки своего пыла израсходовал на меня ( 7 августа),
а престарелый Фредерик Массой крушил меня в ряде
подленьких статей (18, 24 августа). С великим шумом,
трубя в рог, выступил на ристалище самый тяжеловесный из этих георгиев-победоносцев тыловой войны,
намереваясь надвое рассечь дракона, — Поль-Гиасент
Луазон. Начал он в августе 1915 года. Неизвестно, когда кончил бы, если бы, по прошествии нескольких лет,
смерть не разделалась с ним. А ведь он рассчитывал
разделаться со мной! Мысль уничтожить меня стала
его манией. Я ни разу не ответил. И этого он никак ,ке
мог мне простить. Н о он столько старался, столько написал обо мне, что в конце концов надоел даже моим врагам. Ненависть имеет все права, вернее присваивает себе
их, кроме о д н о г о — б ы т ь скучной. П.-Г. Луазон обладал
этим даром. Очень ему признателен за это.
О б этих злобных выходках и о злобе, еще более
страшной, от которой страдала Европа, я старался забыть в обществе" Шпиттелера, к которому ездил в
Люцерн, Альберта Эйнштейна, который посетил меня в
Веве (16 сентября 1915 г.), Сенкевича, моего соседа в
то время, и Альфреда Фирда, получившего Нобелевскую
премию мира, друга и душеприказчика баронессы Зутнер.
И з глубины Африки, из госпиталя в- Аамбарене
(Французский Г а б о н ) , братски протянул мне руки
Альберт Швейцер Ч Великий эльзасец находился там
1 Письмо
от 25 августа 1915 г. — Р. Р• [Врач и музыкант,
уехавший в Африку с целью посвятить свою жизнь улучшению
условий существования негров. — Прим. перев.]

под надзором (о, ирония!) негров из французской колониальной армии. « Д о безлюдных девственных лес о в » , — п и с а л Швейцар, — донесся отзвук моих статей;
«к тому немногому, что может утешить в эти печальные
времена», принадлежат мои мысли... «Бейтесь же, сердцем я с Вами в этом бою, хотя и не могу помочь Вам в
теперешнем моем положении!»
Н о самым близким спутником в ту пору стал для
меня «Прометей» Шпиттелера. Я приходил к нему, как
к источнику, брызнувшему из скалы. Ничто так не могло
утолить мою жизненную потребность в свободе, как эта
душа Альпийского Титана.

Отойдя на несколько месяцев от деятельности и
омывшись в могучих братских потоках, я вернулся к бою.
Н о он вступил уже в новую фазу.
Не могло быть и речи о дальнейшем сотрудничестве
в «Журналь де Женев», которая изо дня в день обливала
грязью сторонников мира, римского папу, Голландию,
миссию Форда, всех тех, кто предлагал свое посредничество враждующим. Все швейцарские журналы были для
меня закрыты, исключая маленького «Ревю мансюэль»,
издававшегося Шарлем Бернаром в Женеве. Н о ко мне
явился союзник-француз, молодой, кипучий, весь дышавший боем, — олицетворенный бой — А н р и Гильбо. Он
приехал из Парижа в Женеву в начале июня 1915 года
и в январе 1916 года основал здесь журнал «Демэн».
Я стал крестным отцом этого издания и одним из главных бойцов. Н е скажу, чтобы я всегда одобрял его дух;
он был агрессивнее, чем мне хотелось бы; а через несколько месяцев Гильбо посчастливилось встретить в Ж е неве Ленина и других русских изгнанников,которые направили журнал по пути более революционному, чем мой
тогдашний путь. П о природной своей горячности Гильбо
постоянно позволял себе чрезмерно резкие слова или даже
неосмотрительные поступки, рискуя серьезно скомпрометировать дело, взятое нами под защиту. Во время войны
мне приходилось обороняться против моих союзников гораздо больше, чем против врагов, — явление весьма обычное. Сколькими письмами пришлось мне обменяться с

Гильбо, чтобы выправить линию ! Н о при всем том я вполне отдаю должное безусловной лояльности, стоическому и
гордому бескорыстию, отчаянной смелости юного моего
союзника — человека, гнусно оклеветанного националистской печатью, французской и швейцарской, и очень
неуклюже, если не предательски, защищаемого швейцарскими и французскими социалистами (еще и сейчас
они не могут простить ему его несговорчивости); в результате Швейцария посадила его в тюрьму, затем
изгнала; а прокуроры Клемансо приговорили его к смерИи по ложному обвинению (его дело было, наконец,
пересмотрено через пятнадцать лет!..).
Помимо личного своего мужества и смелости мысли,
он обладал организаторским талантом. Под его руководством журнал «Демэн» с первого же года достиг высокого уровня как в освещении вопросов, так и в подборе
документов. Я не знаю другого международного журнала
периода войны, который мог бы с ним сравняться. О н
сумел объединить вокруг себя имена и статьи наиболее
независимых европейских интеллигентов. Э т о Э. Д. М о рель, Бертран Расселл, Фредерик ван Эйден, Генриетта
Роланд-Гольст, А . Форель, Лацко, Ф р и ц Адлер и другие
вместе со всем отрядом великих русских революционеровэмигрантов. Я напечатал там: «Вечную Антигону», « Г о лос женщины в дни войны», « С в о б о д у » , этюд о Шекспире
и в ноябре 1916 года «Убиваемым народам» — статью,
открывающую собой новый период в моих высказываниях против войны. Эти страницы, завершившие, как
мрачная осень, год трагических размышлений, когда
вместе с Клерамбо я шел его крестным путем, я прочел
сначала небольшой группе французских друзей, искавших убежища в Женеве, а позже в Сьерре от напора
кровавой тьмы, покрывавшей Францию и Европу. Э т о
были: Р. А р к о с , П.-Ж. Жув и А н д р э Жув, Ф . Депрэ,
Гастон Тиссон, Франс Мазереель, К л о д Салив, м-ль
Дюшен (теперь г-жа Рубакина) и моя мужественная сестра Мадлена. Подобная статья должна была прозвучать
тогда как некая декларация полного разрыва не только
с войной, но и со старым обществом, с капиталистическим и буржуазным строем, породившим войну. Я больше

никого не щадил. Судил нации. Обвинял главного преступника — деньги.
«...В том непередаваемо гнусном вареве, каким является теперешняя европейская политика, самый крупный
кус — деньги, кулак Плутона
в котором зажата цепь,
сковывающая общество Плутона и его банды. Вот
истинный владыка, истинный глава государств. О н превращает государство в подозрительный торговый дом,
в грязное предприятие... Народы, приносящие себя в
жертву, умирают ради идей. А те, кто приносит их в жертву, живут ради корысти... Всякая затяжка войны разоблачает ее как войну дельцов, как войну ради денег...»
Это было верно тогда и в сто раз вернее сегодня.
Сегодня гнет капитала сказывается на судьбах мира во
Есем мире, как ранее он сказывался на судьбах войны.
Он развяжет еще войну, и не одну, а может быть, десять
войн, завтра же, если ему будет угодно и если (мы можем сказать это с гордой иронией) на то будет воля революции. Ибо теперь она уже близка, юная, мощная и
вооруженная. Она стоит на страже у порога.
В ноябре 1916 года я видел ее приближение, я
призывал ее. Н о с болью предвидел я также, что этот
неизбежный взрыв вызовет удвоенную ненависть, предвидел и роковое крушение Европы...
«Европа, прощай!.. Т ы завязла среди могил. Здесь
твое место. Ложись во гроб. Пусть другие руководят
миром».
И поставил дату:
« 2 ноября. День всех усопших, 1916 г.»
В тот день революция еще не началась, но по всей
Европе она тлела под пеплом. Во Франции всколыхнулось меньшинство в рабочем движении. Я получил
коллективное письмо от фракции Всеобщей конфедерации
труда, которое было мне доставлено Мергеймом, направлявшимся в Циммервальд ( 5 — 8 сентября^ 1915 г . ) .
Последовал
Кинталь
(конец
апреля
1916
г.),
где мощно прозвучал призыв Ленина к классовой борьбе и к пролетарской революции. Даже из французской
1

Бог богатства у древних римлян. — Прим.

ред.

армии доносились до меня первые отзвуки мятежа. Н о
я был далек от мысли присоединиться к нему. И б о эти
стихийные вспышки не имели за собой ни какой-либо
теории, ни организации, ни вождя, чтобы руководить ими,
должным образом их направить. Н а Западе они ни к
чему не могли привести, кроме как к бесплодным разрушениям, да к военным «пронунциаменто» вроде южноамериканских. В письмах своих к Гильбо я их осуждал.
Думаю, что и сам Ленин едва ли их одобрял, ибо самые
смелые вожди, готовые к самым решительным действиям,
не терпят неорганизованных выступлений.
Н о в марте 1917 года нас потрясла великая весть.
Напоенный надеждами ветер с севера примчал ее на
женевские улицы. Холодный зимний ветер, дующий в городе Кальвина, сам того не желая, донес дыхание красной
весны... Россия разбила свои оковы
И письмо, присланное мне Горьким, прерывалось возгласом новой паСхи:
« Х р и с т о с воскрес!» Через разделяющую нас объятую
войной Европу он протягивал мне братские свои объятия. И весь наш отряд независимых французов в Женеве поднялся, чтобы ответить, как отвечают на русский
пасхальный поцелуй: «Воистину воскрес!» Для брошюры, которую мы издали с о о б щ а 2 , я написал призыв:
«России свободной и несущей освобождение» (1 мая
1917 г.).
И в Соединенных Штатах — в самом очаге империалистического капитализма, питавшего войну и в свою очередь
обжиравшегося
ею, представители свободной мысли,
как магнитом, влеклись к Русской революции: в том числе
журнал « Н ь ю мэссис», редактируемый Джоном Ридом,
которому предстояло через несколько месяцев стать бессмертным летописцем Октябрьской революции 3 и прах
которого покоится теперь у подножия Кремлевской стены возле Ленина. Я протянул им руки. 4 . Впервые в этой
статье я призвал к ответу швейцарскую прессу, которая,
обнаружив свое преступное пристрастие, старалась заду25—27 февраля 1917 г. в Петрограде. — Р. Р.
«Привет русской революции». В ней участвовали Жув, Мартинэ, Мазереель и Гильбо. — Р. Р.
3 «Десять дней, которые потрясли мир». — Р. Р.
4 «Свободные голоса Америки» (сентябрь 1917 г.), — Р. Р(
1

Е

шить или опорочить все неутомимые попытки Европы
положить конец бойне наций (английская оппозиция,
французское социалистическое и синдикалистское меньшинство, независимая печать Соединенных Штатов, Русская революция). Страницы эти пронизаны трепетом
возмущения «люд.ей, оставшихся свободными, которые из
своей европейской тюрьмы через Океан над человеческим
безумием, более беспредельным, чем Океан, протягивают
руку друзьям в американской тюрьме».
Немного позже я выступил на защиту героического
Э. Д . Мореля, которого в безобразных условиях 1 держали в английской тюрьме по смехотворному (и вдобавок еще ложному) обвинению в том, что он якобы
пытался послать мне в Швейцарию одну из своих политических брошюр. Затем я откликнулся не только на
книгу Барбюса « О г о н ь » , этот яркий обвинительный акт,
предъявленный старому миру убийц «пролетариями боев» 2 , но и на скорбные и гневные призывы молодой французской интеллигенции на фронте 3 .
В то же время я писал также о том, какие страдания,
какой протест доносится через границу в неистовых
криках А а ц к о 4 , в библейской тоске Стефана Цвейга 5 ,
в беспощадном научном анализе войны, произведенном
профессором Николаи 6 . Именем «великого европейца»
назвал я смелого немецкого ученого, испытавшего и преследования и тюремное заключение, причем добавил, что
лично я теперь уже не ограничиваюсь европейским
объединением, но включаю в мою «всемирную родину»
также А з и ю и Америку, все человечество.
Этот же тезис «за пределы Европы к Пангуманизму», я развил* в статье от 15 марта 1918 года « З а Интернационал духа». Я резко подчеркнул в этой статье,
1 Шесть месяцев суровейшего
общеуголовного. режима. Они
были причиной его преждевременной смерти. — Р. Р.
2 Март 1917 г. — Р . Р.
3 «Ауе Саезаг, тотЛип 1е ва!и1ат(» («Здравствуй, Цезарь, обреченные на смерть тебя приветствуют!») — «Здравствуй, Цезарь, жаждущие жизни тебя приветствуют». (Май и октябрь
1917 г . ) — Р . Р.
4 «Страждущий человек» (ноябрь 1917 г.). — Р. Р.
6 «Иеремия» (декабрь 1917 г.). — Р. Р.
6 «Великий европеец» (1 и 15 октября 1917 г.). — Р. Р ,

что защищаю не интересы избранной части привилегированной интеллигенции, а дело народов, «интернационал
культуры, но культуры не одних только привилегированных слоев»

С октября 1917 года журнал «Демэн» заострил свою
социальную ориентацию. Гильбо, готовый сопровождать
своих женевских друзей, вождей большевизма, в их «исходе» через охваченную войной Европу, чтобы нести в
Петроград пламя революции, сделал свой журнал их трибуной во французской Швейцарии 2 .
Отмечаю в журнале имена Ленина, Калинина, Луначарского. Гильбо смело оказывал помощь, и его «Демэн»
представлял собой единственное на французском языке
собрание документов о революционных событиях 3 .
На этом пути я сопровождал его только в качестве
беспристрастного наблюдателя, проникнутого симпатией
к величию героев и высоким целям, поставленным ими
перед собой, но отвергающего насильственный и кровавый характер применяемых средств. Я совсем не был
человеком действия, я был человеком мысли и полагал,
что мой личный долг состоит в том, чтобы всеми силами
охранять чистоту и ясность, справедливость и свободу
европейской мысли в ее независимости от партий. Ленин,
как мне передавали, выразил желание, чтобы и я вместе
с другими отправился в Россию в марте 1917 года, и
1 Я требовал
там «уже в начальной школе универсальной
культуры и обязательного преподавания меадународного языка». — Р. Р.
2 Они
сделали его французским корреспондентом «Правды». — Р. Р.

3 ц

июля 1918 г. Гильбо арестовали и посадили в СентАнтуанскую тюрьму в Женеве, обвинив его в нарушении швейцарского нейтралитета, на самом же деле под давлением французского правительства. Выпущенный в сентябре на свободу, он вернулся к руководству журналом, но через месяц его снова арестовали и заперли в казематы Саватанской тюрьмы, которая находится в кантоне Вале над Сен-Морисом, откуда он вышел только
для того, чтобы быть изгнанным из Швейцарии; он отправился
в СССР к своим друзьям, большевикам. 30-й и последний номер
журнала «Демэн» помечен октябрем 1918 г. — Р. Р.

Гильбо сообщил мне об этом. Я отказался. В тот момент моей духовной эволюции я не хотел отступать от
своей роли интеллигента, стоящего на посту «над всеми
схватками», и вмешиваться в дело, которое я тогда ошибочно считал схваткой политических партий
Теперь я
мыслю иначе. В те времена я еще не понимал так ясно,
как понимаю сейчас, сущности буржуазной идеологии,
хотя бы и в благороднейшей ее форме, вернее сказать
(ибо идеи это только люди), еще не видел нутра — это
удалось мне сделать лишь впоследствии — жалкой породы, именующей себя «сливками интеллигенции», жалкой даже тогда, когда она нацепляет на себя ярлык
«интернациональная»... Я приписывал этим интеллигентам душевную силу, гражданское мужество, неустрашимость в поисках и защите правды — качества,
отсутствующие у них, за редчайшими исключениями. Они
много говорят о правде, однако действенная правда совершенно чужда их характеру; они подчиняют правду
своим потребностям; они даже додумались использовать
ее в качестве литературного грима, подмалевывая свое
искусство. Каждый гримируется так, как может. Самые
эстетствующие писатели посылают правду как девку
ловить публику на тротуаре. Еще в моем «Жан-Кристофе» я вышвырнул на свалку всю эту рвань, всех проституток мужского рода и сутенеров «ярмарки на площади», но я тогда не знал, не хотел знать многого из
того, с чем мне пришлось познакомиться позже. Я упрямо
верил в «лучшую часть» европейских умов, в смелое меньшинство интеллигенции, способное стать решительными
и непримиримыми апостолами «Независимого духа»; к
ним-то и обращены последние статьи «Предтеч», их я
и призываю объединиться в своей «Декларации», появившейся весной 1919 года, которую подписали сотни крупнейших представителей интеллигенции всего мира.
1 Несмотря на это, нападки на меня нисколько не ослабели.
Меня грызли в бешеных пасквилях французские и швейцарские
листки, состоящие на содержании у пропаганды «войны до победного конца» и старавшиеся подвести меня вместе с Гильбо под
обвинение в государственной измене. Немало ловушек мне ставили. Мои друзья Шарль Бодуэн, Жув и Дебри отвечали на эти
нападки. — Р. Р.

Но, как нетрудно заметить, призыв мой Сформулирован так, что он не ограничивается избранными и во
всяком случае стремится призвать их к служению «всемирному Народу, который страдает, борется, падает и
снова поднимается и продолжает идти вперед по суровому пути, залитому его кровью». И в написанной в июне
1919 г. заметке, служащей комментарием к моему «Письму к президенту В и л ь с о н у » , — в котором я просил
Вильсона взять в свои руки «дело не одной партии, а
всех народов», — я провозглашал одновременно с банкротством Вильсона «крушение знаменитого буржуазного
идеализма»
М о й взор обращался к Геркулесовым подвигам юной
Советской России, которая смело вступила в схватку с
душившей ее гнусной гидрой. Я послал в газету « П о п ю лер» письмо, в котором клеймил военную интервенцию
Антанты против С С С Р и подтверждал свои «чувства
интернациональной солидарности с русским большевизмом» 2 . Заключительные строки
«Предтеч»
(август
1919 г., в конце «Декларации независимости духа»)
вместе с сожалением о том, что среди подписей отсутствуют подписи «наших русских друзей», отрезанных
блокадою враждебных правительств, без обиняков о б ы
являют «русскую мысль авангардом мысли мировой».
Таким образом, трагический опыт пяти годов —
1914—1919 — в том виде, как он запечатлелся тогда в
моем -уме и как его отражает зеркало обеих моих книг
( « Н а д схваткой» и «Предтечи»), заканчивается в середине 1919 года стадией выжидания. С одной стороны — я храню надежду воздвигнуть Град международного духа, не знающего границ, на основах свободного,
проницательного и бесстрашного индивидуализма. С другой стороны — стрелка компаса показывает на север, на
1 В 1918 г. я написал «Эмпедокла Агригентского»
(апрель),
«Пьер и Люс» (август), «Лилюли» (ноябрь). Если две первые
работы ищут прибежища, одна — в любви, другая — в абстрактном мышлении, вознесшемся над вечным потоком изменчивых дней,
то «Лилюли» с корнями вырывает иллюзии демократической идеологии. — Р. Р.
2 См.
в «Демэн», август-сентябрь 1918 г, статью Гильбо
«Новая эпоха и интеллигенция». — Р. Р.

ту цель, к которой идут передовые отряды Европы, героические революционеры С С С Р , — эта цель: социальная и нравственная перестройка человечества.
Опыт не закончен... В другой раз я расскажу об его
продолжении. Расскажу о том, как у меня не оказалось
фундамента для моего Града свободного духа — свободных людей. Расскажу о том, как они (исключая горсточки, даже меньше того — щепотки подлинно независимых)
почти все отреклись. Расскажу о том, как, не найдя нужного мне в Европе, я искал и обрел в индийском Махатме
могучий источник обновления духа и -новые формы действия. Наконец, о том, как самый ход событий, — та
Ананке
которую Маркс сводит к железному закону экономического материализма, — разделяя мир на два лагеря
и с каждым днем углубляя пропасть между международным капитализмом и другим великаном — Союзом
трудящихся пролетариев, как этот ход событий заставил меня перешагнуть пропасть и присоединиться к лагерю Советского Союза. Это был нелегкий поход! И путешествие еще не кончено. Н о оно может посоперничать
со странствиями Синдбада Морехода. А достигнув цели,
я скажу:
«Благословен будь отдых! Усни, голова; усните, ноги!
Вы хорошо поработали. Дорога была крутая, каменистая.
Н о вопреки всему прекрасная. Было из-за чего кровавить
ноги».
6 апреля 1931

1 Божество
Прим. ред.

г.

необходимости

(судьбы)

у

древних

греков. —

ПИСЬМО ЭДМОНУ ПРИВА О РЕВОЛЮЦИИ
И НЕНАСИЛИИ
...Несколько лет тому назад Ганди собирался приехать в Швейцарию. С в о ю поездку он ставил в зависимость о т моего ответа: ибо он хотел встретиться с о мной.
Я также желал этой встречи. Тем не менее я отговорил
Ганди о т этого путешествия. Мне хотелось, чтобы он
приехал, твердо имея в виду наладить связи с «непротивленческой» молодежью Европы, чтобы он выслушал эту
молодежь, возглавил ее, а не ограничился разговором с о
мной: я не чувствовал себя достойным Ганди, не считал
себя вправе отнимать даже несколько дней его драгоценной жизни, принадлежащей индийскому народу и всему
человечеству. С другой стороны, самого Ганди нисколько
не соблазняла перспектива сопоставления взглядов европейской молодежи с его собственными. О н по природе
осторожен и любит двигаться шаг за шагом; сам т о г о не
сознавая, он руководствуется на практике мудрой французской поговоркой: « К т о хватается за много дел сразу,
не справляется ни с одним». Ганди неизменно уклоняется о т вмешательства в европейские проблемы впредь
до того времени, пока не будут решены проблемы самой
Индии.
Н о и в те годы (а сейчас с еще большей с и л о й ! ) я
чувствовал, что совершенно необходимо столкнуть Ганди
и Европу лицом к лицу
Э т о ставит ряд проблем, и д у 1 Уже после написания этих строк, в декабре 1931 г., Европа
и Ганди увидели друг друга. Ганди приехал ко мне в Внльнёв,

мается, что сегодня я мог бы обсудить их совместно с
Ганди, чувствуя под ногами более твердую почву, чем
тогда.
Учение Ганди о вере и действии свято. Учение это доказало свою эффективность в условиях Индии. Вместе
с тем оно отнюдь не является каким-то «абсолютом»
(Ганди на это не претендует и сам; достаточно напомнить высказывания Ганди о неизменно относительной
ценности его собственного опыта, даже в той части, которая наиболее ему дорога). Сама Индия также не 'является «абсолютом». Великий вопрос, встающий сегодня
перед всеми нами, искренними искателями истины, заключается в том, чтобы определить практическую значимость индийского опыта для условий Европы.
Основа его убеждений остается, с моей точки зрения,
нерушимой. Она заключается в любви — А т о г Сагказ,
любви не отвлеченной или пассивно переживаемой, а активной, — то есть в том, чтобы работать на благо других и отдавать себя самого на службу коллективу.
АЬ1т8а 1 является одним из наиболее возвышенных
воплощений подобной любви. Учение Ганди о «неприятии», об «организованном Гражданском Сопротивлении»
является в данное время самой прекрасной формой тактики, возвещенной человечеству.
Остается выяснить, отвечает ли она потребностям
современной деятельности в Евррпе и (если ставить вопрос шире) в любой другой стране, где это учение не
связано естественно, как в Индии, с развитием религиозной мысли и вековыми традициями социальной жизни.
Я ограничиваюсь здесь лишь постановкой вопроса, не
пытаясь предугадать ответ.
Хотелось бы, чтобы ближайший международный
съезд сторонников «Непротивления» (как досадно, что
Однако он отказался высказать свое суждение о европейских делах. Впрочем, у него и не было времени для их изучения. Положение в Индии полностью поглощало его внимание; Ганди ограничился тем, что изложил свою моральную доктрину на лекциях
в Лондоне, Париже, Лозанне и Женеве. — Р. Р.
1 «Ненасилие» — один из древнейших принципов индусской религии. — Р. Р.

приходится пользоваться этим словом, и как хорошо
было бы вытравить его из наших мозгов! И все-таки оно
живет в нас, хотя наше сознание и настойчиво подсказывает прямо противоположный лозунг: «Сопротивление!
Всеми силами души, до конца!»), — т а к вот мне хотелось
бы, чтобы такой съезд заслушал Ганди и мог рассмотреть проблему со всей основательностью. Впрочем, я
очень опасаюсь, что мое желание не исполнится, слишком он привязан к индийским политическим проблемам,
не говоря уже о его физической усталости и инстинктивном отвращении к проблемам европейским.
И все же! И все-таки!.. Д а ж е - с точки зрения самого
Ганди, как полезно было бы ему в современных условиях
расширить свой кругозор! Т е мысли, которые он недавно
высказывал по поводу классов и борьбы пролетариата,
свидетельствуют об этом.
Да, Ганди, невидимому, не знает о том, что мир в
своем движении вперед по пути, обагренному кровью,
вступил ныне в новую фазу. Его взгляды все еще ограничены рамками патриархального классового неравенства,
которое не исключает известного классового добродушия
и близости в отношениях между людьми. Капитализм
представляется ему в образе владельцев прядилен из
Ахмедабада, славных и набожных (как он думает) людей, способных откликнуться на его проповедь, не потерявших связи со своими рабочими
Ганди еще не стал-

' С того времени как написаны эти строки, положение, видимо, несколько изменилось. Ганди, как кажется, отнесся с одобрением к стачкам ахмедабадских рабочих, направленным против
хозяев (1935 г.). Однако он все еще продолжает относиться отрицательно к социализму. Он не только не приемлет его, но даже
не хочет изучать (Обращение к Бомбейскому съезду в сентябре
1934 г.). Стремление к примирению, являющееся основной чертой
характера Ганди, сковывает его, заставляя колебаться между партиями, — и это в такой момент, когда, не выбирая с кем ты, теряешь
способность действовать; всякое колебание, всякая попытка уйти
от решения объективно выгодна эксплуататорам и наносит ущерб
эксплуатируемым. В сущности эта межпартийная позиция Ганди
проистекает из его глубокой приверженности к непротивлению,
которое уходит своими корнями в религиозное мировоззрение.:
Как бы ни были искрении подобные взгляды, они являются шорами. Социальный опыт не знает пределов, он весь в развитии

кивался с той новой Силой, имя которой Деньги, Силой
безличной и безжалостной, с анонимными обществами,
международными концернами, со всеми этими слепыми
чудовищами, которые куда более ужасны, чем пресловутая «Власть машин», по которой Тагор и Ганди выпустили столько бесполезных стрел: ведь Деньги являются
невидимой машиной. Это они господствуют сегодня над
государствами и общественным' мнением. Можно применять одну и ту же тактику в борьбе против угнетателятирана (пусть даже самого свирепого) или против
двух-трех сотен маленьких королей (министров и представителей нации), даже по отношению к народу, к существам из плоти и крови, но тут нам приходится
бороться против безликих, анонимных сил, у которых не
осталось ничего человеческого!
К тому же абсолютное «Ненасилие» на практике
влечет за собой множество проблем, и самые сложные не
исчерпываются
«Непротивлением»
в личном
плане
( т о есть в индивидуальном порядке и за собственный
страх и риск). В конце концов для людей нашего типа
не так уж трудно пожертвовать собой лично во имя того,
что считаешь правдой! Н о приносить в жертву других?
Разве не явится это проявлением насилия? Разве не
ясно заранее, что «Ненасилие» связано с бесчисленными жертвами? Речь идет не о готовых на самопожертвование, не о тех, кто «желает» и кто «сознает»! А вот как
обстоит дело с теми, у кого не спрашивают их мнения,
как обстоит дело с несознательными, с «неведающими»?
Мне вспоминаются три девочки из романа Эптона Синклера «Нефть»: грубые скоты — прислужники капиталистов — окунули их в чан с кипящим кофе... Что вы стали
бы делать, если бы присутствовали при этой сцене?
И как вели бы себя, зная, что подобная «карательная
экспедиция» готовится или же что готовится налет чер-

и становлении. Ему нельзя приказывать, исходя из своих симпатий и склонностей, его нельзя подчинять своему символу веры.
Если Ганди не сумеет освободиться от груза прошлого, замедляющего его собственное развитие, руководство великим индийским
движением неизбежно уйдет из его рук; это движение, впрочем,
уже начинает обгонять Ганди. (Примечание 1935 г . ) — Р . Р.

норубашечников в Италии? Нужно, чтобы европейские
непротивленцы выработали свою определенную доктрину,
честно договорившись об ее принципах и проверив их на
опыте; такая доктрина нужна в предвидении тех мучительных испытаний и схваток, которые неизбежно выпадут на долю этих людей в ближайшие годы, ибо человечеству придется прорываться еще и не через такие теснины!
Если непротивленцы будут захвачены врасплох, они
погрузятся в пучин^ отчаяния, которое одних делает
трусливыми, других жестокими — попеременно. Нельзя
оставлять ничего на волю случая.
Теперь Вы, вероятно, лучше поймете, почему я счел
необходимым поднять тревогу: надо же было разбудить
чересчур уж спокойных непротивленцев! Нужно ли напоминать, что за последние десять лет меня не раз переполняло отвращение к делам некоторых наших друзей
из французской интеллигенции: слишком уж легко они
довольствуются удобной позицией «ненасилия»; кому
нужны эти протесты, небрежно произносимые кончиками губ,, эти подписи под беззубыми газетными манифестами, вполне безопасными для мещанского благополучия их авторов. Что касается меня лично, т о мои руки
никогда не будут причастны насилию; это не мешает мне
видеть, что позиция такого человека, как Ленин, рисковавшего своей жизнью, подвергавшегося оскорблениям
и проклятиям во имя того, чтобы вырвать из ада миллионы угнетенных, является по сравнению с позицией
фарисеев-белоручек не только более мужественной, но и
более одухотворенной настоящей любовью к человеку,
более отвечающей внутреннему закону самоотверженного
служения человечеству! Он мог ошибаться, но только
умом, а не сердцем. К тому же это был ум, который не
останавливался перед необходимостью непосредственных
действий. Нужно было действовать. Бездействовать значило бы опять-таки действовать ( э т о объяснил Крыленко
тысячам петроградских рабочих в дни Октября, — о чем
рассказано в прекрасной книге Джона Рида ' ) , ибо без-

1

«Десять дней, которые потрясли мир». — Р. Р.
264

действовать означало предоставить поле действия злу.
Лозунгов, нужных для действия, — вот чего требует современный момент. Объединитесь же, ищите их в спорах!
Прежде всего мы должны знать сами, чего мы хотим,
найти общий язык и тогда уже обращаться с призывом
« другим.
5 мая 1931 г.

Р. Р.

ПРИВЕТ

ГОРЬКОМУ1

Братская дружба, связывающая меня с Максимом
Горьким, тем более знаменательна, что мы сошлись, придя с двух противоположных точек горизонта. О н — из
народа, из коренной русской среды, крепкий и закаленный. Я — из старой французской буржуазии, слабый
здоровьем и несокрушимый духом. О н воспитал себя,
сбив до крови ноги на дорогах долгих странствований.
Я — протерев локти и штаны на скамьях школ и университетов. Бесспорно, жизнь Горького в материальном о т ношении была куда тяжелее, чем моя, но я не уверен, что
она была труднее и в нравственном отношении. И б о нам
обоим пришлось прокладывать себе дорогу сквозь топи
и дебри предрассудков. Н а р о д имеет свои предрассудки,
есть они и у буржуазии, причем последние ничуть не менее губительны. Каторжный труд выпадает на долю того,
кто старается внести луч света в эту тьму невежества и
злой воли.
Прекрасно все же, что, положив много сил каждый на
своем поле, подводя итоги наших трудов, мы встретились
и с первого же взгляда узнали друг в друге товарища.
При всем различии наших жизненных обстоятельств и
наших темпераментов нам пришлось пройти через один
и тот же опыт. О п ы т двусторонний. С одной стороны,
мы страстно ощущали величие человеческой культуры,
ценность сокровищ, накопленных разумом в течение с т о летий. А с другой — мы не могли не увидеть нравствен1 Написано в связи с чествованием Горького по поводу его
возвращения в Москву весной 1931 года. — Р. Р,

нее падение почти всего класса, выступавшего в качестве
хранителя этих ценностей, целой касты «интеллигенции»,
которая, в сознании своего умственного превосходства,
уже в течение двух веков подрывала во Франции власть
Правящей знати и подготовила революцию 1789 года, но
ке с тем, чтобы освободить народ в целом, а чтобы заменить своей собственной аристократией ума сокрушенную
ею аристократию родовую и водрузить на ее развалинах власть класса буржуазии, венцом на главе которого
она себя почитала. В статье Д. Заславского, недавно напечатанной в журнале « Н а литературном посту» (апрель
1931 г.), я прочел, что еще до Октябрьской революции
Горький вел в прессе кампанию за подлинную культуру
против русской буржуазной интеллигенции, беспощадно
обвиняя эту касту в пассивности, душевной дряблости и
пустословии. Как раз в то же самое время я в «ЖанКристофе» воевал с парижской «ярмаркой на площади»,
с эксплуататорами искусства и мысли, с их лицемерием,
с их «идеалистической ложью» эстетов и краснобаев. Про
религию сказано, что она «опиум для народа». С еще
большим правом т о же самое можно сказать об европейском искусстве и литературе последнего пятидесятилетия. Они притупили общественную совесть, они предоставили в ее распоряжение всевозможные алиби для
уклонения от общественной ответственности, соорудили
башни, в которых можно укрыться от действительности,
изобрели предлоги ухода от борьбы: «Пусть творится
несправедливость, а я умываю руки». Даже наиболее прозорливые, подобно Флоберу, считали, что наблюдение и
мысль освобождают от обязанности действовать. Они
готовы были сказать, что действие худородно в сравнении с дворянством духа. Пусть в конце прошлого века
шквал, разразившийся во время дела Дрейфуса, увлек
такие благородные умы, как Золя, но это было лишь
кратким возмущением, лишь на мгновение объединились
народ и наиболее честные представители интеллигенции.
Затем сии последние удалились в свой шатер и уж больше
оттуда не выходили. Только в последние пятнадцать лет
лучшие из нас начали выбираться из тупика индивидуализма. М ы действовали в одиночку, руководимые только
голосом нашей собственной совести: в этом была одно-

временно и наша сила и наша слабость, источник нашей
независимости и нашей немощности. А в т о р этих строк
знал это лучше, чем кто бы то ни было другой, когда, бросая в начале войны 1914 года свой призыв: « Н а д схваткой», писал там с печальной гордостью побежденного: « Я
говорю для облегчения моей совести». Нам не хватало
твердой почвы, на которую мы могли бы опереться. « Н е зависимость духа», как я ее понимал в 1919 году, когда
поднял свой голос в ее защиту, — древо, протягивающее
свои ветви к небу. Н о его корни зловеще обнажились.
Оно обречено на гибель, если не удастся пересадить его
в гущу человечества, на те плодородные земли, которые,
называются трудящимся народом. Горький, вышедший
из народа, ныне составляет одно целое с совестью
пролетариата. Он интеллектуальное его увенчание. Горький и пролетариат неотделимы друг от друга. Люди, подобные мне, менее счастливы. М ы , на Западе, тщетно
ищем пути к своему народу, чтобы пустить корни. И я
искал этот путь целых тридцать лет. В 1900 году я закончил свою книгу о «Народном театре» следующими
словами: «Вы хотите создать народное искусство? Для
этого прежде всего надо, чтобы народ мыслил свободно,
чтобы народ не был раздавлен нуждой, непосильным
трудом, не одурманен всяческими суевериями и фанатизмом, чтобы народ был хозяином своей судьбы и победителем в борьбе, разыгрывающейся в настоящее время!»
Этого народа я не нашел на Западе. Я жду его, призываю с самого детства. Почва Запада была истощена,
иссушена. Н о я раскинул свои корни вширь и вглубь.
И, пробившись под заскорузлой почвой Европы, я достиг
плодородных пластов России, советских народов, неиссякаемой жизни, пробужденной в глубинах С С С Р . Как раз
в конце этой подземной работы мои корни встретились
с корнями Горького. Наши руки братски сплелись. Ныне,
стоя на разных концах Европы, мы смешаем, как побратимы, нашу кровь и наше дыхание. Объединим нашу
энергию и наш ум. Мысль шествует невидимая по всей
земле. Пусть будет она животворным соком нового Мая
человечества!
10 мая 1931 г.

ПРОТЕСТ

ПРОТИВ
ПРЕСТУПЛЕНИЙ
ИМПЕРИАЛИЗМА

Дорогие товарищи, я присоединяюсь к вашему выступлению против злодеяний французского империализма
в Индо-Китае. Современные демократы представляют
с о б о ю сгусток лицемерия во всех его проявлениях. С а мым нестерпимым и отвратительным видом этого лицемерия является в настоящую минуту лицемерие цивилизаторской колониальной политики. Вот уже с к о р о полвека, со времени Ж ю л я Ф е р р и , как наиболее умная и
хитрая часть правящей буржуазии старается заменить
старую традиционную политику националистического с о перничества на почве Европы завоеванием остальной части земли путем предварительных с г о в о р о в и раздела
на сферы влияния. Таким образом, эти акулы ловко
прикрылись знаменем Европейского Мира, а также знаменем цивилизации, объявив себя ее миссионерами. Указанной политике Европа, несомненно, обязана притоком
богатств, от которых разжирел целый класс. Н о э т о т мир
и этот комфорт куплены дорогой ценой угнетения и грабежа, если не истребления целых племен А з и и и А ф р и к и .
И с этим отлично мирится мелкобуржуазный эгоизм
Европы. Е г о идеологи недовольны, когда их заставляют
признать, что они пробавляются останками народов, о т данных в эксплуатацию крупным европейским бандитам.
Для прямых и честных умов подобное двуличие нестерпимо. Сорвем маску! Заставим этих тартюфов и подле-

цов посмотреть в зеркало на свою рожу. Пусть зеркало
крикнет им: «Лжецы!.. Воры!..» И не потерпим лукавого
«паневропеизма», который фабрикуется сейчас под прикрытием выспренных фраз, а на деле является союзом капиталистической Франции, Германии и других
крупных демократий бизнеса, вчера воевавших между
собой, а сегодня сговаривающихся о том, как лучше обобрать остальной мир! М ы защищаем права всех людей
на земле. Все угнетенные — наши братья. М ы трудимся
не для одной нации, не для одной Европы. М ы трудимся
для трудящихся всего мира!..
16 мая 1931 г.

ГОРЬКОМУ, ПЕРВОМУ У Д А Р Н И К У
ВСЕМИРНОЙ РЕСПУБЛИКИ
ТРУДА,
П Р И В Е Т ОТ Ф Р А Н Ц У З С К О Г О
ТОВАРИЩА
Н е т надобности представлять Горького западноевропейскому читателю. Е г о писательская слава признана повсеместно. . Н о здесь речь идет о той стороне деятельности Горького, вокруг которой идут споры и которую
французские эстеты стыдливо стараются укрыть своим
плащом. Э т о — Г о р ь к и й боец, вождь и глава пролетарской интеллигенции, строящей новый мир. Э т о т Горький
едва ли не один во всей Европе и во всяком случае первый наиболее последовательно явил избранным кругам
«скандальный», с их точки зрения, пример (следовать
которому они пока не решаются, разве что потом, когда
корабль начнет тонуть, они, подобно крысам, попробуют
спасаться вплавь), — пример выдающегося представителя искусства и мысли, мастера слова, который во всем
ореоле своего гения и славы переходит в стан революции
и обращается к интеллигентам Запада с той стороны
баррикады. Через эту баррикаду перехожу и я и жму
Горькому б р а т с к у ю . р у к у .
У ж е около двух лет я по мере возможности слежу за
его деятельностью в качестве писателя-«ударника», «первого ударника С С С Р » , как его называют, — за теми к о р респонденциями, которые появляются в московских газетах. И я всегда жалел, что Запад незнаком с этими страстными статьями, где отражается столько же суровая и
пламенная душа Горького, сколько и новое общество, за

отливкой которого он, стоя у горнила, следит как наблюдатель и руководитель. Я с удовольствием встречаю
в этой книге некоторые из тех страниц, которые выбрал
бы сам. Быть может, я добавил бы к ним еще кое-какие,
особенно поразившие меня как писателя, потому что они
знакомят нас с необычайным подъемом искусства, литературы и науки, охватившим в С С С Р и те народы, которые на протяжении столетий были лишены родного языка,
не говоря уже о пролетариате, которого социальный гнет
всегда отдалял от культуры.
Настоящий том содержит преимущественно двоякого
рода статьи: ответы врагам и призывы к друзьям.
Первые — и по ним мы можем судить, с какой свободой осуществляется в С С С Р право критики (потому
что они отвечают на груды злопыхательских и ядовитых
писем, полученных в С С С Р ) , — почти всегда резки, порывисты и не щадят адресата. Они полны страсти. Они
дышат боем. Я лично отдаю предпочтение не этим статьям, несмотря на весь их пыл; на мой взгляд, они скорее
способны раздражить противника, чем убедить его;
сила их главным образом в том, что они подымают боевое воодушевление сторонников, и без того уже убежденных.
Я считаю более важными для нас, людей Запада, те
статьи, где Горький, становясь мудрым и строгим наставником своего рабочего народа, поощряет его, поучает,
указывает ему дорогу, подчас журит его, призывает уважать вековую культуру, дабы он случайно не пренебрег
теми или иными ее ценностями, ободряет молодых людей, склонных падать духом, давая им почувствовать величие эпохи, славит высокие задачи сегодняшнего дня,
все богатство жизни, которая открывается перед нами и
которая должна создать нового человека. Отвечая тем,
кто стонет о крушении старых буржуазных кумиров —
либерализма и индивидуализма, — он произносит яркие слова о сущности истинной индивидуальности и
истинной свободы, и мне хочется привести их здесь, ибо,
по-моему, они могли бы рассеять страхи западных интеллигентов, которые боязливо прячутся в свои норы и
чья натертая шея кичится ошейником, именуемым ими
«свобода».

...Буржуазные общества воспитывают и реформируют'личность, как слугу своих целей—целей класса,
власть и сила которого основаны на эксплуатации физической энергии большинства. Свободное развитие личности в буржуазных государствах ограничено идеями
расы, нации, класса, религии, идеей «своеобразия национальной культуры» — своеобразия в сущности чисто
внешнего.
Наше государство строится на основах социализма,
в нем ограничительные идеи отпадают, и личность получила право свободного развития всех своих сил и способностей. Здесь, конечно, мне скажут: это неправда, ибо
советская власть против свободы слова, свободы печати
и всех прочих «свобод», которыми лживо хвастаются защитники капиталистического строя и которых на самом
деле нет.
Наше государство утверждает полную и широкую
свободу личности от идей, которые на протяжении многих веков затрудняли и ограничивали ее развитие. О н о
борется против личности тогда, когда эта личность служит носительницей и проповедницей идей, которые ограничивают , свободное развитие ее же интеллектуальной
силы. Это именно те идеи, на которых основана власть
к а о т т истов, — идеи класса, расы, нации, религий. Рабочий млаос С о ю з а Советов в лице его партии признал
эти идеи вредными, признал, что они искажают человека, . враждебны массе трудового народа, и отверг эти
идеи, запретил их пропаганду. Это вполне правильно.
Было бы смешным и нелепым донкихотством, если бы в
государстве рабочих и крестьян пропагандировались идеи,
решительно враждебные рабочим и крестьянам, идеи, которые пытаются доказать трудовому народу законность
и неизбежность его рабства».
В другом ме&тб Горький-психолог, умудренный опытом, проникновенно анализирует ложный
индивидуализм, за который отчаянно цепляются в буржуазных
странах редкие, последние защитники «независимости
духа»; и он вынуждает их убедиться в плачевном крахе
их усилий.
. «Личность отстаивает с в о ю мнимую свободу, свою
привычную, воспитанную в ней веками независимость
10

Ромен Роллан, т. 13

273

внутри железной клетки. Клетки, в которых замкнуты
писатели, журналисты, философы, чиновники и все- другие гладко отшлифованные частицы аппарата капиталистического строя, конечно — более удобные клетки, чем
клетка крестьянина...
...Индивидуализм есть результат давления на человека извне, с о стороны классового общества, индивидуализм-— это бесплодная попытка личности защититься от
насилия. Н о ведь самозащита есть не что иное, как самоограничение, ибо в состоянии самозащиты замедляется
процесс роста интеллектуальной энергии. Это состояние
одинаково вредно и обществу и личности. «Нации» тратят миллиарды на вооружение против соседних наций,
личность тратит большинство своих сил на самооборону
против насилий классового общества. «Жизнь есть борьб а » ? Да, но она должна быть борьбой человека и человечества против стихийных сил природы, борьбой за
власть над ними. Классовое государство превратило эту
великую борьбу в гнуснейшую драку за обладание физической энергией человека, за порабощение его. Индивидуализм интеллигента X I X — X X веков отличается от
индивидуализма крестьянина не по существу, а только
по формам выражения; он более цветист, глаже отшлифован, но так же зоологичен, так же слеп. Интеллигент бытует между наковальней народа и молотом государства;
в общем условия его быта, конечно, тяжелы, драматичны, ибо действительность обычно враждебна ему. Поэтому так часто и бывает, что неудобство и тяжесть
личных условий бытия пленная мысль интеллигента распространяет на весь мир и в результате субъективного
мироощущения являются философический пессимизм,
бытовой скептицизм и прочие уродства мысли».
Мне хотелось привести эти классические страницы,
потому что они отвечают моим думам: за эти последние
годы, посреди мучительной борьбы, я своими собственными путями пришел к тем же заключениям; в скором
времени у меня еще будет случай поговорить в статьях
и в книгах 1 о рождающейся в крови свободной мысли
1

Р. Р.

«Провозвестница», последние томы «Очарованной

души». —

Запада; этот кризис хотят понять тысячи моих товарищей во Фракции, в Германии и в других странах; и я
знаю, что они бредут ощупью, во тьме, по тем же. тропинкам.
Печальному индивидуализму узников, шагающих по
кругу внутри тюремных стен и не знающих иного исхода,
кроме бегства ввысь, в лихорадочные сны религиозного
духа или в горделивый самообман скованного стояка,
Горький с полным основанием противопоставляет здоровый и мощный естественный 'обмен, совершающийся в
новом обществе, основанном революцией, между массами
и отдельной личностью в обществе. Революционная
масса выделяет возбудительную анергию, передающуюся
индивиду, а этот последний отсылает электрический заряд обратно массе, усиливая ее своей способностью выражать коллективную энергию идеями-образами. Массовая воля в великие часы творческого действия «может
справляться с такими задачами, какие не в силах осуществить отдельный индивидуум, как бы* ни был он гениален». Сознание этой гигантской воли сообщает личности героическую радость и героический подъем, которые одним махом отметают прочь бесплодные «к чему?»
и меланхолию буржуазного индивидуализма.
«Милейшие юноши! — говорит Горький тем, кто
охает над серостью жизни, над ее неуклюжестью и скудностью. — В интересах ваших искренно желаю, чтоб
жизнь хорошенько взгрела вас, чтоб вы почувствовали
на коже вашей ее тяжелую, шершавую руку, — руку великой беспощадной учительницы, которую мы, люди,
сами же насыщаем разумом и волей.
Также искренно желаю вам понять, что жалобы бесполезны, и серьезно подумать о бесстыдстве жалоб... когда на вашу долю выпала удача родиться в самую необычайную пору человечества, в час, когда оно рушится
и воскресает, в пламенные годы, коуда охваченный энтузиазмом народ строит первое на земле социалистическое
бесклассовое общество и государство равных, в свирепом
зверином сопротивлении всему новому с о стороны древнего человека, осужденного историей на смерть...
Если вы, молодые люди, действительно хотите «большой и красивой жизни», —делайте ее, идите рука об руку
275

10*

работать с теми, кто героически строит небывалое, грандиозное!..»
Н а этот голос из России пусть откликнется наш голос, и пусть разнесется эхо его по Западу! Пусть устыдится его малодушная молодежь, которая ищет выгод в
более или менее замаскированном рабстве, на службе у
политических дельцов и денежного империализма, или те
«молодые» из литературных кружков, которые сторонятся дела, чтобы предаваться взаперти нарциссизму
искусства, расточающего себя на бесплодные наслаждения перед зеркалом! Если они не обретут в своих оскудевших жилах достаточно крови, чтобы осознать свою
немощность и исцелиться от нее, — тогда пусть северный
ветер развеет мертвые листы и пусть человеческий лес
взрастит на их перегное новые поколения, полные соков
и здоровые! Там, в С С С Р , «стошестидесятимиллиониый
народ работает не только ради своего собственного благоденствия, ко ради благоденствия всего человечества, показывая ему чудеса, совершенные волей разумно организованных масс».
Народы Запада, вы, которые столько веков были
авангардом Человека, а теперь плететесь в обозе, — к о гда же вы снова займете свое место среди строителей
нового мира? Н о с вами или без вас, этот новый мир
будет.
Октябрь 1931 г.

П И С Ь М О Ф. Н. П Е Т Р О В У В О Т В Е Т Н А
АНКЕТУ О СОВЕТСКОМ СТРОИТЕЛЬСТВЕ
Д о р о г о й товарищ,
Х у д о ж н и к , даже если он, подобно мне, участвует в
живой жизни современности, не призван быть компетентным судьей в промышленных и хозяйственных вопросах;
он может лишь восхищаться, основываясь на сведениях,
которыми он располагает, гигантским строительством,
совершающимся в С С С Р . Н о есть область, в которой он
полномочен и о которой он вправе судить: это область
духа. И здесь он счастлив восславить дело, совершенное
С о ю з о м Советских Социалистических Республик. И б о эта
страна не только создала исполинские заводы и машины.
Она создала — и это, на мой взгляд, выше всего и всего
прекраснее — тысячи новых людей, поколения неустрашимых, здоровых, сильных, бескорыстных людей, одушевляемых и движимых горячей верой в новый мир.
Ветхому человечеству, угасающему в холодной и бесплодной тьме, населенной кровожадными снами, вы несете пламя нового дня, пламя идеала, прочно вросшего в
действительность, и целые потоки юных сил, способных
претворить в жизнь идеал. И з сумерек нашего Запада
мы видим, как на Востоке занимается новая заря, сверкают могучие вспышки, открываются широкие горизонты
новой эры. Привет встающему солнцу! Я иду ему навстречу, я яду к вам. И я веду к вам тех, « т о , как я, о т вернулся от ночи и, по старому евангельскому слову,
«оставляет мертвым хоронить мертвых».

Вам, товарищи, особенно молодым, я могу сказать
только одно: среди препятствий и опасностей, которые
возникнут на вашем пути, под бременем усталости, которое вы невольно иной раз ощутите, помните всегда,
что, подобно святому Христофору, которого я избрал
символом одного из моих героев, вы несете на своих плечах человечество! Вы переносите его через реку. Пусть
сама ваша ноша придаст вам бодрости! Вы трудитесь для
всего мира. Нет славнее удела.
Октябрь 1931 г,

ПИСЬМО Ш В Е Й Ц А Р С К О М У

ПУБЛИЦИСТУ

Милостивый государь,
Благодарю Вас за то, что Вы познакомили меня с Вашим п р о е к т о м О н , бесспорно, очень интересен, и я не
сомневаюсь, что такое «Международное социалистическое информационное б ю р о » могло б ы принести большую
пользу всем работникам, преследующим действительно
научные цели.
Г о р а з д о менее убежден я в его пригодности для осведомления прессы, а через нее — социалистических партий. Вы, повидимому, прекраснодушно верите в то, что
знание истины должно объединить всех тех, кто добросовестен. Я худшего мнения о людях. Я слишком часто замечал, что ошибки — или у з о с т ь — партий происходит не
столько от незнания, сколько от н е ж е л а н и я з н а т ь .
Глубокая рознь, например, между Вторым и Третьим
Интернационалом вызвана не недостатком сведений, а их
искажением в результате б о р ь б ы партий, незримо властвующих догм и личных страстей главных руководителей. Какой-нибудь Леон Блюм и его присные вполне осве1 Корреспондент Ромена Роллана писал ему о своем проекте
учреждения «Международного социалистического информационного
бюро прессы», которое ежедневно рассылало бы всем социалистическим газетам и журналам правдивые сведения о мировой политике и экономике. Он надеялся, что это «Бюро» приведет к образованию «единого фронта социалистических и коммунистических
партий». — Прим. перев.

домлены обо всем существенном, касающемся С С С Р . Н о
из всего этого они видят и сообщают только то, что выгодно для них и невыгодно для С С С Р . Ибо ошибочно
полагать, что цель у всех у них одна и та же, — одни
борются за одно, другие за другое; и как во всяком бою,
увы, желание победить сильнее правдолюбия. Если
идеальная цель социалистических и коммунистических
партий, повидимому, и сходствует, то все же не это проблематическое будущее определяет сегодняшнюю деятельность этих партий, а их воля в отношении сегодняшнего
дня; и тут сталкиваются два противоположных мира,
противоположных по духу и по характеру. Слишком очевидно, что вожди социалистических партий представляют
важнейшую опору правящей буржуазии и что им трудно
было бы порвать со старой системой мышления и управления, не перестав быть самими собою. Слишком уж
ясно пришлось во время войны убедиться, что социалисты — наиболее ярые поборники национализма. И после
войны они остаются опорой (нередко позорной) колониального империализма и денежного интернационала.
Они суть и будут последние «столпы общества», которое
рушится. Естественно, что их и коммунистов разделяет
баррикада. Такими же баррикадами разделены поколения людей и идей, которые сменяют друг друга, сосуществуя вплоть до смерти старейших. Мало кто из старших
обладает достаточной гибкостью тела и достаточным бес_ пристрастием ума, чтобы переступить через баррикаду;
и вряд ли они используют полученные сведения для того,
чтобы признать истину.
$ октября 1931 г. — 27 августа 1932 г.

ПИСЬМО Ж Е Р А Р У ДЕ Л А К А З - Д Ю Т Ь Е
О ПАЦИФИЗМЕ И МИРЕ

Дорогой мой Лаказ-Дютье,
Я получил от редакции журнала « Р е в ю литерер э артистик» письмо с приглашением принять участие в
« С о ю з е интеллигентов-пацифистов».
Прошу Вас извинить меня, но я решил не участвовать более ни в каких идеологических ассоциациях. О т
моего знакомства с ними у меня осталось лишь чувство
сожаления о том, что я к ним примьжал. Т а путаница,
которая сплошь и рядом царит в умах их участников,
очень скоро приводит к заявлениям и поступкам, полностью противоречащим моим взглядам.
«Пацифизм» и « м и р » стали в н а ш е , время терминами, порождающими особенно много недоразумений.
К ним прибегают, как мы это нередко видим, самые подозрительные партии и люди. Всякое слово требует отчетливого определения. Для слова « м и р » их имеется
столько же, сколько имеется различных видов «мира».
Если «мир» означает: «Версальский мир», на который
французы пошли как на доходное дело, приняв его
несправедливости, его преступления и его выгоды, т о я
говорю: « Я враг такого м и р а ! » Если « м и р » означает:
«Сидеть сложа руки», когда будут нападать (прямо или
косвенно) на С С С Р или грабить какую-нибудь часть
земли, т о я говорю: « Я враг такого мира!» Если «мир»
означает: «Создавать или допускать, чтобы создавали

препятствия социальному прогрессу, покупать привилегии интеллигенции, связанной с классом буржуазии, ценою угнетения и подавления рабочего класса», то я говорю: « Я враг такого мира1»
И т. д. Продолжать не стану. Получилась бы целая
литания.
Слово «мир» — это колпак, накрывающий слишком
уж много разных голов. Предпочитаю оставаться с непокрытой голово_й. Я во Франции защищал мир, когда говорить о нем считалось преступлением. Этому миру я
остался верен, но это не мир большинства французских
«пацифистов»; и недавний опыт убедил меня, что лучший способ защищать мир — это защищать его вне всяких лиг или ассоциаций — в качестве независимого
человека, которым я был и останусь.
Р. Р.
15 января 1932 г.

К АМСТЕРДАМСКОМУ
МЕЖДУНАРОДНОМУ
КОНГРЕССУ
ПРОТИВ ВОЙНЫ И Ф А Ш И З М А
1. О Т Е Ч Е С Т В О

В

ОПАСНОСТИ!

Нашим сотоварищам,
рабочим Советского Союза братски посвящаю
Отечество в опасности! Наше международное отечество — Советский Союз' находится под угрозой.
И , как следствие, весь мир накануне полного развала...
Никогда угроза не была более тяжелой и более близкой. Европа во власти фашизма сабли и фашизма дельцов. У демократий, одураченных, преданных их парламентскими вождями, нет уже больше сил для противодействия. Готовится чудовищное покушение, орудия
его: с правого ф л а н г а — Я п о н и я , с левого фланга —
Польша и Румыния; организаторы его на Западе — империализм тяжелой промышленности и капитала, финансирующего ее, который обслуживают лакейские правительства и Лига наций. С о дня на день может разразиться грандиозный конфликт, который опустошит всю
землю. И б о ясно, что ни одна страна, ни один человек
в мире не будет иметь возможности остаться в стороне
о т него.
Несколько свободных мыслителей хотят приложить
все силы, чтобы пробудить от мертвого сна общественное мнение Европы и Америки, оцепеневшее под нарко-

зом своей прессы. А н р и Барбюс взял на себя инициативу созвать при содействии Комитета, в состав которого
отныне входят Максим Горький и Ромен Роллан, 28 июня
этого года 1 в день кровавой годовщины Сараева, Всемирный конгресс всех партий против войны. Этот Комитет обратился к Бернарду Ш о у , Альберту Эйнштейну,
Генриху Манну, Теодору Драйзеру, Эптону Синклеру,
Джону Дос-Пассосу, Герберту Уэллсу, Полю Ланжевену и к госпоже Сун Ят-сен и ждет их согласия и деятельного участия. Он, с одной стороны, обращается с
призывом к интеллигенции, а с другой — ко всем рабочим крупных мировых центров металлургической и химической промышленности и транспорта, предлагая им
выбрать рабочих делегатов на Конгресс. Дело идет о
том, чтобы образовать единый фронт работников умственного и физического труда, который должен остановить и сломить преступное наступление воинствующего
империализма на Западе и на Дальнем Востоке.
Всеобщий с б о р !
1 мая 1932 г.

2. П Р О Т И В

ВОЙНЫ.

ВСЕОБЩИЙ

СБОР!

Война приближается. Война приближается с о всех
сторон. Она угрожает всем народам. Она может вспыхнуть завтра. Если пламя охватит какой-нибудь уголок мира, его уже нельзя будет локализовать. В несколько
недель, в несколько дней огонь испепелит все. И это будет нечто не выразимое никакими словами, это будет гибель всей цивилизации. Весь мир в опасности.
Тревога! Поднимайтесь все! М ы обращаемся с призывом ко всем народам, ко всем партиям, ко всем мужчинам и ко всем женщинам доброй воли; Дело идет не об
интересе одного народа, одного класса или одной партии.
Дело касается всех. Спасение может прийти только от
всех, оно в руках всех. Пусть действуют все! Надо прекратить дискуссии, которые разъединяют нас. Объеди1 После этого воззвания дата Конгресса была перенесена на
август, — Р. Р.

нимся все против общего врага! В наступление против
войны! Остановим ее!
М ы созываем вас на великии конгресс, который должен стать мощной манифестацией всех партий против
войны. М ы созываем все партии, к какой бы точке социального горизонта они ни относились: социалистов,
коммунистов, синдикалистов, анархистов, радикалов всех
оттенков, свободомыслящих и христиан, беспартийных,
все пацифистские ассоциации и объединения активно
сопротивляющихся, всех отказывающихся от военной
службы по велению совести, всех людей независимых,
всех тех во Франции и в других странах, кто твердо решил всеми средствами воспрепятствовать войне.
М ы просим их безотлагательно выделить представителей в комитет по организации Всемирного конгресса,
который в кратчайший срок назначит место и дату Конгресса и выработает практические мероприятия по проведению его. Нельзя больше медлить ни одного дня.
Нам не следует заранее намечать план действий. Это
значило бы покушаться на свободу тех, кого мы созываем. Они смогут свободно изложить на Конгрессе различные планы и достичь затем соглашения для совместных действий. Наше желание — поднять огромную волну
общественного мнения против войны, какова бы она ни
была, откуда бы она ни шла и кому бы она ни угрожала. М ы хотим побудить все народы, всё, что есть здорового в человечестве, гневно поднять свой голос. Н е мощность правителей знаменательна и подозрительна,
пусть народы заставят их укротить чудовищных подстрекателей к войне, наживающихся на войне, фабрикантов оружия, торговцев пушками, их агентов — провокаторов и прислужников из низкопробной прессы, и
весь этот сброд, который занимается интригами, чтобы
ловить рыбу в окровавленной воде. Обуздаем войну!
/ июня 1932 г.
3. В О З З В А Н И Е

К

ЛИГЕ

БОРЦОВ

ЗА

МИР

М ы живем под нависшим мечом войны. Таково нынешнее положение, подготовленное еще провокационными договорами 1919 года. И слепое ожесточение нашей

политики, едва сдерживаемое в течение нескольких лет
осторожностью Штреземана и Бриана, с о дня на день
все более обостряет это положение. Теперь не одна война,
а десять войн .угрожают нам. Тучи затмили весь горизонт.
Так как народы, даже на нашем старом Западе, конечно, не достигли еще совершеннолетия, разумного
возраста, который позволил бы им, естественно осуществляя свои политические права, .принудить к миру своих
правителей, т о таким меньшинствам, как наше, которые
яснее сознают все опасности и готовы предупредить их,
следует отыскать исцеляющие средства и выработать
тактику, применимую против смертельной опасности, которая угрожает задушить всю цивилизацию, — против
мировой войны.
Самый естественный и самый прямой способ, который приходит ныне на ум, — это отказ. Отказ от военной
службы. Он с давних пор применялся у англо-саксоноких
народов теми, кто отказывался от военной службы по велению совести. О н победоносно доказал свою силу в
Индии, где веками проповедовалось учение «Сатьяграха»,
подхваченное Ганди; этот способ санкционирован гением
Европы, его одобрил Альберт Эйнштейн и это получило громкую огласку; способ этот побуждает в наши
дни чуть ли не каждую неделю к самоотверженным выступлениям, отголоски которых разносятся по всему миру,
распространяя новую веру, новый образ мыслей. М ы
счастливы воздать ему должное. Это великое орудие с о вести, это свободный дух, который противостоит грубой и слепой силе государства. Прославим его, но не
будем приписывать ему магической силы, достаточной,
чтобы спасти все общество от смертельной опасности, надвигающейся на него. Он спасает душу человека, это
самое верное. «5а1\гаУ1 а ш т а т т е а т »
Н о этого недостаточно.
Индивидуальный отказ по велению совести — это
первая ступень сопротивления войне. Переходим ко второй!
1

Душу свою я спас (лат.).

Вторая ступень. Отказ должен быть обобщен, распространен на весь коллектив и организован. Альберт
Эйнштейн провозгласил этот коллективный отказ в своем
знаменитом заявлении, сделанном им в Соединенных
Штатах в декабре 1930 года, которое широко пропагандировала пресса «Интернационала воздерживающихся от
войны». Он сказал: «Если бы можно было добиться того,
чтобы только 2°/о населения земли заявили в мирное
время, что откажутся воевать, вопрос о международных
конфликтах был бы разрешен, ибо нельзя было бы заключить в тюрьму 2°/о населения земного шара, для них
не хватило бы места в тюрьмах всей земли».
В свое время я ответил «Интернационалу воздерживающихся от войны», который организовал анкету по
этому вопросу (и я с сожалением должен сказать, что он
вежливо, но упорно отказывался опубликовать мой ответ), что хотя я высоко чту моральное благородство
Эйнштейна, но я не уверен в практическом успехе его
предложения. «Война, — говорил я, — не будет уничтожена только потому, что 2 % населения земли откажутся
воевать. Профессор Эйнштейн, повидимому, не подумал
о том, что война после 1914 года проделала эволюцию и
что она будет эволюционировать и дальше. Она подходит уже к использованию небольших армий техников,
умеющих управлять воздушными флотилиями, снабженными газовыми торпедами, отравляющими веществами и
другими орудиями массового уничтожения. ( В ожидании
электрических токов или лучей, убивающих на расстоянии, ибо ум человеческий не исчерпал еще всех своих
дьявольских смертоносных изобретений.) При таких
условиях для правительств будет безразлично, если 2°/о
или 1 0 % их населения откажутся от военной службы, и
им не надо будет заключать их в тюрьму или прибегать
к крайним мерам (которые им ничего не стоили б ы ) и
уничтожать их, как Рим секирой ликторов уничтожил
свой Фивский легион, который отказался убивать. Газовая война постарается уничтожить без какой-либо процедуры бойцов и не бойцов, — и тем и другим одинаково
угрожает убийственный смерч».
Затем я узнал, что с такими же возражениями обратился к Эйнштейну и немецкий революционер-пацифист

К у р т Гиллер, который принадлежит теперь к нашим единомышленникам, но о них не согласились сообщить более
подробно и не стали обсуждать их публично. Ч т о бы вы
ни думали об этих сомнениях, для всех разумных людей
должно быть ясно, что коллективный отказ от военной
службы может иметь действенную силу, только если он
заранее будет основательно организован. В Европе он
не организован. Эйнштейн удовольствовался тем, что посеял наугад несколько хороших семян. Понадобится
время, чтобы всколосилось целое поле. А время — это
именно то, чего нам более всего не хватает из всех запасов. Всемирная бойня может начаться всегда, в любой
момент. Что можем мы противопоставить ей? Я так же,
как Эйнштейн (может быть, даже больше), верю в величайшую действенную силу народа, организованного,
как в Индии, для сопротивления войне; «ли, лучше сказать (ибо я долго беседовал с Ганди, а для Ганди сопротивление войне это только часть, и притом небольшая,
необходимого общественного сопротивления), я верю
в непобедимую мощь тотального Неприятия, без насилия, всем народом, который говорит «нет» Государству,
злоупотребляющему властью, верю в мощь полного
прекращения всей общественной деятельности, приостановки государственной машины так, как это проповедует
Ганди и добивается этого от индусских народных масс,
воспринявших его учение «Сатьяграха». Н о Европа несомненно до этого не дошла и еще не скоро дойдет. Она
еще только начинает проходить азбуку организованного
Неприятия. И хотя никогда не поздно учиться (Ганди,
побывав в Европе, убежден, что Европа была бы так же
способна организоваться для Неприятия, как Индия), —
это необходимое обучение едва началось. А к т ы индивидуального самопожертвования противников войны, которые отказываются теперь от военной службы, как бы плодотворны они ни были-, являясь примером для будущего,
все же слишком разрознены, чтобы такие отдельные
выступления могли действительно предотвратить надвигающиеся войны, нависшие над Францией и над всем
миром. Н е следует обманывать себя. Если хотят дать
отпор войне, т о следует перейти к третьей ступени С о противления войне. И это — активное и действенное

Сопротивление народа, который не только говорит «нет»,
но и претворяет это «нет» в дело.
Одиннадцатого июля 1789 года Лафайет произнес
знаменитые слова: «Чтобы народ стал свободным, ему
достаточно захотеть этого». Народ, который захотел,
сумел через три дня взять Бастилию. В те времена французы знали полный смысл слова «хотеть». О н о не означает: « Я хотел бы,..» Оно означает: « Я хочу». Следовательно, я действую.
Перед нами тоже Бастилии, которые нам предстоит
взять. Н е будем надеяться, что они откроются сами, без
борьбы! Крупные интересы цементируют их стены. Современные Бастилии — это заводы продавцов пушек,
фабрикантов смерти, наживающихся на ненависти и разрушении, а ф е р и с т о в , которые кишат во время войны, как
вши в овечьей шерсти. Это тяжелая промышленность
вооружения, химических продуктов, тысячи открытых
ими замаскированных способов убийства, убийства, превращаемого в акции, в банковские акции, дающие крупные дивиденды. М ы все знаем, что эти спекулянты
смертью являются хозяевами прессы и правительств благодаря подкупу, прямому или косвенному, шантажу и воздействию того общественного мнения, которое само фабрикуется, как пушки. М ы все знаем, что невозможна
никакая глубокая и длительная борьба за мир между народами и среди нашего народа до тех пор, пока мы не
справимся с этой интернациональной и национальной,
официальной и патентованной фабрикой смерти и до тех
пор, пока в нашей общественной системе существуют
такие государства в. государстве, пока имеются такие
язвы, как господство промышленного и банковского крупного капитала, заинтересованного в бойне. Н а д о изменить всю общественную систему. М ы можем сделать это,
лишь обратившись ко всем силам мира с призывом бороться за мир между народами, и прежде всего к тем, кто
борется не только речами, но держит теперь в кулаке все
колеса огромной, человеческой и производственной машины — к людям труда, к промышленным рабочим, к
рабочим арсеналов, верфей, транспорта, ибо ничто не делается, ничто не может быть сделано, никакая война
невозможна без их рук. Они служат смерти, зарабатывая

хлеб СБОЙ. Пусть они созидают жизнь и утверждают ее!
Пусть они зарабатывают хлеб свой и требуют и добывают его другими способами!
А мы прежде всего объединимся! Протрубим сбор!
М ы созываем в будущем месяце работников умственного
и физического труда, все партии, представителей всех
пацифистских и рабочих организаций, делегатов от профсоюзов ' и парламента, политических деятелей и людей
аполитичных, готовых к борьбе за создание международного мира, свободомыслящих, противников войны, мы
созываем всех на Всемирный конгресс всех партий против войны. Дело идет совсем не о том, чтобы каждый из
нас отказался от своего личного мнения. Каждый из нас
отстаивает свое мнение. И ваш председатель
который
в настоящий момент имеет честь говорить с вами, нисколько не скрывает своих взглядов. Он публично стал
на сторону строителей Советского Союза. О н с ними
против всего, что угрожает им. И он требует для каждого, кто искренно хочет защитить мир, такого же права,
как и для себя, высоко держать знамя своей партии.
М и р — это достояние всеобщее. Все должны служить
ему — тут не может быть лишних рук. М ы созываем
стоящих под разными знаменами сплотиться вокруг него.
М и р — это не вопрос партии. М и р — это необходимая
пища, это хлеб и воздух, мир — это жизнь. Прежде
всего — жизнь. Рпшиш лауеге (прежде в с е г о — ж и т ь ) .
Спорить будем потом. И отрешимся от мелочной зависти,
от злобы! Не будем делать никаких исключений. Пусть
на Конгрессе, который мы предполагаем созвать, смогут
договориться друг с другом представители всех партий,
всех наций, всех, кто хочет жить, чтобы все мы сообща
установили мир во всем мире и укрепили его средствами,
самыми энергичными и быстродействующими! Н а вас,
борцы за мир, на вас, сотоварищи мои, возлагается обязанность основать при содействии всех рабочих отрядов
Всеобщую конфедерацию Строителей Мира!
10 июня 1932 г.
1 Ромен
Роллан был тогда председателем
лиги борцов за мир,. — Прим. ред.

Международной

4. ПИСЬМО В И К Т О Р У

МЕРИКУ1

* М о й дорогой Мерик,
Я прочел Вашу статью «Уточнения» В последнем номере (от 9 июля) «Патри юмен».
Вы правы, когда говорите, что мнения Роллана можно
и должно всесторонне обсуждать. Я всегда придерживался того же по отношению к людям, которых я уважал
больше всех: к Толстому, к Ганди и т., д.. Н и за кем не
надо «следовать» только по доверию к нему. Надо смело
сопоставлять наши идеи, и если они не согласуются одна
с другой, надо без колебаний сказать об этом^, Я . был
и остался сторонником яоных положений.
Позвольте мне задать Вам несколько вопросов, которые прояснят для читателей «Патри юмен» наши позиции.
М ы согласны в том, что «все мы боремся против
войны повсюду, всеми действенными способами».
Х о р о ш о . Н о уточним! Заявления пацифистов имеют
слишком
неопределенный, слишком общий характер.
А факты не таковы. Именно с фактами нам и придется
столкнуться.
Первый
вопрос.
Если Вас, Мерик, призовут каким-либо способом, прямо или косвенно, участвовать в войне, что Вы сделаете?
Абсолютный отказ? Несомненно. С^иоиздие 1апс1ет 2 ?
ВПЛОТЬ ДО расстрела? Я не говорю:
« Н е т » . Поскольку
это касается меня, я говорю: « Д а » , И даже не противясь
насилию, не применяя против него насилия. Готовы ли
Вы к этому? Х о т и т е ли подписать такое обязательство?
Второй вопрос.
Думать о себе •— э т о слишком мало. Подумаем и о
других. Для отказывающегося от военной службы по
велению совести, действительно решившегося на это —
и особенно если его поддерживает вера — не представляет большой трудности пойти « а жертву. Мученики «во
все времена шли и не на такие жертвы! И я не верю,
что человечество настолько выродилось, чтобы не быть
1 Виктор Мерик редактировал «Патри
юмен», который
тогда органом Лиги борцов за мир. — Прим. ред.
8 Доколе же? — Здесь: до каких же пределов
(лат.).

был

способным всегда показывать примеры такого полного
самопожертвования ради идеи.
Н о мы должны заботиться не только о собственной
шкуре. М ы должны заботиться и о других, которых мы
подвергаем такому же риску. Такому же? Нет. Риску,
в десять раз более смертельному.
Ибо, поистине, кто наименее рискует при отказе по
велению совести, так это интеллигент-индивидуалист,
который играет побочную роль в подготовке и организации всемирной бойни. Соглашается ли он или отказывается, живет ли он или мертв, заводы от этого не перестанут изготовлять ядовитые газы и п у ш ш .
Единственное решение, которое идет в счет, это решение наших братьев рабочих, рабочих заводов, арсеналов, транспорта и т. д., ибо только они ( я повторяю:
только они) могут своим согласием или отказом допустить войну или помешать ей.
И вот мой второй вопрос, Мерик: какое правило поведения предлагаете Вы им? Отказываться? Вы знаете
что их могут в любую минуту объявить мобилизованными. Если «пацифист» Бриан прибег к этому средству
до 1914 года, то наш националист Бонкур еще и не то
сделает. Мобилизованные рабочие, которые
скажут:
- «Нет»,, сразу же превратятся в солдат, в целую взбунтовавшуюся армию. Что же, по-Вашему, эти армии должны, скрестив руки, позволить, чтобы их перебили?
Если они этого не допустят, как назовете Вы их мятежный пацифизм? Будем же откровенны. Я называю его
гражданской войной. Посмейте сказать, что это не так.
Третий вопрос.
Если верно предположение, что поджигатели войны,
действуя за кулисами, стараются отдалить войну от наших границ и распространить ее на всю Европу, считаете
, ли Вы допустимым, чтобы драгоценные шкуры наших
французских пацифистов и вообще Запад были спасены
ценою порабощения, планомерного избиения и истребления других народностей, будь то народы, эксплуатируемые нашими империалистами, или свободные народы, как
Китай или народы Советского С о ю з а ? Вы отлично
знаете, что любой разбойничий замысел, любая большая
война,, будь то в Европе или в Азии, невозможны без

участия наших банковских и промышленных заправил,
своими руками посылающих туда золото и смерть. Вы
отлично знаете, что война стала (ныне для нас предметом экспорта и одним из самых прибыльных предприятий. Согласны ли Вы с таким положением? Желаете ли
помешать этому? Какими способами? Вы не скажете, Вы
не вправе сказать: «Каждый за себя, каждый народ за
себя! М ы потушим огонь войны у себя; пусть другие делают то же самое!» И б о это Вы, это мы, это наши промышленники и наши банкиры перенесут огонь войны за
наши границы. Никто и з нас не имеет права закрывать
глаза. Т а к какой же лозунг Лига даст своим приверженцам: солдатам, инженерам, р а б о ч и м — в с е м , кого необходимость зарабатывать себе на жизнь приковала к
огромному механизму для распространения смерти и накопления золота? Скрестить руки? Значит, восстать?
Н е прикасаться к орудиям смерти? Так или иначе, в
итоге гражданская война.
Быть может, Вы думаете, что она меня радует? Я ее
совершенно не хочу, она пугает меня. Н о я спрашиваю
Вас, Мерик, Вас и всех сотоварищей по борьбе за мир,
можете Вы предложить нам другую тактику? А ведь нам
нужна какая-то тактика. Непозволительно отделываться
туманными словами.
Я знаю, что существует великая тактика непротивления злу насилием, способная, быть может, сломить хребет войне. Э т о тактика Ганди и народа в Индии. Н о мы
не знаем, как закончится этот опыт.
Я готов принять ее и для Запада. Н о кто из вас занимается этим? Кто вообще думает о тактике? Слова,
слова... Что останется от них в день схватки?
Борцы за мир, я задаю вам три ясных вопроса. О б с у дите их. Выработайте свою доктрину, И если вы борцы,
т о составьте план борьбы! Кто полагается только на подсказку своей совести, сильно рискует в последний час
стать жертвой потопа.
М ы не вожди (мы не хотим быть ими), мы — п р о в о д ники. М ы обязаны точно знать путь, на который увлекаем других. А чтобы знать, надо смело исследовать. Не
будем бояться слов и не будем укрываться от реальной
жизни! М ы должны достичь социальной справедливости.

иначе войны будут продолжаться вечно. Как бы ни был
крут подъем, мы обязаны непротивлением или насилием
взять эту высоту.
Р, Р.
12 июня 1932 г,
Л. ПИСЬМО А Л Ь Б Е Р Т У И О Н Г У,
ГЕНЕРАЛЬНОМУ СЕКРЕТАРЮ ПРЕЗИДИУМА
МЕЖДУНАРОДНОГО АНТИВОЕННОГО КОЯИТЕТЛ
В АМСТЕРДАМЕ

Дорогой господин Ионг,
Мне сообщили содержание отчета № 104, выпущенного вашим отделом печати Международного антивоенного комитета от 16 июля н посвященного «Конгрессу
Барбюса — Роллана».
Вы просите инициаторов ясно высказаться о том, какой характер должен носить Конгресс.
Лично я ясно высказался в моем письме от 7 июля
1932 года Фридриху Адлеру, опубликованном им в « Д о кументах и дискуссиях — документальном приложении к
международным бюллетеням, издаваемым Секретариатом
социалистического рабочего Интернационала,—том I X ,
№ 10, 23 июля 1932 года». Барбюс в свою очередь высказал свои взгляды в письме Фридриху Адлеру от
15 июля, которое тот опубликовал в том же сборнике
том I X , № 11, 26 июля 1932 года. М о г у лишь посоветовать Вам ознакомиться с этими письмами.
М о я объективность подтверждается тем фактом, что
я отсылаю Вас к печатному органу (социалистического
рабочего Интернационала в Цюрихе), который комментирует наши письма во враждебном духе.
Наша инициатива вызвала самые различные комментарии. Я не могу отвечать за чужие толкования, а лишь
за сваи собственные мысли, которые я публично ( в прилагаемом ниже письме от 7 июля) пояснил так:
« М ы не мыслим себе, что речь может идти о политической платформе, угодной той или иной партии. Нам
было бы легко организовать Конгресс против войны, который был бы Конгрессом какой-либо одной партии...
Я от души приветствовал бы, если бы каждая партия в
отдельности организовала конгресс или манифестацию

против войны. Н о здесь дело идет о гораздо большем:
дело идет о том, чтобы объединить общей ненавистью
ради общей цели все партии, борющиеся против войны,
сохраняя за каждой ее полную независимость. М ы возражали бы против того, чтобы эта манифестация всех
сил против войны была подчинена влиянию коммунистической партии или давлению социалистического рабочего
Интернационала, равно как Международной федерации
профсоюзов, под тем предлогом, что они наиболее многочисленны. Здесь неуместно говорить о «большинстве» и
«меньшинстве». И мы не предусматриваем «голосований», которые производятся в атмосфере соперничества.
М ы хотим найти почву для соглашения, которое дало бы
возможность использовать против войны рабочие организации и видных деятелей, всех зместе, сохраняя за всеми
полную независимость, полный и свободный выбор способов борьбы...»
Вы как будто противопоставляете борьбу против империалистической войны «борьбе против всякой войны».
Н о первая — это просто самый актуальный, самый нужный, самый неотложный вид борьбы против войны вообще. Только слепой может не видеть, что весь последний год мы были на волоске от войны, которую хочет
развязать Япония против Советского Союза и которую
подготовляют империалисты Запада, не щадя денег и
не останавливаясь ни перед какими интригами. Если
удалось избежать мировой войны (ибо раз возникнув,
пожар охватил бы весь земной шар), то это благодаря
мудрому терпению Советского Союза, который ' не поддался ни на какие провокации, а также по ряду экономических и военных обстоятельств, которые принудили
Японию отложить свои планы на более поздний срок.
Само собоюразумеется, что теперь существуют другие
опасности войны — в Европе. И цель Конгресса — противостоять всем этим опасностям.
Н о совершенно очевидно, что Конгресс будет таким,
каким сделают его те, кто примет в нем участие. Если
руководители социалистического Интернационала относятся к идее Конгресса с неизменным недоброжелательством, а коммунисты с энтузиазмом приветствовали ее,
т о тем хуже для социалистов и для тех, кто устранится от

общего дела, в котором мы приглашаем участвовать всех:
Нам приходилось бороться и против злой воли правительств, _ибо все они, повидимому, не расположены оказать гостеприимство Конгрессу- З а т о со всех сторон поступают известия о присоединении к Конгрессу всех партий, о том, что наши обращения подняли огромную волну
общественного мнения, — это факт несомненный и весьма
придется считаться с ним.
Р. Р.
31 июля 1932 г.
Б. ПИСЬМО ПОЛЮ ГРАВЕРУ,
Р Е Д А К Т О Р У Г А З Е Т Ы .САНТИНЕЛЬ»

Милостивый государь,
Я прочел статью, которую Вы напечатали в «Сантинель» от 22 июля под заглавием «Идеалисты в руках
у тех, кто маневрирует» и которая стремится дискредитировать <<Противовоенный конгресс» Ч
Пользуясь теми самыми словами, которыми Вы поясняете и заканчиваете эту статью, я скажу, что она «настоящее преступление против рабочего класса», который
она силится расколоть перед лицом общего врага — в о й н ы .
В том, что главный виновник этого преступления —
не Вы, а секретарь рабочего социалистического Интернационала, я больше не сомневаюсь, будучи близко знаком
с цюрихскими переговорами между Барбюсом и Фридрихом Адлером.
Состояние моего здоровья не позволяет мне оспаривать здесь все ошибочные и недоброжелательные утвер*

1 Поль
Г р а б е р — член швейцарского Национального совета, редактор «Сантинель», социалистической газеты, издающейся в г. Шо-де-фон (Швейцария).
Статья Поля Грабера кончалась так:
«Таким образом лишний раз подтверждается, что коммунисты отравляют все великие начинания с единственной целью получить возможность нанести ущерб социалистическим силам.
Надо быть безумцем, чтобы поддерживать их иезуитский
маневр «единого фронта».
Отравляя всякое благородное начинание и разбивая всякую
честную попытку к сближению, они и те, кто поддерживает их
жалкие попытки, совершают настоящее преступление против рабочего класса». — Р. Р.

ждения этой статьи. К тому же опровергнуть их надлежит Барбюсу. И он не преминет это сделать.
Н о я заявляю:
1. Ч т о я согласен с Барбюсом во всем, касающемся
созыва Конгресса, и что «воззрения», изложенные мною
в моем июньском воззвании и в моем письме от 8 июля
к Ф р . Адлеру, целиком разделяются Барбюсом. ( О н
подтвердил их в письме к Адлеру от 15 июля; я требовал от Адлера опубликования этого письма вместе с остальными приложениями к его докладу, но он благоразумно от этого уклонился, потому что оно расстраивало
его маневр против Конгресса. Он сделал это впоследствии, но поздно.)
2. Ч т о «Всемирный противовоенный конгресс» есть и
будет со всей решительностью «Конгрессом всех противовоенных партий», который стремится объединить их все
против общего врага, не затрагивая независимости ни
одной из них и не мешая ни одной из них применять свою
собственную тактику, но не допуская, однако, чтобы какая-либо из этих партий «поглотила» на Конгрессе
другую, будь то рабочий социалистический Интернационал (как это явно входило в намерения его вождей) или
коммунистический Интернационал.
Я оставляю за собою право изложить впоследствии
историю созыва этого Конгресса — рассказать об огромном подъеме, который он вызвал в массах, и о том знаменательном противодействии, которое ему оказывали социалистические вожди, опереженные своими войсками и
страшившиеся, как бы они не увлекли их за собой в сражение.
Р. Р .
7. Д Е К Л А Р А Ц И Я , О Г Л А Ш Е Н Н А Я НА ПЕРВОМ
З А С Е Д А Н И И ВСЕМИРНОГО КОНГРЕССА 'ВСЕХ
ПАРТИЙ ПРОТИВ ВОЙНЫ 1

К о всем, мужчинам и женщинам, кто со всех сторон
земного шара отозвался на наш призыв, несмотря на тысячи трудностей и препятствий, мы обращаемся с горя1 Всемирный конгресс всех партий против
войны заседал с
27 по 29 августа 1932 г, в Амстердаме, — Прим, ред.

чей благодарностью и с братским приветом: « Д о б р о пожаловать».
М ы хотели бы в этот первый день нашей встречи избежать любого слова, которое могло бы разъединить нас,
устранить причины для недовольства, но пусть будет позволено нам выразить сожаление по поводу того, что
нашлись люди, поспешившие исказить значение мощного, неподкупного и справедливого движения, рожденного народами всего мира, всеми нациями, стремящимися
заложить основы Всемирной конфедерации против войны.
Эта великая волна, поднявшаяся из глубин человеческого океана, кое у кого вызвала тревогу. Т е правительства, которые заинтересованы в том, чтобы разделять и
властвовать, старались при помощи прессы отравить общественное мнение, восстановить его против нашего
Конгресса.
С другой стороны, высокопоставленные бюрократы
из социалистов испугались покушения на их чиновничью
рутину. В наших усилиях образовать единый фронт им
почудились какие-то темные махинации. И самое слово
«единый фронт» в наше время, когда близорукие люди
похоронили себя под грудами бумаг и в говорильнях,
утратив жизненную силу великих революционных времен, — эта славная формула превратилась в пугало...
Н о мы смело повторим ее здесь! И позвольте человеку,
которому в дни войны бросали в лицо, как брань, слова
«над схваткой», позвольте ему водрузить на пороге
Конгресса великое знамя, на котором начертано: « Н а д
партиями! Единый фронт!»; это подчеркнет подлинный
смысл Конгресса, его чистоту и бескорыстье.
М ы собрались под этим знаменем — армия мужчин
и женщин со всей земли, чтобы возвестить мир всему
миру, чтобы утвердить мир. И армия эта составлена из
весьма различных элементов. У всех нас, у партийных и
беспартийных, есть своя доктрина и своя тактика. Н о не
об этом мы хотим вести речь. Для нашей кампании, преследующей ясную цель — «Война войне!», не имеют значения ярлыки. Нам важна только искренность наших
союзников, их неустрашимость, их преданность великому
делу, которое объединяет всех нас. И те, что окажутся
самыми энергичными в борьбе, те, что будут готовы к

самому пламенному самопожертвованию, чтобы поразить
общего врага, — за теми мы пойдем, кто бы они ни былц.
М ы отметаем только трусов и малодушных, пытающихся
убаюкать нас громкими словами, которые никогда не претворяются в поступки, а чаще всего поступками опровергаются, мы отвергаем тех, кто под любым предлогом
уклоняется от действия, не признаваясь в этом. Слишком
много отступников, проповедников компромисса развелось в послевоенные годы. Народы, истощенные четырьмя годами кровопролития, допустили, чтобы лжепокровители забрали над ними власть. Народы должны, не
мешкая, вновь взять в руки защиту своих интересов,
напомнить о своем существовании тем, кому следует, тем,
кто говорит от их имени, даже не потрудившись спросить
их согласия.
Наш Конгресс — акт пробуждения самосознания у народов всего мира, которые прислали сюда самых опытных и самых активных своих представителей. Народы
заявляют о единстве своих стремлений, о своей воле к
сотрудничеству в борьбе против всех, кто упорно старается ' их разъединить, использовать их для взаимного
истребления в конфликтах, порождаемых капитализмом
и его кровавой политической игрой. Народы заявляют о
своей воле бороться против войны и против тех, кто
превратил ее в промысел, — против империализма во
всех его проявлениях. Пробуждение самосознания означает пробуждение бдительности. Война войне! И прежде
чем вступить в дело, произведем перекличку!
Пусть каждый из нас, пусть каждая партия внесет
свой вклад, будь то оружие или тактика. А мы оценим
посильный вклад каждого! Постараемся согласовать все
усилия тех, кто искренне предан делу! В общем деле найдется место для отдельных дел, лишь бы все они вели
к общей цели. Отказ от военной службы — это подкоп
под крепость того же врага, на которого пролетарские
армии идут в боевом строю. Массовая борьба не исключает одновременно использования индивидуальной энергии. Армия, ведущая битву по всей земле, должна наряду
с широкими действиями предоставлять каждому фронту
свободу действия. Образ действия на каждом фронте изменяется соответственно тактике противника. Очевидно,

что народам, порабощенным фашизмом, как, например,
немцам, после гитлеровского переворота угрожают особенно большие опасности, и тем большей будет их заслуга, если они сумеют подняться против темных сил,
возбуждаемых националистами, порожденных нищетой и
отчаянием, которые цинично эксплуатирует реакция. Что
касается нас, французов, то нам следует в первую очередь бдительно следить за теми, кто представляет власть
денег и бизнеса, нам следует держать в узде, пока мы их
не ниспровергнем, промышленных магнатов, которые являются явными или тайными хозяевами нашей политики;
следует противодействовать гнусным замыслам империалистов, которые стремятся еще усилить ш е т колониальных народов и поработить Европу с помощью наемных
армий. Англосаксам в Европе предстоит освободиться
от страшного наследия их захватнической империи, которая привыкла жить данью покоренных стран. Империя
эта видит сегодня, как отходят от нее ее сателлиты, предоставляя ей одной нести бремя, которое она привыкла перекладывать на плечи других народов. Современный социальный кризис принимает и будет принимать особо
зверские формы в Соединенных Штатах, в стране, где
бактерии европейского хаоса со всеми его уродствами
обрели чудовищно благоприятную среду для размножения: двойной гнет—эксплуатация масс и порабощение
разума, задыхающегося в воздухе, который никогда не
освежала свободная критика наших Эразмов и наших
Вольтеров, — все это неизбежно должно вызвать взрыв и
этому будет способствовать пробуждение других великих
рас обеих Америк, власть над которыми оспаривают
друг у друга империализм янки и империализм британский. А з и я — огромный пороховой погреб, готовый вотвот взорваться в любой точке. Индия продолжает в молчании, используя свое собственное оружие, непреодолимую борьбу за освобождение. Между тем Китай, этот
великан, чье тело раздирают зарубежные империалисты
и их пособники внутри страны, героически поднимается
н восстанет из бездны страданий. И среди хаоса всех
этих битв единственный народ — великий народ, вернее
не один народ, а двадцать народов, целый мир — построил и повседневно продолжает строить пролетарское

государство. Это Советский С о ю з , само существование
которого является вызовом старому миру эксплуататоров, надеждой и примером для всех эксплуатируемых
народов. И общий их д о л г — н а ш д о л г — о х р а н я т ь С С С Р
от всех угроз, которые таит в себе сговор империалистов.
И з всех этих переплетающихся линий борьбы мы должны
выделить главные и следовать им © общих и согласованных действиях. И как ни была коротка наша встреча —
всего три или четыре дня, — мы не можем удовлетвориться тем, что достигнем согласия чувств и идей (как
бы важен и труден ни был этот первый ш а г ) . М ы не
имеем права расстаться, пока не создадим постоянную
международную организацию для активных действий
против всех видов военной опасности, всюду тлеющей
под пеплом.
Эта постоянная организация должна быть основана
на тесном союзе группировок, представляющих отдельные страны, а в каждой стране на союзе двух больших
групп трудящихся: тех, кого называют интеллигентами, и
рабочих. Я, как интеллигент, считаю необходимым разоблачить и заклеймить с этой трибуны глупое и пагубное
высокомерие людей, стремящихся противопоставить друг
ДРУГУ. как две касты, так называемых избранников и
•массы; это высокомерие слишком хорошо умеют использовать именно теперь главари правящей крупной буржуазии. Как будто «избранники» могут существовать
без масс, как будто без. масс интеллигенты могут защищать свое существование, как будто они способны во
время конфликтов, где на карту поставлена судьба человечества, вершить что бы то ни было, не опираясь на армии трудящихся, на рабочих, которые являются рычагом всякого действия! Скажем об этом во всеуслышание!
Действие является конечной целью мысли. Всякая мысль,
которая не стремится к действию, — это недоносок и
предатель. Если мы — служители мысли, то мы должны
быть служителями действия. И мы должны здесь скрепить с о ю з всех интеллигентов, достойных этого имени,
с теми, которые являются душой действия, его живой
душой — с трудящимся народом.
Нашим последним, как и первым, словом на этом
Конгрессе должно быть Действие. Организуем же Дей-

ствие на большом пленуме и на заседаниях, где представлены отдельные профессии и ремесла: врачи, учителя,
р а б о т е и т. я« Они должны состояться здесь в рамках
нашего большого Конгресса. Каждая группа должна [выработать наиболее подходящий для нее образ действий,
которого она может придерживаться в своей области.
И всем нам вместе предстоит изучить наиболее действенные методы борьбы, чтобы сломать хребет войне; в этот
решительный час нужно наносить удары по нервным
центрам войны, по заводам вооружения, по транспортным средствам, нужно бить по самим источникам военной наживы, по тем, кто несет смерть. Вопрос о грядущей войне решает трудящийся народ. О т него зависит
задушить ее. И наша роль заключается в том, чтобы напоминать ему о б этом и вместе с тем нести ответственность. Такова цена спасения мира,
27 августа 1932

г,

8. ВСЕМИРНЫЙ АНТИВОЕННЫЙ
В АМСТЕРДАМЕ

КОНГРЕСС

Отклик, вызванный во всем мире Всемирным антивоенным конгрессом всех партий, происходившим в А м стердаме, свидетельствует о том, что э т о была самая
мощная с о времени войны демонстрация народных масс
всех стран против империализма всех стран. На этот Конгресс было избрано более 5000 делегатов, из которых
2200 (число их колебалось от 2196 до 2 2 4 4 ) прибыли
в Амстердам, остальным помешали приехать материальные затруднения,
значительные расходы, связанные
с дальним путешествием, и правительственные запреты.
Эти 2200 делегатов официально представляли более,
чем тридцать тцряч ассоциаций и тридцать миллионов
единомышленников. Тридцатитысячный митинг, состоявшийся в воскресенье 28 августа в Амстердаме, восторженно приветствовал цели и намерения
Конгресса.
А в следующую пятницу, 2 сентября, в Париже, в зале
Бюлье, состоялся митинг для заслушания отчетного доклада о Конгрессе. Двадцать тысяч парижан, заполнивших не только зал, но и сад и площадь Обсерватуар,

подверглись зверскому нападению целой армии жандармов Кьяппа, фактического хозяина в правительстве.
Успех Конгресса еще более подчеркнула исключительная жестокость полицейских репрессий, вызванных страхом и злобой, а также неистовая кампания фашистской
прессы. После тщетных попыток замолчать Конгресс
фашистские борзописцы решили наверстать упущенное
и стали науськивать на борцов за мир не только свору
реакционных политиков (см. газету « О р д р » , редактор
Бюре, 13 сентября), Но и просто бандитов и убийц
(газета « Ф и г а р о » , 12 сентября), чтобы потопить в крови
это восстание мировой совести против капитала, которому подвластны торговцы оружием и правительства.
Этот широчайший отклик тем более знаменателен, что
Конгрессу пришлось натолкнуться на откровенную или
скрытую враждебность всех правительств, у которых он
просил гостеприимства
и на открытую или затаенную
враждебность всех столпов общества, в том числе главного штаба социалистического Интернационала, который
окончательно превратился в левое крыло правящей буржуазной демократии.
И немаловажная историческая заслуга Конгресса в
том, что он сорвал покров с продавшегося буржуазии
Второго Интернационала, который является теперь не
более как официальной оппозицией в парламенте, готовой в любой момент сменить у власти своих союзников
министров-радикалов.
Принимая близкое участие в беседах Барбюса с Ф р и дрихом Адлером в Цюрихе и в последовавшей затем
переписке, я убедился в том, чему просто не смел верить
вначале (ибо уважал некоторых и з этих людей), — я
увидел, какой тайный трепет, вернее бешенство, охватил
социалистических лидеров при одной мысли, что наша
1 Будем помнить, что городской совет Женевы и федеральное
правительство Швейцарии запретили проводить Конгресс на швейцарской территории. Британское правительство, не отказывая
прямо, коварно отказалось гарантировать свободный въезд и выезд иностранным делегатам. Голландское правительство, разрешив собрание в Амстердаме, в последний момент запретило въезд
в Голландию делегатам советских организаций, а> также делегатам некоторых
других стран, которым требовалась виза на
въезд. — Р. Р.

попытка может осуществиться, что нашлись люди д о б рой воли, решившиеся созвать через голову этих самых
лидеров, не считаясь с иерархией и догмами их партии,
всех мужчин и всех женщин д о б р о й воли, принадлежащих к самым различным партиям или беспартийных, готовых к совместным решительным действиям против
войны. Чего только ни делалось, чтобы внести раздор
среди организаторов Конгресса, — и льстить пытались некоторым ( в том числе и мне), доказывая, что они «идеалисты» (запугивая «рукой М о с к в ы » , не говоря уже о
«глазе М о с к в ы » , который мерещился Ф р и д р и х у А д л е р у
п о в с ю д у ) , доказывая нам, что мы, так сказать, невинные
жертвы адских махинаций; сколько б ы л о пущено в ход
официальных циркуляров социалистической партии/ которые тайно распространялись по всему миру, послушно
воспроизводились социалистической прессой
с целыо
подорвать авторитет Конгресса и наперед оклеветать,
взорвать его. Вершиной всей этой дурно пахнущей кампании явилась директивная статья, опубликованная в
бюллетене
Секретариата
социалистического
рабочего
Интернационала в Ц ю р и х е и подписанная А д о л ь ф о м
Штурмталем,секретарем Ф . А д л е р а ; этот циркулярперепечаты'Вался или охотно цитировался газетами правых
социалистов ( в о главе с « П о п ю л е р » ) и открыто реакционной прессой ( « Ж у р н а л ь де Ж е н е в » ) , Э т о т документ,
претендующий быть отчетом Конгресса и озаглавленный:
«Коммунистическая манифестация в Амстердаме против
империалистической войны», намеренно искажает факты
( я вынужден, к сожалению, 'заявить о б этом, хотя его
автор и старается льстить мне лично). Пытаясь создать
у своей публики впечатление, будто на Амстердамском
конгрессе не было необходимой с в о б о д ы слова и будто
он целиком подпал под влияние коммунистов, отчет указывает лишь на один пример официальной нетерпимости
Конгресса: по отношению к кучке троцкистов, которые
вели себя весьма шумно и р а з в я з н о Н о
бюллетень
предпочитает не говорить, что эта кучка троцкистов
1 О нетерпимости, впрочем, можно говорить лишь условно,
если вспомнить, что один нз этой кучки, Ра, мог с первого же дня
предаваться осуждению «мелкобуржуазного пацифизма Ганди, госпожи Сун Ят-сен, Чан Кай-ши, Ван Тин-вея, Ромена Роллана,

(которая,
как известно, представляет «крайне левое
крыло коммунизма»), в своем собственном отчете о К о н грессе ( « В е р и т э » , начало с е н т я б р я ) поносит Конгресс
« з а его мелкобуржуазный дух примиренчества и за его
гандизм», вождем которого изображен я. К т о же из
них — писаки из социалистического рабочего Интернационала или писаки троцкистского пошиба из «партии»,
которая выдает себя за «ленинскую», — кто же из них
больше преуспел в лжи и фальсификации?
В качестве единственного моего ответа я приведу без
комментариев следующие простые факты: в первый день,
27 августа, тотчас после вступительной речи Барбюса и
чтения моей декларации, слово было дано индусу Валабхаю Пателю, другу Ганди, бывшему председателю З а конодательного собрания Индии, который в бесконечной
речи рассказывал об индусском движении. Во второй
день, 28 августа, представитель французской Лиги прав
человека П р ю д о м о преспокойно проповедовал мелкобуржуазные тезисы своей Лиги, не вызвав никакого протеста. В третий день, 29 августа, Лида Густава Гейман,
одна из старейших и активных участниц германской секции Международной лиги женщин-сторонниц мира и свободы, с полнейшей откровенностью высказалась за неприменение насилия. Она заявила, что стоит не за тактику сжатого кулака с розгласом: « Р о т фронт», а за тактику « Р о т фронт» с открытой рукой, простертой ко всем
людям д о б р о й воли. Э т о отважное выступление было
встречено сердечными аплодисментами
Д о б а в л ю , что
моей собственной декларации нельзя было приписать ту
или иную партийную ориентацию, в чем могли убедиться
Барбюса...» ( з к ! ) , смешивая их всех в одну кучу, и что официальный- бюллетень Конгресса без всякого пристрастия воспроизвел все
эти выпады. — Р. Р.
1 Лида Гейман в своем
сентябрьском отчете местным секциям Международной лиги женщин воздала должное объективности Конгресса: «Прения проводились объективно, организаторы
дали возможность высказаться ораторам всех направлений. Я убеждена, что если организаторы и впредь будут такими же объективными, то у нас нет никаких оснований держаться в стороне
(Лида Гейман обращается к тем своим коллегам, которые, как и
она; являются сторонницами неприменения насилия); наоборот,
наш долг сотрудничать...» — Р. Р.

11 Ромеч Роллан, т. 13

305

читатели этой книги, — и при оглашении этой декларации, прочитанной тотчас после вступительной речи Барбюса госпожой Дюшен, председательницей французской
секции Международной лиги женщин-сторонниц мира и
свободы, коммунисты отнюдь не воздерживались от
аплодисментов.
Достаточно этих нескольких примеров, к которым я
мог бы прибавить и другие, чтобы показать, что трибуна
Конгресса была действительно открыта для всех присутствующих, и если звон коммунистических колоколов заглушал другие, то это потому, что другие «пастухи» не
только уклонились, но мешали своему стаду прийти
туда (прошу прощения за этот образ! Я пишу в Швейцарии и ко мне доносится с гор звон колокольчиков). Их
^ делегатам никто не мешал прибыть в любом количестве
и предложить свой план действий в противовес планам
их противников. Я заранее сообщил об этой возможности. (См. мое письмо де Ионгу.)
Кто бы ни поднимался на трибуну Конгресса, о нем
судили не по его политической окраске, и уж во всяком
случае не по его галунам, а спрашивали только, готов ли
он действовать со всей энергией и достаточно ли ясны его
практические предложения. Ведь именно в том была
отличительная черта Конгресса. Он не был похож на те
словесные турниры, где говорят на всех языках, лишь бы
пе действовать, как это бывает на ассамблеях в Женеве;
у нас не избегали ясных решений, как на тех странных
сборищах социалистов, где, согласно публичному признанию одного члена Исполнительного комитета Второго
Интернационала ( Д а н а ) , «Второй Интернационал намеренно избегает дискуссий о войне»; и далее: «что в каждой стране эта партия устраняет или подавляет обсуждение вопроса о войне, страшась раскола, который это
могло бы вызвать...»
Довольно, господа, хватит с нас вашей «осторожности», ваших страхов, ваших «социалистических» перебежчиков, которые возвращают нас к мрачным временам
бесконечных словопрений в июле — августе 1914 года.
Вспомните, сколькие тогда стали отступниками! Если вы
не сумеете решиться и действовать, мы решим за вас, а
если нужно, выступим против вас. Слишком долго вы
Звб

пользовались привилегией выбирать за нас между миром
и войной. М ы уже выбрали, мы говорим: «Войнавойне!»,
и притом всеми средствами и нротив всех, кто подготовляет войну, как и против тех, кто своим бездействием
позволяет подготовлять ее. Если вы не хотите потерять
последние остатки доверия в массах, то вам, господа,
придется «скомпрометировать» себя вплоть до риска арестов — иными словами, действовать так, чтобы ни у кого
из вас в решающий час не было никакой возможности
отступить.
Результаты Амстердамского конгресса уже сказываются. 291 социалист вопреки воле лидеров разоблачил устами национального советника Женевы Николя
Лигу наций, осудил позицию вождей Второго Интернационала, заявив, в полном согласии с остальными членами Конгресса, о «своей решимости образовать единый
фронт против войны и для защиты Советской революции».
Привожу в этой связи данные о политическом составе
Конгресса: 830 коммунистов, или 3 5 % от общего числа
участников, 291 социалист, 24 независимых социалиста,
10 коммунистов, отколовшихся от партии, 412 делегатов
от профсоюзов, объединенных, автономных и независимых, 602 делегата от унитарных революционных профсоюзов, 58 членов женских организаций.
По национальному признаку: 75 делегатов от Германии ( и з них многие проделали трудный путь пешком,
пренебрегая опасностями 1 ), 585 делегатов от Франции,
458 от Голландии, 318 от Великобритании, 55 от Чехословакии, 42 от Бельгии, 39 от Швейцарии, 37 от Соединенных Штатов Америки, 35 от Италии, 11 от Австрии,
11 от Норвегии, 11 от Дании, 11 от Турции, 11 от Индонезии, 8 от Польши, 8 от Китая, 5 от Швеции, 4 от Ю г о славии, 4 от Румынии, 4 от Латвии, 4 от Японии, 3 оТ
Греции, 3 от Индии, один от Венгрии, один от Болгарии,
один от Испании.
1 Датский делегат писатель Мартин Андерсен-Нексе в своей
речи рассказал об одной молодой артистке из состава его делегации. Во время проезда датчан через Германию гитлеровцы,
узнав, что эта артистка — участница Амстердамского конгресса,
повалили ее на землю, избили и топтали ногами. — Р. Р,

30?

11®

Наконец, по социальным категориям: 1865 рабочих,
72 крестьянина, 249 интеллигентов или представителей
«свободных профессий». Напомним, что к ним относится
группа выдающихся представителей французской интеллигенции, и в первую голову Жорж Дюамель, от которого
я имел честь получить благородное письмо с протестом
против всякой войны; А н д р э Жид, недавние заявления
которого вызвали смятение в буржуазных кругах всех
стран; Шарль Вильдрак, Дьан-Ришар Блок, Жан Геэнно,
Жак Роберфранс, Роже Мартен дю Гар, группы, связанные с журналами « Э р о п » , « М о н д » , «План», французские
пролетарские писатели, ассоциации революционных писателей и артистов, Огюстен Амон, Ж о р ж Пиош, Бернар
Лекаш, Рене Моблан, Алексис Данан, Марсель Коэн
(преподаватель Школы Восточных языков), Поль Брюла,
А н д р э Бакэ и др. М ы не включаем в этот далеко не полный перечень членов инициативных комитетов: во Ф р а н ц и и — Поль Ланжевен, Виктор Маргерит, Франсис Журден, Поль Вайян-Кутюрье, Л. Муссинак, Эжен Даби
и др., и за границей: Максим Горький, А . Эйнштейн,
Генрих Манн, Бертран Рассел, Хавелок Эллис, Франц
Мазереель, Эптон Синклер, Джон Дос-Пассос, Шервуд
Андерсен, Скотт Ниринг, проф. Дана и др.
Т о , что буржуазная И социалистическая пресса постаралась утаить эти имена, есть само по себе доказательство
глубокой растерянности и полного непонимания обстановки: неужели воображают, что можно таким способом подавить общественное, мнение,'сочувствующее мастерам пера
и мысли и представляемое ими? Замалчивая это, реакционная пресса только подчеркивает свое поражение.
Я не буду воспроизводить здесь материалов, которые
я получил от участников Конгресса. Отмечу только несколько ярких
моментов:
волнующие
выступления
английского матроса, который принимал участие в восстании флота, и молодого итальянского матроса-антифашиста, прибывшего на Конгресс с опасностью для жизни;
незабываемые речи одного из старейших японских политических лидеров Катаямы и делегатов стран, подавленных фашизмом; сильную и ясную речь Ракамона, деле-

гата от унитарных профсоюзов; немногословное, умное
заявление делегата от французских крестьян Вазейля;'
благородный призыв к единению представителя восьмидесяти тысяч французских учителей — Дюма; ораторский
талант Гюи Жеррама, выступавшего от «Республиканской ассоциации бывших участников войны». И от начала до конца Конгресса его душой был Анри Барбюс.
Бесконечно утомленный, с осунувшимся лицом, худой,
сгорбившийся, Барбюс, казалось, свалится под бременем,
которое выпало на его долю, как одного из руководителей Конгресса. Н о он, спокойный, терпеливый и настойчивый, с начала до конца непоколебимо сохранял то беспристрастие, которое было обещано и обеспечено.
Перехожу к Манифесту, который был принят в заключение. Н а составление Манифеста потратили немало
сил. Редакционная комиссия, работавшая в последний
день Конгресса, старалась принять в расчет пожелания
•различных групп, не нарушая единства и не жертвуя ничем • в основных и д е я х , — о т с ю д а трудности, которые
чувствуются в тексте Манифеста слишком уклончивом,
расплывчатом; он может вызвать немало критических
замечаний. Если бы здоровье позволило мне участвовать
в его выработке, я не принял бы в таком виде некоторые
формулировки, где осуждается (впрочем, в самых достойных и почтительных выражениях) отказ от военной
службы по велению совести, понятый в упрощенной
форме индивидуального отказа, причем даже не предусматривается организация коллективного отказа по о б разцу индусской «Сатьяграхи». Теперь, когда истинный
герой социального действия Ганди только что заявил
о желании отдать свою жизнь ради этого дела — дела
не только Индии, но всего человечества, — я не отстранюсь от него. Напротив, более чем когда-либо, мне кажется важным подчеркнуть значение великой борьбы путем неприятии; и мне нечего менять в моей декларации, прочитанной на первом заседании
Конгресса:
«Пусть каждый из нас, пусть каждая партия внесет свой
вклад — будь то оружие или тактика... Постараемся согласовать усилия всех, кто искренно предан делу! В общем деле найдется место для многих отдельных дел,
лишь бы все они вели к общей цели. Отказ от военной

службы — это подкоп под крепость того же врага, на
которого пролетарские армии идут в боевом строю. Массовая борьба не исключает одновременного использования индивидуальной энергии. Армия, ведущая битву на
всей земле, должна, наряду с широкими действиями, предоставлять каждому фронту свободу действия».
Н о ни эти оговорки по поводу отдельных мест Манифеста, ни пожелание обсудить его еще раз, чтобы добиться большей сжатости и точности, не мешают признать, что он, в общем, верно и вразумительно выражает
идею, единодушно одобренную Конгрессом. Он недвусмысленно разоблачает капиталистический гнет, который
поддерживают все буржуазные правительства, ложь их
официальных пацифистских организаций, вроде Лиги
наций, которая является кривым и косым инструментом
их политики. Манифест открыто провозглашает, что наш
общий долг — защищать Советский С о ю з от всякого нападения и от всякого заговора. О н призывает к о б ъ е д и нению работников умственного и физического труда и
к организованному прямому действию пролетарских масс
против войны. Наконец, он содержит
коллективную
клятву бороться сообща и основывает постоянную организацию для выполнения решений Конгресса; уже
создан Международный комитет борьбы против империалистической войны: в состав его входят сто двадцать деятелей, имена которых известны во всех странах; задача
его — быть бдительным, давать отпор и действовать,
призывать к действию во имя общественного спасения
в случае опасности
Сентябрь 1932 г.

Н е могу закончить этот отчет, не сообщив о мощном
отклике, который Амстердамский конгресс вызвал в Советском Союзе, о митингах против войны, происходивших
1 Параллельно с заседаниями Конгресса в Амстердаме происходили, собрания комиссий интернациональных организаций рабочих водного и наземного транспорта, железнодорожников, текстильщиков, шахтеров, крестьян, учителей, врачей, студентов, женщин

ит. д . - Л Р ,

по всему Советскому Союзу, от Ленинграда до Ташкента,
во всех больших городах, на заводах; о грандиозности
э^их собраний и митингов можно судить по тому ( что
в Москве они собрали 140 000 человек, и среди ораторов
были самые выдающиеся представители интеллигенции,
члены Академии наук наряду с товарищами рабочими.
Опасность не ослабла. И наши усилия не должны
ослабнуть ни на минуту.

ВСЕМ С Е Р Д Ц Е М П Р И С О Е Д И Н Я Ю С Ь
К МИЛЛИОНАМ

' Всем сердцем присоединяюсь к миллионам, приветствующим сегодня Максима Г о р ь к о г о — с т а р о г о буревестника, воспевающего бури, которые потрясают и об"новляют человечество.
25 сентября 1932 г.
Ромен

Роллан

ПИСЬМО ДНРИ Б А Р Б Ю С У
О МЕСТЕ, К О Т О Р О Е Р Е В О Л Ю Ц И О Н Н О Е
ДВИЖЕНИЕ, СОЗДАННОЕ АМСТЕРДАМСКИМ
КОНГРЕССОМ, Д О Л Ж Н О ПРЕДОСТАВИТЬ
Л Ю Д Я М , О Т К А З Ы В А Ю Щ И М С Я ОТ
В О Е Н Н О Й С Л У Ж Б Ы ПО У Б Е Ж Д Е Н И Ю ,
И ПОСЛЕДОВАТЕЛЯМ
ГАНДИ

... Считаю необходимым четко объясниться в отношении двух вопросов: 1) о людях, отказывающихся служить
в армии по убеждению; 2 ) о «неприемлющих» гандистах, — двух очень разных формах сопротивления государству.
Прежде всего к ним нельзя применять эпитет «пацифисты», понятый в презрительном смысле; иначё получается двусмысленность, — людей деятельных и не д о р о жащих собственной жизнью относят к разряду тех, кто
малодушно и слишком часто лицемерно эксплуатирует
без всякого риска удобный, чисто словесный пацифизм.
Н е верно также называть «непротивленцами» последователей Ганди, «сопротивленцев», пользующихся коллективным «неприятием» как наиболее действенным оружием против британского меньшинства, которое не может
занимать всю И н д и ю и Существовать там без согласия и
сотрудничества индийцев. Смешивая организованных для
суровой, подчиненной строгой дисциплине б о р ь б ы гандистов с анархистами толстовского толка, человек доказывает лишь свое невежество или предвзятость.

Кроме того, считаю нужным рассеять всякие сомнения в смысле моего отношения к ним.
Н и при каких обстоятельствах я не соглашусь отрицать не только духовное величие, но также законность
и практическую действенность этих двух великих форм
сопротивления существующему порядку, несправедливому и вредному, который мы стремимся уничтожить. Это
было бы для меня самоотречением. Я никогда этого не
сделаю.
М ы — союзники в защите С С С Р и в совместной подготовке революции, призванной освободить" все народы
земли и предоставить им возможность полного развития
всех объединенных и согласованных усилий человече'ского
труда. Не из тщеславия, а ради истины я могу сказать,
что значение моего имени, стоящего рядом с Вашим среди
инициаторов и организаторов Амстердамского конгресса,
состоит в том, что в моем лице пролетарские армии получают (символически) подкрепление двух армий — армий
взбунтовавшейся
совести:
личной
и
коллективной.
Амстердамский конгресс обязан своей силой и своим резонансом (мы не должны на этот счет себя обманывать)
тому, что мы собрали людей всех категорий (или партий), различных, но объединившихся против общего
врага: войны и ее поджигателя — империалистического
капитализма, то есть нынешней системы социального порабощения.
Нельзя стремиться навязать союзникам одинаковую
форму' мышления и единую тактику. Вы этого никогда
не добьетесь от носителей истинной морали, для которых
самый смысл существования (и смерти в б о ю ) заключается в непримиримости их совести. Нужно найти способ использовать их, предоставляя им полную свободу,
применяя каждую из этих союзных сил в присущей ей
сфере деятельности.
Осуществить это не представляется мне таким уж
трудным. Нужно лишь, чтобы руководство обладало необходимой широтой взглядов, умением точно оценить все
силы, которыми оно располагает, и требовало от каждого
отряда полноты действия, на которое каждый из них
способен. Все может и должно служить в общей битве:
насилие и непротивление (мнимое непротивление, ибо

энергичное, активно управляемое непринятие равноценно самой суровой блокаде). Т о т , кто не сумел бы
в равной мере использовать предоставляемые ему различные возможности действия, доказал бы, что он не может
быть руководителем. Отказ служить дезорганизует буржуазное общество, которое пролетариат штурмует силой.
Стачки в промышленности и на транспорте, парализующие движущие центры и кровеносную систему капиталистического гиганта, могут и должны найти р организациях «неприемлющих» свои наиболее стойкие резервы.
Сохранится ли этот союз после победы — другой вопрос. Я отнюдь не отвечаю на него отрицательно, считая,
что истинная победа разрешает и даже требует широкого
понимания различных нужд союзников. Н о решение
этого вопроса я предоставляю будущему. Довлеет дневи
злоба его. Сегодня нам нужно вести бой.
Повторяю, было бы безумием отказаться в этом б о ю
от помощи самых стойких, самых верных союзников из-за
одного лишь желания деспотически ими управлять.
Что до меня, я никогда не покину дело тех, кто отказывается от военной службы по убеждению, а также
«неприемлющих», последователей Ганди. Я требую для
них права самостоятельно действовать в борьбе.
Если захотят у них это право оспаривать, я буду
вынужден изъять мое имя из списка членов комитета.
Я, разумеется, — ни в коем с л у ч а е ! — н е перестану
бороться в защиту С С С Р и пролетарской революции,
но буду это делать как человек, свободный от партий. Я не смешиваю тактику борьбы и самую борьбу.
Я призываю к созданию некоей Главной Ставки всех революционных партий,— насилие и отказ от насилия,
пусть они выработают план действия — не единого, но
общего, не рабски общего, но разумно связанного и согласованного.
Р. Р.
Вследствие этого письма и других выступлений подобного рода
Интернациональное бюро Международного комитета борьбы против войны по окончании своего II Пленума, состоявшегося в Париже с 21 по 23 декабря 1932 года, опубликовало Декларацию
об участии в нашем движении группировок индивидуального
действия. Бюро, в котором заседали самые авторитетные члены

компартии
Франции, Германии
и СССР:
Барбюс, Кашен,
Вилли Мюнценберг, Н. Шверник, Е. Стасова и другие, «лишний раз подчеркивает, что движение, возникшее в Амстердаме,
находится над партиями и вне их и стремится объединить все
организации и лиц, решивших бороться против войны. Вынужденное высказаться по поводу недоразумения, которое вызвало одно
место амстердамского Манифеста, бюро заявляет, что группировки
индивидуального действия, как то: отказывающиеся от военной
службы по убеждению, состоят в наших рядах постольку, поскольку они согласны сотрудничать с органами, которые создал
Конгресс. Никаких условий в данном случае не ставится».
20 декабря 1932 г.

ПРОТИВ

КОЛОНИАЛЬНОЙ. ПОЛИТИКИ
ИМПЕРИАЛИЗМА

1. В ЗАЩИТУ ОСУЖДЕННЫХ В МИРУТЕ
(БРИТАНСКАЯ ИНДИЯ) И ПРОТИВ ТЕРРОРА
В КОЛОНИЯХ

Картина современного мира напоминает ад. Всякий,
кому удается отрешиться от своекорыстных интересов кучки
привилегированных наций, — говоря точнее, привилегированных классов внутри этих наций и привилегированных каст внутри этих классов, — рано или поздно обнаруживает, что вся цивилизация, благами которой он
пользуется и достижениями которой гордится, покоится
на жестокой, позорной, губительной эксплуатации девяти
десятых населения земли. И как только открытие это
проникает в его душу, радость жизни угасает в нем, —
вплоть до той минуты, когда он исполняется решимости
уничтожить эту язву, даже если ему самому придется
при этом пасть в б о ю .
Т е , кто заранее отказывается от б о р ь б ы , все это бесч.
численное стадо людей бездеятельного ума,
доволь*
ствуются для оправдания собственной пассивности тем
низким доводом, что все происходящее ныне будто б ы
происходило вечно и ничего, мол, нельзя изменить. Ложь!,
Спору нет, история человечества всегда была историей
угнетения народов, классов и каст и отчаянных попыток
со стороны угнетенных завоевать себе свободу. Н о никогда еще подавление девяти десятых человечества не

осуществлялось с такой продуманной организованностью,
как за последние полстолетия; ведь речь идет теперь не
об одном или нескольких угнетателях — отдельных лицах,
группах или государствах, — но о целой системе, охватывающей все крупные государства-эксплуататоры: это
Империализм Денег, который, несмотря на вражду и разногласия между отдельными странами, направляет их
международную политику. И по мере того как его господству все больше угрожают потрясения капиталистической
экономики, обрекающей самое себя на безрассудное разрушение, по мере того как ему все сильнее грозят
вспышки мятежей, которые сегодня, точно подземные
толчки, сотрясают самые недра порабощенных народов, — все более свирепое угнетение проявляется самым
беспощадным образом и с применением самых крайних,
самых чудовищных методов. Даже та видимость законности, которою современные государства тщились прикрыть злоупотребление силой, теперь отброшена. Империалистическая цивилизация обнаруживает свое истинное
лицо: Раи81гесЬ1811 рго гаНопе уо1ип1аб!2 Она утвердилась с помощью террора и держится на нем.
Т е р р о р этот, который свирепствует в наши дни во
всех областях земного шара, подвергающихся, капиталистической эксплуатации, принял особенно гигантские
размеры в великих странах А з и и — в Индии и на Дальнем Востоке: здесь он высасывает кровь из миллионов
людей. И роковой характер этого преступления приводит
к тому, что кровопийцы уже не могут оторваться от своих
жертв из боязни собственной гибели 3 . Англия вот уже
Кулачное право (нем.).
Да будет вместо разума произвол! (лат.)
3 Примечание 1935 года: — В серии статей, которые я не могу
воспроизвести здесь за недостатком места, — особенно в письме от
18 ноября 1925 года Паулю Келлогу, опубликованном в «Сервей»
в Нью-Йорке, — я указывал на роковой закон истории, в силу
которого государства-эксплуататоры так тесно связали свою судьбу
с судьбой эксплуатируемых ими стран, что уже не могут оторваться от них из боязнн собственной гибели. В качестве примера я ссылался на значение Индии для Англии и Северной А ф рики для Франции и предсказывал происходящие ныне в Северной Африке волнения, провозвестники грозных бурь — возмущения
Ислама..1—«Европейский
мир
движется к катастрофе.
1

2

целое столетие живет, присосавшись к телу Индии, из
которой она выпила всю кровь; и ее шаткое благосостояние рухнет в тот час, когда добыча от нее ускользнет.
Ожиревшая на покое Голландия также питается плотью
и кровью Голландской Индии. Франция
владычествует над Индо-Китаем — для нее он не только источник сверхприбылей, но и военный бастион: проконсулы
вооруженного финансового капитала, смахивающие на
проконсулов старого Рима, этой республики мытарей,
превратили его в плацдарм для назревающего на Т и хом океане конфликта, который они сами же подготовляют, и для расчленения Китая. Вот почему осадное
положение введено — тайио или явно — в Бенгалии и А н наме, в Батавии, Ханое и Пешаваре. И тысячи людей
осуждают на смерть или годами гноят в тюрьмах и лагерях. В мае 1932 года в Британской Индии насчитывалось
80 тысяч заключенных, вся вина которых состояла в том,
что они последовали призыву Ганди и Индийского национального конгресса о пассивном сопротивлении. Во Французском Индо-Китае на 14 января 1933 года в тюрьмах
томились три тысячи политических заключенных, а всего
после дела Иен-Бэй общее число осужденных составило
(по официальным данным) семь тысйч человек, среди
н и х — б о л ь ш о е число стариков, женщин и детей, виновных только в том, что они требовали уменьшить налоги,
отменить телесные наказания на частных предприятиях
и ввести всеобщее избирательное право. В Голландской
Индии на 1 января 1932 года было Десять тысяч
политических заключенных. В Китае ^ 50 тысяч, не считая множества зверски убитых людей. В К о р е е — 3 5 тысяч. В этом списке гонимых МЫ Не упоминаем многие тыЕдинственная надежда на сйасевие Состоит в том, чтобы как
можно скорее призвать к сотрудничеству порабощенные народы...
сопоставить их потребности и стремления, честно искать сообща
т о с к э У1Уеп(11 [образ жизни, взаимные отношения (лат.)], который
отвечал бы взаимным нуждам, заложить основы нового О б щ е ственного Договора рода человеческого... Зная слепоту и упрямую
гордыню великих держав, я Не Пи*аю бсобых иллюзий на Счет
возможного успеха этого плана. Н о 'следует всегда желать и действовать так, словно ты уверен в успехе». (Ср. «Обращение
к студентам и трудящимся индо-китайцам, проживающим во Франции».) — Р. Р.

сячи арестованных, подвергнутых пыткам и казненных
в Японии, многие тысячи мучеников в итальянских, бельгийских и португальских колониях в Ю ж н о й Африке, не
говоря уже о жертвах дьявольского американского империализма, сотканного из лицемерия и жестокости, который превращает миссионеров в коммивояжеров «Стандард Ойл», берет на содержание прогнивших маршалов
Гоминдана и организаторов резни на Кубе, возвращает
независимость Филиппинам, чтобы сподручнее было подчинить себе их экономику, и разжигает в Ю ж н о й Америке пламя войны и кровавых диктаторских режимов.
Д о тех пор, пока борьба угнетенных народов против
угнетателей ограничивалась отдельными судорожными и
разрозненными выступлениями, с ними удавалось быстро
и без лишнего шума расправляться. Репрессии начали переходить уже всякую меру тогда, когда угнетателям
пришлось столкнуться с организованными многомиллионными массами, как это произошло во время гандистской
«Сатьяграхи» в Британской Индии. Эта громадная
волна, которую гений одного человека удерживает в неподвижности, в рамках пассивного сопротивления, все же
устраивала реформистски настроенные круги буржуазии,
которые жаждали ценою некоторых компромиссов сохранить существующий социальный строй. Потребовалось
тупое упрямство вице-короля Индии и отжившей свой
век ограниченной касты, чтобы толкнуть на крайность
эту великодушную оппозицию, которая искала примирения интересов Англии с интересами Индии.
Н о нечто уже совсем иное происходит в последние
годы с тех пор, как массы рабочих и крестьян осознали
необходимость объединения в боевой революционный
блок, исполненный решимости преобразовать социальный
порядок. Новая эра наступила в освободительной борьбе
угнетенного мира. В Британской Индии она насчитывает
каких-нибудь пять лет — начиная с забастовки текстильщиков в Бомбее, в 1928 году, и образования союза
«Гирни Камгар»; в Аннаме еще
меньше—начиная
с февраля 1930 года, когда была основана (одновременно
с Вьет-Нам-Кок-Дань-Дан — индо-китайским Гоминданом,
который
поднял
националистские
восстания
в Йен-Бэй) Коммунистическая партия Индо-Китая.

Преследования тотчас же сделались беспощадными.
В Индо-Китае был создан постоянно действующий
чрезвычайный трибунал — Комиссия по делам преступности в Сайгоне, рассматривающая дела при закрытых
дверях, с назначенным защитником, не имеющим права
изучать дела подсудимых, «если того требует безопасность государства»; комиссия эта до 1 июля 1932 года
вынесла 1094 приговора: 83 человека осуждены на
смерть, 1 6 0 — н а пожизненные каторжные работы, 420
сосланы; в марте — апреле этого года она готовится осудить еще 180 революционеров-аннамитов. В Британской
Индии, где судебная машина более громоздка, более
архаична и более неуклюжа (ибо она силится, соблюдая
форму, извращать законность вместо того, чтобы попросту душить ее при закрытых дверях, как это делается
в Индо-Китае), только что закончился скандальным приговором чудовищный процесс в Мируте, который продолжался четыре года — с июня
1929 по январь
1933 года; процесс этот нагромоздил горы бумаги ( б о лее 2600 документов, многие тысячи печатных страниц) и
привел к бессмысленному расходу 120 тысяч фунтов
стерлингов (и это в наше время жестоких экономических
трудностей); несправедливость вынесенного приговора
столь возмутительна
что даже либеральное обществен1 Осужденные в Мируте — наиболее известные деятели профсоюзного движения в Индии. Самые значительные среди них:
С. А . Дандж, генеральный секретарь союза «Гирни Камгар», руководитель забастовки текстильщиков в Бомбее в 1928 году;
Р. С. Нимбкар, генеральный секретарь Всеиндийской рабоче-крестьянской партии, вице-председатель союза «Гирни Камгар»;
Филипп Спратт, молодой человек с дипломом Кэмбриджского
университета, член исполнительного комитета Всеиндийской рабочекрестьянской партии; Б. Ф . Брэдли, английский инженер, член
исполнительного комитета союза «Гирни-Камгар» и Всеиндийской
рабоче-крестьянской партии, казначей забастовочного комитета во
время стачки текстильщиков в Бомбее; Лестер Хатчинсон, молодой
английский журналист, издатель органа Всеиндийской рабоче-крестьянской партии; Музаффар Ахмад, секретарь рабоче-крестьяиской
партии Бенгалии, вице-председатель Всеиндийского конгресса тредюнионов; д-р Тенгди, председатель Всеиндийекого профсоюзного
конгресса в 1923 году, делегат Всемирного конгресса Лиги борьбы
против империализма; Кишорила Гош, секретарь региональной федерации профессиональных союзов Бенгалии; Г. М. Адхикари, индийский инженер, и т. д. — Р. Р.

ное мнение умеренных англичан было им сильно взволновано: это проявилось в робких попытках протеста.
Весьма важно, однако, привлечь внимание мирового
общественного мнения к этому процессу, ибо он является
не просто судом над двадцатью семью людьми: дело идет
обо всем режиме, который их осудил. Как неоспоримо
доказал один из осужденных Р. С. Нимбкар, генеральный секретарь Всеиндийской рабоче-крестьянской партии, английский либерализм не только бессилен изменить
приговор, но даже Не способен Постичь методы процветающего ныне беззакония, именуемого «исключительным
законодательством», которое британский империализм
террористически Применяет к шести седьмым населения
империи, то есть к одной шестой части населения всего
земного шара.
И самое серьезное в этом деле то, что, сознательно
применяя такие методы, лейбористское правительство,
допустившее и тем самым осуществившее подобный процесс, попрало ногами все принципы буржуазного либерализма, из недр Которого вышла сама лейбористская партия; правительство это сознательно спекулировало на
пассивности английского рабочего движения, сознательно
поддерживало эту пассивность и превратило таким образом рабочий класс Англии й своего союзника с целью
уничтожить рабочее движение в Индии, чье население,
как уже было сказано, составляет шесть седьмых населения Британской империи. Этот Позор рабочее движение
Англии и Европы должно с себя смыть; если оно тотчас
же не спохватится и не выступив против идейного падения своих лидеров, тО тяжесть позора роковым образом
падет на негб самого и причинит ему непоправимый
ущерб.
В эти дни -Конгресс трёй-юшб'нов готовится с большим
шумом отметить приближающуюся Столетнюю годовщину
со дня суда над рабочими-мучениками
Дорчестера,
которые чв 1835 году были сосланы за то, что совершили
преступление, Объединившись в профессиональный с о ю з !
Сегодня это событие торжественно празднуется как
дата основания британских тред-юнионов. И вот в это
же время борцы Мирута, среди них трое благородных
англичан — Филипп Спратт, Б. Д. БрэдлИ и Лестер

Хатчинсон, братски присоединившиеся к трудящимсяиндийцам,— после четырехлетнего тюремного заключения, во время которого один из обвиняемых 1 скончался,
приговорены к ссылке, где их ожидает медленная
смерть: один—пожизненно, остальные — на двенадцать,
на десять, на семь и на пять лет. А ведь все их
преступление состояло в том, что они заложили основу
независимых тред-юнионов Индии! Чего домогается
британский империализм? О н стремится раздавить в зародыше всякую попытку, всякую возможность для миллионов индийских трудящихся, живущих точно в аду,
объединиться для защиты своих интересов. Допустит ли
это мир труда? Станет ли молчать мир разума?
М ы обращаемся к тем и другим — к работникам физического труда и к интеллигенции. М ы обличаем ужасающую эксплуатацию труда индийцев 2 , которых держат в условиях полуголодного существования и полногоистощения, заставляя их переплавлять свою кровь в золото, исчезающее в бездонной пропасти ВгШзЬ Е т р п е 3 .
М ы обличаем произвольный арест мужественных людей,
которые хотели положить конец этим преступлениям,
людей, которым даже по признанию самого губернатора
Индии в Законодательном собрании в марте 1929 года
нельзя было поставить в вину никакого
противозаконного деяния. М ы обличаем недобросовестное и смехотворное по невежеству обвинительное заключение, в котором
в качестве доказательства преступной измены Спратта
приводится тот факт, что он, оказывается, говорил о национализации средств производства и распределения, что,
как известно, делает вполне, легально любой лейборист и
что делал, до того как отрекся от своих взглядов, сам
премьер-министр Великобритании. М ы отметаем ложное
обвинение в том, что Споатт покушался на
верховную
власть короля-императора, ибо если признать обосно1 Тенгди.
Он был, словно в насмешку, оправдан после
смерти! — Р. Р.
2 35 тысяч женщин работают в шахтах. Трудясь по 12 часов
в день, люди получают в среднем: мужчины — по 5 шиллингов
7 пенсов в неделю, женщины —по 3 шиллинга 7 пенсов в неделю
и дети — по 2 пенса в день. (Открытое письмо миссис Деспард Рамеею Макдональду). — Р. Р.
3 Британской империи
(англ.).

ванность подобного обвинения, то всякий республиканец
окажется преступником. М ы обличаем страну тред-юнионов в подавлении тред-юнионистского движения в Индии. М ы отвергаем всякое посягательство на международную солидарность рабочего класса, которая является
его неотъемлемым правом и долгом, даже жизненной необходимостью в борьбе против беспощадно угнетающих
его сил международного империализма. М ы требуем
публичного пересмотра процесса в Мируте и шлем осужденным выражение своего сочувствия и дружбы.
Эти люди служат для нас живым символом тех тысяч и тысяч мучеников великой борьбы, что разгорается
сегодня во всем мире, во имя освобождения от ига империализма. Эти мученики подготовляют победу: они свидетельствуют о несправедливости тех, кто их истребляет,
и о неодолимом росте новых революционных сил поднимающегося на битву человечества. Отныне его ничто не
остановит.
15 февраля 1933 г.
2. В З А Щ И Т У

ОСУЖДЕННЫХ
КИТАЙ)

В САЙГОНЕ

(ИНДО-

Францию г-на Даладье называют «последним бастионом свободы». Какие же свободы защищает этот «бастион»?
Спросим об этом Индо-Китай! Спросим об этом у десяти тысяч аннамитов, которые погибают в тюрьмах и
на каторге Пуло-Кондора и Гвианы! Спросим об этом
у расстрелянных и у тех, кого ожидает гильотина! Спросим об этом у всех эксплуатируемых и угнетаемых народов! Чью свободу защищает бастион г-на Даладье? Свободу угнетателей? Свободу эксплуататоров? Свободу
приговаривать к смерти, бросать в тюрьмы, ссылать тех,
кто отстаивает свободу своего народа или даже только
возможность его существования, кто борется за более
сносные условия жизни?
Какая насмешка! М ы только что обратились ко всему
миру с протестом против процесса в Мируте, в Индии,
где после судебного разбирательства, продолжавшегося
четыре года, британское правительство
приговорило
к ссылке двадцать семь борцов! И британское правитель-

ство отступило перед возмущенным общественным мнением; оно приостановило исполнение приговора и направило дело на новое рассмотрение. Так вот этот процесс
представляется нам сегодня почти гуманным в сравнении
с чудовищным приговором, вынесенным в Сайгоне: после
трехлетнего заключения, в силу этого варварского приговора, восемь индо-китайских тружеников осуждены
на смерть, восемнадцать — на пожизненное заключение,
а сто человек должны будут отбыть на каторге по совокупности девятьсот лет!
И подобное правительство осмеливается выступать
во имя человеческой совести против палачей свободы —
фашистских режимов! М ы не признаем за ним на то морального права. Если правительство г-на Даладье, преследующее во Франции людей, которые в силу своих убеждений отказываются от воинской повинности, полагает
и провозглашает, что защита родной земли не только
право, но и долг каждого француза, — то пусть у него
достанет честности признать то же право и тот же долг
за гражданами стран, которые Франция крупных монополий завоевала и теперь эксплуатирует! М ы требуем
амнистии для этих людей. Требовать ее — наш долг, воспользоваться ею — их право.
Май 1933 г.

Р. Р.

ПАЦИФИЗМ

И

РЕВОЛЮЦИЯ

Вскоре Международная лига борцов за мир соберется
на Конгресс, чтобы обсудить принципы и тактику, как
это подсказывается двухлетним опытом работы. Д о л г
мой, как почетного председателя Лиги, напомнить, что
в открытом письме от 12 июля 1932 года на имя Виктора
Мерика, опубликованном в «Патри юмен», я поставил
три вопроса первостепенной важности, на которые не получил ответа.
Я вынужден задать эти вопросы снова и постараюсь
уточнить их, ибо мы должны ясно представить себе, куда
будут направлены наши усилия в решительный момент,
который может наступить уже завтра.
В уставе Лиги, который Мерик вновь напечатал в официальном бюллетене Лиги, приложением к «Патри юмен»
от 11—18 марта, я прочитал следующие декларативные
заявления:
«Лига ставит превыше всего пацифизм...»
«Всякий вступающий в Лигу обязуется вести борьбу
исключительно на почве пацифизма».
Д у м а ю , что Мерик не прав, когда он безапелляционно утверждает, что эти положения, входящие в устав
Лиги, незыблемы и ни в коем случае не подлежат пересмотру. Напротив, все должно проверяться разумом и
опытом, и эти принципы, никогда серьезно не о б с у ждавшиеся на конгрессах, необходимо тщательно изучить
в свете фактов, которые мы наблюдали за два года существования Лиги.

М о я личная точка зрения такова, что приведенные
выше положения слишком общи, абстрактны и недостаточно учитывают реальные условия и обязательства, как
индивидуальные, так и общественные, как практические,
так и нравственные.
Это нетрудно доказать, поставив четыре, наиболее
характерных, по моему мнению, вопроса:
1. Если личная свобода, если жизнь в опасности,
провозгласите ли вы безраздельное господство пацифизма, который предполагает непротивление насилию,
или во всяком случае сопротивление чисто духовное, без
применения насилия?
2. Если лично вам ничто не угрожает, а мирное население вашей страны подвергается ужасам вражеского
вторжения, например ужасам воздушных бомбардировок, обращающих в развалины целые города и области,
посоветуете ли вы жертвам войны, или тем, кому она угрожает, следовать вашей пацифистской и непротивленческой
доктрине? Если нет, то что же вы им посоветуете?
3. Если (и это уже не гипотеза), — если в результате фашистского переворота (я имею в виду Италию и
Германию, и они уже не исключение) в стране свирепствует жестокий террор, обрекающий на гибель целый
класс, трудящиеся массы, станете ли вы проповедовать
жертвам этих зверств тактику и мораль скрещенных рук?
Если нет, то что же вы им посоветуете?
4. Если (и это даже не исключительное положение,
а существующий ныне порядок, за который мы все отвеч а е м ) , — если наши официальные правители подвергают
жестокой и унизительной эксплуатации
завоеванные
страны и угнетенные расы, причем вся нация, и в том
числе мы, пользуется плодами этого преступления, и если
эксплуатируемые, если возмущенные народы восстанут,
станем ли мы проповедовать им «пацифизм» эксплуататоров, безропотность и смирение? Или у вас найдется
для них еще какой-нибудь совет? Скажем ли мы: это
ведь так далеко от нас! Давайте займемся делами, и пусть
все последуют нашему примеру! Всяк за себяГ..
Я не верю, что вы или большинство из вас способны
рассуждать подобным образом. В противном случае я немедленно вышел бы из Лиги. Я никогда не соглашусь,

чтобы Лига ограничивала круг своих действий вопросами
личного блага, все равно как его понимать — в более ли
благородной форме отказа от воинской повинности из
нравственных или религиозных побуждений, или в более
низменной — спасения собственной шкуры. Заботы о личном благе вполне естественны, и нельзя их скидывать со
счетов. Н о если заботиться только об этом, пренебрегая
общественным благом и защитой всего человеческого
общества, жизнь станет постыдной, мелкой и — прямо
скажу — гнусной.
Ставить пацифизм «превыше всего», превыше ожесточенной борьбы эксплуатируемых и угнетенных — значит
унизиться до капитуляции перед злом, ибо нечего тешить
себя надеждой на нейтральность: перед лицом угнетения нет нейтральных. Либо вы против угнетателей, либо
вы за них, вы их пособник. Надо выбирать. Слишком
просто провозгласить себя противником «всяких войн».
Вы не вправе подходить с одной и той же меркой к угнетателям и угнетенным.
Я прошу вас ясно высказаться по следующим вопросам:
1. Как вы относитесь к неотвратимым столкновениям
пролетариата с империализмом и фашизмом, к необходимости революции?
2. Как вы относитесь к неизбежным восстаниям
угнетенных народов и к защищаемой оружьем независимости колоний? Какова будет ваша позиция, ваша линия
действия в этих вопросах?
Вы можете отстаивать ту или иную тактику: тактику
Ганди — кампания гражданского неповиновения, без насилия, или тактику Ленина — революция с теми формами борьбы, каких требует замена существующего общественного строя новым, более справедливым и гуманным
порядком. Н о только не увиливайте от ответа. Вопрос
этот неминуемо встанет перед вами завтра в огне кровавых схваток, в действии. Дать себя застигнуть врасплох,
не имея ясного плана, значит заранее обречь себя на поражение — не славное, а позорное, подлое поражение —
разброд и смятение, которые стали уделом пацифистов
1914 года. Выработайте себе чёткий план действия!

Я знаю, что в таком случае почти неминуемы бурные
споры и, может быть, даже раскол в ваших рядах. Ибо,
скажем прямо, самые разнородные стремления объединяются ныне под общей этикеткой пацифизма. Я лично
не высоко ставлю единство, основанное на недоразумениях. Не разумнее ли и честнее, не дожидаясь, пока оно
рухнет само среди общей растерянности и гибельной паники, предоставить различным тенденциям скрестить
оружие на Конгрессе и тогда, если потребуется, честно
разойтись. Меньшинство, ясно сознающее свои возможности и свои цели и способное согласованно добиваться
их осуществления, несравненно сильнее, неустойчивого
большинства, у которого никогда не достанет духа открыто разобраться в хаосе своих взглядов. М ы видели
этому достаточно примеров во Франции — в дни войны
и в Германии — за последние месяцы.
Имейте же мужество быть самими собой, не бойтесь
дневного света. Наметьте четкую линию действия!
Я лично уже наметил ее: превыше всего я ставлю защиту тех, кто терпит социальный гнет, и их борьбу за
создание нового общества,— защиту социальной революции и порабощенных народов, и призываю на помощь им
объединить силы организованных противников насилия,
сторонников отказа от военной службы и вооруженный
пролетариат.
В час, когда Лига должна избрать какое-то одно направление, данное заявление несовместимо со строгой
нейтральностью, к которой обязывает пост почетного
председателя. Поэтому, принося благодарность за оказанную мне честь, я слагаю с себя обязанности председателя и возвращаюсь в строй туда, где мне велят быть
мои убеждения — на крайне левый фланг действия,
15 марта 1933 г.

П И С Ь М О К А. Э. Б О Ш Э 1
О Т Н О С И Т Е Л Ь Н О ВОЙНЫ, Р Е В О Л Ю Ц И И
И Л Ю Д Е Й , О Т К А З Ы В А Ю Щ И Х С Я ОТ
В О Е Н Н О Й С Л У Ж Б Ы ПО М О Р А Л Ь Н Ы М
УБЕЖДЕНИЯМ
...Благодарю за Ваше письмо... Отвечу на некоторые
пункты, которые, как мне кажется, являются спорными:
1. Вы пишете, что «войны бывают двух видов: есть
войны, которые ведут между собой народы в интересах
своих правителей, и есть войны, которые ведут (или будут вести) народы с этими правителями, в своих с о б с т венных интересах».
С у щ е с т в у ю т не только такие войны. Е с т ь еще и третий вид войны, и сегодня это, быть может, самый грозный: война правителей против своих народов. Такая
война уже идет в Германии, Италии, во всех тех странах,
где устанавливаются фашистские режимы, всюду финансируемые банками и тяжелой промышленностью. Революция потеряла инициативу. Противник, точно оценивающий угрожающие ему опасности, опередил нас. О н хочет
раздавить революцию в зародыше, он на пути к этому.
Э т о — реальный факт.
2. Вы спрашиваете, что следует говорить «мягкотел ы м » ? При этом Вы добавляете: «Если сказать им, что
1 Генеральный секретарь Комитета по созыву конгресса Международной лиги борцов за мир. — Р. Р.

бороться против войны, это значит прежде всего б о роться против капитализма, они не пойдут за нами».
Нужно разъяснять, что капитализм будет воевать против них или же будет использовать их для своих военных
целей. Вы надеетесь «заразить их идеей мира, стремясь,
чтобы их активное или пассивное сопротивление воспрепятствовало непосредственному з л у — в о й н е » . При этом
Вы не учитываете, что «власть денег и власть магнатов
тяжелой промышленности» использует и будет использовать «мягкотелых» прежде всего для того, чтобы уничтожать (или не мешать уничтожению) сознательных революционеров. Первым актом такого рода, отнюдь не случайным, было убийство нашего славного Жореса. Если
бы не было фанатика Вилена, нашлось бы двадцать других виленов (или их нашли б ы ) . Муссолини, Геринг,
Гитлер начинают с подавления как коммунистов, так и
пацифистов. Даже Эйнштейну приходится эмигрировать:
иначе он рискует стать жертвой убийц.
Когда Вы намечаете «в качестве платформы объедиг
нения вокруг Лиги только войну одной страны против
другой», Вы забываете, что впредь войне одного государства против другого будет предпосылаться ликвидация
активных элементов, выступающих против развязывания
войны. Известно, что уже в 1914 году министерство внутренних дел Франции вело учет всех, кто подлежал заключению в тюрьму, и если от этого плана государство отказалось, то только потому, что эти люди заблаговременно
объявили о своем приятии войны. В 1914 году нравы
были более мягкими, и для состоящих в черных списках
намечалось лишь заключение в тюрьму. Прошло двадцать
лет самого разнузданного варварства, и теперь фашистские государства имеют в своем распоряжении особые
списки лиц, подлежащих умерщвлению.
К тому же и Вы лично, если еще не состоите в первом
списке будущих жертв резни, попадете во второй.
3. Вы пишете: «Ганди доказал, что непротивление
не позволяет насилию совершиться». О каком насилии
идет речь? Со стороны врага? Так оно обрушивается, и
притом в самых диких формах, на широкие массы индийских непротивленцев. Это особенно относится к сельским

местностям и отдаленным провинциям, которые объявляются на осадном положении и таким образом отрезываются от внешнего мира и недоступны журналистам
(в качестве примера можно указать на пограничный
район северо-запада Индии, Пешавар).
Эдмон Прива, совершивший поездку по Индии после
заключения Ганди в тюрьму, сказал мне, что сам был
свидетелем одного из печальнейших зрелищ: Британская
империя своими насилиями и введением отвратительного
тюремного режима разрушает здоровье и физические
силы целого поколения, исполненного самых высоких и
прекрасных идеалов. Конечно, с самим Ганди и его ближайшими соратниками обращаются сравнительно мягко
подобно тому как это было с Толстым в период преследования толстовцев царской властью. ( А ведь сейчас англичане еще не самые свирепые среди угнетателей; в современных условиях их даже можно причислить к наиболее
умеренным.)
Быть может, говоря о насилии, которому противодействует Ганди, Вы имеете в виду насилие с индийской стороны? Так знайте же, обстановка здесь иная! Ганди никогда не навязывал непротивления Индии. Он имеет
свою армию — «Сатьяграха», он является руководителем
этой армии и ее абсолютным духовным вождем. Ганди
сделал обязательным для этой армии свой моральный закон. Всеиндийский национальный конгресс, большинство
которого не принадлежит к непротивленцам, разрешил
Ганди проделать свой великий опыт, обязавшись поддержать проведение этого опыта в течение некоторого
времени — пока не будет доказано, что он приводит или
не приводит к тем результатам, которых ожидает Ганди.
Если надежды не оправдаются, Конгресс и Ганди снова
получают свободу рук. В этом случае Ганди отойдет от
политической активности 2 , сохраняя для себя и для своих
последователей свой моральный закон; что касается К о « -

1 Это не относится к тому из индийских вождей, который
считается наиболее опасным в силу личных качеств и умения вести политическую борьбу: Джавахарлала Неру продолжают безжалостно держать в тюрьме. — Р. Р.
2 Что и произошло 30 октября 1934 г о д а . — Р . Р.

гресса, то он получает право прибегнуть к другим средствам борьбы. Как мы видим, опыт еще не завершен. Он
проводится на наших глазах. Осуществление опыта происходит в исключительно благоприятной обстановке, при
наличии соответствующего руководителя, при наличии
огромного народа, имеющего прочные, вековые традиции
АЫшба (непротивления). М ы далеки от подобной обстановки в Европе. Каковы перспективы успеха для движения ненасильственного сопротивления в Европе? Разберитесь в них! Рассматривая вопрос .в стратегическом
плане, я лично прихожу к выводу, что в данное время
шансы на удачное развертывание такого движения чрезвычайно невелики.
4. Вы опасаетесь, что непротивленцы могут оказаться
замешанными в движении, в котором будут принимать
участие элементы, готовые применить насилие; в этом
случае «непротивленцы бессознательно играли бы провокационную роль, создавая репрессирующим органам благоприятную обстановку, давая в их руки повод для своего
собственного чудовищного уничтожения. А этого не
должно быть». Должно это быть или нет, но можете не
сомневаться, дорогой Бошэ: Вы окажетесь убитым^ если
только не перейдете на сторону противника (впрочем,
даже запоздалая перемена фронта или переход к абсолютному смирению могут показаться недостаточно убедительными для тех бесноватых, которых фабрикуют фашистские режимы).
Непротивленцы и сторонники насилия должны образовать две отдельные армии — да, согласен! Однако эти
армии должны быть союзными и координировать свои
действия. В противном случае они погибнут. При этом
меньшая по своей численности армия непротивленцев погибнет первой.
Никогда не забывайте, что непротивленцы и сторонники насилия имеют дело не с двумя различными противниками. Враг один и тот же для тех и других. К тому
же речь идет даже не о нападении на этого врата, не о нанесении ему первого удара. Инициатива находится (и будет находиться) в руках противника. Дело идет о Вашей
собственной обороне. Перед Вами открываются два пути:

в одном случае Вы дадите раздавить себя в одиночку,
не запачкав себе рук, но и не оказав помощи другим
борцам; в другом случае, Вы пойдете на союз с ними
(Вы пошли на это во время недавних митингов в А л ь форе и С ю рене, когда коммунисты взяли на себя роль
телохранителей по отношению к людям, выступившим за
отказ от военной службы по моральным убеждениям).
Во всех моих сегодняшних советах я вынужден был
учитывать «третью* войну»: она существует, она надвигается.
Если рассмотреть вопрос в стратегическом плане, то
во что могут вылиться в будущей войне наиболее вероятные действия людей, отказывающихся от военной службы
по моральным убеждениям? Скорее всего это будет коллективный отказ от повиновения главным образом на
военных предприятиях капиталистически-промышленных
и государственных (при этом следует учесть, что слово
«государственный» все более служит этикеткой, наклеиваемой на интересы промышленного капитализма); иначе
говоря, это будут забастовки в арсеналах, на заводах и
на транспорте.
Ые питайте чрезмерных опасений насчет того, что Вы
можете оказаться или показаться «сообщником» революции! Что бы Вы ни делали, Вас все равно обвинят
в этом. Реакционные партии постоянно именуют большевиками пацифистов, интернационалистов. Вы только что
могли видеть, как в Швейцарии запретили лекцию
Пиоша, направленную против войны. Швейцарская конфедерация проявила к Ганди не больше нежности, чем
к Сталину. С ее точки зрения, отказ от военной службы
по моральным убеждениям стал в настоящее время сообщничеством по отношению к Москве.
Вы, то есть люди, отказывающиеся от военной службы
по моральным убеждениям, должны различать две разновидности своих действий:
1. Вам нужно спасти свою личную совесть, свою
«душу».
2. Вам нужно спасти, или защитить, свой коллектив.
Хочется пожелать, чтобы Вы не довольствовались решением одной только первой задачи. Ганди заботится

о той и другой. Он не согласился бы спасти свою душу
за счет коллектива. Примером для него служит образ
Бодисатвы, который отказывается от собственного спасения, прежде чем не спасет других людей, который снова
и снова возвращается к этим людям, чтобы переносить
вместе с ними все их испытания. Никогда не выходите
из боя!
18 марта 1933 г.

Ромен

Роллан.

П И С Ь М О Ж О Р Ж У П И О Ш У, П Р Е Д С Е Д А Т Е Л Ю
М Е Ж Д У Н А Р О Д Н О Й ЛИГИ БОРЦОВ
ЗА МИР
Прекратим дискуссии о принципах! М ы слишком хорошо знаем, что сделали из самых прекрасных слов: « Р е с публика»,
«Европа»,
«Интернационал»—разбойники
парламентаризма, шарлатаны «пан-Европы» и «кровавого
интернационала в о о р у ж е н и й » . П р и б а в и м к этому последний т р ю к : « М и р » , который несет Европе «черный голубь» — Муссолини, более похожий на хищную птицу, —
голубю не полагается ни такого кривого клюва, ни таких
хищных когтей и ненасытного брюха.
Обратимся к фактам:
1. Сегодня наиболее опасный враг и агрессор — это
фашизм. О н грозит подавить в скором времени все свободы во всех странах, для чего старается приспособиться
к самым различным условиям.
Первый долг наш — объединиться против фашизма.
Когда я говорю о «союзе» сторонников неприменения насилия и сторонников применения насилия, я лишь выражаю свое личное пожелание. Н о если по той или иной
причине такой с о ю з не может быть заключен, то и тогда
все противники фашизма как не применяющие насилие
и Отказывающиеся от военной службы, так и вооруженный пролетариат обязаны противодействовать фашизму,
причем каждая из этих групп должна применять то оружие, которым она располагает. И вполне понятно, что
в интересах всех групп — объединить свои усилия.

2. Вы спрашиваете меня, где «вооруженный пролетариат» найдет средства для вооружения. Это его дело,
и я не собираюсь поучать его и придираться. Я могу быть
сторонником гандистского отказа, но это не значит, что
я вступлю в спор с моими друзьями-коммунистами по вопросу об организации вооруженного восстания. Я признаю за ними право вооружаться соответственно их собственной тактике, в предвидении генерального сражения,
которое мы призваны дать всем объединенным силам вооруженной реакции.
3. Ваш довод, что мысль о вооруженном восстании
является «романтизмом мятежа», обреченного на подавление, несостоятелен. Прежде всего, никто не может
предсказать точно, каковы шансы такого восстания, и
у меня есть все основания думать теперь, на основании
конкретных данных, что если бы социал-демократы и коммунисты в Германии, объединившись или даже по отдельности, взяли на себя инициативу вооруженных действий, то гитлеровцам стоило бы большого труда захватить власть, так как в действительности они были почти
в полном неведении насчет возможностей сопротивления
их противников. ( И в настоящее время горсточка коммунистов, которые выстояли, сумела.скрыться от розысков
гитлеровцев и тайно печатает свои смелые воззвания и
свою подпольную газету «Роте фане».)
Н о надо иметь мужество сказать нечто большее: кто
заявляет о своем намерении преобразовать мир, тому не
следует ждать победы сразу, с первого удара. Важно,
чтобы противник не забыл данного ему боя, — все равно,
приведет он к победе или к поражению, — и чтобы бойцы
могли проверить свои ряды не только численно, но, что
гораздо важнее, — морально.
Есть поражения пролетариата, которые были его
победами, ибо они были этапами на пути к победе. Т а ковы Коммуна 1871 гада и революция 1905 года, без которых Октябрь 1917 года не мог бы одержать победы.
Истинное поражение и позор — это отступничество, капитуляция, пресмыкательство таких, как О т т о Вельс, как
Носке, лобызающих хлыст фон Папена и дубинку Геринга.
12

Р о м е н Роллан, т . 13

337

4. Еще вопрос: предполагаемое «вмешательство» С о ветского Союза.
Оно мне кажется маловероятным в настоящее время,
ибо противоречит потребностям советского строительства
и директивам сталинской партии (общеизвестно, что
в этом — одно из глубоких расхождений ее с троцкистской оппозицией).
Н о если все-таки обстоятельства сложатся так, что неизбежен будет вооруженный конфликт между С С С Р и
каким-нибудь фашистским
Священным
Союзом,
то
нельзя, непозволительно ни секунды сомневаться, на чью
сторону нам следует стать. Я во всяком случае не колеблюсь: я становлюсь на сторону Советского Союза, который является единственным бастионом нового
мира
труда, созидающего свое будущее. И я говорю тем, кто
слушает меня: «Защищайте С С С Р всеми средствами,
которыми вы располагаете, — одни оружием, другие —
отказом от военной службы по велению совести!» Если
среди наших единомышленников даже есть такие, для которых Советский С о ю з не является воплощением того
идеала, который они создали себе, то враг Советского
Союза — это наш общий, это и их смертельный враг.
Чтобы действовать, мы все должны объединиться против
общего врага.
5. Нет, я не говорю, как Бертран Рассел: «Все лучше,
чем война». Вспомните девиз Спинозы, который стоит
в заголовке моей книги «Мать и сын» 1 и который Вы
часто цитировали:
Рах е ш т поп ЬеШ рпуа1:ю,
5ес1 уп1из е51, чиае ех апйш {огНШсНпе оп1иг.
( М и р не есть отсутствие войны, а добродетель, которую
порождает доблесть духа.)
Наихудшее из всех зол — это уничижение, отступничество человека или народа, это пустота, это могильная яма.
6. Н о другое дело (не будем смешивать!) так называемая «война за освобождение», которая претендует на
то, что она при помощи оружия несет свободу другому
1

Третья книга «Очарованной души».— Р. Р.

народу, неспособному самостоятельно защищаться или
заставить уважать себя. Опыт истории заставляет нас
опасаться, что такие войны не достигают цели. Они избавляют народ, которому оказывают помощь, от необходимости проявить героизм, тогда как только героизм дает
ему право на свободу, — свободу, завоеванную Ценою собственных жертв этого народа; и такие войны располагают
народ, оказывающий помощь, к идеологии наполеоновского империализма.
Не может быть и речи об этом, когда дело идет о Советском Союзе! С в о ю свободу он завоевал сам, борясь
один против коалиции всех правительств Европы, в том
числе и нашего. С С С Р — величайший пример «ап1пп {огйОкЬ»
Если наступит день, когда мы должны будем
стать рядом с ним, не будем говорить, что мы защищаем
его! Себя будем мы защищать, защищая его!
Р. Р.
13 апреля 1933 г.

1

доблести духа (лат.).

П И С Ь М О Р Е Д Ж И Н А Л Ь Д У А. Р Е Й Н О Л Ь Д С У ,
ГЕНЕРАЛЬНОМУ
СЕКРЕТАРЮ
АНГЛИЙСКОГО ОБЩЕСТВА
«НЕ Н А Д О Б О Л Ь Ш Е В О Й Н »

Время не терпит, пора расставаться с бесплодной
идеологией. В мире действия выбор приходится делать
не между абсолютным непротивлением и абсолютным
насилием; речь идет о том, оказывать ли более или менее насильственное воздействие на ход дел и на людей.
Даже индийское движение ( « С а т ь я г р а х а » ) не лишено
элементов скрытого насилия, причем результаты такого
насилия являются не менее грозными, чем результаты
боя с оружием в руках: великий отказ о т повиновения со
стороны целого народа напоминает действие своеобразного насоса, который выкачивает воздух, жизненно необходимый для дыхания противника.
Добавим к этому, Реджинальд А . Рейнольде, что
люди вроде Вас, близко знающие Ганди, имели возможность следить за эволюцией взглядов Махатмы в процессе действий; это нашло свое отражение в ходе дискуссии, организованной « М о л о д о й Индией» незадолго до
так называемой «Соляной кампании». Каких-нибудь десять лет тому назад Ганди приостановил все руководимое
им движение только потому, что в районе Ш о р и - Ш о р а
произошло несколько актов насилия. Перед
началом
же новой кампании, когда его пытались запугать возможностью нового Ш о р и - Ш о р а , Ганди не обратил вни-

мания на подобное предупреждение. О н выразил надежду, что теперь, когда его силы лучше организованы,
удастся избегнуть подобных инцидентов; если же акты
насилия все же, произойдут, они не прервут его деятельности: он убежден, что при этом придется иметь дело
с меньшим злом, с менее страшными насилиями, чем
если бы он сам и его сторонники отошли от активной деятельности; в последнем случае были бы развязаны руки
неорганизованным, свирепым силам.
Следует иметь мужество и не закрывать глаза на потребности борьбы и на последствия принятых решений.
Если есть действительное желание развернуть эффективную антивоенную работу, то совершенно недостаточно,
чтобы от участия в войне отказалась небольшая по
численности, отборная по качеству группа людей «большой совести». С первой же минуты активных действий
придется неизбежно прибегнуть к принуждению в отношении промышленности, питающей войну, со всеми ее
многочисленными разветвлениями. Н у ж н о разбить войну,
перебив ей конечности, — как руки, так и ноги. Этого
нельзя добиться без помощи со стороны рабочих на заводах, в доках и на транспорте, без великих стачек. Между
тем с началом войны рабочие немедленно объявляются
мобилизованными. Иначе говоря, их отказ от повиновения равносилен военному бунту, против которого будут
предприняты самые беспощадные репрессии. Неужели Вы
тешитечсебя иллюзией, что этот рабочий люд даст раздавить себя без ответного сопротивления? Допустим, что
религиозные идеалы рекомендуют в данном случае дать
перебить себя со скрещенными руками, подобно мученикам Фивского легиона 1 в древние времена; однако кому
из вас по плечу, кто из вас сумеет привить современным
людям веру в необходимость такого героического жертвоприношения? Проповедуйте, если можете, эту веру, и делите с обреченными их участь? Н о даже если Вам удастся
распространить свою веру среди меньшинства, вряд ли
1 Ромен Роллан имеет в виду исторический эпизод, когда значительная часть личного состава одного из римских легионов
была истреблена римскими же ликторами за отказ участвовать в
избиениях. — Прим. ред.

Вы сможете рассчитывать, что миллионы других людей
не ответят на насилие насилием; осмелились бы Вы порицать их в подобных случаях? Если да, т о было бы более
честно никогда не начинать забастовок и кампаний коллективного неповиновения; поскольку же они развязаны,
надо терпеть и все их последствия; хотели Вы или не хотели таких последствий, Вы обязаны нести за них ответственность, как это всегда и делал Ганди.
Надо уметь выбрать одно из двух. Вы можете сказать, что рай нельзя построить на земле; тогда уходите
от деятельности, проявите полное смирение, безразличие
ко всему. Если же Вы решили добиться рая в этом мире,
признайте и необходимость действий!
Война — это гидра, которая в современных условиях
угрожает самому существованию человечества. Всемирная
антивоенная битва является первоочередной и настоятельной социальной потребностью. Н и один честный и
энергичный человек не имеет права от нее уклониться.
Однако одержать победу в этой борьбе можно только при
взаимодействии человеческих групп, находящихся на
различных ступенях развития, — непротивленцев и сторонников насилия. Нужно стараться их организовать.
Пусть люди, более передовые в своем развитии, постараются повести за собой других! Н о пусть каждому из
нас хватит мужества открыто взять на себя ответственность за общую битву против врага всей человеческой
цивилизации. На нас лежит обязанность организоватьс о ю з всех отрядов — искренних и смелых, готовых на
самопожертвование в бою за спасение и Счастье человечества.
12 июля 1933 г.

Р,

Р.

ПИСЬМО К А Н Д Р Э

БЕРТЭ О НЕПРОТИВЛЕНИИ

И О РЕВОЛЮЦИИ

Я уже несколько раз отвечал на вопросы, подобные
Вашему: могу сослаться на мое «Прощание с прошлым»
(опубликовано в журнале « Э р о п » 15 июня 1931 г . ) ,
а также на мои обращения к Амстердамскому международному конгрессу в августе 1932 года и к национальному
съезду Л и ш борцов за мир в прошлом году. Н е проходит,
кажется, и месяца, чтобы я не выступил с уточнением своих взглядов — в газетных статьях или в письмах
к друзьям. Я настоятельно прошу Вас прочесть два последних тома «Очарованной души», только что вышедших из печати
(«Провозвестница»,
том
второй —
« Р о д ы » ) ; эволюция двух моих героев, Марка и А н н е т ы
Ривьер, поясняет мою собственную эволюцию.
Я всегда понимал так называемое «непротивление»
только как наиболее бесстрашную форму духовного
«неприятия». Я противопоставляю свое личное «неприятие» угрозе сил фашизма, нависшей над миром в настоящее время. Я никак не могу согласиться на то, чтобы
выйти из боя.
Э т о т бой я даю отнюдь не на националистической
основе. Я уже давно прошел национальный этап; на такой
основе решение проблем невозможно, дело сводится
к вечной схватке между кичащимися собой народами, расами или цивилизациями; подобная борьба ведет лишь

к взаимному уничтожению. Я стоял выше такой схватки
в 1914 году и буду стоять над ней до самой своей смерти.
Подлинная битва, единственно плодотворная и необходимая, должна
развертываться в международном,
интернациональном плане. Я считаю своими усилия, надежды и страдания тех, кто работает над ниспровержением старого мира — капиталистического и империалистического, вместе с цементирующими старый строй
национальными, моральными и социальными предрассудками; я на стороне тех, кто строит новый мир. Я протягиваю свою руку пролетарской революции, где бы она ни
действовала, в каком бы месте земного шара она ни
сражалась. Как я неоднократно подчеркивал и на Амстердамском конгрессе, и на съезде борцов за мир, я призываю все силы непротивления и организованного сопротивления объединиться с тем, чтобы выиграть эту битву, от
которой зависят судьбы человечества.
Я всегда буду поддерживать немецкую и итальянскую
революцию против фашизма в Германии и Италии; подобным же образом, если бы фашизм захотел захватить
власть во Франции, я присоединился бы, в меру моих
возможностей, к революционным силам. Только сплочение всех революционных сил ( я включаю сюда как организованные силы непротивленцев, всеобщие забастовки
и т. п., так и армию пролетариата с его союзниками из
интеллигенции) может создать эффективный оплот против фашистского напора и отразить его.
Я отношусь с уважением к тем отдельным людям, которые, руководствуясь своими моральными убеждениями,
отклоняют несение военной службы, которые, жертвуя
своей жизнью, показывают пример героического отказа
от несправедливого дела. И все же их пример, их мученический подвиг может принести плоды только в будущем;
что ка.сается настоящего, то такие люди спасают лишь
собственную совесть, а этого недостаточно! Нужно спасать других, тысячи других; нужно спасти Ваших братьев
и сынов, которых может обратить в рабство, быть может
на целые столетия, самая беспощадная, самая дикая из
всех когда-либо виданных реакций. Н е следует поддаваться самообману: в настоящее время Вам и Вашим
детям грозит занесенная над Вами пята — «Железная

пята» (перечитайте прозорливую «утопию» Джека Лондона!).
Сопротивленцы всех настроений, всех партий ( я чуть
было не сказал — «всех исповеданий»), люди, готовые
к сопротивлению реакции ненасильственными и насильственными средствами, — организуйтесь!
16 декабря 1933 г.

Ромен

Роллан,

ПРОТИВ
(Германия,

ФАШИЗМА

Австрия,

В ЕВРОПЕ1

Италия, Испания

И ПРОТИВ Г И Т Л Е Р О В С К О Г О

и

Франция)

ФАШИЗМА

Коричневая чума с самого начала превзошла ужасами
черную чуму. З а несколько недель гитлеровский фашизм
совершил больше отвратительных злодеяний, чем его «наставник» и о б р а з е ц — и т а л ь я н с к и й ф а ш и з м — з а десять
лет. Поджог
рейхстага, на который имеют наглость
ссылаться фашисты в оправдание своих преступлений,—
акт грубой полицейской провокации, не способный обмануть Европу. Наша задача разоблачить перед мировым
общественным мнением эти преступления, эту ложь: вся
власть над обществом передана в руки самой разнузданной реакционной партии; любое преступление может быть
уверено в ее официальном покровительстве; всякая свобода слова и мысли удушена; бесстыдное вторжение фанистских политиков даже в академии, откуда изгнаны
немногие писатели и художники, осмелившиеся иметь свое
мнение; аресты людей, уважаемых не только в революционных партиях, но и среди социалистов и буржуазных
либералов; введение осадного положения во всей Гермакии; уничтожение элементарных свобод и прав, на которых зиждется вся современная цивилизация. М ы призываем поднять голос протеста всех писателей, всех гла1 Порядок статей в данном разделе установлен самим Ролланом. — Прим. ред.

шатаев общественного мнения, всех европейцев и американцев, к какой бы партии они ни принадлежали, если они
сознают всю глубину оскорбления, нанесенного достоинству человека и гражданина, если дорожат солидарностью, объединяющей нас со всеми, кто борется протиз
разнузданного террора реакции, бесстыдной и безудержной.
2 марта 1933

г.

2. ПРОТИВ П А Л А Ч Е Й

ГЕРМАНИИ

Несмотря на болезнь, я хочу, чтобы и мой голос прозвучал на вашем митинге протеста против палачей Германии. Пусть революционные массы всего мира опустят
свою грозную длань на головы убийц и инквизиторов.
Эти одержимые в течение нескольких недель отбросили
Запад на много веков назад, ко временам еще до отмены
Нантского эдикта — к гнусным временам Варфоломеевской ночи.
Раскроем же объятия ищущим у нас убежища, склоним голову перед жертвами! Кровь мучеников не проливается напрасно. Душегубы захлебнутся в ней. Дело,
за которое отдали свою жизнь их жертвы, для нас священно. И оно победит.
20 марта 1933 г•
3. ПИСЬМО ОДНОМУ НЕМЕЦКОМУ Д Р У Г У
ПРОТИВ О Т С Т У П Н И Ч Е С Т В А
НЕМЕЦКОЙ С О Ц И А Л - Д Е М О К Р А Т И Ч Е С К О Й
ПАРТИИ

Меня не так удручает грубый триумф фашизма, как
почти полное отступничество противостоящих ему партий. Вы пишете, что социализм бездействует, ибо он
слишком ясно видит, что, действуя, он потерпел бы поражение. Н о именно поражением из поражений, несмываемым позором для крупной, активно действующей партии является боязнь поражения! Надо не страшиться
быть побежденным, но лишь в бою, с оружием в руках,

сражаясь, не прося пощады, не соглашаясь на сговор.
Таков один из основных принципов действия для тех, кто
хочет построить новый мир. Вся история тому свидетельство. Н е было ни одной значительной социальной победы,
заранее не оплаченной одним или несколькими кровавыми поражениями. Без Коммуны 1871 года и подавленной революции 1905 года невозможен был бы Октябрь
1917 года. Надо знать, на что идешь! Если ты стремишься, подобно выродившимся социалистам, спасти
свою шкуру, действовать без риска, — тогда убирайся
с поля битвы! Значит, ты годен лишь на то, чтобы заполнять регистрационные карточки в библиотеках. Ни
один из руководителей Второго Интернационала не имел
права узурпировать руководство. Они обманули чаяния
масс, доверившихся им. Ганди осудил бы их так же, как
и Ленин. И б о главное не в том — «Насилие или ненасилие». Главное: «Действовать»! Не дезертировать и не
уклоняться в решающий час. Подлинное поражение —
единственно непоправимое поражение—исходит не от
врага, а от самого себя.
31 марта

1933 г.

4. П Р О Т И В А Н Т И С Е М И Т И З М А

В ГЕРМАНИИ

В тех гнусных преследованиях, которым подвергаются
сейчас евреи в Германии, не знаешь, что более позорно, — тупость ли, или кровожадность ее правителей. Уже
много веков Запад не видел, чтобы хозяева какой-либо
страны с такою яростью разрушали часть ее духовных и
материальных богатств. И было бы смешно (когда бы не
было так горько и трагично), что именно люди, считающие себя националистами, становятся таким образом
злейшими разрушителями своей собственной нации.
Только выскочки от власти и культуры, только отъявленные невежДы могли не вспомнить, что великие немцы
классической эпохи, дело и дух коих они якобы защищают, — как благородный Лессинг, чья память должна
быть для них священна, — высоко чтили и любили выдающихся евреев. Лапа Гитлера наносит пощечину автору
«Натана Мудрого». Гитлеровцы разоблачили себя перед

глазами всего мира как узурпаторы, захватившие власть
над великим немецким народом, как безграмотные дикари
или озлобленные неудачники, вроде Геббельса, чьи
немощные и воспаленные мозги, не переварив парадоксов
а 1а Гобино на тему о «неравенстве человеческих рас»,
свихнулись и в буйном помешательстве увидели превосходство своей расы.
Немецкий народ не отвечает за безумства этих временщиков. М ы сохраняем братские чувства по отношению
к немецкому народу, желаем ему пробудиться и как можно
Скорее скинуть с себя позорящий его кошмар.
5 апреля 1933 г.

5. ПРОТИВ РАСИЗМА И АНТИСЕМИТИЗМА»

Я открыто заявляю о своей ненависти и отвращении
ко всякому проявлению расизма. Для современного человечества— это глупость и преступление. Н е касаясь нелепого и несостоятельного понятия о расах вообще, которые
в чистом виде существуют сейчас лишь в самых незначительных изолированных и отсталых меньшинствах, отрезанных от всемирного течения жизни, вся современная цивилизация — плод объединенных усилий и побед
всех народов, всех рас, воздействующих друг на друга.
Попытка провести любую «сортировку» нелепа и смехотворна. И особенно это неприменимо в отношении
еврейской расы или, точнее, рас (ибо их существует по
меньшей мере три или четыре и весьма различных между
собой). Они стали составным элементом и умственной
жизни и богатства Европы. Чем был бы ваш Гёте, не
будь Спинозы? И знаете ли вы, что Эйнштейн, которого
ваш Геринг с дурацкой и смешной развязностью грубо
третирует, занимает в области современной науки и человеческой мысли то место, какое занимал в X V I I I веке
Ньютон? Пусть евреи исполнены недостатков и'даже пороков (которые, быть может, суть оборотная сторона
1

Письмо одному немецкому антисемиту. — Р. Р.
349

их добродетелей и больших дарований), но какая же другая раса не отягощена в той же мере своими собственными
пороками и своими низостями? Во всех расах смешаны
добро и зло. Н и одна не имеет права называть себя
избранной. И если верно, что евреи занимают на Западе
такой процент постов и должностей, который намного
превышает их относительную численность, то весь вопрос в том, добились ли они этого благодаря своему уму
или же благодаря мошенничеству. Если верно последнее,
то необходимо бороться с такими явлениями — методами
правосудия (которое отнюдь нельзя смешивать с насилием). Если же благодаря уму, я заявляю: « Э т о справедливо!», пусть те, кто сетует на такое положение вещей,
постараются быть такими же умными или еще умней!
Человеческий прогресс требует свободного соревнования
умов. И от этого общество только выиграет.
Я знаю, для отдельной личности борьба трудна. Кому,
как не мне, знать это, ведь я вел борьбу всю жизнь и
до сорока лет прожил в безвестности. Н у и что ж ? Такая
борьба и есть сама жизнь. Надо обладать мужеством
вести ее, — и вести только силами своего разума. Лишь
подлец может взывать к какой-то жандармерии, требовать от нее помощи, ждать, пока жандармские дубинки
уничтожат тех, кто ему мешает. Избиения бесчестят избивающих, но еще больше тех, кто таким путем извлекает
для себя выгоды.
Я враг фашизма, каким бы флагом он ни прикрывался. Н о я должен сказать, что фашизм Муссолини никогда не впадал в пагубный и дурацкий расизм немецких гитлеровцев. А ведь ни для кого не секрет, что в Италии много евреев и что они занимают там видное место!
Еще до войны еврей по фамилии Люццатти в течение
пятнадцати — двадцати лет не раз сменял Джиолитти
на посту премьер-министра. И сейчас евреи занимают там
очень высокие посты, даже в армии. Никогда Муссолини
не отказался бы от помощи того или иного человека, будь
он еврейского происхождения, черной или желтой расы,
если только он разделяет его принципы государственной
деятельности. Сильная и умная партия старается учитывать наличие всех ценностей, откуда бы они ни исходили,
и использовать их. Н о гитлеризм, который под предло-

гом охраны нации изгоняет или преследует еврейские
элементы, губит тем самым часть материальных и духовных ценностей нации. И еще долго Германия будет
испытывать последствия деспотической и ошибочной политики, которая есть преступление — не только против
интернационализма, но и против нации.
9 апреля 1933

г.

Б. ПИСЬМО В «КЁЛЬНИШЕ ЦЕЙТУНГ»

Господа,
Мне сообщили, что вы посвятили мне несколько строк
в Капс1по1:еп 1 вашего журнала от 9 мая ( № 2 5 1 ) .
Совершенно верно, я люблю Германию и я постоянно
защищал ее от несправедливых нападок и непонимания
за границей.
Н о Германия, которую я люблю и которая дала богатую пищу моему уму, — это Германия ее великих \^екЪйг{гег'ов 2 , тех, для кого счастье и несчастье других народов
было собственным счастьем и несчастьем, —тех, кто много
сделал для единения рас и умов.
И эта Германия попрана, залита кровью и тяжко
поругана своими теперешними «национальными» правителями, Германией свастики, которая отринула от себя
прогрессивных людей, европейцев, пацифистов, иудеев,
социалистов, коммунистов, стремящихся создать Интернационал труда. Неужели вы не видите, что эта «национал-фашистская» Германия — злейший враг подлинной
Германии, ее отрицание?
Такая политика — преступление не только против человеческого разума, но и против вашей собственной нации. Вы обескровливаете ее, лишаете ее большой части ее
энергии; из-за вас она теряет уважение своих лучших
друзей во всем мире. И если Германия ухитрилась восстановить против себя во всех странах и националистов
1 заметках
(нем.).
* граждан мира (нем.).

и интернационалистов, то благодарите своих фюреров.
Н о вы закрываете на это глаза. Вы предпочитаете
ссылаться на какой-то заговор против Германии. Да ведь
вы сами, только вы, злоумышляете против самих себя.
Я разоблачал несправедливость, жертвой которой
стала Германия после поражения 1918 года. Я настаивал
на пересмотре навязанного силой Версальского договора.
Я требовал уравнения Германии в правах с другими нациями. Н о неужели вы думаете, что я требовал этого
ради еще большей несправедливости, ради Германии, которая сама провозглашает неравенство человеческих рас
и попирает священные для нас права человека? Даже самые ярые противники пересмотра договоров не могли нанести больший вред Германии, чем вы сами.
Будущее покажет вам — увы, слишком поздно! —
вашу роковую ошибку, и если что может служить вам
оправданием, то только то безумие отчаяния, до которого Германию в течение пятнадцати лет довели слепота
и жестокость версальских победителей.
Лично я сохраню, несмотря на вас и вопреки вам,
свою привязанность к Германии — к подлинной Германии, — которую позорят злодеяния гитлеровских изуверов. Как и всю свою жизнь, я буду, трудиться не во имя
эгоизма отдельной нации, но во имя всех наций, ради
Интернационала умов и народов.
14 мая 1933 г.

Р. Р.
Р. 5. Критику гитлеровского фашизма в иностранной
прессе вы называете клеветой.
Значит, вы отрицаете собственные заявления ваших
главарей — Гитлера, Геринга, Геббельса, — опубликованные в газетах и распространяемые по радио, их призывы к насилию, их расистские бредни, оскорбительные
для других рас, как, например, для евреев, — все эти пережитки средневековья, давно уже отброшенные Западом, — отрицаете факты публичного сжигания книг, известные во всем мире? Отрицаете наглое вторжение фашистской политики в академии и в университеты?
Неужели вы воображаете, что изгнанные вами великие дея-

тели науки й искусства утратили хоть на йоту свое значение в глазах мирового общественного мнения из-за того,
что ваши инквизиторы предали их анафеме?
Р. Р.

7. ПРИЗЫВ К М О Л О Д Е Ж И

У фашизма десятки личин. Он подделывается под
нравы каждого народа. В одном месте он носит личину
военную или клерикальную, в другом — капиталистическую или демократическую; подделывается он даже под
социализм. Его микробы развиваются на любых бульонах — в культуре или вне ее. Н о какой бы личиной он
пи прикрывался, у него всегда одно и то же лицо — это
тирания националистического государства. Он все подчиняет нации и диктаторскому государству, отождествляя
с ней это последнее, чтобы поглотить и поработить ее.
М ы же говорим: национализм—вот враг!
М о и молодые друзья, пусть эти слова станут нашим
боевым лозунгом! Этот враг существует не только вне
нас, он гнездится у нас в груди. Остерегайтесь его!
У национализма цепкие корни. И часто тот, кто трубит
сбор против гитлеризма, бессознательно или сознательно
повинуется своему собственному национализму. М ы видели, как сразу же собрались в поход газеты генерального штаба и шовинистической буржуазии, наших старых знакомцев по последней войне, крикуны, заявлявшие:
«Помните! Никогда не забывайте!» М ы не поддадимся на
эти уловки. М ы ведь тоже не забыли! М ы не забываем,
что они первые ответственны за гитлеровский фашизм,
порожденный безумием и отчаянием народа, доведенного
до крайности победителями. М ы не забываем, что именно они всегда поддерживали смертельную ненависть
между нациями. А мы — мы отвергаем Национальную
рознь, и если есть еще у нас нерастраченная ненависть,
прибережем ее для тех, кто живет за счет ненависти между народами. М ы делим страдания и труды немецкого
народа, итальянского народа, всех народов, угнетенных,

ослепленных, обманутых фюрерами и дуче. М ы выступаем «против тиранов» (слова молодого Шиллера, восторженно принятые Французской революцией). М ы должны создать Интернационал всех народов, сбрасывающих с себя капиталистический гнет. М ы боремся не за
один народ. Не только за свой собственный. И мы защищаем С С С Р , потому что С С С Р не просто нация, не
просто Россия, С С С Р — С о ю з всех социалистических
советских республик вселенной — тех республик, которые
уже есть, тех, которые будут завтра, всех тех, кто захочет к ним присоединиться—мы, вы, весь мир.
Любовь к себе и к своему народу — естественное чувство. Н о это первичное чувство, которое должно развиваться, подчиняясь любви к общечеловеческому коллективу. Этого требуют интересы каждого народа. И б о настало время, когда ни один народ уже не может обойтись
без сотрудничества с другими народами. Если он погубит их, то и сам погибнет под развалинами. Объединим
же все народы против националистического фашизма, который яростно стремится разъединить их, науськать друг
на друга.
Н о существуют различные формы национализма.
Есть национализм войны, ее поджигателей. Есть национализм «мира», национализм людей, старающихся нажиться на мире. Определенная часть французской молодежи, которая кичится своим «реализмом» и проявляет
его главным образом в честолюбивом «оппортунизме»,
полагает, что мы должны быть безучастными к внутренней политике наших соседей, должны заниматься только
своими делами и что можно даже пожать руку тем, кто
убивает свободу, кто изгоняет коммунистов, социалистов,
пацифистов, евреев Германии, — убийцам
Амендолы,
Маттеотти и Грамши, надсмотрщикам на каторгах острова
Понца и Липарских Островов. М ы клеймим позором этот
грубый эгоизм тем паче, что и реализм его весьма сомнителен, и по близорукости своей он либо сам попадает
в паутину, либо становится соучастником плетущегося вокруг нас заговора, либо сам помогает плести его. Несомненно, что враг — фашизм — должен быть разгромлен
прежде всего у нас. М ы обязаны быть безжалостными к
нашим фюрерам в зародыше, которых
подстегивает

одержанная без борьбы скандальная победа свастики. Н о
плевелы, разрастаясь, становятся опасными. Берегитесь,
как бы сорная трава не заполонила все поле! Надо, как
во времена Мадзини, но с более широкими горизонтами,
вновь возродить уже не только молодую Европу, но всемирное объединение народов против новых «священных
с о ю з о в » реакции.
Ш и р е развернем борьбу! Пусть охватит она весь мир.
Где бы, в каком бы уголку земного шара ни порабощали
труд и разум, где бы ни тормозилось социальное развитие — это удар, задевающий и нас. Твое — это мое.
Мое — это твое. М ы ощущаем в своей груди каждую
рану наших союзников и на своем лице каждое нанесенное им оскорбление. Н и различье рас, ни различье наций, религий не могут помешать нам противопоставить
наш фронт — всемирный фронт — общему врагу. Горе
тем, кто пытается встать у нас на пути! Они будут сметены. Нельзя задержать идущее вперед человечество.
17 мая 1933 г.

Р. Р.

8. ПРОТИВ

ИСТИННЫХ П О Д Ж И Г А Т Е Л Е Й
РЕЙХСТАГА

Грубая инсценировка поджога рейхстага разоблачает
виновных. Ь (есй сш р г о с ! е з 1 Д о к у м е н т ы и планы, опубликованные в «Коричневой книге», со всей очевидностью
доказывают, что для поджога требовался многочисленный отряд и что поджигатели проникли в рейхстаг со
стороны здания, принадлежащего правительству. Дом
министра внутренних дел, он же и президент рейхстага,
подземным ходом был соединен с рейхстагом. Поэтому
министр внутренних дел не имеет права обвинять, пока
сам не оправдается от обвинений, тяготеющих над ним.
Ведь он ни разу не опроверг убедительных улик, которые
приводились в газетах всего мира. Лондонский контр1

Сделал тот, кому выгодно (лат.).
355

процесс призывает Геринга, — а вместе с' ним и других
членов правительства, его соучастников, — к ответу перед всемирным трибуналом.
4 сентября 1933 г.

9. ЗА О П Р А В Д А Н И Е ДИМИТРОВА И ЕГО
ТОВАРИЩЕЙ. ПРИЗЫВ К НАРОДУ ГЕРМАНИИ

Прозвучавший на весь мир судебный процесс подходит к концу. Более пятидесяти дней продолжалось публичное разбирательство, более пятидесяти дней пресса
всех стран давала подробные отчеты с процесса о поджоге рейхстага. Необоснованность обвинений, выдвинутых против Торглера, Димитрова, Попова и Танева, доказана. Их невиновность ясна всему миру. Ее вынуждены
признать сами судьи и обвинители. Н о разжигаемые
страсти отравляют атмосферу суда и могут повлиять на
приговор. Т о т самый министр, который официально должен бы подавать пример уважения к закону, обеспечивать его свободное отправление и непредвзятость приговоров, — разразился недостойными угрозами в самом
зал* суда и открыто грозил убийством, если судьи не вынесут угодного ему приговора.
Миллионы людей с тревогой следят за этим трагическим единоборством — с одной стороны,
озверелые
правители, а с другой — люди, лишенные даже права
взять себе защитника. Миллионы следят за этой эпопеей,
которая обессмертила героическую фигуру Димитрова,
его величье, возвышенный дух и неиссякаемую энергию.
Н о мы обращаемся не только к встревоженному общественному мнению в других странах.
М ы обращаемся к самой Германии, к ее великому народу. Все нации издавна привыкли уважать его, хотя
им и приходилось воевать с Германией; французы —
в частности, пишущий эти строки — всегда любили И
прославляли германский народ в лице его великих мужей, и сегодня мы обращаемся к совести Германии. М ы
обращаемся к Германии вопреки всем, кто сеет там злобу
и рознь. Германия, так же, как и мы, знает, что Димит-

ров, Торглер, Попов и Танев невиновны. Все страсти,
которые разжигаются по приказу свыше, не могут заглушить голоса совести. Совесть Германии знает, что эти
четыре человека никак не причастны к поджогу рейхстага, что они не готовили его, не призывали к нему.
Она знает, что они должны быть оправданы. Она знает,
что их несправедливое осуждение было бы вопиющим
преступлением против немецкой чести, которая ныне
столь громко прокламируется, преступлением против подлинной справедливости, которая не только существует
пыне, но и существовала всегда и будет существовать.
Германия знает, что такой приговор вырыл бы между
ней и остальным миром ничем не заполняемую пропасть.
М ы заклинаем Германию показать миру свое лицо,
лицо великой нации, которая умеет овладеть собой в
пылу схватки, которая вопреки всему понимает, что такое справедливость, стремится к 'справедливости и умеет
ей подчиняться. М ы ждем от Германии, Что она торжественно признает полную необоснованность обвинения,
предъявленного политическим противникам нынешнего
режима, чья невиновность доказана в глазах всех честных людей во всех странах и чья стойкость должна внушать уважение даже врагам. М ы ждем, что Германия
защитит их после вынесения приговора, что она будет
бдительно охранять их жизнь. Она отвечает за них перед всем миром.
77 декабря

1933

г.

10. В ЗАЩИТУ

ТЕЛЬМАНА

Гитлеровское правительство боится
общественного
мнения. Общественное мнение всего мира разоблачило
ложь гитлеровского правительства на процессе по делу
о поджоге рейхстага; оно принудило его освободить невиновных, освободить Димитрова. Гитлеровское правительство намерено скрытно от взглядов -мира уничтожить
Тельмана, прибегнув к тайному судилищу, без контроля,
без всяких гарантий, без адвокатов и без свидетелей. Это

подлость режима, возведшего преступление в юридическую систему. В свое оправдание подлецы не могут указать даже на государственную тайну, на которую
ссылается суд в случаях тайных заговоров. Тельман
всегда действовал прямо, честно и открыто. И каждый,
даже в Германии, знает, что в лице Тельмана гитлеровское правительство преследует не. просто человека, а
принцип, коммунизм. М ы требуем, чтобы гитлеровское
правительство судило Тельмана открыто, с соблюдением
обычных законных процедур. Н о оно слишком хорошо
знает, что ему придется отступить перед нравственным
превосходством Тельмана. Поэтому весь мир вправе заявить, что, тайно осудив Тельмана, гитлеровское правительство вынесет приговор самому себе. М и р расценит
этот процесс как убийство.
9 мая 1934 г.

11. ПРИЗЫВ К НАСЕЛЕНИЮ
(После

фашистского мятежа 6

ПАРИЖА
февраля)

Фашизм — последняя, быть может предсмертная судорога капиталистической реакции. Все микробы гниющего строя, все, что, как зараза, отравляет политическую жизнь государства: империализм, национализм,
расизм, колониальный разбой, эксплуатация международными финансовыми заправилами людей труда, все виды
чудовищно грязной коммерции, весь идеологический маразм, все, что буржуазная интеллигенция, полная гордыни и раболепства, верноподданно отдает на службу
разным дуче и фюрерам, — все это проявляет себя ныне
с удесятеренной силой...
Будем бдительны! М ы обращаемся с призывом ко
всем силам труда, к миллионам пролетариев и к Разуму,
сохранившему верность их делу, которое является и его,
Разума, собственным делом, к революционным писателям и художникам! Между фашизмом и нами борьба не
на живот, а на смерть! Вспомните призыв Вольтера:
«Раздавим гадину!»
10 февраля

1934 г.

12, ПРИЗЫВ К ЕДИНЕНИЮ Р А Б О Т Н И К О В
УМСТВЕННОГО ТРУДА С ПРОЛЕТАРИАТОМ

Миллионы и миллионы пролетариев всех стран мира
вступили в отчаянную, смертельную схватку с режимом
чудовищного паразитизма и бесчеловечной эксплуатации,
который хищно высасывает силы производительного
труда и порабощает труд. Час решительной. битвы настал. Никому не дозволено более держаться в стороне.
Я обращаюсь с призывом ко всем моим товарищам, работникам умственного труда. Наше место — рядом с трудящимися пролетариями. М ы — единое целое. Их независимость, их мощь — залог нашей независимости и
силы. Они — ствол дерева, а ветви его — это труд в области науки, литературы, искусства. Если дерево подрублено, сохнут ветви. Привилегированная часть интеллигенции, предающая общее дело ради почестей и выгод,
которыми осыпают ее эксплуататоры, подобна срезанному цветку, поставленному в воду. Недолго красуется
такой цветок, через день-другой он завял и его выбросят
вместе с прочим мусором на помойку.
М ы за жизнь, против смерти! Против убийц, против
истребителей человечества: магнатов золота, опьяненных
золотом, империалистов, опьяненных властью, против
диктатуры крупных монополий и фашизма, опьяненных
кровью! Пролетариат, мы протягиваем тебе руки! М ы —
твои. Объединимся! Сплотим наши ряды! Человечество
в опасности.
^Написано для 6-го Международного дня солидарности, организованного «Международной рабочей помощью».)
1 мая 1934 г.

13. ПРОТИВ

ФАШИЗМА.

ПРИЗЫВ К М О Л О Д Е Ж И

Дорогие товарищи
Ныне все наши усилия должны быть направлены
против фашизма. Все живые силы человечества знают
цену парламентской лжедемократии, фальшивой и про-

гнившей, и убеждены в том, что она должна быть сметена с лица земли. Н о надо помнить, что носители
коррупции и лжи, замаскированные владыки банков, тяжелой промышленности и коммерции, которые до сего
времени опирались на эту самую «демократию», дабы господствовать, — сегодня, зная, что она прогнила и вот-вот
рухнет, бросают ее на расправу возмущенным массам,
стараясь таким способом завербовать массы людей в
свои преторианские отряды. Вот в чем опасность. И опасность смертельная. Молодежь, пылкая, неопытная, безрассудная, воображает, что борется за идеалы и интересы общества. Н о пробудится она порабощенной, в плену у крупного капитала.
Подобная авантюра не нова. Те, кто видел, как шло
дело в Италии и в Германии, должны быть начеку.
И там и здесь также произносились клятвы о служении
«социальному сообществу». И там и здесь сплошное надувательство. Слова, одни слова; горлодеры, сулящие
преобразования, которые всегда остаются лишь на бумаге. А меж тем в Италии — фашистский Высший совет
и дуче, в Германии — чудовищная пара Гитлер — Т и с сен эксплуатирует доверчивый, закованный в кандалы
народ.
И если молодежь Франции повторит ту же игру, это •
будет непростительной ошибкой. Значит, она ничего не
видит; значит, она ничего не поняла! Ее преступное
легкомыслие питается гнусным враньем прессы. А ведь
молодежь отлично знает, что пресса почти вся находится
в руках кучки магнатов индустрии, денежных тузов, которым подчинены информационные агентства и которые
все вкупе стремятся раздавить мир под своей железной
пятой.
Раскройте глаза молодежи, товарищи! Мало опровергать доводы врага. Просвещайте молодежь! Пусть
даже среди множества людей, порабощаемых дельцами и
заводчиками, есть тысячи наемников, есть целые банды
реакционных фанатиков, глухих к любым доводам, но есть ведь и тысячи честных юношей, которые обмануты,
которые не подозревают, что они игрушка в чужих руках, а ведь враги вооружают молодежь и натравливают
ее на то, что ей самой дорого.

Вспомните старинную басню о коне, который, решив
обогнать оленя, счел за благо временно подчиниться
всаднику, а тот, выиграв состязание, попрежнему держит
с в о ю лошадь в стальных удилах и попрежнему вонзает
ей в бока шпоры. Гнев общества направили против парламента, против пришедшего в упадок строя, который
должен рухнуть при первом же толчке. Н о брошенные
на приступ в данных условиях молодые люди, народные
массы оказались оседланными фашистским тираном. Ф а шизм и есть первый враг! Надо сломить хребет фашизму.
Н е поддавайтесь магнатам металлургической промышленности, банкам и их наемникам! Смерть фашизму!
Май 1934

г.

14. КРЕСТ И С В А С Т И К А
(Вступление к «Книге

австрийских антифашистов»)

В списке преступлений контрреволюции за последние
пятнадцать лет кровавый февраль 1934 года в Вене
вполне достоин занять место рядом с кровавым январем
1919 года в Берлине! Среди волков европейской реакции
австрийский фашизм выделяется чертами, характеризующими его как особую разновидность.
Фашистский и - национал-социалистский ураганы в
Италии и Германии были развязаны и направлены крупными авантюристами, вышедшими из низов и из разорившейся мелкой буржуазии; сами будучи оружием в руках
капиталистической реакции, они использовали ее ненависть и страх перед революционным марксизмом. Эти
авантюристы держат в вечной тревоге своих «благодетелей» благодаря своим прежним связям с миром труда и
нищеты; они умеют шантажировать тех самых капиталистов, которые входят в состав фашистского штаба или
тащатся в обозе фашистских банд.
Австрийская контрреволюция — дело рук буржуазии,
объединившейся с феодальной и военной реакцией, одновременно против международного марксизма и против
национал-социализма. Палаческая свирепость, свойственная всем разновидностям фашизма, сочетается в Австрии-

с лицемерием нравственных и религиозных взглядов —•
преимущественно католических, — что и является отличительным признаком австрийской буржуазии.
В любой стране фашизм систематически прибегает
к коварству и лжи и объявляет их средством для достижения своих целей, якобы совпадающих с заЬдз риЪНса
Гитлер с дурацким цинизмом щеголяет этим в
« М е т К а т р Г » ; а Муссолини воображает себя верным
последователем Макиавелли, или по крайней мере хвастается, что он таков. Н о макиавеллизм по своей природе — политика светских правителей, которые сознательно
не прибегают к хитроумным приемам клерикалов. А нацисты, взывающие к дикому расизму, задевают своим
топором и самые корни христианства. Так по крайней
мере откровеннее. Папский Рим, напротив, с самого начала заботливо высиживает контрреволюцию Дольфуса:
ведь именно из римского яйца вылупилась эта птичка!
Тартюф состоит в Австрии викарием собора святого
Петра. В день страшного суда это может дорого обойтись
святому Петру!
Несмотря на старания «благонамеренной» прессы
всех буржуазных стран стыдливо прикрыть бумажной
завесой расправы, гонения, бесчинства австрийского белого террора и попутно низко оклеветать его жертвы, —
гневное чувство ненависти к палачам всколыхнуло не
только социалистические и коммунистические массы Европы, но и либеральную буржуазию. И б о нет у свободной мысли более страшного врага, чем клерикальный
фашизм, и она это знает. Прогресс снова под угрозой.
С другой стороны, ни для кого не секрет, что из всех
буржуазных стран социализм в своих наиболее приемлемых для демократического порядка формах больше всего
социально, преуспел именно в послевоенной Вене. В отличие от Италии у фашизма здесь не было того оправдания, впрочем насквозь лживого, будто он восстанавливает
порядок, которому якобы угрожает коммунизм. Н е было
и того оправдания, что он-де мстит за унижение нации,
как это имело место в Германии. Красная Вена прославила страну, жестоко пострадавшую от войны. Она яви1

общественным спасением (лат.).

лась благородным реваншем за военное поражение. Она
поднялась над развалинами старой империи, павшей
жертвою своих преступлений. Многие ее дела были предметом восхищения и великим примером для западных
демократий. Именно поэтому фашистская и клерикальная
реакция с таким ожесточением набросилась на завоевания
австрийских рабочих. И это ее несмываемое преступление
история не забудет никогда.
Австрийский фашизм существует исключительно благодаря унизительной и ненадежной помощи бывшего заклятого врага Австрии, римского дуче, которому А в с т рия нужна для расширения его империи. О н защищает
ее от коричневых германских волков, но сам он волк не
менее кровожадный, и, когда пробьет час его гибели, он
увлечет за собой в бездну и А в с т р и ю .
Героическая борьба венских борцов за социализм
придала новые силы партиям европейской революции.
Она сплотила их ряды. Рассеяла их иллюзии о возможности социальной победы и прогресса без борьбы, путем
одного убеждения. Научила мужеству и указала, как
надо действовать. Урок Вены послужит не одной только
Вене. Весь мир запомнит его. Воздадим же славу героям,
которые преподали его, заплатив за это своею кровью!
20 июня 1934

г.

15. ЗА ТЕХ, КТО УМИРАЕТ
В ТЮРЬМАХ МУССОЛИНИ. А Н Т О Н И О

ГРАМШИ

Ф ю р е р заслонил собой дуче, и этим сослужил ему
Службу.
Нибелунговская
фантасмагория
поджогов,
костры из книг, казни, резня, вакханалия преследований — перед всем этим сильно потускнел «блеск» рыцарей полицейской дубинки и касторки. По сравнению с
Адольфом, Бенито стал безобидным, безобидным, как
его имя. Дьявол, постарев, обратился в «добряка», отрастил себе брюшко. С последних портретов палач улыбается нам важной и снисходительно иронической улыбкой. Пропаганда, которой благоприятствует сейчас тяга

к франко-итальянскому сближению, не устает рисовать
нам римский порядок и Августа, умиротворившего политические распри, что должно представлять и утешительное зрелище рядом с Гитлером. Ои, мол, великий человек, не унывайте, буржуа. Историю Бенито рассказывают
детишкам пресным и елейным языком жития святых.
Нарушим же идиллию, не боясь внести диссонанс в
этот хор. Преступления германских нацистов не могут
вычеркнуть из нашей памяти Маттеотти. М ы помним и о
том, что Тельман вот уже полтора года заточен, и о семи
годах медленной агонии Грамши. Место дуче — одесную
фюрера, даже впереди фюрера, как оно и подобает. О н
первый показал пример, Гитлер был лишь учеником.
Конечно, я не обижу Муссолини и не помещу их на
одной ступени! У оголтелого глашатая «арийства» глуп о с т ь — матерь всех преступлений. У сопсЬШеге, когдато читавшего Маркса, у Муссолини, напичканного макиавеллизмом, знания — матерь всего зла и добра (не забудем и страстей: гордыни и ненависти). Он знает, что
делает. Он не таков, как тот, одержимый, маньяк, человек, помешанный на расизме, для которого Розенберг — ментор и который зазубрил пресловутые «Протоколы сионских мудрецов»!.. Никогда идеи не руководили
Муссолини, он сам хочет быть их вожаком; он не служит
им, но желает иметь их у себя в услужении; он кое-что
знает; он знает то, что проповедует, лучше других знает
то, с чем борется, ибо то, с чем он борется, он предал;
он сам был в рядах тех, кого преследует сегодня. Нет,
его никак нельзя обвинить в том, что он, мол, чего-то Не
понимает! О т него одного зависит, признать или нет правоту своих врагов. Н о он боится, что это помешает .ему
уничтожить их; и поскольку он не может признать их
правоту, он отрицает ее. Х о т я ему прекрасно известно: то,
что он отрицает, еще живет; то, с чем он борется, не
сдается; в изгнании и в тюрьмах запрещенные идеи, бывшие когда-то и его идеями, продолжают жить в укор ему.
Н е потому ли он и обрушивается на тех, кто остается
верен им до самой смерти? В любом случае, повторяем,
он не может не знать и поэтому не может не отвечать всецело и полностью за свои действия. Эту привилегию дает
ему ум, чего нельзя сказать о Гитлере.

Призовем же его на очную ставку с его жертвами!
Потребуем у него отчета за эти страдания, расправы, ибо
ничто не снимает вины с умного тирана! Он ведыничегоне
оставляет на долю случая, который слабые называют
судьбой; он сознательно совершал все эти злодеяния.
М ы предлагаем почтенным господам, которые привезли парижанам номер фашистской газеты-рекламы в подарок из своей поездки по Италии, где ни одно облачко
не бросало тень на умилительную картину, где не было
ни намека на оппозицию режиму, на борцов против фашизма, находящихся на каторге либо в изгнании, — мы
предлагаем этим господам дополнить их «ВепесИсНе» 1
следующими простыми данными:
Д о 1932 года общее число граждан, преданных суду
особого трибунала в Италии, составляло 3500;
число осужденных — 2000;
число сосланных ( с 1926 года) — 3000;
общее число лет заключения — 12 000.
З а 1932 год:
276 обвиняемых, представших перед судом особого
трибунала;
220 осужденных, из них двое расстрелянных;
700 сосланных вновь;
около 10 000 арестованных и выпущенных на свободу после определенного срока заключения.
В 1933 году:
61 вновь осужденный;
около 600 сосланных;
500 человек ожидают вынесения приговора;
число арестованных и отпущенных после заключения
выросло до 13 ООО2.
С ноября 1926 года, когда были обнародованы чрезвычайные фашистские законы о б охране государства, по
политическим причинам были арестованы тысячи женщин. Многие из них были присуждены к 17—18 годам
тюремного заключения. Большинство находится в страшной каторжной тюрьме Трани ( А п у л и я ) и на острове
Понца. Санитарные условия убийственные. Многие уми1
2

Благославите (лат.).
Сведения, сообщенные МОПРом. — Р. Р.

рают от костного, легочного туберкулеза, как, например,
Камилла Равера, учительница из Турина, Лея Джиаччаллия, учительница из Болоньи, — либо подвергнуты одиночному заключению
( э т о г о не предусматривает даже
фашистский уголовный кодекс, но это широко практикуется в Т р а н и ) ; им грозит умопомешательство, как это
было с Джиорджиной Росеетти, молодой текстильщицей
из Монграндо, единственное преступление которой состояло в том, что она была невестой одного из осужденных.
Дети осужденных содержатся в тюрьмах в Перузе,
в Риме, в Милане и в Триесте
Можно было бы составить целый мартиролог узников и политических ссыльных, которые обречены на
смерть в мрачной Пианозе или в каторжной тюрьме в
Чивита-Веккиа.
В этой тюрьме заключены больной туберкулезом адвокат Умберто Террачини, осужденный на 20 лет; профессор Джироламо Ли Кози, осужденный на 20 лет
9 месяцев, тоже в тяжелом состоянии. В Пианозе умирает от туберкулеза друг Турати Сандро Пертини, осужденный на 10 лет; адвокат Розолино Ферраньи из
Кремоны, приговоренный к 23 годам тюремного заключения, болен туберкулезом; каменотес из Каррары Джино
Лючетти, осужденный на 30 лет, слепнет; у д-ра Мауро
Скоччимарро, осужденного на 20 лет, тяжелое заболевание глаз; начальник станции Исидоро Аццарио, приго1 Сведения взяты из брошюры «Женщины — антифашистки.
В застенках Муссолини», опубликованной издательством «Французское общество помощи жертвам итальянского фашизма», Париж, 32, улица Менильмонтан. См! также «Рабаз!
оп №отеп.
Рас1з (гот ПаПап Сао1з [«Война фашизма против женщин. Факты
из итальянских тюрем» (англ.)], опубликованную Мартином Лоуренсом. Там же дано описание тюремного режима, сделанно:
Анитой Пастерля, проведшей в заключении шесть лет, и двумя
другими женщинами, которым, как и ей, удалось перебраться через
границу. Сейчас по инициативе «Французского общества помощи
жертвам итальянского фашизма», международной делегации поручено провести анкету о тюремном режиме политических заключенных в Италии. Но она, по вполне понятным причинам,
встречает сопротивление итальянских властей, упорно уклоняющихся от всякого контроля. — Р. Р.

воренный к 10 годам и лишившийся рассудка, переведен
в дом умалишенных; рабочий-металлург Баттиста Сантиа приговорен к 17 годам;, бывший депутат-коммунист
Доменико Маркиоро, приговоренный к 17 годам, страдает тяжелой болезнью желудка, и т. д.
Среди этих обреченных на смерть, которых влечет за
своей колесницей лжецеэарь, находится великий борец
Антонио Грамши.

Он вождь. Свидетельством тому — неистовая злоба
палача-дуче. Имя Грамши войдет в историю рядом с именем Маттеотти. И он так же велик душою и, возможно,
еще более велик мыслью. И б о он стал в Италии предвестником нового социального строя.
Франция еще недостаточно хорошо знакома с личностью Грамши. Попытаемся же его обрисовать
Маленький горбун с открытым и проницательным
взглядом огромных глаз, с высоким лбом, увенчанным,
как короной, густыми и пышными волосами. Стальная
воля в хилом теле. С самого детства он, болезненный
мальчик, не разделявший игр своих сверстников, был
охвачен лихорадочной жаждой знаний. Задумчивость,
но никакой горечи. Радость познавать и делиться своими
знаниями. Страстное влечение к культуре, которую он с
таким жаром стремится передавать другим; недаром впоследствии он провозгласит, что распространение культуры -— первейший долг пролетариата. Вспомним его
слова: « Я добьюсь, что из партии будут исключать неграмотных. Коммунист не может быть неграмотным; он
должен овладеть знаниями хотя бы ценою жертв и лишений, пренебрегая удобствами и благами жизни».
Родился он в Сардинии, учился в Турине, рано сблизился с представителями сильного пьемонтского пролетариата, и ему удалось то, что не удавалось многим
' Я почерпнул часть этих сведений в специальном номере
«Ационе антифашиста» (16, улица Сен-Себастьян, Париж, № 2,
июнь 1933 г.), посвященном Грамши и его товарищам по заключений. Мною были также использованы труды, изданные д-ром Р о о
селли, и прекрасная статья Пьеро Гобетти. — Р. Р.

другим, а именно: создать союз между итальянским крестьянином и рабочим; он объединяет в своем лице дух
Сардинии, угнетенной итальянским государством, и революционный дух рабочего Севера Италии. У него слабый голос, он меньше всего склонен к декламации и к
ораторскому жесту: он презирает внешние эффекты и
всячески избегает их. Н о у него острое, точное, бичующее, «едкое» перо. Строгий стиль его сравнивали со стилем Пеги
Чеканные периоды, отнюдь не избегающие
повторов, словно молотком вколачивают мысль. Прирожденный философ, он воспитывался на гегелианстве, а в
университете специализировался по языковедению. О с о бую силу Грамши- черпал в диалектике. Впервые Грамши
выступил в рабочей прессе в Турине и в «Аванти», а в
мае 1919 года вместе с группой лидеров итальянской
коммунистической партии он основывает «Ордине нуово».
И тотчас же его редакторский кабинет становится руководящим центром революционного итальянского пролетариата. В 1925 году он пишет:
« В революционной борьбе нельзя полагаться лишь
на стихийный порыв: его недостаточно; никогда он не
выведет рабочий класс за пределы буржуазной демократии. Необходим элемент сознательности, знание идеологических вопросов, т о есть понимание условий, в которых
ведется борьба, общественных отношений, з каких живет
рабочий, основных тенденций, действующих в системе
этих отношений, процесса развития, который пережизает
общество в силу существования в нем непримиримых
противоречий...»
Он стал учителем в школе пролетарской революции;
учил он смело и решительно — в борьбе. В 1919—1920 годах в Турине он возглавил движение Фабричных советов, из которых намеревался создать кадры революционной армии — для борьбы и кадры будущего рабочего государства — после победы. Этой победы он так и
не увидел. Двурушническая политика социал-демократии
сломила порыв рабочего класса; и захват предприятий,
1 Шарль
Пеги — французский писатель, редактор «Двухне-,
дельных тетрадей», в которых одно время участвовал Р. Роллан.—
Прим. ред.

как например завода « Ф и а т » в Турине (25 ООО рабочих) в сентябре 1920 года, длился недолго. Однако пример был дан, и он еще будет подхвачен, — движение в
• Турине было несомненно связано с событиями, проис• шедшими на другом конце Европы, с великим победоносным опытом большевистской России. Молодой руково' дитель обратил на себя внимание Жоржа Сореля и Бене' детто Кроче.
' Грамши входил в состав первого Центрального комитета итальянской -коммунистической партии. В течение двух лет его, ставшая теперь, ежедневной, газета «Ор<дине нуово» боролась за создание единого фронта рабочего класса, за идейный рост партии и за привлечение
' на сторону народа наиболее передовых слоев мелкой буржуазии и интеллигенции, один из благороднейших представителей которой, Пьеро Гобетти, стал его другом.
' Грамши и Гобетти, тогда еще в равной мере пропитанные гегельянством
старались сблизить свои взгляды,
либеральные — у одного, коммунистические — у другого.
В июле 1922 года Грамши был избран делегатом от
итальянской коммунистической партии в Интернационал и успешно представлял ее в Вене в 1923—1924 годах. Избранный в 1924 году депутатом парламента от Венеции-Джулии, он после убийства Маттеотти принял
руководство партией. Он добивался, чтобы оппозиционный блок вынес решение о всеобщей политической забастовке. Его предложение было отклонено. Он вернулся
в парламент со своей коммунистической фракцией и вел
там ожесточенную борьбу на два фронта: против фашизма
и против слишком платонической оппозиции группы
«Авентин», которая, из страха перед пролетарской революцией, замкнулась в бесплодном бездействии, — это
воздержание, использованное Муссолини, не спасло от
его мести благородного Амендолу, меланхоличного философа, заблудившегося в собственных политических исканиях.
1 И оба — воспринявшие его при посредничестве
Джентиле,
опасного софиста, который столько других умов привел к фашизму
и который стал официальным философом при Муссолини. — Р. Р.

13

Ромен Роллан, т. 13

369

Грамши, который не отделял философию от политики,
также не избежал ненависти дуче; но он по крайней мере
был сражен в бою. В начале ноября 1926 года Грамши
был арестован в Риме, несмотря на свое депутатское звание, и сослан на Устику; затем, несколько месяцев спустя,
его снова арестовали на этом же острове и вместе с другими членами Центрального комитета партии незаконно
предали суду особого трибунала за деятельность, которая имела место до того, как были обнародованы фашистские «чрезвычайные законы». Ему, как руководителю, была оказана особая честь.— присуждение к двадцати годам заключения.
Это было равносильно смерти для человека, страдающего болезнью Потта, с туберкулезными очагами, артериосклерозом и артериальной гипертонией, у которого в
тюрьме-могиле в Т у р и ди Бари, где всякая возможность
серьезного ухода и с к л ю ч е н а б ы л о несколько обмороков, длившихся по нескольку дней и сопровождавшихся
продолжительными
ознобами. Фашистский профессор
римского госпиталя Умберто Арканджели, посетивший
заключенного в мае 1933 года, признает в своем докладе, что Грамши «не может долго прожить в таких
условиях, и необходимо перевести его в какой-нибудь
гражданский госпиталь или клинику, если только не будет возможно отпустить его условно».
И Грамши было сказано, что его отпустят на свободу
при условии, что он подаст просьбу о помиловании —
иными словами, ценою отречения, — но он без колебания
отклонил это, как «вид самоубийства». И мы также не
станем добиваться такой свободы для Грамши. Тому, кто
боролся всю жизнь за свою веру, не пристало просить о
помиловании.
Итак, он обречен. У итальянского коммунизма тоже
будет теперь свой великий мученик, чей героический о б раз и'неукротимый дух будут вдохновлять итальянский
народ в предстоящих боях... Н е этого ли добивался М у с 1 Свидетельское
показание двух товарищей Грамши по заключению, впоследствии освобожденных, — Атоса Лиса и Карло
Реджиани, которые расстались с ним в Тури ди Бари в октябре
.1932'года. — Р. Р.

солини? Нам рассказывали, что недавно дуче направился в римский Ф о р у м смотреть Корнеля. Должно быть,
в подражание Наполеону. Н о Наполебн в Тильзите приказал играть для себя «Цинну». Муссолини не помешало
бы познакомиться с этим произведением, и он, может
быть, увидел бы то, чего ему всегда недоставало: великодушие
Сентябрь 1914 г.

1 Вскоре после написания этой статьи Грамши был
божден из заключения», — Р. Р,

«осво-

ДЛЯ КОГО

Я ПИШУ

Я не сумел бы разграничить вопросы « П о ч е м у ? » и
«Для к о г о ? » — пишу я.
Почему я пишу? Потому, что иначе не могу. Потому,
что даже в том случае, если бы я не писал на бумаге, я
писал бы в своих мыслях, чтобы добиться ясности для
себя самого.
Потому, что такова моя манера мыслить вслух, моя
манера проявлять себя в действии. Потому, что писать —
для меня все равно, что дышать, жить...
В вопросе « п о ч е м у ? » нет никакого «идеалистического
пессимизма», на что вы намекаете, повидимому, в вашем
письме. Каждый дышит своими легкими, имеет с в о ю особ у ю манеру проявлять себя в действии. Действие — э т о
сам человек: пессимист или оптимист, эгоист или коллективист.
М о я деятельность всегда и во всех случаях была динамической. Я всегда писал для тех, кто идет вперед,
потому что я сам всегда шел вперед. И я верю, что только
смерть вынудит меня остановиться. Жизнь была бы для
меня ничто, если бы она не означала движения, само с о бой разумеется, прямо вперед.
Вот почему я вместе с тем народом и классом, который прокладывает русло потоку человеческой истории,
вместе с организованными массами пролетариата, вместе
с С о ю з о м Советских Социалистических Республик. И х
мчит с с о б о ю неудержимый порыв исторического развития.

Для кого же я пишу? Для тех, кто стоит во главе
армии в походе, для тех, кто ведет великий международный бой, чья победа обеспечит всечеловеческую общность, без классов и без государственных границ. Коммунизм в наши дни — это единственная партия социального
действия. Она открыто и честно, без соглашательства,
подымает свое знамя и неустрашимо и решительно идет
на завоевание этих высот.
З а этой армией неизбежно последует вся громада
человечества, хотя и на известном расстоянии, не без
колебаний, не без попыток к отступлению. М ы , писатели,
трубим сбор отстающим. Н о мы не станем их поджидать.
Пусть торопятся примкнуть к нам! Боевая колонна в
походе никогда не останавливается.
Март 1934 г.

О РАБОТЕ

ПИСАТЕЛЯ

Дорогой В я т к и н ! 5
Сердечно благодарю Вас за Ваше письмо от 26 апреля.
Я тронут тем, что имею в Новосибирске таких теплых
друзей... Как мне хотелось бы быть в состоянии приехать
и пожать им руки! Н о мне приходится вести борьбу против болезни, воспрещающей мне длинные путешествия.
Если мне удастся победить ее, поверьте, первое, что я
предприму, — это поездку в С С С Р . Самые сердечные
мои симпатии и надежды там, — с вами.
Отвечаю так кратко, как только могу.
«Какие основные советы дать начинающим- писателям, главным образом и з рабочей и крестьянской с р е д ы ? »
A . Первый совет — никогда ничего не писать, не
чувствуя себя к этому настойчиво вынужденным либо
социальным долгом и долгом совести, либо внутренней
необходимостью. Н е только бесполезно, но даже вредно
увеличивать и так чрезмерное количество писателей, пишущих из каприза или тщеславия. Все, что человек пишет, должно быть или казаться необходимым.
Б. Когда пишешь — быть искренним, заставлять себя
быть искренним. Писать только; чтобы говорить правду
о том, что думаешь, видишь, в о что веришь.
B. Работать над тем, чтобы говорить эту правду в о з можно точнее, в самой четкой, самой непосредственной,
1 Вяткин — в
ту пору член литературного
им-Сталина в Новосибирске. — Прим. ред.

кружка

клуба

самой ясной и самой краткой форме. В этом весь секрет
стиля. Достигнув этого, человек пишет хорошо. Н о это
трудно, ибо чаще всего надо биться, чтобы высвободить
мысль из ее оболочки, из ее чернозема, из всего темного,
путанного и ненужного, обволакивающего ее.
Г. Подобную работу каждый должен проделать сам,
один, лично, ибо каждому приходится бороться против
недостатков, свойственных его природе; и эти недостатки
надо хорошо знать, каждый должен быть строгим судьей
над самим собой. Н о подобная работа, имеющая целью
завоевание силы и ясности выражения, будет весьма
облегчена чтением нескольких великих и прекрасных
книг родной «классической» литературы. Нужно изучить
их обдаую композицию, структуру глав, и в этих главах — структуру фразы, логику мысли и ценность слов.
Все предшествующее является предварительной работой, работой технической, необходимой, чтобы выковать инструмент и чтобы научиться владеть им.
После этого начинается настоящая творческая работа. Человек стоит перед различными художественными
течениями: реализмом, натурализмом, романтизмом и т. д.
Первое, что нужно, это избрать т о течение, которое
лучше всего выражает твою природу. И б о если можно
и должно разрабатывать и совершенствовать свою природу, то нельзя добиться ничего хорошего в искусстве,
идя против своей природы.
Что касается меня, то я беру, как общее правило,
завет великого Гёте, обнимавшего все силы духа:
«ОкЫипд ипс! \^аЬгЬе!1» ( П о э з и ю и Правду) — лиризм и
.науку (знанье): «Дух реального есть истинный идеал».
Постараемся вникнуть в «дух реального», не только
в кору его! Проникнем вглубь! Нужно достигнуть могучих и подземных сил реального и заставить их забить
фонтанами наружу. Вы — работники и свидетели гигантской перестройки мира — не довольствуйтесь описанием
поверхностей и смутной возни на стройке! Бурите души,
коллективную душу, как колодец! Пусть широкие воды
скрытых энергий, питающих весь С С С Р , выбьются из
почвы и разольются! Недостаток большинства нынешних
советских литературных произведений в том, что они
ограничиваются внешним описанием фактов строитель-

ства. Нужно вызывать, возбуждать, нужно излучать горячий дух восторга, жертвенно&ти, энтузиазма и крепкой
веры, который предводительствует этим строительством
и подымает бригады. К реализму наблюдения должен
присоединяться естественный лиризм сердца, его согревающего. Это трудно осуществляемое равновесие. Здесь
опять-таки пример великих мастеров может просветить
начинающих писателей.
Не знаю, сможете ли Вы скоро найти в Новосибирске
товарища, который
переведет Вам мое французское
письмо. Надеюсь, что Вам удастся отыскать человека,
который прочтет Вам его.
Сердечно жму Вашу руку, дорогой товарищ, и прошу
Вас передать моим незнакомым новосибирским друзьям
мой братский привет.
Апрель 1934 г,

Ромен

Роллан.

ПИСЬМО

БОЛГАРСКОМУ

юстиции

Господин

МИНИСТРУ

министр!

Мрачные новости доходят до нас из Болгарии. С о о б щают, что сотни людей ( 5 2 0 человек) предстают перед
судом или же находятся в распоряжении военно-следственных органов; вся вина их заключается в том, что
они • протестуют против двойного преступления: фашизма и войны. Многие уже казнены ранее, некоторые убиты
в ходе судебного расследования. Военная прокуратура
будто бы требует о т судебных органов дополнительных
смертных приговоров. С о о б щ а ю т , что высшие юридические инстанции Болгарии уже утвердили свыше восьмидесяти таких приговоров.
Искренние друзья Болгарии, к которым принадлежу
и я лично, всегда остро чувствовали невзгоды Вашей
страны, с в я з а н н ы е - с несправедливостью навязанных ей
мирных договоров; они являются сторонниками пересмотра этих договоров; сейчас симпатии таких друзей потрясены в самой своей основе в связи с упомянутыми
выше ужасающими новостями. Если бы подобные вести
подтвердились, Болгария лишилась бы всякого права на
протест против несправедливых договоров, она полностью потеряла бы поддержку с о стороны независимо настроенных людей других стран.
Н а м хочется верить, что всего этого не случится, что
голос Вашего превосходительства сумеет напомнить воен-

ным и гражданским судам о б их долге соблюдения гуманности. Если бы наше обращение не нашло у Вас отклика,
это оказалось бы для Болгарии непоправимым несчастьем: подобные действия были бы разоблачены перед
общественным мнением Европы и возбудили бы его негодование; пусть Ваше превосходительство глубоко продумает возможные последствия того возмущения, которое
вызовут массовые и поспешные судебные расправы, являющиеся следствием паники и мстительной злобы! В те
самые дни, когда население всего мира единодушно высказывается против войны, Болгария опозорила бы себя
в глазах народов, приговаривая к смерти антимилитаристов, антифашистов.
Пусть дойдет до Вас этот призыв писателя, неизменно
уважавшего Ваш народ, восхищающегося его героизмом
и стойкостью, но не желающего, чтобы эти великие качества были запятнаны несправедливостью и жестокостью.
Примите, господин министр, уверения в моем высоком уважении.
14 января 1935 г,

Ромен

Роллан.

ВВЕДЕНИЕ К СБОРНИКУ
«ЧЕРЕЗ Р Е В О Л Ю Ц И Ю —К МИРУ»

Я уже писал в моем сборнике «Пятнадцать лет борьб ы » , что для нас, интеллигенции (вернее, группы интеллигентов), мировая война оказалась как бы обязательной
школой политического воспитания. Ш к о л о й начальной,
и б о учиться нам приходилось с азов. Сознание интеллигенции формируется в плену какой-нибудь более или менее богатой содержанием и оттенками идеологии, всегда,
впрочем, идущей от ума, как паутина от паука. Н о эта
паутина менее, чем настоящая, способна зацепиться за
грани реальности. Возможно, что когда-то эта идеология
была синтезом или произвольным выводом и з прошлого
действия или опыта. Н о уже давно мы не удосуживались
подвергнуть ее проверке вечно движущейся вперед реальности, и она продолжает невозмутимо обозначать формы
социального мышления, хотя они противоречат исходной
мысли, которую давно уже предали и часто даже отрицают. Такая идеология хладнокровно способствует предательству, покрывая своим плащом всю идейную неразбериху. При двусмысленном характере этой далекой от
действительности идеологии неизвестно, что происходит
от силы инерции, присущей мертвому, отягощающему
сознание грузу прошлого, а что идет от лукавого, от
нежелания видеть то, что может . потребовать нового усилия, дабы сбросить с себя. г р у з . Прибавим к этому
те опасности, которые влечет за собой новый взгляд

на общество. И б о тот, кто видит, обязан действовать.
А в периоды больших перемен действовать опасно.
Именно поэтому наши предшественники так мало помогли французской интеллигенции в освобождении от
хитросплетений двойственных и многоликих идеологий.
Равно как и властители дум во время войны, наши предшественники старались изо всех сил удержать нас в этом
плену. Нам пришлось самим прорываться сквозь чащу.
Э т о было тяжелой задачей. М ы вышли из борьбы истерзанными.
М ы были новичками. Отвыкнув действовать в плане
реальности, мы во время войны, 'сопротивляясь ей, боролись против различных идеологий с помощью других
идеологий. Иного оружия мы не знали. М ы Только и
могли, что противопоставить силе отвлеченный дух, государственной пользе — право совести, а разнузданному
насилию — полное непротивление.
Такими мы были в 1919 году, когда окончилась война
и настало время сопоставить веления нашего духа и трагический социальный опыт эпохи. П о правде говоря,
лишь немногие из нас, интеллигентов, продолжали настаивать на подобном сопоставлении. При первом же
подозрении, что оно может обернуться против нас, большинство стушевалось. Это относится даже к тем немногим, кто во время войны, хотя бы идеологически, ей противился. С них хватило и того, что во имя духа они
осудили войну. Дух они судить не собирались.
А для того, чтобы идти дальше, требовалось именно
это. При первых же шагах мы оказались в состоянии полного душевного сумбура, которым частично воспользовались те, кто держал в руках власть и контролируемое
ею общественное мнение. Мастера ворошить грязь, дабы
удобнее ловить рыбу в мутной воде, они лишний раз
сумели похитить у нас наши идеи, превратив их в знамена
самых низменных интересов, отрицавших как раз эти
самые идеи. Подобная военная хитрость, продолжавшаяся
после наступления мира, вносила смятение в умы «порядочных людей», этой наивной толпы, мысли которой выражает тот, у кого самый громкий голос. В этом не было
ничего нового. Во время войны нам пришлось увидеть,
как ловко похитили у нас понятие «право» и «свобода».

для морального и военного порабощения народов, которых затем посылали на убой исключительно ради выгоды
касты промышленных и финансовых империалистов.
А ведь мы были предупреждены. И все же попались
вторично. Могли ли мы предвидеть (а предвидеть всегда
необходимо), что посягнут на наши последние позиции,
как то: «независимость * духа», «мир», «интернационализм», даже
«непротивление злу» — и против нас же
обернут уродливо искалеченные призраки наших громких
слов.
Н о в том-то и дело, что громких слов больше не
нужно, их необходимо прежде всего развенчать,—пусть
займут свое место в общих рядах. Ценность мысли определяется мерилом действия.
Я пересмотрел свои мысли. Каждую я спросил не «что
ты провозглашаешь?», «кто т ы ? » , а «что ты делаешь?»,
«как ты действуешь?».
Такой пересмотр принес мне некоторые неожиданности... Он оказался благотворным. Оценка этих идей,
проверка действием позволила выделить их живую суть,
сорвав лукавые или враждебные софизмы, которые, словно плющ, окутывали их и душили. Проверка действием
показала мне, что человек может и должен держаться
«над схваткой» наций и стремиться занять место в социальной борьбе; что защитник мира обязан разоблачать «пиратов мира»; что звание глашатая независимости
духа не дает права на •привилегию эгоистического, кастового сознания, стремящегося отмежеваться от масс трудящихся; что человек расстается со своей националистической отчизной лишь ради того, чтобы лучше приветствовать зарождение новой интернациональной отчизны;
что можно, наконец, быть автором «Клерамбо» и желать,
чтобы в борьбе против фашистской реакции и против
войны тот, кто отказался воевать из убеждения, протянул руку пролетарской революции.
Большинство этих положений (а точнее,
позиций, продиктованных действительностью)
в статьях, которые прочтут в этом сборнике.
нако, полезно, если я разберу здесь первое из
ж е н и й — « н а д схваткой», которое тысячи

моральных
выражено
Будет, одэтих полочитателей,

желающих скорее осуждать или восхвалять, нежели понимать,-небезуспешно старались понять превратно. Это в
свою очередь сразу прояснит и вторую формулировку,
производную от первой и познавшую не меньше удач и
неудач, а именно: «независимость духа». Такой поворот
руля необходим для того, чтобы .направить дух на верный
курс, с которого он слишком часто сбивался. А тогда
у ж е — с ч а с т л и в о г о плавания!..
Когда кончилась война, но еще до подписания мира,
я был вынужден определить границы позиции «над
схваткой» в дружеском столкновении с Бернардом Ш о у .
Я имею в виду нашу переписку.
В то время я только что написал «Декларацию независимости духа», которая появилась ( б е з заглавия) в
«Юманите» от 26 июня 1919 года, и разослал ее текст
ведущим писателям Европы, которых я уважал, с тем
чтобы они либо его одобрили, либо раскритиковали. Бернард Ш о у его раскритиковал. Меня это не удивило.
Я сам в глубине души соглашался со многими его замечаниями. В преувеличенной манере, обычной для этого
великого комедиографа, для которого весь мир лишь
театр, Ш о у , оправдывая свое отвращение ко всякому
фарисейству, доходил до того, что цинично восхвалял заблуждения интеллигенции, ненависть и ложь, как неизбежную необходимость военного времени. Читателю будет, я полагаю, интересно узнать подробности происшедшего между нами поединка:
I. Бернард Ш о у — Ромену Роллану
[ «Айот Сен Аоуренс,

Велвин, Хертс, 7 мая 1919 года.

М о й дорогой Ромен Роллан. Нужна скорее исповедь,
а не упрек, иначе мы будем выглядеть фарисеями, даже
снобами. Чтобы избежать этого, я позволил себе немного
подправить Ваш черновик. Что Вы об этом думаете? Конечно, Вы сумеете отредактировать мою мазню, я скверный лингвист. Спешу, чтобы успеть послать с почтой.
Крепко жму руку...
Дж. Бернард
Шоу».
1 Тексты переписки Р. Р. с Бернардом Шоу взяты в переводе
Т . Гринчар из X X I X
тетради «Дневника военных лет».—
Прим. ред.

К письму была приложена копия моей «Декларации^,
которую я послал Ш о у , а он исправил по-своему. Приведу лишь те места моего текста, куда он вносил изменения или добавления. Сам же текст можно найти в
конце моей книги «Предтечи» и в начале «Пятнадцать
лет борьбы», ибо для меня эта «Декларация» 1 определяет границу между двумя периодами — это одновременно конец и начало пути.
«(Работники умственного труда, товарищи, рассеянные по всему свету... война расстроила наши р я д ы . ) Она
заставила нас поставить нашу науку, наше искусство, наш
разум на службу нашим правительствам. Вовремя войны,
как во время кораблекрушения, нет ученых, артистов,
философов, — становишься солдатом, морским волком,
патриотом; нужно приносить в жертву и даже проституировать ради защиты нации не только жизнь, но и
душу, ум, совесть и пользоваться ложью так же коварно,
как штьгком или бомбой. Напрасно пытаться парить над
схваткой. Бесполезно. На войне первый долг — это долг
по отношению к очагу, к соседу, наивысшая задача —•
спасти их от смерти. Сознаемся же, что под игом этой
отвратительной необходимости художники, мыслители
усилили недуг, разъедающий тело и дух Европы...»
Следует мое обвинение против проституирования мысли работниками умственного труда.
«(Дикая схватка... которая унизила и самую Мысль,
скомпрометированную своим участием в борьбе наций.).
Для нас, мыслителей и художников (продолжает
Ш о у ) это, быть может, менее ужасно, чем убийство, пожар, особенно вынужденный голод для наших братьевсолдат. Н о только здесь гораздо труднее остановить действие. В армии отдают приказ: « О т б о й » — и огонь прекращается. К т о сумеет дать подобный приказ ложной
мысли, отравленному духу? А все же надо попробовать.
"Угрозы, заставлявшей нас разрушать сокровища и осквернять храмы духа, больше не существует. М и р возвращает
нам свободу.. Поспешим же освободиться от этих союзов,
от этого бесчеловечного, навязанного войной рабства.
1 Текст «Декларации независимости духа» взят из «Дневника
военных лет», тетрадь Х Х 1 ^ перевод-Гака.— Прим. ред.

(Свободный дух никому не служит. Это мы служители
Духа...)»
Затем идет до конца первоначальный текст моей
« Деклар ации ». 28 мая я ответил Ш о у из Парижа:
II. Ромен Роллан — Бернарду Ш о у .
«...Вы правы, предостерегая меня от возможной опасности хвастаться за счет других. Я вполне готов к безоговорочному покаянию. Н о я не могу следовать за ВамИ
там, где из прошлых действий Вы делаете, хотя и «отвратительную», но необходимость. Вы говорите: « В о время
войны... нет ученых, артистов, философов... нужно приносить в жертву и даже проституировать ради защиты нации не только жизнь, но и душу, ум, совесть и пользоваться ложью...» и т. д. Я не могу согласиться с тем, что
для мыслителя первым долгом является долг защиты отечества, для меня этим долгом является защита духа. Я не
ставлю на первое место нацию, родину, очаг. Я ставлю на
первое место свободную совесть. Вы говорите: « М и р возвращает нам свободу». Ни Вы, ни я не ждали мира,
чтобы свободно высказываться. Речь идет о том, даем ли
мы заранее будущей войне (которой не так уж долго
придется ждать) наше согласие на удушение свободы. Вы
Мне ответите, что сна обойдется без нашего разрешения.
Пусть будет так! Н о она не будет его иметь. Пусть дух
остается нетронутым. Бессмысленны и бесперспективны
старания свободной мысли приладиться к требованиям
политики. Последняя лишь втянет ее в свое преступное и
постыдное банкротство. Если она хочет спасти других,
пусть сначала спасет себя! Пусть старается образовать
через голову наций Интернационал мысли, всемирную
совестб!..»
Бернард Ш о у ответил мне, не без раздражения:
III. Бернард Ш о у — Ромену Роллану]
«Дорогой Р. Р.! Вы льстите войне и человеку. Н е существует «человека мысли». Я не мысль, я Бернард Ш о у .
Вы — Р. Р. М ы едим, а через восемь часов забываем
нашу философию и испытываем голод. Немецкий солдат
приближается к нам, чтобы проколоть нас штыком, нам

наплевать на мысль, и мы стреляем в него, ругая его как
два «ворчуна»
Я не мог свободно высказываться во
время войны. Прочтите мои «Намеки для Мирной конференции». Один солдат сказал мне: «Знай я об этом
-в 1915 г., я не надел бы форму». Я ответил: «Потому-то
я ничего вам и не сказал». Все, что Вы говорите о Мысли,
верно. Пусть мысль и подписывает. Ваш манифест. Н о
Д ж о н Смит и Пьер Дюваль не могут подписать. Они
сражались за нас, а мы по меньшей мере платили налоги.
•Ни один человек не был над схваткой. Претендовать на
это означало бы оттолкнуть от себя народ и уничтожить
наше влияние. Простите мне мою резкость: когда пишу
по-английски, я довольно тактичен, но на иностранном
языке, пишешь, как можешь.
Всегда Ваш Дж. Бернард

Шоу».

Я ответил ему 29 июня:
I V . Ромен Роллан — Бернарду Ш о у .
«Дорогой Бернард Ш о у ! Ощущая голод, не обязательно'забывать о своих идеях. Были во все времена
люди, отдававшие жизнь за идеал. Были такие и в эту
войну. Будут такие и в мирные годы. Я думаю, что я
могу быть таким, и Вы тоже. Я вовсе не нахожусь «над
схватками», над всеми схватками. Я был, есть и всегда
• буду «над схваткой» наций и стран. Н о я участвую в
борьбе против наций, каст, против всех барьеров, разделяющих людей».
Я ему посылаю «Лилюли».
На почве иронии мы тотчас нашли общий язык. Ликующий Ш о у крикнул мне «браво» 2 .
Обдумывая через столько времени наш спор, я вижу
яснее, что он касался не столько сути, сколько формы,
которая у Ш о у не только лучше соответствовала его темПрозвище солдат гвардии Наполеона. — Прим. ред.
Бернард Ш о у — Ромену Роллану. 10 июля 1919 г. «Лилюли» это колоссально, замечательно, прекрасно, великолепно.
Я насладился этой вещью исключительно, безгранично, с экстазом».
С его покровительством «Лилюлн» была представлена
английской публике Массингамом, в журнале «Нейшн». — Р. Р•
1
2

пераменту, но и была, вероятно, наиболее действенной
для обличения холуйского безумия осолдаченной во
время войны мысли. М о ж н о ли представить
себе
более оскорбительную сатиру, чем это издевательское
покаяние, в котором Бернард Ш о у под личиной горделивого раскаяния разоблачает перед всем миром наихудшие подлости опозорившихся представителей интеллигенции и занимается самобичеванием, — только на
их спине!
Н о в этой дискуссии, начавшейся после войны и которую я воспроизвожу в своей книге, основным для всех
нас, горстки независимых работников умственного труда,
было то, что Бернард Ш о у предоставил мне возможность
определить духовную позицию «над схваткой». Над
схваткой националистического прошлого, которое, пережив себя в Европе, купается в потоках крови, — крови
бесплодно пролитой, крови проклятой, которая, подобно
проклятию Атридов, лишь взывает ко мщению. Н о безусловно в схватке или, если воспользоваться более д о стойным словом, — в организованном бою против всех сил
угнетения прошлого, за построение нового мира, Союза
Советских Социалистических Республик человеческого
Труда. Это великое наименование, это знамя не принадлежит исключительно С С С Р , России, ибо его истинное
значение, смысл его существования — в его всемирности.
Россия лишь проложила путь, сделав это при катастрофических обстоятельствах и вопреки им, благодаря гению
отдельных людей и вере миллионов других. Если мы
идем тем же путем, это не означает, что- мы идем за ней,
ибо путь этот — для всех, и сама историческая необходимость проложила его ради человеческого
прогресса.
Нужно следовать по этому пути. Человечество пойдет по
нему. Или погибнет.
Н о в первые дни после войны я не видел еще моего
долга с той же ясностью, с какой я его вижу сегодня.
Н у ж н о было много лет споров с самим собой, «пятнадцать
лет борьбы», чтобы вырваться из чащи стольких вопросов, мешавших нам^действовать, чтобы освободить сознание от сковывавшей его нерешительности и тревоги. Мне
же главным обра-зом пришлось примирять два противоречивых принципа.; «ненасилие», веру, которую во все

времена исповедовали стоические души Запада и Востока,
веру, за которую страдал мой Оливье, брат Кристофа, а
позже Клерамбо — брат Ганди, с безусловной необходимостью социальной революции, которая, подобно греческому .герою, свершающему »свои двенадцать подвигов,
очищает мир от всяческой скверны и чудовищ, освобождая его и спасая от разрушения.
Над этим я трудился беспрестанно, стремясь быть
связующим звеном между двумя полюсами освободительного действия.

В примечании к «Введению» моей книги «Пятнадцать
лет борьбы» говорится:
«Мне пришлось изъять из этой книги целый ряд
дискуссий о пацифизме, разоружении, необходимом союзе
в борьбе против войны и против фашизма между непротивленцами, людьми, отказывающимися
от
военной
службы по убеждению, и партиями пролетарской революции. Поскольку в данный момент я придаю этим вопросам
большое значение и поскольку одной из моих задач было
сблизить эти. две формы революционного действия, я
предполагаю опубликовать эту серию статей отдельной
брошюрой».
Вот эту брошюру в расширенном виде я и предлагаю
теперь читателю.
Она состоит из трех категорий статей различных, но
родственных:
1. Письма и послания, призывающие к сближению
между двумя формами революционного действия — непротивлением и организованной борьбой.
2. Призывы и декларации, относящиеся к Всемирному
конгрессу
против войны и фашизма, состоявшемуся в Амстердаме в августе 1932 года; полемические выступления, относящиеся к этому массовому
движению,
направленному
против сил, враждебных
истинному
международному миру, против
«пиратов
мира», лжемира промышленного и военного империализма, а также ряд дискуссий о пацифизме и разоружении.

3. Несколько обращений к интеллигенции, попыток
помочь ей яснее мыслить, помочь ей освободиться от националистического идолопоклонства, самого опасного наследия Французской революции.
Внутри каждой из этих трех категорий я стремился
объединить статьи не так в хронологическом (за исключением того, что относится к Амстердамскому конгрессу)
как в логическом порядке, ибо за короткий период времени, ограничивающий рамки этой книги, все эти мысли
не столько развились, сколько уточнились, и я предпочел
изложить их связно, а не распылять, подчиняя ходу времени.
Март 1935

г.

Р. Р.

1 Н о дата опубликования статей всегда указана в примечании. — Р. Р.

ПОСЛЕСЛОВИЕ К СБОРНИКУ
«ЧЕРЕЗ Р Е В О Л Ю Ц И Ю — К МИРУ»

В атмосфере возбуждения и растерянности, охватившей французское общественное мнение, предоставленное
на милость бессовестной печати деловых воротил, каждый человек, способный видеть ясно, обязан ясно говорить и не бежать ответственности.
В такие дни наш амстердамский призыв против войны
и фашизма приобретает в с ю полноту своего смысла и
значения.
Н и к т о более, чем мы, не ненавидит фашизм. Н и к т о
более, чем мы, не убежден в том, что гитлеровская диктатура представляет для Франции, для всего мира постоянную опасность. Н и к т о более, чем мы, не убежден, что эта
диктатура упорно лелеет замыслы реванша, нападения и
завоевания, прикрываясь коварным лицемерием миролюбивых дипломатических заверений, которым противоречат шовинистические статьи и яростные призывы внутри
страны. Н и к т о более, чем мы, не желает крушения этой
диктатуры.
П о т о м у - т о мы и не хотим, чтобы Франция, Европа
попались в западню войны, расставленную неисправимыми националистическими авантюристами и международными силами, наживающимися на войне.
Война может принести выгоду лишь гитлеровской
диктатуре, силой объединяя вокруг нее нацию в борьбе
против иноземцев. В то же время в стране, борющейся

пр<?гив гитлеровцев, она вызвала бы образование столь
же мерзкого диктаторского строя, на который реакция и
возлагает свои тайные надежды.
Н е война, а мир смертелен для гитлеризма, неспособного обычными путями преодолеть экономические и
социальные трудности, которые его душат. Если вкруг
него окажется спокойная Европа, решившая принудить
его к миру, этого будет достаточно, чтобы нанести удар
по его престижу, без которого не может существовать ни
один фашизм, и он не устоит тогда перед справедливыми
требованиями обманутого, угнетенного, разоренного и
деморализованного им народа.
Мир является испытанием, из которого с победой выходят народы, обладающие чистой совестью и здоровым
строем. В этом испытании С С С Р докажет свое право на
существование, могучую истину учения, на котором он
зиждется, оправдает на века законность всех жертв, которые вскормили широкий поток его общественной жизни.
К войне, как к крайнему средству, прибегают лишь государства-банкроты. Война — последний козырь проигравшегося и отчаявшегося игрока, отвратительная спекуляция мошенников и аферистов, кишащих, словно паразиты, на грязной шкуре больных монархий и гнилых
демократий.
М ы призываем всех тех, у кого здоровая и твердая
воля, мы призываем их положить конец опасным махинациям, затеваемым сегодня с целью снова ввергнуть народы Запада в зловещую военную авантюру, которая
ради выгоды нескольких авантюристов разорит все нации.
М ы хотим мира. Он может быть искренен и прочен,
только если изменится общественный строй. Через Революцию — к миру!
29 марта 1935

г.

Рощн

Роллан.

ОНИ П О С Т Р О Я Т

ЛУЧШИЙ

МНР

В Советский С о ю з я приезжаю впервые. Я знал его
только по книгам, по газетам, по многочисленным письмам, которые я получаю от своих друзей из Советского
С о ю з а , и по рассказам русских и иностранцев, друзей и
врагов, бывавших в С С С Р , З а эти несколько дней я успел
увидеть только небольшую часть того, что меня интересует. К несчастью, состояние моего здоровья ограничивает мои возможности. Ч т о же мне вам сказать?
З а это время я получил столько впечатлений и таких
сильных, что я еще не могу их выразить! Ч т о меня больше
всего трогает, волнует — э т о необычайная жизненность,
порыв, энтузиазм целого народа.
Я видел Сталина, который поразил меня своей про- '
стотой, чуткостью и широтой .своего понимания.
В настоящее время я живу у Максима Горького, которого я знал только по нашей двадцатилетней дружеской переписке и встрече с которым я необычайно рад.
Т р и д ц а т о г о июня я присутствовал на параде физкультурников. Я был очень утомлен. Я предполагал быть
на нем только один час, но был настолько захвачен этим
великолепным зрелищем, что пробыл целых шесть часов.
Я проникся гордостью и радостью этих крепких
юношей и девушек. В них чувствуется уверенность, что,
несмотря на все трудности и препятствия, они построят
лучший мир.
5 июля 1935

г.

ПИСЬМО Т О В А Р И Щ У

СТАЛИНУ

Д о р о г о й товарищ Сталин!
Накануне моего отъезда из М о с к в ы я посылаю Вам
мой сердечнейший привет. Во время моего слишком короткого пребывания в С С С Р , ограниченного плохим состоянием моего здоровья, я соприкоснулся с могучим народом, который, проводя непрестанную борьбу против
тысячи препятствий, создает под руководством компартии в героическом^ и упорядоченном порыве новый мир.
Я восхищался его здоровой мощью, его радостью жизни,
его энтузиазмом, несмотря на лишения и трудности —
мало-помалу преодолеваемые, — которые еще более поднимают ценность его великих работ.
Я уезжаю с подлинным убеждением в том, что — как
я и предчувствовал, приезжая сюда, — единственно настоящий мировой прогресс неотделимо связан с судьбами С С С Р , что С С С Р является пламенным очагом
пролетарского Интернационала, которым должно стать
и которым будет все человечество, что обязательным долгом во всех странах является защита его против всех врагов, угрожающих его подъему. О т этого долга, — Вы это
знаете, дорогой товарищ, — я никогда не отступал, не
отступлю никогда до тех пор, пока буду жив.
Жму Вам руку и через Вас я жму бесчисленные руки
великого народа, к которому я чувствую себя братски
привязанным.
Горки,

около

Москвы,

20 июля

1935

г.

Ромен

Роллан.

ПРИВЕТ

СОВЕТСКОЙ

МОЛОДЕЖИ

Переполненный впечатлениями пребывания в С С С Р ,
воодушевленный встречей с жизнерадостной, бодрой с о ветской молодежью, я покидаю Советский С о ю з с чувством еще более близкой и тесной дружбы.
П р о ш у передать мой сердечный привет славным пионерам,
энтузиастам-комсомольцам
и всей
советской
молодежи.
Горки,

21. июля

1935

г.

Ромен

Роллан.

ПИСЬМО РАБОЧИМ З А В О Д А
«ЭЛЕКТРОСТАЛЬ»

В тишине швейцарского угодна, куда я вернулся, я
только что прочитал ваши два июльских письма, которые
мне перевела Мария Павловна, и я глубоко ими тронут.
Вы не ошибаетесь, думая, что ничто не может быть
мне дороже, чем горячая, истинная симпатия трудящихся, подобных вам, рабочие города Ногинска и завода
«Электросталь».
Я очень благодарен за номера газеты « Г о л о с рабочего», которые вы мне прислали. М о и м
глубоким
желанием, как писателя, всегда было с молодых лет почувствовать себя духовно связанным с трудящимися массами, заслужить их доверие и любовь. И х доверие и любовь имеют для меня больше цены, чем признание моих
собратьев-писателей, ибо искусство, которое я л ю б л ю и
которому я служу, не является роскошью, существующей
для избранных, но есть и должно быть насущным хлебом
всех людей, оно создано из их радостей и горестей, из их
б о р ь б ы и их труда. О н о должно стать их пищей, согревающей их сердца и восстанавливающей их силы. Такова
моя цель, когда я пишу. Ваше свидетельство и свидетельство рабочих завода «Электросталь» дает мне надежду,
что я достиг ее хотя бы частично. Значит, я недаром прожил с в о ю жизнь.
Я благодарю вас, мои товарищи. Поверьте, что я был
огорчен тем, что не мог посетить вас в Ногинске. Н о ,

право, это было невозможно: у меня было мало времени,
я устал, погода была плохая, и в последнюю неделю моего
пребывания в С С С Р я простудился. Н о я рассчитываю,
что это мое путешествие в С С С Р не является последним,
и я надеюсь, что познакомлюсь с вами лично в следующий раз.
Я напишу в Государственное издательство, чтобы оно
послало в вашу заводскую библиотеку экземпляры моих
книг и главным образом «Жан-Кристофа». Вам же,
тов. Алексеев, я пошлю на днях одну .из своих книг
в знак дружеской памяти. Дружески жму Вашу руку и
прошу Вас передать мою благодарность и братский привет
Вашим товарищам с завода «Электросталь», которые являются и моими, а также и рабочим города Ногинска.
Преданный вам Ромен
Вильнёв,
Швейцария,
20 августа 1935 г.

Роллан.

СЧАСТЬЕ
(Письмо

СОВЕТСКОЙ
в «Комсомольскую

МОЛОДЕЖИ
правду»)

М н е многое хотелось бы сказать дорогой мне советской молодежи, чей дружественный прием согрел мне
сердце. Я сделаю это немного позже, на досуге, и, надеюсь, не один раз. В Парке культуры и отдыха эта молодежь называла меня «дядя Роллан». Дяде Роллану не
раз придется поговорить со своими, «племянниками».
Сегодня же мне хотелось бы сказать им только следующее.
Я нашел в советской молодежи силу, радость и великую надежду. У западной молодежи тоже имеется
сила.
Р а д о с т ь ! М о л о д е ж ь всех стран и всех времен так
сильно нуждается в ней, что и на Западе она кое-как
фабрикует себе суррогаты этой радости, которыми усыпляет .свой физический и моральный голод, но после которых у нее чаще всего остается во рту привкус горького
разочарования.
А надежда? Надежда умерла у большинства этих молодых людей. И их стремления с первых же шагов обречены на гибель. И б о что такое жизнь без надежды?
Надежда пришпоривает жизнь.

Надежда так же нужна для жизни, как мотор для
аэроплана. Ваша надежда, советские товарищи, — это
крепкое убеждение, ведущее вас бодро и уверенно к безграничному будущему. Вот ваше величайшее счастье. Д о рожите им!
Мое глубокое желание, чтобы вы научили этому
счастью весь остальной мир!
Вильнёв,

22 августа 1935

г.

Ромен

Роллан.

ХРАБРЫЙ

СОЛДАТ

СОЦИАЛЬНОЙ

МЫСЛИ

Москва. «Литературной газете».

В лице А н р и Барбюса мир теряет знаменитого писателя и удивительного апостола мира, у х о д которого о с о бенно трагичен теперь, когда Европа находится на краю
новых войн.
Н о пролетарский Интернационал теряет в его лице
еще больше. О н теряет своего наилучшего служителя
среди писателей — единственного из больших писателей
Запада, который одновременно был человеком действия,
человека, который со времени возникновения
войны
1914 года полностью посвятил свою страстную жизнь
делу коммунизма и человечества, — ни один из нас, писателей Запада, не давал такого примера. Я надеюсь, что
он будет иметь последователей. Пролетарский Интернационал никогда не перестанет высоко чтить этого храброго солдата социальной мысли, который действовал и
боролся.
Вильнёв,

1 сентября 1935

г.

Ромен

Роллан.

О МОЕМ П Р Е Б Ы В А Н И И

В

МОСКВЕ

Преобладающее впечатление о т моего путешествия
в Москву — э т о могучий поток молодой, бьющей через
край жизненной силы, ликующей от сознания своей
энергии, о т гордости за с в о и успехи, от уверенности в
своей правде, от веры в свою миссию и в вождей, которая пронизывает и воодушевляет огромные народные
массы — миллионы мужчин и женщин Советского С о ю з а .
В этом меня убедили торжественные манифестации всего
народа, счастливого и сильного, как, например, парад на
Красной площади 30 июня, убедили меня в этом и единодушные чувства, выраженные рабочими и народными делегациями, с которыми я беседовал, и особенно письма,
•полученные мною со всех концов страны — с фабрик, из
колхозов, из Красной А р м и и и т. д. Нельзя приписывать
это единодушие приказу сверху: непосредственность, индивидуальный характер каждого выражения, каждого
письма слишком живы, слишком прямолинейны и часто
чрезвычайно трогательны... Г о р а з д о скорее можно было
бы объяснить все эти страстные высказывания коллективным психозом — психозом веры, радости и твердого
убеждения в правоте и победе того дела, воплощением
которого являются эти миллионы людей. Э т о то, что
в истории называют «великими моментами» — те моменты, когда народы достигают вершины своей судьбы
и когда начинается новая эра, мира. Остается только,
чтобы все это было окончательно освящено победой.

Будущее решит это. Н о настоящее — перед нами. И в его
руках все данные для победы.
Эта рука повинуется одной голове: Коммунистической
партии и Совету Народных Комиссаров. Голова эта крепкая, и она крепко сидит на плечах.* Вожди, с которыми
я беседовал, — люди не только сильного и гибкого ума и
стальной энергии, но они разделяют социальную веру той
общины, которой они .руководят. Какова бы ни была
доля — законная — личных страстей, гордости и стремления к власти, сущность их натуры и их деятельности —
в непоколебимой вере 1 в учение, которое включает все
человеческие проблемы, как это могло бы быть (как это
и есть) в библии, но при этом концентрирует все чувства
на социальной деятельности. Это верование могло бы
привлечь пассивных последователей, как большая часть
' других верований, если бы его истинная сущность не заключалась в «диалектике», всегда умеющей приспособиться к непрестанному движению эволюционирующей
природы. Эта вера скорее имеет характер великой научной гипотезы в период ее становления, когда созданная
ею система полностью соответствует всем данным опыта
и открывает новые пути для экспериментирования. Гипотеза в этот первоначальный период имеет силу несомненной истины, и в то же время она достаточно гибка (как
все новые учения, слишком уверенные в той звезде, которая ведет ^х, чтобы застыть в неподвижности) и видоизменяет свою тактику в зависимости от изменяющихся
потребностей активной деятельности. Абсолютное, соответствующее относительному, великий закон которого
властвует над духом эпохи и который Маркс постиг за
75 лет до Эйнштейна... Может показаться, что эти мысли
не относятся к теме, о которой я говорю, но при попытке
определить глубокое впечатление, которое я получил при
моем знакомстве с Москвой, я должен постараться обрисовать истинную природу тех людей, которых я наблюдал, и выразить характерные для них умонастроения.
Я

считаю, что

моральной

основой у всех

главных

1 Особенно явственной у первого поколения вождей, современников и друзей Ленина. Это поколение продолжает руководить, — Р. Р,

вождей является твердая вера в свое дело, непреклонная
воля всецело посвятить себя служению этому делу и твердая уверенность, что с ними или без них оно восторжествует.
Сталин и его великие сподвижники-большевики проникнуты оптимизмом — конечно, без иллюзий, но и без
страха, — йбо они создают лучшее, более прекрасное, более светлое будущее для всего человечества. И их марксистское евангелие тем более утверждает их в вере в это
будущее, что оно показывает им неизбежность законов
человеческого развития, гармонирующего с их деятельностью, находящего в них свое воплощение. По редкому
совпадению неумолимый материалистический динамизм,
на котором основана — или, вернее, развивается и бурлит — их вселенная, неизбежно ведет к социальному
идеалу справедливости и всечеловечности, к самой идеалистической мечте человеческой. Они называют себя
реалистами, ибо они считают, что осуществляют эту
мечту. И притом всеми средствами. Н о они не могли бы
этого сделать, если бы под их доспехами не таилось пламя
идеализма, иногда сентиментального и утопического
в духе Жан-Жака Руссо, которое я, к моему изумлению,
замётил у некоторых из них и как раз у тех, у которых
менее всего можно было этого ожидать (были люди, которые с радостью и с волнением проповедников рассказывали о своей изумительной работе по перевоспитанию преступников).
Эта вера — сила ни с чем не сравнимая для активной
деятельности. Дело в том, чтобы приобщить к этой вере
других — тот революционный пролетариат, который является героем марксистского рока, предназначенным для
выполнения оснввной задачи нашего времени. Как можно
было бы не приобщить его к этой вере? Эту веру народ
уже носил в себе. Разве этот народ, выросший духовно,
развившийся, облагороженный за семнадцать лет новой
жизни, не знает, что он всем обязан революции, что не
только он создал революцию, но и революция создала его,
что у них одно общее дело, одна общая цель? Его
не трудно было убедить. И пламя этой веры превратилось
в костер благодаря напряженной воспитательной работе,
повседневной пропаганде, прессе, речам, празднествам
14

Ромен Роллан, т. 13

401

и манифестациям, непрестанному призыву к выполнению
планов коллективной работы, благодаря соревнованию и
конкурсам, постоянно организуемым между рабочими,
между рабочими бригадами, благодаря изобретательности
при создании стимулов к труду, которые развивают чувство гордости и энергию (ордена, выставки портретов,
грамоты за героизм, занесение лучших, а также и худших
на доску), и, наконец, благодаря тому, что всех мужчин
и всех женщин заражают верой, трепетным чувством
чести и стремлением к самопожертвованию.
Результат достигнут. Советский генеральный штаб
организовал великолепную, многочисленную, сильную,
дисциплинированную армию Труда, которой, ее непреклонная вера в свою миссию, в свое дело дает возможность преодолевать все препятствия — «полная вера в молодость и в жизнь», — как писал мне один из молодых
товарищей. И нечего опасаться, что, когда первое великое революционное поколение исчезнет, армия останется
без вождей. Уже растут будущие вожди, и я видел некоторых из них. Небывало широкие планы советского
строительства, великолепное поле деятельности,- которое
они открывают перед энергией грядущих поколений, богатое будущее, которое таится в недрах Советского
Союза с его почти неограниченными ресурсами, энтузиазм,
который возбуждает это будущее, — все это вдохновляет
молодых вождей, которые формируются в суровой школе
опыта у станка, среди рабочих. Оттуда выходят перворазрядные организаторы, для которых нет более никаких
тайн ни в технике,. ни в настроениях рабочих масс. Они
учатся руководству. Н е т никаких опасений, что может
дрогнуть оборонительный фронт великой армии, с победой которой связаны лучшие надежды мира... 1
Сентябрь

1935 г

1 Эти заметки являются отрывками
из труда более полногои более завершенного, — Р , Р .

НОВЫМ

ДЕНЬ

ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Октябрьские праздники — это праздники всех сво<бодных людей всего мира. Э т о наши праздники. Я присоединяюсь к ним от всего сердца.
Н о лучший способ принять в них участие для нас, на
Западе, — это присоединиться к великой борьбе, которая
ведется в настоящее время против фашизма.
П о предвиденному развитию политических событий,
второй фазис мощного движения, которое должно о с в о бодить человечество, должен развиться не на вашей
земле, недавно залитой кровью во время нашествий и
гражданской войны, а на берегах античного Средиземного
моря и в странах старинной демократии — этого старого
дерева, изъеденного червем фашизма.
Простите меня, если обязанности, связанные с активной деятельностью, не позволяют мне подробно ответить
на ваш вопрос: « К а к я пришел к коммунизму». О б этом
я рассказал недавно в моей последней книге «Пятнадцать
лет б о р ь б ы » . Э т о был вопрос честности и прямолинейности. Я отрешился от той невозмутимости духа, в которой находят убежище осторожные « э с т е т ы » , — их я
всегда презирал, этих писателей, проповедующих искусство для искусства, отрицающих необходимость связи
между искусством и народом, между искусством и
жизнью, между искусством и активной деятельностью,
к чему я постоянно стремился. Для меня не было другого
выхода. Н е было другого пути для разума и для справедливости.
14*

403

Каждый шаг вперед, каждое столкновение с препятствиями лишь все более увлекали меня по этому пути.
Это был и это есть вопрос жизни и смерти для всего, что
я люблю и уважаю в цивилизации. Я должен был пойти
до конца.
У предела этого пути, во время моего недавнего путешествия в С С С Р , я вошел в личное соприкосновение
с сотнями строителей нового порядка. Я не могу выразить волнение, вызванное во мне гордой радостью, сознательной, продуманной уверенностью, глубоким гуманным
чувством интернационализма, которое я почерпал в пламенном потоке писем, приходивших ко мне со всех концов вашей страны. Какой очаг света!
Мои братья в С С С Р , благодарю вас за то, что к вечеру моей жизни вы преподнесли мне это солнце. Как тот,
кто в последних строках « А д а » Данте, при выходе из
мрачного ущелья, вновь видит сверкающие звезды —
«ГчшпсИ и5С1тто а пуес!ег 1е з1е11е...» 1 — так и я после
молодости, проникнутой пессимизмом, после жизни, полной суровой борьбы без соратника, вновь обрел свободную ширь, радость жизни, «грядущий день», который
перед смертью предчувствовал, но не мог еще увидеть
Жан-Крисгоф. И моя старость благодаря вам превратилась в рассвет.
7 ноября

1

1935

г.

И мы вышли оттуда, чтобы вновь увидеть звезды

(итал.).

ЕВРОПЕЙСКИЙ

ДУХ1

Я прочел вашу анкету. Позвольте сообщить, что я'уже
заранее ответил на нее в моей недавно вышедшей книге
«Пятнадцать лет б о р ь б ы » . Ваши вопросы относятся к Е в ропе, изолированной от остального мира или отличной от
него. Решительно заявляю, что я не последую за вами по
этому пути. Я не могу рассматривать духовную деятельность, которая ограничивалась бы только Европой. Я не
говорю, что европеизм не может быть ближайшей стадией развития человечества и что он не является этапом
более передовым по отношению к этапу национальному.
Н о многие из нас уже прошли этот этап, и назад мы
не вернемся.
М ы отчетливо' видим, что в настоящее время европеизм, какими бы розами он себя ни украшал, — это не
что иное, как маска нового национализма, еще более опасного, ибо он объединяет более крупные силы и более
хищные интересы, вооружая эти силы против остального
мира. Утверждая себя, он восстает против всех. И одним
тем, что он провозглашает свое существование, он тотчас
же приводит к образованию двух или трех соперничающих групп. Все в движении, весь мир находится в б р о жении. Н е будем преобразовывать мир путем создания
сверхнации, при таком способе литье остывает и полу1 Ответ
на анкету, проведенную французской газетой
вель литерер». — Прим. ред.

«Ну-

чаются отдельные бесформенные куски. Интернационал
должен быть только мировым.
Через десять лет после войны, во время которой
Жюльен Бенда, как и его собратья, отрекся от своих убеждений, он решил выступить против кичащихся своей
независимостью интеллигентов, оказавшихся изменниками. Он создал себе идола духа, независимости которого
ничто не угрожает, так как он отказывается от всякого
соприкосновения с действительностью, при котором он
рискнул бы оказаться между огнем противников. Этот
дух царит в застывшем мире абстрактных идей, не находящих применения на практике. Этот дух нисколько не
стесняет современных властителей. Они даже охотно поддерживают его, ибо забавы эстетов и софистов, приверженцев отвлеченной мысли, отвлекают праздных людей
от той арены действия, где решаются судьбы народов.
Я не нахожу слов, чтобы высказать, какое отвращение
внушает мне обожествление отвлеченной мысли, при котором эта мысль отрывается от питающей ее почвы и освобожденная от риска и от ответственности, связанных
с действительностью, лишается тех мощных соков, без
которых она превращается лишь в нечто отвратительное
и безжизненное. Будет ли это обожествление преднамеренным, или нет, оно входит составной частью в «комбинации» современных политических вождей. Они потворствуют этому.
Я более, чем кто-либо другой, являюсь приверженцем
независимого духа, который позволял бы обозревать
сверху поле битвы. Н о я совершенно не допускаю, чтобы
ясный взгляд на вещи избавлял нас от обязанности действовать. Когда хорошо видишь, тогда лучше действуешь.
Действовать необходимо. Служители духа не имеют права
надменно отстраняться от социальных и политических
движений. Они составляют особую группу в союзе трудящегося человечества. Они являются тем, что Сталин
определил чеканной формулировкой — инженеры человеческих душ. Они не должны считать, что их специфическое орудие обладает каким-то превосходством (которого
у него нет) над орудиями их товарищей — пролетариев,
без которых они были бы ничем. Цель длятёх и для дру-

гих должна быть единая — создать человечество более
справедливое, более свободное и лучше организованное.
Пусть интеллигент не теряет интереса к такого рода
активной деятельности. Он не должен даже думать об
этом. И б о он, как и самый скромный из его собратьев, не
имеет права ради духа пренебрегать материальной базой,
которая является опорой и основным условием существования духа. Даже если ему лично нравится оплачивать
свою духовную независимость ценой аскетического отречения, то он все же не имеет права требовать такого
отречения от огромной массы своих собратьев, которые не
могут обрести, в духе надежную опору в борьбе против
суровой действительности. Необходимо- прежде всего
уменьшить нищету этих масс.
М о й опыт за последние двадцать лет доказал мне, что
нет ошибки более тяжелой, чем противопоставлять, как
это обычно делается, вымышленный реализм действия какому-то странному идеализму мысли. В действительности
истинный интерес нации всегда совпадает с истинной
справедливостью, с вечными духовными ценностями. Н е
как интеллигент-идеалист борюсь я с воинствующим шовинизмом. Я- делаю это как реалист, который считает
национализм и милитаризм худшими врагами народа,
ограничивающими его умственный горизонт, выматывающими из него все силы, обрекающими его на ужасы
войны.
Подготовляя войну, национализм и милитаризм провоцируют ее, ибо они принуждают другие народы быть
готовыми к бойне. Если б ы ' было верно, что интеллигенты, как они сами склонны утверждать, являются мозгом-по отношению ко всему остальному общественному
организму, то уместно было бы напомнить им слова М е нения Агриппы: что же может сделать мозг без остальных членов?
Наше время сурово, жестоко, это время разрушительное, но вместе с тем оно полно мощи и плодотворности.
Оно разрушает и воссоздает. Отбросим сегодня наши
узкоевропейские заботы. Нам приходится бороться с отжившими идеалами, с гибнущими и губительными богами
и с миллионами слепых духом, которые покорно служат
этим богам. М ы должны создать новых богов и новое

человечество. Этого мы можем достичь лишь максимальным напряжением энергии, ценой колоссальных жертв.
Очевидно, что для меня нет никакие оснований думать, будто новый человек будет по преимуществу
европейцем. В Индии и в Китае я видел высшие типы
нового человека. Новый человек может появиться у всех
рас, освобожденных и достигших известного уровня культуры (и почему бы всем расам не достичь такого
уровня?).
Когда мы говорим о новом человечестве, которое
создается в Советском Союзе, мы ни минуты не думаем
о том, чтобы определить это человечество как европейское. Оно не более европейское, чем азиатское или даже
африканское (почему бы н е т ? ) . В прекрасной поэме молодого писателя Корнилова « М о я Африка» выведен
негр, который борется и умирает во главе отрядов Красной Армии за «нашу Россию», за «нашу советскую родину». А молодой русский, увлеченный этим примером,
тоже стремится бороться и умереть за «свою Африку»,
за «нашу Африку»... Вот такой полный отказ от национальных предрассудков, унижающих великие человеческие расы, характерен для нового человека. Нелепому расизму узколобого унтер-офицера Гитлера новый человек
противопоставляет свой всемирный гуманизм — без различия рас, без различия классов, противопоставляет трудящихся всего мира.
5 декабря

1935

г.

О СВОБОДЕ

И ПРОГРЕССЕ

(Ответ на анкету парижской газеты

«Вандемьер»)

Милостивый государь!
Почти все анкеты неприятно поражают меня своей
манерой постановки вопроса, которая до известной степени навязывает определенный ответ.
Разрешите мне дать свой ответ на вашу анкету.
Вы спрашиваете меня о причинах «упадка» идей свободы и прогресса... Я отнюдь не признаю этого «упадка»:
1 ) так как в течение моей семидесятилетней жизни
я никогда не знал подлинной свободы и достаточно хорошо знаю историю ( э т о ведь мое ремесло), чтобы знать,
что подлинной свободы никогда не было;
2 ) потому что никогда еще не была так сильна у миллионов людей вера в прогресс, как сейчас.
Я постараюсь это в нескольких словах уточнить, так
как моя работа не оставляет мне много досуга.
I. Свобода, о которой вы, кажется, говорите с тоской,
была в действительности гнуснейшим обманом. Начертанная на фасадах государственных тюрем и жандармских
управлений хозяевами буржуазной власти и ^енег, у з у р пировавшими эту власть в своих интересах, она являлась
не чем иным, как краденой роскошью, которой пользовался лишь привилегированный класс. А какова была
свобода бедняков? Сколько издевательства в тех о г р ы з ках власти, которые были предоставлены массам рабочего
и крестьянского народа! Обеспечила ли
когда-либо

комедия всеобщего голосования миллионам избирателей
возможность выбирать с полным сознанием значения выборов и возможность контролировать избранников в течение четырех лет? Сознательно фальсифицированы все
звенья демократического аппарата, нет свободной печати,
и у миллионов людей нет средств для свободной выработки общественного мнения. Власти и предприниматели
оказывают постоянный нажим с помощью угроз и денег.
Свобода существует лишь для добровольно покорившихся, для добрых слуг, для равнодушных людей. Печальней всего то, что иллюзии насчет свободы бытуют
исключительно благодаря классу интеллигентов, этих
амфибий, плавающих между двумя водными потоками,
на равном расстоянии от мира пролетарского труда и
мира предпринимателей и эксплуататоров и находящихся в большинстве случаев, сознательно или бессознательно, в зависимости от последних. Д о самого недавнего
времени интеллигенты, держась в стороне от политической деятельности и принимая в ней участие лишь в редких случаях (когда в этом были заинтересованы Господствующие силы, прикрывавшие тем или ипым великим
принципом свое стремление к наживе), мирно вращались
в сфере безобидных идей и форм, в сфере эстетизма и
гуманизма, против которых не выступали сильные мира
сего, а наоборот — содействовали им, направляя их через
академии, через консерватории, через высшие школы и
Сорбонну в сторону консервативного застоя. Можно
было бы сказать, что большая часть официальной науки
и искусства представляла, как и религия, «опиум для народа».
Н о те, весьма немногие, которые освобождались от
этого состояния онемения и решались перейти установленные границы, могли до трагических испытаний
войны сделать лишь несколько шагов во дворе своей
тюрьмы. Я могу об этом говорить, так как я это хорошо
знаю. В свою бытность университетским преподавателем,
а затем в качестве писателя я имел достаточно времени
грызть свои цепи. Уже в годы моей работы в высшей
школе на улице Ульм я сталкивался с тиранией официальных взглядов, порабощавших мысль. Я был одним
из первых кандидатов в философскую секцию, но я от-

казался, не желая склонить свою голову перед спири»
туалистскимн идеями, которые царили тогда на профессорских экзаменах, где несколькими годами раньше потерпел поражение Андлер.
Я раскрываю свой дневник, относящийся к тем годам,
и вот что я наугад читаю (я мог бы найти двадцать других аналогичных записей):
« 1 6 мая 1895 года. Морис Потешер (один из моих
друзей, известный писатель, основатель
Народного
театра, праздновавшего недавно свой сорокалетний юбилей) рассказывает нам о политической тирании по отношению к прессе. Редактору «Репюблик франсез» (газеты
Мелина) не разрешили писать о последней книге Т о л стого ( о б обществе, о войне). З а незначительную статью
о «письме А н д р э де Сейпс» (псевдоним А н д р э Сюареса)
он получил выговор от Мелина. По этой же причине
обострились отношения между Полем Дежарденом и газетой « Л е деба», которая не позволила ему напечатать
статью о Сюаресе. По той же причине А н р и Бауэр, весьма хорошо расположенный к Сюаресу, не позволил М . П .
напечатать статью об « А н д р э де Сейпс», заявив, что «Эко
де Пари» ничего не пропускает такого, что имеет отношение к анархизму. (Критик Бауэр, царивший тогда в редакции «Эко де Пари», был через несколько лет грубо
отстранен за то, что он поместил, хоть и в другой газете,
в «Ревю бланш», статью в защиту моей драмы «Волки»,
написанной под влиянием дела Дрейфуса.)
Я вчера читал в «Ежегоднике Высшей Нормальной
школы», что профессор Пелисье после целой трудовой
жизни (ему шестьдесят шесть лет) был отстранен от чтения лекций в Коллеж Шапталь за преступление, заключающееся в том, что он опубликовал «Великие уроки
христианской древности» (годом раньше он опубликовал
«Великие уроки классической древности»). О н подал
в отставку, и муниципальный совет Парижа его окончательно уволил.
Везде низкая тирания и страх перед свободой».
Я должен был постоянно бороться за возможность
высказать свое мнение в журналах и газетах. И не вина
великих евнухов мысли, если им не удалось заглушить

мой голос. Я не жалуюсь. Я познал мужественную правду
великих слов умирающего Фауста:
Лишь тот достоин жизни и свободы.
Кто каждый день идет за них на бой.

Свободу можно лишь вырвать силой из рук тех, кто
постоянно душит мысль. Н е изображайте поэтому
оскорбленной невинности, когда пролетарии, идущие на
штурм буржуазных демократий, используют силу для завоевания свободы, которой их лишило насилие!
II. Что касается прогресса, то возможно, что он действительно «в упадке» на Западе, где шестьдесят четыре
жреца литературы впряглись в колесницу римского
дуче, где земля перестала вертеться для угрюмых представителей академических святилищ, цепко держащихся
за прошлое и не перестающих пережевывать тезис о банкротстве науки, высказанный моим старым учителем
Фердинандом Брюнетьером.
Н о мы принадлежим другой Франции, которая не перестает идти вперед к далеким вершинам будущего. Этот
путь длинен и труден. Н о он был еще более длинным и
трудным для тех, кто еще до нас поднялся с низов доисторических времен и создал ценой своих лишений и надежд то человечество, к которому мы сейчас принадлежим. Если мы упадем на нашем пути, то мы упадем, подобно им, с лицами, обращенными вперед. М ы — солдаты
великой армии, чей авангард находится сейчас на востоке
Европы, где восходит солнце. Вера, царящая в С С С Р , —
это пламенная, несокрушимая вера в социальное счастье.
Горький, родившийся и выросший в обстановке пессимизма старой России, с изумлением говорил о Ленине,
который верил в осуществление этой прекрасной мечты
о будущем счастье всех людей. Н о сейчас и Горький верит в осуществление этой мечты. И у миллионов людей,
которых возродила в последние восемнадцать лет революция, эта вера так сильна, что она способна двигать
горы. ( Э т о слово превратилось в реальность. Прочтите
новую " книгу большого популярного писателя Ильина
(Маршака) «Горы и люди». Читая эту книгу, видишь,
как народ, осознавший свою силу, совершенно преобразует свою землю, соединяет моря, оживляет пустыни, из-

меняет и смещает климаты, становится властелином сти*'
хийных сил.)
Я хотел бы опубликовать книгу писем, которые я получил от неизвестных друзей со всех концов, от всех
слоев населения С С С Р , из деревень, с заводов, из школ,
от красноармейцев. Невозможно устоять перед этим порывом радости и энергии, которым дышит героический
оптимизм этого идущего вперед мира. Как далека старая
Россия, старая Европа Достоевских и Бодлеров, страна
пессимизма, увенчанного
искусством
и окруженного
ореолом мистицизма! Эта советская молодежь так уверена, так радостна, что, приветствуя меня в своей стране,
она мне наивно писала: «Как вы должны быть счастливы,
что вы среди нас и что вы видите осуществление мечты
своей жизни!»
Мечта нашей жизни никогда не будет осуществлена,
потому что она стремится дальше того, что уже достигнуто, каковы бы ни были эти достижения. Н о мечта нашей жизни заключается в непрерывном осуществлении
своих целей. Нужно быть слепым, чтобы этого не видеть.
Прогресс есть движение. Прогресс имеется лишь при движении вперед. Есть человечество, которое движется вперед, но есть и такое, которое стоит на одном месте. Пусть
это человечество роет себе могилу! М ы предоставим
мертвецам хоронить своих покойников. М ы будем двигаться вперед!
Вильнёв,

12 декабря

1935 г.

ОБЛИК
(Предисловие

ЛЕНИНА

к альбому художника Н. Альтмана

«Ленин»)

М а й 1920 года. С С С Р выходит из потока гражданских войн и интервенции. В первые месяцы 1920 года
иностранная блокада кончилась, подписано первое соглашение с иностранной державой, первая рабочая делегация прибыла в Р о с с и ю . Покончено с Колчаком, покончено с Деникиным, северный фронт ликвидирован. В мае
'1920 года Красная А р м и я только что вернула обратно
Киев и начинает наступать на Польшу.
Э т о час победы, вырванной у старого мира. Е щ е дымятся поля сражений. И завтра начнется новая борьба,
не менее страстная, не менее напряженная, на внутренних фронтах. Н о в весенние месяцы 1920 года боец переводит дыхание между двумя битвами.
М о щ н ы й облик, созданный смелым карандашом Н а тана Альтмана, — облик старого льва на отдыхе до или
после битвы. Выражение немного оживляется. Т р у д и т с я
ли он, согнувшись, как рабочий над станком; прислушивается ли к разговору по телефону, закрыв глаза; разговаривает ли он с рабочими, повернувшись, наблюдая за
ними уголком полузакрытых глаз; беседует ли он сам с
с о б о ю — с газетой в руке, иронически
прищуривая
глаз, — Ленин, которого видел Натан Альтман, не т о т
Ленин, который стоит, ходит взад и вперед, действует,
бьет противника логикой и смехом. Э т о Ленин сидящий,

сосредоточенный, весь углубленный в свои великие дела/
без высокомерия, без резкости. Ленин вспоминающий и
предвидящий, мыслящий и мечтающий...
« Н а д о мечтать!» Написал я эти слова и испугался.
Мне представилось, что я сижу на «объединительном
съезде», против меня сидят редакторы и сотрудники
«Рабочего Дела». И вот встает товарищ Мартынов и
грозно обращается ко мне: « А позвольте вас спросить,
имеет ли еще автономная редакция право мечтать без
предварительного опроса комитетов партии?» А за ним
встает товарищ Кричевский и (философски углубляя товарища Мартынова, который уже давно углубил товарища Плеханова) еще более грозно продолжает: « Я иду
дальше. Я спрашиваю, имеет ли вообще право мечтать
марксист, если он не забывает, что по Марксу человечество всегда ставит себе, осуществимые задачи и что тактика есть процесс роста задач, растущих вместе с партией?»
О т одной мысли о б этих грозных вопросах у меня
мороз подирает по коже, и я думаю только — куда бы
мне спрятаться. Попробую спрятаться за Писарева.
«Разлад разладу рознь, — писал по поводу вопроса о
разладе между мечтой и действительностью Писарев. —
М о я мечта может обгонять естественный ход событий
или же она может хватать совершенно в сторону, туда,
куда никакой естественный ход событий никогда не может прийти. В первом случае мечта не приносит никакого
вреда; она может даже поддерживать и усиливать энергию трудящегося человека... В подобных мечтах нет ничего такого, что извращало или парализовало бы рабочую силу. Даже совсем напротив. Если бы человек был
совершенно лишен способности мечтать таким образом,
если бы он не мог изредка забегать вперед и созерцать
воображением своим в цельной и законченной картине то
самое творение, которое только что начинает складываться под его руками, — тогда я решительно не могу
представить, какая побудительная причина заставляла
бы человека предпринимать и доводить до конца обширные и утомительные работы в области искусства, науки и
практической жизни... Разлад между мечтой и действа-.

тельностью не приносит никакого вреда, если только
мечтающая личность серьезно верит в свою мечту, внимательно вглядываясь в жизнь, сравнивает свои наблюдения с своими воздушными замками и вообще добросовестно работает над осуществлением своей фантазии.
Когда есть какое-нибудь соприкосновение между мечтой
и жизнью, тогда все обстоит благополучно».
Вот такого-то рода мечтаний, к несчастью, слишком
мало в нашем движении. И виноваты в этом больше всего
кичащиеся своей трезвенностью, своей
«близостью»
к «конкретному» представители легальной критики и
нелегального «хвостизма» К
Так писал Ленин тридцать лет назад, в самые мрачные дни царизма, когда рабочее движение только зарождалось.
Таким вижу я его в славные дни первых побед над
всемирной коалицией. Старый лев, уже раненый пулями
покушения, но полный сил и на отдыхе готовый к очередному прыжку, лицо нахмуренное, склоненный лоб, опущенные веки — Ленин мыслит и мечтает.
Вилла «Ольга».
Вильнёв. Швейцария.
21 мая 1932 г.
Напечатано 21 января 1936 г.

Ромен

1

ред.

Роллан.

См. В. И. Л е н и н . Сочинения, т. 5, стр. 475—476. — Прим.

Г О Р Ж У С Ь ТЕМ, Ч Т О Я С О Л Д А Т
МОПРОВСКОЙ АРМИИ
(Письмо

Е. Д. Стасовой.)

Д о р о г о й товарищ Стасова!
Среди всех получаемых мною по случаю моего ю б и лея писем — Ваше письмо для меня наиболее ценно, ибо
Ваше имя является для меня символом благородства и
мужества, символом всего самого чистого, что имеется
в существе Советской революции. Выражаю Вам сердечную благодарность.
Я крайне сожалею о том, что недостаточно видел Вас
в Москве. Плохое состояние моего здоровья и дальность
расстояния от М о с к в ы до дачи Горького затрудняли
частые встречи. М ы с женой неоднократно выражали
наше сожаление по поводу этой неудачи. Н о если, как мы
надеемся, мы в будущем году приедем в С С С Р , то сможем лучше использовать наше время и повидать своих
друзей.
С о времени моего возвращения из М о с к в ы я очень
часто нахожусь в затруднительном положении по отношению к различным кругам французской общественности, которые обращаются ко мне за разъяснениями по
поводу того или иного события, происходящего в С С С Р .
Ч т о б ы иметь возможность должным образом ответить на
эти вопросы, я зачастую сам нуждаюсь в более точной

информации. Можно ли будет при случае обратиться
к Вам? Это помогло бы избежать недоразумений, идущих на пользу врагам С С С Р и нарушающих крепость
европейского общего фронта.
Я горжусь тем, что в своем возрасте я еще являюсь
солдатом вашей мопровской армии, и надеюсь, что все
вместе мы нанесем еще не один удар и не одно поражение мировому империализму.
Примите, дорогой товарищ Стасова, выражение моей
преданности и сердечный привет.
Вильнёв, вилла «Ольга»,
26 января 1936 г.

Ромен

Роллан.

МОИМ С О В Е Т С К И М

ДРУЗЬЯМ

Дорогие товарищи! Благодарю вас за то, что вы чествуете мои семьдесят лет. Э т о словно конец путешествия: Париж — Москва. Я приехал, и вы меня приветствуете. Путешествие было нелегкое, но окончилось оно
хорошо.
Знаете ли вы, откуда я пришел, из глубины каких
лет? И з раздавленной Парижской Коммуны, из разгрома
ее, последовавшего за разрушительной войной 1870 года.
М н е было тогда четыре года. Жил я в маленьком городе в центре Франции, и одно из моих первых воспоминаний — я иду один зимой по дороге среди обледенелых полей, иду слушать, как грохочут пушки, гремящие
вокруг Парижа.
Я вышел из этой побежденной Франции, дважды побежденной — и в войне и в революции, — Франции, которая в продолжение всего моего детства и отрочества
сгибалась под тяжким бременем пессимизма. Отпечаток
этой эпохи долго лежал на французской интеллигенции,
лишь в скептической иронии находила она убежище.
Лучшие ее представители, освободившись о т своих
заблуждений, замыкались в стоицизме. Ренан нашел
пути, чтобы слить воедино стоицизм и скептицизм, смеющийся над зрелищем мира. В молодости это было моим
прибежищем. Другим прибежищем была мечта об искусстве, которая тогда нашла прекрасное воплощение в музыке Рихарда Вагнера,

Н о это бегство от жизни меня не удовлетворяло!
Я не мог забыть жизнь, прекрасную и жестокую, ее
битвы, ее страдания. Снова найти путь к ней мне помог
один из ваших великих людей — Лев Толстой. Я никогда
не забуду его голоса, полного пафоса, его душераздирающего « Ч т о делать?». Он только что открыл все страдание мира и больше не мог его выносить; он порывал со
спокойствием своей семейной жизни и с гордостью, которую ему давало его искусство. Н о я — мне было только
семнадцать—восемнадцать лет — я поклялся посвятить
все мое искусство, все свои силы служению человечеству.
Мне немало трудов стоило спасти самого себя. Я чувствовал себя потерянным в литературном мире Парижа,
почти одиноким в той социальной среде, где волею судьбы
я очутился.
В течение долгих лет мне пришлось бороться против
молчания, этим путем меня хотели задушить. Мне было
тридцать лет, когда мне впервые удалось добиться,
чтобы мой голос был услышан — его почти тотчас же заглушили — в двух драматических произведениях, которые были сыграны всего по одному разу: « А э р т » , где
в символической форме изображалось, как среда —- и
друзья и враги — душат молодого человека, исполненного
героических порывов, и «Волки», пьеса, навеянная делом
Дрейфуса. Мне было около сорока лет, когда моя «Жизнь
Бетховена» и первые томы моего «Жан-Кристофа» пробили, наконец, брешь в стенах моей тюрьмы и дали мне
возможность общаться с неизвестными друзьями, угнетенными, как я, дали мне возможность помочь им и получить помощь от них. Пусть этот пример утешит и придаст бодрости молодым писателям наших дней, которые
чересчур торопятся, они сокрушаются, что на первых же
порах к ним не приходит успех, что их не начинают немедленно печатать.
Я избрал своим девизом великие слова Бетховена
«ОигсЬ Ье1(1еп Ргеис1е» не в извращенном истолковании
их, как «Радость в страдании», как экзальтация страдания — вещь болезненная и вредная, — а в подлинном их
значении: «Через (с!игсЬ) страдание и несмотря на
н е г о — радость» или еще сильнее: «Друзья, вы, что страдаете, берите радость, завоюем ее».

Что касается меня, то я завоевал ее моим «Жан-Кристофом» и его жизнью, полной борьбы, и из умершего
«Жан-Кристофа»
тотчас же возник бодрый
«Кола
Брюньон», ставший, я это знаю, другом многих из вас,
мои друзья в С С С Р .
Н о поэты — всего лишь ласточки, возвещающие приближение весны. Они еще ее не создают. Прежде чем
наступит весна новой жизни, надо пройти через дни,
когда идет снег и дождь, и ветренные дни, знаменующие
переход от одного времени года к другому. Т о были мировая война и ваша революция, разрешите мне сказать —
ваша и наша революция. Потому что вы боролись не
только для самих себя, вы боролись и для нас, вы боролись для всех.
И в ней нашли свое осуществление мечты моего искусства, надежды моей ^кизни, дух «Жан-Кристофа» и
«Кола Брюньона».
Когда я был у вас в прошлом году, больше всего меня
поразил во всех письмах с приветствиями, которые я получал со всех концов С С С Р , один крик, идущий от самого
сердца:
«Товарищ Ромен Роллан, как Вы, наверное, счастливы
тем, что находитесь у нас, что вы видите осуществление
мечты всей Вашей жизни».
И это правда, товарищи. Я счастлив. «ОигсЬ 1_,е1<1еп
Ргеис1е». Через это длинное путешествие на протяжении
семидесяти лет, в котором труды перемежались с трудами, я пришел к радости, которую вы строите, к этому
новому обществу универсального человека, обществу, из
которого чем дальше, тем все больше будут изгоняться
старые несправедливости и старые предрассудки.
Благодарю вас за то, что вы чествуете меня, как вашего старого предшественника, который задолго до того,
как увидел вас, желал вашего прихода.
Теперь же, когда мы встретились, позвольте мне присоединить к нашим поздравлениям с победой дружеские
советы старшего, умудренного опытом:
«Никогда не удовлетворяйтесь победой нынешнего
дня! И особенно не почивайте на достигнутых успехах!
Нельзя победить один раз навсегда, надо побеждать
каждый день. Надо каждое утро начинать сначала или

продолжать битву, начатую накануне. Жизнь человечества никогда не останавливается. Т о т , кто останавливается, скоро остается позади. Надо идти вперед, всегда
идти вперед, надо всегда одерживать все большие и
большие победы над заблуждением, над несправедливостью, над смертью».
Великий Гёте сказал:
Лишь тот достоин жизни и свободы.
Кто каждый день идет за них на бой.

Да покорит человечество идея, которой вы служите,
вера, которая воплощена в вас!
29 января 1936 г<

КЛАМСИ—МОСКВА

Вот уже семьдесят лет, как я родился. С р о к не такой
большой. Н а д потоком времени старик протягивает руку
ребенку. Н о как раз в эту пору человечество перешло от
одной эры к другой.
Я появился на свет в 1866 году. Н е меньшее расстояние отделяет 1866 год от 1936-го, чем 1760 год от 1830-го.
И если издали отчетливее видны могучие, судорожно
взгроможденные кряжи — Французская революция и
наполеоновские войны, то, поверьте мне, эпоха, видевшая
Советскую революцию, пробуждение А з и и и мировую
войну, надолго всколыхнувшую недра цивилизации, покажется потомкам еще более значительной.
Е с т ь и иные глубокие перемены, потрясшие основы
человеческого существования. Я помню, как мальчиком
я засыпал в дилижансах под звон бубенчиков и дребезжанье оконных стекол. Припоминаю свой испуг при виде
первого поезда, когда пыхтящий и дымящий паровоз
впервые ворвался в м о ю родную провинцию. С почтением
я смотрел на первых велосипедистов, отважно восседавших поверх какого-то подобия мельничных колес. Я слушал, широко раскрывая глаза, как о волшебствах детской
сказки, разговоры о первых изобретениях Эдиссона, воспетых Вилье де Лиль А д а н о м в «Грядущей Е в е » . И подростком уже слышал я презрительное хихиканье людей
науки, инженеров над первыми, еще фантастическими,
попытками воздухоплавания, по их мнению, неосуществи-

мыми... И затем уже, после 1900 года, появились невероятные изобретения, совершенно изменившие мир.
Я не из тех, кто, подобно моему другу Дюамелю, стонет из-за непрерывных успехов техники и, не отказываясь от нее, в то же время приказывает ей остановиться,
как Иисус Навин солнцу. Я не только верю в железный
закон необходимости, руководящий этим непрерывным
прогрессом, но я его люблю, я ему признателен, ибо он
как нельзя лучше способствует благосостоянию человеческого общества и, когда им разумно руководят, вызывает расцвет творческих сил человеческого разума.
Трудно оценить в полной мере чудо головокружительного сближения между народами земли, вызванного техникой. Если на первых порах и происходят между ними
столкновения, то вскоре они соединят свои усилия для
плодотворной повседневной борьбы с природой и старыми
несправедливостями.
В годы моего появления на свет для пяти тысяч жителей Кламси (в Нивернэ) — маленького городка в самом
сердце Франции — горизонт замыкался двумя соседними
областными центрами: Оксером и Невером. Дорога в Париж казалась такой же дальней, как теперь поездка
в Нью-Йорк или в Москву. О чужеземных странах знали
ровно то, что умели о них рассказать бывшие участники
сражений под Севастополем и Сольферино. Деревенские
старики еще вспоминали нашествие 1814 года и казаков,
пожиравших сальные свечи. Ничто как будто не указывало, что мне суждено стать «вельтбюргером» — гражданином мира, каковым по существу я и являюсь, или, выражаясь точнее, переводя это слово на язык эпохи рабочих
революций, «вельтарбейтером» — тружеником мира.
Ключ, который открыл мне человеческое единство, я
получил еще в колыбели от материнской доброй феи — от
музыки, обладающей языком если не вселенским, то всетаки общим для всех великих европейских народов. Еще
ничего не зная о Германии и об Италии, где впервые я
побывал спустя двадцать лет, я ребенком духовно общался с лучшими людьми этих стран. А театр Шекспира,
обнаруженный мной в библиотеке моего деда, театр, к которому я до сих пор храню любовь, равную разве только
моему чувству к Бетховену, вручил мне библию запад-

ного духа. Т р и года жизни в Париже, проведенные в Высшей Нормальной школе, завершили мое классическое образование. Я познакомился там с великими мыслителями
Европы, с Ренаиом и с историком Габриэлем Моно, учеником и другом Мишле. В. Риме, где я поступил во французскую школу дворца Фарнезе, мой «европеизм» окреп
еще больше. Этим я обязан своей дружбе с семидесятилетней Мальвидой Мейзенбург — женщиной большого
сердца, изгнанной из Германии после поражения революции 1848 года. Она была другом Мадзини, Герцена,
Вагнера, Ибсена и всех великих воителей духа второй половины X I X века. Благодаря ей я узнал и полюбил, как
родную, старую Германию Гёте и Шиллера, а также
европейский идеализм 1848 года. К этому я добавил пламенные воспоминания о Французской революции, почерпнутые в моей семье (мой прадед Боньяр был «апостолом
свободы» в своей провинции в 1793 году).
Вооружившись таким образом, я к 1895—1897 годам
уже вступил в литературную борьбу. В ту пору бушевало дело Дрейфуса. Своею драмой «Волки» я принял в ней участие. В годы от 1890 до 1902 я написал до
дюжины пьес, которыми пытался положить начало Народному театру, наметить его эстетику. Н о я выступил
слишком рано: разгром Коммуны расстроил ряды французского народа, он не сознавал своей силы, и мой призыв остался без отклика.
Я сосредоточился на произведениях, рисующих внутренний мир человека — на романах-исповедях. З а время
своих первых идеологических боев, в шквале дрейфусовского дела, я научился различать, где находится «ярмарка на площади» и где задавленная ею, притаившаяся
Франция. Я принялся писать, чтобы поддержать бодрость этой лучшей Франции, лучшей Германии и лучшей
Европы в их борьбе против общего врага — эксплуататоров и развратителей общественного разума. Так появилась десятитомная серия «Жан-Кристофа», бунтаря прирейнской Германии и его парижского собрата — бунтаря
Оливье. Так появились мои «Героические жизни — Бетховен, Микеланджело, Толстой», которыми я пытался
разжечь в человеческих душах великое пламя. Успех
превзошел мои ожидания. После полного одиночества,

среди которого я начал «Жан-Кристофа» в 1902 году, мне
удалось обрести к 1913 году.во всех концах мира друзей
и союзников, главным образом пылкую молодежь.
Все рухнуло с войной 1914 года. Лучшие из юных
друзей Жан-Кристофа пали первыми. Уцелевшие были
искалечены. Я устоял перед ураганом братоубийственной
ярости, бросившей друг на друга великие народы Запада.
Наперекор всему я стоял за франко-германское братство,
больше того — за братство всеевропейское. В продолжение четырех лет ни один француз не вызывал во Франции такой ненависти к себе, как я. Еще и сегодня многие
из тех, кто дружил со мной до 1914 года, не простили
мне этого. Пусть будет так] Иначе поступить я не мог,
и, начнись все сначала, я поступил бы точно так же.
После войны я принялся созидать на развалинах
прошлого. Н о границы мира расширились. Теперь говорить об одном только Западе уже нельзя, речь идет
о всем человеческом роде, которому война дала почувствовать общность страданий и надежд. С другой стороны,
старое общество со всей омерзительностью проявило свое
бессилие и вредоносность. Назревала необходимость социального обновления. Оно началось на востоке Европы
ударами революционного топора. Между 1920 и 1930 годами я включил в поле моей деятельности и изучения
Россию и Индию. Я познакомил Европу с героями
индусского духа, с Махатмой Ганди и его предшественниками, великими мистиками, людьми вселенской души:
Рамакришной и Вивеканандой. С другой стороны, я
не переставал защищать от нападок и угроз старого мира
мир новый — С С С Р , и встал на его сторону. Мне захотелось воссоздать эту медленную, часто мучительную, но
непрерывную и глубоко сознательную эволюцию духа
в новой серии романов, представляющей собою параллель «Жан-Кристофу»: в «Очарованной душе», героями
которой являются женщина-француженка и ее сын —
представитель послевоенного поколения, и в ряде статей
по социальным вопросам, недавно вышедших в двух томах: «Пятнадцать лет борьбы» и «Через революцию —
к миру».
Н о я никогда ни на один день не забывал своих старых друзей: священный источник моей духовной жиз-

ни — музыку и самого близкого мне из ее вдохновенных
сынов — Бетховена. Я не переставал погружаться в нее.
Через них я соприкасаюсь с основой
человеческой
души — единением. И этот контакт я хотел бы передать
своими произведениями всем. Умножить энергию людей
ощущением, что каждый — это
все, что все — это
каждый.
И теперь, когда я оглядываюсь на долгий семидесятилетний путь, я с ясностью, прежде мне недоступной, вижу,
какая мысль служила мне вожатым в моих странствиях.
Вот эта основная двоякая мысль:
во-первых, общение со всеми живыми людьми, глубокое, постоянное ощущение единства рода человеческого
в веках, расах и нациях;
во-вторых, неотделимость мысли от действия. Как
ни был я с детских лет полон истоками духа — поэзией и
музыкой, я никогда не позволял себе замыкаться в созерцании и в надменной башне из слоновой кости. Я презираю искусство ради искусства и мысль, обвернувшуюся
вокруг самой себя, как боа, переваривающий пищу.
Мысль — это поток, бьющий из нутра земли. Ручейки
его не глубоки, но, выбравшись на поверхность, поток
в движении должен прокладывать широкий путь, через
долы и горы, должен орошать и питать землю. Мысль,
не становящаяся действием, это выкидыш или измена.
29 января 1936

г.

ЗА Н Е Д Е Л И М Ы Й

МИР

М о я вина в том, что мне представляются слишком
ясными сложные положения. Я все же вижу их сложность. Н о мне кажется, что дело идет о том, чтобы распределить их по степени их важности. Путаница часто
возникает в результате эмоциональной неуравновешенности, которая нарушает восприятие ценностей.
М ы переживаем один из самых критических моментов
в истории. Европа — а вслед за ней и весь мир — накануне пожара. М ы уже чувствуем дыхание войны. Я все
же не думаю, что имеются основания для того, чтобы
терять самообладание; и положение для нашей Ф р а н ции мне представляется прочным и ясным, если мы
сможем посмотреть на него твердым и решительным
взглядом.
Гитлеровская
Германия
лихорадочно
готовится
к атаке. Самые надежные свидетели, недавно вернувшиеся
оттуда, с тревогой с о о б щ а ю т нам о бешеной гонке военных приготовлений, указывая, что острие их у г р о з ы направлено против Франции. Италия М у с с о л и н и , несмотря
на низменные компромиссы Лаваля, потеряна как с о ю з 'ник для Франции; если бы возник европейский конфликт,
то в лучшем случае можно будет рассчитывать на ее нейтралитет, да и в этом далеко нельзя быть уверенным. Н о
как б ы то ни было, ее смертельное истощение в результате безумной абиссинской авантюры парализует ее в Е в ропе на довольно продолжительный срок. При таком рас-

положении фигур на шахматной доске партия становится
совершенно ясной. Само собою выдвигается блок Франции, Англии и С С С Р . Только он один может дать настоящий отпор неминуемой опасности и даже, пожалуй,
предотвратить ее. Почему же тогда колебаться или медлить?
Благодаря -исключительным обстоятельствам два враждующих течения внутри нашей страны, две партии —
националисты и интернационалисты — оказываются в согласии друг с другом. Все разумные патриоты, любящие
Францию, знают, что у нее нет более смертельного врага,
врага, более жаждущего мести, чем гитлеровская Германия. И та же Германия является непреклонным врагом
обоих интернационалов — социалистического и коммунистического. Казалось бы естественным, что все эти партии должны объединиться, если бы самая мысль о подобном сближении и память о пресловутом «священном
союзе» не заставляли их бояться обмана.
Н о в чем же дело? Нужно говорить откровенно и ничего не скрывать, ни того, что их непреложно разделяет,
ни того, что их неизбежно сближает. Разве самые заклятые враги не заключали перемирия, чтобы объединить
свои силы против стихийного бедствия — наводнения
или пожара? Разве сохранение здравого смысла означает
отказ от своих убеждений?
В настоящее время мы стоим перед лицом грозного
бедствия, похожего на стихийное бедствие. Это развязывание чудовищных сил, которые не подчиняются больше
политическим соображениям, но повинуются только безумию гордыни, отчаянию бешенства и нужды. Ведь все это
лежит в основе гитлеровского
национал-социализма;
безусловно и победители-союзники в значительной степени несут за это ответственность, и весьма немалую! М ы
к этому еще вернемся... Н о в данный момент прежде всего
нужно преградить путь потокам крови.

В связи с этим мы оказываемся лицом к лицу с нашими друзьями, настоящими пацифистами, с теми, кому
мы сами помогали в выработке их учения. Теперь они
упрекают нас за то, что мы их оставили, тогда как,

постоянно служа тому же общему делу мира, мы отказались
только от «ивдие ас! аЬвиг^пш» 1 тех, кто претендует на
служение этому делу, уйдя от здравого смысла и истины.
Я обращаюсь, в частности, к двум из этих друзей, к тем,
кого я уважаю и люблю. Первый — мужественный и
мудрый Фелисьен Шаллей, которого мы недавно чествовали и спокойная неустрашимость духа которого в течение всей его жизни составляет честь нашей Франции.
Второй — один из самых честных историков, наиболее
свободный от всех школьных предрассудков и традиций,
мешающих поискам истины, — Ж о р ж Мишон. Для чего
расходиться по таким ясным вопросам таким старым товарищам, как мы, общей заботой, главной заботой которых является защита- мира?
Н о этот мир, который мы защищаем, Шаллей и М и шон, не является чем-то отвлеченным, могущим обойтись
без здравого смысла и истины фактов. Т о , что строят
без них, обречено на разрушение. А разве вы, друзья
мои, ведете себя иначе, когда говорите, что для обеспечения мира нужно положиться на добросовестность тех, кто
стремится к войне и разрушению?
Вы отрицаете, что они этого хотят, в то время как все
наши прямые и косвенные наблюдения показывают нам,
что они к этому готовятся, и притом с каким упорством,
с каким бешеным пылом! А вы против очевидности
фактов ручаетесь за чистоту намерений, за лойяльность
заверений автора « М е т КатрЬ>, который никогда не отказывался ни от единой строки своей библии расовой ненависти и реванша французам, библии, распространяемой
в официальном порядке в сотнях тысяч экземпляров во
всех немецких домах, — автора, который в этой книге
даже цинично разоблачил свои намерения путем политического обмана разделить союзников и сокрушить их одного за другим 2 .
доведения до нелепости (лат.).
И по своей недобросовестности (вы не можете этого не
знать, Шаллей и Мишон!) Гитлер воспользовался всеми легальными средствами, чтобы помешать ознакомлению во Франции
с французским переводом его книги, продолжая широко распространять в Германии эту книгу, направленную против Франции,
призывающую к ненависти, — Р. Р.
1

2

Вы обвиняете нас, Мишон, в том, что мы утверждаем,
что «завтрашний агрессор — это Гитлер», и в том, что
мы «таким образом заранее оправдываем милитаристов
и магнатов французской промышленности, ищущих диверсии...» Н о если доказано, что «Гитлер — завтрашний агрессор», должны ли мы это скрывать, должны ли
мы лгать из страха доставить слишком много удовольствия «милитаристам и магнатам Франции»? Нам и Вам
следует добиться такого результата, чтобы эти последние
не могли радоваться слишком долго. И мы не преминем
это сделать 1 Н о неужели из ненависти и недоверия
к внутреннему врагу мы должны, как это следует из Ваших рассуждений, открыть двери нашего дома врагу
внешнему? Это было бы глупо! Разве нельзя в безумном
смятении наших дней сохранить равновесие между двумя
крайними решениями, одинаково нелепыми! капитуляцией перед Гитлером и капитуляцией перед господами
Ванделем, Шнейдером и их доверенными во французском,
парламенте? Что касается меня, то я это равновесие сохраню. Я обязуюсь остаться вооруженным против обеих
опасностей, и я буду кричать всем, как сын короля Жана
в Пуатье: «Батюшка, берегись,, смотри направо! Батюшка, берегись, смотри влево!..» Против внутренних
врагов. Против внешних врагов!
В настоящее время главной опасностью
представляется опасность извне. Почему вы ее недооцениваете?
Я бы Вам не поставил в вину, Шаллей, когда бы Вы,
преодолев свое отвращение во имя нобходимости, — если
бы Вы сочли, что сига налицо, — для спасения мира протянули Вашу честную руку убийцам Клауса и сотен других рабочих, единственным преступлением которых была
верность пролетарскому делу, убийцам Мюзама и профессора Лессинга, преследователям евреев, поджигателям
рейхстага, палачам, пытающим заключенных в тюрьмах
гестапо й концентрационных лагерях?.. Наши великие
предки, деятели Конвента, говорили в крайних случаях:
«Пусть будет опозорена моя честь, только бы была спасена республика!»... Чтобы спасти мир, чтобы сохранить
миллионы жизней, которые были б ы принесены в жертву
новой войне, чем бы мы ни пожертвовали из наших лучших чувств, вплоть до нашей чести, все же не савкционк-

руя нашим согласием преступное попрание человечески:'!
прав! Как ни велико отвращение, вызываемое у нас
людьми, держащими в своих руках судьбы Германии,
мы никогда не-станем помышлять о том, чтобы вызвать
войну и свергнуть их: было бы слишком дорогой ценой
заплатить кровью неповинных народов и жертв преступления за падение этих презренных людей. Мы, пережившие годы последней «великой войны», мы слишком
хорошо убедились на опыте, что при теперешнем социальном строе народ не несет ответственности за войну, орудием которой его заставляют стать. Германский народ
даже под игом Гитлера остается для нас великим братским народом, который в результате гибельных разногласий, искусственно культивируемых, был отделен от
нашего народа и обращен против него. И наши самые глубокие желания, наши неослабные усилия будут всегда направлены на то, чтобы приобщить-его к нам путем широкого и разумного международного сотрудничества. Даже
в этот последний час, несмотря на все угрозы, мы стараемся содействовать его вхождению в круг народов Европы, объединенных общим пактом взаимопомощи и
ненападения, который их прочно связывает. Н о дело-то
именно в том, что фашистские вожди отказываются принять это предложение. Их отказ достаточно ясно доказывает преступность их планов: они хотят сохранить свободу действий и хотят даже закрепить ее за собой
посредством сепаратных договоров для того, чтобы обеспечить себе возможность нападения на отдельную часть
европейского коллектива. Н о наше политическое чутье
не позволяет нам это разрешить ввиду отсутствия каких-либо справедливых оснований. Ведь мы хотим,
Шаллей, не призрака, а реальности, хотим полноты мира.
Чтобы обеспечить мир на Западе, мы были бы готовы
подписать договор хоть с дьяволом (как говорил тот святой отец, который, впрочем, сумел его «надуть»!) для
того, чтобы связать его узами коллективного договора
о «неделимости мира», что сделало бы его безвредным
под контролем Европы, но мы не допускаем того, что Вы,
Шаллей, в болезненном страхе вызвать недовольство дьявола, поддерживаете его тезис о ненужности «неделимого

мира» — единственного мира, который обязывает договаривающиеся стороны, дабы мы не попали в западню, которую он нам расставляет в виде сепаратного и временного мира на Западе, оставляющего ему свободу действий
на Востоке, чтобы грабить и разорять нашего самого великого союзника!.. Я оставляю в стороне вопрос о том, что
представляет для нас этот союзник, и то, что он уже не
представляет для Вас, Шаллей, так как Вы из-за вражды,
злобы и грубых ошибок лиц, Вас окружающих, отдалились от него. С С С Р для нас — единственная верная надежда на социальный прогресс, твердыня нашего человеческого интернационала! У нас нет времени открывать
здесь дискуссию по этому вопросу. С нас достаточно о б ласти здравого смысла. По совести, Шаллей, разве не
бессмысленно лить воду на мельницу самого смертельного
нашего врага, как это делаете Вы, позволяя ему разрушать все то, что защищает нас от него? Какую ответственность Вы на себя берете!
Я знаю, что Вы уже противопоставляете предстоящему
вторжению последний акт сломленной обороны — акт
скорее стоического отчаяния, чем веры в победу: «Если
даже на нас обрушится фашистское вторжение, пусть оно
совершится! М ы прекрасно сумеем остановить его нашим
пассивным сопротивлением!» Верите ли Вы этому, Шаллей? Где, Шаллей, Ваш народ пассивных сопротивленцев? И даже если предположить, что на Западе найдется
народ, который будет готов теперь, как Вы, из отвращения
перед защитой своей жизни ценой жизни других пожертвовать собой, думаете ли Вы искренно, что подобного
рода жертва была бы справедливой перед лицом разрушающего насилия? Ганди пытался осуществить этот героический опыт со своим народом. Несомненно, что он
не отказался ни от чего из своих убеждений, но он ничего
и не добился. А ведь у него было гораздо больше шансов
на успех среди трехсот миллионов людей, привыкших в течение веков к учению Ахимсы! М ы видим в Европе в течение двенадцати лет — со времени фашистского похода
в Рим — опустошения, произведенные зверской победой
необузданного фашизма среди самых благородных народов Запада, не сумевших защитить себя. Они были порабощены телесно и духовно, подверглись не только наси15

Решен Роллан, т. 13

433

лиям, оскорблениям и пыткам, но были морально надломлены, духовно унижены, отрекшись от своих убеждений. Можете ли Вы надеяться, что наш народ будет лучше
сопротивляться, если он сдастся, лишенный своих вождей,
своей незаменимой избранной группы рабочих й интеллигентов? Какое безумие отложить на период после поражения моральное и физическое сопротивление, которое
только теперь можно победно противопоставить агрессору...
« 1 § п а у 1 а ез1г ] а с е г е ,

с!ит

розз15

зиг^еге»

И разве вы не понимаете жестокой несправедливости,
которая вас слепо побуждает как раз из отвращения
к войне объявить виновниками войны германских и
итальянских эмигрантов, живых свидетелей опустошений, совершенных варварскими диктатурами фашизма и
национал-социализма и кричащих нам: «пожар!», когда
пламя начинает к нам подбираться! Разве вы не видите,
что мы, которых вы обвиняете, отдаем себя всецело
огромной задаче — не допустить этой войны, которая разрушит полностью цивилизацию, и создать против нее
единственную преграду, которая может задержать ее продвижение? И разве вы не должны нам в этом помочь?
Нет, мы не хотим войны! М ы хотим, чтобы войны не
было, и, желая этого, мы хотим применения тех средств,
которые одни только могут'еще остановить е е , — о б ъ е д и ненных усилий трех мощных стран, которые по разным
мотивам испытывают категорическую потребность, жизненную необходимость в длительном мире. Эти страны! 1
Франция, Британская империя и С С С Р . . . А х , я не могу
ручаться, что эти три государства, сплотившись стеной,
смогут еще не допустить возникновения войны; ведь ничто не может помешать безумцам и неистовым фюрерам
и дуче идти напролом! Н о по крайней мере они при этом
разобьют свои головы!
Когда начинается пожар или наводнение, не нужно
так много рассуждать. Нужно стараться всеми силами
не допустить разрушений. Н о когда пожар прекращен,
1

Малодушие лежать, когда можешь подняться, — Р. А
434

когда наводнение окончено, мы должны вернуться к причинам бедствия и устранить их для того, чтобы обеспечить себя от опасности в будущем. Причины гитлеровского
бедствия
не представляют
никакой
тайны.
Н е нужно делать никаких усилий, чтобы их понять. М ы
разоблачили их уже пятнадцать с лишним лет тому назад, на следующий день после санкционирования в Версале союзными правительствами договоров, устанавливающих позорный гнет и несправедливость. М ы никогда
не отступали от обязанности клеймить эти договоры и
требовать их пересмотра. Это долг справедливости и
чести. Это долг перед Францией, долг перед человечеством... М ы непрестанно этого требовали. М ы в течение пятнадцати лет предвидели и отмечали рост возмущения, на которое неразумная неумолимость версальских
победителей роковым образом толкала великий народ, изнуренный нуждой и оскорблениями, народ, который хочет, который должен снова получить свое настоящее
место под солнцем! М ы даже ставили прогнозы ( я бы
-мог сказать — диагнозы) относительно безумного характера, который примет это возмущение, и тех злоупотреблений, которые учинят, воспользовавшись им, вожди
наемников, что станут воплощением демона реванша и
национальной гордости. Нас не стали слушать: позволили
дискредитировать Германскую республику, которая могла
бы нам лояльно помочь примирить двух братьев-врагов
в Западной Европе. Пришли начальники наемных банд.
Германия в их кулаке — огромный зажженный факел. Перед лицом угрозы общеевропейского пожара настоящий
момент уже не представляется подходящим для обсуждения вопроса о пересмотре договоров, так как этот пересмотр, вынужденный силой, показался бы не актом справедливости, а актом слабости: он только повредил бы
делу мира. В настоящий момент остается лишь очистить
место вокруг этого факела. Когда он потухнет, тогда
Франция должна будет взять на себя инициативу реорганизации европейского мира, освободив эту систему от
множества глупостей и преступлений — против здравого
смысла, против справедливости, — которыми эта система

запятнана. Нужно будет спокойно и по существу пересмотреть договоры.
Теперь же, страны Европы, возьмемся за руки, образуем кордон — кордон мира. И горе тому, кто посягнет
на него1 М ы тебе не запрещаем, Германия, мы тебя просим присоединиться к этому кордону. Н о мы тебе не позволим его разорвать.
29 января

1936 г.

ПИСЬМО РАБОЧИМ И К О Л Х О З Н И К А М
АЗОВО-ЧЕРНОМОРЬЯ

Дорогие товарищи!
Благодарю вас за ваше письмо, в котором вы передали мне привет рабочих и колхозников А з о в о - Ч е р н о м о р ского края ко дню моего семидесятилетия. Я очень т р о нут, что колхозники станицы Гуляй-Борисовская читают
и знают моего « К о л а Брюньона».
И м мой о с о б ы й привет.
Всем сердцем ваш Ромен
1 февраля 1936 г,

Роллан.

НА З А Щ И Т У

ПИРА

Я ожидал, что моя статья « З а неделимый мир» ( « В а н дреди» о т 24 января 1936 г . ) вызовет критические замечания и дискуссию. Я и писал эту статью, надеясь вызвать серьезное обсуждение э т о г о вопроса.
Н а с много во Франции — людей, причисляющих себя
к пацифизму. Н е т нам числа — людям, желающим мира.
Н о уже слишком долго мы испытываем какой-то странный страх перед определением сущности э т о г о мира, мы
боимся разглядеть, мы не решаемся сказать, чего требует
от нас этот мир. Я не раз старался, как это будет видно
дальше, рассеять неясности среди пацифистских группировок, к которым я принадлежал.
З д е с ь я хочу ответить лишь моим старым друзьям и
сотоварищам по долголетней борьбе, которую мы вместе
вели в защиту мира, тем, кого моя статья обеспокоила
или опечалила и которые мне это сказали с тронувшим
меня сердечным волнением.
Сначала я должен указать на странную слабость памяти, вследствие которой они считают новым т о состояние духа, которое я не переставал проявлять в течение
ряда лет. В « Б а р р а ж » от 30 января они заявляют по поводу «морального и материального отпора», к которому я
призываю для борьбы с агрессором:
« Н о мы исполнены доброй воли, мы принимаем
всерьез все, что мы публиковали, мы относимся с уважением к произнесенным клятвенным обещаниям^ которые

являются для нас обещанием безоговорочно служить делу
мира. Наша добрая воля ждет от нас ответа».
Теперь моя очередь удивиться, и я отвечаю: « Н о я также отношусь с уважением к тому, что я писал и публиковал, и моя добрая воля вам уже давно ответила. Разве вы не читали открытые письма и призывы,
с которыми я к вам обращался и которые я опубликовал в книге «Через революцию — к м и р у » ? » Разрешите
мне привести вам соответствующие тексты.
1. Письмо от 13 апреля 1933 года Жоржу Пиошу,
председателю Международной лиги борцов за мир ( « Ч е рез революцию — к миру», стр. 8 2 — 8 5 ) :
«Нет, я не повторяю вместе с Бертраном Расселом:
«Все лучше, чем война»... Худшее из зол — это уничижение, отступничество человека или народа. Это небытие,
это могильная яма».
2. Обращение от 15 марта 1933 года к национальному
конгрессу Международной лиги борцов за мир, почетным президентом которой я состоял («Через революцию — к миру», стр. 119—123).
Я протестую в этом обращении против следующих
принципиальных заявлений Лиги: «Лига ставит пацифизм выше всего. Член Лиги обязуется бороться исключительно на основе пацифизма».
Я же говорю: нет1
«Нельзя, не рискуя деморализующим отречением,
ставить пацифизм выше всего — выше борьбы приведенных в отчаяние эксплуатируемых, угнетенных масс. Либо
мы против угнетения, либо мы за него, что равносильно
сообщничеству. Нужно сделать выбор. Установите точно
свою линию поведения! Что касается меня, то я подтверждаю свою линию поведения. Я ставлю выше всего защиту угнетенных в классовом государстве и их усилия
создать новое общество, защиту социальной революции
и эксплуатируемых народов. И я призываю на помощь
им объединенные силы организованных маос, не признающих насилия, и вооруженный пролетариат». ( С м .
также мое письмо Виктору Мерику от 12 июля 1932 г.,
«Через революцию — к миру», стр. 3 7 — 4 0 . )
Все это время у меня было желание вызвать большую
дискуссию в рамках пацифистского движения для того.

чтобы рассеять неопределенность и зафиксировать соответствующие решения. Эти решения я резюмировал в следующих словах, исключающих какое бы то ни было неточное толкование:
«Учитывая подобное заявление, основанное на строгом нейтралитете, которого требует почетный президиум
вашей Лиги в момент, когда она должна сделать выбор
между различными путями, я вручаю с в о ю отставку и
возвращаюсь к рядовым массам, где я, однако, займу
место, которого требуют мои убеждения, — на крайнем
левом крыле».
Достаточно ли это ясно? Чему же вы сейчас удивляетесь? Почему Лига и пацифистские газеты замалчивают
то, что я им говорил?
Я беру на себя ответственность за все мысли, изложенные в моей статье « З а неделимый мир». Нужно,
чтобы эти мысли не были искажены. Некоторые стараются это сделать, — например, тот, кто говорил, что
статью следовало бы назвать « З а неделимую войну».
Будем серьезны! М ы не будем вас дожидаться с защитой мира. М ы будем продолжать его защищать с вами
или без вас методами, отличающимися от ваших. М ы позволяем себе думать, что наши методы более эффективны. Вы думаете иначе. Стоит ли вас за это отлучать? Я
с этим не согласен. Я отдаю должное вашим убеждениям
и считаю себя вправе требовать от вас, чтобы и вы уважали мои убеждения и не пытались их позорить.
Попробуем сопоставить со всей серьезностью и лояльностью наши различные тезисы пацифизма.
Исходным пунктом моей статьи и наших споров является оценка современной опасности войны. Ведь мы
все заинтересованы в том, чтобы не разгорелось ее кровавое зарево.
З а то, что я говорю о военной опасности, вы меня заклеймили кличкой «паникера». Разве нельзя констатировать наличие опасности, не впадая в панику и проявляя
решимость дать ей отпор? Мне кажется, что-было бы
малодушием закрывать глаза на эту опасность и молчать о ней.
Пагубно преувеличивать эту опасность, но еще хуже
ее преуменьшать. А между тем вы это делаете.

Ч т о касается материальной подготовки гитлеровской
Германии к войне, т о вы основываетесь на утверждении
капитана авиации Анри Буше, который уверяет, что
«Германия не сможет иметь раньше чем через полтора —
два года военную авиацию, которую можно было бы
сравнить с авиацией любой из тех держав», что выступили бы против нее. Это компетентное и документированное свидетельство имеет известное значение, но оно
не освобождает нас от обязанностей в отношении других
не менее компетентных, документированных сообщении,
которые вы совершенно оставляете в стороне. Я, например, укажу на книгу секретаря английского « С о ю з а демократического контроля» Дороти Вудмен: «Воздушный
флот Гитлера в полной готовности» («Разоблачение о подлинном состоянии гитлеровских воздушных вооружении»,
1935 г. Изд. Карфур).
Другая документальная книга выходит в начале
марта — «Моторизованная
ударная армия
Гитлера»
А . Мюллера. Я уже не говорю о большой книге, переведенной с английского: «Гитлер готовит войну» ( « Д о к у ментированное разоблачение о тайных вооружениях Гитлера», 1934 г. Изд. Карфур).
Нельзя распространяться об этих книгах в рамках
газетной статьи. Н о с ними необходимо считаться, если
мы хотим дать точную оценку всей проблеме в целом.
Сопоставление этих материалов вызывает беспокойство.
Даже если мы примем тезис Анри Буше, то отсрочка
в полтора — два года мне кажется слишком незначительной, чтобы она могла уменьшить опасность.
Я согласен с Анри Буше, заявляющим в заключение,
что эту отсрочку нужно использовать для того, чтобы
«организовать и создать мир с помощью всех тех, которые этого хотят, против тех, которые этого не хотят». Н о
именно этого я и требую, выступая за пакт коллективной безопасности, в заключении которого могла бы принять участие даже гитлеровская Германия. Н о она от
этого отказывается. В вашем болезненном желании мира
вы проявляете готовность уступить Германии, вы удовлетворились бы изолированным сближением с нею, не
гарантированным и не обусловленным общим пактом, под
контролем которого находилась бы не только Германия»

но и все участники договора. Вы чуть ли не готовы возмущаться тем, что мы не верим в добросовестность человека, написавшего книгу « М о я борьба». О д н о напоминание об этой книге приводит вас в ярость. Вы не хотите,
чтобы мы вспоминали о том, что Гитлер призывает в этой
! книге все силы своего народа к «последнему решающему,
бою.,-, для уничтожения Франции..! для сокрушения нашего Ьлейшего врага». Когда мы вам напоминаем, что эти
слова заучивают в школах и казармах Германии, вы не
стесняетесь писать, что это делается «по соображениям
внутренней политики ( ! ) , в целях максимального национального сплочения...» Вы толкуете о «временных обстоятельствах, при которых была написана эта книга», но
если Гитлер изменился, почему он так упорно отказывается внести какие-либо изменения в свою библию
антифранцузской ненависти? А что вы скажете о торжественных заявлениях его приспешников вроде Геббельса,
заявившего 19 апреля 1935 года по случаю сорокашестилетия Гитлера в своей речи по радио; « Е г о цели не изменились... Менялись в соответствии с положением методы, которые он применял для достижения своих целей».
Странное ослепление — г о в о р и т ь о добросовестности
человека, который, наполнив атмосферу Германии убийс т в а м и , — кто из нас не знает о жертвах Гитлера? —
осмелился заявить на похоронах Густлова: « М ы никогда
не совершали убийств». Н о даже если бы этот человек
иногда искренне говорил о своем желании мира (перефразируя вашу формулу, я мог бы добавить: « П о соображениям внешней политики»), т о он имел великолепную
возможность доказать нам свою искренность, приняв
наши предложения о европейском пакте взаимной помощи! Присоединившись к этому пакту, подлинно миролюбивая Германия обеспечила бы с в о ю безопасность,
как мы нашу. И я не могу понять, почему вы сами помогаете ей находить отговорки.
Вы делаете некоторые замечания по поводу характера пакта. Я хотел бы серьезно присмотреться к тому,
как вы понимаете пакт.
В статье в « Ф ё й либр» № 7, откуда пацифистский
орган «Барраж» в номере от 23 января торжественно цитирует соответствующее определение, сказано: « М и р не-

делим в том смысле, что всякий акт войны должен вызвать порицание и бойкот со стороны всех наций», но отнюдь не «взаимную военную помощь».
«Порицание и бойкот»... Что касается бойкота, т о мы
видим, как он выглядит в абиссинской войне. Всевозможные проволочки, всевозможные жульничества лишают
бойкот значения. Как только санкции начинают мешать
самой деятельности агрессора, последний выступает с
угрозой войны, и женевские авгуры немедленно берут
назад свои предложения. Что же остается?
«Порицание»?.. Моральное осуждение? Молитва богу? Минута
молчания?.. Н о , господа, будьте серьезны! Если вы не
хотите действовать, откажитесь от выступлений; если вы
действуете, возьмите на себя ответственность за то, что
вы делаете. Н у ж н о проявить силу и решительность для
того, чтобы санкции действительно применялись. Нужно
объединиться против любого возможного нарушения
европейской безопасности. Так как эта безопасность является общим благом, то пакт должен быть открыт Для
всех. Если какое-либо государство отказывается принять
в нем участие, то не мы, а оно само лишает себя этой
безопасности. Нам же остается лишь одно, а именно: еще
больше укрепить пакт. «Возьмемся за руки, образуем
к о р д о н — к о р д о н мира. И горе тому, кто посягнет на
него!» (из статьи « З а неделимый м и р » ) .
Разве это значит угрожать? М ы хотим лишь удержаться перед лицом угрозы.
Что сохранить? Я считаю нужным остановиться на
этой части вашей критики. Сохранить положение вещей,
опороченное статутами европейских договоров?
Вы хорошо знаете, что я один из первых требовал пересмотра договоров. Я и сейчас не перестаю этого требовать. Это открытая рана, отравляющая своим гноем
Европу. Необходимо ее залечить. В этом мы сходимся.
Н о я говорил, что нельзя вырывать ревизию договоров
с помощью угроз.
Говоря о том, что нужно «изолировать огромный
пылающий факел», я, может быть, недостаточно подчеркнул свое желание мира. Н о я не думал, что пацифисты, видевшие меня за работой в течение двадцати лет,
могли дать моей фразе; «Когда факел будет потушен^

Франция должна будет взять на себя инициативу по
реорганизации ^европейского мира путем пересмотра договоров», следующее чудовищное толкование: « Т о есть
после того, как с обеих сторон погибнут славной смертью
миллионы трудящихся!» ( « П а т р и юмен» от 7 февраля).
А ведь я же не переставал повторять в течение десяти
лет, что фашизм означает войну, что «фашизм — это
враг, которого следует разбить»
(«Пятнадцать лет
б о р ь б ы » ) , что это тот факел, который необходимо потушить, и что только мир может его потушить и сокрушить
этого врага. Приходится вновь повторить слова из статьи,
являющейся эпилогом к моей книге «Через революцию —
к миру»:
« Н е война, а мир смертелен для гитлеризма, неспособного обычными путями преодолеть экономические и
социальные затруднения, схватившие его за горло. Если
вкруг него окажется спокойная Европа, исполненная решимости принудить его к миру, этого будет достаточно,
чтобы нанести удар по его престижу, без которого никакой фашизм не может существовать, и он не устоит
тогда перед справедливыми требованиями своего народа,
который он обманывал, угнетал, деморализовал и разорил».
Таков смысл «компактной стены трех союзных наций» — стены мира, которую я проповедую и которая,
разумеется, должна быть воздвигнута при содействии
всех других народов, желающих мира. Недобросовестно
и абсурдно сравнение, которое осмелились провести между этой европейской Лигой мира и окружением 1914 года.
Наша теперешняя политика заключается в предоставлении Германии полной возможности включиться в наше
международное содружество в целях защиты мира с тем,
чтобы она наравне со всеми нами участвовала во всех
связанных с этим обязательствах и гарантиях. Если она
не хочет туда вступать, придется нам обойтись без нее.
Н о мы не позволим ей разрушить 1 это содружество, разрушить мир. Кто хочет мира, должен искать средств для
его сохранения. Возможно ли в этом отношении малейшее расхождение между лояльными французами, желающими мира?

Здесь я буду говорить от своего личного имени, никого не затрагивая, хотя я знаю, что мои мысли идут в
унисон с мыслями рабочих масс всего мира. Я должен
сказать без всяких церемоний, что если в интересах обеспечения всеобщего мира я считаю необходимым предложить заключение общего пакта европейской безопасности, в котором нашла бы свое место гитлеровская Германия, т о я лично никогда не заключу мира с гитлеризмом. М о е сердце возмущается при одной мысли о нем,
и я подавляю в себе содрогание души, когда узнаю, что
друзья, которых я уважаю и страстное возмущение которых несправедливостью и преступлением я лично наблюдал, притворяются, будто они ничего не знают о великих страданиях замученной Германии, и молчат о ее
палачах, которые уже в течение нескольких лет изгоняют,
убивают людей, возвращая человечество в состояние одичания.
В течение ряда лет я слышу почти изо дня в день
страдальческие призывы германского народа, ко мне обращаются за помощью в письмах, личных беседах, через
третьих лиц. Могу ли я к этому относиться безразлично?
С первого дня я заявил и не перестаю и теперь повторять: «Фашизм — враг, которого нужно разбить». Н а чалась борьба не на жизнь, а на смерть. Я слишком интернационалист, чтобы рассматривать эту борьбу .лишь
в национальном масштабе. Великий буржуа Гёте выразил
идею буржуазной порядочности и честности, заявив, что
«нужно подметать у дверей своего дома». Да, это нужно
делать, если этот дом не принадлежит эгоистическому
собственнику, которому мало дела до страданий своих соседей. М о й дом — это вся вселенная, и я чувствую себя
ответственным за нужду и преступления всего мира. Если
я враг фашизма у себя дома, я его враг во всем мире,
ибо весь мир является и моим миром. Я буду вести борьбу против империализма, против всякого фашизма, против всех бедствий во всех странах, а не только в моей.
Другим элементом моего-кредо, который я никому не
навязываю, но который я не имею оснований и скрывать,
является глубокая решимость
защищать Советский
С о ю з , — когда я говорю С С С Р , я имею в виду не Р о с сию, а ядро будущего Союза Социалистических Респуб-

лик всего мира, — от угроз реакции. Это не значит, что
я не замечаю — так же, как и вы, и поверьте мне, так же,
как и он сам, — недостатков в Советском Союзе. (Такова
судьба всех человеческих действий.) Н о Советский С о ю з
является плодом самой пламенной надежды народов
всего мира, он является живым воплощением наших мечтаний, он является самым мощным осуществлением со• циального прогресса. Я это уже давно предчувствовал.
Как только я вступил в непосредственный контакт с
С С С Р и тысячами его трудящихся и борцов, я почувствовал, что меня покидает пессимизм, привкус которого,
я ощущал всю свою жизнь. Я омолодился... Я вспоминаю
о том далеком времени, когда я двадцатилетним юношей приехал в Рим. Когда я приехал в Италию и наступил чарующий вечер после целого дня блужданий в Сабинской области, у меня навернулись слезы счастья при
виде этой красоты, при мысли о том, что счастье все же
возможно на земле, ибо до того времени я в этом сомне-',
вался. Когда я понял в последние годы в С С С Р , что великая социальная мечта может быть осуществлена, я мог
бы вновь пролить эти слезы счастья, если бы только мои
старые глаза не разучились плакать.
Я знаю, что Советский С о ю з является самой мощной
гарантией социального прогресса и что человеческое счастье находится под его защитой. Я знаю, что это наша
живая крепость и что, если бы эта крепость пала, погибла бы надежда всего мира, и наш Запад не нашел бы
в своих венах достаточно крови, чтобы дать отпор звериной реакции и собственному отчаянию. Я знаю, что мир
оказался бы вновь — неизвестно на сколько столетий —
под гнетом порабощения и был бы залит волной грязи и
крови.
Вот почему я говорю: «Защита Советского Союза
или смерть!»
26 февраля 1936

г.

В ЗАЩИТУ

ТЕЛЬМАНА

Перед открытием нашего съезда я призываю вас
обратить благоговейные мысли и послать привет, исполненный гордости и благодарности, славному бойцу, закованному в • цепи, тому, на кого в настоящий момент
обрушивается весь аппарат гитлеровского правосудия,
заключающегося в насилии и лжи, — нашему товарищу
Тельману. В час нашего интернационального единения
против войны и фашизма Тельман — отважнейший боец
рабочего класса Германии — живой символ нашего дела,
знамя всей армии трудящихся. Чем большая угроза висит над ним, тем более священен он для нас. « С в о б о д у
Тельману!» Н о получит ли он ее, или нет, мы все равно
победим!
Февраль

1936 г.

ПИСЬМО
Москва,

СТУДЕНТАМ
профкому

МГУ

МГУ

Дорогие товарищи, студенты Московского университета.
Ваша телеграмма в честь моего семидесятилетнего
юбилея очень меня тронула. Простите меня, что я до сих
п о р не отвечал вам. Я находился две недели в клинике,
и по возвращении у меня накопилось столько неотложных дел и писем, что мне понадобилось много недель,
чтобы э т о разобрать.
Я вас благодарю от всего сердца за ваши добрые пожелания и приношу вам свои. Я не мог в прошлом году
увидеть и сделать в С С С Р все, что я бы хотел, но я надеюсь, что во время второго приезда буду иметь случай и
возможность посетить ваш университет. Я надеюсь также,
что многие из вас будут знать достаточно хорошо французский язык и я смогу побеседовать с вами.
Я учу в с в о ю очередь русский язык, но у меня мало
времени, а язык очень трудный. Все же я надеюсь, что
через несколько месяцев смогу читать журналы.
Я вам желаю, дорогие товарищи, плодотворной работы, мужества, счастья лично каждому из вас, но
не забывайте молодежи других стран, которая в своем
большинстве борется, имея много трудностей, нам не ведомых, таких как безработица, разрушающая их жизнь
физически и морально.
Жму ваши руки и выражаю с в о ю братскую симпатию.
Март 1936 г.

Ромен

Роллан.

ПИСЬМО

АМЕРИКАНСКОМУ
ИНЖЕНЕРУ
В З А Щ И Т У СССР

П о Вашим словам, Вы будто б ы полюбили С С С Р ,
приветствовали его возникновение и вначале возлагали
большие надежды на Р у с с к у ю революцию.
Разрешите заметить Вам, что Вы очень мало любите
С С С Р , раз, проведя в нем несколько лет, не заметили
огромных достижений и героизма, неистово борющегося
с множеством неслыханных препятствий. Революционное
правительство, унаследовавшее от прошлого (царизм и
злополучная война) разруху и дезорганизацию, не говоря уже о мире врагов (вернее — о целом вражеском
мире), сумело отразить все нашествия, укрепить С о ю з
республик, национальная жизнь которых, почтй что задушенная царизмом, мощно воскресла. О н о объявило
сверхчеловеческие походы против всех бедствий, обременявших советскую землю, против голода, против его
следствия — язвы беспризорничества, против разорения
деревни, против
неграмотности, против исполненного
предрассудков невежества миллионов людей. О н о боролось за великие планы промышленной и экономической
реконструкции, инициаторами которой являлись Советы
и к о т о р у ю слепо пытаются перенять многие страны
мира, — за великолепную энергию в распространении
образования, печати и книг, успехи и рост которых я мог
постоянно наблюдать при посредстве Максима Горького
и которые вызывают все возрастающую жажду у миллионов читателей, в т о же время утоляя ее,

О б этой гигантской работе, отмеченной мною здесь
лишь бегло, лишь в самых общих чертах и крайне неполно,. Вы в своей оценке С С С Р не упомянули ни единым словом.
По правде, Вы совершенно лишены, думаю я, т о ли
беспристрастия, то ли способности справедливо оценивать
исторические условия и факты.
Прежде всего, пролетарская революция никогда не кичилась либерализмом, и нет никакого смысла требовать
от нее того, чего она никогда не обещала и против чего
восставала с первых же дней, а именно: против немощного
и лживого псевдолиберализма, обманывающего западный
мир, против этого попустительства, которое на самом
деле в руках людей, наиболее влиятельных, богатых и
хитрых, служит орудием власти над демократиями. Пролетарская революция сразу же провозгласила диктатуру
именем пролетариата для победы и создания нового
строя, который сделается — по восстановлении социального мира — царством свободы в бесклассовом обществе.
Вы уверяете, что будто бы нет военной опасности, что
она является только предлогом. Как Вы легкомысленны
и малосведущи, когда высказываете подобное утверждение. Я пристально уже пятнадцать лет слежу за политической историей. Я твердо знаю, что С С С Р постоянно
находился под угрозой интервенций и заговоров и что
опасность заметно возросла, когда в Германии пришел
к власти Гитлер вместе со своими шутами (Розен-,
бергом и К 0 ) . С о ю з Советских Социалистических Респуб-1
лик окружен огненным кольцом фашизма, расовых теорий и империализма — воинствующего и делячествующего, идущего от сэра Детердинга к белогвардейскому
кондотьеру миллионеру Вонсяцкому, состоящему на
службе у Японии, от англо-нидерландского золота к американскому золоту и к японскому генеральному штабу,
через Берлин, Варшаву и Ригу.
Менее чем когда бы то ни было должно Советское
правительство ослаблять бдительность. Прочность его
власти — существеннейшее условие общественного блага.;
Я автор не только книги « Н а д схваткой», которая
не более чем один час моей жизни и на которую Вы ссылаетесь через двадцать лет. Я автор «Очарованной души»,

последние тома которой рисуют душевную борьбу свободомыслящих интеллигентов перед лицом трагических социальных проблем сегодняшнего дня. Советую Вам прочесть также мою исповедь, которую я сейчас печатаю в
журнале «Эроп» в качестве предисловия к тому статей,
озаглавленному «Пятнадцать лет борьбы».
Больше того, я также автор «Театра Революции», давшего мне с юных лет возможность жить в душевной близости с деятелями Французской революции. Мой прадед
был ее участником и именовался «апостолом свободы».
Я как бы видел, вдыхал страсти той эпохи; вслушивался
в схватки между жирондистами, сторонниками Дантона
и сторонниками Робеспьера.
О деятельности, имеющей общественное значение,,
надо судить не с высот абстрактных и благодушных мыслей, а проникнув в самую ее сердцевину.
Этого-то, думаю, Вам и не хватает.
Апрель

1936 г,

Р. Р .

ДЕСЯТОМУ

СЪЕЗДУ

КОМСОМОЛА

Дорогие товарищи, шлю вам свой братский привет.
Вы надежда мира, ядро будущего бесклассового общества, общества без эксплуатации человека человеком, без
границ между различными странами мира, без ненависти
между расами и нациями.
Н о вы должны быть сильными, энергичными, образованными, свободными от старых предрассудков и старых недостатков/ Больше того, вы должны воспитать у
молодежи те же качества, которые вы развиваете в себе.
Жалею, что я не одних с вами лет и что я не увижу
того, что увидите вы, — нового человечества. Н о я знаю,
что оно придет. И оно будет таким, каким вы его с о з д а дите.
11 апреля 1936 г.

Ромен

Роллан.

ВЕЛИКАЯ
(Письмо

Дорогой

ЭРА
П. М.

тов.

ИСКУССТВА
Керженцеву)

Керженцев!

Вот уже больше двух месяцев, как я собираюсь Вам
ответить на теплую дружескую телеграмму от 29 января,
посланную Вами от имени Комитета искусств и Радиокомитета С С С Р . Беспрерывная работа не давала мне возможности ответить Вам, но я не забыл о Вас и, наконец,
сегодня хочу Вам сказать, как меня тронула та симпатия,
которую Вы мне высказали.
Н е сомневайтесь в моей братской преданности Советскому С о ю з у . Т о , что я увидел победу С С С Р , созидание
нового мира, составляет радость моей старости (сердце
мое м о л о д о ) . . Социальная активность, которая была гигантской, должна была опередить искусство... Н о она
открыла для него новые пути, и теперь, как я надеюсь,
мы увидим во всем искусстве точно весеннее брожение
соков, — расцвет молодых сил, сосредоточенных в поколении, рожденном Октябрьской революцией. Н а них я
рассчитываю, их я жду. Я уверен, что наступает великая
эра искусства, вскормленного живыми соками глубокого
народного искусства различных народов вашего С о ю з а .
М у з ы к а и поэзия пойдут впереди. У вас они везде гот о в ы расцвесть. И все остальные искусства не замедлят
последовать за ними.

Я заранее приветствую прекрасное лето, которого я
яе увижу, но которое я предвкушаю и которому я радуюсь.
Дружески жму Вашу руку, дорогой тов. Керженцев, и
прошу Вас передать всем товарищам из Комитета искусств и Радиокомитета мой братский привет.
Вильнёв, апрель 1936 г,

Ромен

Роллан.

ПСЫ

Р Е А К ЦИИ

Мне сообщили текст двух выступлений Кнута Гамсуна. Во втором из них, в письме от 29 декабря, адресованном в редакцию « Д и Вархайт», он заявляет, что никто и ничто не заставит его «нагло» вмешаться во внутренние дела Германии. Н о в первом из присланных мне
текстов, в статье, которая обращена ко всему миру, Кнут
Гамсун сам, хотя его никто об этом не просил, проявляет
эту «наглость», к тому же подкрепленную низостью:
он обращается к осужденному, заключенному в тюрьму
и находящемуся под угрозой смерти немцу и читает ему
•нотацию. Кнута Гамсуна ничуть не смущает то, что этим
он дает палачам Осецкого оружие против их жертвы, он
приветствует расправу с Осецким. В заключение Кнут
Гамсун превозносит государственный строй Германии,
против которого восстают и Осецки и совесть лучших
европейцев. Разве это не означает, что Кнут Гамсун становится на сторону национал-социалистов?
Этот тип литератора нам знаком. Он напоминает тех
литераторов, которые во Франции, после кровавого подавления Парижской коммуны, приветствовали версальских палачей и, подобно Александру Дюма-сыну и Франциску Сарсе, насмерть травили их жертвы.
Итак, бывший свободный человек, Кнут Гамсун отныне займет почетное место в своре псов реакции.
1 мая 1936

г,

Ромен

Роллан.

ПРИВЕТСТВУЮ

МАЛЕНЬКИХ

ТОВАРИЩЕЙ

Благодарю вас за вашу последнюю посылку. Я показываю эти прекрасные фото всем, кто ко мне приходит, и
я хочу их предложить на выставку, которая должна бьггь
организована в' Веве и подготовляется обществом « Д р у зей С С С Р » этого города. Я уверен, что альбом будет
иметь там успех.
Жму вам руки, дорогие товарищи, и прошу вас верить
моим самым дружеским чувствам к вам.
Приветствую также ваших маленьких товарищей.
28 мая 1936 г»

Ромен

Роллан.

КОММУНИЗМ

И

личность

Дорогая мадемуазель!
Я получил Ваше письмо от 13 июня. У меня, конечно,
нет возможности отвечать на все письма, которые я получаю: на это уходили бы все мои дни. Н о по поводу Вашего письма мне хочется сказать Вам несколько слов.
Прежде всего: если существующее общество Вам не
нравится, надо стараться улучшить его. Если бы каждый
приложил к этому все свои усилия, человечество пошло
бы вперед гораздо быстрее, чем идет сейчас. Н о , конечно,
не надо действовать очертя голову. Учитесь, накапливайте знания.
Я не могу советовать Вам выбрать ту или иную партию: надо, чтобы Вы сами нашли то, что Вам по душе.
Н о Ваша критика коммунизма абсолютно неверна, коммунизм не есть «отрицание сознания отдельной личности
для спасения несознательной массы», не есть «понижение
общего уровня вместо возвышения массы». Цель коммунизма совершенно противоположна этому. Цель коммунизма — освобождение каждой личности, уничтожение
всех материальных и моральных условий, мешающих ее
расцвету.
Коммунизм дает возможность каждому развиваться
согласно его способностям и желаниям.
В классовом обществе, где есть эксплуататоры и эксплуатируемые, где огромное большинство зависит от горсточки личностей, которые не всегда — далеко не все-

гда! — являются избранниками, обладающими человеческим «сознанием», — такое развитие невозможно. При
капитализме каждый зависит от материальных условий,
от условий работы, досуга, свобод всякого рода, возможностей учиться и т. д. Цель коммунизма — освободить все
человечество от тысячи цепей, опутывающих его.сейчас.
Когда не будет больше границ между нациями, не будет
классов, а будет только человечество трудящихся, объединенных, но не разделенных трудом, — тогда человеческое «сознание» поднимется на невиданную высоту. Несознательная масса, как Вы говорите, превратится в общину сознательных людей.
Что же касается «террора», в котором Вы также обвиняете коммунизм, то он применялся коммунистами только
как орудие защиты против угрожавшего им белого террора. Ленин разрешил издать декрет о терроре только
после многочисленных заговоров и многих покушений.
Сейчас же половина Европы и почти вся А з и я находятся
под террором не коммунистов, а их противников. В нашей собственной стране свирепствует террор. Вы, может
быть, даже не знаете этого, но я, которому приходится
иметь дело со всеми организациями помощи ( М О П Р ) , —
и это хорошо знаю.
Италия и Германия, Венгрия и Греция, Югославия и
Румыния, Польша, Китай, Япония, Индия находятся под
гнетом террора, более или менее замаскированного. Политических заключенных пытают в тюрьмах. Их убивают.
Знаете ли Вы остров Смерти в Греции? Только вчера я
получил вести оттуда. Знаете ли Вы, что произошло в
Астурии после разгрома революционеров? Если Вы хотите знать все это, Вам нужно читать не буржуазные газеты, а левые.
У меня есть друзья в Германии, которые были только
пацифистами и которых убили фашисты. У меня были
друзья в Индии, которые брошены в британские тюрьмы,
потому что хотели свободы для своей страны, раздавленной английским империализмом.
В Индо-Китае одиннадцатилетних детей бросают в
ямы вместе с родителями, осмелившимися потребовать
кое-каких прав, самых необходимых жизненных прав.
В Польше и Румынии жесточайшим образом преследуют

евреев. У меня есть один друг румын, крупный ученый,
который не осмеливается выходить из дому: он боится,
что его убьют; недавно убили одного из его друзей только за то, что он был еврей. Г-н Шарль Моррас из
«Аксьон франсез», который приказал убить Жореса и
который много раз призывал к убийству Леона Блюма и
других, — не коммунист, далеко не коммунист!
Итак, не взваливайте террор на плечи коммунистов.
Они применяли его только в противовес террору, направленному против них. Их цель — заставить исчезнуть все
причины террора: эксплуатацию, империализм, войну.
Желаю Вам хорошо учиться, дорогая мадемуазель, и
прошу Вас верить моим искренним чувствам.
Ромен

Роллан.

Знаете ли Вы, что Парижская коммуна 1871 года, которая была актом благородного восстания и которая не
проявила никакой жестокости по отношению к врагу
(только несколько заложников было расстреляно в последнюю минуту), была с неслыханной свирепостью раздавлена буржуазией г-на Тьера и его офицерами. Т р и дцать тысяч мужчин, женщин и детей были расстреляны
в течение двух дней по приказу военного суда, без разбирательства дел. М ы не говорим о тысячах сосланных и
заключенных в тюрьмах. Прогуливаясь в прекрасных
люксембургских садах Парижа, Вы не подозреваете даже,
что они покрывают кладбище жертв буржуазной мести
1871 года.
7 августа 1936 г.

Ромен

Роллан.

МЫ Ж И В Е М В Э П О Х У

ГЕРОИЗМА,

Сила убеждения проверяется готовностью к жертвам.
Коммунизм блестяще выдержал испытание кровью. П о д
топором Гитлера и его палачей коммунизм породил
столько мучеников и героев, сколько никогда не порождала ни одна идея. Подберем их окровавленные тела.
М ы на их останках возведем храмы нового общества, выстроим новый Пантеон.
Я принесу в этот Пантеон воспоминание о б одной из
тех многочисленных жертв, которые доказывают непобедимую истинность своего идеала — пожертвовать своей
ж и з н ь ю казалось им самым в жизни высоким и прекрасным, как об этом пишет в своем последнем письме
тридцатисемилетний
боец,
которому посвящены эти
строки.
« Б о р о т ь с я и страдать, жертвовать собой и развивать
в себе мужество для служения чему-то высшему, чем
собственное « я » , — э т о дает жизненные силы, и лишь это
способно придать жизни смысл, лишь для этого с т о и т
жить...»
Звали его Ф р а н ц Штенцер. Он писал эти бессмертные строки в тюремной камере, в промежутке между пытками, незадолго до своей смерти, к которой он был готов,
ибо он знал фюреров. О н предупреждал жену: «Если
меня возьмут, мы больше не увидимся, фюреры истребляют всех».

Это был человек простой и прямой. Он ничем не отличался от своих товарищей по убеждениям и товарищей
по смерти за эти убеждения. Именно поэтому он будет
их свидетелем перед судом истории. Лучшее, что было
в их и в его жизни, запечатлено в этих цитированных
мною строках, которые мне бы хотелось видеть когда-нибудь выгравированными на их памятнике.
Он родился в Мюнхене в 1896 году в глубокой
нищете. Очень рано освободившись от всяческих предрассудков, он с молодых лет примыкает к рабочему движению и сражается в 1917 году в рядах красных революционных моряков, а в 1919 году — за Баварскую
советскую республику. О н работает сперва строителем на
верфи Шторнбергского озера, затем в железнодорожных
мастерских. Ему не было еще и двадцати четырех лет,
когда железнодорожники избрали его делегатом в заводской совет. Вскоре после этого он стал руководящим работником коммунистической партии. Свое политическое
образование он закончил в высшей партийной школе.
В ближайшие годы после окончания школы он был
избран муниципальным советником Пазинга в Мюнхене,
а затем депутатом в баварский ландтаг. Вся Ю ж н а я Германия знала его и любила и осталась ему верна и после
его смерти: несмотря на крупные полицейские силы, стянутые к кладбищу, пятьсот товарищей провожали к могиле его изуродованное тело.
Его изображают спокойным и рассудительным человеком, очень добрым с близкими и друзьями; несмотря
на бесчисленные трудности и на нищету, он сохранил до
конца могучую веру в жизнь. Когда, например, у него родились близнецы, он, смеясь, сказал: «Одним человеком больше, — это во всяком случае нечто хорошее».
Он был арестован 30 мая 1933 года и помещен в районное отделение штурмовиков на Эдтштрассе ( М ю н х е н ) ,
а оттуда переведен в концентрационный лагерь в Дахау...
Стоит ли говорить о тех гнусных насилиях, которым его,
как и стольких других, подвергали с каким-то методическим зверством изо дня в день, из ночи в ночь! Я содрогаюсь при одной мысли об этом. И я не могу простить
предательства иных «честных людей» во Франции, которые из похвального, конечно, желания сохранить мир —

это высшее благо человечества—превращают этот мир
в бесчестие, боязливо отворачиваясь от жертв, притворяясь, что ничего о них не знают, и не обращая внимания на окровавленные руки убийц...
Т р и месяца пыток. А после пыток — обычные подлые
предложения покончить жизнь самоубийством, ибо эти
малодушные, не останавливающиеся ни перед каким преступлением, останавливаются перед публичной ответственностью за преступления. Как известно, начальник
этих убийц осмелился недавно публично заявить одному
французскому журналисту, послушно записавшему это
заявление, что его режим не стоит Германии «ни единого
покушения».
Н о жертва стоически продолжала жить, и ее все-таки
пришлось убить. Произошло это однажды ночью, в лесу,
неподалеку от лагеря, произошло согласно обычаю, установившемуся с убийства Либкнехта, то есть под предлогом бегства. Х о р о ш о еще, что убийцы не надумали пока
ссылаться на то, что они подверглись нападению!
Что выиграли убийцы? Простому и прямому человеку, честная работа которого осталась бы, вероятно,
безыменной, они вместе с могилой открыли путь к бессмертию. Они подняли авторитет идеи, для служения которой лучшие люди идут на страдания и на смерть.

Я дописывал эти строки, когда увидел в «Дефанс» —
органе французской секции М О П Р а — портреты трех девочек Штенцера, воспитывающихся сейчас в С С С Р , в
детском доме имени Стасовой.
И я вспомнил последнее письмо их отца, в котором
он без малейшего страха за себя беспокоился лишь о
жене и о детях. Он сокрушался при мысли о том, что тяжелая судьба выпадет им, быть может, на долю; он с
болью в сердце представлял их себе покинутыми и бездомными, странствующими по чужим семьям... Как бы
он был благодарен, если бы мог видеть, что они приняты
в великую международную семью детей, родители которых терпеливо и героически страдали для грядущего счастья человечества!.

-...Что же касается этих трех невинных девочек с круглыми лицами и с глазами, в которых еще светится тревога, навеянная трагическими тенями прошлого, то пусть
они знают цену завещанного им почетного наследства!
Пусть они всю жизнь с гордостью и волнением вспоминают последние слова Франца Штенцера:
«Передайте моей жене и детям, что я сдержал слово:
любовь и верность ей, детям и рабочему классу»,
августа 1936 г.

ЛИЦОМ К

ЛИЦУ

Испанские «патриоты», —«националисты», как их называют в правой печати и как они сами себя называют, —
бросили на свою родину марокканские войска и бездомных солдат Иностранного легиона. Они готовы, как
объявил генерал Франко, расстрелять половину своего
народа, чтобы подавить другую половину. При поддержке
реакции всех стран они истребляют свой героический
•народ, разоряют с в о ю родину, и без т о г о такую нищую
и экономически отсталую. Они заранее продают ее гитлеровской Германии и фашистской Италии. И все это во
имя «испанской родины» и «святой религии»!
Французские и английские фашисты аплодируют.
Они тоже готовы видеть свои страны опустошенным»
иностранными армиями и свои народы искалеченными, —
так ненавидят они народ, осмеливающийся провозглашать
свое право на социальную справедливость и равенство.
Этих «патриотов» мало трогает, что Франция окружена
фашистами, из которых каждый заинтересован в том,
чтобы отхватить кусок ее территории, что Великобритания, окончательно утрачивая свои позиции в Средиземном море, становится третьестепенной державой и уступает свое место итальянскому государству и Третьей империи. Поистине глупость этих предателей равна их
кровожадности.
Н о наперекор этим прекрасным «патриотам», всех
стран (несгораемые шкафы всех стран соединены между

с о б о й ! ) , которые готовы уничтожить свою родину или
продать ее врагам для спасения своих привилегий, мы,
интернационалисты, верящие в братство наций и народов, объявляем, что победа будет за нами.
Л о к а будет существовать фашизм, будут существовать борьба между нациями, рабство и война. Только интернациональный социализм может спасти и спасет человечество. Любая победа реакции может быть лишь
временной. Разве только «патриоты» расстреляют не половину своего народа, а весь народ целиком!
Н о пусть они остерегаются тогда и своих сыновей.
М ы знаем таких, у которых разложение отцов вызывает
гнев и отвращение.
И пусть они остерегаются также друг друга, так как,
оставшись одни в опустошенном ими мире, они должны
будут оспаривать друг у друга нетронутые куски. С их
идеологией им останется только перегрызть друг другу
горло в борьбе за власть, фашизм, расизм несут в себе
свою гибель.
Пусть в этот страшный час борьбы, которая должна
решить будущее, все силы прогресса, все люди доброй и
мужественной воли, сражающиеся за социальную справедливость, забудут свои разногласия и споры и объединятся в борьбе с общим врагом, который разъединяет их,
чтобы победить! Демократы и социалисты всех оттенков
должны теперь встретиться лицом к лицу с общей опасностью: реакцией убийц, стремящихся унизить и поработить народы Запада, с горсткой оголтелых бандитов и
банкиров, стремящихся растоптать свободу.
20 августа 1936

16

I,

Р о м е н Роллан, т. 13

АНРИ

БАРБЮСУ, ВЕЧНО Ж И В О М У
И БОРЮЩЕМУСЯ

Для А н р и Барбюса не существует смерти. А н р и Барб ю с остается с нами, в наших первых рядах. О н находится
у истоков всего движения Народного фронта, Международного антифашистского единства. Целая плеяда пламенных борцов-интеллигентов, порожденная его примером, идет по его стопам. Е г о дух живет в миллионах сердец. Е г о имя сияет всему миру. О н является первым в той
эпической легенде, которую провозглашает пролетарская
революция Запада, чей великий хор отвечает великому
хору С С С Р .
Н и слова печали в этот день годовщины! Смерть лишь
освободила его от бремени возраста и болезни. О н стал
теперь — и останется таким на века — молодым героем,
вышедшим из войны, сумевшим первым провозгласить
против войны проклятье народов, разбивающих цепи и
отвоевывающих с в о ю свободу благодаря единству.
28 августа 1936 г.

Ромен

Роллан.

НИКОГДА

НЁ П А Д А Й Т Е Д У Х О М
ТРУДНОСТЯМИ

ПЕРЕД

(Письмо пионерам Игарки)

Дорогие пионеры и школьники Игарки!
Я получил позавчера вашу телеграмму, и она очень
меня тронула. Наверно, швейцарские телеграфисты были
бы очень удивлены, если бы им перевели эту телеграмму.
Я очень рад был узнать, что за Полярным кругом у
меня две тысячи маленьких друзей и что они радуются
жизни и, как я вижу, полны веры в будущее, в то, что
они все сделают, чтобы мир стал лучше. А вы должны
об этом думать. Ведь миру всегда нужны будут люди
бескорыстные и честные, хорошие работники.
Вы меня спрашиваете, какая здесь была погода
17 мая? Был чудесный день, много цветов, много птичек,
которые пели, — дрозды, зяблики, синицы, щеглы. Н о в
следующие дни шел дождь, и только с о вчерашнего дня
погода опять поправилась.
Вы хотите знать, как живут дети в Швейцарии?
Слишком долго и сложно рассказывать вам о б этом. Н о
вообще в странах, где еще не установился социалистический строй, жизнь очень тяжела и беспокойна.
З д е с ь много безработных, и дети, окончив школу, не
знают, сумеют ли они заработать себе на жизнь. А когда
родители безработные, дети очень несчастны. Н о , может
быть, и они когда-нибудь увидят победу' социализма
16*

461

здесь, у нас на Западе. Тогда их дети будут жить счастливее и спокойнее, чем жили они сами.
Когда вы напишете вашу книгу, я надеюсь, что вы мне
ее пришлете. Н о вы не должны ради нее забросить вашу
учебу. Если вы хотите быть полезными С С С Р и всему
миру, вы должны
вооружиться всевозможными знаниями, хорошо знать то, чему вас учат в ваших школах,
читать много хороших книг. Изучаете ли вы иностранные
языки? Я знаю, что теперь по всему С С С Р молодежь и
дети с увлечением принялись за иностранные языки.
А так как я почетный пионер (я получил это звание, когда
был в Москве прошлым летом), я не хотел отставать и
стал изучать русский язык.
Каждый день я занимаюсь целый час. Я уже начал
читать «Сказку о царе Салтане» Пушкина, потом буду
читать «Сказку о рыбаке и рыбке» и «Великий план»
Ильина, который все вы, должно быть, знаете.
Ш л ю вам самые сердечные пожелания, мои милые
белые медвежатки. Работайте хорошенько и никогда не
падайте духом перед трудностями. Трудности созданы
для того, чтобы их превозмогать и чтобы, превозмогая
их, стать более сильными.
Ваш друг Ромен
Сешябро

1936 г.

Роллан.

ПИСЬМО МОРИСУ

ТОРЕЗУ

Дорогой товарищ Т о р е з !
В эти дни, когда Ваша речь в Страсбурге вызвала против Вас злобное неистовство, я считаю своим долгом выразить Вам свою сердечную симпатию. Вы говорили
сдержанно и убежденно, высказывая правильные мысли.
В тяжелой обстановке этих месяцев меня восхищает мудрость Коммунистической партии. П о существу, именно
на ней держится Народный фронт. Вот почему эту партию, словно монтаньяров 1793 года, атакуют как «бешеные» справа и слева, так и жабы из политического « б о лота». Пожелаем же французскому народу сплотиться
вокруг своих подлинных защитников!
Жан-Кристоф, к которому Вы взывали, сердечно пожимает Вашу руку.
18 октября 1936 г.

Ромен

Роллан.

НА З А Щ И Т У

ИСПАНСКОГО

НАРОДА!

Печальную славу приобрело словцо, оброненное одним
из членов нашего правительства, о том, что Франция не
должна принимать чью-либо сторону в схватке между
«идеологиями».
Как быстро, без особых усилий, приобретается репутация здравомыслящего человека. Ч т о же подразумевает он, этот здравомыслящий человек, под «идеологией»?
Является ли «идеологией» расизм? Если да, — а это
так, — он страшная угроза, обращенная протиц всех народов, не принадлежащих к избранной расе.
Является ли воинственный и империалистический фашизм «идеологией»? Если да, — а это так, — он смертельный враг демократии.
Непостижимо, как один из лидеров демократии о с м е ливается говорить, что демократия не вправе сказать
свое слово в вопросе « б ы т ь или не быть»...
Делать попытки заключить с о ю з с фашизмом — значит для демократии заключить с о ю з со смертью. М о ж н о
отсрочить роковой конец. Н о рано или поздно демократия и фашизм будут вынуждены встретиться лицом к
лицу.
Во всех демократических странах фашисты подстрекают и содержат на свои средства врагов народа: во

Франции — людей Вандеи, в Испании — легионы мавров и преторианских генералов.
А мы, республиканцы Франции, французский народ,
оказывается, не имеем права помогать своим испанским
братьям.
М ы требуем для Французской республики не только
права, но и обязанности поддерживать всеми силами, продовольствием, оружием и деньгами Испанскую республику. Для нас насущная необходимость — жизнь и победа Испанской республики. Пора покончить с обманом,
который никого не способен обмануть, будто сохранить
мир можно, отстаивая его лишь в узких пределах одного
нашего государства.
Ничто не может быть сохранено сегодня в пределах
одной лишь нации. Все приобрело международный характер. И наши враги первые же подтверждают это на деле.
Разве наглый Гитлер не пытался распространить свои
приказы на Францию, чтобы заткнуть рот нашим депутатам? Разве Гитлер под прикрытием всемирного крестового похода против коммунизма не привел к объединению
фашистские силы против демократии?
М ы принимаем вызов. М ы заявляем: фронт демократий должен быть создан. Стоит этому фронту на каком-либо участке ослабеть, как там появляется фашизм.
А мы знаем, какое страшное рабство несет он трудящимся и разуму.
Самая страшная угроза направлена сегодня против
мадридского фронта. За этой великой оградой, у подножья которой течет залитый кровью Манеанарес, решаются наши судьбы. Слава героям, защищающим Ф е р мопилы 1 Запада! Демократия в опасности! М и р Франции в опасности! Ибо, если падет Испанская республика,
враг укрепится на Пиренеях, а мы знаем, каким договором он связан с германским фашизмом.
Этот враг никогда не был для нас нацией и не будет
ею. Наши руки дружески протянуты всем народам. Все
1 Название узкого ущелья в Греции, защищавшего подступы
к центру страны. В древности здесь происходили ожесточенные
битвы. — Прим. ред.

страны — часть одной великой родины. Интернационализм, человечество — наша общая мать. Враг — это все
то, что разрушает нашу семью. Такова эта вражеская,
«идеология»: отрицание великих идей — свободы, равенства между народами, социального прогресса. Это международная реакция, выступающая сегодня Против народов
с топором фашизма.
М ы противопоставляем ей — Серп и Молот.
5 декабря

1936

I.

НА П О М О Щ Ь

ИСПАНИИ!

Крик ужаса стоит над дымящимися развалинами М а д рида. Гордый город этот, некогда царствовавший над половиной старого и нового мира, н е к о г д а — с в е р к а ю щ а я
сокровищница западной цивилизации", теперь в крови и в
огне. О н отдан на растерзание африканским маврам и
Иностранному легиону, чьи мятежные вожди еще осмеливаются заявлять, что они защищают дело той Испании,
которую они опустошают, и той цивилизации, которую
они топчут.
Тысячи женщин и детей убиты, ранены, заживо сгорели, Целятся в самые населенные кварталы. Не щадят
и госпиталей. Величественные дворцы пылают. Сегодня
горит дворец герцога А л ь б ы . З а в т р а — Прадо. С о з д а вавшиеся веками произведения искусства рушатся под
бомбами. Вместе со своим народом умирает Веласкез, и
час агонии героического города, этот час Муссолини и
Гитлер избрали для признания Франко, который уничтожает М а д р и д оружием, полученным им от итальянского
и германского фашизма! Услуга за услугу. Ф р а н к о платит им тем, что отдает им богатства и стратегические
пункты Испании. Безумцы не видят, что придет день,
когда кров4ь, которой они оплатили свой преступный
торг, падет на головы их же собственных народов, и что
варварство, спущенное^ ими с цепи, обратится с мечом
и огнем на их же города. После Мадрида и Барселоны
(Барселону завтра тоже будут бомбардировать) придет

очередь Рика, Берлина, Лондона, Парижа... Великие
нации Европы, великие матери цивилизации, словно
волчицы, пожирают самую благородную среди них, завтра же они загрызут друг друга. Горе временам грядущим, временам наступающим, временам уже наступившим!
Человечество! Человечество! Зову тебя! Зову вас,
люди Европы и Америки, на помощь Испании! На помощь нам! Н а помощь вам самим! Не дайте погибнуть
этим женщинам, детям, этим мировым сокровищам! Если
вы будете молчать, завтра ваши дети, ваши жены, все,
что вы любите, все, что делает жизнь прекрасной и священной, погибнет в свою очередь. Если вы не воспрепятствуете бомбардировке госпиталей и музеев, населенных
кварталов, улиц, где играют дети, всех вас, народы мира,
постигнет такая же участь. Кто сможет остановить пожар, если вы с самого же начала не затушите его? Весь
мир пройдет через это.
Скорей! Скорей! Поднимайтесь же! Говорите, кри.чите и действуйте.
Пусть вопреки всем расовым, партийным, религиозным различиям единый порыв объединит все народы и
бросит их на помощь жертвам! В самом неистовстве
войны должно укрепиться братство всех страдающих.
28 декабря

1936 г,

ОБРАЩЕНИЕ К НАЦИОНАЛЬНОЙ
КОНФЕРЕНЦИИ ФРАНЦУЗСКОЙ
КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ

Дорогие товарищи, сердечно благодарю вас за полученное мною приглашение на Национальную конференцию партии. Я чувствую, что этим мне оказана честь и
выражено дружественное отношение ко мне. Очень с о жалею, что мое здоровье не позволяет мне приехать и
присутствовать на конференции. М о ж е т е , быть совершенно уверены, что я с полным сочувствием слежу за
деятельностью французской Коммунистической партии.
Эта партия по логике исторического процесса и благодаря ее собственной мудрости стала истинной представительницей не только французского народа и его международной миссии, но и правильной, здоровой французской национальной политики, ибо в настоящее время
между этими двумя великими делами существует полная
общность. Защищая свободу и социальную • справедливость, мы защищаем вековую Ф р а н ц и ю от смертельной
опасности фашистского империализма Германии и Италии.
Теперь, когда условия, связанные с существованием
Народного фронта, обязывают к стольким тягостным
предосторожностям, я восторгаюсь проницательностью,
выдержкой, политической твердостью товарищей, на
долю которых выпала высокая честь руководить партией. Я надеюсь, что им благодаря их усилиям и самоотверженности удастся, наконец, убедить и склонить на

свою сторону слишком нерешительное и слишком слабое
правительство, которое уже столько раз в Испании рисковало сильно скомпрометировать политическую безопасность Франции и столь необходимый успех дела демократии.
Как бы слаб ни был мой голос, я всегда буду выступать за мир и свободу, за наших испанских братьев, защищающих мир и свободу от кондотьеров всех реакционных направлений, за все более тесный с о ю з с нашим
славным другом — С С С Р , за всех мужчин и женщин, героически страдающих и борющихся во всех странах мира,
защищая наши идеалы.
Я верю: мы победим!
Посылаю всем товарищам, участвующим в Национальной конференции • французской Коммунистической
партии, братский привет и уверения в моей сердечной
преданности.
20 января

1937

г.

ОН Б Ы Л М О И М

ДРУГОМ

Мне очень т я ж к о писать о Максиме Горьком. Он был
моим другом, слишком дорогим, и горечь утраты тяжела.
Время не только не облегчило ее, но заставляет более
ясно понимать ее непоправимость. Даже отвлекаясь от
моей лйчной любви к Горькому, я ныне еще лучше понимаю, какое громадное место он занимал. Э т о г о места никто никогда не займет после него.
18 июня 1937 г.

Ромен

Роллан.

О СОВЕТСКОМ ПАВИЛЬОНЕ
НА М Е Ж Д У Н А Р О Д Н О Й В Ы С Т А В К Е
В ПАРИЖЕ

При самом входе на выставку, перед воротами Т р о к а деро, вас поражает увлекательный взлет, порыв группы
с серпом и молотом, увенчивающей советский павильон.
Э т о шедевр монументальной скульптуры.
В советском павильоне я особенно восхищался ( ч т о
совершенно естественно для писателя) книжным стендом
и стендом народного искусства. Я с удовольствием рассматривал прекрасные диаграммы и статистические данные, особенно ощутимо свидетельствующие о мощном
развитии советской промышленности.
Как и всегда, выделяются советские фильмы. « Д е п у тат Балтики» знаменует собой дату в киноискусстве.
Н у ж н о поздравить авторов и актеров.
2 июля 1937 г._

НЕВОЗМЕСТИМАЯ

УТРАТА

(Воззвание
Международного
комитета
помощи жертвам итальянского
фашизма)

После смерти
Грамши, явившейся невозместимой
утратой для итальянской Коммунистической партии, для
итальянских рабочих и для свободных людей всего мира»
мы старались повсюду пробудить, по мере возможности,
инициативу для увековечения его памяти. Во Ф р а н ц и и
мы обратились не только к мэриям, примыкающим к Н а родному фронту, с предложением назвать именем Грамши одну из улиц, школ, один из общественных садов, но
и ко всей интеллигенции, ко всем писателям, которые
потеряли в лице Грамши неоценимого товарища п о
работе.
М ы просим их написать несколько дружеских с т р о к ,
посвященных памяти Грамши. Все написанное ими будет
помещено в книге, которая появится еще до зимы. С а м о
с о б о ю разумеется, что эта книга, в создании которой
примут участие писатели всех стран, не сможет выйти в
свет без сотрудничества советских писателей, наиболее
близких к такому революционеру, каким являлся Г р а м ши. М ы настоятельно просим вас обратиться от нашего
имени к советским писателям с просьбой написать несколько строк, посвященных памяти Грамши.
М ы хотим, чтобы эта книга явилась актом действенной солидарности в интересах всей интеллигенции и в т о

же время мощным протестом против фашистской угрозы
культуре.
М ы будем вам очень признательны, если вы пришлете
нам рукописи в подлинниках иди по крайней мере с подписями писателей. М ы просим вас об этом потому, что
предполагаем издать книгу в переплете, на котором будет
помещен фотомонтаж всех полученных рукописей.
М ы заранее благодарим вас за все, что вы сделаете, и
просим принять выражение наших братских чувств.
Октябрь 1937 г.

Ромен Роллан.
Жан-Ришар Блок.

С П А С И Т Е ОТ Т О П О Р А П А Л А Ч А
НЕМЕЦКИХ З А Л О Ж Н И К О В МИРА!

М и р устал от ударов по справедливости и свободе.
Вспоминая известное выражение нашего Сен-Жюста, можно сказать, что «дворцы пресыщаются» террором и
устрашением. С тех пор как окончилась мировая бойня,
с тех пор как утвердились фашистские режимы, подмяв
под себя тысячи трупов и миллионы человеческих душ,
изуродованных раболепием и гнетом, не проходит почти
ни одного дня, чтобы до нас не доходили вести о новых
преступлениях, не донеслись бы новые стенания жертв.
В наших странах Запада, среди тех последних земель,
которые сопротивляются фашистской чуме, даже лучшие
люди начинают сгибаться под этим каждодневным напором зловещих и постыдных событий; люди уже устали
выражать свое бесплодное сочувствие. Они отводят глаза
в сторону, ищут убежища в омерзительном равнодушии.
М ы вырвем этих людей из такого убежища. Равнодушие, безразличие есть последняя ступень унижения. Т а кое состояние равносильно позорной смерти. М ы не позволим, чтобы до подобного положения опустились западные демократии, опустилась бы стародавняя честь
нашей Франции, которая когда-то умела страдать страданиями всего мира, которая воспринимала
каждую

несправедливость, любое покушение на человеческое достоинство в любой точке земного шара, как свою собственную обиду, которая не находила себе покоя, пока
все эти несправедливости не были отомщены и устранены.
Свободные граждане Франции, Англии, Соединенных Штатов Америки, свободные совести старых демократий, целыми веками ведших гордую борьбу за освобождение и прогресс человечества, не отрекайтесь от своего
долга! Не сгибайтесь, не отводите глаз, откройте сердце
призывным крикам обливающейся
кровью
свободы,
против которой злобствуют тираны! Всегда думайте
о тех, кто томится в темницах, ожидая палачей, за то,
что защищал свое дело, которое является и нашим собственным!
Около пяти лет гитлеровская диктатур^ — террористический режим, удушающий сердце Европы, — держит
в оковах, без формального приговора или судебного процесса, самых энергичных, самых благородных сынов этого
великого народа, так много давшего человечеству.
Лучшие люди Германии — Тельман, Осецки, М и рендорф, Брандес (которому уже семьдесят лет), Н о й бауер, Стокер, Литтен и многие, многие другие томятся
в тюрьмах, расплачиваясь своею жизнью, являющейся
примером самопожертвования
в интересах народа й
своего дела, за героическое сопротивление угнетению.
Ничто не заставило их согнуться или отречься. Пример
этих людей свидетельствует о той неистребимой моральной силе, что таится в их народе, которому заткнули
рот, которого принудили к молчанию. Многие другие
немцы, тысячи и тысячи мужчин и женщин, заключены в
концентрационные лагери; своей верой в международную
солидарность, в человеческий интернационал, своей волей
к миру они тормозят развертывание тех массовых сил
войны, которые накапливает фюрер. Гитлер запер людей
в тюрьмы, чтобы их голоса не подняли тревогу. Он рассчитывает при этом на молчаливость и забывчивость западных демократий, преданных малодушной слабостью
своих собственных правительств.
И все же он обманывает себя. М ы не забываем. М ы
никогда не забудем ни преступлений угнетателей, ни ге-

роизма угнетенных. Чем дольше длится несправедливость, тем все глубже становится та борозда в памяти,
которую роют страдание и желание отомстить. Брошенные в тюрьмы, обращенные в мучеников немецкие антифашисты являются той главной гарантией мира, которая все еще существует в Германии вопреки тоталитарному и милитаристскому государству. Нужно спасти
заложников мира от гитлеровских угроз!
11 октября 1937 г.

Ромен

Роллан.

ПРАЗДНИК

ВСЕГО

ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Товарищи и друзья, трудящиеся С С С Р , вместе с вами
я праздную двадцатилетие Советского С о ю з а . Э т о общий
праздник всего человечества, стремящегося разбить цепи
капиталистической эксплуатации и фашистского варварства. Н а том поле битвы, каким является современный
мир, мощный С С С Р — в е л и ч а й ш а я армия социальной
справедливости и человеческого прогресса. М ы приветствуем его знамена. Они также наши знамена. О т Испании и до Китая у всех угнетенных народов, борющихся
за свободу, одно общее отечество — С С С Р , расширившийся до рабоче-крестьянского Интернационала всего
человечества. Будем же всегда едины! Вместе мы победим!
5 ноября

1937

г.

ПРИВЕТ

ЗАЩИТНИКАМ

МАДРИДА

Героическое сопротивление Мадрида наполняет восхищением сердца всех народов мира.
Пусть и мой независимый голос прославит величие
достойных потомков тех, которые вчера разбили военное
могущество Наполеона I! Завтра они разобьют и наглых
«дуче» и « ф ю р е р о в » , осмелившихся покуситься на достоинство и свободу великого народа, героизм и мужество
которого восхищают все человечество.
Январь

1938

г.

Ромен

Роллан.

ФАШИЗМ

НИКОГДА

НЕ

ПОБЕДИТ

П о случаю второй годовщины героической борьбы
я шлю республиканской Испании пламенный привет, пол« ы й уважения и любви. Старая испанская земля, которая
в течение стольких веков погружена была в летаргический сон, при своем пробуждении удостоилась грозной
чести сражаться в самых первых рядах нового человечества против разрушительной коалиции сил прошлого.
Преданная правительствами «демократических» стран,
Испания дорога и священна народам Европы и всего
мира, которые полны желания прийти ей на помощь и
страдают от тех препятствий, что стоят на их пути.
Н а р о д ы эти хорошо знают, что враги, терзающие Испанию, готовы ринуться и на них. Н и у кого больше нет
иллюзий относительно борьбы, завязавшейся отныне во
всем мире между автократиями и демократиями.
Я совершенно уверен, что конечная победа будет за
демократиями, ибо на их стороне разум, справедливость,
законы человеческой эволюции и огромные массы организующихся народов.
Я совершенно уверен, что никогда, ни при каких о б стоятельствах иностранным армиям Италии и Германии
не удастся водвориться на испанской земле. Даже в случае временного поражения республиканцев интервенты
будут вышвырнуты из Испании единодушием народа,
к которому примкнут те испанцы, которые случайно оказались в лагере Франко.

Ни один настоящий испанец не подчинится наглому
гнету иностранцев. Что бы ни случилось, фашисты проиграют. Италия чернорубашечников заплатит за свои
преступления. Она будет разорена нечестивой войной, которую она ведет против Испании, и преступным союзом
с гитлеровской Германией, которой «дуче» доверил свой
народ. Я предвижу грядущую кару. Горе Муссолини!
Для итальянского народа было бы лучше, если бы «дуче»
никогда не родился! В будущем народ будет попирать его
ногами. И все народы будущего позавидуют страданиям
и славе республиканской Испании.
30 июля 1938 г.

СССР

И ЗАЩИТА

КУЛЬТУРЫ

Н а д о ли, еще раз подтверждать мою непоколебимую
верность С о ю з у Советских Социалистических Республик?
П о мере упадка западных демократий, позорно капитулирующих перед угрозами фашизма, все выше' возносится оплот социальной справедливости и человеческого
прогресса — С С С Р , В нем величайшая надежда всего
человечества.
Октябрь 1938 г,

Ромен

Роллан.

ПРИВЕТСТВИЕ СОЮЗУ НЕМЕЦКИХ
ПИСАТЕЛЕЙ

Дорогие друзья! Когда я думаю о вас, вынужденных
покинуть с в о ю родину, я вспоминаю знаменитые слова
нашего старого Корнеля, вложенные им в уста Сарториуса: «Рим больше не Рим; он там, где я » .
Т а м , где вы, — та прежняя Германия, которую мы
любим и уважаем, ее благородные традиции, ее с в о б о д ный ум, ее совесть, ее гуманизм, С вами Гёте, Лессинг,
Кант, Бетховен. С вами будущая Германия — свободная
страна, разбившая свои оковы, освобожденная от отвратительных призраков расизма и фашизма, сосавших ее
кровь и отравлявших ее; свободная страна, где царит
дух свободы, где расцветает социальная справедливость.
Ваши страдания будут священны для грядущих поколений.
Январь

1939 г.

ПРИВЕТСТВИЕ
КОНФЕРЕНЦИИ
ФРАНЦУЗСКОЙ КОМПАРТИИ
Н а пороге года, в котором будет праздноваться стопятидесятилетие Французской революции, я шлю свой
братский привет тем, кого я рассматриваю как ее прямых
и подлинных наследников.
Э т о не означает, конечно, что я страдаю такой
у з о с т ь ю ума, чтоб отделить французов всех партий от
этого славного и богатого наследия, которым воспользовались буквально все.
Н о именно социализм и коммунизм имели честь взять
на себя возобновление прерванного дела и продолжают
труд, начатый великими тружениками 1789 года.
Будем же, не переставая, проводить глубокие б о р о з д ы
в земле, общей всем людям, всем народам, по-братски
равным, без различия расы, национальности и религии.
Для этого труда необходим мир.
М и р мужественный,, мир лояльный, честный и прямой, основанный на справедливости и уважении к договорам, — является величайшим счастьем народов; без
него всякое счастье неизбежно переплетается с трауром
и угрызениями совести, а весь человеческий прогресс опорочен.
Установим же мир!
Сохраним мир!
Н о если преступление и безумие сокрушат его и ринутся против Франции, тогда, народ Франции, ты
вспомнишь о Вальми!
21 января 1939 г.

Н И К Т О НЕ С М О Ж Е Т
Р А З Ъ Е Д И Н И Т Ь НАС
М ы , которые остались верными демократическим
идеалам, столько раз преданным за последние годы
демократическими странами; мы, которые хотим видеть во всем мире устойчивый мир на основе международной справедливости; мы, которые работаем над
строительством нового, более справедливого и более человечного порядка, — как мы можем не быть братски
связаны с великим С о ю з о м Советских Социалистических
Республик, который прилагает все силы к претворению
в жизнь наших мечтаний о социальной справедливости и
0 свободном труде, организованном для прогресса всего
человечества! Н и к т о не сможет разъединить нас с Советским С о ю з о м . О т одного конца Европы к другому наши
руки соединяются. М ы соединяемся для свободного и
мудрого сотрудничества всех народов и всех рас.
1 мая 1939. г,

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ
И

ПРИМЕЧАНИЯ

СПРАВКА

В X I I I томе Собрания сочинений собраны статьи и выступления Роллана за время с 1917 по 1939 годы.
В основу настоящего издания положены сборники «Пятнадцать
лет борьбы» и «Через революцию — к миру», вышедшие во Франции в 1935 году. Материалы этих сборников почти полностью воспроизводятся в томе. Ввиду того, что эти материалы перемежаются,
принят принцип хронологической последовательности. Статьи и выступления, опубликованные после выхода сборников, размещаются
также в хронологическом порядке. Они охватывают период деятельности Роллана, начиная со второй половины 1935 года и до
начала второй мировой войны.
Книга «Пятнадцать лет борьбы» открывается обзорным введением — «Панорамой», подводящей итог сложному периоду исканий
с 1917 по 1935 годы.
Самая высокая идейно-политическая оценка, которой несомненно заслуживает «Панорама», не означает, что в ней нет неправильных, ошибочных, даже крайне ошибочных заявлений, возникших
в результате недостаточной осведомленности автора по отдельным
вопросам, о которых ему приходилось судить. Например, несколько
строк, посвященных эсерам и рекламировавшейся ими так называемой «бабушке русской революции», свидетельствуют о том, что
даже в 1935 году некоторые представления Роллана об истории
русской революции оставались совершенно фантастическими.
Необходимо отметить, что в «Панораме», а также в текстах
некоторых других выступлений Роллана, входящих в состав настоящего тома, встречаются имена лиц, деятельность которых автором

оценивалась положительно, но которые впоследствии изменили делу
рабочего класса.
Еще до выхода книги «Панорама» была опубликована журналом «Эроп» в первых трех номерах за 1935 год, одновременно «Панорама» появилась на русском языке («Красная новь» № 1, 1935)
в сокращенном виде. В настоящем издании «Панорама» печатается
полностью и помещена в начале тома, как введение.
«Привет свободной и несущей свободу России» — вошел в сборник 1919 года «Предтечи» (первая публикация — в швейцарской
газете «Демэн» 1 мая 1917 г.). В настоящем томе печатается по
тексту советского издания публицистических работ Роллана — «На
защиту нового мира».
Статья «Кровавый январь в
к 1919 году (первая публикация в
1919 г.), в сб. «Предтечи» не была
в книгу «Пятнадцать лет борьбы».
в сб. «На защиту нового мира».

Берлине», — относящаяся тоже
«Юмаиите» от 16—18 февраля
включена и вошла впервые лишь
На русском языке появилась

«Декларация Независимости Духа» («Юманите» 26 июня
1919 г.) — вошла в обе публицистические книги Роллана —
«Предтечи» и «Пятнадцать лет борьбы». Здесь публикуется по
тексту восемнадцатого тома Собрания сочинений Роллана, изд.
«Время».
В оригинале статьи «За единение работников физического и
умственного труда» имелся подзаголовок — «Комментарий к «Декларации независимости духа». Впервые появилась в английской
газете «Форейн афферз» в августе 1919 года. Вошла в «Пятнадцать лет борьбы»; на русском языке ранее не печаталась.
«В защиту наших русских братьев» — ответ Роллаиа иа призыв «Юманите» выразить протест против планов удушения Советской республики. Воскресный номер «Юманите» от 26 октября
1919 года был специально посвящен этой теме. Вошел в сб. «Пятнадцать лет борьбы». В сб. «На защиту нового мира» появился под
названием «Против блокады».
«Послание конгрессу учителей Франции» — написано 6 августа
1920 года. Опубликовано в сб. .«Через революцию — к миру».
«Против негативного пацифизма» — послесловие к 'книге Марианны Раузе «Англия», изд. 1923 г. Включено автором в сб. «Через революцию — к миру». На русском языке печатается впервые.
Статья «На смерть Ленина» — написана 1 февраля 1924 года.
В сб. «На защиту нового мира» включена под названием «Письмо
корреспонденту «Известий» в Берлине». Отрывок из статьи позже

появился в журнале «Интернациональная литература» ( № 1 за
1939 г.). В данном томе публикуется по тексту сб. «Пятнадцать
лет борьбы».
«Против националистической идеологии, порожденной Французской революцией»— письмо Роллана автору труда «Учебник
гражданского воспитания», изд. 1925 г. Письмо
датировано
13 апреля 1925 года, вошло в сб. «Через революцию — к миру».
На русский язык ранее не переводилось.
Статьи, объединенные под заглавием «Против итальянского
фашизма», написаны: первая — 1 9 апреля 1926 года, вторая —
23 июля 1926 года, третья—11 мая 1927 года. На русский язык
ранее переводились. Здесь печатаются по тексту сб. «Пятнадцать
лет борьбы».
«1дпап1а ез1 ]асеге». — Письмо швейцарским студентам. Опубликовано в центральном органе студентов в г. Цюрихе в апреле
1926 года («Цюрих-штудент»), Здесь печатается по тексту сб. «Через революцию — к миру».
«Обращение к студентам и трудящимся индо-китайцам, проживающим во Франции», — написанное по просьбе журнала «Вьетнам Х о н » , приводится по тексту сб. «Пятнадцать лет борьбы».
«Предупреждение Америке» состоит из двух статей: «Приветствие Джону Холмсу» и «Письмо американскому другу в связи
с судебным убийством Сакко и Ванцетти». — Последнее написанэ
24 августа 1927 года, опубликовано журналом «Эроп» 15 октября
1927 года, нью-йоркской газетой «Нейшн» от 28 сентября 1927 года
и некоторыми другими печатными органами Соединенных Штатов.
Декабрьский номер «Эроп» того же года поместил ответ — «Письмо
американского друга Ромеиу Роллану в связи с казнью Сакко и
Ванцетти». Автор этого письма — уже ие адресат Роллана Люсьен
Прайс, а американец — Джеймо Пауэре. Здесь письмо Роллана печатается по тексту сб. «Пятнадцать лет борьбы».
Поводом к написанию статьи «Долг интеллигенции в борьбе
с войной» явилось обсуждение во французском парламенте «закона
о всеобщей организации нации в военное время». Журнал «Эроп»
от 15 апреля 1927 года поместил протест группы интеллигентов
против идеологической подготовки войны, в числе других протест
подписал и Ромен Роллан. Следующий номер «Эроп» (15 мая
1927 г.) печатает отклики французских писателей на дебаты вокруг
этого вопроса. Слова Роллана из этого протеста воспроизводятся
в* сноске сборника «Через революцию — к миру» (правда с неверным указанием даты публикации в «Эроп»). Размышления Рол17

Ромен Роллан, т. 13

497

лана о проекте нового военного закона, в конце концов отвергнутого под давлением общественного мнения, вылились в отдельную
статью — «Долг интеллигенции в борьбе с войной», опубликованную сначала в брюссельской газете «Авенир сосиахь», а потом в
книге «Через революцию — к миру».
Статья «За Союз Советских Социалистических
Республик»
является ответом на предложение газета «Аибертэр» выразить
протест против «преследований в России» и была написана 23 мая
1927 г. На русском языке публикуется впервые.
«Переписка
с Луначарским».—Осенью
1927 года Роллан
получил письмо от А . В. Луначарского с предложением сотрудничать в советском журнале «Культура и революция», и ответил
согласием. Оба письма — А . Луначарского и Р. Роллана — были
помещены в октябрьском номере «Эроп».
«Ответ на приглашение
ВОКСа» — иаписан 14 октября
1927 года в связи с полученным Ролланом приглашением посетить
Советский Союз в дни празднования десятой годовщины Великой
Октябрьской социалистической революции. Опубликован «Юманите» 7 ноября 1927 года в бюллетене ВОКСа «Нувель совьетнк»
и в книгах — «Пятнадцать лет борьбы» и «На защиту нового
Мира».
«Приветствие к величайшей годовщине в истории народов» —•
написано 4 ноября 1927 года и направлено корреспонденту «Вечерней Москвы» в Париже. Позже вошло в сб. «Пятнадцать лет
борьбы».
Статья «Молодежь и революция» — написана для «Вокс студеициум» — органа Международной студенческой христианской
федерации. Вошла в сб. «Через революцию—к миру». На русский
язык ранее не переводилась.
«Ответ Константину Бальмонту и Ивану Бунину» — написан
20 января 1928 года в связи с напечатанием в журнале «Авенир»
12 января 1928 года их письма. (См. предисловие к настоящему
тому).
Письмо «О пакте Келлога и комедии мара» — написано в
сйязн с заключением правительствами С Ш А , Франции, Германии,
Англии, Японии и некоторых других стран «Парижского договора
о воспрещении войны в качестве орудия национальной политики»,
который справедливо был раоцеиеш прогрессивным общественным
мнением как средство изолящнн СССР. Советский Союз был приглашен к участию в этом договоре уже постфактум. Протест Роллана против пакта Келлога-Бриаяа появился в лионской газете

«Эффор» 30 октября 1928 года. Во французские издания не включался» На русском языке был опубликован в сб. «На защиту нового мира».
Статья «Воля к миру» — была напечатана в журнале одноименного названия (октябрь — ноябрь 1928 г.) и в книге «Через
революцию — к миру». На русском языке публикуется впервые.
Статья «Разбой под флагом мира* — впервые появилась в
«Эрот» от 15 ноября 192.9 года, а затем в газете «Известия» от
1 декабря 1929 года под названием «Разбойничий мир». Вошла в
сб. «Через революцию — к миру» и «На защиту нового мира».
Статья «Отказ от военной службы по моральным убежден
ниям» — была написана 8 января 1930 г. и является ответом
группе французских антимилитаристов и анархистов.
Статья «О пан-Европе» — написана 28 января 1930 года Н
опубликована в лионской газете «Эффор»,. Включена Ролланом в
сб. «Пятнадцать лёт борьбы» и «На защиту нового мира».
Статья «В защиту СССР» — опубликована газетой «Монд» от
19 апреля 1930 года. Вошла в сб. «Пятнадцать лет борьбы» и
«На защиту нового мира».
«Письмо ЭугенуРельгису»,
датированное 20 октября 1930 года,
было опубликовано в книге «Пятнадцать лет борьбы». На русском
языке появилось сначала в журнале «Марксистско-ленинское
искусствознание» № 5—6 за 1.932 год, а потом в сб. «На защиту
нового мира».
«Письмо Пьеру Серезолю» — написаио 30 ноября 1930 года.
Во французские издания не включалось. В основу нашей публикации положен текст сб. «На защиту нового мира».
«Европа, расширься или умри» (Открытое письмо Гастону
Риу) — появилось впервые в «Нувелв ревю мондиаль» № 2 за
193-1 год как ответ на статью Гастона Риу «Соединенные Штаты
Европы или Соединенные Штаты мира», помещенную в январском
номере того же журнала. В № № 3 и 4 журнала полемика Роллана с Гастоном Риу была продолжена. В книге «Пятнадцать лет
борьбы» помещены оба письма Роллана (т. е. из № № 2 и 4 «Нувель ревю мондиаль»), в сб. «На защиту нового мира» — только
первое из двух писем. На русском языке послание Роллана еще
до выхода сб. «На защиту нового мира» было опубликовано под
названием «С кем же вы?» в небольшой брошюре, объединяющей
статью Горького о цинизме и данную статью Роллана (изд. Г И Х Л ,
1931 г.).
17*

499

«Письмо
ВОКСу» — ответ
Роллана на поздравление его
с днем рождения. Во французские издания не включалось. На русском языке появилось в сб. «На защиту нового мира».
Предлогом к «Переписке с Ранхэмом Брауном», почетным секретарем общества « ^ а г Ке5151егз' 1п1егпа1юпа1», послужи\о публичное выступление А . Эйнштейна о мерах предотвращения войны.
Ранхэм Браун в письме от 16 февраля 1931 года просил Роллана
высказать свое отношение к предложениям Эйнштейна. Роллан ответил 20 февраля того же года. Оба письма были опубликованы в
книге «Через революцию — к миру». На русский язык ранее не переводились.
«Письмо Федору Гладкову и Илье Сельвинскому» — было напечатано в «Литературной газете» от 14 февраля 1931 года и в
сб. «На защиту нового мира», а затем уже во французском издании
«Пятнадцать лет борьбы».
«Письмо Сержу Радину о коммунистическом «материализме» —
датировано 19 марта 1931 года. Вошло в «Пятнадцать лет борьбы»
и в сб. «На защиту нового мира».
«Прощание с прошлым»—по
свидетельству самого Роллана,
было задумано как предисловие к иностранным изданиям книг
«Над схваткой» и «Предтечи», но вылилось в отдельную большую
статью. Опубликовано в журнале «Эроп» от 15 июня 1931 года и
, в сб. «Пятнадцать лет борьбы». На русском языке появилось сначала в журнале «Красная новь» № 7 за 1931 год, затем в с б . ' « Н а
защиту нового мира».
«Письмо Эдмону Прива о революции и ненасилии» — написано
5 мая 1931 года. Вошло в книгу «Через революцию — к миру» и
в сб. « Н а защиту нового мира». Здесь печатается по тексту книги
«Через революцию — к миру».
Статья «Привет Горькому» — написана по просьбе «Литературной газеты» ко дню прибытия М. Горького из Сорренто в Москву.
Опубликована в «Литературной газете» 15 мая 1931 года и в бюллетене В О К С «Нувель совьетик» № 3 за 1931 год. Вошла в
сб. «Пятнадцать Лет борьбы» и « Н а защиту нового мира».
«Протест против преступлений империализма» — написан 16 мая
1931 года для оглашения на митинге протеста в Париже. Во французские издания не включался. Здесь приводится по тексту сб.
«На защиту нового мира».
«Горькому, первому ударнику Всемирной Республики Труда» —
предисловие к сборнику публицистики Горького на французском
языке, вышедшему под названием «Они и мы» (изд. «Эдисьон

сосиаль интернасьонаХь»). Было включено позже в сб. «Пятнадцать лет борьбы». На русском языке появилось в журнале «Марксистско-ленинское искусствознание» № 5—6 за 1932 год и в сб.
«На защиту нового мира».
«Письмо Ф. Н. Петрову в ответ на анкету о советском строительстве»— было написано в октябре 1931 года.
«Письмо швейцарскому публицисту»— написано 8 октября
1931 года. Приводится по тексту сб. «На защиту нового мира».
«Письмо Жерару де Лаказ-Дютье» — написано 15 января
1932 года; было включено в сб. «Через революцию — к миру».
Здесь приводится по тексту сб. «На защиту нового мира».
«К Амстердамскому международному конгрессу против войны
и фашизма» — так назвал Ромен Роллан один из разделов книги
«Через революцию — к миру», поместив под этой рубрикой:
1) статью «Отечество в опасности!» («Юманите» 1 мая
1932 года, «Известия» 6 мая того же года);
*
2) статью «Против войны. Всеобщий сбор!» (написана 1 июня
1932 года);
3) «Воззвание к Лиге борцов за мир» — написано 10 июня
1932 года, напечатано в сб. «На защиту нового мира» под заглавием «Воззвание к борцам за мир»;
4 ) «Письмо Виктору Мерику» — ответ одному из членов Лиги
борцов за мир, отказавшемуся принять участие в Амстердамском
конгрессе. На русском языке появилось в журнале «Фронт наукй"
н техники» № 7—8 за 1932 год под названием «Ответ пацифистам» (в сб. «На защиту нового мира» не вошло);
5) «Письмо Альберту Ионгу» — было напечатано в журнале
«Эроп» за октябрь 1932 года;
6) «Письмо Полю Граберу» — ответ на грубую антикоммунистическую статью Поля Грабера в газете «Сантинель»; в книгу
«Через революцию — к миру» не вошло. На русском языке было
опубликовано в сб. «На защиту нового мира». Дата не указана.
7) «Декларация, оглашенная на первом заседании Всемирного
конгресса»... — была напечатана в «Эроп» от 15 сентября 1932 года, в «Юманите» — 28 августа 1932 года, в «Правде»—15 сентября 1932 года под названием «Война войне» и в сб. «На защиту нового мира»;
8 ) «Всемирный антивоенный конгресс в Амстердаме» — отчет
о результатах работы конгресса, опубликованный в «Эроп» 15 октября 1932 года.

«Всем сердцем присоединяюсь к миллионам» — приветствие
Р. Роллана А . М. Горькому в связи с сорокалетием литературной
деятельности. Печатается по тексту «Правды» от 25 сентября
1932 года.
«Письмо Лнри Барбюсу» — датировано 20 декабря 1932 года.
На русском языке публикуется впервые.
Статья «Против колониальной политики империализма»—
сложилась из двух выступлений Роллана против произвола колониальных властей: «В защиту осужденных в Мируте» (опубликована в «Эроп» 15 апреля 1933 года и в нью-йоркской газете
«Зе ворд тумороу» 14 сентября 1933 года) и «В защиту осужденных в Сайгоне» (написано в мае 1933 года). Оба выступления
включены в сб. «Пятнадцать лет борьбы», на русском языке печатаются впервые, так же как и следующая статья «Пацифизм и революция», взятая из сб. «Через революцию — к миру».
«Письмо к А. Э. Бошэ», генеральному секретарю Комитета по
созыву съезда Международной лиги борцов за мир, написано
18 марта 1933 года и вошло в книгу «Через революцию — к миру».
На русский язык ранее не переводилось.
«Письмо Жоржу Пиошу», председателю Международной лиги
борцов за мир также переводится на русский язык впервые.
Письмо датировано 13 апреля 1933 года. Вошло в сб. «Через революцию — к миру».
«Письмо Реджинальду Рейнольдсу»,
генеральному секретарю
английского общества «Не надо больше войн» — датировано 12 июля
1933 года и включено автором в книгу «Через революцию — к
миру». В советские издания не входило.
«Письмо к Андрэ Бертэ», так же как предыдущее, опубликопано в книге «Через революцию — к миру». На русском языке
публикуется впервые.'
«Против фашизма в Европе»—так
назван один из разделов
книги «Пятнадцать лет борьбы», объединяющий статьи:
1) «Против гитлеровского фашизма» («Эроп», март 1933 г.);
2) «Против палачей Германии» — для оглашения на митинге
протеста против фашистских зверств;
3) «Письмо одному немецкому другу»;
4 ) «Против антисемитизма в Германии»:
5) «Против расизма и антисемитизма»;
6 ) «Письмо в «Кёльнище цейтунг» («Эроп»от 15 мая 1933 г.);
7 ) «Призыв к молодежи» («Эроп» от 15 июня 1933 г.);
8 ) «Против истинных поджигателей рейхстага»;

9 ) «За оправдание Димитрова и его товарищей. Призыв к народу Германии» («Монд» от 23 декабря 1933 г.);
10) «В защиту Тельмана»;
11) «Призыв к населению Парижа»;
12) «Призыв к единению работников умственного труда с пролетариатом> — написано по случаю V I Международного дня солидарности, организованного МОПРом;
13) «Против фашизма. Призыв к молодежи». Написано для
выходившей в Перигэ газеты «Трибюн де Жэн»;
14) «Крест и свастика» — предисловие к книге «Австрия—
очаг европейского пожара» (датировано 20 июня 1934 г.);
15) «За тех, кто умирает в тюрьмах Муссолини» (датировано
сентябрем 1934 г.).
,
Все эти статьи переводятся на русский язык впервые.
«Для кого я пишу» — ответ Роллана на анкету французского журнала «Коммюн», присланный им в редакцию журнала
«Октябрь». Опубликован в мартовском номере журнала за 1934 год.
« О работе писателя» — письмо Роллана литературному кружку
при заводе им. Сталина в г. Новосибирске. В сокращенном виде
было напечатано в «Литературной газете» 24 апреля 1934 года и
в журнале «Сибирские огни» № 4 за тот же год. Во французские
издания не включалось.
«Письмо болгарскому министру юстиции» — написано в ответ
на призыв Г. Димитрова воспрепятствовать произволу болгарских
фашистов. «Юманите» 14 января 1935 года под заголовком «Георгий Димитров и Ромен Роллан поднимаются на защиту болгарских
революционеров, обреченных на смерть», помещает оба документа:
обращение Димитрова и письмо Роллана.
«Введение к сборнику «Через революцию — к миру», так же
как «Послесловие•» к тому же сборнику, были написаны в марте
1935 года. В прессе было опубликовано только послесловие («Монд»
29 марта 1935 года, «Правда» 22 июня того же года).
«Они построят лучший мир». — Под этим названием в «Комсомольской правде» от 5 июля 1935 года появился ответ Роллана на
вопрос сотрудника «Последних известий по радио» о впечатлении от
первых дней, проведенных в Советском Союзе, Эта статья, как и
последующие, публиковавшиеся в советской прессе 30-х годов, во
французские издания не включалась.
«Письмо товарищу Сталину» — печатается по тексту газеты
«Правда» от 20 июля 1935 года.

«Привет советской молодежи». — Под этим названием были напечатаны в «Комсомольской правде» строки прощания Роллана с
советской молодежью в день отъезда писателя из Москвы.
«Письмо рабочим завода «Электросталь» — напечатано газетой
«Правда» 30 августа 1935 года.
Статья «Счастье советской молодежи» — опубликована в «Комсомольской правде» 1 сентября 1935 года.
Статья «Храбрый солдат социальной мысли» — написана на
смерть Анри Барбюса. Напечатана в «Литературной газете» 9 сентября 1935 года.
Впечатления Роллана « О пребывании в Москве» печатались в
октябрьском номере журнала «Коммюн». «Правда» в номере от
19 октября 1935 года опубликовала отрывок из «Коммрн».
«Новый день человечества» — так названа статья Роллана, помещенная в праздничном номере газеты «Правда» 7 ноября
1935 года.
Статья «Европейский дух» — ответ Роллана на анкету газеты
«Нувель литерер» — была опубликована в этой газете 23 ноября
1935 года и в «Правде» 6 декабря 1935 года.
«О свободе и прогрессе» — ответ иа анкету об «угасании идей
свободы и прогресса в современном обществе» — был опубликован
в январском номере журнала «Эроп» и в «Правде» от 1 января
1936 года.
Статья «Облик Ленина» — появилась как предисловие к альбому художника Н. Альтмана «Ленин». Напечатана в «Комсомольской правде» от 21 января 1936 года в день двенадцатой годовщины со дня смерти В. И. Ленина.
«Горжусь тем, что я солдат мопровсхой армии» — письмо,
посланное Ролланом председателю МОПРа Е. Д. Стасовой в день
65-й годовщины Парижской коммуны 18 марта 1936 года. Письмо
было напечатано в журнале «Интернациональный маяк», органе
Центрального и Московского комитетов МОПРа ( № 4 за
1936 год).
Статьи «Моим советским друзьям», «Кламси — Москва» и
«За неделимый мир» были опубликованы в один день — 29 января
1936 года: первая в «Правде», вторая ^—в «Литературной газете», третья — в «Известиях» — в связи с семидесятилетием Ромена Роллана.
.
«Письмо рабочим и колхозникам Азово-Черноморья» —- послание краевой газете «Молот»; печатается по тексту" «Правды» от
2 февраля 1936 года. .

Из «Правды» же (13 марта 1936 г.) взята статья «На защиту
мира», опубликованная несколько раньше в еженедельнике «Вандреди» (6 марта 1936 г.).
Призыв «В защиту Тельмана» был написан в феврале
1936 года.
«Письмо студентам МГУ» — ответ на поздравление с семидесятилетием — было опубликовано в журнале «Советское студенчество» № 4 за 1936 год.
«Письмо американскому инженеру» — прислано лично автором в редакцию «Огонька». Помещено в № 4 журнала за
1936 год.
Послание «Десятому съезду комсомола» — было напечатано
«Правдой» в день открытия съезда— 11 апреля 1936 года.
Статья «Великая эра искусства» — печатается по тексту «Комсомольской правды» от 28 мая 1936 года.
«Псы реакции» — протест Роллана по поводу оскорбительных
нападок Кнута Гамсуна на немецкого писателя-анТифашиста
Карла Осецки был напечатан «Литературной газетой» 1 май
1936 года.
«Приветствую маленьких товарищей» — послание Р. Роллана
«Центральному дому художественного воспитания детей РСФСР» —
печатается по тексту «Комсомольской правды» от 28 мая
1936 года.
«Коммунизм
и личность» — под
таким названием
появилось в августовском номере журнала «Смена» за 1936 год
письмо Роллана студентке Н., присланное автором редакции
журнала.
«Мы живем в эпоху героизма» — письмо, адресованное Ролланом советскому критику Лейтесу, было напечатано «Литературной
газетой» 1 августа 1936 года.
Статья «Лицом к лицу» — публикуется по тексту «Литературной газеты» от 5 сентября 1936 года.
«Анри Барбюсу, вечно живому и борющемуся»—'эти
строки
• были напечатаны в «Юманите» ровно через год после смерти Барбюса — 30 августа 1936 года.
«Никогда не падайте духом перед трудностями»—письмо Роллана пионерам Игарки; появилось в сентябрьском номере журнала
«Советская Арктика» за 1936 Год.
«Письмо Морису Торезу» —< было опубликовано «Юманите»
23 октября 1936 года.

Статья «На защиту испанского народа» —• печатается по тексту
«Правды» от 8 декабря 1936 года; «На помощь Испании» — по
тексту «Литературной газеты» от 26 декабря 1936 года.
«Обращение к Национальной конференции французской коммунистической партии» — в Монтрейле было зачитано на заседании 22 января. Опубликовано в «Юманите» 25 января 1937 года.
«Он был моим другом» — под этим названием «Правда» от
18 июня 1937 года опубликовала воспоминания Роллана о Горьком
в день первой годовщины со дня смерти Горького.
Впечатления Роллана « О посещении советского павильона на
Международной выставке» в Париже — были напечатаны «Правдой» 3 июля -1937 года.
«Невозместимая утрата» — под этим названием журнал «Интернациональная литература» № 10 за 1937 год поместил обращение Международного Комитета помощи жертвам фашизма, подписанное Роменом Ролланом и Жан-Ришаром Блоком.
«Обращение в защиту жертв германского фашизма»— было
опубликовано «Юманите» 11 октября 1937 года, отрывок из него
под заглавием «Спасите от топора палача немецких залож:ников
мира!» — «Комсомольской правдой» от 17 октября 1937 года.
Статья «Праздник всего человечества» — написана к X X годовщине Великой Октябрьской революции и напечатана в «Литературной газете» 5 ноября 1937 года.
«Привет защитникам Мадрида» — появился в «Интернациональной литературе» № 1 за 1938 год вместе с обращением
Г. Манна, М. Аидерсена-Нексе и других деятелей культуры.
Воззвание Роллана к испанскому народу «Фашизм никогда не
победит» — написано в связи с двухлетием героической борьбы
испанских республиканцев. Печатается по тексту «Литературной
газеты» от 30 июля 1938 года.
Статья «СССР и защита культуры» — написана Ролланом по
просьбе редакции журнала «Интернациональная литература». Помещена в № 11 французского издания этого журнала за 1938 год
и в № 10 русского издания за тот же год под названием «Верность СССР».
«Приветствие Союзу немецких писателей» — было зачитано
на торжественном вечере, организованном по случаю пятой годовщины существования Антифашистского союза немецких писателей, 14 ноября 1939 года в Париже. Сообщение об этом вечере и
приветствие Роллана поместил журнал «Интернациональная литература» № 1 за 1939 год.

«Приветствие конференции французской компартии», открывшейся в Женевильере 21 января 1939 года, поместила газета
«Юманите» 22 января 1939 года.
Статья «Никто не сможет разъединить нас» — написана в честь
первомайского праздника трудящихся и опубликована газетой
«Московский большевик» 1 мая 1939 года,
Т. Балашова

СОДЕРЖАНИЕ
И. Анисимов. Публицистика Роллана
Публицистика (1917—1939)
Панорама. Перевод Н. Любимова
Привет свободной и несущей свободу России. Перевод
А. Франковского
Кровавый январь в Берлине. Перевод Е. Кудашева . . .
Декларация Независимости Духа. Перевод Д. Лившиц . .
За единение работников физического и умственного труда.
Перевод Я. Лесюка
В защиту наших русских братьев. Перевод Н. Довгалевской
Послание конгрессу учителей Франции. Перевод Л. Савельева
- .
Против негативного пацифизма. Перевод В. Курелла
. .
На смерть Ленина. Перевод Н. Довгалевской
Против националистической идеологии, порожденной Французской революцией. Перевод В. Курелла
Против итальянского фашизма. Перевод Н. Довгалевской
.
1. Против войны и ее поджигателей
2. УНа зте ПЬегЫе, тЫ1
3. Письмо к Филиппо Турати
1(»паУ1а ев1 }асеге
Обращение к студентам и трудящимся индо-китайцам, про1
живающим во Франции. Перевод Н. Довгалевской . .
Предупреждение Америке. Перевод В. Курелла
Долг интеллигенции в борьбе с войной. Перевод В. Курелла
За Союз Советских Социалистических Республик, Перевод
Я. Лесюка
Письмо американскому другу в связи с судебным убийством Сакко и Ванцетти — Перевод Н. Довгалевской
.
Переписка с Луначарским
Ответ на приглашение ВОКСа присутствовать на праздновании десятой годовщины Октябрьской революции. Перевод А. Франковского

5
21
77
79
95
100
104
106
113
117
118
121
121
122
123
124
130
133
135
140
142
147
150

Приветствие к величайшей годовщине в истории народов
Перевод Н. Довгалевской
Молодежь н революция. Перевод В. Курелла
Ответ Константину Бальмонту и Ивану Бунину. Перевод
О. Жуковой
О пакте Келлога н комедии мира. Перевод М. Лозинского
Воля к миру. Перевод В. Курелла
Разбой Под флагом мира. Перевод С. Парнок
. . . .
Отказ от военной службы по моральным убеждениям. Пере
вод А. Дьяконова
О пан-Европе. Перевод М. Лозинского
В защиту СССР. Перевод М. Лозинского
Письмо Эугену Рельгису. Перевод М. Лозинского . . .
Письмо Пьеру Серезолю по поводу Лиги наций. Перевод
А. Франковского
Европа, расширься или умри. Перевод М. Лозинского
Письмо ВОКСу. Перевод А. Франковского
Переписка с Ранхэмом Брауном. Перевод А. Дьяконова
Письмо Федору Гладкову и Илье Сельвинскому. Перевод
А. Франковского
Письмо Сержу Радину о коммунистическом «материализме»
Перевод А. Франковского
Прощание с прошлым. Перевод Б. Грифцова
Письмо Эдмону Прива. Перевод А. Дьяконова
. . .
Привет Горькому. Перевод А. Франковского
. . . . . .
Протест против
преступлений
империализма.
Перевод
А. Франковского
Горькому, первому ударнику Всемирной Республики Труда,
привет от французского товарища. Перевод М. Лозинского
Письмо Ф. Н. Петрову в ,ответ на анкету о советском
строительстве. Перевод М. Лозинского
Письмо швейцарскому публицисту. Перевод М. Лозинского
Письмо ^ерару де Лаказ-Дютье о пацифизме и мире. Перевод М. Лозинского
К Амстердамскому
международному
конгрессу против
войны и фашизма. Перевод Л. Савельева
. . . .
1. Отечество в опасности!
2. Против войны. Всеобщий сбор!
3. Воззвание к Лиге борцов за мир
4. Письмо Виктору Мерику
5. Письмо Альберту Ионгу
6. Письмо Полю Граберу
7. Декларация, оглашенная на первом заседании Все
мирного конгресса всех партий против войны
8. Всемирный антивоенный конгресс в Амстердаме .
Всем сердцем присоединяюсь к миллионам
Письмо Анри Барбюсу. Перевод К. Хенкина
. . . .
Против колониальной политики империализма. Перевод
Я. Лесюка
1. В защиту осужденных в Мируте

152
154
161
169
172
177
183
185
187
189
197
200
211
213
217
220
222
260
265
269
271
277
279
281
283
283
284
285
29
294
296
297
302
312
313
317
317

2. В защиту осужденных в Сайгоне , .
Пацифизм и революция. Перевод В. Курелла
Письмо к А . Э. Бошэ. Перевод А. Дьяконова
Письмо Жоржу Пиошу. Перевод Л. Савельева . . . . .
Письмо Реджинальду А . Рейнольдсу. Перевод А. Дьяконова
Письмо к Андрэ Бертэ. Перевод А. Дьяконова
Против фашизма в Европе. Перевод Н. Довгалевской , т
1. Против гитлеровского фашизма .
2. Против палачей Германии
3. Письмо одному немецкому другу против отступничества немецкой социал-демократической партии . ,
4. Против антисемитизма в Германии '.
5. Против расизма и антисемитизма
6. Письмо в «Кёльнише цейтуиг»
7. Призыв к молодежи
8. Против истинных поджигателей рейхстага
. . .
9. За оправдание Димитрова и его товарищей. Призыв к народу Германии
10. В защиту Тельмана
11. Призыв ' к населению Парижа
12. Призыв к единению работников умственного труда с пролетариатом
13. Против фашизма. Призыв к молодежи
14. Крест и свастика
15. За тех, кто умирает в тюрьмах Муссолини . . .
Для кого я пишу
О работе писателя
Письмо болгарскому министру юстиции. Перевод А. Дьяконова
. . . . . .
Введение к сборнику «Через революцию — к миру» Перевод К. Хенкина
Послесловие к сборнику «Через революцию — к миру». Перевод К. Хенкина
Оии построят лучший мир. Перевод М. П. Роллан . . . .
Письмо товарищу Сталину . . .
Привет советской молодежи
Письмо рабочим завода «Электросталь» , . •
Счастье советской молодежи
Храбрый солдат социальной мысли
О моем пребывании в Москве. Перевод Л. Савельева . . .
Новый день человечества. Перевод А. Савельева . . . .
Европейский дух. Перевод Л. Савельева
. . . . . . . .
О свободе и прогрессе
. .
Облик Ленина
Горжусь тем, что я солдат мопровской армии ;
Моим советским друзьям
Кламси — Москва
За неделимый мир
Письмо рабочим и колхозникам Азово-Черноморья
. .
На защиту мира

324
326
330
336
340
343
346
346
347
347
348
349
351
353
355
556
357
358
359
359
361
363
372
374
377
379
389
391
392
393
394
396
398
399
403
405
409
414
417
419
423
428
437
438

В защиту Тельмана » г
. . . . . . .
5
Письмо студентам МГУ
Письмо американскому инженеру
Десятому съезду комсомола
Великая эра искусства
Псы реакции
Приветствую маленьких товарищей
Коммунизм и личность
Мы живем в эпоху героизма. Перевод Э. Литауэр . . . .
Лицом к лицу
•
Анри Барбюсу, вечно живому и борющемуся.
Перевод
А. Дьяконова
Никогда не падайте духом перед трудностями . . . . .
Письмо Морису Торезу. Перевод А. Дьяконова
. . . .
На защиту испанского народа
На помощь Испании!
; . . .
Обращение к Национальной конференции французской коммунистической партии. Перевод Л. Савельева . . . .
Он был моим другом
О советском павильоне на международной выставке в
Париже
.'
Невозместимая утрата. Перевод Л. Савельева
Спасите от топора палача немецких заложников мира! Перев од А. Дьяконова
Праздник всего человечества
Привет защитникам Мадрида
Фашизм никогда не победит
СССР и защита культуры. Перевод А. Дьяконова
. . . .
Приветствие Союзу немецких писателей
Приветствие конференции французской компартии . . . .
Никто не сможет разъединить нас * . . .

447
418
44Э
452
453
455
456
457
460
464

Т. Балашова. — Библиографическая

495

справка и примечания

* В переводах, помещавщихся в прессе, не всегда указывалась фамилия переводчика, чем и объясняется отсутствие этих данных в Содержании.

466
467
469
470
473
475
477
478
479
481
484
485
486
488
489
490
491

Ромен

Роллан

Собрание сочинений, т. 13

Составитель тома
И. Анисимов
Редактор
Оформление
Художеств,
Техннч.

Т.

Кудрявцева

художника
редактор

редактор

К о р р е к т о р Н.

Л.
Ф.

Н.

Ильина
Калитовская

Артемьева

Бондарчук

С д а н о в набор . 2 7 / У Н
1957 г .
П о д п и с а н о к печати
З / Х Н - 1957 г.
Бумага
84 X Юв'/за « 16 печ. л. —
26,24 у с л . печ. л. 2 2 , 5 1 9 у ч . - и з д . л.
Т и р а ж 240 ООО э к з . З а к а з Кв 730Цена 3 р . '
Гослитиздат
Москва, Б-66, Ново-Басманная,

19.

Ленинградский С о в е т
народного х о з я й с т в а .
Управление полиграфической
промышленности. '
Типография № 1 « П е ч а т н ы й
Диор»
имени А . М . Г о р ь к о г о .
Ленинград, Гатчинская, 26.

•

Ш

'