АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
(ПУШКИНСКИЙ ДОМ)
ЭПОХА
РОМАНТИЗМА
Из истории
международных связей
русской литературы
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ
ЛЕНИ НГР А Д • 1975

Ответственный редактор
академик М. П. Алексеев
70202-507
■304-75 © Издательство «Наука» 1975
042 (02)-75

ПРЕДИСЛОВИЕ
Настоящий сборник, продолжающий серию «Из истории
международных связей русской литературы», выпускаемую
Сектором взаимосвязей русской и зарубежных литератур Института
русской литературы (Пушкинский Дом) Академии наук СССР,
примыкает непосредственно к предшествующему сборнику,
вышедшему в 1972 г. под заглавием «Ранние романтические
веяния». Как уже указывалось, сборники этой серии не ставили своей
задачей дать полный и систематический свод данных о
постепенном распространении в русской литературе XVIII—XIX вв.
важнейших произведений западноевропейских писателей. Все эти
сборники являлись лишь подготовительными материалами для
будущего сводного труда на эту тему, вследствие чего в них
немаловажное место занимали библиографические разыскания
и перечни или предварительно разрабатывались вопросы,
которые необходимо было решить для создания прочной и точной
фактической основы, на которой должны были строиться в
будущем обобщающие исследования этого рода.1
Предлагаемый сборник в этом смысле не отличается от
предшествующих. Он не охватывает в целом общей проблемы
отражения западноевропейского романтизма в современной ему русской
литературе, но предлагает несколько частных проблем, не всегда
связанных друг с другом, но достаточно существенных для того,
чтобы она могла быть в дальнейшем поставлена в полном объеме
и в теоретическом освещении.
1 Появившиеся сборники (Эпоха Просвещения. Л., 1967; От
классицизма к романтизму. Л., 1970; Ранние романтические веяния. Л., 1972)
вызвали ряд откликов в печати. См., в частности: Kritika (Cambridge,
Mass.), 1968, vol. 5, No. 1, p. 25—38;11972, vol. 8, No. 2, p. 79—83;
Comparative literature studies, 1970, vol. 7, No. 4, p. 391—393; Filológiai közlöny,
1971, XVII. Evf, 1—2 szarn, p. 301—304; Helikon, 1972, No. 1, p. 147—149;
Slavica slovaca, 1972, roc. 7, No. 2, s. 181—182; Deutsche Literatur-Zeitung,
1972, H. 9, S. 737—740; Studia slavica Hung., 1973, v. XIX, s. 430—434,
435—439; Neohelicon, 1973, t. I, No. 3—4, p. 439—441; Cahiers Staëliens,
1973, No. 17, p. 83—84; Slavia orientalis, 1974, No. 3, s. 380—382.
3
1*

В то же время этот сборник не является последним в
названной серии. За ним предполагается выпустить другие,
посвященные более поздним периодам русской литературной истории
(в основном — в XIX в.); с другой стороны, возможны также
и возвращения к более ранним периодам для восполнения
очевидных пробелов в предшествующих этюдах.
В настоящей книге изучены в различных ракурсах
взаимоотношения русской литературы романтического периода с
литературами английской, немецкой, французской, итальянской,
скандинавскими и польской. Для каждой из указанных зарубежных
литератур выбраны не столько наиболее характерные явления,
сколько такие, которые еще мало освещены в науке, а между
тем этого заслуживают либо являются спорными и нуждаются
в особой критической разработке. Некоторые принципы выбора
тем для публикуемых в сборнике работ 6ылрт изложены в
предисловии к другой книге, изданной Сектором взаимосвязей русской
и зарубежных литератур, — «Россия и Запад. Из истории
литературных отношений» (Л., 1973), к которой мы и отсылаем
интересующихся.

Ю. Д. Левин
ПРИЖИЗНЕННАЯ СЛАВА ВАЛЬТЕРА СКОТТА В РОССИИ
*
«Кажется, в нашем веке певозможпо поэту не отозваться
Байроном, как романисту не отозваться В. Скоттом, как ни будь
велико и даже оригинально дарование», — писал в 1827 году
П. А. Вяземский (248).1 Действительно, Вальтер Скотт,
создатель жанра исторического романа нового времени, оказал
существенное воздействие на развитие европейских литератур,
в том числе и русской. Однако до сих пор восприятие его
творчества в России последовательно и в полном объеме не изучено.
Попытки зарубежных ученых в этой области поверхностны и
научно несостоятельны.2 В отечественной науке исследователи
обращались в основном к частным вопросам.3 Наибольший вклад
в разработку проблемы внес известный пушкинист Д. П.
Якубович (1897—1940), который одновременно был и превосходным
знатоком шотландского романиста. Правда, он в основном изучал
творческие связи Пушкина со Скоттом,4 но освещал эту тему
1 Здесь и ниже курсивные цифры в скобках являются ссылками
на номера записей в приложенной ниже библиографии «Вальтер Скотт
в русской печати. 1811—1833».
2 См., например: P. Struve. Walter Scott and Russia. — The Slavonic
review, 1933, v. XI, p. 397—410; E. J. Simmons. English literature and
culture in Russia (1553—1840). Cambridge, Mass., 1935, p. 237—268 (ch. "IX.
Walter Scott and the Russian romantic movement).
3 См., например: Б. В. Нейман. «Испанцы» Лермонтова и
«Айвенго» Вальтера Скотта. — Филологические записки, 1915, вып. 5—6,
с 709—721; А. С. Орлов. Вальтер Скотт и Загоскин. — В кн.: С. Ф. Оль-
денбургу. К 50-летию научно-общественной деятельности. Л., 1934,
с. 413—420.
4 См.: Д. П. Якубович. 1) Предисловие к «Повестям Белкина» и
повествовательные приемы Вальтер Скотта. — В кн.: Пушкин в мировой
литературе. Л., 1926, с. 160—187; 2) Реминисценции из Вальтер Скотта
в «Повестях Белкина». — Пушкин и его современники, вып. 37. Л., 1928,
с. 100—118; 3) Из заметок о Пушкине и Вальтер-Скотте. — Там же,
вып. 38—39. Л.. 1930, с. 122—140; 4) Пушкинская «легенда» о рыцаре
бедном. — Западный сборник, I. М.—Л., 1937, с. 227—256; 5) «Капитанская
дочка» и романы Вальтер Скотта. — В кн.: Пушкин. Временник Пушкин-
5

весьма широко, а также выходил и за ее пределы.5
Преждевременная смерть помешала ученому создать обобщающее
исследование, и даже монография его «Пушкин и Вальтер Скотт»
осталась неопубликованной. Между тем такое исследование
необходимо, ибо, как показал опыт, только фронтальное и всестороннее
изучение проблемы позволяет воссоздать исторически верную
картину восприятия иностранного писателя, правильно
определить характер и масштабы его воздействия, а также меру
оригинальности и своеобразие русских писателей, воспринимавших его
творчество.
Настоящая статья и следующая за нею библиография
являются лишь предварительным подходом к интересующей нас
теме. Их задача, весьма скромная и ограниченная, — собрать
сведения о распространении известности Вальтера Скотта в
России при его жизни. В дальнейших работах автор рассчитывает
показать интерпретацию творчества «шотландского чародея»
в русской критике и его освоение русскими писателями как
в этот, так и в последующие периоды.
Первое известие о Вальтере Скотте появилось в русской
печати в 1811 г. К этому времени ему уже исполнилось 40 лет,
и он считался крупнейшим поэтом Англии; славу ему принесли
романтические баллады, поэмы «Песнь последнего менестреля»
(1805), «Мармион» (1808), «Дева Озера» (1810). Краткая
заметка в московском журнале «Вестник Европы», издателем
которого был тогда М. Т. Каченовский, гласила: «Из всех
английских поетов, ныне живущих, публика наиболее любит Вильяма
Скотта. Одной стихотворной повести его, которая называется
The lay of last Minstrel, в шесть лет разошлось 25 000, а другой
повести же Marmion с 1808 года распродано 17 000 екземпляров.
Каждое новое произведение Скотта приводит в деятельность
композитеров, граверов, критиков и сатириков» (I).6
Как видно, автор заметки, возможно сам Каченовский, не знал
еще полного имени Скотта и наугад ошибочно раскрыл
инициал W. В следующий раз «Вестник Европы» упомянул Скотта
лишь спустя семь лет. Не упоминали его в это время и другие
журналы (кроме одного). Вообще при просмотре русской
периодики 1810-х годов бросается в глаза, что репертуар английских
литературных имен, встречающихся здесь, относится почти
ской комиссии, т. 4—5. М.—Л., 1939, с. 165—197; о работе Д. П. Якубовича
над темой «Пушкин и Вальтер Скотт» см.: Б. В. Томашевскии.
Д. П. Якубович. — Там же, т. 6. 1941. с. 8—9.
5 Д. П. Якубович. 1) Роль Франции в знакомстве России с
романами Вальтер Скотта. — Язык и литература, т. V. Л., 1930, с. 137—184;
2) Лермонтов и Вальтер Скотт. — Изв. АН СССР, сер. VII, Отд. обществ,
наук, 1935, № 3, с. 243-272.
6 Недавно эта первая заметка была перепечатана; см.: Русские друзья
Вальтера Скотта. К 200-летию со дня рождения английского писателя. —
Литературная газета, 1971, 11 августа, с, 14,
6

исключительно к XVII—XVIII вв. В Англии к этому времени
уже более двух десятилетий активно действуют поэты «Озерной
школы» Вордсворт, Колридж и Саути, широко раскрывается
гений Байрона, завоевывает славу Томас Мур, на литературной
сцене появляются Ките, Шелли; Вальтер Скотт переходит
от поэзии к прозе, анонимно публикуя в 1814 г. «Уэверли»,
за которым последовали другие исторические романы, а в
русских журналах английскую литературу представляют главным
образом Шекспир, Мильтон, Аддисон, Поп, Юнг, Томсон,
Ричардсон, Стерн и мифический Оссиан. Романы Анны Радклиф
рассматривались чуть ли не как последние «британской музы
небылицы». Даже в 1823 году, после появления первых русских
переводов прозы Вальтера Скотта, в журнале «Благонамеренный»
некий В. Томилин поместил диалог «О романах» (написанный,
правда, в 1820 г.), где в споре двух читателей упоминались
из английских авторов лишь Ричардсон, Филдинг и Радклиф.7
О Скотте же речи еще не было.
Он стал известен всей грамотной России лишь к середине
20-х годов XIX в., когда в литературе окончательно утвердился
романтизм и переводы произведений западных романтиков
буквально наводнили российскую словесность. В 10-е годы о нем —
сперва как о поэте, а затем и романисте — знали лишь
немногие. В основном это были русские литераторы и общественные
деятели, которые владели английским языком и не нуждались
в посредстве французских переводов, чтобы быть в курсе
английских литературных новостей. Например, Д. Н. Блудов,
служивший в 1817—1820 гг. советником русского посольства в Лондоне,
в одном из писем поэту И. И. Дмитриеву упоминал поэмы и
романы шотландского писателя; последние он считал «в самом деле
прекрасными».8
Еще раньше Скотта-поэта узнал С. С. Уваров, в ту пору
попечитель петербургского учебного округа. 17 августа 1813 г. он
сообщал Жуковскому: «Я получил на днях кипу английских
книг; между прочим все поэмы Сира Вальтера Скотта. Ein Folks-
dichter im edlen Sinne des Wortes. Когда я окончу чтение их, то
к вам препровожу лутчие. Вы познакомитесь с большим,
оригинальным, с вашим талантом свойственным, талантом. . . Сир Скотт
мне очень полюбился, и я весьма бы желал, чтоб вы
когда-нибудь занялись поэмою в его роде».9 Жуковский заинтересовался
новым для него английским поэтом и, когда Уваров задержал
высылку книг, просил весной 1814 г. А. И. Тургенева напомнить
ему об обещании.10
7 См.: Благонамеренный, 1823, ч. XXII, № 7, с. 3—18.
8Е. П. Ковалевский. Граф Блудов и его время. СПб., 1871,
с 251.
9 Русский архив, 1871, с. 0162.
10 В. А. Жуковский. Письма к Александру Ивановичу Тургеневу.
М., 1895, с. 110.
7

Понемногу сведения о Скотте попадали и в русскую печать.
В. В. Измайлов, в прошлом писатель-карамзинист, издававший
в 1815 г. недолговечный журнал «Российский музеум», напечатал
там следующее сообщение: «Два любимые поэта, Вальтер Скотт
и Лорд Байрон. . . не дают остывать типографиям, и с каждым
днем возрастающая похвала далеко превосходит ту славу, какую
имели только в Англии когда-нибудь живые стихотворцы» (4).
Еще раньше в журнале была опубликована переводная статья
о «Корсаре», видимо, первая статья на русском языке о Байроне.11
А о Скотте сообщалось в анонимном «Письме русского из
Англии» («2).12 Описывая посещение Эдинбургского университета,
автор отмечал: «С большим удовольствием я познакомился
с Валтером Скотом. Общее мнение приписывает ему первое
место между живыми английскими стихотворцами. . . Скот
одарен богатым воображением, которое изливается и в разговорах
его: он говорит живописно».
В том же номере «Российского музеума» под рубрикой
«Ученые известия из Апглии» (3) рассказывалось о гонорарах
В. Скотта, об издании новой его поэмы «The lord of the isles».
Независимо от этого сообщения здесь же говорилось о новом
«шотландском романе» «Ваверлей», автор которого пока еще
оставался неизвестным.
В следующем году более обстоятельная информация о Скотте
появилась в «Кратком обозрении новейшей английской
литературы», которое печаталось с перерывами на протяжении
полугода в газете «Русский инвалид» (5, 6). Обозрение составлял
по материалам английских журналов молодой литератор
В. И. Козлов. Вальтер Скотт был назван как стихотворец,
добровольно уступивший пальму первенства Байрону, рассказывалось
о его издании произведений Свифта, упоминалась его поэма
о битве при Ватерлоо, характеризовались «Письма Павла к
родным» (1816), в которых он описал свою поездку в Бельгию
и Францию в сентябре 1815 г. Но наибольший интерес
представляют для нас содержащиеся здесь сообщения о выпущенных
анонимно первых романах Скотта. Информация Козлова при этом
была противоречивой, что отражало разногласия во мнениях
английской прессы. Так, в марте 1816 г., сообщая, что «наи-
11 Морской разбойник, в трех песнях, сочинение Лорда Бирона (The
corsair, a tale и проч., и проч.). Лондон, 1814. — Российский музеум, 1815,
ч. I, № 1, с. 37—42. — В библиографии В. И. Маслова «Русская литература
о Байроне в начале XIX в.» самая ранняя запись относится к 1818 г.
(см.: В. И. M а с л о в. Начальный период байронизма в России. (Критико-
библиографический очерк). Киев, 1915, с. 51).
12 «Письмо» подписано: ъ. Так же подписывал свои статьи в
«Вестнике Европы» и «Сыне отечества» В. В. Измайлов в 1818 г. (см.:
И. Ф. M асан ов. Словарь псевдонимов..., т. III. М., 1958, с. 299). Однако
у нас нет сведений, что он бывал в Англии.
8

большее внимание публики привлекает изданный в трех частях
роман Ваверлей», русский журналист добавлял: «Автором оного
единогласно почитается любимый стихотворец нации Вальтер
Скотт» (5, с. 256). В августе он известил своих читателей о
появлении нового «сочинения автора Ваверлея», романа
«Антикварий». «Сей роман, равно как. . . предшественники оного, есть
весьма удачная картина шотландских нравов», — писал Козлов
и далее замечал: «Теперь уже доказано, что стихотворец Скотт
не имеет в сих романах никакого участия» (5, с. 735).
Аналогичное «Обозрение новейшей английской словесности»
печаталось в 1818 г. в «Сыне отечества». Здесь излагалось
содержание «Роб Роя», причем автор не был назван (§).
Сообщения о первых романах Скотта, пришедшие
непосредственно из Англии, попадали в русскую печать сравнительно
скоро: как правило, от четырех до девяти месяцев отделяло
русские известия от выхода в свет романов. Однако читатель мало
что мог почерпнуть из них. Чего хотя бы стоит изложение «Роб
Роя» в «Сыне отечества»: «Герой романа сего есть Франсис
Олбалстон (sic!), сын богатого лондонского купца», который,
изгнанный отцом из дома, «отправляется к дяде своему в Норт-
умберланд. Дорогою знакомится и дружится он с Робертом Кам-
белем, называемым и Роб-Роем, купцом, торгующим скотиною,
и они становятся неразлучными». И это все.
Для 10-х годов XIX в. прямые литературные контакты
с Англией — явление еще сравнительно редкое, и они носили
во многом случайный характер. Круг образованных русских,
владевших английским языком, был невелик. Напротив,
французский язык, несмотря на войну с Наполеоном, по-прежнему
оставался основным иностранпым языком, распространенным
в России. Русско-французские литературные связи были весьма
прочными, и французские литераторы продолжали играть
посредническую роль в ознакомлении русского общества с
достижениями английской литературы. Поэтому начавшаяся в 1817—
1818 гг. и в дальнейшем возраставшая с каждым годом
популярность Вальтера Скотта во Франции играла важную роль для
распространения его известности в России. Подавляющее число
русских переводов романов и поэм Скотта делалось в 1820-е годы
не с оригинала, а с французских переводов. Основные сведения
о шотландском барде, публиковавшиеся в русских журналах,
также извлекались из журналов французских; даже английские
статьи нередко попадали сюда через посредство французской
периодики.13 Но главное, благодаря французским переводам
произведения Скотта стали сразу доступны русскому образованному
обществу. И оно буквально набрасывается на них.
13 См. упомянутую статью Д. П. Якубовича «Роль Франции в
знакомстве России с романами Вальтер Скотта».
0

Постараемся суммировать сведения о чтении романов и
поэтических произведений Скотта. Сведения эти разрозненные и
далеко не полные; они содержатся главным образом в письмах,
дневниках и тому подобных интимных документах, которые
сохранились лишь частично, а опубликованы и того меньше.
И все же они достаточно красноречивы. Создается впечатление,
что увлечение Скоттом было всеобщим. Несомненно, что в
первую очередь читателей привлекала сюжетная занимательность
его романов. Но немалую роль играло и противоречивое
сочетание в нем художника-новатора, совершившего переворот в
литературе, и консерватора-тори, романтика и реалиста, народного
поэта и антиквара, любующегося феодальным прошлым.
Поэтому творчество Скотта не вызывало такого резкого
размежевания читателей, как поэзия его младшего современника
Байрона, поэтому в восхищении его произведениями могли
объединяться люди самого различного общественного
положения и политических взглядов — члены царской фамилии и
декабристы, Карамзин и Полевой, Жуковский и Булгарин.
В основном читались, конечно, романы. Но вместе с ними
читатели знакомились и с поэмами шотландского барда, тем более
что во французском прозаическом переводе они мало отличались
от романов. Пушкин в 1822 г. был уверен, что русские читатели
уже «избалованы поэтическими панорамами Байрона и
Вальтера Скотта».14
Будущий царь Николай I, в ту пору еще великий князь,
зимою 1817—1818 г. проводил вечера с супругой за чтением
романов Скотта.15 Самого писателя он знал лично: Вальтер Скотт
был ему представлен предыдущей зимою в Эдинбурге, когда
Николай совершал поездку по Великобритании.16 Творения автора
«Уэверли» были хорошо подобраны в его библиотеке, и супруга
его давала их читать своим фрейлинам.17 Николай, как тонко
заметил Д. П. Якубович, не прочь был внешне подражать
королям вальтерскоттовских романов и декоративно-феодальному
укладу их быта.
H. М. Карамзин на склоне лет становится увлеченным
поклонником шотландского романиста, чьим именем пестрят письма
историографа из Царского Села 1822—1825 гг. «Освежаем себе
душу чтением романов Вальтер-Скота, разумеется, по вечерам»,—
14 А. С. Пушкин. Поли. собр. соч., т. XIII. М— Л., 1937, с. 372
(черновик письма к Н. И. Гнедичу от 29 апреля 1822 г.).
15 См.: П. Загарин. В. А. Жуковский и его произведения. 2-е изд.
М., 1883, с. 230.
16 См.: В. В. К в а д р и и В. К. Ш е н к. Столетие военного министерства.
1802—1902. Императорская главная квартира. История государевой свиты.
Царствование императора Николая I. СПб., 1908, с. 35; см. также:
P. Lacroix. Histoire de la vie et du règne de Nicolas I-ег Empereur de
Russie, t. I. Paris, 1864, p. 135.
17 См.: A. О. Смирнова. Записки, ч. I. СПб., 1895, с. 168.
10

писал он С. П. Румянцеву 20 июня 1822 r.lâ Ô том же сообщал
он и П. А. Вяземскому.19 Императрица Мария Федоровна,
знавшая о его пристрастии, прислала ему в 1823 г. «новейший роман
неистощимого Валт. Скота». Менее чем за год до смерти он писал
И. И. Дмитриеву: «А читаю все еще с удовольствием — и
романы! Ценсура, думаю, не запретит нового Вальтер-Скотова
романа, которого ожидаем». В другом письме ему же,
рассказывая о своем распорядке дня, он заключал: «.. .в 9 часов пьем чай
за круглым столом и с десяти до половины двенадцатого читаем
с женою и двумя девицами Вальтер-Скота, романы, но с
невинною пищею для воображения и сердца, всегда жалея, что вечера
коротки».20 Впоследствии Вяземский вспоминал, как «Карамзин
говаривал, что, если заживет когда-нибудь домом, то поставит
в саде своем благодарный памятник Вальтер-Скотту за
удовольствие, внушенное им в чтении его романов».21
Одновременно с Карамзиным увлечение шотландским
романистом переживают литераторы нового, только еще
поднимающегося поколения. В те же самые годы юный Н. М. Языков,
начинающий поэт и студент Дерптского университета, в письмах
забрасывает братьев просьбами такого рода: «... нельзя ли
купить хотя романы Вальтера Скота; етим меня крайне обяжете».22
«Вальтер Скотт мне очень нравится, — сообщает он вскоре, —
в его романах есть что-то новое, необыкновенное и много
занимательного; он мне служит лакомством»; Языков даже при7
знается, что эти романы (во французском переводе, разумеется)
мешают его занятиям немецким языком.23 А в 1825 г.,
подтверждая получение очередной книги Скотта, добавлял: «... он меня
побуждает написать повесть в етом же роде».24
В 1830 г. Жуковский сообщал M. Н. Загоскину, ,что
«прочитал раза по четыре некоторые романы Вальтер-Скотта».25
«Мой добрый Жуковский бывает у меня по понедельникам и
пятницам, — писала в 20-е годы А. А. Воейкова слепому поэту
И. И. Козлову, — мы читаем немцев, в ожидании приезда
матушки, потому что тогда мы предполагаем читать Вальтера
18 Русский архив, 1869, № 3, с. 592.
19 См.: Н. М. Карамзин. Письма к князю П. А. Вяземскому. 1810—
1826. СПб., 1897, с. 135, 142 (письма от 31 октября 1822 г. и 24 июля 1823 г.).
20 H. М. Карамзин. Письма к И. И. Дмитриеву. СПб., 1866, с. 356,
399, 408 (письма от 20 июля 1823, 9 июля и 22 октября 1825 г.). — Выдержка
из последнего письма была опубликована вскоре после смерти
Карамзина (см. 234).
21 П. А. Вяземский. Поли. собр. соч., т. IX. СПб., 1884, с. 92.
22 Н. М. Я з ы к о в. Письма к родным за дерптский период его жизни
(1822—1829). СПб., 1913, с. 14 (письмо от 6 ноября 1822 г.; ср. письма
от 12 декабря 1822, 10 октября 1823 и 17 октября 1825 г.; там же, с. 26,
99, 212).
23 Там же, с. 19 (ср. письмо от 19 ноября 1822 г.; там же, с. 20).
24 Там же, с. 212.
25 Раут, кн. III. М., 1854, с. 302 (письмо от 12 января 1830 г.).
11

Скотта, и я вас уверяю, что приношу жертву, не начавши
читать сразу „Даму озера"».26 Жуковский посылал произведения
Скотта Козлову, которому их читали домашние и друзья.27
Пушкин из Михайловской ссылки в ноябре 1824 г. просил
брата прислать ему «Walt<er> Scott!». «Это пища души», —
добавлял поэт.28 Е. А. Баратынский в 1829 г. через И. В.
Киреевского благодарил его мать А. П. Елагину «за намерение
прислать. . . Вальтер-Скоттовскую новинку», роман «Анна Гейер-
штейн» во французском переводе.29 А годом раньше А. А.
Крылов, малоизвестный поэт пушкинской поры, писал приятелю:
«Les Chroniques de la Canongate,30 вероятно, еще не прочитаны
Вами и в таком случае могут у вас остаться, а я займусь на
досуге „Историею Шотландии" Вальтера Скотта: роман его
пригодится мне на закуску».31 Примечательно, что и Баратынский
и Крылов упоминали только что вышедшие произведения Скотта.
А вот письмо совсем неведомого помещика И. И. Муханова,
который писал родственнику из своего имения: «После обеда
ходил. . . гулять, а остальное время посвятил чтению Вальтер-
скотова романа Redgauntlet. . . До третьего часа ночи читаю и
все больше и больше прихожу в восторг от Вальтер Скота.
Поэтическое и живописное описания природы, верный съемок
нравов, комические сцены и историческая правдивость
составляют великое достоинство его. В своем роде он гений, который
досель озаряет Север Великобритании».32
Чтение Скотта отмечали в дневниках и П. А. Вяземский,33
и приятель Пушкина офицер А. Н. Вульф,34 и декабрист
Н. И. Тургенев, один из первых русских почитателей рома-
26 Н. В. Соловьев. История одной жизни. А. А. Воейкова —
«Светлана», т. П. Пгр., 1916, с. 35 (оригинал по-французски).
27 См.: Дневник И. И. Козлова. — Старина и новизна, 1906, кн. 11,
с. 48 (запись от 3 июля 1830 г.).
28 А. С. Пушкин. Поли. собр. соч., т. XIII, с. 121; ср. письмо ему же
от 22—23 апреля 1825 г., где в перечне необходимых книг указано:
«Новое Wal<ter> Scott» (там же, с. 163).
29 Татевский сборник С. А. Рачинского. СПб., 1899, с. 8 (письмо от
29 ноября 1829 г.).
30 Имеется в виду вторая серия «Кэнонгейтской хроники», содержащая
роман «Пертская красавица» (1828).
31 Письмо от 13 июля 1828 г.: Вопросы литературы и фольклора.
Воронеж, 1972, с. 173.
32 Письмо от 23 февраля 1826 г.: ГИМ, Отд. письм. источн., ф. 117,
ед. хр. 33, л. 45. — На это письмо нам любезно указала М. Я. Блинчевская.
33 См.: П. А. Вяземский. Записные книжки. М., 1963, с. 134, 183
(записи от 30 июля 1826 и 19 июля 1830 г.).
34 См.: Пушкин и его современники, вып. XXI—XXII. Пгр., 1915,
с. 4—5, 33, 116, 122 (записи от 25—26 августа и 2 декабря 1828, 19 февраля
и 7 мая 1830 г.); Л. Майков. Пушкин. СПб., 1889, с. 203 (запись от
12 (24) сентября 1832 г.); см. перечень произведений Скотта в библиотеке
имения Вульфов в Тригорском: Пушкин и его современники, вып. I.
СПб., 1906, с. 23, 31, 46.
12

ниста35 (он считал, что романы Скотта «и приятны и
поучительны»36), и другой декабрист, писатель А. А. Бестужев.37
Вообще декабристам исторические романы, изображавшие
политические заговоры, смуту, борьбу вокруг престола,
представлялись весьма злободневными. Не случайно М. А. Фонвизин,
член Северного общества, писал в 1824 г. другому активному
деятелю движения И. Д. Якушкину: «Вальтер Скоттовы романы,
какие у меня есть, все к твоим услугам».38 Этот интерес особенно
возрос после разгрома восстания декабристов, когда собственная
судьба жестоко учила их историческому мышлению. Как только
после «сентенции» (приговора) заключенным в
Петропавловскую крепость узникам было разрешено получать книги, многие
из них принялись за Вальтера Скотта. Н. В. Басаргин
вспоминал, что через посредство сторожа он даже абонировался во
французском книжном магазине и «прочел все романы того времени,
Вальтера Скотта, Купера и тогдашних известных писателей».39
То же самое свидетельствовал и А. П. Беляев.40 Колоритную
картину нарисовал в своих записках декабрист А. Е. Розен:
«Помню, с каким удовольствием читал все романы Вальтера-
Скотта; часы пролетали так быстро и незаметно, что часто
не слышал звона курантов. Через Соколова передавал книги
другим товарищам. Случалось иногда в день прочесть четыре
тома и быть мысленно не в крепости, но в замке Кенильворт,
или в монастыре, или в гостинице шотландской, или в дворцах
Людовика XI, Эдуарда и Елизаветы. Сердечно благодарил я
сочинителя п радовался вечером предстоящему утру».41
Когда отправлялся в Сибирь декабрист В. П. Ивашев, отец
«снабдил его французскими книгами Вальтера Скота».42 Другой
декабрист, В. С. Норов, писал сестрам 3.декабря 1830 г. из
Бобруйской крепости, чтобы они прислали ему «Les Puritains»
Скотта, и добавлял: «Новых романов не хочу. . . присылайте мне
понемногу В. Скотта, страшно люблю эту скотину, c'est un grand
peintre du coeur humain».43 Заточенный в Свеаборгскую крепость
35 См.: H. И. Тургенев. Дневники и письма за 1816—1824 годы,
т. III. Пгр., 1921, с. 253, 266, 267, 323, 350, 351 (записи от 6 декабря 1820,
6 и 22 мая 1821,.3 августа 1822, 7 и 14 июня 1823 г.).
36 Там же, с. 344 (запись от 26 февраля 1823 г.).
37 См.: Памяти декабристов. Собрание материалов, т. I. Л., 1926,
с. 63—66 (записи от И и 24 февраля, 31 марта и 25 мая 1824 г.).
38 Цит. по: С. С. Волк. Исторические взгляды декабристов. М.—Л.,
1958, с. 208.
39 Н. В. Б а с а р г и н. Записки. Пгр., 1917, с. 82.
40 А. П. Беляев. О пережитом и перечувствованном с 1803 г. —
Русская старина, 1881, № 3, с. 516.
41 А. Е. Розен. Записки декабриста. СПб., 1907, с. 136.
42 Письмо П. Н. Ивашева к жене от 4 февраля 1827 г. (Памяти
декабристов, т. II, с. 63).
43 Русский архив, 1900, кн. 1, с. 287. — О присылке ему романов Скотта
Норов просил также в письме от 9 декабря 1834 г. (там же, с. 290).
13

В. К. Кюхельбекер получил в июле 1832 г. собрание
стихотворных произведений Скотта, которые он принялся читать
с большим интересом.44 Позднее, в 1834 г., он перечел роман
«Пират».45
В то же время Скотта жадно читают самые юные читатели —
гимназисты, лицеисты. И. И. Панаев вспоминал впоследствии,
как в 15-летнем возрасте (т. е. в 1827 г.), будучи учащимся
Благородного пансиона, он и его товарищи «украдкою от
начальства, под видом повторения уроков... каждый вечер
сходились в классе читать романы Вальтер-Скотта или „Телеграф"».
И по выходе из пансиона -в 1830 г. он продолжал увлекаться
романами Скотта. «Я перечел все их во французских и русских
переводах», — вспоминал он.46 Чтение шотландского романиста
в Царскосельском лицее, причем нередко тайком от начальства,
засвидетельствовали в своих записках лицеисты конца 20-х—
начала 30-х годов Я. К. Грот, А. А. Харитонов, А. Н. Яхонтов.47
Все они читали Скотта по-французски и даже называли его
рядом с французскими романтиками. Напротив, музыкант
Ю. К. Арнольд, учившийся в 20-е годы в дерптской гимназии,
читал, видимо, немецкие переводы и упоминал Скотта вместе
с Гофманом, Ламот-Фуке, Шамиссо.48
Особо следует отметить пристрастие к автору «Уэверли»
женской половины русского образованного общества. Скотт стал
любимым дамским автором, вытеснив «и Ричардсона, и Руссо».
Не случайно большое внимание уделял ему «Дамский журнал»
(1823—1833), издававшийся П. И. Шаликовым. «А дамы наши
(бог им судья!), — писал Пушкин, иронизируя над критиками,—
их и не слушают и не читают, а читают этого грубого В. Скотта,
который никак не умеет заменять просторечие простомыс-
лием».49 «Я только и делаю, что читаю Вальтер Скотта», —
признавалась подруге С. М. Дельвиг, жена поэта.50 Другой молодой
поэт, В. И. Туманский, посылая своей родственнице С. Г. Туман-
ской «несколько новых романов Вальтера Скотта», замечал:
«Он вас не утомит».51 Т. П. Пассек вспоминала впоследствии, как
в 1826 г. ей, 16-летней девушке, молодой барон Н. А. Корф
советовал бросить «вредный род чтения» «сочинений о таинствеп-
44 См. нашу публикацию «В. К. Кюхельбекер о поэзии Вальтера
Скотта» (Русская литература, 1964, № 2, с. 95—101).
45 См.: В. К. Кюхельбекер. Дневник. Л., 1929, с. 193.
46 И. И. Панаев. Литературные воспоминания. Л., 1928, с. 16, 49.
47 Д. К о б е к о. Императорский Царскосельский лицей. Наставники
и питомцы. 1811-1843. Спб., 1911, с. 293, 336, 362.
48 Л. Арнольд. Воспоминания, вып. 1. М., 1892, с. 89.
49 А. С. Пушкин. Полн. собр. соч., т. XI. М.—Л., 1949, с. 155.
50 Цит. по: Б. Л. M о д з а л е в с к и й. Пушкин. Л., 1929, с. 186 (письмо
от 7 января 1826 г.).
51 В. И. Туманский. Стихотворения и письма. СПб., 1912, с. 241
(письмо от 25 января 1823 г.; оригинал по-французски).
14

ных замках, нежных и гибельных страстях» и «из романов
читать Вальтера Скотта».52 Тогда же драматург А. А. Шаховской
писал своей любимой ученице, актрисе Л. О. Дюровой: «Мне
очень приятно, что ты, как кажется, очень прилепилась
к В. Скотту: этот шотландский скот не похож на наших скотов,
которые иногда тебя занимали и мешали тебе заниматься своею
головою и душою.. . Мне очень хочется, чтобы ты читала „Ан-
тиквариуса".. .».53
Противников у Скотта почти не было. Редко-редко можно
встретить упоминания каких-нибудь анекдотических мракобесов
вроде пензенского архиерея Иринея, который в 1828 г. в
разговоре с Вяземским «предавал проклятию В. Скотта, в
особенности за роман Крестовых походов (т. е. «Талисман», —
Ю. Л.)».54
Как мы уже отмечали, приведенные свидетельства при всей
их многочисленности далеко не полны. К тому же они относятся
к высшему слою русской читающей публики. От основной же
читательской «массы» (разумеется, для первой трети XIX в. этот*
термин может быть употреблен весьма условно) дневников
не сохранилось, и письма ее, как правило, не издавались.
К тому же читала она главным образом по-русски, поэтому здесь
Скотт стал известен несколько позднее, после появления русских
переводов его произведений.
Еще в 1821 г. литератор В. Н. Олин сокрушался в газете
«Рецензент», что «многие из первостепенных иностранных
писателей. . . совершенно у нас неизвестны» и в их числе —
«знаменитый Вальтер Скотт, столь же неистощимый, как и
разнообразный в своих произведениях» (21). А уже в 1824 г. рецензент
журнала «Благонамеренный» свидетельствовал: «... все давно
уже предупреждены в пользу Скотта. . . и его исторические
романы затмили славу некогда знаменитой Жанлис» (76, с. 74).
Спустя два года критик «Московского телеграфа» писал еще
осторожно: «Страсть к чтению сочинений В. Скотта, которая
в Англии, Франции, Германии, Италии и Швеции достигла
высшей степени, кажется, сделается и у нас скоро всеобщею
страстью» (171, с. 255). «Желание передавать 'сочинения
В. Скотта своим соотечественникам. . . дошло и в Россию. . .
Такая охота переводить не доказывает ли, что русская публика
начинает любить, требовать романов В. Скотта?», — спрашивал
он (172, с. 167—168). Но уже в следующие годы все сомнения
отпали: «... имя В. Скотта и у нас делается для книг почти
дипломом на внимание читателей» (250, с. 253—254); «Байрон,
Шекспир, В. Скотт диктаторствуют почти бесспорно в нашей
52 Т. П. П а с с е к. Из дальних лет, т. I. М., 1963, с. 225.
53 Цит. по: П. А. Каратыгин. Записки, т. I. Л., 1929, с. 261.
54 П. А. Вяземский. Записные книжки, с. 109.
15

литературе»,55 говорилось в «Московском телеграфе». И
«Дамский журнал» заявлял, что Вальтер Скотт, «как романист
необыкновенный, изящный, уже известен всей читающей публике»
(233, с. 45).
Приведенные ниже библиографические материалы наглядно
показывают динамику русских переводов из Скотта. Самые
ранние относятся к 1820 г. Это было еще робкое начинание: всего
три главы из «Айвенго» появилось в «Вестнике Европы» и «Сыне
отечества» (10—12). Неудачен был первый опыт отдельного
издания, которым оказался вышедший в следующем году роман
«Беглец» (17), ошибочно приписанный шотландскому писателю.
В сущности только с 1823 г., когда в Москве появились «Кениль-
ворт» (40) и две поэмы, переведенные прозой (см. 41, 42),
русские переводы стали играть серьезную роль в ознакомлении
читателей с творчеством Скотта. Наибольшего размаха издание их
достигло в 1827 — 1829 гг. Затри года были выпущены 72 томами 25
его произведений, в том числе 16 романов. Одновременно
продолжались журнальные публикации, число которых за тот же период
достигло 35. В эти годы был в основном исчерпан запас ранее не-
переведенных сочинений писателя (главным образом романов и
поэм), что повлекло уменьшение числа переводов в дальнейшем.
Переводы эти в большинстве своем были довольно
посредственными. Как отмечалось выше, в основном они делались
не с подлинников, а с французских переводов,56 а однажды даже
с польского (см. 28). Недаром рецензент «Московского
телеграфа» иронизировал над изданиями 1827 г.: «Кто знает: может
быть и сии переводы перетащены с польского языка, куда они
также приехали не прямо от Британских берегов, а сначала
переплыли через пролив Кале, были в карантине французского
переводчика, который своими куревами и. зельями истребил из них
все краски подлинника, и потом уже явились в русской одежде.
Дело очень возможное!» (254, с. 273; ср. 122, 399). Тогда же
в «Московском вестнике» была помещена стихотворная «Сцена
в книжной лавке», где книгопродавец говорил о Скотте: «Его
с французского у нас все переводят, Так за француза он слывет»
(243, с. 482).
И тем не менее эти переводы делали свое дело, знакомили
с творениями шотландского романиста читателей, не владевших
иностранными языками. Как отмечал тот же «Московский
телеграф» в 1828 г.: «Помаленьку переводили у нас романы
В. Скотта, плохо, кое-как, но за всем тем густые колонны
романов Радклиф, Жанлис, Дюкре-Дюмениля, А. Лафонтена разбиты,
55 Московский телеграф, 1827, ч. XV, № И, с. 237.
56 См.: Д. П. Якубович. Роль Франции в знакомстве России с
романами Вальтер Скотта, с. 160—167.
16

Вальтер Скотт
Портрет с натуры А. Брюллова, гравированный С. Галактионовым.
Фронтиспис к изданию романа «Карл Смелый, или Анна Гейерштейнская,
Дева мрака» (ч. 1, СПб., 1830).

Иллюстрация к балладе «Замок Смальголыи».
«Невский альманах на 1828 год».

наконец, и на Руси новым победителем. Романы В. Скотта
повсюду, все их читают. . .» (339, с. 224).
В начале 30-х годов эти романы в русских переводах
попадают из книжных магазинов в руки офеней или коробейников,
которые разносили их вместе с другим мелким товаром в самые
глухие углы огромной Российской империи.57 Те же переводы
пользуются наибольшим спросом в публичных библиотеках, где
абонируются читатели, не имеющие достаточных средств на
приобретение книг. От частого чтения книги ветшали, и один
критик замечал по этому поводу: «. . . жалкое положение их, винюсь,
истинно меня радовало: ибо оно служит неоспоримым
доказательством беспрестанного употребления; а невежественные
приписки и замечания на ветхих листках романов Валтера-
Скотта суть подтверждения, что теперь полюбили у нас чтение
люди всякого звания» (613, с. 48).
Любопытные свидетельства увлечения Вальтером Скоттом
сохранила и литература пушкинской поры. У самого Пушкина
их немало. Вспомним, что граф Нулин приезжает в Россию
«с романом новым Вальтер-Скотта» и перед сном, «В постеле
лежа, Вальтер-Скотта Глазами пробегает он».58
Имя романиста неоднократно встречается в «Евгении
Онегине» как возможное чтение самого Евгения и Татьяны. Его
читают и Саша, героиня «Романа в письмах» (1829), которая,
правда, из-за своего нетерпения находит в нем «лишние
страницы», и безымянный герой незавершенного наброска «Участь
моя решена. Я женюсь» (1830).59
Еще в 1824 г. в диалоге «Читатели книг», напечатанном
в «Вестнике Европы», один из участников разговора
признавался: «Вот замок Кенильворт Валтера Скотта. Роман славный
и отменно занимательный! Уже третий день читаю его, почти
не выпуская из рук: и сплю с книгою!» (78, с. 287). Тогда же
Н. М. Языков, описывая в стихотворении «Островок» жизнь
девушки в сельском имении и перечисляя читаемых ею авторов,
замечал: «А Скотта романы — Ей праздник они».60
В юмористическом очерке «Московского телеграфа» помещик
пишет из деревни своему управляющему в Москву, чтобы тот
взял для него у книгопродавца Готье новые романы Д'Арленкура
и Скотта.61 А в упомянутой «Сцене в книжной лавке» книгопро-
57 См.: Книжная торговля. — Молва, 1832, № 71, с. 283; П. М. Мелкая
промышленность Одессы. — Литературные листки. Приложение к
«Одесскому вестнику», 1833, № 31—32, с. 281.
58 А. С. Пушкин. Поли. собр. соч., т. V. М.—Л., 1948, с. 6, 9.
59 См. там же, т. VI. М.—Л., 1937, с. 91, 107, 438, 439; т. VIII, кн. 1,
1938, с. 49, 407.
60 Н. М. Языков. Поли. собр. стихотворений. М.—Л., 1934, с. 166.
61 Пакет писем из подмосковной деревни в Москву. — Московский
телеграф, 1829, ч. XXVIII, № 16, с. 518.
2 Эпоха романтизма
17

давец на вопрос: «Кто из авторов вошел сегодня в моду?»,
восклицает:
На Вальтер Скотта
У нас пришла чудесная охота.
Вот сколько написал! Он не писатель — чорт.
Возьми роман любой — Астролог, Кенильворт,
Певриль дю Пик — заглавья очень странны,
Да ведь зато что за романы!
Уж имя-то его одно берет!
(243, С. 482)
Герой рассказа в альманахе «Зимцерла» признается: «... сам
я, читая романы Валтера Скотта, не спешу и берегу для себя
удовольствие быть подоле очарованным от бесценного автора
Шотландии».62 В проникнутой автобиографическими мотивами
повести М. П. Погодина «Адель» герой в мечтах воображает себе
такой разговор с любимой девушкой: «— Ну что, Адель, ты
прочла Иваное? — „Прочла, благодарствуй, Дмитрий". — А как
тебе понравилась Ревекка? — „Прелесть, прелесть! она вскочила
на окошко. И я испугалась, боялась продолжать, закрыла
книгу"».63 В рассказе Ä. А. Бестужева-Марлинского «Часы и
зеркало» на письменном столике светской красавицы
«полуразрезанный роман Вальтер-Скотта заложен был пригласительным
билетом на бал».64 В его же повести «Испытание» воспитанница
Смольного монастыря Ольга, представляя себе будущую жизнь
в деревне, включает в нее как обязательное занятие чтение
Вальтера Скотта.65 Наконец, некий поэт, скрытый под инициалами
M. Н. А., в поэме «Помещики», идиллически изображавшей
близкую «к натуре» жизнь, утверждал, что среди его героев царит
«невинный вкус к литературе» и «О Вальтер-Скоте рассуждают
Там не по правилам искусств».66
В 1829 г. водевиль А. А. Шаховского «Меркурий на часах
или Парнасская застава» засвидетельствовал всеобщий успех
романов Скотта. Сам Шаховской немало способствовал этому
успеху. Еще в начале 20-х годов до появления полных переводов
он, весьма чуткий к веяниям времени, стал перелагать для театра
романы шотландского писателя. Так появились «романтические
комедии в английском роде» «Иваной, или Возвращение Ричарда
Львиного Сердца» (1821), «Таинственный карло» (1822),
62 М. В — й. Один день из моего журнала. — Зимцерла. Альманах на
1829 г. М., 1829, Проза, с. 43.
63 Московский вестник, 1830, ч. V, № 17—20, с. 24. — Сам Погодин
осенью 1830 г. во время эпидемии холеры в Москве «спокойно» читал
Скотта (см.: Н. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина, т. III.
СПб., 1890, с. 222).
64 А. Марлинский. Русские повести и рассказы, ч. IV. 3-е изд.
СПб., 1838, с. 239.
65 Сын отечества и Северный архив, 1830, т. XIII, № 31, с. 251.
66 Телескоп, 1832, ч. X, № 14, с. 159.
18

«Судьба Ниджеля, или Всё беда для несчастного» (1824).
Аналогичную пьесу «Морской разбойник» (1823) по роману
«Пират» создал А. А. Жандр. Все они ставились в петербургском
театре и несомненно популяризировали имя Скотта среди
русской публики.67
В водевиле «Меркурий на часах» перед Меркурием,
охраняющим вход на Парнас, является Роман, который «и свеж, и
плотен, и румян», и это произошло потому, объясняет он, что
с тех пор,
Как я в услугах Вальтер-Скотта,
От слез прочистился мой взор.
Мой Вальтер-Скотт явился,
Окинул взглядом все и всех
И за Шекспира уцепился;
Дух времени постиг, — и быстрый мой успех
Мне дверь открыл туда, где прежде носа
Не мог я показать...
(391)
В другом водевиле того же года — «Еще Меркурий или
Романный маскарад в стихах» — Шаховской изобразил противников
Скотта, впрочем весьма незначительных. Здесь в маскарадных
костюмах дефилируют герои различных западных романов, в том
числе и Роб Рой, который утверждает:
Нас много братьев, мы сыны
Шотландца Вальтер-Скотта,
Все живы, веселы, умны...
В ответ литературная староверка княгиня Борская заявляет:
Ваш Вальтер Скотт рожден романом на убой.
Он гений, так решила мода...
А интересен ли один его герой? ..
И когда ей говорят: «Весь свет его герой, он пишет жизнь
народа», она возмущенно кричит:
Я, слава богу, не народ!
И мне совсем не радость
Узнать, как чернь шумит, и часто даже гадость
Читать его, и этот род
Романов площадных меня не забавляет...
Овальтерскотился весь свет,
И бедной старине теперь уж места нет.'
67 См.: А. А. Гозенпуд. Вальтер Скотт и романтические комедии
А. А. Шаховского. — В кн.: Русско-европейские литературные связи.
М.—Л., 1966, с. 38—48.
68 А. А. Шаховской. Комедии, стихотворения. Л., 1961, с. 725—
726. — Водевиль не издавался при жизни автора; он исполнялся в
Петербурге 28 октября 1829 г. (см. рецензию: 412, и ответ Шаховского:
Галатея, 1829, ч. X, № 47, с. 57).
19 2*

Маскарадные костюмы, заимствованные из романов Скотта, не
были выдумкой Шаховского. В «Молве» 1831 г., например,
в письме из Пензы описывался маскарад в дворянском собрании
на масленице. «Блестящий убор еврейки Ревекки,
заимствованный из Валтер Скоттова романа Иваное, понравился всем;
ловкость и любезность ее привлекли к ней поклонников», — сообщал
корреспондент, подписавшийся «Житель Московской улицы
в Пензе».69 В ту же зиму новороссийский генерал-губернатор
М. С. Воронцов дал маскарадный бал в Одессе. Как писал
очевидец, «исторические кадрили и сцены из поэм и романов Вальтера-
Скотта были составлены с такою верностию, что самый
привязчивый критик не сказал бы ни одного невыгодного замечания».70
Костюм шотландского горца становится обычным на маскарадах,
и в этом несомненно проявлялось впечатление от произведений
Скотта.71 Недаром такой ряженый шотландец в водевиле того же
Шаховского «Девкалионов потоп» (1829) поет:
Люблю я портер и охоту;
Никто не занимался мной;
Спасибо брату Вальтер-Скотту
Меня он вывел в свет большой.72
А на празднествах в Москве по случаю пребывания там
Николая I в ноябре 1831 г. среди представленных «живых картин»
одна изображала «сюжет, заимствованный из Валтер-Скоттова
Иеангое. Леди Ровена принимает молодую еврейку Ревекку,
подносящую ей дары и преклоняющую пред нею колена» (525).
Ревекку представляла княжна А. Д. Абамелек.
Вальтер Скотт, созданные им герои, сюжеты, картины прочно
входят в сознание пушкинского поколения. Сам Пушкин и его
кишиневские приятели прозвали M. Е. Эйхфельдт, жену местного
чиновника, «еврейкой» и «Ревеккой», считая, что она похожа на
героиню романа «Айвенго».73 В семье Карамзиных слугу
именовали Калебом (как слугу Равенсвуда).74 А. В. Никитенко
отмечал в дневнике: «Квартира моя граничит с обиталищем какой-то
старухи, похожей на колдунью романов Вальтер Скотта».75
П. А. Вяземский, рассказывая жене о своих ночных прогулках на
ревельском взморье, замечал: «... я, как Равенсвуд из „La fiancée
69 Молва, 1831, ч. I, № 12, с. 13.
70 Р. Письмо из Одессы к ***. — Одесский альманах на 1831-й год,
изданный П. Морозовым и М. Розбергом. Одесса, 1831, с. 403.
71 См., например, в рассказе «Пустынник на празднике» (Календарь
муз на 1827-й год. СПб., 1827, Проза, с. 117—118).
72 Карманная книжка для любителей русской старины и словесности
на 1829 год. СПб., 1829, с. 422.
73 См.: Пушкин. <Сочинения>, под ред. С. А. Венгерова, т. II.
СПб., 1908, с. 568-569.
74 См.: Пушкин и его современники, вып. 37, с. 103.
75 А. В. Никитенко. Дневник, т. I. М., 1955, с. 85 (запись от
1 января 1829 г.).
20

de Lammermoor", тону в приморских песках».76 А в 1835 г.,
посетив Рим, он сравнивал город «с хорошим романом Вальтер-Скотта,
который страница за страницей все больше и больше завладевает
вашим вниманием и сливает вас с миром, который он открывает
перед вашими глазами».77 Еще раньше В. Ф. Одоевский,
описывая в письме холерную эпидемию в Москве 1831 г., «бледные
испуганные лица во фраках, с губками pi стклянками», у церквей
толпы людей, «которые нашли искусство сделать набожность
отвратительною», «веселые лица гробовщиков, считающих деньги
на гробовых подушках», заключал: «все это было
Вальтер-Скотов роман в лицах».78
Поэт И. И. Козлов, по утверждению Жуковского, «знал
наизусть ... все поэмы Вальтера-Скотта».79 Юная дочь H. Н.
Раевского Елена тайком пыталась переводить Скотта на французский
язык.80
То же явление отражается в современной литературе. Герой
очерка А. А. Бестужева-Марлинского «Онбылубит» (1835—1836)
в минуты задумчивости напевает «стихи Вальтера Скотта из
„Красавицы озера" или „Последней песни барда". В музыкальном
отношении Вальтер Скотт едва ли не выше всех английских
поэтов»,— замечает он. И когда после боя он видит, как уносят
убитых и раненых, ему на ум приходит стих Скотта.81 «Необычайный
успех романов Валтер Скотта, — рассуждает герой романа
В. А. Ушакова «Киргиз-Кайсак», — есть ясное доказательство, что
род человеческий с удовольствием воспоминает о своем
младенчестве. . . В моих глазах и Москва похожа на роман Валтер
Скотта».82
Последняя цитата обнаруживает уверенность автора, что имя
шотландского романиста вызовет в сознании его читателей
представление об определенной, хорошо им знакомой писательской
манере. Подобные ссылки в конце 20-х — начале 30-х годов не
редкость в русской литературе. Юный Лермонтов в «Вадиме»
(1832—1834), говоря о толках толпы, добавлял: «...если б
рассказывать все их мнения, то мне был бы нужен талант Вальтер-
Скотта и терпение его читателей».83 Аналогичные примеры можно
найти и в менее известных произведениях. Некто Б. в рассказе
76 Остафьевский архив князей Вяземских, т. V, вып. 2. СПб., 1913,
с. 67 (письмо от 3 августа 1826 г.).
77 Русский архив, 1896, кн. I, № 2, с. 289 (оригинал по-французски).
78 Цит. по: Н. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. III,
с. 328-329.
79 В. А. Жуковский. Поли. собр. соч., т. X. СПб., 1902, с. 72.
80 См.: Пушкин. Летописи Гос. литературного музея, кн. I. М., 1936,
с. 497.
81 А. А. Бестужев-Марлинский. Соч. в 2 томах, т. II. М.,
1958, с. 266, 270.
82 Московский телеграф, 1829, ч. XXVIII, № 13, с. 50.
83 М. Ю. Лермонтов. Соч. в 6 томах, т. VI. М.—Л., 1957, с. 51.
21

«Страшный офицер» замечал, собираясь описывать помещение,
где происходит действие: «Я уверен, что если не сравняют они
меня в точности описаний с бардом Шотландии..., то, по крайней
мере, сознаются, что и ему бы нельзя было описать вернее
малейшие подробности сей военной обители».84 Ф. Пашковский
в «Отрывке из походных записок» изображал живописные руины,
освещенные закатом, и признавался: «Невольным образом жалел
я, что эта блестящая, романтическая картина не могла найти себе
достойного описания в бессмертном шотландском барде».85 Ссылка
на вальтерскоттовские описания содержится и в анонимном
рассказе «Таинственная перчатка».86 А поэт А. И. Полежаев в поэме
«Эрпели» (1830) шутливо заявлял, что намерен,
... как Вальтер Скотт
Или Байрон, представить список
С живых, разительных картин.. ,87
Те представители поколения, которым довелось дожить до
новых времен, вспоминали яркие впечатления своих молодых лет.
«И теперь, после того как прошло 30 лет с того времени, как
читал романы Вальтер-Скотта, — замечал И. И. Лажечников
в письме Ф. А. Кони 2 апреля 1853 г., — все лица его резко
выступают перед вами; это ваши родные, ваши друзья, которых
черты вы никогда не забудете».88 Н. И. Греч, писавший в это
время свои «Записки», цитировал на память восклицание Самсона
из «Гая Мэннеринга».89 Описание старого Лондона в
«Приключениях Найджела» так врезалось в память М. П. Погодина, что он
упоминал его и в статье 1859 г. и в речи 1863 г.90
Мода как оборотная сторона всякого шага вперед в духовном
развитии общества не миновала и Скотта. Вместе с модой на
романтизм, распространившейся в 20-е годы, и он становится
модным автором. «...Теперь, конечно, быть или по крайней мере
казаться романтиком — обязанность всякого любезника», —
возмущался в 1825 г. В. К. Кюхельбекер и пояснял: «Но что же зато и
романтизм всех их, пишущих и не пишущих? Он обыкновенно
останавливается на Ла Мартине, на французском переводе Бей-
рона, на романах Вальтера Скотта».91 П. А. Бестужев в «Памят-
84 Литературные прибавления к Русскому инвалиду, 1832, № 24,
23 марта, с. 185.
85 Одесский альманах на 1831-й год, с. 341.
86 Телескоп, 1832, ч. VIII, № 5, с. 32.
87 А. И. Полежаев. Стихотворения. М.—Л., 1933, с. 414.
88 Русский архив, 1912, кн. III, № 9, с. 142.
89 См.: Н. И. Греч. Записки о моей жизни. М— Л., 1930, с. 73.
90 См.: М. П. Погодин. 1) Троицкая дорога. — Русская газета, 1859,
№ 39, 30 сентября, с. 239; 2) Мнения, голоса и замечания гласного по
делам общей городской Московской думы. 1863—1866 год. — В сб.: Утро.
М., 1866, с. 309.
91 В. Кюхельбекер. Разбор фон-дер-Борговых переводов русских
стихотворений. — Сын отечества, 1825, ч. CIII, № 17, с. 77—78.
22

ных записках 1828—1829 года», характеризуя одного поручика,
который являл «образчик модного воспитания»,ч писал о нем:
«Поет, танцует, знает множество куплетов из модных водевилей,
читал Бейрона, Вальтера Скотта и Дарленкура, а сколько в
России жителей, как она политически разделяется... это ему
неизвестно».92 И в одном из рассказов того времени встречаем светскую
красавицу, нервы которой вконец расстроены чтением модных
«романов и поэм фабрик: Валтер-Скотта, Д'арленкура, Бейрона,
Гюго, Пушкина и Баратынского».93 Да и поминавшийся выше
граф Нулин вез в Россию новый роман Скотта в наборе
предметов последней моды, среди которых были не только книги, но и
запас «фраков и жилетов», «цветных платков, чулков à jour»
и т. п.
Следуя моде, генерал-губернатор М. С. Воронцов поручил
проектировать свой дворец в Алупке Эдуарду Блору, английскому
архитектору, который строил для Вальтера Скотта замок Абботс-
форд.94 А на более низкой ступени бюрократической иерархии и
духовной культуры жена сызранского судьи, «известная в
провинции за знатока в поэзии», поручила своему крепостному маляру
написать портреты современных поэтов, и тот изобразил, по
словам Д. В. Давыдова, «Вальтера Скотта с носом Константина
Ржевского».95
Модное имя использовалось и в откровенно рекламных целях.
Некая г-жа Стефани, владелица конюшни цирковых лошадей
в Москве, объявила об «олимпическом рыстании в саду», во время
которого будет показано «волшебное, героическое представление,
взятое из Шотландского романа знаменитого Валтера Скотта»,
«Волшебное знамя, или Освобождение двух принцесс из замка
Гексенбурга»; в числе действующих лиц этого произвольно
приписанного Скотту зрелища фигурировали «принцесса Стуарт» и
«Граф Лейчестр».96 Не забыли о романисте и портные и
кондитеры: из клетчатых шотландских тканей изготовлялись «плащи
Валтера Скотта», а на дневных приемах подавалось бланманже
«à la Walter Scott».97
92 Воспоминания Бестужевых. M.—Л., 1951, с. 371.
93 В. Орлов. Кошемар, или Домовой давит. — Невский альманах
на 1831-й год. СПб., 1831, с. 165.
94 См.: С. Д. Ширяев. Алупка, дворец и парки. Симферополь, 1927,
с. 29-36.
95 Письмо к П. А. Вяземскому от 27 июля 1832 г. — Старина и новизна,
кн. XXII, Пгр., 1917, с. 49. — Константин Ржевский, в прошлом камергер,
к этому времени вышел в отставку (см.: Русский инвалид, 1831, № 316.
13 декабря, с. 1262—1263).
96 Московские ведомости, 1828, № 44, 2 июня, объявление. — Отклик
на эту спекуляцию именем Скотта «для заманки публики» см.:
Московский телеграф, 1828, ч. XX, № 8, с. 535.
97 См.: Парижские моды. — Московский телеграф, 1830, ч. XXXI, № 1;
Стр-. Кузнецкий мост.— Цефей. Альманах на 1829 год. М., 1829, с. 239,241.
23

Существенной особенностью первого периода восприятия
Скотта в России является то, что оно было прижизненным. Ранее
русское общество почти не знало живых английских писателей.
В XVIII в. прижизненную славу здесь обретали французы —
Вольтер, Дидро, Руссо и другие — вплоть до Мерсье, или немцы —
Гёте, Шиллер, Виланд, даже шввйцарцы, как Геснер, но не
англичане. Не только давно умершие Мильтон или Шекспир, но
и писатели XVIII в. — Свифт, Поп, Ричардсон, Томсон, Юнг,
Голдсмит, Стерн и др. — становились известными в России лишь
посмертно. Карамзин, странствуя по Европе в 1789—1790 гг.,
встречался в Германии с Виландом и Гердером, в Швейцарии
с Лафатером, а в Англии он пошел в Вестминстерское аббатство
поклониться могилам писателей. И это очень характерно. Русские
читатели XVIII в. знакомились с английскими романами и
поэмами, а об авторах, их жизни, личности либо не знали ничего
(как о Дефо или Томсоне), либо вынуждены были
довольствоваться немногими анекдотами и легендами (как о Свифте или
Юнге).
В XIX в. положение изменилось. Байроп и Скотт — наиболее
популярные в России первой трети века английские писатели —
прославились еще при жизни. Байрон, правда, вскоре умер; менее
десяти лет отделяет самое раннее известие о нем в русской
печати от его смерти. Скотт же после такого известия жил и творил
свыше двух десятилетий. Мы видели выше, что при этом первом
упоминании он фигурировал как наиболее любимый англичанами
поэт из «ныне живущих». А в следующем сообщении уже
рассказывалось о личной встрече с ним (см. 2).
Восприятие произведений писателя-современника имеет свою
специфику. Знакомясь с ними, читатель как бы мысленно
общается с автором. В его сознании вольно или невольно возникает
образ живого человека, с которым он соглашается, спорит,
отношение к которому становится личным, эмоциональным.
Характерна дневниковая запись Кюхельбекера, сделанная 3 августа
1832 г. во время чтения «Рокби»: «Если бы Скотт знал, как я его
люблю, как ему удивляюсь, какое счастие он доставил поэту же. . .
какое счастие-доставил он узнику, разделенному с ним морями, —
я уверен, что это было бы ему приятно».98 Вспомним в этой связи
и приведенное выше признание А. Е. Розена («сердечно
благодарил я сочинителя»).
К живому автору шотландских романов обращался поэт
Н. Прокопович в стихотворении «К портрету Вальтер-Скотта»
(564):
Твой мир естествен и прекрасен,
Как радуга, и пестр и жив.
Как майский день, беззнойно ясен
И сердцу он красноречив!
98 Русская литература, 1964, № 2, с. 97.
24

А вот пример отрицательного отношения, но также глубоко
личного. П. А. Катенин спрашивал 18 марта 1825 г. у своего
друга Н. И. Бахтина: «Писал ли я Вам, что разлюбил Вальтер
Скотта (т. е. лично), с тех пор как прочел его Lettres de Paul?
С удивлением нашел в нем человека, набитого предрассудками,
с односторонними суждениями, с нечистосердечным языком; я не
того ждал».99 Заметим, что такого рода суждение о Скотте среди
русских читателей 20-х годов встречалось редко. Но Катенин
всегда отличался оригинальностью мнений.
При жизни Скотта существовало представление, что он вполне
может знакомиться с произведениями своих русских
последователей, и рецензент романа M. Н. Загоскина «Рославлев» заявлял:
«Мы уверены, что если сей роман... будет переведен на
английский язык, то сам Вальтер-Скот прочитает его с наслаждением».100
У читателя, восхищенного творениями живого писателя,
появляется интерес к личности автора, желание с ним познакомиться
или хотя бы вступить в переписку; пусть даже это желание
никогда не осуществится. Не случайно в цитированной выше
повести Погодина «Адель» герой, мечтая о путешествии по Европе,
включает в него и посещение «мирного жилища Вальтер-
Скотта».101 А поэт Козлов даже написал стихотворное послание
«К Валтеру Скотту» (628),102 в котором признавался:
Как часто я в мечтах веселых,
От мыслей мрачных и тяжелых,
В тенистый Аббодс-форд лечу, —
G тобой, мой бард, пожить хочу...
И что ж? в мечтании моем
Уж я давно в саду твоем
С тобой хожу и отдыхаю,
Твоим рассказам я внимаю, —
Со всех сторон передо мной
Места, воспетые тобой...
Прикованный к своему креслу слепец Козлов мог лишь
мечтать о таком путешествии. Но были русские поклонники
шотландского романиста, которым удалось посетить Абботсфорд, хотя эти
посещения не были столь многочисленны, как ставшие чуть ли не
обязательными для русских литераторов в 20-е годы
паломничества в Веймар к Гёте.
Осенью 1825 г. Абботсфорд посетил юный студент
Эдинбургского университета Владимир Давыдов, внук графа В. Г. Орлова
99 П. А. Катенин. Письма к Н. И. Бахтину. СПб., 1911, с. 83.
100 Русский инвалид, 1831, № 147—148, 13 июня, с. 587.
101 Московский вестник, 1830, ч. V, № 17—20, с. 32.
102 Опубликованное после смерти Скотта стихотворение было написано
еще при его жизни, не позднее января 1832 г. См.: Старина и новизна,
1906, кн. 11, с. 51.
25

и племянник поэта-партизана Д. В. Давыдова. Под впечатлением
его визита Скотт записал в дневнике 24 ноября: «Поразительно,
сколько в этом шестнадцатилетнем юноше чувства и здравого
смысла, и притом никакого самомнения и заносчивости. Напротив,
он выглядит милым, скромным и искренним».103 И в последующие
годы Скотт общался с В. П. Давыдовым.104 При посредстве
последнего завязалась его переписка с Денисом Давыдовым,
который особенно интересовал автора «Жизни Наполеона Бонапарте»
как участник кампании 1812 г.105
В августе 1828 г. у Скотта гостил ранее познакомившийся
с ним в Лондоне А. И. Тургенев, неутомимый в своих скитаниях
по Европе в поисках интересных встреч и знакомств. Мы не будем
останавливаться на его пребывании в Абботсфорде, оно подробно
описано в его письме от 6 августа 1828 г. к брату Николаю 106 и
всесторонне рассмотрено в обобщающем исследовании М. П.
Алексеева о русских знакомствах Вальтера Скотта.107 Адресованное
политическому эмигранту, письмо это не смогло попасть в печать,
как предшествующие письма А. И. Тургенева к П. А.
Вяземскому, содержавшие сведения о Вальтере Скотте — о его работах
над «Жизнью Наполеона», о признании себя автором «Уэверли».
Выдержки из этих писем сразу же печатались в «Московском
телеграфе», в котором Вяземский тогда сотрудничал.108
И другие издатели и сотрудники русских периодических
изданий прилагали все усилия, чтобы удовлетворить интерес своих
читателей к живому английскому писателю, к его личности. Не
располагая соответствующими русскими материалами, они
широко пользовались иностранными публикациями. Трижды
переводилось описание встречи со Скоттом из сочинения французского
литератора Амедея Пишо «Историческое и литературное
путешествие по Англии и Шотландии» (1825; см.: 114, 143, 281).
Воспроизводились впечатления и других визитеров к Скотту (см.: 117,
137), сколь бы пустыми и бессодержательными они ни были
(см., например: 476).
103 J. G. L о с k h а г t. The life of Sir Walter Scott, Bart. L., 1896, p. 579.
104 См.: В. Орлов-Давыдов. Биографический очерк графа
Владимира Григорьевича Орлова, т. II, 1878, с. 313—321; то же: Русский архив,
1908, кн. III, № 12, с. 483—488; М. П. Алексеев. Вальтер Скотт и
«Слово о полку Игореве». — ТОДРЛ, т. XIV. Л., 1958, с. 83—88.
105 О письме Скотта Д. В. Давыдову сообщалось в русской печати
еще в 1826 г. (см. 174, с. 344) ; см. также: Переписка с Вальтер-Скоттом. —
В кн.: Д. В. Давыдов. Сочинения, т. I. СПб., 1860, с. 1—38 (отд.
пагинация).— Из многократных последующих перепечаток отметим: С. Орлов.
Вальтер Скотт в переписке с Денисом Давыдовым. — Новый мир, 1958,
№ 8, с. 277—280.
106 А. И. Тургенев. Письма к Н.. И. Тургеневу. Лейпциг, 1872,
с. 396—400.
107 См.: Литературное наследство, т. 90 (в печати).
108 См.: 244, 247; ср. письмо А. И. Тургенева от 10 марта 1827 г.:
Остафьевский архив князей Вяземских, т. III. СПб., 1899, с. 147—151.
26

Неоднократно в русской печати описывалась внешность
Вальтера Скотта. «Сир Вальтер Скотт большого роста и сложен
крепко, но в детстве случайно повредил себе ногу и оттого
прихрамывает. Редкие и как сырец белые волосы окружают его лоб,
открытый, но не крутой. Брови его белые и густые, глаза
серо-голубоватые, щеки полные и румяные, нос длинный, но не орлиный.
Вообще черты его лица не имеют нежности, однако улыбка его
тонкая и физиогномия чрезвычайно выразительная. Голос его
приятный и звучный.. .>> и т. д. Так выглядел писатель в «Портрете
Вальтера Скотта», принадлежащем перу француза Де Левиса и
переведенном для «Атенея» (374). Еще раньше его внешний
облик характеризовался в биографии, которая была заимствована
из немецкого источника и напечатана в «Новостях литературы»
(82). Описывались не только внешность и нрав Скотта, но и
имение его Абботсфорд (502, 510, 650).
Вообще, газеты—«Русский инвалид», «Северная пчела»,
«Молва», «Северный Меркурий» и др. — в еще большей мере, чем
журналы, стремились удовлетворить любознательность своих
читателей и постоянно публиковали всевозможные сведения
о Скотте. Разумеется, в первую очередь писали о выходе новых
его произведений или о его текущих литературных трудах и
планах, но этим информация далеко не ограничивалась. Как мы
видели, уже в одном из первых сообщений говорилось о доходах
писателя. И в дальнейшем русские издатели постоянно знакомили
читателей с гонорарами Скотта (см.: 23,30,77,199, 266, 508, 511).
Рассказывалось о его отношениях с издателями (84, 130), и
«Северная пчела» сообщала о банкротстве издателя Констебля,
катастрофически отразившемся на финансовых делах Скотта (180, 183).
Как известно, имя автора «Уэверли» недолго оставалось
тайной. Сам Скотт скрывал свое авторство, но многие об этом
догадывались, а французский переводчик Дефоконпре с самого начала
издавал свои переводы под его именем. За Дефоконпре
последовали русские переводчики. Тем не менее до публичного
признания Скотта в 1827 г. не было уверенности в правильности
такой атрибуции, и продолжались споры, которые освещались
русской печатью (см., например: 22, 130, 181). Назывались имена
разных «претендентов»: баронета Форбеса (6, с. 735), пастора
Гринфельда (144, 190) и т. п. А в 1827 г. признание Скотта
также вызвало несколько откликов в России (247, 260, 265, 266).
Появлялись в печати и известия о путешествиях Скотта
в Лондон (201), Дублин (129), Неаполь (566). Особенно русские
газеты и журналы интересовались его поездками в Париж, где он
собирал материалы для «Жизни Наполеона» (см.: 131, 168, 193,
194, 196, 197). Получали отражение и политические выступления
Скотта (344, 512, 532). Наконец, интерес проявлялся к семейной
жизни писателя. «Северная пчела» сообщала, например, о смерти
его жены (186), а «Вестник Европы» — о предполагаемой новой
27

женитьбе (166). Еще раньше в том же журнале был рассказан
такой эпизод (50) : «Славный Валтер Скотт дает за дочерьми
своими в приданое не деньги и не земли, а рукописи. Недавно
одной из них предложил он выбрать любое: или 50 000 немецких
флоринов или роман только лишь написанный. Красавица
выпросила сроку на два дня, а между тем показала рукопись
книгопродавцу Архибальду. Купец решительно посулил ей 60 000 франков,
и следственно рукопись предпочтена деньгам. Самолюбивый поэт
и вместе нежный родитель был весьма обрадован тем, что увидел
в детях своих похвальную любовь к словесности и к
произведениям истинного таланта (!!)». Такое же сообщение появилось и
в «Русском инвалиде» (54).
Вообще русским читателям неоднократно преподносились
всякого рода анекдоты из личной жизни Скотта (см., например: 15,
142, 187, 311, 343). Неудивительно, что в их сознании
сформировался образ живого человека, с которым они могли даже
сравнивать своих соотечественников. Примечательно в этом отношении
следующее место в воспоминаниях А. П. Марковой-Виноградской
(по первому браку—Керн): «Юмор Дельвига, его
гостеприимство и деликатность часто наводили меня на мысль о Вальтере
Скотте, с которым, казалось мне, у него было сходство в
домашней жизни» .109 Другой аспект, но также личный, имел в виду
Д. Н. Блудов, когда в письме П. А. Вяземскому от 30 августа
1827 г., увещевая его быть лояльным по отношению к
правительству, он ссылался на пример Скотта.110
Наступил 1830 год. В феврале Скотт перенес первый
апоплексический удар. «Северная пчела» и «Сын отечества» отметили это
(470, 480). В следующем и особенно в 1832 г. — году смерти
Скотта — русские газеты проявляют все большую озабоченность
состоянием его здоровья. Освещаются его поездка на Мальту и
в Италию, предпринятая по совету врачей, и последующее
возвращение на родину. Сообщения становятся все тревожнее. 8 июля
1832 г. «Молва», например, перепечатала известие из английской
газеты: «Творец Ваверлея находится в последнем периоде паралича.
Нет более надежды, нет спасения! Чрез несколько дней Англия
оплачет одного из блистательнейших своих гениев: она лишится
Валтер-Скотта!» (567). Предсказание, однако, было
преждевременным: Скотт прожил еще три месяца. Газеты сообщали о его
переезде из Лондона в Абботсфорд, предпринятом по воле
умирающего писателя, о его прогулках в кресле, о неумолимо
прогрессирующей болезни и т. д. При том состоянии средств связи
известия поступали со значительным опозданием. Скотт умер
21 сентября, т. е. 9 сентября по старому стилю, а «Северная
109 цит по: д Майков. Пушкин, с. 259 (курсив мой, — Ю. Л.).
110 См.: М. И. Гиллельсон. П. А. Вяземский. Жизнь и творчество.
Л., 1969, с. 159.
28

пчела» только через полмесяца поместила сообщение лондонских
газет: «Мы находимся в горестной необходимости известить, что
знаменитому сочинителю Ваверлея остается прожить еще
несколько часов» (609).
Но вот и известие о смерти Скотта пришло в Россию. В
начале октября появляются некрологи в газете
«Санкт-Петербургские ведомости» (592), откуда перепечатываются в «Московских
ведомостях»,111 «Северной пчеле» (611), «Молве» (570); затем —
в журналах «Сын отечества» (617), «Телескоп» (619). Некрологи
были переводные: из «The Times», «Journal des débats», «Revue de
Paris». Только в «Телескопе» жизнеописание Скотта было,
видимо, составлено самостоятельно. Впрочем, оно не содержало
никакой оценки его творчества. В «Московском телеграфе» некролог
заменила рецензия на романы «Граф Роберт Парижский» и
«Опасный замок» (637).
Сохранилось стихотворение П. А. Плетнева, друга и
сотрудника Пушкина, который к этому времени как поэт уже не
выступал в печати. Озаглавленное «Вальтер-Скотт», оно, видимо, было
написано под впечатлением смерти шотландского писателя.
Во глубине души великого Поэта
Нетленье обрели давнопрошедши лета.
Над их святынею в благоговенье дум
Животворительный его провеял ум:
Они воскреснули. Но храм, где чудо зрели,
Покровы черные, (символы слез) одели:
В созданье преселив животворящий дух,
Восторженный поэт довременно потух.112
Прижизненная слава Скотта в России кончилась. Наступала
пора осмысления его творчества в целом.
ПРИЛОЖЕНИЕ
ВАЛЬТЕР СКОТТ В РУССКОЙ ПЕЧАТИ. 1811—1833
Материалы для библиографии
В приведенном ниже библиографическом перечне указаны русские
переводы произведений Вальтера Скотта и литература о нем на русском
языке, опубликованные при его жизни, а также в 1833 г., когда в русской
печати продолжали появляться отклики на смерть английского
романиста.1 Единственный посвященный Скотту библиографический указатель,
учитывающий русские материалы,2 отмечает лишь 89 названий за инте-
111 Московские ведомости, 1832, № 83, 15 октября, с. 3638—3639.
112 ИРЛИ, ф. 234, оп. 1, № 1, л. 67. — На это стихотворение любезно
указал нам В. Э. Вацуро.
1 За пределы этой хронологической границы выходит только
некрологическая заметка «Московского телеграфа» (653), который просмотрен
до его закрытия в марте 1834 г.
2 Вальтер Скотт. Биобиблиографический указатель к 125-летию со дня
смерти. [Сост. И. М. Левидова]. М., Всесоюзн. кн. палата, 1958, 84 с.
29

ресующий нас период: полно в нем отражены только переводы,
выходившие отдельными изданиями. Помимо этого указателя нами использованы
картотеки русской переводной литературы, составленные А. Д. Умикян
(ГПБ) и Н. Н. Батхиным (ИРЛИ), а также библиография переводов
прозаических произведений Скотта, приложенная к неопубликованной
монографии Д. П. Якубовича «Пушкин и Вальтер Скотт» (ИРЛИ).
Значительная часть сведений (особенно в разделах литературы о Скотте)
получена при сплошном просмотре комплектов русских периодических
изданий и альманахов за рассматриваемый период. Кроме статей, целиком
посвященных писателю, учитывались работы по другим вопросам,
но содержащие сколько-нибудь существенную информацию о Скотте
и его творчестве. Менее значимые частные упоминания имени
романиста и реминисценции из его произведений в библиографии не
отражены (хотя некоторые из них использованы в помещенной выше
статье).
В основу расположения материала был положен хронологический
принцип, как наиболее соответствующий целям настоящей работы: он
позволяет нагляднее представить рост известности Скотта в России. Все
библиографические сведения расположены по годам, а уже внутри года
распределены по двум разделам: «Переводы» и «Литература (о Скотте)».
Внутри каждого из разделов материал подразделяется на 1) публикации
в виде отдельных изданий и 2) публикации в журналах, газетах и
альманахах (эти подразделы отделяются друг от друга звездочкой). Первые
располагаются в алфавитном порядке заглавий (для переводов) или
авторов (для литературы о Скотте), вторые — в алфавитном порядке названий
периодических изданий и альманахов.
В каждой библиографической записи, как правило, приводится полное
заглавие публикации и подпись под ней. Иногда в заглавие вводятся
дополнительные данные об источнике публикации из подстрочного
примечания (обозначаются звездочкой *).. Сокращения допущены лишь в
заглавиях рецензий на переводы из Скотта, где название рецензируемого
произведения указано кратко со ссылкой на полное его описание в разделе
«Переводы». Для сведений о Скотте, печатавшихся без заглавия в
сборных отделах периодических изданий типа «Смесь», «Разные
известия» и т. п., заглавия даны составителем и помещены в квадратных
скобках.
При описании (в разделах литературы о Скотте) книг и статей
общего характера указываются только страницы, непосредственно
относящиеся к Скотту.
В аннотациях к переводам указываются заглавие и год английского
оригинала, а также (если перевод неполный) номер или название главы,
части, строфы и т. д. Для переводов стихотворных оригиналов
добавляется указание на характер перевода: «стихи» или «проза». Отсутствие
такого указания означает, что оригинал прозаический. В разделах
литературы о Скотте пояснительные аннотации даются в случаях, когда
заглавие не отражает характера содержащихся здесь сведений о Скотте.
Имя Скотта в аннотациях, а также в заглавиях, данных составителем,
обозначается сокращенно: С. В конце приложен алфавитный указатель
английских заглавий переводившихся произведений Скотта.
Список сокращений для повторяющихся названий периодических
изданий и альманахов:3
(Всесоюзная гос. библиотека иностранной литературы, Писатели
зарубежных стран).
3 Ниже в библиографии алфавитный порядок устанавливается согласно
полному заглавию периодического издания, а не сокращению. Поэтому,
например, СП («Северная пчела») предшествует СО («Сын отечества»),
а не наоборот.
30

A — журнал «Атеней» (M.)
В — газета «Бабочка» (СПб.)
Бл — журнал «Благонамеренный» (СПб.)
BE — журнал «Вестник Европы» (М.)
Г — журнал «Галатея» (М.)
ЦЖ — «Дамский журнал» (М.)
К — газета «Колокольчик» (СПб.)
ЛГ — «Литературная газета» (СПб.)
ЛП — газета «Литературные прибавления к „Русскому инвалиду"»
(СПб.)
M — газета «Молва» (М.)
MB — журнал «Московский вестник»
МТ — журнал «Московский телеграф»
НА — «Невский альманах» (СПб.)
НЛ — журнал «Новости литературы» (СПб.)
РИ — газета «Русский инвалид, или Военные ведомости» (СПб.)
РМ — журнал «Российский музеум» (М.)
CA — журнал «Северный архив» (СПб.)
СМ — газета «Северный Меркурий» (СПб.)
СО — журнал «Сын отечества» (СПб.)
СП — газета «Северная пчела» (СПб.)
СПВ — журнал «Санкт-Петербургский вестник»
СПВед — газета «Санкт-Петербургские ведомости»
СПиБ — журнал «Соревнователь просвещения и благотворения» (СПб.)
СЦ — альманах «Северные цветы» (СПб.)
Т — журнал «Телескоп» (М.)
Пользуемся случаем, чтобы выразить благодарность за помощь,
оказанную нам при составлении библиографии, М. Я. Блинчевской, В. Э. Ва-
цуро, М. И. Губановой, Н. А. Ерофееву и А. Г. Зисман.
1811
Литература
1. [С.— любимый поэт англичан]. —BE, 1811, ч. LVIII, № 16, с. 308
(Разные известия и замечания).
1815
Литература
2. ъ. Письмо русского из Англии. — РМ, 1815, ч. I, № 3, с. 275.
Знакомство с С.
3. Ученые известия из Англии. — РМ, 1815, ч. I, № 3, с. 377—378.
Доходы С. Выход в свет шотландского романа «Ваверлей».
4. Лондонские известия. — РМ, 1815, ч. III, № 9, с. 370.
Популярность С. и Байрона.
1816
Литература
5. [В. И. Козлов]. Краткое обозрение новейшей английской
литературы. — РИ, 1816, № 60, 12 марта, с. 252; № 61, 14 марта, с. 256;
№ 62, 15 марта, с. 259.
С. — издатель сочинений Свифта. Новый роман «Ваверлей».
Поэма С. «Поле сражения при Ватерло».
6. [В. И.] Щозлов]. Краткое обозрение новейшей английской
литературы. (Из писем из Лондона). — РИ, 1816, № 180, 4 авг., с. 703;
№ 186, 11 авг., с. 732; № 187, 12 авг., с. 735.
Сочинение С. «Paul's letters to his kinsfolk». С. уступил
первенство Байрону. Анонимный роман «Антикварий».
31

1818
Литература
7. Обозрение нынешнего состояния английской литературы. * Извлеч [ено]
из Bibliothèque universelle, журнала, издаваемого в Женеве. (Пер[е-
вел] У.). —BE, 1818, ч. XGIX, № 9, с. 42—44.
8. Обозрение новейшей английской словесности. Январь 1818. — СО, 1818,
ч. XLV, № 16, с. 150—151.
О «Роб-Рое».
1819
Литература
9. Д. Сахаров. Речь об успехах просвещения. — СПиБ, 1819, ч. VIII,
№ 12, с. 28.
Байрон и С. — слава английской поэзии.
1820
Переводы
10. Ричард — Львиное Сердце и пустынник. Перевод. — BE, 1820, ч. СХ,
№ 8, с. 300—307 (Смесь).
Сокращенный перевод-изложение: Ivanhoe (1819), eh. XVI, XVII.
11. Одна глава из романа: Ивангое, или возвращение воина из
Крестового похода. (Соч[инение] Валтера Скотта). [Перевел] Александр
Величко. — BE, 1820, ч. CXIV, № 22, с. 81-99.
Ivanhoe (1819), eh. XXII.
12. Турнир в Англии, при Ашби де ла Зуше, в конце XII века. *Перевод
из нового романа знаменитого английского писателя Вальтера Скотта.
[Перевел] Александр Величко. - СО, 1820, ч. LXVI, № 52, с. 253—271.
Ivanhoe (1819), eh. XII.
Литература
13. [Выход «Harold the exile» — книги С. о Байроне]. — Бл, 1820, ч. IX,
№ 1, с. 62 (Иностранные известия).
14. [Характеристика С.]. —BE, 1820, ч. СХП, № 16, с. 312—314 (Краткие
выписки, известия и замечания).
15. [Возвращение С. в Шотландию]. —РИ, 1820, № 125, 29 мая, с. 499
(Новейшие известия).
16. [С. избран президентом Королевского ученого общества в
Эдинбурге].—РИ, 1820, № 299, 17 дек., с. 1195 (Разные известия).
1821
Переводы
17. Беглец. Сочинение баронета Вальтера Скотта. Перевод с
французского. В трех частях. Ч. I—III. М., Унив. тип., 1821. 293, 294, 256 с.
Ошибочно приписано С.
Литература
18. [Иосиф Е. Срезневский]. Опыт краткой пиитики. XIV. О поэзии
Английской. — В кн.: Собрание образцовых русских сочинений и
переводов в стихах. Изд. 2-е, ч. I, СПб., 1821, с. XCI.
32

*
19. [Новый роман С. «Аббат»]. —BE, 1821, ч. GXVI, № 1, с. 80 (Краткие
выписки, известия и замечания).
20. [О романах С. «Аббат» и «Кенильворт»]. —BE, 1821, ч. GXVIII, № 10,
с. 152—157 (Краткие выписки, известия и замечания).
21. [С.— любимый писатель английской нации]. —Рецензент, СПб., 1821,
№ 24, 22 июня, с. 96 (Ученые и художественные известия).
22. [Споры об авторе романов, приписываемых С.]. —РИ, 1821, № 222,
24 сент., с. 892 (Ученые и художественные известия).
23. [Доходы С.]. —РИ, 1821, № 277, 27 нояб., с. 1111 (Историческо-стати-
стическая смесь).
24. Исторический опыт об английской поэзии и о нынешних английских
поэтах. Из Revue Encyclopédique перев[ел] Ив. По—ко. — СО, 1821,
ч. LXXII, № 35, с. 55-57, 67.
1822
Переводы
25. Умирающий бард, или Последняя песнь Кадваллона. (Из Валтера
Скота). [Перевел] В. Г[ригорье]в. — Бл., 1822,ч. XVIII, №22, с. 332—334.
The dying bard. Проза.
26. Солнце над холмом Веирдлава. (Из Валтера Скотта). Перевел В.
Григорьев].—Бл., 1822, ч. XVIII, № 24, с. 415—416.
The sun upon the Weirdlaw Hill. Проза.
27. Гельвеллин. (Из Валтера Скотта). [Перевел] В. Гр[игорье]в. — Бл,
1822, ч. XIX, № 30, с. 132—135.
Helvellyn. Проза.
28. Поема последнего барда. (С польского перевода [перевел М. Т. Каче-
новский]). —BE, 1822, № 9-10, с. 88—124; № 11—12, с. 255-293;
№ 13-14, с. 70-113.
The lay of the last minstrel (1805). Проза.
29. Гленфинлас. Надгробная песнь лорду Рональду. (Из Вальтера Скотта).
[Перевел] Никол [ай] Бестужев. — СПиБ, 1822, ч. XVIII, № 2,
с. 176—189.
Glenfinlas; or Lord Ronald's coronach. Проза.
Литература
30. [Гонорары С.]. —Бл, 1822, ч. XVIII, № 15, с. 55 (Статьи из
иностранных газет).
31. Нечто о Томасе Муре. С франц [узского перевел А. Н.] Очкин. —
Бл, 1822, ч. XIX, № 28, с. 41, 58.
С. — северный Ариост. Мур о С.
32. [М. Т. Каченовский. Вступительная заметка к переводу «Поема
последнего барда»; см.: 28]. —BE, 1822, № 9—10, с. 88—90.
33. [Успех романа С. «The fortunes of Nigel»]. — РИ, 1822, № ш? 20 июня,
с. 575 (Заграничные известия).
34. [Биографические сведения о С]. — РИ, 1822, № 147, 23 июня, с. 587—
588 (Заграничные известия).
35. [Предполагаемый визит английского короля к С]. — РИ, 1822, № 182,
4 авг., с. 726 (Заграничные известия).
36. [Байрон, С. и Мур — «пиитический триумвират» Британии]. — РИ,
1822, № 206, 1 сент., с. 824 (Заграничные известия).
37. [Предполагаемое возведение С. в достоинство пера]. — РИ, 1822,
№ 210, 6 сент., с. 840 (Заграничные известия).
38. [Один из источников романа С. «Замок Кенильворт»]. — РИ, 1822,
№ 227, 27 сент., с. 908 (Заграничные известия).
39. [Подарок С. английскому королю]. —РИ, 1822, № 243, 16 окт., с. 970
(Заграничные известия).
3 Эпоха романтиэма
33

182;;
Перев оды
40. Кенильворт, исторический роман Сира Вальтера Скотта, с
присовокуплением предуведомительного замечания о Кенильвортском замке
и жизнеописания графа Лейчестера. Перевод с французского
[Ираклия Карпова]. Т. I—IV, М., тип. А. Семена, 1823. 191, 191, 208, 208 с.
Kenüworth (1821).
41. Матильда Рокби, поэма в шести книгах. Сочинение Валтера Скотта.
Перевод с английского [Нн. Вв.]. Ч. I—II. М., тип. А. Семена, 1823.
III, 275, 274 с.
Rokeby (1813). Проза.
42. Поема последнего барда. Сочинение Валтера Скотта. Издал М. Каче-
новский. М., Унив. тип., 1823. XXVI, 202 с.
Тот же перевод, что и 28. См. рец. 97.
m
43. Выписки из примечаний к Поеме последнего барда. (С
английского]).—BE, 1823, № 20, с. 299—307.
The lay of the last minstrel. Notes (1805).
Литература
44. Историческое замечание о графе Лейчестере и о замке
Кенильвортском, извлеченное из записок, выданных в Лондоне г-м Митингалем. —
В кн.: Кенильворт [см. 40], т. I, с. 3—28.
45. Нн. Вв. [Предисловие переводчика]. —В кн.: Матильда Рокби
[см. 41], с. I—III.
46. [Бакстер]. О жизни и писаниях Валтера Скотта. — В кн.: Поема
последнего барда [см. 42], с. III—XXIV.
Перевод «Biographical sketch of Sir Walter Scott» (The English
literary journal of Moscow, v. I, No. 1, p. 4—22). Cp. 51.
47. [M. Т. Каченовский]. От издателя.— В кн.: Поема последнего барда
[см. 42], с. XXV—XXVI.
48. О романах Валтера Скотта. [Перевел А. И. Писарев]. —В кн.: Поема
последнего барда [см. 42], с. 175—201.
Статья из «Journal des débats». Ср. 52.
49. [О. M. Сомов]. О романтической поэзии. Опыт в трех статьях.
Сочинение Ореста Сомова. СПб., тип. имп. воспитательного дома, 1823,
с. 25—26.
Романтические баллады и поэмы С. Ср. 63.
«
50. [Приданое дочери С.]. —BE, 1823, № 2, с. 160—161 (Краткие
выписки, известия и замечания).
51. О жизни и писаниях Валтера Скотта. (Из The English lit[erary]
journ[al] of Moscow). —BE, 1823, № 15, с 177—193.
To же, что 46.
52. О романах Валтера Скотта. Из «Journal des débats». [Перевод
А. И.] Щисарева]. —BE, 1823, № 19, с. 167—179; № 20, с. 267—276.
То же, что 48.
53. [С. заканчивает новый исторический роман]. — РИ, 1823, № 12, 16 янв.,
с. 47 (Заграничные известия).
54. [Приданое дочери С.]. —РИ, 1823, № 22, 27 янв., с. 88 (Заграничные
известия).
34

55. [Последний роман С. «Peveril of the Peak»]. — РИ, 1823, № 60,
13 марта, с. 239 (Заграничные известия).
56. [Драма на сюжет романа С. «The fortunes of Nigel»]. —РИ, 1823,
№ 128, 31 мая, с. 512 (Заграничные известия).
57. [Новый роман С. «Квентин Дурвальд» (sic!)]. —РИ, 1823, № 135,
8 июня, с. 539 (Заграничные известия).
58. [О романе «Квентин Дурвард»]. — РИ, 1823, № 208, 3 сент., с. 831—832
(Заграничные известия).
59. [Карта Шотландии в пояснение произведений С. и Бернса]. — РИ,
1823, № 248, 19 окт., с. 992 (Заграничные известия).
60. [Новый роман С. «St. Ronan's well»]. —РИ, 1823, № 269, 13 нояб.,
с. 1076 (Заграничные известия).
61. [Анекдот о С.]. —РИ, 1823, № 291, 8 дек., с. 1163—1164 (Заграничные
известия).
62. [Подписка на «St. Ronan's well»]. —РИ, 1823, № 2,94, 12 дек., с. 1176
(Заграничные известия).
63. [О. М. Сомов]. О романтической поэзии. Статья II. — СПиБ, 1823,
ч. XXIII, № 2, с. 167—168.
То же, что 49.
64. Письма из Лондона. L. О. N. D. R. Е. S. Е. N. 1822. — СО, 1823,
ч. LXXXVII, № 32, с. 248, 250.
Новые произведения С.
1824
Переводы
65. Выслужившийся офицер, или Война Монтроза, исторический роман.
Соч[инение] Валтера Скотта, автора Шотландских пуритан, Роб Роя,
Эдимбургской темницы и проч. Перевод с французского. Ч. I—IV.
М., тип. П. Кузнецова, 1824, XXVIII, 259, 215, 212, 248 с.
The legend of Montrose (1819).
6ß. Густав Вальдгейм или преступник поневоле, истинное происшествие,
взятое из записок одного молодого гусара. Соч[инение] Валтера
Скотта. Перевел с французского А. П в. Ч. I, II. М., тип.
А. Похорского, 1824. 450, фронтисп., 452 с.
Ошибочно приписано С.
67. Маннеринг или Астролог, сочинение Сира Валтера Скотта, перевод
с французского, изданный Владимиром Броневским. Ч. I—IV. М.,
Унив. тип., 1824. 270, 299, 276, 380 с.
Guy Mannering, or the Astrologer (1815). См. рец. 80, 85.
68. Таинственный карло. Повесть Сира Валтера Скотта. Ч. I, II. М., тип.
А. Семена, 1824. 228, 213 с.
The black dwarf (1816).
69. Шотландские пуритане, повесть трактирщика, изданная Клейшботе-
мом, учителем и ключарем в Гандер-Клейге. Исторический роман,
сочинение Вальтера Скотта. Перевел Василий Соц. Ч. I—IV. М., тип.
С. Селивановского, 1824. XII, 207, фронтисп., 238, 237, 194.
Old Mortality (1816). См. рец. 75, 76, 79.
*
70. Лира. *Из Матильды — Валтера Скотта. [Перевел] И. Т. л. б. в. — Бл,
1824, ч. XXVII, № 15, с. 182—184.
Rokeby (1813), canto 5, XVIII. The Harp. Стихи.
71. Ужасный охотник. (Из Валтера Скотта). [Перевел] В. С. ф. чь. — Бл.
1824, ч. XXVIII, № 20, с. 116-130.
The wild huntsman (перевод Wilde Jäger Бюргера). Проза.
35
3*

72. Мартын Вальдек. (Сказка из романа Антикварий, соч[инение]
Вальтера Скотта). [Перевел] Г. — Новая библиотека для чтения, СПб.,
1824, ч. IV, с. 214—231.
The antiquary (1816), eh. XVIII. The fortunes of Martin Waldeck.
73. Дунканов вечер. Шотландская сказка. [Перевел] Жуковский. — НЛ,
1824, кн. VII, № 7, с. 106—111.
The eve of St. John (1800). Стихи.
74. Замок Смальгольм. Шотландская сказка. [Перевел] Жуковский. —
СПиБ, 1824, ч. XXV, № 2, с. 131-138.
То же, что 73.
Литература
75. Известие о новой книге. — Бл, 1824, ч. XXVII, № 13, с. 71—72.
«Шотландские пуритане» (см. 69).
76. [Рец. на кн.:] Шотландские пуритане [см. 69]. — Бл, 1824, ч. XXVII,
№ 14, с. 73—78.
77. [Гонорары С]. — BE, 1824, № 2, с. 157 (Краткие выписки, известия
и замечания).
78. Ш. Щ. Читатели книг. (Разговор первый). —BE, 1824, № 20, с. 287,
290.
О «Кенильворте».
79. [Рец. на кн.:] Шотландские пуритане [см. 69]. — ДЖ, 1824, ч. VII,
№ 18, с. 220—222.
80. [Рец. на кн.:] Маннеринг или Астролог [см. 67]. — Литературные
листки, СПб., 1824, ч. IV, № 19, с. 52—53.
81. [Отзыв о переводе «Шотландских пуритан» (см. 69)].—
Литературные листки, СПб., 1824, ч. IV, № 21—22, с. 124 (Замечания, новости
и книжные известия).
82. Вальтер Скотт. С нем[ецкого перевел] В. Тило. — НЛ, 1824, кн. X,
декабрь, с. 82—84.
83. Александр Бестужев. Взгляд на русскую словесность в течение
1823 года. — Полярная звезда на 1824 г. СПб., 1824, с. 4.
Русские переводы романов С.
84. [Договор С. с книгопродавцом]. — РИ, 1824, № 28, 2 февр., с. 112
(Заграничные известия).
85. [В. Б. Броневский]. Объявление. — РИ, 1824, № 42, 19 февр., с. 168.
Романы С. Издание русского перевода «Маннеринга» (см. 67).
Подготовка других переводов.
86. [Отзыв английского рецензента о «St. Ronan's well»]. — РИ, 1824,
№ 81, 1 апр., с. 324 (Заграничные известия).
87. [Французский перевод «Redgauntlet»]. — РИ, 1824, № 207, 2 сент.,
с. 827—828 (Заграничные известия).
88. О новейшем романе Вальтера Скотта. С немецк[ого перевел] С.—
РИ, 1824, № 214, 10 сент., с. 855—856.
О «Редгаунтлет».
89. Нечто о цене рукописей, покупаемых книгопродавцами у
сочинителей. — РИ, 1824, № 218, 15 сент., с. 872.
Гонорары С.
90. [Новый роман С. «Tales of the crusaders»]. —РИ, 1824, № 224, 22 сент.,
с. 896 (Заграничные известия).
91. [Ложно приписанный С. роман «Guy Feawkes»]. — РИ, 1824, № 231,
30 сент., с. 924 (Заграничные известия).
92. [Совещание издателей С]. — РИ, 1824, № 259, 1 нояб., с. 1036
(Заграничные известия).
93. [Портреты С.]. —РИ, 1824, № 276, 21 нояб., с. 1103 (Заграничные
известия).
94. [Ложно приписанный С. роман «Валладмор»]. — РИ, 1824, № 2§6,
3 дек., с. 1144 (Заграничные известия).
36

95. [Скромность С.]. —РИ, 1824, № 294, 12 дек., с. 1176 (Заграничные
известия).
96. Кенильворт, роман Вальтера Скотта. (Из Edinburgh review). [Перевел]
А. Б—в [Бестужев]. —СПиБ, 1824, ч. XXVI, № 6, с. 325-330.
97. ГРец. на кн.:] Поема последнего барда [см. 42]. — СО, 1824, ч. XCII,
№ 9, с. 82—84.
1825
Переводы
98. Аббат, или некоторые черты жизни Марии Стуарт, королевы
шотландской. Сочинение Сира Валтера Скотта; в четырех частях. Перевод
с английского [Политковского]. Ч. I—IV, СПб., тип. имп. театров,
1825, 177, 184, 190, 219 с.
The abbot (1820). См. рец. 164, 171 178, 179.
99. Антикварий, сочинение Сир Валтера Скотта. Перевод с французского
П К... Ч. I, II, М., тип. С. Селивановского, 1825. 246, 226 с.
The antiquary (1816), ch. I—XXI. Продолжение изд. см.: 152.
100. Невеста Трирмена, или долина святого Иоанна. Поэма в трех песнях
Валтера Скотта. Перевод с французского [П. К.]. М., тип. имп. моек,
театра, 1825, [12], 111 с.
The bridal of Triermain, or the vale of St. John (1813). Проза.
См. рец. 122, 146.
101. Эдинбургская темница, из собрания новых сказок моего хозяина,
изданных Джедедием Клейшботом, пономарем и учителем Гандер-
Клюфского прихода. Сочинение Сира Валтера Скотта. Перевод с
французского А... а 3.... ъ. Ч. I—IV. М., тип. С. Селивановского, 1825,
263, 255, 253, 257 с.
The heart of Mid-Lothian (1818). См. рец. 123, 145.
*
102. Отрывок из нового романа Вальтера Скотта: Коннетабль Честерский
во времена крестовых походов. С французского перевел] М—в
[Михайлов]. —Бл, 1825, ч. XXXI, № 39—40, с. 401—426.
The betrothed (1825), ch. XIV.
103. Глава из романа Ивангое или возвращение воина из крестового
похода. (Соч[инение] Валтера Скотта). [Перевел] А. Величко. — BE,
1825, № 6, с. 85-108.
Ivanhoe (1819), ch. XXIV.
104. Две главы из Ивангое. * Обе неполные... С англ[ийского перевел]
А. Величко. — BE, 1825, № 7, с. 161—186.
Ivanhoe (1819), ch. I, II.
105. Гости в доме Цедрика. (Из Ивангое, соч[инение] Валтера Скотта).
[Перевел] А. В [еличко]. - BE, 1825, № 8, с. 241-269; № 9, с. 3-21.
Ivanhoe (1819), ch. III—V.
106. Первая песнь из поэмы Валтер-Скотта: Помолвка Триэрмена, или
Долина святого Иоанна. [Перевел] Ник. Заборовский. — ДЖ, 1825,
ч. XII, № 23, с. 163—179.
The bridal of Triermain, or the vale of St. John (1813), canto 1.
Проза. Продолжение см. 157, 158.
107. Характер лорда Бейрона. * Сочинение В. Скотта... С англин[ского
перевел] А. К.). —МТ, 1825, ч. I, № 1, с. 31—38.
Death of Lord Byron (1824, сокр.).
108. Разбойник. Баллада. Из Вальтера Скотта. [Перевел И. И. Козлов]. —
МТ, 1825, ч. II, № 8, с. 276—279.
Rokeby (1813), canto 3, XVI. Song. Стихи.
109. Замок Литтль-Кот. Баллада. Из V песни Валтер-Скоттовой поэмы
Rokeby. [Перевел В. Н.] Олин — НА на 1826 г. СПб., 1825, с. 246—258.
Rokeby (1813), canto 5, XXVII. Ballad. (Стихи.) Note P.
37

110. Арфа. Романс. (Перевод). Зайцевский. — НЛ, 1825, кн. XIV, декабрь,
с. 191.
Rokeby (1813), canto 5, XVIII. The harp. Стихи.
111. Квитанция после смерти, повесть, рассказанная слепым скрипачем.
(Из Редгонтлета, романа С. Вальтера Скотта). С фр[анцузского
перевел] Смв [О. М. Сомов?]. —СО, 1825, ч. CIII, № 18, с. 99—138.
Redgauntlet (1824), letter XI. Wandering Willie's Tale.
112. Лесаж. (Из критических жизнеописаний славных романистов,
сочинение] Вальтера Скотта). [Перевел] М. — СО, 1825, ч. CIV, № 23,
с. 227-241; № 24, с. 336-377.
Lives of the novelists. Alain Le Sage (1822).
Литература
113. [Рец. на кн.:] Лионель Линкольн, или осада Бостона. (Исторический
роман М. Купера, американца). ([Из] фр [анцузского] журн[ала]).—
BE, 1825, № 12, с. 274—281.
Купер и С.
114. Выписка из путешествия исторического и литературного в Англию
и Шотландию, предпринятого Амедеем Пишо. — ДЖ, 1825, ч. XII,
№ 19, с. 27—31.
Встреча Пишо с С; беседа о г-же де Сталь.
115. [Н. А. Полевой]. Обозрение русской литературы в 1824 году. — МТ,
1825, ч. I, № 2, с. 142—143.
Новые переводы романов С.
116. [Предполагаемое путешествие С. по Норвегии и Швеции]. — МТ,
1825, ч. I, № 4, Прибавление, с. 68 (Иностранные известия).
117. [Визит американца Зимонда к С.]. —МТ, 1825, ч. II, № 6.
Прибавление, с. 98 (Иностранные известия).
118. [Новый роман С. Redgauntlet]. —МТ, 1825, ч. III, № 9, Прибавление,
с. 15.0 (Литературные известия).
119. Иностранная литература 1825 г. Англия. — МТ, 1825, ч. IV, № 13,
с. 60-61.
Новые романы С. из истории крестовых походов.
120. Об успехах просвещения и литературы в Соединенных Штатах. —
МТ, 1825, ч. V, № 19, с. 253, 257—259.
Издание романов С. в СШ. Американские последователи С. —
В. Ирвинг и Купер.
121. [С. закончил «Историю Наполеона»]. — МТ, 1825, ч. V, № 20, с. 366
(Иностранные известия).
122. [Рец. на кн.:] Невеста Трирмена, или долина святого Иоанна [см.
100}. — МТ, 1825, ч. VI, № 21, с. 98—99.
123. [Рец. на кн.:] Эдинбургская темница [см. 101]. —МТ, 1825, ч. VI,
№ 22, с. 193-194.
124. Князь Курбский. Исторический роман. — НЛ, 1825, кн. XIV, ноябрь,
с. 111-116.
Сравнение с романами С.
125. [Отзыв лондонского журналиста о «St. Ronan's well»]. — РИ, 1825,
№ 51, 2 марта, с. 205—206 (Смесь).
126. [В. Н.] Олин. Ответ г-ну Булгарину на сделанные им замечания
к статье: Критический взгляд на Бахчисарайский фонтан,
помещенный в 7-м нумере Литературных листков минувшего 1824-го года. —
РИ, 1825, № 52, 2 марта, с. 208—210.
Романтическая поэма С.
127. [Новое сочинение С. «Крестоносцы»]. — РИ, 1825, № 160, 8 июля,
с. 641 (Заграничные известия).
128. [Парижские почитатели С.]. —РИ, 1825, № 179, 30 июля, с. 715
(Заграничные известия).
38

129. [Прибытие С. в Дублин]. —РИ, 1825, № 186, 7 авг., с. 746
(Заграничные известия).
130. [Констабль — издатель романов «знаменитого безыменного автора»]. —
РИ, 1825, № 240, 9 окт., с. 961 (Смесь).
131. [Прибытие С. в Париж]. —РИ, 1825, № 256, 28 окт., с. 1025
(Заграничные известия).
132. [О. М.] С [омов]. О романах. Статья II. — СП, 1825, № 7, 15 янв.;
№ 9, 20 янв.
С. и его последователи в Англии и Америке.
133. В. М. Письмо к издателям. — СП, 1825, № 19, 12 февр.
Критика жанра исторического романа «в роде В. С.»
134. Новые книги. ([Из] Rev[ue] Encyclopédique]). — СП, 1825, № 54,
5 мая.
В рец. на кн.: Le Tasse, ou Génie et malheur, par L. M. Masse,
оценивается исторический роман С.
135. П. Окончание статьи о романе Шпион. — СП, 1825, № 58, 14 мая.
Купер — подражатель С.
136. [Новый роман С. «Крестоносцы»]. — СП, 1825, № 69, 9 июня (Смесь).
137. [Путешественник де Монтюле о С.]. —СП, 1825, № 74, 20 июня
(Смесь).
138. [Намерение С. описать жизнь Наполеона]. — СП, 1825, № 79, 2 июля
(Новости заграничные).
139. [Происшествие с книгами нового творения С] — СП, 1825, № 80,
4 июля (Новости заграничные).
140. [Выход нового романа С. «Рыцарь крестовых походов»]. — СП, 1825,
№ 89, 25 июля (Смесь).
141. [Пребывание С. в Дублине]. — СП, 1825, № 95, 8 авг. (Новости
заграничные).
142. [Анекдот о С. из «Путешествия по Англии и Шотландии» Пишо]. —
СИ, 1825, № 97, 13 авг. (Смесь).
143. Знакомство доктора Пишо с Сир Вальтером Скоттом. * Из книги,
вышедшей недавно в Париже под заглавием «Историческое и
литературное путешествие г. Пишо по Англии и Шотландии» (Voyage
historique et littéraire de M. Pichot etc.). С фр[анцузского перевел]
С [омов]. —СП, 1825, № 103, 27 авг.
144. [Гринфильд — автор романов, приписываемых С]. — СП, 1825, № 106,
3 сент. (Смесь).
145. П. [Рец. на кн.:] Эдимбургская темница [см. 101]. — СП, 1825, № 130,
29 окт.
146. П. [Рец. на кн.:] Невеста Трирмена, или долина св. Иоанна
[см. 100]. — СП, 1825, № 136, 12 нояб.
147. [Работа С. над жизнеописанием Бонапарта]. — СП, 1825, № 142,
26 нояб. (Смесь).
148. [Новый роман С. «Вудстон» (sic!)]. —СП, 1825, № 147, 8 дек. (Смесь).
149. Д. Р. К. [Н. И. Греч]. Четвертое письмо на Кавказ. — СО, 1825, ч. CI,
№ 9, с. 75—77.
Русские подражатели С.
150. Арто (Artaud). О духе поэзии XIX века. (Из Revue Encyclopédique).
Пер[евел] А. Бестужев]. — СО, 1825, ч. СП, № 16, с. 392—395.
Исторический роман С.
151. Опыт о романах Вальтера Скотта. С французского. — СО, 1825, ч. CHI,
№ 19, с. 355-373.
1826
/Переводы
152. Антикварий, сочинение Сир Валтера Скотта. Перевод с французского
П.... К.... Ч. III, IV. М., тип. С. Селивановского, 1826, 233, 252 с.
The antiquary (1816), eh. XXII—XXXVIII. Начало изд. см. 99.
39

153. Ивангое, или возвращение из Крестовых походов. Сочинение Вал-
тера Скотта. [Перевод Ковтырева]. Ч. I—IV. СПб., тип. А. Смирдина,
1826. 182, 212, 169, 193 с.
The Ivanhoe (1819). См. рец. 172, 189.
154. Кентень Дюрвард, или Шотландец при дворе Людовика XI.
Исторический роман Сира Валтера Скотта. Перевод А. И. Писарева. Ч. I.
М., тип. имп. моек, театра, 1826, 237 с.
Quentin Durward (1823), ch. I—XVII. Продолжение изд. см. 208.
155. Искатель счастья. Сказка, соч [инение] Валтера Скотта. — Бл, 1826,
ч. XXXIV, № 9, с. 138—141.
156. Царь пламени. (Баллада Валтера Скотта). [Перевел] П. Ю-чь. —
BE, 1826, № 9, с. 14-23.
The fire-king (1801). Проза.
157. Вторая песнь из поэмы Валтер-Скотта: Помолвка Триэрмена, или
долина святого Иоанна. [Перевел] Николай Заборовский. — ДЖ, 1826,
ч. XIII, № 5, с. 182-191; № 6, с. 225-241.
The bridal of Triermain, or the vale of St. John (1813), canto 2.
Проза. I песнь см. 106.
158. Третья песнь из поэмы Валтер-Скотта: Помолвка Триэрмена или
долина Святого Иоанна. [Перевел] Н. Заборовский. — ДЖ, 1826,
ч. XIV, № 9, с. 89-105; № 10, с. 129-144.
The bridal of Triermain, or the vale of St. John (1813), canto 3.
Проза.
159. Две шотландские народные песни. *Переведено молодою девицею.
Из Chants populaires de l'Ecosse, recueillis et commentés par Sir
Walter Scott. [Неревела] К. Ш-на. — ДЖ, 1826, ч. XVI, № 24, с. 233—236.
О gin my love were you red rose; O tell me how to woo thee
(1803). Проза.
160. Страж знамени. (Соч[инение] Валтера Скотта). —МТ, 1826, ч. XI,
№ 17, отд. II, с. 9—41.
The talisman (1825), ch. XII, XIII.
161. Отрывок из Вудстока. (Соч [инение] Валтера Скотта). — МТ, 1826,
ч. XI, № 18, отд. II, с. 53—103.
Woodstock, or the Cavalier (1826), ch. VII, VIII, IX (част.).
162. Анна Радклиф. (Из сочинений Вальтера Скотта). — СО, 1826, ч. CV,
№ 2, с. 131—160; № 4, с. 368-382; ч. CVI, № 5, с. 81-93; № 7,
с. 260-272.
Lives of the novelists. Ann Radcliffe (1822).
Литература
163. Сент-Ронанский источник, роман Вальтера Скотта. — Собрание статей,
относящихся к наукам, искусствам и словесности, заимствованных
из разных иностранных периодических изданий 1823-го, 24 и 25 годов.
М., 1826, с. 427—430.
Статья из французского журнала.
164. [Рец. на кн.:] Аббат, или некоторые черты жизни Марии Стуарт
[см. 98]. — Бл, 1826, ч. XXXII, № 3, с. 172—178.
165. [Плодовитость С.]. —BE, 1826, № 2, с. 159—160 (Краткие выписки,
известия и замечания).
166. [О предполагаемой женитьбе С.]. —BE, 1826, № 16, с. 315 (Краткие
выписки, известия и замечания).
40

167. [Издание «Жизни Наполеона». Приезд С. в Париж]. —BE, 1826,
№ 18, с. 153—154 (Краткие выписки, известия и замечания).
168. [Прибытие С. в Париж]. —ДЖ, 1826, ч. XVI, № 23, с. 204 (Париж).
169. [Арто]. О духе поэзии девятнадцатого столетия. (Перевод с
французского) . — Казанский вестник, 1826, ч. XVII, кн. 8, с. 257—260.
Другой перевод статьи из Revue encyclopédique (см. 150).
170. Германия. — МТ, 1826, ч. VII, № 1, отд. I, с. 89—90.
Популярность С. в Германии.
171. Ал. [Рец. на кн.:] Аббат, или некоторые черты жизни Марии Стуарт
[см. 98].— МТ, 1826, ч. VIII, № 7, отд. I, с. 255—256.
172. [Рец. на кн.:] Ивангое, или возвращение из крестовых походов
[см. 153]. — МТ, 1826, ч. X, № 14, отд. I, с. 167—168.
173. Известия из Англии. — МТ, 1826, ч. X, № 16, отд. I, с. 342.
Банкротство Констабля, издателя романов С.
174. О новых сочинениях В. Скотта. — МТ, 1826, ч. X, № 16, отд. I,
с. 344-345.
175. [А. Пишо]. Валтер Скотт и его сочинения. (Статья I). — МТ, 1826,
ч. XI, № 19; отд. I, с. 185-205.
176. [Рец. на кн.:] Жизнь и мнения нового Тристрама. М., 1825. — МТ,
1826, ч. XI, № 20, отд. I, с. 288—289.
С. о Стерне.
177. Известия о В. Скотте. — МТ, 1826, ч. XII, № 21, отд. I, с. 60—61.
178. Объявление о новой книге. — РИ, 1826, № 39, 16 февр., с. 168.
«Аббат, или некоторые черты жизни Марии Стуарт» (см. 98).
179. [Рец. на кн.:] Аббат, или некоторые черты жизни Марии Стуарт
[см. 98]. — СП, 1826, № 15, 4 февр.
180. [Банкротство Констебля, с которым связан С.]. —СП, 1826, № 16,
6 февр. (Новости заграничные).
181. [Слухи о признании С. своего авторства]. — СП, 1826, № 27, 4 марта
(Смесь).
182. [Выход т. I «Жизни Наполеона»]. —СП, 1826, № 33, 18 марта
(Смесь).
183. [Финансовая помощь С. со стороны шотландцев]. — СП, 1826, № 38,
30 марта (Смесь).
184. [Подготовка нового французского издания сочинений С.]. —СП, 1826,
N° 52, 1 мая (Смесь).
185. [Выход в свет нового романа С. «Вудсток»]. — СП, 1826, № 55, 8 мая
(Смесь).
186. [Смерть жены С. Новый роман С. «Вилльям Дуглас»]. — СП, 1826,
№ 64, 29 мая (Смесь).
187. [С. и чревовещатель]. — СП, 1826, № 75, 24 июня (Смесь).
188. [С. получил доходное место]. — СП, 1826, № 87, 22 июля (Новости
заграничные).
189. Ф. Б[улгарин. Рец. на кн.:] Ивангое, или возвращение из крестовых
походов [см. 153]. — СП, 1826, № 89, 27 июля.
190. [Споры об авторе «Веверлея»]. — СП, 1826, № 106, 4 сент. (Смесь).
191. [Деятельность С. для покрытия долгов]. —СП, 1826, № 119, 5 окт.
(Смесь).
192. [Представление С. английскому королю]. — СП, 1826, № 132, 4 нояб.
(Новости заграничные).
193. [Прибытие С. в Париж]. —СП, 1826, № 134, 9 нояб. (Новости
заграничные) .
194. [Пребывание С. в Париже]. — СП, 1826, № 136, 13 нояб. (Новости
заграничные).
195. [Предстоящий выход «Жизни Наполеона»]. — СП, 1826, № 137,
16 нояб. (Смесь).
196. Сир Вальтер Скотт в Париже. Из одного французского] журнала. —
СП, 1826, № 137, 16 нояб.
4*

197. [С. у кн. Голицыной в Париже]. —СП, 1826, № 139, 20 нояб. (Смесь).
198. [Внешность С, его нрав, биографические сведения]. — СП, 1826,
№ 140, 23 нояб. (Смесь).
199. ГГонорар С. за «Жизнь Наполеона»]. — СП, 1826, № 141, 25 нояб.
(Новости заграничные).
200. [Новые работы С.]. —СП, 1826, № 141, 25 нояб. (Смесь).
201. [Обед в честь С. в Лондоне]. —СП, 1826, № 144, 2 дек. (Новости
заграничные).
202. [Объем и тираж «Жизни Наполеона»]. —СП, 1826, № 147, 9 дек.
(Смесь).
203. [С. и английский король. Издание «Жизни Наполеона» на трех
языках].—СП, 1826, № 151, 18 дек. (Смесь).
204. О существенности в литературе. С фр [анцузского перевел] О.
Сомов. — СО, 1826, ч. CV, № 3, с. 291—294.
Переворот, совершенный С. в литературе.
1827
Переводы
205. Битва при Ватерлоо, сочинение Валтера Скотта. С присовокуплением
избранных баллад сего писателя. М., Унив. тип., 1827, 137 с.
Содержание: Предисловие. — Битва при Ватерлоо. — Баллады.
I. Царь пламени. — II. Пляска смерти. — III. Гленфинлас, или
надгробная песнь лорду Рональду. — IV. Замок Кадиов. —
V. Аликса Бранд. — VI. Дева Торо. — VII. Убийство Гленкое.
The field of Waterloo (1815); The fire-king (1801); The dance
of death (1815); Glenfinlas: or Lord Ronald's coronach (1812);
Cadyow Castle (1799); The Lady of the lake (1810), canto 4,
XII—XV. Alice Brand; The Maid of Toro (1806); On the massacre
of Glencoe (1814). Проза. См. рец. 254, 276.
206. Веверлей, или Шестьдесят лет назад. Сочинение Сира Валтера Скотта.
Ч. I—IV. М., тип. имп. моек, театра, 1827. 214, 194, 185, 180 с.
Waverley, or 'Tis sixty years since (1814). См. рец. 242, 279.
207. Владетель островов, поэма в шести песнях Валтера Скотта. М., тип.
А. Семена, 1827. 275 с.
The Lord of the isles (1815). Проза. См. рец. 250.
208. Кентень Дюрвард, или Шотландец при дворе Людовика XI.
Исторический роман Сира Вальтера Скотта. Перевод А. И. Писарева.
Ч. I—IV. М., тип. имп. моек, театра, 1827. Фроитисп., 237, 228, 286,
259 с.
Quentin Durward (1823). В ч. I, изданной в 1826 г. (см. 154),
новый титульный лист с 1827 г. См. рец. 233.
209. Награда супружеской верности. Одно из любопытных сочинений
Валтера Скотта. Перевод. М., тип. А. Семена, 1827. V, 79 с.
Ошибочно приписано С. См. рец. 250.
210. Невеста Ламмермурская. Новые сказки моего хозяина, собранные и
изданные Джедедием Клейшботамом, учителем и ключарем Гандер-
клейгекого прихода. Сочинение Сира Валтера Скотта. Ч. I—III. М.,
тип. имп. моек, театра, 1827. 220, 199, 199 с.
The bride of Lammermoor (1819). См. рец. 254, 277.
211. Письма о Франции в 1815 году. Сира Валтера Скотта, под именем
Павла. С французского перевел М. П.. .в [Панов]. Т. I, II. М., тип.
Решетникова, 1827. 188, фронтисп., 199 с.
Paul's letters to his kinsfolk (1816). См. рец. 250, 267, 283.
212. Письма Павла к своему семейству. Сочинение Сир-Валтера Скотта.
Перевел с французского Г... П... в. Ч. I—III. М., тип. имп. моек,
театра, 1827. 184, фронтисп., 118, ИЗ с.
Paul's letters to his kinsfolk (1816). См. рец. 250, 268, 283.
42

213. Талисман, или Ришард в Палестине. Из истории времен крестовых
походов. Валтера-Скотта. Ч. I—III. М., тип. С. Селивановского, 1827.
261, 260, 290.
The talisman (1825). См. ред. 254, 270, 278, 284.
m
214. Из писем Павла к ближним своим. (Соч[инение] Валтера Скотта).
Павел к сестре своей Маргарите. [Перевел] Г. П. — BE, 1827, № 7,
с. 194-208.
Paul's letters to his kinsfolk (1816), letter I.
215. Одна глава из романа: Ивангое, или возвращение воина из
крестового похода. (Соч[инение] Вальтера Скотта). [Перевел] А. Величко.—
BE, 1827, № 9, с. 37—59.
Ivanhoe (1819), eh. XXIV.
216. Песнь Утлава Муррая. (Из Chants populaires de l'Ecosse, par Walter
Scott). [Перевела] A-a Ш-на. - ДЖ, 1827, ч. XVII, № 6, с. 265—285.
The sang of the outlaw Murray (1802). Проза.
217. Письмо Наполеона к Жозефине. * Из Истории Наполеона, писанной
В. Скоттом. — ДЖ, 1827, ч. XIX, № 18, с. 227—229.
The life of Napoleon Buonaparte (1827), v. Ill, ch. X;
сокращенное письмо, приведенное в примечании.
218. Отрывки из Жизнеописания Наполеонова, сочиненного В. Скоттом.
[Перевел Н. С. Мальцев]. — MB, 1827, ч. IV, № 16, с. 361-393.
The life of Napoleon Buonaparte (1827), 15 отрывков из разных
глав.
219. Нечто из предисловия к новому роману Вальтера Скотта. (Из Gazette
de France). — MB, 1827, ч. VI, № 22, с. 252—253.
Introduction to Chronicles of the Canongate (1827), отрывки.
220. О французской армии. Отрывок из «Истории Наполеона,
сочиненной] В. Скоттом. [Перевел] F. —МТ, 1827, ч. XVI, № 14, отд. II,
с. 38-46.
The life of Napoleon Buonaparte (1827), v. VI, ch. IV (сокр.).
221. Пиемонтская кампания французов в 1796 году. (Отрывок из Истории
Наполеона, сочинен [ной] В. Скоттом). [Перевел] Т. — МТ, 1827,
ч. XVII, № 18, отд. I, с. 69-102.
The life of Napoleon Buonaparte (1827), v. Ill, ch! III.
222. [Отрывок из «Истории Наполеона» о генерале Гурго]. — МТ, 1827,
ч. XVII, № 19, отд. II, с. 160—162 (Журналистика).
The life of Napoleon Buonaparte (1827), v. IX, ch. V, отрывок.
223. [Из предисловия к «Кенонгетским летописям»; признание
авторства].—МТ, 1827, ч. XVII, № 20, отд. И, с. 207—212 (Журналистика).
Introduction to the Chronicles of the Canongate (1827), отрывки.
224. [Письмо к Фергюссону от 2 августа 1827 г.]. —МТ, 1827, ч. XVII,
№ 20, отд. И, с. 213—215 (Журналистика).
О семейном портрете С. работы живописца Д. Уилки.
225. Замок Смальгольм. Шотландская сказка. ([Перевод] В. А.
Жуковского).—НА на 1828 г., кн. 4. СПб., 1827, с. IX—XVI.
То же, что 73, 74.
226. Характер Наполеона. Соч[инение] Вальтера Скотта.— СП, 1827, № 91,
30 июля.
The life of Napoleon Buonaparte (1827).
227. Отрывки из жизнеописания Наполеона. Соч[инение] Вальтера
Скотта. — СО, 1827, ч. CXV, № 18, с. 107—133.
The life of Napoleon Buonaparte (1827), v. Ill, ch. I. .
228. Осада Тулона. Из жизни Наполеона. Соч[инение] Сира Валтера
Скотта. — СО, 1827, ч. CXV, № 19, с. 225—247.
The life of Napoleon Buonaparte (1827), v. Ill, ch. II, отрывок.
43

Литература
229. [Европейская популярность С.]. —BE, 1827, № 2, с. 156—157
(Краткие выписки, известия и замечания).
230. [Продажа «Жизни Наполеона»]. —BE, 1827, № 13, с. 80 (Краткие
выписки, известия и замечания).
231. [Продажа французского перевода «Жизни Наполеона»]. — BE, 1827,
№ 14, с. 153—154 (Краткие выписки, известия и замечания).
232. [Споры во Франции по поводу «Жизни Наполеона»]. — BE, 1827,
№ 23—24, с. 298—299 (Краткие выписки, известия и замечания).
233. М*. [Рец. на кн.:] Кентень Дюрвард, или Шотландец при дворе
Людовика XI [см. 208]. — ДЖ, 1827, ч. XVIII, № 7, с. 45—47.
234. [H. М.] Карамзин. Выписки из письма. Царское Село. 22 октября
1825. — Литературный музеум на 1827 г. М., 1827, с. 313.
Чтение романов С.
235. Мысли лорда Байрона о госпоже Сталь и Валтере Скотте. Из
сочинения капитана Медвина о лорде Байроне. [Перевел] А—в [С. Т.
Аксаков] . — MB, 1827, ч. I, № 3, с. 246—247.
236. [Новое издание сочинений С.]. —MB, 1827, ч. II, № 7, с. 302—303
(Разные известия).
237. —ин. [Рец. на кн.:] Северные цветы на 1827 год. — MB, 1827, ч. III,
№ 12, с. 376-379.
Ирония у С. Влияние С. в «Юродивом» П. Байского (О. М. Сомова).
238. Арк. Отрывок письма из Парижа. — MB, 1827, ч. III, № 12, с. 407—409.
Пребывание С. в Париже.
239. —в. Несколько слов об Истории Наполеона Бонапарте, сочиненной
Валтером Скоттом. — MB, 1827, ч. IV, № 15, с. 311—314.
Предисловие к последующей публикации (см. 218).
240. Еще несколько слов об Истории Наполеона Бонапарте, сочиненной
Вальтером Скоттом. (Из Jfournal] d[es] d[ébats]). — MB, 1827, ч. V,
№ 17, с. 80—83.
241. N. N. Отрывок из письма. — MB, 1827, ч. V, № 18, с. 207.
О портрете С. работы А. Брюллова.
242. С. ПЦевырев. Рец. на кн.:] Веверлей, или Шестьдесят лет назад
[см. 206]. — MB, 1827, ч. V, № 20, с. 409—432.
243. Сцена в книжной лавке. — MB, 1827, ч. V, № 20, с. 481—482.
Спрос на романы С.
244. Э[олова] А[рфа —А. И. Тургенев]. Письмо из Дрездена.
(Извлечение). 23/11 декабря 1826. - МТ, 1827, ч. XIII, № 1, отд. I, с. 97.
О С. и его «Истории Наполеона».
245. [П. А. Вяземский. Рец. на альманахи на 1827 г.]. —МТ, 1827, ч. XIII,
№ 3, отд. I, с. 245, 249—250.
Влияние С. в России.
246. Свидание с Байроном в Генуе. Отрывок из Путешествия в Италию,
Ж. Ж. Кульмана (Coulmann). — МТ, 1827, ч. XIII, № з, отд. II, с. 106.
Байрон о С.
247. Э[олова] А[рфа —А. И. Тургенев]. Письмо из Дрездена 10 марта
1827 г. * Извлечение. — МТ, 1827, ч. XIV, № 6, отд. I, с. 150—154.
Публичное признание С. в своем авторстве.
248. Князь Вяземский. [Рец. на кн.:] Sonety Adama Mickiewicza. M.,
1826. — МТ, 1827, ч. XIV, № 7, отд. 1, с. 195.
Повсеместное влияние С. на романистов.
249. [С—автор «Веверлея»]. — МТ, 1827, ч. XIV, № 7, отд. I, с. 243
(Иностранные известия).
250. [Рец. на кн.:] Письма о Франции в 1815 году [см. 211], Письма
Павла к своему семейству [см. 212], Владетель островов [см. 207],
Награда супружеской верности [см. 209]. — МТ, 1827, ч. XV, № 11,
отд. I, с. 253—258.
44

251. Лох Домой. (С французского перевел] М.). —МТ, 1827, ч. XV, № И,
отд. II, с. 114.
Озеро в Шотландии, которое вдохновляло С.
252. F. Мнения английских рецензентов об Истории Наполеона,
сочиненной В. Скоттом. — МТ, 1827, ч. XV, № 12, отд. II, с. 178—180.
253. ф***. [Рец. на кн.:] Жизнь Наполеона Бонапарте, с предварительною
картиною революции французской. Сочинение Сира В. Скотта.
Английские издания... французские издания... (Статьи 1, 2). —МТ, 1827,
ч. XVI, № 14, отд. I, с. 140—151; № 16, отд. I, с. 318-332.
Статья из Journal des débats. Окончание см. 324.
254. [Рец. на кн.:] Битва при Ватерлоо [см. 205], Талисман, или Ришард
в Палестине [см. 213], Невеста Ламмермурская [см. 210]. — МТ, 1827,
ч. XVI, № 15, отд. I, с. 272—275.
255. Письма Англичанина из Парижа. — МТ, 1827, ч. XVI, № 16, отд. II,
с. 112-118.
Из New Monthly Magazine 1826 г. Язык романов С. Пребывание
С. в Париже.
256. [Новые произведения С.]. —МТ, 1827, ч. XVII, № 17, отд. II, с. 54
(Литературные известия).
257. [С. и его последователи в Англии и Америке]. — МТ, 1827, ч. XVII,
№ 18, отд. II, с. 112 (Литературные известия).
258. [Полемика С. с ген. Гурго]. —МТ, 1827, ч. XVII, № 19, отд. II,
с. 160—162 (Журналистика).
Ср. 222.
259. [Новые сведения о С.].-МТ, 1827, ч. XVII, № 20, отд. II, с. 207—215
(Журналистика).
Ср. 223, 224.
260. [С. признал себя автором шотландских романов]. — РИ, 1827, N° 75,
22 марта, с. 300 (Смесь).
261. [М. П.] Погодин. Письмо о русских романах. — Северная лира на
1827 г. М., 1827, с. 247—267.
Возможность русского исторического романа, подобного
романам С.
262. [Русский перевод «Квантена Дурварда» (sic!)]. —СП, 1827, № 4,
8 янв. (Смесь).
263. [О. M.] С [омов]. Продолжение статьи об альманахах. Северная
лира... - СП, 1827, № 7, 15 янв.
О статье Погодина «О русских романах» (см. 261).
264. [Предстоящий выход в свет «Жизнеописания Наполеона» С]. — СП,
1827, № 24, 24 февр. (Смесь).
265. [С. признал себя автором «Веверлея»]. — СП, 1827, № 30, 10 марта
(Новости заграничные).
266. [Причина признания С; его гонорары]. — СП, 1827, № 53, 3 мая
(Новости заграничные).
267. Зубарев. [Рец. на кн.:] Письма о Франции в 1815 году [см. 211].—
СП, 1827, № 66, 2 июня.
268. Збрв [Зубарев. Рец. на кн.:] Письма Павла к своему семейству
[см. 212]. — СП, 1827, № 78, 30 июня.
269. [Новые сочинения С.]. —СП, 1827, № 78, 30 июня (Смесь).
270. [О. М.] С [омов. Рец. на кн.:] Талисман или Ришард в Палестине
[см. 213]. - СП, 1827, № 81, 7 июля.
271. [Неблагоприятное впечатление от отрывков из «Жизни Наполеона»
С.]. —СП, 1827, № 85, 16 июля (Смесь).
272. [Французские журналы о «Жизни Наполеона» С]. — СП, 1827, № 96,
11 авг. (Смесь).
273. [Драма Мели-Жанена «Лудовик XI в Перонне» по «Квентину Дур-
варду»]. — СП, 1827, № 101, 23 авг. (Смесь).
274. Две главы из Вашингтона-Ирвинга. [Гл. II]. Толстый господин.
Дилижансовая повесть. [Перевел О. М.] С [омов]. — СП, 1827, № 101,
45

23 авг.; № 102, 25 авг.; № 104, 30 авг.; № 105, 1 сент.
С. — прототип героя повести, извлеченной из кн. В. Ирвинга
«Bracebridge Hall, or the humorists» (1822).
275. [Протест ген. Гурго против обвинений С.]. —СП, 1827, № 111,
15 сент. (Новости заграничные).
276. Збрв [Зубарев. Рец. на кн.:] Битва при Ватерлоо [см. 205]. — СП,
1827, № us, 24 сент.
277. Збрв [Зубарев. Рец. на кн.:] Невеста Ламмермурская [см. 210].—
СП, 1827, № 117, 29 сент.
278. Збрв [Зубарев. Рец. на кн.:] Талисман, или Ришард в Палестине
[см. 213]. — СП, 1827, № 118, 1 окт.
279. Рдкн [А. Редкий. Рец. на кн.:] Веверлей, или Шестьдесят лет назад
[см. 206] Г— СП, 1827, № 120, 6 окт.
280. О. Сомов. Обзор российской словесности за 1827 год. — СЦ на 1828 г.,
СПб., 1827, Проза, с. 8, 23, 75—76.
Известность С. «Юродивый» П. Байского и романы С. Новые
русские переводы романов С.
281. Беседа у Вальтера Скотта. (Из Путешествия Пишо). Пер [евел] —н. —
СО, 1827, ч. СХИ, № 8, с. 381—400.
282. Письма на Кавказ о литературе, науках и искусствах. Письмо третие.
(Окончание). —СО, 1827, ч. СХШ, № 9, с. 66-67.
Новые русские переводы романов С.
283. [Рец. на кн.:] Письма о Франции в 1815 году [см. 211], Письма Павла
к своему семейству [см. 212]. — СО, 1827, ч. CXIV, № 13, с. 94—96.
284. [Рец. на кн.:] Талисман, или Ришард в Палестине [см. 213]. — СО,
1827, ч. CXIV, № 13, с. 96.
285. [Рец. на кн.:] Госницкий. Исторический роман с описанием нравов
и обычаев запорожцев. Соч. И. Т .... ъ. М., 1827. — СО, 1827, ч. CXIV,
№ 15, с. 289—291.
О подражателях С.
286. Пустынник. Журналистик. — СО, 1827, ч. CXIV, № 16, с. 396.
Мнения «Московского телеграфа» о С.
1828
Переводы
287. Видение Дона Родерика. Сочинение Сира Вальтера Скотта. Перевод
с французского Алекс. Лазарева. М., тип. А. Семена, 1828. 68 с.
The vision of Don Roderick (1811). Проза. См. рец. 331.
288. Галидон-Гилль. Драматическая картина из шотландской истории.
Сочинение Вальтера Скотта. С французского [перевел] Д
Е М., тип. Решетникова, 1828. X, 100 с.
Halidon Hill; a dramatic sketch from Scottish history (1822).
Проза.
289. Горная Шотландка. Сочинение Сира Вальтера Скотта. М., тип. Н.
Степанова, 1828. 183 с.
На с. 3 подзаголовок: «Новость, взятая из рукописи лади Бетюн
Бальоль». The highland widow (1827).
290. Елена Дуглас или Дева озера Лок-Катринского. Соч[инение] Вал-
тера Скотта. Перевод с французского. Ч. I, II. М., Унив. тип., 1828.
118, 119 с.
The lady of the lake (1810). Проза. См. рец. 333.
291. Коннетабль Честерский, или Обрученные. (Из времен крестовых
походов). Сочинение Сира Валтера Скотта. Перевод Н. ПЦигаева].
Ч. I—III. СПб., тип. А. Смирдина, 1828. 267, 283, 271 с.
The betrothed (1825). См. рец. 323, 339, 346, 351.
46

292. Мармион, или Битва при Флодден-Филде. Сочинение Сира Валтера
Скотта. Перевод с французского. В двух частях. Ч. I, IL М., тип.
Н. Степанова, 1829. 143. 214 с.
Marmion; a tale of Flodden Field (1808). Проза. См. рец. 337.
293. Редгонтлет (Красная перчатка). Повесть осьмагонадесять столетия.
Сочинение Сира Валтера Скотта. Перевод с французского. Ч. I—IV.
М., тип. Н. Степанова, 1828. 325, 275, 323, 303 с.
Redgauntlet; a tale of the eighteenth century (1824).
294. Сен-Ронанские воды. Сира Валтера Скотта. В шести частях. Перевел
с французского Михаил Воскресенский. Ч. I—VI. М., Унив. тип., 1823.
227, 173, 184, 183, 192, 160 с.
St. Ronan's Well (1824). См. рец. 339.
«
295. Слово Валтера Скотта о Мольере.— А, 1828, ч. IV, № 14—15,
с. 259—260.
Essay on Molière (1827), отрывок.
296. Г-жа Бельоль. (Отрывок из Chronicles of the Canongate, соч[инение]
В. Скотта).-MB, 1828, ч. VIII, № 6, с. 142-158.
Chronicles of the Canongate (1827). Introductory, eh. VI.
297. Отрывок из Истории Шотландии, сочиненной В. Скоттом для его
внука. Роберт Брюс. (С франц [узского] ). [Перевел] N.N. — MB, 1828,
ч. X, № 16, с. 334—348; ч. XI, № 17, с. 8—27; № 18, с. 111—126.
Tales of a grandfather. Being stories taken from Scottish history
(1828), ser. I, ch. VIII, X, XI (сокр.).
298. Из истории Наполеона, соч[иненной] В. Скоттом. (Бородинская
битва). — МТ, 1828, ч. XX, № 5, с. 3-26.
The life of Napoleon Buonaparte (1827), v. VII, ch. X; конец
опущен; с. 3—7 — изложение предшествующих событий по гл. IX.
299. Взгляд на древнее и новое французское законодательство.
(Сочинение В. Скотта). —МТ, 1828, ч. XX, № 8, с. 409—417; ч. XXIV, № 23,
с. 265-280.
The life of Napoleon Buonaparte (1827), v. VI, ch. И, отрывок.
300. Две главы из Истории Шотландии, сочиненной Валтером Скоттом. —
МТ, 1828, ч. XXI, № И, с. 314—338.
Гл. I. Как Англия и Шотландия образовали два отдельных
королевства. — Гл. И. История Макбета.
Tales of a grandfather. Being stories taken from Scottish history
(1828), ser. I, ch. I, II.
301. Два ворона. [Перевел] А. Пушкин. — СЦ на 1829 г. СПб., 1828, Поэзия,
с. 31—32.
The twa corbies, первая половина. Стихи.
302. Перчатка и сапог. (Отрывок из Вальтера Скотта). Перевод с
английского. — Славянин, 1828, ч. VIII, № 52, с. 490—491.
303. Вдова, жительница гор. Соч[инение] Вальтера Скотта. * Из нового
романа: The Chronicles of the Canongate. — CO, 1828, ч. CXX, № 15,
с. 175-220; № 16, с. 281—328; ч. CXXI, № 17, с. 3—48.
The highland widow (1827).
Перед елки
304. [О. Э. Скриб"|. Белая волшебница, комическая опера в трех действиях.
Перевод с французского [А. И. Писарева]. Музыка соч. Боэльдье.
М., Унив. тип., 1828, 88 с.
«La dame blanche». Сюжет заимствован из романа С. «The
monastery».
47

305. Князь А. Шаховской. Из романтической комедии: Иваной, или
возвращение Ричарда Львиного Сердца. Песня Вамбо. — Драматический
альманах для любителей и любительниц театра, изданный на 1828 г.
СПб., 1828, с. 137-138.
Литература
306. [Издание нового собрания мелких сочинений С]. — А, 1828, ч. II,
№ 5, с. 98 (Книжные известия).
307. [Выход в свет проповедей С]. — А, 1828, ч. И, № 5, с. 107 (Разные
известия).
308. [Новый роман С. «Пертская красавица»]. —А, 1828, ч. III, № 11,
с. 325 (Новые литературные известия).
309. О Фан-дер-Вельде. — А, 1828, ч. IV, № 14—15, с. 261—262.
Влияние С. на Фан-дер-Вельде.
310. Суждение о Валтере Скотте. —А, 1828, ч. V, № 18, с. 177—178.
311. Скромность Валтера Скотта. —А, 1828, ч. V, № 18, с. 180—181.
312. 1. 7. Эпиграмма («Все говорят: он Вальтер Скотт!..»). — Венок
граций на 1829 г. М., 1828, Стихотворения, с. 28.
313. [«Правила» написания исторического романа в подражание С]. —
BE, 1828, № 15, с. 231—233 (Краткие выписки, известия и
замечания) .
314. Обозрение русской словесности за 1827-й год. — MB, 1828, ч. VII,
№ 1, с. 82.
Перевод «Кентень Дюрварда» (см. 208).
315. В. Т[итов]. О романе, как представителе образа жизни новейших
европейцев. — MB, 1828, ч. VII, № 2, с. 181—182.
С. — создатель исторического романа.
316. [С. и Купер]. —MB, 1828, ч. VII, № 2, с. 258—259 (Разные известия
из Парижа).
317. [Жизнеописание Наполеона у С. и у В. Газлитта]. — MB, 1828, ч. VII,
№ 4, с. 517—518 (Разные известия).
318. Л. Шведы в Праге, или Эпизод из тридцатилетней войны,
исторический роман, сочинение г-жи Пиклер, 1828 г. — MB, 1828, ч. VIII,
№ 5, с. 115-119.
Статья из Journal des débats. Сравнение Пиклер со С.
319. [«История Шотландии» С.]. —MB, 1828, ч. VIII, № 5, с. 128 (Разные
известия).
320. [О «Канонгетских летописях»]. — MB, 1828, ч. VIII, № 6, с. 158—160.
Послесловие к переводу 296.
321. [Новый роман С. «Дева Пертская»].— MB, 1828, ч. IX, № 9, с. 109
(Парижские новости).
322. [Рец. на кн.: Vie politique et militaire de Napoléon, etc. ... 4 тома.
Париж. — MB, 1828, ч. X, № 15, с. 295.
Критика «Жизни Наполеона» С.
323. [Рец. на кн.:] Коннетабль Честерский, или Обрученные [см. 291].—
MB, 1828, ч. XII, № 23—24, с. 299.
324. F.*** ГРец. на кн.:] Жизнь Наполеона Бонапарте и проч.
Сочинение] Сира Валтера Скотта. (Статьи 3, 4). —МТ, 1828, ч. XIX, № 3,
с. 376-396; № 4, с. 501-529.
Начало публикации см. 253.
325. [Продажа права на издание сочинений С]. — МТ, 1828, ч. XIX, № 3,
с. 450—451 (Смесь).
326. Изд [атель — Н. А. Полевой. Примечание к отрывку из романа Г. Смита
«Brambletye-House»]. — МТ, 1828, ч. XIX, № 4, с. 479.
Г. Смит — продолжатель С.
327. [Новый роман С. «Пертская Красавица»]. — МТ, 1828, ч. XIX, № 4,
с, 590 (Смесь).
48

328. [РеЦ- на кн.:] Руслан и Людмила. Поэма А. Пушкина. Изд. 2-е.
СПб., 1828, Евгений Онегин, роман в стихах. Сочинение А. Пушкина.
Гл. VI. СПб., 1828. — МТ, 1828, ч. XX, № 5, с. 81.
Байрон о С.
329. Я. ТТолстой]. Отрывок письма из Парижа, от 13/26 января 1828 г.—
МТ, 1828, ч. XX, № 5, с. 115—116.
Восприятие «Истории Наполеона» С.
330. Журнальный] М[уравей]. Журнальные безделки. — МТ, 1828, ч. XX,
№ 8, с. 535.
Спекуляция именем С.
331. ГРец. на кн.:] Видение Дона Родерика [см. 287]. — МТ, 1828, ч. XXI,
№ 11, с. 388—389.
332. Князь Вяземский. Поживки французских журналов в 1827 году. —
МТ, 1828, ч. XXII, № 13, с. 135-144.
Полемика со статьей С. Шевырева о «Веверлее» (см. 242). С. как
историк Наполеона.
333. [Рец. на кн.:] Елена Дуглас, или Дева озера Лок-Катринского
Гсм. 290]. -МТ, 1828, ч. XXII, № 14, с. 286-287.
334. [Ред. на кн.:] Sir Walter Scott Works complete. Щариж]. 1826, 1827
и 1828 гг. — МТ, 1828, ч. XXII, № 15, с. 412-413.
335. ГРец. на кн. Скотта:] Religious Discourses. (Проповеди). Л[ондон].
1828 г. —МТ, 1828, ч. XXII, № 15, с. 413.
336. ГРец. на кн.:] Allgemeines Verzeichniss der Bücher, welche in der
Frankfurter und Leipziger Ostermesse des 1828-sten Jahres ganz neu
gedruckt oder neu aufgelegt worden sind... Лейпциг. — МТ, 1828,
ч. XXII, № 16, с. 575.
Немецкие переводы произведений С.
337. ГРец. на кн.:] Мармион, или битва при Флодден-Фильде [см. 292].—
МТ, 1828, ч. XXII, № 16, с. 594-595.
338. ГРец. на кн.:] Lettre de Sir W. Scott et Réponse du général Gourgaud,
avec des notes et pièces justificatives. (Письмо С. Валтера Скотта и
ответ генерала Гурго, с замечаниями и приложениями). Щариж].
1828. - МТ, 1828, ч. XXIII, № 17, с. 100.
339. ГРец. на кн.:] Коннетабль Честерский, или Обрученные [см. 291],
Сен-Ронанские воды Гсм. 294]. — МТ, 1828, ч. XXIII, № 18, с. 224—227.
Обзор всех русских переводов романов С.
340. ГРеп. на кн.:] Манфред. Драматическая поэма. Соч. лорда Байрона.
Пер Г ввод] с английского М. В [ронченко]. Статья 2. — МТ, 1828
ч. XXIII, № 20, с. 453, 455-458, 464-465.
Сравнение Байрона и С. из кн. Газлитта «The Spirit of the age».
341. [Рец. на кн.:] The British theatre, or a collection of plays which are
acted in Paris... Paris, 1828. — MT, 1828, ч. XXIV, № 23, с. 326.
С. о французских зрителях.
342. Ф. БГулгарин]. Рассмотрение русских альманахов на 1828 год. I.
Северные цветы. — СП, 1828, № 3, 7 янв.
«Гайдамак» О. Сомова и романы С.
343. Г Анекдот о С. и нищем]. —СП, 1828, № 18, И февр. (Смесь).
344. ["Согласие С. на уравнение католиков в правах с протестантами]. —
СП, 1828, № 59, 17 мая (Новости заграничные).
345. [О. М.] СГомов. Рец. на кн.:] Коннетабль Честерский или
Обрученные [см. 291]. — СП, 1828, № 124, 16 окт.
346. О. Сомов. Обзор российской словесности за 1828 год. — СЦ на 1829 г.
СПб., 1828, Проза, с. 76, 105.
«Белая волшебница» — опера на сюжет романа С. «Монастырь».
Перевод «Коннетабля Честерского» (см. 291).
347. Кн. Вяземский. Выдержки из записной книжки. — СЦ на 1829 г,
СПб., 1828, Проза, с. 221.
С. — «вечер» английской литературы,
4 Эпоха романтизма 49

348. Оригинальные повести: Воинко и Гайдамак. Сравнение. — Славянин.
СПб., 1828, ч. V, № 7, с. 270; № 8, с. 302.
«Гайдамак» О. М. Сомова и романы С.
349. [Рец. на кн.:] The fair maid of Perth, or St. Valentine's day (Краса-
девица Пертская, или день св. Валентина). —СО, 1828, ч. CXVIII,
№ 8, с. 346-350.
Статья из «Le Globe».
350. [Рец. на кн.:] I promessi sposi, storia milanese del secolo XVII, sco-
perta e rifatta etc. (Обрученные, миланская повесть XVII века,
отысканная и переделанная А. Манцони). Париж. 1827. — СО, 1828,
ч. CXXI, № 19, с. 275, 278.
Влияние С. на Манцони; различие между ними.
351. [Рец. на кн.:1 Коннетабль Честерский, или Обрученные [см. 291].—
СО, 1828, ч. CXXI, № 19, с. 279—280.
1829
Переводы
352. Вудсток или Всадник. История Кромвелевых времен. 1651 год.
Сочинение] Сира Вальтер Скотта. Перевел с французского С. де Шаплет.
Ч. I—IV. СПб., тип. Департ. нар. просвещ., 1829. 278, 287, 285, 336 с.
Woodstock, or The Cavalier (1826). См. рец. 396, 406, 409, 413.
353. Вудсток или Кавалер. История времен Кромвеля 1651 года. Сир
Валтер Скотта. Перевод с французского А. Герасимова. С портретом
Кромвеля. Ч. I—IV. М., тип. С. Селивановского, 1329. XVIII, 323,
фронтисп., 345, 323, 383 с.
Woodstock, or The Cavalier (1826). См. рец. 399, 409, 413.
354. Монастырь. Сочинение Сира Валтера Скотта. Перевод Б. Т. I—IV.
М., тип. Н. Степанова, 1829. 240, 246, 240, 273 с.
The monastery (1820).
355. Морской разбойник. Сочинение Сир Валтера Скотта. Перевел с
французского Михаил Воскресенский. Ч. I—IV. М., тип. С.
Селивановского, 1829. 252, 233, 226, 274 с.
The pirate (1822). См. рец. 399.
356. Пертская красавица, или Праздник св. Валентина. Исторический
роман Сира Валтера Скотта. Перевел с французского Михаил
Воскресенский. Ч. I—IV. М., тип. С. Селивановского, 1829. 224, 295, 243, 233 с.
The fair maid of Perth, or St. Valentine's day (1828). См. рец.
399, 410, 438.
357. Предания о Монтрозе и его спутниках. Пятая повесть моего хозяина.
Сочинение Валтера Скотта. С английского. Ч. I, П. М., тип. Н.
Степанова, 1829, XVIII, 294, 271 с.
The legend of Montrose (1819).
358. Приключения Нигеля. Сочинение Сира Вальтера Скотта. Перевод с
английского. В четырех частях. Ч. I—IV. М., тип. Н. Степанова, 1829.
202, 263, 282, 268 с.
The fortunes of Nigel (1822). См. рец. 399.
359. Роб-Рой. Сочинение Валтера Скотта. С историческим известием о Роб-
Рое Мак-Грегоре Кампбеле и его семействе. Ч. I—IV. М., тип. Н.
Степанова, 1829. 319, 264, 294, 260 с.
Rob-Roy (1818). См. рец. 438.
m
360. Царь пламени. Повесть. (В. Скотта). [Перевел] П. Кудряшев. — BE,
1829, № 14, с. 114—129.
The fire-king (1801). Стихи.
50

361. Обойная комната. * Повесть Валтера Скотта, взятая из Keepsake,
алманака на 1829 год. (Из Bibliothèque] universelle] перев[ел]
В. Прахов). — BE, 1829, № 17, с. 33—62.
The tapestred chamber (1828).
362. Сир Филипп Форестер. (Новейшая повесть Валтера Скотта). — Г,
1829, ч. II, № 8, с. 59—73; № 9, с. 117—130; № 10, с. 193—208; № 11,
с. 236-248.
My aunt Margaret's mirror (1828); введение опущено.
363. Одна глава из Канонгетских летописей. (Соч [инение] В. Скотта). —
Г, 1829, ч. VI, № 30, с. 183—197; № 31, с. 278-291.
Chronicles of the Canongate (1827). Introductory, eh. III.
364. Барон фон Арнгейм. (Эпизод из Анны фон Гейерштейн, новейшего
романа В. Скотта). —Г, 1829, ч. VIII, № 37, с. 3—15; № 38, с. 49—57;
№ 39, с. 107-114.
Anne of Geierstein, or The maiden of the mist (1829), ch. XI.
365. Клоринда, или жемчужное ожерелье. Повесть, рассказанная одним
очевидцем. (Соч[инение! Валтера Скотта). —МТ, 1829, ч. XXIX, № 18,
с. 194-218; № 19, с. 324—348.
Clarinda, or The necklace of pearls. Автор — H. Phipps. Ошибочно
приписано С.
366. О пользе обработывания бесплодных земель. (Сочинение Валтера
Скотта). —МТ, 1829, ч. XXX, Прибавление, № 22, с. 349—364; № 23,
с. 365-377; № 24, с. 379—392.
367. Песня Норны. (Из Валтер-Скоттова Пирата). [Перевел] Ж. — НА на
1830 г. СПб., 1829, с. 304—305.
The pirate (1822), eh. V. The song of the tempest. Стихи.
368. Две главы из Певериля, исторического романа Сира Валтера Скотта.
[Перевел] С. А. — Русский зритель. М., 1829, ч. IV, № 15—16, с. 241—262.
Peveril of the Peak (1822), ch. XXXIII, XXXIV.
369. О чудесном в романе. Соч [инение] Вальтера Скотта. * Oeuvres
completes de Sir Walter Scott. Paris, 1829. — CO и CA, 1829, т. VII, № 44,
с. 229—245; № 45, с. 288-309; № 46, с. 355—365.
On the supernatural in fictitious composition; and particularly
on the Works of Ernest Theodore William Hoffmann (1827).
370. Колыбельная песнь лорда Рональда, вождя шотландского. Из
В. Скотта [перевел] Ю. — Цефей. Альманах на 1829 год. М., 1829,
с. 162-163.
Стихи.
Переделка
371. Ричард Львиное Сердце в Палестине. Романтический пантомимный
балет в четырех действиях, сочиненный г-м Бернарделли. Содержание
сего балета взято из романа: Талисман, или Ричард в Палестине,
сочиненного Сиром Валтером Скоттом. Музыка соч. Г. Кубишта. М.,
тип. Н. Степанова, 1829, 24 с.
Литература
372. Историческое известие о Роб-Рое Мак-Грегоре и его семействе. —
В кн.: Роб-Рой [см. 359], ч. I, с. 1—109.
*
373. Меркурий на часах, или Парнасская застава. Соч [инение] князя
А. А. Шаховского. — А, 1829, ч. II, № 10, с. 376—377.
С. — преобразователь романа. Ср. 391.
374. [де Левис]. Портрет Вальтера Скотта. — А, 1829 ч. III, № 15,
с. 306-308.
375. [С. пишет автобиографию]. —Б, 1829, № 15, 20 февр., с. 57 (Новости).
376. [Новые произведения С.]. —Б, 1829, № 22, 16 марта, с. 86 (Новости).
51
4*

377. [Выход в свет романа С. «Карл Дерзкий или Анна Гейерштейн, дочь
тумана» и повестей]. —Б, 1829, № 46, 8 июня, с. 182 (Новости).
378. О новых книгах. Романы. — Б, 1829, № 63, 7 авг., с. 252.
«Anne of Geierstein».
379. [С. пишет ч. Ill «Повестей дедушки о шотландской истории»]. — Б,
1829, № 68, 24 авг., с. 270 (Новости).
380. [Новая трагедия С.]. —Б, 1829, № 90, 9 нояб., с. 358 (Смесь).
381. [С. разбирает Stuart's Papers]. —Б, 1829, № 101, 18 дек., с. 402
(Новости).
382. М. Сарандинаки. Епиграммы. 10. «Какой поэт перед тобой?».— BE,
1829, № 9, с. 16.
На подражателя С.
383. О существе английской литературы XXI-го столетия. * Из Mercure
du XIX siècle. Пер[евод] -др-та. — BE, 1829, № 12, с. 262, 266,-269;
№ 13, с. 15.
384. Английская литература. — Г, 1829, ч. I, № 2, с. 94—95; № 3, с. 159—162;
№ 6, с. 343-346.
Участие G. в английских альманахах. Абботсфорд. Новое
произведение G «Рассказы деда внукам из шотландской истории».
385. [Английские подражатели С.]. —Г, 1829, ч. III, № 12, с. 44 (Смесь).
386. [Подготовка нового издания сочинений С.]. —Г, 1829, ч. III, № 14,
с. 170 (Смесь).
387. Абботсфорд, поместье Сира Валтера Скотта. (Соч[инено] одним
американцем).— Г, 1829, ч. IV, № 21, с. 290—302.
388. [Объяснение причин анонимности «Веверлея» (из предисловия к
собранию сочинений С. 1829 г.)]. —Г, 1829, ч. VIII, № 37, с. 41 (Смесь).
389. Бенефис г-на Бернарделли, 24 мая в Большом театре. — ДЖ, 1829,
ч. XXVI, № 24, с. 174-175.
Балет «Ричард Львиное Сердце в Палестине» (см. 371).
390. Валтер-Скотт. С франц [узского]. — ДЖ, 1829, ч. XXVII, № 29,
с. 33—37.
391. Князь А. А. Шаховской. Меркурий на часах, или Парнасская застава.
Комико-аллегорический дивертисмент. — Карманная книжка для
любителей русской старины и словесности на 1829 год. СПб., 1829,
с. 355—356.
То же, что 373.
392. [Рец. на кн.:] Discours du général Foy (Речи генерала Фуа), 2me
édition. Париж, 1826... — МТ, 1829, ч. XXV, № 1, с. 64.
С. о красноречии Наполеона.
393. [Рец. на кн.:] Oeuvres complètes de Sir Walter Scott. (Полное
собрание сочинений Сир В. Скотта). Второе отделение, в 16 томах, in 8.
Издание Госселена. — МТ, 1829, ч. XXV, № 1, с. 76—77.
394. Альманахи. — МТ, 1829, ч. XXV, № 1, с. 107.
Полемика с суждением П. А. Вяземского о С. (см. 347).
395. [Подготовка нового издания сочинений С]. — МТ, 1829, ч. XXV, № 3,
с. 430 (Смесь).
396. [Рец. на кн.:] Вудсток или Всадник [см. 352]. — МТ, 1829, ч. XXVI,
№ 7, с. 347-348.
397. В. У[шаков]. Киргиз-Кайсак. Первая глава из романа. —МТ, 1829,
ч. XXVIII, № 13, с. 50.
Рассуждение о С.
398. Замечания о Белль-Рокском маяке в Шотландии. — МТ, 1829,
ч. XXVIII, № 13, Прибавление, с. 219.
Из Voyages dans le Grande Bretagne Дюпена (Bruxelles, 1827).
С. — посетитель маяка.
399. [Рец. на кн.:] Пертская красавица, или Праздник св. Валентина
[см. 356]. Морской разбойник [см. 355]. Приключения Нигеля [см.
358], Вудсток, или Кавалер [см. 353]. — МТ, 1829, ч. XXVIII, № 14,
с. 222—225.
52

и
я
оо
ft
к
te .
sa ^ i^
§~*
H S hi
w S &
СО лл
Ь Г.,
Ф н «
ft Й>9<
И g *
2 ft ш
a ce ч
о о н
о cd'H
fe ft»
ф S W
H W о
S «
н 5 о
н ft К
ОРч о
« о
° ?
со
ÇQ

40Ö. Кс. Щолевой. Рец. на кн.:] верная немочь, повесть М. Погодина.
М., 1829.—МТ, 1829, ч. XXVIII, № 15, с. 312—328.
Влияние С. во всех литературах. С. и Сервантес. Погодин и С.
401. Литературное известие. — МТ, 1829, ч. XXVIII, № 15, с. 380—381.
О предстоящем издании русского перевода романа «Карл Смелый,
или Анна Гейерштейнская».
402. [А. Мицкевич]. О критиках и рецензентах варшавских.
(Предисловие к полному собранию Стихотворений Мицкевича). С польского
[перевел В. А. Ушаков]. —МТ, 1829, ч. XXIX, № 17, с. 7, 12, 13, 22.
С. в ряду европейских романтиков.
403. Новости польской литературы. — МТ, 1829, ч. XXIX, № 17, с. 102, 103.
Лелевель — последователь С. Польские переводы романов С.
404. Н. Щолевой. Рец. на кн.:] Юрий Милославский, или Русские
в 1612 году. Соч. М. Н. Загоскина; 3 части. М., 1829 г. — МТ, 1829,
ч. XXX, № 24, с. 462—464.
«Юрий Милославский» и романы С.
405. В. Измайлов. О романах. — Русский зритель, М., 1829, ч. IV, № 15—16,
с. 221—224.
406. [Рец. на кн.:] Вудсток, или Всадник [см. 352]. — РИ, 1829, № 88,
2 апр., с. 351.
407. [Объявление о подписке на кн. «Карл Смелый, или Анна
Гейерштейнская» (см. 416)]. — РИ, 1829, № 229, 10 сент., с. 915.
408. [С. издает новое собрание романов]. — СП, 1829, № 22, 19 февр.
(Новости заграничные).
409. [Рец. на кн.:] Вудсток, или Всадник [см. 352], Вудсток, или Кавалер
[см. 353]. — СП, 1829, № 68, 6 июня.
410. [Рец. на кн.:] Пертская красавица, или праздник св. Валентина
[см. 356]. — СП, 1829, № 104, 29 авг.
411. 32—2. Французский театр. — СП, 1829, № 112, 17 сент.
Представление драмы Мели-Жанена «Людовик XI в Перонне»,
написанной по «Квентину Дюрварду».
412. Пантелеймон Виршин [Ф. В. Булгарин (?). Рец. на пьесу:] Еще
Меркурий, или Романный маскарад в стихах, соч. ... князя А. А.
Шаховского. — СП, 1829, № 133, 5 ноября.
Критика нападок на С.
413. О. Сомов. Обозрение российской словесности за первую половину
1829 года. — СЦ на 1830 г. СПб., 1829, Проза, с. 101—102.
О переводах «Вудстока» (см. 352, 353).
1830
Переводы
414. Дочь шотландского лекаря. Сочинение сира Валтера Скотта. Ч. I, II.
М., Универс. тип., 1830, 204, 234 с.
The surgeon's daughter (1827). См. рец. 466.
415. Канонгетские летописи. Соч[инение] сир Валтера Скотта. Перевод
с французского. М., вольн. тип. Пономарева, 1830, 202 с.
Chronicles of the Canongate (1827). Introductory. См. рец. 473, 479.
416. Карл Смелый, или Анна Гейерштейнская, дева мрака. Соч[инение]
сира Вальтер Скотта. Перевел с английского С. де Шаплет. Ч. I—V.
СПб., тип. Штаба Отд. корпуса внутренн. стражи, 1830. Фронтисп.,
232, 227, 234, 272, 264 с.
Anne of Geierstein, or the maiden of the mist (1829). См. рец.
448, 456, 466, 471, 475, 477.
417. Певериль, исторический роман Сира Валтера Скотта. Перевод с
французского, ч. I [А. И. Писарева]; ч. II—V—С. Аксакова. М., тип.
Н. Степанова, 1830. 225, 194, 249, 209, 280 с.
Peveril of the Peak (1822). См. рец. 448, 466, 472.
54

418. Омут. (Из соч[инений] Вальтера-Скотта). — Г, 1830, ч. XII, № 7,
с. 17—27.
Оригинал не установлен.
419. Вороны. (С английского). — Г, 1830, ч. XII, № 10, с. 193—194.
The twa corbies. Стихи.
420. Сражения при Пултуске и Эйлау. (Из Жизни Наполеона,
сочиненной] В. Скоттом). (Сообщено). —Г, 1830, ч. XVI, № 27, с. 1—32.
The life of Napoleon Buonaparte (1827), v. V, ch. XIII, отрывок.
421. Отрывок из Жизни Вальтера Скотта, им самим описанной. Из Revue
Britan[nique]. — Г, 1830, ч. XVI, № 30,.с. 297—322.
422. Сокровище. Хроника 1394 года. * Из книги Soirées de Walter-Scott.
С французского] перевел В-ий [Е. В. Вердеревский]. — Л Г, 1830,
т. II, № 63, 7 нояб., с. 215—218.
Рассказ, записанный Библиофилом Жакобом (П. Лакруа) со
слов С.
423. Отрывок из Певериля, романа В. Скотта. [Перевел С. Т.] А [ксаков]. —
MB, 1830, ч. I, № 4, с. 337-353.
Peveril of the Peak (1822), ch. XLIV.
424. Об источнике романа Вальтер-Скоттова: Ламмермурская невеста.
(Из Globe). [Перевел] Р. С. — MB, 1830, ч. V, № 17—20, с. 188—197.
Introduction to the Bride of Lammermoor (1829).
425. Два ворона. (Из шотландских песен, собранных В. Скоттом).
[Перевел] А. Ротчев. - МТ, 1830, ч. XXXII, № 8, с. 441.
The twa corbies. Стихи.
426. [О демонологии и ведьмах, соч. В. Скотта]. Zauber-Bibliothek, oder
von Zauberei, Theurgie und Mantik, Zauberern, Hexen, und Hexen-
Processes, Dämonen, Gespenstern und Geistererscheinungen.
(Волшебная библиотека, или о волшебстве, теургии, некромании,
волшебниках, ведьмах, судах над ведьмами, демонах, привидениях и явлениях
духов). Сочинение Конрада Горста, церковного советника великого
герцогства Гессенского. Майнц. 1826. 6 томов. — МТ, 1830, ч. XXXV,
№ 19, с. 398-422; № 20, с. 531—553; ч. XXXVI, № 21, с. 58—71.
Letters on demonology and witchcraft (1830).
427. Прощание Норны. (Из Вальтер-Скоттова Пирата). [Перевел] Ж. —
Подснежник на 1830 г. СПб., 1830, с. 27—28.
The pirate (1822), ch. XXV. Noma's incantations. Стихи.
428. Записки Вальтера Скотта. С фр [анцузского перевел] О. — СП, 1830,
№ 85, 17 июля; № 86, 19 июля; № 87, 22 июля.
429. Смерть Марии Стуарт. (Отрывок из Истории Шотландии Вальтера
Скотта). [Перевел] Ф. Дьячков. — СМ, 1830, № 94, 6 авг., с. 61—62.
Tales of a grandfather. Being stories taken from Scottish history
1828, ser. I, ch. XXXIII, отрывок.
430. Смерть Александра III, короля шотландского. (Отрывок из Истории
Шотландии Валтера-Скотта). [Перевел] Ф. Дьячков. — СМ, 1830,
№ 107, 5 сент., с. ИЗ.
Tales of a grandfather... ser. I, ch. VI, начало.
431. Знакомство Вальтера Скотта с лордом Байроном. Рассказ Вальтера
Скотта. Из Mémoires] de Lord Byron, 1830. — СО и CA, 1830, т. XIV,
№ 36, с. 129-138.
Воспоминания С, сообщенные Т. Муру и первоначально
опубликованные в кн. «Letters and journals of Lord Byron, with notices
of his life by T. Moore» (1830), ch. XXIV.
432. Отрывок из неизданного романа Вальтера Скотта: Рифмач Фома. —
СО и CA, 1830, т. XV, № 42, с. 65-81.
Литература
433. Фридрих Шлегель. История древней и новой литературы. Перевод
с немецкого. Ч. II. СПб., тип. А. Смирдина, 1830, с. 219—220,
55

m
434. Великий пезнакомец. Повесть Шпипдлера. С немецк[ого]. — А, 1830,
ч. I, январь, № 1, с. 34—59; № 2, с. 143—166.
Обожатели С. в Германии. Самозванец, выдающий себя за
писателя.
435. Введение в Историю завоевания Англии норманнами. (Сочинение
Августа Тиерри). [Перевел] В. П. — А. 1830, ч. I, № 2, с. 117—119.
В предисловии о влиянии С. на французских историков.
436. И. Ср[едний]-К[амашев. Рец. на кн.:] Смерть Генриха III. Август
1589. Исторические сцены. Соч. Вите. Париж. 1829. — А, 1830, ч. I,
№ 2, с. 185, 189.
Романтический историзм и С.
437. [Рец. на кн.:] Димитрий Самозванец, исторический роман. Сочинение
Фаддея Булгарина. СПб., 1830. — А, 1830, ч. I, № 6, с. 549—550.
Булгарин и С.
438. [Рец. на кн.:] Пертская красавица, или Праздник св. Валентина
[см. 356], Роб-Рой [см. 359]. — Б, 1830, № 3, 8 янв., с. И (О новых
книгах).
439. [Новое сочинение С. «История демонологии и чародейства»]. — Б,
1830, № 56, 12 июля, с. 221 (Смесь).
440. [Анекдот о читательнице С.]. —Б, 1830, № 100, 13 дек., с. 397 (Смесь).
441. [Рец. на кн.:] Юрий Милославский, или Русские в 1612 году, ч. I,
II и III. М., 1829. Соч. M. Н. Загоскина. — BE, 1830, № 3, с. 237-238.
Исторический роман С»
442. [Рец. на кн.:] Невский альманах на 1830 год. Издан Е. Аладьиным.
СПб. — BE, 1830, № 5, с. 75—76.
С. и П. Байский (О. Сомов).
443. [Рец. на кн.:] Димитрий Самозванец, исторический роман, сочинение
Фаддея Булгарина. СПб., 1830. — BE, 1830, № 8, с. 310—311.
Булгарин — подражатель С.
444. [Новое сочинение С. «История демонологии и чернокнижества»].—
BE, 1830, № 12, с. 315 (Известия и замечания).
445. Шотландские журналы. — Г, 1830, ч. XIV, № 19, с. 125.
Сотрудничество С. в «Edinburgh weekly journal».
446. [С. спас невинно осужденную девушку]. — Г, 1830, ч. XVI, № 31,
с. 480—481 (Выписки и замечания).
447. [Новый роман С.]—Г, 1830, ч. XVI, № 32, с. 554 (Выписки и
замечания) .
448. [Рец. на кн.:] Певериль [см. 417], Карл Смелый, или Анна Гейер-
штейнская, Дева мрака [см. 416]. — Г, 1830, ч. XVIII, № 38, с. 42—43.
449. И. Киреевский. Обозрение русской словесности 1829 года. — Денница,
альманах на 1830 год. М., 1830, с. XXXVI-XXXVII.
«Борение мечтательности и существенности» в романах С.
450. [А. С. Пушкин. Рец. на кн.:] Юрий Милославский или Русские
в 1612 году. Соч. М. Н. Загоскина. М., 1829. — ЛГ, 1830, т. I, № 5,
21 янв., с. 37—38.
Подражатели С.
451. [А. С. Пушкин. Рец. на кн.:] История русского народа, сочинение
Николая Полевого. Том I. М., 1829. Статья II. — ЛГ, 1830, т. I, № 12,
25 февр., с. 96.
Воздействие С. на французских историков.
452. Переводя [ик] Богем [ской] девичьей войны [Н. И. Павлищев. Статья
о К. Ф. Фан-дер-Фелъде]. — ЛГ, 1830, т. I, № 23, 21 апр., с. 185—186
(Смесь).
Фан-дер-Фельде и С.
453. [А. А. Дельвиг. Рец. на кн.:] Берлинские привидения, или Нечаянная
встреча в маскараде, истинное происшествие. Перевод с французского,
56

последнее сочинение г-жи Радклиф. М., 1830. — ЛГ, 1830, т. I, № 30,
26 мая, с. 242.
Жизнеописания романистов С.
454. [Выход в свет русского перевода романа «Карл Смелый, или Анна
Гейерштейнская»].— ЛГ, 1830, т. II, № 37, 30 июня, с. 8 (Смесь).
455. [Рец. на кн.:] Hernani, ou l'honneur castillan, drame, par Victor Hugo.
(Гернани, или Кастильская честь, драма, соч. Виктора Гюго...).
Париж, 1830. Статья II. —ЛГ, 4830, т. II, № 38, 5 июля, с. 13—14.
Сравнение «Гернани» и романов С.
456. [А. А. Дельвиг. Рец. на кн.:] Карл Смелый, или Анна Гейерштейнская,
Дева мрака [см. 416]. — ЛГ, 1830, т. II, № 42, 25 июля, с. 47—48.
457. [А. А. Дельвиг (?) Примечание к переводу «Несколько глав из
романа: «Битва Наваринская» Г. Г. Мока]. —ЛГ, 1830, т. II, № 49, 29 авг.,
с. 101.
Умение С. находить поэзию в действительности.
458. Изд[атель] Л. Г. [А. А. Дельвиг. Примечание к переводу «Банкир
Торлониа» — отрывку из «Прогулок по Риму» Стендаля]. — ЛГ, 183U,
т. II, № 59, 18 окт., с. 181.
Цитируется отзыв о С. из письма Байрона к Стендалю от 29 мая
1823 г.
459. С. А-в [Аксаков. Рец. на кн.:] Юрий Милославский, или Русские
в 1612 году. Исторический роман в 3-х частях. Сочинение М. Н.
Загоскина... М., 1829. (Сообщено). —MB, 1830, ч. I, № 1, с. 75—76, 90.
«Юрий Милославский» и романы С.
460. Замечания на разбор Юрия Милославского, пом [ещенный] в Северной
Пчеле. * Сочинение дамы. — MB, 1830, ч. I, № 4, с. 424—425.
«Юрий Милославский» — подражание романам С.
461. [В. А.] У[шаков]. Нечто о Димитрии Самозванце. (Сообщено). — MB,
1830, ч. И, № 6, с. 174—176.
«Димитрий Самозванец» Ф. Булгарина и романы С.
462. [Издание романа С. «Певериль» в переводе С. Т. Аксакова]. — MB,
1830, ч. II, № 8, с. 400 (Литературные новости).
463. [Ф. Экштейн. Статья о романах Фан-дер-Фельде]. — МТ, 1830, ч. XXXII,
№ 5, с. 87—92.
Фан-дер-Фельде, С. и Купер.
464. Парижские театры. — МТ, 1830, ч. XXXIV, № 16, с. 559—560.
Трагедия Л. Галеви «Царь Димитрий» и «Пертская красавица» С.
465. [Новые произведения С.]. —МТ, 1830, ч. XXXV, № 19, с. 484 (Смесь).
466. [Рец. на кн.:] Певериль [см. 417], Карл Смелый или Анна
Гейерштейнская, Дева мрака [см. 416], Дочь шотландского лекаря [см.
414]. -МТ, 1830, ч. XXXVI, № 23, с. 357, 361-363, 367—368.
В общей рец. на 24 переводных романа.
467. Несколько общих слов о новом историческом романе: Юрий
Милославский, или Русские в 1612 году. Соч. М. Загоскина. —
Отечественные записки, СПб., 1830, ч. XLI, № 117, с. 166—170.
«Юрий Милославский» и романы С.
468. Новая книга. — РИ, 1830, № 166, 1 июля, с. 663.
Рец. на кн. «Карл Смелый, или Анна Гейерштейнская, Дева
мрака» (см. 416).
469. [Новое сочинение С. «История демонологии и чародейства»]. — РИ,
1830, № 179, 15 июля, с. 714 (Смесь).
Перепечатка заметки из Б (см. 439).
470. [Болезнь С]. — СП, 1830, № 27, 4 марта (Новости заграничные).
471. [Рец. на кн.:] Карл Смелый, или Анна Гейерштейнская, Дева мрака
[см. 416]. — СП, 1830, № 79, 3 июля.
472. П—л С—в. [Рец. на кн.:] Певериль [см. 417].— СП, 18LO, № 81,
8 июля.
473. П—л С—в. [Рец. на кн.:] Канонгетские летописи [см. 415]. — СП,
1830, № 93, 5 авг.
57

474. [Русский перевод «Истории Шотландии» С]. — СП, 1830, N° 117,
30 сент. (Смесь).
475. О. Сомов. Обозрение российской словесности за вторую половину 1829
и первую половину 1830 года. — СЦ на 1831 г. СПб., 1830, Проза,
с. 54-55, 84.
Подражатели С. Перевод «Карла Смелого» (см. 416).
476. Свидание с Вальтер-Скоттом. (Из Journal des dames). Пер[евел]
H. Т. т—в [Татищев]. — СМ, 1830, № 69, 9 июня, с. 273—276.
477. К. Н. Т—ой. [Рец. на кн.:] Карл Смелый, или Анна Гейерштейпская,
дева мрака [см. 416]. — СМ, 1830, № 86, 18 июля, с. 30—32.
478. [Новое сочинение С. «История демонологии и чародейства»]. — СМ,
1830, № 88, 23 июля, с. 40 (Смесь).
479. [Рец. на кн.:] Канонгетские летописи [см. 415]. — СМ, 1830, № 102,
25 авг., с. 94—95.
480. [Болезнь С.]. —СО и CA, 1830, т. X, № 12, с. 381 (Разные известия
и замечания).
481. П. Коврыжкин, сочинитель тысяча и одного предисловия. Запоздалое
предисловие к Альдебарану. Письмо читателя Сына Отечества к
издателям Альдебарана. — СО и CA, 1830, т. XI, № 16, с. 245—246.
Сатира на Вяземского и Пушкина как поклонников и
подражателей С.
1831
482. Жизнь Наполеона Бонапарте, императора французов. Сочинение
Сира Вальтер-Скотта. Перевел с английского С. де Шаплет. Ч. I—IV.
СПб., тип. А. Смирдина, 1831. 282, 256, 288, 281 с.
The life of Napoleon Buonaparte (1827), v. Ill, IV. Продолжение
см. 554. См. рец. 595, 636, 644.
483. История Шотландии. Соч. Сир Вальтер Скотта. Перев[од] с
английского М. Михайлова]. Ч. I—III. СПо., тип. Департ. нар. просвет,.,
1831. VII, 327, 385, 296, VIII с.
Tales of a grandfather, Being stories taken from Scottish history
(1828), ser. I. См рец. 518, 522, 535, 552.
484. Покаяние. — В кн.: Баллады и повести В. А. Жуковского. СПб.,
Военная тип. Главного штаба, 1831, с. 99—111.
The gray brother (1799). Стихи, вольный перевод.
485. Предзнаменование. Повесть Валтер-Скотта. Пер[евод] Г. Пасынкова.
СПб., тип. Штаба Отд. корпуса внутр. стражи, 1831. 60 с.
The omen (1826). Автор — J. Galt. Ошибочно приписано С. Отд.
отт. из СПВ, см. 491. См. рец. 531.
486. Фиалка, из Валтера Скотта (1824). —В кн.: Стихотворения Павла
Шкляревского. СПб., тип. вдовы Плюшар, 1831, с. 10.
The violet (1797). Стихи.
ш
487. Замок Литтль-Кот-Голль. (Из Вальтер Скотта). [Перевел] N. N.—
К, 1831, № 43, 29 мая, с. 169—171.
Rokeby (1813), note P.
488. Предвестие. Повесть (Соч[инение] С. Валтера Скотта). —ЛГ, 1831,
т. III, № 13, 2 марта, с. 101—107; № 14, 7 марта, с. 109—115; № 15,
12 марта, с. 117—122.
The omen (1826). Автор — J. Galt. Ошибочно приписано С.
489. Зеркало тетки Маргариты. (Соч[инение] Валтера Скотта). —ЛГ, 1831,
т. III, № 26, 6 мая, с. 207—210; № 27, И мая, с. 215—218; № 28,
16 мая, с. 223—226; № 29, 21 мая, с. 231—236.
My aunt Margaret's mirror (1828).
58

490. Шотландская легенда, рассказанная Валтером-Скоттом в
Демонологии. — М., 1831, ч. I, № 8, с. 1—4.
Letters on demonology and witchcraft (1830), ch. Ill (отрывок).
491. Предзнаменование. (Повесть Валтер-Скотта). Посвящено А. И. Д.
Пер[евел] Г. Пасынков. — СПВ, 1831, т. II, № 20, с. 133—146; № 21,
с. 153—170; № 22, с. 177—192; № 23, с. 197—210.
То же, что 485.
492. Любовная переписка Наполеона с Жозефиной. (Из 6-й части Истории
Сира Валтера-Скотта). — СПВ, 1831, т. IV, № 40, с. 20—22.
Перевод письма Наполеона, включенного в полном виде во
французский перевод Vie de Napoleon Buonaparte (1827), t. VI,
ch. X.
493. Письмо капитана Клуттербука к доктору Дриаздусту. (Соч[инение]
Вальтер-Скотта). Пер[евел] Д. Кафтырев. — СПВ, 1831, т. IV, № 43—
44, с. 73-104.
The fortunes of Nigel (1822). Introductory epistle.
Литература
494. [Михайлов M.l Предуведомление переводчика. — В кн.: История
Шотландии [см. 483], с. I—VII.
*
495. [Выход т. II «Вечеров Вальтера Скотта» (П. Лакруа). Болезнь С] —
Б, 1831, № 26, 4 апр., с. 101 (Новости).
496. [Речь С. против парламентской реформы]. —Б, 1831, № 31, 22 апр.,
с. 121 (Новости).
497. [Французское издание английских романистов]. —Б, 1831, № 43,
3 июня, с. 170 (Новости).
498. [Новый роман С. «Роберт Парижский»].—Гирланда, СПб., 1831,
ч. I, № 9, с. 232 (Разные известия, выписки, замечания и проч.).
499. Обозрение русской словесности 1830 года. — Денница, альманах на
1831 г. М., 1831, с. XXVI.
Новые переводы романов С.
500. [Выход нового тома стихотворений С.]. —К. 1831, № 10, 3 февр., с. 40
(Памятная записка о современных происшествиях).
501. [С. и его кредиторы]. — К, 1831, № 22, 17 марта, с. 88 (Памятная
записка о современных происшествиях).
502. [Абботсфорд — замок С.]. —К, 1831, № 25, 27 марта, с. 100 (Разные
известия).
503. [Болезнь С]. —К, 1831, № 28, 7 апр., с. 112 (Разные известия).
504. 505. [Новый роман С. «Роберт Парижский»]. — К, 1831, № 39, 15 мая,
с. 156; № 44, 2 июня, с. 176 (Разные известия).
506. Книга и читатели. (Из В. Гауффа). С немецк[ого]. — Листок, 1831,
№ 31-34, 2 мая, с. 41—46; № 35—38, 16 мая, с. 51—55.
Популярность С. в Германии. Фабрика переводов его
произведений. Немецкие подражатели С.
507. Выписки из рукописи под заглавием: Критические или
умозрительные записки. (Из Tygodnik Peterburski). [Перевел] В. Романович.—
ЛГ, 1831, т. III, № 19, 1 апр., с. 152—153.
Любовная интрига в романах С.
508. [Гонорары С.]. —ЛГ, 1831, т. III, № 35, 20 июня, с. 288 (Смесь).
509. [С. и его кредиторы]. —М, 1831, ч. I, № 9, с. 3—4 (Разные известия).
510. [Абботсфорд — жилище С.]. —М, 1831, ч. I, № И, с. 10 (Известия
и замечания).
511. [Русские переводы повести «Le présage» (см. 488, 491). Гонорары
С.]. —М., 1831, ч. I, № 12, с. 9—10 (Известия и замечания).
59

512. [Речь С. против парламентской реформы]. — М, 1831, ч. I, № 18, с. 8
(Разные известия).
513. [С. и Загоскин]. — М, 1831, ч. I, № 20, с. 5 (Известия).
514. [Болезнь С.]. —М, 1831, ч. II, № 28, с. 29—30 (Известия и
замечания) .
515. [История издания «Ваверлея»]. — М, 1831, ч. II, № 34, с. 124
(Известия и замечания).
516. Секретарь Общества А. М—ий [Бестужев-Марлинский]. Объявление
от Общества приспособления точных наук к словесности. — МТ, 1831,
ч. XXXVII, '№ 4, Новый живописец, с. 64—66.
Машинка для изготовления романов «на манер» С.
517. [Рец. на кн.:] Рославлев, или Русские в 1812 году. Соч. М.
Загоскина; 4 части. М., 1831. - МТ, 1831, ч. XXXVIII, № 8, с. 536-537.
С. и русские романисты.
518. [Рец. на кн.:] История Шотландии [см. 483]. — МТ, 1831, ч. XL,
№ 14, с. 250-251.
519. [Новые романы С: «Роберт граф Парижский», «Гибельный замок»].—
МТ, 1831, ч. XLII, № 21, с. 148-149 (Смесь).
520. [Шове]. О романах Виктора Гюго... — МТ, 1831, ч. XLII, № 22,
с. 222—223.
Исторический роман С. и проблема нравственности.
521. Суждение венского журнала о Юрие Милославском Загоскина (Из
Телескопа). —РИ, 1831, № 152, 17 июня, с. 608.
См. 547.
522. [Рец. на кн.:] История Шотландии [см. 483]. — РИ, 1831, № 201,
10 авг., с. 803—804.
523. [Де Шаплет переводит «Жизнь Наполеона Бонапарте»]. — РИ, 1831,
N° 276, 1 нояб., с. 1104 (Новая книга).
524. [Издание «Истории Шотландии» (см. 483)]. — РИ, 1831, № 282,
7 нояб., с. 1128 (Объявление).
525. Московские увеселения. (Сообщено. Ар—в). (Из Молвы). —РИ, 1831,
№ 296, 22 нояб., с. 1183.
Живая картина на сюжет «Ивангое».
526. [Кресло Байрона, принадлежащее ныне С.]. —СПВ, 1831, т. III,
№ 36, с. 231 (Новости).
527. [С. и его заимодавцы]. — СП, 1831, № 4, 7 янв. (Новости
заграничные) .
528. [Рец. на кн.:] Богемская девичья война, историческое предание
VIII столетия. Соч. К. Фан-дер-Фельда. Перевел с немецкого Н.
Павлищев. — СП, 1831, № 19, 24 янв.
Фан-дер-Фельде и С.
529. [Кресло Байрона, принадлежащее С.]. —СП, 1831, № 52, 7 марта
(Смесь).
530. [Состояние здоровья С.]. —СП, 1831, № 71, 31 марта (Новости
заграничные) .
531. [Рец. на кн.:] Предзнаменование [см. 485]. — СП, 1831, № 83, 14 апр.
532. [Речь С. против парламентской реформы]. —СП, 1831, № 93, 29 апр.
(Смесь).
533. [С —кавалер Почетного Легиона]. —СП, 1831, № 105, 13 мая
(Новости заграничные).
534. [Продажа рукописей С.].—СП, 1831, № 191, 27 авг. (Новости
заграничные) .
535. О. [Рец. на кн.:] История Шотландии [см. 483]. — СП, 1831, № 193,
29 авг.; № 215, 24 сент.
536. [Состояние здоровья С.]. —СП, 1831, № 239, 22 окт. (Новости
заграничные) .
537. [Издание «Опасного замка» и «Сказок моего хозяина», т. IV]. —СП,
1831, № 258, 13 нояб. (Новости заграничные).
60

538. Ф. Б[улгарин]. Письма из Петербурга в Москву. К В. А. У. — СП,
1831, № 286, 16 дек.
Русские подражатели С.
539. [Издание романа «Граф Парижский, или Опасный замок» (sic!) во
Франции]. — СП, 1831, № 287, 17 дек. (Новости заграничные).
540. [Намерение С. заехать в Веймар к Гете]. —СП, 1831, № 291, 22 дек.
(Новости заграничные).
541. [Прибытие С. на Мальту]. —СП, 1831, № 305, 30 дек. (Новости
заграничные) .
542. Отрывок из дневника лорда Байрона. С французского]. — СО и CA,
1831, т. XIX, № 18, с. 174.
Байрон о С.
543. Д. Кафтырев. Несколько слов о переводе книг. — СО и CA, 1831,
т. XXII, № 33г с. 47, 49-51.
Переводы романов С.
544. И. Ср[едний] Камашев. Еще о Борисе Годунове, стихотворении
А. С. Пушкина. — СО и CA, 1831, т. XXIII, № 40, с. 104.
Историческое направление в литературе и С.
545. [Н. И. Надеждин]. Современное направление просвещения. — Т, 1831,
ч. I, № 1, с. 37—38.
С. — создатель нового романа.
546. [Н. И. Надеждин]. Борис Годунов, сочинение А. Пушкина. Беседа
старых знакомцев. — Т, 1831, ч. I, № 4, с. 558.
Исторические сцены — порождение романов С.
547. Суждение венского журнала о Юрии Милославском Загоскина. —
Т, 1831, ч. III, № 9, с. 126-129.
Из Wiener Zeitschrift, 1831, № 49. Загоскин и С. Ср. 521.
548. М. П. И. Выжигин и Рославлев. Несколько замечаний. — Т, 1831,
ч. III, № И, с. 354, 362—365.
Значение исторического романа С.
549. Рославлев, или Русские в 1812 году. (M. Н. Загоскина). Критика.
(Статьи I, II). -Т, 1831, ч. IV, № 13, с. 77, 87-93; № 14, с. 217.
Роман С.
550. Джемс Фенимор Купер. Из New Monthly Magazine. — Т, 1831, ч. IV,
№ 14, с. 197, 204, 208.
Купер и С.
551. [Рец. на кн.:] Последний Новик, или завоевание Лифляндии в
царствование Петра Великого. Исторический роман. Сочин. И.
Лажечникова. Ч. I, II. М., 1831. — Т, 1831, ч. IV, № 16, с. 512—513.
Герои Лажечникова — подражание героям С. и Купера.
552. [Рец. на кн.:] История Шотландии [см. 483]. — Т, 1831, ч. IV, № 16,
с. 516—517.
553. [Новое сочинение С. «Рассказы деда о французской истории»]. —
Эхо, СПб., 1831, ч. I, № 4, с. 128 (Смесь).
1832
Переводы
554. Жизнь Наполеона Бонапарте, императора французов. Сочинение
Сира Вальтер-Скотта. Перевел с английского С. де Шаплет. Ч. V—
XIV. СПб., тип. А. Смирдина, 1832. 291, 311, 275, 264, 456, 482, 327,
452, 326, 181, XCVI с.
The life of Napoleon Buonaparte (1827), v. V—IX. Начало см. 482.
См. рец. 636, 644.
*
555. Шотландская сцена. (Соч[инение] Сир Валтер-Скотта). — ЛП, 1832,
№ 5, 16 янв., с. 37—39.
Оригинал не установлен.
61

556. История больного мечтателя. (Соч[инение] Сир Валтер-Скотта).
Пер[евел] с французского] Ф. Дьячков. — ЛП, 1832, № 43, 28 мая,
с. 338—339.
Letters on demonology and witchcraft (1830), ch. I (отрывок).
557. Постепенный ход и нынешнее состояние архитектуры в Англии.
Сочинение Валтера Скотта. [Перевел] с французского Б. — МТ, 1832,
ч. XLV, № 9, с. 3—29; № 10, с. 133-162.
558. История больного духовидца. (Из Demonology and Witchcraft,
сочинение] В. Скотта). [Перевел] О. — СП, 1832, № 166, 21 июля.
Letters on demonology and witchcraft (1830), ch. I (отрывок).
559. Отрывок из Истории Наполеона Бонапарте. Соч[инение] Вальтера
Скотта. —СО и CA, 1832, т. XXV, № 1, с. 24-40; № 2, с. 89—100;
№ 3, с. 152—158; № 4, с. 216—222.
The life of Napoleon Buonaparte (1827), v. V, ch. 5.
560. Вандея и Шотландия. (В. Скотта). —Т, 1832, ч. IX, № 9, с. 3—28.
Переделки
561. [П. А. Катенин]. Пир Иоанна Безземельного (1820). —В кн.:
Сочинения и переводы в стихах Павла Катенина... Ч. I. Сочинения.
СПб., тип. вдовы Плюшара, 1832, с. 123—162.
Пролог к драме А. А. Шаховского «Иваной» по роману С.
«Ivanhoe» (1819), представленной в СПб. театре 21 января 1821 г.
Литература
562. Чувствования долгобородого боярина при чтении 9-й части Жизни
Наполеона Бонапарте, сочин[ения] Сира Вальтера Скотта, перевод
С. де Шаплета, писанные под кровлею Кремля, в одной из
трехугольных башен оного при свете подожженого пламени. М., тип.
Лазаревых Инст. восточных языков, 1832, 23 с.
См. рец. 571, 610.
*
563. Обозрение книги под названием: Клятва при гробе Господнем, или
Русская быль XV века. — Воспоминания на 1832 год, СПб., 1832,
кн. VIII, с. 60—62, 77.
С. и европейский исторический роман.
564. Н. Прокопович. К портрету Валтер-Скотта. — ЛП, 1832, № 13,
13 февр., с. 103.
565. [Рец. на кн.:] Кардинал де Ришелье. Исторический роман. Сочинение
Г. Джемса. Перевод с французского А. А. 4 части. М., Унив. тип.,
1832. — М, 1832, ч. III, № 17, с. 65.
Роман — подражание С.
566. [Пребывание С. в Неаполе]. — М, 1832, ч. III, № 34, с. 136
(Парижские вести).
567. О Валтер-Скотте. — М, 1832, ч. IV, № 55, с. 220.
568. 569. [Болезнь С.]. —М, 1832, ч. IV, № 59, с. 236; № 67, с. 268 (Смесь).
570. Некрология. (Из Journal des Débats). —M, 1832, ч. IV, № 81,
с. 321—322.
571. [Рец. на кн.:] Чувствования долгобородого боярина [см. 562].—
М, 1832, ч. IV, № 81, с. 321—322.
572. [Подписка на памятник С. Положение наследников]. — М, 1832, ч. IV,
№ 86, с. 344 (Иностранные известия).
573. Н. Р—з—в. [Рец. па спектакль:] Семейство Аспен, или Таинственный
суд невидимого трибунала, новая трагедия, в 5 действиях], Сир-
Валтер-Скотта, перевод П. Селиванова... В Большом театре, в пят-
62

нйцу, ii ноября. (Ёенефис г-жи Кавалеровой). — М, 1832, ч. IV,
№ 92, с. 365-368.
574. [Подписка в пользу семейства С.]. —М, 1832, ч. IV, № 97, с. 388
(Иностранные известия).
575. Н. Щолевой]. О романах Виктора Гюго и вообще о новейших
романах. (Против статьи г-на Шове). — МТ, ч. XLIII, № 1, с. 87—88;
№ 2, с. 231—236.
Шове о С. Значение С. для развития романа.
576. [Рец. на кн.:] Дочь купца Жо Лобова. Роман, извлеченный из
Иркутских преданий. Соч. И. Калашникова. 4 части. 1831. СПб. — Поята,
дочь Лездейки, или Литовцы в XIV столетии. Исторический роман
Ф. Бернатовича. Перевод с польского. 4 части. СПб. — МТ, 1832,
ч. XLIII, № 3, с. 394-396, 400.
Барант о С. Бернатович — подражатель С.
577. [Рец. на кн.:] Сокольники, или поколебание владычества татар над
Россиею. Исторический роман XIV века. Эпизод из княжения
Димитрия Донского. Сочинение Сергея каго. Часть I. М. 1832. — МТ,
1832, ч. XLIV, N° 6, Камер-обскура книг и людей, с. 114—115.
Подражатели С.
578. [Рец. на кн.:] Хромоногий бес. Соч. Лесажа. Перевод Г. Пасынкова.
Часть I. СПб. 1832... — МТ, 1832, ч. XLV, № 9, с. 87, 89.
С. о Лесаже.
579. [Рец. на кн.:] Robert comte de Paris... Париж, 1832 г. 4 части. —
МТ, 1832, ч. XLVI, №) 14, с. 248—250.
580. [Рец. на кн.:] Наблюдатель. Новый роман. 2 части. М. 1832... — МТ,
1832, ч. XLVII, № 19, с. 393.
Историческое значение романов С.
581. 582. [Новые переводы де Шаплета]. — РИ, 1832, № 118, 11 мая, с. 471;
№ 211, 23 авг., с. 843 (Объявление о книге).
583—587. [Болезнь С] — СПВед, 1832, № 139, 15 июня, с. 578; № 142,
18 июня, с. 590; № 148, 25 июня, с. 616; № 150, 28 июня, с. 624;
№ 160, 8 июля, с. 672 (Иностранные известия).
588. [Желание С. переехать в Абботсфорд]. — СПВед, 1832, № 164, 13 июля,
с. 687 (Иностранные известия).
589. [Прибытие С. в Абботсфорд]. — СПВед, 1832, № 172, 22 июля, с. 722
(Иностранные известия).
590. 591. [Ухудшение состояния С.]. —СПВед, 1832, № 189, 12 авг., с. 788;
№ 225, 23 сент., с. 934 (Иностранные известия).
592. Сир Вальтер Скотт. (Из газеты The Times). — СПВед, 1832, № 233,
2 окт., с. 965—967.
Некролог.
593. [Подписка в пользу семейства С.]. —СПВед, 1832, № 236, 6 окт.,
с. 981 (Иностранные известия).
594. [Пребывание С. в Неаполе]. —СП, 1832, № 51, 4 марта (Новости
заграничные).
595. Я. Т—в. [Рец. на кн.:] Жизнь Наполеона Бонапарте... Ч. I—IV
[см. 482]. - СП, 1832, № 60, 14 марта.
596. 597. [Пребывание С. в Италии]. —СП, 1832, № 85, 15 апр.; № До5,
9 мая (Новости заграничные).
598. [Возвращение С. из Италии]. —СП, 1832, № 125, 3 июня (Новости
заграничные).
599. [Прибытие С. во Франкфурт]. —СП, 1832, № 133, 13 июня (Новости
заграничные).
600—604. [Болезнь С.]. —СП, 1832, № 136, 16 июня; № 138, 18 июня;
№ 147—148, 30 июня; № 152, 5 июля; № 156, 9 июля (Новости
заграничные) .
605, 606. [Переезд С. в Абботсфорд]. — СП, 1832, № 158, 12 июля; № 162,
16 июля (Новости заграничные).
63

607. [Новые переводы де Шаплета]. — СП, 1832, № 180, 6 авг. (Новые
книги).
608. [Возвращение С. в Абботсфорд]. — СП, 1832, № 185, 12 авг. (Новости
заграничные).
609. [Ухудшение состояния С]. — СП, 1832, № 222, 24 сент. (Новости
заграничные).
610. [Рец. на кн.:] Чувствования долгобородого боярина [см. 562]. — СП,
1832, № 223, 26 сент.
611. Сир Вальтер Скотт. (Из лондонской газеты The Times). — СП, 1832,
№ 228, 1 окт.
Другой перевод некролога 592.
612. [Подписка в пользу семейства С]. — СП, 1832, N° 282, 1 дек. (Новости
заграничные).
613. Андрий Царынный [А. Я. Стороженко]. Мысли малороссиянина по
прочтении повестей Пасичника Рудого Панька, изданных им в книжке
под заглавием «Вечера на хуторе близ Диканьки» и рецензий на
оные. — СО и CA, 1832, т. XXV, № 1, с. 47—48.
С. — писатель родного края.
614. Типы, или первообразы в литературе. (С французского, из
К. Нодье). —СО и CA, 1832, т. XXV, № 7, с. 416—417.
Типы в романах С.
615. [Увековечение памяти С.]. —СО и CA, 1832, т. XXXI, № 43, с. 184
(Выписки, известия, замечания).
616. [Издание полного собрания сочинений С. во французском переводе]. —
СО и CA, 1832, т. XXXII, № 49, с. 201 (Выписки, известия и
замечания) .
617. Вальтер Скотт. Из Revue de Paris. [Перевел] H. Ю. — СО и CA, 1832,
т. XXXII, № 51, с. 267—281.
618. Английская словесность. — Т, 1832, ч. IX, № 9, с. 94, 96, 100.
619. Некрология Вальтера Скотта. — Т, 1832, ч. X, № 14, с. 266—278.
620. Современный дух анализа и критики. (Edinburgh Review). — Т, 1832,
ч. XI, № 19, с. 297.
Описания у С.
1833
Дерев оды
621. Беверлей. Шотландская баллада из Валтера Скотта. (Вольное
подражание).—В кн.: Собрание стихотворений Ивана Козлова. Ч. II,
СПб., тип. Инспекторского департ. военного министерства, 1833,
с. 276-278.
Marmion (1808), canto 5, XII. Lochinvar.
622. Граф Роберт Парижский. Роман Восточной империи. Соч[инение]
Сира Вальтер-Скотта. Перевел с английского С. де Шаплет. Ч. I—IV.
СПб., тип. вдовы Плюпгар, 1833. 283, 288, 215, 170 с.
Connt Robert of Paris (1831). См. рец. 637.
623. Картина Французской революции, служащая вступлением к жизни
Наполеона Бонапарте. Сочинение Сира Вальтер-Скотта. Перевел с
английского С. де Шаплет. Ч. I—IV. СПб., тип. К. Вингебера, 1833.
Фронтисп., 256, 245, 290, 289 с.
The life of Napoleon Buonaparte (1827), v. I, II.
624. Опасный замок. Последнее сочинение сира Вальтер-Скотта. Перевел
с английского С. де Шаплет. Ч. I, II. СПб., 1833. 253, 225 с.
Castle dangerous (1831). См. рец. 637.
*
625. Два гуртовщика. (Повесть Вальтера Скотта). Перев[ел] М.
Иваненко. — Литературные листки, прибавление к Одесскому вестнику,
1833, № 14, с. 110—113; № 15, с. 117-121; № 16, с. 125—128.
The two drowers (1827).
64

626. Вампир. Рассказ из хроники Саксо-грамматйка. [Перевел] Один. —
ЛП, 1833, № 27, 5 апр., с. 214
Letters on demonology and witchcraft (1830), ch. Ill (отрывок).
627. О разведении и воспитании лесных деревьев. Сочинение В. Скотта. —
МТ, 1833, ч. XLIX, № 2, с. 183—213; № 3, с. 347—381.
On planting waste lands (1827).
Литература
628. Козлов И. И. К Валтеру Скотту. — В кн.: Собрание стихотворений
Ивана Козлова. Ч. II, СПб., тип. Инспекторского департ. Военного
министерства, 1833, с. 181—188.
*
629. [Полемика с МТ по поводу «Жизни Наполеона» (см. 636)]. — Д5К,
1833, ч. XLIII, № 32, с. 87-90; № 33, с. 104-108; № 34, с. 122—124;
№ 35, с. 136-138; № 36, с. 151-154 (Альбом).
630. И Вальтер-Скотт кривил иногда душою из патриотизма. — ЛП, 1833,
№ 74, 16 сент., с. 589—590.
О «Письмах Павла» и «Жизни Наполеона».
631. [Пожертвование испанской королевы на памятник С]. — М, 1833,
ч. V, № 27, с. 108 (Иностранные известия).
632. [Статуя С, изваянная Ритчиером]. — М, 1833, ч. V, № 51, с. 204
(Иностранные известия).
633. [Недостаточность средств для выкупа Абботсфорда]. — М, 1833, ч. V,
№ 68, с. 272 (Иностранные известия).
634. [Н. А. Полевой. Рец. на кн.:] Борис Годунов. Сочинение Александра
Пушкина. СПб., 1831. — МТ, 1833, ч. XLIX, № 1, с. 126.
Европейское значение С.
635. [Рец. на кн.:] Русские повести, и рассказы. 5 частей. СПб., 1832.—
МТ, 1833, ч. XLIX, № 2, с. 330, 332—334.
С. — новатор в литературе.
636. К. Щолевой. Рец. на кн.:] Жизнь Наполеона Бонапарте [см. 482,
554]. -МТ, 1833, ч. L, № 8, с. 541-561; ч. LI, № 9, с. 132-151.
637. [Рец. на кн.:] Граф Роберт Парижский [см. 622] и Опасный замок
[см. 624]. — МТ, 1833, ч. LI, № 10, с. 331—337.
638. Александр Марлинский [Бестужев]. Клятва при гробе господнем.
Русская быль XV века. 4 части. Сочинение Н. Полевого. М., 1832.
(Статьи III, IV). —МТ, 1833, ч. LIII, № 17, с. 104—106; № 18,
с. 218, 222.
С. открыл средние века. С. и русский исторический роман.
639. 640. [О выходе в свет частей «Жизни Наполеона» (см. 554)]. — РИ,
1833, № 1, 2 янв., с. 4; № 42, 18 февр., с. 168 (Новая книга).
641. [Издание романов «Граф Роберт Парижский» и «Опасный замок»
(см. 622, 624)]. — РИ, 1833, № 88, 8 апр., с. 352 (Новые книги).
642. [Издание «Картины Французской революции» (см. 623) ]. — РИ, 1833,
№ 128, 20 мая, с. 512 (Объявление).
643. [Издание «Опасного замка» (см. 624)]. — РИ, 1833, № 185, 24 июня,
с. 736 (Новая книга).
644. [Рец. на кн.:] Жизнь Наполеона Бонапарте [см. 482, 554]. — СП, 1833,
№ 58, 14 марта, с. 229.
645. [Недостаточность средств для выкупа Абботсфорда]. — СП, 1833,
№ 121, 2 июня, с. 482 (Смесь).
646. Последнее путешествие Вальтера Скотта. Из записок капитана Галла
(Basil Hall).—СП, 1833, № 187, 21 авг., с. 747-748; № 188, 22 авг.,
с. 752.
5 Эпоха романтизма
65

647. Синий чулок. (Повесть Польдинга). * Из книги: Salmigondis, contes
de toutes les couleurs. —СО и CA, 1833, т. XXXVIII, № 39—40, с. 306,
313, 325.
Читатели С.
648. П. Сополович. Мысли камчатского читателя о романе «Камчадалка». —
СО и CA, 1833, т. XXXVIII, № 39—40, с. 367, 376, 378.
Калашников и С.
649. Некрологический список ученых и литераторов за 1832 год. — Т,
1833, ч. XIII, № 4, с. 584.
650. Абботсфорт, жилище Вальтера-Скотта. (R[evuel В [ritannique]). — Т,
1833, ч. XVI, № 13, с. 122—128.
651. Влияние Валтера-Скотта на богатство, нравственность и счастие
современного общества. (Tait's Magazine). —Т, 1833, ч. XVII, № 18,
с. 209—229.
652. Виллиам Гацлит. (New Monthly Magazine). —Т, 1833, ч. XVII, № 18,
с. 238, 240, 242.
Гацлит и С.
1834
Литература
653. Некрология за 1832 и 1833-й годы. — МТ, 1834, ч. LV, № i, С: 188.
УКАЗАТЕЛЬ ПЕРЕВЕДЕННЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ В. СКОТТА
Abbot, The 98
Anne of Geierstein, or the maiden
* of the mist 364, 416
Antiquary, The 72, 99, 152
Betrothed, The 102, 291
Black dwarf, The 68
Bridal of Triermain, The, or the vale
of St. John 100, 106, 157, 158
Bride of Lammermoor, The 210, 424
Cadyow castle 205
Castle dangerous 624
Chronicles of the Ganongate 219,
223, 296, 363, 415
Count Robert of Paris 622
Dance of death, The 205
Death of Lord Byron 107
Dying bard, The 25
Essay on Molière 295
Eve of St. John, The 73, 74, 225
Fair maid of Perth, The, or St.
Valentine's day 356
Field of Waterloo, The 205
Fire-king, The 156, 205, 360
Fortunes of Nigel, The 358, 493
Glenfinlas; or Lord Ronald's
coronach 29, 205
Gray brother, The 484
Guy Mannering, or the Astrologer 67
Halidon-Hill 288
Heart of Mid-Lothian, The 101
Helvellyn 27
Highland widow, The 289, 303
Ivanhoe 10—12, 103—105, 153, 215,
305, 561
Kenilworth 40
Lady of the lake, The 205, 290
Lay of the last minstrel, The 28,
42, 43
Legend of Montrose, The 65, 357
Letters on demonology and
witchcraft 426, 490, 556, 558, 626
Life of Napoleon Buonaparte, The
217, 218, 220—222, 226—228, 298,
299, 420, 482, 492, 554, 559, 623
Lives of the novelists 112, 162
Lord of the isles, The 207
Maid of Toro, The 205
Marmion, a tale of Flodden Field
292, 621
Monastery, The 304, 354
My aunt Margaret's mirror 362, 489
O gin my love were you red rose
159
O tell me how to woo thee 159
Old Mortality 69
On planting vaste lands 627
On the massacre of Glencoe 205
On the supernatural in fictitious
composition 369
Paul's letters to his kinsfolk 211,
212 214
Peveril of the Peak 368, 417, 423
Pirate, The 355, 367, 421
Quentin Durward 154, 208
66

Redgauntlet 111, 293
Rob-Roy 359
Rokeby 41, 70, 108-110, 487
St. Ronan's well 294
Sang of the outlaw Murray. The
216
Sun upon the Weirdlaw Hill, The
26
Surgeon's daughter, The 414
Tales of a grandfather. Being
stories taken from Scottish history
297, 300, 429, 430, 483
Talisman, The 160, 213, 371
Tapestred chamber, The 361
Twa corbies, The 301, 419, 425
Two drovers, The 625
Violet, The 486
Vision of Don Roderick, The 287
Waverley, or 'Tis sixty years since
206
Wild huntsman, The 71
Woodstock, or the Cavalier 161, 352y
353
6*

j?. Ю. Данилевский
ЛЮДВИГ ТИК И РУССКИЙ РОМАНТИЗМ
*
Людвиг Тик был одним из основателей немецкого романтизма
и едва ли не самым плодовитым участником этого литературного
направления. Наиболее тесно он был связан с первоначальным
этапом романтизма, с так называемой «иенской школой». Однако
и другие романтические течения многим обязаны именно его
опыту. Тик и Гофман и даже Тик и Гейне — сопоставления,
вполне правомерные с точки зрения истории немецкой
литературы.1 Кроме того, в своей поздней прозе Тик был близок
«веймарскому классицизму» и особенно Гёте. Вообще же время
творчества Тика не совпадает с эпохой романтизма. Тик начал писать
еще в доромантическую пору, в 1789 г., а закончил свой путь
в 1850-х годах, намного пережив большинство своих соратников —
Ваккенродера, Новалиса, Фридриха Шлегеля. Столь долгая
писательская жизнь естественно побуждала Тика в некоторой степени
менять творческую манеру, приводила его в соприкосновение
с новыми литературными явлениями, весьма уже далекими от
собственно романтизма конца XVIII и начала XIX в.
Неоднозначность романтизма Тика породила представление,
что писатель очень рано начал отказываться от романтических
1 Творчеству Тика посвящена отдельная глава «Романтической школы»
Гейне (см.: Генрих Гейне. Собр. соч. в десяти томах, т. 6. М., 1958,
с. 201—210); см. также: W. J о s t. Von Ludwig Tieck zu E. T. A. Hoffmann.
Frankfurt a. M., 1921. — В последние годы наблюдается оживление
интереса к Тику: в ГДР опубликован сборник новелл писателя (1967) и его
роман «Виттория Аккоромбона» (1965), в ФРГ издано собрание сочинений
(1966—1967) и трехтомник лирики (1967); см.: В. Minder. Bedecouverte
de Tieck. — Etudes germaniques, Paris, 1968, N 4, p. 537—547. — Увидела
свет неопубликованная переписка Тика: Letters to and from Ludwig Tieck
and his circle. Collect, by P. Matenko. Chapell Hill, 1967. — В Советском
Союзе также появился ряд работ, связанных с изучением наследия Тика
(статьи С. В. Тураева, И. А. Архиповой и других исследователей).
Впервые на русском языке издана сатира Тика «Достопамятное
жизнеописание его величества Абрагама Тонелли» в переводе А. А. Морозова (см.:
Немецкие волшебно-сатирические сказки. Л., 1972, с. 60—106).
68

принципов.2 Но этот отход от романтизма, если рассматривать его
без оговорок, остается проблематичным просто потому, что
романтизм литературный был проявлением более общих духовных
тенденций эпохи, освободиться от которых современник не мог.
Между иенским романтизмом и остальными близкими к нему по
времени направлениями и школами — преромантизмом Виланда и
Жан-Поля, «классицизмом», а также и «штюрмерством» Гёте и
Шиллера, политически острой литературой «Молодой Германии»,
поэзией и прозой Гейне, не говоря уже о творчестве романтиков
как таковых, — границы были подвижными и зыбкими. Лучше
было бы сказать, что эволюция Тика совершалась в пределах
романтического мировосприятия и метода, или, точнее, — сама эта
эволюция и демонстрирует все основные этапы истории немецкого
романтизма. Своеобразная реалистическая манера позднего Тика
означала не отказ от романтизма, а закономерный завершающий
его фазис. Надо принять во внимание и то, что Тик представлял
в немецком романтизме довольно последовательно выраженную
третьесословную линию. Возраставшее в его творчестве
тяготение к живым характерам и ярким краскам было литературным
отзвуком прогрессивных, антифеодальных идей, будораживших
немецкое общество в конце XVIII и первой половине XIX в.
Однако и ранний Тик, для которого реалистическое
изображение действительности (в сегодняшнем понимании) не было
животрепещущей проблемой, внес большой вклад в немецкую
литературу. Вслед за Виландом и Гёте он с помощью собственных
средств добивался исключительной выразительности прозы. Как
писал В. М. Жирмунский, Тик — это поэт «настроений, неясных
образов и оборванных, спутанных повестей, как бы покоящихся
на волнующемся эмоциональном элементе».3 Неясность и
спутанность диктовались, разумеется, поэтикой романтизма. Тик,
особенно в зрелые годы, был мастером прозаического повествования,
при этом он сочетал талант занимательного рассказчика с
умением расцветить рассказ тонкими оттенками эмоций.
Талант романтического новеллиста и привлек прежде всего
внимание русских литераторов и читателей к творчеству Тика.
Переводилась преимущественно его проза. Перекличка с Тиком
обнаруживается не случайно именно у русских авторов
романтической повести — у В. Одоевского, А. Погорельского, у
молодого Гоголя. Но Тик интересовал русских не только как писатель.
Он долго оставался для них «философом», идеологом романтизма,
составителем романтического манифеста — книги «Об искусстве и
2 См.: История немецкой литературы в пяти томах, т. 3. М., 1966,
с. 129—138; R. Lieske. Tiecks Abwendung von der Romantik. Berlin,
1932; E. Ermatinger. Deutsche Dichter, Teil 2. Bonn, 1949, S. 128—139.
3B. Жирмунский. Немецкий романтизм и современная мистика.
СПб., 1914, с. 31.
69

художниках», интерпретатором Шекспира.4 Знали Тика и как
искусного чтеца, декламатора драматических произведений, хотя
его собственные сочинения для театра были известны в России
значительно меньше его прозы.
«Русский» Тик, таким образом, не был полностью идентичен
подлинному, немецкому Тику. И все же русские читатели сумели
оценить по достоинству именно то, что оказалось в его творчестве
наиболее оригинальным, способным противостоять «вечности» —
его эмоционально насыщенную, яркую и гибкую прозу.
1
Сведения о Тике стали достоянием русских людей раньше, чем
о нем начали упоминать у нас печатно. Первым русским
литератором, насколько это сейчас известно, посетившим Тика и
оставившим запись о нем, был В. К. Кюхельбекер.1 В «Отрывках из
путешествия», опубликованных позднее в альманахе «Мнемо-
зина», он писал под датой 20 октября (1 ноября) 1820 г.: «У меня
было, как вы знаете, письмо в Берлин к поэту Тидге, я отдал его
здесь в Дрездене. Тидге живет у почтенной госпожи фон дер
Реке, сестры герцогини Курляндской; в ее доме я познакомился
еще с Бёттигером и с Тиком, братом ваятеля, главою
германских романтиков».2
Из этой записи видно, как мало зпали о Тике в это время
в России, меньше, чем об археологе и критике К. А. Бёттигере,
меньше, чем о младшем брате Тика Фридрихе, скульпторе,
создателе удачного бюста Гёте.3
Следующий дальше рассказ Кюхельбекера о беседе с Тиком
впервые давал русским читателям некоторое представление о
литературных взглядах немецкого писателя. Сведения, сообщенные
Кюхельбекером, были, впрочем, отрывочными и больше
характеризовали самого рассказчика, нежели его собеседника.
Критическое отношение к Виланду было, пожалуй, единственным, что
объединило Кюхельбекера и Тика. В остальном они оказались
чуждыми друг другу.
4 О роли Л. Тика в истории русского шекспиризма см.: Шекспир
и русская культура. Л., 1965, по указателю.
1 См.: P. Matenko. Tieck's Russian friends. — PMLA, 1940, vol. 55,
No. 4, p. 1129-1137.
2 Мнемозина, M., 1824, ч. 2, стр. 56 (разрядка моя,— Р. Д.).—
Кюхельбекер посетил дом писательницы Шарлотты Елизаветы Констанции
фон дер Рекке (von der Recke, 1756—1833), прибалтийской уроженки,
близкой в свое время ко двору Екатерины II; писательница была связана
с X. А. Тидге многолетней дружбой.
3 О взаимоотношениях К. А. Бёттигера и Тика см.: Н. von Friesen.
Ludwig Tieck. Erinnerungen eines alten Freundes aus den Jahren 1825—
1842, Bd. 1. Wien, 1871, S. 62—66. — Скульптор Фридрих Тик (1776—1851)
известен главным образом портретными и декоративными работами.
70

«У Тика я был сегодня поутру, — продолжает Кюхельбекер, —
он человек чрезвычайно занимательный и достойный примечания
по своему образу мыслей. Сначала я упомянул о сочинениях
покойного Новалиса, Тиком изданных, и жалел, что Новалис при
большом даровании, при необыкновенно пылком воображении не
старался быть ясным и совершенно утонул в мистических
тонкостях. Тик спокойно и тихо объявил мне, что Новалис ясен и не
счел нужным подтвердить то доказательствами. О Вилянде Тик
судит строго, но, как мне кажется, справедливо. „Вилянд, —
говорит он, — сластолюбив и скрытен: он с каким-то наслаждением
останавливается на неблагопристойных предметах. Древние
писатели распутнее Вилянда, но выше его в глазах истинного
философа, потому что в самых своих заблуждениях смелы и
величественны и никогда не унижаются до шалости". Он согласен со
мною, что в Вилянде более слов, нежели дела. — Что же касается
до его мнения о Клошптоке, оно так странно, что заслуживает
быть замеченным: Клопшток, по словам Тика, не есть
христианин, не есть даже поэт нравственный, но скептик и потому
писатель опасный».4
Романтическая критика Виланда — а ее в Германии
возглавлял Тик — оказалась созвучной тому разочарованию, с которым
передовые русские литераторы 20-х годов смотрели на еще
недавно популярного писателя. Сходство Тика с Виландом
оставалось до времени незаметным.5 Другие суждения Тика о немецкой
литературе прозвучали для Кюхельбекера парадоксами:
убеждениям русского гостя больше отвечала ораторская, «гениальная»
поэзия Клопштока и преромантиков, нежели углубленный в себя
Новалис.6
Запись Кюхельбекера дает все же неполное представление
о том, что думал он о Тике. След внимания к немецкому
писателю можно предполагать в том предпочтении, которое
Кюхельбекер отдавал Гёте перед Шиллером в статье «О направлении
нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие», на-
4 Мнемозина, 1824, ч. 2, с. 60—62.
5 О восприятии Виланда в России см.: От классицизма к романтизму.
Из истории международных связей русской литературы. Отв. ред. академик
М. П. Алексеев. Л., 1970, с. 356—370. — Тика и Виланда объединяли
симпатии к причудливой фантастике и вместе с тем иронический скепсис,
общей для них была и особая живописность стиля. Тик «был для
романтизма тем же, чем Виланд для Просвещения» (Е. Е г m a t i n g e r. Deutsche
Dichter, Teil 2, S. 129).
6 Скептическое суждение Тика о Клопштоке, переданное
Кюхельбекером, совпадает с тем, что записал со слов Тика его биограф: R. Корке.
Ludwig Tieck. Erinnerungen aus dem Leben des Dichters nach dessen
mündlichen und schriftlichen Mitteilungen, Teil 2. Leipzig, 1855, S. 180—182
(в дальнейшем: R. Корке, с указанием части и страницы). — Новалис
умер в 1801 г., через год Тик совместно с Ф. Шлегелем издал в
Тюбингене двухтомник его сочинений. О дружбе Тика и Новалиса см.:
R. Köpke, Teil 1, S. 247 f.
71

печатанной в том же выпуске «Мнемозины», что и отрывок
о Тике.7 Гётеанство, характерное для Тика 20-х годов, было
созвучно увлечению творчеством Гёте, начавшемуся тогда же у
русских романтиков и особенно распространившемуся в следующем
десятилетии,8 хотя оба эти явления объясняются разными
причинами. Если для России «культ» Гёте и вообще обостренное
внимание к немецкой литературе связаны именно с эпохой
романтизма, то сближение Тика с веймарским «классиком»
сопровождало его уход от романтических принципов иенской школы.9
Позднее на Кюхельбекера оказала влияние трактовка этой школой
Шекспира, одного из излюбленных авторов того же Тика.10
Но в целом Кюхельбекер был далек от иенских романтиков —
и его запись о Тике вызвала раздражение у другого знатока
Германии, воспитанного на преклонении перед Шиллером, —
у А. И. Тургенева. «Кюхельбекера читал и с досадою, — пишет
Тургенев Вяземскому 5 августа 1824 г. — Утешил он меня только
невинностью своего рассказа о разговоре его с Тиком о Новалисе.
Он признался ему, что не понял Новалиса, а Тик добродушно
отвечал ему: „А я понял". Довольно для Кюхельбекера, но
зачем же признаваться в глупости? Для этого довольно и
„Мнемозины". Недозрелый Шиллер и классический Шихматов! Первый
эпитет принадлежит не Кюхельбекеру, а Тику. C'est à peu près
son idée sur Schiller, потому что он гётенианец. Давно такого
враля не бывало. Это Бестужев (младший), побывавший в
ученой и многомыслящей Германии и подслушавший, но не
понявший ее литераторов».11
7 См.: Мнемозина, 1824, ч. 2, с. 41; см. также: Ю. Н. Тынянов.
Пушкин и его современники. М., 1968, с. 99.
8 См.: В. Жирмунский. Гёте в русской литературе. Л., 1937, с. 161
и след.
9 Н. И. Балашов видит симптомы сближения Тика с Гёте уже в
новеллистике первого, относящейся к 10-м годам (см.: История немецкой
литературы в пяти томах, т. 3, с. 137—138). О гётеанстве Тика, которое не
мешало ему, тем не менее, здраво судить о недостатках позднего Гёте,
см.: R. Köpke, Teü 2, S. 74—75, 187—192.
10 См.: Шекспир и русская культура. Под ред. акад. М. П. Алексеева.
М.—Л., 1965, с. 134 и след.
11 Остафьевский архив кн. Вяземских, т. 3. СПб., 1899, с. 69. — Отклик
на запись о Тике объединен здесь с отрицательной оценкой помещенного
в той же второй части «Мнемозины» обзора Кюхельбекера «О
направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие»
(с. 29—44), где уничижительная характеристика «недозрелого» Шиллера
соседствовала с похвалами поэту-архаисту С. А. Ширинскому-Шихматову.
Акценты, расставленные Кюхельбекером, напомнили Тургеневу
содержание театральных рецензий Тика в дрезденской газете «Abendzeitung»
за 1823—1824 гг. Впоследствии Тик изменил мнение о Шиллере и даже
осуждал Шлегелей за антипатию к поэту (см.: R. Köpke, Teil 2, S. 193—
198). Не принимая «архаистских» взглядов Кюхельбекера, Тургенев
сравнивает их с некоторыми опрометчивыми суждениями А. Бестужева
в «Полярной звезде», не вполне удовлетворившими молодое поколение
72

Цель Кюхельбекера едва ли состояла в том, чтобы только
«подслушивать» мнения немецких собеседников. Удивляясь
словам Тика, он уловил в них то, что волновало его самого, —
тяготение к литературе классически строгих форм и образов
совершенных и высоконравственных. Даже Шиллер его не
удовлетворяет. Поэтому, повторяем, от него нельзя было ждать
объективных сведений о немецкой литературе. Требования Тургенева к его
заметкам несколько «завышены». Вместе с тем и сам Тургенев
своей репликой обнаружил хорошее знание Тика, даже его
рецензий в дрезденской «Вечерней газете», хотя и он, со своей
стороны, не сочувствовал пренебрежительному отношению немецких
романтиков к Шиллеру.12
Александр Тургенев также может быть причислен к
посредникам, через которых сведения о Тике попадали в Россию. В
последующие годы Тик не раз упоминался в его дневниках и письмах.
Одно из писем — к брату Николаю в Англию, от 29 марта
1827 г. — свидетельствует, что Александр и Сергей Тургеневы
посетили литературный салон Тика.13
В 1821 г., по пути из Берлина в Швейцарию, в Дрездене, где
тогда жил Тик, останавливался В. А. Жуковский. Встреча с
Тиком была им подробно описана в письме от 23 июня (5 июля)
к вел. кн. Александре Федоровне. Вариант письма был
воспроизведен позднее в «Московском телеграфе».14
«Он имеет прекрасную наружность, — сообщал Жуковский, —
ему около пятидесяти лет и в молодости он, верно, был красавец;
теперь он человек весьма посредственного роста, довольно
толстый, в лице нет ничего разительного, но во всех чертах приятное
согласие; в глазах нет ни быстроты, ни проницательности, ни
русских литераторов (о восприятии критических выступлений
Кюхельбекера и А. Бестужева см.: М. И. Гиллельсон. П. А. Вяземский.
Жизнь и творчество. Л., 1969, с. 115—125).
12 Шиллер был неприемлем для иенских романтиков как
представитель «веймарского классицизма». К раннему Шиллеру, автору
«Разбойников», так же как и к Гёте — «бурному гению», они относились
с большим пониманием. Все же Ф. Шлегель, например, не включил
Шиллера в «трезвучие» великих поэтов, которыми , были для него Данте,
Шекспир и Гёте (см. один из его фрагментов в журнале «Атенеум» за
1798 г.: Kunstanschauung der Frühromantik. Bearb. von A. Müller. Leipzig,
1931, S. 141).
13 См.: Письма Александра Ивановича Тургенева к Николаю
Ивановичу Тургеневу. Лейпциг, 1872, с. 24; см. также: А. И. Тургенев:
Хроника русского. Дневники (1825—1826 гг.). М.—Л., 1964, с. 141 и след.;
А. В е с е л о в с к и й. В. А. Жуковский и А. И. Тургенев в литературных
кружках Дрездена (1826—1827). — ЖМНП, 1905, ч. 359, май, Отд. наук,
с. 159—183.
14 См.: В. А. Жуковский. Сочинения, т. 5. Изд. 7-е. СПб., 1878
(в дальнейшем все ссылки на Жуковского даются по этому изданию),
с. 461—463 (первоначально: Московский телеграф, 1827, ч. 13, № 1,
с. 20—32) ; см. также: А. Н. В е с е л о в с к и й. В. А. Жуковский. Поэзия
чувства и «сердечного воображения». Пгр., 1918, с. 24—27.
73

блеска, но они выразительны: есть что-то согласное с тою мечта-
тельностию, которую находим в его сочинениях, особливо в „Stern-
balds Wanderungen", виден человек, который мыслит, но
которого мысли принадлежат более его воображению, нежели
существенности: вот поэтическая сторона Тика, а прозаическая та, что
он страдает беспрестанно ревматизмом, ходит, согнувшись, и едва
может передвигать ноги».15
В этом отрывке из обширного текста, посвященного Тику,
ощущается несколько предубежденное отношение к нему
Жуковского. Русский гость вступает с хозяином в спор о Гамлете,
критикует в письме его манеру чтения драматических произведений,
снискавшую, кстати сказать, Тику широкую известность.16 Тик
не принадлежал к числу любимых авторов русского поэта.
В дневнике — по крайней мере в сохранившейся его части —
Жуковский уделяет больше внимания Фридриху Тику, чем
его брату.17 Тик для Жуковского остается и в двадцатые годы
прежде всего автором «Странствий Франца Штернбальда»,
раннего романа, написанного в 1798 г. «Штернбальд Тик» — так,
слегка иронизируя, называет его Жуковский в цитируемом
письме.
Знакомство Жуковского с сочинениями Тика произошло,
вероятно, во время жизни в Дерите, в полунемецкой среде
университетского городка. Он собирался даже переводить новеллы-
сказки Тика из сборника «Фантазус» (1812—1816), но не
осуществил это намерение: трагическая фантастика произведений Тика,
не оставлявшая героям никаких надежд на «счастье-пробуж-
денье», не могла его удовлетворить. Романтическая ирония тоже
была чужда сентиментальному романтизму Жуковского.18
Жуковский встречался с Тиком несколько раз в различные
годы. Между писателями установились довольно дружеские
отношения. Русский гость не мог не считаться с европейской славой
своего хозяина, к тому же поклонника Гёте, как и он сам; Тику,
вероятно, льстили рассказы Жуковского о том, как ценят его
сочинения при царском дворе.19 В их сближении сыграло свою роль
и обаяние личности Жуковского. Еще при первой встрече Тик
вписал в альбом русского поэта любезное четверостишие и пода-
15 В. А. Жуковский. Сочинения, т. 5, с. 461.
16 О Тике-чтеце см.: Н. von Friesen. Ludwig Tieck..., Bd. 1,
S. 32—47; R. К ö p k e, Teil 2, S. 67—72.
17 См.: Дневники В. А. Жуковского, с примеч. И. А. Бычкова. СПб.,
1903, с. 89 и ел.
18 В письме к Д. В. Дашкову из Дерпта в начале 1817 г. Жуковский
наметил произведения для перевода и среди них указал: «Тик: из Фан-
тазуса. Elfen. Der Pokal. Liebeszauber. Der blonde Eckbert. Из Штернд-
бальда (!)» (В. А. Жуковский. Сочинения, т. 6, с. 441; ср.: А. Н. В е-
с е л о в с к и й. В. А. Жуковский, с. 21).
19 См. добавление к журнальному тексту по рукописи в изд.: В. А.
Жуковский, Сочинения, т. 5, с. 565—566.
74

рил ему корректурный экземпляр того романа, с которым гость
связывал его имя.20
Таким образом, нельзя утверждать, что в первой половине
20-х годов Тика не знали в России совершенно. Он был известен,
но эта известность ограничивалась узким кругом литераторов,
так или иначе связанных с Германией. Кроме того, известность
была относительной: Тика помнили по литературным сенсациям
двадцатилетней давности.
Распространению сведений о Тике способствовала,
по-видимому, и книга Ж. де Сталь «О Германии». Однако значение этого
источника в нашем случае не следует преувеличивать.
Творчество Тика не составляло для писательницы особой проблемы, и
если книга сыграла действительно большую роль в деле
знакомства в России с общими чертами немецкого романтизма, то
собственно о Тике там было сказано немногое — несколько слов о
романе «Странствия Франца Штернбальда», немногим более — о его
пьесах.21 Заметим, что какими бы справедливыми ни были
критические или рекомендательные суждения Сталь, ни одно из
названных ею произведений писателя не было тогда переведено на
русский (исключая отрывок из «Штернбальда») и не стало темой
обсуждения русской критики.
Лишь в Прибалтике, где соприкасались культуры нескольких
народов, в том числе русская и немецкая, можно предполагать
более основательное знакомство с творчеством Тика. Не случайно
Жуковский думал о переводах из Тика, находясь в Дерпте.
Оттуда же писал брату студент Н. Языков: «Кстати, в одном
нем[ецком] альманахе „Урания" на 1826 есть прекрасная Тикова
повесть „Das Dichterleben", я ее читал с восторгом — и жалею,
что не мог уже купить этого альманаха. Советую тебе иметь его:
прелесть!».22 В Дерпте знали о новейших произведениях
писателя. Языков назвал как раз то из них — повесть о Шекспире
«Жизнь поэтов», — которое станет вскоре самым популярным
у русских читателей сочинением Тика-прозаика.
20 Запись Тика в альбом Жуковского опубликована А. Н. Веселовским
(В. А. Жуковский, с. 26—27). Экземпляр «Франца Штернбальда» с
пометами автора хранится в библиотеке Томского университета, куда попала
часть личной библиотеки Жуковского (см.: М. П. Алексеев. Несколько
новых данных о Пушкине и Батюшкове. — Изв. АН СССР, Отд. лит. и яз.,
1949, т. 8, вып. 4, с. 370).
21 См.: М-ше de Staël. De l'Allemagne. Firmin-Didot, Paris, [s. a.J,
p. 311—312, 320—322, 345—346.
22 Письмо к A. M. Языкову от 12 сентября ст. ст. 1825 г. (H. М. Я з ы-
к о в. Стихотворения. Сказки. Поэмы. Драматические сцены. Письма.
М.—Л., 1959, с. 425). —Тик принадлежал в это время к числу любимых
писателей Языкова: «Тика я люблю душевно: он везде оригинален своим
остроумием и великий живописец...» (письмо к брату от октября того же
года; Письма H. М. Языкова к родным за дерптский период его жизни.
СПб., 1913, с. 213); см. также: G. Wytrzens. N. M. Jazykov und die
deutsche Literatur. — Wiener slavistisches Jahrbuch, 1963, Bd. 10, S. 78—79.
75

Известности Тика в Прибалтике могли способствовать его
личные связи с этим краем. Там жила с 1810 г. его сестра,
писательница София Бернгарди.23 Выходцы из Прибалтики принадлежали
к кругу дрезденских знакомых Тика — среди них художник и
археолог О. М. Штаккельберг, директор Мангеймского театра
В. Унгерн-Штернберг.24
С Тиком общался врач и писатель Антон Дитрих, знавший
Пушкина, лечивший Батюшкова, издавший сборник русских
народных сказок в своем переводе с предисловием Я. Гримма.25
Знатоки России бывали гостями Тика, вероятно, чаще, чем мы
думаем, и русская тема нередко возникала в их беседах на
дрезденских вечерах чтения.26
Положение изменилось после разгрома движения декабристов,
когда немецкая философия и литература оказались одним из
прибежищ, в которых мыслящая часть русского общества искала
спасения от безотрадной повседневности и ответа на вопросы
о сущности бытия и целях искусства. Прежнее знание
современной немецкой литературы сменяется активным интересом,
потребностью в ней. Известно, что центром этого увлечения
Германией, охватившего преимущественно русскую литературную
молодежь, стал Московский университет и близкое к нему Общество
любомудрия. Формально упраздненное, оно только теперь, во
второй половине 20-х и в начале 30-х годов, развернуло
по-настоящему свою деятельность.
Имя Тика стояло на титульном листе первого же последе-
кабрьского печатного труда любомудров. Апреля 8 дня 1826 г.
было подписано цензурное разрешение на издание книги «Об
искусстве и художниках. Размышления отшельника, любителя
изящного, изданные Л. Тиком».27 Несмотря на то что не Тик,
23 См.: П. Долгоруков. Российская родословная книга, ч. 3. СПб.,
1856, с. 360. — Племянник Тика, экономист и дипломат Т. Бернгарди,
автор «Истории России» (1863—1877), воспитывался в Петербурге. Муж
сестры Тика происходил из семьи Кноррингов, к которой принадлежал
и переводчик Карл Кнорринг, составитель трехтомной антологии
«Русская библиотека для немцев» (1831), куда вошел первый немецкий
перевод пушкинского «Бориса Годунова».
24 Племянник последнего беллетрист А. Штернберг испытал в своем
творчестве влияние Тика.
25 См.: М. П. Алексеев. Несколько новых данных о Пушкине и
Батюшкове, с. 369—372.
26 Некоторые, весьма неполные сведения о личных связях Тика с
Россией собраны в статье: P. Matenko. Tieck's Russian friends,
p. 1143-1144.
27 Переиздано акад. П. Ы. Сакулиным (M., 1914). Это — полный перс-
вод третьего издания книги Ваккенродера и Тика: Phantasien über die
Kunst von einem kunstliebenden Klosterbruder. Hrsg. von L. Tieck. Neue,
veränderte Aufl. Berlin, 1814 (первое издание: Herzensergießungen eines
kunstliebenden Klosterbruders. Berlin, 1797; второе изд.: Phantasien über
die Kunst, für Freunde der Kunst. Hrsg. von L. Tieck. Hamburg, 1799).
76

а друг его юности Вильгельм Генрих Ваккенродер (1773—1793)
был основным автором переведенной любомудрами книги, именно
это издание, не прошедшее бесследно ни для русской эстетики,
ни для русской литературы, положило начало подлинной
известности Тика среди русских читателей.
Книга Ваккенродера и Тика «Об искусстве и художниках»
была переведена участниками бывшего Общества любомудрия
С. Шевыревым, В. Титовым и Н. Мельгуновым. Переводя ее, они
стремились познакомить русских читателей с эстетической
системой немецкого романтизма. С их точки зрения, книга
представляла собой хотя и очень своеобразный, но тем не менее именно
эстетический трактат, опирающийся на новейшую философию
шеллингианства. В предисловии к отрывку из книги,
помещенному в «Московском телеграфе», один из переводчиков — В.
Титов утверждал, что Ваккенродер «дошел до тех же самых мыслей
об искусстве, к которым строгий ряд исследований умственных
привел мыслителей германских».28 Переводчики, правда, отдавали
себе отчет в литературных достоинствах очерков, объединенных
в книге. Тот же Титов писал о «неизъяснимой прелести» слога
Ваккенродера.29 Однако для любомудров книга в первую очередь
оставалась орудием, с помощью которого романтическое
направление могло утвердить свои позиции в русской эстетике и
литературе. Подобным было и отношение к книге в рецензиях на
перевод, появившихся в «Северной пчеле» и «Московском телеграфе».
Сходству восприятия не помешала даже разница литературных
взглядов издателей.30
Между тем оценка «размышлений отшельника» как работы
по преимуществу философской была фактически неверна. Это
первое печатное выступление немецких романтиков
предшествовало и философии Шеллинга, и вообще всякому
теоретизированию на почве романтизма. Сила воздействия книги заключалась
в литературной одаренности Ваккенродера, которому интуиция
отчасти возместила недостаток философского образования и
отсутствие литературного опыта. Стиль вставок, сделанных Тиком,
почти не отличался от остального текста.
Не получив распространения в России в качестве
эстетического пособия, книга «Об искусстве и художниках» привлекла
внимание русских литераторов как образец хорошей романтиче-
28 Московский телеграф, 1826, ч. 9, № 9, отд. II, с. 20.
29 См. там же, с. 23.
30 См.: Северная пчела, 1826, № 95, 10 августа (отрицательный отзыв
о книге как о сочинении «отвлеченном» и «темном»); Московский
телеграф, 1826, ч. 10, № 14, отд. III, с. 163—167 (с замечанием по поводу
предыдущей рецензии: «Г-н журналист, кажется, не понял этого
прекраснейшего произведения германской литературы касательно теории
изящных искусств!»).
77

ской прозы, как собрание мастерски написанных новелл о
живописцах и музыкантах.31
Содержание книги и особенности ее русского перевода
заслуживают отдельного исследования. Мы же ограничимся
замечанием, что в России особенное впечатление произвели два сюжета
Ваккенродера. Основываясь на полулегендарных сведениях
о жизни Рафаэля и на некоторых литературных источниках (миф
о Пигмалионе, житийная литература и т. д.), Ваккенродер
сочинил романтическую легенду о явлении Рафаэлю прообраза его
мадонн. Легенда получила известность, чему очень способствовал,
в частности, Жуковский. Она отразилась в творчестве многих
русских поэтов XIX столетия (у Пушкина, Лермонтова, Фета
и др.).32 Другой темой, вызвавшей острый интерес читателей
Ваккенродера, явилась тема музыки и музыкантов.
Интерпретации «тонического искусства» посвящалась вторая часть книги,
центром которой служила новелла о музыканте Иосифе Берглин-
гере. Образ непризнанного гениального художника, гибнущего
в чуждой ему среде, стал после Ваккенродера характерным для
романтизма. К этому характеру восходят в русской литературе
герои новелл В. Одоевского, повестей Гоголя и Полевого. История
Иосифа Берглингера помогла Пушкину в работе над «Моцартом
и Сальери».33 Опыт авторов книги «Об искусстве и художниках»
не был забыт и в русских сочинениях о музыке — в статьях
В. Одоевского, Веневитинова, Гоголя, Д. Струйского, А. Серебрян-
ского и др.34
31 Эстетические взгляды Ваккенродера были, впрочем, использованы
С. Шевыревым в его программной работе «Разговор о возможности найти
единый закон для изящного» (Московский вестник, 1827, ч. 1, № 1,
с. 32—51; об этой статье см.: Ю. Манн. Русская философская эстетика.
М., 1969, с. 155). На них ссылался в своих рассуждениях об искусстве
В. Одоевский (см.: Московский вестник, 1827, ч. 4, № 16, с. 412).
32 Работа, посвященная легенде о Рафаэле, подготовлена к печати
автором настоящей статьи.
33 Возникновению замысла трагедии Пушкина могли способствовать
также и сюжеты из первой части книги, во всяком случае «без
предположения, что Пушкин использовал книгу Ваккенродера, было бы
трудно объяснить сложный процесс превращения популярного анекдота
в трагедию огромного напряжения и глубокого философского смысла»
(комментарий М. П. Алексеева к «Моцарту и Сальери» в издании:
Пушкин. Поли. собр. соч. под ред. Д. П. Якубовича, т. 7. М — Л., 1935,
с. 542); см. также: М. П. Алексеев. Бетховен в русской литературе.—
В кн.: Русская книга о Бетховене. М., 1927, с. 158—184; Т. Н. Ливанова.
Музыка в художественной литературе. — В сб.: Вопросы музыкознания,
т. 2. М., 1956, с. 640-679.
34 См.: В. Ф. Одоевский. Музыкально-литературное наследие. М.,
1956; Д. Веневитинов. Скульптура, живопись и музыка. — Северная
лира на 1827 год. М., 1827, с. 315—323; Н. В. Гоголь, Поли. собр. соч.,
т. 8. М.—Л., 1952, с. 9—13; Д. Струйский. О современной музыке и
музыкальной критике. — Отечественные записки, 1839, т. I, отд. IV,
с. 23—33; А. Серебрянский. Мысли о музыке. — Московский
наблюдатель, 1838, ч. 17, май, кн. 1, с. 5—15.
78

Творческое участие Тика в издании, которое перевели
любомудры, было минимальным. Его перу принадлежали «Письмо
молодого немецкого живописца из Рима к своему другу в Нюрен-
берг» (переведено В.Титовым) и следующее за ним стихотворение
«Портреты живописцев» (переведено С. Шевыревым). В
«музыкальном» разделе книги при сотрудничестве Тика была,
возможно, написана заключительная глава — «Письмо Иосифа Берг-
лингера».35 Во всех этих случаях Тик развивал темы, заданные
очерками его друга, под сильным влиянием которого Тик тогда
находился.36 Но эти темы были, разумеется, близки и ему самому,
особенно тема живописи. К этому искусству писатель всегда
питал особое пристрастие. Из материалов, приготовленных Тиком
для «размышлений отшельника», вырос вскоре большой роман
«Странствия Франца Штернбальда» — пространная вариация на
мотивы этих «размышлений», романтическое жизнеописание еще
одного гения, но на этот раз не музыканта, а живописца. Роман
Тика остался непереведенным, хотя он, несомненно, был читаем
в России. Характер главного персонажа романа — в сплаве с
реминисценциями из «Вертера» и драм Шиллера — воспроизводится,
например, в повести Н. Полевого «Аббадонна» (1934). Имя
Штернбальда, как можно было убедиться, неоднократно упоминает
Жуковский. Но роман, написанный довольно неровно и к тому же
оставшийся неоконченным, не мог соперничать по силе
воздействия на читателей с очерками Ваккенродера.
2
Внимание русских современников к Тику, вызванное
появлением перевода «Размышлений отшельника», поддерживалось еще
и тем обстоятельством, что авторитет Тика как новеллиста,
критика, театрального деятеля был в 20-х годах очень высок.
Дрезденский период жизни и творчества (1819—1841) —время
зрелости таланта писателя. Но русским читателям еще предстояло
разобраться в том, что Тик теперь уже далеко не тот
восторженный alter ego Ваккенродера, каким он был, когда писал главы
к их общей книге и начинал своего «Франца Штернбальда».
Изменились его взгляды на общество и искусство, иной стала
манера его письма. Впрочем, «умеренность» Тика, выразившаяся
в его довольно консервативной общественной позиции и в
склонности к традициям «веймарского» классицизма, превращавшимся
35 В последнее время автором этой главы признается Ваккенродер
(см.: H. J. S ehr impf. W. H. Wackenroder und К. Ph. Moritz. —
Zeitschrift für deutsche Philologie, 1964, Bd. 83, S. 387—388). Для издания
1799 г. Тиком написано несколько глав о живописи и музыке (см.: Tieck
und Wackenroder, hrsg. von J. Minor. Berlin und Stuttgart, [o. J.], S. 14 ff.)-
36 См.: P. Koldewey. Wackenroder und sein Einfluß auf Tieck.
Altona, 1903.
79

уже в литературные каноны, не вызывала разочарования у той
части русской читающей — и пишущей — публики, которой
пушкинское направление в литературе было чуждым.
Во второй половине 20-х годов имя Тика стало в России
довольно популярным. В потоке повестей, оригинальных и
переводных, заполнивших русскую периодику, новеллы немецкого
писателя играли заметную роль. Журналы наперебой печатали их
переводы. «Сын отечества» Н. Греча выбрал одну из наиболее
новых по тому времени работ Тика — новеллу «Картины».1
Новелла отличалась от ранних романтических произведений
писателя. Главная тема ее — живопись и споры вокруг наследия
средневековых художников, Рафаэля, Дюрера (характерная тема
немецкого романтизма) — решалась по-новому. Скептическая
переоценка восторженного отношения к религиозным сюжетам
старых мастеров, т. е. пересмотр собственных прежних взглядов, —
особенность этой новеллы. Однако тема искусства оказалась в
переводе сглаженной, приглушенной. Журнал Греча был более
заинтересован в побочной, назидательной линии новеллы —
истории исправления ветреного молодого человека. Поучительность,
усиленная переводчиком, и счастливый конец поставили
«Картины» в ряд развлекательных беллетристических произведений,
какие предпочитались в журналах охранительного толка.
В другом случае Тик появился на страницах «Сына
отечества» как театральный критик. Из нового сборника его статей
журнал заимствовал очерк о современном немецком театре.2
Отношение писателя к сцене также в эти годы изменилось. Он
теперь избегал романтических крайностей. Отрицая мелочное
правдоподобие театра Коцебу, он вместе с тем осуждал и напыщенную
декламацию немецкой романтической трагедии. Образцом для
Тика оставался Шекспир. Но в переводе эти позиции были
преподнесены читателям как отрицание всякой гражданской
патетики в искусстве.
Тик, которого ценил «Славянин», журнал А. Воейкова, был
иным. Редактора привлекли романтические сказки из сборника
«Фантазус», их увлекательная таинственность. Переводчик сказок
Вильгельм Тило3 не пытался проникнуть в смысл символики
1 См.: Сын отечества, 1827, ч. 111, № 1, с. 3—46; № 2, с. 105—151;
№ 3, с. 213—258 (цензурное разрешение 15 декабря 1827 г.). Подлинник —
«Die Gemälde» (1821) —впервые опубликован в 1822 г., затем — в качестве
первого тома дрезденского издания новелл Тика (1823).
2 См. там же, 1827, ч. 114, № 15, с. 228—241. —Подлинник —в
издании: L. Ti ее k. Dramaturgische Blätter, Bändchen 2. Breslau, 1826.
3 Вильгельм (Василий) Карлович Тило был в 1810-х годах студентом
А. Ф. Воейкова в Дерпте, затем приглашен им в Петербург, где
сотрудничал в периодике и преподавал в Артиллерийском училище. Он перевел
«Колдовство» (т. е. «Liebeszauber»), «Бокал» и «Эльфы» (см.: Славянин,
1827, ч. 3, № 35, с. 331—350; № 36, с. 370—388; ч. 4, № 46, с, 244—260;
Я5 47, ст 286—297; № 49, с. 337—393).
80

Тика, эстетика иенской школы его не занимала. В связи с этим
показателен его перевод многозначительного эпитета «die rote
Alte» в сказке «Колдовство», где цвет одежды становится
выражением «адской» сущности персонажа — старой колдуньи;
у В. Тило это лишь «страшная старуха в алой кофте».4 Удачей
переводчика была, однако, сказка «Эльфы», в которой он
почувствовал и подчеркнул детскую чистоту восприятия мира, так
сказать, детский «фольклоризм», не вдаваясь, по-видимому, в
размышления над тем, что означала для романтиков эта ориентация
на внутренний мир ребенка.5
В 1828 г. в московском журнале «Русский зритель» увидел
свет перевод отрывка из «Странствий Франца Штернбальда».
Соединение в журнальном заглавии имен Тика и Ваккенродера
позволяет рассматривать появление перевода как следствие
увлечения книгой «Об искусстве и художниках»: роман
воспринимался как ее продолжение и дополнение.6 Для журнала был
выбран, впрочем, эпизод, который невозможно было бы приписать
Ваккенродеру. В этом эпизоде — встрече и беседе героя,
начинающего художника, с Альбрехтом Дюрером и Лукой Лейденским
(действие происходит в Нюрнберге двадцатых годов XVI в.) —
легче угадать манеру позднего Тика. Характеры и речь
действующих лиц переданы живо и правдоподобно, что кажется
довольно неожиданным у иенского романтика и друга
Ваккенродера. Перевод, небрежный и сбивающийся на пересказ, давал
лишь приблизительное представление о подлиннике. К
сожалению, он остается до сих пор единственной русской попыткой
перевода романа Тика.
Журнал, в котором был помещен отрывок из «Франца
Штернбальда», редактировался М. Погодиным. Здесь, таким об-
4 См.: Славянин, 1827, ч. 3, № 35, с. 349; ср.: L. Tieck. Novellen.
3-te Reihe. Leipzig, [o. J.], S. 269.
5 Ср. в статье Жуковского о мадонне Рафаэля: «Будь младенцем,
будь ангелом на земле, чтобы иметь доступ к тайне небесной!» (В. А.
Жуковский. Сочинения, т. 5, с. 468).
6 Отрывок из «Franz Sternvald (!) Wanderungen» соч. Ваккенродера
(Тика). — Русский зритель, журнал истории, археологии, словесности и
сравнительных костюмов, 1828, ч. 2, № 5 и 6, с. 77—93. — Название
фрагмента в оглавлении журнала «Отрывок из путешествий Стернвальда, изд.
Тиком». Различие между Тиком и Ваккенродером, очевидно,
представлялось переводчику неясным. Впрочем, случайно или нет, эта путаница
в именах авторов отразила действительное или вполне возможное
положение вещей: Ваккенродер на самом деле принимал участие в
первоначальной работе над романом, неизвестна лишь степень его
сотрудничества. Особенно образ А. Дюрера в первом томе романа (русский
перевод охватывает часть первой и второй глав этого тома) кажется скопее
созданием Ваккенродера, чем Тика, хотя детальная разработка сюжета
принадлежит несомненно Тику; см. также: С. В. Тур а ев. Ваккенродер
и Тик. Близость и расхождения. — В кн.: Philologica. Исследования по
языку и литературе. Сб. памяти акад. В. М. Жирмунского. Л., 1973,
с. 316—327.
6 Эпоха романтизма 8t

разом, мы снова встречаемся с тем кругом русских литераторов,
в котором немецкий романтизм пользовался особенным
вниманием.
«Московский вестник», издателем которого стал Погодин,
в первой же своей части откликнулся на мнение Тика о
Шекспире. Там появился отрывок из «Годов учения Вильгельма Мей-
стера» Гёте в переводе С. Шевырева. В этом месте романа герой
делится с актерами своим представлением о характере Гамлета.
Публикация «Московского вестника» преподносилась читателям
как ответ на упоминавшееся выше письмо Жуковского,
опубликованное в «Московском телеграфе».7
Не соглашаясь полностью с Тиком, русский поэт верно
передавал суть отношения ранних немецких романтиков к Шекспиру.
«В первое мое свидание с ним, — писал Жуковский о Тике, — мы
немного поспорили: он обожатель Шекспира, и, может быть,
никто из англичан не понимает Шекспирова духа так, как он.
Я признался ему в грехе своем, сказал, что chef-d'oeuvre
Шекспира „Гамлет" кажется мне чудовищем и что я не понимаю его
смысла. На это сказал он мне много прекрасного, но, признаться,
не убедил меня. Те, которые находят так много в „Гамлете",
доказывают тем более собственное богатство мыслей и
воображения, нежели превосходство „Гамлета". Я не могу поверить, чтобы
Шекспир, сочиняя свою трагедию, думал все то, что Тик и
Шлегель думали, читая ее: они видят в ней и в ее разительных
странностях всю жизнь человеческую с ее непонятными
загадками. Но в том-то и привилегия истинного гения, сказал мне Тик,
что, не мысля и не назначая себе дороги, по одному
естественному стремлению, вдруг доходит он до того, что другие
открывают глубоким размышлением, идя по его следам. Чувство,
которому он повинуется, есть темное, но верное; он вдруг взлетает
на высоту и, стоя на этой высоте, служит для других светлым
маяком, которым они руководствуются на неверной своей дороге.
Это прекрасно и справедливо!»8
Романтическое объяснение «Гамлета» и гениальности его
создателя, как опо передавалось здесь Жуковским, больше OTße-
7 Характер Гамлета (Из Гётева романа — «Вильгельм Мейстер», гл. 3
и 13, кн. IV). —Московский вестник, 1827, ч. I, с. 217—226 (цензурное
разрешение 7 декабря 1826 г.). — Примечание к заглавию: «В отрывке
из путешествия Жуковского, помещенном в 1-ой книжке „Телеграфа",
мы прочли мнение Тика и Жуковского о Гамлете. В предлагаемом отрывке
читатели узнают мнение Гёте о великом произведении Шекспира. —
Не стыд ли литературе русской, что у нас до сих пор нет ни одной его
трагедии, переведенной с подлинника? — П<огодин>». Текст Гёте ср.:
Goethes Werke in 12 Bdn, Bd. 6. Berlin und Weimar, 1966, S. 224—226;
см. также: Шекспир и русская культура. Под ред. акад. М. П. Алексеева.
М.-Л., 1965. с. 217.
8 В. А. Жуковский. Сочинения, т. 5, с. 461—462; ср.: Московский
телеграф, 1827, ч. 13, № 1, с. 25-26.
82

чало направлению «Московского телеграфа», чей те скептические
оговорки, которыми Жуковский сопровождал свой рассказ.
Однако не только оговорки, но и все, сказанное в письме русского
поэта, по-видимому, не удовлетворило редакцию «Московского
вестника». Она опубликовала суждение Гёте, трактующее судьбу
шекспировского героя как конкретную человеческую трагедию,
а не как следствие «иронии» автора (мнение Тика, записанное
его биографом) или таинственный символ жизни людей вообще
(мнение Тика в передаче Жуковского).9 Здесь мы, очевидно,
касаемся различия в оттенках между шекспиризмом «Московского
телеграфа» и «Московского вестника».10
Журнал любомудров нельзя упрекнуть в пристрастии к
творчеству Тика — и то, что он все-таки обратился к новеллистике
этого писателя, только подтверждает предположение о
читательском интересе к Тику в России. В журнале была напечатана
повесть «Пиетро Апоне».11 Эту повесть можно было выбрать для
перевода только при условии, что те, кто ее переводил и печатал
в журнале, либо смотрели на нее с точки зрения поклонников
готического романа (что едва ли допустимо приписывать
редакции «Московского вестника»), либо ставили своей целью
дискредитировать романтику «ужасного».
Жанр и содержание повести Тика пояснялись в ее
подзаголовке— «История о колдовстве». Это была имитация
средневекового рассказа, героем которого являлся итальянский врач XIII в.
Пьетро из Абано, считавшийся магом. Помимо «фаустовского»
мотива в повести были использованы сюжетные повороты,
заимствованные Тиком из «романа ужасов» и литературной сказки
XVIII столетия. Возможно здесь и обратное воздействие на Тика
его младшего современника и отчасти последователя — Гофмана.12
Это одно из тех произведений, в которых, по ироническому
замечанию Гейне, фантазия Тика, давно подчинившаяся рассудку,
9 Тик о Шекспире — см.: R. Köpke, Teil 2, S. 214—223. — Оценка
характера Гамлета и ситуаций трагедии, произведенная в романе Гёте
с точки зрения психологической правды, напоминает, впрочем, суждения
Тика (ср.: Н. von Friesen. Ludwig Tieck..., Bd. 1, S. 41), но русскому
читателю бросалась в глаза прежде всего разница позиций Тика и Гёте.
10 Об отношении этих журналов к Шекспиру см.: Шекспир и русская
культура, с. 204—225.
11 См.: Московский вестник, 1828, ч. 7, № 4, с. 407—445; ч. 8, № 5,
с. 6—54. — Перевод подписан литерой Z. Подлинник — «Piętro von Abano,
oder Petrus Apone»— вышел отдельным изданием в Бреславле в 1825 г.
Опера Л. Шпора на этот сюжет готовилась к постановке на
петербургской сцене (см.: Галатея, 1829, ч. 5, № 23, с. 96).
12 О принципиальной возможности такого воздействия пишет Н. И.
Балашов (см.: История немецкой литературы в пяти томах, т. 3. М., 1966,
с 138). Об отношении Тика и Гофмана к традициям литературной сказки
см. статью А. А. Морозова в издании: Немецкие волшебно-сатирические
сказки, с. 178—201; см. также: W. J ost. Von Ludwig Tieck zu E. T. A.
Hoffmann. Frankfurt a. M., 1921.
83
6*

ненадолго ускользает от него в свой прежний романтический
«волшебный лес».13
По-видимому, не вся редакция «Московского вестника»
одобрила возвращение Тика к манере, присущей ему в начале века.14
В издательском послесловии к переводу было сделано все, чтобы
убедить читателей, что Тик им чужд, что слава его и на родине
незаслуженно преувеличена.15 По заверению автора
послесловия, которым был, вероятно, Погодин, повесть расплывчата
и противоречива, в ней «нет никакого главного предмета, который
бы хотел изобразить автор, нет цели, к которой бы он стремился,
нет характеров, драматической занимательности».16 Со своей
точки зрения критик был не совсем неправ. Цель Тика
находилась не там, где готовились искать ее любомудры. Склонность
к философским обобщениям не была свойственна Тику, сатиры
в этой повести тоже нельзя было найти. Повесть представляла
собой в какой-то степени эстетический эксперимент и в своих
романтических крайностях (откровенное любование экзотикой
средневековья) была вызовом приземленной морализирующей
обывательской литературе. Однако для русской критики на рубеже
20-х и 30-х годов, и даже для критики романтической, этого было
уже мало. «Здесь повесть эта помещена для того, — говорилось
в послесловии, — чтоб показать различие вкусов у двух народов,
познакомить с первоклассным писателем (хотя и не с выгодной
для него стороны) и напомнить нашим читателям, что по одному
имени о произведениях судить не должно».17
Произведения Тика появлялись тем не менее во многих
журналах, и оставлять это имя совсем без внимания было немыслимо.
Через некоторое время «Московский вестник» возвращается
к нему — и снова со скептическим примечанием: «Любителям
затейливых немецких шарад предлагается эта повесть». На этот
раз имелась в виду одна из самых популярных вещей Тика —
13 См.: Г. Гейне. Собр. соч. в десяти томах, т. 6. М., 1958, с. 207.
14 Перевод повести полон, опущена только комическая
главка-интермедия в духе Шекспира, содержащая диалог сводни и карлика Бересинта:
она не соответствовала представлениям переводчика о «черном» жанре
(ср.: L. Tiecks Schriften, Bd. 23. Berlin, 1853, S. 364f).
15 См.: Московский вестник, 1828, ч. 8, № 5, с. 54—55. — Послесловие
подписано литерами N. N. Погодин пользовался, впрочем, и буквой Z,
которой помечен перевод. Не он ли сам перевел этот образчик прозы
Тика, чтобы подвергнуть его критике?
16 Замаскированное возражение автору послесловия можно увидеть
в анонимном разборе сочинений А. В. Шлегеля, чьи суждения о Тике
поставлены в пример «тем новым критикам, которые осмелились о поэте
столь оригинальном сказать, что в его уме, выгоревшем от избытка
умозрений, нет ни искры поэтического гения» (Московский вестник, 1828,
ч. И, № 19 и 20, с. 363). Разногласия в редакции журнала несомненны.
17 Там же, с. 56. — За мистику критиковал повесть и Языков в 1825 г.
(см.: Письма H. М. Языкова к родным за дерптский период его жизни.
СПб., 1913, с. 210).
84

Собрание сочинений Л. Тика во французском переводе. Т. I.
Экземпляр из личной библиотеки А. С. Пушкина.

сказка «Белокурый Экберт» в переводе А. А. Шишкова.18 Но
мнения издателя журнала и переводчика на этот раз явно
расходились. Шишков увидел в сказке Тика не «шараду», а произведение
с серьезными литературными задачами (каким оно и было на
деле). Он увлекся Тиком настолько, что переводы из этого
писателя составили значительную часть его опубликованных работ.
Впервые с переводами Тика Шишков выступил не в
«Московском вестнике», а в другом издававшемся в Москве журнале —
в «Атенее» профессора университета М. Г. Павлова. В 1829 г.
там появился в его переводе отрывок из драмы «Фортунат»,
входившей в сборник «Фантазус». Второй фрагмент был помещен
в июльской книжке того же журнала за 1830 г. Затем в «Атенее»
публикуется переведенная Шишковым сказка Тика «Эльфы».
Если первый переводчик ее — Тило — ориентировался
преимущественно на детское восприятие, то Шишков лучше ощутил
в сказке романтические и фольклорные начала, приблизившись
к замыслу Тика.19
В «Атенее» Тик появлялся и раньше. Правда, это был иной
Тик, поздний, более интересный читателям, по мнению издателя
журнала. В этих случаях «Атеней» проявлял почти такую же
оперативность, как «Сын отечества». Новелла «Ученый»,
написанная в 1827 г. и увидевшая свет в альманахе на новый год,
в 1828 г. переводится в журнале Павлова.20 Это не лучшее
произведение Тика, хотя в его завершенности, логике развития
характеров, выверенное™ стиля ощущается школа Гёте. Неизвестный
переводчик не сумел воспроизвести стилистические достоинства
подлинника — в переводе осталась от новеллы Тика лишь
банальная история кабинетного ученого, обретающего внутреннюю
гармонию в семейном счастье. Затем в «Атенее» был помещен
первый перевод части биографической повести Тика о Шекспире.21
18 Белокурый Екберт (Повесть Тика). — Московский вестник, 1830, ч. 2,
№ 6, с. 119—150 (цензурное разрешение 11 марта 1830 г.); примечание —
на с. 119. — Мы не останавливаемся здесь на личности этого незаурядного
литератора пушкинского круга, отсылая читателя к изд.: М. И. Мальцев.
Александр Ардальонович Шишков и декабристы. (К разысканиям об
А. А. Шишкове). — Тр. Томск, гос. ун-та им. Куйбышева, Сер. ист.-филол.,
1950, т. 112, с. 311—361; В. Ш а дури. Друг Пушкина А. А. Шишков и его
роман о Грузии. Тбилиси, 1951.
19 Отрывок из первой части сказки Люд. Тика «Фортунат». — Атеней,
1829, ч. 4, № 24, с. 568—572; Отрывок из «Фортуната», драматической
сказки, соч. Л. Тика. — Там же, 1830, ч. 3, № 13, с. 50—65; Эльфы. Повесть
Тика. — Там же, 1830, ч. 4, № 18, с. 51—96.
20 Ученый. Повесть, соч. Тика. — Там же, 1828, ч. 5, № 18, с. 124—163
(в цагинации опечатки); № 19, с. 211—238; подлинник — «Der Gelehrte»
(1827) — впервые опубликован в альманахе «Orphea. Taschenbuch für 1828»
(вышел в конце 1827 или в начале 1828 г.).
21 Праздник в Кенельворте, или Детство Шекспира. (Повесть Тика). —
Атеней, 1829, ч. 3, № 13, с. 40—60; № 14, с. 121—146; подлинник — «Das
Fest zu Kenelworth», посвященный детским годам Шекспира, — является
86

Но при этом интерес к предмету повествования определенно
заслонял интерес к автору — обычная судьба беллетризованных
биографий.
Еще один московский журнал — «Галатея» G. Е. Раича —
напечатал в 1830 г. две новеллы-сказки Тика из «Фантазуса». Их
переводчиком был также Александр Шишков 2-й.22 В Москве,
как и в Петербурге, романтический Тик все-таки брал верх над
Тиком-бытописателем. Шишков повторно перевел произведения,
на которых несколько ранее остановил свой выбор В. Тило. При
этом он придерживался тех же принципов обработки текста, хотя
был несомненно талантливее своего предшественника. Так, в
новелле «Liebeszauber», воспроизведя образ Тика — «страшная
красная женщина», Шишков, подобно Тило, стремился убрать
некоторые натуралистические подробности — например, в сцене
убийства невесты.23
Шишков-переводчик обладал особенным стилем, который
позволяет довольно легко узнавать его руку. Язык его не был
гладким. С деталями повествования он обращался свободно. Как
заметил впоследствии рецензент «Московского телеграфа»,
переводчик старался передавать смысл, а не «выражение».24 Сказки
Тика с их тончайшими настроениями, созданными зачастую
именно с помощью «выражения» (подбора эпитетов, ритма
фразы, стихотворных вставок), поэтому несколько меняли у
Шишкова свой облик. Если в подлиннике это были рассказы,
написанные высокообразованным современником Гёте и лишь
стилизованные под безыскусственность (воображаемую) народной сказки
или народной книги, то в переводе Шишкова эта нарочитая
простота («un certain charlatanisme de simplicité», по выражению
мадам де Сталь) почти утрачивала привкус искусственности,
прологом к повести о его жизни — «Das Dichterleben», опубликованной
впервые в 1826 г. в альманахе «Urania»; следующая публикация — в качестве
шестого тома «Новелл» Тика (Берлин, 1828). В переводе немало пропусков,
отчасти по цензурным причинам (разговоры о религии и т. п.), но в
истории восприятия Шекспира в России этот перевод, как и вообще вся
интерпретация его творчества Тиком, сыграл немалую роль (см.: Шекспир и
русская культура, с. 158 и след.).
22 Армейское наименование А. А. Шишкова (он служил офицером)
в отличие от его дяди адмирала А. С. Шишкова; см.: Рунненберг (Повесть
Тика). —Галатея, 1830, ч. 12, № 8, с. 49—68; № 9, с. 97—118; Чары любви
(Повесть Тика). —Там же, № 10, с. 157—185; № И, с. 217—240 (цензурные
разрешения этих номеров в феврале—марте 1830 г.) ; подлинники — «Der
Runenberg» (1802), впервые опубликован в 1803 г., затем в первой части
«Фантазуса» (1812), и «Liebeszauber» (1811), о котором говорилось выше.
23 Эта тенденция особенно заметна в позднейшем издании перевода
(1835), хотя оно было посмертным и изменения могли исходить не от
Шишкова.
24 См. рецензию на первый том «Избранного немецкого театра» А.
Шишкова (М., 1831): Московский телеграф, 1831, ч. 40, № 13, с. 94—97,
87

как бы возвращая произведение в его первоначальную стихию —
к фольклору и «рыночной» литературе.25 Разумеется, подобные
особенности языка Шишкова существовали как тенденция и не
приводили переводчика к крайностям.
При жизни Шишкова была опубликована целиком
драматическая сказка Тика «Фортунат» в его переводе. Эта законченная
Тиком в 1816 г. пространная обработка немецкой народной книги
о Фортунате («счастливчике») вобрала в себя множество
мотивов разного происхождения — из Гриммельсгаузена, Виланда,
Гёте и др.26 Характер героя восходит к типу пикаро, пройдохи-
плебея, ловкость которого не простирается, однако, так далеко,
чтобы он посмел спорить с судьбой. Демонстрируется
переменчивость счастья (мотив литературы барокко), «дьявольская» власть
золота и всемогущество непознаваемых сил судьбы. В
драматической обработке сюжета Тик явно подражает Шекспиру. Это
сказывается в подчеркнутой неупорядоченности хода событий:
трагические эпизоды перемежаются комическими, стихи сменяются
прозой, действие переносится из страны в страну. Лица образуют
пеструю толпу, хотя у Тика характеры далеко не так самобытны
и ярки, как у Шекспира. Громоздкой драме, которая
предназначалась, конечно, для чтения, а не для сцены, свойственна, при
всем многообразии «одежд и лиц», некоторая монотонность. Тем
не менее в ней автор и его переводчик оставались верными
традициям, которые ценились в кругу Пушкина не менее, чем у
немецких романтиков (Шекспир, Гёте, фольклор и близкая к нему
книжная традиция демократических слоев общества). Получив
от Шишкова «Избранный немецкий театр», в третьем томе
которого находился перевод «Фортуната», Пушкин писал Погодину:
«Я Шишкову не отвечал и не благодарил его. Обнимите его за
меня. Дай бог ему здоровие за Фортуната!».27
25 См.: M-me de Staël. De l'Allemagne. Firmin-Didot, Paris, [s. a.],
p. 311. — Сюжет «Белокурого Экберта», например, сложился под влиянием
воспоминаний Тика о рассказах его матери, выросшей в деревне (см.:
R. Köpke. Teil 1, S. 210—211). Новелла впервые напечатана в первом
томе «Народных сказок Петера Леберехта» (1797).
26 См.: Избранный немецкий театр. Перевод Александра Шишкова 2-го,
т. 3. М., 1831 (цензурное разрешение И ноября 1829 г.). Предпринятая
Тиком литературная переработка «Фортуната» и прочие переделки
народных книг не доносили до читателя всей «поэтической прелести»
первоисточников— так считал молодой Ф. Энгельс в 1839 г. (см.: К. Маркс
и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. М., 1956, с. 350—352). Н. Языков
писал В. Комовскому в апреле 1832 г.: «Как странно, что Шишков 2
выбрал из Тика Фортуната — в Фантазе есть кое-что лучше: а этот Фортунат
может сбить наших литераторов в их суждениях о Тике, потому что они
обыкновенно не знают по-немецки, а подумают, что Шишков перевел
самое литературное» (Литературное наследство, т. 19—21. М., 1935, с. 76).
27 Письмо от И июля 1832 г. (А. С. Пушкин. Поли. собр. соч., т. 15.
М.—Л., 1948, с. 28). —Пушкин имеет в виду письмо к нему А. Шишкова
от 6 октября 1831 г., к которому были приложены 1-й и 2-й тома «Избран-
§8

Шишков сохранил в переводе стих подлинника, воспроизвел
метрические и даже интонационные особенности его — в общем
старался и не без успеха следовать Тику по возможности близко.
Однако он опустил большой пролог к сказке, в котором выступает
олицетворение судьбы — богиня Фортуна, осмысленная автором
очень иронически. Тем самым облик подлинника, пронизанный
романтической иронией, существенно нарушался.
Переводчик ощущал иронию Тика, но понимал ее по-своему,
как социальную критику, как сатиру. Философские функции
иронии Шишков не принял во внимание. Подобное «применение»
литературного материала к общественной жизни являлось
отличительным признаком русских романтиков — во всяком случае
по сравнению с немецкими. Оно проявлялось, как видим, даже
в переводческих работах.
Осмысление творчества Тика как феномена, созвучного
передовой русской литературе, выразилось в предисловии Шишкова
к третьему тому «Избранного немецкого театра».28 Тик, каким
представил его в предисловии Шишков, и «Фортунат» в
интерпретации этого переводчика могли вызвать только сочувствие
Пушкина.
Переводы, сделанные Шишковым, были включены в
посмертное издание его сочинений, выпущенное в свет при содействии
Пушкина.29
Примечательны эпиграфы, которыми переводчик сопроводил
сказки, не имевшие эпиграфов в оригинале. В «Эльфах» это —
часть монолога Ариеля из «Шекспировых духов» В.
Кюхельбекера:
Духи любят мрак долин;
Их качают древ вершины,
Легче пуха их семья;
Знай: дрожащий лист осины
В полдень колыбель моя.30
Тем, что переводчик прибегнул здесь к отрывку из
«драматической шутки» Кюхельбекера, навеянной Шекспиром и Вилан-
дом, подтверждается лишний раз, что интерес Шишкова к сказке
Тика вырос из шекспировских штудий немецких и русских ро-
ного немецкого театра» (см. там же, т. 14, с. 231, 372). Адресуясь к
Погодину, Пушкин, следовательно, познакомился предварительно и с 3-м
томом.
28 См. «Приложение» к данной статье. — Отрывок из «Фортуната»
в переводе А. Шишкова был позднее помещен в антологии Н. Гербеля:
Немецкие поэты в биографиях и образцах. СПб., 1877, с. 381—384.
29 Сочинения и переводы капитана А. А. Шишкова, ч. 1—4. СПб., 1834
(сказки Тика — в части 4).
30 Там же, ч. 4, с. 1; ср.: В. К. Кюхельбекер. Избр. произв. в двух
томах, т. 2. (Библиотека поэта, Большая серия). М.—Л., 1967, с. 160.
89

мантнков.31 «Белокурый Экберт» в журнальной публикации
сопровождался стихом из «Дзядов» Адама Мицкевича:
Kto jestem... jeszcze rano... powiedzieć nie mogę.32
Эпиграфом из Шекспира, известными словами Гамлета:
There are more things in heaven and earth,
Than are dreamt of it our philosophy —
открывалась сказка «Руненберг».33 Он хорошо соответствовал
содержанию этой, может быть, наиболее проникнутой философией
сказки Тика, «минералогическая» фантастика которой (влияние
Новалиса) отвечала идее Шеллинга об одухотворенности
природы.34
Шишков довольно удачно переводил стихотворные вставки
в сказках, пропущенные В. Тило. Правда, он не считал при этом
необходимым строго придерживаться текста подлинника, хотя и
стремился передать своеобразие стихов Тика, когда ему нужно
было сохранить некоторые нюансы замысла писателя.35 Таков
перевод песни, которую повторяет волшебная птица в «Белокуром
Экберте». Эта песня должна была остаться и в переводе такой же
странно звучащей, похожей на заклинание — иначе таинственная
атмосфера сказки была бы утрачена:
Уединенье Waldeinsamkeit,
Не всем дано; Die mich erfreut,
Мне наслажденье, So morgen wie heut'
Мне рай оно; In ew'ger Zeit,
Сегодня, завтра О wie mich freut
Всегда равно, - Waldeinsamkeit!?ß
Всегда одно
Мне упражненье:
Хвалить и петь
Уединенье.
I 36
31 О «драматической шутке» Кюхельбекера «Шекспировы духи»,
изданной в 1825 г., см.: Шекспир и русская культура, с. 134—136.
32 Московский вестник, 1830, ч. 2, № 6, с. 119. — Стих заимствован из
6-й части «Дзядов» (1821—1822): «Кто я?.. То рано знать» (А.
Мицкевич. Собр. соч. в пяти томах, т. 3. М., 1952, с. 56).
33 Галатея, 1830, ч. 12, № 8, с. 49; Сочинения и переводы, ч. 4, с. 65. —
Ср. перевод М. Лозинского:
И в небе и в земле сокрыто больше,
Чем снится вашей мудрости, Горацио.
(У. Шекспир. Поли. собр. соч.
в восьми томах, т. 6, М., 1960, с. 40)
34 См.: Tiecks Werke, Bd. 2, S. 47-48.
35 См. примечание переводчика к одному из стихотворений в «Чарах
любви»: «Стихи эти не перевод с немецкого языка, но далекое
подражание стихам Тика» (Сочинения и переводы, ч. 4, с. 103).
36 См. там же, с. 43; Tiecks Werke, Bd. 2, S. 13.
90

Нетрудно заметить, что перевод Шишкова пространнее и
отражает желание переводчика пояснить мысль Тика. Исчезло
существенное для Тика понятие «лесного уединения»
(Waldeinsamkeit), но метр и композиция сохранились.37
Влияние сказок Тика прослеживается и в некоторых
оригинальных произведениях Шишкова. Стихотворение «Ельфа»
развивает мотив «Эльфов» Тика; те места, в которых появляется
тема отвергнутой небом «эльфы», напоминают немецкий
прообраз.38 В целом же Тик опосредствован здесь, очевидно,
Кюхельбекером и другими источниками — поэмами Т. Мура, Жуковским,
поэмой А. Подолинского «Див и пери» (характерная
романтическая тема «падшего ангела»). Другой образ, возможно, навеянный
Тиком, — адресат сатирического послания «К Емилию».39 Но имя
поэта из «Чар любви», чуждого окружающему, накладывается
в этом случае на русскую традицию сатирических посланий.
Переводы Шишкова из Тика вскоре были еще раз переизданы
в многотомном собрании Н. Надеждина «Сорок одна повесть».
К ним издатель присоединил «Пиетро Апоне» из «Московского
вестника».40 Тексты претерпели легкую стилистическую правку,
за исключением последней повести, которая перепечатывалась
без изменений, но, конечно, без скептического журнального
послесловия. Сказка «Руненберг» лишилась английского эпиграфа.
В этом издании лицо Тика вполне определенно: это — романтик,
сказочник, похожий на Гофмана, но отнюдь не сатирик, скорее
продолжатель готического романа и литературной сказки XVIII в.
(Виланд, Музеус).
Таким образом, на протяжении менее чем десяти лет
большинство сказок Тика из сборника «Фантазус» появлялись на
русском языке дважды и даже трижды, и круг читателей,
по-видимому, с каждым разом расширялся. Оставались непереведен-
ными «Верный Эккарт» и «Прекрасная Магелона» — две повести-
сказки из первой части «Фантазуса» и вся вторая часть этого
сборника, содержащая «иронические» драматизации нескольких
сказок. Третью часть составлял рассмотренный нами «Фортунат».
Список переводов свидетельствует об определенном отборе,
сделанном русскими переводчиками. Их не заинтересовала, как мы
37 Перерабатывая перевод А. Шишкова для советского издания
«Немецкая романтическая повесть» (т. I, М— Л., 1935, с. 169—187),
переводчик Н. Славятинский сократил песню, приблизив ее к подлиннику (сняты
стихи 2, 4, 6, 9 перевода Шишкова). В этом же издании перепечатан
«Руненберг» в переводе Шишкова (там же, с. 188—210).
38 См.: Сочинения и переводы, ч. I, с. 8—16.
39 См. там же, с. 63—66.
40 См.: Сорок одна повесть лучших иностранных писателей... В
двенадцати частях. Изданы Николаем Надеждиным. М., 1836 («Пиетро
Лионе» —ч. 4, с. 3—122; «Руненберг» — ч. 5, с. 227—275; «Эльфы» —ч. 6,
с 155—204; «Чары любви» — ч. 8, с. 109—173; «Белокурый Экберт» -г
ч, И, с. 121—165). —Имя переводчика не упомянуто.
ц

видели, романтическая ирония Тика. Непереведенными остались
также повести, основанные на народных книгах, — о Тангейзере
и о Магелоне. В этих повестях Тика задача имитации
средневекового сказания выступала на первый план, приводя к
намеренному упрощению действия и характеров. Возможно, эта
художественная и «идеологическая» бедность разочаровала переводчиков
(«Пиетро Апоне» по своей занимательности не шел ни в какое
сравнение с этими повестями).
В 1834 г. Федор Кони предпринял издание такого же типа,
как сборники Надеждина, собираясь угодить вкусам читателей.41
Предприятие оказалось неудачным и застопорилось на второй
части. Однако показательно, что в планы этого издания «модных
писателей» входили сочинения Тика.
3
На рубеже 20-х и 30-х годов, т. е. в пору, когда Тик занимал
внимание переводчиков и читателей, в русской литературе
появляются произведения, родственные по жанру его романтическим
новеллам-сказкам. Сходство это не осталось незамеченным
критикой, хотя последняя иногда преувеличивала его, когда «судила»,
по наблюдению Н. Полевого, произведения русской литературы,
исходя из сочинений очередного модного иностранного автора.1
В рецензии на «волшебную повесть для детей» Антония
Погорельского «Черная курица» М. Погодин не преминул указать на
ее сходство с «Эльфами» Тика.2 В устах издателя «Московского
вестника» такое указание само по себе имело смысл
отрицательной оценки — это очевидно, если помнить об отношении журнала
к Тику. Так же, как и в «Пиетро Апоне», Погодин отмечает
отсутствие цели и «вероподобия» в сказке А. Погорельского, но
на этот раз он чрезмерно придирчив. Содержание сказки, или,
точнее, повести, шире собственно сказочной истории.
Изображение психологии реального ребенка, черты быта частного пансиона
на Васильевском острове в Петербурге, наконец явная
дидактическая мысль, которую не хотел замечать Погодин, — все это не
нуждалось в литературных источниках.3
41 Современные повести модных писателей. Собраны, переведены и
изданы Федором Кони. ч. 1, 2. М., 1834. — О Тике — в предисловии (ч. 1,
с. IV). В «Молве» за 1835 г. появилась уничтожающая рецензия
Белинского на это издание (см.: В. Г. Белинский. Поли. собр. соч., т. 1.
М., 1953, с. 170—171).
1 См. замечание Н. Полевого в его кн.: Очерки русской литературы,
ч. I. СПб., 1839, с. 108.
2 См.: Московский вестник, 1829, ч. 15, № 6, с. 151—154 (подписано:
/V. N.) — рец. на изд.: А. Погорельский. Черная курица, или
Подземные жители. Волшебная повесть для детей. СПб., 1829.
3 Заметим, что таинственные голландки с их попугаем и кошкой
напоминают старуху в «Белокуром Экберте», но эти персонажи
принадлежат скорее сказочной, чем бытовой, части повести.
92

Более вероятно литературное происхождение царства гномов
и связанной с ним части сюжета. Ситуация действительно
напоминает сказку «Эльфы» и могла быть подсказана ею. Все же
критик едва ли имел основание называть повесть «подражанием,
а не сочинением» 4 — настолько самостоятельно А. Погорельский
переработал сказочные мотивы.
Этому произведению свойственна еще одна особенность,
связывающая его с Тиком: в повести очень развита живописная
сторона, преимущественно в картинах подземного царства. В
целом заимствованные мотивы претерпели у А. Погорельского
изменения того же рода, что произошли с «Эльфами» Тика в
переводе А. Шишкова и в еще большей степени — в переводе В. Тило:
черты народной, детской сказки проступили сквозь
романтическую тему «двоемирия».
Совершенно иная, сугубо бытовая основа у другой повести
А. Погорельского — «Монастырка». Но и здесь находили
параллели с произведениями Тика. Одна из сцен этой повести —
героям, оказавшимся в нелепо построенном доме, чудятся ночью
«готические» ужасы, которым в конце концов находится реальное
объяснение, — напоминает соответствующее место из повести
Тика «Волшебный замок».5 Здесь могло быть совпадение
типологического порядка, поскольку оба автора работали над своими
произведениями почти одновременно (повесть Тика опубликована
в альманахе на 1830 г., повесть А. Погорельского—в 1830 г.).
Эти произведения сходны в своей тенденции — с помощью юмора
показать житейскую и литературную несостоятельность все еще
модного романтизма ужасов, тайн, волшебства.
Увлеченность А. Погорельского немецким романтизмом
несомненна.6 Но больше Тика его привлекали Гофман и, вероятно,
преромантик Жан-Поль. При всем этом творчество автора «Ла-
фертовской маковницы» было не менее оригинальным, чем
творчество В. Одоевского, которого А. Погорельский напоминает своей
сатирической фантастикой, или творчество молодого Гоголя,
которому А. Погорельский непосредственно предшествует.
Фольклорная «страшная» сказка питала раннее творчество
Гоголя — это факт, давно признанный историками литературы.
Один он мог бы служить основанием для того, чтобы сопоставить
4 Московский вестник, 1829, т. 15, ч. 6, с. 154.
5 Новелла Тика «Das Zauberschloß» (1829) опубликована в альманахе
«Урания» на 1830 год; см. также: А. И. Кирпичников. Немецкий
источник одного русского романа. — Русская старина, 1900, т. 107, декабрь,
с. 617-619.
6 См.: А. И. Кирпичников. Очерки по истории новой русской
литературы, т. I. Изд. 2-е, М., 1903, с. 76—120; С. С. Игнатов. А.
Погорельский и Э. Гофман. — Русский филологический вестник, 1914, № 3—4,
с. 249—278; Н. Степанов. Поэты и прозаики. М., 1966, с. 139—159;
Н. Gran jard. A. Perovskij et son roman de moeurs «Monastyrka».—
Revue des études slaves, 1960, t. 37, fasc. 1—4, p. 101—112.
93

«Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Миргород» с «Фантазу-
сом» Тика или другими произведениями немецких романтиков,
охотно обращавшихся к материалам такого рода. Современная
критика стала к тому же почти сразу находить у Гоголя, как
несколько ранее у А. Погорельского, переклички с Тиком. В
рецензии Н. Надеждина в 1831 г. уже указано на сходство повести
«Вечер накануне Ивана Купала» со сказкой «Чары любви».
Затем, через несколько лет, о связях Гоголя с Тиком и Гофманом
писал С. Шевырев в «Московском наблюдателе».7 Некоторые
исследователи творчества Гоголя были впоследствии готовы едва ли
не все замеченные случаи подобия объяснять типологией
фольклорных сюжетов, которыми пользовались оба автора,8 другие
слишком увлекались установлением у Гоголя заимствований из
Тика.9 Очевидно, заимствования, если они были, могли
происходить только на основе знакомых Гоголю по украинскому и
русскому фольклору сюжетов, пришедших в свою очередь к Тику
из немецкой народной сказки. К сюжетам такого
происхождения относятся убийство ребенка для достижения богатства или
любви— в «Чарах любви» и «Вечере накануне Ивана Купала»,
мотивы колдовства, фигуры колдунов и ведьм у Гоголя и Тика
и т. п.10 Если в этих случаях непосредственное заимствование не
обязательно должно было произойти, то в ряде других деталей
оно вполне возможно (гномы в «Вие», подробности сцен
колдовства в «Страшной мести», романтические ночные пейзажи
в «Вие» и «Вечере накануне Ивана Купала»).11
7 См.: Телескоп, 1831, ч. 5, № 20, с. 563; Московский наблюдатель, 1835,
т. I, март, кн. 2, с. 404.
8 См. комментарий Г. С. Виноградова в изд.: Н. В. Гоголь. Поли,
собр. соч., т. I. М.—Л., 1940, с. 526—528.
9 См.: А. К. и Ю. Ф. «Страшная месть» Гоголя и повесть Тика
«Пиетро Апоне». — Русская старина, 1902, т. 109, март, с. 641—647.
10 См.: Н. В. Гоголь, Полн. собр. соч., т. 1, с. 526—528, 544—547.—
Разумеется, заимствования из фольклора не были механическими;
народные сказочные сюжеты контаминировались, вступая между собой в
новые связи. Исходные мотивы детоубийства, кладов, колдовства см.:
Н. П. Андреев. Указатель сказочных сюжетов по системе Аарне. Л.,
1929, №№ 500, 765, 796, 834.
11 Анализ этих мотивов и соответствующую литературу см.: Н, В.
Гоголь. Полн. собр. соч., т. 9. М.—Л., 1941, с. 743.— О возможных
источниках повестей Гоголя написано и пишется очень много, но
примечательно, что ничего не удается доказать с полной достоверностью; это
одинаково относится как к старым работам (например^: Г. И. Чудаков.
Отношение творчества Н. В. Гоголя к западноевропейским литературам.
Киев, 1908), так и к недавним (А. А. H а з а р е в с к и й. Вий в повести
Гоголя и Касьян в народных поверьях о 29 февраля.— В сб.: Вопросы
русской литературы, вып. 2 (И). Львов, 1969, с. 39—46). Что касается
связей с Тиком, то и здесь мы находимся, к сожалению, в области более
или менее остроумных гипотез и любопытных догадок — таких, например,
как поиск зерна повести «Нос» в новелле Тика «Картины» (см.: В. В. Г и п-
пиус. Заметки о Гоголе.— Уч. зап. ЛГУ, сер. филол. наук, вып. 11, 1941,
с. 12—16); см. также: И. П. Лупанова. Русская народная сказка в твор-
94

Комментируя варианты повести «Вечер накануне Ивана
Купала», H. С. Тихонравов отмечал, что в процессе работы Гоголя
над повестью психологическая ее ситуация все более
приближалась к изображенной Тиком в «Чарах любви». Следствие
знакомства Гоголя с повестью Тика он усматривал также в усилении
во второй редакции многозначительной роли красного цвета и
света.12 Этот цвет приобрел символическое значение и в других
повестях Гоголя — «Страшная месть», «Сорочинская ярмарка».
То же можно наблюдать в тех сказках Тика, которые Гоголь,
несомненно, знал («Чары любви», «Бокал», «Пиетро Апоне»).13 Но
являются ли эти моменты сходства непременным свидетельством
прямого заимствования? Очевидно, перед нами случай
творческого стимула, полученного одним крупным писателем от
другого, который работал с принципиально однотипным материалом.
Это были похожие сюжеты о колдунах, выросшие из
фольклорной волшебной сказки, соединенной с книжным, «готическим»
элементом. Похожим был и способ их обработки. Для раннего
Гоголя, как и для Тика, характерен нетрадиционный подход
к материалу предания и сказки — не поиск в нем философского
смысла или моральной поучительности, а увлечение его
художественной яркостью, романтической живописностью. Оба автора
были неравнодушны к словесной живописи, остро чувствовали
красочную материальность слова — в этом состояло особое
сходство их стилистических манер. При таком положении
естественными были у Гоголя и заимствования из Тика и простые
совпадения с ним.
Произведения Тика читали и переводили люди, окружавшие
Пушкина. Поэт не мог не обратить внимания на этого «модного»
автора, тем более что интерес немецких романтиков к Шекспиру
и народному творчеству был, как уже говорилось, близок
литературным взглядам Пушкина.
В пушкинской библиотеке сохранились два томика Тика. Они
свидетельствуют о том, что Пушкин видел в Тике не просто
романтика, но и исторического писателя, умеющего правдиво
воссоздавать атмосферу отдаленных эпох. Это — французские пере-
честве писателей первой половины XIX в. Петрозаводск, 1959; Ю. Манн.
Фантастическое и реальное у Гоголя. — Вопросы литературы, 1969, № 9,
с. 106—125; Русская повесть XIX в. История и проблематика жанра.
Под ред. Б; С. Мейлаха. Л., 1973, с. 154 и ел. (в главе, написанной
Н. В. Измайловым).
12 См.: Н. В. Гоголь. Сочинения, т. 1. Изд. 10-е. М., 1889, с. 526—
535. — Символика красного цвета очень архаична, но в фольклоре близких
к нам эпох отражена слабо (см.: S. Thompson. Motif-Index of Folk-
Literature, vol. 3. Copenhagen, 1956, p. 320, 323). Тем вероятнее ее
литературное происхождение у Гоголя.
13 Издание Надеждина «Сорок одна повесть», куда вошли сказки
Тика, было доброжелательно оценено Гоголем в первом томе
пушкинского «Современника» (см.: Н. В. Гоголь. Полн. собр. соч., т. 8, с. 197).
95

воды «Жизни Шекспира» (Пушкина могла привлечь и сама
тема) и большой исторической повести «Шабаш ведьм».14
Имя Тика упомянуто в дневнике Пушкина 17 декабря 1833 г.
В этот вечер в квартире Жуковского в Зимнем дворце Пушкин
слушал заезжего немецкого декламатора Кизеветтера, который
выдавал себя за ученика Тика в искусстве литературного
чтения. Сам прекрасный чтец, Пушкин не одобрил
аффектированной, ложноромантической манеры исполнения гостя.
Через посредство Кизеветтера русские слушатели получили,
однако, неправильное представление о декламаторской школе
Тика. Писатель сочетал выразительность интонаций с простотой
чтения и даже сдержанностью чувств, что в общем приближалось
к принципам, на которых основывалась пушкинская декламация.
Вечера чтения Тика в Дрездене были широко известны. Среди
посетителей салона Тика встречалось немало русских, в том
числе и литераторы пушкинского круга (Кюхельбекер,
Жуковский, братья Тургеневы и др.)- Пушкин мог, таким образом,
получить и от них сведения о чтении Тика, но никакие
рассказы, конечно, не могли заменить непосредственного
впечатления.15
В издании литераторов пушкинского круга — «Литературной
газете» А. Дельвига — был напечатан перевод небольшой истории
о призраке, написанной Тиком в 1796 г. для одного из выпусков
сборника «Страусовые перья», издававшегося известным
берлинским просветителем X. Ф. Николаи.16 Продолжая по-своему
манеру первого автора этих выпусков И. К. А. Музеуса,
предшественника романтического фольклоризма, Тик использовал в своем
рассказе распространенный сюжет о мертвом женихе,
появляющемся на свадьбе своей бывшей невесты. Но у Тика это не сказка
и не готическая повесть, а скорее короткий «анекдот».
Своеобразие подлинника состояло в мастерски написанном ночном пей-
14 Oeuvres complètes de Ludwig Tieck. Contes d'artiste. Premiere
livraison. Shakespeare et ses contemporains. Paris, 1832; Le sabbat des sorcières
Chronique de 1459, trad, de l'allemand de Louis Tieck. Paris, 1833. — Оба
издания разрезаны, маргиналий нет (см.: Пушкин и его современники.
Материалы и исследования, вып. IX—X. СПб., 1910, с. 349). Повесть Тика
«Der Hexensabbat» впервые издана в 1832 г.
15 О Тике-чтеце см.: R. Köpke, Teil 2, S. 68—72; H. von Friesen.
Ludwig Tieck. Erinnerungen eines alten Freundes aus den Jahren 1825—
1842, Bd. 1. Wien, 1871, S. 32—47; см. также: P. Matenko. Tieck's
Russian friends. — PMLA, 1940, vol. 55, No. 4, p. 1129—1145. — Об отношении
Пушкина к искусству художественного слова см. в частности: Г. В.
Артоболевский. Очерки по художественному чтению. М., 1959, с. 176—181;
С. В. Шервинский. Ритм и смысл. К изучению поэтики Пушкина.
М., 1961, с. 33 и след.; Временник Пушкинской комиссии, 1970. Л., 1972,
с. 45-50.
16 Незнакомец. (Из соч. Тика).—Литературная газета, 1830, т. 2,
№ 47 (19 августа), с. 81—85; подлинник — «Der Fremde» — впервые
опубликован в томе 5 «Straußfedern» (1796), заимствован переводчиком,
возможно, из издания: L. Tiecks Schriften, Bd. 14. Berlin, 1829, S. 125—140.
96

заже, создающем определенное меланхолическое настроение
рассказа, которое было, вероятно, главной целью автора. Но
переводчик не придал «фону» такого значения, какое тот имел
в подлиннике. Его внимание целиком занято сюжетом,
законченным и стройным, достоверно передающим психологию
действующих лиц (если можно говорить о психологии призрака). Манера
переводчика отражала вкусы участников «Литературной газеты».
Проза Тика, переведенная таким образом, приближалась к тому
типу, какой известен по «Повестям Белкина», создававшимся
в это же самое время в Болдине. В переводе события приобрели
большую определенность, зримость, реальность — даже явление
призрака:
«Ночь опустила еще темнейшие завесы между деревьями,
вдруг Левенштейн действительно услышал позади
себя человеческие шаги. Он в нерешительности
остановился и дождался приближения идущего. Немного погодя
показался в густоте мрака развевающийся по
ветру синий плащ, и к Левенштейну приблизился тихими
шагами человек, который казался погруженным в глубокую
задумчивость. Левенштейн поклонился ему с некоторым трепетом.
Незнакомец поблагодарил его весьма дружеским
голосом и попросил позволения сопутствовать ему».17
Текст подлинника сложнее: сквозь красочное «правдоподобие»
там явственнее проглядывает иррациональное начало —
достаточно указать на такую деталь как «синий плащ», как бы
самостоятельно высвобождающийся из вечерних сумерек. Пусть
читатель обратит внимание и на другие подробности, сопоставив их
с текстом перевода:
«Die Finsternis hängte noch dichtere Schleier zwischen die
Bäume, als er (d. h. Löwenstein) wirklich einen
deutlichen Fußtritt hinter sich zu hören glaubte. Ungewiß
stand er still und wartete auf das Näherkommen. Ein blauer
Mantel wogte und wühlte sich aus den
übereinanderliegenden Schatten hervor, ein Mensch näherte sich
ihm langsam, als wie in tiefen Gedanken versunken. Mit einem
kleinen Schauder grüßte Löwenstein zuerst, und eine freundliche
Stimme dankte ihm und bat ihn um seine Begleitung durch
den dunkeln und einsamen Wald».18
Профессор И. И. Замотин, опираясь на суждения П. А.
Вяземского, говорил, что фантастика Владимира Одоевского «очень
17 Литературная газета, 1830, т. 2, № 47, с. 83 (разрядка моя, —
Р. Д.).— Подобную же «реалистическую» фантастику встречаем в
рассказанной Пушкиным и записанной В. Титовым истории о появлении
в Петербурге нечистой силы (Т. Космократов. Уединенный домик
на Васильевском. — Северные цветы на 1829 год, СПб., 1828, с. 147—217);
см.: Н. Степанов. Поэты и прозаики, с. 125—136.
18 L. Tiecks Schriften, Bd. 14, S. 134 (разрядка моя, — Р. Д.).
7 Эпоха романтизма
97

часто сбивается на аллегорию», т. е. скрывает в себе философский
замысел, для которого служит лишь одеждой.19 Это замечание
можно было бы отнести ко всем случаям изображения
фантастического в русском романтизме, исключая разве некоторые
страницы из ранних сборников Гоголя. Эта специфическая черта
русского романтизма, происхождение которой кроется в
сохранявшихся просветительских традициях русской литературы,20
должна была повлиять на восприятие литературы немецкой.
Рассмотренные выше переводы из Тика, сделанные В. Тило и А.
Шишковым, суждения М. Погодина об этом писателе
свидетельствуют о том, что немецкая фантастика не принималась
безоговорочно и целиком. Она так или иначе «снижалась», подвергалась
рационалистической «правке», как это видно и на примере
перевода «Незнакомца». Пушкин хвалил Шишкова только за перевод
«Фортуната», где романтическая фантастика уступает место
попыткам осмыслить реальную жизнь в ее пестроте.
Интерес к Тику был, таким образом, почти всегда связан с
более или менее явно выраженным критическим отношением к его
творчеству. Это характерно не только для пушкинского круга,
но и для романтической журналистики.
Недоверие к Тику разделял и Н. Полевой, хотя именно в его
«Московском телеграфе» появилась первая благожелательная
характеристика писателя (в статье Жуковского). В дальнейшем Тик
упоминается преимущественно в иностранных материалах этого
издания, что, конечно, косвенным образом тоже отражает в
некоторой степени позицию издателя журнала. В статье
швейцарского филолога А. Пикте, напечатанной в 1828 г., делается
попытка объективно, со стороны, оценить общеевропейское
столкновение классиков и романтиков.21 Это «справедливое
беспристрастие», которое привлекло Полевого, распространялось и на Тика,
лишь развивающего, по мнению автора, мысли Шиллера.22 Нет
необходимости доказывать, насколько такой отзыв искажал
подлинное положение вещей. Подробнее и приблизительно с той же
точки зрения очерчено творчество Тика в другой статье, автором
19 См.: И. И. 3 а м о т и н. Романтизм 20-х годов XIX столетия в
русской литературе, т. 2. СПб.—М., 1913, с. 421.
20 О связи русской романтической эстетики с идеями Просвещения
см.: Ю. Манн. Русская философская эстетика. М., 1969, с. 108—109.
21 Классицизм и романтизм. — Московский телеграф, 1828, ч. 23, № 17,
с. 3—35. — Подписано: «С франц. И. Б-н. Июнь, 1828, Ревель». Примечание
издателя: «Статья из „Bibliothèque universelle", сочиненная А. Пиктетом,
замечательная по справедливому беспристрастию и ясности, с какою автор
излагает основания спорного вопроса о различии классицизма и
романтизма» (стр. 3). Подлинник: A. Pict et. Quelques idées sur la distinction
des genres classique et romantique. — Bibliothèque universelle de Genève,
1828, t. 33 (см.: И. И. Зам о тин. Романтизм двадцатых годов XIX
столетия в русской литературе, т. 1. СПб.—М., 1911, с. 191—195).
22 См.: Московский телеграф, 1828, ч. 23, № 17, с. 17.
98

которой был Э. Кине.23 Признавая заслуги Тика-романтика,
критик отнес, если судить по переводу, его творчество целиком к
пройденному этапу литературы. Ни позднейшие произведения
писателя, ни традиции, связывающие современную немецкую
литературу с первыми романтиками, автора не занимали. Впрочем,
переводчик еще усугубил мысли Кине:
«Это Ариель поэтов, домовой, обделывающий своим
молоточком камешки, строящий песочные домики, выковывающий
солнечные лучи, гвозди, выпавшие из подков волшебной лошади, и
зеркальце, в котором отсвечивается целый мир, земля, небо,
звезды; но небо без ада, природа не ужасающая, бесконечная,
неделимая, говорящая непонятным голосом, но природа бесконечная
в своей безмерной движимости, поющий золотой луч, цветок,
говорящий своим майским благоуханием. Таков Тик, советник Тик,
шаловливый сильф, играющий самим собою и другими на сто
разных образов, всемирный шут, наследник Ганса Сакса,
единственный из оставшихся ныне поэтов прежнего
века (в подлиннике: «le seul de poètes de cette époque qui vive
encore. . .»).24
Но и в этом виде оценка Тика показалась Полевому слишком
снисходительной. Поправка к суждению Э. Кине была сделана им
в том же номере журнала, в рецензии на первые четыре тома
французского собрания сочинений Тика.25 Рецензия начата с
возражения против того, что в статье Э. Кине писатель поставлен
рядом с Гёте и Шиллером во главе немецкой словесности.
Полевой увидел в этом преувеличение, сделанное французским
журналистом под влиянием немцев. Он отказывает Тику даже в месте
вблизи Гофмана. «Мы думаем, — продолжает Полевой,— что Тик
писатель умный, ловкий, национальный (важное обстоятельство
для похвалы соотечественников). Он сильно участвовал в
перевороте германской словесности с половины XVII 1-го века; душе
его не было чуждо ничто великое и изящное, и она
отзывалась во многом сильно и глубоко. Но здесь кончится слава
Тика. . . Он всегда летит в виду земли, кокетствует с фантазиею,
23 Э. Кине. Будущая участь словесности и изящных искусств в
Германии. — Московский телеграф, 1832, ч. 47, № 17, с. 1—19; подлинник:
Е. Q u i n е t. De l'art en Allemagne. — Revue des Deux Mondes, 1832, t. 6;
см. также: A. Monchoux. L'Aventure allemande d'Edgar Quinet. — Revue
de littérature comparée, 1960, № 1, p. 81—107. — Об односторонности
оценки Тика в статье Кине см.: Е. Teichmann. Tieck in Frankreich.—
Там же, 1963, № 4, с. 523—524.
24 Московский телеграф, 1832, ч. 47, № 17, с. 10 (разрядка моя, —
Р. Д.); ср.: Revue des Deux Mondes, 1832, t. 6, p. 497—498.
25 См.: Московский телеграф, 1832, ч. 47, № 17, с. 105—108. — Имеется
в виду издание, предпринятое парижским издательством Vimont в июне
1832 г.: Oeuvres complètes de Ludwig Tieck. Об этом издании и отзывах
о нем во французской прессе см.: Е. Teichmann. Tieck in Frankreich,
p. 525—526,
09
7*

рассказывает сказки и не забывает, что он немец и советник
Тик. Его вдохновение, его знания носят на себе отпечаток
какого-то труда, усилия — еще более: чего-то натянутого,
чопорного».26
Мнение Полевого перекликается здесь с тем, что писал о Тике
«Московский вестник». Полевой уловил некоторую нарочитость
манеры Тика, заставляющую читателя всегда помнить, что перед
ним произведение словесного искусства, а не изображение жизни
как таковой. Этот зачаток, так сказать, «формалистического»
отношения к литературе, несший в себе возможности
положительного и отрицательного действия на творческий процесс, не был
принят русским литератором. Воспитание предпочтительного
внимания к содержанию, смыслу, идее составляло главную задачу
передовой литературной критики в России. Полевой в качестве
предшественника Белинского был вправе ждать и от Тика
отображения существенных проблем современности или по крайней
мере правдивого описания событий. Он не нашел этого в дилогии
о жизни Шекспира, которая заняла все рассмотренные им тома
французского издания. Образ великого англичанина, созданный
Тиком, показался Полевому искаженным. Не душевную
гармонию, а трагическую глубину духовной жизни гения хотел видеть
в этом образе русский критик:
«Молодой немецкий студент с пламенною головою будет
доволен Тиковым Шекспиром; он не тот, кто сам видел и испытал
свет и людей, знает противоположность мира идеального с миром
действительным и кто проникал в бездну души Шекспира, иногда
ужасаясь ее глубины, иногда торжествуя при созерцании оной
величие человека! Шекспир не говорил и не действовал так, как
заставляют его перед нами говорить и действовать. Тик смотрит
на него с ложной точки зрения».27
Критикуя субъективность отношения Тика к Шекспиру,
Полевой и сам воспринимал Шекспира в романтическом — правда,
ином — плане. Сделанный им вскоре знаменитый перевод «Гам-
26 Московский телеграф, 1832, ч. 47, № 17, с. 105—106.— В словах
Полевого слышится отзвук мнения Э. Кине. Сам Полевой в своих
повестях испытал некоторое влияние немецкого романтизма — как в темах,
так и в характерах героев. Творчество Тика и Гофмана должно было
привлечь его, в частности, романтической сатирой на нравы аристократии
и высшего чиновничества, особенностью, которая встречала полное
понимание у выходца из «третьего» сословия (см. повести Полевого из цикла
«Мечты и жизнь», особенно «Аббадонну», 1834 г.). Однако
непосредственную связь повестей Полевого с сюжетами Тика или Ваккенродера усмотреть
трудно; во всяком случае его объединяет с ними тема искусства и
художника, находящихся в конфликте с окружающим обществом, чуждым
эстетических интересов; см. также: Н. Козмин. «Аббадонна», повесть Ник.
Полевого. — ЖМНП, 1899, ч. 322, апрель, с. 290—323.
27 Московский телеграф, 1832, ч. 47, № 17, с. 107—108.
100

лета» отражал, так же как и повесть Тика, скорее мироощущение
истолкователя, чем исторически верное представление о
шекспировском творчестве.28
«Телескоп» Н. Надеждина был терпимее к творчеству Тика.
Относя романтизм Тика к минувшей литературной эпохе, На-
деждин в отличие от Полевого видел в современной литературе
развитие наследия ранних романтиков. В «Телескопе» появляется
новый перевод все той же статьи Э. Кине.29 Отмеченное нами
место статьи читается здесь иначе: «Единственный поэт
существующей эпохи».30 Статью дополняет большой очерк немецкого
историка литературы и импровизатора Бернгарда Вольфа. Издатель
журнала говорит об этом очерке: «Статья сия может служить
объяснением превосходной статье Эдгара Кине о „Состоянии
искусства в Германии", помещенной в № 1 „Телескопа" за текущий
год. Что там объято и наименовано с пророческим энтузиазмом
поэта, то здесь изложено с прозаическою отчетливостию
философа-критика».31 Оценка творчества Тика у Вольфа более
основательна и подробна. Драматические сказки получают отдельную
характеристику, новеллы расцениваются как жанр, не связанный
непосредственно с романтизмом. Ирония Тика, «коею рассказчик
казнит низость и подлость» в ранних драмах, приобретает в
новеллистике иной вид, соединяясь с изображением подлинной
жизни: «Самый отличительный характер Тика есть особенный
взгляд на мир: взгляд, исполненный иронии, который
представляет вещи такими, каковы они в самом деле, и заставляет нас
верить, что поэт сам считает их очень хорошими: в самом же деле
показывает предмет достигшим до последней точки своего
развития только для того, чтоб тем ярче выставить глупость и пустоту
явлений».32 Лучшим произведением Тика автор очерка считает
большую историческую (неоконченную) повесть о гугенотах
«Война в Севеннах».33 Через очерк Вольфа русские читатели
получали конкретные сведения о современных продолжателях Тика —
28 Перевод Н. Полевого сделан в 1835—1836 гг., издан в 1837 г.;
в течение почти всего XIX столетия был самым популярным переводом
«Гамлета» на русской сцене (см.: Шекспир и русская культура,
с. 268—281).
29 Э. Кине. Состояние искусства в Германии. — Телескоп, 1833, ч. 13,
№ 1. с. 17-43.
30 Там же, с. 24.
31 (О. Л. Б. Вольф). Немецкая словесность в девятнадцатом
столетии. — Телескоп, 1833, ч. 15, № 9, с. 83—103; № 10, с. 214—238; № 12,
с. 494—514 (примечание Надеждина — в № 9, с. 83—84). —Статья
представляет собой изложение книги О. Л. Б. Вольфа «Die schöne Literatur
Europas in der neuesten Zeit», извлеченное из журнала: «Nouvelle revue
germanique», 1833, № 50. Книга переведена в Москве в 1835 г.
32 Телескоп, 1833, ч. 15, № 12, с. 506.
33 См. там же. — Повесть «Der Aufruhr in den Sevennen» опубликована
в 1826 г.; ее характеристику см.: L. Tiecks Werke, Bd, 3f S. 219—224
101

А. Арниме, Ламотт-Фуке, Эйхендорфе, хотя, как замечал автор,
все они «остались далеко позади своего главы».34
Новеллы Тика высоко ставил и сам Надеждин, относя их
к жанру «философической повести», которая «представляет
различные моменты жизни беспристрастно в их глубокой
неискаженной истине и тем дает видеть их цельный подлинный смысл, их
вечное, самостоятельное значение».35 Философское содержание
прозы Тика, как, впрочем, и Гофмана, названного вместе с ним
(«философия в лицах»), преувеличено Надеждиным. Эстетические
представления шеллингианства он механически переносит на
литературные явления немецкого романтизма. Но, с другой стороны,
влияние любомудрия помогло Надеждину оценить у Тика то,
чего не уловил Полевой, — умение изображать мир объективно,
как бы устраняясь от участия в происходящих событиях (речь
идет об объективизации как художественном приеме, а не об
объективности в философском понимании). В манере Тика,
которую Полевой воспринимал как неестественную, нарочитую,
Надеждин заметил тенденцию изображать «неискаженную
истину».36
4
Читательский интерес к Тику не ослабевал и во второй
половине 30-х годов. «Библиотека для чтения» выразила словами
английской писательницы Анны Джемсон уже устоявшееся мнение,
что Тик по смерти Гёте занял «упразднившийся трон царства
словесности».1 Это мнение не распространялось, правда, на
сатиру Тика, потому что после появления перевода повести
«Волшебный замок» журнал высказался о ней почти так же, как
говорил о Тике Полевой: «Немцы восхищаются ею, а нам и всякому
другому покажется она более странною, нежели забавною...
Подобные произведения похожи на растения, которые блекнут и
вырождаются с пересадкой».2 Вполне вероятно, что отзыв исходил
от писавшего ь этом журнале недавнего издателя «Московского
телеграфа».
34 Телескоп, 1833, ч. 15, № 10, с. 234. — В этом списке назван и В.
Мендель, союзник Вольфа в борьбе против литераторов «Молодой Германии»
(см.: Н. Н. Houben. Gutzkow-Funde. Berlin, 1901, S. 62).
35 Телескоп, 1832, ч. И, № 17, с. 101; ср. там же, 1831, ч. 5, № 20,
с. 539—540. — Мнение о Тике как об авторе «философических» повестей
повторяется в «Чтениях о словесности» И. Давыдова (Курс третий,
2-е изд. М., 1839, с. 346).
36 Об эстетических взглядах Надеждина см.: Ю. Манн. Русская
философская эстетика, с. 43—75.
1 См.: 1835, т. 8, отд. VII, с. 81—84 (перевод из кн.: A. Jameson«
Visits and sketches at home and abroad (1834)).
2 1836, т. 18, отд. IV, с. 15-16.
102

«Волшебный замок» печатался сначала в «Сыне отечества»,
а затем выдержал отдельное издание.3 Иронические интонации
были в переводе очень ослаблены. Осталась занимательная
повесть со вставными юмористическими новеллами во вкусе Жан-
Поля.
Тик-бытописатель, рассказчик «забавных» историй был
представлен в русских журналах и менее крупными, незначительными
сочинениями.4
Сотрудники «Московского наблюдателя», перешедшего к
Белинскому и молодым гегельянцам, заинтересовались иными
качествами Тика. Их занимал не увлекательный рассказчик, а
последователь и поклонник Гёте. Для перевода ими была избрана
сравнительно новая новелла «Лунатик», построенная на литературных
реминисценциях и намеках на современные литературные споры.5
В беседе племянника с дядей проходит вереница имен — от Гее-
нера до самого автора, захватывая Вольтера, Сталь, Жан-Поля
и т. д. Преобладает мысль о непревзойденности Гёте, особенно
молодого, появляется даже тема путешествия по местам, связанным
с жизнью поэта, — тема, очень близкая наследникам любомудров.
Эта запоздалая романтизация Гёте была вполне созвучна гетеан-
ству «Московского наблюдателя», хотя в новелле она не имела
философской подоплеки. Переводчик счел возможным оставить
концовку новеллы на языке оригинала:
«с .> Жизнь моя —
Mon&beglänzte Zaubernacht,
Die den Sinn gefangenhält».6
Ассоциации с «ночной» тематикой молодого Гёте (например,
в стихотворении его «К месяцу») и тем самым осмысление
поэзии Гёте как романтической, родственной Юнгу и Новалису, —
все это вызывало, очевидно, сочувствие переводчика новеллы.
Вскоре в «Отечественных записках» А. Краевского был
помещен перевод недавно опубликованной повести Тика «Избыток
жизни».7 Это — едва ли не лучшее из произведений зрелого Тика
3 Л. Тик. Волшебный замок. Перевод с немецкого Я. И. СПб., 1836;
впервые —в «Сыне отечества», 1836, ч. 177, № 20, с. 276 и след.; № 21,
с. 330 и след.; № 22, с. 382 и след.; ч. 178, № 23, с. 3 и след.; ч. № 24,
с. 65 и след.; № 25, с. 123 и след.
4 См.: Профессор. — Литературные прибавления к Русскому инвалиду,
1835, № 45—49 (перепечатка новеллы «Ученый» из «Атенея»); рассказы
«Решительная мать» и «Юристы» (1795) (Сын отечества, 1836, ч. 181,
№№ 44, 45) заимствованы из: L. Tiecks Schriften, Bd. 14. Berlin, 1829,
S. 53-108.
5 Лунатик. (Повесть Тика). — Московский наблюдатель, 1838, ч. 17,
июнь, кн. 1, с. 339—386; кн. 2, с. 463—492; подлинник — «Der
Mondsüchtige» — впервые опубликован в альманахе «Урания на 1832 год».
6 Московский наблюдатель, 1838, ч. 17, июнь, кн. 2, с. 492.
7 Избыток жизни. (Повесть Лудвига Тика). —Отечественные записки,
1839, т. 2, отд. IIÎ, с. 216—273 (цензурное разрешение 1 февраля 1839 г.);
подлинник — «Des Lebens Überfluß» — появился в альманахе «Урания на
1839 год».
103

по изяществу стиля, по гуманизму и оптимистическому
настроению и по своеобразному использованию
сентиментально-романтических традиций немецкой литературы. Для повести характерно
то принятие бытия целиком, как такового, с уверенностью в
справедливости, заложенной в нем самом, которое выросло
непосредственно из романтического представления об одухотворенности
мира («мировой дух» Шеллинга).8 Вместе с тем в повести
присутствует и даже определяет ее тему юмористическое и
сострадательное отношение к «маленькому» человеку, неимущему
интеллигенту, чья богатая внутренняя жизнь противостоит
убожеству его внешнего существования. Тик выступает в этой повести
подлинным единомышленником Жан-Поля и Гофмана. На первых
же ее страницах упомянут классический предшественник героев
Тика — созданный Жан-Полем образ нищего адвоката Зибенкеза.
Однако Тик остается и здесь верным самому себе. Нищета
изображенной им пары влюбленных, укрывшихся от гнева
чиновных родителей в городской мансарде, оказывается временной.
Попытки героев не общаться с миром и довольствоваться малым
превращаются в игру, поскольку молодой преуспевающий
чиновник и дочь вельможи не думают порывать с прошлым.
Действительно, в нужный момент все улаживается (как в пьесах Коцебу)
с помощью влиятельного друга, вернувшегося из Индии. В
повесть проникают примеры времени. Герой грозит выстрелить
в полицейских из пушки и тем дать сигнал к началу европейской
революции. О нем же самом среди обывателей ходят слухи как
о «симоновом отродье, которое хочет, чтобы у нас дрова и все
было общее» (намек на сенсимонизм в подлиннике прозрачнее:
«... er soll vom heiligen Sankt-Simon abstammen, der Empörer;
alles Holz, sagt er, und alles Eigentum soll gemeinschaftlich
sein...»).9 Политически опасные места из перевода тем не менее
удалены — например то место в дневнике героя, где рабское
сознание придворных уподоблено сознанию Калибана,
поклоняющегося пьяному Стефано.10 Далее опущено несколько страниц
философского разговора героев об иллюзорности «внешнего
существования», к области которого Тик полусерьезно причисляет
«государство, религию и откровение».11 Эти политические выпады Тика
8 Название повести было переведено неточно: не об избытке, а об
изобилии жизни шла речь. Переводчик повести в советском издании
(Н. Славятинский) перевел вернее — «Жизнь льется через край»
(Немецкая романтическая повесть, т. I. М.—Л., 1935, с. 259). Анализ этого
произведения см.: В. von Wiese. Die deutsche Novelle von Goethe bis
Kafka. Düsseldorf, 1957, S. 117—133.
9 Отечественные записки, 1839, т. 2, отд. Ill, с. 269; L. Tieck.
Novellen. 3. Reihe. Leipzig, [o. J.], S. 106.
10 Там же, с. 68. — Опущено ироническое замечание героини о том,
что торговля людьми — явление, обычное для Европы, и т. д. (там же,
с. 86).
11 Там же, с. 88.
104

не означали, конечно, что автор начал сочувствовать
революционным настроениям, распространявшимся в Европе в период
между 1830 и 1848 гг. Напротив, ему чужда политическая «суета»:
злободневная газетная терминология вызывает его скептическую
насмешку. Свои симпатии он отдает «иллюзиям» совершенно
иного рода — любви, дружбе, природе, тому, что может быть
дорого романтику. Но, оставаясь консерватором в общественных
взглядах, Тик по-своему откликнулся на всеобщее возбуждение:
настроение его повести — светлое, жизнеутверждающее, жанпо-
левский юмор преобладает над иронией, и все события
подернуты легкой элегической дымкой, сквозь которую
шестидесятилетний Тик видит своих юных героев.
Переводчиком повести был литератор, который посылал в
первые тома «Отечественных записок» обзоры немецкой литературы.
В обзоре, помещенном в том же номере, что и перевод, сказано
об этом прямо.12 Там дается краткий отзыв о новых
произведениях Тика, которым свойственны «простодушие и замысловатость,
колкая пасмешка и глубокое, искреннее чувство».13 По
осторожному и вместе проницательному анализу, а также по быстроте,
с какой повесть, только что увидевшая свет, появилась в русском
журнале, можно предположить, что автором обзоров и
переводчиком повести был друг издателя журнала Я. М. Неверов, участник
кружка Н. Станкевича. Он возвращается к этому времени в
Россию после двух лет жизни в Германии и способен хорошо
ориентироваться в новейших немецких изданиях. Известно
деятельное участие Неверова в русско-немецких литературных
контактах этой поры и позднейшего времени.14
Направляясь в Эмс, рекомендованный больному Станкевичу
врачами, Неверов и его друг посетили в Дрездене Тика 10 мая
1838 г. «Я надеюсь увидеть и услышать там Тика, — писал
Станкевич родным перед поездкой.— Вердер говорит, что он отлично
12 «В „Урании" нынешнего года помещена ... повесть „Des Lebens
Überfluß" («Избыток жизни»). Мы прочли ее с большим удовольствием
и решились перевести в эту же книжку „Отечественных записок". Этот
рассказ, в одно и то же время забавный и трогательный, оживлен
светлыми мыслями, яркими брызгами непринужденного остроумия и тем
юмористическим простодушием, которое так отличает Тика»
(Отечественные записки, 1839, т. 2, отд. VII, с. 199—200).
13 Там же, с. 199.
14 Я. М. Неверов выехал на родину в рождественские дни 1838 г.,
когда обычно выходили в свет альманахи на будущий год, и мог, таким
образом, купить «Уранию» при отъезде. О большой переводческой работе
Неверова во время жизни в Берлине (1837—1838) сообщает проф.
В. И. Кулешов, основываясь на архивных материалах Гос. Исторического
музея (см.: В. И. Кулешов. Литературные связи России и Западной
Европы в XIX в. Изд. МГУ, 1965, с. 60—62). Общую оценку деятельности
Неверова и литературу о нем см. в моей работе: «Молодая Германия» и
русская литература. Л., 1969, с. 77 и след.
105

читает комические вещи Шекспира».15 Молодые русские
гегельянцы относились к дрезденской знаменитости немного
иронически,16 но Станкевич увлекся в это же время повестью Тика
«Молодой столяр». В отклике Станкевича на это произведение
выразилось, по-видимому, общее отношение к Тику русской мыслящей
молодежи на рубеже 30-х и 40-х годов. Станкевич писал Неверову
из Карлсбада в Берлин 24 сентября (6 октября) 1837 г.: «Я
прочел роман Тика „Der junge Tischlermeister". Он меня очень
занимал; в нем много интересного, смешного, справедливого, хотя
все это большей частью Schönseeligkeit и здоровому чувству
неприятно. Но заблуждения людские очень естественно
представлены п в главной мысли есть верная сторона».17
В восприятии Станкевича и Неверова немецкий писатель уже
не столько романтик, сколько автор нравоописательных повестей
из современной жизни. «Верная сторона» замысла произведения,
которое читал Станкевич, могла состоять в известной третьесос-
ловной демократичности Тика. Раскрывая этот замысел, автор
как раз указал на мысль о полном равенстве ремесленника и
дворянина, но, правда, равенстве только моральном.18 Бюргерские
симпатии писателя сквозят в «Избытке жизни», в «Картинах»,
не говоря уже о «Фортунате».
Репутация Тика как маститого прозаика, завершившего в
общем свое развитие и довольно далеко ушедшего от романтических
«грехов» молодости, казалось бы, окончательно устанавливается
в России и Германии начала 40-х годов. Биография писателя,
опубликованная в «Живописном обозрении», сопровождается
воспроизведением статуэтки работы П.-Ж. Давида, изображающей Тика
пожилым, грузным, прочно занявшим подобающее ему почетное
место в истории немецкой культуры.19 Но сам писатель не соби-
15 Переписка Николая Владимировича Станкевича. 1830—1840. Ред. и
изд. А. Станкевича. М., 1914, с. 175. — Карл Вердер — молодой берлинский
профессор-гегельянец, приятель Станкевича.
16 В этом тоне Станкевич высказывался о Тике в письмах Т. Н.
Грановскому от 8 мая, родным от 10 мая 1838 г., Фроловым от 13 июня
1839 г. Обстоятельства встречи с писателем изложены в письмах скупо
(см. там же, с. 56, 458, 679).
17 Там же, с. 384. — Повесть Тика «Der junge Tischlermeister» в двух
частях издана в Берлине в 1836 г.; пересказ ее: Московский наблюдатель,
1837, ч. 10, ноябрь, кн. 2, с. 146—155.
18 «Ремесленник и дворянин совершенно равны друг другу в том, что
должны пройти сквозь цепь заблуждений, прежде чем они достигнут
истинных моральных устоев» (R. Köpke, Teil 2, S. 175).
19 Лудвиг Тик. — Живописное обозрение достопамятных предметов...,
издаваемое Августом Семеном, 1840, ч. 6, с. 214—216. — Статья
представляет собой, вероятно, пересказ какого-то зарубежного источника.
Подобным образом высказывался, например, Р. Каузлер в журнале «Der
Freihafen» (1839, № 3 и 4, статья «Л. Тик и немецкий романтизм»).
Почтительное отношение к Тику не всегда означало, впрочем, подлинное
читательское признание. Младогерманский литератор Л. Винбарг видел
в Тике «одного из последних гостей на маскараде поэзии» (L. Wie п-
106

рался мириться со своей ролью живой реликвии. А. Тургенев
сообщал в «Современнике» за 1841 г., что ходят'слухи о новом
романе «ветерана поэтов Германии».20 В консервативном лагере
тоже отнеслись к этому событию с интересом. О нем написал
Н. Греч в своем журнале «Русский вестник», заметив, что
роман «не смеют порицать» даже настроенные против Тика критики
«Молодой Германии».21 Речь шла о новом большом сочинении
Тика — романе «Виттория Аккоромбона». Роман был издан
впервые в 1840 г. и выдержал через год второе издание.22 Между
русскими журналами разных направлений вновь возникло
соревнование по поводу того, кто раньше напечатает перевод Тика. Почти
одновременно появляются два перевода романа — в «Библиотеке
для чтения» и в «Отечественных записках».23 В издательском
примечании ко второму переводу сообщалось, что «все немецкие
критики согласно утверждают, что этот роман — лучшее явление
в германской литературе всего 1840 года».24
Тема, которой был посвящен роман Тика, действительно
отличалась своей актуальностью. В центре произведения —
сильный женский характер, героиня, защищающая свое достоинство,
утверждающая себя даже под угрозой гибели. Противник младо-
германцев, Тик подхватил их излюбленную тему женской эман-
b а г g. Zur neuesten Literatur. Mannheim, 1835, S. 138). В конце 1839 г.
Фарнгаген записывает в дневнике: «Теперь едва помнят, кто такие были
Шлегели, а авторитет Тика ограничен и слаб» (К. А. Varnhagen von
Ens е. Tagebücher, 2. Aufl., Bd. 1, Leipzig, 1863, S. 153). Иван Киреевский
предлагал в 1836 г. пародию на Бенедиктова подписать именем Тика,
«под фирмою которого всякая бессмыслица сойдет» (И. Киреевский.
Собр. соч., т. 2. М., 1911, с. 229). В глазах новых поколений иенский
романтизм быстро уходил в прошлое. Но уже и в ЗО^х годах находились
проницательные критики, которые указывали на определенную
преемственность между иронией Тика и сатирой Гейне и писателей «Молодой
Германии» — как это делал, например, младогегельянец Карл Розенкранц
в «Галлеских ежегодниках» (1838, № 155—163, статья «Л. Тик и
романтическая школа»).
20 См.: А. И. Тургенев. Хроника русского. Дневники (1825—
1826 гг.). М.—Л., 1964, с. 199; первоначально: Современник, 1841, т. 21.
21 См.: Русский вестник, 1841, т. I, № 1, с. 254.
22 L. Т i е с k. Vittoria Accorombona. Ein Roman in fünf Büchern. Teil 1, 2.
Breslau, 1840; 2. Aufl. —1841. Роман переиздан в ГДР в 1965 г. Сюжет
романа заимствован Тиком из трагедии Дж. Уэбстера «Белый дьявол»
(«The white devil», 1618), но значительно переосмыслен. См.: Е. Н. Zey-
d е 1. Ludwig Tieck and England. Princeton, 1931, p. 9.
23 Виттория Аккоромбона. Роман Людвига Тика. — Отечественные
записки, 1841, т. 15, отд. III, с. 51—258 (цензурное разрешение 28
февраля 1841 г.) ; Виттория Аккоромбона. Роман Людвига Тика. — Библиотека
для чтения, 1841, т. 46, отд. II, с. 1—108 (цензурное разрешение помечено
30 апреля 1840 г., но здесь очевидная опечатка, так как Тик закончил
роман только в июле 1840 г.).
24 Отечественные записки, 1841, т. 15, отд. III, с. 51. — По В. И.
Кулешову, этот перевод был сделан И. И. Панаевым (см.: В. PI. Кулешов.
«Отечественные записки» и литература 40-х годов XIX в. М., 1959, с. 375).
107

сппации. Косвенно отражая протест против традиционного
взгляда на женщину, роман объективно усиливал аргументацию,
которую выдвигала политическая оппозиция против морали
феодализма и филистерства. Смысл романа, истолкованный в этом духе,
должен был встретить сочувствие у русской разночинной
интеллигенции. Но, помимо всего этого, Тик остался мастером
романтической интриги и словесной живописи: - действие происходит
в Италии XVI столетня, в него вовлечены вельможи и
разбойники, плетутся нити заговоров, зловещий сон предсказывает
будущее и т. п.
Оба перевода читались, вероятно, с увлечением, но давали
несколько разное представление о романе. Стиль «Библиотеки
для чтения» был более сухим, сюжет выступал обнаженнее, тогда
как переводчик «Отечественных записок», напротив, превосходил
автора велеречивостью и дополнял повествование броскими
деталями. Все же сокращений и пропусков в этом переводе меньше,
здесь сохранен изъятый «Библиотекой для чтения» разговор Вит-
тории с матерью о браке и роли женщины (что было очень
существенно для понимания идеи романа),25 переведены вторая и часть
третьей главы, содержащие описание психологии влюбленного.
В первом переводе выпущены также эпизод встречи героини
с Тассо,26 история с разбойниками (главы пятая и шестая
второй части) и т. д. Некоторые сокращения совпадают в обоих
переводах: исчезла комическая сцена — точно так же, как когда-то
русский переводчик убрал смешной эпизод из «Пиетро Апоне» —
шекспировское сочетание трагедии и юмора по-прежнему не
принималось; не были переведены рассуждение героини о душе
(«...die Seele ist ihrem wahren Wesen nach eine kleine graue
Maus») и новелла, рассказанная в подтверждение этого
«языческого» мнения, расходящегося с учением христианства.27 Наконец,
финал романа — сцену убийства Виттории заговорщиками оба
переводчика постарались освободить от натуралистических
подробностей, непривычных для русской литературы.
Переводами романа «Виттория Аккоромбона» заканчивается
восприятие Тика в России как современного автора. Интерес
к писателю падает. Несмотря на комплименты Тику, автор
напечатанной в 40-х годах заметки о посещении его в Дрездене
отметил, что Тик принадлежит «к исчезающему веку». В одной из
рецензий 1842 г. Белинский отнес Тика к разряду тех
«плодовитых писателей», возвышение которых означало для него упадок
25 Ср.: Отечественные записки, 1841, т. 15, отд. III, с. 61—63; L. Tieck.
Vittoria Accorombona. Berlin, 1965, S. 22—24.
26 Ср.: Отечественные записки, 1841, т. 15, отд. III, с. 71—77; L. Tieck.
Vittoria Accorombona, S. 50—52.
27 Ср.: Отечественные записки, 1841, т. 15, отд. III, с. 4—6, 70;
Библиотека для чтения, 1841, т. 46, отд. II, с. 8, 10—11; L. Tieck. Vittoria
Accorombona. Berlin, 1965, S. 26—29, 41—44.
108

литературы в послегётевскую эпоху.28 Несколько лет спустя в
«Отечественных записках» в разделе «Биографии знаменитых
современников» появилось жизнеописание Тика.29 Общий тон довольно
подробной статьи благожелателен, но лишен той
заинтересованности, с которой журнал обычно относился к подлинно
современным авторам. Ссылки на В. Менделя и враждебное упоминание
писателей «Молодой Германии» выдают одну из причин
внимания к Тику редакции журнала. Она разделяла неприязнь к
насыщенной политическими темами младогерманской литературе. Эта
неприязнь диктовалась, конечно, не консерватизмом
общественной и литературной позиции (как это было у Тика) и не
пресловутой «тевтономанией» (как это было у Менцеля), а недоверием
к радикализму левого крыла «Молодой Германии».30 Биография
Тика дала повод для критики современного состояния немецкой
литературы, тогда как сам писатель был безоговорочно отнесен
к прошлому. Даже о его вечерах чтения сообщалось как о давнем
историческом факте, о котором можно судить только по слухам.31
В период между переводом «Виттории Аккоромбона» и
изданием антологии Н. В. Гербеля «Немецкие поэты в биографиях
и образцах» (1877) единственным произведением Тика,
печатавшимся в России, была его повесть о Шекспире. Пересказ ее
с переводом отдельных мест был сделан А. Ишимовой,
издававшей журнал для детей «Звездочка».32 Это любопытное
приспособление прозы Тика к восприятию ребенка отдаленно напоминает
стиль, которым В. Тило переводил сказку «Эльфы». Широко
пользуясь набором сентиментальных штампов, писательница
пыталась, однако, обратить внимание читателя на правдивость
повествования Тика: «...он так много начитался о том времени,
когда жил Шекспир, и о всех подробностях его жизни, что
рассказывает нам не только о Шекспире, но даже и о всех
современниках его точно так, как будто они были все знакомы ему».33
28 См. соответственно: Литературная газета, 1842, № 17, 3 мая, с. 355;
В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. 6. М., 1955, с. 177.
29 Лудвиг Тик. — 1846, т. 45, отд. VIII, с. 81—88.
30 О влиянии либеральных идей на восприятие в «Отечественных
записках» немецкой оппозиционной критики и публицистики 30—40-х годов
см. мою работу: «Молодая Германия» и русская литература, с. 113—118.
31 См.: Отечественные записки, 1846, т. 45, отд. VIII, с. 88. —
Утверждение автора статьи, будто «сам Гёте, когда Тик посещал его в Веймаре,
считал для себя наслаждением слушать чтение Тика», является
преувеличением. Гёте относился к Тику сдержанно и слышал его чтение лишь
однажды — в Иене в декабре 1799 г. Во время пребывания в Веймаре
(октябрь 1828 г.) Тик читал в доме Гёте «Клавиго», но хозяин при этом
отсутствовал (см.: Goethe-Briefe, hrsg. von Р. Stein, Bd. 8. Berlin, 1905,
S. 273; J. P. Eck ermann. Gespräche mit Goethe in den letzten Jahren
seines Lebens, 23-ste Ausg. von H. H. Houben. Leipzig, 1948, S. 231—232).
32 Сцены из жизни маленького Шекспира. — Звездочка, Журнал для
детей... издаваемый Александрою Ишимовою, 1842, ч. 1, отд. 1, с. 98—
128, 170—208.
33 Там же, с. 102.
109

В этом случае живость изображения предпочитается
исторической достоверности — в соответствии с задачами детского
журнала. Новый, третий перевод новеллы «Das Fest zu Kenelworth»
был опубликован в «Сыне отечества» за 1848 г., а несколько
раньше появился перевод отрывка оттуда же в «Пантеоне»
Ф. Кони.34 Оба перевода непримечательны и вызваны,
разумеется, не интересом к автору, а привлекательностью материала и
популярностью имени Шекспира.35 Наконец, «Современник»
1853 г. откликнулся па смерть Тика кратким некрологом:
«28 мая скончался в Берлине знаменитый германский поэт
Людвиг Тик, соперник Шиллера и Гёте, последняя знаменитость
блестящего литературного века Германии. Тик родился также
в Берлине 31 мая 1773 года. Прозаических и поэтических
сочинений его множество. К лучшим из них можно причислить „Phan-
tasus", „Rotkäppchen", „Die heilige Genoveva", „Der Blaubart" и
„Vittoria Accorombona". Впоследствии мы поговорим более об
этом поэте».36
Обещание более подробных сведений о Тике не было журналом
исполнено. Издатели не могли, по-видимому, рассчитывать на
интерес публики к этому писателю. Обращает на себя внимание
перечень произведений Тика: названы лишь его драматические
сказки и последний роман. За исключением романа, памятного
еще, возможно, читателям, остальные заглавия мало что могли
сказать тем из них, кто не был знаком с немецкими
подлинниками (сказки из сборника «Фантазус» переводились обычно без
ссылок на него). История переводов из Тика как бы
предавалась забвению, прерывалась.
Последующий дореволюционный этап историко-литературного
изучения Тика ограничивается публикацией в антологии Гербеля,
примечательной как популярностью этого издания, так и тем, что
там впервые были даны образцы лирики Тика в переводах
К. Случевского и большой фрагмент из романтической трагедии
«Император Октавиан» (1801) в переводе Ф. Миллера.37 В этом
34 Знакомство Шекспира с Елисаветою (Рассказ Тика). — Палтеоп,
издаваемый Федором Кони, 1848, т. 3, кн. 6 (июнь), отд. IX, с. 1—15
(цензурное разрешение 30 июля 1848 г.); Детство Шекспира (Рассказ
Тика). —Сын отечества, 1848, кн. 8 (август) Смесь, с. 30—47 (цензурное
разрешение 31 июля 1848 г.).
35 Вторая часть повести Тика «Жизнь поэтов» была переработана
немецким актером и литератором К. Гольтеем в драму «Шекспир на
родине» (1839). В переводе Р. М. Зотова эта пьеса ставилась на сцене
Александрийского театра в Петербурге 6 ноября 1840 г. с Каратыгиным
в главной роли, но успеха не имела и не издавалась (см.: Ю. Д. Левин.
Первая русская пьеса о Шекспире. — В сб.: Шекспиракан, сб. 3. Ереван,
1970, с. 115—125).
36 Современник, 1853, т. 40, Современные заметки, с. 133.
37 См.: Немецкие поэты в биографиях и образцах. Под ред. Н. В.
Гербеля. СПб., 1877, с. 270—384 (с краткой биографической справкой). О
переводах из Тика в этом издании см. также: А. Engel-Braunschmidt.
Deutsche Dichter in Rußland im 19. Jh. München, 1973, S. 211f.
HO

издании Тик помещен, разумеется, в раздел, отведенный
романтикам.
Казалось бы, ничто не предвещало оживления интереса к
старому немецкому романтику. И тем не менее произведениям Тика
суждено было на рубеже XIX и XX вв. попасть с библиотечных
полок в гущу литературной жизни — и это произошло именно
в России. Правда, такого Тика, который привлекал теперь
внимание русских литераторов, почти совсем не знали его русские
современники. Это был Тик — создатель иронических
театральных мистификаций, дальний предшественник «Балаганчика»
Блока. В 1914 г. В. Гиппиус переводит драматическую сказку
Тика «Кот в сапогах», опубликованную затем В. Мейерхольдом.38
Отдаленность эпохи, в которую жил писатель, не исключает,
таким образом, возможности того, что интерес к нему и к
направлению, которое он представлял, будет время от времени
возрождаться. Но едва ли этот интерес, каким бы сильным он ни
был, может идти в сравнение с тем живым любопытством и
пристрастием, с каким относились к автору его современники,
первое поколение его читателей. История восприятия творчества
Тика в России показывает, что популярность этого своеобразного,
очень яркого автора у современников не ограничивалась
национальными или только западноевропейскими пределами.
ПРИЛОЖЕНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ А. А. ШИШКОВА
К ПЕРЕВОДУ ДРАМАТИЧЕСКОЙ СКАЗКИ Л. ТИКА «ФОРТУНАТ»
(1829) *
Странствователь, продолжающий путь все по одному направлению,
например к западу, необходимо должен возвратиться в то место, с
которого начал течение. Так точно и род человеческий. Чем далее поколения
идут по дороге познаний и образования, тем более приближаются к
колыбели, в которой первоначальные предки их взлелеялись и окрепли для
сего странствования. Старики любят детей; они их друзья и собеседники;
жизнь дает мало отдыха мужу и юноше, но и муж и юноша с чувством,
с благоговением иногда останавливают взоры на младенцах невинных,
беспечных, счастливых своим неведением; но редко отрок не пренебрегает
детьми, редкий не обидится, если назовут его ребенком. Равно и
отроческая публика, для коей письмена и плод их, светская словесность, еще
одеты во всю прелесть новизны, пренебрегает тем, в чем заключалась
вся мудрость времени, для ней еще памятного, едва минувшего; она
стыдится песней и сказок дедов своих, как мальчик при насмешливых
товарищах стыдится игрушек своего младенчества; она стыдится простого
голоса старины, как этот же мальчик стыдился бы, когда б старушка-
няня стала унимать его в присутствии подобных ему шалунов. Успех
38 См.: А. В. Федоров. Театр А. Блока и драматургия его времени.
Л., 1972, с. 50—51.
* Избранный немецкий театр. Перевод Александра Шишкова 2-го,
т. 3, М, 1831, с. 5-9.
111

Тиковых драматических и недраматических сказок в Германии основан
именно на том, что он их предложил публике зрелой, публике-мужу,
едва ли уже не старцу. Не то бы было в блаженные времена Готшеда и
госпожи Нейберг,** достойной ученицы знаменитого профессора,
педантов, стремившихся истребить все то, что называли они остатками прежнего
безвкусия, успевших согнать с досок германского театра истинно
народного немецкого забавника Ганса Вурста; убивших и, сдается, без
воскресения, германскую народную комедию. Будь Тик современник Готшеду
(что, впрочем, невозможно, ибо, будучи тем, что есть, он не мог
образоваться не в свой век), будь, говорю, Тик современник Готшеду, и над
ним восторжествовал бы голос педантизма и жеманства, как например
у нас, в совершенно другой области письмен, за десять или двенадцать
лет восторжествовал над творениями глубокомысленного Веланского голос
ничтожного пустословия и невежественного остроумничанья, голос,
раздававшийся в одном известном журнале, но ныне совершенно
умолкнувший: что, впрочем, со стороны гг. издателей весьма благоразумно, ибо
Надеждин, Погодин, Шевырев и некоторые другие мало-помалу приучают
нас к критике в другом несколько роде. Голоса, подобные Готшедову,
тогда только действуют на публику, когда они отголоски ее же
собственного голоса или когда публика не в состоянье еще понять их
противников; но бессильны и даже смешны, когда читатели уже опередили
в литературных сведениях судей, подающих голоса, что на себе испытали
противники Тика и Шлегелей — Коцебу и Меркель, что на себе испытали
у нас в России хулители Пушкина.
Но обратимся к переводу Тикова «Фортуната». Какая участь ожидает
его? В пору ли он?
Сообщение мыслей и познаний между европейскими народами ныне
подобно сообщению оных между питомцами обширного училища; еще
в средине, даже в конце минувшего столетия оно было более похоже на
передачу понятий детей детям, которые воспитываются порознь дома и
съезжаются только по праздникам.
Россия — юноша, исполненный ума и дарований; этот юноша вступил
в великое европейское училище позже других, но учится с жадностью,
с жадностью присвоивает себе все новое и силится отстать от всего
привитого ему дряхлым, слабоумным французом-наставником, из-под лозы
которого его освободили собственная сила и природные способности. Итак,
России, русской публике не чужды понятия новейших европейских
критиков; но доселе ей ближе и знакомые *** напевы английской, байронов-
ской новой поэзии, нежели настоящей романтической. Несмотря на то
что наши и французские критики смешивают эти две поэзии, они
между собою едва ли не столько же разнствуют, сколько обе не сходны
с так называемою классическою поэзией. Так, Байрон не романтик; он
и Шиллер основатели новейшей школы, которая, конечно, еще не
развилась, но столько же мало может назваться романтическою, сколько
Байрон и Шиллер могут назваться трубадурами или верующими
христианами — поэтами, каковыми были Дант, Кальдерой, Шекспир. Гёте
(разумею здесь творца Фауста и Геца) и Тик ближе к романтикам, особенно
последний: ему, подобно Шекспиру, дороги, любезны, священны поучения
седой старины; но, подобно Шекспиру, он вместе постиг совершенно свое
время со всеми его слабостями, причудами, пороками. Посему-то старина
служит ему попеременно: то пародией своего времени и зеркалом для
обличенья его недостатков, то образцом прежней, погибшей простоты и
невинности. Ирония Тика иногда истинно аристофановская, а чувство
глубокое, элегическое; соединение же обоих — прелестно. — Самое полеми-
** Имеется в виду союзница Готшеда актриса К. Нейбер (Neuber
1692-1760).
*** Вероятно, опечатка; надо: «знакомее».
112

ческое направленье многих его сочинений можно вменить ему в
достоинство, ибо он всегда ратует за то, что есть лучшего в человеке: за веру,
истину и поэзию, простоту и теплоту душевную! всегда вооружается
противу того, что враждебно им: противу высокомерного полупросвещепья,
притворства и ложной чувствительности, прозаического эгоизма, жеманства,
потворства пороку, прикрытого личиной снисходительного нравоучения.
Фортунат взят Тиком из простонародной немецкой сказки «Fortiina-
tus' Wünschelhütchen». Происшествия мало изменены; резких
анахронизмов нет, кроме в некоторых именах собственных; менее приметный, но
весьма важный анахронизм — в изображенье обычаев и нравов, понятий
и познаний народных: в сем отношении Тиков Фортунат едва ли не наш
современник. Но этот анахронизм у нашего поэта торжество искусства:
ибо он-то самый с первой страницы до последней в волшебном мире,
представленном нам сказочником, мастерски пародирует мир настоящий
и вместе служит постоянною безмолвною насмешкою над требованьями
близоруких теоретиков.
Благодаря успехам России в последнем десятилетии, все здесь
упомянутое, вероятно, будет принято и оценено по достоинству если не всеми,
по крайней мере, просвещеннейшею частью читателей.
Итак, хотя здесь предлагается только перевод; хотя оный и не может
возбудить в русских такого участия, как в Германии подлинник, ибо
самая сказка «Фортунат» не наша народная; однако же надеемся, что
труд сей будет принят благосклонно. Быть может, он заставит даже
молодых наших поэтов обратить вниманье на наши отечественные
простонародные сказки, наприм<ер> на «Еруслана Лазаревича», который, сказать
мимоходом, не что иное как эпизод из Фердоусиевой «Ша-Наме» о Рустме,
сыне Сара, сыне Сала, перешедший к нам изустным преданием и потом
приноровленный к понятиям русских простолюдинов и по сему самому
уже заслуживающий, чтобы говорили о нем несколько иначе, нежели
было говорено в «Вест<нике> Европы» при появлении «Руслана и
Людмилы». По нашему мненью, Пушкина укорять можно не в том, что
пользовался, но что слишком мало воспользовался сею богатою сказкою,
исполненною роскоши восточного воображения.
В заключение скажем, что подлинник наш находится в собрании
драматических и недраматических сказок Тика как его собственного
изобретения, так и почерпнутых из народных преданий, в собрании,
названном «Фантаз» («Phantasus») по имени бога мечтаний, причудливого брата
Онейрова. Сии сказки между собой связаны разговорами и небольшими
похождениями нескольких приятелей и приятельниц, сведенных случаем
в сельском уединении близ небольшого немецкого города и старающихся
рассказами сократить скучное осеннее время. Из сего видно, что эта книга
сходствует в расположенье с известным «Деккамероном» славного Бо-
каччио; однако же прибавим: в одном только расположении, ибо, не
говоря уже о том, что наш автор пе в пример скромнее затейливого
тосканца, заметим, что вставочные разговоры, служащие связью Тиковым
сказкам, гораздо сочнее и занимательнее, нежели у Бокаччио. Их можно
назвать глубокомысленною и живою эстетикою, развивающею столь же
новые, сколь истинные понятия, особенно об искусствах драматическом
и мимическом.
А. Ш.
8 Эпоха романтизма

П. Р. Заборов
ФРАНЦУЗСКАЯ РОМАНТИЧЕСКАЯ ДРАМА В РОССИИ
1820—1830-х ГОДОВ
*
Судьба французской романтической литературы в России,
несмотря на давний интерес к этому вопросу русских и советских
ученых, не получила еще достаточно полного освещения. Более
или менее подробно охарактеризовано усвоение у нас
французской романтической поэзии х и прозы,2 но и этот процесс
нуждается в дальнейшем осмыслении. Что же касается отражения
в русской литературе «драматической революции»,
совершившейся во Франции на протяжении 1820-х годов, то этот
чрезвычайно существенный эпизод истории русско-французских
литературных связей изучался, как правило, односторонне: тщательно
прослеживались отзвуки французской литературно-театральной
критики — от эстетических манифестов «новой школы» до
хроникальных заметок,3 а между тем знакомство русских людей
1 См.: С. И. Родзевич. К вопросу о влиянии Байрона и А. де Виньи
на Лермонтова. Воронеж, 1915; В. И. Кондорская. Лермонтов и
А. де Виньи. — Уч. зап. Ярославск. и Костромск. пед. ин-тов, филол. сер.,
вып. 20, 1970, с. 71—89; Н. Сурина: 1) Тютчев и Ламартин. Поэтика,
вып. 3. Л., 1927, с. 148—167; 2) Русский Ламартин. — В кн.: Русская
поэзия XIX в. Сб. статей. Л., 1929, с. 299—335; Н. Коварский.
Полежаев и французская поэзия. — Там же, с. 155—175 и др.
2 См.: M. Н. Мотовилова. Нодье в русской журналистике
пушкинской эпохи.— В кн.: Язык и литература, т. V. Л., 1930, с. 185—212;
А. А. Ахматова. «Адольф» Бенжамена Констана в творчестве
Пушкина. — В кн.: Временник Пушкинской комиссии, т. I. М — Л., 1936,
с. 91—114; Л. И. В о л ь п е р т. «Адольф» Бенжамена Констана в переводах
П. А. Вяземского и Н. А. Полевого. В сб.: Пушкин и его современники.
Уч. зап. Лен. гос. пед. ин-та им. А. И. Герцена, № 434. Псков, 1970,
стр. 161—177; Л. М. Ж и к у л и н а. Французский романтизм в русской
журналистике тридцатых годов XIX в. — Уч. зап. Лен. гос. пед. ин-та
им. Покровского, 1940, т. IV, вып. 2, с. 164—187; Т. В. Кочетков а.
Ранние переводы Стендаля в России. — Изв. АН ЛатвССР, 1960, № 4(153),
с. 65—76; A. M е н ь е. К вопросу о Стендале в России. — В кн.: Русско-
европейские литературные связи. М— Л., 1966, с. 104—109 и др.
3 См.: Н. К. К о з м и н. Очерки из истории русского романтизма.
СПб., 1903, с. 181—262; И. И. Зам о тин. Романтизм двадцатых годов
114

с французской романтической драматургией как таковой
оставалось в тени, хотя знакомство это было весьма основательным и
сыграло свою роль в истории русской культуры.4
Этим и обусловлен замысел настоящей статьи, посвященной
восприятию в России французской романтической драматургии —
прежде всего ее русским переводам и откликам на них в русской
печати.
Победе романтизма на французской сцене предшествовала
долгая борьба — по меньшей мере несколько десятилетий
напряженных эстетических поисков, бурных дискуссий, открытий и
поражений. Особой интенсивности борьба эта достигла к
середине 1820-х годов. Однако и начало этого столь важного в
истории французского общества и культуры десятилетия, и самый
конец 1810-х годов ознаменовались некоторыми
примечательными событиями, оставившими весьма отчетливый, хотя и не
слишком глубокий след в развитии французского драматического
искусства.
Речь идет о так называемой «исторической трагедии»,
унаследованной еще от времен революции и Империи и все еще
противопоставлявшейся теперь трагедии на условно-античный
сюжет.5 Особенно известными образцами этой
усовершенствованной трагедии, в которой «мудрость классических правил»
соединялась с темами из новой, и в частности национальной, истории,
были «Людовик IX» Ж. Ансело и «Сицилийская вечерня»
К. Делавиня, а также адаптация шиллеровской «Марии Стюарт»,
созданная Пьером Лебреном еще в середине 1810-х годов (на
основе перевода Баранта), но на театральные подмостки
поднявшаяся лишь в марте 1820 г.
Как указывалось в предисловии к трагедии, целью Лебрена
было «попытаться сблизить чужеземную и отечественную
Мельпомену», осуществить «примирение двух муз, которые казались
вечными врагами», и «обогатить французскую драматическую
литературу недостававшими ей формами и красками, не оскорбляя
при этом строгости классического вкуса».6
Отсюда изменения, которым трагедия Шиллера подверглась
в интерпретации Лебрена: вдвое было уменьшено число
действующих лиц, значительно сокращено количество сцен. Находя невоз-
XIX столетия в русской литературе, т. I. СПб.—М., 1911, гл. III; И. Н.
Дерма н. Французский романтизм в декабристской критике. Филологический
сборник, вып. 1. Хабаровск, 1959, с. 131—173 и др.
4 Среди трудов на эту тему наибольшую ценность представляют
статья М. П. Алексеева «Виктор Гюго и его русские знакомства»
(Литературное наследство, т. 31—32, М., 1937, с. 777—915) и книга Б. В. Тома-
шевского «Пушкин и Франция» (Л., 1960), впрочем, явившиеся важным
вкладом в изучение русско-французских литературных отношений вообще.
5 См.: Б. Г. Реи зо в. Французская романтическая драма. — Театр,
1939, № 10, с. 58—78.
6 Р. Lebrun. Marie Stuart. Paris, 1820, p. VI.
115
8*

можным существование в трагедии одновременно двух
центральных персонажей, Лебрен исключил из нее ряд эпизодов, где
фигурирует Елизавета. В угоду «приличиям» исчезли слишком
«откровенные», с классической точки зрения, беседа Марии с Анной
Кеннеди и признание Мортимера (III акт). Наконец, в отличие
от «Марии Стюарт» Шиллера с ее безрифменным пятистопным
ямбом пьеса Лебрена была написана традиционным
александрийским стихом.
Однако, несмотря на столь явные уступки привычным
представлениям, трагедия Лебрена уже предвосхищала рождение
французского романтического театра. Об этом помимо ее
«исторического сюжета» свидетельствовали несовершенное, почти
символическое соблюдение Лебреном единств места и времени,
«сотканный из противоречий» образ Лестера, лиризм некоторых сцен
и обилие «переносов».7
Пьеса восхитила парижского зрителя и затем обошла всю
Францию. С сочувствием отозвались о ней и многие критики,
увидевшие в этом «смешанном жанре» выход из тупика, в котором
пребывал французский театр, а вскоре «Мария Стюарт» Лебрена
получила известность в России.
Перевод ее — с большим мастерством и почти без всяких
отступлений от исходного текста — осуществил на рубеже 1823—
1824 гг. Н. Ф. Павлов, будущий автор «Трех повестей», тогда —
студент Московского университета и начинающий литератор.8
Цензурное разрешение на выпуск этого перевода было дано
21 февраля 1824 г., однако по какой-то причине книга увидела
свет лишь во второй половине следующего года.
Впрочем, еще в феврале 1824 г. заключительную сцену
трагедии опубликовал «Вестник Европы», который рекомендовал при
этом и гениального немецкого поэта, заставившего всю Германию
«оплакивать бедствия венчанной страдалицы», и «счастливого его
подражателя, передавшего французской сцене многие красоты
немецкого поэта», и «одного из молодых стихотворцев наших»,
приготовившего перевод французской трагедии для русской сцены.9
Весной того же года посвящение перевода и фрагмент его были
напечатаны в альманахе «Мнемозина» (явл. VII—VIII, д. IV),10
а позднее еще один отрывок (явл. I, д. III) появился в
альманахе «Русская Талия на 1825 год».11 Наконец, 18 января 1825 г.
«Марию Стюарт» увидел петербургский зритель — в исполнении
К. С. Семеновой (Мария), А. Д. Каратыгиной (Елисавета) и
7 См.: Edm. Eg gl i. Schiller et le romantisme français, t. I. Paris, 1927,
p. 499—524.
8 См.: В. П. Вильчинский. H. Ф. Павлов. Жизнь и творчество.
Л., 1970, с. 14-15.
9 Вестник Европы, 1824, ч. 133, № 4, с. 265—275.
10 Мнемозина, 1824, ч. I, с. 171; ч. II, с. 86-93.
11 Русская Талия на 1825 год. СПб., 1825, с. 113—116.
116

В. А. Каратыгина (Лейчестер) ;12 27 ноября того же года трагедия
была представлена в Москве — с М. Д. Львовой-Синецкой,
А. М. Борисовой и П. С. Мочаловым в главных ролях,13 и лишь
после этого вышел отдельным изданием ее полный перевод.14
Утративший прелесть новизны, перевод этот тем не менее
привлек к себе внимание критики и, что особенно показательно,
критики романтической: сочувственную рецензию на него
поместил «Московский телеграф». Журнал поздравлял «любезного
поэта» с «хорошим началом», приветствовал «решительность его
и отвагу», признавал за ним «сильпые, прекрасные чувства» и
«блестящий талант». Однако в отличие от «Вестника Европы»,
с одобрением отозвавшегося о трагедии Лебрена, «Московский
телеграф» отнесся к ней более чем холодно: для него это была
всего лишь «Шиллерова трагедия, переделанная на французский
манер», т. е. обезображенная и обескровленная.15
15 февраля 1827 г. на сцене Французского Театра была
представлена историческая комедия Жана-Мари Мели-Жанена
«Людовик XI в Перонне»,16 получившая признание публики,17 а также
в литературных кругах.18 Сюжет, почерпнутый у прославленного
шотландского романиста, сочетание серьезного и комического,
нарушение единства места, прозаическая форма — все это
обеспечило пьесе Мели-Жанена успех и в России.
Предваряя постановку этой «исторической комедии» — в
ремесленническом переводе А. И. Шеллера — на петербургской
12 П. Н. Арапов. Летопись русского театра. СПб., 1861, с. 367.
13 Московские ведомости, 1825, 25 ноября, № 94.
14 Мария Стуарт, трагедия в пяти действиях, в стихах. Переведена
с французского Н. Павловым. М., 1825. — Напечатана книга была,
по-видимому, не позднее лета. См. помеченное 22 июня 1825 г. «свидетельство»
издателя — Августа Семена — на экземпляре, ныне хранящемся в
Библиотеке Академии наук СССР.
15 Московский телеграф, 1826, ч. VII, № 2, с. 165—167.
16 J. M. M é 1 у - J a n i п. Louis XI à Péronne. Paris, 1827.
17 См.: A. S o u b i e s. La Comédie-Française depuis l'époque romantique.
1825—1894. Paris, 1895, p. 105.
18 См., например, дневник Э.-Ж. Делеклюза (запись от 3 мая 1827 г.):
«Только что вернулся из Французского Театра, где смотрел пьесу Мели-
Жанена „Людовик XI". Весьма любопытно, что сломать лед во
Французском Театре удалось стороннику классического жанра (ибо Жанен всегда
проявлял себя именно так), создавшему пьесу, которая не является ни
трагической, ни комической, и в которой король, лишенный помощи
александрийского стиха, говорит низменной прозой, словно простой
горожанин. Все это не делает произведение совершенным. Сюжет больше
занимает, нежели захватывает, и возникает вопрос, можно ли было бы
понять это драматическое сочинение, не зная „Квентина Дорварда", откуда
оно полностью извлечено. Находя пьесу Мели-Жанена очень слабой,
приверженцы романтизма тем не менее вполне удовлетворены этим опытом.
Они надеются использовать его в качестве моста для продвижения
вперед» (Journal de Delécluze. 1824—1828. Paris, 1948, p. 451—452); ср.
неизданное письмо В. Гюго к Мели-Жанену от 7 марта 1827 г. (Научная
библиотека Тартуск. ун-та, собр. Шардиуса, № 1367).
117

сцене при участии Я. Г. Брянского и В. А. Каратыгина,
«Северная пчела» естественно в первую очередь обращала внимание
будущих зрителей на ее источник. «Романы Вальтера Скотта, —
писала газета, — представляют драматическим писателям богатый
и неисчерпаемый источник новых, занимательных сюжетов.
Происшествия, характеры, даже самые разговоры, костюмы и
декорации изготовлены уже в его сочинениях. И драматические
писатели усердно пользуются сим пособием». Но и самая пьеса, или,
как она названа в рецензии, «новая драма», оценивалась весьма
высоко.19
Не изменилась точка зрения «Северной пчелы» и два года
спустя, когда газета откликнулась на постановку пьесы Мели-Жанена
петербургской французской труппой. «Драма имеет величайшую
занимательность и производит полную театральную иллюзию в тех
сценах, которые хорошо разыгрываются», — указывал рецензент,
подчеркивая невозможность исполнять подобную пьесу в манере
«старой школы, которая ныне приходит в забвение».20
При всех ее достоинствах и несмотря на немалый театральный
успех, «драма» Мели-Жанеиа не заслонила от русских людей
других, более существенных событий французской «драматической
революции», относившихся к тем же самым годам. С
пристальным вниманием следили они, в частности, за развитием
«книжного жанра», которому отдали дань многие французские
писатели 1820-х годов — Л. Вите («Баррикады», «Штаты в Блуа»,
«Смерть Генриха III»), Ш. д'Утрепон («Варфоломеевская ночь»,
«Смерть Генриха III», «Смерть Карла I»), А. Диттмер и О. Каве,
писавшие под псевдонимом Ж.-Ф. де Фонжере («Вечера в Нейи»),
П. Мериме («Театр Клары Гасуль» и «Жакерия») и другие.
При всем несходстве этих писателей, их историческим сценам,
картинам и эскизам был свойствен один общий недостаток:
несмотря на драматическую форму, все они больше напоминали
исторический роман и распадались на множество отдельных
эпизодов. Впрочем, даже по сравнению с романами Вальтера Скотта,
оказавшими огромное воздействие на «свободную драму», ей
недоставало цельности и единства, а главное — действия, и
романтическая критика, принимая этот жанр как возможный путь к
завоеванию театральных подмостков, в то же время всячески
подчеркивала, что драма эта почти лишена драматизма.21
19 Северная пчела, 1827, 23 августа, № 101. — Премьера пьесы
состоялась на следующий день, 24 августа 1827 г.: цензурный экземпляр
перевода см.: Ленинградская театральная библиотека им. А. В. Луначарского,
LII.3.2.
20 Северная пчела, 1829, 17 сентября, № 112.
21 См.: M. Trotain. Les scènes historiques. Etude du théâtre livresque
à la veille du drame romantique. Paris, 1923; F. Baldensperger. Les
années 1827—1828 en France et au dehors. — Revue des cours et
conférences, 1929, No. 4, p. 326—339; J. Marsan. La Bataille romantique. Paris,
1931, p. 107—162.
118

С книжным жанром был тесно связан «Кромвель» Виктора
Гюго. Широкий охват исторических событий, строгая
документальность, всестороннее и глубокое изображение эпохи,
воссоздание ее психологического, нравственного, бытового и речевого
колорита — все это роднит первую драму Гюго с лучшими
произведениями «хроникального театра» и прежде всего с «Лигой» Вите.
Вместе с тем «Кромвель» заключал в себе много принципиально
нового. Важными художественными открытиями Гюго явились
построение драматического характера, «гротеск», обновление
александрийского стиха, а главное — «шекспировская»
композиция драмы, столь отличная от свободной композиции книжных
драм, навеянной шотландским романистом.22
Эта «смена вех», между прочим, с большой ясностью
отразилась в полемике, разгоревшейся вокруг «Кромвеля» в
романтических кругах.
Критик «Annales de la littérature et des arts», находившихся
в это время на умеренно-романтических позициях, видел в
«Кромвеле» настоящую историческую драму, которая должна
окончательно вытеснить «старую трагедию с тирадами», обреченную на
гибель, несмотря на освящающие ее великие имена Корнеля,
Расина и Вольтера. Он отмечал также композиционную прочность
произведения («L'intrigue est nouée avec force»).23
Между тем Ш. де Ремюза полагал, что действие в драме Гюго
погребено под множеством второстепенных деталей. Он
настойчиво предлагал писателям вспомнить известное классическое
правило ad eventum festina и вообще больше думать о композиции
своих произведений.24 Почти то же самое говорил в ругательной
статье, помещенной в «Journal des; Débats», Э. Беке («Действие —
вялое, подчас оно даже совсем прерывается»).25 Однако его
позиция была диаметрально противоположной. Беке мечтал о
возрождении' классической трагедии, Ремюза указывал на
«трудности», которые следовало во что бы то ни стало преодолеть
создателям французского романтического театра.
«Шекспировское» построение «Кромвеля» приближало его
к сценической драме. Именно это прежде всего имел в виду Гюго,
утверждая в предисловии, что его драма была «во всех
отношениях написана для сцены». Однако подлинно сценической драмой
«Кромвель», разумеется, не был. С его появлением затянувшийся
спор классиков и романтиков лишь вступал в новую фазу: от драмы,
стоявшей на грани книжного и сценического жанров, теперь
предстояло перейти к драме сценической в полном смысле слова.
22 См.: П. Р. Заборов. «Кромвель» В. Гюго и французская драма
1820-х годов. — Зарубежная литература. Уч. зап. ЛГУ, № 266, сер. филол.
наук, вып. 51, Л., 1959, с. 27—49.
23 V. Hugo. Cromwell. Hernani. Paris, 1912, p. 495.
24 Globe, 1828, 2 février, p. 173.
25 Journal des Débats, 1828, 29 janvier.
119

Из весьма мощного потока «пьес для чтения», изданных
в 1820-е годы во Франции, на русском языке целиком появилась
лишь одна, входившая в сборник «Вечера в Нейи» Диттмера и
Каве. Это был «Провинциальный заговор» («Une Conspiration
de province»)26 — смелая и остроумная сатирическая зарисовка
политических нравов Реставрации, помещенная в
превосходном анонимном переводе — под заглавием «Много шуму из
пустяков» — летом 1828 г. на страницах «Московского
телеграфа».27 Но и редакции этого журнала, и вообще многим русским
литераторам тех лет, французская «книжная драма» была
известна, конечно, в несравненно большем объеме. Так, с
удовлетворением констатируя, что во Франции обнаружились «великие
явления истинной драмы», «Московский телеграф» в качестве
примера, помимо «Вечеров в Нейи», назвал «Баррикады», «Штаты
в Блуа» и «Смерть Генриха III» Вите, а также «Кромвеля». «Вот
блестящая заря дня светлого, восходящего над французским
театром, — восклицал критик, — и почти все исчисленное нами
явилось в один год: так быстро подвигается новая эпоха драмы
французской! >>.28
К аналогичному выводу пришел П. А. Вяземский, отметивший
в «Записной книжке»: «Французская литература много успела
в последние годы в роде, как назвать? — романтическом или
просто естественном, в противоположность роду классическому,
который весь искусственный. Les Soirées de Neuilly, les
Barricades, ... — все ознаменовано какою-то трезвостью истины, которая
имеет свою живость и свою свежесть, как вода, увядшая и согретая
в буфете».29 Не утратил он интереса к этому жанру и в
дальнейшем, хотя былое воодушевление исчезло. Отзыв его о
заключительной части трилогии Вите «Смерть Генриха III» — «довольно
слабо»; одобрение вызвал лишь «Заговор Малле», напечатанный
во втором томе «Вечеров в Нейи»: «Из всех этих пиес „La
Conspiration de Mallet" жемчуг».30
Между тем в представлении Ивана Среднего-Камашева,
критика московского «Атенея», «Смерть Генриха III», как и вся
трилогия в целом, заслуживала «внимание любящих литературу» как
одно из замечательных проявлений «современного нам
направления духа ко всему историческому». «В „Смерти Генриха III",—
писал критик, — вы живо видите характеры действовавших в то
время лиц, бешенство партий, странную жизнь духовенства, сде-
26 Les Soirées de Neuilly, t. I. Paris, 1827, p. 91—173.
27 Московский телеграф, 1828, ч. XXI, № 12, с. 447—466, ч. XXII, № 13,
с 29 49.
28 Там же, ч. XXIV, № 24, с. 495—496.
29 П. А. Вяземский. Записные книжки (1813—1848). М-, 1963, с. 84.
30 Там же, с. 181; ср. в письме С. А. Соболевского к С. П. Шевыреву
из Парижа от 8 декабря 1829 г.: «Скажи княгине <3. А. Волконской), что
я книгу „Soirées de Neuilly"... пришлю ей на имя Гагарина с курьером»
(Русский архив, 1909, кн. II, с. 477).
120

давшего из религии средство управлять народом, наконец, видите
все хитрости низких душ, видите почти помешавшегося в уме
Жак-Клемана, которым пользуются как орудием для достижения
политических видов, внушают ему, что он посланник небес; все
это изложено в таком естественном порядке, с таким искусством
выбраны точки, на которых останавливается внимание читателя,
что кажется, будто все происшествия, развивающиеся постепенно
одно за другим, совершаются в глазах ваших».31
При этом русский критик защищал автора «против его же
собственных нападений», опровергая высказанную в предисловии
к «Смерти Генриха III» мысль, что подобное воссоздание истории
в «драматическом виде» есть «профанация искусства»: в этих
«изящных исторических рельефах, живо представляющих
несколько происшествий, одно за другим следовавших», полагал он,
«душа находит... что-то полное, сливается с ними, как с
произведением творческой фантазии поэта, несмотря на то, что это не
более как только изложение случившегося, история в самом
строгом ее значении».32 «Это есть только самое полное выражение
духа нашего времени, времени, оживляющего для нас феникса
искусства в этой новой исторической форме»,33 — настаивал
критик и далее, опираясь на европейских теоретиков романтизма,
доказывал, что история необходимо должна стать
«руководительницею и источником» поэзии, и притом еще «история отечественная,
в которой бы мы узнавали самих себя, видели, как мы
изменились в продолжении стольких-то веков, — ибо только чувство этой
перемены, наблюдение оригинальных обычаев, некогда нам
принадлежавших, память духа, на всем оставляющего печать своей
особенности, только это может возбуждать в нас интерес
изящного».34
Подобно Вальтеру Скотту, раньше других постигшему дух
своего времени и оказавшему столь мощное воздействие на
современных романистов, Вите «также понял это направление духа» и
имел «решительный успех, увлекший за ним опять целую толпу
последователей».
Со статьей Среднего-Камашева отчасти перекликался
соответствующий раздел обширного программного очерка Н. И. Надеж-
дина «Современное направление просвещения», которым
открывался издававшийся им журнал «Телескоп». «Нынешняя драма, —
писал он, — есть совершенная история».36 Однако его отношение
к этому жанру было несравненно более сдержанным.
Характеризуя «знаменитую трилогию Вите — представляющую в длинной
31 Атеней, 1830, ч. I, с. 187—188.
32 Там же, с. 188.
33 Там же, с. 189.
34 Там же, с. 194.
35 Там же, с. 195.
36 Телескоп, 1831, ч. I, № 1, с. 35.
121

галерее драматических картин историю Лиги, с дня Баррикад до
смерти Генриха III», он подчеркивал ее «поэтическую
незаконнорожденность, признанную самим творцом ее», и склонялся
к мысли, что «при всем относительном достоинстве сих явлений
нового духа современной поэзии» в них не соблюдаются «условия
драматической организации», а потому отдавал предпочтение
историческому роману, в котором «задача современного
направления поэзии разрешается во всей полноте, без всякого
принуждения».37
Тем не менее, полемизируя с критиками пушкинского
«Бориса Годунова», утверждавшими, в частности, что он не
принадлежит ни к одному из известных «фамильных типов» (иными
словами — литературных жанров), Надеждин в его защиту и
оправдание напомнил о французской «книжной драме»: «Диало-
гистическая форма составляет только раму, в коей Пушкин хотел
воскресить для поэтического воспоминания — говоря
собственными его словами —
Дела давно минувших дней,
Преданья старины глубокой...
Это — ряд исторических сцен. . . эпизод истории в лицах! ... Не
он первый, не он и последний затеял этот способ поэтического
представления событий, неизвестного нашим дедам. В. Скотт
подал к нему повод своими романами, а французская неистощимая
живость не умедлила им воспользоваться с свойственною ей лег-
костию и затейливостию... Вот фамилия, к которой принадлежит
„Годунов" и которой тип на себе он носит».38
Несколько позднее сходную точку зрения высказал в
рецензии на «Бориса Годунова» упомянутый выше И. Средний-Камашев,
увидевший в этом «стихотворении А. С. Пушкина» одно из
следствий «исторического направления века, которого ветви проникли
во все края Европы», и поставивший его в один ряд с трилогией
Вите, «Вечерами в Нейи» и «Кромвелем» Гюго.39
37 Там же, с. 37.
38 Там же, № 4, с. 557—558.
39 Связь «Бориса Годунова» с французской «книжной драмой» —
вопрос особый. Здесь отметим лишь, что в данном случае речь может идти
не о подражании, но о типологическом сходстве. «Борис Годунов» явился
одним из самых ранних образцов романтического театра вообще, а
Пушкин — одним из первооткрывателей (в европейском масштабе) нового
драматического жанра. Не он первый осознал, что создание «свободной»
исторической трагедии представляет собой «естественную тенденцию века»,
не он первый угадал ее возможные очертания, но именно он раньше
других попытался реализовать эти «носившиеся в воздухе» новаторские
эстетические идеи. Всестороннее, основанное на внимательном изучении
источников изображение эпохи (по более позднему определению
Пушкина— «воскрешение минувшего века во всей его истине»),
полицентрическое построение драматического действия, которое совершается в
разных местах на протяжении нескольких лет, наконец, решительное пре-
122

К концу 1831 г., когда появилась названная рецензия, об этой
драме Гюго знали многие, и не только в связи с предпосланным
ей знаменитым манифестом. Еще в 1828 г. о ней сообщил все
тот же «Атеней». «Ни одно из поэтических произведений, —
указывал анонимный критик, — не возбудило столько ревности и
бодрости беспрестанно возрастающего числа романтиков, как
„Кромвель" Виктора Гуго, драма в пяти действиях, в роде, по сие
время совершенно неизвестном во Франции; она имеет ход
действия совершенно новый и не может сравниваться ни в языке, ни
в плане ни с каким прежним французским сочинением.
Сочинитель старается ввести во французскую драму изображение жизни
и страстей, подобные Шекспировым, и Шиллеров способ
выражения. Опыт сей показывает, что язык французский способен к
изложению мыслей не только сильному и остроумному, но и
глубокомысленному и странному. Сия драма основывается на верном
познании истории, современной Кромвелю».40
При всем ее лаконизме приведенная заметка давала
читателям довольно полное представление об этой драме. Жанровое
своеобразие, историзм, психологическая глубина, необычность
построения, стилистическая новизна, — это были действительно наиболее
существенные особенности «Кромвеля», делавшие его важным
событием в истории французской литературы и театра. Что же
касается собственно знакомства русских людей с этой драмой, то
оно состоялось только через два с лишним года, да и мало кого
могло удовлетворить. Речь идет о переводе первых четырех сцен
первого акта, осуществленном А. Г. Ротчевым в более чем
свободной манере — с заменой александрийского стиха безрифменным
пятистопным ямбом и с «потерей» доброй половины текста.
Кстати, перевод этот был напечатан под заглавием: «Отрывок из
трагедии „Карл IIй».41
Естественно, что эту драму Гюго у нас читали по-французски.
Сохранилось свидетельство такого рода в дневнике пушкинского
приятеля А. Н. Вульфа, который нашел ее «очень
занимательной».42 Позднее к ней обращался и сам Пушкин, как известно,
образование трагедийного стиля, — эти художественные открытия русского
поэта предваряли едва ли не все важнейшие открытия творцов «книжного
театра». Отчасти предвосхитил Пушкин и «Кромвеля» Гюго. Как известно,
в противоположность «Лиге» драма эта была написана александрийским
стихом (впрочем, усовершенствованным и обновленным). В пушкинской
драме стихотворный текст хотя и соседствовал с прозой, но явно
преобладал, реформа же стиха в ней была и не менее основательной, чем у Гюго,
и не менее смелой.
40 Атеней, 1828, ч. V, № 20, с. 358—359.
41 Невский альманах на 1831 год. СПб., 1831, с. 173—196. Отклик на
перевод Ротчева см. в журнале «Телескоп» (1831, ч. I, № 3, с. 411), где
он был назван «мистификацией, которой намерение разгадать очень
трудно». Возможно, однако, что это было сделано все же по соображениям
цензурного характера.
42 А. Н. Вульф. Дневники. М., 1929, с. 304 (запись от 21 января
1831 г,).
Ш

отозвавшийся об этом «первом опыте романтизма» в
драматическом жанре с необычайной суровостью. Впрочем, надо иметь
в виду, что после выхода в свет «Бориса Годунова» Пушкина
обвиняли в подражании «Кромвелю» (о чем он с горечью сообщал
в письме к П. А. Плетневу от 7 января 1831 г.).43 Не следует
также забывать, что упомянутый отзыв датируется 1836 г., когда
«книжная драма» казалась уже чем-то уродливым и нелепым.44
Неудовлетворенность же «книжным жанром» обнаружилась
у нас довольно рано — в конце 1820-х годов. Не только
«надутый» и «неудачный» «Кромвель», но и такие «замечательнейшие и
прекраснейшие явления нынешней французской словесности»,
такие «великие творения», как «Лига» и «Вечера в Нейи», а также
«Театр Клары Гасуль» Проспера Мериме, не воспринимались
тогда как «драма собственно». «Вите удивительным, искусным
образом умел изобразить в драматической форме историю Лиги,
смерть герцога Гиза и смерть Генриха III; в „Нейльиских
вечерах" сделаны опыты рассказа современных событий в форме
драматической; в „Театре Клары Газюль" тоже. Но все это не
годится для сцены театральной, и не для нее писано», — с
сожалением отмечал критик «Московского телеграфа» в рецензии на
«историческую драму» Дюма, «писанную для сцены
театральной».
Впервые представленная на сцене Французского Театра
11 февраля 1829 г., прозаическая пьеса Александра Дюма
«Генрих III и его двор» явилась примечательным событием
французской литературно-театральной жизни. «Слава богу, — писал в своей
рецензии III. Маньен, — вот драма, которая не заимствована ни из
Купера, ни из Вальтера Скотта».45 Но до шедевра, которого с
нетерпением ожидала «молодая Франция», «Генриху III» было,
конечно, далеко. Пьесе, при всех ее достоинствах, не хватало
глубокого изображения эпохи и больших философских обобщений,
столь типичных для «Кромвеля», а также, хотя и в меньшей
степени, для исторических сцен Вите. Несмотря на то что Дюма
считал себя последователем Гюго, Вите, Мериме, Лев-Веймара и
других творцов «книжного театра»,46 история в его пьесе была
только на поверхности, она, по словам Маньена, не проникала ни
в характеры, ни в действие.47
На петербургской сцене «Генрих III» был впервые
представлен 14 октября 1829 г. в переводе штатного переводчика
театральной дирекции Н. П. Мундта. Главные роли исполняли
43 А. С. Пушкин. Поли. собр. соч., т. XIV. М.—Л., 1941, с. 142.
44 Там же, т. XII. 1949, с. 137—141.
45 Globe, 1829, 14 février, p. 100.
46 A. Dumas. Henri III et sa cour. Paris, 1829, p. VIL
47 Сходным образом воспринял драму Сент-Бев. «Тебе известно, —
писал он Л.-Ж. Лудьеру, — что „Генрих Ш", драма Дюма, имела большой
успех. Это любопытно, но вопроса о драме не решает» (Sainte-Beuve.
Correspondance générale, t I. Paris, 1935, p. 128).
124

Я. Г. Брянский, В. А. и А. М. Каратыгины, М. И. Валберхова,
И. И. Сосницкий, П. И. Григорьев. По свидетельству А. М.
Каратыгиной, «успех был колоссальный».48
Однако в рецензии на этот спектакль, опубликованной в
«Северной пчеле»,49 М. А. Яковлев констатировал лишь «слабое
одобрение» его петербургским зрителем — быть может, искажая
истину в угоду собственным вкусам: за исключением нескольких
эпизодов (к ним относились, например, «нечаянное свидание»
Сен-Мегрена с герцогиней де Гиз, ссора Сен-Мегреиа с герцогом
де Гиз, «сцена железной перчатки») спектакль не произвел на
русского критика большого впечатления, равно как и перевод,
в котором он, отчасти сгущая краски, усмотрел множество
недостатков.50
Еще более резко отозвался о переводе Мундта критик
«Московского телеграфа».51 Что же касается пьесы, то, с его точки
зрения, это были лишь «мертвые сколки» с исторических сцен Вите.
«Спрашиваем беспристрастных: что это такое? — восклицал он,
кратко изложив содержание. — К чему тут король, Катерина Ме-
дицис, Рюгджиери, сцены Совета, заговорщиков, вставки
разговоров совсем посторонних? Ведут ли они к одной цели;
показывают ли картину народа, двора, бурю страстей, столкновение
мнений, век, наконец, характеры действующих лиц... Ничего!».52
И приходил к следующему заключению: «Нет! Это не
романтическая драма, не drame historique, как сказано на заглавном
листе... а мелодрама, и плохая: только недостает в ней музыки.
Если такими творениями хотят заменять Андромах и Федр, мы
первые отказываемся от романтизма!».53
Пьеса Дюма не оставляла сомнений в том, что «еще не явился
для французов генияльный человек, который создал бы им новую
народную романтическую драму так, как умели ее создать,
каждый для своего века и народа, Шекспир в Англии, Лопец де Вега
и Кальдерой в Испании, Гёте и Шиллер в Германии». Не воз-
48 П. А. Каратыгин. Записки, т. II. Л., 1930, с. 169.
49 Северная пчела, 1829, 19 октября, № 126.
50 Там же, 22 октября, № 127.
51 Перевод этот появился под заглавием: Генрих III и его двор,
новая историческая драма, в пяти действиях. Соч. Александра Дюмаса
(СПб., 1829). Сценический вариант отличался от печатного рядом деталей:
в частности, по цензурным соображениям из него была изъята
заключительная реплика. Впрочем, и вся пьеса, заключавшая в себе «развитие
заговора против государя», внушала опасения царской цензуре. Об этом
см.: В. Э. Вацуро, М. И. Гиллельсон. Сквозь «умственные плотины».
М., 1972, с. 246.
52 Московский телеграф, 1829, ч. XXIX, № 20, с. 525.
53 Там же, с. 526. — Нечто подобное позднее утверждал Орест Сомов,
который без колебаний отнес это «произведение нового французского
романтизма» к произведениям неудачным, а о русском переводе писал:
«Перевод не весьма верен, и слог разговорный нечист; особливо светская
болтовня французских придворных XVI века передана неточно» (Северные
цветы на 1831 год. СПб., 1830, с. 7—8).
125

никло такой уверенности и после знакомства русских людей
с драмой Виктора Гюго «Эрнани, или Кастильская честь». Но и
количество откликов на эту драму, и характер их, и тон
убедительно свидетельствовали о несравненно более серьезном
отношении к этому событию и огромном интересе.
Премьера «Эрнани», состоявшаяся 25 февраля 1830 г.,
прошла — несмотря на отчаянное сопротивление классиков —
с «заслуженным», «необычайным», «ошеломляющим»,
«блистательным», «триумфальным» (по определению современных газет
и журналов) успехом. «Актуальный» сюжет из испанской
истории XVI в., глубокое воссоздание эпохи, построение сложных
драматических характеров, изображение «внутреннего облика»
героев, «разорванная» композиция, позволившая вместить в рамки
сценического произведения разветвленное и длительное действие,
«лирический покой», «символический» стиль, обновление
александрийского стиха и поэтического языка — все это означало
рождение нового жанра, способного противостоять классической
трагедии, которая почти безраздельно царила на подмостках
Французского Театра в течение полутора веков.54
Романтическая критика приняла драму, хотя и далеко не
безоговорочно; особенно восхищался «Globe», предсказывавший ей
«всеобщую известность». Но и многие классики признавали
достоинства «Эрнани». Так, «ярким и самобытным произведением»
назвал драму П. Дювике («Journal des Débats»), а критик
«Quotidienne», предваряя сводку первых отзывов, заявил: «Совершилось
литературное событие, не менее значительное, чем все события
политические, которые мы обозревали. Пройдет несколько дней,
и вся Европа узнает о постановке в Комеди Франсез драмы
г. Виктора Гюго».55
Впрочем, сведения об «Эрнани» начали проникать в Россию
еще до постановки драмы на парижской сцене. «Ожидаем первого
представления Hernani, сочинение Victor Hugo, — писал С. А.
Соболевский С. П. Шевыреву 6 февраля 1830 г. — Это будет
решительная битва между классицизмом и романтизмом. Обе стороны
так ожесточены, что ждут и кулачной стычки».56 Вскоре после
премьеры, на которой он побывал, Соболевский поделился с Ше-
54 Об этом см.: G. Lote. En préface à Hernani —cent ans après. Paris,
1930; V. Guilloton. Hernani, ou l'Honneur castillan. — Smith college
Studies in Modem Languages, Oct. 1939 to July 1940, vol. XXI, p. 103—109;
П. P. Заборов. В. Гюго и Испания (Драма «Эрнани, или Кастильская
честь»). —В сб.: Проблемы международных литературных связей. Л., 1962,
с. 91—107 и др.
55 Рецензии на «Эрнани» (полностью или в отрывках) см.: Moniteur
universel, 1830, 29 février, No 59; E. Schneider. Victor Hugos «Hernani»
m der Kritik eines Jahrhunderts (1830—1930). — Romanische Forschungen,
1933, Bd. XLVII, H. 1, Kap. 1; W. D. P e n d eil. Victor Hugo's acted dramas
and contemporary press. Baltimore—Oxford—Paris, 1947, p. 32—50,
56 Русский архив, 1909, кн. II, с. 478.
126

выревым своими впечатлениями (не слишком благоприятными)
и сообщил, что в самое ближайшее время намерен отправить ему
отдельное издание драмы, только что появившееся в свет.57
На первом представлении «Эрнани» присутствовал также
Александр Иванович Тургенев, попавший в театр с большим
трудом, при содействии П. Мериме, который рекомендовал его
Виктору Гюго как «очень приятного русского» и «романтика».58
«Маленький Гримм», обычно исправно снабжавший друзей новинками
французской литературы, Тургенев на сей раз не проявил
особого рвения. В то же время П. А. Вяземский сгорал от
нетерпения ознакомиться с новой драмой Гюго. «Ты бессовестен, —
укорял он Тургенева, — присылаешь бог весть что, а между тем не
присылаешь „Hernani"».59 Когда же книга была наконец
получена (это произошло в июне 1830 г.), Вяземский не обнаружил
к ней ни малейшего интереса: прочесть пьесу ему удалось еще
в последних числах апреля, и тогда же он известил об этом
Тургенева. В том же письме содержался отзыв о драме — более чем
иронический: «Я читал Hernani, и им довольно недоволен. Тут
вижу я романтизм в одних ломаных стихах и в мокром плаще.
Люблю Гюго как лирика, и то, разумеется, не везде, а драматик
он плохой. Более всего нравится мне 4-ый акт, а любовь дон-
Карлоса, Гомеза, Гернани и самой дона-Соль солона, то есть
подсыпана солью французского остроумия», — указывал Вяземский,
противопоставляя этому «несносному», с его точки зрения,
«романтизму в стихах» романтическую прозу, к которой он относил и
французский «книжный театр», и вместе с тем (что весьма
показательно) «стих расиновский, плавный, звучный, полный».60
Спустя две-три недели с «Эрнани» ознакомился Пушкин,
получивший книгу от Е. М. Хитрово. В отличие от Вяземского он
высоко оценил пьесу, причислив ее к лучшим из новейших
сочинений: «C'est un des ouvrages du temps que j'ai lu avec le plus de
plaisir».61
Не случайно раньше других русских периодических изданий
на появление «Эриани» отозвалась «Литературная газета», орган
писателей пушкинского круга, по определению Вяземского —
петербургский «Globe». «Появление сей драмы породило жестокую
войну не только у классиков с романтиками, но даже междуусо-
бие у сих последних. Одни порицали в драме отсутствие всех
правил, всех соображений; другие, безусловные поборники новизны,
за сие-то именно и выхваляли сочинителя... Скажем, однако же,
что драма г. Гюго, со всеми ее странностями и несообразностями,
57 Там же.
58 P. Mérimée Correspondance générale, t. I. Paris, 1946, p. 56—57.
59 Остафьевский архив князей Вяземских, т. III. СПб., 1899, с. 192.
60 Там же, с. 193.
61 А. С. Пушкин. Полн. собр. соч., т. XIV, с. 93.
127

есть произведение, заслуживающее внимания, произведение
человека с талантом», — писала газета и в подтверждение
собственного «образа мыслей» приводила обширные «выписки» из статьи
об «Эрнани», напечатанной в «Revue française».62
Два месяца спустя ту же статью полностью и в другом
переводе поместил «Московский телеграф», как и «Литературная
газета», разделявший, по-видимому, точку зрения французского
журнала, который приветствовал «свободную смелость
предприятия» и признавал гениальную одаренность творца «Эрнани», хотя
и отказывался видеть в этой драме идеальное воплощение
эстетических принципов «новой школы».63
Публикуя эту статью, «Московский телеграф» обращал
внимание читателей на то, что приводимое им «мнение» более
современно, нежели печатающийся в «Сыне отечества» «разбор сей
драмы, переведенный из „Revue encyclopédique"». Однако разбор
этот, принадлежавший перу М. Авенеля, едва ли был известен
издателю московского журнала. Проницательный критик
классической ориентации, Авенель обнаружил более глубокое и тонкое
понимание замысла Гюго и большее сочувствие ему, чем критик
«Revue française», имевший собственное представление о
романтической драме.64
Во введении к названной статье «Литературная газета»
выражала надежду увидеть пьесу Гюго в русском переводе и
«на русском театре», ибо «эффект драматической поэмы оце-
няется не по хладнокровному, уединенному чтению, а по
впечатлению, производимому ею на зрителей, на сборище людей,
разнящихся понятиями, воспитанием, страстями и вкусом».65
По всей вероятности, думали об этом и переводчики французских
«разборов», опубликованных в «Московском телеграфе» и «Сыне
отечества», тем более что к тому времени, когда они появились,
русский перевод «Эрнани» был уже готов.
' Осуществил этот перевод А. Г. Ротчев (упоминавшийся
выше) — молодой литератор, член Вольного общества любителей
российской словесности при Московском университете, незадолго
перед тем перебравшийся в Петербург и «определенный» там на
«открывшуюся ваканцию» переводчика при дирекции
императорских театров.66
20 сентября 1830 г. цензор Евстафий Ольдекоп,
предварительно «освободив» перевод Ротчева от ряда «сомнительных»
62 Литературная газета, 1830, т. II, № 37, (30 июня), с. 6—8; № 38
(5 июля), с. 12—16. Ср.: Revue française, 1830, mars, No. 14, p. 135—158.
63 Московский телеграф, 1830, ч. XXXV, № 17, с. 137—149, № 18,
с. 305—323; ср. там же, № 17, с. 160.
64 Сын отечества, 1830, т. XIV, № 40, с. 423-439; т. XV, № 41, с. 39—57,
№ 42, с. 89—101; ср.: Revue encyclopédique, 1830, t. 45, mars, p. 617—642.
65 Литературная газета, 1830, т. II, № 37, с. 6.
66 См.: ЦГИА СССР, ф. 497, он. 97/2121, № 4856, л. 3-4.
128

Драма В. Гюго «Эрнани» в переводе А. Г. Ротчева.
Титульный лист.
9 Эпоха романтизма

мест, одобрил его к представлению.67 13 ноября «Северная пчела»
сообщила о том, что «обратившая на себя всеобщее внимание
в Париже» драма Гюго «будет представлена на здешнем театре
в половине будущего декабря».68 Однако позднее решение это
было пересмотрено и отменено — к большому огорчению
переводчика 69 и многих сторонников драматической реформы.
Впрочем, некоторым утешением им могло все же послужить
появление ротчевского перевода — без всяких изъятий — в свет.70
Недаром первым на это событие, происшедшее в ноябре,
откликнулся «Московский телеграф»: критическая статья о «Гер-
нани» (и другом литературном труде Ротчева — переводе с
немецкого перевода шекспировского «Макбета») была помещена
в ноябрьской книжке журнала (правда, вышедшей лишь
несколько месяцев спустя) .71
Существует, указывалось в этой рецензии, перевод трех родов:
перевод «совершенный», передающий нам «душу, колорит,
оттенки творения чуждого»; перевод-переделка; наконец, перевод,
занимающий «средину» между тем и другим. Переводов первого
рода — необычайно мало, переводы второго рода — «решительное
уродование» оригинала, о них и «говорить нечего»; что же
касается переводов третьего рода, то при всех их недостатках
отказывать им в «достоинстве», а их создателям в «заслуге» —
невозможно. «Перевод должен быть верным списком сущности,
внешних форм и малейших подробностей подлинника, но даже
и в тех случаях, когда переводчик лишь „держится смысла
подлинника" и „говорит свое", труд его может принести
значительную пользу, особливо у нас».
Именно таким «рисунком карандашом с картины» и явился,
по мнению рецензента «Московского телеграфа», ротчевский
перевод «Эрнани». В нем не было «роскоши Андалузии и кипящей
страстями, бешеной Кастилии», но стих русского переводчика,
хотя и страдал некоторым однообразием, был «звучен, силен»
и часто подходил к подлиннику «довольно близко». «Всё, по
крайней мере, из его переводов русские читатели хоть несколько
узнают подлинники, хоть несколько поймут сокровища, которые
может показать им романтическая драма. Русская сцена может
по ним готовиться на переход к лучшему, от своего передвоен-
67 См.: Гернани, трагедия в 5-ти действиях, соч. Виктора Гюго. —
Ленинградская театральная библиотека, I.III.4.1.
68 Северная пчела, 1830, 13 ноября, № 136.
69 См.: Записки Р. М. Зотова. — Исторический вестник, 1896, т. LXV,
август, с. 309; см. также в письме О. М. Сомова к М. И. Максимовичу
от 24 декабря 1&30 г.: «Он <Ротчев> в горе; его „Гернани" не позволили
играть» (В. В. Данилов. Литературные материалы и очерки. Варшава,
1908, с. 24—25).
70 Гернани, или Кастильская честь, трагедия В. Гюго. Пер. Ротчев.
СПб., 1830.
71 Цензурное разрешение помечено 28 января 1831 г.
130

ного классицизма, от своих бенефисных нелепостей, решительно
убивающих ее», — писал в заключение рецензент, обращая
вместе с тем внимание «русских читателей» на превосходство
этого и других переводов Ротчева над «хвалеными в старые
годы» переводами французских трагедий.72
Сходный характер имела рецензия «Литературной газеты»,
в которой выражалось особое сожаление, что в переводе «упущен
дух подлинника», потеряна «местная краска» и не постигнут
разговор действующих лиц — «отрывистый, решительный, иногда
колкий и исполненный шуток и ответов ad absurdo»,
напоминающий «разговоры в пьесах Л one де Беги и Кальдерона».
Не прошла газета и мимо замены александрийского стиха Гюго
«пятистопными стихами без рифм» (впрочем, это было не совсем
точно: время от времени рифма в переводе появлялась). И все же
рецензия эта отличалась большой снисходительностью: «Талант
г-на Ротчева» не вызывал у критика сомнений, успеху же «Гер-
нани» вредила «одна только излишняя торопливость».73
В ином тоне, естественно, была написана рецензия,
опубликованная в «Телескопе», о чем с достаточной отчетливостью
свидетельствовала уже ее первая фраза: «Еще новая кара на
иноземную словесность; еще новая пытка для отечественного языка:
еще новый перевод г. Ротчева! ..». Ротчев объявлялся в ней
«душителем» подлинника, загубившим «с неумолимою жестокостью»
всю «пиесу»; самую же драму Гюго рецензент принимал,
несмотря на множество «ощутительных недостатков». «Вчуже
сердцу больно за бедпого В. Гюго! Мало того, что он терпит
дома: терпи еще и на чужой стороне! .. Читая перевод, не
знаешь — смеяться или досадовать! Последнее, однако,
перемогает тогда, когда станешь сравнивать перевод с
подлинником», — восклицал критик и затем подтверждал эту мысль
примерами — отнюдь не лишенными смысла.74
Позднее, словно стремясь зачеркнуть труд Ротчева,
«Телескоп» поместил фрагмент «Эрнани» в другом переводе, автор
которого скрывался под литерами -др-то-.75 Но цели своей журнал
едва ли достиг: новый перевод отличался от ротчевского
несколько большей точностью, однако и в нем имелось немало
промахов, да и сделан он был все тем же пятистопным ямбом
без рифм. Во всяком случае сколько-нибудь значительной роли
в истории усвоения у нас французской романтической драмы
перевод этот не сыграл.
Возможно, что несовершенство перевода Ротчева и
прохладное отношение к нему русской критики (за исключением «Санкт-
Петербургского вестника», утверждавшего, что «г. Ротчев, пере-
72 Московский телеграф, 1830, ч. XXXVI, № 21, с. 79—82.
73 Литературная газета, 1831, т. III, № 8, с. 67—68.
74 Телескоп, 1831, ч. I, № 3, с. 400—411.
75 Там же, ч. IV, № 13, с. 19—28.
131
9*

водя эту трагедию, не посрамил себя в единоборстве с ее
автором» 76) побудили приблизительно тогда же обратиться к «Эрнани»
Ф. И. Тютчева. Однако его замечательный с точки зрения
воссоздания поэтической манеры Гюго перевод знаменитого монолога
Дон-Карлоса у гробницы Карла Великого остался
незавершенным и увидел свет лишь почти столетие спустя.77
Победа, одержанная Виктором Гюго 25 февраля 1830 г.,
ознаменовала начало нового периода в истории французской
драматургии и театра. С этого времени, но особенно после июльских
событий 1830 г., романтическая драма получила права
гражданства на сцене, являвшейся цитаделью классического искусства,
а его эпигонам пришлось, если и не уступить свое место,
то по крайней мере сильно потесниться ради Гюго, Виньи и
Дюма.
Благородный пафос, накал страстей, сложная интрига,
стремительное действие, обилие драматических эффектов, свободное
построение и сюжетное разнообразие многочисленных —
стихотворных и прозаических — пьес Александра Дюма обеспечили
им шумный успех у французского зрителя. На протяжении всего
четвертого десятилетия XIX в. они не исчезали из репертуара
парижских и провинциальных театров.78
Широко был представлен Дюма и в репертуаре русского
театра тех лет, где он, по словам А. М. Каратыгиной, произвел
«совершенный переворот».79 Неизменно привлекал он также
русскую критику, причем независимо от того, поднимались ли его
произведения на театральные подмостки, или только
переводились, или же читались в оригинале.80
Так, через несколько месяцев после постановки в Одеоне
драматической трилогии в стихах «Стокгольм, Фонтенебло и Рим»
(30 марта 1830 г.) «Московский телеграф» сообщил читателям
об этом «романтическом попурри из жизни Христины, королевы
шведской, похожем на известную пьесу сего же автора
„Генрих III и его двор"»,81 а еще через месяц поместил большую
переводную статью, в которой вся трилогия подробно излагалась
и довольно высоко оценивалась «драма фонтенблоская»,
содержавшая, по мнению критика, «прекрасные и очень прекрасные
места».82
76 Санкт-Петербургский вестник, 1831, т. I, № 1, с. 25—26.
77 См.: Перевод Тютчева из В. Гюго (публикация К. В. Пигарева).—
Мурановский сборник, вып. 1, 1928, с. 36—42.
78 См.: H. Pari g ot. Alexandre Dumas père. Paris, 1902, ch. II—IV;
A. Le Breton. Le théâtre romantique. Paris, 1935, ch. VII—VIII.
79 См.: П. A. Каратыгин. Записки, т. II, Л., 1930, с. 169.
80 Некоторые сведения об этом см. в статье С. Н. Дурылина «Александр
Дюма-отец и Россия» (Литературное наследство, т. 31—32. М., 1937,
с. 491-496).
81 Московский телеграф, 1830, ч. XXXV, № 18, с. 329.
82 Там же, № 19, с. 465—476.
132

В самом конце 1831 г. на страницах «Телескопа» в переводе
А. А. Шишкова появился ряд наиболее значительных, фрагментов
шестиактной драмы Дюма «Наполеон Бонапарт, или Тридцать
лет истории Франции», впервые представленной на сцене Одеона
10 января 1831 г.83 В примечании к переводу, восходившему, как
и сам перевод, к «Morgenblatt für gebildete Stände»,84 пьеса
Дюма настойчиво рекомендовалась в качестве одного из
следствий «свободы сценической», принесенной революционными
событиями «истекшего года». «Полагаем. .., —указывалось в этом
примечании, — что отрывки сии доставят некоторое
удовольствие читателям. Ето носит в сердце лик Наполеона как героя,
тот будет наслаждаться без критики; кого не удовольствуют
чудный, готический стиль великого мужа, странные
истолкования, которые даются обольстительному имени свободы и весь
арсенал французской риторики, тот прочтет их как пародию и
посмеется; кому ж по каким бы то ни было причинам не по
сердцу преждебывший артиллерийский поручик и его маршалы,
так проворно обменявшие солдатские ремни на орденские ленты,
тот порадуется, видя, что речь идет о минувшем, которое
никогда не воротится».85
Спустя год «Телескоп» вновь обратился к этой драме,
посвятив ей несколько страниц в обзоре пьес французских
драматургов, отдавших дань «легенде о Наполеоне».86 В этих
наводнявших французский театр пьесах русский журнал увидел
проявление «не знающей никаких пределов смелости», которая отличала
«нынешнюю французскую словесность». «Характеристическое
в нынешней французской словесности, — отмечалось в обзоре, —
есть то, что сии вчерашние события составляют любимую пищу
современной поэзии и не только просто описываются в романах
и так называемых исторических сценах, но даже выводятся на
театр, представляются в живых лицах. . . Особенно любимою
темою сих, так сказать, животрепещущих зрелищ в
продолжение целых двух лет была высоко поэтическая судьба
Наполеона».87
Пьеса Дюма не произвела на русского критика большого
впечатления: она затрагивала тему «уже так истощенную», да и
«тридцать лет истории Франции» были в ней почти совсем
заслонены личностью Наполеона, хотя «во Франции в продолжение
тридцати лет было много кой-чего другого». «Трудно
предположить, — писал критик, — чтобы это совершенное, так сказать,
83 Телескоп, 1831, ч. V, № 18, с. 212—234; № 19, с. 370-405; № 20,
с. 445—471.
84 Morgenblatt für gebildete Stände. Stuttgart und Tübingen. 5 Sept.
1831 (No. 212)—12 Okt. 1831 (No. 244) (перевод Теодора фон Хаупта).
85 Телескоп, 1831, ч. V, № 18, с. 212—214.
86 См.: L.-H. Lecomte. Napoléon et l'Empire racontés par le théâtre,
1797-1899. Paris, 1900.
87 Телескоп, 1832, ч. X, № 16, с, 485-486.
133

уединение главного героя, это пожертвование одному лицу всеми
другими событиями необходимо требовалось для драматического
интереса; но несомнительно, что интерес исторический потерпел
от того весьма много».88
Более сочувственной была рецензия на полный перевод этой
пьесы, сделанный все тем же А. А. Шишковым — на сей раз
с французского языка — и вышедший отдельным изданием.89
Автор этой рецензии, напечатанной в «Молве», выражал
удивление, что «перевод этого замечательного сочинения так поздно
появляется на русском языке», и решительно утверждал, что
«оно имеет все права на любопытство и внимание читающей
публики».90
Речь шла именно о читающей публике, поскольку как
театральное произведение эта драма Дюма не воспринималась.
Иначе обстояло дело с «Антони» («Antony», 1831), «Ричардом
Дарлингтоном» («Richard Darlington», 1831), «Терезой»
(«Teresa», 1832), «Кином» («Kean, ou Le désordre et le génie», 1836)
и «Алхимиком» («L'Alchimiste», 1839), т. е. с пьесами, которые
ставились тогда на русской сцене. Их успех в России был по
преимуществу успехом театральным.
Перевод всех названных пьес осуществил В. А. Каратыгин —
с единственной целью пополнить репертуар пьесами в
современном вкусе, отвечавшими его и А. М. Каратыгиной «средствам
и способностям»: первое исполнение каждой из них было
приурочено к их бенефисам.91
Переводил Каратыгин добросовестно, но не без ошибок и не
без отступлений от оригинала. Некоторые пьесы он разделил
на части с особыми наименованиями, например «Антони»
(«Избавитель», «Мститель», «Убийца») и «Ричарда Дарлингтона»
(«Честолюбец», «Подкуп», «Двоеженец»); одну из пьес
озаглавил по-своему («Италианка, или Яд и кинжал» вместо
«Терезы»); в «Терезе» — «Италианке» переименовал почти всех
героев (Елеонора вместо Терезы, барон Доберваль вместо барона
Делоне, генерал Фуже вместо генерала Клемана, барон де Совкур
вместо барона де Сорбена) ; в «Ричарде Дарлингтоне»,
предвосхищая требования цензора, опустил пролог и сцену выборов;92
в текст «Алхимика» ввел стихотворение К. Н. Батюшкова
«Умирающий Тасс», вложив его в уста Рафаэлло; александрийский
стих, которым была написана эта драма, заменил безрифменным
пятистопным ямбом; наконец, в отличие от Дюма Каратыгин
88 Там же, с. 500—501.
89 Наполеон Бонапарте, или 30 лет истории Франции. Драма в шести
действиях соч. Александра Дюма. М., 1832.
90 См.: Молва, 1832, 20 сентября, № 76.
91 См.: А. И. Вольф. Хроника петербургских театров, ч. I. СПб., 1877,
с. 28, 31, 52, 81.
92 См.: Н. В. Д р и з е н. Из истории драматической цензуры при имп.
Николае I. — Ежегодник имп, театров, 1914, вып. VI, с. 50—51.
134

старательно избегал разговорной лексики и разговорных
интонаций.
В целом переводы эти не уступали продукции
профессиональных переводчиков, состоявших при театральной дирекции, таких
как Шеллер или Мундт. Однако в противоположность им
Каратыгин не считал это занятие литературным трудом и не
стремился издать свои опыты93 — по всей вероятности,
удовлетворенный тем, что они способствовали его актерской славе, а также
известности его жены. В этом его убеждали и многочисленные
отклики на постановки пьес Дюма в русской периодической
печати.
Об игре В. А. и А. М. Каратыгиных одобрительно отзывалась
«Северная пчела» в рецензии на премьеру «Антони».94 Она же
отмечала превосходное «ведение» ими сцены, где Ричард
Дарлингтон «требует у жены своей развода».95 Эта сцена восхитила
также критика «Литературных прибавлений к „Русскому
инвалиду'4», который писал: «По нашему мнению, г-жа Каратыгина
(Женни) играла лучше всех; сцену второго действия, где Ричард
настойчиво требует от жены согласия на развод, она вела со всем
искусством опытной актрисы: громкие рукоплескания зрителей
подтвердили эту истину. Вообще она выдержала свою роль
весьма отчетливо. Г-жа Каратыгина одарена умом и чувством
неподдельным».96 «Успех драмы „Тереза", — указывала
«Северная пчела», — принадлежит г-же Каратыгиной старшей. Она
была прелестна в сценах, когда Тереза раскаивается в своем
поступке и когда яд начинает свирепствовать в груди ее».97
Позднее в рецензии на «Кина», опубликованной в
«Литературных прибавлениях к „Русскому инвалиду"», говорилось: «Г.
Каратыгин в роли Кина был превосходен. Он согласовал в ней
сердце с умом, сущность с формою искусства. Смотришь на него
как на изящную картину; речь его — живой орган идеальной
природы; он, по-видимому, совмещает в одном себе людей,
созданных и Рафаэлем и Шекспиром; у первого он заимствовал
мимику, у второго огнедышащее слово».98 Наконец, автор
заметки о первом представлении «Алхимика» констатировал:
«Каратыгины старшие играли главные роли превосходно; особливо
г-жа Каратыгина, в характере ревнивой, неистовой и пламенной
италиянки, была неподражаема».99
93 Списки всех переводов Каратыгина хранятся в Ленинградской
театральной библиотеке.
94 Северная пчела, 1832, 30 января, № 24.
95 Там же, 1833, 16 января, № 12.
96 Литературные прибавления к «Русскому инвалиду», 1833, 28 января,
97 Северная пчела, 1833, 9 февраля, № 32.
98 Литературные прибавления к «Русскому инвалиду», 1837, 23 января,
№ 4.
99 Северная пчела, 1833, 9 февраля, № 32.
135

Однако в этих сочувственных, â подчас й восторженных
откликах на «сценическое исполнение» пьес Александра Дюма
почти всегда сквозило раздражение: по мнению рецензентов,
таким актерам, как Каратыгины старшие, не подобало
содействовать распространению у нас произведений «новейшей
беснующейся драматургии».
«Сценическое нравственное безобразие в ходу во Франции.
Как не подражать французам, как не перевести на русскую
сцену „Антония'4», — негодовал критик «Северной пчелы»,
предваряя злобно-ироническое изложение этой драмы: «Антоний —
сын разврата, влюбился в Адель, которая вышла замуж за
почтенного, благородного человека. Через три года после того
Антоний случайно спасает жизнь Адели, остановя бешеных
лошадей, мчавших карету, в которой она сидела. Следствием этого
случая было бешенство Антония. Снова почувствовав страсть
к Адели, он силою совращает ее с пути добродетели и, видя, что
она, невзирая на последний шаг, сделанный ею к разврату
(чуть-чуть не в глазах зрителей), не решается бросить для него
своей дочери, своего мужа, — убивает ее».100
В сходном тоне характеризовал «Антони» рецензент «Молвы»
в связи с постановкой пьесы на московской сцене в бенефис
П. С. Мочалова: «Позволительно ли до такой степени уничижать
искусство, ругаться благороднейшими наслаждениями души?
У французов это теперь в моде. С некоторого времени их
писатели с бесчувственною жестокостию забавляются
анатомированием жизни, без всякой пощады и скромности: взрезывают душу
до самых сокровеннейших глубин, обнажают сердце в самых
недоступнейших изгибах, так что природа человеческая, если
можно так выразиться, ободранная, распластанная,
представляется безобразным, отвратительным трупом! ... Во цвете лет,
юноша, обреченный пороку и гибели, без идей, без правил, без
надежд, без веры, с одним неистовством животной страсти,
неумолимо преследует слабую, несчастную жертву, предмет
своих преступных желаний, и для насыщения их употребляет
все средства — и случайные права на признательность, и
заразительную горячку страсти, и соблазн лживых софизмов, и
темноту ночи, и даже силу физическую. . . И все это на сцене. . .
пред глазами зрителей!».101
Несколько благосклоннее отнеслась русская критика к
«Терезе» — не только «Московский телеграф», стремившийся и
на этом примере продемонстрировать «выгоды романтических
нововведений»,102 но и «Молва», находившая, что «в „Терезе"
искусство истощило все усилия, чтобы своим очарованием за-
100 Там же, 1832, 30 января, № 24.
101 Молва. 1833, 19 января, № 8.
102 Московский телеграф, 1832, ч. XLVI, № iß, с. 601.
130

Драма А. Дюма «Тереза» в переводе В. А. Каратыгина.
Список. Заглавный лист с цензурным разрешением.
Ленинградская театральная библиотека им. А. В. Луначарского.

глушить вопль поруганной нравственности»,103 и даже
«Северная пчела», отметившая, что «пьеса сия, не имея достоинств
я целом, исполнена частных красот драматических».104 (Два пер-
:-»г. суждения были высказаны по' поводу представления
«Терезы» актерами московской французской труппы, последнее —
по поводу «русского спектакля» в Петербурге).
Однако вскоре нападки на драматургию Дюма возобновились
с прежней, если не с большей, силой.105 «Не правда ли.. ., —
вопрошал рецензент «Северной пчелы»,—что драма „Ричард
Дарлингтон" прелесть! Есть от чего в ней ахнуть. Модные
театральные ужасы в ходу в этой пьесе. Что может быть эффектнее
любви благородной, образованной дамы к палачу? Что может
быть интереснее сына их, который молодую, добродетельную
жену свою выкинул в окно, как старую рухлядь? Прелесть!
Прелесть!».106 «На что нам следовать славным образцам Озерова,
когда, познакомясь с Дюмасовыми драмами, мы гораздо дешевле
покупаем свое бессмертие», — в свою очередь восклицал критик
«Литературных прибавлений к „Русскому инвалиду"», опять-таки
особенно осуждая сцену, где этот «неистовый честолюбец...
бросает жену с балкона в пропасть». «Чтоб дополнить эффект
этой отвратительной сцены, — замечал далее критик, — зрителям
слышны были стоны умерщвленной Женни; но, по счастию,
не только никто не аплодировал этому, но многие с негодованием
отзывались о сем эффекте». И заключал свои размышления
возгласом: «Избави нас бог от подобных <драм>!».107
С нескрываемым раздражением был также встречен «Кин» —
лучшее из созданий А. Дюма-драматурга.108 «Внимательный
наблюдатель, — писала «Северная пчела», — может заметить
одну странную и совершенно ложную идею, постоянно
господствующую во всех драмах Дюма. Избирая своим героем
какое-нибудь лицо, которое родится с печатью отвержения на челе,
человека, которого порядочное общество весьма справедливо
не может допустить в свой круг, он стремится представить
по этому случаю несправедливость людей, старается всячески
унизить их перед своим героем, поругаться над обществом и его
уставами. .. Если метрическое свидетельство ваше в порядке, вы
никогда не будете его героем. Жизнь и характер английского
актера Кина до такой степени подходили к этой идее, что Алек-
103 Молва, 1833, 19 января, № 8.
104 Северная пчела, 1833, 9 февраля, № 32.
105 Исключение составляет заимствованная из «Revue des Deux
Mondes» статья о Дюма в «Телескопе» (1834, ч. XXIII, с. 185—203, 243—260,
291-307).
106 Северная пчела, 1833, 16 января, № 12.
107 Литературные прибавления к «Русскому инвалиду», 1833, 28
января, № 8.
108 Сообщение о драме Дюма «Анжель» см.: Библиотека для чтения,
1834, т. 2, отд. VII, с. 25—27.
138

сандр Дюма, по свойству своего драматического направления,
не мог не выбрать его предметом для своей драмы... И вот
драматург делает его своим кумиром и ставит его на пьедестал,
возвышающийся над всеми, над аристократами и принцами, над
посланниками и лордами. Перед ним все пигмеи, он один
велик».109
Несколько более сдержанным был отзыв критика
«Литературных прибавлений к „Русскому инвалиду"». Не пытаясь
пересмотреть общепринятую (и почти официальную) точку зрения
на писателей «юной Франции», которые «кажется, убеждены
в том, что вместе с путами обветшалого, скучного классицизма
они должны были свергнуть и вечный закон морали», он тем
не менее находил основную идею «Кина» «очень счастливою»,
хотя и признавал, что воплощение ее «требовало гения, которого
нет даже и в лучших произведениях сего писателя», и потому
«цель драмы его скрылась в эффектных мелочах».110 Впрочем,
вновь касаясь позднее — на сей раз мимоходом — «Кина», эта
газета не нашла для него слов одобрения и с грустью заметила,
что «деятельность нашей переводной литературы обращена
к ничтожным созданиям французского театра, тогда как
творения европейских поэтов забыты, заброшены».111
Мода на «беснующуюся драматургию» проходила. Правда,
было сделано еще по крайней мере три попытки продлить
сценическую жизнь «русского Дюма», но из них две не удались
вовсе, а третья не принесла желаемых плодов. Речь идет о драмах
«Екатерина Говард» («Catherine Howard», 1834) и «Карл VII
у своих вассалов» («Charles VII chez ses grands vassaux», 1831),
запрещенных театральной цензурой,112 и драме «Алхимик»,
которая «имела успех по достоинству, т. е. посредственный», как
отметила, рецензируя постановку этого «самого слабейшего
из созданий французского поэта и притом самого уродливого
произведения новейшей неистовой школы», и, по-видимому,
отметила не без оснований, все та же «Северная пчела».113
109 Северная пчела, 1837, 11 февраля, № 33. Ср.: Библиотека для
чтения, 1836, т. 18, отд. VII, с. 88—95.
110 Литературные прибавления к «Русскому инвалиду», 1837, 23
января, № 4.
111 Там же, 5 июня, № 23. Ср.: Н. В. Гоголь. Полн. собр. соч., т. 8.
М., 1952, с. 181—182.
112 См. списки, хранящиеся в Ленинградской театральной библиотеке
(№ 28490 и № 28458). Тем не менее оба эти перевода, как это нередко
бывало в то время, появились в свет, первый — отдельным изданием
(Екатерина Говард. Драма в пяти актах. Соч. А. Дюма. Перевел Н.
Коренев. М., 1837), второй —в журнале «Пантеон» (1840, ч. II, кн. 4, с. 1—55.—
Карл VII, король французский, соч. А. Дюма. Перевод с французского
в стихах В. Межевича). Весьма неодобрительный отклик на появление
«Екатерины Говард» см.: Библиотека для чтения, 1837, т. 22, отд. VI,
с. 55.
113 Северная пчела, 1840, 30 января, № 24.
139

Иначе сложилась судьба в России драматургии Виктора Гюго,
создавшего после «Эрнани» целый ряд замечательных образцов
«сценического романтизма».114 Русская критика с жадностью
ловила и доводила до сведения своих читателей каждое новое
известие о парижских премьерах его пьес, пересказывала статьи
о них, публиковавшиеся ео французской (и не только
французской) печати, наконец, сообщала свои впечатления от
знакомства с их оригинальными изданиями, но лишь в редких случаях
это приводило к переводу самих пьес на русский язык и
постановке их на русской сцене.
Ничего удивительного в этом не было: признавая поэтическое
дарование Гюго, восхищаясь силой его воображения и блеском
стиха, русская критика не принимала, как правило, его
драматургии и отказывала ему в драматическом таланте. «Кажется,
Виктор Гюго не имеет драматического дара», — указывалось,
например, в переведенной из «Morgenblatt» А. А. Шишковым 115
и опубликованной в «Телескопе» статье о парижских театрах,
значительная часть которой была посвящена «Марион Делорм»
(«Marion Delorme»), написанной раньше «Эрнани», но не
пропущенной в свое время цензурой и поднявшейся на театральные
подмостки только после революции 1830 г. «Автор хотел, —
говорилось далее в этой статье, — представить живую картину того
времени, и потому в пиэсе его заметна какая-то пестрота. . .
Можно ожидать от поэта лучшего драматического произведения,
когда несколько успокоится пылкая его фантазия, но не
прежде».116
О постановке драмы «Король забавляется» («Le Roi s'amuse»,
1831) и знаменитом судебном процессе в связи с неожиданным
ее запрещением русская печать сообщала словно о важном
общественном событии.117 Однако непосредственное знакомство
с драмой не оправдало первоначальных надежд.
«Философический смысл сей драмы, — писала «Северная пчела», — исполнен
высокой нравственности, но частности скрывают нравственную
цель». При всей «генияльности», при всех «неподдельных
красотах» его создания Виктору Гюго вменялась в вину
«омерзительность» некоторых сцен и прежде всего «ужасная и гнусная
развязка», которая «более действует на нервы, нежели на душу
зрителя», а также прочие «неправдоподобия» и
«непростительные недостатки».118
114 См.: F. W. M. Draper. The Rise and Fall of French Romantic
Drama. London, 1923, ch. VIII—XL
115 Morgenblatt fur gebildete Stände, 1831, 7 Sept., No. 214, S. 856.
116 Телескоп, 1831, ч. IV, № 16, с. 536.
117 Северная пчела, 1832, 29 октября, № 253; Молва, 1832, ч. III,
№ 77, 79, 101, 103; ч. V, № 1, 6; Московский телеграф, 1833, ч. XLIX,
№ 1, с. 179—180.
118 Северная пчела, 1833, 31 января, № 25; ср.: Телескоп, 1832, ч. XI,
№ 20, с. 539; см. также: Переписка Н. В. Станкевича. М., 1914, с. 278.
140

Еще больший интерес вызвала следующая драма Гюго —
«Лукреция Борджиа» («Lucrèce Borgia», 1833), имевшая
шумный успех у парижской публики. На ее появление немедленно
откликнулись едва ли не все русские периодические издания,
писавшие о литературе и театре, одни — краткими заметками,
другие — обширными статьями, в которых пространно
излагались суждения об этой драме, принадлежавшие французским
критикам разных направлений.
Самый сочувственный отзыв был, естественно, воспроизведен
«Московским телеграфом», но и в этой статье содержалось —
наряду с дифирамбическими похвалами — множество необычайно
суровых оценок. «Новое выражение романтической драмы»,
«образчик требований новой школы», «Лукреция Борджиа»
«показывала» в авторе «дарование» и «великую драматическую
силу». «Однако ж, — говорилось там далее, — он представил
в ней так много невероятностей, положений, усиленных до
чрезмерности, и характеров, коих нет в природе, что пьеса его имеет
значительность только мелодрамы».119
Разбор, помещенный в «Телескопе», был основан на двух
«отчетах» — Амеде Пишо и Гюстава Планша 120 — и заключал
в себе еще меньше похвал и еще больше обвинений. Новая драма
Гюго оказывалась бесцельным и бесполезным «собранием
ужаснейших сцен разврата и злодеяния, какие когда-либо возводились
искусством на трагический котурн».121 Ее действию и
характерам не доставало «естественности и жизни», она удивляла лишь
«искусным и глубоко рассчитанным сплетением сцен,
неожиданными ситуациями, ярким блеском диалога»,122 уподобляясь
«панораме», «пиротехническому зрелищу»: «Глаза обольщены,
ослеплены.. . но сердце остается холодно, румянец щек не
волнуется, слеза не дрожит на реснице!».123 Успех же произведения
у зрителей объяснялся катастрофическим падением вкуса,
которое в свою очередь явилось следствием огорчительных
«превращений» французского общества на протяжении последних
десятилетий. «Отчет» Планша предложила своим читателям и
«Северная пчела», которая вполне разделяла, конечно, его точку
зрения, но отказывалась в этом признаться до знакомства с
драмой, допуская, что «отчет» французского «журналиста» мог быть
« пристр астным ».124
К Планшу восходила также небольшая заметка в «Телескопе»
о драме Гюго «Мария Тюдор» («Marie Tudor», 1833). «„Мария
119 Московский телеграф, 1833, ч. XLIX, № 4, с. 618.
120 Revue de Paris, 1833, t. 47, p. 132—149; Revue des Deux Mondes,
1833, t. I, p. 376—398.
121 Телескоп, 1833, ч. XIII, № 3, с. 409.
122 Там же, с. 425.
123 Там же.
124 Северная пчела, 1833, 15 марта, № 59.
141

Тюдор", — указывалось в этой заметке, — есть уже шестой
драматический опыт Гюго. И мы теперь так же упорно, как за шесть
лет пред сим, стоим в уверенности, что театр для него не
годится. .. Он выбирает в прошедшем какое-нибудь звучное и
яркое имя... и сим ограничивается все, что заимствует он у
истории. .. По мере того как он пренебрегает изучением народов,
ум его, как будто, становится неспособнее понимать людей.
Ему кажется, что превосходные способности, полученные им
от природы, богатство ослепительных картин, яркая игра
антитез избавляют его от всякой другой работы».125
В том же духе характеризовала пьесу «Библиотека для
чтения», видевшая в ней, как и вообще в драматургии Гюго, одно
из проявлений столь ненавистной ей «неистовой школы»:
«Несмотря на несколько сильных сцен, все — неправда,
невероятность, совершенное отсутствие логики, вкуса, приличия, знания
людей, все сумасбродство, настоящий бред таланта в
лихорадке».126
Отсюда подчеркнуто благожелательный прием, оказанный
у нас драме Альфреда де Виньи «Чаттертон» («Chatterton»,
1835). На фоне «уродливых» пьес Гюго (и Дюма) эта
«страничка философии», отданная для прочтения в театре,127 эта
«прекрасная» и «трогательная» элегия 128 казалась явлением
исключительным.
Строго осуждая «общее ложное направление» этой драмы,
автор которой «быть может, без умысла возвеличивает
непростительную, преступную слабость», т. е. самоубийство, «Библиотека
для чтения» признавала, однако, что, «несмотря на свои
недостатки и ложные стороны, она заключает в себе много частных
красот и сверх того знаменует эпоху в новейшей французской
драматургии: она может сделаться назидательным примером*
В ней нет ни разбоев, ни кроватей, ни кровосмешений. Она
совершенно выходит и своим содержанием и тоном из области этой
125 Телескоп, 1833, ч. XVI, № 16, с. 567—568.
126 Библиотека для чтения, 1834, т. 1, отд. VII, с. 20; ср. оценку драмы
в письме Андрея Н. Карамзина из Парижа от 16/28 февраля 1837 г.
(«Я не знаю, куда Гюго спрятал свой гений, когда написал эту глупость —
сцепление невероятностей даже без судорожного эффекта». — Старина и
новизна, кн. 17. М., 1914, с. 296) и в дневнике В. К. Кюхельбекера
(«„Мария" — ужаснейшая чепуха, написанная талантливым человеком.
Характер героя-простолюдина один только истинно хорош: все прочее
вздор такой, что мочи нет, а читать все-таки читаешь и не можешь
оторваться». — Дневник В. К. Кюхельбекера. Л., 1929, с. 290—291, запись
8 августа 1843 г.).
127 A. de Vigny. Journal d'un poète. Paris, 1867, p. 90.
128 См.: E. A. Гун ст. Драматургия Альфреда де Виньи. — Уч. зап.
Моск. гор. пед. ин-та им. В. П. Потемкина, 1946, т. VI, М., 1947, с. 107—111;
E. Lauvrière. Alfred de Vigny, sa vie et son oeuvre, t. I. Paris, 1946,
p. 265.
142

литературы семи смертных грехов, которую собственно зовут
юной, или, пожалуй, новой».^у
Возражая против решения в «Чаттертоне» «задачи о том,
в каком состоянии находится поэт среди общества, ему
современного» (как известно, рассуждение это вызвало в свою очередь
справедливую отповедь В. Г. Белинского),130 С. П. Шевырев
решительно выделял произведение Виньи из окружающей его
французской словесности. «После приторных драм Гюго, которые
начинены всеми возможными ужасами, в которых все чувства
человеческие терпят самую жестокую пытку и сложность
действия возводится до нелепости, — писал он, — после таких драм
приятно встретить произведение, в котором действие просто, где
страсть воздержана до излишка, где на происшествия, на
разговор, на слова драмы разливается нежность какого-то
утонченного, образованного чувства».131 По мнению Шевырева, драмой
своей Виньи «прекрасно напомнил французам о лучшем пути
искусства и дал им заметить, что не в пытке человеческих чувств,
не в судорогах страстей заключается идеал драматической
поэзии».132
«Прекрасной драмой» назвала «Чаттертона» и «Северная
пчела» в связи с выходом его русского перевода,133 отметив при
этом, как, впрочем, ж все названные журналы,134 что драма
Виньи очень мало сценична: «Не знаем, будет ли она перенесена
на нашу сцену, и в этом случае сомневаемся, будет ли она иметь
успех: мы полагаем, что она принадлежит к тем драматическим
произведениям, которые теряют много своих достоинств, будучи
разыграны на театре».135
Этого и не произошло. Одобренный театральной цензурой еще
25 октября 1835 г., «Чаттертон» так и не был представлен на
русской сцене — тогда как «отвратительный» Гюго все же проник
туда: в том же году петербургский зритель увидел его пьесу
«Анджело, тиран падуанский» («Angelo, tyran de Padoue», 1835).
Правда, первые попавшие в русскую печать сведения об этой
драме ничем не отличались от приводившихся выше.
«Библиотека для чтения» с видимым удовольствием изложила «отчет»
129 Библиотека для чтения, 1835, т. 9, отд. VII, с. 102, 110.
130 Телескоп, 1836, ч. XXXII, с. 237—254.
131 Московский наблюдатель, 1835, ч. IV, с. 621.
132 Там же, с. 623.
133 Чаттертон, драма графа Альфреда де Виньи. Перевод с
французского И. С. Воейкова. М., 1836.
134 Несколько иной точки зрения придерживался «Телескоп»,
утверждавший, что «в наш век... возможны все роды драмы, лишь бы они
были естественным выражением души». Впрочем, драму Виньи критик
«Телескопа» знал «по слухам» (Телескоп, 1835, ч. XXVI, с. 418—440).
135 Северная пчела, 1836, 28 июля, № 170. — Другие отклики на перевод
см.: Библиотека для чтения, 1836, т. 18, отд. VI, с. 19; Сын отечества. 1836.
ч. 181, № 49-50, с. 103—142.
143

все того же Г. Планша, который оплакивал Гюго, спустившегося
«с высот лирической поэзии до подмостков мелодрамы». «Самое
изложение содержания этой драмы, — добавлял от себя русский
критик, — показывает всю ее нелепость. О нравственности и
говорить нечего. Если автор имел в виду какое-нибудь
нравоучение, так разве то, что наложница — существо добродетельнее
самой добродетельной жены. Другого вывода нельзя сделать
из этой истории».136 Не менее резкая статья (извлеченная из
журнала «L'Artiste») 137 появилась в «Московском наблюдателе».138
Драматургия Гюго объявлялась в ней сплошным и горестным
заблуждением: «Как жаль! Человек, родившийся для того, дабы
быть великим стихотворцем, упрямо продолжает писать плохой
прозой! Поэт, и еще поэт лирический, существо столь
драгоценное для искусства, по доброй воле делается натянутым
драматургом! Сколько высокой поэзии брошено на ветер! Сколько души
и сердца потрачено без пользы! Вы видите великого поэта,
который приносит себя во всесожжение на жертвенник божества
ложного, недостойного такой жертвы!». Что же касается «Анд-
жело», то это было «здание без фундамента», не основанное
«ни на познании истории, ни на изучении нравов», не
принадлежавшее «ни какой эпохе, ни какой истории, ни какому человеку,
ни какому народу».139 Между тем драма эта шла на
петербургской сцене под названием «Венецианская актриса», в переводе
М. В. Самойловой, впрочем, скорее напоминавшем переделку.140
Достаточно отметить превращение Катарины из супруги Анд-
жело в невесту, «исчезновение» Орделафо, замену монахов
стражами, множество смягчений текста и купюр; в сценической же
редакции изъятий было еще больше: например, сокращению
подверглись весьма злободневно звучавший для русского
зрителя монолог Анджело о Венеции, гневная реплика Тисбы в ее
диалоге с Катариной — о нравах знатных дам и другие.141
Первоначально «Венецианская актриса» особого успеха
не имела — из-за неудачного распределения ролей. Когда же
актерский состав был отчасти изменен, пьеса «пошла лучше» 142
и была благосклонно встречена критикой, одобрившей и самое
произведение, в котором не усмотрела «безрассудной против
общества оппозиции», «явного желания подрыть основу его
суждений, унижать то, к чему оно благоговело, и возвышать
136 Библиотека для чтения, 1835, т. 10, отд. VII, с. 101.
137 L'Artiste, 1835, 15-е livraison, р. 176—180.
138 Московский наблюдатель, 1835, ч. I, с. 828—841.
139 Там же, с. 829.
140 Венецианская актриса, драма в 3-х сутках и в 4-х отделениях,
переделанная с французского. СПб., 1835.
141 См. список, хранящийся в Ленинградской театральной библиотеке:
I.XV.2.65.
142 См.: А. И. Вольф. Хроника петербургских театров, ч. I, с. 45.
144

ушедшее и отверженное обществом, т. е. разжаловать принцесс
в комедиантки, а комедианток производить в принцессы».143
Речь шла о пьесах Гюго, предшествовавших «Анджело», но
эти слова вполне могли бы относиться и к «Руй-Бласу» («Ruy
Blas»), появившемуся год спустя и вызвавшему необычайную
ярость русской «благонамеренной» критики.
«Должны ли мы говорить об этом новом произведении г.
Виктора Гюго или нет? Вот вопрос, который представился нам
прежде всего, когда принимались мы за перо; и мы долго не
могли решиться на предприятие, которое должно возбуждать
беспрерывное омерзепие и в пишущем и в читающем. Но надобно
решиться: молчание в этом случае было бы вреднее изложения
дела», — так начиналась статья, напечатанная в «Библиотеке
для чтения».144 Далее следовала уничтожающая характеристика
Гюго-драматурга, который начал тем, что «отвратительное и
ужасное торжественно провозглашал основанием высокого и
прекрасного», а кончил «самою наглою войною с общественною
нравственностью», чему красноречивым свидетельством и служил
«Руй-Блас»: «В новой пьесе своей он вздумал доказывать, что
лакей благороднее маркиза, всех маркизов и герцогов, и простер
бесстыдство до того, что выставил его идеалом женщин. Для кого
пишет это г. Гюго? Кого хочет убедить он в таких парадоксах?
Что значат эти восторженные превознесения разбойников,
прелестниц, шутов и лакеев. . . Пусть верят его словам и
восхищаются творениями его те, в чью похвалу они написаны! Это
литература для лакеев, а не для господ, для прелестниц, для
разбойников, а не для порядочных людей и честных читателей.
Прекрасное поприще избрал себе первый французский поэт! . . .
Бедное, бедное человечество! Несчастная литература, в которой
водятся такие расстроенные умы!».145
«Содержание новой драмы Виктора Гюго „Ruy Blas" — „Рюи
Блаз" — так неприлично, — восклицал рецензент «Северной
пчелы», — что мы отказываемся даже говорить об этом.
Унижать высокий сан и притом ложью, вопреки истории, сделать
героя, разумеется, небывалого, из лакея и облечь его ни за что
ни про что — почестями — все это так нелепо и даже гнусно,
что мы удивляемся, как человек с таким талантом, каким
обладает Виктор Гюго, мог на это решиться! Проклятое тщеславие!
Только бы отличиться чем-нибудь необыкновенным!».146
И все же интерес к драматургии Гюго не исчез: едва в
Париже была осуществлена постановка «Бургграфов» («Burgraves»,
143 Литературные прибавления к «Русскому инвалиду», 1837, 27 марта,
№ 13.
144 Библиотека для чтения, 1838, т. 31, ч. II, отд. VII, с. 117.
145 Там же, с. 120.
146 Северная пчела, 1838, 3 декабря, № 275.
10 Эпоха романтизма 145

13 марта 1843 г.),147 «Северная пчела» сообщила об этом новом
сочинении «первого поэта нашего времени», правда, скорее с
намерением отпугнуть русских людей, нежели привлечь.
Особенно же волновала критика (это был Р. М. Зотов) возможность
постановки «Бургграфов» на отечественной сцене. «Мы ни с кем
не хотим спорить о даровании г. Гюго, — писал он, — но не
желали бы видеть подобных пиес на нашей сцене. Пусть в них
много хорошего, но это золото надобно сперва очистить в
горниле. Много ли оттуда выйдет? Бог весть! Нам нужна чистота
нравов, примеры добродетели, уважение к законам,
благоговение к вере. В истории много найдется героев, которых жизнь и
поступки приятны будут всем векам и народам».148
Увещания эти, однако, не принесли результатов: 11 октября
1843 г. была одобрена к представлению трилогия в стихах и
прозе «Предок и потомки» — вольный (и очень несовершенный)
перевод «Бургграфов», сделанный В. А. Каратыгиным, опять-
таки для собственного бенефиса.149
Впрочем, непосредственное знакомство с «Бургграфами»
отчасти успокоило Зотова: драма оказалась менее «опасной», чем
он предполагал. Более того, содержание пьесы даже «очаровало»
его, и он утверждал теперь, что предсказывал ей
«блистательный успех на нашей сцене».150 Но вывод, к которому он
приходил в заключение разбора спектакля Александрийского театра
(премьера состоялась 11 января 1844 г.),151 был все же
достаточно унылым: «Пиеса прекрасна в чтении, скучна на сцене»,
да и понять ее не каждому дано.
К этим аргументам следовало, по-видимому, прибавить еще
один — едва ли не самый важный: эволюцию
литературно-художественных вкусов.152
Приверженцев французского романтического театра
становилось у нас все меньше и меньше. Впрочем, подводя итог всему
147 Об этой драме см.: Т. В. Соколова. Драма В. Гюго «Бург-
графы». — В сб.: Проблемы международных литературных связей, с. 108—
131; О. W. Rüssel. Etude historique et critique des «Burgraves» de
Victor Hugo. Paris, 1962.
148 Северная пчела, 1843, 30 марта, № 70.
149 См. список, хранящийся в Ленинградской театральной библиотеке:
I.IX.4.86.
150 Северная пчела, 1844, 18 января, № 13.
151 П. А. Каратыгин. Записки, т. II, с. 416. — См.: В. Г.
Белинский. Поли. собр. соч., т. VIII. М., 1955, с. 529.
152 Как пример запоздалой критики французского романтического
театра с архаических позиций см. раздел «Литературный пессимизм»
в книге Н. Яковлевского «Театр во Франции от XIV до XIX столетия»
(СПб., 1840, с. 142), где «новейшей школе исступления, неистовства и
болезненных припадков литературы» и, в частности, «карикатурным
трагедиям» Гюго и Дюма противопоставлялся «классицизм, полный красот
неувядаемых, обаятельных, полный очарования» и «несокрушимый, как
гигантская пирамида».
146

сказанному, следует признать, что приверженцев этих было среди
деятелей русской культуры не очень много и в период великих
«романтических битв».
Лишь «Московский телеграф» Полевого и отчасти
«Литературная газета» Дельвига—Вяземского—Пушкина
поддерживали, да и то не во всем, эстетические поиски и открытия
французских драматургов. Остальные журналы в лучшем случае
хранили молчание, но чаще — резко критиковали это чуждое, а
подчас и ненавистное им искусство, принимая, однако, некоторые
его «частности» и признавая замечательную одаренность его
творцов.
Существенную роль в этой борьбе с новейшей французской
драмой сыграли, конечно, и официальные круги, видевшие в ней
следствие «революционных потрясений» и преграждавшие ей
путь к читателю и зрителю — с помощью «благонамеренной»
критики и цензуры.
Особенно энергично действовала цензура театральная,
стараниями которой ряд переводов был запрещен, а из «одобренных
к представлению» исчезло множество «опасных» и
«сомнительных» мест.
В результате — на русскую сцену попала лишь сравнительно
небольшая часть обширной продукции французских
драматургов «новой школы», не более десятка пьес, в основном
принадлежавших перу Александра Дюма и Виктора Гюго.
Однако несмотря на это, а также на очевидное
несовершенство переводов, французская романтическая драма оставила
ощутимый след в русской литературно-театральной жизни 1820—
1830-х годов. Она внесла некоторое разнообразие в репертуар
петербургского и московского театров, потеснив классическую
трагедию. Она стимулировала изменение актерской манеры. Наконец,
она оказала воздействие на русского зрителя и читателя,
способствуя их эстетической переориентации и обновлению их
художественных вкусов.
10*

Д. M. Шарыпкин
СКАНДИНАВСКАЯ ТЕМА В РУССКОЙ РОМАНТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
(1825—1840)
*
1. «Королевские» саги
и русский исторический роман
После декабрьского восстания 1825 г. открылся новый этап
в истории русско-скандинавских литературных отношений.1
Возрастал и углублялся интерес ученых и писателей к
национальному историческому прошлому, могущему дать ответ на важные
вопросы общественной жизни, поставленные движением
декабристов. Шли споры о политических и моральных основах
русского самодержавия, об особых путях и закономерностях истории
России. В эту эпоху романтизм в русской литературе, достигнув
апогея в своем развитии, постепенно уступал место
нарождающемуся реалистическому направлению. Прозаические жанры —
повесть и особенно исторический роман2 — становились
преобладающими формами повествования.3 Романтиков интересовали
литературные источники, могущие дать представление о той
роли (пусть и небольшой), какую сыграли варяги в процессе
становления древнерусского государства.
Такими источниками и были так называемые «королевские»
саги — части огромной хроники знаменитого средневекового
исландского писателя Снорри Стурлусона (около 1178—1241)
«Хеймскрингла» («Круг земной»). Саги эти говорят о родовых
распрях норвежских конунгов, о нравах, походах, битвах и пирах
скандинавских викингов, об их связях с властителями древней
Руси,4 обстоятельно и подробно повествуют об обычаях,
понятиях и правовых представлениях людей средневековья, о собы-
1 См.: V. Kiparsky. Norden i den ryska skönlitteraturen. Helsingfors,
1947.
2 См.: С. Петров. Русский исторический роман XIX в. М., 1964;
А. Скабичевский. Наш исторический роман в его прошлом и
настоящем. — В кн.: А. Скабичевский. Сочинения, т. II. СПб., 1895, с. 591—
622; Н. К. К о з м и н. Очерки из истории русского романтизма. СПб.,
1903, и т. д.
3 См.: В. В. Виноградов. О языке художественной прозы. М., 1959.
4 См.: А. Я. Гуревич. История и сага. М., 1972.
148

тиях давних времен. Саге не чужды образность и психологизм;
происшествия, о которых в ней рассказывается, драматичны,
а речи персонажей — живы и непосредственны.5 В саге явственно
проступает элемент романического вымысла.
Скандинавская сага стала участницей литературного процесса
в России эпохи романтизма. О сагах думали и говорили, их
читали и переводили. Русские журналы печатали
теоретико-литературные статьи, посвященные сагам.6 Говорилось, что не правы
литературные консерваторы, которые почитают саги «за
неудобопонятную смесь мифологических повестей и вымышленных
происшествий». Сага — художественно-правдивое изображение
героического периода в жизни народов Севера. «Нет ничего
оригинальнее, истиннее описываемых нравов.. . Тут есть страницы,
достойные Тита Ливия».7 Сага подобна историческому роману
в том смысле, что говорит о норманнах «живо», «представляя их
образ действий, верований и мыслей».
Отмечалось, что сага имеет свои жанровые особенности.
От заурядной средневековой исторической хроники она
отличается отсутствием назидательно-критических суждений, а от
романа — «верностью содержания». Самое слово «сага» означает
«то, что говорят, что рассказывают: это — „fabula" латинцев».
В таком произведении «не выражалось понятие об
изображении», т. е. «сущность предания» не претерпевала искусственного
изменения. Сага — «дебют истории», «переход от поэзии
к прозе»,8 «от басни к истории», «самое богатое развитие
изустного рассказа». Это — эпопея «без формы», «роман без
произвольного вымысла».9 «Рассказ прост, без всяких прикрас, слог
благороден; сильное отличается связною краткостию; происше-
5 См.: М. И. Стеблин-Каменский. Мир саги. Л., 1967. —
Историю публикования и комментирования саг см.: A. Blanek. Den nordiska
renässansen i sjuttonhundratalets litteratur. En undersökning av den «gö-
tiska» poesiens allmäna och inhemska förutsättningar. Stockholm, 1911.
6 Опыт библиографического описания подобных заметок предпринят
в статье: И. В. Дм ох о в ска я. Из истории русско-исландских
литературных отношений. (Исландская литература в России во второй половине
XVIII—первой половине XIX в.). — Скандинавский сборник, вып. IX.
Таллин, 1964, с. 172—190.
I Иомсвикингские летописи, изданные с рукописи на пергамине,
находящейся в Стокгольмской королевской библиотеке. Копенгаген, 1825. —
В кн.: Собрание статей, относящихся к наукам, искусствам и
словесности. .. М., 1826, с. 341—342.
8 Hoved — Beretning, etc. — Отчет в трудах Общества для древних
письменных памятников Севера в продолжение 1825, 1826 и 1827 гг.
(Копенгаген). (Из «Globe» Т.). — Московский вестник, 1830, ч. II, № V, с. 69—76.
9 Речь о древней скандинавской литературе. (Сочинение Ампера)'.
Пер. В. Межевича. — Телескоп, 1833, № 23, с. 231—236. — Переводчик,
представляя читателям -видного французского филолога-германиста,
профессора Сорбонны Жан-Жака-Антуана Ампера, автора «превосходных»
«Очерков Севера», отмечал, что Ампер почерпнул некоторые мысли в
работах датского ученого И. Л. Расмуссена.
149

стййе рассказывается в приличных выражениях, кои передают
его всегда так, как оно было; словом, форма везде соответствует
материи; и та и другая сливаются в одно целое».10
Теоретик раннеромантической литературы, H. М. Карамзин
первым по достоинству оценил сагу и как исторический
источник, и как художественное произведение. Вокруг «Истории
государства Российского», отдельные страницы которой
напоминают рыцарский роман, закипели критические баталии.
Можно ли считать баснословное предание — романическую сагу —
достоверным историческим источником, имеет ли русский
писатель право в своем творчестве подражать стилю саг? Ученые
и литераторы, чуждые романтического направления, отвергали
повествовательную манеру Карамзина-историографа, упрекали
его в «суесловии», «особенно в описании басен»; он — более
беллетрист, чем дееписатель.11 Переоценив сагу, Карамзин
«дельность» исторического повествования якобы принес в жертву
«красоте» слога.
Наоборот, романтикам пришлись по душе и саги, и
литературный стиль Карамзина-историографа. Н. Полевой, увлеченный
пропагандист романтического художественного метода в русской
литературе, одобрял оба вида исторического повествования: и
строго ученый, академический, и художественный, свободно-
поэтический. «Московский телеграф» писал: «Есть два рода
истории: повествовательный и догматический. Первый граничит
с поэзиею, последний с философиею». Догматическая история
может принимать форму чисто философского рассуждения, а
повествовательная— «форму эпопеи, драмы, романа, повести».12
Труд Карамзина Полевой считал летописью, написанной
«мастерски, художником таланта превосходного»,13 а в сагах
находил самобытность, которой так недостает еще русскому
историческому роману.14 Согласно Полевому, северная сага
характеризует скандинавскую народность точно так же, как русская про-
10 Объем и важность древней Северной словесности. С немецкого
М. Кедров. — ЖМНП, 1839, ч. 24, ноябрь, с. 128. Эта статья (там же,
с. 93—128).— сокращенное переложение работы известного немецкого
филолога П. Э. Мюллера «О происхождении, расцвете и упадке
исландского дееписания» (Über den Ursprung, die Blüte und den Untergang der
isländischen Geschientschreibung, von Dr. P. E. Müller. — In: Historisch-anti-
?uarischen Mittheilungen, herausgegeben von der Könglichen Gesellschaft
ür nordische Alterthumskunde. Kopenhagen, 1835).
11 См.: M. Дмитриев. О противниках и защитниках историографа
Карамзина. М., 1829, с. 35—36.
12 Доктор Ястребцев. Отрывки из ненапечатанного сочинения:
Введение в географию и историю. — Московский телеграф, 1829, ч. XXVI,
с. 269, 271.
13 Н. П (о л ев ой). История государства Российского, сочинение
H. М. Карамзина. — Московский телеграф, 1829, ч. * XXVII, с. 467.
14 Oldnordiske Saeger. Древние северные саги. Сага воинов Иомсбург-
ских, изд. Карл-Христианом Рафном. — Московский телеграф, 1825, ч. II,
с. 53—54.
150

стонародная песня передает дух россиян: «Истина и полнота
бывают в сем случае доведены до высочайшей степени: народ
или тот, кто был его представителем, тут весь, вполне, с его
жизнью, духом, умом, нравами, языком. . ,».15 Историю древнего
варягорусского Севера следовало и писать как роман, ибо
«подвиги народа деятельного и предприимчивого имели всю
прелесть романа».16
«История русского народа» Н. Полевого и писалась во
многом как исторический роман. Хотя Полевой и посвятил свой труд
немецкому историку культуры Б. Г. Нибуру, отграничившему
строго достоверные исторические свидетельства от народных
легенд и преданий, но пошел прямо в противоположном
направлении: «несомненной печатью древности» казалась ему
«простодушная баснословность». Полевой честно признавался, что
исторические первоисточники вообще «большею частию» ему
недоступны и что то же он «должен сказать об источниках
скандинавских»,17 и потому сведения, сообщаемые сагами, брал из
вторых рук. Первые главы «Истории» Полевого дотошно
расписывают нравы, обычаи, понятия и «морские разбои» «скандинавов,
нордманов или варягов», но он не отделял баснословное
предание от критически проверенного факта, одинаково доверяя самым
разноречивым свидетельствам. В результате «первый том
„Истории Русского народа" писан с удивительной опрометчивостью.
Г-н Полевой утверждает, что дикая поэзия согревала душу
скандинава, что песнопения скальда воспламеняли его, что религия
усиливала в нем врожденную склонность к независимости и
презрению смерти (склонность к презрению смерти!), что он
гордился названием Берсерка, и пр.; а чрез три страницы г-н
Полевой уверяет, что не слава вела его в битвы; что он ее не знал,
что недостаток пищи, одежды, жадность добычи были
причинами его походов».18
Но заслуга Н. Полевого — автора «Истории» — перед русской
художественной литературой состоит в том, что он в своем труде
отверг академическую сухость повествования ради
романической занимательности, дал «живое. . . изображение Скандинавии
и нравов диких ее обитателей».19 При этом Полевой не только
15 Н. Полевой. О романах Виктора Гюго и вообще о новейших
романах. — Московский телеграф, 1830. ч. XIII, с. 373.
16 Le Roman de Rou et des ducs de Normandie, par Robert Wace, poëte
normand du XII siècle; publié par Frédéric Pluquet, etc. Py и герцоги
Нормандские. Роман Роберта Baca, нормандского поэта XII века, в первый
раз изданный Фредериком Плюке. Из Р. Е. Деппинга. — Московский
вестник, 1828, ч. X, № XIV, с. 172.
17 История русского народа. Сочинение Николая Полевого, т. 1. М.,
1829, с. LXXXVIII.
18 А. С. Пушкин. История русского народа, сочинение Николая
Полевого. Статья II. — В кн.: А. С. Пушкин. Поли. собр. соч., т. XT.
Л.—М., 1949, с. 122—123.
19 Там же, с. 120.
151

у Тьерри и Гизо перенимал ту необходимую для художника
«способность. . . представлять исторические события в связи и
картинно»,20 которую подметил у французов Белинский.
Особенно много дал Полевому труд выдающегося шведского
писателя-романтика Эрика Густава Гейера (1783—1847) «История
государства Шведского. Часть первая» 21 в немецком переводе.22
Для Гейера сага — первостепенный исторический документ,
украшение древней отечественной литературы. «Московский
телеграф» расхваливал Гейера, своим трудом показавшего, что
древнейшая история Севера «выходит из сказочных преданий»,
«Все, что только осталось нам о скандинавах», здесь собрано
«с величайшим тщанием» и рассмотрено «взглядом
проницательным»; здесь «почва и корень исторических познаний», «начало
критической шведской истории». Повествование Гейера, «ясное
и привлекательное», способно доставить читателю «приятное
занятие».23 Полевой сожалел, что этот «отличный историк и
поэт шведский нашего времени почти неизвестен у нас».24
Когда автор «Истории русского народа» ссылался на
скандинавские саги и подражал их стилю, он следовал не столько
французским романтикам, сколько Гейеру.
Особым вниманием критики пользовались саги,
прикосновенные к истории Руси. В 1833 г. Королевское общество северных
антиквариев в Копенгагене издало одну из наиболее интересных
частей «Саги об Олафе Святом» («Olafs saga helga») под
заглавием: «Эймундова сага» (оригинал с параллельным латинским
переводом).25 Действие этой романической саги происходит
на Руси (в Гардарики) ; сага рассказывает о распрях сыновей
и преемников Владимира Святославича.
Погодин, рецензируя датское издание этой саги, писал, что
она является «замечательным повествованием», забытым
европейскими историками со времен Тормода Торфея, датского
антиквария, автора «Истории Норвегии» на латинском языке
(1711). Карамзин, «муж ученейший», пересказал эту сагу, и то
«кратко», в «Торфеевом сокращении». Погодин находил ее
«истинно-исторической».26 По совету и под руководством Пого-
20 В. Г. Белинский. Поли. собр. соч., т. II. М., 1953, с. 337.
21 Е. G. Ge i jer. Svea rikets häfder. Första delen. Stockholm, 1825.
22 E. G. G ei jer. Schwedens Urgeschichte. Leipzig, 1826.
23 Обозрение Шведской литературы за 1825 год. — Московский
телеграф, 1825, ч. VI, № XXII, отд. III, с. 172—174 (Критика и библиография).
24 История русского народа, т. 1, с. 38.
25 Eimundar Saga. Eymundi et Ragnaris, Norvegicorum Principum,
tandem Poltskae vel Polociae in Russia Dynastarum, Vitae et Gesta. Hafniae,
1833; см.: А. И. Лященко. Эймундова сага и русские летописи. — Изв.
АН СССР, т. XX, 1926, с. 1061-1086.
26 Эймундова сага. (Сообщено профессором Погодиным). — Уч. зап.
имп. Моск. ун-та, ч. III, 1834, с. 374—385.
152

«Эймундова сага» в переводе О. И. Сенковского.
«Библиотека для чтения», 1834, т. И.

дина ученик его, студент словесного отделения Московского
университета Д. Лавдовский перевел Эймундову сагу на русский
язык с латинского переложения.27
Несравненно лучшим, стилистически более точным и
литературным явился перевод этой саги, выполненный О. И. Сенков-
ским непосредственно с исландского оригинала28 и напечатанный
с большой вступительной статьей и комментарием.29 Сенковский
старался близко придерживаться подлинника; переводчику
удалось передать «подлинный цвет, всю привлекательную простоту
и резкость» 30 древнего повествования. Но «гением перевода» 3i
барон Брамбеус себя не показал. Он допустил множество
характерных «маленьких ошибок»,32 не знал точного лексического
значения отдельных слов и выражений,33 русифицировал
скандинавские имена («Рагнар Агнарович»), злоупотреблял
полонизмами и т. п.
Комментарий Сенковского к Эймундовой саге своеобразен:
его сочинил не ученый исследователь, а беспринципный
журналист, нимало не стеснявший своей фантазии, удивлявший
читателя парадоксами и броскими сентенциями, рассчитанными на
сенсацию и литературный скандал. Напрасно поклонники
Сенковского думали, что он первый нарисовал картину
скандинавского Севера «блистательно» и «занимательно», «ясно», «по-
27 Там же, с. 386—401, 576—596.
28 Между тем переводы саг на русский язык делались с немецкого
(в лучшем случае с параллельного латинского текста). Таково
переложение «Саги о Хервёр» под заглавием «Скандинавские предания (Сага о Гер-
форе)», напечатанное в «Молве» (1833, ч. VI, № 84, с. 334—336, № 85,
с. 338—340, № 86, с. 342—343, № 87, с. 346—348); отрывок отсюда был
помещен в «Московском наблюдателе» (1836, ч. VII, с. 357—368) под
названием «Барсерки. (Из очерков Севера)».
29 Библиотека для чтения, 1834, т. I, с. 1—77, т. II, с. 1—77 (III. Науки
и искусства).
Затем — отдельным изданием: Eymundar saga. Эймундова сага.
Сказания об Эймунде Ринговиче и Рагнаре Агнаровиче, скандинавских витязях,
поселившихся в России в начале XI в. Перевел с исландского и
критически объяснил О. Сенковский. СПб., 1834.
30 О. И. Сенковский. Примечания к Эймундовой саге. —
Библиотека для чтения, т. II, 1834, с. 47.
31 Так Сенковский назван в статье: N. Т. В е 1 а е w. Eymundar saga
and Icelandic Research in Russia. — Saga-Book of the Viking Society,
vol. XI, 1934, p. 96.
32 См.: К. H. Ober. О. I. Senkovskij. — Russia's First Icelandic
Scholar. — Scandinavian Studies, 1968, vol. 40, p. 189—199.
33 В частности, Сенковский «принял винительный падеж за
именительный и таким образом выжал из текста и из латинского перевода
смысл другой, нежели какой в них заключается» (см.: С.
Сабинин. Примечания в статье: Извлечение пз Саги Олава, сына Триггвиева,
короля норвежского. Перевел с исландского протоиерей Стефан
Сабинин. — Русский исторический сборник, издаваемый Обществом истории и
древностей Российских. Ред. профессор М. Погодин. Т. IV. М., 1840, кн. 1,
с. 108, 116.
154

этично» и «верно».34 «Весь этот Север, покрытый на суше
бродящими толпами богатырей, на воде непобедимыми флотами», с его
«исступленными берсеркарами», «морскими князями» и
«щитоносными девицами»35 до Сенковского достаточно картинно
изображен у Малле, Далина, у Карамзина, Полевого, и у многих
других авторов.
В свое, время профессор Сенковский осуждал
Карамзина-историка за романтический вымысел; в письме (1822) Левевелю
Сенковский говорил о Карамзине: «...он не имеет других
представлений, кроме тех, которые могут быть помещены в романе».36
Критикуя булгаринского «Мазепу», барон Брамбеус заявлял:
«...исторический роман, по-моему, есть побочный сын, без роду
и племени, плод сладострастного прелюбодеяния истории с
воображением».37 Теперь же Сенковский упрекал Карамзина за
недостаточно высокую оценку романических преданий: именно
«басня» —основа древней истории. В Англии, «один из первых
Вальтер Скотт постиг эту мысль века, — и старался выразить
ее романом».38 Для эпохи романтизма характерна подобная ссылка
на Вальтера Скотта: его романы воспринимались тоже как «саги»,
но не подлинно древние, а искусственно созданные
писателем-романтиком нового времени.
Сенсация, на которую рассчитывал барон Брамбеус,
произошла, все с интересом прочли первые номера «Библиотеки для
чтения», и никто не остался равнодушным. Критика с неодобрением
отзывалась о Сенковском, который «бесстыдно» идеализировал
«быт скандинава дикого, кровожадного, во сне и на яву
мечтавшего только о грабежах, у которого один только закон: право
сильного, одна вера: вечное пресыщение кровью, бесконечное и
ежедневное повторение кровопролитий, которого нравы: жить
и умереть на разбое, если не с соседними народами, то с самими
собою, с своими земляками».39 Такой взгляд на варягов в эпоху
романтизма стал общераспространенным; саги рисовали своих героев
авантюристами, завоевателями, пиратами. Норманнам «любезны
были звуки оружий, кровавые поля битв, грабительства»;40 на
34 П. Савельев. О жизни и трудах О. И. Сенковского. — В кн.:
Собрание сочинений Сенковского (барона Брамбеуса), т. 1. СПб., 1858,
с. LXX.
35 О. И. Сенковский. Скандинавские саги. — Библиотека для
чтения, т. I, 1834, с. 38 (III. Науки и искусства).
36 См.: В. Каверин. Барон Брамбеус. Л., 1929, с. 26.
37 Там же.
38 Собрание сочинений Сенковского (барона Брамбеуса), т. VIII. СПб.,
1859, с. 44.
39 С. В. Руссов. О сагах в отношении к древней истории или вообще
о древней Руси. СПб., 1834, с. 21. См. также: С. Скромненко (Строев).
Критический взгляд на статью под заглавием «Скандинавские саги»...
М., 1834, с. 31.
40 Что побудило Олега перенести столицу из Новгорода в Киев? —
Вестник Европы, 1829, № 9, с. 36.
155

Русь соплеменники Эймунда и Олафа Трюггвасона принесли с
собою «только страсть к отважным воинским приключениям».41
Хотя викинги были смелыми мореплавателями, им далеко до
культурных европейцев — Колумба и Магеллана. «Сын отечества»
перепечатал из «Foreign Quarterly Review» статью, в которой
пересказывалась «Сага об Эйрике Красном» (часть «Саги об Олафе
Трюггвасоне»);42 комментатор подчеркивал, что, хотя Америка
была открыта за пять веков до Колумба (так говорит сага),
скандинавов привел туда «ряд счастливых случайностей». Высокая
идея, воодушевлявшая Колумба, не имеет ничего общего с
низменными побудительными причинами набегов, творимых северными
морскими разбойниками. Открытия варягов, «не имевшие ни цели,
ни предмета», «не возбудили соревнования ни в ком и легко
погрязли в забвении», и потому их деяния меркнут в сравнении
со славным подвигом отважного генуэзца.
Авантюрные сюжеты северных саг увлекали читающую
публику: об этом свидетельствует нашумевшая полемическая
брошюра Юрия Венелина43 (псевдоним угорского русина Георгия
Гуца). Венелин, почитавший долгом славянина отстаивать
древнее величие Руси и поносить варягов, называл «скандинавома-
нией» не только распространение норманской теории, но и
всеобщее увлечение сагами.44 Фаддей Булгарин счел удобным
использовать интерес среднего читателя к древнему Северу в корыстных
целях, издав популярный, рассчитанный на обывательские вкусы,
четырехтомный очерк истории России (1837). В первом томе этой
«ручной кциги для русских всех сословий» имеется «Взгляд на
физическое свойство древнего скандинавского Севера»,
рассуждение «О древнейших источниках истории, или сагах» и даже
«Исторические выводы из саг», но все это откровенно переписано глав-
41 Составные начала и направление древней Отечественной
словесности. Лекции профессора (И. И.) Давыдова. Уч. зап. имп. Моск. ун-та,
1834, ч. III, с. 290.
42 Antiquitates Americanae... (Американские древности, или Извлечения
из северных писателей касательно Америки до времен Колумба).
Копенгаген, 1837 года. — Сын отечества, 1838, т. V, ч. 2, сентябрь—октябрь,
с. 1—48 (критика). Английский журнал воспользовался данными,
приведенными в книге: «Собрание свидетельств древнескандинавских писателей
о путешествиях мореплавателей Севера в Америку, с X по XIV столетия»
(Sämling af de i Nordens Oldskrifter indeholdte Efterretninger om de gamie
Ńordboers Opdadelsesreiser til America, fra det 10-de til 14-de Aarhundrede.
Kj0benhavn, 1837).
43 Ю. Венелин. Скандинавомания и ее поклонники, или Столетие
изыскания о варягах. СПб., 1836.
44 В другой своей статье Ю. Венелин говорил: «Вообще все
произведения скандинавомании представляют немало примеров веселого буфон-
ства... У нас некоторые писаки вышли из пределов и уже неистовствуют»,
и прибавлял: «Сами шведы над ними смеются потому, что ныне именно
в Скандинавии менее всех скандинавомании и больше здравого смыслу»
(Ю. Венелин. У славян задунайских. — Телескоп, 1835, ч. XXVII,
с. 175, 178).
156

ным образом у Полевого, а также у Сенковского и Карамзина.
Сочинение Булгарина насыщено общеизвестными истинами и
банальными сентенциями.45
Саги могли дать русским писателям богатый исторический
материал для художественного осмысления: разнообразные
сообщения различных по жанру скандинавских литературных
источников, прежде всего королевских саг, открывали широкий простор
для творческой фантазии. Конечно, не следует преувеличивать
роль исландской саги в русской романтической литературе,
нельзя согласиться с О. И. Сенковским, что в 1830-х годах никто
из писателей не решился бы написать исторический роман, «не
изучая саг».46 Далеко не все романисты обращались к сагам:
большинству достаточно было «Истории государства
Российского»; но сага — обязательный элемент литературного фона для
каждого произведения на древнесеверную тему.47
Произведения исландской литературы помогали
романистам облекать историю «в одежду пиитическую». Фабула саги —
полотно, по которому романист «может вышивать всякими
узорами, и сколько исторических узоров у него под рукой? —
Водворение норманов в земле Новгородской, бунт Вадима, дерзкий по-*
ход Аскольда и Дира под Константинополь..., чудесные походы
Олеговы».48
Изменился самый подход романистов к баснословному
периоду русской истории. Примелькавшиеся ходульные фигуры
неимоверно храбрых варягов и традиционные, стершиеся
сюжетные штампы преромантического «оссианизма» утратили былую
привлекательность для русских романтиков. Сама тема была
скомпрометирована. Например, эпигонская трагедия Дмитрия
Кашкина «Оскольд в Киеве» (1836) вызвала всеобщие на-
45 Ф. Булгарин метал громы и молнии в академических «каталожных
ученых», испещряющих страницы своих трудов «выносками и ссылками»,
но тут же, противореча сам себе, заявлял: «Просвещенный читатель легко
может удостовериться, что я не компилятор...» (Россия в историческом,
статистическом, географическом и литературном отношениях. Ручная книга
для русских всех сословий, Фаддея Булгарина, ч. III. СПб., 1837, с. 3).
На самом деле историческое сочинение Булгарина — беззастенчивая
компиляция, граничащая с плагиатом.
46 См.: О. И. Сенковский. Путешествие по Исландии господина
Мармие. — Библиотека для чтения, т. XXIV, 1837, с. 146—147 (Науки
и художества).
47 Так, Н. В. Гоголь, рисуя в драме из англосаксонской истории
«Альфред» батальные и массовые сцены, сознательно подражал «Саге об
Инглингах», которую знал, видимо, в изложении О. Тьерри; в «Тарасе
Бульбе» «запорожцы наделены... чертами скандинавских
дружинников» (М. П. Алексеев. Драма Гоголя из англо-саксонской истории. —
В кн.: Н. В. Гоголь. Материалы и исследования. М.—Л., 1936, с. 273—
276, 282).
48 М. Погодин. Письмо о русских романах. — Северная лира па
1827 год, изданная Раичем и Ознобишиным. М., 1827, с. 254.
157

смешки,49 а годом раньше К. С. Аксаков, под псевдонимом
К. Эврипидина, напечатал в «Молве» (1835, ч. Х? № 27—30)
несколько сценок пародийной драмы «Олег под Константинополем»,
сюжет которой взят, по словам В. Г. Белинского, «из
отечественной истории (источником служила «История государства
Российского» Карамзина) » и в которой фигурировали варяги и князь
Игорь, «коего „фантастический'4 и „колоссальный" образ
основан на четырех могучих чувствах: любви к своему народу,
идеальной любви к одной неземной деве, любви к войне и, наконец,
падкости к грабежу».50
Н. И. Надеждин просил писателей оставить в покое времена
«великанов сумрака», Рюрика и Олега, «коих самое бытие
оказывается историческою загадкою».51 Иное дело Владимир
Святославич, креститель Руси: с него начиналась достоверная история
России; о его похождениях созданы легенды, а его образ овеян
поэтическими преданиями. Н. Полевой, увлеченный пропагандист
романтической эстетики, в своей «Истории русского народа»
призывал романистов нового поколения произвести «отдельный и
обширный разбор» всего того, что сохранила о Владимире народная
память. О распрях его преемников красноречиво повествуют
источники-летописи и саги; именно о родовых распрях в основном
говорят скандинавские саги, особенно та часть «Саги об Олафе
Трюггвасоне», в которой Снорри рассказывает историю жизни
своего героя. Норвежский конунг Олаф Святой, будучи изгнан из
отечества, бежал со своей матерью на Русь, сначала в Новгород,
а затем в Киев, ко двору Владимира Святославича; получив
здесь воспитание, он уехал в Норвегию, но затем вновь вернулся
в Гардарики и был вдохновителем крещения Руси. Сага,
говорившая об обычаях при дворе великого князя, о его
взаимоотношениях с приближенными и княгиней, идеализирует и Владимира
и Олафа. Содержание этой саги было известно и Карамзину, и
декабристам,52 и романтикам 1830-х годов.
49 См., например: [О. И. Сенковский]. Сочинения Дмитрия Каш-
кина, т. 1. М., 1836.— Библиотека для чтения, т. XIX, 1836, с. 37—41
(Литературная летопись).
50 В. Г. Белинский. Примечание к «Олегу под Константинополем»
К. Эврипидина (см.: В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. II, с. 221).
51 Телескоп, 1832, ч. IV, с. 233.
52 См., например: Нечто о церкви Святого Олая в Ревеле, зажженной
громовым ударом в ночи с 15 на 16 число июня 1820 года. —
Соревнователь просвещения и благотворения, 1821, ч. XIII, с. 96—120. — В. К.
Кюхельбекер написал в 1823 г. национально-историческую балладу «Свято-
полк Окаянный», определив жанр этого произведения как «сагу». В основу
этой баллады, повествующей о междоусобной борьбе сыновей
Владимира Святославича, положены две исландские саги: Эймундова и «Об
Олафе Трюггвасоне». Последнюю на русский язык перевел знаток
исландской культуры, член Общества северных антиквариев С. К. Сабинин
(Извлечение из Саги Олава, сына Триггвиева, короля Норвежского.
Пребывание Олава Триггвиева при дворе Владимира Великого. Перевел
с исландского протоиерей Стефан Сабинин. — Русский исторический сбор-
158

Романы, посвященные времени княжения Владимира, не
производят впечатления художественно-цельных произведений:
их авторы экспериментировали, пробуя силы в новом для себя
жанре рассказа, сочетавшего достоверную историю и
фантастический вымысел. Подчас исторические трактаты одаренных
дилетантов (например, Н. Полевого) имели больше художественных
достоинств, чем романы, в которых сухое перечисление событий
разбавлено выспренней риторикой. К числу таких неудавшихся
романов относится «Сказание о Святополке Окаянном» (1832)
Павлиния Атрешкова. В предисловии автор признавался, что
задумал большое сочинение, где эпоха, «изобилующая игрою
страстей сильных, положениями пиэтическими» была бы изображена
«занимательно», но не совладал с материалом: получилось
несколько очерков, соединенных «ходом происшествий
исторических».53 Здесь фигурируют варяги «как стая лютых псов»,
«остервенелые злобою и хмелем», кидающиеся на новгородцев;
битва изображена в традиционном стиле («пресыщенная кровию
долина, усеянная падшими», «отвратительные лики сраженных,
отторгнутые члены их, обломки оружий» и т. п.).
Другая тенденция — беллетризация исторического материала
в подражание Вальтеру Скотту54 — прослеживается в романе
М. Загоскина «Аскольдова могила. Повесть времен Владимира I».
Специально к сагам Загоскин, вероятно, не обращался, но считал,
по словам рецензента, что «ни один период нашей истории не
представляет таких богатых и таких разнообразных сюжетов
для романа, как наш период норманский», «беспредельно
романический».55 В романе Загоскина, сторонника официальной
народности, варяги — персонажи отрицательные потому, что они —
пришельцы с Запада, где господствует дух вольности и непокорства.
Варягов призвали славяне-язычники; будучи язычником,
Владимир «ласкал сих наемных воинов», ходил вместе с ними
грабить заморские земли, «изучился сей ратной хитрости сего
воинственного народа» и заполучил киевский стол с помощью
многочисленной норманской дружины. Кичливые варяги притесняют
простолюдинов, «того и норовят, чтобы с них последнюю
одежонку стащить». Норманны — авантюристы, желавшие
прославиться и приобрести богатство в заморских походах.56
ник, издаваемый Обществом истории и древностей Российских, ред.
профессор (М.) Погодин, ч. IV, кн. 1. М., 1840).
53 П. А т р е ш к о в. Сказание о Святополке Окаянном, великом князе
Киевском. СПб., 1832, с. 3—4.
54 См.: Вал. Н. Майков. Вальтер Скотт. — Загоскин. — В кн.:
В. Н. Майков. Критические опыты (1845—1847). СПб., 1889, с. 414.
55 О. И. С е н к о в с к и й. Аскольдова могила. Повесть времен
Владимира I. Сочинение М. Загоскина. М., 1833. Рецензия. — Библиотека для
чтения, т. 1, 1834, с. 44.
56 «Тот у них молодец, кто побывал на чужих землях, на кровавых
пирах потешился, прославил имя варяжскае и воротился домой с богатою
159

Но Загоскин вынужден учитывать, что великий князь — сам
из варягов (в четвертом колене), поэтому романист колеблется
в своих оценках: он осуждает не только варягов, но и наиболее
решительного варягофоба, жаждущего их изгнания и свержения
династии Рюриковичей — ужасного «Незнакомого», демонического
бунтовщика, «надменного сына погибели». Благомыслящий автор
вложил ему в уста антимонархические тирады, некогда
произносимые декабристами. «Незнакомый» поносит Рюриковичей,
превознося древнюю вольность славян, Владимирова прадеда Олега
называет «плотоядным зверем», который «любил упиваться кровью
беззащитных народов, не терпел соседей, если они не были его
рабами». Междоусобия Рюриковичей «радуют дух» Незнакомого;
«Режьтесь, злодеи, — думает он,—губите самих себя!».57 Подобно
тому как декабристы пытались вести агитацию среди солдат,
Незнакомый старается взбунтовать киевлян,58 но безуспешно:
верные престолу обыватели у Загоскина прогоняют незадачливого
бунтаря (даже без вмешательства княжеских властей).
Иногда рассказ строился таким образом, что становился «фан-
тастико-романтическим сказанием» на чисто «поэтической
основе»,59 напоминавшим литературную сказку: таков роман
А. Вельтмана «Светославич — вражий питомец» (1835). Как и
в сагах, в этом произведении Владимир выступает в
облагороженном облике (все преступления князя-варяга приписаны его
двойнику-кикиморе, брату, проклятому отцом в материнской
утробе и воспитанному на горе людям нечистой силой). Следуя
сагам, Вельтман реконструировал быт норманнов, рассказывал,
какое оружие они носили, какая утварь хранилась в их замках,
добычею» (M. Н. Загоскин. Аскольдова могила, повесть времен
Владимира Первого. — Собрание сочинений М. Н. Загоскина, т. 6. М., 1901,
с. 196).
57 M. Н. Загоскин. Аскольдова могила, с. 128, 132, 184. — Мысли
Незнакомого о положении поэта и поэзии в самодержавном государстве
также аналогичны декабристским. «Да неужели ты думаешь, — продолжал
хладнокровно Незнакомый (обращаясь к норвежскому скальду Фенкалу, —
Д. Ш.), что Владимир отличает тебя от прочих гусляров, которыми
набиты его княжеские чертоги? Нет, Фенкал, на твоей родине и князья и
витязи знаменитые чтят, как равных себе, и братаются с вещими
скальдами, а здесь их кормят только посытнее других челядинцев» (там же,
с. 155).
58 «Ну-ка, детушки, гоните из Киева разбойников варягов; мечите
в Днепр ваших грабителей; топите всю эту гурьбу мироедов, которые
питались кровью вашею, под сению враждебного для вас поколения
злодеев Рюрика и Олега» (там же, с. 17). К варягу Фрелафу Незнакомый
обращается с такими словами: «Видно, еще, брат, никогда не отведывал
русского кулака? Ах, вы, грабители, грабители! ... Да чего и ждать от
шайки разбойников, у которых атаманом убийца родного своего брата»
(там же, с. 31).
59 См.: М. Лихонин. Вельтман и его сочинения, ст. II. —
Московский наблюдатель, 1836, ч. VII, с. 223.
160

какие у них были корабли, как происходили морские битвы
между викингами и т. п. В тексте романа имеются прямые ссылки
на «Сагу об Олафе Трюггвасоне», а ее персонажи оказываются
героями «Светославича».60 Сагу Вельтман считал более
достоверным историческим источником, чем летопись Нестора, о котором
писатель отзывался с иронией.61
Но своеобразный психологический реализм исландской саги
не привлек русских романтиков. Варяги в их произведениях —
герои или однозначно положительные, или отрицательные. Хотя
было известно, что в сагах «характер варварский», а не
рыцарский, здесь «заметны сильные страсти, но нет еще ничего
похожего на рыцарскую любовь, на рыцарскую восторженность»;62
варяги у Вельтмана — сентиментальные, благородные
кавалеры и нежно-чувствительные дамы.63 В сагах Вельтман, как и
другие русские писатели-романтики, черпал преимущественно
исторический и этнографический материал, касающийся древней
эпохи.
2. Вокруг поэзии скальдов
и «Слова о полку Игореве»
Внимание романтиков привлекали не только сами саги, но и
вкрапленные в прозаический их текст скальдические
стихотворения. Умы русских писателей эпохи романтизма волновала
загадка: как соотносятся «Слово о полку Игореве» и поэзия
скальдов, что в них общего и что особенного? Конечно, такого рода
сближения, как правило, исторической конкретностью не
отличались. Митрополит Евгений в замечаниях на державинское
«Рассуждение о лирической поэзии» писал, что в древних русских
60 См.: Светославич — вражий питомец. Диво времен Красного солнца
Владимира, ч. 1. М., 1835, с. 173, 176.
61 «Кто не знает из вас, читатели, Нестора, того маститого старца, что
стоит в храме Русской истории на гранитном подножии, как древний
кумир, которого глаголам веруют народы, пред которым историки, как
жрецы, ходят с кадилом, а романисты черпают из 300-ведерной
жертвенной чаши события прошедших веков и разводят каждое слово водяными
вымыслами?» (там же, с. 38).
62 Рыцарство средних веков в Европе, его начало, дух, понятия, нравы
и учреждения. — Библиотека для чтения, т. XXVII, 1838, с. 117—166
(Науки и художества). — Статья извлечена из книги Ж.-Ж. А. Ампера
«Очерки Севера» (1834).
63 «Владетель Фэрея, могущий Зигмунд Брестерзон» такими словами
утешает своего друга: «Пей, Окке... пей! черной думой не потушишь
горя! Слезами только можно унять слезы! а виноград есть слезы Фреи.
Каждый год плачет она о погибели Одена», на что Окке отвечает: «Ты...
понимаешь муку безнадежной стр.асти!» (А. Вельтман. Светославич —
вражий питомец, с. 165—167). «„Зигмунд, ты опять оставляешь меня!",—
повторила сквозь слезы Торальда. Не отвечая ни слова, Зигмунд
поцеловал слезу Торальды» (там же, с. 178).
11 Эпоха романтизма 161

стихотворениях «заметны порывы» северной скандинавской
лирической поэзии, и приводил такой комментарий к выражению
«А мои ти куряни... конець копия въскръмлени...»: «Наши
толкователи может быть не ведали, что у северных воинственных
народов был обычай новорожденным своим младенцам давать пищу
концом меча; смотр. Далинову Шведскую историю, часть I, кн. 1,
стр. 331 русского переводу... Как бы то ни было, но это
прекрасное подражание точно скалдским песням».1 «История
шведского государства» выдающегося писателя Швеции эпохи
просвещения Улуфа Далина содержала очерк обычаев и верований
древних скандинавов, однако на указанной митрополитом Евгением
странице этой книги говорится не о «скалдских песнях», а об
ирландских и вообще древнесеверных обычаях.2
Однако уподобление «Слова» произведениям
древнескандинавской литературы, а Бояна — скальдам в первой трети XIX в. —
не всегда чистая риторика. Утверждение, что повествование о
походе Игоря имеет сходство с памятниками древнеисландской
литературы, в споре со скептиками выглядело как аргумент в
защиту подлинной древности «Слова». Скептики отрицали наличие
такого сходства: например, тот же митрополит Евгений,
противореча сам себе, писал К. Ф. Калайдовичу 18 января 1814 г.:
«Северное песнопение древнее (ссылаюсь на скандинавские саги и
эдды) никогда не было так высокопарно, как песнь Игорева».3
О. И. Сенковский соглашался, что «Слово о полку Игореве»
«можно бы назвать настоящею скандинавскою сагою, если бы
только оно не носило на себе явных следов новейшего подраже-
ния...».4 Наоборот, А. Вельтман полагал, что «Слово» сродни
исландским сагам.5
Н. Полевой и М. Погодин сформулировали гипотезу о
закономерности литературно-генеалогической зависимости «Слова»
от исландских саг. Н. Полевой полагал, что вся древнерусская
литература носит на себе следы влияния саг. Поскольку вполне
1 Замечания Евгения Болховитинова на Рассуждение о лирической
поэзии. — В кн.: Сочинения Державина с объяснительными примечаниями
Я. Грота, т. VII. СПб., 1872, с. 617.
2 Олофа Далина история Шведского государства, ч. I, кн. I. СПб.,
1805, с. 330—331.
3 Сын отечества, 1839, т. 8, смесь, с. 18; см.: А. Смирнов. О слове
о полку Игореве. 1. Литература Слова со времени открытия его до 1876 г.
Воронеж, 1877, с. 20—21.
4 О. И. Сенковский. Путешествие по Исландии господина Мар-
мие. — Библиотека для чтения, т. XXIV, 1837, с. 141.
5 Ал. Вельтман. Упоминаемый «бо Ян» в Слове о полку Игореве
есть старец Ян, упоминаемый Нестором. — Москвитянин, 1844, № 1,
с. 213. — Зато Вельтман в своем комментарии к «Слову» вообще не
говорил о варягах: «В нем все свое, родное, близкое сердцу. Певец Игоря
ни у кого не занимает ни души, ни слова, ни образа» (Слово об
ополчении Игоря Святославича князя Новгород-Северского, на половцев,
в 1185 году. А. Ф. Вельтмана. М., 1833, с. V).
162

вероятно, что пришедших на Русь варяжских князей
сопровождали северные песнопевцы, на пирах провозглашавшие
свои лиро-эпические песни, то можно думать, что «Слово»
написано русским скальдом, учеником варягов, о чем и
свидетельствует «явный скандинавский образ» «Слова о полку Иго-
реве», его «прямое» сюжетное сходство «со скандинавскими
сагами».6
М. Погодин считал, что «Слово» и саги выросли из одних
фольклорных мотивов, бытовавших в варяжской среде как
в Скандинавии, так и на Руси. «Наши Слова, наши саги, имели
один и тот же источник с исландскими».7 В интерпретации
Полевого и Погодина уподобление «Слова» скандинавским сагам
оказалось одним из звеньев в их иорманистской концепции
древнерусской истории и удобной мишенью для критики со стороны
патриотов-антинорманистов, например М. А. Максимовича.8
Построения Полевого и Погодина уязвимы и в строго
филологическом отношении. «Слово» во многом не похоже на саги.
Записанные в XIII—XIV вв., саги до письменной фиксации
бытовали в устной традиции; «Слово» же, очевидно, записано
тогда, когда оно сочинено. Саги, как правило, повествуют о
событиях, на целые столетия предшествовавших записи. Саги
зачастую искажают картину быта и нравов давно прошедших
эпох; «Слово» же правдиво повествует о делах живой
современности. Саги относятся к разным жанрам древнеисландской
литературы; это и волшебные и богатырские сказки («саги
о древних временах»), и исторические хроники (ряд
«королевских саг»), и рыцарские романы (некоторые «саги об
исландцах»), и переводные произведения, в своих континентально-
европейских оригиналах имеющие иную жанровую природу;
сага более приурочена к определенному литературному жанру,
чем «Слово о полку Игореве». Мир саги — это духовный мир
6 Н. Полевой. История русского народа, т. I. СПб., 1829, с. 266—267,
274 — В рецензии на вельтмановское издание «Слова» Н. Полевой писал:
«Мы полагаем, что народная поэзия русская, при соединении нордманнов
с славянами, образовалась в виде саг или поэм, которые были петы
русскими .боянами или баюнами. Славянский образец таких поэм находим
мы в древних песнопениях сербов и чехов; нордманский в песнопениях
скандинавских скальдов» (Н. Полевой. Очерки русской литературы,
ч. П. СПб., 1839, с. 136).
7 М. Погодин. Письмо к С. П. Шевыреву о десятой его лекции. —
Москвитянин, 1845, ч. 1, № 1, стр. 16.
8 «От разных народов наслушалась песен древняя Русь, и может быть
многие звуки из тех песен отзывались в пении Русском. Однако
источником народной поэзии Русской было собственное живое чувство: ее
„зараждает души глубина!". Исландская сага никогда не была родником
нашей исторической поэзии, до нее и без нее бывшей: она только впала
в нее и утонула в ней» (М. Максимович. О народной исторической
поэзии в древней Руси (1845). Письма к М. П. Погодину; см.: М. А.
Максимович. Собрание сочинений, т. III. Киев, 1880, с. 480—481, 488).
163
И*

исландского народа на протяжении нескольких веков развития
в особых исторических условиях. «Слово о полку Игореве»
порождено иной национально-исторической обстановкой.
Возникал вопрос и о природе скальдического песнотворчества.
Когда Иозеф Мюллер в 1811 г. опубликовал свой немецкий
перевод «Слова о полку Игореве», Якоб Гримм указал на
типологическую общность русского памятника с древнегерманскими
эпическими песнями.9 Зачин «Слова», такие эпизоды, как плач
Ярославны, сон Святослава и возвращение Игоря из плена живо
напомнили исследователю соответствующие мотивы в
древнескандинавской литературе. Предполагалось, что автор «Слова»
был поэтом того же типа, что каледонские барды или северные
скальды. По общераспространенным представлениям прероман-
тиков, древний певец, будь то Гомер или Оссиан, отличался
необузданной фантазией, не подчинявшейся никаким
эстетическим нормам и канонам. Бряцая-на лире или арфе, он слагал
свои «сладкие гимны» о самых важных событиях окружающей
действительности. Он сладкогласно пел, и не было преград его
эпическому вдохновению: ему внимала вся природа, с каковой
его возвышенная душа и чувствительное сердце пребывали
в самом тесном сродстве. Люди древности, будучи наивными и
простодушными, обожествляли певца, и везде ему сопутствовала
громкая слава.
Подобно древнерусским боянам, скальды — северные тиртеи,
вдохновенные певцы, содержание их поэзии — предметы
высокие, чувства торжественные.10 Стихотворения скальдов «дышали
восторгом и великим воинским подвигом, расцвечались живым
воображением.. .».п В романе М. Н. Загоскина «Аскольдова
могила» изображен норвежский «вещей скальд», по имени Фен-
кал (ср. Фингал Оссиана), «пленник и любимец» князя
Владимира, «молодой человек прекрасной и благородной наружности»,
играющий на музыкальном инструменте, «похожем на лютню
или ручную четырехструнную арфу». «Свободный сын дикой
Скандинавии», он тоскует по своей родине, «отчизне
неустрашимых витязей и вдохновенных певцов». Там его поэтическая
мысль «неудержимо» носилась по синему морю, омывающему
крутые берега и утесистые скалы угрюмой Норвегии, «бывало,
мощный голос его сливался с воем полуночных бурь; он пел
о славе древних нормандских витязей», а здесь, на чужбине,
«тихий и унылый», тоскует и скорбит, «едва заглушая рыдания
9 См.: Gebrüder Grimm. Die Lieder der alten Edda. — Morgenblatt
für gebildete Stände, Tübingen, 1812, No. 67, S. 265—267.
10 А. Рихтер. О бардах, скальдах и стихотворцах средних веков.
СПб., 1821, с. 7.
11 Составные начала и направление древней отечественной
словесности. Лекция профессора Давыдова. — Уч. зап. имп. Моск. ун-та, 1834,
ч, m, с т.
164

в стесненной груди».12 Загоскин описал и самый процесс скаль-
дического песнопения, немилосердно подражая Парни (ср. песнь
первую «Иснеля и Аслеги»): «Как бессильный ропот
умирающего тихо потрясает воздух, когда последний вздох вылетает
из груди его, так застонали струны под вещими перстами
скальда. Устремив неподвижный взор на черные тучи, которыми
подернута была вся северная сторона небосклона, он запел
унылым и сладкозвучным голосом.. .».13
Самая же песнь скальда Фенкала вся состоит из общих
мест и образных клише преромантического оссианизма, и
потому может напомнить и песню рыбака-датчанина в повести
Карамзина «Остров Борнгольм» («Законы осуждают...»), и
элегию Батюшкова «На развалинах замка в Швеции», и много
других подобных, менее оригинальных и талантливых
сочинений:
Где вы, глубокие долины,
Родные горы и поля,
Леса дремучие, и море,
И тихий кров моих отцов?
Увижу ли тебя, о, Берген, —
Страна и славы и певцов,
Отчизна витязей могучих,
Свободных Севера детей? ..
И девы Скании младые
Толпилися вокруг певца,
И старцы мудрые внимали
Его и песням и речам.14
Конечно, скальды, подлинно древние придворные певцы, не
укладывались в такую схему умозрительных представлений.
Однако наряду с романтической идеализацией скальдов,
позволяющей сближать их с автором «Слова», постепенно набирала
12 M. Н. Загоскин. Аскольдова могила. Повесть времен Владимира
Первого. — М. Н. Загоскин. Собр. соч., т. VI. М., 1901, с. 152.
13 Там же.
14 Скальду Фенкалу у Загоскина принадлежит еще несколько песен,
банальных и похожих одна на другую, например:
Зову тебя, Рикмора тень,
Из лона неги, наслажденья!
Приди, оставь Асгарда сень,
И, как порывы вдохновенья,
Ты овладей моей душой...
И повесть скальда затвердит
Потомство шумною толпою!
(M. Н. Загоскин.
Собр. соч., т, VI, с, 302)
Характерно, что, сочиняя такие песни, Загоскин вспоминал о Бонне:
«Вещие персты Фенкала пробежали по звонким струнам; они зароксь
тали..,» (там же),
165

силу иная тенденция осмысления северного песнотворчества —
научно-историческая. В большинстве своем скальдические
хвалебные песни с их замысловатыми метафорическими
перифразами бедны по смыслу и лишены всякого лиризма. Общим
свойством поэзии «дикого народа» является «гиперболический и
метафорический способ выражения», пышный, так называемый
«восточный стиль»; 15 эта «странность» служит доказательством,
что «утонченность литературная не всегда идет наравне с утон-
ченностию цивилизации и что варварство не предохраняет от
изысканности».16 Песни скальдов «столь же сухи и холодны, как
климат земли, ими обитаемой».17
Сухой и холодной казалась знатокам и знаменитая «Песнь
Гаральда Смелого», некогда пленившая воображение целого
поколения русских поэтов.18 П. Полевой перепечатал в своем
журнале ученое рассуждение скандинавского антиквария Олафа
Бартолина из его книги «Датские древности» об этой скальди-
ческой поэме, а также о «Смертной песни Рагнара Лодброка».19
Ни Бартолин, ни вслед за ним Полевой в своих примечаниях
не находили в истории Гаральда ни документальной
достоверности, ни лиризма:20 Карамзин своим изящным переводом
преобразил «Песнь Гаральда Смелого» «на новый лад».21 Метрика
скальдического стиха вычурна и изощрена; она далека от ме-
15 Краткое обозрение словесности древних народов, сочиненное
ординарным профессором имп. СПб. университета Яковом Толмачовым. СПб.,
1820, с. 15.
16 Речь о древней скапдинавской литературе. (Сочинение Ампера).
Пер. В. Межевича. — Телескоп, 1833, № 23, с. 261—296.
17 О религии и нравах древних скандинавов. — Атеней, 1829, ч. II,
с. 20.
18 У среднего читателя этот сюжет продолжал пользоваться успехом.
Фабула романа В. Эртеля «Гаральд и Елисавета, или Век Иоанна
Грозного» (ч. I—II, СПб., 1831) имеет точки соприкосновения с фабулой
скальдической поэмы, где также фигурируют Гаральд и Елизавета. Но
действие романа происходит в XVI столетии; Елизавета здесь — дочь
одного из почтенных обитателей немецкой слободы в Москве, а Гаральд —
граф фон Фалькенегг, родом из Нижней Саксонии. Вдобавок, роман
Эртеля довольно слаб в художественном отношении и написан немцем,
знавшим русский язык не в совершенстве. Критика отметила, что «язык
русский... не есть природный язык сочинителя... Внутреннее
достоинство романа не... удовлетворительно. Век Иоанна Грозного представлен
в нем слабо, скудно и безжизненно. Русских почти нет на позорище, и
если они являются, то действуют не по-русски» (Телескоп, 1831, ч. V,
№ 18, с. 260—261).
19 Две песни Скандинавских витязей. С латинского. — Московский
телеграф, 1825, ч. II, с. 221—230.
20 «Его походы в Палестину, Африку, Сицилию, любовь к нему
греческой императрицы и самая женитьба на Елизавете Ярославовне похожи
на сказку» (там же, с. 221).
21 «Где же пламенная любовь Гаральда к Елизавете...? — Этот куплет
совершенно переделан в Истории государства Российского (т. II,
примеч. 41)...» (там же, с. 227).
166

трики «Слова о полку Игореве»;22 метафоры скальдов
неудобопонятны.
В романе «Асмунд Тирсклингур» (действие которого
происходит в Исландии) немецкого писателя Карла Франца Фан дер
Фельде, автора исторических повестей, популярных в России
1820-х годов, один из героев читает скальдическую любовную
песнь такого содержания: «Я вешаю круглоскованную змею
в конце моста куропатки на виселицу щита Оденова». Никто
из слушателей «не умеет добраться до смысла» этой песни,
напоминавшей шараду и дававшей представление о лирике
скальдов — тогда чтец расшифровывает метафоры, составляющие
песнь: «Круглая, зияющая змея есть замысловатое изображение
понятия: кольцо. Куропаткин мост есть рука, на которой
охотник несет сокола. Следственно, яснее дня, что конец его не что
иное, как палец». Автор романа резюмирует устами героини:
«Итак, все твое пышное многословие не что иное значит, как:
„Я надеваю перстень на палец"?».23
С метафорическими особенностями поэзии скальдов читателя
знакомила и «Литературная газета», имея в виду лишь
пополнение «материальных припасов поэзии и вообще литературы».
Предложив «несколько извлечений из поэтических вокабулов
скальдов исландских»,24 редакция высказывала надежду, что ее
«приношения» «явятся в свое время оправленные в стихи».25 Десять
лет спустя С. К. Сабинин перевел скальдические висы,
встречающиеся в тексте «Саги об Олафе Трюггвасоне»; перевод
Сабинина — по существу подстрочник — не претендовал на
художественность и даже на добротную стилистическую грамотность, зато
представил поэзию скальдов во всей ее специфической и
неуклюжей (на чужом, нескандинавском языке) вычурности. Здесь
встречаются такие тяжеловесные многосоставные конструкции,
как «свидетель шипения змеи трупов»,26 и т. п.
22 Словарь древней и новой поэзии, составленный Николаем Остоло-
повым, часть третья. СПб., 1921, с. 64—65.
23 Асмунд Тирсклингур. Повесть, сочинение Фан-дер-Фельде. Пер.
с немецкого В. Тило. СПб., 1829, с. 24—26.
24 Эти вокабулы выписаны из «Введения в историю Датскую» Маллета:
«Небо, череп исполина Имера; радуга, мост богов; море, поле пиратов,
пояс земли; земля, супруга Одинова, дочь ночи, корабль, плавающий по
столетиям, основание воздуха...», и т. п. (см.: Литературная газета, т. 1,
1830, № 21, 11 апреля, с. 170, Смесь).
25 На предложение «Литературной газеты» откликнулся Ф. И. Тютчев,
тотчас сочинивший стихотворение «Конь морской» (опубликовано в 1879 г.).
Стихотворение это, в котором встречаются скальдические перифразы,
те же, что и в издании Дельвига и Пушкина, «как будто показывают, что
поэту был известен характер метафоры-кеннинг» (Д. Чижевский.
К стилистике старорусской литературы. Kenningar? — Slavisticna rivija,
Ljublana, 1957, т. X, 1—4, с. 105).
26 К. С. Сабинин пояснял: «Hraelinnr» — «змий трупов» у
скандинавских поэтов значит «меч», почему «свидетель шипения змия трупов» —
167

Таким образом, уже в эпоху романтизма накопилось
достаточно данных для вывода о том, что «Слово о полку Игореве» —
отнюдь не памятник придворного поэтического искусства, петый
скальдом или певцом скальдического типа, что метафоры в
«Слове» принципиально отличны от скальдических; аллитерация
в «Слове» — поэтическое украшение, выполняющее иные ритмо-
образующие функции, чем в скальдических песнях. Становилось
очевидным, что некоторые особенности метрики «Слова»
присущи и былинному стиху, а национально-языковое и
стилистическое своеобразие этого последнего — вне подозрений.
*
Романтикам особенно существенным казалось то
обстоятельство, что древний песнотворец — будь то скандинавский скальд
или автор «Слова о полку Игореве» — не просто слагал
вдохновенные гимны, в которых прославлял героев; он поклонялся
языческим богам. Скальдические поэмы отличаются двумя
особенными качествами, не только просодией, но и мифологией,
образовавшей «новый поэтический язык, богатый фигурами и
сильный в выражениях».27 Религия скандинавов, «богатая вымыслами
странными и предметами в преувеличенном виде», придала
соответствующий характер и скальдическим стихотворениям.28
Скальды верили во все чудесное, в богов, великанов, леших,
домовых, колдунов и прочие сверхъестественные существа; такова
«северная феогония».29 Скальду следовало быть не только
изобретательным художником и обладать историческими и
генеалогическими познаниями, но и «преимущественно знать обстоятельно
северное учение о богах, как основание пиитического языка и
мифологических образов. ... Скажите, не соответствует ли этим
требованиям как нельзя лучше сочинитель „Слова о полку Игореве"?».30
Мифологическая наука делала в эпоху романтизма первые
шаги. Романтики полагали, что пантеон языческих божеств на
Руси не был полностью самобытным и числил в своем составе и
кумиров других, сопредельных народов, что в Новгороде и Киеве
свидетель свиста «меча» (Извлечение из Саги Олафа, сына Триггвиева,
короля норвежского... Перевел протоиерей Стефан Сабинин. — Русский
исторический сборник, 1840, т. IV, кн. 1, с. 114).
27 А. Рихтер: 1) Скандинавская мифология. Читано в собрании
СПб. Вольного общества любителей словесности, наук и художеств.
4 ч. Декабря 1819. — Благонамеренный, ч. 8, 1819, с. 291; 2) О бардах,
скальдах и стихотворцах средних веков. СПб., 1821, с. 7.
28 Об истории и словесности исландцев. — Вестник Европы, 1825, № 10,
май, с. 10.
29 И. И. Давыдов. Составные начала и направление древней
отечественной словесности, с. 292.
30 М. Погодин. Письмо к С. П. Шевыреву, о десятой его лекции,
с. 20, 22.
168

чтили некоторых варяжских богов и что, в частности,
канонизации Перуна поспособствовал культ скандинавского Тора.31
Эти мысли высказаны еще в XVIII в. В. Н. Татищев в «Истории
Российской» (глава: «О идолослужении бывшем») в числе
«разных богов имян славянских», которые «у разных писателей
древних. .. находятся», назвал и скандинавские божества: «Один или
Водин» («Водин и Один едино, что Водим») и Тор — «тот же,
что и Перун, оба значит гром».32 Русские
фольклористы-сказочники — М. Д. Чулков, М. И. Попов и В. А. Левшин — издавали
в конце XVIII в. мифологические лексиконы, игравшие роль
литературно-энциклопедических справочников,33 предназначавшихся
«больше для стихотворцев, нежели для историков»;34 самую
номенклатуру языческих божеств эти писатели черпали из книг,
имеющих прямое отношение и к мифологии Севера. И. Болтин,
выражая официальную точку зрения (Екатерины И), писал, что
баснословие северных народов «прилично может приложено быть
к руссам».35 Эту мысль канонизировал H. М. Карамзин:
«Славяне охотно умножали число идолов своих и принимали
чужеземных. .. .Бальтийские славяне поклонялись Водану, или
скандинавскому Одину, узнав о нем от германских народов».36 В эпоху
романтизма Н. Полевой считал, что «первобытные руссы»
(варяги) приняли религию «покоренных ими славян» 37 и Перун
заменил им Одина, а Стефан Сабинин в письме от 20 июня 1840 г.
31 Полной ясности в этом вопросе нет и по сей день; см.: Е. В.
Аничков. Язычество и древняя Русь. СПб., 1912; Л. Л е ж е. Славянская
мифология. Воронеж, 1908; S. Rozniecki. Perun und Thor. Ein Beitrag zur
Quellenkritik der russischen Mythologie. — Archiv für slavische Philologie,
Bd. 23, 1901.
32 В. H. Татищев. История Российская, т. 1. M.—Л., 1962, с. 101;
то же сказано и в «Лексиконе Российском историческом, географическом
и гражданском, сочиненном... Василием Никитичем Татищевым», ч. 1.
СПб., 1793, с. 167.
33 См.: П. Н. Верков. Литературные энциклопедии на русском языке
(XVIII—XIX вв.). Библиографический обзор. — Тр. Ин-та книги,
документа, письма, вып. III. Л., 1934, с. 15—42.
34 См.: М. Попов. Краткое описание языческого баснословия,
собранного из разных писателей. — В кн.: Досуги, или Собрание сочинений и
переводов Михаила Попова, ч. 1. СПб., 1772, с. 182.
35 Подражание Шакеспиру... вновь изданное с примечаниями
генерал-майора И. Болтина. СПб., 1792, с. X. — Болтину вторил Павел Львов:
«Славяне, руссы и варяги чтили Одина и во многом придерживались
скандинавского баснословия...» (П. Львов. Картина славянской
древности, или Празднество славянороссов. — Иппокрена на 1800 г., ч. VI,
с. 5) ; см. также: Ю. М. Л о т м а н. «Слово о полку Игореве» и
литературная традиция XVIII—начала XIX в. — В кн.: «Слово о полку Игореве» —
памятник XII в. Л., 1962, с. 364.
36 Н. М. Карамзин. История государства Российского, т. И. СПб.,
1818, с. 87, 90.
37 История русского народа. Сочинение Николая Полевого, т. 1. М.,
1829, с. 75.
169

к Погодину доказывал, что скандинавский Один и славянский
Волос «суть одни и те же лица».38
Смешение русских и северных божеств нашло отражение и
в романтической художественной литературе: таковы «Хоры
Перуну» (1827) А. Н. Муравьева, где воспевается Перун,
наделенный ипостасями Одина; таков «Днепровский брег» (1829;
отрывок из поэмы «Владимир Великий») Елагина, где варягорусское
богопочитание составляет живописно-сказочный местный колорит
древности. Сюжеты этих и подобных им сочинений довольно
банальны и примитивны; иное дело стихотворение М. 10.
Лермонтова «Жена Севера» (1829), принадлежащее к числу наименее
объясненных произведений поэта и требующее специального
комментария.
Стихотворение это — о том, как в давнопрошедшие «года
волшебной старины», — где-то на севере, «покрыта таинств легкой
сеткой, меж скал полуночной страны» являлась «Она», Жена
Севера, «грозная дочь богов». «Кто зрел ее, тот умирал». И
только скальды способны были «смотреть на деву издали» и,
благоговейно лицезрея «немое видение», «посвящать» ей «вдохновенье».
Это стихотворение, вероятно, не случайно вызывает в памяти
пушкинский «Портрет», опубликованный в том же 1829 г. (в
альманахе «Северные цветы»). Здесь также
С своей пылающей душой,
С своими бурными страстями,
О жены Севера, меж вами
Она является порой
И мимо всех условий света
Стремится до утраты сил,
Как беззаконная комета
В кругу расчисленном светил.
Известно, что юный Лермонтов почитал Пушкина своим учителем
и подражал ему в стихах. У обо^х стихотворений могла быть
функционально аналогичная автобиографическая, бытовая основа;
обе жены Севера — и у Пушкина, и у Лермонтова — имеют, по-
видимому, реальный, земной прототип, хотя они и представлены
читателю в качестве персонифицированных небесных светил.
Но декорация, скрывающая бытовые причины, заставившие
Лермонтова взяться за перо, внешняя структура сюжета лермонтов-
38 Отрывки из писем протоиерея Сабинина на имя секретаря Обще-
ства, профессора Погодина. — Русский исторический сборник, издаваемый
Обществом истории и древностей российских, т. IV, кн. 1. М., 1840, с. НО.
В качестве «отца поэзии» Белее — «божество, тождественное с Оди-
ном», — писал С. Сабинин в статье «Волос, сравненный с Одином»
(ЖМНР, 1843, ч. XI, с. 36). «И если в саге Олафа Триггвасона
упоминается о капищах, существовавших в России во время Владимира
Великого, то эти капища, конечно, принадлежали варягоруссам, а не
славянам» (Русский исторический сборник..., т. IV, кн. 1, с. 146).
170

ского стихотворения, его событийная фабула, композиция и
образная система иные, чем у Пушкина. «Жена Севера»
Лермонтова — произведение вполне оригинальное, свидетельствующее
о раннем и своеобразном интересе юного поэта к фольклору, к
национально-исторической теме: не исключено, что в основу
стихотворения положено произведение устного народного творчества —
легенда, полуисторическое свидетельство, сказочное предание.
В примечании к первому тому Собрания сочинений
Лермонтова (библ. «Огонек») об этом стихотворении сказано:
«Возможно, что это фрагмент поэмы „Два брата" (1829), действие
которой происходит в Финляндии».39 Но, во-первых, «Жена Севера»
несомненно не «фрагмент», а завершенное произведение с четко
оформленным — в противоположность поэме «Два брата» —
сюжетом, а во-вторых, и в поэме действие имеет место не столько
в исторически и географически конкретной Финляндии, сколько
на условно-оссианистском «севере». Принадлежность
разбираемого стихотворения к литературной традиции оссианизма
подчеркнута как заглавием, так и общим колоритом: тут и
«волшебная старина», и «скалы полуночной страны», и «скальды
северных лесов».
Обитатели оссианистского Севера, по понятиям того времени,
пребывали «в мечтательном суеверии».40 Баснословные
предрассудки северян «беспрестанно являют им привидения; там день
столько же благоприятен им, как и самая ночь: что-то бледное и
облачное, кажется, призывает мертвых возвратиться на землю,
подышать могильным холодом, проникающим и живых».41 В
стихотворении Лермонтова ощущается определенное
непосредственное влияние поэм Оссиана.42 Из произведений Макферсона и
комментариев к ним Лермонтов мог почерпнуть такие сведения
о «цельтах»: «Нет может быть народа во всем свете, который бы
столько верил привидениям».43 Явлению призраков в поэмах
Макферсона почти всегда сопутствует луна, «главный предмет
картин и намеков» Оссиана,44 чаще «омраченная», реже «испускаю-
39 М. Лермонтов. Полн. собр. соч., под наблюдением И. Л.
Андроникова, т. 1. М., 1953, стр. 363.
40 В. Брайкевич. О просвещении исландцев. — Соревнователь
просвещения и благотворения, ч. IX, 1820, стр. 150.
41 A. M <у х а н о> в. Отрывки Г-жи Сталь о Финляндии (из книги
«Les dix années d'exil», с замечаниями). — Сын отечества, ч. 101, 1825, с. 151.
42 Библиографические данные о русском оссианизме см.: Р.
Иезуитов а. Поэзия русского оссианизма. — Русская литература, № 3, 1965,
с. 53—74; В. И. M а с л о в. Оссиан в России. Л., 1928.
43 Оссиан, Сын Фингалов, Бард третьего века: Гальские (иначе Эрские,
или Ирландские) стихотворения, переведены с французского Е.
Костровым, часть первая. М., 1792, с. VIII.
44 См.: Ив. Татищев. Поэма Оссиана (переведено с английского
сочинения, названного Зеркало. Из Мерсье). — Иппокрена, или Утехи
любословия, 1801, ч. 8, с. 78.
171

щая лучи свои».45 «На древнем Севере все почти чувствовавшие
вдохновение, подобно Финляндцам, посвящали себя поэзии.
Вдохновение сие особенно было сильно при новолунии».46
Несомненно, оссианистский лунный пейзаж производил впечатление на
юного Лермонтова. Луна, «царица лучших дум певца», всегда
была любимым образом поэта.47 Но к сюжету «Жены Севера»
мотив явления призрака в лунных лучах имеет лишь косвенное
отношение.
В предисловии к переводу Кострова об оссианистских тенях
написано: «Ужас их не окружал. Они протекали воздушное
пространство с таким кротким и приятным движением, какое Гомер
приписывает своим богам и богиням».48 У Лермонтова же
Кто зрел ее, тот умирал.
И слух в угрюмой полуночи
Бродил, что будто как металл
Язвили голубые очи.
Костров подчеркивал, что в песнях Оссиана «не находится ни
одной черты, касающейся до богопочитания тогдашнего времени»,49
что кельты «храмов никогда... не сооружали и никакое место не
было посвящено единственно для богопочитания. Оссиан
показывает даже некое презрение ко храмам.. .».50 У Лермонтова,
наоборот,
... Финна дикие сыны
Ей храмины сооружали.
Героиня стихотворения, «дочь богов», подобна Диане, Церере
и Прозерпине, в античной мифологии олицетворявшим луну.
Диану, богиню целомудрия, нельзя было безнаказанно видеть
простым смертным: Церере, культ которой сопрягался с ночными
мистериями и таинствами, сооружали храмы; Прозерпине покло-
45 В поэме «Карриктура» «луна сокрывала багровое лицо свое в
облаках востока; внезапно устремляется с горы порывистый вихрь, и несет
в себе дух Лоды» (Оссиан, сын Фингалов, ч. 1, с. 267). В «Теморе» «луна
смотрела сквозь облаки окуренна парами, скрывающими в себе тени
мертвых». В поэме «Описание октябрьской ночи в Шотландии» «нощь
тиха и безоблачна... Луна испускает лучи свои на вершину горы ...
я вижу привидение, облеченное в одежды белейшие снега, имеющее руки
подобные алебастру, и черные власы. Ах! се дщерь нашего вождя,
которую смерть за несколько дней пред сим похитила ... Но дыхание ветров
тень гонит пред собою: она теряет свой образ и, помалу изменяясь,
превращается в белые пары, простирающиеся по холму» (Поэмы древних
бардов. Пер. А. Д<митриева>. СПб., 1788, с. 2).
46 В. Брайкевич. О северной поэзии, ее происхождении и
характере. — Соревнователь просвещения и благотворения, ч. X, 1821, с. 38—39.
47 См.: П. Н. С а к у л и н. Земля и небо в поэзии Лермонтова. —
В сб.: Венок М. Ю. Лермонтову. М.—Пгр., 1914, с. 5—6.
48 Оссиан, сын Фингалов, т. 1, с. IX.
49 Там же, с. XXXIV.
50 Там же, с. XLVIII.
172

нялись «как дочери богов» Цереры и Юпитера. Об античных
божествах подробно рассказывалось в руководствах по мифологии,
которые Лермонтов штудировал в детстве.51
О бытовании цереал на Севере Лермонтов должен был знать
из обширной литературы на эту тему, обязательной для каждого
культурного читателя эпохи романтизма. Улуф Далин сообщал,
что древние скандинавы поклонялись «великому на небе светилу»,
луне; «таким образом сия Урания, сия Астарте, сия Фригга,
супруга Одена или Солнца, была самая та великая Дияна Ефеская,
которой в Азии и во всем свете поклонялись; так же и древний
жертвенник Фригги в Швеции именовался Дияниновым храмом.
Преждебывшие народы скифские в России называли ее Златою
Бабою... У эстляндцев почиталась она за матерь богов, а у
древних финнов называлась златая сия БабаЮмалою или небесною».52
Богослужения северные совершались «без всякого великолепия
и убранства. На севере по большей части отправлялось оно под
открытым небом в рощах или на возвышенных местах и горах,
где поставлялись амвоны каменные от востока к западу».53
О богослужениях древних много говорится в художественной
литературе преромантизма, в том числе ж у Карамзина.
Небольшой городок Геймлигенбейль близ Кенигсберга «приводит на
мысль» автору «Писем русского путешественника» времена
язычества. В диких лесах здесь возвышались священные дубы; один
из них сохранился до наших дней. «Под мрачною его тенью
варвары обожали идола Курхо и славили его в диких своих гимнах.
Вечное мерцание сего естественного храма и шум листьев
наполняли сердце ужасом, в который жрецы язычества облекали бого-
почитание».54 На острове Борнгольме герой одноименной повести
под кровом шумящих дубов вспоминает о древнем язычестве.
«Мысль о друидах возбудилась в душе моей — и мне казалось,
что я приближаюся к тому святилищу, где хранятся все таинства
51 Там указывалось, что луна — «богиня, в виде которой почитали
месяц, называется также Дианою...» (Краткое понятие о мифологии или
о древних языческих богах и баснях... Соч. И. И. Ленца. Перевел с
немецкого ... Степан Орлов. М., 1788, с. 22). Диану древние «называли
Гекатою от Греческого слова, означающего: издали поражать ... Лучи
сии, равно как и солневы, назывались стрелами. Влияние и тех и других
было страшно» (Аббат Т р е с с а н. Всеобщая мифология, сравненная
с историей, ч. Ill, М., 1818, с. 41). «Таинства Церерины были
важнейшие во всей древности и по превосходству названы мистериями» (там же,
стр. 3). Цереалы «торжествовались ночью и... участвовавшие были
обязаны присягою содержать обряд в тайне» (Полная баснословная история
со включением толкования оной. Собрал из разных французских
писателей Михайло Сушков, ч. 1. М., 1792, с. 30).
52 Олофа Далина история Шведского государства, ч. 1, кн. 1, с. 168—
170.
53 Там же, с. 203—204.
54 Н. М. Карамзин. Избранные сочинения, т. 1. М,—Л., 1964,
с. 106—107.
173

и все ужасы их богослужения».55 В «Славянской и Российской
мифологии» Кайсарова говорилось: «Обыкновение боготворить
идолов в густоте лесов было так употребительно у славян, что
даже когда боги их получили храмы, то они по большей части
все еще воздвигаемы были в лесах».56
Рассказы эти генеалогически восходят к сообщению Тацита
в его «Германии» (Germania, 40, 627) о том, что на острове Ране
(нынешнем Рюгене) тамошние жители поклоняются верховному
божеству женского рода: «У них ничего замечательного нет,
кроме того, что они воздают общее поклонение Нерте (Nerthus),
т. е. матери-земле, и верят, что она вмешивается в человеческие
дела, посещает народы. Стоит на острове Океана (т. е. Балтийского
моря) нетронутый лес, и в нем хранится священная колесница,
покрытая завесою (сеткой: veste,— Д. Ш.): прикасаться к ней
позволено лишь одному жрецу. Он узнает, что богиня
присутствует в святилище... мир и покой тогда только знакомы народу,
тогда только любимы им... божество омывается в сокровенном
озере; при этом прислуживают рабы, которых тут же поглощает
озеро. Оттого таинственный страх и благоговейное неведение
предмета, который видят лишь осужденные на смерть».57
Таков литературный фон лермонтовской «Жены Севера»;
однако ни одна из приведенных цитат не дает исчерпывающего
объяснения образной системе стихотворения Лермонтова. Особый
интерес в этой связи представляет знаменитая «Символика и
мифология древних народов», написанная основателем
символической школы толкования мифов, профессором античной литературы
Гейдельбергского университета Ф. Крейцером совместно с его
учеником и подражателем, коллегой по университету,
профессором истории Францем-Йозефом Моне (1796—1871), автором
отдела о северном язычестве.58 «Московский телеграф», назвав
«Символику» «превосходнейшим творением», «необходимым для
всякого просвещенного человека»,59 напечатал перевод статьи
55 Там же, стр. 669.
56 Славянская и российская мифология, соч. г. Кайсарова. М., 1810,
с. 27.
57 Перевод А. Гильфердинга (см.: А. Гильфердинг. История
балтийских славян, т. 1. М., 1855, с. 199—200).
58 В шеститомной «Символике» Крейцеру принадлежало четыре тома
(Fr. С г е u z е г. Symbolik und Mythologie der alten Völker, besonders
Griechen, Th. I—IV. Leipzig und Darmstadt, 1810—1822), а Моне — два:
F. J. Mone. Geschichte des Heidenthums im nordlichen Europa, Th. I—II.
Leipzig und Darmstadt, 1822—1823 (Symbolik und Mythologie... von
Dr. Fr. Greuzer... Fortgesetzt von Dr. F. Mone Th. V—VI). Вышел и
сокращенный пересказ работы Крейцера, с соответствующей статьей Моне
в виде приложения: Fr. Creuzer's Symbolik und Mythologie der alten
Völker ... im Auszuge. Leipzig und Darmstadt, 1822.
59 Подстрочное примечание к рецензии «„Известие о Ямантаге редком
идоле...". Соч. Г. Фишера фон Вальдгейм. М., 1826». (Московский
телеграф, ч. 3, 1826, с. 75).
174

Моне из сокращенного издания.60 В редакционном
предуведомлении к переводу говорилось, что хотя автор и допустил «некоторые
ошибки», «невозможно не отдать справедливости уму и обширным
сведениям Г-на Моне. . . . Это сочинение может навести
исследователя истории древних северных народов на многие истины».61
Вряд ли прав М. К. Азадовский, объясняя опубликование
статьи Моне в «Московском телеграфе» «отсутствием основ
филологической подготовки и четких общественных позиций» у EL
Полевого.62 Редактор «Московского телеграфа» печатал статьи по
истории, литературе и фольклору с очень строгим выбором;
в журнале Полевого публиковались лишь лучшие зарубежные
труды. Для своего времени Полевой был неплохо осведомлен и
в вопросах мифологии. В частности, он хорошо знал историю
издания «Старшей Эдды»,63 высоко и квалифицированно оценивал
труды ее переводчика и комментатора Финна Магнусена.64
Полевой подверг справедливой критике компилятивное сочинение
С. Руссова «Сокращение скандинавской мифологии. Перевод
с иностранного языка» (1829).65 Хотя сочинение Моне и наивно
во всем, что касалось славянства, ничего «реакционного» в
русских условиях в нем не было. Теолого-мистические вопросы
отнюдь не везде выдвинуты автором на первый план. Работа
содержала не только обзор мифологических систем древнесеверных
народов, но и ставила актуальные в то время историософские
проблемы о духовном содержании национальных культур, об
отношении современников к древней истории своих народов, о
ценности культурного наследства. «Памятники легко можно
разрушить, но трудно искоренить духовную собственность, а в ней-то
и состояло северное язычество»,66 — утверждал Моне. Статья,
в которой говорилось о необходимости «гражданского правления»
60 Историческое обозрение мифологии Северных народов Европы. —
Московский телеграф, 1827, ч. XIV, № 7, с. 167—190, № 8, с. 251—278,
ч. XV, с. 25—34.
61 Там же, ч. XIV, с. 168.
62 М. К. Азадовский. История русской фольклористики, т. 1. М.,
1958, с. 238.
63 См.: Датский перевод Семундовой Эдды (Из Геттингенских
Ученых ведомостей). — Московский телеграф, 1825, ч. IV, с. 208—213.
64 Там же, стр. 210; История русского народа, т. 1, с. 76.
65 «„Перевод с иностранного языка", — говорит он, и дело кончено!
Требуется, чтобы переводчик сказал: с какого именно языка, какое
именно сочинение, кто его автор, чем руководствовался этот автор;
знаком ли он с новыми исследованиями о своем предмете? Вот условия,
sine qua non... Несоблюдение ученых условий заставляет нас думать,
что г-н Руссов перевел старую книжечку, еще Маллетовых времен: так
подумаете, смотря на некритическое и нефилософское изображение
скандинавской мифологии, в ней заключенное» (Сокращение скандинавской
мифологии. Перевод с иностранного языка. Расположенный по русскому
алфавиту Степаном Руссовым. СПб., 1829 (рецензия). — Московский
телеграф, 1829, № 15, август, с. 334—335).
66 Московский телеграф, 1827, ч. XIV, с. 182.
175

для образования «геройских преданий», прозвучала свежо и смело.
Именно Крейцер и Моне были первыми в европейской науке
толкователями скрытой мистической символики античных и
средневековых легенд, не имевших, казалось, ни малейшего
отношения ни к одному из языческих Олимпов.
В работах Моне, как в полном изложении, так и в
сокращенной статье, сообщалось о британской Церере по имегга Керидвен
(Geridwen) ;67 здесь же содержались строки, которые могли
помочь Лермоптову оформить внешнюю декорацию сюжета в его
стихотворении:
«... в мифологии Цельтов находилась и первородная жена
(Церидвен). Она имела разительное сходство с Церерою и, так же
как Церера у греков, служила поводом большей части таинств.
Солнцу, Гу, противополагается она как луна; всемирному отцу
как мать земли... К сравнению с Церерою, в ней, конечно, не
подходит то,... что она является как образовательница юного
поколения, так же как правительница и учредительница Бардов;
далее, что она является птицею, исполинскою женщиною и
беснующеюся, и что служение ея бывало иногда бурно и
необузданно. .. Церидвена имела, так же как Гу, множество имен и
встречается под весьма многоразличными видами, а потому оба
сии существа, по причине бесконечно обширного своего значения,
составляли основание Друидского многобожия и тайного
учения».68
Не следует удивляться, что в стихотворении Лермонтова
фигурируют «Финна дикие сыны» и скальды (вместо бардов). В
упомянутой статье Моне, например, давалось четкое определение ис-
торико-географических и культурно-этнографических границ
древнего Севера, которое, несмотря на свою, с нашей современной
точки зрения, путанность и научную несостоятельность,
обосновывало духовное и даже кровное древнесеверное сродство.69
67 Материалом для символического истолкования Моне послужило
сказание XTI в. о первом ирландском барде Ханесе Талисине, вобравшее ряд
сказочных и ромалических сюжетов и относимое сторонниками теории
о кельтском происхождении «Легенды о Святом Граале» к числу
произведений, непосредственно ей предшествовавших (см.: Н. Дашкевич.
Из истории средневекового романтизма. Сказание о Св. Грале. Киев, 1877,
с. 17—42). Сказание это говорит о том, как «мать бардов», волшебница
Керидвен, выварила в «котле вдохновения» три «капли жизни», каковые,
попав в плоть ее сына, Ханеса Талисина, принесли ему божественный
дар поэтического вдохновения и даже пророчества, «знание таинств и
будущего всего сущего» (см.: F. J. M о п е. Geschichte des Heidenthums
im nordlichen Europa, Th. IT, S. 519—525). По толкованию (в духе
«солярной» мифологии) Моне, Талисин — бог солнца древних кельтов, а
Керидвен г- «мать земли» и богиня луны. В книге сообщалось о
посвященных Керидвен ночных богослужениях (ihr nächtlicher Gottesdienst)
бардов, возносивших ей молитвы, сопровождаемые неистовыми песнопениями.
68 Московский телеграф, 1827, ч. XIV, с. 174.
69 «На Севере Европы и ныне обитают еще четыре великие поколения
(Völkerstämme) народов, разделяющихся на многие частные роды. Вера
176

У Лермонтова тоже «скалы финские» — место «встречи»
древнерусского «праздника Лады» («Два брата»), «дружин Днепра
седой певец» — бард («Песнь барда», 1830; «Гроб Оссиана», (1830)
стоит хотя и в «горах Шотландии», но «среди степей», которые
в поэзии принадлежат исконно русскому пейзажу. В поэме «Олег»
(1829) о древнерусском князе одновременно с типично оссианист-
скими картинами «языческой дубравы», «дуба высокого», битвы
призраков и т. п. раздается «смелый глас» «скальдов северных»,
является русское божество («И шумно взволновались воды...
Восстал в средине столб туманный... и вот Стрибог по озеру
идет»), причем сам «владетель русского народа» в каноническом
тексте — «варяг», а в вычеркнутых строках — «родом финн».
Поэтому и Жену Севера скальды могли лицезреть равным образом
как в условно-поэтической Финляндии, так и в оссианистской
Шотландии, тоже «полуночной стране» и вдобавок родине
предполагаемых предков поэта. Есть основания думать, что «Финна
дикие сыны» — не финны, а финнии, духовные дети Финна-
Фингала, соплеменники и сподвижники Оссиана,70 и в этом
отношение молодого Лермонтова к северной поэзии типично и для
других поэтов эпохи романтизма. Дискуссия о варягах и споры
вокруг Нестора и «Слова о полку Игореве» заставили русских
романтиков заинтересоваться исландскими сагами,
стихотворениями скальдов, датским и шведским балладным фольклором,
мифологией скандинавов; литература Севера помогала писателям
России лучше понимать и ярче воссоздавать в своих
произведениях отечественную древность.
(равно как язык) в древности бывала всегда обща целому поколению...
Из упомянутых нами поколений севернее всех Финское, из коего входят
в рассмотрение , наше только лапландцы, собственно финны, эстонцы,
ливонцы, курляндцы и сродственные им литовцы, пруссаки и венгры.
Многочисленнейшее поколение суть народы славянские, из коих Северу
принадлежат русские, поляки, силезцы, моравцы, богемцы, сербы, пом-
меране и венды. Третье поколение немецкое, обнимает три народа
северные: датчан, норвежцев, шведов и три южные: саксонцев, франков
и готфов. Последнее поколение есть цельтическое, которое на юге
простирается даже в Италию и в Испанию; но здесь в рассмотрение наше
принимаются из него только галлы и обитатели Британских островов»
(там же, с. 168—169).
70 Чародейство финнов в 20—30-х годах также было притчей во
языцех (см.: Я. К. Грот. О финнах и их народной поэзии. — Современник,
1840, т. XIX, с. 5—101), но финские мифологические песни (см.: Finnische
Runen. Finnisch und Deutsch von D. Schröter. Mit Einer Musikbeilage.
Upsala, 1819; A. J. Sjögren. Ueber die finnische Schprache und ihre
Literatur. SPb., 1821), казавшиеся темными по смыслу, ьесьма далеки от
стихотворения Лермонтова. Тогдашнее представление о финнах-язычниках
прекрасно иллюстрируют те строки из «Руслана и Людмилы», где Финн
повествует Руслану о «седых колдунах», обитающих в Финляндии, но
у колдунов этих мало общего с лермонтовскими вдохновенными
скальдами, в экстазе «пламенного восторга» поклоняющимися своей
богине.
\2 Эпоха романтизма 177

3. Образ Скандинавии в русской
романтической литературе
В сознании русских романтиков постепенно складывалась
система представлений о национальном своеобразии скандинавской
культуры. Говоря о нравах и обычаях шведов и датчан,
романтики отграничивали характер простонародный, крестьянский,
образовавшийся в эпоху раннего средневековья и не претерпевший
якобы изменений вплоть до нового времени, от характера,
создавшегося исторически-психического склада представителей высших
сословий, участников придворных интриг, инициаторов войн и
государственных переворотов.
Отражение северного крестьянского характера романтики не
без оснований признавали необходимым искать в скандинавской
народной поэзии. Она славилась своим богатством; шведские и
датские фольклористы считались едва ли не самыми учеными
в Европе, а записанные ими песни и баллады — богатейшим
собранием такого рода произведений.1 Еще в начале XVI столетия была
опубликована хроника Саксона Грамматика (1140—1208) «Деяния
данов», содержащая наряду с историческими преданиями,
легендами и отголосками мифов также сюжеты, которые позднее легли
в основу некоторых датских и шведских баллад. В Дании
фольклористика имела древние традиции: в 1591 г. историограф Андреас
Соффренсен Ведель, а в 1695 г. антикварий Петер Сюв
выпустили первые сборники датских народных песен. В XVIII—начале
XIX в. собиранием и толкованием баллад занимались известные
ученые: Б. К. Сандвиг, напечатавший книгу «Старейшие датские
песни» («Danske Sänge af den aeldste Tidsrum», 1779), Расмус
Нюруп, Расмус Раек, Финн Магнусен, Кристиан Молбек,
комментировавший средневековые баллады («Bermaerkninger over vore
danske Folkevise i Middelaldern», 1823) и многие другие. Как и
в Дании, в Швеции баллады пользовались особенной любовью и
признавались «национальным жанром». Памятники шведского
балладного фольклора впервые опубликовал в 1737 г. антикварий
Е. И. Биорнер, а в 1814 г. — Карл Густав Гейер издал совместно
с этнографом и поэтом А. А. Афцелиусом четырехтомное
собрание «Шведских народных песен» («Svenska folkvisor»); годом
раньше из печати вышел классический труд Афцелиуса
«Летопись сказаний шведского народа, или Отечественная история, как
она отразилась в народных песнях, сказках и преданиях»
(«Svenska folkets sagohäfder eller Fäderneslandets historia sâdan hon lef-
vat och till en del lefver i folksânger. sägner och minnesmärken»).
Шведские и датские баллады переводились и комментировались
1 См.: Д. Коккьяра. История фольклористики в Европе. М., 1960,
с. 289—290.
178

в странах континентальной Европы: в Англии — Р. Джемисоном,2
в Германии — Вильгельмом Гриммом («Altdänische
Heldenlieder, Balladen und Märchen», 1811) и другими литераторами и
учеными.
Русские писатели исстари обращались к Саксону Грамматику.
В 1765 г. Яков Козельский перевел «Историю Датскую» Людвига
Хольберга, где говорилось, «что не все Саксоновы басни
презирать должно, что многие из них... так же важны быть могут, как
греческие и египетские басни...».3 Саксона внимательно читали
Татищев и Ломоносов, Болтин и Щербатов, Лёвшин и Карамзин;
авантюрно-сказочные мотивы лёвшинской «Повести о исполине
Стеркатере» восходят в конечном счете к Саксону Грамматику.4
В эпоху романтизма критика ставила Саксону в заслугу его
фольклоризм, обращение «к изустным рассказам» и «народным
стихотворениям датчан, с которыми он любил справляться и
переводить их при всяком удобном случае»,5 а также к
мифологическим и героическим преданиям.6 К. И. Прейс, первый профессор-
славист в Петербургском университете, прибегал к Саксону,
пытаясь объяснить темные места в «Слове о полку Игореве»,
восходящие к древнейшему мифу.7 Хроника Саксона Грамматика
интересна тем, что «чудесное и волшебство» играют в ней главную
роль; Саксон выводит на историческое поприще богов, «заставляя
их действовать по-человечески», как простых бондов. Материал
для своих повестей он черпал «из песней».8
Песням этим родственны и те датские и шведские баллады,
которые сочинены «в средние веки» неизвестными авторами из
простонародья. «Сии народные стихотворения» — не подражание
немецким балладам; хотя темы п сюжеты тех и других частично
2 R. Jamie so п. Popular heroic and romantic ballades, translated
from the Northern languages. Edinburgh, 1814; см.: С. Hj. Nord by. The
influence of Old Norse literature upon English literature. N. Y., 1901.
3 История Датская, сочиненная господином Голбергом, которую
сократил и приписал к ней свои примечания артиллерии капитан Яков
Козельский, ч. 1. СПб., 1765, с. 119.
4 См.: В. Лёвшин. Русские сказки, содержащие древнейшие
повествования о славных богатырях, сказки народные и прочие, оставшиеся,
через пересказывания, в памяти приключения, ч. 6. М., 1783, с. 73—78.
5 Критические изыскания об истории датских и норвежских преданий,
соч. П. Е. Мюллера. Копенгаген, 1823. (Kritische Untersuchungen der
Sagengeschichte Dänemarks und Norwegengs). — В кн.: Собрание статей,
относящихся к наукам, искусствам и словесности, заимствованных из
разных иностранных периодических изданий 1823-го, 24 и 25 годов. М.,
1826, с. 343-345.
6 О поэзии скандинавов. (History of the Northmen, by H. Weathon.
1831, с. 49—109). —Сын отечества, 1832, т. XXX, с. 333—357, 390—402,
т. XXXI, с. 24—38, 83—95.
7 См.: М. П. Алексеев. П. И. Прейс в работах над «Словом о полку
Игореве». — Докл. и сообщ. филол. ф-та ЛГУ, вып. 3. Л., 1951, с. 238.
8 Исландская письменность. — Московский наблюдатель, 1838, ч. XV,
с. 409-422.
179
12*

совпадают, «способ представления оных обыкновенно различен)).
От скальдических стихотворений датские баллады отличаются и
по форме и по содержанию: поэзия, в них господствующая,
«проста и натуральна», происшествия в них описаны «с большею
силою, и люди действуют с большею живостию». Балллады
окрашены лиризмом, чуждым скальдической поэзии; «тон их печален
и жалобен», они «удобны для пения и для распространения в
народе».9 Баллады — поистине простонародный эпос.10 Подобно
«сказкам кормилиц» и «бабьим пословицам», они могут «разлить яркий
свет» на историю народов Скандинавии.11
В 1834 г. «Телескоп» напечатал содержательную статью
Ф. А. Кони, характеризовавшую шведскую балладу;12 Кони писал,
что «энергия народного духа» шведов наиболее «ясно, полно и
звучно» выразилась в «лирических его отзывах» —песнях и
сказках. Редкая страна может похвалиться таким обилием баллад и
старинных романсов, как Швеция. На «сходбищах», похожих на
русские деревенские посиделки, у вечернего огня шведские
крестьяне распевают свои песни: после каждой строфы, петой
запевалой, хор повторяет припев. Шведская баллада по форме
отличается дву- и четырехстрочными строфами с рефреном.13 В
большей части романсов господствуют четырех- и пятисложные ямбы
и хореи, а в самых древних песнях находится «любимейший стих
скандинавов», анапестический. Мелодии баллад «облечены
покровом тайной меланхолии», что Кони, как и другие романтики,
объяснял «следствием климата», развившего «флегматическую
систему» психики северян.
В качестве иллюстрации к своему рассуждению Ф. Кони
постарался подобрать как можно более характерно-народную
балладу с трагическим содержанием и грустно-комическим заглавием:
«Неопытная фрейлина» («Oskyldig hoffröken»). Балладу эту,
взятую у Афцелиуса, Кони перевел «размером подлинника почти
подстрочно». Эта, по словам переводчика, «самая народная»
баллада принадлежит «грубому началу феодализма в Швеции»:
в песне этой осуждается похотливый старик — король,
домогающийся любви юной фрейлины Карины. В обмен на ее
благосклонность король предлагает Карине поочередно коня с золотою
9 О датских народных песнях. — В кн.: Собрание статей, относящихся
к наукам, искусствам и словесности..., с. 141—144.
10 Schwedische Volksarfe von Studach. Шведские народные песни,
перевел на немецкий Штудах. Штокгольм. — Московский вестник, 1827, ч. VI,
с. 482.
11 Очерки Севера. (Сочинение Ампера). — Сын отечества, 1834, т. XLV,
с. 43.
12 Ф. Кони. Нечто о старинных народных шведских песнях. —
Телескоп, 1834, ч. XXI, с. 45—55.
13 См.: M. J. Steblin-Kamenskij. The Ballad in Scandinavia and
Ballad Origins. (Some Marginal Notes). —Scandinavica, vol. X, 1971, No. 1,
p. 25—31.
180

сбруею, венец с алмазною тесьмою, наконец «полвласти й
полцарства», но Карина отвергает дары и требует:
А мне — простой девице —
Оставь души покой!
Разгневанный тиран приказывает казнить неуступчивую
красавицу лютой казнью — посадить ее в «бочку гвоздяную», но
Карина неустрашима и горда:
— Давай с гвоздями бочку!
Пытай скорей меня!
На что еще отсрочку:
Я — не люблю тебя!
И слуги подхватили
Прелестное дитя,
И в бочке с гор скатили,
Смеяся и шутя.
Над бочкой, в которой умирает Карина, витают голубки, до не
это — апофеоз баллады: он — там, где следует божественное
отмщение деспоту: н
И вдруг два тощих врана,
Откуда ни возьмись,
На злобного тирана...
Схватили — и взвились —
На дальнее кладбище
Несутся по полям...
И сделался он пищей —
И вранам, и волкам!
Ф. Кони представлял себе скандинавский национальный
характер самостоятельным, гордым, непокорным. Иным изобразил
его О. И. Сенковский в своей статье о северных балладах.15 По
его словам, шведские и датские поселяне отличаются «простотой»,
«чистою нравственностью»; сквозь их «северную свирепость»
проглядывают «самые нежные чувствования». Антифеодальное
звучание имеют лишь баллады, занесенные в Скандинавию из
Западной Европы: песни эти, компрометирующие древних королей
и князей, не согласуются с народным духом, нравами и обычаями
храбрых и браннолюбивых, но преданных своим монархам
северян. Даже легенда о гибели вещего Олега казалась Сенковскому
чуждой народному духу, поскольку причиной смерти князя она
14 Эта баллада пересказана и в погодинском «Московском вестнике»,
но о заключительных ее строфах здесь не говорится ничего: «В песне
„Твердость девы" одна юная девушка противится любви короля и
погибает мучительною смертию: во время ее терзаний две голубки летают
около нее и внезапно является третья, вероятно, душа мученицы; песня
такого содержания поется у немцев» (Schwedische Volksarfe von Studach. —
Московский вестник, 1827, ч. VI, с. 482).
15 [О. И. Сенковский]. Баллады народов скандинавских. —
Библиотека для чтения, 1836, т. XIX, с. 20—32 (Смесь).
181

выставляет роковую его опрометчивость.16 Барон Врамбеус
пересказал прозой несколько наиболее характерных, по его мнению,
скандинавских баллад, героев которых отличала рабская
покорность судьбе. Если какая-нибудь северная баллада,
опубликованная в журнале Сенковского, и рисовала образ тирана, его
поступки должны были иметь в глазах читателей моральное
оправдание: «гневный царь», о котором пелось в балладе, переведенной
кн. Д. Кропоткиным,17 прогнал скальдов из своей страны за дело:
они нарушали общественную нравственность, прославляя
свободную любовь.
И Сенковский и Ф. Кони снабжали свои публикации
пространным историко-литературным и текстологическим комментарием,
материал для которого черпали в немецких изданиях. Каждому
своему переводу Кони предпосылал в качестве эпиграфа первые
четыре стиха перелагаемого оригинала, объяснял идиомы и т. п.
Переводя шведскую балладу «Чудесная арфа» («Den underbara
harpan»), Кони учел все варианты ее записи, даваемые Афцелиусом,
«все изменения, встречающиеся в разных оригиналах, которые
имели другое значение, или особенный поэтический колорит».18
16 В одной из своих статей Сенковский писал: «Эта... „народная"
басня есть басня иностранная... у нашего летописца, вероятно, был
сборник знаменитейших басен всего мира...» (Взгляд на суеверие и
предрассудки. Поликарпа Пузины. СПб., 1834. — Библиотека для чтения, 1834,
т. VI, с. 46—47, Критика).
17 Кн. Д. Кропоткин. Рютмюр, или Изгнание скальдов.
Скандинавская баллада. — Библиотека для чтения, 1838, т. XXVII, с. 7—12
(Русская словесность).
18 Ф. Кони. Две древние народные шведские песни. (Из сборника
Афцелиуса и Гейера). — Сын отечества, 1838, т. V, ч. 2, с. 16 (Русская
словесность).
Баллада эта повествует о ссоре двух царских дочерей: старшая сестра
приревновала младшую за ее красоту и утопила ее в море. Утопленница
мстит ей после смерти, обнаруживая характер своевольный и дерзкий:
И невод рыбачий, в безлунную ночь,
Прекрасную вытащил царскую дочь.
Гусляр шел дорогой из чуждой дали
И поднял он труп безмогильный с земли.
И сделал он арфу из тела красы,
Чтоб смертных пленять в золотые часы.
Украшен цветами высокий алтарь,
Ликует за свадебной трапезой царь.
И юный гусляр стоит у ворот:
— Послушай, невеста, что арфа споет! —
На первый удар завопила струна:
«В мой пояс златистый сестра убрана!»
Бледнея, невеста на барда глядит.
В руке ее кубок заздравный дрожит.
Удар повторился, и струны, как гром:
«Сестра обручилась с моим женихом!»
182

Другая баллада, переведенная Кони, «Сила скорби», интересна
как не совсем обычная в русской поэзии вариация «мотива Ле-
норы». Этот балладный сюжет, широко представленный в
фольклоре и романтической литературе всех европейских стран, в своей
наиболее распространенной художественной обработке
общеизвестен: невеста сетует на судьбу, отнявшую жизнь ее жениха,
и несет божью кару; мертвец-жених на вороном коне-призраке
отвозит девушку на кладбище и увлекает ее за собою в могилу.19
Этот сюжет варьировали не только В. А. Жуковский, автор
«Людмилы» и «Светланы», но и П. А. Катенин («Ольга», 1816), М.
Загорский («Лиза», 1820), Г. П. Кругликов («Приведение», 1820)
и многие другие поэты-романтики. Известен и похожий сказочный
сюжет в русском и украинском фольклоре, только в сказке
героине уже на кладбище удается бежать от мстителя-мертвеца
и спастись от смерти.20 Высказывалось предположение, что какой-
нибудь вариант подобной сказки был знаком Жуковскому,
поскольку в тексте его «Людмилы» встречаются строки, имеющие
аналогию в сказке и отсутствующие в бюргеровой «Леноре».21
Строфы эти прямо совпадают с соответствующим абзацем
в тексте одной из заонежских сказок о женихе-мертвеце.
Жуковский:
Светит месяц, дол сребрится,
Мертвый с девицею мчится.
Путь их к келье гробовой.
«Страшно ль, девица, со мной?»
Русская народная сказка:
Ночь лунная, ясная.
Мертвец едет,
Катю везет.
«Катенька моя, не боишься ли ты меня?» 22
Забытая ныне публикация Ф. Кони говорит о том, что
сходство это — чисто типологическое. Приведенные строки из бал-
И дурно невесте — туманится взор,
И девы с невесты снимают убор.
Но третий аккорд застонал по струнам:
«Сестра отдала меня в жертву волнам!»
В чертогах смятенье, и вопли, и плач!
И грозно секирой сверкает палач.
(Там же, с. 19—21)
19 См.: И. Созонович. Ленора Бюргера и родственные ей сюжеты
в народной поэзии европейской и русской. Варшава, 1893.
20 См.: И. П. Луп ан ов а. Русская народная сказка в творчестве
писателей первой половины XIX в. Петрозаводск, 1959, с. 67—68.
21 Там же.
22 См.: П. Коренной. Заонежские сказки. Петрозаводск, 1918, с. 28.
183

лады Жуковского — общее место, переходящее из песни в песню.
Оно отсутствует в «Леноре» Бюргера, но наличествует в качестве
рефрена в немецкой балладе, которую хорошо знали и Бюргер,
и Жуковский (она и легла в основу и «Леноры», и
«Людмилы») :
Der Mond scheint so helle,
Die Todten reiten schnelle,
Feins Ljebechen! graut dir nicht?
Баллада эта пересказана Гердером в его обзоре северных
народных песен; в одном из вариантов шведской баллады о женихе-
мертвеце имеется такой же припев:
Manen skiner,
Dodman rider;
Ar du inte räddar an, Bolla? 23
(Месяц светит;
Мертвый скачет;
Не страшно ли тебе еще, Болла?)
В переведенной Кони балладе жених-мертвец оказывается не
врагом живых людей и мстителем за свой потревоженный покой,
а верным любовником и доброжелателем. Смерть не иссушила его
нежных чувств, и для его возлюбленной поездка на кладбище
заканчивается относительно благополучно.24
Ф. Кони сознавал, что скандинавский фольклор может служить
«обильным родником пояснений» для истории и русской народной
словесности;25 так же думали и отечественные этнографы. И.
Снегирев, например, говоря о русских пословицах, искал к ним
параллели в «Старшей Эдде», в «Изречениях высокого» — «так
называемых Одиновых правилах», «кратких, резких, замысловатых
изречениях» народной этической мудрости древних скандинавов.
Исследователь восхищался богатством пословичного фольклора
23 Ф. Кони. Две древние народные шведские песни, стр. 19.
24 Когда ж на кладбище пришли через лес,
С главы его волос мгновенно исчез.
«Взгляни-ка на месяц!» — жених прошептал.
Она поглядела, а мертвый пропал.
И, сев на могилу, невеста поет:
«Здесь буду я ждать, пока бог позовет!» —
Но голос из гроба, что деве так мил,
Ей шепчет: «Христина! беги от могил!
Слезинка здесь каждая землю пробьет,
И сердце мне кровью, мой друг, обдает!
Но каждая радость на сердце твоем
Мне розами веет в подземный мой дом!»
(Там же)
25 См.: Ф. Кони. Нечто о старинных народных шведских песнях,
с. 49.
184

«готфов», у которых изъяснение поговорками, Загадками и
притчами было «предметом состязания и славы».26 Загоскин в романе
«Аскольдова могила» заставлял своих героев-варягов говорить
преимущественно пословицами;27 шведские поговорки цитировал
в своих статьях и Сенковский.28
Достижениями северных фольклористов интересовался П. В.
Киреевский, пристально изучавший западноевропейские сборники
песен, желая освоить новые способы исследования и собирания
такого рода произведений.29 Даже И. П. Сахаров, питавший
врожденное недоверие ко всему иностранному, не обходил вниманием
баллады и сказки, изданные скандинавскими этнографами; ему
были известны рассказы Саксона Грамматика и Снорри Стурлу-
сона.30 Собиратель русских народных сказок, И. П. Сахаров
сознавал, что у скандинавов, говоря словами Ф. Кони, сказка есть жанр,
соединяющий эпос с лирикой, — «та ступень, по которой народ
переходит от внешних созерцаний к самопознанию внутреннему».31
По мнению критики, Сахаров воссоздавал старинную жизнь «из
развалин и обломков» такими же методами, что и Афцелиус.32
Русские читатели могли знать, что Афцелиус не только
публиковал народные песни, но и комментировал «Эдду»,33 и сам этот
факт показался бы теперь исполненным особого значения:
сюжеты, развитые скандинавской средневековой балладой, стали
находить и в «Эдде». Во Франции страсбургский профессор Ф. В.
Бергман выбрал и опубликовал древнеисландские мифологические
песни,34 мотивы которых имеют точки соприкосновения с сюже-
26 И. Снегирев. О пословицах вообще и в особенности о русских. —
Атеней, 1829, ч. II, с. 431—452.
27 Варяг Фрелаф вспоминает, что на его родине есть поговорка:
«Не бойся ни моря бурного, ни грома небесного, а меча Ингелотова».
Тот же Фрелаф похваляется: «Не досталось обижать орла приморского
ни ясному соколу, ни белому кречету; так этой ли вороне разнокрылой
обидеть меня, молодца!» (M. Н. Загоскин. Аскольдова могила, повесть
времен Владимира Первого. — Цит. по кн.: M. Н. Загоскин. Собр. соч.,
т. 6. М., 1901, с. 111, 114).
28 «Еще и нынче шведские мужики; услышав гром, говорят: „старый
Тор катается"» (О. И. Сенковский. Путешествие по Исландии
господина Мармие. — Библиотека для чтения, 1837, т. XXIV, с. 125 (Науки
и художества)).
29 См.: М. К. Азадовский. История русской фольклористики, т. 1.
М., 1958, с. 337.
30 См.: А. Н. Пыпин. История русской этнографии, т. 1. СПб., 1890,
с. 295.
31 Ф. Кони. Нечто о старинных народных шведских песнях, с. 46.
32 См.: А. Бычков. Обозрение шведской литературы. —
Москвитянин, 1842, ч. V, № 9, с. 39.
33 Об этом говорилось в статье: Датский перевод Семундовой Эдды
(Из Гетт. Уч. Вед.). — Московский телеграф, 1825, ч. IV, № XV, август,
с. 208—213.
34 Poèmes islandais ... tirés de l'Edda de Saemund, publiés avec une
traduction, des notes et un glossaire. Paris, 1838.
185

тами народных песен; это начинание французского ученого было
с одобрением встречено русскими критиками.35 Поэт В. Любич-
Романович взял для переложения из «Старшей Эдды» «Песнь
о Трюме» — наиболее родственную по жанру и стилю
скандинавским балладам,36 желая на иноязычном материале создать
сочинение, близкое русской литературной сказке. Поэт переводил древне-
исландскую песнь стихом ершовского «Конька-Горбунка»,
употребляя русские сказочные и былинные идиомы и присловия,
используя обязательные эпитеты и метафорические клише.37
Скандинавский фольклор много значил для А. Вельтмана,
автора романа «Светославич, вражий питомец» и других
произведений. «Светославич», написанный с претензией на энциклопе-
дичность, — характерный для Вельтмана «роман-амальгама»,38
35 См.: Я. К. Грот. Поэзия и мифология скандинавов. —
Отечественные записки, 1839, т. IV, с. 1—38; П. С. Обозрение иностранных
журналов. — ЖМНП, 1839, ч. 24, с. 145 и т. п.
36 М. И. Стеблин-Каменский. Комментарии. — В кн. Старшая
Эдда. Древнеисландские песни о богах и героях. Пер. А. И. Корсуна. Ред.
М. И. Стеблин-Каменский. М—Л., 1963, с. 232.
37 В. Любич-Романович. Песнь о Триме, или Отнятие молота.
Скандинавская поэма. — Сын отечества, кн. VII, июль, 1842, с. 3—10.
Тор проснулся — млата нет!
Ищет, яростью пылает,
Съесть грозится целый свет
И брадою потрясает;
Но напрасно: млат с небес
Неразгаданно исчез!
Оказывается, «молот-сокрушитель» Тора похитил великан Трюм
(Трим), властитель «царства бурь и ураганов», желая заполучить в жены
богиню Фрею, «дивную красою»; но вместо Фреи к Триму отправляется
сам Тор, переодетый невестой. На свадебном пиру он отличается
недевичьей прожорливостью; мнимая невеста
Восемь щук, всего вола
Молодецки уплела
И нашла для лакомств место;
Меду с целый котелок
Стал ей на один глоток!
Выбрав подходящий момент, Тор расправляется с великанами и вновь
обретает заветный молот:
И, увидя млат родимый,
Злобно улыбнулся Тор;
И, чтоб смыть скорей позор,
Выхватил его, и Трима
Вмиг на месте положил,
И потом и всех избил.
(Там же)
38 См.: Б. Б у х ш т а б. Первые романы Вельтмана. — В кн.: Русская
проза. Под ред. Б. Эйхенбаума и Ю. Тынянова. Л., 1926, с. 224.
186

своеобразный сборник культурно-исторических и этнографических
материалов для поэтического воссоздания варягорусской старины.
Критика признала лучшими те места этого романа, которые
«дышат преданиями скандинавов»; таковы сцены пребывания князя
Владимира у «свейского конунга Эрика», картина языческого
богослужения в Упсале в честь «Инге-Фрея, внука Оденова», и
т. п.39 Варяжские жрецы в романе распевают гимны, являющиеся
поэтическими переложениями первой, пророческой песни
«Старшей Эдды» — «Прорицания вёльвы»,40 — и произносят
«волхования Одина», явно подражая магическим присловиям второй песни
той же «Эдды» — «Изречениям Высокого».41 Поют песнь и норман-
ские воины, хотя и менее удачно, потому что слишком уж далеко
отступают от буквы и духа древнескандинавской героической
поэзии,42 и совсем неудачно, в эпигонски-оссиановском стиле, поет
знатная шведка Мальфрида: ее песнь «слишком нова и никак
нейдет в сравнение» с древними гимнами.43
Филологический роман Вельтмана насыщен историческими
экскурсами, носящими фантастико-романический характер. На бе-
39 См.: М. Л их о нин. Вельтман и его сочинения. Статья П. —
Московский наблюдатель, 1836, ч. VII, с. 229.
40 Солнце чернело, тонула земля,
Падали светлые звезды;
Боролись стихии друг с другом,
Вздымалися волны до неба.
Но чудище войт в пучине огня;
Видит, что все возвращается снова в пределы:
Земля показалась из вод, раскинулась зелень по Иде,
Буря прошла, орел воспарил,
На горах раздались добровестные звуки!
(Светославич вражий питомец.
Диво времен Красного солнца Владимира.
Соч. А. Вельтмана, ч. 1. м., 1835. с. 190)
41 Знаю я песнь, звуки ее, как щит от стрелы, от копья и меча;
Колеблется твердь, в небеса заплескала пучина.
Шипит Ормунгандур, цепями звуча;
Но в мир тишиной пронеслась песнь Одина!
и т. д.
(Там же)
А2 Варяги, ударяя в щиты, цели:
«Берег святой! пристанище молниеносного, древнего Тора!
Берег святой! в недрах твоих лежит Одена небесного племя!
Берег святой! хранящий останки властительных Херров,
потомков Арея и Атта!»
и т. д.
(Там же, с. 196)
43 М. Л и х о н и н. Вельтман и его сочинения, ст. II, с. 229—230.
187

регах русских рек автор «Светославича» в изобилии находит
варяжские эпонимы, а легенду об исходе Одина из Асгарда на Та-
наисе (Дону) и дальнейшее путешествие асов через «Гардари-
кию» (Русь) до Упсалы Вельтман без малейших сомнений и
оговорок считает «правдой истинной». Писатель-романтик увлекался
более чем рискованными этимологическими догадками. Асгард
у Вельтмана — Азов, а Гардарике «есть, кажется, не что иное, как
Орда»; даже слово «туфли» он выводит «от норманского Toffel —
башмаки, черевики».44 В. Г. Белинский, величая Вельтмана
«поэтом в науке», «поэтом-археологом», а его «ученые» примечания —
«прелестными поэтическими грезами», рожденными «всею
прихотливостью, всем своенравием его таланта», имел основания
упрекнуть автора за его чрезмерный норманизм.45
Все же фантастическая причудливость вельтмановских
этимологии в «Светославиче» — не «сатира на этимологистов», как
полагал М. Лихонин, и не «элемент пародии на собственные
воззрения» (Б. Бухштаб), а сознательная попытка воспроизвести
процесс народного этимологизирования. Вельтман, комментатор
«Слова о полку Игореве», углубленно изучал произведения
средневековых авторов, в том числе саги, их стилю он и подражал
в своем творчестве.
Исследователи уличали Вельтмана в стилистическом
эклектизме: создавая литературно-сказочные сюжеты, писатель
бессистемно склеивал авантюрные фабулы волшебных сказок и саг,
рыцарских романов и былин; различные сюжетные линии в
романах Вельтмана подчас не пересекаются, а сам сюжет чересчур
статичен; автор как будто нарочно злоупотребляет читательским
вниманием, постоянно прерывая изложение вставными отрывками
недосказанных повестей; он произвольно «меняет темп и
пропорции» повествования, благодаря чему «несвязанности» и
«несообразности» сюжета становятся постоянной особенностью его
романов; «возникают серьезные сомнения, не есть ли такая конструк-
44 Варяги в «Светославиче» говорят на условно-«скандинавском» языке,
не придерживаясь правил грамматики и не затрудняя себя употреблением
лексических идиом, свойственных древнеисландской речи: «Nu kommin?
едут? — вскричал он (воин) на нормандском языке, подошед скорыми
шагами к перилам. — Fioldi skip fyrer nevo! ok enu mikil skip! — много
кораблей идут к Нево! один огромный корабль! — отвечали на ладьи»
(Светославич вражий питомец, ч. II, с. 5).
45 «Самый город Валдай, славный своими сайками, происходит у него
от Wald (лес) и Еу (остров); он подкрепляет это мнение еще и тем, что
подле Валдая, на озере, есть острова, из коих один покрыт лесом,
который называется Темный лес. ... В таком же духе писаны г. Вельтманом
и его ученые примечания к его роману „Светославич вражий питомец";
в них у него все происходит от немцев: сам Адам чуть ли не немец, так
как у некоторых все происходит от славян и сам Адам чуть ли не
славянин» (В. Г. Белинский. О Господине Новгороде Великом... А. В.<ельт^
мана>. М.? 1834, — Полн, собр, соч., т. II, Л—М., 1953, с. 209),
188

тивная манера органический порок творчества Вельтмана».46
Предполагалось, что приемы гротескного сказа в его
произведениях восходят к Стерну.47
Но дело здесь не в «органических пороках» конструктивной
манеры Вельтмана и даже не в подражании Стерну;
головоломная запутанность композиции и сюжетная многоступенчатость
в романах Вельтмана объясняются особой творческой установкой
писателя. Он хотел не просто воссоздать варягорусскую старину,
а и писать так, как, по его мнению, сочиняли средневековые
поэты. Он стилизовал свой роман под древнее произведение.
«Сюжетные несообразности» в романах Вельтмана имеют свою
поэтику. Перед глазами автора «Светославича» были мифологические
и героические песни «Эддьг», а также «Слово о полку Игореве»:
композиция этих памятников эллиптична.48 Вельтман понимал,
что средневековые певцы, как и их слушатели, знали
соответствующие сказания в полном их составе, но говорили часто о
событиях, всем известных, и потому довольно было намека или
напоминания, чтобы в сознании современников возникли нужные
представления и ассоциации. Такую сложную, искусственную
форму якобы древнего повествования — хроники-саги — Вельтман
противопоставлял широко распространившимся в 1830-х годах
подражаниям Вальтеру Скотту: это понял и оценил В. Г.
Белинский.49 Описывая батальные сцены, Вельтман намеренно следовал
скальдическому стилю: «Настала сеча великая, брань крепкая,
лом копейный, щитов скепание.. .».50
Как и произведения средневековых авторов, романы
Вельтмана почти не содержат статических описаний северной природы,
между тем его современники немало потрудились, живописуя
гранитные скалы Швеции и девственные леса Финляндии.
Подобные пейзажи рисовались в традиционно оссиановском духе и
стиле, хотя здесь далеко не всегда можно говорить о прямом
влиянии Оссиана: северный романтический пейзаж восходит не
столько к Макферсону, сколько к Малле, Гердеру, немецким и
французским сентименталистам, Жермене де Сталь и Парни,
к Державину и Карамзину, Батюшкову и Жуковскому. Даже если
46 Б. Б у х ш т а б. Первые романы Вельтмана, с. 226.
47 См.: 3. С. Ефимова. Начальный период литературной
деятельности А. Ф. Вельтмана. — В сб.: Русский романтизм. Под ред. А. И.
Белецкого. Л., 1927, с. 81.
48 См.: Е. Hoffmann. Beobachtungen zum Stil des Igorliedes. —
Archiv für slavische Philologie, Bd. XXXVIII, Hf. 3—4, 1923, S. 242-244.
49 «Кто бы стал поэтизировать древнюю Русь в форме вальтерскоттов-
ского романа, а не в форме полуфантастической, полушутливой сказки —
у того вышел бы не роман, а какая-то пародия на роман, что-то бледное,
безжизненное, насильственное и натянутое» (В. Г. Белинский. Предки
Калимероса. Александр Филиппович Македонский. (Соч. А. Вельтмана,
М, 1836). —Поли. собр. соч., т. II, с. 115).
$° Светославич, вражий питомец, ч. II, с. 71,
189

романтику и случалось бывать в какой-нибудь из стран Севера
(сюда относили и Финляндию), нарисованный им пейзаж трудно
локализовать; все там усредненно-типическое,
абстрактно-обобщенное — или невообразимо-ужасное, или подернутое мистической
дымкой, легкой сеткой таинственности. Такой пейзаж, хотя и не
лишенный зримого образа, рассчитан на восприятие отвлеченно-
психологическое, призван вызвать определенные
культурно-исторические реминисценции или пробудить
сентиментально-лирическое настроение.
В эпоху романтизма много и охотно цитировали Альфьери,
который в своей автобиографии воспел «энергическую тишину» и
«безмолвное величие» скандинавской природы.51 «Пламенный
поэт», Альфьери «везде любит сближение крайностей» и потому
очарован «дикой, величественной природой» Севера, столь
непохожей на итальянскую, южную: «зрелище странное,
невообразимое, поэтическое, даже для того, кто никогда не писал стихов!».52
Древнесеверный пейзаж, изображенный самим Н. Полевым,
сродни картинам природы в книгах Альфьери, мадам де Сталь,
Тьерри и Батюшкова. На севере все имеет «вид мертвый и
мрачный», но временами величественно-прекрасный и
загадочно-таинственный. Всюду борение стихий, «громады камней, рассеянных
в ужасном беспорядке, и пирамидальные, гранитные скалы в
разнообразных видах», «оледенелые потоки, угрюмые сосны и ели,
обгорелые камни» и т. п.53 «Сие протяжение земли» покрыто
«мрачными лесами», климат суров, природа угрюма и
неприветлива, и жители Скандинавии «мощны, крепки, суровы, как
природа, их окружающая; дики, как леса, ими обитаемые;
неукротимы в страстях своих.. .».54
Как поэт Е. Баратынский, конечно, несравненно выше Н.
Полевого; Баратынского природа скандинавского Севера привлекла
своим «совершенным отличием» от русской, гиперборейской
экзотичностью. Но, хотя, по словам поэта, долгие годы, проведенные
им в Финляндии, «глубоко напечатлелись в его воображение»,55
пейзаж, им созданный, — типично оссиановский,
экзотически-северный:
Суровый край, его красам,
Пугаяся, дивятся взоры;
На горы каменные там
Поверглись каменные горы...
На них шумит сосновый лес;
51 См.: Новая скандинавская поэзия. — Галатея, 1829, № 49, с. 113.
52 История русского парода. Сочинение Николая Полевого, т. I. М.,
1829, с. 6.
53 Н. П. \Н. А. Полевой]. Отрывок из писем о Финляндии. —
Московский телеграф, 1825, ч. И, с. 283—297.
54 История русского народа, с. 5.
55 Эда, финляндская повесть и Пиры, описательная поэма Евгения
Баратынского. СПб., 1826, с. 2.
190

С них бурно льются водопады;
Там дол очей не веселит;
Гранитной лавой он облит,
и т. п.
Исследователи отметили, что Баратынский в «Эде» «придал
местности фантастически преувеличенные контуры»,56 да и самое
заглавие поэмы говорит о тех литературных ассоциациях,
которые приходили на ум поэту: Эда фонетически созвучна с Эддой —
малопонятным и поныне заглавием древнескандинавского эпоса.
Именно так («Эдда») ошибочно называли эту северную поэму
Баратынского А. С. Пушкин и А. А. Бестужев.57
Не только поэты-романтики, но ученый филолог Ампер,
совершивший летом 1827 г. путешествие по Скандинавии, изображал
ее природу, которую созерцал воочию, так, как если бы только
читал о ней в преромантических поэмах и у Оссиана. Готовясь
к встрече с природой Севера, путешественник вспоминал
народные песни скандинавов, их саги и мифологию. Еще не
добравшись до датской границы, Ампер заранее знал, что посреди своих
пустынь скандинавские крестьяне остались с древних времен
такими же варварами, что их «почти узнал бы Тацит». Природа
Севера для французского путешественника начинается «еще до
Берлина»: именно тут «вдруг вступаешь в полосу растительности,
покрывающую Скандинавию и Россию», тут простираются
обширные пространства воды, на которых «как бы плавают леса» —
северные лагуны, коих «характер столь тих и мечтателен».58
Амперу доподлинно известно, что «печаль есть истинный
характер Севера» и что там ее встречаешь везде: в «неясном свете
сумерек», в «мягкости» окружающей тишины^ в «молчаливости и
величии природы, в мрачном взгляде человека, в медленной его
походке и жалобном пении, в морских туманах, долгих ночах и
продолжительных сумерках».59 Путешественник надеется
«встретить хоть пару медведей, чтобы довершить наши северные
впечатления», но не имеет этого удовольствия, хотя он слышал, что
шведские крестьяне охотятся на этих страшных зверей «с
удивительною неустрашимостью». Ампер многозначительно резюмирует
свои впечатления от путешествия по Скандинавии: «Я думал, что
попал в гости к Оссиану».60
И действительно, романтическая фантазия населяла
Скандинавию призраками, мифическими существами, ведьмами и выход-
56 S. Hirn. Imatra som natursevärdet till och med 1870. En reselitterär
undersökning med lokalhistorisk begränsning. Helsingfors, 1958, s. 210.
57 См.: Г. X e т с о. Финляндия в жизни и творчестве Баратынского. —
Scando-slavica, tomus XXII, 1967, с. 33.
58 [Ж.-Ж.-А. Ампер]. Очерки Севера. Пер. О. (А. Н. Очкина).—
Сын отечества, 1834, т. XIII, с. 33—34.
59 Там же, с. 178—179, 201.
60 Там же, с. 329.
191

цами с того света. Страной таинственного безмолвия и
мистической поэзии изобразила Север мадам де Сталь. По мнению
романтиков, его леса, реки и озера кишат русалками, сильфидами,
гномами и троллями, в его селениях живут колдуны и водятся
вампиры.61 Нигде, кроме как в Швеции, суеверия не имели таких
важных следствий в общественной жизни и нигде они не
производили «заблуждение, такое всеобщее и гибельное».62 В
средневековых скандинавских городах поселился ужас: они оглашались
воплями жертв, терзаемых палачами на черных плахах лри
неверном свете факелов; приблизительно так выглядела Скандинавия
в изображении французских романистов, испытавших на себе
влияние готического романа: Шарля Нодье, Виктора Гюго, Прос-
пера Мериме и др.
«Неизъяснимые происшествия» в Дании и Швеции
приключаются на каждом шагу: такова фабула «готической» повести
немецкого философа и новеллиста, датчанина по происхождению,
Генриха Стеффенса, переведенной Н. Полевым.63 Из гробов
встают мертвецы, ночью в церквах играются таинственные
свадьбы и совершаются убийства, а люди говорят «дикими» и
«ужасными» голосами. В романе Фан дер Фельде «Арвед Гюл-
леншерна», две главы из которого Н. И. Павлищев перевел и
напечатал в «Московском вестнике»,64 одним из главных героев
выступает знаменитый шведский мистик Эмануэль Сведен-
борг. Он — вещий прорицатель и толкователь снов и видений,
человек «страшный» и «таинственный», лицо, окруженное
легендами, да и сам этот образ создан на основе легенд о шведском
духовидце.65
Эпиграф «из Шведенборга» предваряет V главу повести
А. С. Пушкина «Пиковая дама», где покойница-графиня ночью
является к Германну, чтобы сообщить ему тайну трех карт. Све-
денборгом интересовалось весьма большое число лиц: одно их
перечисление занимает в работе П. Н. Сакулина о кн. В. Ф. Одо-
61 См., например: Колдуны в Швеции. Сказка. — Русский инвалид.
Литературные прибавления, 1832, № 6, с. 45—46; Вампир. Рассказ из
хроники Саксо Грамматика. — Колокольчик, 1831, № 2, с. 5—6, и т. д.
62 Суд над ведьмами. — Московский наблюдатель, 1838, ч. XV,
с. 117—139.
63 Неизъяснимое происшествие. (Соч. Генриха Стеффенса). —В кн.:
Повести и литературные отрывки, изданные Николаем Полевым, т. III.
М., 1829, с. 254—268.
64 Смерть Карла XII. (Отрывок из романа Фан дер Фельде «Арвед
Гилленштирна»). —Московский вестник, 1828, ч. VII, с. 279—301.
65 Другие шведские ученые представлялись европейскому читателю
сродни Сведенборгу, например выдающийся химик Йухан-Якоб Берде-
лиус. «В недавно изданной Истории Диавола — ибо там (в Швеции)
беспрестанно печатаются подобные книги — автор влагает в уста демона,
желающего обольстить жертву свою, следующее обещание: я сделаю из
тебя Берцелиуса» (Свидание с Берцелиусом. С франц. N. N. N. — Сын
отечества, 1834, т. XLVI, с. 200).
192

евском несколько страниц;66 наиболее пылким поклонником
шведского философа-мистика был сам Одоевский. Фабула рассказа
«Душа женщины» (1838), в котором повествуется о загробном
царстве и осуждается тяжкий грех—«гордость смирения»,
подсказана Одоевскому книгой Сведенборга «О небесах, о мире
духов и о аде», известной русскому читателю во французском
переводе. Другие мистические рассказы Одоевского, проникнутые
идеей «двоемирия», общения с миром духов, также
ориентированы на Сведенборга: такова серия рассказов под общим заглавием
«Беснующиеся». Герой одной из этих повестей—«Орлахская
крестьянка» (1838), — полагающий, что рядом с людьми живут
духи, распространяющие влияние магнетизма, наделен фамилией
Валкирин, наводящей на мысль о мифических посланницах
Одина, воздушных девах-воительницах. Повести этой
(опубликованной в «Отечественных записках», 1842, т. XX) предпослан
эпиграф «из Шведенборга»: «Я предвижу, что многие почтут
слова мои за выдумку воображения; я уверяю, что здесь нет
ничего выдуманного, но все действительно бывшее и виденное не во
сне, а на яву». Отрывок этот является сентенцией, которой Све-
денборг обычно предварял свои мистические откровения.
Критические суждения о романе Н. Греча «Черная женщина»
(1834; переиздан в 1838 г.) помогают лучше уяснить
общественно-эстетическое значение фантастико-романтических
увлечений в литературной среде, связанных с интересом к
скандинавской культуре. Роман Греча — своеобразная энциклопедия духо-
видения, собрание рассказов и анекдотов о привидениях, слабо
скрепленное общей интригой и фабулой и почерпнутое автором
в различных французских и немецких, письменных и устных
источниках.' Здесь встречается анекдот об огненном шаре, якобы
пролетевшем через залы Зимнего дворца, когда там давался
праздник в честь шведского короля; рассказ о том, как датский
резидент наблюдал факельное шествие призраков, и о том, что
шведский король Густав III увлекался гаданием на картах,67 и т. п.
Здесь же имеется известный анекдот о знаменитом видении
Карла IX, почти дословно переписанный из знаменитой новеллы
Мериме68 без ссылки на источник.69
66 См.: П. Н. Сакулин. Из истории русского идеализма. Князь
В. Ф. Одоевский. Мыслитель. Писатель, т. I, ч. П. М., 1913, с. 395—397.
67 См.: Н. Греч. Черная женщина. — В кн.: Сочинения Николая
Греча, ч. 1. СПб., 1838, с. 60—62.
68 См.: Г. С. Авессаломов а. Новелла Проспера Мериме «Видение
Карла IX». — Уч. зап. ЛГУ, № 276, сер. филол. наук, вып. 54,1959, с. 82—95.
69 В отличие от Греча В. А. Жуковский в статье «Нечто о
привидениях» (1848), также пересказавший анекдот о видении Карла IX,
подчеркнул, что «должен следовать повествованию Проспера Мериме, которое
во всем главном верно, хотя Мериме, по образу и подобию своих
соотечественников, не мог воздержаться, чтобы не украсить простой истины
вымыслом некоторых живописных обстоятельств» (В. А. Жуковский.
Сочинения. Поли. собр. в одном томе. М., 1902, с. 160).
13 Эпоха романтизма
193

Судя по критическим отзывам на роман Греча, интерес
романтиков к скандинавской мистической теме не был целиком
реакционным явлением в литературе той эпохи. Официальная уваров-
ская доктрина — «самодержавие, православие, народность» — не
оставляла много места для пропаганды оккультных суеверий, не
говоря уже о том, что мистическая экзальтация в художественном
произведении могла быть воспринята как сочувственное
воспоминание об относительно более либеральном предыдущем
царствовании — Александра I. По словам того же Греча, «вера в
чудесное основывается не на расчетах и заключениях рассудка, а на
каком-то неизъяснимом внутреннем чувстве»,70 и это
неизъяснимое внутреннее чувство не поддавалось контролю властей и не
подлежало цензуре. Охранительная критика в лице Сенковского и
Булгарина осуждала мистические увлечения. Секковский
утверждал, что привидений в природе не бывает: они «существуют
только как оптические обманы» и «доказывают только, что есть
люди с расстроенными нервами».71 Булгарин ругал шведов
«лицемерами и святошами», воображение которых «довольствуется
вымыслами мистицисма», и призывал читателей не верить Све-
денборгу, «будто он переносится из одной планеты на другую и
беседует с духами».72
С другой стороны, В. Г. Белинский видел, что романтико-ми-
стические настроения — своеобразный, хотя и пассивный протест
против монархической реакции, желавшей задушить всякую
мысль, неподвластную полицейской регламентации. Роман
«Черная женщина», служащий к «оправданию возможности духовиде-
ний», критик называл «сказкой доброй», которая «читается скоро
и с удовольствием». «Во всяком случае, успех романа г. Греча
„Черная женщина", по нашему мнению, говорит много в пользу
70 Н. Греч. Черная женщина, с. 56.
71 О. И. С е н к о в с к и й. Черная женщина и животный магнетизм.
По поводу романа «Черная женщина» Н. Греча. 1834. — В кн.: Собрание
сочинений Сенковского (барона Брамбеуса), т. VIII. СПб., 1859, с. 86.—
Сенковский писал: «Само собою разумеется, что если б я был Карлом IX
или Густавом III, тот или другой из моих льстецов увидел бы то же, и
еще яснее меня, как скоро я спросил бы его об этом; но протокола нашего
общего видения еще не следовало бы употреблять в доказательство
существования ни домовых, ни леших» (там же, с. 86—87).
72 Летняя прогулка по Финляндии и Швеции в 1838 г. Фаддея
Булгарина, ч. И. СПб., 1839, с. 149.
«Сын отечества» перепечатал из французского журнала повесть
о Сведенборге, в которой здравомыслящие герои с презрением
отзываются о шведском мистике. Один из героев заявляет: «Сряду три дня
я ходил к Сведенборгу, и всегда мне отказывали: то он беседовал с
Семирамидою, то с Юлием Цесарем. Неужели и это не шарлатанство?
Представьте себе: человек, встав утром с постели, говорит слуге: „Сегодня
никого не принимай, но если придет Навуходоносор — то проси!" —
Истинно одни только шведы могут позволить так смеяться над нами»
(Свенденборг. С французского С. Навроцкой. — Сын отечества, 1844,
кн. 6—7, с. 1—21 (Отд. IV, Иностранная словесность)).
194

нашего общества, как доказательство, что в нем есть живая
потребность внутренней жизни».73 А. И. Герцен в «Былом и думах»
(ч. II, гл. XVI), высказываясь о мистических увлечениях
архитектора А. Л. Витберга, писал, что его мистицизм «лежал долею
в его скандинавской крови»;74 Витберг умел своему мистицизму
придавать «такую пластичность и такой изящный колорит, что
возражение замирало на губах, жаль было анализировать,
разлагать мерцающие образы и туманные картины его фантазии».75
Влияние Витберга-мистика даже несколько «поколебало»
сознание Герцена, но он не отступил с материалистических
позиций; его «реальная натура» «взяла верх», ему не суждено было
«подниматься на третье небо», он всю жизнь оставался
«совершенно земным человеком»: «Дневной свет мысли мне роднее
лунного освещения фантазии».76 То же мог бы сказать о себе и
Белинский. Отметив, что вера в чудесное «есть добрый элемент
в человеке, признак благоговейного и трепетного предощущения
таинства жизни», критик подчеркивал, что чрезмерное увлечение
таинственным может породить самые нелепые суеверия.77
Оккультизм, теософия и другие псевдофилософские увлечения в
аристократической среде свидетельствовали об отрыве художественного
сознания романтиков-мистиков от народного здравого смысла и
опыта трезвой наблюдательности. Скандинавия не была в этом
повинна.
Но в эпоху романтизма существовало и другое, более близкое
к реальности представление о скандинавской культуре. Оно
складывалось исподволь, начиная с XVII столетия, независимо от
преромантических увлечений, в «Лаппонии» (1673) Иоганна
Шеффера, в вольтеровской «Истории Карла XII» — здесь
нарисован реальный северный пейзаж с его болотами, каменистой
почвой, соснами, красноверхими домиками и т. п. Скалы Севера, его
леса, озера и бедные селенья, картинно, но довольно верно,
изобразил в своих «Очерках природы» (1784) французский
путешественник Бернарден де Сен-Пьер, побывавший в Скандинавии,
а также в России. Общеевропейскую известность получили
«Письма о путешествии в Исландию» (1777) финско-шведского
просветителя Г. Портана, вскоре переведенные на немецкий
(1779), английский (1780) и французский (1783) языки. Вольное
73 В. Г. Белинский. Сочинения Николая Греча. СПб., 1838. — Поли,
собр. соч., т. II, с. 536.
74 Герцен продолжал: «Это та самая холодно обдуманная
мечтательность, которую мы видим в Шведенборге, похожая в свою очередь на
огненное отражение солнечных лучей, падающих на ледяные горы и
снега Норвегии» (А. И. Герцен. Собр. соч. в тридцати томах, т. VIII.
М., 1956, с. 287).
75 Там же, с. 288.
76 Там же.
77 В. Г, Белинский. Поли. собр. соч., т. II, с. 536.
*95
13*

переложение этих писем, выполненное с учетом и других
источников, появилось и в русском переводе.78
Сам жанр путешествия (в частности, по Скандинавии)
в 1820—1830-х годах начинал избавляться от тяготения к
сентиментальной чувствительности и требовал точных,
детализированных зарисовок реальной действительности. Русский читатель
познакомился с мемуарами английского священника Э. Гендерсона,
посетившего Исландию, человека, далекого от художественной
литературы, пытавшегося рисовать северный пейзаж
непосредственно с натуры, по личным впечатлениям.79 И у Ампера в его
«Очерках Севера» встречаются не только подражательно-оссиа-
нистские картины дикой природы и стандартно-преромантические
выражения восторга ее красотами, но и меткие наблюдения,
вполне реальные зарисовки и бытоописания. За это «Очерки» и
были одобрены русской критикой; хорошо, что Ампер многое из
того, что ему встречается, старается рассмотреть, отметить и
зарисовать — это делает его взгляд на вещи оригинальным, его
замечания — остроумными.80 В. Г. Белинский считал сочинение
Ампера «занимательным» потому, что он «представляет множество
фактов касательно нравов, домашней жизни, народного духа и
характера описываемых им стран».81
Много сделал Ксавье Мармье, знакомя европейскую публику
с жизнью Скандинавии. Он, посетив Данию, Швецию, Норвегию
и Исландию, не только знакомился с их природой, с нравами и
обычаями их жителей, но изучал новую романтическую поэзию
Севера. Статьи и книги Мармье переводились, печатались и
рецензировались в русской прессе. Отмечалось, что Мармье более
чуток и восприимчив, чем Ампер, для которого главное — оссиа-
нические пастроения; «нравственное и вещественное состояние»
Исландии Мармье описал живо и верно.82 Изображенные им
скандинавские крестьяне — не северяне вообще, портреты
которых как бы списаны с образов древних варягов, и не
первобытные поселяне, а натуральные мужики, «великие ростом и
молчаливые», употребляющие спиртные напитки и любящие читать
78 Любопытные известия, или Сокращенная история об строве Исланде,
собранная из Блефкения, Ангрима Ионаса и других разных историков
Г. Пейрером. Перевел с французского Илья Грсшищев. М., 1789.
79 Отрывок из его мемуаров напечатан в «Северном архиве» (1822,
т. I); см.: И. В. Дм охов екая. Из истории русско-исландских
литературных отношений. — Скандинавский сборник, вып. IX. Таллин, 1964,
с. 178.
80 См.: Очерки Севера. Сочинение Ампера. СПб., 1835. (Рецензия).—
Библиотека для чтения, 1834, т. VII, с. 45 (Литературная летопись).
81 В. Г. Белинский. Сочинение Ампера. СПб., 1835. — Поли. собр.
соч., т. I. М., 1953, с. 249.
82 [О. И. С е н к о в с к и й]. Путешествие по Исландии господина Мар-
мие. — Библиотека для чтения, 1837, т. XXIV, с. 97—152 (Науки и
художества) .
196

книги. «Величайшее наслаждение норвежских простолюдинов по
воскресеньям и праздникам есть сидеть, облокотясь на стол, и
молча пить, или стоять по целым часам на солнце, или наконец
спать».83 На прелесть северного пейзажа Мармье указал не Ос-
сиан, а национальный поэт Швеции Эсайас Тегнер.84
Русские путешественники, описывая Скандинавию, также
отходили от преромантически-оссиановской традиции. Н. В. Гоголь,
прибыв во время своего европейского путешествия в 1829 г. к
берегам Швеции, нашел здесь мало «занимательного» с поэтической
точки зрения: «Несколько странного вида разбросанных хижин.
Народ вообще хорош, особливо женщины стройны и недурны
собою».85 На острове Борнгольме Гоголя восхитили не дикие
обнаженные скалы и девственные дубовые леса, как Карамзина,
а «цветущая зелень долин и красивые домики».86 В. А.
Жуковский, посетивший Швецию в 1838 г., в своих кратких «Очерках
Швеции» (1838) изобразил типичную европейскую провинцию.
«Гранит, сосны и красные домики, в различных положениях и
отношениях, составляют общий шведский вид.. .»,87 — писал Иван
Головин, побывавший в Швеции в 1839 г. Шведская природа
напомнила путешественнику отечественные пейзажи. Русские
журналы отмечали, что культурные отношения России и
Скандинавии все более оживляются «день ото дня»;88 прояснялось отличие
скандинавской культуры от финляндской.89
Романтическая традиция требовала, чтобы Скандинавия под
пером путешественников представала страной призраков и
мистических видений; вместе с тем становилось известно, что Север —
край науки и просвещения. В Швеции функционируют два уни-
83 Христиания и общий вид Норвегии (из Мармье). — Библиотека для
чтения, 1837, т. XXV, с. 97.
84 «Он отворил балкон и взял меня за руку: „Сознайтесь, что в нашей
северной природе много прекрасного!" — сказал он мне. В самом деле,
вид из его окон был очарователен. ... Зеленелся сосновый лес,
перерезанный множеством озер. Лучи солнца едва пробивались сквозь облака, и
весь этот ландшафт скрывался в каком-то таинственном полусумраке —
все дремало вокруг нас: все погружено было в безмолвие...» (Знакомство
с Тегнером. Из записок Мармье. — Сын отечества, 1838, т. 1, с. 181).
85 Письмо к М. И. Гоголь от 12 ноября 1829 г. — Н. В. Гоголь.
Поли. собр. соч., т. X, М., 1940, с. 161.
86 Там же.
87 Поездка в Швецию в 1839 году Ивана Головина. СПб., 1840, с. 67.
88 См.: Новейшие шведские поэты. — Библиотека для чтения, 1839,
т. XXXIV, с. 20 (Смесь).
89 «Самая резкая противоположность господствует между
баснословными преданиями скандинавов и финнов. Там главный бог — Один;
здесь — Вейнемэйнен. Первый, вооруженный мечом, есть представитель
высшей воинственности, соединенной с хитростью: он могущественнейший
герой, его силы в битвах. Другой, с арфой в руках, есть олицетворение
высшей мудрости... (П. А. Плетнев. Финляндия в русской поэзии
(Письмо к Цигнеусу, 1841). Цит. по кн.: Сочинения и переписка
П. А. Плетнева, т. 1, СПб., 1885, с. 452).
197

верситета, упсальский и лундский, и несколько академий:
истории и древностей; изящных искусств и музыки; Шведская
академия занимается отечественной словесностью.90 Дания — страна
антиквариев и ученых обществ; датчане увлекаются изданием
древних рукописей и сочинением трактатов.91 Ампер сообщал, что
в Дании и Норвегии книги читаются с большим рвением, чем
в континентальной Европе. И в Исландии культурная жизнь не
замирает; как ни странно об этом слышать («Ученые общества
в Исландии! Литература и просвещение в стране вечных льдов и
непогод!»),92 литература «не отказывает Исландии в своих
утешениях». Просвещение распространяется здесь среди простого
народа, в стране отсутствуют неграмотные и каждый крестьянин
знает историю своего народа, саги и песни древних скальдов.
Такой русские романтики представляли себе Скандинавию:
краем дикой оссиановской природы — и бедных и небольших, но
высокоцивилизованных городов; страной неистовых суеверий и
поэтических мечтаний — и развивающегося просвещения;
западноевропейским провинциальным уголком, с славным прошлым,
хотя и отягощенным мрачными воспоминаниями о варяжских
набегах, скромным настоящим и туманным будущим. Хорошее
знакомство с новой романтической литературой могло бы весьма
расширить представление русских писателей о Скандинавии, но
в 1820—1830-х годах в полном русском переводе не вышло почти
ни одного значительного произведения датской и шведской
литературы XIX столетия. Такие переводы появились лишь
в 1840-х годах, уже в период формирования русской
реалистической литературы. Поэтому скандинавскому романтизму не
суждено было сыграть выдающейся роли в русском литературном
процессе, но эта роль все же значительна и заслуживает
изучения.
90 См.: Упсальский университет. — Русский инвалид, 1823, № 250,
с. 998—999;О шведских университетах и других учебных заведениях. —
В кн.: Собрание статей, относящихся к наукам, искусствам и
словесности. .., с. 23—26; Лундский университет. — Библиотека для чтения,
1837, т. XXV, с. 32-439.
91 См., например: Нечто о датском Королевском обществе ученых. —
В кн.: Собрание статей, относящихся к наукам, искусствам и
словесности. .., с. 47—49.
92 Ученые общества в Исландии (Из «Foreign Quarterly Review»).—
Телескоп, 1832, ч. VII, с. 260.

Л. И. Ровнякова
Л.-Э. ОДЫНЕЦ И РУССКАЯ РОМАНТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА
Выдающийся деятель декабристского литературного движения,
близкий друг Пушкина, В. К. Кюхельбекер в одном из писем 1
к своей старшей сестре Юстине Карловне писал из Динабургской
крепости: «Теперь слово о моих занятиях: я учусь по-польски.
Никогда не прощу себе, что, бывши в Италии, Персии и
Финляндии, я не научился ни по-итальянски, ни по-персидски, ни по-
шведски. По крайней мере теперь не упущу польского языка:
поэты их Немцевич, Одынец, Мицкевич достойны всякого
уважения. Последнего знаю по переводам: его Крымские сонеты дивно
хороши даже в наших нестихотворных переложениях: что же
в подлиннике?». И продолжал: «Одынца я прочел одну балладу
„Лунатик", которая мне очень полюбилась, я ее быть может
переведу».2 Исполнил ли Кюхельбекер свое намерение — не
известно. Несомненно, однако, что польская поэзия привлекла к себе
пристальное внимание заключенного в Динабургской крепости
декабриста.3 Несколько позже, в письме к Пушкину от 20 октября
1 На письме Кюхельбекера к Ю. К. Глинке нет точной даты. Оно
относится либо к 1829, либо к 1830 г.; ср.: В. К. Кюхельбекер в крепостях и
ссылке. Публикация В. Н. Орлова. — В кн.: Декабристы и их время. М.—
Л, 1951, с. 35.
2 Там же, с. 37.
3 О польских интересах Кюхельбекера в 1827—1831 гг. свидетельствует
лично знавший его А. Рыпинский. В книге воспоминании Рыпинский
пишет о том, что он вместе со своими товарищами по динабургской
школе прапорщиков А. Понговским и Т. Скржидлевским «часто навещал
Кюхельбекера в тюрьме, читал вместе с ним, помогал ему в переписке его
литературных сочинений» (см.: A. Rypiński. Białoruś. Kilka słów
o poezje prostego ludu tej naszej polskiej prowincji, o jego muzyce, śpiewach,
tańcach. Paryż, 1840, s. 22—25). В русском переводе Д. Б. Кацнельсон
отрывок из книги Рыпинского воспроизведен в томе LIX «Литературного
наследства» (ч. I. Декабристы-литераторы, с. 513—516). О Рыпинском — поэте
и собирателе белорусского фольклора подробнее см.: J. Krzyżanowski.
W świecie romantycznym. Warszawa, 1961, s. 15—20. Со ссылкой на
M. Топоровского (M. Toporowski. Puszkin w Polsce. Warszawa, 1950)
автор отмечает, что в 1827 г. Рыпинский перевел на польский язык
пушкинскую «Русалку». Существенную помощь в знакомстве с польской лите-
199

1830 г. Кюхельбекер назовет те же три имени:
«Усовершенствоваться бы только в польском — Мицкевича читаю довольно
свободно, Одынца тоже, но Немцевич для меня трудненок».4
Четырьмя годами ранее журнал «Московский телеграф»,
осуществляя свою программу по распространению в России сведений
о польской науке и литературе, перепечатал из «Biblioteki
Polskiej» статью одного из теоретиков романтизма в Польше
Фр. К. Дмоховского «О состоянии, духе и стремлении новейшей
польской поэзии».5 В пространных примечаниях к переводу6
вслед за юным Мицкевичем, заслуживающим своими
«пламенными стихотворениями европейской славы», Н. Полевой называл
«богатого чувством и мыслями» Одынца. Желая ближе
познакомить с ним русского читателя, комментатор сообщал далее о
выходе в свет сборника стихотворений поэта и особо отмечал, что
Одынцу принадлежит «прекрасный перевод „Светланы"
Жуковского, выполненный размером, близким к подлиннику».7
Весьма примечательно, что для современников имена
Мицкевича и Одынца нередко стояли рядом. Различие их таланта и
индивидуальной стилевой манеры, которое для нас, в силу
дистанции времени, выступило на первый план, не ощущалось
современниками или, точнее, значило для них неизмеримо меньше,
чем то, что связывало их как представителей новой поэтической
школы.8
ратурой оказывал Кюхельбекеру также Т. Скржидлевский. Известно
письмо последнего к Кюхельбекеру, датированное августом 1830 г. Главная
тема письма — польская поэзия. «Посылаю кое-что новое из Мицкевича
Рыпинскому, пусть он с Вами их прочтет. Между прочим в альбоме
М. Шимановской мне очень нравится экспромт А. Ходзьки к А.
Мицкевичу — очень мил, даже хорош. Продолжение баллады „Пани Твардовска"
преоригинально в своем роде» (Декабристы и их время, ... с. 40—41; при
публикации здесь имя Скржидлевского неверно прочитано как Скржад-
левский).
4 А. С. Пушкин. Полн. собр. соч., т. XIV. М., 1941, с. 117.
5 F.-K. Dmochowski. Uwagi nad teraźnejszym stanem, duchem i
dążnością poezji polskiej. —i Biblioteka Polska, 1825, t. 1, s. 124—132, 176—
187; по-русски: Московский телеграф, 1826, ч. X, отд. 1, № 15, с. 183—196;
№ 16, с. 265—279.
6 Имя переводчика в журнале не указано. Принято считать, что
статью перевел с польского живший в Москве друг Мицкевича Ц. Даш:
кевич, а Полевой лишь поправил слог; ср.: В. Г. Березина. Мицкевич
и «Московский телеграф». — В кн.: Адам Мицкевич в русской печати
(1825—1955). М.—Л., 1957, с. 472 (в статью Березиной вкрались некоторые
неточности. Вместо варшавского журнала «Biblioteka Polska», где
напечатана статья Дмоховского, названа «Biblioteka Warszawska». Неверно
указан инициал (А.) Дмоховского; ср. также: Z. Dziechciaruk.
Polonica na łamach czasopisma «Moskowskij Telegraf» (1825—1831). — Slavia
Orientalis, 1971, No. 2, s. 119.
7 Московский телеграф, 1826, ч. X, № 16, отд. 1, с. 276.
8 Фр. Дмоховский считал Одынца, Ходзько и Витвицкого
«замечательнейшими» из последователей Мицкевича. В статье «О состоянии, духе и
стремлении новейшей польской поэзии» он отмечал, что Одынец одарен
200

Одынец был шестью годами младше Мицкевича. Он поступил
в Виленский университет в 1820 г., т. е. через год после того, как
будущий автор «Пана Тадеуша» занял место учителя латинской
словесности в Ковно. Находясь в Ковно, Мицкевич не порывает
связи с виленским студенчеством. Он руководит идейно-политиче-
«Пан Тадеуш», поэма А. Мицкевича в переводе Н. Берга.
Варшава, 1875. Шмуцтитул с посвящением А.-Э. Одынцу.
ской и организационной деятельностью Общества филома-
тов, живо интересуется литературными успехами своих
товарищей. Поэтическая репутация самого Мицкевича к этому
времени уже достаточно утвердилась. Автор многочисленных
стихотворений, переводов и критических исследований, Мицкевич
стал кумиром молодежи, к которому «тянулись решительно
«прекрасным талантом и воображением, а некоторые из его баллад
(«Болеслав Смелый», «Подаяние», «Молитвы») можно сравнить с лучшими
балладами Мицкевича» (Biblioteka Polska, 1825, t. 1, s. 184). В один ряд
с Мицкевичем ставил Одынца упомянутый выше Ст. Витвицкий (ср.:
Gazeta Polska, 1823, № ИЗ). Известный популяризатор польской
романтической литературы в России П. П. Дубровский высоко ценил
художественные особенности поэзии Мицкевича, Красинского и Одынца, отмечал
присущую этим поэтам особую «грацию стиха» (ср.: Литературные
прибавления к Русскому инвалиду на 1837 год, № 25, с. 245).
201

все».9 Каждый приезд его в Вильно превращался в праздник.
На одном из таких торжеств весной 1821 г. состоялось личное
знакомство Мицкевича с Одынцем.10 Первые минуты волнующей
встречи отразились в стихотворении последнего «Мой плащ»
(«Mój płaszcz», 1884).u
Весной 1823 г. Одынец приезжает к Мицкевичу в Ковно и
проводит там несколько «приятных дней». Друзья бродят по
живописным окраинам уездного городка, любуются Ковенской
долиной, посвящают друг друга в свои поэтические опыты. «На
третий или четвертый день по приезде, — вспомнит позднее
Одынец, — возвращаясь с прогулки, мы не пошли, как обычно,
к Ковальским,12 а остались пить чай дома. Адам был весел,
разговорчив. Он велел мне читать мои новые стихи, которые я
специально захватил с собой. Я читал перевод романтической
кровавой баллады Бюргера „Ленардо и Бландина".13 Мицкевич перевод
похвалил, но сюжет счел искусственным. Неожиданно в нем
самом вспыхнула поэтическая искра. Он стал читать переложение
Чайльд-Гарольдова прощания.14 Вдруг на лице его изобразилось
сильное волнение и после слов
Czegóż nam płakać, za kim i po kim?
Kiedy nikt za mną nie plaoze. ..
он побледнел и упал в обморок».15 В тот же вечер Одынец
написал следующие шесть строк, посвятив их нелегкой судьбе друга:
Wiem ja te ścieszki cierniowe, któremi
Bóg go prowadził ko sobie po ziemi,
Wiem te kielichy goryczy żółciowej,
Co z kolej musiał wychyłac od młodu,
By z dna każdego z nich, blask Prawdy nowej
Przez serce jego wszedł w serce narodu.16
9 J. Tret jak. Mickiewicz w Wilnie a Kownie. Życie i poezja, t. i—3,
t. 1. Lwów, 1884, s. 216.
10 Знакомство состоялось 29 мая/10 июня 1821 г.; см.: Kronika życia
i twórczości Mickiewicza. Warszawa, 1957, s. 293.
11 Впервые опубликовано в журнале «Prawda» (1885, № 4); вошло
в кн.: Adam Mickiewicz w poezji polskiej i obcej. Antologia. 1818—1885—
1955. Wrocław—Warszawa—Kraków, 1961, s. 295.
12 Ковальский — ковенский врач, в доме которого часто бывал
Мицкевич.
13 Напечатан в журнале «Dziennik Wileński» (t. 1, 1823, s. 457), в
собрание сочинений не вошел.
14 Имеются в виду последние строфы песни «Прости» поэмы Байрона
«Паломничество Чайльд-Гарольда». Автограф перевода не сохранился.
Опубликован впервые в третьем томе журнала «Dziennik Wileński» за
1826 г.
15 Wspomnienia z przeszłości opowiadane Deotymie przez A.-E. Odyńca.
Warszawa, 1884, s. 237—238.
16 Перевод: Мне известны те терновые тропинки, которыми богу
угодно вести его по земле. Я знаю и ту горькую чашу, что пришлось ему
испить, чтобы свет новой правды через сердце его вошел в сердце народа.
Текст стихотворения в оригинале и переводе приведен Ф. Августино-
вичем в очерке о Мицкевиче. — Век, 1883, январь, отд. IV, с. 37—38;
перепечатано в кн.: Adam Mickiewicz w poezji polskiej i obcej..., s. 50.
202

Следующим событием, соединившим в сознании
современников имена Мицкевича и Одынца, был судебный процесс над
революционно настроенным студенчеством Виленского округа.
Весной 1823 г. царское правительство, напутанное ростом
недовольства среди офицеров и учащейся молодежи России и Польши,
усилило политику репрессий. В мае в Вильно было раскрыто
общество «филаретов». Начались повальные аресты. Были
схвачены Мицкевич и Одынец. Царский сатрап Новосильцев
торжествовал: он рапортовал о раскрытии «крупной тайной организации».
Оставалось получить прямые улики. Но это оказалось
сделать труднее, чем он предполагал. «Между прочим на суде
расспрашивали об известных песнях „променистых" и
„филаретов"»,17 которые были распространены по всему краю и содержали
немало либеральных мыслей, — вспоминал один из очевидцев,
филарет Т. Массальский. — Комиссия хотела представить их как
призывы к мятежу и приказала Мицкевичу и Одынцу,
приписывая им авторство песен, писать тексты песен на допросе. Поэты
на ходу изменяли наиболее уязвимые строки, доказывая, что
именно в таком виде они вышли из-под их пера и распевались
товарищами».18
В поединке с Новосильцевым виленские студенты одержали
моральную победу. Суд вынужден был признать непричастность
Мицкевича к филаретам. Все же его долго держали под арестом,
а затем приговорили к ссылке во внутренние губернии России.
В ожидании решения своей участи Мицкевич цроводит лето
1824 г. в Вильно, в доме г-жи Мацкевич. Его соседями по
квартире были Ежовский и Одынец. Воспоминания Одынца содержат
подробное описание последних дней пребывания Мицкевича на
родине и его прощания с друзьями.
В октябре 1824 г. Мицкевич выехал в Петербург. В России
польский поэт прожил пять лет. «Ссылка в Россию была
изгнанием, но одновременно и освобождением. Она сыграла
колоссальную роль в духовном развитии поэта. Здесь он был принят как
равный в среде великих. Это была самая счастливая пора его
жизни».19 Подтверждением этих слов современного исследователя
служат письма самого Мицкевича. Письма к Одынцу 1827—
1829 годов20 богаты информацией о событиях литературной
17 Общества «променистых» (лучистых) и «филаретов» — дочерние
организации тайного общества филоматов, ставили перед собой
просветительские задачи, но далеко не ограничивались ими. Они выступали
против феодального строя, осуждали социальное неравенство. Идеология их
имела отчетливую национально-освободительную окраску.
18 Towarzystwo Filomatów. — Biblioteka Narodowa, Kraków, 1924, No. 77,
s. 409.
19 T. Żeleński-Boy. Drogi geniusza. — In: T. Żeleński-Boy.
Pisma, t. IV. Warszawa, 1956, s. 212.
20 Известно 18 писем Мицкевича к Одынцу между февралем 1825—
апрелем 1829 г. Корреспонденция их до сих пор не собрана воедино.
203

жизни России тех лет. Ценность этих сообщений для польского
читателя была столь велика, что письмо от марта 1827 г.,
содержащее сведения о русской периодической печати, опубликовал
журнал «Kronika Rodzinna» (№108 за 1827 г.), а позднее перепечатала
варшавская «Kuźnica».21 Мицкевич рассказывает другу о своих
новых знакомых, в первую очередь о русских писателях, которые
окружили его любовью и вниманием. Особенно тепло отзывается
он о Пушкине. «Пушкин почти одного со мной возраста (на два
месяца меня моложе), — читаем в упомянутом выше письме.—
В разговоре очень остроумен и увлекателен, он много и хорошо
читает, знает новейшую литературу, его понятия о поэзии чисты
и возвышенны. Написал теперь трагедию „Борис Годунов". Я знаю
из нее несколько сцен в историческом жанре, они хорошо
задуманы, полны прекрасных деталей».22 Восторженное отношение
Мицкевича к Пушкину несомненно сказалось, как мы попытаемся
показать ниже, на литературных привязанностях Одынца.
Весной 1829 г. Мицкевич получил разрешение покинуть
Россию. Уезжая на лечение за границу, он пишет Одынцу 24
апреля/6 мая из Петербурга: «Дорогой Эдвард, если у тебя есть
возможность, спеши в Дрезден и жди меня там. Ты поймешь,
дорогой, как одна мысль об этом радует меня. Что бы нам вместе
посетить Италию? Если же мы упустим такую возможность
свидеться, бог знает, когда встретимся и встретимся ли
вообще».23
Одынец с радостью принял приглашение к путешествию.
Встретившись в Дрездене, друзья отправились в Веймар. Здесь
они присутствовали на 80-летии великого Гёте и были им
любезно приняты.24
Первые 10 писем опубликованы в журнале «Kronika Rodzinna» за 1882 г.
(№ 18, 20, 21, 22). Неотправленное письмо 1829 г. вошло в 1-й том книги
«Korespondencja Adama Mickiewicza» (wyd.-2. Paryż, 1871). В разное время
письма включались в собрания сочинений Мицкевича. В извлечениях
вошли в следующие издания: A. Pług. А.-Е. Odyniec. — Kłosy, 1885;
Archiwum Filomatów, t. IV, V. Kraków, 1913; L. Gomolicki. Dziennik
pobytu Adama Mickiewicza w Rosji (1824—1829). Warszawa, 1949; Zbiór
listów, wierszy i rozmów z lat 1817—1831 w układzie A. Mickiewicza.
Warszawa, 1950; на русском яз. см.: А. Мицкевич. Собр. соч. в пяти
томах, т. 2. СПб., 1883; Письма из России (публ., пер. и комм. М.
Живова).— Литературная газета, 1940, № 58 от 21/XI; А. Мицкевич. Собр.
соч. в пяти томах, т. 5. М., 1954.
21 Ср.: Б. Ф. С т а х е е в. Мицкевич и прогрессивная русская
общественность. М., 1955, с. 43.
22 А. Мицкевич. Собр. соч. в пяти томах, т. 5, с. 380.
23 Там же, с. 419—420.
24 К Гёте друзья приехали с рекомендательными письмами Марии
Шимановской и Карла-Фридриха Цельтера (1758—1832) — профессора
музыки Берлинской Академии наук, близкого знакомого Гёте (его переписка
с Гёте издана в 6 тт., 1833—1834). Подробное описание пребывания в
Веймаре Одынец оставил в своих воспоминаниях «Письма с пути». Ср. также:
Fr.-T. Bratanek. Zwei Polen in Weimar. Wien, 1870; Fahrten nach Wei-
204

Из Германии путь их лежал в Рим.25 В итальянской столице
друзья познакомятся с К. Брюлловым, поэтом и прозаиком
А. Манцони, композитором Россини, датским скульптором Б. Тор-
вальдсеном, семьей польского графа Анквич.26 Здесь они будут
приняты кн. Зинаидой Волконской, давней знакомой Мицкевича,
встретятся с С. П. Шевыревым, познакомятся с Анастасией Хлю-
стиной и ее братом Семеном, бывшим в числе хороших знакомых
Пушкина.
Из Италии в июне 1830 г. Мицкевич с Одынцем выедут
в Швейцарию. В Женеве пути их разошлись: лишь в 1832 г.
Мицкевич ненадолго заедет в Дрезден навестить жившего там
Одынца. В 1837 г. Одынец вернется в Польшу, Мицкевич же —
навсегда поселится в Париже.
Впечатления совместного двухгодичного путешествия27 лягут
впоследствии страницами воспоминаний «Письма с пути». Вслед
за журнальной публикацией в варшавской «Семейной хронике»
(1867) письма вышли отдельным изданием и впоследствии не раз
переиздавались.28 В начале 80-х годов они были дополнены
«Воспоминаниями из прошлого».29
mar. Slawische Gäste bei Goethe. Weimar, 1958; L. Fürnberg. Dialog
in Weimar. Gedenkgabe der Nationalen Forschimgs- und Gedenkstätten der
klassischen deutschen Literatur in Weimar. Weimar, 1959.
25 Пребывание Мицкевича и Одынца в Риме запечатлено на известной
картине Э. Андриолли, изображающей друзей, стоящих на вершине скалы
Везувия. Мицкевич правой рукой обнимает Одынца; воспроизведено в кн.:
А. Мицкевич. Собр. соч. в пяти томах, т. 1. М., 1948, между 184—
185 стр.; ср. также: И. К. Горский. Адам Мицкевич. М., 1955, с. 149.
26 Дочери графа Анквич, Еве-Генриетте, Мицкевич посвятил ряд
стихов: «Приглашение в Неаполь» (Подражание Гёте), «Снилась зима...»,
IV сцену третьей части «Дзядов» и строки в «Пане Тадеуше».
27 Путешествие Мицкевича и Одынца находилось в поле зрения
русской и западноевропейской печати; ср. заметку в первом томе
«Московского телеграфа» за 1833 г. (с. 181—182) и статью известного французского
критика Жюля Жанена в «Journal de Débats» от 2 января 1830 г.
Сообщая о веймарских гостях Гёте, Жанен в числе последних называл
«известного польского поэта» Мицкевича, который, по его словам, «семь лет
пробыл в сибирской ссылке». Опровергая абсурдность этого сообщения,
Мицкевич писал Фр. Малевскому из Рима 2 февраля 1830 г.: «Ты читал,
должно быть, в „Journal de Débats" нелепую статью о Гёте, где смешные
бредни и обо мне, и о моих путешествиях в Сибири. Я прощаю глупому
иностранцу, который, проведя месяц в Веймаре, принимал невестку Гёте
за его жену и в своей статье несет всякую чушь о Германии» (В кн.:
А. Мицкевич. Собр. соч. в пяти томах, т. 5, с. 433).
28 Listy z podróży Antoniego Edwarda Odyńca, t. I—IV. Warszawa,
1875-1878; wyd. 2, t. 1-2, 1884; wyd. 3, t. 1—2, 1961.
29 Wspomnienia z przeszłości opowiadane Deotymie przez A.-E. Odyńca. —
Kronika Rodzinna, 1879—1881 (и отдельно: Warszawa, 1884, 459 s.). Део-
тыма (Deotyma)—псевдоним поэтессы Ядвиги Лущевской (1834—1908),
автора патриотических стихов. В 1863 г. Лугцевская добровольно
сопровождала своего отца в сибирскую ссылку. По возвращении вела активную
литературно-общественную деятельность, пропагандировала творчество
Мицкевича, редактировала журнал «Семейная хроника». Подробнее о ней
см. в предисловии В. Гомулицкого к дневнику писательницы: Deotyma.
205

Появление мемуаров Одынца в печати было с интересом
воспринято польской и русской критикой.30 Но прежде всего ими
заинтересовались соотечественники Мицкевича, жаждущие узнать
новые, подчас интимные подробности из жизни великого поэта.
Интерес обострялся и тем обстоятельством, что со страниц
воспоминаний Одынца Мицкевич представал не величественным сыном
Олимпа, а простым человеком, в шлафроке, на фоне будничных
забот и тревог. Воспоминания Одынца явятся источником
сведений о Мицкевиче для многих биографов поэта.31
Однако к концу 80-х годов XIX в. в мемуарах, отделенных от
изображаемых в них событий более чем тридцатью годами, стали
обнаруживаться отдельные неточности. Первый «серьезный удар»
нанес воспоминаниям Одынца сын Мицкевича Владислав,
издавший в Париже в 1888 г. биографию своего отца.32 Он указал на
ряд подтасовок фактов, на подмену взглядов Мицкевича 20-х
годов более поздними воззрениями, на неточность отдельных дат'.
С течением времени, когда мицкевичиана обогатилась новыми
данными и многое было уточнено или даже пересмотрено,
количество просчетов Одынца значительно возросло. Подверглась со-
Jadwiga Łuszczewska. Pamiętnik 1834—1897. Wstępem a przypisami opatrzył
J.-W. Gomulicki. О Лущевской и ее литературном салоне, частым
посетителем которого был Одынец, см. подробнее: J. Kamionkowa. Życie
literackie w Polskę w pierwszej połowie XIX wieku.
Warszawa—Kraków—Wrocław, 1970.
30 Ср. отзыв H. С. Кутейникова в «Историческом вестнике» за 1885 г.
Отметив несомненный интерес воспоминаний Одынца прежде всего
подробностями университетской жизни Вильно, русский критик выражал
сомнение, что Одынец ограничивается лишь «литературной сферой»,
«отчего значение воспоминаний его сильно слабеет» (т. 2, кн. 7, с. 142—150).
31 Основные жизнеописания Мицкевича, опирающиеся на
воспоминания Одынца: K.-Wł. Wójcicki. Wspomnienia о życiu Adama
Mickiewicza. Warszawa, 1858; J. T r e t j a k. Adam Mickiewicz w Wilnie a Kownie.
Życie i poezja, t. 1—3. Lwów, 1884; L. Gomolicki. Dziennik pobytu
Adama Mickiewicza w Rosji. Warszawa, 1949; Kronika życia i twórczości
A. Mickiewicza. Lata 1798—1824. Warszawa, 1957; S. Podhorska-Oko-
ł ó w. Podróże Mickiewicza. Warszawa, 1957; W. В i 11 i p. Mickiewicz w oczach
współczesnych. Dzieje recepcji na ziemiach polskich w latach 1818—1830.
Wrocław, 1962; ср. также: Ф. К. H e с л у х о в с к и й. Адам Мицкевич
в России. — Исторический вестник, 1880, апрель; Ф. Августинович.
Адам Мицкевич. — Век, 1883, январь—март; Н. С. Кутейников.
Мицкевич и виленские филареты. — Исторический вестник, 1884, декабрь;
H. М. Данилов. Иван Иванович Козлов. Опыт пересмотра материалов
для его биографии. — ИОРЯС, 1914, т. XIX, кн. 2; И. И. Б е к к е р.
Мицкевич в Петербурге, Л., 1955.
32 Adam Mickiewicz, sa vie e son oeuvre avec un portrait par Théophil
Bérenger. Paris, 1888. — В 1890—1895 гг. вышла дополненная редакция
книги на польском языке: Żywot Adama Mickiewicza podług zebranych
przez siebie materiałów oraz z własnych wspomnień opowiedział Władysław
Mickiewicz, t. 1—4. W Poznaniu. — О необходимости критического
отношения к указанным воспоминаниям писал Г. Корбут в письме к Т. Бой-
Желеньскому. См.: Т. Żeleński-Boy. Pisma, t. I—VII. T. V. Warszawa,
1956, s. 401—402.
206

мнению их научная достоверность в целом. И хотя среди
критиков не было единодушия, имя Одынца оказалось
скомпрометированным, а «Письма с пути» потеряли свою добрую репутацию.33
Тщетно было бы искать в современной литературе по истории
польского романтизма сведений об Одынце, его талантливых
переводах западноевропейских поэтов. Совершенно не освещены
«русские» интересы поэта и судьба его сочинений в России.
Между тем ограничивать процесс формирования нового
романтического направления в литературе Польши первых трех
десятилетий XIX в. одним только Мицкевичем было бы неправомерно.
Рядом и вслед за этим «литературным Коломбом, открывшим для
польской литературы Америку романтизма», шла плеяда молодых
романтиков, поэтов филоматско-филаретского круга: Одынец,
Ходзько, Малевский, Зан, Витвицкий и др., произведения которых
открывали новую страницу в национальной поэзии.
Творчество Одынца оставило заметный след в развитии
отдельных жапров польской литературы — баллады, легенды, драмы.
Высшим же достижением музы Одынца, как справедливо
признала современная ему польская и зарубежная критика, явились
переводы западноевропейской поэзии. Вот что, например, писал
С. П. Шевырев, сам немало потрудившийся в области перевода,
в статье, посвященной обзору газеты «Денница», издаваемой
П. Дубровским, в разделе о польской поэзии: «Стихотворные
оригинальные сочинения уступают в ней (польской литературе, —
Л. Р.) место переводным, но зато сии последние принесли бы
честь всякой литературе. Эдуард Одынец переложил многие
поэмы Байрона, Мура и В. Скотта с таким искусством, какого не
представит ни одна современная словесность в Европе. Переводы
Одынца — пародпые воссоздания подлинников. Они приносят
честь славянскому духу и его чудной гибкости и
самостоятельности, умеющей так творчески претворять в свое — народное
создание других наций».34
33 По вопросу научной ценности мемуаров Одынца мнения критиков
разделились. Л. Дембицкий (Przewodnik naukowy i literacki, 1885, zesz. 2)
настаивал на их достоверности, П. Хмелевский (Ateneum, 1878, t. III),
С. Лянд (Ruch Literacki, 1935, № 2), С. Пигонь (Zawsze o Nim. Studia
i odczyty o Mickiewiczu. Kraków, 1960) призывали обращаться «с
осторожностью»; Т. Жичиньский, Л. Гомолицкий, М. Жмигродска, П. Херц
обрушились на них с хулой. В числе прочих обвинений указывалось на то,
что своей близостью к Мицкевичу Одынец хотел якобы поправить
собственную репутацию, поколебленную верноподданническим стихотворением
«О прииди царство божие», написанным по случаю приезда императора
Александра II в Вильно в сентябре 1858 г. (Dziennik Literacki, 1860,
№ 4—5). В оригинале и русском переводе стихотворение огласил
М. И. Городецкий в статье «О русских симпатиях в польской поэзии и
поэте Антоне Эдварде Одынце» (Исторический вестник, 1891, т. 44, с. 172—
185); вошло в сб.: Последние 10 лет первого двадцатилетия славянского
благотворительного общества. СПб., 1893, с. 395—397.
34 Москвитянин, 1842, ч. V, № 9, с. 172.
207

Судьбы Мицкевича и Одынца тесно переплелись. Они
одновременно, в 1821 г., выступили в печати. Оба являлись предста-
о о о ОС
вителями так называемой «литовской школы» в польской поэзии.00
На формирование их поэтического склада существенное влияние
оказала французская литература (Расин, Вольтер, м-м Жанлис).36
На первом этапе творчества37 (до 1830 г.) Одынец многими
сторонами своего поэтического мироощущения близок Мицкевичу,
к которому он обращался со словами:
О ty, mój Mistrzu w pieśniach i cnotach,
Mój przyjacielu jedyny.38
Ряд стихотворений Одынца создан по образцу мицкевичских
(«Fiolek, Oda do starości»), некоторые («Panicz i dziewczyna»,39
«Tukaj»,40 «Czy to pies, czy to bies») явились плодом их
совместного творчества. Более десяти стихотворении вышли с
посвящением Мицкевичу.41 В годы пребывания Мицкевича в России
Одынец помещает его сочинения в различных польских изданиях,
публикует в собственном альманахе «Meliteli».
«Воспоминания» Одынца проливают свет на творческую
историю незавершенной дидактической поэмы Мицкевича
«Картофель» (1818),42 содержат сведения о его устных импровизациях
35 A. Tyszyński. О szkołach poezji polskiej. — In: Pisma krytyczne,
t. 1. Kraków, 1904, s. 3-60.
36 A. Kowalska. Warszawa literacka w okresie przełomu kulturalnego.
1815—1822. Warszawa, 1961.
37 Л. Дембицкий различает 4 хронологических и жанровых этапа
в творчестве Одынца: 1817—1830 (баллады и романсы), 1821—1844
(переводы иноязычной поэзии), 1858—1861 (драматические опыты), 1861—1875
(создание мемуаров); см.: Przewodnik Literacki, 1885, cz. III, zesz. 2,
s. 184—189.
38 A. T y s z y ń с k i. Amerykanka w Polskę, t. 2. Petersburg, 1837,
s. 35.
39 W. Bełza. Panicz i dziewczyna. Wiersz Odyńca i Mickiewicza, t. 1
We Lwowie, 1887, s. 122—125.
40 Мицкевич предложил Одынцу закончить свою балладу «Tukaj»,
а взамен согласился завершить его «Panicz i dziewczyna» (ср.: А.-Е. Od у-
n i е с. Listy z podróży, t. 1. Warszawa, 1884, s. 206; письмо Одынца
к Ю. Корсаку от 29—30 сентября 1829 г.).
41 «Wiem ja te ścieżki ciernowe...»; «Pieśń filaretów»; «W imionniku
Marii Siwickiej»; «Rusałki»; «W sztambucnu Celiny Szymanowskiej»; «Wiersz
w liście do Juliana Korsaka»; «Do Adama Mickiewicza»; «Wschód słońca
na Rigi»; «Dla towarzyszów podróży A. Mickiewicza i Z. Krasińskiego»;
«Wiersz na początku księgi pamiątkowej dla Adama Mickiewicza
zaprowadzonej „Pod Strzałą" w Karlsbadzie» (1870); «W XXVI rocznicę zgonu Adama
Mickiewicza» (1881); «Moj płaszcz» (1884). Все названные стихотворения
вошли в антологию: Adam Mickiewicz w poezji polskiej i obcej 1818—
1855—1955. Wrocław—Warszawa—Kraków, 1961, s. 50, 54, 65—66, 85,' 96, 110,
112, 277, 292, 295.
42 J. Kallenbach. O nieznanych utworach młodzieńcych A.
Mickiewicza. — Pamiętnik Literacki, 1908, s. 75—89.
208

периода ареста («О lube siostry», «Do A. Chodźki», «Do A.
Suzina»).43
Co слов Одынца известно о невоплощенном замысле
Мицкевича создать, в бытность его в Италии, философскую поэму
«Прометей», о первой, не дошедшей до нас петербургской редакции
«Истории будущего»,44 — развернутого продолжения
просветительского видения грядущего, в которой МицкеЕич впервые воплотил
жанр фиктивной истории, взяв за образец «Историю» Ливия
и использовав идеи русской технической утопии.45
Мицкевич со своей стороны тепло относился к Одынцу.46
Он пристально следил за первыми шагами в литературе своего
младшего друга, похвально отзывался об одних его сочинениях
(«Верность», «Казино», «Страх», «Стрелок») и откровенно осуждал
другие ('«Изора», «Разбойник»), Мицкевич не раз помогал Одынцу
в уяснении отдельных тем. Он подсказал ему план трагедии
«Барбара Радзивилл», сюжет которой некогда пытался разработать
сам.47
Мицкевич перевел на французский язык отрывок из
стихотворения Одынца «Отъезд из Рима» (1830).48 Наконец он посвя-
43 Первая из них опубликована Одынцем в журнале «Przegląd Polski»
(1883, t. Ill, s. 382) без согласия Мицкевича, что вызвало его
справедливые нарекания.
44 Мысль о том, что петербургская редакция «Истории будущего»
Мицкевича — вымысел Одынца (Н. Życzyński. Mickiewicz w
oświetleniu Odyńca. Lublin, 1934), ошибочна. Ср.: J. Kleiner. Mickiewicz, t. Il,
cz. I. Lublin, 1948, s. 52; St. Skwar czy ńsk a. Historia przyszłości i jej
realizacje literackie. Łodf, 1964.
45 M. П. Алексеев. 1) Замысел «Истории будущего» Мицкевича и
русская утопическая мысль 20—30-х годов XIX в. — Slavia, Praha, 1959,
t. XXVIII, ses. 1, s. 58—68; 2) Пушкин и наука его времени. — В кн.:
Пушкин. Исследования и материалы, т. I. М.—Л., 1956, с. 115—116.
46 Близость Мицкевича с Одынцом не следует преувеличивать. Так,
жалуясь Фр. Малевскому в письме из Рима от февраля 1830 г. на все
усиливающуюся тоску по родине, Мицкевич писал: «... быть может, тоска
эта отчасти проистекает от полного одиночества, ибо товарищ мой (Оды-
нец, — Л. Р.) слишком разнится от меня и возрастом, и мыслями, и всей
жизнью; поэтому между нами нет тех отношений, к которым я привык»
(А. Мицкевич. Собр. соч. в пяти томах, т. 5, с. 436; ср. также письмо
Мицкевича к Ю. Ежовскому, помеченное концом февраля 1830. — Там же,
с. 436).
47 Замысел народной драмы о короле Сигизмунде Августе, тайно,
вопреки воле аристократии, обвенчавшегося с Барбарой Радзивилл, возник
у Мицкевича не без влияния пушкинского Бориса Годунова, однако
замысел остался неосуществленным (ср.: М. Szyjkowski. Dzieje
nowożytnej tragedii polskiej. Typ szekspirowski. Kraków, 1923, s. 274); см. также:
А. Мицкевич. Собр. соч. в пяти томах, т. 5, с. 763.
48 Дошло до нас в записной книжке кн. 3. Волконской. Хранится
в Рукоп. отд. Ин-та русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР,
ф. 187, № 6. «Les adieux à Rome en 1832» представляет собой вторую—
четвертую и фрагменты четырнадцатой и пятнадцатой строф
стихотворения Одынца; подробнее об этом см.: S. F i s z m а п. Przekład A. Mickiewicza
z А.-Е. Odyńca. — Slavia Orientalis, 1957, No. 6, s. 95—98.
14 Эпоха романтизма 209

тил своему другу ряд произведений, и среди них самое светлое и
поэтичное свое сочинение — поэму «Пан Тадеуш».
Все сказанное выше свидетельствует о глубокой внутренней
связи творчества Мицкевича и Одынца.
Примыкая к наиболее умеренному крылу польского
романтизма (после разгрома восстания 1830 г. мироощущение Одынца
становится все более пессимистическим, а в творчестве его
сильнее сказываются религиозные настроения), Одынец не сумел
подняться до глубокого выражения духа времени, его сущности и
противоречий подобно своему гениальному собрату. Тем не менее
творчество поэта оставило заметный след в идеологически и
эстетически сложном романтическом искусстве Польши первой
половины XIX в. И если правомерно соотносить всех польских поэтов
первых трех десятилетий прошлого века с творчеством
Мицкевича, художественная практика которого сыграла в их судьбе
решающую роль, то тем больше оснований для этого у
исследователей творчества Одынца, ученика и последователя Мицкевича.
*
Активный участник литературной жизни первой половины
XIX в., Одынец сыграл заметную роль в поэзии своего времени
как один из первых поборников романтического направления, хотя
в его творчестве не нашла воплощения наиболее яркая черта
польского романтизма — его революционно-бунтарский дух.49
Антони Эдвард Одынец (1804—1885) 50 родился в Литве, в
родовом имении Гейстуны, Ошмянского повета. Десятилетним
мальчиком его отдали в греко-униатскую гимназию при базилианском
монастыре в местечке Боруны.
49 Как и в других странах, романтизм в Польше, явившийся
следствием глубоких общественных сдвигов, не был явлением однородным.
Сказывалось различие общественно-политических взглядов его
представителей и отсутствие полного единства их литературной программы, но
реакционное в идейном смысле течение было представлено в Польше
слабо и никогда не определяло его облика (см.: История польской
литературы в двух томах, т. I. М., 1968, с. 182).
50 Биография Одынца не разработана; отдельные сведения о жизни
поэта почерпнуты нами из следующих источников: W. Korotyński.
Antoni Edward Odyniec. — Tygodnik Ilustrowany, 1872, t. 9—10, No. 233—235;
A. Pług. Odyniec. Kłosy, 1885, No. 1022—23, 27, 1032—33, 1036—1041; Album
biograficzne zasłyżonych Polaków i Polek XIX wieku. Zestawił L. Gloger,
t. 1. Warszawa, 1901, s. 208—214; G. Korbut. Literatura polska od
początków do roku 1863, t. III. Warszawa, 1929—1930; L. Janowski. Słownik
biograficzny Uniwersytetu Wileńskiego. Wilno, 1939; Encyklopedia
powszechna, t. 11. Warszawa, 1901. — В очерке об Одынце мы использовали
воспоминания его современников: И. Ходзько (Dwie konwersacji z
przeszłości przez Ignacego Chodźkę, autora Obrazów Litewskich. Wilno, 1857),
И. Домейко (Pamiętnik Ignacego Domejki 1831—1838. Z autografów wyciął
J. Tretjak. W. Krakowie, 1908). Ст. Моравского (W Petersburku 1827—1838.
Poznań, 1927), а также некрологи писателя в русских и польских
журналах.
210

Литературные интересы зарождаются у Одынца еще в
гимназии. Он много читает, пробует переводить из Оссиана, Лафонтена,
Флориана и Расина. Здесь же в гимназии будущий поэт создает
свое первое оригинальное произведение — описательную поэму
«Гора».51
В 1820 г. Одынец поступил на правовой факультет Виленского
университета. Три года (1820—1823), проведенные в этом
крупнейшем учебном заведении своего времени, совпали с периодом
его расцвета. Здесь готовили учителей, создавались пособия,
вырабатывались учебные программы для всего северо-западного края
России. Виленский университет располагал огромной библиотекой,
среди книг которой было немало вольнолюбивой и
патриотической литературы, что заметно повлияло на рост «возмутительных»
настроений среди студентов.52
Из стен университета вышли многие будущие поэты (А.
Мицкевич, Ю. Словацкий, братья Александр и Игнатий Ходзько,
Юлиан Корсак, Томаш Зан, Юзеф Ежовский, Ян Чечот и др.),
которые проложили дорогу новому романтическому направлению
в отечественной литературе.
Борьба за утверждение новых тенденций означала прежде
всего стремление преодолеть канонические традиции
классической литературы прошлого, способствовать обновлению
национального языка и связанного с этим «искоренением французского
вкуса». Главной фигурой в этой борьбе выступал Мицкевич.
В предисловии к первому тому «Баллад и романсов» (1822) он
обосновал правомерность романтизма в Польше и изложил
собственное понимание его как носителя национального начала
в поэзии. Мицкевич впервые перенес проблему романтизма на
почву живого поэтического опыта.
Польский романтизм подобно аналогичным литературным
явлениям в других странах нес в себе новое отношение писателя
к действительности и искусству. Классическим жанровым
канонам с присущей им законченностью форм, настроением покоя и
51 Напечатана во втором томе «Poezye» (Wilno, 1826). Рецензируя этот
поэтический сборник, Мицкевич отмечал, что «„Гора" читается приятно,
но если была бы длинней, оказалась бы убийственной». Как бы извиняясь
за суровый отзыв, он добавлял: «Чем дальше ты двигаешься вперед, тем
я все суровее, ибо твою славу ценю, как собственную, твой талант
считаю прекрасной зарей, сулящей нашей литературе прекрасный день,
а мне — несказанное наслаждение радоваться за других, за тебя и за
себя» (А. Мицкевич. Собр. соч. в пяти томах, т. 5, с. 365).
52 Ср.: С. Шолкович. О тайных обществах в учебных заведениях
Северо-западного края при князе А. Чарторийском. — В кн.: Памятники
новой русской истории. Сборник исторических статей и материалов,
издаваемых В. Кашпиревым, т. П. СПб., 1872, с. 103—178. — Одынца также
коснулись политические интересы тайных патриотических обществ. Но
в условиях усилившейся реакции либеральные настроения поэта с
середины 20-х годов начинают эволюционировать к прямой философии
религиозного откровения.
211
14*

порядка, он противопоставил ощущение бесконечности, мир
сверхъестественного и в лучших своих образцах — протест против
существующего уклада. Польский романтизм ознаменовался
также открытием в области литературной техники (силлабическое
стихосложение) и сдвигами в жанровой системе. Носителями
литературного прогресса были объявлены лиро-эпические жанры, и
прежде всего баллада. И это не случайно. Баллада раскрывала
широкие возможности ее национальной интерпретации, позволяла
использовать образные приемы фольклора, в обращении к
которым польские романтики видели одно из средств к достижению
народности литературы.53
У истоков национальной баллады стояли Т. Зан,54 А.
Мицкевич55 и А.-Э. Одынец. Первые баллады Одынца — «Верность»
(«Wierność»), «Охотник» («Myśliwiec»), «Сон Олеси» («Sen
Olesi»), «Парень и девица» («Panicz i dziewczyna») появились
в 1822 г. в журнале «Dziennik Wileński». В следующем году
польский читатель познакомился с его исторической балладой о
Болеславе Храбром («Bolesław Smeły»), получившей высокую оценку
критики.
Двенадцать баллад, из них шесть переводных,56 вошли в
первый и второй томики «Поэзии» (1825—1826). В эти же годы были
написаны полюбившаяся Кюхельбекеру баллада «Лунатик» («Lu-
natik»), «Бранка Литвина» («Branka Litwina»), «Гайдуки»
(«Hajducy»), «София и Генрих» («Ofiara przerwana»), «Свадьба»
(«Wesele»), «Тукай» («Tukaj»), «Неизвестно что, или Романтика»
(«Niewiadomo со, czyli Romantyczność), включенные во 2-й том
«Поэзии» издания 1859 г. Сюжеты для своих баллад Одынец, как
правило, черпал из народной жизни.57 Тематически его баллады
разнообразны. Но все они объединены общим мотивом —
соприкосновение живых с тайной смерти и вера в то, что сила любви
53 О роли народности в истории эстетического сознания поэтов миц-
кевического поколения см. подробнее: A. Witkowska. Spotkania z
ludowością — In: Rówieśnicy Mickiewicza. Warszawa, 1962, s. 192 и далее;
ср. также: S. Zdziarski. Pierwiastek ludowy w poezji polskiej XIX w.
Warszawa, 1901; K. Górski. Ludoznawstwo epoki Mickiewicza. Warszawa,
1958; A. Zieliński. Naród i narodowość w polskiej literaturze i
publicystyce lat 1815—1831. Wrocław, 1969; H. Kapel u ś. Romantyzm i folklor.—
In: Problemy polskiego romantyzmu. Warszawa—Wrocław—Kraków, 1971;
ср. также: О. С. Островом. Проблема народности в эстетике польского
революционного романтизма первой трети XIX в. — Вестн. ЛГУ, сер. ист.,
яз. и лит., вып. I, Л., 1959, с. 74—85.
54 Первой национальной польской балладой принято считать «Нерину»
Т. Зана, созданную под влиянием «Светланы» Жуковского (подробнее
об этом см. ниже).
55 A. Mickiewicz. Ballade i romanse. Wilno, 1822.
56 Три баллады из Бюргера («Lenora», «Wierność», «Myśliwec»), две—
из Вальтера Скотта («Matylda albo zamek Little-Kot-Hall», «Allen-Dal»)
и «Светлана» Жуковского.
57 M. Mochnacki. O duchu i źródłach poezji polskiej. — In: Pisma
wybrane. Warszawa, 1957, s. 56.
212

победит смерть, сблизит людей с миром усопших. Баллады
Одынца проникнуты христианской моралью. Устами своих героев
автор проповедует любовь к добру, презрение к злу, призывает
к спокойной честной жизни.
Польская критика благосклонно отзывалась о балладах
Одынца,58 хотя Мицкевич утверждал, что «ни одной человеческой
рецензии на них не появилось». «Одни тебя перехваливают,—
писал он из Москвы весной 1826 г., — другие не хотят отдать
должное; еще более странно, что ни один из критиков не пожелал
задуматься над самобытностью и характером композиции твоих
баллад. „Охотника" порицали в целом, а хвалили детали. Между
тем как, наоборот, в деталях можно найти ошибки, а целое полно
огня, естественности и оригинального развития. О „Светлане"59
упоминали вскользь, а я считаю ее одним из лучших твоих
стихов и лучшим из всех переводов, какие у нас есть. Восхищаются
„Преступником", напечатанным в „Библиотеке",60 но скажу
откровенно— она кажется мне худшей из твоих баллад».
Подвергнув тщательному разбору недостатки последней баллады,
Мицкевич заключал: «... что бы ты ни собирался писать на
историческую тему или о каком-либо действительном событии, вообрази,
что сочинение будет представлено на конкурс. Если ты напишешь
его так, как написал бы всякий, — лучше воздержись...».61
Наряду с балладами известное место в творчестве раннего
Одынца занимает легенда. Именно Одынцу, по словам
исследователя, принадлежит заслуга в возрождении этого средневекового
жанра в новых исторических условиях, отмеченных вспышкой
народоведческих интересов.62
Одынец написал более 20 легенд. Лучшими из них являются
«Молитва» («Pacierze», 1823), «Милостыня»63 («Jałmużna», 1824),
«Кающийся грешник» (Pokutnik, 1824) и «Мир духов» (Świat
duchów, 1824).
Причина интереса поэта к этому жанру вполне понятна.
Легенда, как известно, отражает нравственный идеал и
исторический опыт народа путем фантастического переосмысления
действительных событий. Такой метод изображения был близок
58 Fr-K. Dmochowcki. Uwagi nad teraźnejszym stanem, duchem i
dążnością poezji. — Biblioteka Polska, 1825, t. 1, s. 184. — Сравнивая
«Болеслава Храброго» с лучшими балладами Мицкевича, критик отмечал вместе
с тем, что ее автор во многих случаях рабски подражает Мицкевичу,
и поэтические находки учителя оборачиваются недостатками его ученика.
59 «Светлана» Жуковского.
60 Biblioteka Polska, 1825, t. 2, s. 141—148; включена в первый том
«Poezye», 1825 г.
61 А. Мицкевич. Собр. соч. в пяти томах, т. 5, с. 358—361.
62 Р. Chmielowski. Historia literatury Polskiej, t. III. W—wa, 1899,
s. 169.
63 В русском переводе напечатана в газ. «Русский инвалид», 1857,
№ 277 от 22 декабря.
213

Одынцу-балладнику. Кроме того, легенда стала любимой
поэтической формой Одынца еще и потому, что давала простор для
проявления все усиливающихся с годами религиозных настроений
поэта.64
Одновременно с балладами и легендами в середине 20-х годов
Одынец создает многочисленные послания, элегии, оды на
отвлеченные темы или на случай, лирические стихотворения, в которых
предстает перед нами выразителем того восторженного
романтического настроения, которое владело сердцами поэтически
настроенной виленской молодежи. Но уже в сознании современников
Одынец воспринимался прежде всего как балладник. Пристрастие
поэта к этому жанру очень метко подметил его друг Игнатий
Ходзько в стихотворении «К Эдварду Одынцу»:
Czyś ty z głazy wycięty, czy wytopion z miedzi,
Czy zły duch, Panie odpuść, w sercu twojem siedzi,
Ze cię ni żadna prośba, ni żadna namowa
Do spełnienia danego nie nawrócą słowa.
Ściśle z appolinowym spokrewiony ludem,
Jak Mołna za Koranem, rabin za Talmudem,
Tak ty, młodych dowcipów wspierany gromadą
Za swoją czarnoksiążką obstajesz balladą.65
Живя в Варшаве, поэт занят подготовкой к печати двух томов
своих произведений. Первый том (1825), куда вошли
оригинальные и переводные баллады, легенды, письма в стихах и
значительное число мелких произведений, был одобрительно встречен
критикой66 и вызвал живой интерес Мицкевича.67
Вслед за первым томом появился второй (1826). Впоследствии
оба тома издавались одновременно.68
64 Подробнее об этом см. в рецензии К. Кашевского на издание
сочинений Одынца 1859 г. (Biblioteka Warszawska, 1860, t. 1, s. 706—712).
65 I. Chodźko. Do Edwarda Odyńca. — Dziennik Wileński, 1824, t. 1,
s. 94.
Перевод: Или ты высечен из скалы, или отлит из меди,
Или злой дух, сохрани господь, поселился в сердце твоем,
Что никакие увещевания и уговоры
Не могут переубедить тебя.
Как мулла — коран, раввин — талмуд,
Так ты, соединенный через поэзию с народом,
Несмотря на насмешки молодых,
Стоишь горой за свою колдовскую балладу.
66 М. Podczaszyński. О pierwszym tomie poezji Odyńca z krótką
wzmiankę o poezji narodowej. — Dziennik Warszawski, 1825, t. I, s. 439—440;
перепечатано в кн.: Nowy Parnas polski. W Poznaniu, 1832; ср. также:
Historia literatury polskiej z przedmową Bronisława Chlebowskiego, t. III.
Warszawa, 1899, s. 169.
67 А. Мицкевич. Собр. соч. в пяти томах, т. 5, с. 358, 364.
68 Poezye Antoniego-Edwarda Odyńca, 2 tt. Wilno, 1825—1826; wyd. 2 —
Poznań, 1832; wyd. 3 — Wilno, 1859; wyd. 4 (Najzupełnejsze) —Warszawa,
1874—1875.
214

В Варшаве Одынец задумывает (совместно с графом Замой-
ским) издание в пользу недостаточных студентов.69 Вместе
с В. Красинским, отцом известного романтика 3. Красинского,
участвует в составлении первой «Всеобщей энциклопедии».70
В конце 20-х годов Одынец решает издать собственный печатный
орган,71 который намерен превратить в «рупор молодых талантов».
Так появился на свет первый польский альманах «Мелители»,72
получивший свое наименование по имени богини цветов
языческой Литвы и древней Пруссии.
Задачи предпринятого издания редактор изложил в
предисловии к первому тому, где писал: «Предпринимая издание
настоящего ежегодника, я имел целью создать необычный альманах.
Используя почетные для меня знакомства и дружбу известных
мне писателей, я старался придать ему литературный вес.
Публикуя произведения разных авторов, я стремился сделать его
выразителем различных стремлений» (с. I).
Раздел поэзии первого выпуска был представлен именами
К. Бродзиньского, А. и И. Ходзьки, А. и М. Фредро, Ю. Корсака,
Ю. Коженевского, Ю. Липиньского, Ю. У. Немцевича, А.
Мицкевича и самого автора.73 Богатство и поэтическое разнообразие
нового издания было замечено отечественной и зарубежной
критикой. Так, рецензент журнала «Сын отечества» за 1829 г. в разделе
«Иностранные книги» писал: «В Варшаве вышел новый
польский альманах на 1829 г. Издатель его, сам отличный поэт,
собрал в нем лучшие произведения польских муз. Между сими
цветами литовской флоры пять прелестных цветов Мицкевича
(«W Imionniku», «Czaty», «Godzina», «Niepiewność», «Farys») —
первого из польских поэтов нашего времени. Особенного
замечания заслуживает кассыда «Фарис» и «Засада» («Czaty»). Указав
далее на известные недостатки во внешнем оформлении издания,
критик заключал: «Альманах сей без всякой натяжки можно
сравнить с теми людьми, которые не манят к себе наружностью, но
привязывают прочно и надолго превосходными качествами ума и
сердца».74
69 Издание не было осуществлено.
70 «Encyklopedia Powszechna» начала выходить в Варшаве. По выходе
второго тома издание было перенесено в Вильно. Завершена К. Глюксбер-
гом в 1835 г. в Варшаве.
71 Журналистские навыки Одынец приобрел в Вильно, где в 1823—
1824 тт. редактировал еженедельник «Деяния благотворительности»
(«Dzieje dobroczynności»), основанный в начале 20-х годов К. Контрымом.
72 Meliteli, noworocznik, wydany przez Antoniego-Edwarda Odyńca.
Warszawa, 1829.
73 О характере журнала, содержащего «множество разнообразных
сведений и богатейший отдел поэзии», см. письмо Фр. Моравского Одынцу
от 13.11.1829 г. (W. В i 11 i р. Adam Mickiewicz w oczach współczesnych.
Wrocław—Warszawa—Kraków, 1962, s. 303, 307—308).
74 Сын отечества, ч. 122, 1829, с. 362.
215

Издание Одынца было замечательно не только блестящим
созвездием поэтических имен. Его отличал особый интерес к
народной поэзии и национальной истории. «„Meliteli",— писал
Ю. Бартошевич, — явление качественно новое для польской
литературы. На страницах первого отечественного альманаха
печатались статьи, ставились впервые такие проблемы, о которых
раньше и не помышляли».75
У альманаха, издаваемого Одынцем, была еще одна черта, —
его патриотический настрой. Эта черта не могла укрыться от
царской цензуры. Уже из второго выпуска (1830), в целом
одобренного к печати, оказались исключенными два стихотворения.76
С годами гонения на журнал усиливаются. Четвертый выпуск,
подготовленный в 1837 г. в Дрездене, был «целиком запрещен для
публики». «Meliteli» прекратили свое существование.77
Третий период в творчестве Одынца (1830—1836) проходит
под знаком дальнейшего освоения западноевропейской поэзии.
На смену переводам из Бюргера, Гёте, Гердера, Кернера, Козе-
гартена, Шиллера приходит поэзия Англии. Много и с большим
успехом Одынец переводит из Байрона, Т. Мура. Он становится
одним из виднейших пропагандистов в Польше творчества
В. Скотта. В эти же годы поэт соприкасается с русской
литературой.78
Переводы Одынца составили шесть солидных томов. Они
поставили их автора в ряд самых известных переводчиков своего
времени. Заслугой Одынца-переводчика критика единодушно
признавала «мастерское проникновение в дух подлинника,
соединенное с грацией стиха». Многие переводы Одынца не потеряли
своего значения вплоть до наших дней.
В 40—50-е годы Одынец активнр сотрудничает во многих
варшавских и виленских журналах. С 1840 по 1859 г. он является
редактором «Виленского курьера», официального органа Западных
губерний России, где «живо и интересно» ведет отдел политики.
Говоря о творческом пути Одынца, нельзя не упомянуть о его
драматических опытах, несмотря на то что попытка создать
национальную драму ему не удалась. Перу Одынца принадлежат
четыре драмы—«Изора» (1829), «Фелицита» (1849), «Барбара
Радзивилл» (1858) и «Ежи Любомирский» (не окончена, во
фрагментах опубликована в 1861г.). Уже первая драма была отвергнута
критикой. В апреле—мае 1828 г. Мицкевич писал об «Изоре»:
75 J. Bartoszewicz. Historia literatury polskiej potocznym sposobem
opowiedziana. Warszawa, 1861, s. 506—508.
76 По настоянию цензора была исключена поэма Воронича «Сибилла»
и ода, посвященная памяти ее автора. «Печатание их тем более
подозрительно, —» замечал цензор, — что издание выходит в год польского
возмущения». — Центр, гос. истор. архив СССР, ф. 779, оп. 4, д. 15, л. 287—
287 об. (в дальнейшем: ЦГИА).
77 ЦГИА, ф. 779, д. 17, л. 320.
78 «Русские» интересы Одынца будут рассмотрены особо.
216

«Прочел несколько раз. Тебя не обрадует мое мнение — может
быть ошибочное, но откровенное: в драме нет ни сильных чувств,
ни острых ситуаций. Драматизм начисто отсутствует. Достоинства
есть, но в целом она никак не волнует. Я считаю ее неудачной».79
Отсылая интересующихся к книге М. Шийковского «История
новой польской трагедии»,80 где содержится подробный разбор драм
Одынца, заметим лишь, что теоретическая посылка их автора —
построить драму на принципах, отличных от классического
типа, — осталась нереализованной. Драмы Одынца рыхлы,
перегружены материалом, лишены драматического стержня, и
удачная во многих местах тенденция к индивидуализации речи не
спасает дела.
Последние годы жизни поэт работает над своими
воспоминаниями. Одынец прожил долгую жизнь. Однако в сознании
соотечественников он остался живым напоминанием о той далекой
романтической эпохе, которая в начале прошлого века дала миру
Мицкевича и Словацкого.
*
При жизни Одынец получил заслуженное признание как
знаток и блестящий переводчик западноевропейской литературы.
Русские же интересы поэта были мало кому известны из
современников и до сих пор не привлекали специального внимания
исследователей.81
В Петербург поэт приехал в начале мая 1829 г. Мицкевич
получил к этому времени разрешение на выезд за границу и
пригласил друга сопровождать его в путешествии по Западной
Европе. Местом встречи был назначен г. Любек, но Одынец решил
ускорить свидание и 1 (13) мая 1829 г. выехал в Петербург.82
Одынец пробыл в русской столице всего две недели83 и все это
79 А. Мицкевич. Собр. соч. в пяти томах, т. 5, с. 378, 382, 395,
402—405.
80 М. Szyjkowski. Dzieje nowożytnej tragedji polskiej. Kraków,
1923, s. 178.
81 Частично, в пределах исследуемого периода (1830—1848), этой
проблемы касается Е. Кухарская в кн.: Literatura polska w Rosji w latach
1830—1848. Opole, 1967 (см. по именному указателю).
82 Впечатления от первой встречи Мицкевича с Одынцем в
Петербурге описаны Н. К. Неслуховским в статье «Мицкевич в России».
«Отдохнув немного на квартире спутника (управляющего имениями графа
Витгенштейна,— Л. Р.), Одынец отправился к Мицкевичу на Большую
Мещанскую, но не застал его дома. Слуга Никифор напоил гостя чаем и
предложил отдохнуть. Слова Никифора: „Какой-то барин к Вам приехал", —
разбудили спящего. Мицкевич склонился над гостем и осыпал его
поцелуями. Четыре с половиной года прошло, как мы расстались, —
воскликнул он. Наутро пришли Франтишек Малевский и Александр Ходзыко». —
Исторический вестник, 1880, апрель—май.
83 L. Gomolicki. Dziennik pobytu Adama Mickiewicza w Rosji.
1824—1829. Warszawa, 1949, s. 319—329.
217

время, по-видимому, не разлучался с Мицкевичем. Мицкевич
познакомил друга с представителями петербургской «польской
колонии», в том числе знаменитой соотечественницей — пианисткой
и композитором Марией Агатой Шимановской,84 в доме которой
они провели «несколько приятных вечеров». Мицкевичу Одынец
обязан и встречами с деятелями русской культуры.
С первых дней пребывания в Петербурге Одынец стремится
глубже познакомиться с русской литературой и ее виднейшими
представителями. «Попав в Петербург, — сообщал он Юлиану
Корсаку, — я хотел увидеться с Жуковским, Пушкиным,
Вяземским, но их здесь не оказалось».85 Первым поэтом, с которым
познакомился Одынец в Петербурге, был переводчик «Крымских
сонетов» И. И. Козлов. «Козлов человек весьма разумный,
прямой, чистосердечный и большой почитатель Мицкевича. Он с
таким увлечением говорит об Адаме, что я не выдержал и бросился
целовать слепца-поэта. Он тоже прослезился», — вспоминал
позднее Одынец.86
Мицкевичу Одынец обязан и своим знакомством с писателем
и государственным деятелем А. С. Шишковым. В воскресенье,
10 мая, по обыкновению у Шишкова собрался тесный кружок
друзей. «Окруженный академиками, старик вел в своем кабинете
ученую беседу о корнесловах и других серьезных материях.
В других комнатах веселилась молодежь. Целина и Елена Ши-
мановские87 спели несколько дуэтов, в том числе из «Конрада
Валленрода».88 Затем началась игра на фортепиано и пение
других артистов. В числе приглашенных был любимец русской пуб-
84 Мария Агата Шимановская (1789—1831) провела последние годы
своей жизни в Москве (зима 1827—1828 г) и в Петербурге. Дружеские
отношения пианистки с представителями русской общественности
(П. А. Вяземский, А. С. Голицын, С. Л. Пушкин), возникшие еще в
Варшаве, продолжались в Петербурге. Посетителями ее салона, как известно
из дневника ее дочери Елены, были Пушкин, Вяземский, Грибоедов,
Глинка. «Царица звуков» сблизилась также с семьей переводчика
Мицкевича И. И. Козлова, часто навещала ослепшего и парализованного поэта
и играла ему; ср.: И. Ф. Б э л з а. Пушкин в польских источниках 20-х годов
XIX в. — В кн.: Литература славянских народов, вып. 7. М., 1962,
с. 187—188.
85 L. G о m о 1 i с k i. Dziennik pobytu Adama Mickiewicza w Rosji. 1824—
1829, s. 319—329.
86 Там же. — Фрагмент воспоминаний Одынца, описывающий встречу
с И. И. Козловым, воспроизвел H. М. Данилов в «Опыте пересмотра
материалов для биографии поэта» (ИОРЯС, 1914, т. XIX, кн. 2). «Нахожу
нелишним, — замечал Данилов, — привести отрывок из книги Одынца,
у нас почти неизвестной, тем более что здесь дается лучшее изображение
тех дружеских отношений, что существовали между Козловым и великим
поляком, и дается очень живая характеристика светлой личности нашего
поэта» (с. 201).
87 Дочери Марии Шимановской.
88 Имеются в виду вокальные баллады М. Шимановской, написанные
на тексты, взятые из «Конрада Вилленрода».
218

лики Мицкевич, которого сопровождал Одынец, несколькими
днями ранее прибывший в столицу».89
Круг русских знакомых Одынца не ограничивался
Петербургом. Будучи в Италии в 1829 г., поэт близко сошелся с С. П. Ше-
выревым. Знакомство их состоялось на римской вилле кн. 3.
Волконской, в доме которой Шевырев жил в качестве воспитателя ее
сына. Мицкевич знал княгиню еще по Москве и, попав в Рим,
нередко навещал ее.
Уже с первых встреч Одынец заинтересовал Шевырева. Между
ними установились дружеские отношения. В письме к Погодину
от 17 сентября 1829 г. Шевырев называет своего нового знакомого
«славным малым».90 Годом позже, приглашая Погодина посетить
Италию и пытаясь рассеять его сомнения относительно
«непомерных расходов», автор письма ссылался на Одынца, который
«путешествовал с Мицкевичем из Варшавы, объехал всю Германию
с ее закоулками, посетил Милан, Венецию, Флоренцию, Рим,
Неаполь и издержал за год всего 3000 рублей, позволяя себе при этом
всякие удовольствия, и еще выучил итальянский».91
В 40-е годы Шевырев обращает внимание на переводческое
искусство Одынца. В критическом обзоре газеты «Денница»
П. П. Дубровского за 1842 г. он называет переводы из
западноевропейской поэзии, выполненные Одынцем, «народными
воссозданиями подлинников, приносящих честь славянскому духу».92
В свою очередь и у Одынца остались самые теплые
воспоминания о Шевыреве. Об этом свидетельствуют его письма из Вильны
40—50-х годов. В семи дошедших до нас письмах Одынца к Ше-
выреву между 1840—1856 гг. польский поэт обращается к своему
корреспонденту с просьбами личного характера, восторженно
отзывается о переводе пьесы Шиллера «Лагерь Валленштейна»,
вышедшей в Москве в 1859 г. отдельным изданием, приглашает
сотрудничать в «Виленском курьере», который в те годы
редактирует.93
Восстанавливая картину общения двух известных
поэтов-переводчиков своего времени, следует иметь в виду, что Одынцу не
могли не импонировать «польские интересы» Шевырева,
нашедшие отражение в его «Путевых впечатлениях от Москвы до
Флоренции».94
89 Н. К. И е с л у х о в с к и й. Мицкевич в России. — Исторический
вестник, 1881, т. V, с. 30.
90 Институт русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР, Рукоп.
отд., ф. 26, № 14, л. 39 (в дальнейшем: ИРЛИ).
91 Письмо Шевырева к М. П. Погодину от 6 авг. 1830 г. (ИРЛИ,
ф. 26, № 14, л. 121).
92 Москвитянин, 1842, ч. V, № 8, с. 172.
93 Гос. Публичная библиотека им. Салтыкова-Щедрина. Отд. рук.,
ф. 850, ед. хр. 409. .Ответные письма Шевырева неизвестны.
94 Там же, ф. 850, ед. хр. 21. — С. П. Шевырев. Путевые
впечатления от Москвы до Флоренции. Черновой автограф (1869). — Здесь, в част-
219

В числе русских знакомых Одынца в 50—70-е годы мы видим
А. О. Россета, человека пушкинского круга, занимавшего в те
годы пост гражданского губернатора Вильны, поэта Ф. И.
Тютчева и известного переводчика с польского Н. В. Берга.
О знакомстве Одынца с Россетом известно из письма
последнего к его сестре А. О. Смирновой. «Вчера, — писал Россет
25 ноября 1852 г., — я читал с неким Одынцем статьи о Гоголе
с его письмами к матери. Одьгнец в польской литературе то же,
что у нас Жуковский — поэт-переводчик. Он друг Мицкевича,
вояжировал с ним и говорит, что тот без слез не вспоминает
Пушкина, Жуковского и свое житие в Москве». Упомянув о том, что
его собеседник желал бы видеть Польшу объединенной с Россией,
автор письма добавлял: «Прочел ему еще несколько повестей
Гоголя, он восхищен ими. „Помещика" хочет непременно
перевести».95
А. О. Россету Одынец обязан переводом пушкинского
«Пророка». В 1878 г. в журнале «Русский архив» был опубликован
перевод этого стихотворения. В заметке, предпосланной переводу,
говорилось: «В 1855 тоду Одынец, ведавший в ту пору „Вилен-
ским курьером", сидел в гостях у местного гражданского
губернатора Аркадия Осиповича Россета. Разговор зашел о Пушкине и
Мицкевиче. Хозяин прочел гостю стихотворение „Пророк". Тот
был поражен могучей силой образов и звуков и попросил
повторить стихи. На следующее утро он явился на прием к
губернатору и протянул ему листок с переводом. „Всю ночь, —
сказал он при этом, — я не мог освободиться от впечатления
этих стихов, а так как Вы тому причиной — Вам и подношу свой
труд"».96
О встрече с Ф. И. Тютчевым97 известно, что Одынец посетил
русского поэта в Вильне в 1862 г,, чтобы выразить удовлетворение
по поводу назначения великого кн. Константина наместником
царства Польского.
Дружеские отношения связывали Одынца с крупнейшим
в XIX в. русским переводчиком славянской поэзии Н. В. Бергом.
ности, замечания о польской драме, которую уже «давно одушевила
борьба народного элемента с наносным французским»; о славном
драматурге Корженевском, с которым его познакомил А. Г. Плеве; об известном
историке права Мацеевском и его книге «История славянских
законодательств», вышедшей вторым изданием; о дружеских отношениях Плеве
с И. И. Паплонским, о неудачном портрете Мицкевича, выполненном
Теппа (лл. 17 об., 18, 18 об., 19—21 соответственно). Перу Шевырева
принадлежит также рецензия на сборник стихов Ю. Миньятта (Вильно, 1841)
в журнале «Москвитянин» (1841, ч. VI, № И).
95 Из писем А. О. Россета к его сестре А. О. Смирновой. — Русский
архив, 1896, кн. 1, с. 377—378. — Замысел Одынца остался
неосуществленным.
96 Русский архив, 1878, № 7, с. 391.
97 В 1862 г. Ф. И. Тютчев был в Вильно проездом в Германию.
220

В начале 70-х годов Берг находился в Варшаве98 и работал над
первым полным переводом «Пана Тадеуша» Мицкевича. «Главный
труд своей жизни» он посвятил Одынцу, человеку «чистейшей
души и помыслов, благородному и просвещенному». В предисловии
к отдельному изданию поэмы (Варшава, 1875) Берг писал:
«Ничье имя, по-моему, нельзя так кстати поставить на первой
странице русского перевода знаменитой славянской поэмы, как
имя „последнего Вайделота Литвы", Вайделота, в котором что-то
осталось, какой-то блеск лучей его гениального друга и той
счастливой для поэзии эпохи».99
Дополнительные штрихи к отношениям Берга с Одынцем
вносит корреспонденция тех лет. «Вчера ходил к Одынцу и читал
ему, — писал Берг М. П. Погодину 12 сентября 1872 г. — Это
единственный здесь компетентный судья в подобных случаях.
Русского нет подобного, кто бы понимал дело так, как надо. Я не
читаю никому из русских ничего, что напишу. Все — Одынцу.
Старик подпрыгивал и плакал как дитя». И далее: «...Одынец
говорил мне не раз, что у меня иное выходит лучше, чем у
Мицкевича».100
На авторитетное мнение польского поэта Берг ссылался также
в письме к Н. А. Некрасову, когда возражал против искажений,
допущенных «Отечественными записками» при публикации
отрывков поэмы.101 Подробности могу взять у приятеля Мицкевича,
тоже известного польского поэта Одынца, который живет теперь
в Варшаве и со мной в самых лучших нежнейших отношениях».102
На отношения Берга и Одынца несомненно влияла близость
последнего к Мицкевичу. Это подтверждает следующий факт.
98 Н. В. Берг поселился в Варшаве в 1863 г.; сначала состоял
чиновником при наместнике края, а с 1868 г. служил лектором русского языка
и истории русской литературы при Главной школе, преобразованной
вскоре в Варшавский университет (см.: С. А. Венгеров. Критико-био-
графический словарь русских писателей и ученых, т. III. СПб., 1892,
с. 24-32).
99 Пан Тадеуш. Поэма А. Мицкевича. Перевел Н. Берг. Варшава, 1875,
с. XXVII—XXVIII.
100 Гос. библиотека СССР им. В. И. Ленина, Отд. рук., Погодин II, п. 4,
№ 30 (в дальнейшем: ГБЛ). —Одынец ценил в Берге умение владеть
стихом, блестящее знание польского языка и топкий литературный вкус.
Он называл Берга «архимаэстро» (arcymister) в деле переводов» (там же).
Похвалы польского поэта в свой адрес Берг повторял в письме к Погодину
от 21 февраля 1873 г. (там же, п. 4, № 31).
101 Отечественные записки, 1870, '№ 6, с. 203—2?4; 1873, № 3, с. 211—
238; 1874, № 2, с. 381-414; № 4, с. 307—330.
102 ИРЛИ, ф. 202, оп. 2, № 9, л. 5; ср. также: письмо Берга к
Некрасову от 5/IX 1872 г. (л. 1). Об отношениях Берга и Некрасова см.:
Литературное наследство, т. 51—52. М., 1949, с. 112—ИЗ; известно, что
Одынец присутствовал на свадьбе Берга 2 ноября 1874 г., где читал стихи,
посвященные новобрачной (Письмо к Погодину от 6/18 ноября 1874 г. —
ГБЛ, Погодин II, п. 4, № 33). На письмо Берга к Погодину любезно указал
нам К. И. Ровда.
221

В 1872 г. журнал «Русский архив» поместил заметки некоего
А. Чумикова «О русофильстве Мицкевича», в которой
подвергалась сомнению искренность расположения гениального польского
поэта к России. Берг выступил с опровержением и в своей
«Заметке о Мицкевиче» ссылался на Одынца, которому
«представлялись случаи узнать сердце друга». Он приводил здесь высокие
слова Одынца, сказанные ему при встрече в Варшаве в 1872 г.
о дружбе двух «вещих поэтов, сблизившихся между собой как
братья», и значении этой дружбы для истории русского и
польского народов.103
*
Первое упоминание имени Одынца в русской критике
относится к 1825 г. Издатель «Московского телеграфа» Н. Полевой,
представляя русской публике «гениального», но еще не известного
ей Мицкевича, называл Одынца в числе адептов новой школы
польской литературы. Соседство имен Мицкевича и Одынца было
естественным. Внимание к творчеству Одынца в России было
связано прежде с разработкой нового для русской литературы жанра
баллады, отражавшего широкий и устойчивый интерес к проблеме
народности. Этот интерес был отчасти реакцией на классицизм,
который мало обращался к национальной специфике искусства,
а также объяснялся потребностью в самобытном искусстве в
период роста национального самосознания.
Первым произведением Одынца, известным в России, была
баллада «Ofiara przerwana». Прозаический перевод ее под
заглавием «София и Генрих» поместил в 1826 г. журнал
«Благонамеренный».104 Перевод принадлежал неизвестному переводчику,
скрывшемуся за инициалами С. Г. Спустя двенадцать лет
в том же переводе балладу перепечатал журнал «Литературные
прибавления к „Русскому инвалиду"».
В первой трети XIX в. из всего наследия Одынца привлекают
внимание только два стихотворения — легенда нравоучительного
характера «Милостыня» 105 и стихотворение «Кладбище»,
созданное в русле «Ночных мыслей» Юнга.106 Тем не менее постепенно
формируется представление об Одынце как о поэте большого
дарования, стихам которого свойственны эмоциональный стиль и
музыкальность. Известный знаток и популяризатор польской
литературы в России П. П. Дубровский в «Обзоре новейшей лите-
103 Русский архив, 1872, с. 435.
104 София и Генрих. Перевод прозой С. Г. — Благонамеренный.
Литературный и критический журнал, издаваемый на 1826 год А. Измайловым,
ч. XXIV, СПб, 1826, с. 240—248.
105 Милостыня. Легенда. Из сочинений Одыньца. — Новая детская
библиотека, 1827, кн. VI, с. 289—297.
106 Кладбище. Из Одыньца. — Сын отечества и Северный архив, 1832,
т. 25, ч. 147, с. 184—187.
222

ратуры у поляков» (1835), отмечая популярность жанра баллады,
называл в числе ее создателей поэта «с большим дарованием»
А.-Е. Одынца.107 Тот же Дубровский в рецензии на вышедший
в Петербурге в 1837 г. томик стихов Ю. Гжимоловского 108
отмечал, что их автору «не достает гармонии стиха, отличающей
лучшие сочинения Красиньского, Мицкевича и Одыньца».109
Впрочем, Одынец был известен в России читателям,
владевшим польским языком, еще до появления переводов. Благозвучие
баллады «Лунатик», как уже отмечалось, привлекло к ней
внимание молодого В. К. Кюхельбекера.110 Мы вправе предположить,
что поэзия Одынца в оригинале была известна Рылееву, А.
Бестужеву, Вяземскому, Ф. Глинке, которые владели языком и
поддерживали личные контакты со многими литераторами и
учеными Польши.111
Наконец, в России об Одынце могли знать и как о блестящем
популяризаторе западноевропейской поэзии, переводы которого,
по словам С. П. Шевырева, отличали «мастерство и тонкость
в передаче иноязычного материала».112
Следующие по времени известия об Одынце в России
относятся к концу 50-х годов. В 1857 г. в Петербурге вышли в свет
107 Московский наблюдатель, 1835, декабрь, кн. 1, с. 276—288. —
В обзор критик включил фрагмент баллады «Болеслав Смелый».
108 Poezye Juliana Grzymołowskiego. Petersburg, 1837, 138 s.
109 Литературные прибавления к «Русскому инвалиду» за 1837 год,
№ 25, с. 245.
110 Кюхельбекер был хорошо осведомлен в современной ему польской
поэзии. Он проявил значительный интерес к творчеству Немцевича (в не
дошедшую до нас драму «Шуйские» он включил дословный перевод речи
Жулкевского из одноименной думы Немцевича. — Литературное наследство,
т. 59, М., 1954, с. 516) и Мицкевича. В полемической статье, не
пропущенной цензурой, Кюхельбекер назвал Ф. Булгарина «Паном Тадеушем»,
намекая тем самым на его польское происхождение (там же, с. 535, 725).
В дневнике, который Кюхельбекер вел в Свеаборгской крепости, есть
запись-упрек в адрес издателей «Сына отечества», допустивших при
публикации перевода «Фариса», выполненного Манасевичем (1829),
«несколько очевидных опечаток» (И. И. Б е к к е р. Мицкевич в Петербурге.
Л., 1955, с. 80).
111 Известную роль в знакомстве русских писателей (Грибоедов,
Рылеев, А. Бестужев) с польской культурой играла их служба в качестве
офицеров русской армии в западных губерниях России, а также личное
знакомство с Ф. Булгариным (ср.: В. G al ster. Twórczość Rylejewa a
literatura polska. — Kwartalnik Instytutu Polsko-Radzieckiego, t. I,
Warszawa, 1956, s. 209—210; см. также: E. M. Двойченко-Маркова.
Немцевич и Рылеев.— В сб.: Польско-русские литературные связи. М.,
1970, с. 134—135). О польских связях Вяземского см. в ст. В. Д. Спасо-
вича «Князь Петр Андреевич Вяземский и его польские отношения и
знакомства» (Русская мысль, 1890, кн. 1); см. также: Е. Kucharska.
Piotr Wiazemski a kwestia polska. — Zesz. Naukowe WSP w Opole. Filologia
rosyjska, t. 5, Opole, 1967, s. 35—58; С. И. Бэлза. О польских связях
П. А. Вяземского. — В сб.: Польско-русские литературные связи...,
с. 217—233.
112 Москвитянин, 1842, ч. 5, с. 472.
223

две антологии польской поэзии: «Польская плеяда» пз и
двенадцатый том «Сокровищницы польской поэзии».114 В первом из
названных сборников Одынец был представлен стихотворением
«Слезы» («Łzy»). Через два года в журнале «Иллюстрация»
(1859, № 61) появился перевод этого стихотворения, выполненный
М. П. Петровским, который позднее неоднократно
переиздавался.115
Из неизвестных ранее русскому читателю сочинений Одынца
в очередной том «Сокровищницы польской поэзии» вошли две
баллады — «Свадьба», «Бранка Литвина»—и стихотворная повесть
«Страхи». В том же 1857 г. газета «Русский инвалид» поместила
фрагментарный перевод легенды «Милостыня».116
Из сравнительно большого поэтического наследия Одынца
в 60—80-е годы на русской почве получило известность лишь
одно его произведение — баллада «Барин и крестьянка». Она
вызвала несколько переводов. Первым к повести о любви молодого
барина к крестьянской девушке обратился известный
популяризатор польской поэзии у нас Н. В. Берг. В его переводе баллада
была включена в антологию славянской поэзии Н. В. Гербеля
(1871) и перепечатана в третьем томе «Истории всемирной
литературы» под редакцией В. Р. Зотова (1883, с. 637).
Через семь лет перевод баллады, выполненный неким А.
Арсеньевны, под заглавием «В лесу» напечатал сатирический
журнал «Будильник» (1878, № 39). В 1882—1883 гг. появилось сразу
три перевода: И. Толмачева в «Живописном обозрении»,117 Ому-
левского,118 Бенедиктова и Мея — в отдельных изданиях.119
Причину повышенного интереса к этой балладе, по-видимому,
можно объяснить простым недоразумением. Созданная совместно
с Мицкевичем, баллада волей ее русских переводчиков и
интерпретаторов (Бенедиктов, Мей, Омулевский) приписывалась од-
113 Plejada polska wydana staraniem Bolesława Maurycego Wolfa.
Petersburg, 1857.
114 Skarbczyk poezji polskiej, t. XII. Petersburg, 1857; Poezye Antoniego
Edwarda Odyńca, Antoniego Czajkowskiego, Juliusza Słowackiego i Teofila
Lenartowicza. Petersburg, 1857.
115 В переводе M. Г. Петровского стихотворение «Слезы» включено
в следующие издания: «Поэзия славян под ред. Н. В. Гербеля» (СПб.,
1871); «Отголоски славянской поэзии М. П. Петровского» (М., 1861;
2-е изд.— Казань, 1913); «История всемирной литературы» под ред.
В. Р. Зотова (т. III, СПб., 1881).
116 Русский инвалид на 1857 год, № 61.
117 Встреча. Пер. с польского И. Толмачева. — Живописное обозрение,
1883, № 39.
118 Барин и крестьянка. Пер. Омулевского. — Вошло в кн.: Песни
жизни. Стихотворения Омулевского (И. В. Федорова). СПб., 1883, с. 267—
271.
119 Молодой пан и поселянка. Пер. Бенедиктова и Мея. — В кн.:
Сочинения А. Мицкевича под ред. П. Н. Полевого, т. I. СПб., 1882,
с. 106—109.
224

ному Мицкевичу. Это подтверждается специальным указанием
Омулевского «Из Адама Мицкевича» и включением ее в первый
том полного русского издания сочинений Мицкевича под
редакцией П. Н. Полевого (СПб., 1882).
Все перечисленные переводы выполнены добросовестно,
довольно точны, но высокими художественными достоинствами не
отличаются.
Последние русские переводы из Одынца относятся к концу
70-х—-началу 80-х годов. Это были две литовские народные
песни — баллада «Пленница» в переводе поэта-демократа
Л. Н. Трефолева в журнале «Будильник» № 20 за 1877 год 120 и
помещенная там же спустя три года литовская песня «Что ж ты
так невесел» в переводе И. Сурикова (1880, № 20).
Новую волну интереса к творческому наследию Одынца
вызвала его смерть (1885). Некрологи поэта поместили многие
русские газеты и журналы, в том числе: «Исторический
вестник», «Библиограф», «Новое время», «Россия», «Новь», «Свет»,
«Новости», «Варшавский дневник», «Санкт-Петербургские
ведомости». Так, газета «Новь» отмечала, что друг Мицкевича Одынец
завоевал себе положение в отечественной литературе как
«талантливый автор оригинальных и переводных произведений и как
драматург, ш?есы которого десятки лет не сходили со сцены».121
Избежав преувеличений «Нови» относительно драматургических
способностей покойного, газета «Новости» сделала упор на
религиозности поэта (ряд его стихов «специально посвящен
олицетворению истинного значения религиозности») и отметила его
сходство с «лирой» Хомякова.122 «Санкт-Петербургские ведомости» и
«Новое время» перепечатали подробные сообщения польской
прессы о необычайной пышности похорон, которые Варшава
устроила в память того, «кого привыкла чтить целые полвека».123
Еще один раз имя Одынца могло привлечь внимание русского
читателя в начале 90-х годов. В феврале 1891 г. очередное
заседание Петербургского славянского благотворительного общества
открылось докладом ее члена М. И. Городецкого на тему
«О польском поэте Антоне-Эдварде Одынце». Смысл доклада
полнее раскрывало заглавие, под которым его напечатал
«Исторический вестник», а именно: «Русские симпатии в польской
поэзии».124 Одынец был представлен здесь как человек, «сво-
120 Вошла в кн.: Л.. Н. Т р е ф о л е в. Стихотворения. М., 1914;
перепечатана в томе первом польской поэзии в двух томах (М., 1963) и в
сборнике «Польская лирика в переводах русских поэтов» (М., 1969, с. 87—89).
121 Новь, 1885, № 7. Мозаика, с. 431.
122 Новости, 1885, № 6.
123 Санкт-Петербургские ведомости, 1885, № 21 от 21 января—2
февраля.
124 Исторический вестник, 1891, т. XLIV, с. 172—186; перепечатка в кн.:
Последние 10 лет первого двадцатипятилетнего существования Санктпе-
15 Эпоха романтизма
225

бодпый от фанатических предрассудков в отношении а русским»,
более того, как испытывавший «расположение и любовь к
России». В статье приводилось четыре стихотворения поэта: «Да при-
идет царствие твое», приветствие супруге русского деятеля,12*
молитва св. Ефрема Сирина и послание-песня В. А. Жуковского
«Минувших дней очарованье».
Все названные стихотворения объявлялись «неизданными».
Если не считать этой неточности, которая не замедлила
обнаружиться,126 статья Городецкого мало кого могла убедить, ибо
расположение Одынца к России «выводилось» из типично подносных
стихов («Да приидет царствие твое»), написанных на случай и
обусловленных, по-видимому, официальным положением
редактора правительственного «Виленского курьера». Между тем от
внимания автора статьи ускользнула упомянутая выше заметка
Н. В. Берга из «Русского архива».
Наконец, в обоснование своей посылки Городецкий мог бы
указать на переводы Одынца из Пушкина и Жуковского после
1831 г., что само по себе было бы не только актом гражданского
мужества, но и проявлением глубокого интереса к творчеству
русских поэтов.
Встреча Одынца с сокровищницей русской поэзии произошла
в стенах Виленского университета. В университете в 20-е годы
прошлого века читался обязательный курс русской
литературы. Основным учебным пособием служила «Учебная книга
российской словесности» Н. И. Греча (ч. I—IV, СПб., 1819—
1822). Самую значительную часть ее составляла приложенная
к ней хрестоматия, которая, по словам Белинского, если и «не
отличалась строгостью в выборе пьес, зато знакомила почти со
всеми писателями, игравшими сколько-нибудь Значительную роль
в нашей литературе».127 Эту часть книги, носящую
самостоятельное заглавие — «Опыт краткой истории русской литературы»,128
в 1823 г. перевел на польский язык знаменитый ученый-филолог,
знаток русской словесности Самуэль Богумил Линде.129 Польское
тербургского славянского благотворительного общества. СПб., 1893,
с. 395—397.
125 Имеется в виду С. Н. Батюшкова — супруга одного из русских
деятелей Вильно.
126 Ср. возражение Городецкому племянника Одынца, некоего
Станислава Завадского, который, по его словам, «читал названные
стихотворения в отдельном, довольно объемистом томике, подаренном ему дядей»;
ср. заметку С. Завадского «По поводу стихотворения Одынца»
(Исторический вестник, 1891, май, с. 776).
127 В. Г. Белинский. Поли. собр. соч., т. II. М., 1953, с. 535.
128 Под этим заглавием часть вышла отдельным изданием (СПб., 1822).
129 M. Grec z. Rys historyczny literatury rosyjskiej, z rosyjskiego przez
Samuela Bogumiła Lindego. Warszawa, 1823. — Перу Линде принадлежит
разбор «Очерка российской библиографии» В. Сопикова в журнале
«Pamiętnik Warszawski» 1815—1816 гг., замечания на очерк русской
литературы Г. Шторха и др. работы (подробнее об этом: S. F i s z m а п. Z polsko-
226

издание книги Греча переводчик снабдил предисловием,
подробным комментарием и специальным разделом «Добавлений», в
который включил одиннадцать статей пера H. М. Карамзина,
A. О. Корниловича, К. Н. Батюшкова, П. А. Вяземского, А. О. Бе-
стужева-Марлинского, Ф. Булгарина и П. И. Кеппена. Наиболее
ценной из этих статей является «Взгляд на старую и новую
словесность в России» 130 Бестужева-Марлинского, извлеченный из
«Полярной звезды» за 1823 г. Непосредственный предшественник
Белинского, Бестужев выступал в ней против подражательности
литературы, горячо отстаивал ее самобытность и тесную связь
с конкретными потребностями освободительной борьбы русского
народа. Эти мысли критика-декабриста отвечали чаяниям
революционных польских романтиков.
Для польского читателя статья Бестужева могла быть
интересной еще и потому, что в ней говорилось о «новой школе в русской
поэзии, представленной именами Батюшкова и Жуковского».131
B. А. Жуковский начал свое поэтическое творчество балладами.
Современники юности поэта смотрели на него преимущественно
как на автора баллад. Первой балладой, обратившей на
поэта «всеобщее внимание», была «Людмила», переделанная из
Бюргеровой «Леноры». «Для русской публики все было ново
в этой балладе, — писал в 1843 г. Белинский. — Стихи ее не
могли не удивить своей легкостью, звучностью, а главное,
своим складом, совершенно небывалым, новым и
оригинальным».132
Появление «Людмилы» принесло признание Жуковскому не
только среди современников. Слава его «разнеслась по всей
славянской земле»;133 достигла она и западных окраин России.
О первом знакомстве с «Людмилой» молодых польских
романтиков известно со слов Одынца. «В одном из коридоров в
стенах Свенто-Янских, — писал он позднее, — вместе с Мицкевичем,
Заном, Чечотом, Ежовским и Малевским жил сын профессора
русской словесности Чернявский, юноша живой, веселый, общий
любимец. Однажды, когда все были в сборе, он вбежал с только что
вышедшей в свет балладой Жуковского „Людмила" — мастерским
rosyjskich stosunków literackich w okresie 1800—1830. — In: O wzaiemnvch
powiązaniach literackich polsko-rosyjskich. Wrocław—Warszawa—Kraków,
1969, s. 65—82.
130 А. А. Бестужев- M арлинский. Собр. соч. в двух томах, т. 2.
М.. 1958, с. 530.
131 Очень бережная и деликатная критика Бестужевым немецкого
мистицизма Жуковского выражала по существу резко отрицательное
отношение декабристов к его литературной позиции и послужила
началом развернутого наступления критики на его поэзию. Ср. предисловие
Ц. Вольпе в кн.: Жуковский. Стихотворения, Л., 1939, с. ХХХТТ.
132 В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. 7, М., 1955. с. 167—168.
133 St. Zdziarski. Pierwiastek ludowy w poezji polskiej XIX w.
Warszawa, 1901, s. 125.
227
15*

переводом, а точнее, переработкой „Леноры" Бюргера, написанной
по простонародной песне столь близко, что те же обороты можно
встретить и в нашей поэзии».134 Баллада произвела на нас
сильнейшее впечатление. На следующее утро Зан написал свою „Не-
рину",135 а через несколько дней еще одну балладу „Свитезъ"».136
«Нерина» Зана «открыла ряд национальных произведений
подобного рода» (П. Хмелевский).137 Но декламация Чернявского
вдохновила не только Зана. Под воздействием «Людмилы»
Жуковского начал писать баллады Мицкевич.138 Из них в основном
сложился первый томик его произведений (1822). Через три года
появились «Баллады и романсы» Одынца. Однако если учесть, что
Мицкевич не переводил Жуковского,139 то прямым последовате-
134 О польских версиях «Леноры» см. в ст.: J. Krzyżanowski.
Polska bajka ludowa w układzie systematycznym, t. 1—2, t. 1. Wrocław,
1962, s. 121—122; H. К a ne luś. Romantyzm i folklor. — Tn: Problemy
polskiego romantyzmu. Wrocław—Warszawa—Kraków, 1971. s. 316—317;
L. Suchanek. Wątek lenorowy w balladzie polskiej i rosyjskiej.—
In: Spotkania literackie. Powiązania polsko-rosyjskie w okresie romantyzmu
i neorealizmu. Warszawa, 1973, s. 45—59.
135 О влиянии «Людмилы» Жуковского на возникновение замысла
«Нерины» см.: В. П. M а куш ев. Забытый польский поэт.— Славянский
ежегодник, год III, Киев, 1868, с. 51—62; История славянских литератур
под ред. А. Н. Пыпина и В. Д. Спасоиича. Изд. 2-е. СПб., 1879, т. 2, с. 636;
Ленора, Людмила, Нерина. Заметки о польской литературе Г. Брандеса. —
Русский филологический вестник, т. XXXI, Варшава, 1896, № 1, с. 171—
186. — По мнению современного исследователя, сюжет и форму своей
баллады Зан заимствовал у Жуковского, однако «Нерину» назвать
переводом «Людмилы» нельзя. «Следуя творческому методу русского поэта, Зан
опирался и па пародную польскую традицию» (Р. М. В о л-к о в.
Славянские параллели к балладам В. А. Жуковского «Людмила» и
«Светлана». — Уч. зап. Черновицк. гос. ун-та," т. XXX, сер. филол., вып. 6,
1958, с. 21).
136 А.-Е. Odyniec. Listy z podróży, t. I. Warszawa, 1961. s. 265—266.
137 Studya i szkice z dziejów literatury polskiej skreślił Piotr
Chmielowski. Ser. II. Ballady Tomasza Zana, Kraków, 1896, s. 201—221. —П.
Хмелевский считал оригиналом «Нерины» бюргеровскую «Ленору». Ю. Кал-
ленбах утверждал, что баллада Зана является переводом «Людмилы»
(ср.: J. Kallenbach. Kilka slow о balladzie p. t. «Nervna». Rozprawy
i sprawozdania Akad. Urn., t, XIII, Kraków, 1889. s. 297—302). В 1896 г.
к вопросу об отношении баллады Зана к «Леноре» Бюргера и «Людмиле»
Жуковского обратился Р. Брандт, которому заметка Ю. Калленбаха
осталась, по-видимому, неизвестной. Сопоставляя три баллады, Брандт
пришел к выводу, что Зан взял за образец балладу Жуковского, ни в чем
существенном от него не отклонялся, а местами очень близко перевел ее.
Бюргера же он вовсе не знал (см.: Русский филологический вестник,
т. XXV, Варшава, 1896, с. 171—186).
138 См. вступительную статью Ю. Третьяка к соч. А. Мицкевича:
Dzieła. Wyd. Tow. literackiego im. A. Mickiewicza, t. I. We Lwowie, 1896,
s. 15.
139 Установлено, что ряд реминисценций из «Людмилы» Жуковского
есть в балладе Мицкевича «Бегство», хотя со слов самого поэта известно,
что в основу своей баллады он положил народную литовскую песню
(ср.: Адам Мицкевич. Избранное. М., 1946, с. 572).
228

лем Зана в освоении творчества «отца русского романтизма»
в Польше следует считать Одынца.140
Одынец перевел три произведения Жуковского: балладу
«Светлана» (1825), «Сказку о мертвой царевне и смелом царевиче»
(1842) и песню-романс «Минувших дней очарованье» (1858).
Перевод «Светланы», напечатанный в первом томике «Поэзии»
(Wilno, 1825),141 восторженно приветствовал Мицкевич. В письме
из Петербурга в марте 1826 г. он писал другу: «...я считаю ее
одним из лучших твоих стихов и лучшим из всех переводов,
какие у нас есть».142
Действительно, прекрасный перевод «Светланы», сделанный
Одынцем, получил высокую оценку критики.143 Достоинства его
не вызывали сомнений, тем более что он значительно превосходил
более раннюю плохую переделку Ст. Витвицкого, к тому же
умолчавшего об истинном источнике своей баллады «Wieczór Sw.
Andrzeja».144
На высокие достоинства перевода Одынца обратила внимание
и русская критика. В статье «Жуковский в польских переводах»
В. Лугаковский отмечал, что перевод «соединяет с точностью
подлинника поэтический дух его».145
Причина успеха в переложении «Светланы» кроется,
по-видимому, не только в поэтическом мастерстве польского переводчика.
Баллада Жуковского «перекликалась» с оригинальным
творчеством польского поэта.146
Одынца с Жуковским роднило многое. Поэзии их в одинаковой
мере присущи тонкий лиризм и поэтичность. Оба поэта широко
обращались к фольклору, который понимали исторически
ограниченно, сводя его к суеверным преданиям и сказкам (легендам),
якобы заключающим в себе разгадку «народного духа». Во мно-
140 Было бы неправильно ограничивать поиски новых форм молодыми
виленскими романтиками одним только Жуковским. Процесс этот
отвечал росту романтических тенденций в самой польской литературе. Но
обращение автора «Светланы» к темам и образам, выходящим за рамки
рассудочной эстетики XVIII в., его тяга к фантастике, экзотике, поэзии
«тайн и ужасов» оказали несомненное влияние на становление жанра
баллады в польской литературе.
141 «Светлану» и «Сказку о спящей царевне» Одынец включал позднее
во все издания своих «Переводов»: Tłumaczenia, wyd. I, t. V, Wilno,
1842; wyd. II, t. 2, Warszawa, 1874; wyd. III, Warszawa, 1897, t. I.
142 A. Мицкевич. Собр. соч. в пяти томах, т. 5. М., 1954, с. 359.
143 М. Podczaszynski. О pierwszym tomie poezji Odynca z krótką
wzmianką o poezji narodowej. — Dziennik Warszawski. 1825, t. I, s. 448.
144 Вопрос о зависимости баллады Витвицкого от «Светланы»
Жуковского и вызванные этим споры подробно осветил В. А. Францев в
специальной статье в журнале «Русский филологический вестник» (1906,
т. V, № 1—2, с. 220—225); см. также: S. Fiszman. Z polsko-rosyjskich
stosunków literackich..., с. 78.
145 Литературный вестник, 1902, т. IV, кн. 6, с. ИЗ.
146 Ср.: С. Полляк. Русская литература в польских переводах.
Пер. с польского. — Вопросы литературы, 1964, № И, с. 190.
1/4 15 Эпоха романтизма 229

гом сходной была и социальная позиция поэтов — сознательный
отход от острых общественных вопросов своего времени,
философское смирение и покорность воле провидения. Наконец, русского и
польского поэтов сближала роль переводчиков мировой
литературы. «Одынец подобно Жуковскому, — писал в' 1897 г. известный
польский критик М. Здеховский, — известен у нас более как
переводчик, нежели оригинальный поэт. Он переводил тех же поэтов
(Шиллер, Байрон, Мур), что и его русский собрат, часто одни и
те же произведения («Орлеанская дева»). Наконец, как и
Жуковский, Одынец, помимо воли „смягчал" Байрона, лишал его
бунтарской воинственности, столь украшавшей творчество великого
англичанина».147
*
Основательное знакомство с русской поэзией начинается
в Польше с Пушкина. Пушкин стал известен здесь еще до
восстания декабристов. В названной выше «Учебной книге российской
словесности» Греча, имевшейся в библиотеке Виленского
университета, «коллежский секретарь» Пушкин упоминался как автор
многих лирических стихотворений, посланий и особенно
романтической поэмы «Руслан и Людмила». В последней «видны
необыкновенный дух поэтический, воображение и вкус, которые, если
позволят обстоятельства, обещают принести драгоценные плоды».148
В польское издание книги Линде включил юношеское
стихотворение Пушкина «К портрету Жуковского» 149 в собственном
переводе и отметил достоинства еще одного сочинения молодого
поэта — поэмы «Кавказский пленник».
О Пушкине уже в 1820 г. писал друзьям в Вильно живший
в Петербурге В. Пельчинский.150 В 1821 г. львовские
«Rozmaitości» поместили краткое упоминание о поэме Пушкина «Руслан
и Людмила», а тремя годами позднее — заметку о его южных
поэмах. Сведения о талантливом русском поэте, который «изумлял
мужеством своего слога» и которому еще в юности «дался клад
русского языка и открылись чары поэзии», польский читатель мог
получить также из статьи А. А. Бестужева-Марлинского «Взгляд
на старую и новую словесность в России»,151 напечатанной Линде
в польском переводе книги Н. Греча (1822).
147 М. Z dz i ech о w ski. Byron i jego wiek, t. II. W Krakowie, 1897,
s. 541—542.
148 H. И. Греч. Учебная книга российской словесности, ч. IV, СПб.,
1822, с. 600.
149 Перевод С.-Б. Линде, «очень слабый» (ср.: М. Toporowski.
Puszkin w Polsce. Warszawa, 1950), считается первым польским переводом
стихотворений Пушкина.
150 Ср. письмо В. Пельчинского к Ю. Ежовскому, приведенное
И. И. Беккером в его книге «Мицкевич в Петербурге» (М., 1955, с. 97).
151 А. А. Бестужев-Марлинский. Сочинения в двух томах, т. 2.
М., 1958, с. 531.
230

Начиная с 1824 г. на страницах виленских, варшавских и
львовских газет появляются первые переводы стихотворений
Пушкина.152 Так, журнал «Dziennik Wileński» № 11 за 1824 г.
поместил перевод «Черкесской песни» из «Кавказского пленника» и
«Нереиды», а в следующем, 12-м номере, — «Татарскую песню»
с подзаголовком «Из поэзии Александра Пушкина» в переводе
Адама Словиковского. Тот же журнал известил своих читателей
о выходе в свет в Москве поэмы «Бахчисарайский фонтан»,
польский перевод которой в 1826 г. был издан в Вильне отдельной
книжкой.153
С момента приезда Мицкевича в Россию последний постоянно
сообщает своим друзьям о новостях здешней литературной
жизни.154 Эти сведения быстро достигают границ Польши и
получают широкую огласку в Вильно и Варшаве.155
Отзывы Мицкевича о русской периодической печати, о
Пушкине, Дмитриеве, Вяземском, Полевом, Жуковском, Крылове,
Козлове хорошо известны. Они содержатся в письмах ссыльного поэта,
в напечатанной в 1827 г. в «Московском телеграфе» рецензии на
польские переводы басен И. Дмитриева и «Бахчисарайского
фонтана» Пушкина, а также в многочисленных воспоминаниях
современников. Нашли они отражение и в письмах к Одынцу 1825—
1829 гг. Так, в одном из писем, помеченном мартом 1827 г.,
сообщая о выходе в свет нового журнала «Московский вестник»,
Мицкевич писал: «... почти все здешние молодые поэты и литераторы
входят в редакцию; главный ее сотрудник Погодин, но сильней-
152 Сведения о переводах Пушкина в Польше почерпнуты нами из
следующих источников: М. Грабовский. Отзыв о Пушкине. —
Современник, 1846, т. 41, с. 234—244; П. Д. Д р а г а н о в. Пятидесятиязычный
Пушкин. СПб., 1899; М. В. Дедов. Пушкин в польской литературе.
Варшава, 1899; П. А. Лавров. Пушкин и славяне. -Зап. Новороссийск,
ун-та, т. 81, Одесса, 1900, с. 93—122; Адам Мицкевич в русской печати.
Сборник материалов под ред. акад. М. П. Алексеева. Л., 1955; И. Ф. Б э л з а.
Пушкин в польских источниках 20-х годов XIX в. — Литература
славянских народов, вып. 7. М., 1962, с. 184—189; Пушкин и
польская культура. — В кн.: Польско-русские литературные связи. М., 1970,
с. 156—175; ср. также: S. Żółkiewski. Puszkin a my. Warszawa, 1949;
L. Gomolicki. Dziennik pobytu Adama Mickiewicza w Rosji. Warszawa,
1949; M. Toporowski. Puszkin w Polsce. Warszawa, 1950.
153 Rogalski A. Fontanna w Bakczyseraju. Poema Alexandra Puszkina.
Przekład z rossyjskiego. Wilno, 1826.
154 До Мицкевича роль «информатора» русской литературы среди
соотечественников исполнял известный критик М. Грабовский. Письма его
из России к Б. Залесскому 1825—1828 гг. представляют собой подробное
изложение литературных событий тех лет (см.: М. Grabowski. Listy
literackie. Kraków, 1934; ср. также: D. Matlak. Michał Grabowski jako
krytyk literatury rosyjskiej. Rocznik komisji Historyszno-literackiej, t. VII.
Warszawa, 1970, s. 37—68).
155 Ср.: S. F i s z m a n. Z polsko-rosyjskich stosunków literackich w
okresie 1800—-4830. — In: O wzajemnych powiązaniach polsko-rosyjskich.
Wrocław—Warszawa—Kraków, 1969, s. 74.
16 Эпоха романтизма 231

Шая опора „Вестника" Пушкин. Как-нибудь напишу о нем
подробно. А теперь же добавлю, что я с ним знаком и мы часто
видимся. Пушкин почти одного возраста со мной. В разговоре очень
остроумен и увлекателен, читал много и хорошо знает новейшую
литературу; о поэзии у него чистое и возвышенное понятие».156
Неудивительно, что, приехав в Петербург весной 1829 г., Оды-
нец жаждет лично познакомиться с Пушкиным, Жуковским,
Вяземским и крайне огорчен, когда его желание не осуществилось.
Встреча Одынца с поэзией Пушкина произошла за два года до
его приезда в Россию. В 1827 г. он перевел, а в следующем, 1828,
напечатал перевод молдавской песни «Черная шаль»:157
Rozpaczą, wściekłością i żalem miotany
Poglądam dzień cały na szal krwią zbryzgany...
В переводе Одынца, близком к подлиннику и передающем
«поразительную певучесть оригинала», «Черная шаль» завоевала широкую
популярность в Польше.158 Один только Мицкевич оказался
слишком суров в своем отзыве. Он поставил на вид другу допущенную
им якобы в ряде мест неточность и общую небрежность.159
Между тем Одынец с большой ответственностью подходил
к передаче красот пушкинского стиха средствами родного языка
и, к чести его будет сказано, не переоценивал свои возможности.
Так, когда М. Грабовский предложил ему в 1840 г. взяться за
перевод «Евгения Онегина», взыскательный поэт отказался.160
В 1843 г. в Вильно вышел очередной, пятый, том «Переводов»
поэта. Пушкин был представлен здесь только «Сказкой о золотом
петушке». Через 16 лет, в 3-м издании своей «Поэзии» (1859),
Одынец напечатал пушкинского «Пророка»,161 знакомством с
которым, как отмечалось выше, он был обязан А. О. Россету.
Сличим оригинал с переводом:
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый Серафим
На перепутье мне явился.
156 А. Мицкевич. Собр. соч. в пяти томах, т. 5. М., 1954, с. 380.
157 Впервые опубликована в одном из виленских журналов. В 1830 г.
перепечатана в томе втором альманаха «Meliteli». С 1832 г. включалась
в очередные издания стихотворений и переводов Одынца (1832, 1843,
1859).
158 Ср.: И. Ф. Б э л з а. Пушкин в польских источниках 20-х годов
XIX в.— В кн.: Литература славянских народов, вып. 7. М., 1962, с. 185.
159 А. Мицкевич. Собр. соч. в пяти томах, т. 5, с. 378.
160 Ср.: List M. Grabowskiego do К. Podwysockiego z 22 VI 1840.—
In: M. Grabowski. Listy literackie, Kraków, 1934, s. 143.
161 Указание на то, что якобы перевод «Пророка» вместе с «другими
произведениями Пушкина» вошел в том переводов издания 1843 г.
(ср.: И. Ф. Б э л з а. Пушкии в польских источниках..., с. 185) ошибочно.
232

Это — Пушкин. А вот перевода
Duchowem pragnieniem palony
Błądziłim po stepów przestworzu;
Wtem szescią skrzydły osłoniony
Seraf spotkał mię na rozdrożu.
I lekko, jak senne widziadło,
Tknął mych oczu ręką bez ciała.
«Przejrzyj» rzekł — i bielmo z nich spadło.
I raz pierwszy wieszcza źrenica,
Jako przestraszona orlica,
W otwarty świat ducha spojrzała.
Вглядываясь в приведенные строки, нельзя не ощутить
стремление переводчика к точному и полному воссозданию оригинала.
Одынец стремится с максимальной полнотой использовать
словесную ткань оригинала. Вместе с тем рельефность и лаконичность
пушкинского стиха нередко размывается пространными
описаниями. Естественно, что перевод состоит из большего числа строк
(30 строкам оригинала соответствует 36 строк перевода). Однако
он не производит впечатления неточности и верно передает
эмоциональный тон пушкинского стихотворения. Обращает на себя
внимание концовка перевода, отличная от оригинала. Бог
предостерегает поэта от заискивания перед светским обществом —
Świat przeklnie —ja wsławię Proroka.
Этой мысли нет в пушкинском «Пророке», но она присутствует
в других его стихотворениях—«Поэт», «Поэт и толпа» и сонете
«Поэту». По-видимому, Одынцу были известны и эти
произведения великого русского поэта.
Что касается поэтической формы, то четырехстопный ямб со
свободной рифмовкой передан 9-сложным стихом. Рифмы полны
и точны, как и в оригинале, но сплошь женские, тогда как у
Пушкина они чередуются с мужскими. Тут переводчик следовал
стихии родного языка, где ударение фиксировано на предпоследнем
слоге и употребление мужских рифм крайне затруднено.
Последним обращением Одынца к творчеству великого
Пушкина был перевод его стихотворения «Отцы пустынники и девы
непорочны», вошедшего, как и «Пророк», в 3-е издание «Поэзии».
Переводы Одынца из Пушкина не получили отклика в
польской критике. Вероятно, причиной тому была не столько личная
неприязнь к поэту, которого с 50-х годов обвиняли в
русофильстве, сколько сложные политические настроения, существовавшие
в угнетенной царизмом стране.
Современная поэту русская критика также обошла переводы
Одынца почти полным молчанием. Нам известен лишь один
читательский отзыв, принадлежащий автору воспоминаний
«Страницы из прошлого» А. Егорову. «В бытность свою в Вильне,— рас-
233
16*

сказывает мемуарист,— я видел однажды гуляющего в
окрестностях города Одынца, которого знал по оригинальным
произведениям, особенно по превосходным переводам из Пушкина».162
Из других русских поэтов, творчество которых находилось
в поле зрения Одынца в 50-е годы, следует назвать А. С.
Хомякова, Н. В. Кукольника и П. А. Вяземского. Каждый из этих
поэтов представлен в первом томе «Поэзии» издания 1859 г. одним
печатным163 переводом. С начала 60-х годов интерес Одынца
к русской поэзии ослабевает и к концу указанного десятилетия
исчезает вовсе.
*
Одынец вступил на литературное поприще как
поэт-сентименталист. Начав с разработки элегических жанров, характерных для
европейской поэзии второй половины XVIII в., поэт быстро
попадает в русло тех идей и настроений, которые характерны для
поэзии так называемого преромантизма. Интерес к английской и
французской поэзии уступает место интересу к народной
фантастике, народной лирико-повествовательной легенде и балладе.
Баллады занимают в его поэзии едва ли не самое важное место.
Без них невозможно понять смысл поэтической деятельности
Одынца. Не случайно от своих друзей он получил кличку «баллад-
ник». Баллады Одынца написаны в подражание народным,
черпают из них свое содержание, но представляют чисто
литературное явление. Самый жанр баллад, в которых народное или
историческое содержание дает автору возможность выразить свое
лирическое отношение к теме, сделался очень популярным среди
польских поэтов зарождавшегося в 20-е годы прошлого века
романтического движения.
Вопрос о «мере» или «типе» романтизма у Одынца еще не
разработан и требует специального рассмотрения на более широком
фоне польского общественно-литературного процесса начала XIX в.
Однако не подлежит сомнению, что с романтизмом поэта
связывало многое. Дальнейшее развитие литературного языка, и языка
поэзии в особенности, не было бы столь стремительным без
Одынца, создавшего эмоционально насыщенную музыкальную
поэтическую речь.
Для изображения сложного мира переживаний человеческой
души Одынец почти не имел образцов в национальной поэзии.
В силу отсталости Польши личность не получала там такого раз-
162 А. Егоров (Каспаров). Страницы из прошлого.
Воспоминания личные, семейные, служебные, общественные и прочие. 1842—1888.
Одесса, 1913, с. 51.
163 В. архиве П. А. Вяземского в Центр, гос. архиве лит. и иск-ва
хранится несколько переводов Одынца из русских поэтов, оставшихся в
рукописи. — ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, ед. хр. 5485.
234

вития, как в буржуазной Европе. И, чтобы создать в национальной
поэзии язык психологических переживаний, поэт должен был
использовать опыт европейской поэзии. Изучение источников
творчества Одынца показывает, что за отдельными исключениями все
его произведения — либо переводы, либо переработки
определенных оригиналов. Сравнительное сопоставление их показывает, что
поэт выбирал для перевода именно те стихотворения, которые
выражали его лирическую тему. Переводы Одынца из
западноевропейской и русской поэзии помогали решать задачи развития
национальной поэзии. Именно поэтому Одынец сыграл
самостоятельную роль в истории польской литературы. Своим творчеством
Одынец вслед за Мицкевичем подготовил отечественную
литературу к восприятию мировоззрения романтического
индивидуализма. И без учета сказанного не может быть поставлен вопрос
о верной историко-литературной оценке его поэтического наследия.

P. M. Горохова
ИЗ ИСТОРИИ ВОСПРИЯТИЯ АРИОСТО В РОССИИ
(БАТЮШКОВ И АРИОСТО)
i*
В связи с развитием романтизма в европейских литературах и
оживлением интереса к рыцарскому средневековью особое
внимание привлекала поэма великого итальянского поэта эпохи
Возрождения — предшественника Т. Тассо — Лудовико Ариосто
«Неистовый Роланд». И для русских писателей начала XIX в. она
была наиболее ярким образцом «романтической», или
«романической» поэмы прошлого.1 Имя Ариосто не являлось для русских
таким же символом Италии, как имена Петрарки и Тассо, но Ариосто
воплощал романтическую струю итальянской и мировой
литературы. В спорах между классиками и романтиками, разгоревшихся
после появления «Руслана и Людмилы»,2 почти неизменно
упоминался Ариосто и обычно — как символ романтизма. Первое в
русской печати определение романтической поэмы, отражая уже
распространенную точку зрения, как бы основывалось на характерных
особенностях поэмы Ариосто. Так, в «Словаре древней и новой
поэзии» Н. Остолопова читаем: «Поэма романическая есть
стихотворческое повествование о каком-либо происшествии рыцарском,
составляющем смесь любви, храбрости, благочестия и основанном
на действиях чудесных . . . содержание в ней бывает всегда
забавное. .. . Лица, производящие в романической поэме чудесное, суть:
духи, волшебники, волшебницы, гномы, исполины и т. п.».3 В
первом русском теоретическом трактате о романтизме Ореста Сомова
(1823) Ариосто представлен как автор «романтической» поэмы.4
1 Об Ариосто в русской литературе см.: M. Н. Розанов. Пушкин и
Ариосто. — Изв. АН СССР, № 2—3 (Отд. общ. наук), 1937, с. 375—412;
Е. L о G a 11 о. L'Ariosto nella letteratura russa — Nuove lettere emiliane,
No. 9—11, [1965], p. 5—12. (В статье Э. JIo Гатто рассматривается в
основном тот же круг вопросов, что и у М. Н. Розанова); Р. М. Горохова.
Ариосто в России (материалы к истории изучения и восприятия). —
Русская литература, 1974, № 4, с. 115—126.
2 См., например: Б. В. Т о м а ш е в с к и й. Пушкин, кн. I. М.—Л., 1956,
с. 295—356; Н. И. Мордовченко. Русская критика первой четверти
XIX в. М.-Л., 1959.
3 Словарь древней и новой поэзии, ч. III. СПб., 1821, с. 28—29.
4 О. Сомов. О романтической поэзии. — Труды Вольного общества
любителей российской словесности, 1823, ч. XXIII, кн. 2, с. 158.
236

В России начала XIX в. по-прежнему считалась актуальной
задача создания русской национальной эпопеи, достойной занять
место рядом с лучшими европейскими поэмами нового времени.5
Многочисленные попытки в конце XVIII—начале XIX в. дать
русской литературе такую поэму — и «важную» эпическую, и
волшебно-рыцарскую — не принесли желаемых результатов. Даже
«Россияда» M. М. Хераскова (1779), встреченная сначала с таким
восторгом и провозглашенная образцовой русской эпопеей,
теперь все чаще стала подвергаться критике.6 А его
сказочно-богатырская поэма «Бахарияна» (1803),7 написанная в значительной
мере в подражание Ариосто, не пользовалась заметным успехом
уже при своем появлении.
В эпоху классицизма высшим образцом эпопеи был
«Освобожденный Иерусалим» Тассо,8 а поэма Ариосто могла служить
образцом лишь для поэмы шуточной. Еще H. М. Карамзин в своей
рецензии (1791 г.) на первый русский (прозаический) перевод
«Неистового Роланда»9 называл Ариосто «романистом» и писал
о его поэме: «Не будем сравнивать Ариоста ни с Гомером, ни
с Виргилием, ни же с Тассом. Довольно, что он нравится в
праздные, спокойные часы — нравится, несмотря на безобразность и
нелепость некоторых вымыслов».10 С изменением литературных
ориентации меняется и отношение к образцовым европейским
эпопеям. Национальная поэма представлялась уже как
волшебно-рыцарская, и стало естественным указывать на «Неистового
Роланда» как на образец для героической поэмы. Такой поэмы в
России ждали прежде всего от Жуковского, и в 1813 г. А. Ф. Воейков,
отражая настроение и взгляды представителей нового направления
в русской литературе, призывал в стихотворном послании к нему:
Напиши поему славную,
В русском вкусе повесть древнюю:
Будь наш Виланд,11 Ариост, Баян!12
5 См.: А. Н. Соколов. Очерки по истории русской поэмы XVIII и
первой половины XIX в. М., 1955.
6 См. там же, с. 153-187, 245-250.
7 См. там же, с. 337—347.
8 О Тассо в России XVIII в. см.: Р. М. Горохова. Торквато Тассо
в России XVIII в. (Материалы к истории восприятия). — В кн.: Россия и
Запад. Из истории литературных отношений. Под ред. акад. М. П.
Алексеева. Л., 1973, с. 105—163.
9 Неистовый Роланд, героическая поэма г. Ариоста. Переведена
с французского [П. С. Молчановым], кн. 1—3. М., 1791—1793.
10 Московский журнал, 1791, ч. II, кн. 3, с. 322—323 (рецензия иа
кн. 1 перевода «Неистового Роланда»).
11 Поэма Виланда «Оберон» написана в подражание «Неистовому
Роланду». —■ О восприятии творчества Виланда в России см.: Р. Ю. Д а-
нилевский. Виланд в русской литературе. — В кн.: От классицизма
к романтизму. Из истории международных связей русской литературы.
Под ред. акад. М. П. Алексеева. Л., 1970, с. 298—379.
12 Вестник Европы, 1813, ч. LXVIII, № 5—6, с. 28,
237

В. А. Жуковский задумал героическую поэму «Владимир»
еще в 1809—1810 гг., и следы этого замысла встречаются в
письмах и бумагах поэта в течение целого десятилетия. Представления
Жуковского о его будущей поэме были отчетливо связаны с
образцами Ариосто и его немецкого подражателя — Виланда.
Объясняя свой выбор эпохи и героя для поэмы, Жуковский писал
А. И. Тургеневу: «Владимир есть наш Карл Великий, а богатыри
его те рыцари, которые были при дворе Карла... Благодаря
древним романам ни Ариосту, ни Виланду никто не поставил в вину,
что они окружили Карла Великого рыцарями, хотя в его время
рыцарства еще не существовало». И далее Жуковский уточнял:
«Поэма же будет не героическая, а то, что называют немцы
romantisches Heldengedicht,13 следовательно, я позволю себе смесь
всякого рода вымыслов». Но несмотря на отчетливую ориентацию
на европейские образцы в том, что касается фантастического
элемента (в первоначальном плане поэмы фигурируют злые и
добрые волшебники, очарованные замки, сражения рыцарей, конь-
Златокопыт, меч-самосек, а волшебница Люцина вызывает в
памяти ариостовскую Альщшу-Альчину), Жуковский подчеркивал,
что его рыцарская романтическая поэма будет строиться на
русском историческом материале: «... наряду с баснею постараюсь
вести истину историческую, а с вымыслами постараюсь соединить
и верное изображение нравов, характера времени, мнений».14 Это
было новшеством Жуковского и по сравнению с теорией Эшен-
бурга, и по отношению к европейским образцам рыцарской поэмы.15
Особенно горячо интересовался ходом работы Батюшков,
который высказывал пожелание, чтобы поэт «посвятил жизнь свою
на произведения такого рода для славы отечества».16 Жуковский
изучал литературу, намечал планы, даже делал стихотворные
наброски, но в конце концов отказался от своего замысла, однако
в его многолетних планах и мечтах о рыцарской романтической
поэме отразился широкий в то время интерес к этому жанру,
самым ярким представителем которого был Ариосто.
13 Рыцарская романтическая поэма {нем.). Так назывался и «Оберон»
Виланда. Ссылаясь на немцев, Жуковский имел в виду прежде всего труд
Эшенбурга: Entwurf einer Theorie und Literatur der schönen
Wissenschaften... von... Eschenburg. Berlin und Stetin, 1783; ср.: В. И. Резано в.
Из разысканий о сочинениях В. А. Жуковского, вып. II. Пгр., 1916,
с. 288—289; И. Бычков. Бумаги В. А. 'Жуковского. СПб., 1887, с. 163.
14 Письмо от 12 сентября 1810 г. — Письма В. А. Жуковского
к А. И. Тургеневу. М., 1895, с. 61, 65—67.
15 О взглядах Жуковского на романтическую эпопею см.: А. Н. С о-
колов. Очерки по истории русской поэмы, с. 389—398.
16 Письмо о сочинениях М. Н. Муравьева (1814). — Сочинения К. Н.
Батюшкова, изд-е П. Н. Батюшковым, под ред. Л. Н. Майкова, т. II. СПб.,
1885, с. 410 (в дальнейшем цитаты из писем и прозаических произведений
Батюшкова даются по этому изданию (т. I—III, 1885—1887) с указанием
только тома и страницы; стихотворные произведения даются по изд-ю:
К, Н. Батюшков. Поли. собр. стихотворений. М.—Л., 1964).
238

В русской периодической печати начала века, помимо статей
по литературным вопросам, имена Ариосто и героев его поэмы
все чаще встречались в различных заметках, сообщениях,
анекдотах, а также в переводных и оригинальных прозаических и
стихотворных сочинениях. При этом характер упоминаний и цитат
свидетельствовал о том, что читателям хорошо известна поэма
Ариосто. Однако знакомились с нею в России по прозаическим
переводам — русскому и французскому, т. е. по существу уже не
с поэмой, а с неким родом рыцарского романа. Знание
итальянского языка даже среди литераторов было редкостью.
i*
Константин Николаевич Батюшков (1787—1855)—создатель
прекрасных образцов лирики, один из самых «мелодичных» и
«гармонических» русских поэтов, «много и много способствовал
тому, что Пушкин явился таким, каким он явился действительно».17
Душевная болезнь трагически оборвала деятельность поэта в
расцвете его творческих сил, не позволив ему полностью развернуть
свой талант, но и то, что он успел сделать, ставит его в ряд
крупнейших поэтов России. Один из образованнейших людей своего
времени, Батюшков изучал и творчески усваивал лучшие
достижения мировой литературы, особенно те ее явления, которые
соответствовали его собственной художественной индивидуальности и
потребностям развития русской литературы переходного для нее
периода. Свою позицию поэт образно сформулировал в заглавии
записной книжки 1817 г.: «Чужое — мое сокровище»,18 что, однако,
отнюдь не мешало тому, что Батюшков, «талант сильный и
самобытный, был неподражаемым творцом своей особенной поэзии на
Руси».19 Литературные интересы Батюшкова были очень
широкими: античная поэзия и философия, оссианическая поэзия,
французские просветители и современная европейская поэзия. Но
особое место в литературных симпатиях поэта занимала Италия
эпохи Возрождения.
Среди русских поэтов начала XIX века Батюшков был
единственным, кто хорошо владел итальянским языком и постоянно
изучал в подлинниках итальянскую литературу, преимущественно
поэзию эпохи Возрождения. Гармоничное восприятие этой поэзии,
и Of! «
его целостное представление о неи^и несомненно оказало
воздействие на литературно-эстетические взгляды Батюшкова.21
17 В. Г. Белинский. Поли. собр. соч., т. VII. М., 1955, с. 228.
18 Опубликована полностью только в издании: Сочинения К. Н.
Батюшкова, т. II, с. 288—367.
19 В. Г. Белинский. Поли. собр. соч., т. VI, М., 1955, с. 461.
20 См.: Н. П. Верховский. Батюшков. — В кн.: История русской
литературы, т. V. М.—Л., 1941, с. 403—404.
21 О творчестве и литературно-эстетических взглядах Батюшкова см.,
например: Л. Н. Майков. Батюшков, его жизнь и сочинения. СПб.,
Щ

.*
С итальянской литературой в оригиналах Батюшков, очевидно,
начал знакомиться уже в петербургском пансионе Триполи, куда
он перешел в 1801 г., после французского пансиона Жакино, и
где интенсивно изучал итальянский язык. Впоследствии главным
пособием для Батюшкова в ознакомлении с итальянской
словесностью была многотомная французская «История итальянской
литературы» (1811—1824) П. Л. Женгене и трактат Сисмонди
«О литературе Южной Европы» (1813), в котором итальянская
литература эпохи Возрождения рассматривалась уже с позиций
романтической эстетики. Воспринял поэт и распространенную
в XVIII—начале XIX в. теорию о различии двух культур,
в частности — литератур: южной (латино-греческой) и северной
(скандинаво-оссианической), особенно четко сформулированной
в книге Ж. де Сталь «О Германии». При этом Батюшков
вырабатывал и собственное представление о культуре и литературе.
В своих сочинениях он оспаривал взгляды авторитетных
европейских ученых не только по общим проблемам, касавшимся
философской концепции зависимости развития культуры народов от
географической среды,22 но и по частным литературным и
лингвистическим вопросам.23
Любимейшим итальянским писателем Батюшкова был Тассо.
Объяснялось это определенно столько же его отношением к эпопее
«Освобожденный Иерусалим», сколько (если не более) и
представлением о личности самого Тассо, окруженного романтическим
ореолом гения-страдальца, преследуемого роком и людской завистью.
Известно, что наш поэт не раз сравнивал участь свою и Тассо, как
бы предвидя собственное трагическое будущее. (Душевнобольной
Батюшков часто читал стихи Тассо, беседовал с ним и даже
отождествлял себя с итальянским поэтом). Если бы судьба самого
Батюшкова сложилась удачнее, то возможно ближе ему был бы
Ариосто с его светлым, жизнерадостным мироощущением,
которое и русскому поэту было столь свойственно от природы.
Антиподы во многих отношениях в жизни и в творчестве, Ариосто
и Тассо в какой-то мере как бы символизируют для нас две
ипостаси самого Батюшкова. В конце концов победил Тассо, но
Ариосто оставался с поэтом на протяжении всей его творческой жизни,
а порой и заслонял своего соперника.
«Неистового Роланда» Батюшков прочитал несколько позднее,
чем «Освобожденный Иерусалим», и очень им увлекся. Он пере-
1896; Д. Д. Благой. Судьба Батюшкова. — В кн.: К. Н. Батюшков.
Сочинения. М.—Л., 1934; Н. В. Фридман. Поэзия Батюшкова. М., 1971.
22 Ср. полемический очерк Батюшкова «Вечер у Кантемира». О нем
см.: М. П. Алексеев. Монтескье и Кантемир. — Вестн. ЛГУ,
Литературовед., 1955, № 6, с. 55—78.
23 О лингвистических взглядах Батюшкова см. ниже.
240

читывал поэму, внимательно изучал, переводил из нее отрывки
стихами и прозой, переписал полюбившуюся ему октаву в
записную книжку «Чужое — мое сокровище», цитировал в письмах
к друзьям, часто упоминал Ариосто и его поэму в своих
теоретических очерках и других сочинениях, написал статью «Ариост и
Тасс». Отзвуки «Неистового Роланда» и его образы можно найти
в стихотворных и прозаических произведениях Батюшкова. Поэма
Ариосто была для него самым богатым воплощением темы
средневекового рыцарства и одним из авторитетнейших образцов в жанре
эпопеи.24
*
В дошедших до нас письмах Батюшкова первое упоминание
0 «Неистовом Роланде», а точнее — цитата из поэмы, встречается
1 ноября 1809 г. Осенью того года поэт обсуждал с Н. И. Гнеди-
чем свои надежды устроиться на службу «в иностранную
коллегию» и просил друга посоветоваться с А. П. Квашниной-Самари-
ной. Но вскоре он уже колебался и писал Гнедичу: «Я надеюсь,
что ты умен и не прочитал моего последнего письма Анне
Петровне. Но если ты совершенно, по симпатии со мной, потерял
рассудок? Хорошо, что ей, а не другому, ибо:
Molti consigli delie donne sono
Meglio improviso che a pensarvi usciti;
Chè questo è speziale e proprio dono
Fra tanti e tanti lor dal ciel largiti.
Ariosto».25
24 До сих пор нет исследования, которое охватывало бы весь
комплекс вопросов об отношении Батюшкова к итальянской литературе.
Работа М. Варезе (M. F. V а г e s е. Batjuskov — un poeta tra Russia e Italia.
Padova, 1970) посвящена этой проблеме, однако здесь очень ограниченно
используется материал, имеющийся в произведениях Батюшкова и его
эпистолярном наследии. Специальная статья о Батюшкове и Тассо того же
автора (Il Tasso nella poesia e nella critica di uno scrittore russo dell'Otto-
cento: K. N. Batjuskov. Bergamo, 1969) также не исчерпывает этого
частного вопроса. Авторы двух статей об отношении Батюшкова к творчеству
Петрарки (А. Некрасов. Батюшков и Петрарка. — ИОРЯС имп. Акад.
наук, 1911, т. XVI, кн. 4, с. 182—215; N. Contieri. Batjuskov e il
Petrarca. — Annali Istituto Universitario Orientale di Napoli. Sez. slava, II.
Napoli, 1959, p. 163—182) занимают противоположные позиции: если
А. Некрасов видит влияние Петрарки даже там, где его по существу нет,
то Н. Контьери явно приуменьшает интерес Батюшкова к этому поэту.
Что же касается отношения Батюшкова к Ариосто, то если не считать
упоминаний статьи нашего поэта «Ариост и Тасс» и его переводов из
«Неистового Роланда» (иногда с некоторой их оценкой), этот вопрос еще
не исследовался.
25 Письмо Н. И. Гнедичу от 1 ноября 1809 г. (III, 53). — Перевод:
«Многие советы женщин бывают лучше, если они даны внезапно, нежели
по размышлении; ибо это особый дар женщин среди многих других,
которыми их одарили небеса» (Неистовый Роланд, песнь XXVII, окт. 1).—
Видимо, Батюшков цитировал по памяти, так как вместо largiti написал
legati. Эту же сентенцию он перефразировал уже в предыдущем письме:
«На этот случай женщины всегда лучше нас, ибо видят то, что мы не
видим» (Письмо к Н. И. Гнедичу от сентября—октября 1809 г. — III, с. 50).
241

И слова Батюшкова о потерянном рассудке, вероятно, были
подсказаны эпизодом помешательства Роланда, описанным в XXIII
и следующих песнях поэмы. Приведенное письмо свидетельствует
о том, что Батюшков уже погрузился в мир поэмы Ариосто и ее
образов и что он прочел по крайней мере ее большую часть (всего
в ней 46 песен).
Около ноября 1809 г. он написал и свою знаменитую сатиру
против «Беседы любителей русского слова» и ее основателя —
эпигона классицизма и антикарамзиниста А. С. Шишкова —
«Видение на берегах Леты», сочинение, замысел которого принял
именно такое оформление, как нам кажется, под влиянием одного
из эпизодов поэмы Ариосто — описания царства Луны, которое
особенно полюбилось Батюшкову и которое не раз будет
упоминаться в его сочинениях и письмах, иногда одним лишь словом
«луна», но за ним для поэта всегда будет стоять целый красочный
фантастический мир.
Напомним этот «лунный» эпизод.
Рыцарь Астольф на гиппогрифе прилетает на вершину горы, где
расположен земной рай. Здесь его встречает апостол Иоанн и сообщает, что
бог отнял разум у Роланда за то, что тот из любви к язычнице Анжелике
забыл свой долг и покинул войско Карла Великого. (Роланд сошел с ума
от горя, когда узнал, что его возлюбленная Анжелика отдала свою любовь
Медору. Разум Роланда, покинув его^_ улетел на Луну). Астольф с
Иоанном отправляются на Луну в колеснице Ильи-Пророка. Фантазия Ариосто
в изображении лунного мира поражает неистощимостью и
оригинальностью. На Луне есть долина — склад всего того, что люди утрачивают
на земле: репутации, время, проведенное в игре и праздности, и т. д.
Здесь же собраны и все человеческие пороки, заблуждения и слабости
(представленные в вещественных символах), нет только чудачеств и
сумасшествия, ибо они всегда остаются с людьми на земле, тогда как
рассудок часто улетает на Луну.
Астольф видит огромную гору сосудов, в которых хранится разум
людей — весь или частично — даже тех, кто на земле слывут весьма
разумными — ведь люди часто теряют рассудок по самым нелепым
поводам. Далее у Ариосто следует октава о людских дурачествах, которую
Батюшков перевел (см. ниже). Захватив склянку с разумом Роланда,
Астольф идет дальше, и апостол приводит его ко дворцу на берегу реки
забвения Леты. Во дворце Астольф видит престарелых Парок, которые
выполняют свои функции довольно оригинальным образом. Все
помещения дворца полны клубков льняной, шелковой, шерстяной и бумажной
пряжи самых различных расцветок (традиционно Парки пряли только
белую и черную шерсть). Одна Парка подает клубки, другая наматывает
пряжу на мотовило, третья сортирует мотки: тонкая и яркая пряжа идет
на изготовление тканей для украшения рая, грубая и темная — на
веревки для грешников. Готовые мотки снабжены медалями-этикетками, на
которых выгравированы имена смертных. Сюда постоянно прибегает
удивительно проворный старик, набирает в полы плаща эти медали, бежит
к реке забвения и сбрасывает их в воду. Этот неутомимый старик,
бегающий быстрее лани туда и обратно, — Время. Изображение его
у Ариосто отличается какой-то особой очеловеченностью, и, несомненно,
внимание Батюшкова было привлечено этим выразительным образом,
так же как и обыденно-человеческим обликом апостола Иоанна (ср. ниже
в письме Батюшкова).
242

Иоанн поясняет Астольфу, что медали, сброшенные в Лету тонут
а имена людей предаются забвению. Над рекой вьются стаи воронов и
коршунов, пытаясь выхватить из воды медали, но не могут их удержать
и роняют обратно. Это — бездарные писатели, захотевшие льстивыми
стихами спасти от забвения своих покровителей. Но только истинные
поэты — а их мало — могут своими творениями обессмертить тех, кого они
воспевают. Здесь они в виде двух прекрасных лебедей легко
подхватывают некоторые медали и уносят их в храм бессмертия.26
Нам кажется, есть все основания предположить, что
выразительная картина на берегу Леты — потопление имен-медалей,
тщетные усилия бесталанных писателей-птиц и поэты-лебеди,
спасающие своих избранников от забвения, — послужила для
Батюшкова толчком к созданию его сатиры, точнее — подсказала форму
этого произведения. В «Видении на берегах Леты» Минос в
подземном царстве судит и топит в Лете бездарных русских поэтов
вместе с их сочинениями. Из всей толпы шишковистов едва спасся
лишь сам Шишков «за всю трудов своих громаду». Зато все
творения Крылова всплыли и сохранились для потомков.27
Должно быть, к 1810 г. Батюшков прочел уже всю поэму Ари-
осто и, как он писал П. А. Вяземскому 29 июня 1810 г., собирался
перевести из нее «несколько отрывков». Здесь же он подчеркивал,
что Ариосто «еще нет вовсе на русском, ибо перевод, который
сделан с французского,28 так похож на оригинал, как Батонди
[живший в доме Вяземского] на честного человека» .29 Занятый
«Неистовым Роландом», Батюшков и Гнедичу, который описывал свои
приключения-во время поездки по Украине, отвечал цитатой из поэмы:
Chi va lontan da la sua patria, vede
Cose da quel, che già credea, lontane;
Che narrandole poi, non se gli crede,
E stimato bugiardo ne rimane.30
26 Нам ne удалось обнаружить сходной картины у более ранних
авторов. О заимствовании образов у Ариосто французскими поэтами см.:
AI. С i or an es eu. L'Arioste en "France. T. I. Paris, 1939, p. 250—252.
27 «Видение» вызвало подражания Пушкина, Жуковского,
Баратынского и других русских поэтов (см. Н. В. Фридман. Поэзия
Батюшкова, с. 330, 331, 360, 366). —В произведениях самого Батюшкова часто
встречаются образы Парок, Леты и Времени, и, как нам кажется,
нередко они несут отпечаток образов Ариосто. Особенно характерными
представляются нам слова о Тассо в элегии «Умирающий Тасс», который
назван здесь «лебедем сладостным»:
Торквато вас исторг из пропасти времен:
Он пел — и вы не будете забвенны.
28 Батюшков имеет в виду русский прозаический перевод П. С.
Молчанова, вышедший в конце XVIII в. (см. примеч. 9).
29 Это письмо Батюшкова хранится в ЦГАЛИ. — Цитаты приводим
по публикации Н. В. Фридмана в кн.: К. Н. Батюшков. Поли. собр.
стихотворений, с. 286.
30 Письмо от 30 сентября 1810 г. (III, 100).
Перевод: Путешествующий далеко от свой родины видит многие вещи
совсем иначе, чем представлял себе ранее, а когда он потом рассказывает
о них, то ему не верят и считают его лжецом (Неистовый Роланд,
песнь VII, окт. 1).
243

В том же 1810 г. Ёатюшков написал «Похвальное слово сну>>,
где среди чудесных грез упомянута и луна: «Сладостен сон
любовника; он видит или бархатные луга, орошенные журчащими
ручьями, или прохладные сады, где все тает и нежится, или
луну».31
В начале следующего, 1811 г. Батюшков жил в Москве, но
и там, несмотря на частые встречи со своими новыми друзьями
у П. А. Вяземского и приятные развлечения этого «самого
счастливого времени» в жизни, по его собственным словам, поэт не
забывает своего Ариосто и берет для чтения его томик у Е. Г.
Пушкиной.32 Судя по письмам к Гнедичу конца 1811 г., Батюшков
в своей деревне Хантоново внимательно продолжал изучать
«Неистового Роланда». Ко дню рождения Гнедича он послал
стихотворение, явно навеянное тем же «лунным» эпизодом поэмы
Ариосто:
Сей старец, что всегда летает,
Всегда приходит, отъезжает,
Везде живет — и здесь, и там,
С собою водит дни и веки,
Съедает горы, сушит реки
И нову жизнь дает мирам,
Сей старец, смертных злое бремя,
Желанный всеми, страшный всем,
Крылатый, легкий, словом — время,
Да будет в дружестве твоем
Всегда порукой неизменной
И, пробегая глупый свет,
На дружбы жертвенник священный
Любовь и счастье занесет!33
«Послание» это носит несколько странный характер. Из
четырнадцати строк — девять посвящены только «времени», а
последние пять довольно искусственно связывают «время» с
пожеланием любви и счастья, причем один стих — «И, пробегая глупый
свет»,— опять же явный отголосок Ариосто. Кажется, что в этом
стихотворении прежде всего отразилось увлечение поэта образом
из «Неистового Роланда» и потребность передать этот особый,
очеловеченный зримый облик легконогого старика — Времени.34
31 II, 13. — Во второй редакции 1816 г. дан другой вариант:
«Сладостен сон любовника; он видит бархатные луга, орошенные ручьями, сады
Армидины, царство луны и сильфов» (II, 213).
32 Перед отъездом из Москвы в мае 1811 г. Батюшков в письме
к Е. Г. Пушкиной сообщал, что возвращает ей книги, в том числе Ариосто,
и благодарит за «Коринну» Ж. де Сталь (см. III, 131).
33 В письме к Н. И. Гнедичу от 27 ноября—5 декабря 1811 г. (III,
164).
34 Тема «времени» часто встречается у Батюшкова, однако до 1811 г.
это понятие выражается довольно абстрактно, хотя иногда и упоминаются
«крылья времени»: «А время молнией летит» (1808 — III, 18); «У времени
крылья примерзли» (1809 — III, 26) ; «Свинцовые» крылья времени (1809—
244

В том же письме Батюшков сообщал другу о своих
литературных планах на ближайшие годы. И хотя он говорил полушутя,
все же показательно, что в этих планах фигурировал один
Ариосто: «Я с моей стороны не упущу из рук эти шесть лет и,
подобно Александру Македонскому, наделаю много чудес в
обширном поле... нашей словесности. Я в течение этих шести лет
прочитаю всего Ариоста, переведу из него несколько страниц и
в заключение ровно в тридцать лет скажу вместе с моим поэтом:
Se a perder s'ha la libertà, non stimo
Il più ricco capèl, che in Roma sia».35
Заканчивая письмо, Батюшков пояснял: «Я сию минуту читал
Ариоста, дышал чистым воздухом Флоренции, наслаждался
музыкальными звуками авзонийокого языка и говорил с тенями
Данта, Тасса и сладостного Петрарка, из уст которого что слово,
то блаженство».36
29 декабря 1811 г. Батюшков послал Гнедичу большое письмо,
заслуживающее особого внимания в связи с Ариосто. Здесь он
дает развернутое, в значительной мере оригинальное, суждение
о «Неистовом Роланде» и тонкие замечания о стиле отдельных
эпизодов поэмы, а также приводит образец своего стихотворного
перевода из Ариосто.
Сначала Батюшков сообщает: «Я... перевел вчерась листа три
из Ариоста, посягнул на него в первый раз в моей жизни... я
теперь в луне с моим поэтом, в луне и пишу прекрасные стихи.
Прочитай 34-ю песнь Орланда и меня там увидишь. Если лень и
бездействие (если они олицетворены) не вырвут пера из рук
моих, если я буду в бодром и веселом духе, если ... то ты уви-
III, 42). Но после этого послания Гнедичу подобный «легкий» старец
появляется уже и в «Моих пенатах»:
Пока бежит за нами
Бог времени седой
И губит луг с цветами
Безжалостной косой...
Необычность для русской поэзии этого образа Времени у Батюшкова
подтверждается и тем, что исследователи именно к нему возводят «седое
время», обижающее человека, у Пушкина («Лаиса Венере, посвящая ей
свое зеркало») ; см.: Н. В. Фридман. Поэзия Батюшкова, с. 336.
35 III, 163. — Перевод: Не надо мне даже самого высокого чина в Риме,
если из-за него придется потерять свободу (Ариосто, II сатира, стихи
152—153).— Цитата эта у Батюшкова приведена с некоторыми
орфографическими отклонениями. Должно быть, он написал ее по памяти, как
это часто делал. Известно, что он особенно хорошо запоминал итальянские
стихи. В записной книжке «Чужое — мое сокровище» поэт отметил: «Учу
стихи наизусть и ничего затвердить не мог: одни италиянские
врезываются в моей памяти. От чего? Не от того ли, что они угождают слуху
более других» (II, 332).
36 III, 165.
245

дйшь целую песнь из Ариоста, которого еще никто не переводил
стихами». Затем следует восторженная характеристика поэмы
Ариосто, «который умеет соединять эпический тон с шутливым,
забавное с важным, легкое с глубокомысленным, тени с светом,
который умеет вас растрогать даже до слез, сам с вами плачет и
сетует и в одну минуту и над вами, и над собою смеется.
Возьмите душу Виргилия, воображение Тасса, ум Гомера, остроумие
Вольтера, добродушие Лафонтена, гибкость Овидия: вот Ариост!»
Понимая всю «дерзость» своего предприятия, а главное —
несоответствие окружающей обстановки яркому миру итальянской
поэмы, он добавляет: «И Батюшков, сидя в своем углу, с
головной болью, с красными от чтения глазами, с длинной трубкой,
Батюшков, окруженный скучными предметами, не имеющий
ничего в свете, кроме твоей дружбы, Батюшков вздумал переводить
Ариоста!»
Далее он переписывает отрывок из своего перевода:
«Увы, мы носим все дурачества оковы,
И все терять готовы
Рассудок, бренный дар небесного отца!
Тот губит ум в любви, средь неги и забавы,
Тот, рыская в полях за дымом ратной славы,
Тот, ползая в пыли пред сильным богачом,
Тот, по морю летя за тирским багрецом,
Тот, золота искав в алхимии чудесной,
Тот, плавая умом во области небесной,
Тот, с кистию в руках, тот с млатом иль с резцом.
Астрономы в звездах, софисты за словами,
А жалкие певцы за жалкими стихами:
Дурачься, смертных род, в луне рассудок твой!37
Ариост, песнь XXXIV.
Вот тебе обращик и моего дурачества. Стихи из Ариоста».
Известно, что в своих переводах Батюшков не стремился
к воспроизведению строфики оригинала. Поэт вообще никогда не
пытался писать октавами, которые он считал «теснейшими узами
стихотворства».38 И здесь октава Ариосто, точнее — ее
содержание, передана вольно с прибавлением (для смысловой
завершенности) двух вводных и одной заключительной строки. К тому же
перечисление людских чудачеств, выраженное у Ариосто
довольно абстрактно,39 Батюшков конкретизировал и расширил.
37 Последнюю строку Батюшков цитирует в своем очерке «Прогулка
по Москве» (начало 1812 г.), причем здесь она уже прямо приписана
Ариосто; изображая чудачества москвичей, Батюшков восклицает:
«Вздохнем, любезный друг, от глубины сердца и скажем с Ариостом: „Дурачься,
смертных род! В луне рассудок твой"» (II, 23).
38 См.: Ариост и Тасс (II, 151).
39 См. у Ариосто:
Altri in amar lo perde, altri in onori,
Altri in cercar, scorrendo il mar, richezze,
246

И в письме он пояснял свой принцип перевода: «Засмейся в глаза
тому, кто скажет тебе, что в моем переводе далеко отступлено
от подлинника. Ариоста один только Шишков в состоянии
переводить слово в слово, строка в строку, око за око, зуб — за зуб,
как говорит Евангелие. Я пропускал инде целыми октавами и
мои резоны шепну тебе на ухо, когда увижусь с тобою». И ниже
он пересказывал и комментировал эпизод встречи Астольфа
с апостолом Иоанном на райской горе: «Иоанн приводит Астольфа
к патриархам, которые обедают с ним райскими плодами,
кормят лошадь рыцаря овсом! Астольф с апостолом садятся в
колесницу, в ту самую, которая была послана за пророком Ильей.
Св. Иоанн апостол говорит Астольфу, что он любит писателей,
потому что и сам был того же ремесла. Это все мило и весьма
забавно у стихотворца, потому что он об этом говорит не тем
тоном, каким говаривал Вольтер в своей Девке, но с
удивительным, одним словом — с Лафонтеновым добродушием, весьма
серьезно, иногда с жаром, иногда улыбаясь одним глазом; но
у нас это вовсе не годится, а если мне не веришь, то загляни
в цензурный комитет. Переводить ли?...»
В заключение письма Батюшков упрекал друга, от которого
давно не получал вестей: «Знай, ленивец, что если б я не имел
нужды с тобой поговорить об Ариосте, то ты не получил бы от
меня ниже полсловечка». И советовал: «Достань себе Ариоста и
прочитай Астольфово путешествие в луну и скажи мне свои
мысли».40
От стихотворных переводов этого времени из «Неистового
Роланда» остался только указанный выше отрывок,
сохранившийся в письме к Гнедичу;41 остальные поэт, видимо,
уничтожил.
Батюшков отказался от мысли переводить «Неистового
Роланда» стихами, но мир этой поэмы продолжал в нем жить.
Насколько постоянно образы Ариосто находились в сознании
Батюшкова, показывает и его письмо к Вяземскому, в котором поэт
утверждает, что все время думает о своем друте, не хочет ни
о чем больше и говорить с Д. П. Севериным и шутливо поясняет:
Altri ne le speranze de' signori,
Altri dietro aile magiche sciocchezze,
Altri in gemme, altri in opre di pittori,
Et altri in altro che più d'altro aprezze.
Di sofisti e d'astrologhi raccolto,
E di poeti ancor ve n'era molto.
(Orlando Furioso, XXXIV, 85)
40 Письмо к H. И. Гнедичу от 29 декабря 1811 г. (III, 169—172).
41 Перевод этот был напечатан только в 1883 г. (Русская старина,
1883, т. XXXVIII, № 5, с. 338). — Позднее Батюшков намеревался
перевести «лунный» эпизод и прозой (см. ниже).
247

«Я, подобно.Анжелике, с глубоким вздохом, с глазами,
отуманенными тоскою, повторяю ему: „Parle-moi de Médor, ou laisse-moi
rêver!"».42 О том же свидетельствует и письмо Батюшкова 1813 г.
В начале войны он не мог поступить в армию из-за болезни и
выехал из Петербурга в Москву, чтобы сопровождать вдову
M. Н. Муравьева в Нижний Новгород, куда многие москвичи
бежали от наполеоновских войск. И оттуда, в ответ на просьбу
Н. Ф. Грамматина прислать ^вои стихи, Батюшков писал, что
они «все остались в Петербурге и, может быть, потеряны. Мы их
найдем там, где Астольф нашел все, утраченное судьбою здесь
на земле».43 В письмах из заграничного похода, из Парижа
сквозят также ариостовские нотки.44 К этому же периоду относятся
впечатления, легшие в основу очерка «Путешествие в замок
Сирей», в котором романтический эпизод «заблудившегося
рыцаря» возник не без влияния Ариосто (напечатан в 1816 г., о нем
см. ниже).
,*
После войны, в 1815 г., находясь по долгу службы в Каменце-
Подольском, Батюшков написал среди прочих произведений и свои
очерки об Ариосто, Тассо и Петрарке. Эти статьи он обещал
прислать Жуковскому для издания в «Собрании образцовых русских
сочинений и переводов»45 и пояснял: «Все это было намарано
мною здесь от скуки, без книг и пособий: но может быть, от того
и мысли покажутся вам свежее».46
Судя по характеру очерков об итальянских поэтах,
Батюшков располагал в то время сочинениями Тассо и Петрарки, так
как он приводит большие цитаты из «Освобожденного Иерусалима»
с их прозаическим переводом, а также переводы канцон
Петрарки. Цитат из Ариосто в тексте нет.
42 «Говори мне о Медоре или позволь предаться мечтам» (франц.). —
Письмо к П. А. Вяземскому от июля 1812 г. (III, 194).
43 Письмо к Н. Ф. Грамматину от января 1813 г. (III, 215). —
Отметим подобное же упоминание луны в очерке Батюшкова «Вечер у
Кантемира». Кантемир высказывает убеждение, что со временем науки и
искусства в России достигнут высокого развития. Аббат В. отвечает ему:
«Все надежды ваши, может быть, и сбудутся, или вы найдете их в
царстве луны, с утраченными надеждами Астольфа» (II, 233).
44 «Но вы, друзья мои, давно рассорились с здравым рассудком». —
Письмо к Н. И. Гнедичу от 27 марта 1814 г. (III, 253).
45 В «Собрании» они напечатаны не были, а вышли в 1816 г. в
«Вестнике Европы»: «Итальянские стихотворцы Ариост и Тасс» с подписью
N. N. N. (ч. LXXXVI, № 6, с. 107—121); «Петрарка» с подписью N. N.
(там же, № 7, с. 171—192). — В 1970 г. эти очерки были опубликованы
в числе некоторых прозаических произведений Батюшкова в переводе
на итальянский язык Мариной Варезе в кн.: M. F. V а г е s е. Batjuskov —
an poeta tra Russia e Italia.
46 Письмо к В. А. Жуковскому от середины декабря 1815 г. (III, 359).
248

В статье «Ариост и Тасс» несколько страничек уделено
Ариосто, большая же часть посвящена анализу «Освобожденного
Иерусалима» и суждениям о языке, который «у стихотворца то же, что
крылья у птицы, что материал у ваятеля, что краски у
живописца». В разделе об Ариосто дана общая оценка его творчества
и прежде всего «Неистового Роланда». Батюшков подчеркивает,
что великий итальянский поэт располагал прекрасным языком,
а потому он «выражается свободно, описывает верно все, что
ни видит (а взор сего чудесного Протея обнимает все
мироздание)»,— природу и любовь, роскошные чертоги волшебницы и
картины боя. «Все живет, все дышит под его пером». Отмечает
Батюшков у Ариосто еще одно достоинство, которое ценил в
поэзии: «Все выражения его верны и с строгою точностию прозы
передают читателю блестящие мысли поэта». Далее Батюшков
в какой-то степени повторяет некоторые свои оценки,
высказанные ранее в письме к Гнедичу (1811) об удивительном
многообразии музы Ариосто, который умеет быть и шутливым и
трогательным, и веселым и мужественным. И опять, подчеркивая
значение языка, Батюшков пишет: «Вы без малейшего усилия
следуете за чародеем, вы удивляетесь поэту и в сладостном
восторге восклицаете: Какой ум! какое дарование! а я прибавлю:
какой язык!
Так, один язык италиянскрш (из новейших, разумеется) столь
обильный, столь живой и гибкий, столь свободный в
словосочинении, в выговоре, в ходе своем, один он в состоянии был
выражать все игривые мечты и вымыслы Ариоста... Но перенесите
этого чародея в другой век 47... дайте ему язык северного народа,
какой заблагорассудите... и я твердо уверен, что певец Орланда
не в силах будет изображать природу так, как он постигал ее и
как описал в своей Поэме». И, подводя итог, Батюшков говорит:
«Поэма его заключает в себе все видимое творение и все страсти
человеческие: это Илиада и Одиссея; одним словом, природа,
порабощенная жезлу волшебника Ариоста», т. е. Батюшков видит
в его поэме не просто собрание волшебных сказок и вымыслов,
а произведение гуманистическое, универсальное, отражающее всю
сложность и многообразие жизни и человеческих характеров.
Такое понимание Батюшковым «Неистового Роланда» близко
о о АЛ
к новейшей трактовке поэмы.40
Батюшков часто писал о языках и всегда отдавал
предпочтение итальянскому по сравнению с другими, особенно северными,
языками. И в очерках об итальянских поэтах этому вопросу уде-
47 В примечании Батюшков пояснял, что в свое время «Ариост писал,
что хотел, против пап» (II, 151). — Прежде всего он имел в виду II сатиру
Ариосто, содержавшую резкую критику римского духовенства.
48 Ср.: D. В on om о. L'Orlando Furioso nelle sue fonti. ГВо1огпа"|,
[1953] (особ. с. 302).
249

лено много внимания. Статья «Ариост и Тасс» начинается
дифирамбом: «Учение италиянского языка имеет особенную прелесть.
Язык гибкий, звучный, сладостный, язык, воспитанный под
счастливым небом Рима, Неаполя и Сицилии, среди бурь
политических и потом при блестящем дворе Медицисов, язык,
образованный великими писателями, лучшими поэтами, мужами учеными,
политиками глубокомысленными,— этот язык сделался способным
принимать все виды и все формы». Здесь проявилась собственная
точка зрения Батюшкова на итальянский язык. Высоко ценя его
благозвучие и музыкальность, поэт, однако, не соглашался
с бытовавшим еще и в начале XIX в., особенно во Франции,
взглядом на него как на язык чрезмерно мелодичный и потому
неспособный выражать сильные и глубокие мысли, энергичные и
мужественные чувства. Эти взгляды нашли свое отчетливое
выражение в трудах Вольтера,49 Ж. де Сталь и, отчасти — у Си-
смонди.50 !
Прямо полемизируя с ними, Батюшков писал: «Но
счастливому языку Италии, богатейшему наследнику древнего
латинского, упрекают в излишней изнеженности? Этот упрек
совершенно несправедлив и доказывает одно невежество; знатоки
могут указать на множество мест в Tacce, в Ариосте, в самом
нежном поэте Валлаклузском [Петрарке] и в других писателях,
менее или более славных, множество стихов, в которых сильные
и величественные мысли выражены в звуках сильных и
совершенно сообразных с оными, где язык есть прямое выражение
души мужественной, исполненной любви к отечеству и свободе.
Не одно „Chiama gli abitator" найдете в Tacce; множество других
мест доказывают силу поэта и языка».51
49 Вольтер осуждал в итальянском языке и даже называл какофонией
те качества, которые особенно ценил Батюшков, — обилие гласных,
певучесть. (См.: «Философский словарь», статья «А» — Oeuvres complètes de
Voltaire, t. XXXVII, Paris, 1785, p. 13—14). — Именно эта особенность
стиха «Любви и очи и ланиты» из послания Батюшкова «К другу» вызвала
у Пушкина восторженное замечание: «Звуки италианские! Что за
чудотворец этот Б<атгопгков>». (А. С. Пушкин. Полн. собр. соч., XII. М.—Л.,
1949. с. 267).
50 Ж. де Сталь писала, в частности, в своей книге «О литературе в ее
связях с общественными учреждениями» (1800): «Этот язык столь
необычайно мелодичен, что он возбуждает вас словно музыкальные аккорды,
и вы уже не обращаете внимание на самый смысл слов». Как пример
такого преобладания звуковой гармонии над смыслом она приводила
3-ю октаву из IV-й песни «Освобожденного Иерусалима»: Chiama gli
abitator de l'ombre eterne... (Сзывает обитателей вечного мрака... См.:
De la littérature considérée etc... par M-me de Staël-Holstein, t. I. [1-ère éd.,
s. a.], Paris, p. 200). — Этот же пример давал и Сисмонди в трактате
«О литературе южной Европы» как образец звуковой гармонии (см.:
De la littérature du midi de l'Europe, par J. C. L. Simon de de Sismondi,
t. II. Paris, 1813, p. 114): ср. также примеч. 103.
51 Ариост и Tace (II, с. 151—152).
250

В своем борении с трудностями поэтического языка, особенно
в ранний период творчества, Батюшков иногда готов был
обвинить русский язык в природной непоэтичности его фонетической
системы. Однажды после чтения «дряни» третьестепенных поэтов
он в раздражении писал Гнедичу: «Отгадайте, на что я начинаю
сердиться? На что? На русский язык и на наших писателей,
которые с ним немилосердно поступают. И язык-то по себе
плоховат, грубенек, пахнет татарщиной, что за ы? за щ1 Что за ш,
ший, щий, при, тры? О варвары! А писатели?» 52 Разумеется,
подобные высказывания Батюшкова не определяли его отношения
к русскому языку. Но и в этом, наиболее резком! его полемическом
выпаде, выражена мысль, что недостатки поэтического языка
зависят прежде всего от неумения поэтов им пользоваться, от
определенной незрелости русской поэзии, не имевшей такого
многовекового и богатого опыта, как итальянская. В своей «Речи
о влиянии легкой поэзии на язык» (1816) Батюшков, отдавая
дань заслугам русских поэтов прошлого, отмечая успехи
современной словесности и призывая поэтов «усовершенствовать язык
славнейшего народа», указывал и на его «недостатки»: «Язык
русский, громкий, сильный и выразительный, сохранил еще
некоторую суровость и упрямство».53
Батюшков боготворил поэзию как «благороднейшее из
искусств, ... как лучшее достояние человека образованного», но
которая требует от своих жрецов «всей жизни и всех усилий
душевных».54 И поэт видел свое призвание в служении ей, русской
словесности, и тем самым русскому народу. Всю сознательную
жизнь Батюшковым руководило «пламенное желание
усовершенствования языка нашего».55 И для него это усовершенствование
заключалось прежде всего в создании гармонического языка
поэзии. Понятие гармоничности у Батюшкова развивалось в процессе
его поэтической практики и вследствие изучения различных
поэтов — и зарубежных, и русских. Поначалу это были поиски
прежде всего благозвучия, мелодичности, некоей довольно
абстрактной гармонии с ориентацией на итальянский язык, точнее —
язык итальянской поэзии эпохи Возрождения. Под несомненным
ее влиянием Батюшков стремился и в русском языке найти нечто
подобное. Эти неустанные поиски принесли блестящие
результаты, так как Батюшков открыл в своем языке неисчерпаемые
гармонические, в том числе и музыкальные, богатства, не
уступающие богатствам языка итальянского. Поэт скоро осознал, что
гармония — это не просто и не только благозвучие, это — соответ-
52 Письмо к Н. И. Гнедичу от 5 декабря 1811 г. (III, 164, 165).
53 И, 240.
54 И, 241, 243.
55 II, 237.
251

ствйе всего звукового комплекса образной системе произведения,56
и более того — что каждый язык имеет собственную гармонию.
Б записях 1817 г. он отметил: «Каждый язык имеет свое слово-
течение, свою гармонию, и странно было бы русскому или итали-
янцу, или англичанину писать для французского уха, и наоборот.
Гармония, мужественная гармония не всегда прибегает к
плавности. .. какая гармония [у Державина] в „Водопаде" и в оде на
смерть Мещерского: „Глагол времен, металла звон!"».57
ß очерках об итальянских поэтах отразилось и понимание
Батюшковым связи языка с национальным строем мышления и
с эпохой. Но такое понимание своеобразия языков привело его
к выводу о невозможности перевода итальянской поэзии на
какой бы то ни было другой язык. По мнению Батюшкова, «сей
очаровательный язык тосканский, исполненный величия,
сладости и гармонии неизъяснимой»,50 не поддавался переводу. Эту
мысль Батюшков наиболее категорично сформулировал в статье
о Петрарке: «Стихи Петрарки, сии гимны на смерть его
возлюбленной, не должно переводить ни на какой язык; ибо ни один
язык не может выразить постоянной сладости тосканского, и
особенной сладости музы Петрарковой». И ниже он ссылался на
авторитет Бюффона: «„Слога нельзя присвоить", — говорит Бюф-
фон, сей исполин в искусстве писать, и особенно слога
Петрарки».59 То же самое относилось, разумеется, и к Тассо, п
к Ариосто.
Батюшков придерживался этого взгляда и ранее. Уже в 1809.г.
он писал Гнедичу: «Иерусалим — сокровище, чем более читаешь,
тем более новых красот, которые исчезают во всех переводах».6и
И, видимо, после 1811 г. он больше не переводил стихами своих
любимых поэтов. Единственным исключением явилось
стихотворение «Подражание Ариосту», написанное уже в Италии, но то
50 Стремление Батюшкова к звуковой гармонии не заслоняло от него
других проблем поэзии (в этом отношении очень интересно его пояснение
в письме к Жуковскому от середины декабря 1816 г.: «Большая часть
людей принимает за поэзию рифмы, а не чувства, слова, а не образы». —
III, 356). Но здесь мы намеренно ограничиваемся эвфонией — тем, из чего
Батюшков, как нам кажется, исходил первоначально в своих поисках
гармонии по образцу итальянского языка, и не касаемся лексики,
синтаксиса, системы образов, т. е. того комплекса вопросов, которые входят
в понятие «гармонической точности», как определил отличительную
черту поэтической «школы, основанной Жуковским и Батюшковым»,
Пушкин в своем отзыве 1830 г. на поэму Ф. Глинки «Карелия». Об этих
проблемах поэзии Батюшкова см.: Ю. Н. Тынянов. Архаисты и
новаторы. М., 1939; В. В. Виноградов. Стиль Пушкина. М., 1941, с. 306—317;
Л. Я. Гинзбург. О лирике. Л., 1974 (глава «Школа гармонической
точности») ; И. M. С е м е н к о. Поэты пушкинской поры. М., 1970 (глава
«Батюшков»).
57 Чужое —мое сокровище (II, 340).
68 Петрарка (II, 171).
69 И, 162, 170.
60 Письмо к Н. И. Гнедичу от сентября 1809 г. (III, 44).
252

было произведение особого рода, и его следует отнести к тем
переводам и подражаниям Батюшкова, которые были связаны
с антологической поэзией.
*
Все известные нам стихотворные переводы Батюшкова из
Петрарки, Ариосто и Тассо (за одним, указанным выше,
исключением) относятся к 1808—1811 гг.
Начав в 1808 г. переводить первую песнь «Освобожденного
Иерусалима» с энтузиазмом, он, однако, скоро пришел к мысли,
что в переводе «красоты» поэмы исчезают и что сам он сотворен
не «затем, чтоб переводить Тасса».61 Напечатав два отрывка и
с трудом закончив первую песнь в 1809 г., Батюшков, несмотря
на одобрение друзей,62 решительно отказался продолжать свой
перевод.63
Из «Неистового Роланда», как уже было сказано, сохранился
только отрывок, посланный Гнедичу. О своих стихотворных
переводах Петрарки, опубликованных в 1810 г. («На смерть Лауры»
и «Вечер. Подражание Петрарке»), Батюшков в письмах не
говорил; однако достаточно вспомнить его суждение в статье
«Петрарка», чтобы понять его отрицательное к ним отношение.
Все свои стихотворные переводы из этих поэтов Батюшков
по существу отверг как неудовлетворительные и окончательно
подтвердил свое мнение в 1817 г., когда готовил к печати «Опыты
в стихах и прозе».64 В этот период он жак бы подводил итоги
свершенному, требовательно оценивал свои сочинения, иногда
мучительно колебался, отбирая для печати лучшее, многое пере-
61 Письмо к Н. И. Гнедичу от конца ноября 1809 г. (III, 62).—
О переводе поэмы см. также в других письмах Батюшкова (III, 64,
72-73, 81, 87, 93, 97).
62 См. письмо Батюшкова к Н. И. Гнедичу от 3 января 1810 г. —
Отчет имп. Публичной библиотеки за 1895 г. СПб., 1898. Приложение, с. 12.
63 В декабре 1809 г. Батюшков писал Гнедичу: «Прошу тебя оставить
моего Тасса в покое, которого я верно бы сжег, если б знал, что у меня
одного он находится... Мой... Тасс не так хорош, как думаешь» (III, 64).
А в сентябре 1810 г., сообщая о своих занятиях в деревне, Батюшков
признавался другу: «Полчаса читаю Тасса. Полчаса раскаиваюсь, что его
переводил» (III, 103). —Из стихотворных переводов поэмы сохранился
только отрывок из I песни (окт. 32—41), напечатанный в
«Драматическом вестнике» (1808, ч. VI, с. 68—72), и отрывок из XVIII песни (окт.
12—37), опубликованный в «Цветнике» (1809, № VI, с. 342—354). Стремясь
передать величие поэмы Тассо, Батюшков несколько архаизировал язык
перевода, выполненного александрийским стихом, без сохранения
строфики и со значительными отступлениями от подлинника, особенно в
любовно-эротических сценах. Эти переводы пользовались популярностью
у современников (см. примечания Н. В. Фридмана в изд-ии: К. Н. Б а-
т ю ш к о в. Поли. собр. стихотворений, с. 269—270).
64 Опыты в стихах и прозе Константина Батюшкова, ч. I—II. СПб.,
1817.
17 Эпоха романтизма
253

рабатывал или даже переписывал заново. Н. И. Гнедич,
занимавшийся в Петербурге этим изданием, видимо, предлагал поместить
в томе стихотворений также и переводы из «Освобожденного
Иерусалима» и «Неистового Роланда» (должно быть, все тот же
отрывок, присланный ему в письме 1811 г.), но Батюшков
решительно воспротивился этому и запретил их печатание. «Теперь
спешу объявить вам, — писал он Гнедичу в марте, — что ни
перевода из Тасса, ни из Ариоста не хочу. Особенно Тасс — дрянь...
И так будет довольно, а переводами не стыди моей головы».65
В мае он снова настаивал: «Еще прошу, и очень серьезно,
переводов и дряни не печатай: не срами приятеля».66
Однако Батюшков включил в свое издание множество
переводов или подражаний из древних и новых поэтов: Тибулла,
Биона, Мильвуа, Шиллера, Парни и современного итальянского
поэта Джамбаттиста Касти. Выясняется, что
Батюшков-переводчик отделял итальянскую поэзию эпохи Возрождения от поэзии
других эпох и стран.
Несмотря на то что Батюшков довольно безразлично
относился к терминологии и часто неточно называл свои пьесы
«переводами», или «подражаниями», все же, видимо, в его
сознании зрело понимание перевода в строгом смысле этого слова,
когда необходимо воспроизводить по возможности весь
художественный комплекс поэтического оригинала с его национальными
и индивидуальными особенностями.
Обычно переводы Батюшкова были «свободными», а иногда и
весьма далекими от оригинала. Но его подход к различным
поэтам и эпохам не был одинаковым. Так, Эвариста Парни и
Джамбаттиста Касти Батюшков воспринимал вполне как своих
современников. В их лирике он находил темы и настроения, созвучные
своим творческим потребностям, и часто их произведения служили
ему лишь материалом, а иногда только импульсом для вполне
оригинальных произведений. Но при всей самобытности
переводов Батюшкова, при всех трансформациях и отклонениях от
оригинала зачастую их можно, хотя и с некоторыми оговорками,
назвать собственно переводами.67
Иначе относился Батюшков к переводам древнегреческих
поэтов, языка которых он не знал. Переводы из греческой антологии
он создавал на основе французских переложений,68 т. е. в этом
случае он переводил не греческие стихи, и его не связывала
ни форма, ни тем более эвфонические особенности оригинала.
Что же касается их содержания и образности, то Батюшков сумел
65 Письмо к Н. И. Гнедичу от 22—23 марта 1817 г. — Отчет ими.
Публичной библиотеки за 1895 г., с. 24.
66 Письмо к Н. И. Гнедичу от мая 1817 г. (III, 438).
67 О переводах Батюшкова см.: Н. В. Фридман. Поэзия Батюшкова
с. 123-140.
68 Там же, с. 234—247.
254

глубоко проникнуть в эмоциональный мир человека Эллады и
реконструировать античное поэтическое мышление. Как удачно
отметил Белинский, «натура и дух этого поэта были родственны
эллинской музе».69 Стихотворения Батюшкова из греческой
антологии и сейчас остаются шедеврами этого жанра.
Особый случай подобного восстановления
условно-первоначального подлинника, но уже в духе оссианизма, представляет
собой перевод Батюшковым отрывка «Сон воинов» (1810—1811)
из поэмы Э. Парни «Иснель и Аслега». А когда Гнедич упрекал
Батюшкова в изменениях и привнесении собственных элементов,
Батюшков решительно отстаивал закономерность этих изменений,
объяснял, что «это все в тоне северной поэзии» и к тому же
«взято с натуры», а потому, говорил он: «Кажется, перевод мой
не хуже подлинника».70
Поэт не сомневался в своем праве «улучшать» Парни, и тем
менее сомневался в возможности переводить Парни или Касти.
Но совершенно новый критерий перевода наметился у Батюшкова
по отношению к поэтам итальянского Возрождения. Если
вначале он и пытался их переводить, то очень скоро его стали
одолевать сомнения, и он пришел, как мы видели, к убеждению, что
переводы его плохи, а затем и к выводу, что поэтический перевод
с итальянского невозможен. И здесь уже наоборот — никакие
похвалы Гнедича не могли его переубедить.
Очевидно, дело было не только в итальянском языке (ср.
переводы из Касти и П. Ролли).71 Одна из главных причин такого
вывода заключалась, вероятно, в том, что в результате
вдумчивого изучения великих поэтов прошлого, глубокого
проникновения в их произведения Батюшков сознавал их грандиозность и
неповторимую самобытность и чувствовал себя бессильным
передать все художественное богатство их творений. Видимо,
останавливало поэта и то, что он слишком хорошо «слышал» их
гармонию, которую хотел бы воспроизвести. Должно быть, имело
значение и то обстоятельство, что Батюшков игнорировал в своих
переводах строфику оригинала (у Ариосто и Тассо — октаву).
Это также вносило ноту диссонанса с подлинником, которая
могла усугубить неудовлетворенность поэта своими опытами.
Не принимая «буквального» стихотворного перевода,72 поэт пони-
69 В. Г. Белинский. Поли. собр. соч., т. VII, с. 225.
70 См. письмо к Н. И. Гнедичу от 13 марта 1811 г. (III, 114—115);
ср.: Д. М. Шарыпкин. Скандинавская тема в русской романтической
литературе.—В кн.: Ранние романтические веяния. Из истории
международных связей русской литературы. Под ред. акад. М. П. Алексеева.
Л., 1972, с. 141—246.
71 Как установила М. Варезе, пьеса «Рыдайте амуры и нежные
грации» было переводом части стихотворения Паоло Ролли (см.: M. F. V а-
rese. Batjuskov — un poeta tra Russia e Italia, p. 109).
72 См. высказывание Батюшкова в связи с его переводом из Ариосто
в письме к Н. И. Гнедичу от 29 декабря 1811 г. (III, 170—171).
255
17*

мал и непригодность здесь метода свободного обращения с
оригиналом, как он делал это в других случаях. Но прежде всего
в этих колебаниях Батюшкова сказывалась, разумеется,
неразработанность средств адекватной передачи иноязычного
поэтического оригинала в переводческой теории и практике начала
XIX в.73
Стремление Батюшкова возможно ближе и точнее передать
оригинал привело его к отказу от стихов и заставило обратиться
к прозе, как более верному средству для достижения цели.
*
Опыты прозаического переложения Тассо были начаты
Батюшковым уже в 1809 г., когда поэт еще не закончил
стихотворный перевод первой песни «Освобожденного Иерусалима». В это
время он писал Гнедичу: «Я весь итальянец, то есть перевожу
Тасса в прозу».74 А в другом письме читаем характерное
признание: «Я теперь перевожу от скуки Тибулла в стихи, Тасса
в прозу».75 Несколько прозаических переводов из поэмы Тассо он
поместил в очерке «Ариост и Тасс», а в статье «Петрарка»
—переводы канцон и писем этого поэта. В тот же период Батюшков
переводил и Боккаччо, новеллы которого намеревался включить
в «Опыты». Подводя итоги своей литературной деятельности
в связи с изданием сочинений, он задумал выпустить также и
книгу, посвященную итальянской литературе.
7 февраля 1817 г. Батюшков написал Гнедичу, что хотел бы
«еще напечатать книжонку», и спрашивал: «Что дадут
книгопродавцы за книгу следующего содержания:
Пантеон
италиянской словесности:
Жизнь и поэма Данте: Ад (отрывками).
Отрывок из Иерусалима: Олинд и Софрония.
Отрывок из Роланда: Его бешенство.
Отрывок из Роланда: Альцина.
Отрывок из Макиавеля.
Описание моровой язвы из Боккачио.
Гризельда. Лучшая сказка из Боккачио.
Взгляд па словесность италиянскую в лучшее
ее время и нечто тому подобное».76
73 См.: Ю. Д. Левин. О русском поэтическом переводе в
эпоху романтизма. — В кн.: Ранние романтические веяния. Л., 1972,
с. 222^284.
74 Письмо к Н. И. Гнедичу от 6 сентября 1809 г. (III, 43).
75 Письмо к Н. И. Гнедичу от 19 сентября 1809 г. (III, 48).
76 Отчет имп. Публичной библиотеки за 1895 г., с. 22.
Все
прозой
256

Батюшков признавался, что он «этот труд довольно скучный
и для воображения бесплодный принял бы на себя ради денег».77
Он действительно испытывал постоянные денежные
затруднения, но желание издать такую книгу объяснялось, разумеется,
далеко не только материальными соображениями. Батюшков
считал ее нужной русскому читателю. И хотя переводческий труд
всегда тяготил его, отнимая и без того ограниченные силы («Эти
переводы меня утомляют», — жаловался он Вяземскому78), он
увлекся мыслью о книжке, посвященной итальянской
литературе. Однако прежде чем приняться за дополнительные
переводы и очерки, Батюшков хотел знать, насколько осуществима
затея такого издания. «Дай ответ, — писал он Гнедичу 27
февраля,— на мою просьбу о переводах италиянских. Или ты
думаешь, очень весело переводить длинные периоды Боккачио
даром? Славы от этой прозы не будет... У Греча есть типография.
Не купит ли он переводы?».79 Своими планами и заботами он
делился с Вяземским в начале марта: «В виду — ни гроша
почти на весь год, если не удадутся мне некоторые обороты. ..
Вот почему я должен взяться за работу скучную, но полезную.
Собираю италиянские переводы в прозе, отборные места, и
хочу выдать две книжки. У меня книга готова. Взял
контрибуцию с Данте, с Ариоста, с Тасса, с Макиавеля и бедного
Боккачио прижал к стене. Всем досталось! Доберусь и до
новейших»
80
Как видим, Батюшков хотел бы продолжить и впоследствии
работу над итальянскими переводами, но пока он обдумывал
содержание двухтомника, посвященного эпохе Возрождения, и
посылал Гнедичу новый план:
«Вот проспектус переводов:
1-ый том П-ой том
Похвала Италии, из m-me de Staël. (Сокращенные выписки из критиков
О жизни Данте и его поэме. Женгене, Sismondi, Bouterweck
Олинд и Софрония. и проч.)
Гризельда. Об италиянском языке вообще.
Бешенство Орланда. 1 Это составит Взгляд на словесность италиянскую.
Путешествие в луну./нечто целое. Данте.
Альчина. Петрарка.
Зараза. Боккачио.
Письмо Бернарда Тасса о воспита- Ариост.
нии детей. Тасс.
Пример дружества. Из Боккачио, Другие стихотворцы первого пе-
сказка. риода.
Что-нибудь из Петрарки. Заключение.
77 Там же.
78 Письмо к П. А. Вяземскому от 4 марта 1817 г. (III, 428),
79 (III, 419-420).
R0 (Щ, 437).
щ

Взгляни на этот реестр и увидишь, легко ли переводить это.
Кажется, было бы интересно и публике нашей».81
В самом деле, «реестр» значительно пополнился, были
включены новые переводы (исключен только Макиавелли) и статьи,
которые Батюшков намеревался писать на основе указанных
здесь источников. Гнедич, занятый изданием «Опытов», видимо,
не сообщал Батюшкову ничего определенного, и он объяснял
снова: «Если бы Греч согласился дать две тысячи за это?...
В конце года могу представить оба тома. Но без денег, для одного
удовольствия, переводить время, бумагу и здоровье — слуга
покорный! Дай решительный ответ. Не то Жуковскому отдам все.
Он у меня просит».82
Из перечисленных переводов первого тома «Пантеона» уже
были отосланы Гнедичу для включения в «Опыты» две вещи
Боккаччо — новелла «Гризельда» и «Зараза» (описание
флорентийской чумы из вступления к «Декамерону»). К этому времени
уже были готовы также следующие из указанных в списке
произведений: «Похвала Италии» (импровизация Коринны на
Капитолии из одноименного романа Ж. де Сталь), «Олинд и Соф-
рония» (отрывок из II песни «Освобожденного Иерусалима»),
«Бешенство Орланда» (эпизоды сумасшествия Роланда из песен
XXIII—XXIV поэмы Ариосто) и «Письмо Бернарда Тасса о
воспитании детей» (письмо находившегося в изгнании отца Торк-
вато Тассо к жене Порции). Кроме того, Батюшков писал
Гнедичу несколько позже, что у него «еще есть переводы из Бок-
качио».83 Должно быть, среди них находилась и упомянутая
«сказка», но до нас они не дошли. Что именно собирался выбрать
Батюшков из Петрарки, не известно, но, несомненно, это были бы
новые переводы. Неясным остался также замысел Батюшкова
в отношении перевода из Данте. Даже запись в плане
«Пантеона» свидетельствует, что выбор еще не был сделан. А между
тем Батюшков определенно что-то переводил из «Божественной
комедии». Вяземскому он писал, что уже «взял контрибуцию
с Данте». И в том же письме он признавался другу: «С тобою
веселее калякать, нежели переводить длинные периоды Боккачио
и мрачный Ад».84 Остается предположить, что Батюшков не был
удовлетворен своими переводами Данте и уничтожил их, как он
часто поступал со своими рукописями.85
Что же касается "Ариосто, то, как показывает «просиектус»,
планы переводов из «Неистового Роланда» были обширными. На-
81 Письмо Н. И. Гнедичу от конца февраля—начала марта 1817 г.
(III, 423-424).
82 Там же( ср. примеч. 89).
83 Письмо к Н. И. Гнедичу от 17 июля 1817 г. — Отчет имп.
Публичной библиотеки за 1895 г., с. 28.
84 Письмо к П. А. Вяземскому от 4 марта 1817 г. (III, 427, 431).
85 Речь шла явно о прозаических переводах, и, видимо, Батюшков
никогда не переводил Данте стихами.
258

мечалось включить три отрывка из поэмы, но как далеко
продвинулись эти планы и был ли переведен прозой любимый эпизод
Батюшкова «Путешествие в луну» и «Альчина» (т. е., должно
быть, описание острова волшебницы Альчины, куда она увлекала
рыцарей своими чарами) — не известно, и кроме «Бешенства
Орланда» ничего не сохранилось.
Батюшков горячо желал познакомить русских читателей
с произведениями итальянских поэтов в хороших переводах, но
его одолевали сомнения в правомерности таких переводов, так
как в прозе оставались «одни мысли» и «только тень слога
живого» 86 Петрарки и других великих творцов эпохи Возрождения.
С энтузиазмом сообщив Вяземскому, что у него уже «книга
готова. .. Всем досталось! Доберусь и до новейших», он тут же
писал: «Чем более вникаю в италиянскую словесность, тем более
открываю сокровищ истинно классических, испытанных веками.
Не знаю только, хорошо ли это будет в русской прозе: вот от
чего нередко у меня руки опускаются».87
План второго тома «Пантеона» охватывал по существу всю
итальянскую литературу Возрождения с выделением очерков о ее
крупнейших представителях. Батюшков тщательно готовился и
внимательно изучал незадолго до того вышедший трактат Сис-
монди «О литературе южной Европы», о чем свидетельствуют
многочисленные выдержки из него в записной книжке поэта
«Чужое — мое сокровище». Помимо намеченных новых статей,
в том числе и давно задуманного очерка о Данте,88 поэт намере-
86 П, 162, 170.
87 III, 427.
88 Батюшков собирался написать очерк о Данте еще для «Опытов».
Сообщая Гнедичу в начале сентября 1816 г., что у него «том прозы
готов», он называл среди сочинений очерки об итальянских поэтах:
«О Данте, Петрарке, Tacce, Ариосте» (III, 394—395). Однако, высылая
вскоре этот том в Петербург, он пояснял: «Все обещанное мною
исполнено, кроме статьи о Данте. Право некогда, болен, и у меня нет воспомо-
гательных книг» (Письмо к Н. И. Гнедичу от 25 сентября 1816 г. — III,
399). Тем не менее Батюшков еще не отказался от мысли написать что-
нибудь о Данте для тома своей прозы. В конце октября он обещал
Гнедичу выслать очерк о Кантемире и снова напоминал: «Если могу сладить
с Данте, и если нужно будет, вышлю» (III, 407). И, отсылая через неделю
«Вечер у Кантемира», он писал: «Теперь, надеюсь, довольно. Если мало
будет, то уведомь: что-нибудь в конце можно припечатать о Данте»
(Письмо к Н. И. Гнедичу от 7 ноября 1816 г. — Отчет имп. Публичной
библиотеки за 1895 г., с. 16).
Из писем и сочинений Батюшкова видно, что он хорошо знал
«Божественную комедию». Помимо упоминания имени Данте и ссылок на его
поэму (например, по поводу значения слова «Фортуна» поэт писал
Гнедичу в начале июля 1817 г.: «Ссылаюсь на прекрасную аллегорию Данте
в „Чистилище" его», — III, 455), встречаем и шутливое использование ее
эпизодов. Так, выражая свое отношение к хвалебной рецензии В. И.
Козлова в «Русском инвалиде» на первую часть «Опытов», поэт пишет:
«Я ему могу то же сказать, что Виргилий Стасу в „Чистилище" Данто-
вом: Стае, увидя Виргилия, брякнулся ему в ноги, а стыдливый Виргилий,
259

вался заново написать отдельно об Ариосто и Тассо. Планы эти
не были осуществлены. Когда выяснилось, что издание
«Пантеона» невозможно, он прекратил дальнейшую работу, а готовые
вещи решил послать Жуковскому, который собирался выпускать
периодическое издание различных переводов. «Теперь согласен
на предложение твое работать с тобою. — Писал ему Батюшков
в июне 1817 г. — Все, что есть у меня (много переводов в прозе
с италиянского), все твое. Но уведомь меня, не поленись, что ты
затеваешь, какого рода книгу, и как, и где».89 Очевидно, с
Жуковским они не договорились, а в это время издатель «Вестника
Европы», должно быть, просил у Батюшкова сочинений для
своего журнала, и вскоре он сообщил,Вяземскому: «Я посылаю
к Каченовскому кучу переводов. Увидишь их в „Вестнике"».90
М. Т. Каченовский напечатал переводы Батюшкова в своем
журнале сразу же. В августовской книжке были опубликованы:
«Письмо Бернарда Тасса к Порции о воспитании детей» 91 и
«Похвала Италии» под новым заглавием «Слава и блаженство Италии
из г-жи Сталь»,92 а в следующем номере появились «Олинд и
Софрония» и «Исступление Орланда».93
в ответ на такое приветствие: „Ах, братец, не делай этого, ты тень и тень
перед собою видишь"!» (Письмо к Н. И. Гнедичу от второй половины июля
1817 г. — III, 459). Несмотря на этот шутливый тон, слова Батюшкова точно
передают содержание сцены между Вергилием и Стадием:
Già s'inchinava ad abbracciar li piedi
Al mio dottor; ma e' gli disse: «Frate,
Non far, chè tu se' ombra, ed ombra vedi».
(Purgatorio, XXI, 130—132).
Очень выразительна запись Батюшкова в книжке «Чужое — мое
сокровище»: «Данте — великий поэт: он говорит памяти, уху, глазам,
рассудку, воображению, сердцу» (II, 340).
89 III, 449. — Жуковский предлагал Батюшкову участвовать в
альманахе, о плане которого он сообщал Д. В. Дашкову (см.: Сочинения
В. А. Жуковского, т. VI. Изд. 7-е. СПб., 1878, с. 439—442). В состав издания
должен был войти целый том переводов с немецкого, о чем Батюшков
высказался с неодобрением (см. его письмо к П. А. Вяземскому от 4 марта
1817 г. — III, 427).
90 Письмо к П. А. Вяземскому от 23 июня 1817 г. (III, 452). —Туда же
он просил Гнедича отослать и перевод из Боккаччо «Моровая язва»,
который не был включен в «Опыты» (см. письмо Н. И. Гнедичу от 17 июля
1817 г.— Отчет имп. Публичной библиотеки за 1895 г., с. 28).—Однако
Гнедич не отослал перевод, и он был напечатан только в 1819 г. в
«Соревнователе просвещения и благотворения» (ч. V, с. 39—50), под заглавием
«Моровая зараза во Флоренции».
91 Вестник Европы, 1817, ч. XCIV, № 15—16, с. 165-172 (с
подписью Б.).
92 Там же, с. 197—204 (с криптонимом N.).
93 Там же, ч. XCV, № 17—18, с. 3—17 и 17—29 (оба отрывка с
подписью В.).
260

Проза этих переводов (и прозаических, и стихотворных
оригиналов) отличается стилистической цельностью и прекрасным
ритмически организованным языком.
Переводчик напечатанного отрывка из «Коринны» до сих пор
не был определен,94 а между тем авторство Батюшкова
представляется нам несомненным.95 Помимо чисто внешних совпадений
по времени и месту публикации с остальными переводами
Батюшкова, это подтверждается текстологическим анализом
отрывка, содержащего кроме характерной для Батюшкова лексики
также небольшие, но типичные для него отклонения от
оригинала, усиление некоторых мотивов, особенно волновавших
Батюшкова (например, трагической судьбы гения). Напомним, что
в романе Жермены де Сталь поэтесса Коринна импровизирует на
заданную публикой тему «Слава и счастье Италии» на
Капитолии, во время церемонии увенчания ее лавровым венком славы —
этой высшей чести для поэта, которой были удостоены Петрарка
и Тассо (но Тассо умер незадолго до намеченного торжества).
Коринна вдохновенно славит солнечную Италию, ее ясное небо
и благодатную природу, ее великих деятелей, в том числе поэтов:
Данте, Петрарку, Ариосто и Тассо.96
Показательно, что перевод обрывается словами о
преследовании гения толпой: «Здесь гений шествует свободно; ибо
мечтание его сладостно: и пускай не находит цели — за то находит
тысячу мечтаний! и пускай люди его терзают и преследуют — но
Природа принимает его в свои объятия!». Глагол opprimer
(притеснять, угнетать) усилен и повторен: «терзают и преследуют».
В отрывке о Тассо внесены дополнительные, чисто батюшков-
ские, определения, а трагические ноты усилены: «Злополучный
от первых дней юности, прекрасный, чувствительный, рыцарь
душою, исполненный мечтаний о славе,97 разлученный любовию,
которую воспевал столь сладостно, Торквато приближался к
стенам Рима с благоговением и благодарностию, как древние
рыцари его приближались к стенам Иерусалима; но смерть
накануне триумфа потребовала жертву свою». Здесь добавлена фраза:
94 П. Р. Заборов указал на эту публикацию, но отметил, что считать
ее переводом Батюшкова «нет достаточных оснований». — См. в его статье
«Жермена де Сталь и русская литература первой трети XIX века» в кн.:
Ранние романтические веяния. Из истории международных связей русской
литературы. Л., 1972, с. 179.
95 Первый русский анонимный перевод романа вышел уже в 1809 г.
(Коринна, или Италия. Сочинение госпожи Сталь-Голстейн. Пер. с франц.
М., 1809). Текст Батюшкова существенно отличается от указанного
перевода.
96 Писательница оговаривается, что передает стихи Коринны прозой
(см.: Ж. де Сталь. Коринна, или Италия. М., 1969, с. 29).
97 В оригинале: «мечтавший о подвигах». — Батюшков, сам мечтавший
о славе, наделил этими мечтами и умирающего Тассо в своей элегии.
261

«Злополучный от первых дней юности»,98 и эпитет
«злополучный» повторен еще раз, где в оригинале ему нет никакого
соответствия: «Зачем смиренное чело женщины украшено венком
Петрарка, венком не истлевшим на могильном кипарисе
злополучного Тасса?»
Абзац об Ариосто также отличается от оригинала: «Голубое
небо, легкий воздух, веселый климат нашей Италии были
вдохновениями Ариоста. Он явился подобно радуге вслед за бурями
военными. Сияющий, разнообразный, во всем подобный небесной
вестнице, пророчице ясных дней, Ариост, кажется нам, играет
с жизнию: веселость его легкая и кроткая; его улыбка Природы,
а не улыбка смертного, сына печали и раскаяния». В подлиннике
просто: «улыбка человека». Такая замена так же типична для
настроений Батюшкова этих лет, как и пропуск в отрывке
о Данте. У Коринны «Данте, одушевленный духом
республиканских свобод», — здесь «республиканский дух» исчез. В переводе
импровизации шесть раз повторен распространенный у
Батюшкова эпитет «сладостный».99 Очень часто в своих сочинениях
Батюшков употреблял выражение «светильник гения» (муз,
таланта, и т. п.), здесь мы встречаем редкий, и кажется, одному
Батюшкову свойственный вариант этого образа: «И какой бог
похитит пламенник гения 10° из рук Италии, сего нового
Прометея?». Находим в переводе и дорогое Батюшкову слово
«лелеять» 101 на месте нейтрального в эмоциональном отношении
глагола s'intéresser: «Здесь небеса не перестают лелеять человека,
лучшее, благороднейшее создание в мире».
Думается, что этот краткий анализ текста достаточно
убедительно подтверждает авторство Батюшкова. Несмотря на
некоторые устаревшие обороты и отступления от оригинала, перевод
этот и сейчас остается ярким, образным, а порой и более точным
по смыслу в сравнении даже с новейшим переводом.102 Эта им-
98 Ср. в элегии Батюшкова «Умирающий Тасс»:
От самой юности игралище людей
Младенцем был уже изгнанник
Под небом сладостным Италии: моей...
99 В элегии «Умирающий Тасс» эпитет «сладостный» повторен тоже
шесть раз.
100 В оригинале: «огонь, пламя»; ср. у Батюшкова: «И муза
пламенник небесный потушила» («Воспоминания», 1815) ; «побежденный гений
потушает свой пламенник. Нет крыльев, нет и пламенника», «и
пламенник таланта потух сам собою», «Любовь зажигает его пламенник» («Две
аллегории», II, с. 183—185).
101 Ср., например, у Батюшкова «Природа лелеяла его как любимое
дитя свое» («Нечто о морали...» — II, 133), «лелеет в памяти страну своих
отцов» («Послание И. М. Муравьеву-Апостолу») ; в письме к П. А.
Вяземскому от 23 июня 1817 г. он писал: «Ты правду говоришь, что меня
надобно немного полелеять» (III, 453).
102 Ср. в издании: Жермена де Сталь. Коринна, или Италия.
М., 1969, с: 29—32.
262

яровизация Кориным — дифирамб Риму, Италии, ее природе и
искусству, особенно литературе эпохи Возрождения — вполне
выражала мысли и чувства самого Батюшкова, а потому, видимо,
он считал ее удачной находкой для предварения намечавшегося
тома итальянских переводов.103
*
Б 1815 г. Батюшков опубликовал «Послание И. М. Муравьеву-
Апостолу»,104 а в 1816 г. — очерк «Нечто о поэте и поэзии».105 Оба
эти произведения, написанные, видимо, вскоре одно за другим
или почти одновременно, посвящены одной и той же проблеме и
носят как бы программный характер, выражая эстетические
принципы Батюшкова-поэта (не случайно «Послание» в одной
из публикаций носило название «Поэт»). Но если в «Послании»
тема творчества поэта несколько ограничена, художественно
обобщена и часто отвлечена от конкретных имен и явлений
литературы, т. е. поэтически типизирована, то в прозаическом очерке
эта тема расширена, местами конкретизирована, подкреплена
примерами, текст насыщен именами от древних до современных
зарубежных и русских писателей. В очерке как бы
расшифровываются и уточняются некоторые имена, образы и мысли.
(Процесс мог бы быть и обратным, если бы очерк писался ранее
«Послания»). В очерке из итальянских поэтов упоминаются
Петрарка, Ариосто и Тассо. Раздел, посвященный влиянию на поэта
ранних впечатлений, начинается фразой: «Ничто не может
изгладить из памяти сердца нашего первых сладостных впечатлений
юности». Развивая эту мысль, Батюшков говорит, в частности,
о трех писателях: Вергилии, с нежностью вспоминавшем свою
«милую Мантую», где провел детство, Руссо, помнившем песню
няньки, и наиболее распространенно — об Ариосто, который на-
103 Прямых отзывов Батюшкова об этом романе мы не встречали.
Известно, что он читал «Коринну» в 1811 г. (ср. примеч. 32). Батюшков
хорошо знал и ценил произведения Ж. де Сталь, а однажды лично
«видел. .. славную сочинительницу „Коринны" и „Дельфины" мадам Сталь,
с которой провел целый вечер у графини Строгоновой» (Письмо
Батюшкова к сестре А. Н. Батюшковой от 9 августа 1812 г. — III, 198); ср.:
П. Р. Заборов. Жермена де Сталь и русская литература первой трети
XIX в., с. 178—179.— В теоретических и критических сочинениях
Батюшкова находим рассуждения, сходные с теми, которые высказывала
французская писательница. И. 3. Серман отметил такие сходства в очерках
Батюшкова «Речь о влиянии легкой поэзии на язык» и «Нечто о морали»
и в трактатах Сталь «О литературе в ее связях с общественными
учреждениями» (1800) и «О Германии» (1813); см.: И. 3. Серман. Поэзия
К. Н. Батюшкова. — Уч. зап. ЛГУ, сер. филол. наук, вып. 3. Л., 1939,
с. 246—248, 255—258. — Порой Батюшков в своих произведениях оспаривал
мнения Ж. де Сталь (ср. с. 250).
104 К И. М. М. А. — Пантеон русской поэзии, ч. VI, 1815, с. 79—84.
105 Первоначально напечатано под заглавием «О впечатлениях и жизни
поэта». — Вестник Европы, 1816, ч. LXXXVII, № 10, с. 93—104.
263

всегда сохранил в памяти образ молодой флорентийки и ее
«прелестные руки», вышивавшие «по серебру пурпурным шелком»,
а затем перенес этот образ в свою поэму для сравнения с алой
кровью, «текущей из глубокой раны» юного рыцаря.
В «Послании» находим такой же, как в очерке, пример с
Вергилием, хотя имя его прямо и не называется. Но помимо
параллельных, по существу одинаковых, тем в обоих произведениях
(например, о Ломоносове), лишь выраженных с большей или
меньшей определенностью, в «Послании» есть целый ряд
эпизодов, не имеющих прямого соответствия в очерке, но в которых
можно довольно отчетливо проследить, какими именами и
образами навеяны отдельные строки и отрывки. Иногда это как бы
собирательные характеристики нескольких авторов, но где можно
выделить основных. Можно предположить, что строки:
Пускай свирепый рок по воле им играет:
Пускай незнаемый, без злата и честей,
С главой поникшею он бродит меж людей,
продиктованы представлением о Тассо и Данте, а стихи
Он будет судия, министр иль в поле воин, —
Но музам и себе нигде не изменит,
заставляют вспомнить прежде всего Данте. Н. В. Фридман
отметил, что строки Батюшкова о радости, которую дарует поэту
творчество:
С ним муза тайная живет во всех местах
И в мире дивный мир любимцу созидает,
напоминают слова об Ариосто в очерке «Ариост и Тасс»: «Он
увлекает вас в мир неизвестный, созданный его музою».106 Но еще
более напоминает об Ариосто начало «Послания», описывающее
поэта, счастливого с юных лет (в противоположность Тассо):
Ты прав, любимец муз! От первых впечатлений,
От первых, свежих чувств заемлет силу гений
И им в теченьи дней своих не изменит!
Младенец счастливый, уже любимец Феба,
Он с жадностью взирал на свет лазурный неба,
На зелень, на цветы, на зыбку сень древес,
На воды быстрые и полный мрака лес.
Златая ль радуга, пророчица дождей,
Весь свод лазоревый подернет облистаньем —
Ее приветствовал невнятным лепетаньем,
Ее манил к себе младенческой рукой.
106 II, 159.— Ср.: Н. В. Фридман. Поэзия Батюшкова, с. 85.
264

Ô том, что этот отрывок связан с образом Ариосто,
свидетельствует и вовсе не случайное упоминание радуги.107
*
В 1816 г. в «Вестнике Европы» был напечатан очерк
Батюшкова «Путешествие в замок Сирей»,108 который он посетил
в 1814 г. во время заграничного похода, «чтобы поклониться
теням Вольтера п его приятельницы» — хозяйки замка. Очерк этот
в форме письма к Д. В. Дашкову содержал впечатления и
размышления Батюшкова о замке, Вольтере, истории Франции и
французах, а заканчивался рассказом о возвращении из замка
в свою воинскую часть. Ехал Батюшков темной ночью «по
высоким горам, дремучим лесом» в страшную бурю и его конь «от
страху останавливался, ибо вдали раздавался вой волков».
Описывая дорогу, поэт давал волю своей фантазии: «Вот, скажете вы,
прекрасное предисловие к рыцарскому похождению! Бога ради,
сбейся с пути своего, избавь какую-нибудь красавицу от
разбойников или заезжай в древний замок». Казалось, обстановка
настраивала на мрачный романтический лад. Недаром в начале
главы Батюшков вспомнил «Светлану» Жуковского и «мертвеца».
Однако воображение поэта нарисовало совсем иную
романтическую картину. Хозяин замка, французский дворянин-роялист,
«примет тебя как странника, угостит в зале Трубадуров,
украшенной фамильными гербами, ржавыми панцирями, мечами и
шлемами; хозяйка осыплет тебя ласками, станет расспрашивать
о родине твоей, будет выхвалять дочь свою, прелестную, томную
Агнесу, которая, потупя глаза, покраснеет, как роза, а за
десертом, в угождение родителям, запоет древний романс о древнем
рыцаре, который в бурную ночь нашел пристанище у неверных...
и проч. и проч. и проч.» (II, с. 72).
Разумеется, здесь отразилось влияние рыцарской литературы,
и не в последнюю очередь — Ариосто. Но формально будто и
пользуясь приемами этой литературы, Батюшков дает
совершенно реалистическое описание возможного «романтического»
107 Ср. в импровизации Коринны, переведенной Батюшковым примерно
в это же время (с. 262). — Ср. также у Байрона, который, вероятно тоже
под влиянием романа Ж. де Сталь, в своей поэме итальянского периода
«Пророчество Данте» (1821) пишет об Ариосто в тех же выражениях:
His fancy like a rainbow.
(Его фантазия подобна радуге)
(Byron. The Prophecy
of Dante, canto III, 112)
i°8 Вестник Европы, 1816, ч. LXXXVI, № 6, с. 136—149 (И, 61—72).—
Белинский считал «Путешествие» одним из лучших прозаических
произведений Батюшкова.
265

приключения. Л. H. Майков справедливо отмечал, что во
Франции Батюшков хорошо почувствовал царившее там настроение,
особенно в среде провинциальных дворян-легитимистов, с их
меланхолическим культом времен рыцарей и трубадуров.109 В конце
очерка Батюшков добавлял: «Напрасно, милый друг! Со мной
ничего подобного не случилось. Не стану следовать похвальной
привычке путешественников, не стану украшать истину
вымыслами, а скажу просто, что, не желая ночевать на дороге с
волками, я пришпорил моего коня и благополучно возвратился в
деревню Болонь», — т. е. прямо предполагается, что подобное
приключение вполне можно было выдать за действительно
случившееся. Нам представляется, что романтическое настроение
самого Батюшкова здесь вполне искренне, а для его выражения
удачно подходило традиционное оформление. И неправильно
было бы усматривать здесь пародию и принципиальное
«выступление против средневековых романтических вымыслов», как
иногда трактуется этот эпизод, и даже с более широкими
выводами, будто Батюшков стремился снизить «средневековые образы
романтической литературы».110
О сочувственном отношении Батюшкова к средневековой
романтике и рыцарским сюжетам в литературе убедительно говорят
как его собственные произведения (описание средневековых
немецких замков в том же «Путешествии в замок Сирей», элегия
этого же периода «На развалинах замка в Швеции» или
«Отрывки из писем русского офицера о Финляндии» и др.), так и его
восторженное почитание рыцарских поэм Ариосто и Тассо,
которые в равной мере представлялись Батюшкову эпическими и
которые были для него живым источником вдохновения и
образцами для создания> новых эпопей, в том числе и русских.
*
Батюшкова глубоко волновали судьбы русской поэмы. Едко
высмеивая современных эпигонов классицизма и «Россияды»
Хераскова, творивших свои бездарные, мертворожденные «Пет-
риады»,111 он в то же время много размышлял и писал, какой
должна быть национальная эпопея. Высказывания Батюшкова
свидетельствуют, что он разделял взгляды Жуковского на
«романтическую поэму» и был еще свободнее от классицистического
догматизма. Высоко оценивая поэмы прошлого («Эпопея Омера,
Ариоста и Клопштока, столь различные по изобретению и фор-
109 См. II, 407—408; ср. также: Л. Майков. Батюшков, его жизнь
и сочинения. СПб., 1896, с. 173—174.
110 Ср.: Н. В. Фридман. Проза Батюшкова. М., 1965, с. 87—88.—
Следует отметить, что сам Батюшков не связывал с понятием романтизма
ни поэму Ариосто, ни рыцарскую тему вообще. Ср. с. 271.
111 См., например, эпиграммы Батюшкова «Совет эпическому
стихотворцу» и «На поэмы Петру Великому».
266

мам... равнсх драгоценны»),112 Батюшков вовсе не призывал слепо
подражать этим образцам, и тем менее — формальным канонам
жанра. Традиционно у него, пожалуй, лишь требование «величия
мысли» и сюжета в эпопее. Прежде всего, по мнению Батюшкова,
эпическому стихотворцу необходимо изучать «историю времен
протекших» и «человека и страсти его»,113 необходима
универсальность познаний. Поэту следует также самому все испытать в жизни,
«подобно Камоэнсу» и Тассо, прежде чем «погрузиться в бурное
и пространное море эпопеи».114 Анализируя поэмы Ариосто и
Тассо, он выделял те их особенности, которые считал важными
и для современных авторов. Так, он отмечал, что в «поэме Тассо-
вой есть красоты» особого рода, на которые «должно обратить
внимание поэту и критику. Описание нравов народных и обрядов
веры есть лучшая принадлежность эпопеи».115 Как большое
достоинство этих итальянских поэм Батюшков отмечал, что в них
часто «язык есть прямое выражение души».116 Все это
свидетельствует о том, что взгляды Батюшкова на поэму вполне
соответствовали романтической эстетике. Русская историческая поэма
представлялась ему поэмой рыцарской или богатырской на
материале русской истории и фольклора с элементами чудесного.117
Батюшков сознавал, что большая поэма чужда характеру его
дарования, а потому он ждал ее от других, и прежде всего от
Жуковского. В его планы поэт был посвящен одним из первых, и
в 1810 г. радостно поощрял его: «Пиши своего В о л о димира».118
На протяжении всех лет, пока Жуковский обдумывал поэму,
Батюшков постоянно интересовался планами друга,119 ободрял его,
огорчался, что дело не подвигалось. В сентябре 1814 г. и сам
Жуковский писал А. И. Тургеневу: «Его [Батюшкова]
Скандинавский замок 120 прелестен. Он поджигает меня на поэму. Эта мысль
уже давно в голове моей; теперь будет зреть и созреет».121
Однако дело не подвигалось, и вскоре Батюшков опять убеждал его:
«Оставь безделки нам. Займись чем-нибудь достойным твоего
дарования».122 В 1816 г. Батюшков снова взывал к поэту: «Все тебе
прощу, если напишешь поэму или что-нибудь достойное твоего
112 Речь о влиянии легкой поэзии на язык (II, 244).
113 Нечто о поэте и поэзии (II, 121). — Ср. об Ариосто в очерке
«Ариост и Тасс»: «Описывает... страны и человека и страсти его»
(II, 150).
114 Нечто о поэте и поэзии (II, 121).
115 Ариост и Тасс (II, 156).
116 Там же (И, 152).
117 О концепции эпопеи у Батюшкова см.: А. Н. Соколов. Очерки
по истории русской поэмы, с. 401—405.
118 Письмо к В. А. Жуковскому от 26 июля 1810 г. (III, 99).
119 См. примечания Батюшкова к его «Письму о сочинениях M. Н.
Муравьева» (II, 410).
120 Элегия Батюшкова «На развалинах замка в Швеции» (1814).
121 Письма В. А. Жуковского к А. И. Тургеневу, с. 125.
122 Письмо к В. А. Жуковскому от 3 ноября 1814 г. (III, 306).
267

таланта».123 И в следующем году он писал Вяземскому: «Я его
[Жуковского] электризую как можно более и разъярю на
поэму».124 Но поэма так и не появилась. Даже в 1818 г., когда
Жуковский уже явно отказался от своего замысла, Батюшков еще
выражал надежду: «Мы ожидаем от тебя поэмы. Если прождем
три—четыре года, то она будет прекрасна и достойна твоей
славы».125
К этому времени Батюшков и сам уже пережил увлечение
замыслом собственной исторической поэмы.
О намерепии Батюшкова написать поэму можно судить по
немногим свидетельствам в его письмах к друзьям в 1817 г.126
Сначала он избрал героем поэмы Рюрика и признавался Гнедичу:
«Я хотел было приняться за поэму. Она давно в голове. .. Видно,
умереть мне беременным Руриком моим. Для него надобно
здоровье, надобны книги, надобны карты географические,
надобны сведения, надобно, надобно, надобно, надобно...». Здесь же
он просил Гнедича прислать русские сказки, песни, старинные
повести.127 С нетерпением ждал он и выхода очередного тома
«Истории государства Российского» Карамзина.128 Но скоро Батюшков,
так же и Жуковский, понял, что для избранной темы не хватает
исторических сведений. Он наметил новый сюжет, и очень
показательно, что даже в названии на первый план выдвигается не
историческая тема, а сказочная.
О новом замысле поэт сообщал Вяземскому уже в следующем
месяце: «Хочу. .. приняться за поэму Русалку и за словесность
русскую».129 Сохранился и беловой набросок плана этой поэмы
в четырех песнях.130 План «Русалки» построен по традиционному
принципу сочетания исторической «истины и поэтического
вымысла». Действие поэмы отнесено ко временам Аскольда, но
в плане, к сожалению, трудно уловить элементы русского
фольклора.131 Возможно, Батюшков предполагал развить их в
конкретных сценах, как, например, в эпизоде первой песни «Пиршество
123 Письмо к В. А. Жуковскому от конца марта 1816 г. (III, 382—383).
124 Письмо к П. А. Вяземскому от 28 августа 1817 г. (III, 466).
125 Письмо к В. А. Жуковскому от января 1818 г. (III, 488).
126 О более раннем замысле Батюшкова — поэме о Бове Королевиче,
которого «завоевал он» у юного Пушкина во время посещения его в
Лицее в 1815 г., мы знаем только из письма самого Пушкина к П. А.
Вяземскому от 27 марта 1816 г. (А. С. Пушки н. Поли. собр. соч., т. XIII. М.—Л.,
1937 с. 3).
*27См.' письмо к Н. И. Гнедичу от мая 1817 г. (III, с. 438—439).
128 См. письмо к П. А. Вяземскому от нач. 1817 г. и к В. А.
Жуковскому от июня 1817 г. (III, 416, 449).
129 Письмо к П. А. Вяземскому от 23 июня 1817 г. (III, 452—453).
130 Листок с этим планом хранится в архиве Вяземских. — Д. Д.
Благой высказал предположение, что этот план попал к Вяземским позднее
(см. в кн.: К. Н. Батюшков. Сочинения. М—Л., 1934, с. 602—603).
131 Русалка не типична для русских сказок. — Ср.: А. Н. Соколов.
Очерки по истории русской поэмы, с. 404—405.
268

воинское. Песни». Зато в плане отчетливо проступают мотивы
рыцарской поэмы.
Добрыня с сыном Озаром едут к Киеву, чтобы присоединиться
к русскому войску, которое Аскольд ведет на Царьград. «Они
сбиваются с пути. Буря. Находят пристанище у старца, древнего
волхва».132 Как и в поэмах Ариосто и Тассо, старец
«предсказывает Добрыне славное потомство». Русалка Лида завлекает юного
Озара в свое волшебное царство, пребыванию в котором
счастливого Озара с Лидой (подобно очарованным рыцарям на островах
Алъчины и Армиды) посвящена вся третья песнь поэмы. В конце
с помощью чародейства доброго волхва «Озар вырывается из рук
Лиды.133 Ее отчаяние».— Должно быть, подобное отчаянию
покинутой Армиды.
Поэму Батюшков не написал и, вероятно, даже не начал.
Такой замысел для него был еще менее реален, чем для
Жуковского, по причинам и субъективного, и объективного характера,
по крайней мере в то время. А времени впереди у него уже почти
не оставалось. (Через год он уедет в Италию служить в качестве
секретаря русской дипломатической миссии в Неаполе, а оттуда
возвратится лишь «бывший» Батюшков). Но от своей «Русалки»
он отказался, видимо, уже в начале 1818 г., когда писал
Жуковскому: «Извлеки из нее [собственной души] Русалку или что-
нибудь подобное».134
Вскоре, в том же 1818 г., Батюшков познакомился с
начальными отрывками из поэмы «Руслан и Людмила».
С первых появившихся в печати (1814) стихотворений
Пушкина Батюшков угадал в нем огромный талант. Встретившись
с юным лицеистом в 1815 г.,135 Батюшков, очевидно, уже
советовал ему заняться сочинением поэмы, и, должно быть, поэты
беседовали не об одном Вергилии,136 и, вероятно, не случайно
впоследствии из Италии Батюшков заклинал Пушкина именем
Ариосто прислать ему своего «Руслана».137
Тогда Пушкин еще не думал о поэме. Но в 1817 г., приехав
132 Здесь любопытно сходство с описанием из «Путешествия в замок
Сирей» (см. с. 265).
133 Ср. в очерке «Ариост и Тасс»: «Ринальдо вырывается из объятий
Армиды» (II, 157).
134 III, 489.
135 О знакомстве Батюшкова с Пушкиным см.: М. А. Цявловский.
Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина, т. I. М., 1951. с. 73.
136 Ср. в послании Пушкина «Батюшкову» (1815):
Ты хочешь, чтобы, славы
Стезею полетев,
Простясь с Анакреоном,
Спешил я за Мароном
И пел при звуках лир
Войны кровавый пир.
137 См. с. 270.
1$ Эпоха романтизма 269

в Петербург и встретив в числе Арзамасцев Пушкина-Сверчка.
Батюшков несомненно повторял свою просьбу. И вот, в 1818 г.
он мог, наконец, сообщить Вяземскому о Пушкине: «Он пишет
прелестную поэму и зреет».138 Несколько позже, осенью 1818 г.,
на вечере у Жуковского, Батюшков снова слушал отрывки из
«Руслана и Людмилы» и был «казалось, поражен неожиданностью
и новостью впечатления».139 Поэт пристально следил за развитием
таланта Пушкина, но особенно интересовался его работой над
поэмой. В письме из Москвы он спрашивал А. И. Тургенева:
«Сверчок что делает? Кончил ли свою поэму?»—и беспокоился,
как бы молодой поэт не погубил свой талант в светских
развлечениях.140 А несколько позже он восторженно писал Д. Н. Блу-
дову: «Сверчок начинает третью песню поэмы своей. Талант
чудесный, редкий! Вкус, остроумие, изобретение, веселость. Ариост
в девятнадцать лет не мог бы писать лучше».141 В Италии
Батюшков с нетерпением ждал «Руслана» и писал из Неаполя
А. И. Тургеневу: «Просите Пушкина именем Ариоста выслать
мне свою поэму, исполненную красот и надежды, если он
возлюбит славу паче рассеяния».142
Надежды Батюшкова оправдались, Россия получила свою
рыцарскую поэму, а «Руслана» при его появлении в свет сразу стали
сравнивать с «Неистовым Роландом».143 Пушкин же, испробовав
свои силы в этом жанре и создав поэму в духе Ариосто (именно
в духе Ариосто, в соревнование с ним, а не в подражание),
рассматривал ее как освоенный и пройденный этап творчества и «не
польстился приобретением имени российского Ариоста», как писал
один его современник.144 Он был уже Пушкин.
Перед отъездом в Италию — «землю Сципионову и Ариостову»,
как назвал ее Батюшков,145 он писал Д. Н. Блудову и, вспоминая
138 Письмо к П. А. Вяземскому от 9 мая 1818 г. (III, 494).
139 См.: М. А. Ц я в л о в с к и й. Летопись, т. I, с. 163.
140 См. письмо к А. И. Тургеневу от 10 сентября 1818 г. (III, 533).
Ср. также письмо к Д. Н. Блудову (см. примеч. 141).
141 Письмо к Д. Н. Блудову [ноябрь 1818 г.]. —Хранится в ИРЛИ
(Пушкинский Дом) АН СССР (Рукописный отдел, p. Ill, оп. 1, № 518,
л. 1 об.).
142 Письмо к А. И. Тургеневу от 24 марта 1819 г. (III, 550).
143 Об отношении «Руслана» к «Неистовому Роланду» см.: M. Н.
Розанов: Пушкин и Ариосто, с. 375—412; Б. В. Томашевский.
Пушкин, кн. 1, с. 357—364.
144 В очерке «Взгляд на историю славянского языка и на
постепенность успехов просвещения и словесности в России» анонимный автор
утверждал, что «лучшее из произведений Пушкина... есть „Людмила"»,
и заключал: «Жаль, что Пушкин не занялся более сочинениями сего рода,
истинно народными, и не польстился приобретением имени российского
Ариосто» (Сын отечества, 1828, ч. CXIX, № 12, с. 367).
145 См. письмо к Н. М. и Е. Ф. Муравьевым от 3 августа 1818 г.
(III, 527).
27Q-

распространенный анекдот об Ариосто, слава которого была так
велика, что даже разбойники почитали его,146 поэт шутил:
«Стращают меня разбойниками и кинжалами. Но Ариоста не ограбили
близ Флоренции; я не Ариост, но его друг: кого же убоюсь?».147
Из Италии Батюшков писал мало, но и в этих письмах
встречается имя Ариосто.148 В одном из своих последних писем 1820 г.
из Неаполя, которое до нас не дошло, но содержание которого
А. И. Тургенев излагает в письме к И. И. Дмитриеву, Батюшков
сообщал литературные новости, жаловался, что талантов в
современной Италии мало и «что теперь в северной Италии пишут
более и подражают немцам. Меланхолия и романтический вкус
начинают нравиться внукам Ариоста».149
Как бы творческим прощанием Батюшкова с итальянским
поэтом явилось его стихотворение «Подражание Ариосту»,
написанное в Италии:
Девица юная подобна розе нежной,
Взлелеянной весной под сению надежной:
Ни стадо алчное, ни взоры пастухов
Не знают тайного сокровища лугов,
Но ветер сладостный, но рощи благовонны,
Земля и небеса прекрасной благосклонны.150
Вольный перевод отрывка из «Неистового Роланда» ш
Батюшков превратил в самостоятельное стихотворение, которое
Белинский приводил даже как образец итальянской антологической
поэзии, «сродной с классическим гением древности».152
В Италии, после посещения полузатопленных морем развалин
древнеримского города Байи, поэт написал одно из своих самых
изумительных по гармоничности стихотворений. «Байя, теперь пе-
146 В анекдоте рассказывалось, что однажды Ариосто попал в руки
разбойников, которые намеревались его ограбить, но, узнав славного
автора «Неистового Роланда», проводили его с почестями (ср.:
Благонамеренный, 1819, ч. VII, № 15, с. 188—189).
147 Письмо к Д. Н. Блудову [ноябрь 1818 г.], л. 1 об. (см. примеч. 141).
148 См. упомянутое письмо к А. И. Тургеневу (примеч. 142).
149 См. письмо А. И. Тургенева к И. И. Дмитриеву от 6 января 1820 г. —
Русский архив, 1867, № 4, с. 652—653.
150 Написано между 1819 и 1821 гг., впервые напечатано в «Северных
цветах на 1826 год» (с. 63).
151 Батюшков перевел шесть строк 42-й окт. из I песни поэмы:
La verginella è simile alla rosa,
Ch'in bel giardin su la nativa spina
Mentre sola e sicura si riposa,
Ne gregge ne pastor se le avicina;
L'aura soave e Palba rugiadosa,
L'acqua, la terra al suo favor s'inchina.
152 См.: В. Г. Белинский. Поли. собр. соч., т. V. М., 1954, с. 250.
271 18*

чальная, некогда роскошная»,*53 вызвала у Батюшкова грустные,
размышления:
Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы
При появлении Аврориных лучей,
Но не отдаст тебе багряная денница
Сияния протекших дней,
Не возвратит убежищей прохлады,
Где нежились рои красот,
И никогда твои порфирны колоннады
Со дна не встанут синих вод.
Фонетический строй этого стихотворения позволяет сделать
интересное наблюдение. Когда-то Батюшков называл целый ряд
звуков и сочетаний, которые казались ему неблагозвучными: ш, щ,
ы, при,15* т. е. звук р после взрывного согласного. Здесь подобные
сочетания (при, про, гро, вро, ера, кра) видим почти в каждом
стихе, а иногда и по два раза. Есть тут и ш, щ, ы, но все это
нисколько не мешает поистине удивительной гармонии пьесы.
Батюшков открыл эту заложенную в русском языке гармонию и дал
русской поэзии «красоту идеальной формы».155
Вероятно, для самого Батюшкова не было бы большей похвалы,
чем услышать от Пушкина слова, которые он напишет
впоследствии: «Батюшков, счастливый сподвижник Ломоносова, сделал для
русского языка то же самое, что Петрарка для италианского».156
153 Письмо к В. А. Жуковскому от 1 августа 1819 г. (III, 559).
154 См. с. 251.
155 В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. VII, с. 252.
156 А. С. Пушкин. Полн. собр. соч., т. XI. М—Л., 1949, с. 21.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Абамелек А. Д. 20
Августинович Ф. 202, 206
Авенель М. 128
Авессаломова Г. С. 193
Азадовский М. К. 175, 185
Аддпсон Д. 7
Аксаков К. С. 158
Аксаков С. Т. 44, 54, 55, 57
Аладьин Е. В. 56
Александр I 194
Александра Федоровна 73
Алексеев М. П. 26, 71, 72, 75, 76, 78,
82, 115, 157, 179, 209, 231, 237, 240,
255
Альфьери В. 190
Ампер Ж.-Ж.-А. 149, 161, 166, 180,
191, 196, 198
Андреев И. П. 94
Андриолли Э.-М. 205
Андроников И. Л. 171
Аничков Е. В. 169
Анквич Е.-Г. 205
Ансело Ж. 115
Ариосто Л. 236—272
Арленкур Ш. В. П. д' 17, 23
Арним А. 102
Арнольд Ю. К. 14
Арсеньев А. В. 224
Артоболевский Г. В. 96
Архипова И. А. 68
Атрешков П. 159
Афцелиус А. А. 178, 180, 182, 185
Ахматова А. А. 114
Байрон Д. Г. Н. 7, 8, 10, 15, 22—24,
31, 32, 44, 49, 55, 57, 60, 61, 112,
114, 202, 207, 216, 230, 265
Бакстер 34
Балашов Н. И. 72, 83
Барант П. 63, 115
Баратынский Е. А. 12, 23, 190, 191,
243
Барсуков Н. П. 18, 21
Бартолин О. 166
Бартошевич Ю. 216
Басаргин Н. В. 13
Батонди Р. 243
Батюшков К. Н. 75, 76, 134, 189,
190, 236—272
Батюшков П. Н. 238
Батюшков С. Н. 226
Батюшкова А. Н. 263
Бахтин Н. И. 25
Бахтин H. Н. 30
Беке Э. 119
Беккер И. И. 206, 223, 230
Белецкий А. И. 189
Белинский В. Г. 92, 100, 103, 108,
109, 143, 146, 152, 158, 188, 189,
194—196, 226, 227, 239, 255, 265,
271, 272
Беляев А. П. 13
Бенедиктов В. Г. 107, 224
Берг Н. В. 201, 220—222, 224, 226
Бергман Ф. В. 185
Березина В. Г. 200
Берков П. Н. 169
Бернарделли Ф. 51, 52
Бернарден де Сен-Пьер Ж.-А. 195
Бернатович Ф. 63
Бернгарди С. 76
Бернгарди Т. 76
Берцелиус Й.-Я. 192
Бестужев (Марлинский) А. А. 13,
18, 21, 60, 65, 72, 73, 191, 223, 227,
230
Бестужев П. А. 22
Беттигер К. А. 70
Бетховен Л. 78
Бион 254
Биорнер Е. И. 178
Благой Д. Д. 240
Блинчевская М. Я. 12, 31
Блок А. А. 111
273

Блор Э. 23
Блудов Д. Н. 7, 28, 270, 271
Бой-Желеньский Т. 203, 206
Боккаччо (Бокаччио) Дж. ИЗ, 256—
258, 260
Болтин И. Н. 169, 179
Борисова А. М. 117
Боэльдье Ф.-А. 47
Брайкевич В. И. 171, 172
Брандес Г. 228
Бродзиньский К. 215
Брюллов А. П. 44
Брюллов К. П. 205
Брюс Р. 47
Брянский Я. Г. 117, 125
Булгарин Ф. В. 10, 41, 49, 54, 56,
57, 61, 155—157, 194, 223, 227
Бухштаб Б. Я. 186, 188, 189
Бычков А. Ф. 185
Бычков И. А. 74, 238
Бэлза И. Ф. 218, 231, 232
Бэлза С. И. 223
Бюргер Г. А. 183, 184, 202, 212, 216,
228
Бюффон Ж.-А. 252
Ваккенродер В. Г. 68, 76—79, 81,
100
Валберхова М. И. 125
Варезе М. Ф. 241, 248, 255
Вас Р. 151
Вацуро В. Э. 29, 31, 125
Ведель А. С. 178
Величко А. 32
Велланский Д. М. 112
Вельтман А. Ф. 160—163, 186—189
Венгеров С. А. 20, 221
Веневитинов Д. В. 78
Венелин Ю. 156
Вергилий 237, 246, 259, 260, 263, 264,
269
Вердер К. 105, 106
Вердеревский Е. В. 55
Верховский Н. П. 239
Веселовский А. Н. 73—75
Виланд К. М. 24, 69, 71, 88, 89, 91,
237, 238
Вильчинский В. П. 116
Винбарг Л. 106
Вингебер К. 64
Виноградов В. В. 148, 252
Виноградов Г. G. 94
Виньи А. 114, 132, 142, 143
Витберг А. Л. 195
Витвицкий С. 200, 201, 207, 229
Вите Л. 56, 118—121, 124
Воейков А. Ф. 80, 237
Воейков И. С. 143
Воейкова А. А. И, 12
Волк С. С. 13
Волков Р. М. 228
Волконская 3. А. 120, 205, 209, 219
Вольпе Ц. С. 227
Вольперт Л. И. 114
Вольтер Ф.-М. 24, 103, 119, 208, 246,
247, 250, 265
Вольф А. И. 134, 144
Вольф О. Л. Б. 101, 102
Вордсворт В. 7
Воронич Я. 216
Воронцов М. С. 20, 23
Воскресенский М. 47, 50
Вронченко М. П. 49
Вульф А. Ы. 12, 123
Вяземский П. А. 5, И, 12, 15, 20, 23,
26, 28, 44, 49, 52, 58, 72, 73, 97,
114, 120, 127, 147, 218, 223, 227,
231, 232, 234, 243, 244, 247, 248,
257—260, 262, 268
Газлитт (Хэзлитт) В. 48, 49, 66
Галеви Л. 57
Галл Б. 65
Гауфф В. 59
Гейер Э. Г. 152, 178, 182
Гейне Г. 68, 69, 83, 107
Гендерсон Э. 196
Герасимов А. 50
Гербель Н. В. 89, 109, 110, 224
Гердер И. Г. 24, 184, 189, 216
Герцен А. И. 195
Геснер С. 24, 103
Гете И. В. 61, 68—74, 82, 83, 86—89,
102, 103, 109, 110, 112, 125, 204,
205, 216
Гжимоловский Ю. 223
Гизо Ф. 152
Гиллельсон М. И. 28, 73, 125
Гильфердинг А. Ф. 174
Гинзбург Л. Я. 259
Гиппиус В. В. 94, 111
Глинка М. И. 218
Глинка Ф. Н. 223, 252
Глинка Ю. К. 199
Гнедич Н. И. 10, 241—245, 247-249,
251—254, 255-258, 268
Гоголь М. И. 197
Гоголь Н. В. 69, 78, 93—95, 98, 139,
157, 197, 220
Гозенпуд А. А. 19
Голдсмит О. 24
Голицын А. С. 218
Голицына М. А. 42
Головин И. Г. 197
Гольтей К. 110
Гомер 237, 246, 266
Гомолицкий Л. 204, 206, 217, 218, 231
Гомулицкий Я.-В. 205, 206
274

Городецкий M. И. 207, 225, 226
Горохова Р. М. 236, 237
Горский И. К. 205
Горст К. 55
Готтшед И. К. 112
Гофман Э. Т. А. 14, 51, 68, 83, 91.
93, 94, 99, 100, 102, 104
Грабовский М. 231, 232
Грановский Т. Н. 106
Греч Н. И. 22, 80, 107, 193—195, 226,
227, 230, 257, 258
Григорьев П. И. 125
Грибоедов А. С. 218, 223
Гримм В. 179
Гримм Я. 76, 164
Гриммельгаузен И. Я. К. 88
Гринфельд 27, 39
Грот Я. К. 14, 162, 177, 186
Губанова М. И. 31
Гунст Е. А. 142
Гурго Г. 43, 45, 46, 49
Гуревич А. Я. 148
Гюго В. 23, 57, 60, 63, 115, 117, 119,
122, 123, 126—132, 140—147, 151,
192
Давид П.-Ж. 106
Давыдов (Орлов-Давыдов) В. П. 25,
26
Давыдов Д. В. 23, 26
Давыдов И. И. 102, 156, 164, 168
Далин У. 155, 162, 173
Данилевский Р. Ю. 237
Данилов В. В. 130
Данилов H. М. 206, 218
Данте Алигьери 73, 112, 245, 256—
262, 264, 265
Дашкевич Н. И. 176
Дашкевич Ц. 200
Дашков Д. В. 74, 260, 265
Двойченко-Маркова Е. М. 223
Дедов М. В. 231
Делавинь К. 115
Делеклюз Э.-Ж. 117
Дельвиг А. А. 28, 56, 57, 96, 147,
167
Дельвиг С. М. 14
Дембицкий Л. 207, 208
Деппинг Р. Е. 151
Державин Г. Р. 162, 189, 252
Дефо Д. 24
Дефоконпре О.-Ж.-Б. 27
Джемисон Р. 179
Джемс Г. 62
Джемсон А. 102
Дидро Д. 24
Дитрих А. 76
Диттмер А. 118, 120
Дмитриев А. И. 172
Дмитриев И. И. 7, И, 231, 271
Дмитриев М. А. 150
Дмоховская И. В. 149, 196
Дмоховский Ф. К. 200
Долгоруков П. В. 76
Домейко И. 210
Драганов П. Д. 231
Дризен Н. В. 134
Дубровский П. П. 201, 207, 219, 222,
223
Дурылин С. Н. 132
Дьячков Ф. 55, 62
Дювике П. 126
Дюкре-Дюмениль Г. 16
Дюма А. 124, 125, 132—139, 142, 146,
147
Дюпен П.-Ш.-Ф. 52
Дюрер А. 80, 81
Дюрова Л. О. 15
Евгений (Болховитинов Е. А.) 161
Егоров А. 233, 234
Ежовский Ю. 203, 209, 211, 227, 230
Екатерина II 70, 169
Елагин Н. В. 170
Елагина А. П. 12
Елизавета, королева английская 110
Ерофеев Н. А. 31
Жакино О. П. 240
Жан Поль (Рихтер И. П. Ф.) 69, 93,
103, 104
Жанен Ж. 205
Жандр А. А. 19
Жанлис С.-Ф. де 15, 16, 208
Женгене П.-Л. 240, 257
Живов М. С. 204
Жикулина Л. М. 114
Жирмунский В. М. 69, 72, 81
Жичиньский Т. 207
Жмигродска М. 207
Жозефина Бонапарт 43, 59
Жуковский В. А. 7, 10—12, 21, 43,
58, 73—75, 78, 81—83. 91, 96, 98,
183, 184, 189, 193, 197, 200, 212, 218,
220, 226—232, 237, 238, 243, 248,
252, 258, 260, 265-270, 272
Заборов П. Р. 114, 119, 126, 261, 263
Заводский С. 226
Загарин П. (Поливанов Л. И.) 10
Загорский М. П. 183
Загоскин M. Н. 5, 11, 25, 54, 56, 57,
60, 61, 159, 160, 164, 165, 185
Залеский Б. 231
Замотин И. И. 97, 98, 114
Зан Т. 207, 211, 212, 227—229
Здеховский М. 230
Зисман А. Г. 31
275

Зотов В. Р. 224
Зотов Р. М. 110, 130, 146
Зубарев Д. Е. 45, 46
Иваненко М. 64
Ивашев В. П. 13
Ивашев П. Н. 13
Игнатов С. С. 93
Иезуитова Р. В. 171
Измайлов А. Е. 222
Измайлов В. В. 8, 54
Измайлов Н. В. 95
Ирвинг В. 45, 46
Ишимова А. И. 109
Кавалерова Е. М. 63
Каве О. 118, 120
Каверин В. А. 155
Кайсаров А. С. 174
Калайдович К. Ф. 162
Калашников И. Т. 63, 66
Калленбах Г. 228
Кальдерой П. 112/ 125, 131
Камоэнс Л. 267
Кантемир А. Д. 248. 259
Карамзин А. Н. 142
Карамзин H. М. 10, 11. 20. 24, 44,
150, 152, 155, 157, 158, 165, 169,
173, 179, 189, 227, 237, 288
Каратыгин В. А. 110, 117, 125, 134,
135, 137, 146
Каратыгин П. А. 15, 125, 132, 146
Каратыгина А. Д. 116
Каратыгина А. М. 125, 132, 135
Касти Дж. 254, 255
Катенин П. А. 25, 62, 183
Каузлер Р. 106
Кафтырев Д. Н. 58, 61
Каченовский М. Т. 6, 33, 260
Кашкин Д. Н. 157
Кашпирев В. В. 211
Кацнельсон Д. Б. 199
Квадри В. В. 10
Квашнина-Самарина А. П. 241
Кедров М. 150
Кенией П. И. 227
Кернер Т. 216
Кизеветтер 96
Кипе Э. 99—101
Киреевский И. В. 12, 56, 107
Киреевский П. В. 185
Кирпичников А. И. 93
Ките Д. 7
Клопшток Ф. Г. 71, 266
Кнорринг К. 76
Кобеко Д. Ф. 14
Ковалевский Е. П. 7
Коварский Н. А. 114
Коженевский Ю. 215, 220
Козегартен Л. 216
Козельский Я. П. 179
Козлов В. И. 8, 9, 31, 259
Козлов И. И. И, 12, 21, 25, 64, 65,
206, 218, 231
Козмин Н. К. 100, 114, 148
Кокьяра Д. 178
Колумб X. 156
Колрпдж С. 7
Комовский В. Д. 88
Кондорская В. И. 114
Кони Ф. А. 22, 92, 110, 180-185
Констан Б. 114
Констебль А. 27, 41
Контрым К. 215
Контьери Н. 241
Корбут Г. 206
Коренев Н. 139
Коренной П. Г. 183
Корне ль П. 119
Корнилович А. О. 227
Корсак Ю. 208, 211, 215, 218
Корф Н. А. 14
Костров Е. И. 171, 172
Коцебу А. 80, 104. 112
Кочеткова Т. В. 114
Краевский А. А. 103
Красинский В. 215
Красинский 3. 201. 215, 223
Крейцер Ф. 174, 176
Кромвель О. 50
Кропоткин Д. Т. 182
Кругликов Г. П. 183
Крылов А. А. 12
Крылов И. А. 231, 243
Кукольник Н. И. 234
Кулешов В. И. 105, 107
Кульман Ж. Ж. 44
Купер Д. Ф. 13, 48, 61, 124
Кутейников Н. С. 206
Кухарская Е. 217
Кюхельбекер В. К. 14, 22, 24, 70—
73, 89—91, 96, 142, 158, 199, 200,
212, 223
Лавров П. А. 231
Лавдовский Д. 154
Лажечников И. И. 22, 61
Лазаревы 62
Лакруа П. 10, 55, 59
Ламартин А. де 22, 114
Лафатер И. К. 24
Лафонтен А. 16, 211
Лафонтен Ж. 246. 247
Левидова И. М. 29
Левин Ю. Д. 5, 110, 256
Левис Г. де 27, 51
Лебрен П. 115—117
Лев-Веймар Ф.-А. 124

Левшин В. А. 169, 179
Леже Л. 169
Лелевель И. 54, 155
Ленц И. И. 173
Лерман И. Н. 115
Лермонтов М. Ю. 5, 6, 21, 78, 114,
170-174, 176—177
Лесаж А.-Р. 38, 63
Ливанова Т. Н. 78
Линде С. Б. 226, 230
Липиньский Ю. 215
Лихонин M. Н. 160, 187
Ло Гатто Э. 236
Лозинский М. Л. 90
Ломоносов М. В. 179, 264, 272
Лоне де Вега 125, 131
Лотман Ю. М. 169
Лугаковский В. А. 229
Лудьер Л.-Ж. 124
Лука Лейденский (Лукас ван
Лейден) 81
Лупанова И. П. 94, 183
Лущевская Я. 205
Львов П. Ю. 169
Львова-Синецкая М. Д. 117
Любич-Романович В. И. 59, 186
Лянд С. 207
Лященко А. И. 152
Магеллан Ф. 156
Магнусен Ф. 175, 178
Майков В. Н. 159
Майков Л. Н. 12, 28, 238, 239, 265,
266
Макиавелли Н. 256, 257
Максимович М. А. 163
Максимович М. И. 130
Макушев В. П. 228
Макферсон Дж. 171, 189
Малевский Фр.-К. 205, 207, 209, 217,
227
Малле (Маллет) П.-А. 155, 167, 175,
189
Мальцев М. И. 86
Мальцев Н. С. 43
Манасевич 223
Манн Ю. В. 78, 95, 98, 102
Манцони А. (Мандзони) 50, 205
Маньен Ш. 124
Мария Федоровна 11
Маркова-Виноградская А. П. 28
Маркс К. 88
Мармье К. 157, 196, 197
Масанов И. Ф. 8
Маслов В. И. 8, 171
Массальский Т. 203
Мацеевский В. А. 220
Мацкевич 203
Медвин 44
Межевич В. С. 139, 149, 1бб
Мей Н. И. 224
Мейерхольд В. Э. 111
Мейлах Б. С. 95
Мели-Жанен Ж.-М. 45, 54, 117, 118
Мельгунов Н. А. 77
Менцель В. 102, 109
Менье А. 114
Мериме П. 118, 124, 127, 192, 193
Меркель Г. 112
Мерсье Л.-С. 24, 171
Миллер Ф. Б. 110
Мильвуа Ш. 254
Мильтон Д. 7, 24
Миньятт Ю. 220
Михайлов М. 58, 59
Мицкевич А. 44, 54, 90, 199—219,
221—225, 227—232, 235
Мицкевич В. 206
Модзалевский Б. Л. 14
Мок Г. 57
Молбек К. 178
Молчанов П. G. 237, 243
Мольер Ж.-Б. 47
Моне Ф.-Й. 174, 176
Моравский Ст. 210, 215
Мордовченко Н. И. 236
Мотовилова M. Н. 114
Морозов А. А. 68, 83
Морозов П. Т. 20
Мочалов П. С. 117, 136
Музеус И. К. А. 91, 96
Мундт Н. П. 124, 125, 135
Мур Т. 7, 55, 91, 207, 216, 230
Муравьев А. Н. 170
Муравьев M. Н. 238, 248
Муравьев H. М. 270
Муравьева Е. Ф. 270
Муравьев-Апостол И. М. 262, 263
Муханов А. И. 171
Муханов И. И. 12
Мюллер И. 164
Мюллер П. Э. 150, 179
Навроцкой С. 194
Надеждин Н. И. 61, 91, 92, 94, 95,
101, 102, 112, 121, 122, 158
Назаревский А. А. 94
Наполеон Бонапарт 9, 26, 27, 41—
45, 48, 49, 52, 55, 58—63, 65, 133
Неверов Я. М. 105, 106
Нейбер К. 112
Нейман Б. В. 5
Некрасов Н. А. 221
Некрасов А. И. 241
Немцевич Ю.-У. 199, 200, 215, 223
Неслуховский Ф. К. 206, 217, 219
Нибур Б. Г. 151
Никитенко А. В. 20
277

Николаи X. Л. 96
Николай I 10, 20, 134
Новалис (Гарденберг Ф.) 68, 71, 72,
90, 103
Новосильцев H. Н. 203
Нодье Ш. 64, 114, 192
Норов В. G. 13
Нюруп Р. 178
Овидий 246
Одоевский В. Ф. 21, 69, 78, 93, 97,
192, 193
Одынец А.-Э. 199—235
Олин В. Н. 15, 65
Ольдекоп Е. И. 128
Ольденбург С. Ф. 5
Омулевский (Федоров И. В.) 224
Орлов А. С. 5
Орлов В. Г. 25, 26
Орлов В. И. 23
Орлов В. Н. 199
Орлов С. А. 26
Остолопов Н. Ф. 236
Островой О. С. 212
Очкин А. Н. 191
Павлищев Н. И. 56, 60, 192
Павлов М. Г. 86
Павлов Н. Ф. 116, 117
Панаев И. И. 14, 107
Панов М. 42
Паплонский И. И. 220
Парни Э.-Д. 165, 489, 254, 255
Пассек Т. П. 14, 15
Пасынков Г. 58, 59, 63
Пашковский Ф. 22
Пейрер Г. 196
Пельчинский В. 230
Петрарка Ф. 226, 241, 245, 248, 250,
252, 253, 256, 257, 259, 261-263, 272
Петров С. 148
Петровский М. П. 224
Пигарев К. В. 132
Пигонь С. 207
Пикте А. 98
Писарев А. И. 42, 47, 54
Пихлер К. 48
Пишо А. 26, 41, 46, 141
Планш Г. 141, 144
Плеве А. Г. 220
Плетнев П. А. 29, 124, 197
Плюке Ф. 151
Плюшар 58, 62, 64
Погодин М. П. 18, 21, 22, 25, 45, 54,
81, 82, 84, 88, 89, 92, 98, 112, 152,
154, 157, 162, 163, 168, 170, 181,
219, 221, 232
Погорельский А. (Перовский А. А.)
69, 92—94
Подолинский А. И. 91
Полевой К. А. 54, 65
Полевой Н. А. 10, 48, 54, 63, 65, 78,
79, 92, 98-102, 114, 147, 150-152,
155, 157—159, 162, 163, 166, 169,
175, 190, 192, 200, 222, 231
Полевой П. Н. 224, 225
Полежаев А. И. 22
Понговскпй А. 199
Пономарев H. С. 54
Поп А. 7, 24
Попов М. И. 169
Портан Г. 195
Прахов В. 51
Прейс П. И. 179
Прокопович Н. Я. 24, 62
Пушкин А. С. 5, 6, 10, 12, 14, 17, 20,
21, 23, 28, 47, 49, 56, 58, 61, 65, 75,
76, 78, 85, 86, 88, 89, 95—98, 112—
114, 122—124, 127, 147, 151, 167,
170, 171, 191—192, 199, 200, 204,
205, 209, 218, 220, 225, 230-234,
243, 245, 250, 252, 268—270, 272
Пушкин С. Л. 218
Пушкина Е. Г. 244
Пыпин А. Н. 185, 228
Пьетро из Абано 83
Радзивилл Б. 209
Радклиф А. 7, 16, 57
Раевская Е. Н. 21
Раевский H. Н. 21
Раич G. Е. 87
Расин Ж. 119, 208, 211
Раек Р. 178
Расмуссен И. Л. 149
Рафаэль Санти 78, 80, 81, 135
Рафи К.-Х. 150
Рачинский С. А. 12
Редкий А. М. 46
Резанов В. И. 238
Реизов Б. Г. 115
Рекке Ш. Е. К. фон дер 70
Ремюза Ш. 119
Решетников А. Г. 42, 46
Ржевский К. А. 23
Рихтер А. Ф. 164, 168
Ричардсон С. 7, 14, 24
Ричи (Ритчиер) Д. 65
Ровда К. И. 221
Ровнякова Л. И. 199
Родзевич С. И. 114
Розанов M. Н. 236
Розберг М. П. 20
Розен А. Е. 13, 24
Розенкранц К. 107
Ролли П. 255
Ротчев А. Г. 55, 123, 128, 131
Румянцев С. П. И
Руссо Ж.-Ж. 14, 24, 263
278

Руссов С. В. 155, 175
Рылеев К. Ф. 223
Рыпинский А. 199
Сабинин С. К. 154, 158, 167, 169, 170
Савельев П. С. 155
Сакс- Г. 99
Саксон Грамматик 178, 179, 185, 192
Сакулин П. Н. 76, 172, 192, 193
Самойлова М. В. 144
Сандвич Б. К. 178
Сарандинаки М. 52
Саути Р. 7
Сахаров Д. 32
Сахаров И. П. 185
Сведенборг Э. 192—195
Свифт Д. 8, 24
Северин Д. П. 247
Селиванов П. 62
Селивановский С. И. 50
Семен А. И. 42, 46, 106, 117
Семенко И. М. 252
Семенова К. С. 116
Сенковский О. И. 153—155, 157—
159, 162, 181, 182, 185, 194, 196
Сент-Бев Ш.-О. 124
Сервантес М. 54
Серебрянский А. П. 78
Сермап И. 3. 263
Сисмонди Ж.-Ш.-Л. 240, 250, 257,259
Скабичевский А. М. 148
Скотт В. 5—66, 118, 121, 124, 155,
159, 189, 207, 212, 216
Скржидлевский Т. 199, 200
Скриб О. Э. 47
Славятинский Н. А. 91, 104
Словацкий Ю. 211
Словиковский А. 231
Случевский К. К. 110
Смирдин А. Ф. 46, 55, 58, 61
Смирнов А. А. 162
Смирнова-Россет А. О. 10, 220, 232
Смит Г. 48
Снегирев И. М. 184, 185
Снорри Стурлусон 148, 158, 185
Соболевский С. А. 120, 126
Созонович И. П. 183
Соколов А. Н. 237, 238, 267, 268
Соколова Т. В. 146
Соколович ГТ. 66
Соловьев II. В. 12
Сомов О. М. 42, 44—46, 49, 50, 54,
56, 58, 125, 130, 236
Сопиков В. С. 226
Сосницкий И. И. 125
Спасович В. Д. 223, 228
Средний-Камашев И. Н. 56, 61, 120,
121, 122
Срезневский И. Е. 32
Сталь А.-Л.-Ж. де 44, 75, 87, 88, 171,
189, 190, 192, 240, 244, 250, 258,
260—263
Станкевич А. В. 106
Станкевич Н. В. 105, 106, 140
Стахеев Б. Ф. 204
Стеблин-Каменский М. И. 148, 180,
186
Стендаль Ф. 57, 114
Степанов Н. 46, 47, 50, 51, 54
Степанов Н. Л. 93, 97
Стерн Л. 7, 24, 41, 189
Стеффенс Г. 192
Стороженко А. Я. 64
Строганова С. В. 263
Строев (Скромненко) С. 155
Струйский Д. Ю. 78
Суриков И. 3. 225
Сурина Н. П. 114
Сушков М. 173
Сюв П. 178
Тассо Б. 257, 260
Тассо Т. 108, 236, 237, 240, 241, 243,
245, 246, 248—250, 252—254, 256,
257, 260, 261, 263, 264, 266, 267, 269
Татищев В. Н. 169, 179
Татищев И. И. 171
Татищев Н. А. 58
Тацит 174, 191
Тегнер Э. 197
Тибулл 254, 256
Тидге X. А. 70
Тик Л. 68—113
Тик Ф. 70, 74
Тило В. И. 80, 81, 86, 87, 90, 93, 98,
109, 167
Тит Ливии 149, 209
Титов В. П. 48, 77, 79, 97
Тихонравов Н. С. 95
Толмачев И. 224
Толмачев Я. В. 166
Толстой Я. Н. 49
Томашевский Б. В. 5, 115, 236, 270
Томилин В. 7
Томсон Д. 7, 24
Топоровски М. 199
Торвальдсен Б. 205
Торфей Т. 152
Трессан, аббат 173
Третьяк Ю. 202, 206, 210, 228
Трефолев Л. Н. 225
Триполи И. А. 240
Туманская С. Г. 14
Туманский В. И. 14
Тураев С. В. 68, 81
Тургенев А. И. 7, 26, 44, 72, 73, 107,
127, 237, 238, 267, 270, 271
Тургенев Н. И. 12, 13, 26, 73
279

Тургенев С. И. 73
Тынянов Ю. Н. 72, 186, 252
Тьери О. 56, 152, 157, 190
Тютчев Ф. И. 114, 132, 167, 220
Уваров С. С. 7
Уилки Д. 43, 53
Умикян А. Д. 30
Унгерн-Штернберг В. 76
Утрепон Ш. 118
Ушаков В. А. 21, 52, 54, 57
Уэбстер Дж. 107
Фан-дер-Фельде (Фан-дер-Вельде)
К. Ф. 48, 56, 57, 60, 167, 192
Фарнгаген фон Энзе К. А. 107
Федоров А. В. 111
Фергюссон А. 43
Фет А. А. 78
Филдинг Г. 7
Фирдоуси 113
Фишер фон Вальдгейм Г. 174
Флориан Ж.-П. 211
Фонвизин М. А. 13
Форбес Д. 27
Францев В. А. 229
Фредро А. 215
Фредро М. 215
Фридман Н. В. 240, 243, 245, 253.
254, 264, 266
Фроловы 106
Фуке де ла Мотт Ф. 10, 102
Харитонов А. А. 14
Хаупт Т. 133
Херасков M. М. 237, 266
Херц Г. 207
Хетсо Г. 191
Хитрово Е. М. 127
Хлюстин С. С. 205
Хлюстина А. С. 205
Хмелевский П. 207, 228
Ходзько А. 211, 215
Ходзько И. 207, 210, 211, 214, 215,
217
Хольберг Л. 179
Хомяков А. С. 225, 234
Цельтер К. Ф. 204
Цигнеус (Сигнеус) Фр. 197
Цявловский М. А. 269
Чарторийский А. 211
Чернявский 227, 228
Чегот Я. 211, 227
Чижевский Д. И. 167
Чудаков Г. И. 94
Чулков М. Д. 169
Чумиков А. 222
Шадури В. С. 86
Шаликов П. И. 14
Шамиссо А. 14
Шаплет С. де 50, 54, 58, 60—64
Шарыпкин Д. М. 148, 255
Шаховской А. А. 15, 18—20, 48, 51,
52, 54
Шевырев С. П. 44, 49, 77, 79, 82, 94,
112, 120, 126, 143, 163, 168, 205,
219 223
Шекспир В. 7, 15, 24, 70, 72, 73, 75,
80, 82-84, 86-90, 100, 101, 106,
109, 110, 412, 125
Шеллер А. И. 117, 135
Шелли П. Б. 7
Шеллинг Ф. В. Й. 77, 90, 104
Шенк В. К. 10
Шервинский С. В. 96
Шеффер И. 195
Шигаев Н. 46
Шиллер Ф. 24, 69, 71—73, 79, 98,
99, 110, 112, 115—117, 125, 216,
219, 230, 254
Шимановская Е. 218
Шимановская М.-А. 200, 204, 218
Шимановская Ц. 208, 218
Ширинский-Шихматов С. А. 72
Ширяев С. Д. 23
Шишков А. А. 86—91, 93, 98, 111,
ИЗ, -133, 134, 140, 218, 242, 243
Шишков А. С. 87
Шкляревский П. П. 58
Шлегель А. В. 72, 82, 84, 112
Шлегель Ф. 55, 68, 71—73, 112
Шове 60, 63
Шолкович С. 211
Шпиндлер К. 56
Шпор Л. 83
Штаккельберг О. М. 76
Штернберг А. 76
Штудах С. В. 180, 181
Щербатов M. М. 179
Эйхенбаум Б. М. 186
Эйхендорф Й. 102
Эйхфельдт M. Е. 20
Экштейн Ф. 57
Энгельс Ф. 88
Эртель В. 166
Эшенбург И. И. 238
Юнг Э. 7, 24, 103, 222
Языков А. М. 75
Языков Н. М. И, 17, 75, 84, 88
Яковлев М. А. 125
Яковлевский Н, 146
m

Якубович Д. П. 5, 6, 9, 10, 16, 30, 78
Якушкин И. Д. 13
Ястребцев И. И. 150
Яхонтов А. Н. 14
Baldensperger F. 118
Belaew N. T. 154
Bełza W. 208
Bérenger T. 206
Billip W. 206
Blanek A. 149
Bonomo D. 249
Bouterweck F. 257
Boy-Żeleński T. см. Бой-Желень-
ский T.
Bratenek Fr. T. 204
Chlebowski Br. 214
Chmielowski P. 213
Cioranescu Al. 243
Czajkowski A. 224
Dmochowski F.-K. 213
Draper F. W. M. 140
Dziechciaruk Z. 200
Eckermann J. P. 109
Eggli E. 116
Engel-Braunschmidt A. 110
Ermatinger E. 69, 71
Fiszman S. 209, 226, 229, 231
Friesen H. von 70, 74, 83, 96
Fürnberg L. 205
Galster B. 223
Galt J. 58
Gloger L. 210
Gomolicki L. см. Гомолицкий Л.
Gomulicki W. см. Гомулицкий Я.-В.
Górski К. 212
Gourgaud G.
Gran jard H. 93
Guilloton V. 126
Gutzkow К. 102
Hirn S. 191
Hoffman E. 189
Hoffmann E. T. A. см. Гофман Э. T. A.
Houben H. H. 102, 109
Janowski J. 210
Jost W. 68, 83
Kafka F. 104
Kallenbach J. 208
Kamionkowa J. 206
Kapeluś H. 212, 228
Kiparsky V. 448
Kleiner J. 209
Koldewey P. 79
Köpke R. 71, 72, 74, 83, 88, 96, 106
Korbut G. 210
Korotyński W. 210
Kowalska A. 208
Krasiński Z. 208
Krzyżanowski J. 228
Kucharska E. 223
Lacroix Р. см. Лакруа П.
Lauvrière А. 142
Le Breton А. 132
Lecomte L.-H. 133
Lenartowicz T. 224
Lieske R. 69
Lockhart J. L. 26
Lote G. 126
Marsan J. 118
Matenko P. 68, 70, 76, 96
Matlak D. 231
Minder R. 68
Minor J. 79
Mochnacki M. 212
Monchoux A. 99
Moritz К. Ph. 79
Müller A. 73
Nordby С Hj. 179
Ober К. H. 154
Parigot H. 132
Pendell W. D. 126
Phipps H. 51
Pług A. 204, 210
Podczaszyński M. 214, 229
Podhorska-Okołów S. 206
Podwysocki К. 232
Rogalski А. 231
Rozniecki S. 169
Rüssel O. W. 146
Schneider E. 126
Schrimpf H. J. 79
Simmons E. J. 5
Sjögren A. J. 177
Skwarczyńska S. 209
Słowacki J. 224
Soubies A. 117
Staël A.-L.-G. de см. Сталь Ж. де
Steblin-Kamenskij M. I. см. Стеблин-
Каменский M. И.
Stein P. 109
Struve P. 5
Suchanek L. 228
Szyjkowski M. 209, 217
Szymanowska С. см, Шжмановская IL
m

Teichmann E. 99
Thompson S. 95
Toporowski M. 230, 231
Tretjak J. см. Третьяк Ю.
Trotain M. 118
Tyszyński A. 208
Varese M. F. см. Варезе M. Ф.
Weathon H. 179
Wiese В. von 104
Witkowska А. 212
Wójcicki K.-Wł. 206
Wolf B.-M. 224
Wytrzens G. 75
Zdziarski S. 227
Zeydel E. H. 107
Zieliński A. 212
Żółkiewski S. 231
Życzyński H. 209

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ
Вальтер Скотт. Портрет с натуры А. Брюллова, гравированный С. Галак-
тионовым.
Иллюстрации к балладе «Замок Смальгольм».
Вальтер Скотт и его семья, представленные в виде крестьян.
Собрание сочинений Л. Тика во французском переводе. Т. I. Экземпляр
из личной библиотеки А. С. Пушкина.
Драма В. Гюго «Эрнани» в переводе А. Г. Ротчева.
Драма А. Дюма «Тереза» в переводе В. А. Каратыгина.
«Эймундова сага» в переводе О. И. Сенковского.
«Пан Тадеуш», поэма А. Мицкевича в переводе Н. Берга. Варшава, 1875.
Шмуцтитул с посвящением А.-Э. Одынцу.

СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие 3
Ю. Д. Левин. Прижизненная слава Вальтера Скотта в России ... 5
Р. Ю. Данилевский. Людвиг Тик и русский романтизм 68
П. Р. Заборов. Французская романтическая драма в России 1820—
1830-х годов 114
Д. М. Шарыпкин. Скандинавская тема в русской романтической
литературе (1825—1840) 148
Л. И. Ровнякова. А.-Э. Одынец и русская романтическая литература
первой половины XIX века 199
Р. М. Горохова. Из истории восприятия Ариосто в России
(Батюшков и Ариосто) 236
Указатель имен 273
Список иллюстраций 283
ЭПОХА РОМАНТИЗМА
Из истории международных связей
русской литературы
Утверждено к печати Институтом русской литературы
(Пушкинский Дом) АН СССР
Редактор издательства А. Л. Лобанова
Художник М. И. Разулевич
Технический редактор И. М. Кашеварова
Корректоры Э. В. Коваленко, Г. А. Мошкина и Н. 3. Петрова
Сдано в набор 14/IX 1974 г. Подписано к печати 22/11975 г. Формат бумаги 60x907i9.
Бумага № 1. Печ. л. 173/4 -f 1 вкл. ('/8 печ. л.). = 17.87 усл. печ. л. Уч.-изд. л. 21.76.
Изд. № 5603. Тип. зак. № 1471. М-25515. Тираж 3500. Цена 1 р. 60 к.
Ленинградское отделение издательства «Наука».
199164, Ленинград, Менделеевская линия, д. 1
1-я тип. издательства «Наука». 199034, Ленинград, 9 линия, д. 12