CSSK
tv.-.
Под редакцией
Рисунки
П. АЛЯКРИНСКОГО
ЦК ВЛКСМ
И 3 Д А Т ЕЛЬС Т-В О ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МОСКВА 193Э ЛЕНИНГРАД
СОВСЕМ. ОДИН
День был такой жаркий, что в открытом поле нам стало невтерпеж. Мы решили загнать скотину в лес. Но и там, в сумрачной духоте, мы не находили себе места. Что-то недоброе было в неподвижности листьев, в мрачных тенях, западавших в овраги. Дышалось трудно, и в воздухе, неподвижном и горячем, был разлит какой-то тоскливый зной, не предвещавший ничего хорошего.
К вечеру раньше времени стало смеркаться, и вдруг сразу с волкастой, воющей тьмой набежал ветер, прошелся по вершинам деревьев, как будто отступил на минуту и потом вдруг пошел, на нас стеной. Посыпались сучья с деревьев, затрещало, заухало в лесу, все заходило, заверещало. Крупные капли тронули листья, потом зачастили, и вот хлынуло, полило на нас... Сверху грохнуло, перекатилось через лес, отдалось в овра- . гах. Черное небо над головой на мгновенье стало ослепительно зеленым.
Новый удар оглушил нас.
— Становись на свои места! — закричал старший пастух. — Гони домой, заворачивай...
Коровы, мокрые и перепуганные, с хвостами, завернутыми по ветру, метались меж стволов. Они норовили стать головами против ветра.
— Давай, давай, поторапливайся! — кричал старший пастух и щелкал своим огромным кнутом, а мы, ма
3
ленькие подпаски, промоченные й иссеченные дождем, ежась, пряча головы от падающих на нас колючих сучьев и веток, бежали по бокам стада, вопя и заклиная скотину, чтобы она не разбегалась по лесу.
Громко щелкал, стрелял на весь лес длинный кнут старшего пастуха, мычали перепуганные коровы, а над нами, над деревьями оглушительно и раскатисто щелкали огненные кнуты молнии. Небо шаталось над деревьями, и деревья качались, словно мели небо своими вершинами. Гром высекал искры из туч. Мы гнали скотину к опушке.
Едва мы выбежали на опушку леса, как дождь ударил на нас, теперь уже ничем не прикрытых, всей своей холодной тяжестью. Вода готова была выхлестать нам глаза. Скотина пустилась бежать. Мы, чтобы не отстать, должны были мчаться за коровами сквозь стегавший нас ливень.
На околице деревни нас ждали встревоженные хозяйки, взмокшие, прикрывшие головы юбками. Они гнали своих коров во дворы.
Вдруг я услышал, как одна женщина, метавшаяся посреди стада, завопила:
— Моей коровы нет!.. Где моя Маруська?!
Я согнал воду с лица, разлепил веки,- с трудом оглянулся. Круторогой пятнистой Маруськи действительно не было в стаде. Я забыл о дожде, я уже не слышал грома. Другая, более страшная гроза собиралась над моей головой. Маруська в стаде ходила как раз на моей стороне, и вот теперь ее не было. Потерялась Маруська!..
Волоча длинный свой кнут по лужам и грязи, ко мне подбежал наш старый пастух Иван, по прозванию Шишкин. Так окрестили его за то, что у него на щеке была большая шишка. Молча подошел ко мне Иван Шишкин и, развернувшись, дал мне по уху. Я калнулся от удара, отступил невольно, повернулся и кинулся бежать в лес. Свой кнут я отбросил в сторону, но рожок взял с собой.
Страшно, нестерпимо жутко было снова вступать в рокочущий, шатающийся лес. Молния на мгновенье освещала мокрые стволы в его чаще, а потом сразу становилось еще темнее. Было уже поздно, совсем стемнело, а я никак не мог решиться войти в этот черный лес 4
Меня всего трясло. Вдруг мне показалось, что дождь, не перестававший лить, стал соленым. Но это были слезы, смешавшиеся на моих щеках с дождевыми струями.
Я пересилил страх и вошел в лес. Надо мной продолжала бушевать гроза. Зеленые вспышки освещали мокрые стволы, пни, коряги, и лес в эти секунды населялся всякой чертовщиной. За каждым пнем таился кто-то таинственный и грозный, из-за каждой коряги глядели на меня какие-то неописуемые личины, пропадавшие в темноте.
Все, что я слышал в деревне, все рассказы о леших, ведьмах и разной лесной нечисти бросились мне в голову. Я вспомнил старуху Водю из нашей деревни, про которую рассказывали, что она каждую ночь на помеле вылетает в трубу и несется, куда ей надо. Волосы у нее как дым. Она летит в рожь, заплетает колосья, и рожь осыпается. Я вспомнил, как наш сосед Егор Бабкин рассказывал по вечерам о сатанинской свинье, которую он встречал ночью в двенадцать часов за околицей:
«Вижу — идет свинья, визжит. Я выхожу, думаю: что же это за свинья такая? Она вдруг начинает со мной разговаривать по-человечески.
— Здравствуй, — говорит, — Бабкин! Не дашь литы мне испить кружечку? .
Я ее и ударил безменом по носу. А наутро гляжу: у Води нос перебит. Значит, вот это кого я ударил, вот кто это был!..»
А еще страшнее рассказывал дед с материнской стороны.
Он кормил раз лошадей и вот видит — одна лошадь идет и идет от табуна. Он — за нею и уже далеко зашел в лес, а эта лошадь обернулась, засмеялась и говорит:
— Вот как вашего брата-то обманывают.
И завела деда в Гремячий Яр, куда у нас бросали кресты и пятаки, чтобы задобрить и усмирить живших там чертей.
Все это припомнилось мне в те минуты, и, как мне ни хотелось скорее найти корову, в душе я опасался: вот найду я Маруську, а она вдруг повернется ко мне И заговорцт. *» • ‘ ’
5
Я давно уже промок до нитки. У меня зуб на зуб не попадал от холода и страха. Я шел спотыкаясь по темному лесу. Днем бы я нашел свои заметки, которые делал для памяти, чтобы не заблудиться. У меня были свои отметины — загнутые деревья, завязанные веточки, но я ничего не мог найти в темноте, ни одна заметка не попадалась мне на пути...
Хотелось скорее вырваться из этой тьмы, очутиться среди людей, согреться, убежать от всех страхов. Но я знал, чтб ждет меня, если я вернусь в деревню без коровы.
Я был подпасок, неполный пастух, как нас звали, и мне было девять лет. Я жил сиротой: отец умер два года тому назад, а вскоре умерла и мать от чахотки и голода. С девяти лет пошел я в работники. Я ушел работать подпаском в далекую деревню Подосинки, в двадцати пяти километрах от станции Суходрев. От села Дебри, в котором я родился, надо было итти со.-рок пять километров пешком до Сухиничей, а оттуда нас вез по железной дороге подрядчик Сосин. Он нанимал нас всех — пастухов и подпасков.
Сосин являлся в деревню постом, когда уже прошла масленица. Родители толпой валили к нему, таща за собой полбутылки, яйца, ковриги, и договаривались о сдаче своих ребят подрядчику. Сосин брал нас на работу в чужие села.
Сосин приезжал обыкновенно в село, в общество, и предлагал трех или двух подпасков и старшего пастуха. И общество договаривалось с ним. Сосин поставлял пастухов во все .села около Суходрева.
В крае, куда нас.привезли на работу, пастушье дело считалось несерьезным и зазорным для коренных жителей. Пастухи здесь все были пришлые, а наше село Дебри издавна поставляло «коровьих генералов», как дразнили нас...
Выгоняли мы скотину по первой росе, часа в два утра, только развиднеется. Выгонять надо было обязательно на росу, а то потом, когда разгорится день и солнце начнет палить, слепни кусают скотину. Она бежит, удержать ее нет никаких сил. Все равно — загонишь ли ее в пруд, или в лес, слепни не дают покоя. И мы загоняем стадо в деревню. Скотина стоит в хлевах, а чуть жара спадает, мы гоним корор обратно,
6
Мы выгоняли стадо в любую погоду. Мы работали каждый день — и в праздники, и в воскресенье, и в престольные дни. Не было для нас закона человеческого, не для нас были писаны и божьи законы. И в будни и в праздник одинаково, пинком ноги в бок, будил нас старший пастух, горластый сквернослов.
Ему было восемнадцать лет. Носил он через плечо смотанный в семь колец кнут и нам, маленьким подпаскам, казался грозным и могущественным, как князь.
Мы выходили, сонные, недоспавшие, на мокрую, холодную траву, от которой ломило босые ноги: лап-ч ти надо было беречь. По договору, мы работали «на своих лаптях».
Кормили нас по очереди хозяева, у которых были коровы в стаде. Сегодня один, завтра другой, послезавтра третий. В этом дежурном доме мне давали ру-. башку, штаны. Хорошо, если в доме были дети, ровесники мне. Тогда хоть по росту была рваная, латаная одежда. А в других домах давали чтб есть. Приходилось засучивать рукава, подворачивать штаны и болтаться в этом одеянии, как ведро в колодце.
Так каждый день я ходил в обновке — хоть и дерюга, хоть и старая, все сношенное, простиранное до дыр, а все не то, что вчера было.
За работу Сосин в конце пастушьего сезона давал нам по нескольку рублей. Держали нас строго. Каждый из нас, подпасков, имел свою сторону в стаде. Если на моей стороне пропадала корова или теленок или какой-нибудь шалой буренке приходило в рогатую голову забрести в посев, я должен был отвечать перед пастухом и перед обществом за пропажу, за ушибы, за потраву, за все, что может случиться с неразумной и упрямой скотиной.
Сегодня, на несчастье, потерялась корова как раз с моей стороны.
Я шел в лес, глотая слезы и дождевую воду. Я решил уж, что умру в лесу, но обратно без коровы не вернусь —все равно забьют. И вдруг я вспомнил про один овраг, куда, часто скрываясь от жары, забегали наши коровы. Спотыкаясь о корни, расшибая в потемках лоб о колючие стволы, бросился я туда. Я остановился на краю и заглянул вниз. В эту минуту полыхнула молния, но я уже от радости не слышал грома: я
Т
увидел в овражке пегую круторогую Маруську. Я скатился к ней по мокрому крутому склону. Она доверчиво подошла ко мне и замычала тихонько, обрадованная. Тоже, видно, натерпелась страху, дуреха! А я прыгал вокруг нее, повисал у нее на шее, приговаривая:
— Ах ты, чортушка такая! Ах ты, Маруська такая!
На мгновенье меня опять взяло опасенье: а вдруг она что-нибудь скажет, как тогда лошадь у дедушки? Но Маруська ничего мне не сказала. И, окончательно расхрабрившись, я погнал ее домой. Тут уж я нашел свои заметки на деревьях, и не таким страшным казался мне бушующий лес, да и гром уже не грохотал, а урчал, гроза уходила за лес, за деревню, куда я через час примерно пригнал заблудшую.
ГЛАВА II
КНУТ, ДУДК1, ходики
Село, в котором я родился, называется Дебри. Село это было глухое и дикое. И казалось, что остальной мир находится где-то очень далеко, да и не добраться до него через глубокие овраги и перелески.
Когда отец был жив, мы построили себе маленький домик в ложбине. Сюда стекалась вся вода и помои. Текли чуть ли не прямо в избушку к нам. Все прело, и вечером смрадный туман окутывал домик и кривую ракиту, выросшую рядом. После смерти отца и матери меня взял к себе двоюродный брат, которого я из уважения называл «дядей».
Семья была большая: восемь человек детей да еще тетка, всего одиннадцать душ. Я был двенадцатым.
Мне приходилось много работать, помогать по хозяйству, ездить в лес за дровами, ходить за водой, делать резку, кормить лошадей, убирать скотину. Совсем еще мальчишкой я уже делал работу, которая была по плечу только взрослым. Я старался не отставать от двоюродного брата, чтобы никто не мог попрекнуть меня, назвать дармоедом. «Дядя» едет на лошади, и я тоже на лошади; он берет за конец бревна, за другой конец я берусь. Он поднимает мешок пуда на четыре-пять, и я тоже подставляю свою спину. Лаптей он плетет в день пару, и я обязан, сплести пару в день. Лащ 8
ти были у нас очень красивые. Женщинам-франтихам делали особые — с красной головкой. Но среди ребят я славился не лаптями, а уменьем навивать кнут. У других кнуты быстро расхлестывались, да и щелкали не так громко, как у меня, а у меня кнут служил долго и стрелял громче ружья. Секрет тут был в том, что я научился делать кнуты с правильным конусом. Таких мудреных слов я, конечно, тогда не знал, но я просто догадался делать кнут с постепенным утончением. Кнут получался длинный, гибкий и давал очень звонкий удар. На конце кнута я привязывал волосянку. Волосянка делалась из волос, выдернутых из хвоста лошади. Только здесь также требовалось искусство. Надо было подойти к лошади, выбрать в хвосте хорошие волосы и намотать на палку, чтобы не больно было руке, а потом ловко увернуться в тот момент, когда -лошадь бросит зад и убежит... Выдернутые волосы оставались намотанными на палке... •
Кнуты с хорошей волосянкой служили предметом зависти всех ребят и в Дебрях и в Подосинках.
Славились также и мои кнутовища — подохи, как их называли у нас. У большинства ребят кнут держался на ремешке, прибитом к подоху. Это не давало нужной жесткости при щелчке. Кнут мотался, вихлялся. Я брал дуб и делал из него подох. Сперва вырезал головку, потом распаривал ее, пригибал. Получалось плотное кольцо, сквозь которое я продевал кнут. Таким кнутом было очень удобно щелкать. Он слушался руки и имел особый звон.
Ребятишки осаждали меня, прося сделать им кнут по моей системе.
Я делал кнуты, и чужие ребята, озорные подосин-ковские парни, стали уважать меня, и мы примирились. А сперва мне очень туго пришлось в чужом селе.
Первый раз я попал в Подосинки на пасху. Деревня гуляла. Между высокими столбами взлетали к весеннему небу качели. Я видел качели первый раз в жизни. Не было у нас в Дебрях качелей.
— Что рот разинул, пастушонок? — посмеивались надо мной.
Мне предложили покачаться. Что ж, я сел. И тут меня стали раскачивать что есть силы.
-Земля заметалась подо мной то перед самым лбом,
9
то за затылком. Я молил, чтобы меня перестали раскачивать. Кругом стоял визг и хохот. Я взлетал выше перекладины. В глазах у меня помутилось, и я прыгнул. Ударившись головой о землю, я потерял сознание. Очнулся я под вечер. Я лежал на сырой, еще не прогретой земле, и никто ко мне не подошел, никто не сказал мне ни одного слова. В голове у меня гудело от удара, тело ломило.
Я лежал, плакал и прислушивался к звукам чужого веселья.
Впоследствии я научился хорошо играть на пастушьей дудке, на рожке. Я выходил по утрам на выгон и выдувал в прохладном влажном сумраке утра певучую и печальную мелодию. Игру мою узнавали во дворах. Сиротская дудка бередила сердца. Бабы жалились. И подосинковские ребята стали считаться со мной. Скоро я уже смотрел на них свысока: бездельники, мол. Погоняли бы вот, как я, коров, тогда бы знали, почем фунт лиха.
Как ни тяжело, как ни одиноко мне жилось, все же я старался в каждом деле найти что-нибудь занятное, не замеченное другими.
И, когда я находил это, работа делалась для меня более легкой, спорой. Я гордился своей выдумкой и старался сообразить, чего тут еще можно добиться, чтобы работа стала более приятной и интересной.
Так было и потом, когда я батрачил у брата. Кончали мы работу поздно, хотелось повеселиться, развлечься как-нибудь. И мы шли .на деревню. Сначала пошатаешься, потом собак стравишь, потом получишь от владельца собак в ухо, и пошла катавасия. Подеремся, помиримся, а потом соберемся где-нибудь, и начинаются рассказы; кто был пастухом, кто плотником, кто на кирпичном заводе работал — всякий начинает рассказывать о виденном, об испытанном. Хотя и врут много, хвастают, а все же интересно послушать.
Вернешься домой поздно, а вставать надо утром чуть свет. И вот я, чтобы утром не было скандала, чтобы можно было в два счета встать и обуться, пустился на такую выдумку.
Все ребята бывало разуются и свои лапти, онучи, рукавицы бросают на печку. На печке все опорки, ону-Ш
чи перепутаются, а утром, когда надо обуваться, начинается на печке драка и возня. «Где мои лапти?» «Давай сюда мои онучи!» «Куда рукавицы задевали?»
Кончалось это тем, что приходил хозяин, и начинала палка гулять по спинам, и попадало всяко — и правым и виноватым.
А я облюбовал свое место на печке, аккуратно складывал туда свои вещи и утром уверенно вставал и знал, что все найду на своем месте. Пока другие метались в поисках своих лаптей, я быстро, хотя и без особой спешки обувался.
«Вот, — говорил брат, — без отца растет, а быстрее всех готов... А тут у вас и отец и мать, а ничему вы не научились!»
Я понял, что порядок в работе—уже полдела. Я видел, 1$акая возня и неразбериха начинаются в конюшне, когда седлают лошадей. Люди выхватывали из разбросанных по конюшне, сваленных в кучу груд сбруи, хомуты, чересседельники, вожжи. Но этой лошади хомут оказывался велик, а той — мал. Начиналась толчея, ругань, поиски подходящей сбруи, а я тем временем спокойно и быстро запрягал, так как еще накануне положил и хомут, и дугу, и седелку, и вожжи своей лошади в определенное место.
Конечно, сил у меня, у мальчишки, было меньше, чем у здоровых, плечистых парней, но выходило так, что на деле я их обгонял. Великое дело порядок на месте, порядок в работе.
. Наверное, не один я понимал это. Ведь видели другие, как просты и несложны мои, ухищрения, но никто не придавал этому значения. Если бы я вздумал посоветовать кому-нибудь быть поаккуратнее с вещами и с временем, меня бы насмех подняли. Время у нас тогда не берегли. Никто не задумывался над ценой минуты. Да и где было задумываться над этим в нашей темной, треклятой, безалаберной жизни, которая, неспешно шла себе на лапотном ходу!
И время у нас в деревне узнавали не по часам, а по солнцу, наглаз, поэтому в большинстве изб часы-ходики стояли запущенные или сломанные и висели больше для украшения. И вот меня очень заинтересовали эти машинки, отсчитывающие время. Они казались мне сложнейшими, аппаратами, тиканье которых подгоняет
Ц
жизнь, торопит нас. Я как-то тайком снял часы со стены в избе двоюродного брата. Я долго сидел над ходиками, пытаясь разобраться в винтах, шестереночках и зубчатых колесиках.
Ходики у брата давно уже не действовали. Механизм был опутан паутиной, клопы и тараканы прочно обосновались там под сенью неподвижных колес. Тогда я взял полбутылки керосина и куриное перо. Робея и волнуясь, разобрал механизм, промыл, прочистил, собрал все снова, повесил гирьку, и ходики пошли. Маятник качался, ходики тикали, и я простоял около них неподвижно, пока большая стрелка не проделала полного круга.
Ох, и горд был я тогда! Это была первая машина, пущенная мною, первая машина, которой я сам управлял. Я уже слышал тогда, что на свете есть сильные и умные машины, я уже ездил — правда, не без страха — в поезде, но все это мне казалось непонятным, недосягаемым. Все это было делом не моего ума, а вот тут вдруг маленькая машинка затикала у меня в руках.
Теперь я ходил по деревне и заглядывал в окна. И, если я видел где-нибудь, что маятник на часах • неподвижен или на гире висит замок, утюг или еще какая-нибудь добавочная тяжесть, я заходил в дом и предлагал починить ходики.
Сперва мне не доверяли,'думали, что я вру, давали с опаской, а потом убедились, что часы у меня в руках действительно оживают. И я стал немного подрабатывать на починке часов.
Но однажды мне попались какие-то уж очень запущенные ходики. Я взял их в лес, где пас лошадей. Провозился с часами долго, но заставил их итти; повесил для проверки, пустил.
Часы пошли. Я успокоился, решил вздремнуть. полчасика, благо часы идут, время я знаю — значит, по-• спею домой к сроку, когда надо лошадей пригонять.
Спал я, казалось мне, недолго. Открыл глаза, смотрю — совсем темно, а на часах времени совсем еще неумного. Должно быть, отстали мои ходики, обманули меня. Хватился я, а одной лошади моей нет. Что тут делать? Я решил сделать так: сейчас я скорее угоню' лошадей домой, а дотом пойду разыщу пропавшую ц на этой ;ке лошади управлюсь в ночное.
Я долго сидел над ходиками, пытаясь разобраться в винтах, шестереночках и зубчатых колесиках
Так я и сделал. Пригоняю лошадей, а хозяин вдруг Говорит мне:
' — А где же моя лошадь?
— Да где-то отстала, — говорю, — я пойду сейчас За ней.
Он накинулся на меня:
— Пойдешь!.. Куда ты пойдешь? За костями пойдешь. Ее, наверное, волк съел.
А у нас там действительно было много волков. Ругался, ругался хозяин, но я уже не стал его слушать и побежал обратно к лесу, обещая сейчас же привести лошадь.
Иду я и все думаю: почему же это мои ходики отстали? Все как будто правильно починил. Вдруг слышу — совсем рядом фыркает, стучит ногами моя лошадь.
«Ах, — думаю, — куда зашла, дрянь этакая!»
Подбежал я ближе — что такое? Глаза уж больно ярко в темноте. горят. Батюшки! Волк!..
Я испугался. Лошадь была спутана и не могла бежать. А волчище ходит вокруг нее, охаживает и все норовит за хвост ухватить. Волки обычно берут жеребят за загривок. Но это была высокая лошадь, и до загривка волку было не достать.
Тогда он схватил ее за хвост и стал тащить к себе. Это такой хитрый волчий расчет. Лошадь рвется, а волк ее внезапно отпускает, и лошадь сразу валится на передние ноги. В этот момент волк и прыгает ей на шею.
Я вижу, что волк уже схватил мою лошадь за хвост и рычит, тянет. Нужно помочь коняге. А как помочь? У меня с собой ни палки, ни кнута. Да и камня нет поблизости.
Тут я заорал. Волк припал на зад, а лошадь как зафыркала, взбрыкнулась, да и ударила его задними копытами. Волк завизжал. А тут я еще закричал что есть духу, засвистел, заулюлюкал, и волк кинулся наутек.
Волк удрал, но лошадь моя сама была хуже всякого зверя. Она храпела, лягалась и ни за что не давалась в руки. Уис как я ее ни называл, и ласкал, и ругал, и честью просил, и клял последними словами.... Битый час я с нею возился. Потом кое-как успокоил,, распутал, но она все озиралась по сторонам, все вздра-
13
гивала. С трудом вспрыгнул я на нее, и она мигом донесла меня до дому. А сама вся в мыле, топчется и глазом поводит.
Да и сам я с перепугу, верно, хорош был.
Вместо благодарности получил я от хозяина две хорошие оплеухи. Изругали меня порядком. Забрался* я к себе в сарай, подкоротил маятник у ходиков, которые меня подвели, и -еще раз продул, прочистил механизм, повесил часы над головой.
И вот я сплю. Тикают ходики, и снится мне, что на добром сером коне в яблоках прискакал я в свою деревню и лошадь эта моя, моя собственная, на задние ноги приседает, передними копытами переступает, хвост держит на отлете. Пляшет кони посреди улицы, а вся деревня сбежалась и дивится: «Ай да Ванька, ай да Гудов! Гляди, какого коня заработал!»
Часто мне снился этот серый в яблоках жеребец. Это была мечта моя, тесная сиротская дума: выйти в люди, купить лошадь и непременно серую, какая была у одного из состоятельных мужиков нашей деревни, и на серой этой лошади примчаться в Дебри, где меня считали промеж себя чудаком, хотя и давали мне навивать кнуты и чинить ходики.
ГЛАВА III
КРАСНЫЕ И БЕЛЫЕ
Темно, как в чаще лесной, было тогда у меня в голове. От заезжих людей слышал я, что земля велика и будто бы даже кругла и стоят на ней большие города, где столько людей, сколько звезд в небе.
Мне не верилось. Земля мне казалась большой, нескончаемо большой, но пустынной. Такой представлялась она мне, когда я должен был, отправляясь на ра-• боту, на пастуший промысел, пройти на своих на двоих сперва сорок пять километров от Дебрей до Су-хиничей, а потом — двадцать пять километров от Су-ходрева до Подосинок, где встречали меня, приветливо мыча, знакомые мои коровы..
Грамотные люди говорили, будто все, что имеется на земле, записано, в книгах и кто прочтет эти книги, тот узнает все на свете. Но читать я не умел. '  14

Ё Дебрях у нас была школа. По тем временам бйа считалась большой. В ней были две классные комнаты, и в каждой комнате сидело по два класса. Занимались так: учительница одному классу задает урок, и, пока этот класс сидит учит, она с другим занимается.
Мне шел десятый год, когда я в первый раз, вернувшись из Подосинок, записался в школу. Проходил три дня. Вдруг учительница объявляет: дров нет, общество не заготовило, учиться нельзя. Надо, чтобы ребята сами дрова достали.
Собрались мы всей школой и пошли в лес добывать дрова. Поблизости от школы была березовая рощица. Владел ею наш поп. Вот я возьми да и предложи:
— Чего итти далече-то? Давайте нарубаем тут дровец, в поповой роще. Не убудет его!
Деревенские наши ребята поддержали меня. Но с ними стали спорить два парня — сыновья дебревского кулака Зарецкого. У него была большая лавка, чайная, маслобойня, промышлял он и лесом. Одна из дочерей Зарецкого была .учительницей в школе. Заспорили с нами братья Зарецкие:
— Не смейте в поповский лес лазить!
Отпихивают нас на дорогу, замахиваются кулаками. Кончилось тем, что задрались мы с ними. Хотя и были они парни здоровые, но отлупили мы их крепко и запаслись поповскими дровами.
Попало мне после за поповскую рощицу!
Зарецкие нашептали обо мне своей сестре-учительнице. Та перво-наперво посадила меня в холодный сарай. Просидел я в нем голодный целый день. На другой день в школу явился поп.
Поп у нас был огромный, плечистый и басовитый. Завопил он на меня, как говорится, гласом велиим, ухватил за ухо, да и выволок на середину класса. Посмотрел на меня сверху вниз и щелкнул в лоб, да так щелкнул, что я на ногах не устоял, повалился. Поп меня поднял и тут же при всем классе стал бить линей-• кой по руке.
Сперва рука у меня покраснела, потом вздулась, стала сизой, а притихший класс смотрел на эту расправу и молчал. Я тоже не издал ни звука, только слезы лились из глаз да зубы у меня скрипели от боли и обиды.
15
Вот й вся наукё, которая Зайомййлаёь мйе в шКдйё. Не мог я простить попу, учительнице и ее толстобоким братцам эту науку. Старался пакостить где только мог. Сыпались на меня наказания и злые слова. Да и пожаловаться было некому. Кто будет выслушивать обиды сопливого сироты? Только в конюшне вечером терпеливо выслушивали мои жалобы мухортые, гнедые, пегие коняги. Всю свою обиду на людей открывал я перед саврасками. Лошади, сочувственно покачивали головами и, мне казалось, понимали меня. Им тоже жилось несладко. И в такие минуты я бы уже не испугался, а только обрадовался, если бы какая-нибудь ко-• была оглянулась на меня и сказала сочувственно: «То-то, друг... вот как вашему брату живется. Эх-хе-хе...»
Да и некогда было учиться. Очень много работы было по хозяйству: за скотиной ходить, в лес ездить, во дворе убирать, лошадей гонять на току, пеленать детей, утирать их ‘вечно мокрые носы.
Когда мне было одиннадцать лет, загремела по России, дошла и до нашей деревни весть о том, что народ, мол, отказал царю от места. И впервые услышал я тогда трудное слово «революция». А через лето пришли демобилизованные солдаты, собрали всю бедноту нашего села и рассказали, что свершилась еще одна революция, самая главная и последняя, и теперь всем кулакам, богачам и попам крышка, теперь начинается сытая жизнь для бедняков и батраков.
Я всегда верил солдатам. Солдаты много видели, далеко ходили. Они даже со смертью встречались, значит и жизнь понимали. И действительно: сбежал помещик из соседней усадьбы. Да и братья Зарецкие как-то попритихли. Мужики рубили попову рощу совершенно открыто. Да, видно, ’ что-то повернулось в жизни, но что именно произошло, я еще понять не мог.
В те годы я пошел батрачить в Тульскую губернию. Я работал там два года близ станции Горбачи. Работал я у одного крестьянина. Семья была небольшая — • муж, жена и полугодовалая девочка. Но работы было много. Я и пахал, и бороновал, и навоз носил, а стемнеет— гонял лошадей в ночное. У хозяина было две лошади, но йз-за двух лошадей ездить в ночное нет смысла, и хозяин брал лошадей у соседей. До десяти лошадей набирал он, и я гонял их в ночное. Со-16
Седи платилй хозяину. Но я за это ничего не получал.
А' после ночного приедешь — дома работа ждет. Если хозяин с женой уехали, мне надо и с ребенком возиться: поить, кормить, спать укладывать.
В 1919 году я работал у богатого крестьянина, кулака. У него было много батраков, не я один. Народ был все темный, но все-таки услышал я от них, что разделилась наша страна на красных и белых. Красные — это те, которые за бедных, а белые — это вроде Зарецких, только постарше и с ружьями. Так я себе представлял.
В те дни Деникин подходил к Орлу и Красная армия отступала. Я видел, шли через деревню усталые люди в серых шинелях,, с красными звездами на фуражках и папахах. Красноармейцы — называли их. Это и были красные. И, когда проходили они по улице, грязные и оборванные, хозяин мой выходил и, почесывая под бородой шею, приговаривал:
— Побежали, побежали воины голозадые, напод-V дали вам жару! Так и надо, хорошее дело.
Ъ Со спокойной и угрюмой насмешкой смотрели крас-ноармейцы на хозяина и молча проходили мимо. Они были похожи на тех мобилизованных солдат, что
\ пришли к нам в Дебри и рассказали о перевороте в жизни, Я смотрел и не понимал: за что же их? По тому, как не любил их хозяин, как злобно шептал вслед им обидные слова, я понял, что красноармейцы против хозяев. И хотелось мне бросить все и итти за этими молчаливыми, усталыми людьми.
Как-то раз осенью, в холодный сумрачный день, ехали мы с хозяйским сыном из ночного. Я был верхом на отличном сером жеребце. Вдруг видим —из лесочка выехал отряд красноармейцев. Тощие кони их еле шагали, спотыкались. Спутник мой струсил сперва, хотел ускакать в сторону.
— Чего боишься? — сказал я ему.
Хозяйский сын, тучный, мешковатый парень, послушался меня и остановился. Мы поровнялись с отрядом. Красноармейцы с завистью смотрели на наших коней, сытых и свежих.
Вдруг один из красноармейцев сказал:
— Эй, пацан, давай, что ли, лошадьми меняться.
Российская государственная детская библиотека
ИАУЧНАЯ\вБЛИ9ТЕКА дома
ДЕТГИ
ТС
ЙГН
Нам с Деникйным-гепёралоМ воевать йадо, а ВЫ уж ДО дому доплететесь как-нибудь.
Я посмотрел на него. Непонятно — шутит или серьезно говорит.
Я молчал. Хозяйский сын с испугом смотрел на красноармейцев.
— Ну что? Иль боитесь, что отец шкуру спустит?
Мне стало обидно.
— Нет у меня никакого отца, — буркнул я.
— Ну вот, значит мы оба с тобой ровни: и у меня отца нет, — сказал красноармеец. — Ну так как же, меняемся?
И тогда я вдруг спрыгнул с коня, протянул повод красноармейцу и сказал:
— На, бери, товарищ. — Я очень старательно • выговорил это слово «товарищ». — Бери коня, а твоего хозяин подкормит. Хватит у него овса.
Хозяйский сын кинулся вырывать у меня повод, толкнул меня плечом, но тут за меня заступились красноармейцы. Ему пришлось уступить.
— Спасибо, друг! — закричал красноармеец, пересев на хозяйского жеребца. — Боевое тебе спасибо от имени всей Красной армии! Вижу, что вполне сочувствуешь, вижу, что наш. А хозяину на всякий случай скажи, что мы скоро вернемся. Тогда за тебя спросим, если что...
И они ускакали. Как только они скрылись из виду, хозяйский сын бросился на меня с кулаками. Он был больше меня и сильнее, но я оказался увертливее. Ему здброво влетело от. меня.
.— Ладно же, — пригрозил он мне, утирая кровь из разбитого носа. — Отец тебе покажет!
И только тут я понял, чтб меня ждет, только тут меня пробрал страх, а до этого я даже не думал о наказании, которое меня ждало, так у меня £ыло’ хорошо на душе оттого, что я помог красноармейцам.
Дома хозяйский сын все рассказал отцу. Хозяин • вышел во двор, долго смотрел на меня с каким-то тупым изумлением.
— Да ты что, соображаешь? — проговорил он наконец, не разжимая зубов.
Лицо его побагровело, он ринулся ко мне. Я мет-18 к. *	V» »	-
Бери коня, а твоего
I
хозяин подкормит. Хватит у него овса.
t
нулся было в сторону, но пудовый мужицкий удйр наотмашь сбил меня с ног.
Хозяин бросился на меня.
Очнулся я уже поздно ночью. Все лицо у меня было в крови. Ныли руки, разламывалась от боли голова, сводило избитую спину. С трудом поднялся я и поплелся со двора. Дошел до того места, где менялся лошадьми с красноармейцами, и бросился ничком на землю.
Теперь я твердо знал, что поступил правильно, отдав лошадь красноармейцам, теперь я твердо знал, что я сам тоже красный.
Мне было тогда двенадцать лет.	,
ГЛАВА IV
В ДАЛЬНИЕ КРАЯ
Так начались мои странствия. Я шел от деревни к деревне, ел что попало, просил милостыню.
Шел я к солнцу, на юг; зима настигала меня. Деникинцев уже разбили. Они катились назад, а я все шел по разоренной стране. Я шёл, не зная даже точно, куда и зачем я иду. Я только видел, что все куда-то едут, все снялось со своего места, все движется и ищет для себя новых мест в жизни.
Шел и я со всеми. Я прошел Орел и Курск; где мог, ехал на поезде. Гарцовал на буферах, таился под вагонами, лежал на мешках и на крышах.
Края начинались новые, невиданные.
Меня удивили белые мазаные хаты этого края и черная земля, уже прихваченная первым морозом. Надо было спешить к солнцу.
Однажды я увидел- эшелон с санитарными повозками. Я забрался на платформу, где стояли зеленые санитарные двуколки, залез в одну -из них и там заснул. Опомнился я уже в теплушке. Красноармейцы нашли меня полузамерзшим на платформе, втащили меня в теплушку, отогрели и накормили.
И, когда я снова обрел возможность двигать губами и говорить, я сказал:
— Я вам тоже раз помог: Красной армии лошадь хорошую дал, хозяйскую...
2*	19
— Ну, вот и квиты, значйт,— засмеялись красноармейцы.
С эшелоном добрался я до Новочеркасска. Надо было где-нибудь устраиваться на работу. Я отправился в Ростов. Ходил по деревням. Прихожу в дом, прошу картошки или хоть что-нибудь поесть. Народ-попадался испуганный, но сердобольный.
— Садись, садись, — скажет какая-нибудь бабушка.— Садись, расскажи, откуда идешь.
И подсыплет горячей картошки.
Потом я мотался по Донской области. Раз пришел я в один дом к вечеру и попросился переночевать. А' на Дону тогда еще грохотала гражданская война: то красные, то белые проходили через эти места.
И вот меня спрашивают, кто я — красный или белый. А я боюсь, как бы не попасться, и говорю:
— Никакой.
— Ладно, — говорят, — много вас тут ходит «никаких».
Тут я объяснил, что иду в работники, да еще приврал, что из Москвы.
— А, москаль, — сказали мне, но ночевать все же оставили.
Я увидел на столе белый хлеб; потом принесли арбузы. В первый раз в жизни я ел белый хлеб, впервые попробовал арбуз. В наших краях их не было. Я сперва не знал, как надо есть арбуз, и начал грызть с корки. Посмеялись надо мной и показали, как надо арбуз есть.
Мне очень понравилось. Такой сласти я в жизни не едал. Я даже всю ночь не спал потом: не то арбуза переел, не то просто разволновался — уж очень сладкой показалась мне эта чужая жизнь с белым хлебом и арбузами.
Утром, слышу, хозяйка говорит:
— Дай-ка ему паляницу.
Я испугался. «Ну, — думаю, — сейчас дадут .поленом, чтобы не очень жизни радовался». А оказалось, что паляница — это такой хлеб. Поблагодарил - и пошел дальше.
Попал я на Кубань и там, в станице Шкуринской, остался работать. Нанял меня зажиточный казак, большой собачник. Двадцать четыре собаки жили, грыз-20
лйсь, тявкали, лаяли, брехали на его дворе. Во двор войти страшно было.
Красная армия уже выбила бандитов из станицы Шкуринской, и станичные ребята собирали трубки от снарядов, из которых я быстро научился делать кружки.
Я жил на Кубани до 1921 года. В 1921 году началась в этих краях холера. Черная мучительная смерть косила вокруг меня людей, и я опять махнул восвояси, к себе на родину, в Дебри.
К брату мне итти не хотелось: совестно было, что вернулся ни с чем. Когда уже стемнело, никем не замеченный, пробрался я к заброшенному отцовскому домику.
Неуютной, нетопленной стояла изба. Окна были выбиты. На дверях висел заржавленный замок. Он легко поддался.
Я зашел в избу. Холодно и пусто там было. В сенях я нашел старый топор, отодрал горбыли, которыми были заколочены окна. Сырость, плесень, паутина затянули все углы в нетопленной, стылой, мертвой избушке. И ни корочки, ни картофелинки, ни морковники...
Крыша полупровалилась. Избушка стояла в овраге, а над нею проходила дорога, и с этой дороги ребятишки бросали сюда камни и пробили крышу. Я раньше сам этим занимался, и обижаться было не на кого.
Что же делать? Я огляделся. Надо устраиваться как-нибудь. Я достал из вещевого мешка сухари, разыскал во дворе старые колышки и затопил печку. А в печной трубе давно уже квартировала галка. Она свила себе гнездо, и, когда я затопил, дым пошел обратно и повалил через прорехи крыши. Пока я понял, в чем дело, на селе уже забили в набат. Народ бежал к моей избе. Никто не знал, что я приехал. Видят, что дым валит сквозь крышу, и решили, что пожар.
Наделал я переполоху. Прибежал и мой двоюродный брат, увидел меня, отругал и уговорил итти к нему ночевать.
Да, не так я мечтал вернуться в деревню. Не было
21
f		,	•
у меня еще серого жеребца, который бы плясал на задних ногах; ничего я не заработал.
Задымленный, прокопченный, весь в саже, плелся я к двоюродному брату по улице, а сзади шли соседи и корили меня, что я, такой-эдакий, все село перепугал.
ГЛАВА V
ЧЕРТИ НА БОЛОТЕ
Набирали людей на Торфоразработки. Попросился и я. Меня взяли работать сторожем барака. И я ходил за Владимир, на Долгие Лужи — так назывались тамошние торфяные болота. Нас дразнили болотными чертями, но мы не обижались. Жизнь на торфоразработках мне понравилась. Харчевался я в артели. Работы было немного. Я подружился с кухаркой, помогал ей на кухне, колол дрова, носил воду. За это я имел всегда добавочную порцию щей и каши. Ешь, сколько влезет.
Меня очень заинтересовали машины, которые действовали на торфоразработках. Я все ходил вокруг да около, стараясь понять их устройство. Это было посложнее, чем развинтить ходики.
На мое счастье, мне предложили сторожить паровую машину. Я с радостью согласился. Все-таки, как-никак, к машине буду приставлен. Может быть, в конце концов разберусь, какое у нее устройство.
На торфу работало много молодых девушек. Как они ни уставали за день, все равно вечером начиналось гулянье. Собирались в бараках, и до утра шли пляски и веселье. Другой раз с гулянок шли прямо на работу: спать было уже некогда.
Машинист паровой машины, или, как его называли, «паровик», был большой охотник до гулянок и каждую ночь шатался допоздна: Утром он являлся на работу сонный, непроспавшийся. Ему не раз попадало за • опоздание.
Артель набрасывалась на него чуть ли не с кулаками:
— Ах ты, гулёна, чортова башка! Смотри, каши-щей не дадим. '
В таких случаях я выручал моего «паровика». Я к тому времени уже присмотрелся к машине и хотя це 22
б
во всем еще разбирался, но уже умел пускать ее в ход. И, как только артель приходила на работу, я, не дождавшись машиниста, приготавливал машину и давал ей ход. Машинист был очень доволен мною.
— Ну, Вань, пойди-ка поработай, а я малость посплю: голова что-то у меня сегодня дымная, — бывало говорил он и заваливался спать, оставляя машину на мое попечение.
Я очень гордился этим доверием. Мне было приятно, что машина слушается меня, я могу управлять ею: она останавливается по моему велению и не двинется без моего разрешения. Я полюбил эту машину; даже старался испачкаться и вымазаться в копоти и масле, чтобы все кругом видели, что я с машиной дело имею, что я парень умелый, что мне серьезное дело доверено.
Машинист мне наказывал:
— Ты в случае чего давление пара проверяй — отверни и посмотри. Если сыро, значит вода есть, а если сухо, то, значит, надо добавлять.
Я взял да и подставил руку для проверки. Здбровод меня ошпарило горячим паром! Чуть всю руку не сварило.
В другой раз дело вышло похуже. В машине была деталь, которая называлась «сухарем». Она служила для сцепления маховика с валом. Мне говорили, что в машине должно быть много пара, тогда работа идет успешно и торфяники могут вырезать торфа сколько * хотят.	
Я нагнал пару, машина пошла, и вдруг разом раскололся сухарь. Машина, заработала вхолостую, все задрожало, загремело. Машина повалилась набок в канаву, а я, вместо того’чтобы выключить, с перепугу бросился бежать от машины. Рабочие кинулись к машине и остановили ее. Но уже было поздно: многое в4 ней поломалось. Работа из-за этого остановилась на два дня. Крепко попало и мне и машинисту. Меня отрешили от машины.
Горько было мне расставаться с машиной, к которой я привязался, которую я стал уже понимать. Мне казалось, что поработай я еще годик на этой машице, и из меня получится настоящий человек.
«I
-	ГЛАВА VI
ПОЛГАРМОНИ
Через год, когда мне минуло шестнадцать лет, я снова приехал на торф. Меня взяли работать вагонщиком. Это была очень тяжелая работа. Надо было катить вагоны весом в шестьдесят с лишним пудов. Везти их надо было по рельсам, а они то и дело соскакивали, и приходилось, подпирая плечом, напрягаясь что есть сил, ставить обратно вагонетку на колею. За день я делал по двадцать-тридцать километров. И все это бегом, без передышки.
Вагоны идут один за другим — зевать тут не приходится. Из мундштука машины выходят кирпичи торфа, его разрубают на четыре части, ролечник наваливает торф на вагонетки. Чуть замешкался, и уже на тебя наезжает следующая вагонетка.
К вечеру проведешь рукой по спине—бело под ногтями, целый слой соли от пота соскребывается.
И все-таки к вечеру надевал я расшитую рубаху, напомаживал волосы и выходил на непременное гулянье. Был я отличный плясун, знал много песен, не-хватало мне только гармони. Одному купить гармонь мне было не под силу. Мы сложились с односельчанином, Никитой Чепелевым, и купили одну гармонь на двоих.	.	‘
Хороша гармонь! Двухрядка, на русском строю, пе-
ред клапанами цветочки нарисованы.
На торфоразработках я заработал немного деньжат, купил яловочные сапоги и калоши. Калоши мне, собственно, были совершенно ни к чему, но у нас счи? талось, что калоши — это признак солидного, хорошо зарабатывающего человека.
Кончился торфяной сезон, и мы двинулись домой. С последней станций артель послала нас домой, предупредить:
— Вы вот что, парни: идите-ка вы до нашего села—
тут недалече, сорок пять верст, что вам стоит — и скажите дома, чтобы за нами приезжали. А то как мы с вещами доберемся?
И отправились • мы с Никитой Чепелевым домой. День был жаркий, итти надо было по песку. Но я все
же напялил калоши 24
на сапоги. Иду в новой рубашке^
I
распояской, ремень через плечо, значок нацепил Общества друзей воздушного флота. На фуражке какая-то ленточка, козырек кожаный. Гармонь, конечно, захватил, идем и играем по очереди. В этой деревне я играю, в другой — Никита. Народ выходит на улицу, смотрит на нас: идут двое в сапогах, в калошах и при гармони-—видно, заработали ребята!
Прошли мы много километров. Ноги загудели, на гармони уже не играется. Подошли к реке Жиздре, искупались. Легли отдохнуть. И еле меня разбудили потом. Добрались кое-как до ночлега. Старушка одна нас пустила; дала нам молока, гречневой каши. А утром, как мы просили, она раненько разбудила нас. Вышли мы на улицу, и сразу как развернул я свою гармонь... Выбежали тут -старики и изругали нас последними-словами:
— Ах вы такие-сякие, шатуны горластые! Что вы ни свет ни заря музыку развели!..
И вот наконец подходим мы к нашей деревне. Начался у нас спор, кому же в свою деревню с гармонью входить. Я, может быть, об этой минуте все лето мечтал... Конечно, гармонь — это не лошадь, но все же инструмент богатый, и войти с ним в село почетно.
Спорили мы, спорили с Никитой, сошлись на том, что на одной улице он играть будет, на другой — я.
Встретил нас народ, дивится на мои сапоги и калоши, на новый картуз, на расписную нашу гармонь, поздравляет нас с прибытием. А теперь каждый из нас двоих старается гармонь на первый день другому-сдать,, потому что еще неизвестно, что нам за эту гармонь дома скажут. Может быть, еще заругают, зачем! такие деньги на музыку Истратили...
— Знаешь, — говорю я Никите, — знаешь что? Ты-бери на день себе. Только помни, уговор наш дороже: денег. Потом принеси ко мне гармонь-то.
А Никита говорит:
— А может быть, лучше на первый день ты возьмешь?
А брат мой двоюродный стоит за плетнем и смеется:
— Ладно, ладно, Ваня, неси домой, не бойся, не буду ругать. Играть-то ты умеешь?
Умею...
25
— «Ах, зачем ты меня обожала» знаешь играть?
Растянул я мехи, прошелся пальцами по клапанам и заиграл «Ах, зачем ты меня обожала». '
Брат идет рядом да похваливает меня, а я шагаю вразвалку и говорю ему этак через плечо:
— Никакой тут мудрости. Инструмент, конечно, своего требует, но и хитрости особой нет.  Это вам, дядя, будет не паровой механизм... Вот на . нем бы вы попробовали!..
ГЛ А BA ГII
Я ВЫХОЖУ НА СЦЕНУ
Бывали на торфоразработках приезжие,из города. Они поддразнивали нас болотными чертями и ругали меня с Никитой, что растем мы непутевыми парнями,-не видим смысла в жизни. От них мы слышали о комсомоле, и тогда еще, на болоте, заинтересовались мы этим делом.
В деревне гармонь сразу сделала нас с Никитой видными людьми. Мы стали завзятыми гармонистами.
• Я играл на всех свадьбах. Очень нравилось мне разъезжать со свадебным обозом. Лошадям вплетаются в гривы ленточки, дугу красят еловыми веточками, колокольчики навешиваются... А на передних санях я с гармонью. И даже мой старый недруг поп, который учил меня линейкой в школе, встретившись как-то на свадьбе, сказал мне:
— А из тебя, Ваня, вполне может со временем выйти человек.
Но мне казалось, что не то я делаю, пустым я .занимаюсь. Не по этой дорожке в люди выходят. Слышал я о больших делах, которыми занимаются в нашей стране, слышал я, что народу стало легко учиться, что берут теперь в науку всех, кто учиться хочет, а я вот хожу попрежнему неграмотный, да только и радости у меня — на свадьбах гармонь растягивать.
В деревне у нас устроили народный дом. Позвали и меня туда работать по музыкальной части. Плясал я лихо. А во время своих скитаний наслышался много интересных историй. Ребята любили слушать меня, поэтому меня быстро возвели в чин артиста. Стал я участвовать в драмкружке. Только никак я не мог ц<ь • 26
ладить со словом «театр». Как ни бились со мной, а все выговаривал. я «киятр». Такое проклятое слово было! На репетиции кое-как скажу «театр», а как на сцену выходить, так опять — «киятр». Хоть плачь!
Мы ставили короткие революционные пьески, и играл я только положительных героев. Эти роли подымали меня в собственных глазах. Я начинал больше уважать себя. И, когда я, играя какого-нибудь красного командира, вбегал на сцену, мне казалось, что там, за рисованными дверьми, остался мой верный серый в яблоках конь и вся деревня видела, что я прискакал на нем.
В ролях, которые я заучивал на слух, были хорошие, большие слова, такие, что мне раньше и в голову не Цриходили. Теперь мне и в жизни стало говорить * легче. Я мог ввернуть в разговоре при случае красивое и умное словечко.
И мне захотелось стать в жизни таким, каким я выходил на сцену, играя храбрых, понимающих жизнь красивых людей, борцов-революционеров.
Председатель местного комитета комсомола, приехав к нам на спектакль, как-то сказал мне:
— Ваня, а тебе в комсомол пора. Ты сирота, пастух, батрак — самый раз тебе в комсомол.
Одному итти в комсомол было страшновато. Я подговорил Никиту Чепелева итти вместе со мной. И мы пошли вместе с Никитой записываться в комсомол.
Мы шли вместе, ремень через плечо, воротник нараспашку. Мы шли и по очереди играли на гармони. Пришли в областной комитет, поставили гармонь на подоконник и сказали секретарю, что хотим записаться в комсомол.
Секретарь сказал, что дело мы задумали хорошее, и посоветовал организовать у нас в селе ячейку.
Тут мы переглянулись с Никитой и, как было условлено, попросили дать нам по нагану. Нам казалось, что комсомольцу необходимо иметь наган. Секретарь засмеялся. • н
— Это уж после, — сказал он. — Вот станете комсомольцами, посмотрим, какие вы работники, тогда и получите, а пока что организуйте ячейку, запишите ребят, кто хочет. Тогда уж и будем вас утверждать всех заодно.
27
Мы вернулись к себе в деревню; в этот вечер в народном доме шел спектакль. Зал был переполнен.
— Ну, — говорит мне Никита, — иди, Ваня, на сцену, говори про комсомол.
А я боюсь итти: я привык говорить при народе только то, что выучил по роли, а тут надо самому от себя слова находить.
Затянул я потуже пояс; пригладил волосы и пошел на сцену. Открыл рот, поперхнулся, набрал в грудь побольше воздуха.
— Граждане, — сказал я, — граждане молодежь! Без комсомола плохо. Надо итти в комсомол, будет хорошо. Кто желающий записываться?
Воздух у меня кончился. Слова тоже. Сбежал я со сцены, но меня окружили парни и девушки.
—,Верно, Ваня... А' ведь правда, давай записывать- . ся^ Мы уж давно...
Я стал объяснять, что надо написать заявление. На второй день пришло много ребят, и каждый спрашивал, как надо писать заявление. А я и сам-то не мог объяснить. Я тогда еще и газету прочесть был не в силах. Если перенос, так я уж другую строчку никак не найду. Помогли нам ребята, которые учились в четырехклассной школе. Написали заявления, отправили их в комитет, тут же выбрали бюро, и я стал секретарем деревенского комсомола.
В помещении сельсовета нам отвели специальную .’комнату. Я достал портреты вождей, повесил лампу. 'Когда я записывался в комсомол, я не совсем себе яс-;но представлял, что мы должны делать, но дела оказалось очень много. Прежде всего я решил повести борьбу с игрой, которая называлась «соседки». По вечерам в избе собиралось много молодежи. Парни и девушки становились в круг, а тот, кто ходил посредине, должен был выбрать себе любимую или любимого. Кого выбрал, с тем и должен целоваться. А я считал, что не дело комсомольцам целоваться, что не к лицу комсомольцу заниматься этими глупостями. Мне казалось это преступлением, и я решил искоренять зло.
Нашлись и серьезные дела. Наши комсомольцы чинили дороги, следили, чтобы молодежь не пьянствовала в базардьхе дни. Нас, комсомольцев, стали уважать
б деревне. И, хотй я пбгфёжйему ходил пеШКОЖ, a й£ гарцовал на серой . лошади, я чувствовал, что народ прислушивается к моим словам и дело у меня как. будто получается.	'
Г.1 АВ А пи
Я СПУСКАЮСЬ ПОД СЦЕНУ
Томило меня сознание, что нет у меня своего ремесла, что не приучены мои руки к тем сложным машинам, имея которые человек может сделать все, что он задумал. Мне нравились люди, работавшие у машин. Меня влекли к себе машинисты, механики, слесаря. Мне хотелось стать таким, как они!..
Я решил ехать опять на торфоразработки. Пришлось расстаться с моим другом Никитой Чепелевым. Я отдал ему гармонь — не делить же ее было пополам. А он давал ее в починку за свой счет и имел на нее бблыпие права, чем я. Но я не остался без гармони. На Собинских торфоразработках ребята без спора отдавали мне свою гармонь, и я развлекал их по вечерам своей игрой. Собинские торфоразработки находились на станции Ундол, близ Владимира. В четырех километрах от них была Собинская текстильная фабрика. Я часто ходил на фабрику к молодежи. Меня сперва смешил немного их владимирский выговор на «о», но все же народ там показался мне чище, культурнее наших, дебринских. Молодежь носила брюки клёш, по флотской форме.
Мне это очень нравилось. Ребята были там организованные, бойкие, смелые. Нас они считали «деревней» и поддразнивали:
— Зачем сюда ходите? Поднаставим вот вам... черти болотные.
Но вражды у нас не было. Говорилось это в шутку. И мне захотелось пойти работать на фабрику, жить в -казарме. Попробовал было пойти в ФЗУ, но меня не приняли, так как был я почти неграмотным.
Один наш деревенский парень, по фамилии Па-лашков, уговорил меня поехать с ним искать новой жизни в городе Орехово-Зуеве.
В те годы страна наша еще не избавилась от без-
29
работйцы. Тысячи людей стояли в очереди на бирже труда. Пять дней болтались мы без дела в Орехово-Зуеве, ‘ночевали на вокзале. Увидя, что ничего не выходит, собрались обратно в Ундол. По дороге мне Па» лашков сказал:
— Стой! Вспомнил! Я знаю, где можно определиться! Давай вернемся.
Я, недолго думая, поехал с ним обратно, но через пять дней он сбежал от меня. Я остался один, без работы, без жилья, без знакомых. Свой сундучок я сдал в камеру хранения ручного багажа. Денег у меня не было. Питался я где попало. Ночевал попрежнему на вокзале.
Один раз ночью я зашел в буфет, взял стакан чаю на последние копейки. Выпил чай и уснул. Слышу, что кто-то меня будит. Открываю глаза и вижу это мой -знакомый Зайцев. Он работал с нами на торфу. Оказывается, болтун Палашков и его взбаламутил. Зайцев поверил россказням Палашкова и приехал со своей женой и с вещами в Орехово-Зуево. Они уже пять дней жили на вокзале. Пошли мы вместе искать квартиру.
Бродили мы по деревне Дровосеки, близ Орехово-Зуева. Навстречу мне попалась славная старушка. Я решил: попрошусь я к ней.
— Бабушка, нет ли где у вас ночевать?
Она говорит:
— Я-то не хозяйка, а вон тут Иван Васильевич хозяин. Подите к нему, попросите вежливо, по имени-отчеству, он и пустит.
Вижу, хозяин в огороде картошку роет. Я подошел:
— Здравствуйте, Иван Васильевич.
Он с удивлением поднял голову, оглядел меня.
— Здравствуйте!
Я говорю:
— Может быть, нас на койку пустите?
— Сколько вас таких?
— Да еще муж с женой. .
— А ты им кем приходишься?
— Да так, — говорю, — добрый знакомый...
— Ну, коли добрый, так заходи...
. Мы зашли, посмотрели, договорились. Зайцев под-30 
мигнул мне, дал на полбутылки. Пришлось бежать чуТ'Ь ли не за три километра за этой полбутылкой. Что же делать — без этого не договоришься.
Так мы стали жить в Дровосеках. На другой день пошли на биржу труда. Нас направили чернорабочими на строительство шоссе. Пока что в долг харчевался я у Зайцева. Работать на шоссе пришлось мало — наступили морозы. Строительство остановилось. Вернулся я опять на биржу труда. Опять нет работы. Нет у меня специальности, и никто мною не интересуется.
Устроился я кое-как в коммунальном отделе города. Подметал улицы. Был • я чем-то вроде дворника общего пользования. Убирал рынки, мостовые. Я мог даже иногда побаловаться белым хлебом, но все это меня мало утешало. Не за этим я приехал в город, не к этому я стремился, не это меня интересовало. В самом деле: раньше кнутом скотину охаживал, теперь метлой сор гоняю. Невелико отличие.
Я попрежнему состоял на бирже труда.
И вот однажды приходит на биржу высокий смуглолицый мужчина и спрашивает:
— Кто здесь шуровщик?
Не знаю как — не то с большой смелости, не то просто с отчаянья — я крикнул:
-— Я шуровщик!
Посмотрел он на меня сверху вниз и говорит:
— Документы есть?
— А как же! — говорю.
А нас обступили со всех сторон, лезут, толкаются, кричат:
— Я шуровщик! У меня документ!.. Семь лет рабо-' тал, бери меня!
Но высокий схватил меня за рукав и тащит к заведующему. Тот сидит в своем кабинете, седой и хмурый.
— Как твоя фамилия? — спрашивает.
Я назвался. Он говорит:
— А, Гудилкин? Не выйдет это дело. Ты на бирже недавно состоишь. Тут подольше тебя дожидаются.
Но высокий не сдается:
Ладно, ладно, будем мы с тобой торговаться! Раз я выбрал, так, значит, нечего тут долго разговаривать, значит он мне больше подходящий. У меня глаз верный. ,
31
Кое-как, to скайДалОМ, Получил он для меня направление да еще троих, прихватил. Эти трое идут и переговариваются между собой. Слышу: кто пятнадцать лет работал, Kto в артели был... А я иду сзади и думаю: лишь бы меня не спросили.
Высокий оказался директором театра. Привел он нас в большое здание. Первый раз в жизни я тогда настоящий театр! увидел. Два яруса, на тысячу с лишним мест. Вспомнил я, как выступал в нашем драмкружке. Но на сцену нас не повели, а повели в подвальное помещение, под сцену, в котельную.
Зашел я туда и вдруг встречаю знакомого. 3 — Здорбво!
\ — Здорбво!
Я вспомнил, что мы вместе работали на шоссейной /дороге. Он прежде работал шуровщиком и знал это .дело.
— Слушай, показывай, как все это делается.
•Он рассказал, сколько успел. Вдруг приходит заведующий.
— Ну, давайте - ваши документы, а ты, Гудилкин, {выкладывай свои.
Я говорю:
— Не Гудилкин, а Гудов. Только у меня сейчас .документов нет...
— Ладно, Гудков, иди вот сюда. Что это за часы, 'знаешь?
И показывает мне на манометр. Я вспомни^ все, что •'знал, и говорю:
— Это не часы, это манометр.
 • ’— А для чего он тут?
— Как давление чтобы знать.
Потом спросил он меня про водомер, показал на «лудла.
*— А это что за карусель?
Но я никак не мог вспомнить их название. Он посмотрел на меня, усмехнулся.
. — Ну, пар-то проходит?
— Конечно, проходит.
— То-то, — говорит, — проходит, а не знаешь.' Ну •ладно, я посмотрю, как ты работать умеешь.
Я взял лопату, размахнулся что есть силы да, вместо того чтобы в топку, — раз! — по котлу, по. стенке...
• 32
Дед накинулся на меня: — Чего стоишь? Давай шуруй!
— Да, — говорит заведующий, — заметно, что ты старый шуровщик.
Ну, думаю, сейчас выгонят меня отсюда. Но он посмотрел на меня и махнул рукой:
— Ну ладно, посмотрим, оставайся пока. Только вот что: будете работать посменно, в три смены, один запасной. А сейчас прикреплю тебя к старому шуровщи-ку, чтобы ты целую смену простоял и посмотрел, как нужно работать. Только имей в виду: это пока бесплатно. Вот если эту премудрость освоишь, тогда будешь работать.
Котлы были только что отремонтированы. На одном из них стоял манометр. Старший бригадир стал рассказывать шуровщику, что давление пара надо узнавать по манометру, но еще . проще выяснить это по водомеру. Допустим, в левом котле нет манометра, а воды в водомере меньше половины, а в правом котле есть манометр, а воды больше половины. Тогда в правом котле надо перекрыть лудл, и уровни воды в обоих котлах сравняются.
Я слушаю, стараюсь вникать и как будто что-то начинаю понимать. А дед-шуровщик, которому все это бригадир объясняет, ворчит:
— Ладно, ладно, знаем! Пятнадцать лет работаем, слава богу!
Бригадир ушел. Дед накинулся на меня:
— Чего стоишь? Давай шуруй! Слышал, что директор сказал — шуруй лучше!
Лучше так лучше! Разделся, поплевал на ладони — и пошла шуровать!
Нам сказали, что для нормальной работы котла полагается давление пара в три атмосферы. А я, стараясь показать себя шуровщиком, нагнал до четырех атмосфер. Гоним дальше. Дед посмотрел. Видит — а в одном из котлов воды-то ничего не осталось. Он хватает лестницу и лезет прикрывать лудл. То ли сгоряча, то ли по незнанию, либр так, по бестолковости, но перекрыл он не там, где нужно. Давление еще прибавилось. Послышался стук. Я почувствовал глухие удары... Все задрожало от резких толчков. Дед сразу спрыгнул с печи, стал в угол и прислушивается. А я почуял, что дело нехорошее. Выскочил в другую комнату, где стоял паровой куб, и спрятался за ним. Сижу там и
3 И. Гудов	33
думаю: что-то будет? Верещало там, трещало, вдруг как ахнет!.. Все затряслось. Слышу грохот, крик, все заволоклось густым паром. И вижу — в этих облаках прыгает человек и орет страшным голосом. Оказалось, что на печке спал пьяный истопник. Старик испугался и решил со сна, что наступило светопреставление. Пар проник на сцену. Там шел спектакль «Лес» Островского. Для этой постановки пар, конечно, ни к чему. Начался в театре переполох. Прибежал директор, за ним слесаря, служащие. Кто-то догадался, в чем дело, открыли лудл, дали холодной воды. Большой беды, к счастью, еще не успело стрястись.
— Кто это сделал? Ты? — кричит директор и сам весь трясется.
— Нет, — говорю, — дед командовал.
Тот признался, что ошибся немного.
— Ну, чтобы нам с тобой не ошибаться, получишь завтра документы и уходи подобру-поздорову.
Потом директор повернулся ко мне и спросил, могу ли я остаться.
Я удивился. Подумал, что завтра меня все равно выгонят, но решил, что денек попробую.
Оставили меня у котлов. Я уже не отхожу, прислушиваюсь. Как только застучит, я бросаюсь скорее тягу закрывать либо подливать холодной воды. .А стучал, как потом оказалось, предохранительный клапан. .
Так я и остался работать в театре. Я быстро освоил эту не слишком сложную работу, и мне стали платить сорок пять рублей в месяц.
В деревне Дровосеки, где я стоял на квартире, жил старый кочегар-паровщик. Он получал только тридцать девять рублей. Он не верил мне, что я зарабатываю больше его, кричал, что я молокосос и хвастун. И я понял, что в театре меня ценят, иначе бы мне не платили так хорошо.
Полагались нам спецовки, сапоги яловочные, брюки галифе и толстовка, но нам выдали какие-то пиджаки, брюки навыпуск, колодки на ноги. Мой товарищ шу-ровщик Вася Назаров, мечтавший, что он поедет в свою деревню в новых сапогах, очень огорчался. Однако сапог ему не давали. Тогда он решил допечь директора. Как только начинался спектакль, он поднимался на сцену и начинал оглушительно топать своими 34

колодками за кулисами. Все кидались к нему и шипели:
— Тише! Тссс!.. Что ты делаешь!
А Вася, невозмутимо топая, говорил:
— Ничего не могу, товарищ, служебная обязанность: отопление проверяю.
В конце концов директор плюнул и выдал нам сапоги.
В свободные часы я вылезал из-под сцены, из котельной, шел в зал и смотрел спектакли. Я видел «Лес» Островского, слушал «Пиковую даму» и «Евгения Онегина».
Работа в театре была мне по душе. Но такой у меня, видно, был характер, что я не мог успокоиться, стоя на одном месте, не чувствуя3 что я двигаюсь куда-то вперед.
Котельная театра становилась для меня все теснее и теснее.
глав j гж
НАЧАЛОСЬ ЭТО С ШАШЕК
К нам в котельную часто заглядывала хорошенькая уборщица Наташа; Она приходила к нам за кипятком. Росту Наташа была маленького; легко, вприпрыжку, сбегала она по крутой лестнице к нам в подвал, и глаза ее, умные и ласковые, смотрели на нас прямо, без смущенья.	.	. „
Я стал на нее заглядываться. Парень я был холостой. Директор выдал нам наконец сапоги, брюки галифе, гимнастерку и велел даже галстук носить, чтобы работники театра имели культурный вид. И я считал себя вполне подходящим кавалером. Наташа мне очень нравилась.
Я стал заговаривать с ней. Она отвечала просто и весело Иногда задерживалась у нас в котельной, чтобы поболтать.
Как-то к нам в котельную спустился Вася Тарасов. Он работал в театре сторожем. Принес Вася хороших папирос «Нева», угостил меня. Мы с ним подружились. Он сказал мне, что узнал про меня от Наташи. Она, оказывается, сказала ему: «Вася, ты бы в котельную сходил, • там  очень хороший паренек 3*	35
есть — Ваня, шуровщик. Вам бы с ним подружиться хорошо».
— Значит, я понравился?
— Выходит, понравился.
И с Васей Тарасовым мы быстро сошлись. Он научил меня играть в шашки. Однажды сидели мы, играли в шашки, и я вдруг разоткровенничался:
— Хорошая эта девушка, Наташа. Знаешь, Вася, я решил... Я за ней ухаживать начну.
— Да, — говорит он. И вдруг почему-то покраснел. — Да, очень хорошая девушка. А насчет того, чтобы ухаживать, то я уж не знаю, право, как тебе сказать...
— А что?
— Да то, что я уже, понимаешь, ухаживал за нею.
— Ну, и что?
— Ну, и мы поженились в позапрошлом году. Наташа жена мне.
— Да, — сказал я, — получается картина...
— Давай лучше в шашки играть, — проговорил Вася и подставил мне проходную в дамки.
— Не в поддавки играешь! — строго остановил его я. — Возьми ход назад.
Шашками я очень увлекался. Мы организовали в театре турниры. Я играл довольно хорошо. Дружба моя с Тарасовым становилась все крепче. Он был культурный парень, учился прежде в гимназии. Он сумел заинтересовать меня книгами.
— Как можно сейчас быть неграмотным! Давай помогу, — сказал он как-то и стал терпеливо заниматься со мной.
. Я быстро одолел с его помощью грамоту, стал легко читать газеты. Он прошел со мной четыре действия арифметики, проценты, дроби. Мы выписали заочные курсы математики и физики при Ломоносовском институте. Я увидел, что всё в мире — и вещи и явления — имеет свои числовые или письменные обозначения. Я стал жадно читать и яростно учиться.
В деревне меня прежде пугали, что от чтения могут глаза испортиться, а теперь мне казалось, что я, наоборот, стал дальше видеть и над головой у меня как будто стало выше: ведь я уже знал, что такое звезды, как далеко до них.	‘
Однажды мы сидели после занятий за шашечной доской.
— Твой ход, — сказал я Васе.
Он задумался, потом оторвался от доски, поглядел мне прямо в глаза и сказал:
— Слушай, Ваня, я давно думал... Мы должны с тобой вместе один ход сделать — в комсомол.
Во время своих мытарств я потерял всякую связь с комсомолом. Восстановить мою принадлежность к деревенской комсомольской ячейке было трудно, и я решил начинать дело снова.
Вместе с Васей Тарасовым пошли мы в ячейку, в уисполком. Нас приняли.
Работал я с жаром, и скоро меня избрали секретарем ячейки. Особенно мне нравилась работа в «легкой • кавалерии». Мы устраивали молниеносные «облавы на бюрократов». Всем нутром, и сердцем и мозгом, я не терпел и не терплю бюрократов. В них с особой ясностью проступало -то, с чем не мог я примириться еще в невеселом моем детстве: тупая косность, холодное упрямство, неумение и нежелание упростить, убыстрить работу, косная лень ума, который не хочет задуматься над существОхМ дела. Там, в старой деревенской беспросветной страде,., это еще можно было понять и простить. Кому была охота вкладывать свою душу в чужой карман? А здесь, в советских учреждениях, меня прямо-таки бесили эти рыбьи холодные глаза, которыми какой-нибудь ответственный делопут взирал на посетителя, рабочего человека.
Этой работой я так увлекся, что забросил учебу. Выступая горячо на собраниях за культуру, я в то же время иногда не мог прочесть чье-нибудь заявление о приеме в комсомол и должен был передавать бумагу техническому секретарю.
В Орехове я женился. С женой своей я познакомился в Дровосеках. Мы очень понравились друг другу и сразу зарегистрировались, а потом я ее не видел пять дней и не знал даже, где ее найти. Она жила на другом конце деревни, адреса я не знал, а ходить по селу и спрашивать, где моя жена, было совестно.
Моя Евдокия Ерофеевна, простая и скромная женщина, стала мне верной подругой. В трудные годы, когда мне пришлось • перебиваться и ббльшую часть $7
времени отдавать ученью, она уверенной и хозяйской рукой вела нашу семью.
Летом, когда театр закрывался, меня переводили в парк контролером. Я проверял билеты у входа, ловил мальчишек — зайцев. В парке играла музыка. Мимо меня сновали нарядные парочки, а я стоял у входных ворот, думал о фабрике, о механиках, о людях, которые прочитали все книги и знают все машины.
ГЛАВА X
ДОЛИНА СЛЕЗ f	' '	•	•	•
Друзья мои и товарищи знали, что я недоволен своей работой. Но, вместо того чтобы отправить меня на производство, бюро ячейки комсомола неожиданно послало меня работать в приемный пункт беспризорных ребят в качестве воспитателя.
Я ужаснулся... Я отнекивался и сопротивлялся. Я объяснял, что неудобно посылать воспитателем человека, который сам-то не шибко грамотен. Меня все-таки уломали.
Приемный пункт для беспризорных помещался на краю города, возле оврага. Сзади был вокзал, а напротив — кладбище. Соседство для педагогического учреждения не слишком подходящее. На вокзале вечно шатались подозрительные люди, на кладбище скрывались бандиты. Беспризорники наши то и дело убегали от нас к своим бывшим друзьям, которые сновали вокруг дома.
Тогда была в моде педология, и мне объяснили, как я должен изучать детей. Я обязан был составлять характеристику каждого воспитанника. Беспризорника после трехмесячного изучения, если только он не удирал за это время, отправляли или в колонию, или в детский дом. Педологи уверяли, что лучшим способом распознавания ребенка служит рисование. Надо дать беспризорнику карандаш и бумагу, и пусть он рисует. Если он нарисует дом, то он обязательно будет жить в доме. Значит, его можно направить в хороший детский дом и он будет там жить и не убежит. Если он нарисует скотину, лошадей или коров, то его надо прямо отправить в колонию, где есть сельское хозяй-' 38	’	’ ’
ство. Если дитя нарисует собачку, то это дитя должно воспитываться непременно в колонии, где есть собаки. Если мальчик будет рисовать луга, моря, поля, леса, то, значит, он в доме жить не будет... -
Педологи перечислили чуть ли не все темы рисунков. Они не предусмотрели только, что значит, если приведенный с улицы паренек совсем ничего не хочет рисовать и скручивает выданную ему бумагу на цы-гарку или в лучшем случае намалюет такие виды, что лучше их уж не разгадывать...
В течение трех месяцев развозил я ребят по колониям. Возили мы по двенадцати человек. Однажды произошел такой случай. Нужно было отправлять солидную партию. Ребята были здоровые, лет по семнадцати. Никто из воспитателей не хотел с ними ехать. Парни стали безобразничать, ругаться, грозить руководителям. Заведующий, человек неуравновешенный, выхватил из кармана наган и закричал:
— Паразиты, я вас всех!..
— Ладно, — сказал я, — давай поеду. *
— Сколько тебе надо милиции? — спросил заведующий.
Везти ребят надо было в Подсолнечное, в Тарасовку и в колонию «Трудовой путь». Сперва я должен был заехать в Москву, в сектор охраны детства МОНО.
От милиции я отказался.
Пришел я с моей компанией на вокзал в Орехово-Зуеве. Только стал у кассы билеты брать, оглянулся__
ни одного моего поднадзорного не осталось... Я -перепугался. Ну, думаю, попадет мне. Однако билеты взял. Стою с билетами и не знаю, что делать. Через некоторое время смотрю один за одним подходят мои -парни. Кто курит, кто жует , что-то. Очевидно, настреляли уже.
— Разве так можно? —говорю.— Надо- говорить если уходить собрались.
Они мне:
*	не подведем. Ты дядя
подходящий.
Еду я-с ними, а сам не знаю, где это МОНО, как я его разыщу в Москве. Они меня успокаивают — ничего, довезем, не беспокойся. .
' В МОНО мне сказали:
— Детей мы направим,- но. провожатых мы вам не дадим. Сами везите.
Я говорю:
— Ладно, отправим сами.
А ребята кричат мне:
— Вези куда хочешь, все равно не убежим, только поскорее!
Рассказали мне, как в Тарасовку ехать. Я отобрал тех, которые имели направление в Тарасовку, а остальным говорю:
— Пока что гуляйте свободные, только имейте в виду: к такому-то часу в таком-то месте чтобы вы • были.
— Хорошо, езжай, не сомневайся.
Приехал я из Тарасовки, выхожу из вокзала, действительно, смотрю — все тут. Потом я отвез кого надо в Даниловку, в Сокольники. Последнего нужно было везти в Подсолнечное. Приезжаю туда, спрашиваю, где такая-то колония. Мне объясняют, что до колонии сорок пять верст. Показали дорогу. Я нанял извозчика. По дороге нас захватила вьюга. Я был без калош, в кепке. Замерз основательно. А паренек мой чуть совсем было не закоченел.
Кое-как добрались до села Пятницкого. До Подсолнечного осталось двадцать пять верст. Крестьяне вытащили нас из саней полузастывшими. Отогрели в чайной. Дальше извозчик наш ехать отказался. Нашелся другой мужик, боевой и задорный.
— Давай, — говорит, — повезу. У меня лошадка хорошая, я тебе тулуп хороший дам и пацана твоего одену.
Добрались мы до места, а оказывается, совсем не в ту колонию приехали. Настоящая-то колония находится в семи километрах от станции, а нас в эда-кую-то даль напрасно занесло. Переночевали мы у одного крестьянина, а утром отправились в обратный путь. Я сдал мальчика в колонию и вернулся обратно в Москву. Денег у меня не осталось ни копейки. К тому же я забыл, в какую сторону нужно ехать на трамвае. Заехал я куда-то, вылез, смотрю — не Курский это вокзал. Пошел я пешком, спрашиваю всех, как к Курскому вокзалу доцти. Путь лежал через Сухаревку. Есть хотелось ужасно. Я снял с себя толстовку и про-1 40
i
Веди куда хочешь, все равно не убежим...
дал на толкучке у Сухаревой башни. Дали мне два рубля. Я подкрепился, взял билет до Орехово-Зуева и поехал домой.
Попало мне за эту толстовку от жены!..
Потом отправили меня в колонию «Трудовой путь». Поехал я политруком. Дело было осенью, шел дождь, голые деревья гнулись от холодного ветра.-
Я приехал на станцию Сходня. От станции до колонии шла лесом шоссейная дорога. За мной прислали лошадь. Звали ее, как я потом узнал, Княжна. Она напоминала старый колченогий стул, на который опасно садиться.
Княжна хромала, шаталась и волокла за собой рваную пролетку, на которой восседал здоровый и гундосый парень. Мы поехали. Кучер оказался общительным.
— Политрук, а политрук? — гнусаво спросил он меня, как только мы отъехали. — Политрук, как тебя звать?
Я говорю:
— Иван Иванович.
— Иван Иванович, смотри, это Сахар-пустыня называется, потому что здесь в Петровки снег не тает.
Вот, думаю, хорошее название! Едем дальше вниз. Проехали реку Клязьму. Слышу опять:
— Политрук, а политрук? Забыл, как тебя звать.
— Иван Иванович.
— Иван Иванович, смотри, это гора Казбек, а вон там — Долина Слез.
И дальше всю дорогу рассказывал мне кучер, какие названия дали ребята холмам, рекам, долинам, перелескам, окружающим колонию.
Наконец мы подъехали к трехэтажному дому с красивыми колоннами. На' дворе висели часы. Двор окружали хорошие, прочные постройки. Когда-то это было имение Мартынова, того самого Мартынова, который убил Лермонтова. Убийца Мартынов, так гнусно обессмертивший свою фамилию, был похоронен здесь же, в склепе.
До революции в имении жили потомки Мартынова—последний из них был земский начальник.
Я ступил на большую лестницу и сразу отшатнулся. Она была загажена и замусорена. -Валялись разби
41

тые кирпичи, перевернутые расщепленные стулья. Сте-ны были исписаны такими словами, что и неграмотному совестно было бы глядеть. Здание гудело от беспорядочного топота ног и множества крикливых голосов.
Заведующего я нашел в его комнате. На меня хлынуло затхлой сыростью, какая бывает в. нетопленных комнатах. Но в комнате еще сохранилась прежняя барская обстановка: столы, хорошие кресла. Стены были обиты бархатом, лежали ковры.
Заведующий оказался славным коммунистом, бывшим командиром Красной армии, рабочим-литейщиком. Он показал мне все свое хозяйство. Тут были коровы, лошади, утки, куры, свиньи. Заведующий поводил меня по сапожной и столярной мастерским, показал электростанцию. Вокруг нас бегали, не обращая на нас никакого внимания, одичалые, рваные ребята, лохматые, нечесаные и грязные. Они курили, ругались, плевали...
— Нет, — сказал я, — я тут работать не буду.
Он стал уговаривать меня:
— Погоди, товарищ, все сделаем, получим обмундирование, постельные принадлежности, все наладим. Давай работать. Нужны люди.
И я остался.
Мы съездили в МОНО, добились денег, получили обмундирование, постельные принадлежности. «Теперь, — думал я, — дело пойдет».
Но, как только ребятам выдали чистое белье и новое обмундирование, они подняли форменный бунт.
— Не видал нас еще свет чистыми и не увидит! — кричали они. — Вы в кого нас заделать хотите?
' И через день нельзя было узнать новых вещей на ребятах. Кто пуговицы все посрывал, кто нарочно прожег пблы, доказывая, что одет не в новое...
Я понял, сколько сил потребуется от каждого из нас, чтобы справиться с этой оравой, чтобы заставить ребят жить по-человечески.
«Да, — сказал я себе, — попал ты, Иван Иванович, в Долину Слез — наплачешься».
ГЛАВА. XI
КОНЕЦ МАРТЫНОВА
Был в колонии парень, по прозванью Коля Коренной. Прежде он был вором. Это был рослый и сильный юноша. Он подчинил себе всех ребят и считался «коренным» атаманом всей колонии. Ему были подвластны «подкоренные», стоявшие во главе семерок.
Так было устроено тайное, подпольное самоуправление ребят в колонии.
Коля Коренной был признанным главой воспитанников. Он вел себя безукоризненно, выполнял все поручения, слушался воспитателей. Но я знал, что. это по его приказанию тайные семерки воруют и режут кур, крадут одеяла и сапоги, взламывают кладовые. Ребята действовали по указанию своего «коренного», но его никто никогда не выдавал. Каждый брал вину на себя. Николая боялись: кулак у него был тяжелый. Он раздобывал где-то водку и самогон и редко бывал трезвым. Он не скрывал от воспитателей, что у него имеются наган и финка. Но отнять у него оружие днем, не вызывая бунта всей колонии, было невозможно, а ночью он умел так прятать запретные вещи, что обнаружить их не удавалось.
Я внимательно следил за Николаем и как-то застал его, когда он собирался сам совершить один очень мерзкий проступок. Так как Коля дорожил своей репутацией, он несколько смутился.
— Эх ты, сыщик! — упрекнул он меня.
— Ты не думай, — ответил я ему, — я сам был когда-то беспризорником и весь ваш блат знаю — лучше некуда.	•
— Ну, тогда давай по-блатному стучать.
Мы разговорились с ним по-блатному. Шатаясь по: Кубани в голодные годы, я хорошо выучился этой музыке.
С этого дня Коля стал считаться со мной, и мне удалось установить через него первые и простейшие основы порядка в колонии. Но нам пришлось пережить еще много трудных дней. Всевозможные происшествия то и дело потрясали нашу и без того неспокойную жизнь.
Однажды произошла такая история. Был жаркий
43
день. Уже убирали клевер. Заведующий находился в Москве. Колонией командовал в эти дни я.
Ко мне подбежали ребята и с таинственным видом сообщили, что к колонии подъехала машина. Из нее вышли двое — мужчина и женщина. Они огляделись и прошли за церковь на кладбище, где похоронены все Мартыновы.
Ребята спрятались в кустах и поползли следом за приезжими. Они слышали, как мужчина рассказывал женщине: вот здесь похоронен такой-то, здесь — этот. Каждого мертвеца знал он по имени и отчеству. Потом мужчина вынул план и стал показывать, где стоял раньше собачник, где были конюшни. Затем он что-то отмерил на земле.
Из-за церкви вышла, заковыляла к приезжим бабка-ключница. Вдруг старуха остановилась, ахнула, всплеснула руками и чуть не упала. .Мужчина подбежал к ней и показал ей жестом, чтобы она не шумела. Старуха кинулась целовать у него руку.
По кладбищу шли другие наши ребята, поменьше. Мужчина подошел к ним.
. ‘ — У вас как будто корова есть. Нельзя ли молоч- ’ ка достать?
Малыши, ничего не подозревая,-рассказали, что заведующего нет, и обещали доложить политруку, мне. Но бабка замахала руками:
— Уходите, уходите!.. Не говорите ему. Он всегда ко мне придирается. Скажет еще — навела кого-нибудь.
Узнав об этом, я, не теряя ни минуты, пошел к ключнице.
—’ Ну, — говорю, — Панихида Ивановна, сознавайся, кто у тебя сейчас был?
С перепугу она мне все рассказала. Оказалось, что это приезжал один из Мартыновых, бывший земский начальник. С ним была его сестра.
— А где они живут?
— Не знаю.
Я сообщил об этом происшествии в район. Через несколько дней приехали чекисты и обнаружили большую дыру в стене. Вероятно, ночью Мартынов вынул спрятанные деньги.
Происшествие это очень заинтересовало ребят. Они все расспрашивали меня:	. ,
44
— Кто это был? Кто это такие Мартыновы?
Я рассказал им о Лермонтове. Я нашел в нашей библиотеке томик стихов поэта, и самые отчаянные «подкоренные», вместе со своим атаманом Колей Коренным, целый час без единой драки, в небывалой тишине слушали лермонтовские «Бородино», «Мцыри» и «Узника». Читал стихи я детям нескладно, спотыкаясь, но с чувством, с выражением, как учили меня в нашем сельском драмкружке в Дебрях.
Потом я рассказал ребятам все, что я слышал от нашего преподавателя о смерти Лермонтова. Я сам имел тогда смутное представление об этом: знал только, что царь сослал на Кавказ великого поэта за его вольные стихи, а там дворянин Мартынов убил Лермонтова на подстроенной дуэли.
— А ему. статью дали какую-нибудь? — спросил kto-то из ребят.
— Кому?
— Ну, Мартынову этому, который застрелил... Ничего ему за это не было?
Я, как мог, объяснил, что царь был доволен гибелью мятежного поэта, убийца остался безнаказанным, жил себе преспокойно, умер в довольстве и похоронен в имении, где сейчас — наша колония.
Ребята молчали. Я не привык к такой тишине у нас в колонии и с опаской поглядывал на воспитанников. Не нравилась мне эта тишина. Коля Коренной взял у меня из рук томик Лермонтова. Он задумчиво перелистывал страницы.
— «А вы, надменные потомки...» — прочитал он и вдруг вскочил: — Ах, заразы, гады!.. Это они и приезжали стенку нам ковырять, «надменные потомки»!.. Ребята, — закричал Коля, — какого чорта тут у нас Мартынов разлеживается себе!.. Не место ему тут лежать, раз он Лермонтова кончил, холера!.. Айда за мной!
Я пытался остановить разгоряченных ребят, но они, .предводительствуемые Колей Коренным, бросились к фамильному склепу Мартынова.
Не ожидал я, откровенно говоря, что чтение стихов приведет к таким мрачным последствиям.
Напрасно я пытался вразумить разбушевавшихся .парней. Пробовал объяснять, что расправу они затеяли
-45
*
Некрасивую, что невелика храбрость — воевать с прахом, что не к этому, мол, призывал «Лермонтов...
Куда там! Меня и близко не подпустили. А применять силу я тут не очень хотел. В колонии случались вещи похуже и с живыми людьми...
Через несколько, минут то, что осталось от бесславного убийцы поэта, было выволочено из склепа и вздернуто на пихту. Галки кружились над деревом. Коля Коренной стоял внизу и читал по книжке:
Висит скелет полуистлевший, Из глаз посыпался песок...
Он пригрозил кулаком:
— Ах, паразит, Лермонтова бить?!
— Эх, живым ты нам не попался! Мы бы из тебя щепок накололи, — поглядывая наверх, ругались ребята.— У, собака, демон! «Лермонтова застрелил!..
— Топить его в пруду! — скомандовал Коля. —
. Останки Мартынова сбросили на землю, поволокли и утопили в пруду.
В пустом склепе поселился сам Коля и с этого дня там всегда спал. Он брал с собой фонарь и читал на ночь Лермонтова.
ГЛАВА XII
ВЕРЬ, НО ПРОВЕРЯЙ!
Случай этот показал мне, что очень полагаться на Колю Коренного не следовало: сегодня он мог влиять на ребят, направляя их в хорошую сторону, завтра он готов был забыть обещание, данное мне, и вся наша многомесячная работа могла взлететь по одному его слову на воздух.
У Коли были ближайшие помощники, подручные, составлявшие вместе с ним основную, самую заядлую, неукротимую семерку Мы решили избавиться от них и отправить их из колонии куда следует. Но они откуда-то пронюхали о нашем решении и надумали расправиться с заведующим. Прошел лишь час, и окно в кабинете разлетелось вдребезги. Пущенный сильной рукой камень едва не попал в голову заведующего.
Мне было поручено созвать воспитанников для серьезного - разговора. Я собрал их в большой танцо-46
вальный зал. Заведующий стал требовать, чтобы ребята выдали ему того, кто бросил в окно камень. Он раскричался, затопал ногами, стал довольно грубо грозить всяческими карами. Я заметил, что ребята начинают медленно окружать нас. Они наступали незаметно, но с каждым мгновеньем круг суживался. Я увидел, что Николай лезет за пазуху и вынимает оттуда финку. В тот момент, когда он бросился на заведующего, я схватил его за руку. Заведующий скрылся' в канцелярию. Ребята сгрудились вокруг меня с угрозами, но я не выпустил главаря.
— Скажи, чтобы все расступились, — обратился я к Коле, — а с тобой пойдем поговорим на улице.
— Расскочись, братва, — вполголоса промолвил Коля.
Мне дали дорогу, и я вышел с Николаем, держа его под руку.
— Послушай, Николай, — сказал я, — тебе все равно жить здесь не придется. Не придется тебе больше здесь командовать. Лучше всего итти тебе в Моструд-дом. Здесь тебе уже не жизнь.
Он подумал минутку, засунув руки в карманы. Посмотрел на меня покачиваясь.
— Ладно, — проговорил он, — подожди, дай я возьму семерку, и тогда поедем.
Мы пришли в канцелярию. С опаской посматривал я то на заведующего, то на ребят. Коренной привел всю свою семерку. Кто их знает — набросятся сейчас и убьют. Что .с них возьмешь? Я держался наготове.
— Петр Павлович, давай разговаривать по-хорошему.
Заведующий спрашивает:
— Один?
Я говорю:
— Все семь хотят.
— Что у них есть?
— Все есть, что полагается.
И вдруг я вижу — Коля опять лезет за финкой. Вынул он финку да как бросит ее в пол. Зыкнула она у него, воткнулась в доску, встала и дрожит.
И нож мой, нож окровавленный, Воткнул, смеясь, в дубовый стол... — торжественным голосом сказал Коля Коренной.
47
— Помнишь, Иван Иванович, ты Лермонтова нам читал?
Он вынул наган и швырнул его на стол. И остальные все стали бросать в пол свои ножи. Николай подошел ко мне, обнял.
— Только ты меня повезешь! Слышишь? Обзовись.
Я спросил:
— Как?
Он говорит:
— По-ростовски.
Я припомнил все дрянные, изгаженные, вывихнутые и коверканные слова, которые узнал во время своих скитаний, вспомнил блатную клятву и отозвался по-ростовски...
На второй день я отправил всю семерку в Моструд-дом.	'	.
Воспользовавшись тем, что атмосфера в. колонии немножко очистилась, я решил прибрать ребят к рукам. Прихожу в мастерскую — никого нет. В классах тоже пустота. Сидят преподаватели одни-одинёшеньки и пальчиками по столу постукивают.
— А где ребята? — спрашиваю.
А мне отвечают:	.' *	-
— Мы что, воспитатели, что ли? Мы преподаватели, педагоги, мы не для этого получали высшее образование, чтобы гоняться за вашими архаровцами в лесу. *
Я пошел и доложил обо всем заведующему. Он распорядился созвать педагогов, а меня послал за ребятами. «Преподавателей-то созвать-легче всего, — думаю я, — а вот в лесу ребят найти — дело уж не такое простое».
Все же отправился на поиски. Заведующий кухней рассказал мне:
— Недавно ребята совершили налет — побрали кур, порезали уток, утащили голубей. Вероятно, они устроились где-нибудь поблизости в овраге, играют в карты, жарят и варят...
Словом, разгулялись мои птенчики...
Я вошел в лес. Вдруг—свист. Очевидно, сторожевые услышали меня. Шагаю прямо на свист. Выстрел. Делаю шаг — опять выстрел.
Но вот из-за деревьев вышел один из воспитанников.
48
I
— Что надо? — спрашивает он меня.
Я говорю:
— Мне ничего не надо. Мне нужно только, чтобы вы были в классах и мастерских.
— По чьему велению?
— Не по велению, а по моему хотению. И давайте-ка это быстро сделаем, а то плохо будет.
— Много мы таких слыхали! — говорит он. — А знаешь,, как мы вас в Уваровке топили?
Я не раз слышал про Уваровку, про большой бунт, который там возник. Многие из зачинщиков были- перевезены к нам.
— А ты Моструддом видел?—спрашиваю я в свою очередь.
— Ну, ладно, — говорит он. — А то, что у нас, все наше?
— Ваше.
Тогда он скомандовал:
— Оставить всё!
И, назначив кого-то из выбежавших ребят сторо- , жить, засунул все пальцы в рот и пронзительно засвистел. Крик прошел по всему лесу.
Через несколько минут я вошел в кабинет заведующего.
— Ребята все в сборе, ведите их по классам.
На этот раз мне удалось сломить их упрямство. Но надо было найти с ними общий язык. Мне хотелось показать ребятам, что я их не боюсь, что я верю им и убежден, что ничего плохого они мне не сделают.
Я предложил устроить ночное ‘ дежурство, якобы для защиты колонии от приезжих бандитов: на нас не раз совершались налеты. Первое дежурство я взял на себя.
Я провел собрание с ребятами и просил выделить мне .помощника для дежурства. Один из самых отчаян- -ных ребят, Вася Кошелев, согласился, но заявил, что он возьмет на дежурство нескольких товарищей.
Дежурили мы в канцелярии. Затопили камин. Я устроился поудобнее в кресле, положил в карман наган с таким расчетом, чтобы рукоятка его высовывалась, и сделал вид, что сплю. Я старательно храпел и больше всего боялся, что засну на самом деле, бдруг я чувствую: один из подручных осторожно лезет в карман ко
4 и. Г)дов	49
мне й медленно вытаскивает мой наган. Не очень йесё* лые мысли полезли мне в голову, но я терпеливо ждал, что будет дальше. Вдруг слышу заглушенный визг. Это основной дежурный, Вася Кошелев, ударил по щеке похитителя. Он вырвал у него наган, заскрипел зубами, беззвучно ругаясь, на цыпочках подошел ко мне и осторожно сунул оружие обратно мне в карман.
Я похрапел еще минут пятнадцать, а потом сделал Нид, что проснулся, протер глаза и говорю:
— Что же вы меня не разбудили?
— Пожалели вас: устали, наверно.
Так они поняли, что я им доверяю. Теперь я стал биться над тем, чтобы привить им культурные привычки. Мне хотелось, чтобы они ходили чистыми. Мне хотелось заинтересовать их книгами, привлечь их в комсомол. У меня возникла мысль, что неплохо было бы поставить спектакль вместе с молодежью из соседней деревни. Я рассчитывал, что если будут к нам ходить девчата, то ребятам волей-неволей нос придется прочищать. Сперва преподаватели пришли в.ужас.
— Вы — сумасшедший человек! Кто вам это разрешит — приглашать сюда деревенских? Их же наши изобьют!
Но я настоял на своем. Мы устроили у себя в колонии большой вечер, подготовили коротенький спектакль. Приехали к нам гости из деревни. Колония приобрела нарядный вид. Мы прибрались, почистились, зажгли всюду свет.
Сперва гости жаловались: у этого чересседельник сняли, у того супонь отрезали, уздечку обменяли.
— Все будет вам выдано, — успокоил я дорогих гостей.
Вечер прошел без особых скандалов, если не считать легких потасовок 'во дворе. А - утром смотрю — пошли мои ребята умываться. Некоторые пуговицы пришивают. Там смотришь — друг другу волосы подстригают. Смотрю сам и не верю: картина необыкновенная.
Не промахнулся, я в своем расчете. Дальше — больше. Развернули мы серьезную работу. Каждую шестидневку к нам привозили кинокартины. Девушки из деревни уже безбоязненно приходили к нам на кино, на кружки. Ребята наши стали сдержаннее на язык, пере-50
стали ругаться. Я добился в райкоме разрешения организовать комсомольскую ячейку.
Мы устраивали субботники, ходили в колхозы на весеннюю посевную, сажали картофель, оформляли детскую площадку в селе.
Был у нас беспризорник Вася Кошелев. Я уже говорил о нем. Маленький, шустрый, с бегающими глазами. Зимой и летом носил он длинное, до пят, пальто. Шапка у него всегда была надета на глаза. Из-под шапки торчали лохматые волосы. Говорил он мало, неохотно.^ К нам он был переведен из Уваровки, где был зачин-* щиком знаменитого бунта.
И вот этот самый Вася Кошелев был у нас секретарем комсомольской ячейки! Он научился хорошо и дельно выступать. Я не раз выезжал с ним в село. И бывало стоим мы на вокзале, ожидаем поезда. На Васе галифе и гимнастерка, аккуратная фуражка, комсомольский значок. Вокруг него собирается молодежь, а он что-то рассказывает.
Стою я, смотрю на него сбоку и не узнаю.
 У нас в колонии обнаружилось много талантливых ребят. Работа захватила их, и нашлись у нас свои художники, столяры, слесаря, механики. Открылись любители сельского хозяйства, любители книг и военного дела.
И все же, несмотря на эти удачи, я чувствовал, что воспитание ребят мне не по плечу. Спустя много лет я .прочел изумительную книгу писателя Макаренко «Педагогическая поэма». Прочел и подумал: «Эх, если бы она у меня была на Сходне!» У меня нехватало знаний, нехватало простой грамотности. А человек сложнее, чем самая мудрая’ машина.
ГЛАВА XIII
ТРЕТИЙ ПРОЛЕТ
В Москве строили метро. Люди в клеенчатых сапогах, в широких шляпах, просторных комбинезонах размашисто шагали по улицам, вылезали из-под земли, ехали на грузовиках. Вышки Метростроя глядели поверх дощатых заборов.
Москва строилась. Над грохочущими, полными дви-4*	--51
/Кения улицами возносились новые этажи, под землей грохотали взрывы Метростроя.
И сразу, как только я очутился в Москве, меня охватило нетерпеливое желание как можно скорее стать участником этой стройки, работать заодно с. людьми, которые шли, ехали, спешили навстречу мне, обгоняя меня, пересекали улицы, проносились на грузовиках.
Мои руки соскучились по тяжелым и твердым предметам труда. Сил у меня, было достаточно. Надо было только найти, куда их приложить.
. На заборах, мимо которых я шел, висели объявления: «Требуются рабочие... Производится набор...»
В селе Семеновском, за Калужской заставой, мы с’ женой сняли угол в крестьянской избе. Я старался подыскать работу в этом же районе. На глаза мне попалось объявление станкозавода имени Серго Орджоникидзе. В объявлении указывалось, что завод делает револьверные станки.. Мне понравилось это. Я решил пойти на завод, который выпускает станки, производящие револьверы. Я еще не знал тогда, что станки эти называются револьверными по принципу своего устройства и совсем не делают наганов.
Станкозавод находился более или менее близко к нашему жилищу. Пять километров, которые мне предстояло ежедневно проходить пешком туда и обратно, не пугали меня.
Я нанялся чернорабочим на завод револьверных станков имени Серго Орджоникидзе.
20 августа 1934 года я получил табель и отправился искать начальника третьего цеха, к которому меня послали работать. .
Шум заводского дня слегка оглушил меня. Вокруг гремели тележки-кары, гул железных механизмов сотрясал землю, быстро вращались колеса. Вокруг меня сложной, непонятной мне жизнью жил, шумел и двигался металл. Нескончаемым потоком лились вода и молоко — так мне показалось сперва, пока я не узнал, что это льется эмульсия. Я шел, стараясь занимать как можно меньше пространства. Пол под ногами казался мне почему-то сегодня неверным. Я все боялся поскользнуться. Мне казалось, что сделай я хоть одно неосторожное движение — и меня зацепит, потащит куда-нибудь под эти машины. Но, когда я пригляделся, 52
. я увидел спокойные лица молодых рабочих — юношей и девушек. Они были гораздо моложе меня. И мне вдруг стало стыдно, что я в свои двадцать семь лет еще ничему не научился, ничего не умею и трушу чего-то.
Я взял себя в руки, показал первому встречному свое направление, на котором стояла резолюция: «В третий пролет». И меня направили в третий пролет. Там встретил меня старый мастер пролета Семен Терентьевич Поляков. Он участливо расспросил меня, откуда я, где я работал прежде, как попал на завод.
Узнав все это, старик повел меня к другому мастеру — Фиолетову. Это был исполин, мужчина гигантского роста. Огромной рукой своей он взял меня за плечо, и мне показалось, что плечо у меня отвалилось.
— Ну, вот тебе и телёга, — сказал великан: — будешь возить детали. Принимайся, друг. В добрый час!
Я с радостью взялся за дело. Хватал детали и бросал их на тележку.
Тяжелая рука Фиолетова опустилась на мое плечо, легонько пригнула меня.
— Так нельзя, приятель, — услышал я. — Так не бросают детали: заусеницы сделаешь.	 
Впервые я слышал, что на металле могут быть заусеницы. Но детали свои я стал класть бережно.
Нагрузив свою тележку тяжелыми металлическими предметами и деталями, я покатил ее по цеху. Везти тележку было нетрудно. Вагонетку на торфоразработках тащить было куда тяжелее. Может быть, тележка и была тяжелой, но я этого не чувствовал — такой вое-, торг, охватил меня, когда я подумал, что наконец-то я работаю на большом заводе.
Третий пролет! Я — рабочий третьего пролета!
Ходики были*первым механизмом, с которым я познакомился. Старые, засиженные мухами, полные паутины и мусора деревенские ходики...
Паровик на торфоразработках, который я едва не загубил, был вторым моим знакомством из мира машин и техники.
А вот теперь я вступил в третий, да, в решающий третий пролет моей жизни!
Не чувствуя тяжести, не испытывая усталости, возил я по цеху от станка к станку свою тележку. С не-
53
привычки я весь вымазался в масле. Порезал руки об острые края металлических деталей. Но все это нисколько меня не огорчало. «Вот жизнь! — думал я.— Это работа!»
Идя пешком домой, я размечтался. Хорошие станки, замечательные станки, и всё молодые ребята на них работают! Что же я, совсем дурак, что не научусь? Только за какой станок мне браться?..
Я шел и всю дорогу строил самые приятные и увлекательные планы. Я был так возбужден, что, несмотря на утомление, не мог долго заснуть.
А утром я еле встал.
Спина болит, всего меня свело, порезанные руки вспухли. Встал и думаю: итти или бросить? И сразу решил, что надо итти, надо научиться возить тележку правильно, тогда все будет хорошо.
На заводе я стал присматриваться, как другие кладут детали. Тут же я задумался, как бы лучше распределить мои ездки по цеху, чтобы не делать зряшных движений, лишних концов.
Мне пришло в голову, что незачем возить тележку порожней. Я стал делать так: от контрольного стола везу детали к станку; тут же, чтобы не ехать мне обратно порожняком, беру у станка готовые детали и везу их контролеру. Это сразу сокращало число ездок. У меня уже не было моментов, когда я работал вхолостую. Меня поражало, как это никто до меня не додумался до такой простой вещи... Я сам не мог поверить, что нашел простейший способ сократить бесполезное время. Мне еще самому казалось, что тут что-нибудь не так. Я опасался, что у меня ничего не выйдет, что уплотнение рабочего времени у меня только кажущееся. Но уже скоро я один делал работу, которая прежде была нормой для трех чернорабочйх.
Я стал ударником, мне дали ударную карточку. В конце месяца я получил премию.
Меня заинтересовала работа распредов в нашем пролете. Распред — это уже довольно заметная фигура в цехе. Распред должен знать технологический процесс и все детали.
Я завидовал необыкновенной памяти Фиолетова. Возьмешь бывало деталь:
— Это какая?	,. • . •
54
— Триста семьдесят две тысячи пятьсот двенадцать, — отвечает он тотчас и безошибочно.
Постепенно стал узнавать детали и я. Теперь я уже немного разбирался в назначении окружавших меня станков. Я уже узнал, что револьверные станки, которые выпускает наш завод, называются так потому, что у них имеется семизарядная головка, в которую можно вставлять семь режущих инструментов. Такой станок обрабатывает цилиндрические и конические детали. Станки эти применяются на всех заводах Советского Союза. Без этих станков не построишь ни автомобильного мотора, ни комбайна, ни танка, ни хорошего нового станка.
Технически мой кругозор понемногу расширялся. Я теперь уже знал, что делает каждый станок в моем пролете и какую роль в общем производственном процессе завода играет сам пролет.
Завод разделялся на несколько цехов. Один цех назывался заготовительным. Там имелся склад всех нужных для станкостроения деталей.
В цехе валов делались цилиндрические валы, вращающиеся части будущих станков. Все это имело различное сечение, различные шейки. Был цех, который производил шестеренки всех видов. Имелся цех втулок. Здесь ’ производились самые различные втулки — длинные, цилиндрические, большого и малого диаметра. В специальном цехе делали рычаги: рычаги включения, сцепления, выключения. Тут же делались кулачки и все маховички, за исключением маховиков для м'оторов, которые производились в цехе втулок. .
Тепловую обработку металла, закалку его производили в термическом цехе. Специальный цех нормалей изготовлял шайбочки, болтики.
Был цех, готовивший крупные детали, станины. Они отливались на заводе «Станколит», в грубом, первородном состоянии доставлялись к нам на завод и тут обрабатывались.
Из сборочного цеха, из сочетания многих тысяч деталей, выходили законченные станки.
Наш третий пролет обрабатывал втулки. Это одна из самых сложных., самых ответственных операций Станкостроения,
55
• - >
Мастер Поляков, глядя на меня, любил почему-то предсказывать:
— Будешь ты, Гудов, револьверщиком., Парень ты здоровый, сильный. Подходит тебе это.
Но меня особенно привлекал фрезерный станок. Я часто ходил вокруг него, посматривал. Мне нравилась работа фрезеровщиков. Я видел, какие красивые, точные детали получались из брусков и болванок после обработки фрезом.
Видя, что я заглядываюсь на фрезерный станок, товарищи говорили мне:
— Брось, Ваня, это не для тебя: тут нужно синус, косинус знать. • .
Чтобы знать «синус-косинус» и все, что требуется для работы -на фрезерном станке, я решил устроиться на производственно-технические курсы. Но я не выдержал испытания. Оказалось, что синус и косинус надо знать уже при поступлении на курсы. Тогда я подал заявление на курсы револьверщиков. Меня избрали старостой. Я решил, что, пройдя курсы и обучившись как следует грамоте, я все-таки потом буду учиться на фрезеровщика. Простые дроби я уже знал и математику нашему дал слово, что буду учиться на «отлично».
Занятия математикой меня очень увлекали, и даже На работе, катая свою тележку по цеху, я все время в. уме решал* заданные примеры.
Не легко доставалась мне учеба. Смена моя работала с двенадцати часов. Я приходил из Семеновского к щести часам на курсы. Занимался до десяти часов. До работы оставалось два свободных часа, но итти в Семеновское, отмахивать туда и обратно пять километров, не имело смысла. И я оставался на заводе, чтобы лучше подготовиться к работе, присматривался, как работают другие, хорошо изучал станки.
Так работал я, когда меня досрочно перевели на станок, так как большинство ребят не выдержало испытаний.
Я сдал все зачеты на курсах на «отлично», получил' первую премию и на выпуске дал обещание, что стану отличником и у станка.
Раз я уже дал слово, надо было сдержать его.
ГЛАВА XIV
ЗНАТНЫЙ ИНОСТРАНЕЦ «ФРИЦ ВЕРНЕР»
В детстве мне частенько снился один и тот же сон. Будто серый статный конь, на котором я мечтал въехать в свою деревню, уже стоит передо мной и поводит крутыми боками и храпит, а я никак не могу взнуздать его. Не дается мне мой конь! Как ни бьюсь, как ни лажусь я вскочить на него — ничего у меня не выходит... А кругом стоит народ, все наши деревенские, и смеется надо мною: «Эх ты, какого коня тебе дали, а ты с ним не сладишь! Не‘тебе, видно, на таких конях ездить».
А конь никак не дается мне. Вот уж, кажется, управился я с ним, одолел его — нет, уходит из-под пальцев его скользкая серебристая шерсть в бледных яблоках...
Не во сне, а наяву, и не серый конь, а стальной сверкающий станок стоял передо мной теперь. А у меня немели руки от робости, и я боялся осрамиться при людях, как в дурном детском сне. Мне казалось, что протяни я руки к этому чудесному сооружению из матового отливающего металла, и отпрянет от меня станок.
Так было 20 марта 1935 года, когда старый мастер Поляков поставил меня работать на большой фрезерный станок.
— Берись, Гудов, — сказал мастер. — Становись и давай. Не робей, малый!
«Фриц Вернер» назывался этот станок. Это был дорогой горизонтально-фрезеровочный станок новейшей конструкции. Привезли его из-за границы. Сработали* станок в Германии.
На станке этом можно было делать различные детали— гайки скорости, муфты переключения, барабаны упора и другие деликатные, требующие точной работы части будущих станков.
Тут вам нужно объяснить, что такое фрезерный станок.
На фрезерном станке обрабатывают все детали, имеющие плоскую поверхность, квадраты, ромбы, детали, имеющие геометрическую форму, бруски любой толщины и любых размеров, зубья на шестеренках, ко-
57
нические, цилиндрические,-спиральные. Здесь изготовляют шпонки, режущий инструмент, сверла,
Рабочий инструмент, которым производят все вышеперечисленные работы, и называется фрезом. Часто путают фрезеровщиков с токарями по металлу. Но токарь работает цилиндрические окружности, вытачивает внутренние диаметры винтов, ходы. А нарезки зубьев он, например, не делает. И у токаря режущий инструмент стоит на месте — вращается изготавливаемая деталь. У нас же, у фрезеровщиков, вращается сам режущий инструмент, а обрабатываемая деталь стоит на месте. Фрезы бывают самые разные. Тут все зависит от того, какой конфигурации ты деталь обрабатываешь. Фрезы бывают и радиусные, и цилиндрические, и спиральные, и конические. Есть фрезы угловые, торцовые, хвостовые, фасонные, ступенчатые и т. д.
В то время мы у себя еще не умели выпускать сложные высококачественные фрезерные станки. Большей частью такие станки привозились из-за границы. Оттуда, из-за границы, прибыл и мой «Фриц Вернер», к которому меня теперь прикрепили.
Он стоял передо мной на цементированной площадке, вделанный в торцовый деревянный пол цеха. Он был метра два в вышину, сконструирован красиво и внушительно. И хотелось хорошо вымыть и вытереть руки, прежде чем браться за него.
Первой деталью, которую я обработал, была бронзовая гайка—;гайка быстрого хода, гайка скорости, как ее у нас называют. Наладчик Мотораев, хороший и знающий человек, спросил меня:
— Станок знаешь?
— Знаю.
— Включать умеешь?
— Хорошо умею.
— Разбираешься?
— Разбираюсь. •
Разбираться действительно я во всем разбирался. Устройство станка я узнал еще на курсах. Но одно дело знать, другое — уметь. Мотораев показал мне, как нужно делать гайку. Дело на первый взгляд казалось очень простым. Я присмотрелся и сказал, что попробую делать сам. Но. дело у меня не ладилось. Я часто ошибался, делал лишние обороты. В моторе моего * * » • • •
53
• в
‘станка было пять с половиной лошадиных сил. Надо ' было умело регулировать его работу, приноровиться ко всем особенностям станка. У меня не клеилось, дело двигалось очень медленно. Разумеется, о выполнении нормы нечего было и мечтать.
Я взмок от бесплодных усилий. На душе у меня было очень паршиво. Я чувствовал, что не оправдал надежд мастера.
Первые три месяца я должен был работать в качестве ученика, получая по сто рублей в месяц, хотя меня имели право поставить фрезеровщиком второго разряда и дать работу сдельно. Моя сменщица . Клава * Круглушина, работавшая тогда по четвертому разряду, зарабатывала много больше меня, и мне было очень обидно, что я с моей любовью к станку, с моим рвением и большой физической силой отстаю от девушки...	:
Потный, выпачканный, осатаневший от неполадок, -я пытался выработать как можно больше деталей, но это только портило дело. Не помогли тут ни синусы, ни косинусы, ни тангенсы, ни котангенсы, которые я изучил на курсах, не помог учебник Оглоблина «Фрезерные станки и работа на них». Не давался мне в руки проклятый иностранец, капризничал станок, словно издевался над деревенщиной. И в первый месяц я с грехом пополам выработал-только семьдесят девять процентов нормы.
Но постепенно я осваивался. День за днем я чувствовал себя у станка уверенн’ее. Упрямый германец начинал смиряться в моих руках. Он становился покорнее и отзывчивее. Как ни смешно, но мне часто помог гал здесь мой старый батрацкий опыт. Я помнил, что когда, скажем, лошадь везет тяжелый воз в гору, надо ей непременно отпустить чересседельник, иначе хомут будет давить шею лошади и она может упасть. Это правило я применил к станку. Когда на станке получалась сильная нагрузка, я быстро наклонялся к нему и слушал, как работают шестеренки. Я вслушивался, не слишком ли натужно он идет, не прерывается ли его дыхание. Я не допускал перегрузки, зная, что так можно вырвать шпонку или сорвать зуб в шестеренке.
Кавалеристы-буденновцы, бывавшие в нашей деревне, рассказывали, как они ходят за своими лошадьми,
59
как хороший боец чистит лошадь: он берет белую тряпочку и проводит по шерсти в разных направлениях; если на тряпочке ничего не осталось, значит хорошо вычищен конь, хорошо за ним смотрит боец.
И я себе завел отдельную чистую тряпочку. Когда станок был весь вытерт и начищен, я вынимал из кармана белую тряпочку и проводил ею по станку. И тряпочка оставалась у меня белой. Из своего крестьянского опыта я также хорошо помнил, что, запрягая лошадей, берешься за оглобли и тяжи и стараешься, чтобы все было затянуто туго и вплотную. Тогда лошадь везет стройно, ровно, без шатаний.
И вот в станке моем я крепко следил за затяжным болтом, не давал станку болтаться, иначе получалась плохая поверхность изготовляемой детали и быстро выходил из строя мой режущий инструмент.
Эти нехитрые примеры из моего крестьянского опыта, наивные, иногда смешные сходства часто помогали мне в моей новой работе, успокаивали меня в трудные минуты, как будто упрощали мои взаимоотношения с механизмом.
Но все же до нормы я никак не мог добраться. Меня это бесило. Я никак не мог понять, почему Клава Круглушина и другие наши фрезеровщики так опережают меня. Это меня страшно заедало. Я решил оставаться после работы и следить, как работают другие.
Мне хотелось разгадать секреты чужих успехов. Я оставался после работы на час, на два, но ничего таинственного в работе других фрезеровщиков заметить не мог. Работают так же, как и я. «Может быть, они при мне так работают? — подумал я. — Надо узнать, что они без меня делают».
Я стал приходить на работу пораньше, но шел не к станку, а становился где-нибудь в стороне и там, никем не замеченный, смотрел, как идет работа у других. И вот я стал подмечать, что они дают большие скорости, идут, как у нас говорят, с большой подачей. Я стал сам работать на большей скорости, и выработка у меня стала увеличиваться. Я стал подбираться к норме, а вскоре и превысил ее.
Я понял цену времени, мне стала дорога каждая минута. Я почувствовал, что в моем «Фриц Вернере» таят-60
ся замечательные возможности, которые мы далеко еще не использовали.
Общее -живое движение труда на заводе, укрепившаяся вера в свои силы взбудоражили меня. Кроме того, я’ почувствовал впервые в себе хозяйскую озабоченность советского рабочего. При всем моем уважении к почтенному «Фриц Вернеру», при всем моем преклонении перед замечательными техническими достижениями германцев я уже чувствовал себя хозяином станка. Мне все казалось, что в станке скрываются какие-то таинственные свойства, еще не разгаданные нами.
«Нет, дорогой Фриц Иванович, — думал я про себя,—.ты у меня все выложишь!»
Я стал прикидывать в уме всяческие новшества, упрощения, ускорения и обобщения отдельных работ. Я стал приглядываться к каждому своему движению, присматриваться к каждому процессу. Тут надо было все взять на заметку, все учесть, начиная от тяжелых оправок, которые вставляются в фрезеруемую гайку, и кончая мельчайшей пылинкой чугунных опилок.
Прежде всего я решил навести порядок у станка. В наших рабочих шкафах царила ужасающая неразбериха. Я уже батраком лапти свои привык класть на ночь в определенное место, чтобы утром не искать, а тут у великолепной сложной машины, требующей быстроты и исключительной точности в работе, надо было по четверть часа искать нужные инструменты. Чтобы отыскать ключ нужного номера, приходилось • выворачивать из тумбочки на пол весь сложный и громыхающий железный инвентарь, копаться в нем, примерять, пробовать, отбрасывать или слоняться по цеху, выпрашивая нужный инструмент у чужих станков. Все эти плашки, гаечки, прокладки, ключи были свалены в тумбочке как попало, без всякой системы и порядка. • Часа два рабочего времени уходило иногда, на эти бесполезные и нудные поиски.
Инженеры называли простои красивым именем — «оргнеполадки». Считалось нормальным, что на это уходило двадцать процентов рабочего времени.
Я принялся за дело. Я стал класть все на определенные полки по известному порядку. На одной полке — ключи, расположенные по убывающим номерам. На другой — болты и только болты. В одном и точно уста-
61
йовленном месте лежали у меня масленки, концы, фрезы, чертежи. Пока я работал сам, порядок в тумбочке сохранялся, и я, не глядя протянув руку, мог сразу найти любой ключ. Но я сменялся, и все оказывалось опять переворошенным вверх тормашками. Люди, не утруждая себя, клали взятые инструменты, куда им заблагорассудится.
Я понял, что одному тут сделать ничего нельзя. Надо договориться с другими.
— Слушай, Клава, — сказал я сменщице, — у тебя дома гардероб есть, буфет есть?
— Есть. .
— Скажи ты мне, пожалуйста, ты в. буфет платье кладешь?
— Что ты, сумасшедший?
— Погоди! А в гардероб посуду ставишь?
— Да брось.ты смеяться!
— Так какая же разница?.. Ты заведи, себе и тут такой порядок: где у тебя ключи лежат, пусть это будет буфет, а где болты — считай, что ли, гардеробом. Вот и не будешь путать.
Мы завели такой порядок, что при передаче станка проверяли и состояние тумбочки. И если у кого-нибудь не оказывалось на месте нужного ключа, то смену не принимали. Так и привыкли к этому. Потом я отшлифовал все и покрасил тумбочку белой краской. Расчет был простой: грязные болты не положишь в чистую тумбочку. Кроме того, хорошо отшлифованный ключ не имеет заусениц, не режет рук.
Была у нас привычка бить болванкой по ключу. Это портило, срывало резьбу, ключи выходили из строя. А я на отшлифованных ключах нарезал наши фамилии. По своей фамилии бить как-то неудобно, да * и ключи с фамилией никто украсть не может.
От такого хорошего обращения и доброго порядка мой аккуратный немец перестал артачиться у меня в руках. Я теперь не мог на него пожаловаться. Да и он, если бы умел говорить, вряд ли что смог бы сказать про меня худого.
Я стал перевыполнять норму. Но мне казалось, что все это мало. «Нет, — говорил я, — есть еще какие-то секреты...»
ГЛАВА XV
ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ ИВАНА-БОГАТЫРЯ
Если уткнуться носом в свой станок и ничего, кроме него, не видеть, вряд ли добьешься большого толка. Надо чувствовать себя захваченным в общий большой производственный поток завода и проверять, верно ли у тебя налажена связь с другими элементами производства.
Я стал интересоваться вопросами планировки. Я приглядывался к работе распредов. Надо было работать в дружбе с ними. Мой «Фриц Вернер» мог обрабатывать сто двадцать различных деталей. И бывало так, что мне за одну смену давали три, четыре, а то и пять различных заданий. Утром я, допустим, обрабатывал чугун, через два часа мне приносили стальные детали, и я должен был снимать делительную головку, сухо вытирать весь станок, убирать чугунные опилки, ставить новые фрезы, переходить на работу с тисками, давать охлаждение, эмульсией. Проработал два часа на стали— приносят мне бронзу... Опять все меняй!
Переналадки отнимали много времени. Поэтому я стал заранее планировать свой рабочий день и с утра говорил распредам:
— Дайте мне сегодня, чтобы я работал только на тисках и только сталь. Во всяком случае, однородную работу.
Затем я стал заглядывать в альбомы технологического процесса. Это помогало мне, подкрепляло мои догадки теорией, точными цифрами. Это облегчало и распреду выбор задания при выписывании наряда. Зная заранее, какую деталь мне предстоит обработать завтра, я тщательно выписывал из альбома весь процесс.
Возвращаясь пешком домой, я имел время продумать, что тут можно применить нового, что упростить. И назавтра я приходил с готовым решением и с твердым планом работы.
У меня уже были некоторые свои соображения и догадки. Применять их на практике днем мне никто бы не разрешил. И я решил работать ночью. Ночью в цехе оставались только мастер и наладчик. Если все шло хорошо, они спали где-нибудь и не мешали мне
63
экспериментировать, пробовать, догадываться. А я пробовал ставить два фреза вместо одного, давать большую подачу, прибавлять скорости. Утром, к приходу старшего мастера, к семи часам, я убирал лишний фрез, давая обычную скорость, и старался выглядеть паинькой...
Народ стал обращать внимание на то, что у меня утром оказывалось что-то уж слишком много выработанных деталей. Но как ни придирался технический контроль, подозревая здесь разные подвохи, как ни искал брака, неточностей, ничего найти не мог, и выработанные мною детали получали высокую отметку.
На меня стали коситься. Иногда кто-нибудь, не выдержав, говорил мне:
— Ты слышь, Гудов, ты, брат, того, потише работай... Ты еще молодой, сопливый, телегу недавно возил... Силу, видно, не знаешь, куда девать. Дурной ты! Повысят нам из-за тебя нормы... Ты делай много, это твое дело, на здоровье... Только ты не гори, отдыхай себе... Так-то лучше будет, смотри.
• Должен сознаться, что разговоры эти действовали на меня, и я решил подчиниться. Сделаю за смену триста процентов и начинаю подсчитывать, сколько мне сказать, чтобы вышло, ну, скажем, сто двадцать процентов. И сдавал продукцию на сто двадцать процентов, а остальные сто восемьдесят припрятывал, оставляя на завтрашний день, боясь, что завтра будут какие-нибудь неполадки и я не смогу выработать полной нормы.
Так я обманывал и себя, и завод, и государство.
Но всё же кругом стали поговаривать обо мне. На производственном совещании мастер Поляков выступил с речью и сказал:
— Вот надо по кому равняться. Вот Гудов. Вчерашний чернорабочий, а смотрите: много делает, хорошую продукцию выпускает. Только он никак никому не говорит, чем он этого достигает’
Некоторые закричали:
— Давай, давай, рассказывай!..
Я рассказывать не умел, да и боялся: расскажешь — опять еще заругают. Я встал, покраснел, посопел и говорю:
64
— Нечего тут рассказывать. Я вам прямо скажу: я вырабатываю много и хорошо потому, что работаю я вручную. У меня силы больше, чем в станке «Фриц Вернер».
А станок мой имел пять с половиной лошадиных сил.
Посмотрел народ на меня — и только головой покачали. А я расправил плечи, напружил мускулы, выпятил грудь, оглядел всех и сел.
Тут поднялся шум:
— Ну, вот видите! А вы хотите, чтобы все имели столько же сил. Глядите, какой он здоровый, мордастый! Не все так могут.
И поверили, поверили, наивные люди!.. Поверили, что я сильнее станка, что во мне силы больше, чем у пяти с половиной лошадей!
Пошла по заводу слава обо мне как о невиданном силаче. Люди при встрече сторонились, вежливо уступая мне дорогу, чтобы я нечаянно не задел. Так зачислили меня в Иваны-богатыри.
И никто не хотел замечать, что я, работая ночью, ставил на своем станке два фреза вместо одного и теперь деталь получала сразу уже не одну, а две нарезки, ложбинки. Этим я вдвое сокращал ее пребывание в станке. Затем, когда деталь обрабатывалась, я вставлял в припасенные оправки очередные детали. Оканчивая обработку одной гайки, я мог вставлять новую оправку, не теряя ни секунды на подготовку. Скоро мой «Фриц Вернер» развил такую прыть, что револьверщики и токари уже не успевали подавать мне детали. У меня начались простои из-за отсутствия материала. Люди не привыкли к такой быстрой работе и не могли примениться ко мне. Приду ночью на работу, а меня посылают назад. Ходил я так двенадцать дней. Как явлюсь, так меня домой отправляют. /
— А чорт на тебя наготовится! — говорят. — Ты уж больно работать стал, гонишь, когда не просят. Вот походишь еще недельку без дела и будешь делать, как все люди делают.
Я обиделся:
— Что вы меня посылаете? Я уже полмесяца зря приходил. Должен я семейство кормить? По-моему, у 5 И Гудов	65
нас так делать не полагается. Надо получше продумать, планировать как следует.
— Ну, много знать стал! Меньше болтать будешь.
Я обозлился и пошел искать детали сам. Нашел немного, стал налаживать работу и вдруг увидел, что в делительной головке нет сектора на диске. А это очень существенная часть. Я подошел к иностранцу-наладчику, работавшему у нас в цехе.
— Слушайте, у меня сектора, нет на делительной головке.
— Не знаю, какой сектор, куда сектор, зашем сектор. Ты должен сам знай...
Он плохо говорил по-русски. Я объясняю:
— Вы наш наладчик. • Кто же еще обязан следить за такой машиной?
— Нэ ушить меня! — кричит он. — Когда денег много заработать — ты карош, когда мало — ты плох.
И обругал меня грязными, обидными словами. Этому он уже научился. Размахался кулаками и выгнал меня. Я отправился к мастеру. Рассказал ему, как дело было, а он говорит:
— А что же, я буду тебе ходить за делительной головкой? Ступай да сам и ищи!
Я ждал целый час, пробовал искать, но бросил это бесполезное занятие. Потом мне дали, словно издеваясь, не ту часть, что я просил. Она не подходила к «Фриц Вернеру». Я отказался работать при таких условиях.
— А не будешь, так уходи! — закричал наладчик.
И опять обругал меня самыми хамскими словами. Я пошел искать правды у старшего мастера. Пришел к нему, рассказал, как меня обругали, и, желая все передать в точности, по простоте душевной стал подробно передавать, как меня ругали. Старший мастер слушал, слушал меня и вдруг заорал:
— Что же ты, хулиган, так при мне ругаешься!..
Как ни объяснял я, что это я не ругаюсь, а лишь передаю, как другие бранились, меня выгнали. Утром в цехе была вывешена бумажка, на которой было написано, что Гудов грызется с рабочими, заводит склоку, нецензурными словами передавал мастеру свой скандал с наладчиком, и т. д. и т. п.
66
И меня уволйли с зайода.
Две недели я не работал. Я устроился уже было на другую работу и зашел на завод, чтобы взять окончательно расчет. Меня встретил новый начальник цеха:
— Слушай, Гудов, брось, давай оставайся. Дам я тебе строгий выговор с предупреждением — и все. Оставайся.
Мне жалко было уходить с завода, я подумал немного, поборол в себе обиду и вернулся в цех.
Был вывешен новый приказ. В нем мне объявлялся строгий выговор с предупреждением, что в случае повторения я буду уволен с завода,..
Сейчас, когда я могу спокойно и беспристрастно рассудить, кто был прав, кто виноват в этой истории, я должен честно сказать, что парень я в то время был горячий; с озорными повадками, на язык грубоватый и нравом не мягонький. Вероятно, я тогда и сам кое в чем был виноват. Но это, конечно, дела не меняет. Я только облегчил моим противникам расправу со слишком беспокойным человеком, каким они меня считали.
Туго мне пришлось. Надо мной посмеивались, я слышал обидные намеки, меня старались поссорить с моей сменщицей, мне предсказывали еще бблыпие неприятности. Но я уже теперь не обращал никакого внимания на эти нелепые разговоры. «Фриц Вернер», подчиняясь моему упрямству, открывал в своих блестящих смазанных недрах такие возможности, какие не снились даже и мне самому.
Через некоторое время у нас на заводе услышали о движении отличников, которое началось на одном предприятии оборонной промышленности. Это очень обрадовало меня. Ну, решил я, тут-то я добьюсь! Значит, я не один! Раз уж есть такое движение, вот, значит, я и буду отличником. И действительно, я очень скоро стал первым отличником на заводе. Клава Круглушина, моя сменщица, по которой я прежде равнялся, стала «хоро-шисткой» и с изумлением поглядывала на меня.
Теперь я был убежден, что борюсь за правое дело, что успехи мои не фанфаронство, не случайность и я делаю полезное дело, пора которому давно приспела. И, набравшись смелости, я заявил, что через три месяца, к Октябрьской годовщине, я буду давать сто 5’	67
семьдесят пять процентов плана — и всю продукцию на «отлично».
Услышав это, одни просто обалдели, другие отмахивались, третьи меня насмех поднимали.
Между тем слух о моем увольнении дошел до самого Серго Орджоникидзе, и нарком сказал нашему директору:
’— Смотри, ты прекрати эти безобразия.
И вот далеко, на Донбассе, раздался всем памятный, разнесшийся по всему миру удар забойного молотка Алексея Стаханова. У нас на заводе много говорили о его рекорде. Я прочитал в газетах статьи о работе Стаханова и впервые услышал новое слово «стахановец»; Я ходил сам не свой.
Подвиг Стаханова потряс меня. Нашелся такой человек, который открыто решился начать работу наперекор привычке. Нашелся человек, который делом закрепил то, что мне только еще подсказывали сметка, чутье и творческий азарт.
Я почувствовал праздничный подъем. В статьях, очерках, в заметках о стахановском движении я нашел те слова и мысли, которые подслушал в себе уже давно, не умея только выразить их как следует. «Чорт возьми, Иван Иванович, а ведь ты как будто стахановец!»
Цех получил задание срочно изготовить специальные детали. Поляков сказал мне:
— Товарищ Гудов, это надо обязательно сделать. Понатужься, поработай хоть три смены, но сделай.
Я почувствовал, что здесь, на этих деталях, я могу доказать свою правоту. Я принялся за работу. Достал запасные фрезы в соседнем цехе, и, вместо того чтобы обработать деталь с двух проходов, как требовал этого исконный технологический процесс, я- стал обрабатывать в один проход и при этом давал большую подачу.
Я обрабатывал запорную крышку. По старым правилам, сперва надо было фрезеровать фрезом в сто тридцать миллиметров, потом снять этот фрез, поставить двести миллиметров и пропускать деталь снова.
Затрачивалось очень много времени на перемену фреза, на крепление детали. А я сразу поставил фрез 68
диаметром в двести миллиметров. Пропущу раз — и деталь готова. Два фреза я держал в запасе на случай, если первый затупится. Немец-наладчик боялся,, что станок не возьмет, а фрез быстро сточится и выйдет из строя. Но то были напрасные опасения. Я работал быстро, но осторожно. Вначале, при врезании, я действовал вручную, а когда фрез подходил к центру детали, я включал механизм, потому что здесь требовалось большое усилие. И, раньше чем кончилась смена, все детали были готовы.
Я остановил, прибрал, станок, сложил готовые детали. Они стояли сверкающими рядами, как войска на параде. Контролер проверил всю продукцию и дал отличную отметку.
Поляков, беспокоившийся о судьбе деталей, прибежал, озабоченный, и спрашивает:
— Много сделал?
Я говорю:
— Все сделал.
Он ничего не сказал, только посмотрел на меня с недоверием, похмыкал, высморкался и отошел.
Я решил пойти домой. Пришел домой, лег спать. Не спится. Ох, думаю, всыпят мне за такую выработку! Очень уж много... Скажут еще, что рисковал на таких важных деталях. Мог запороть...
Вдруг слышу — проезжает по улице машина. Остановилась. Спрашивают:
— Гудов здесь живет?
Я выскочил. А уж там народ подбежал. Интересуется, зачем это легковая машина пришла к Гудову. А мне то жарко, то холодно делается.
Усадили меня в машину. Ну, думаю, сроду не ездил, а теперь напоследок попробую. Всыпят мне, наверное. Выгонят с завода... И уже по дороге соображаю, куда мне лучше пойти наниматься, где я буду искать защиты и правды.
На заводе меня обступили.
— Ты за сколько смен это сделал?
Побоялся я сказать, что за одну, решил немного дело смягчить.
— Это я за две смены, — говорю.
— А фрез один стоял?
— Один.
&
— А станок?
— Станок как станок, — говорю.
Смотрю — мастер проверяет: ходит вокруг станка, на корточки присаживается. Народ детали осматривает. Ничего не понимают. И я еще не понимаю, что со мной будет. И вдруг вижу — вывешивают на стене плакат, и там чернилами довольно коряво, но во весь лист написано:
«Гудов является инициатором стахановско-изотов-ского движения на заводе. За две смены выполнил 410%».
«Эх, — думаю, — вот дурак! Сам себя наполовину зарезал. Можно было на полной гармони сыграть, а сыграл опять на половинке».
Но тут уже мне стыдно было сознаваться, что я всю эту продукцию выработал за одну смену. Я ничего не сказал, промолчал. Но в приказе начальника цеха мне была объявлена благодарность. Мне дали премию в сто рублей, перевели из учеников сразу в четвертый разряд, предложили перенести опыт на все станки цеха, давать мне всё без очереди и во всем помогать. Теперь-то, думаю, хорошо, теперь-то я буду работать уже по-настоящему, в открытую, полным ходом.
И, когда собрались вокруг меня товарищи по цеху, молодые рабочие, я им рассказал все начистоту. Я рассказал им, как я работал и в чем мой секрет.
— Нет тут никаких чудес, — сказал я, — и кончился Иван-богатырь. Тут ему и славу поют и честь воздают. А дело простое: нет Ивана-богатыря, но есть в нашем цехе станок «Фриц Вернер» и есть фрезеровщик Иван Гудов... Вот о них и разговор...
ГЛАВА ХГ1
СО ВСЕМИ ВМЕСТЕ
Еще кое-что сообразив, я стал вырабатывать на моем станке по пять норм за смену. Моя сменщица, способная Клава Круглушина, с которой я поделился своими находками, не отставала от меня. Однажды она выработала пять с половиной норм. Мне пришлось уже немного напрячься, чтобы перекрыть ее, и так, сорев-70	'
нуясь, стараясь не отставать друг от друга, мы все выше и выше поднимали нашу выработку.
За нами стали подтягиваться и другие. Мне теперь хотелось, чтобы как можно больше народу научилось работать по-новому. Я убедился, что рекордная выработка может стать постоянным, ежедневным методом лишь тогда, когда весь цех, весь завод работает по-стахановски, когда ты участвуешь в едином, сквозном движении. Одному держать постоянно высокий уровень невозможно. Тебе просто не будет хватать материала, ты будешь все время вырываться, как слишком быстро шагающий - человек вырывается из строя медленно ковыляющих товарищей.
Я еще наталкивался на сопротивление тугодумов. Меня еще пытались задвинуть, затереть мои старые недоброжелатели. Некоторые администраторы, помнившие наши старые взаимные обиды, волей-неволей должны были внедрять мои методы, но самого меня они пытались держать в тени. Сейчас все это было мне уже не страшно: волна могучего стахановского потока катилась по стране, гребень ее подымался все выше. Люди; ленивые умом, люди трусливой привычки были сметены этим замечательным движением.
Я слышал, что про меня уже спрашивал Никита Сергеевич Хрущев, интересовался моей работой, хотел повидаться со мной, поговорить.
Однажды, когда я заканчивал работу, ко мне подошел начальник цеха.
— Знаешь, — сказал он, — нарком вызывает завтра тебя. Я пойду с тобой.
Я обомлел:
— Куда, к Серго?
Я смутился. Батюшки! Что ж я буду говорить там? Я представил себе, как мы вдвоем с начальником цеха придем к Серго. Неужели я увижу Орджоникидзе, буду с ним разговаривать?
Я побежал домой поделиться своим волнением и радостью с женой. Я не мог придумать, что мне надо сделать ради такого торжественного случая. Может, надо пойти выпить? Но пить мне не хотелось. Мне хотелось трезвой и чистой головой обдумать слова, которые я должен сказать наутро народному комиссару. « »
71
• J
I
Новая манера работы, открывшийся смысл ее, иное отношение к своему труду заставили меня и к жизни своей присмотреться заново. Теперь, работая, я требовал от себя точных движений, чистоты и культуры во всем. Незаметно для себя стал я следить за своими повадками и вне завода — дома, на улице. Захотелось и говорить чище, избавиться от мусорных слов. Захотелось, чтоб и в жизни не было у меня больше зряшных минут, на которые я еще недавно разменивал свое время. Оказалось, что не только рабочее время, но и часы отдыха можно сделать куда более емкими — надо лишь использовать с толком все свои возможности. .
В колхозе, в Семеновском, и дома мало кто поверил мне.
• — Брось ты... полно тебе... Подумаешь, советоваться будут с тобой, что ли? Нужен ты...
На другой день на заводе директор и начальник цеха внимательно осмотрели меня, поправили на мне пояс, подбадривающе похлопали по плечу. Не робей, дескать, Иван, все будет хорошо. И мы отправились в наркомат.
Нас ввели в большую комнату. На длинном столе в вазах лежали яблоки и апельсины. В высокие окна лился мягкий свет московского осеннего дня. Вокруг стола множество стульев. Те из них, что были поближе к президиуму, были уже заняты. Я вгляделся в одного из сидевшцх там и узнал его. Не раз видел я на портретах этого худощавого парня с бледноватым лицом, большими серыми глазами под длинными ресницами.
Это был Алексей Стаханов. Я узнал его. Только я почему-то думал, что он гораздо крупнее и тяжелее.
А в это время за нами, сзади, совсем не там, где мы ждали, раскрылась дверь, и вошел товарищ Орджоникидзе. Он шел по комнате, здороваясь со всеми за Руку.
Вот он подошел и ко мне. Я почувствовал простое, теплое и крепкое пожатие его руки.
— Откуда? — спросил он.
— Со станкозавода вашего имени в Москве.
— Это Гудов — ты? Слышал, слышал! Хорошо, поговорим, как тебя с завода прогоняли.
Во все глаза смотрел я на него. Это был человек, который понимал и знал мою мечту и думы всех со-п
бравшихся здесь. Я представил себе: вот, допустим, я на фронте и хорошо дерусь на своем участке. Но я не могу еще представить себе сразу общую картину похода. А вот он, командарм, он видит движение всех армий и знает, какое место занимает каждый из нас в этом наступлении.
Орджоникидзе подошел к Стаханову, восхищенно потряс его за плечо.
— Так вот ты какой! — сказал он. — А я думал, ты великан.
Я обрадовался, что не одному мне Стаханов казался гигантом. Я вспомнил, как и меня сперва считали в •цехе богатырем. Я почувствовал'вдруг, что люди, собравшиеся в этой комнате, мне очень дороги. Это близкие, родные люди, с которыми у нас одно дело, одна цель.
Когда утихли аплодисменты, все немного успокоились и расселись. Товарищ. Орджоникидзе сказал:
— Ну, расскажите, какие вы чудеса творите.
Народ стал выступать, дошла очередь и до меня. Серго сказал:
— Гудов пусть расскажет в течение пяти минут, как его выгоняли. Очень интересно.
Я подошел к столу и стал рассказывать о достижениях нашего завода. Дескать, завод хороший, а делается там то-то и то-то. Но Орджоникидзе перебил меня:
— Нет, товарищ Гудов, подожди, ты про это не рассказывай. Это мы и без тебя знаем. Ты, во-первых, раскрой мне секрет, как ты добиваешься такой большой выработки, а затем расскажи, как тебя выгоняли.
Я говорю:	*
— Товарищ Серго, вы у меня уже несколько минут отняли. Теперь дайте мне больше времени.
Он засмеялся:
— Хорошо, хорошо, набавим!
И пришлось мне все рассказывать. Едва я успел кончить, как товарищ Орджоникидзе встал и сказал директору:
— Что ж это за безобразие у вас? Заклеймить позором надо таких работников!
Потом обернулся ко мне:
____	’	'	73
— Вот, товарищ Гудов, завтра к Сталину пойдем. С каким процентом пойдешь?
Я говорю:
— Да не меньше трехсот.
На другой день меня вызвали в Московский комитет партии, к товарищу Хрущеву. Но оказалось, что он меня ждет в Центральном комитете.
Я поднялся на лифте, предъявил пропуск. Я шел по коридору, читал на дверях: «А. А. Жданов», «А. А. Андреев»...
Вдруг я увидел, что навстречу по коридору идет Серго в длинной шинели, а рядом с ним Ворошилов.
— А, товарищ Гудов, здравствуй!
Я оторопел. Не думал я, что Орджоникидзе запомнит меня. Орджоникидзе и Ворошилов поздоровались со мной, и Климентий Ефремович оглядел меня с добрым любопытством.
Меня провели в зал заседаний. Я осмотрелся, ища глазами товарища Сталина, но его еще не было. Вдоль стен на высоких подставках стояли зеркальные прожекторы. Около них суетились люди. Готовились к киносъемке. Я заметил, куда направляют свет прожекторов, а через несколько минут увидал, что залитая сиянием юпитеров дверь открылась и вошли Молотов, Каганович, а за-ними — Сталин.
Впервые я видел Сталина. С радушием и нескрываемым интересом вглядывался он в наши лица, а мы аплодировали, кричали, стихали и снова аплодировали, приветствуя его. Я почувствовал, что этот день — самый значительный день в моей жизни. Я с радостью подумал, что делаю, видно, неплохое дело, если оно привело меня в один зал со Сталиным.
Начался Первый всесоюзный слет стахановцев промышленности и транспорта. В конце заседания я заметил, что товарищ Сталин, наклонившись к Серго, что-то сказал ему, и Орджоникидзе объявил:
— На этом совещание здесь закрываем, переходим в Кремль, в Андреевский зал.
Нам объяснили:
— Выходите и садитесь на любую машину.
«Вот .это, — думаю, — почет: на любую машину!»
Этот день был таким необыкновенным, так неожиданно ц быстро произошло все: вчера еще сомнения,
борьба, трудности, а сегодня — Кремль!.. Мне казалось, что, выйдя из здания, я могу остановить-любую машину. Все в этот день казалось возможным.
Дело обстояло гораздо проще: у здания ЦК стояли вызванные машины и ждали нас. Мы приехали в Кремль. Я был впервые в Кремле и останавливался на каждом шагу: осматривал картины, любопытной рукой щупал лепку на стенах, перила, отделку.
Выступали Стаханов, Вусыгин, Кривонос. Мне казалось, что это выступают мои старые товарищи, с которыми я поделился своими мыслями. Очень правильно, именно то, что нужно сказать, говорили они, будто мы заранее с ними столковались. Видно, приспело время всему народу браться за работу по-новому, по-умному!
Потом, в конце слета, выступал Сталин. И мы услышали слова, которые ст^ли с этого дня народной пословицей: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее, — сказал Сталиц. — А когда весело живется, работа спорится...» Все, что я передумал, все, что я сделал, осветилось внезапным ярким светом, стало выпуклым, ясным. Мне показалось, что и сам я вырос на голову после этой речи.
Мне захотелось сделать что-нибудь действительно большое. Мне захотелось ответить на речь Иосифа Виссарионовича каким-то необыкновенным достижением. И я дал обещание выработать тысячу процентов нормы за одну смену, изготовляя запорную крышку.
Теперь уже не пришлось думать обо всем мне одному. На заводе все очень заинтересовались моим обещанием. Посыпались всевозможные советы мастеров, инженеров, техников. Назначили день. А у нас еще не все было хорошо продумано. Детали заготовили, но как ’надо их обрабатывать, мне было еще не совсем ясно. Я решил, что буду обрабатывать шесть деталей одновременно двумя фрезами. В пять раз увеличили подачу. Так было задумано. Но тут возникли разные трудности. Чтобы сжать тисками ставящиеся друг за другом детали, необходимо было, чтобы детали имели точный, строго определенный размер — одна в одну. Значит, нужно было произвести шлифовку с одного торца. На шлифовальном станке можно было отшли-
фовать разом партию в двадцать штук. Но следующие двадцать штук будут уже несколько разниться от деталей первой партии. И вот тут был очень простой секрет, который почему-то никому не приходил в голову. Ведь если эти не точно одинаковые детали перемешать, а потом сжать их сразу по шесть в тиски, то на станке произойдет авария. Тогда я взял и отметил разными красками каждую партию заготовленных по двадцати штук деталей. И, следовательно, в станок у ' меня попадали детали совершенно однородные.
Все было подготовлено, все продумано до мелочей.
Но накануне решающего дня хватились — исчезли куда-то детали... Один из моих старых «доброжелателей» якобы нечаянно отдал все мои, меченные белой краской детали на другие станки. Их уже использовали другие рабочие, обрабатывая в три-четыре смены. Значит, готовящийся мой рекорд сорван...
Но тут. мои друзья возмутились. Об этом узнал весь завод. Виновника уволили с работы. Рабочие взялись быстро изготовить детали для моего станка и выполнили свое обещание.
Вечером я должен был опробовать, как пойдет дело. Надо было посмотреть, повезет ли станок с такой нагрузкой, какие встретятся трудности, какие дефекты можно устранить заранее.
Вечером вокруг моего станка собрался, народ. Здесь были инженеры, техники, наладчики, рабочие. Все с любопытством осматривали мой станок. Все знали, что завтра на этом станке я должен дать тысячу процентов выработки. Я один должен сработать за десятерых, я один должен дать продукцию, которую раньше делали за десять смен. Я один — но со всеми вместе!
И каждый считает своим долгом подойти. ко мне, подбодрить, посоветовать, какой фрез лучше ставить. Мне рекомендуют не торопиться, не волноваться.
Вдруг главный инженер говорит:
— А попробовать я должен сам.
Он берется за станок, подводит приспособление с деталями и немедленно включает мотор. Но он что-то не соразмерил, тррах!.. и произошел взрыв. Деталь вылетела, попала под фрез. Фрез мгновенно раскрошился, раздался оглушительный треск. Над головами 76
пронеслись куски металла. Народ бросился бежать, а подача на станке все идет. Станок продолжает работать с отчаянным лязгом. Я быстро подбежал, не растерялся и выключил мотор. Народ с опаской стал стягиваться обратно. Меня успокаивали. Меня жалели. Мне соболезновали.
Я чувствовал себя убитым. Теперь день рекорда надо было опять отложить, пока не починят станок. Но я вспомнил пример, который привел мне один из командиров Красной армии: «Если попадется тебе на пути овраг, то у тебя три выхода: или ждать, когда овраг зароют, или мост навести, забросать овраг, или пойти в обход. Во всяком случае, никогда не жди, пока овраг зарастет...»
— Надо починить станок, — сказал я.
— Иван Иванович, — заговорили все вокруг меня, — -не волнуйся, вредно волноваться. Все будет завтра сделано. Приходи в семь часов утра, все будет готово. Сам проверишь, а около станка мы поставим милицию. Будем сами смотреть. Все будет в порядке.
Я говорю:
— Хорошо, спасибо, товарищи! Но только фрезы пускай будут советские, а не американские.- Это для нас будет хорошая проверка.
Я ушел с завода встревоженный, но тронутый отношением товарищей. Я видел, что моим делом заинтересованы теперь все.
Я шел домой задумавшись, прикидывая в уме, как мне завтра наладить работу, припоминая, все ли я учел. А вдруг у меня завтра повторится авария, вылетит приспособление... и станок поломаю, да и покалечу кого-нибудь? Ведь произошла эта история сегодня у инженера! Правда, он поставил разнородные детали, как потом выяснилось.
Но меня в этот злосчастный день ждало еще одно происшествие, о котором вспоминать мне сейчас немножко совестно...
Я стал в очередь на автобус у Калужской заставы. Народу было много. Чтобы не ждать, я сел на трамвай и поехал к конечной остановке — на Калужскую площадь. Там было обычно легче садиться. Но на площади народу оказалось столько же. Пришлось стать в очередь. Я поднял воротник своего ветхого пальтишка — *
77
йбёбё пальто купить ёгЦе нё удосужился. Вдруг подошел автобус, развернулся и стал не у самой остановки, а в конце всей очереди. Очередь сбилась, народ бросился садиться, меня смело в сторону. Неожиданно я оказался у самой подножки. Что ж тут зевать... Я схватился за поручни сперва одной рукой, потом другой, поднял ногу на ступеньку и хотел уже входить в автобус, как вдруг почувствовал огромную душащую тяжесть. Я оглянулся *и увидел милиционера, который схватил меня за воротник и стягивал с подножки, крича:
— Что же- ты лезешь без очереди?!
Я не поддавался. Он с силой дернул меня вниз, воротник у меня треснул, оторвался наполовину, я рванулся и вместе с милиционером упал на мостовую.
Поднялся страшный шум. Автобус уехал. Милиционер свистел и кричал, что я нарочно бросился на него. Подошел постовой милиционер. Меня отправили в отделение. Я шел злой, угрюмый. Надо же быть такой напасти! Завтра решающий день, а я вляпался в эту глупую историю. Действительно, я садился без очереди. Вероятно, погорячился немножко, но и со мной обошлись не по-хорошему.
Дежурный по отделению милиции стал меня допрашивать. Написал протокол и заявил, что посадит и задержит меня, так как никаких документов у меня не оказалось.
Я взмолился:
— Слушайте, товарищ, вы меня отпустите сегодня, я .завтра рекорд делать должен. Моя фамилия Гудов. Я дал обещание, уже в газетах всюду написано, что я буду выполнять норму на тысячу процентов. Я фрезеровщик.
— Да брось ты,— говорит, — какой ты фрезеровщик! Посмотри ты сам, на кого ты похож. Разве у нас рабочие так ходят?
А вид у меня действительно неважный был. Воротник оторван, морда злая, да и на мостовой я еще вывалялся.
— Товарищи, милые, — говорю я, — лучше возьмите с меня штраф в сто рублей, или давайте завтра я отработаю на заводе и приду отсиживать у вас.
78
Не слушают, йё верят. Говорят, что я хулиган и ушиб милиционера.
Положение становилось отчаянным...
На мое счастье, пришла одна женщина, член секции районного совета. Вероятно, она меня где-то видела на стахановском слете. Она шепнула что-то на ухо дежурному. Дежурный посмотрел на меня.
— Ладно, — сказал он. — Мы завтра тебя возьмем. Иди ставь свой рекорд. Только уж давай без обману, чтоб действительно рекорд был!
Дома я никак не мог уснуть: волновался.
Пришел я на завод в семь часов утра. Вокруг моего станка уже стоял народ. Тут были начальники цехов, наладчики, мастера, техники. Я попросил не мешать и отойти всех в сторону.
Ровно в восемь часов утра я приступил к работе. Два хронометражиста отметили время. Да, уж не по деревенским ходикам, а по точнейшим хронометрам шла теперь моя работа.
В самом начале у меня поломался фрез... Поломался, но не полностью. Работать было можно, и я решил не сменять его.
А народ все прибывал. Вскоре вокруг моего станка стояла толпа. Прямо хоть милиционера зови. Зажглись юпитера, щелкнули затворы фотоаппаратов, журчал ящик-треног кинооператора.
Я работал, ни на кого не глядя. Я фрезеровал запорные крышвЙ* Работал я обеими руками. Сперва пускал самоход. Пока фрез подходил до половины к * центру детали, я в это время готовил на столике другие детали, подправлял их, чтобы их можно было взять сразу одним движением. Затем я выключал самоход, так как металла было уже меньше, а вручную можно было пройти быстрее. Я довел до ста миллиметров подачу, и все последние минуты обработки деталь проходила вручную. Так я обгонял возможности станка. Выводя обратно деталь одной рукой, я другой захватывал щетку, смахивал стружку и откреплял готовую продукцию. Вместо запроектированной скорости резания— шестнадцать метров в минуту — я доходил до тридцати четырех..: Народ кругом смотрел, затаив дыхание. Такая тишина была минутами, что мне начинало казаться, будто ушли все...
79
Прошло всего тридцать восемь минут, и дневная немецкая норма «Фриц Вернера» была уже выполнена.
Народ кругом зашептался, заахал, загудел...
— Кроешь, идешь на большом уровне, — сказали мне, — не спеши.
За два часа до обеденного перерыва я уже выполнил тысячу двести процентов нормы.
Приезжал секретарь райкома.
— Ну, Гудов, — сказал он, — ты верно большевик: сказал — сделал.
— Сталину зря не обещают, — ответил я.
Контролер-приемщик попался мне очень придирчивый и требовательный. Я такого- и просил дать. Он просматривал каждую изготовленную деталь и отмечал, что сработана она отлично. За семь рабочих часов этого дня я изготовил семьсот восемь запорных крышек для револьверного станка вместо полагавшихся сорока девяти. Я выполнил норму на тысячу четыреста тридцать процентов. Немецкая норма была перекрыта в. четырнадцать с лишним раз.
Я кончил свой рабочий день и сдал станок в полной исправности. Это был настоящий праздник на заводе. Народ, ждавший гудка, бросился поздравлять меня. Комсомольцы принесли цветы. У меня руки зашлись от крепких дружеских рукопожатий. Молодёжь скакала и прыгала вокруг меня.
Ликование перекинулось во все цехи. Мы собрались в цеховом клубе. Тут были слесаря, то^ри, револьверщики, сверлойщики. Поздравляли меня, поздравляли наладчика Мотораева, техника Комарову, мастера Ше-банова, конструктора Новикова—всех, кто помогал .мне. Выступала и Клава Круглушина.
— Я Гудова теперь перекрою, — сказала она.
Так началось у нас на заводе широкое соревнование. Всех взбудоражил мой успех. Люди стали внимательно вглядываться в каждый процесс. Стали допытываться, что. можно еще извлечь из своего станка.
Меня пригласил к себе опять товарищ Хрущев.
— Ну, как, устал? — спросил Никита Сергеевич.
— Да нет, пожалуй работать легче, интереснее. А когда в интерес вхрдишь, так и утомленности от работы не чувствуешь.
80
Я включил мотор. Началась работа
‘— Ну, а как дальше?
— Я теперь осмелел. Победа духу придает.
Два часа разговаривали мы с Никитой Сергеевичем. Товарищ Хрущев интересогалея, над чем я сейчас работаю, просил рассказать о своих заветных мыслях. Я ему откровенно сказал, что рационализаторских предложений у меня много, но знаний нехватает. Вот я и не могу их технически разработать.
Ко мне прикрепили для технической помощи инженера. Я стал заниматься, хорошо изучил чертежи и мог уже работать без наладчика.
Через некоторое время меня наградили орденом Трудового Знамени. Я пришел утром на работу, ничего не подозревая, и вдруг вижу: все бросаются ко мне. Товарищи разворачивают перед самым носом газеты, тормошат, поздравляют. Я увидел в газете свой портрет. Не веря своим глазам, прочитал постановление правительства и только тогда поверил. Меня сейчас же послали вымыть руки, умыться, созвали митинг. Я выступил и поблагодарил товарищей, которые меня воспитывали и помогли мне открыть новые пути-дороги в нашем производстве.
Вечером решили устроить банкет. На машине я раньше времени приехал в Семеновское.
Вошел взволнованный в дом. Жена встревоженно посмотрела на меня:
— Что? Никак, опять выгнали?
— Вот, — говорю, — Евдокия Ерофеевна, получается, значит, такая картина. Меня наградили орденом...
И показываю ей газету с моим портретом.
Поехали мы на машине в город за покупками. Вечером состоялся банкет. Я надел белый воротничок. Он резал шею с непривычки, но я терпеливо переносил все ради такого торжества.
Дома я долго отмывал руки, так как чугун въедается очень крепко в кожу. Рубашку я купил с очень длинными рукавами, и они все время вылезали из-под пиджака. Надо было купить резинку, но я не догадался, и рукава из-под рубашки всё выползали у меня и болтались.
Это было единственное, что огорчало меня в тот вечер. Все остальное прошло отлично. Сперва я только стеснялся,’ не зная, за что надо браться, потом решил, 6 И. Гудов	81
что лучше всего взяться за рюмку. Момент был самый подходящий.
Я встал, налил себе и поднял тост за моих товарищей, за нашу -страну, за всех, кто решил жить и работать по-новому.
Выпили мы все вместе...
ГЛАВА ХГН
ДЕПУТАТСКИЙ РЕКОРД
27 января 1936 года нам вручали ордена. Товарищ Орджоникидзе подозвал меня, радушно потормошил и повел знакомиться со Сталиным.
—- Это тот самый Гудов; который выполнил норму на тысячу четыреста тридцать процентов!
Сталин внимательно посмотрел на меня, потом вдруг кивнул, улыбнулся, как старому знакомому, крепко пожал мне руку и сказал просто, но как-то очень сердёч-но:
— Молодец.
А я стоял, крепко держа Сталина за руку, стараясь продлить эту самую большую, но самую короткую минуту моей жизни. Думал ли я когда-нибудь, что сам Сталин даст оценку тому, что я делал у своего станка!..
Мне посчастливилось еще несколько раз встретиться с товарищем Сталиным. 'На одном из приемов в Кремле товарищ Молотов неожиданно поднял тост за меня, за мои достижения. Сперва мне показалось, что я ослышался. Но все повернулись ко мне. Я так растерялся, что не знал, как мне быть, что ответить.
Ко мне подошел Булганин:
— Иди к Сталину.
Я подошел. Иосиф Виссарионович весело чокнулся со мной.
— За новые успехи! — провозгласил он.
Мог ли я после этого не почувствовать в себе новых сил? Мог ли я успокоиться на добытом, найденном, уже признанном?
Да конечно же нет!
То, что было уже сделано, казалось мне лишь простыми находками на поверхности. А следовало заглянуть в самые недра технологии.
82
Однажды, перёлйстывая каталог йностранной фйр-мы, изготовлявшей станки «Фриц Вернер», я увидел, что на одном рисунке изображен станок, работающий с тринадцатью фрезами. «Значит, там, за границей, тоже не дураки! — подумал я. — А я-то решил, что Америку открыл!..» .
Меня поразило, что никто из инженеров, из специалистов, столько лет знающих станок «Фриц. Вернер» и хорошо разбирающихся в каталогах, не обратил внимания на этот чертеж. Я решил применить и у себя на станке такое новшество. В сочетании с моими другими находками это должно было дать огромную выработку*
Я в то время работал вместе с инженерами и техниками, зная, что одному и наощупь сделать можно немного. Я изучал весь технологический процесс, а тут нужны были большие знания. Надо опираться на точную науку. Меня отговаривали, мне не советовали применять все найденные новшества сразу.
— Тринадцать фрезов, семьдесят две детали — это, дорогой мой, станок не повернется, оправка не выдержит.
Но я решил использовать всю запасную мощность станка, все силы, которые имелись у него в резерве.
И я дал Н. С. Хрущеву обещание перекрыть норму на две тысячи пятьсот процентов.
— Две тысячи пятьсот? Это интересно, — сказал Хрущев. — Я это дело Сталину передам обязательно.
Через некоторое время он вызвал меня и сообщил, что товарищ Сталин очень интересуется моим обетца-нием.
О моем замысле узнал стахановец завода «Красный пролетарий» Нестеров. Он заявил, что перекроет меня. И действительно, выполнил норму больше чем на три тысячи процентов!..
Что делать? Мне нужно было перестраиваться. В эти дни я по радио слышал выступление товарища Хрущева. Он говорил на одном митинге:
— Вы знаете Ивана Ивановича Гудова, какие чудеса он делает? И вот результат его работы: его перекрыл хороший парень с завода «Красный пролетарий». Гудов, конечно, в печати поздравил его с таким успе-0*	83
хом, а у самого, верно, червячок точит. Я уверен, что Гудов его опять перекроет, даст еще больше!
Я внес еще кое-какие усовершенствования в свой станок. Я тогда работал уже инструктором стахановских методов труда на нашем заводе.
Наступил день, когда я должен был показать новую неслыханную выработку. Я порядком волновался, волновались и мои друзья. На карту была поставлена честь завода. Все хотели, чтобы я не отстал от Нестерова.
Дело пошло у меня хорошо. В обеденный перерыв позвонил Никита Сергеевич.
— Как настроение?
— Хорошее.
— А как идет дело?
— Отлично, — говорю я.
— А если бы я приехал?
Я говорю:
— Пожалуйста, приезжайте, я даже убедительно прошу.
— А на сколько я тебе снижу процентов?
— Это почему? — спрашиваю я.
— А во-первых, ты будешь волноваться, ну, а потом со мной разговаривать станешь, а время уйдет.
— Никита Сергеевич, — сознался я, — у меня на это есть лишний процент. Я только про это вам не сказал, утаил некоторые свои возможности. У меня этот процент в запасе.
Никому я не сказал в цехе о предстоящем приезде Хрущева. Приступил к работе, а сам волнуюсь, поглядываю на дверь. И вдруг появляется Никита Сергеевич. Подошел ко мне, поздоровался и спрашивает:
— Как, отрывать тебя или нет?
Я ему объясняю:
— Я работаю физически всего только две минуты, а остальные четыре минуты работает машина. Значит, две минуты я целиком занят, а четыре могу разговаривать.
Он очень долго наблюдал за моей работой, расспрашивал про все мелочи и вдруг говорит:
— Иван Иванович, у тебя ничего хитрого нет. Или я не замечаю, хотя я и слесарь. Я вижу, другие вол-84
нуются, бегают, а у тебя все так просто. За счет чего же такой процент получается?
Я ему рассказал, что здесь были прежде четыре различные операции, четыре переналадки, четыре паузы. А сейчас я использую свободное время и, пока работает машина, заготовляю следующие детали. Показал я ему также и ряд других моих нововведений.
— Хитрого здесь действительно ничего нет, Никита Сергеевич, — сказал я. — Я только показал вот, что наше советское, русское «сейчас» не хуже немецкого и американского. Говорили раньше, что русское «сейчас» — два часа, а вот наше стахановское «сейчас» — всего несколько минут!..
За семь часов работы я дал в этот день четыре тысячи пятьсот восемьдесят два процента нормальной выработки. Я заработал тысячу восемьдесят восемь рублей восемьдесят восемь копеек.
Когда по стране развернулась кампания выборов в Верховный Совет СССР, меня назначили председателем участковой комиссии 46-го Ленинского избирательного округа. Я начал уже там работу, как вдруг меня вызвал секретарь райкома и, смущаясь, глядя в сторону, сказал:	.	.
— Знаешь, Гудов, мы тебя от обязанностей председателя избирательной комиссии освобождаем.
Мне стало очень нехорошо. Я начал вспоминать, чтб бы я такое мог сделать, за что меня снимают.
А он успокаивает.
— Не волнуйся, — говорит, — скажем после почему.
Дело объяснилось очень просто. Вечером на предвыборном собрании, где должны были выдвинуть кандидата, я заметил, что народ посматривает на меня как-то по-особому. Меня выбрали в президиум. И вот слышу я, выступает старый рабочий Костырев:
— От нашего коллектива, от нашего избирательного округа я предлагаю выдвинуть кандидатуру члена  нашего коллектива, инициатора стахановского движения, орденоносца Ивана Ивановича Гудова...
И зал грохнул...
Я был взволнован до того, что у меня, едва дыхание не зашлось. У меня не было слов, чтобы рассказать, чтб я чувствовал. А чувствовал я, что народ поверил мне,
85
что люди высоко оценили мою работу, что на меня надеются. И мне хотелось подойти к каждому и сказать, что доверие я оправдаю, что работать буду я еще лучше.
Мне пришлось много выступать. Я выступал на заводах, в красных казармах, в клубах. Часто приезжал я в школы к ребятам. Ребята просили меня рассказывать про рекорды. Я рассказывал о своем заводе, о Своем станке и так увлекался, что забывал о времени, о том, что мне нужно ехать на следующий митинг.
Мое волнение передавалось ребятам. Они говорили:
— А мы не думали, что так интересно на станке работать. Мы знали, что летчиком быть — это интересная работа, или пограничником... А оказывается, и станок такая увлекательная штука.
В одной из школ выступила девочка шестого класса. Говорила, говорила и вдруг заплакала, убежала, а потом в коридоре подошла ко мне, схватила за руку и говорит:
— Иван Иванович, а я сама еще по алгебре плохо учусь, только, когда выступала, не решилась вам сказать.
— Ну, еще встретимся, тогда поговорим. А учиться давай будем вместе на «отлично». Ты здесь, а я у себя.
Не забуду я никогда, как окружили меня мои изби-. ратели на Калужской площади. Я думал, что трибуну перевернут. Милицию смяли. Все хотели подойти поближе, посмотреть на своего кандидата. Старухи причитали.
— Батюшки, какой молодой, не больше тридцати лет! Откуда ты? — кричат.
— Из Дебрей...
— А женатый?
— Женатый, — говорю.
— А детей много?
Я говорю:
— Есть.
ч — Ну, это хорошо: значит, жизнь знаешь, положиться на тебя можно.
- — Воротник подыми, — сердечно наставляли меня женщины, — ртом не дыши, смотри не простудись.
Какая-то старушка все совала мне теплый шарф, 86
— Одень, сынок, простынешь.
И здесь, на митинге, я пообещал .своим избирателям, что поставлю новый мировой рекорд, перекрою все старые рекорды и выработаю за смену шесть с половиной тысяч процентов.
Накануне выборов, И декабря, Никита Сергеевич пригласил меня пойти на собрание в Большой театр. И здесь я опять услышал товарища Сталина. Он произнес свою всем теперь известную речь об обязанностях депутата — слуги народа.
Я вернулся домой, взволнованный всем услышанным. Я думал о том, что если завтра меня выберут, то я жизни не пожалею, но оправдаю доверие народа, буду работать так, чтобы Сталин и тут мне сказал: «Молодец!»
• 12 декабря я встал в шесть часов утра и пошел на участок. Голосовал я в том же округе, в котором баллотировался сам. Что мне было делать? Не зачеркивать же себя в бюллетене! *	ь
Дома мне не сиделось. Тянуло узнать результаты голосования. Я знал, что в пятьдесят восьмом избирательном участке, который находился в Кремле, должны были голосовать -товарищи Сталин, Молотов, Ворошилов.
Я не выдержал и позвонил на участок:
— Ну, как? Сталин голосовал за меня?
Спокойный голос ответил мне:
— Товарищ Гудов, голосование тайное.
Но тайну эту скоро мне выдал Вячеслав Михайлович Молотов. На одном из заседаний Экономсовета, где были Лазарь Моисеевич Каганович, Ворошилов, Микоян, Хрущев и Булганин, председательствовавший товарищ Молотов, увидев меня, весело воскликнул:
— Ага, вот и наш депутат! Эх,- как мы за тебя голосовали!
.Теперь надо было выполнить первое депутатское обещание, первый наказ избирателей — перекрыть все существовавшие рекорды и выполнить норму на шесть с половиной тысяч.
Я взялся делать одну очень серьезную деталь. • Раньше за всю смену делали только три штуки таких деталей,	. ~
1 • • • X	% „	* “ »
'97
Я решил работать на двух станках одновременно. Тут надо было’ установить твердый, рассчитанный ритм: на одном станке работать, а на другом в это время заряжать.
Я проверил станки, навел порядок, изготовил два новых приспособления, в которых сразу можно было брать для обработки двадцать и более деталей. На одном станке я решил обрабатывать одновременно тридцать деталей, на другом — двадцать. На первом станке я поставил четыре фреза, на втором — три. Но нужно было изготовить особые фрезы, сделать же их у нас на заводе не могли. Пришлось обращаться на другие заводы. И вот ночью, накануне условленного дня, мне сообщили по телефону:
— Иван Иванович, очень плохо!.. На заводе, где делают ваши фрезы, выключен ток. Мосэнерго выключил. Термическую обработку ваших фрезов произвести не могут.
Я прямо за голову схватился. Неужели не сдержу своего депутатского слова?
Позвонил Никите Сергеевичу. Нет его. Поехал я сам на завод, где обещали сделать фрезы. Директор там тод<е мечется и не знает, как быть. Мастера, которые должны были производить закалку, не уходят. Людям хочется помочь мне. Потолковали и решили пустить аварийный ток, который имелся в резерве на заводе. Директор обещал в пять часов утра привезти готовые фрезы.
Ни минуты не спал я эту ночь. Я провел ее в цехе. Все конструктора, которые изготовляли фрезы, находились здесь. Все конструктора, изготовлявшие мои приспособления, были тут, все наладчики, слесаря, инженеры не ложились спать в эту ночь. Все волновались — приготовят ли к сроку фрезы для моих станков.
Долго тянулась ночь.
И вот в назначенный час, на рассвете, фрезы были доставлены -мне. Я наладил станок. К восьми часам вся подготовка была закончена. Я включил мотор, началась работа.
В эту памятную ночь и в это утро я много думал о Чкалове. Мне хотелось по-чкаловски выполнить данное народу и Сталину обещание. Я вспомнил рассказы 88
Чкалова, как он однажды летел на двухмоторном самолете и один мотор испортился... А’ они летели с бом,-бами, и при неудачной посадке был бы неминуем взрыв. "
Я теперь работал тоже на двух моторах и двух станках. Прежде я мог все свое внимание сконцентрировать на одном станке, и, если бы фрез у меня вырвался, я мог бы немедленно выключить станок. А теперь у меня еще был в работе второй станок. Детали могли вырваться, если я не угляжу. Я мог покалечить . стоявших вокруг людей.
Я вспомнил, как Чкалов рассказывал, что в случае порчи одного мотора другой, перегруженный, начинает греться. У меня на станках было по два шпинделя, и если выходил из строя один, то другой мог перегреться, остановиться, а стол шел бы дальше и вырывал детали.
Я вспомнил, как Чкалов рассказывал, что самое трудное дело — это стартовать на перегруженном самолете и правильно приземлить его. Мне тоже было очень важно правильно установить деталь, верно начать. Иначе могла возникнуть авария. Здесь нужен был опыт, инстинкт, сноровка. Одной теорией здесь ничего нельзя было достигнуть.
Я вспомнил, как Чкалов говорил:
«Мне очень жалко, товарищ Сталин, ломать такую машину. Она дорого стоит».
И я хотел добиться рекорда, сохранив станки в полной исправности.
Работал я очень напряженно. Приходилось переходить с одного станка на другой, следить за обоими, не терять ни одной секунды времени.
Теперь уже не только весь мой цех — весь наш завод, вся страна следила за моей работой. Звонили из редакций газет, справлялись, как идет дело, мои избиратели, волновались школьники, тревожилась девчурка, обещавшая исправиться по алгебре, — все интересовались, поставлю ли я новый мировой рекорд.
И я не подвел тех, кто верил в меня. Через три часа пятьдесят восемь минут после того, как был включен станок, я уже сдал продукции в девяносто раз больше того, что полагалось сдать за всю смену.
89
Так был поставлен новый мировой рекорд. Девять тысяч пятьдесят процентов нормы выработал я за три часа пятьдесят восемь минут.
И пришлось остановиться: нехватило деталей...
ГЛАВА XVIll
ПУТЕШЕСТВИЕ В ДЕБРИ
Мне. писали из разных концов нашей страны. Приглашали на заводы, просили рассказать о своем методе, о том, как я добился своих рекордов. Пришлось много поездить по нашим советским городам, по старым и новым заводам. И везде я встречал людей, которые хотели пересмотреть старые правила работы, работать по-новому, используя каждую минуту рабочего времени, каждую, пока еще скрытую возможность своего станка. Когда я был в Киеве, мне позвонил Никита Сергеевич Хрущев.
— Здорбво, Иван Иванович, с приездом на нашу Украину! У меня к тебе есть дело.
Я поехал к Хрущеву, и он сказал мне:
— Вот что, Иван Иванович. Хотя ты и фрезеровщик, отношение твое к сельскому хозяйству маленькое, но доложу тебе: у нас очень большой .урожай свеклы. Машины придуманы только для того, чтобы вырывать свеклу, а ботву колхозники ножом обрабатывают. Нельзя ли тут что-нибудь придумать поумнее?
Он познакомил меня с нужными людьми, послал меня в соответствующий институт, и там вместе с профессорами, агрономами, инженерами мы за десять дней разработали конструкцию машины, которая могла бы сама обрезать ботву.
Поездка на Украину оставила у меня самое светлое впечатление. Меня, человека, умеющего особенно ценить всякую машинерию, поразило количество велосипедов в колхозах. Велосипеды стояли на самом видном месте, в чистой горнице. Я видел пожилых, бородатых колхозников, которые выезжали к нам навстречу на своих велосипедах. И * мне захотелось поглядеть, как живет мое родное село.
Я решил съездить в Дебри. Поехал я на своей машине, вел ее по очереди с шофером. Дорога оказалась 90 f
трудной, почти непроходимой. Мы не раз спрашивали встречных, как проехать и где дорога лучше. Отвечают:
— Хошь так, хошь этак — крутая...
Понять довольно трудно.
Сидели мы в болотах, своими руками вытаскивали машину. Но всюду — в селах, колхозах, совхозах, — куда мы ни заезжали, меня окружали и радушно встречали люД; которые слышали о моей работе. Меня просили рассказать о Москве, о том, как я американцев и немцев перекрыл, как я русское «сейчас» оправдал и прославил, как я в Кремле у товарища Сталина был. Я даже не подозревал, что о моей работе знают в таких глухих местах.
Нам охотно давали в провожатые своих ребят, и мальчишки с гордостью показывали нам дорогу. Правда, бывало, что блуждали мы вместе и с этими юными провожатыми. Помню, сбился я раз с дороги. Вышла из лесной сторожки молодая женщина. Я спрашиваю:
— ‘Как проехать в Сухиничи?
— А у вас машина-то лятает?
— Нет, не летает.
— А не плавает?
— Нет, не плавает.
— Так вы тут не проедете: тут. вода...
В этих местах тогда еще не было машины «М-1», попадались все лишь «газики» И моя черная «эмочка» показалась диковинной машиной. Я, конечно, мог бы проехать поездом, а там добраться как-нибудь на лошадях, но мне хотелось покатать ребятишек из родного села на своей машине.
И вот через Плахино, через проселки, канавы, через знакомые поля я пробрался в Дебри. Сперва решил заехать в реку, чтобы машину отмыть. Ужас какая она была чумазая! Но в реке, наша машина завязла. Народ каким-то образом узнал о моем приезде и побежал на берег. Должно быть, из соседнего села позвонили и предупредили. Машину мою быстро вытащили на сухое место. Меня обступили. Я видел знакомые, родные постаревшие лица, но глаза у всех были веселые. Меня радостно обнимали, почтительно, но просто трогали пальцами орден и значок депутата Верховного Совета. Я узцавал своих прежних товарищей. Старухи плакали.
91
— Батюшка, какой ты стал...
— Смотрите, девки, не забыл, всех по именам помнит!
По новому высокому мосту, которого • прежде не было, мы с гулом проехали на машине на другой берег. За мной бежали ребятишки. Все норовили держаться за машину. Более смелые облепили подножки, буфера.
У плетня стояла женщина. Я' узнал в ней старую школьную подругу. Вылез, поздоровался.
— Ты что, не узнала меня?..
— Признать-то признала сразу, да постеснялась: ты теперь вон. какой! Ну, да ништо... По трудодням-то мы с тобой еще, может, поровняемся.
Наряднее и чище стало наше село. Мне показывают, где находятся новые колхозы: «Красная горка», «Армия Ленина», имени Чапаева, «Культурный быт», «Строитель социализма», «Новая жизнь».
Но я первым делом иду к моему двоюродному брату, у которого я жил. Я слышал, что он тяжело болен, лежит при смерти.
С забившимся сердцем вошел в знакомый дом. Брат приподнялся на кровати. Я подошел к нему и взял за горячую полегчавшую руку.
— Здравствуй, Ваня, — сказал брат тихим, прерывистым голосом, — вот и приехал... Ну, как?.. На сером коне, как задумывал?
— Нет, дядя, — сказал я, — не на коне, на машине пришлось.
— А мы все тебя поджидали... Не забыл...
И'мы оба замолчали. Многое вспомнил я в эту минуту. Вся жизнь панорамой, как кинолента, прошла передо мной... Много прожитых годов вместили в себя эти минуты молчания.
В моей жизни не было ничего героического. Это была простая жизнь в труде, жизнь очень обыкновенная. То, что сделал я, может сделать каждый, кто захочет честно работать, каждый, кто любит свое дело, свой труд, свобода и смысл которого открыты теперь для всех.
Чтобы открывать новые пути для жизни, для творчества, для труда, необязательно пускаться в далекие 92
путешествия. В нашей повседневной жизни, в нашем труде, рядом с твоим рабочим столом, рядом со станком лежат непочатые края — края новых, еще не использованных возможностей, которые могут сделать труд еще более радостным, жизнь — еще более прекрасной.
Я дописываю эти строчки ночью, сидя за своим письменным столом. За моим окном горят кремлевские звезды. Мне видны отсюда четыре из пяти. Они горят спокойным и ровным накалом.
Я живу теперь в новой квартире, в Доме правительства в Москве. Из окна моего хорошо видна Москва, Кремль, большой новый мост.
Движение стихает. В открытые окна доносится бой кремлевских курантов.
На заводах недавно заступила ночная смена. И я, сменившись, только что вернулся домой.
Сегодня я после лекций снова побывал на своем родном станкозаводе. Все последние дни я очень внимательно, с восхищением и даже с несколько ревнивым интересом следил за тем, как развертывается великолепное движение многостаночников. Я даже завидовал немножко тем, кто так быстро живым и наглядным делом ответил на призыв Вячеслава Михайловича Молотова. Работать одному на нескольких станках! Я давно подумывал об этом. У меня уже был даже кое-какой опыт по этой части. Ведь свой «депутатский рекорд» я поставил, работая уже на двух станках. Мне хотелось внести свою долю в замечательное дело.
И сегодня я не выдержал... После лекций, после занятий и семинаров я поехал на свой станкозавод. Нужно ли описывать, как мы встретились со старыми друзьями в третьем пролете? И вот снова, как прежде, возникает под рукой знакомое движение, брызжет эмульсия, фрезы проходят в металле. Все на месте. Я без особого труда управляюсь с двумя станками.
К концу смены подсчитали — тысяча триста шестьдесят процентов нормы.
Молодежь завода, сгрудившаяся у моих станков, смотрит на меня, на готовые детали с любопытством и задором. И чувствую: перекроют они меня, черти!
День закончен.
Закончена и эта книга, в которой я хотел расска-
93
§Ать ваМ о гдДах, прджйтЫх мйою, д мйнутак, йдторЫё я научился ценить
Передо мной—толстая кипа уже вскрытых и просмотренных . писем. Это сегодняшняя почта -моих избирателей.
Рядом лежат учебники — задачник, мои студенческие тетрадки. Надо готовить уроки на завтра.
Я учусь на втором курсе Промышленной академии.
5

I?;
*


• 'ZA ❖	' j И
л Л .4	<>£5 1;
t J/-> _.v ; \ H * I
►с

з
г..
<
►Ч

,  z
i г


I
: i

J-1	7» 
•: а - 
И

X
•Л
V.


t- J
-1

. *
„ 7

।
л
Л


. .
X» r 4 t
1



.А

77 I
» ’
-л
&


* /
.< i

толстая кипа
задачник
!
7

\

J

ГЛ*

nV :
лЛг


4 f
А
.-i
4,

f .	•'"i


it

M <’• - <г-c a • :

Г
i

i- -t 7
-
{
' ix-v. 1\
; • . ' ,
C?’
Л



/

*»>’•
v . -	4 :
л W


7




•.
"Л
1

>


Z

письма

г.


1 ?7i


‘C ; >L.ir i т П-
Y*VQ-- ^n-
▼у
* Л»
1
г»


? 1 - ‘

4-
1* I.- ’ »	< k %.	<’


WTJ



It.
3
Г Г
г

» i
' w
i j
Z * . ,r
'JT

/
ОГЛАВЛЕНИЕ
в
Глава / Совсем один.................................... • 	3
Глава И Кнут, дудка, ходики............................8
Глава 111 Красные и белые...............................14
Глава IV В дальние края................................19
Глава V Черти на болоте...............................22
Глава VI Полгармони....................................24
Глава V11 Я выхожу на сцену.................................26
Глава VIII Я спускаюсь под сцену.............................29
Глава IX ч Началось это с шашек.............................35’
Глава X Долина Слез................................'. . . 38
Глава XI Конец Мартынова...................................43
Глава XII Верь, но проверяй!................................46
Глава XIII Третий пролет.....................................51
Глава XIV
Знатный иностранец «Фриц Вернер» . .... 57
Глава XV Злоключения Ивана-богатыря....................63
Глава XVI Со всеми вместе.................................. 70
Глава XVII Депутатский рекорд............................82
Глава XVIII Путешествие в Дебри...........................90
ДЛЯ СТАРШЕГО ЕОЗРАСТА
Ответств. редактор И. Резникова. Художеств, редактор П. Суворов. Тех'нич. редактор Р. Кравцова.
Корректоры Е. Трушковская и Е. Вальтер.
Сдано в производство 13/Х 1939 г. Подписано к печати 27/X 1939 г. Детиздал № 2501. Индекс Д-7. Формат J54X 108</32. 6 п.л. + 5 вкл. (5,51 учетно-авт. л.). 1,656 бум. л. 140352 зн. в б. л. Тираж 25 000 экз. Уполномоченный Главлита А-19240.
Заказ № 1845.
Фабрика детской книги Изд-ва детской литературы ЦК ВЛКСМ. Москва, Сушевский вал, 49.