/
Автор: Арсан Э.
Теги: художественная литература зарубежная литература эротика
ISBN: 5-88492-003-2
Год: 1992
Текст
ЭММАНУЭЛЬ АРСАН
Эммануэль или
любовь к искусству
ТОМ ВТОРОЙ
РОМАН
Перевод с немецкого
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ЭЛИТА»
МОСКВА 1992
Эммануэль Арсан
Эммануэль (Книга II) — М.: Элита, 1992. — 256 с.
Эммануэль Арсан автор всемирно известных эротических бест-
селлеров„Эммануэль в саду любви", „Эммануэль или школа любви",
„На вершине ночи", „Лаура" и др.
На русском языке издается впервые.
Эммануэль Арсан — женщина-Казанова нашей эпохи с неу-
томимой фантазией в вопросах секса — создала новое произведение.
В главной роли эротического шедевра она сама. Ее девиз: "Мое тело
должно быть местом встреч". Под псевдонимом Эммануэль Арсан
скрывается су прут французского дипломата Луи-Жака Ролле, кото-
рый после нашумевшей известности писательницы был отозван из
Таиланда и лишен права дипломатической деятельности.
Эммануэль — глашатай свободной любви. Вот она опять верну-
лась в свой родной город Париж. В обществе художников и натурщиц
она познает новые эротические хитрости: пикантную игру лунных
бликов, эротическое упоений цветом. Она приобщает своих друзей к
высокому искусству любовной геометрии. Ибо что может быть прек-
раснее равнобедренного треугольника из человеческих тел или
окружности из эротических спутников, в центре которой Эммануэль
сгорает от страсти!
Новый фривольный шедевр Э.Арсан — откровение в эротической
литературе.
Emmanuelle II © Copyright 1978
by edition Pierre Belfond, Paris
060457—92
Без объявл.
ISBN 5-88492-003-2
© PIERRE BELFOND, РА1И8(ФРАНЦИЯ), 1978
© JV DIAWEST, (АВСТРИЯ), 1992
Часть I
Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЕЛО
МОЕ СТАЛО МЕСТОМ
СВИДАНИЙ
Надо любить, любить, любить!..
Тот, кто любит, — делит!
А когда делит — поет!
Сестра Эммануэль
5
ГЛАВА ПЕРВАЯ
КРАСОТА — В НАГОТЕ
Длинное молочно-белое платье молодой женщины,
мерцающее и искрящееся в огнях ночного города,
должно было привлечь всеобщее внимание. Но когда
Эммануэль вышла из машины, прохожих поразил не
столько ее роскошный наряд, сколько длинный, почти
до бедра, разрез, полностью обнажающий ногу. Эти
люди каждый день видят столько голых коленей и
бедер!.. Почему же именно это колено, это бедро и
виднеющийся темный треугольник оказали на них
такое магическое воздействие?
Эммануэль знает почему. И могла бы сказать им об
этом. Но сейчас ее не волнует то, что она оказалась в
центре всеобщего внимания. Сейчас ее занимает и
восхищает смелый и дерзкий замысел архитекторов,
которым удалось полностью изменить облик этого ста-
рого квартала, устремив ввысь башни из стали и стекла.
Восторг, который вызывают у нее эти вертикальные
громады, так же поэтичен, как окаменелые надменные
статуи Будды в храмах Бангкока, пробудившие в ней,
тогда девятнадцатилетней девушке, смутные мечты и
желания.
Мягкое освещение фойе галереи приятно контр-
астировало с ярким светом уличных фонарей.
Простор помещения и толстые, ворсистые, приглу-
шающие шаги ковры, создают иллюзию невесомости.
Посетители робко входят в выставочный зал. У входа
лежит раскрытая книга для гостей. Эммануэль про себя
усмехнулась тому, как старательно Марк вписывал в
эту книгу своим корявым почерком: „Месье и мадам
Солал44.
Он всегда гордо подчеркивает это „месье и мадам44.
Это и раздражает и трогает Эммануэль. Пустая фор-
мальность, к чему здесь церемонии?!
Выставка посвящена женской наготе и представляет
только одну художницу — Аурелию Сальван.
Аурелия и Эммануэль никогда раньше не встре-
чались. Наверняка друг о друге они знают лишь одно:
муж Аурелии, Жан Сальван, бывший муж Эммануэль.
Когда Эммануэль познакомилась с Жаном, ей было
всего семнадцать лет. Тогда она была невинна, как
ребенок, и мечтала стать астрономом. Но последовав
за мужем в Таиланд, забросила занятия в
6
*&Р^/УнивеРситете- Девять последующих лет они были не-
разлучны. И вот уже скоро год, как развелись. Эмма-
Ъ нуэль вышла замуж за Марка, и новых людей и новые
JJ страны они стали открывать уже вместе...
Вопрос о ее взаимоотношениях с этими двумя
мужчинами и по сей день ставит Эммануэль в тупик.
Разобраться в этом не так-то просто. Эпизодические
воспоминания никак не выстраиваются в строгой пос-
ледовательности. Время в них безотносительно. Со-
q бытия накладываются друг на друга, переплетаются,
। сливаются, путаются... В них нет начала и конца...
п) Эммануэль чувствует, что ее жизнь с Жаном не
ушла безвозвратно в прошлое. Он и сейчас рядом с ней.
Временами она даже забывает, что он уже не ее муж.
Ей кажется — Жан и Марк были с ней всегда, с
рождения, с детства... И она твердо уверена, что никог-
да не потеряет их.
До сих пор Эммануэль никогда не видела работ
. Аурелии Сальван. Перед выставкой она сказала Марку:
Уу — Если ее работы покажутся мне скучными и
бездарными, я не смогу определить, предвзято ли мое
мнение. Ведь ревность и досада могут сыграть свою роль
помимо моей воли.
Но с первого же взгляда она чувствует огромное
облегчение: первое впечатление просто поразитель-
но! Женские тела на картинах были изображены в
натуральную величину. Но самое главное — полот-
на дышали сладострастием, в них ощущались
порывистость движений, необузданность, внутрен-
няя энергия. А волшебство матовой, бархатистой
кожи пробудило в Эммануэль такую страсть, что
она еле удержалась, чтобы не притронуться к
холсту. Сладкая истома овладела ею. „Почему и
мне не подвластна эта магия?! Почему не моя душа
и не моя кисть создали это чудо?!“ — подумала
Эммануэль, а вслух произнесла:
— Счастлив тот, кто способен создавать такое!
Пожилой джентльмен с седой бородкой, стоящий
поблизости, обернулся и с улыбкой согласился с ней:
— Эта художница наверняка пишет не от неудов-
летворенности. Мадам Сальван — и это очевидно —
окружают на редкость прекрасные люди. И ей не надо
льстить своим моделям.
Сияющая Эммануэль повернулась к Марку:
— Ты должен непременно познакомиться с ней. Ее
студия, должно быть, полна красотками.
7
Марк со всей категоричностью заявил:
— После женитьбы на тебе мне вовсе не хочется
бегать за девушками.
Эммануэль сочувственно рассмеялась:
— Если, обладая мной, ты становишься равнодушен
к другим, то ты сделал неверный выбор!
Она сказала это так уверенно, что незнакомец, до
этого удостоивший Эммануэль лишь мимолетным
взглядом, одобрительно посмотрел на нее. Марк почув-
ствовал симпатию к этому человеку и поделился с ним
своими мыслями по поводу оригинального восприятия
искусства Эммануэль.
— Разве оправданно ждать от художника реального
отображения действительности? Эти юные создания,
позирующие Аурелии Сальван, возможно, имеют массу
недостатков. Но талант художника превращает их
длинные, острые носики, их косые глазки в предмет
всеобщего восхищения.
Мимо, с подносом, уставленным бокалами с шам-
панским, проходит девушка, словно сошедшая с одного \j
из полотен. Марк берет один из бокалов и продолжает: <1
— Вполне вероятно, что Аурелия создает чудо из
ничего. Ведь творчество — это чисто индивидуальное
восприятие мэасоты... И эти роскошные молодые тела,
которыми соблазняет меня моя жена, возможно, суще-
ствуют лишь в воображении художницы.
Но собеседник Марка мягко возражает ему:
— После того как человек сотворил такие совершен- г
ные творения, природе остается лишь создавать их точ- L
ные копии. И мы будем радоваться, узнавая в реальности
все то, что поражало нас когда-то на полотнах!
Эммануэль заговорщицки подмигнула ему и подош-
ла к картинам поближе, чтобы повнимательнее расс-
мотреть их.
Марк прервал повисшую было паузу, подавая собе-
седнику руку.
— Марк Солал.
— Дюайд.
Марк хотел что-то добавить, но тут появилась
Эммануэль и воскликнула:
— Приукрашивает мадам Сальван своих девушек
или нет — их у Аурелии целый гарем!
Дюайд сразу согласился с замечанием Эммануэль:
— От вас это тоже не ускользнуло? Этот эффект
удвоения некоторых фрагментов: торса, руки, ноги,
бедра!.. Может, это должно символизировать зарожда-
8
ющуюся свободу? Или это намек на возможность пере-
воплощения?..
Но Эммануэль уже не слушает... Она погружена в
воспоминания. Почему-то всплыло в памяти, как, свер-
кая от соленых капель морской воды, она вдыхает
острый, пьянящий запах только что пойманной рыбы,
как тропическое солнце окрашивает в медный цвет
щеки женщины, которую она любит...
Как родилось в воображении Аурелии это никогда
нс виденное сю лицо? Для Эммануэль это загадка.
Может, эти спутанные пряди волос, напоминающие
переплетения листвы и лиан, нарисовали сами духи
тропиков?..
Как наяву, Эммануэль видит высокие шпили над
монастырской крышей, под которой монахи в шафра-
новых тогах усилием воли пытаются побороть свою
восставшую плоть.
Может, потому, что она мечтает еще раз увидеть,
как садится сиамское солнце, в терракотовых губах ей
чудится отсвет глазированной черепицы на крышах ее
любимой страны.
Сердце Эммануэль бьется так сильно, что его может
услышать стоящий рядом Дюайд. Что это он говорит?
— Я должен признаться... Я не уверен, но мне
кажется, что этот небесный цвет, в который переходит
красноватый тон соска, неспроста повторяет оттенок
глаз, появляющийся в преддверии оргазма. Эта грудь
написана так, что сразу чувствуется — он близок!
Теперь Эммануэль смотрит на этого пожилого гос-
подина с большим вниманием, чем прежде. Он почувство-
вал это, и с еще большим воодушевлением пустился в свои
пространные рассуждения:
— Может, я ошибаюсь или вы тоже видите, как эта
грудь вздымается? Возможно, это от того, что она
охвачена возбуждением, которое вызывают пальцы на
клиторе...
Эммануэль вдруг ушла в себя, прислушиваясь к
своему телу, и даже не ответила на вопрос...
Нежный бутон, который она целует, имеет вкус
Азии и моря. Она слизывает с солоноватого бугорка
морскую пену, в которой ее возлюбленная только что
плескалась, с бедер — мельчайшие капельки крови,
которые сочатся из порезов об острые кораллы.
Ничто не нарушает их уединения. Сиамские
рыбаки, сидящие в отдалении, только украдкой пос-
матривают в их сторону. И лишь дети, играющие в
9
дюнах, с любопытством приближаются к девушкам с
остроконечными грудями, покрытыми тонким слоем
мокрого песка. Самые смелые из них смахивают его с
прекрасных тел, чтобы разглядеть получше их наготу...
— Сколько, по-вашему, ног у этой женщины, кото-
рая буквально преображается под ласками своих паль-
цев? — спрашивает Дюайд. — Которая целует свои
колени и баюкает себя в такт песне... Как только что
цитировал ваш супруг? В бесконечной гармонии, но
по-иному, чем в мечтах? Мне кажется, их три. Разве
эти три ноги не более настойчиво приглашают нас
принять участие в таинстве, чем если оы их было две?
Эммануэль с трудом очнулась от грез и добавила:
— А эти два создания, которые ласкают друг друга
между тремя ногами, прекраснее, чем та, скучающая
в одиночестве.
Мужчина согласно кивнул головой, но ничего не до-
бавил. Когда Марк и его жена направились в следующий
зал, он последовал за ними. И поэтому первым увидел, как
/7 только что наглухо закрытое платье Эммануэль преоб-
р разилось, и спина ее вдруг обнажилась ниже талии. Этот Я
разрез не был ничем декорирован или отделан. Казалось,
он появился под молниеносным движением бритвы. Он
завершался ровной линией, ограничивавшей верхнюю
часть ягодиц, как рама картины ограничивает портрет
обнаженной женщины.
Если бы Эммануэль пришла с таким разрезом, она
бы этим никого особенно не удивила, так как многие
дамы вокруг были так же откровенно декольтированы.
Но мужчина, с пристальным вниманием следивший за
ней, мог бы поклясться, что минуту назад сзади она
была так же наглухо закрыта, как и спереди. Дюайд
даже вспомнил, с каким интересом он наблюдал за
переливающимися при каждом движении складками ее
платья, и как был огорчен, что оно не просвечивало
даже тогда, когда она проходила мимо яркой лампы.
Даже контуры ее ног не угадывались под тканью, не
говоря уже о спине, которая сейчас вдруг предстала во
всем своем великолепии.
От его внимания не ускользнуло и то, что при ходьбе
Эммануэль придерживает рукой боковой разрез своей
юбки. Эта женщина, решил он тогда, гораздо скромнее
своих взглядов и высказываний.
„Что же должна означать эта откровенная нагота,
голые плечи, притягивающие взгляды, и высоко
взбитая прическа в древнееврейском или месопотам-
10
^ском стиле?" — спрашивает он себя.
В этот миг Дюайд отдался во власть своей фантазии,
представляя, как он осторожно вынимает шпильки из
ее волос и развязывает ленты, закрепляющие замысло-
ватую прическу. Какой длины оказались бы эти чер-
ные, с отливом, волосы, если бы он, не раздумывая,
решился на это? И как возбудил бы его таинственный
водопад этих волос, падающий на неожиданно
обнажившиеся бедра?
Эммануэль обернулась к Дюайду и сообщила:
— Здесь изображено по две женщины.
Он не сразу понял, что она имеет в виду. Она это
заметила и указала золотой зажигалкой на полотна,
висевшие в этом зале.
На том, которое было ближе к ним, он действитель-
но увидел две женские фигуры. И в тот же миг заметил
в Эммануэль новые метаморфозы. Это вызвало в нем
неудержимое желание решить для себя загадку ее
странного перевоплощения. Белое платье Эммануэль,
только что обнажавшее спину, вдруг вновь сделалось
непроницаемым. Мужчина мог бы предположить, что
у него галлюцинации, но это объяснение не удовлет-
ворило бы его. Поэтому он заключил, что эта женщина
просто решила подшутить над ним. Но как она это
делала?! И почему именно над ним, ведь она не имела
о нем ни малейшего представления еще четверть часа
' тому назад.
„Да почему, собственно говоря, надо мной? —
повторял он про себя. — Эти фокусы скорее для тех,
кто только и ждет, чтобы их провели какие-нибудь
шарлатаны. Я с большим удовольствием побеседовал
бы наедине с этой чаровницей".
Но поздно — Эммануэль уже окончила свой моно-
лог. Тем хуже для этого „ученого" — именно так
Эммануэль окрестила своего обожателя — если он по
рассеянности ее не слушал. Она не будет повторяться!
Она и так уделила достаточно внимания обнима-
ющимся женщинам, которые были единственным сю-
жетом второго зала.
Дюайд удержался от комментариев по поводу того,
что каждая из изображенных женщин любит и себя и
свою партнершу.
— Их позы дублируются, и это говорит о том, что
о разделении или перемене ролей не может быть и речи.
Можно было бы предположить, что одна из партнерш
ласкает свои половые органы, в то время как другая
11
нежит свои груди. Но нет! Ее рука ласкает ту же часть
тела, что и партнерша. Поэтому именно две руки — ее
и подруги — поглаживают сосок, губы, лобок... —
отметила Эммануэль.
„Точно так было и у меня с Марой, — она вспомина-
ет не только свою возлюбленную, но и место, и время
(с тех пор прошел ровно год). Каждый раз, подбираясь
к ее лону, я знала, что она уже опередила меня. Мы
вместе вызывали это сладостное томление! Она, как и
девушки на полотнах Аурелии, любит выставлять на
всеобщее обозрение свое сластолюбие и страсть4'.
Неистовое желание охватило Эммануэль. Если бы
Мара была здесь сегодня вечером, она бы любила ее,
как и прежде.
Дюайд многое дал бы за то, чтобы узнать мысли
Эммануэль, заставившие засиять ее глаза. По понима-
ющим взглядам, которые она кидала на картины,
можно было предположить, что Эммануэль так же
хорошо разбирается в этом вопросе, как и безмолвные
героини вернисажа.
Может ли он себе позволить попросить Эммануэль
внести ясность в этот вопрос? Он уже достаточно знает
ее, чтобы вызвать ее на откровенность. Разве они не
стали ближе за эти полчаса? Многие из пережитых им
любовных приключений были куда более кратковре-
менными.
Она одарила его многозначительной улыбкой, и в
тот же миг нижняя половина ее платья полностью
исчезла. На Эммануэль теперь суперкороткое одеяние
из остатков переливающейся, искрящейся ткани. Его
недавние сожаления по поводу непроницаемости ма-
терии забыты. Ноги, которые только что скрывались
широкими складками, выставлены теперь всем на обоз-
рение. Малейшее движение — и обнажаются ягодицы.
На Эммануэль не было ни колготок, ни чулок. Он мог
бы предположить, что на ней нет также и трусиков.
Теперь он твердо знал, что у него не галлюцинации и
не помутнение рассудка. А если даже и так, то не у
него одного. Гости, на глазах которых платье
молниеносно исчезло, в смятении толкая друг друга,
стали собираться вокруг Эммануэль.
Были и такие, кто лишь мимоходом бросил взгляд
на ее обворожительные ноги. Но они, видимо, или не
обладали хорошим вкусом, или не заметили волшебно-
го исчезновения нижней части ее одеяния.
— Не смотрите так пристально, — прошептала она
12
своему „ученому", — а то я подумаю, что вы никогда
не видели мини-платья.
Следующий зал оказался больше двух предыдущих.
Но здесь было тесно от людей. Их привлек нахо-
дящийся тут бар и уже откровенно дерзкие работы
художницы.
Полотна в первом зале изображали только одну
женщину. Во втором — пары. Здесь же, в третьем, их
было уже по три. И откровенность любовных забав на
и предыдущих картинах показались Дюайду в сравнении
1 с этими обвивающими друг друга нимфами просто
и пуританскими.
। Страсть, которая охватывает любовниц на полот-
нах, понятна и близка Эммануэль.
„Для меня и Анны-Марии не могло быть ничего
прекраснее, чем полюбить кого-то третьего, —
вспоминала она. — Любить так сильно, чтобы мы могли
делить друг друга с ним! Разве можно найти лучшее
доказательство нашей любви?! Честно говоря... Если
Z/ любовь не для этого, то для чего же?"
р Картины Аурелии напомнили ей геометрические
законы, которые она когда-то изучала. Впрочем, они
действуют и сейчас. По этим законам, самой простой,
удобной, логичной и точной фигурой является именно
треугольник.
Какой же треугольник может быть более привлека-
тельным и совершенным, чем тот, который составляют
три любящих друг друга женских тела?!
„Язык Анны-Марии ласкает мое влагалище, мой —
нежный бутон Мари-Анж, а Мари-Анж наслаждается
Анной-Марией. Если мы поменяемся местами, то наш
треугольник останется таким же прекрасным".
Дюайд вывел ее из оцепенения своими рассуж-
дениями по поводу растерянности зрителей.
— Все, что мы не понимаем, отрицается нами, но
приобретает смысл, если суметь сказать об этом иначе.
— Конечно, — ответила Эммануэль. — Разница
действительно существует. Поверхностный взгляд мо-
жет быть ошибочным. Любовь между женщинами —
это нечто иное, чем любовь между мужчиной и
женщиной или между мужчинами, и не имеет ничего
общего с любовью детей.
Она ждала возражений или одобрения, но Дюайд
молчал. Эммануэль продолжила свои рассуждения, и
голос ее становился все громче и звучнее:
— Любовь троих ничем не похожа на любовь двоих.
13
Эти отношения невозможно сравнивать ни по наме-
рениям, ни по желаниям, ни по степени возбуждения.
Теперь она говорила с Дюайдом как с давним
другом. Это напоминало дискуссию после семинара или
беседу с уважаемым профессором, у которого можно
многое почерпнуть.
— Говорить о преимуществах любви втроем перед
любовью вдвоем так же абсурдно и бессмысленно, как
рассуждать о приоритете живописи над литературой.
Разве вам придет в голову не читать книг только потому,
что вы увлеклись живописью?!
„Ученый" был не единственным ее слушателем.
Многие хотели бы высказаться по этому вопросу. И вдруг
все затаили дыхание. С платьем Эммануэль опять что-то
произошло. Оно вдруг скрыло ее спину и ноги, но зато
сильно обнажило грудь. Драпировка, каскадом струивша-
яся почти до талии, вдруг исчезла как по мановению
волшебной палочки. Шумная толпа любопытных
окружила Эммануэль и ее собеседников. Возбужденные
// мужчины громко доказывали друг другу, что груди незна-
t комки прекраснее тех, на картинах, страстно спорили о
механизме, который каждый раз так внезапно обнажал ее.
Эммануэль совершенно спокойно относилась к ажиотажу,
произведенному ею — лицо ее не выражало ни малейшего
замешательства. И это еще больше интриговало публику.
То, что такой женщине доставляло явное удовольствие
выставлять напоказ свои груди, в общем-то понятно, но
Н повергал в изумление сам механизм этих мистических
превращений. Кто-то даже спросил, не демонстрирует ли
/ она новое технологическое чудо?
— Нет, это мои собственные, настоящие груди, —
отвечает Эммануэль.
Одни вежливо улыбаются, других это раздражает.
И словно дразня, платье вдруг полностью скрывает
грудь. Она отворачивается от зрителей и вновь до-
\ верительно обращается к Дюайду, продолжая столь
р волнующую ее тему.
( — Вы же трезво мыслящий человек и наверняка
видите разницу между нарисованной и настоящей
грудью! Или, по-вашему, это одно и то же? Вы не
можете предпочесть одно другому?
Тут в разговор вмешался Марк:
— Важна только сама страсть.
Дюайд, чуть было не забывший, где и зачем он
находится, добавил:
— Нельзя ведь упускать из виду и искусство,
14
вызывающее эту страсть.
Эммануэль внимательно посмотрела на пожилого
господина и произнесла:
— Вы напоминаете мне одного киноактера, который
мне когда-то очень нравился.
— Алена Делона?
— Ну что вы! Я имею в виду Фернандо Рея. Этот
непревзойденный объект поклонения.
— Вы мне льстите, но я отнюдь не уверен в нашем
сходстве.
— А это и не важно, — ответила Эммануэль, снова
отвернувшись к картинам.
С ее платьем снова творятся чудеса: оно обнажает
то пупок, то ягодицы, то плечо и грудь, то спину и ногу.
И что самое пикантное — на какую-то долю секунды
слегка завивающееся руно на лобке. Невозмутимость
Эммануэль передается и другим. И уже почти никто
не обращает внимания на превращения ее платья.
Кажется, любопытство утолено. Или все только делают
/J вид, что это так. Но как бы там ни было, они больше
р не глазеют на нее и не задают абсурдных вопросов.
Лишь мимолетные взгляды и легкое перешептывание
доказывают, что зрители воспринимают ее как часть
экспозиции.
Дюайд не последовал за этой парой. Он решил
держаться от них подальше в прямом и переносном
смысле, потому что вдруг заметил в нескольких метрах
от Эммануэль незнакомого мужчину, не спускавшего
с нее глаз и старавшегося не привлекать ее внимания.
Когда она, прохаживаясь, приблизилась к нему, он
попытался скрыться за группой гостей, стоящих у бара.
Люди у стойки многозначительно поглядывали на
приоткрывшийся живот молодой женщины. Мужчина,
наблюдавший за Эммануэль, вдруг резко повернулся
спиной и удалился через боковой выход.
Интуитивно Дюайд в этот момент взглянул на даму,
стоящую в стороне от толпы, и понял, что это никто
другой, как сама хозяйка салона Аурелия, а беглец, так
поспешно ретировавшийся, ее муж, Жан Сальван.
Внимание Аурелии было всецело поглощено Эмма-
нуэль. Окинув ее долгим внимательным взглядом, в
котором трудно было что-то прочесть, художница мно-
гозначительно покачала головой и повернулась к стай-
ке удивительно красивых женщин, окруживших ее
плотным кольцом. Выбрав одну из девушек и на-
клонившись к ней, она очень серьезно прошептала
15
что-то. От красоты этой девушки захватывало дух.
Дюайд начал искать ее изображение на картинах.
— Да нет, не может быть! — решил он наконец.
Реальность и искусство не могут переплестись столь
тесно. Впрочем, месье Солал будет иметь возможность
проверить верность своей теории по поводу острых
носиков и косых глазок: к нему направлялась
избранница Аурелии. Посланница остановилась перед
Марком так, чтобы он мог оценить по достоинству ее
соблазнительные формы. Может быть, она хочет дока-
зать, что представляет собой не меньшую ценность, чем
полотна Аурелии? Но вряд ли ей удастся вывести его
из равновесия!
Дюайд слышит, как Эммануэль настоятельно убеж-
дает в чем-то своего мужа. В чем? Марк повиновался
и послушно последовал за незнакомкой, оставив Эмма-
нуэль.
У Дюайда сложилось впечатление, что Марк просто
подчинился, что он с большим удовольствием остался
бы рядом с женой. Как только он и его искусительница
покинули зал, Аурелия тотчас подошла к Эммануэль.
Та сначала взглянула на нее нерешительно, но вдруг,
подчиняясь какому-то внутреннему импульсу, поцело-
вала в щеку. На мгновение толпа разделила их, но вот
они уже снова рядом. Взявшись за руки и улыбаясь,
они нежно вглядываются друг в друга.
Дюайд подошел поближе и искоса наблюдал за
ними, пытаясь понять, чем вызваны эти внезапно
завязавшиеся отношения. Он услышал слова Эмману-
эль:
— Как я рада! Я видела вашу фотографию! Но в
жизни вы еще прекраснее!
Серьезным и решительным тоном Аурелия
произнесла:
— Мне тоже приятно, что я не разочаровалась в
вашей красоте. Я хочу, чтобы вы мне позировали.
— Значит, это единственное, что вам от меня
нужно?
— А что же еще?
Казалось, от приподнятого настроения Эммануэль
не осталось и следа.
— Я уже была однажды натурщицей у одной ху-
дожницы, — прошептала она. — Много лет тому назад.
И мне не забыть этого! — Вопросительный взгляд
Аурелии заставил ее пояснить сказанное: — Она сконча-
лась. Ее звали Анна-Мария Серджини. Я любила ее!
16
Аурелия не подала виду, какие чувства вызвали в
ней эти слова. Она еще раз настойчиво попросила:
— Приходите ко мне в этом же платье.
— Я подумаю, — сказала Эммануэль.
Нахмурясь, Аурелия не оставила ей возможности к
отступлению.
— Мы и так долго откладывали наше знакомство. «
Это просто смешно!
Эммануэль внимательно посмотрела на Аурелию. Ху-
и дожница была стройна и грациозна, как самка леопарда.
} Ее полные губы говорили о чувственности, а глаза, если
7/ бы не яркий свет, которым была освещена каждая
| картина, были бы, вероятно, цвета мальвы.
— Я бы очень расстроилась, если бы волосы у нас
оказались одного цвета, — сказала Эммануэль. —
Слава Богу, что вы блондинка, а я брюнетка. К тому
же у меня они намного длиннее. Прежде чем вы
начнете меня рисовать, я хотела бы знать, похожи ли
наши тела.
rfj — Если бы они не отличались, я не просила бы вас
р позировать. Мне было бы достаточно зеркала.
Эммануэль покачала головой.
— Нет. Зеркала отделяют нас от того, что мы
любим.
— Вы не боитесь, когда вас разглядывают? —
спросила Аурелия. — По-настоящему я смогу вас раз-
глядеть, лишь после того как начну рисовать.
— Я тоже люблю разглядывать, — отвечала Эмма-
нуэль. — И вы сможете нарисовать меня только тогда,
когда я разгляжу вас как следует!
— Сейчас не время об этом говорить, — сказала
Аурелия, почувствовав вдруг волнение и утратив на
миг свою уверенность. — Мы это обсудим, когда я буду
рисовать ваш рот.
— Я приду к вам завтра, и тогда мы решим, как
нам быть.
Аурелия не ответила и лишь пристально посмотрела
на Эммануэль, желая сказать взглядом, что ее воли
хватит и на двоих. Нс протянув на прощанье руки, она
удалилась к давно поджидавшим ее поклонницам.
Эммануэль оглянулась, высматривая своего мужа,
и мимоходом улыбнулась Дюайду.
Она обнаружила Марка в небольшом помещении,
разделявшем залы, где прелестница Аурелии что-то
объясняла ему. Он же слушал ее без интереса, но с
почтительной вежливостью. Эммануэль достаточно бы-
17
ло одного взгляда, чтобы понять — у них ничего не
получится. И она поспешила на помощь мужу, издали
помахав ему блестящей зажигалкой. Какой-то
мужчина предложил ей закурить, любезно приоткрыв
портсигар. Эммануэль вежливо отказалась. Отблеск
золотого портсигара заставил наконец Марка посмот-
реть в ее сторону. Он с облегчением вздохнул, вежливо
попрощался со своей спутницей и стал поспешно
пробираться сквозь толпу гостей к своей жене.
Прежде чем взять ее под руку, он заметил, что ее
платье стало совершенно прозрачным. Этот заверша-
ющий сюрприз ткани, оголивший ее с головы до ног и
выставивший напоказ все ее прелести, нисколько нс
смутил Эммануэль. Она выглядела еще спокойнее, чем
прежде, и, взяв Марка под руку, отправилась с ним по
залам галереи, чтобы бросить последний взгляд на
произведения Аурелии.
Марк тоже не проявлял признаков смущения. Его
сдержанность, как и чрезмерная откровенность его
партнерши, возбуждали интерес публики. Не в состо-
янии более сдерживать себя и противостоять притяга-
тельности тела Эммануэль, посетители следовали за
этой парой от картины к картине. Их представления о
слишком красивом и чрезмерно откровенном вдруг
воплотились, как по мановению волшебной палочки, в
реальность, отразившись в образе этой женщины, пред-
ставшей перед ними во всей своей ошеломляющей
наготе.
— Ты хочешь домой? — спросил Марк, заметив в
своей жене признаки той легкой усталости, которая
рано или поздно охватывает даже самого страстного
любителя музейного искусства.
— Это не так-то просто!
— Какие-нибудь проблемы?
— Но я совершенно обнажена!
Марк нашел эту причину не столь значительной.
— Ты и так прекрасно выглядишь, — заверил он ее.
— А ты подумал, как отреагируют зеваки, когда я
выйду отсюда совершенно голой? В Бангкоке я привле-
кала целые стаи любопытных, когда разгуливала в
подобном виде, правда, люди там куда более чувствен-
ны и восприимчивы к красоте.
Но Марка это нисколько не пугало. Он попытался
развеять опасения жены и пошутил:
— Нам угрожает только охрана: они решат, что я
похитил один из экспонатов выставки.
18
— Тогда все в порядке! Тебя упрячут за решетку!
Пока они шли по фойе, нагота Эммануэль множе-
ство раз отразилась и в зеркалах, висевших на стенах,
и в медных пластинках, украшавших потолок. Следуя
за своим отражением, Эммануэль увлекла своего суп-
руга в этот сложный лабиринт. За зеркалами они вдруг
обнаружили юную пару, которая, казалось, тоже за-
блудилась. Марк вспомнил, что обратил на них
внимание раньше, в зале, когда они завороженно смот-
рели на Эммануэль, не в силах отвести от нее взгляда.
В отличие от остальных, интересовавшихся главным
образом метаморфозами ее платья, они были поглоще-
ны чем-то другим.
Но что же их так заинтересовало?
Марк был совершенно уверен, что между этой парой
и Эммануэль возникают какие-то невидимые нити, что
на его глазах зарождается какая-то таинственная связь.
Но какая? Будет ли она иметь продолжение в будущем?
А может, это тянется из прошлого? Их непосредствен-
/7? А может, это тянется из прошлого.' Их непосредствен-
ность можно было оправдать юным возрастом. Любо-
пытство, с которым они глазели на Эммануэль,
походило скорее на любопытство школяров. Сейчас,
когда ее нагота принадлежала им одним, они, кажется,
были не прочь использовать эту внезапно пред-
ставившуюся возможность. Нисколько не смущаясь,
юноша с восхищением уставился на ее грудь, в то время
как девушку, казалось, больше привлекал сказочный
холмик, волоски которого были унизаны нежно мер-
цавшими жемчужинами. Выражение их лиц явно вы-
давало те чувства, которые рождал в них этот акт
созерцания. Вероятно, они были студентами. Марк
заметил эмблему, украшавшую нагрудный карман их
блайзеров, и аккуратно повязанные галстуки. Эта эм-
блема, по-видимому, принадлежала одному из
британских университетов, но какому именно, он опре-
делить не мог. Эммануэль хотелось поближе позна-
комиться с этими молодыми людьми, так трогательно
и наивно изучавшими ее. Поймав на себе ее присталь-
ный взгляд, они замерли в нерешительности. Эмману-
эль отметила, что они были поразительно похожи друг
на друга: нежная кожа, тонкие черты лица, светлые
волосы, розовые губы и лучистые голубые глаза — и
все это неправдоподобно красивое!
Они казались совершенно одинаково одетыми. А
великолепный покрой и качество ткани их костюмов
выдавали в них детей состоятельных родителей. „На-
19
верняка они из аристократической семьи! — подумала
Эммануэль. — Очаровательные близнецы!“
На этом они могли бы и расстаться. Но во взгляде
девушки мелькнуло что-то необычное, заставившее
Эммануэль задержаться. Девушка тоже приоста-
новилась в нерешительности. Она хотела было сделать
шаг навстречу, но что-то сдерживало ее, возможно,
воспитание. В конце концов, качнувшись на каблуч-
ках, она приняла решение. С той же серьезностью, с
которой она только что разглядывала Эммануэль, де- р
вушка медленно подтянула юбку, сбросила туфли на L
высоких каблучках и, спустив маленькие кружевные V
трусики, протянула их Эммануэль, не проронив ни
слова и даже не улыбнувшись при этом. Эммануэль
приняла этот дар. Но не он сейчас занимал все ее
внимание: она была поглощена созерцанием золотистой
опушки в низу мраморного округлого живота, достой-
ного кисти Аурелии. На девушке были серебристые
подвязки, очень украшавшие ее несколько детские
бедра. Эммануэль не отвела завороженного взгляда
даже тогда, когда строгая фланелевая юбка вдруг оп- с
устилась, скрыв от нее это пленительное зрелище.
Эммануэль задумчиво вертела трусики на пальце и
спрашивала себя, что же ей с ними делать. Она протя-
нула их Марку, а тот в свою очередь передал их
англичанину. Девушка казалась чуть растерянной.
Юноша скомкал трусики и сунул их в карман блайзера.
Это представление, казалось, ускорило дальнейшее
развитие событий. Он внезапно прижал к себе свою
спутницу и нетерпеливо прильнул к ее губам. Этот
неожиданный поцелуй длился долго и показался Марку
и Эммануэль безумно возбуждающим.
Не меняя позы, юноша расстегнул брюки и осво-
бодил свою восставшую плоть. Зрелище было поистине
впечатляющим! Девушка, казалось, ничего не замеча-
ла. Не прерывая поцелуя, она быстро и ловко задрала
юбку, полностью оголив свое лоно и живот. Затем
обвила шею своего партнера руками, выгнулась и с
кошачьей грацией скрестила свои длинные ноги за его
спиной. Он же крепко обнял свою сестру, притянув ее
к себе за талию. Девушка начала интенсивно двигать
бедрами, все глубже насаживаясь на эту живую ось.
Эммануэль сладострастно наблюдала за игрой муску-
лов под ее шелковыми чулками. Серебристые подвязки
сжимались и разжимались в такт движениям этого
любовного танца. При каждом толчке мощное орудие
20
юноши втягивалось все глубже, пока не было поглоще-
цр но по самое основание...
Т) Их движения все ускоряли свой ритм. Ягодицы
1/ девушки с маленькими ямочками вздрагивали и
Г вибрировали в порыве страсти. Самозабвенность, с
которой они предавались любви, красноречиво го-
ворила о характере этих двоих. Она, вероятно, была из
тех, кто упорно стремится к достижению цели. Глав-
ным для нее было поскорей удовлетворить свое же-
и лание...
। Эммануэль такой стиль не импонировал.
га „Она стремится добиться своего слишком быстро. Я
Г никогда не спешу достичь удовлетворения раньше пар-
тнера. Я могла бы получить свое и сейчас, если бы
начала мастурбировать! “ Но на этот раз Эммануэль
было достаточно лишь наблюдать за происходящим.
Она только крепко сжала руку Марка и с сожалением
вздохнула, когда юноша с громким криком излился в
свою сестру, войдя в нее так глубоко, как это только •
ifj было возможно...
р Девушка издала лишь тихий протяжный стон. На
ее невинном личике был написан триумф, а гордая
блаженная улыбка свидетельствовала, что она ожидает
одобрения Эммануэль.
Когда брат наконец отпустил ее, она вытянула из
его кармана свои кружевные трусики и надела их.
Быстро обувшись, тряхнула кудрями и, мило улыб-
нувшись, попрощалась с Эммануэль и Марком. Юноша
кивнул своим недавним зрителям и размеренным ша-
гом направился вслед за сестрой.
— Это несправедливо, что они уходят вот так! —
воскликнула Эммануэль и, повернувшись к зеркалу,
широко распахнула свое платье. — Они могли бы
посмотреть, как это делаем мы! Пусть бы понаблюдали!
Мы не будем так торопливы, как эти студенты, которые
только что выдержали экзамен на аттестат зрелости!
Марк не стал показывать акробатические номера.
Он крепко прижал Эммануэль к стеклянной стене.
Эммануэль пылала не меньшей страстью, чем юная
незнакомка, так безжалостно их покинувшая. Марк
чувствовал это по той легкости, с которой вошел в нее,
почти не испытывая сопротивления. В отличие от
юноши, он не собирался предоставлять всю инициативу
партнерше. Он сам определял глубину и ритм толчков,
но вскоре почувствовал, что не сможет чсебя конт-
ролировать, даже если Эммануэль попросит его об
21
этом. К счастью, ей это и в голову не приходило.
Юношеский пыл, с которым Марк входил в нее, напол-
нял ее таким безбрежным счастьем! Она отдавалась ему
до конца, — и физически, и эмоционально — и Марк
чувствовал это всем своим существом.
Эммануэль знала, что они с Марком очень гар-
моничны. Они обладали способностью оттягивать на-
ступление оргазма и наслаждаться не только в момент
кульминации, но и на протяжении всей любовной игры,
и Марк уже в самом начале их отношений говорил ей,
1 что смена ритма толчков дает ему то же ощущение
ral страсти, истомы и удовлетворения, что и при оргазме.
[ Эммануэль тоже увлеклась этой игрой. Она ценила это
умение Марка сдерживать себя, до тех пор пока она
полностью не насладится экстазом. Сейчас она еще не
достигла этого кульминационного пика, и опыт позво-
лял ей чувствовать малейшие нюансы в поведении
своего любовника. А Марк для нее в такие моменты
был не мужем, а именно любовником. Ей казалось, что
/j его набухшая плоть вот-вот брызнет фонтаном живот-
р ворной влаги. Она уже ощущала ее в себе и задыхалась
от наслаждения, как в те счастливые моменты, когда
она попадала ей в гортань. Но нет, он опять отпускает
ее, чтобы с новой силой войти еще глубже. Однажды
он наверняка пронзит ее насквозь! Интересно, сможет
ли юный англичанин проделать то же со своей сестрой?
С каким удовольствием она присутствовала бы при
этом и разделила радость полного проникновения!
Эммануэль попыталась представить себе великолеп-
ный пенис англичанина и его тонкие черты лица, но
тщетно — она уже все забыла. И даже его спутница
весьма смутно запечатлелась в ее памяти. Впрочем, ей
и не хотелось напрягать свою память, ведь ее безудер-
жная фантазия дарит ей картины куда более притяга-
тельные. И в тот миг произошло чудо: сила вообра-
жения позволила ей ощутить то, что в реальной жизни
казалось невозможным — пенис юноши и древко ее
супруга одновременно совершали в ней свое таинство,
вызывая все возрастающий восторг. Когда один
начинал двигаться, другой приостанавливался... А пос-
кольку оба они обладали невиданными размерами, то
это сулило ей невероятное блаженство... Ей хотелось,
чтобы они прошли насквозь, чтобы довели ее до полного
изнеможения... Если это произойдет, они пригвоздят ее
к этому зеркалу, как четвертованную сиамскую кошку,
и она будет висеть здесь, как единственная картина
22
этой выставки, созданная двумя творцами. „Если эту
картину нужно будет отретушировать, пусть это сде-
Т) лает мастер еще оолее искусный!“
// — Вы опоздали, — сказала она Дюайду, столк-
нувшись с ним у выхода. — Феерия любви окончена! —
И стараясь совершенно сбить его с толку, добавила: —
Мы думали, вы ушли не попрощавшись.
Дюайд молчал.
— Где ваша машина? — спросил Марк.
4 — Слава Богу, у меня ее нет! — ответил Дюайд.
। — Тогда мы вас подбросим.
у) — Мне бы не хотелось вас затруднять.
— Ничего страшного! Я вызвал на сегодняшний
вечер шофера из „Алеф-Альфы“... Что случилось?
Дюайд издал крик изумления:
— Ваша жена снова одета!
— Действительно!.. Жаль! — ответил Марк и
поинтересовался у Эммануэль, как ей это удалось.
— Понятия не имею, — ответила она. — Эта штука
/1 выделывает все, что ей вздумается. Может, мне вернуть
р ее портнихе?
— Воспользуемся моментом и исчезнем! — пред-
ложил Марк.
В машине Дюайд вежливо поддерживал беседу:
— Что такое Алеф-Альфа?
— Название фирмы, — отозвался Марк.
Дюайд помолчал немного и поинтересовался:
— Если это не секрет, чем вы занимаетесь?
— Консультирую по вопросам коммуникаций.
— Тогда у вас наверняка нет отбоя от клиентов!
— Я сознательно выбирал профессию, которая не
мешала бы семейной жизни.
Дюайд не успел ответить. Эммануэль вмешалась в
разговор:
— Мужчины и женщины расстаются, когда думают,
что им больше нечего сказать друг другу. Но все дело
в том, что они говорят слишком тихо. Они буквально
шепчут и подымают шум только тогда, когда в ярости...
Они не договаривают фраз, путаются в грамматических
формах. Они постоянно повторяются, не слушая собе-
седника. Отсюда и масса проблем!
— Значит, вы считаете, что выражение „не слышать
друг друга" можно понимать в прямом смысле?
— Конечно! Ведь сам брак — это способность
несмотря ни на что слышать и слушать другого.
— Супружеские пары должны иметь тонкий слух
23
музыкантов, — добавил Марк.
— Но стремясь к гармонии, надо учиться говорить
— беречь голос, не горячиться, — продолжала Эмма-
нуэль.
— Женишься — пожалеешь, не женишься — тоже
плохо, — неожиданно вставил шофер.
— Мы еще увидимся? — повернулся Марк к Дюайду.
— Если вы будете так любезны и примете мое
предложение, я с удовольствием устроил бы ужин в вашу
честь, — галантно предложил двойник Фернандо Рея.
— Я сама позвоню вам. Надеюсь, телефон у вас
есть?
Он поспешно достал из кармана портмоне, извлек
оттуда визитную карточку и протянул ее молодой
женщине.
Она вслух прочитала:
— „П.Э.Б.Б. де Дюайд“.Сколько же у вас имен?!
— Мои родители несколько перестарались, — слов-
но извиняясь, пробормотал Дюайд.
— И все же! Я хочу услышать их.
— Пайен Эростьен Белиал Бараббас... Они были
оригинальны, мои родители.
— Действительно, — согласилась Эммануэль.
Распахивая дверцу машины, шофер заметил:
— Вы шьете свои костюмы на Олд-Бонд-стрит, у
Хилхауза, не правда ли? Прекрасное заведение!
— Вам оно знакомо? — удивился Дюайд.
— Да, я заказываю себе там шляпы.
Эммануэль помахала на прощание:
— До скорого, Пэбб! Чао!
с
ГЛАВА ВТОРАЯ
МУЖЧИНА МОЕГО ДЕТСТВА
На следующее утро Эммануэль пришла в ателье
Аурелии. Цвет его стен привел ее в некоторое замеша-
тельство: ей казалось, что накануне они были белыми.
Кроме того, не было черных лакированных кресел в
форме купели... Сейчас стены были цвета непрожарен-
ного мяса. Взгляд терялся в огромном помещении,
походившем на вытянутое S, и стоя в одном его конце,
невозможно было видеть другой, изогнутый. Ей кажет-
ся, что она на берегу живописного озера, берега кото-
рого сплошь усеяны обнаженными телами.
24
Ее встречает не Аурелия, а какая-то юная девушка с
зелеными глазами и волосами цвета ночного озера в
серебряном свете луны.
Эммануэль уверена, что она не видела этого лица
на портретах. Девушка почти полностью обнажена —
ее стройный стан обвивают лишь две тончайшие шел-
ковые шали: одна повязана вокруг бедер, другая едва
прикрывает грудь.
Не произнося ни слова, она обнимает Эммануэль и
целует ее в губы. Этот поцелуй длится целую вечность:
1 язык девушки настойчиво проникает вглубь, к небу.
Видимо, это доставляет ей удовольствие, и проворный
' язычок проделывает все снова, оставаясь на этот раз во
рту дольше. Эммануэль чувствует, как язык девушки
ласкает, обвивает и притягивает ее. Зеленые раскосые
глаза буквально гипнотизируют Эммануэль, взгляд
полон нежности, как и этот долгий, страстный поцелуй.
Эммануэль не понимает, почему эти нетерпеливые
незнакомые руки обнимают и ласкают ее так трепетно,
/J как будто они только этого и ждали. Она не может
£ объяснить себе, почему так учащенно, взволнованно,
как при первом свидании, бьется ее сердце. Ей кажется,
что она вот-вот задохнется от обжигающего жара пер-
возданной страсти. У Эммануэль начинает кружиться
голова, и она порывисто отвечает на поцелуй. Кажется,
вся она растворяется в этом поцелуе, превращаясь в
живительный любовный напиток, который будет испит
сейчас полностью, без остатка...
Эммануэль вдруг почувствовала, как чужие руки
ловко расстегивают ее платье и настойчиво устремля-
ются к грудям. Она рада этой настойчивости. По-
видимому, девушка с зелеными, как листва, глазами
довольно решительна: ее руки уже сжимают груди
пленницы. Они со знанием дела массируют их, а затем,
к огромному удовольствию Эммануэль, начинают пог-
лаживать ее упругие соски. Они тут же напрягаются,
и тогда ласки становятся более нежными, а движения
вибрирующими и ритмичными. Эммануэль кажется,
что это наслаждение никогда не кончится. Она сладо-
стно стонет, и рука, как бы баюкая, поглаживает ее,
потом принимается за вторую грудь, стараясь завоевать
и ее. Она применяет новую тактику, полную неожидан-
ных вариаций. Эммануэль не в силах сдержать сладо-
страстной дрожи, сотрясающей ее тело и покорно кла-
дет свою голову на плечо сказочной нимфы.
Очнувшись, Эммануэль пугается, что эта сладостная
25
dbk' истома может исчезнуть. Она распускает пояс, рас-ч>\№
Яг стегивает платье до конца, берет руку девушки и
у) кладет ее на свой нежный холм, и опытные пальцы ИГ
Л/ соблазнительницы с готовностью откликаются. Потом \л
рука пробирается ниже, становясь полноправной хо-
зяйкой нежного, мягкого бугорка. Эммануэль кричит,
и чтобы заглушить этот крик, девушка приникает к ее
губам бесконечно долгим поцелуем, ни на миг не
прекращая священнодействовать. Пальцы ее нащупы-
н вают влажную расщелину, ныряют туда, словно иссле- р
I дуя ее глубины, чтобы найти ту пульсирующую точку, /
п) тот теплый источник, в котором она хочет раст- V
' вориться, утонуть... Затем зеленоглазая одалиска осво- |
бождает руку и начинает с жадностью слизывать с
пальцев упоительную росу. Эммануэль тоже горит
желанием вдохнуть аромат этого божественного некта-
ра, и девушка доставляет ей это удовольствие...
Эммануэль сотрясает сильный, долгий оргазм. Но
она чувствует себя уверенно: она привыкла переносить
/1 его стоя. \J
р А эта юная красавица, словно выкупавшаяся в <
лунном свете, вдруг не выдержала напряжения и в
изнеможении опустилась на пол. Эммануэль пытается
оживить ее своими ласками, влить в нее оставшиеся
силы. Теперь они лежат на мягком ковре так, что их
лона соприкасаются. Эммануэль лежит сверху, теперь
уже она исследует податливое тело девушки. Если
захочется, она может вновь и вновь ощущать ее го-
рячий набухший бутон. А можно осторожно припод-
няться над этим пленительным животом, окропить
маленькую ямочку пупка перламутровыми каплями
живительного нектара, и осушить их потом своим же
телом. Она жадно целует спелые ягодки сосков, лако-
мясь ими как изысканным блюдом, и новая волна
страсти уносит неожиданных любовниц в забытье...
Ощутив, как се наполняет сок желания, Эммануэль
мечтает о том моменте, когда она потянется к лицу с
широко открытыми зелеными глазами и даст испить
этим чувственным губам напиток, в котором больше и
сладости и соли, чем в семени мужчины.
— Петра!
Этот возглас прерывает волшебство. Он доносится
из другого конца ателье. Светловолосая одалиска вы-
свобождается и неуверенно встает, шатаясь, как пловец
после долгого плавания.
— Да? — спрашивает она с детской покорностью.
26
— Кто-то звонил в дверь? Ты кого-нибудь впустила?
— интересуется голос.
— Да.
— Кто же это?
— Я не знаю.
— Как тебя зовут? — обращается она к Эммануэль.
— Но... Разве ты меня не знаешь? Разве ты не ждала
меня?
— Нет... Зачем ты пришла?
— Я договорилась с Аурелией о встрече.
— Ах вот оно что!
Она берет посетительницу за руку и ведет ее через
все огромное помещение. В другом конце ателье стоит
низкий стол, а на нем аккуратно разложены тюбики с
красками, палитры, коробки с карандашами; здесь же
высятся вазы с букетами кистей и стеков всевозможных
форм и размеров. Для Эммануэль все это
символизирует мир богемы.
Все эти предметы оживляют в ней печальные вос-
поминания об Анне-Марии... Стеллажи заставлены
всякой всячиной: великолепными корзинами с руло-
нами цветной бумаги, большими, одуряюще пах-
нущими цветами, декоративными вьющимися рас-
тениями в керамических горшках. Тут же лампа под
причудливым абажуром, старинный бронзовый поднос,
сплошь уставленный гипсовыми статуэтками, словно
извлеченными из самых глубин древности, коллекция
чеканных украшений... На мольбертах, на этюдниках
стояли картины — законченные и только едва начатые
— холсты в подрамниках... По углам были разбросаны
подушки живописных расцветок. Все это успела за-
метить Эммануэль, прежде чем взгляд ее не оста-
новился на стайке очаровательных женщин, окру-
жавших Аурелию.
„Может, это амазонки? — спросила себя Эмману-
эль. — Нет, не думаю, чтобы хоть одна из этих
прелестниц, даже из любви к своей госпоже, решилась
бы ампутировать себе грудь! “
— Оставьте нас, я хочу поговорить с Эммануэль
тет-а-тет, — произнесла повелительница, и все покор-
но удалились. Аурелия внимательно оглядела расстег-
нутое платье цвета резеды и огорченно спросила:
— Вы не принесли с собой ваше платье?
— Оно перестало мне подчиняться, и я от него
отказалась, — ответила Эммануэль.
Аурелия недоверчиво усмехнулась. Сейчас она ка-
залась Эммануэль более естественной, чем вчера.
— У вас такие очаровательные натурщицы! Я,
право, не знаю, как могла бы пополнить вашу кол-
лекцию — в своем волшебном платье или без него!
— Мне нужна натурщица, которая надолго останет-
ся в моем распоряжении. Которую я смогу как бы
препарировать, рисуя ее лишь фрагментарно.
— Как сырую рыбу, которую разделывает японский
кулинар?
— Нет, напротив... Когда художник слишком увле-
кается своей моделью, он рискует сам быть съеденным.
— Но у вас нет оснований в меня влюбляться! —
возразила Эммануэль.
— Порой наши поступки озадачивают нас самих!
— Где я могу сесть? — спросила Эммануэль.
Аурелия бросила ей искусно расшитую шелком
красную подушку, а сама расположилась поодаль на
другой.
— Позвольте мне рисовать вас по частям, чтобы
потом я могла создать независимое целое. Например,
я нарисую отдельное полотно с вашей щекой, на другом
будут ресницы, на третьем — глаза, далее губы, зубы,
язык, как листок с капельками росы, прозрачные мочки
ушей, слегка покусанные вашей возлюбленной... Затем
мы примемся за ваши локти, шею, колени... Нет, ваши
колени я изображу десять... нет, сто раз! Я буду
рисовать их так же часто, как Пикассо своих голубок!
— Марк явно заразил вас своей влюбленностью в
мои колени. А может, в этом виноват Пэбб со своей
цитатой: „Я так чист, но мои колени почему-то дрожат,
предвкушая экстаз41?.. А мне казалось, что вас больше
заинтересовала моя грудь!
— Я приберегу ее для последних картин... то есть я
хотела сказать, для одних из последних, а самые
последние я посвящу вашему божественному холму
Венеры!
— Ну слава Богу, а я уж решила, что вы
неисправимая фетишистка. Зачем же вам понадобилось
мое „интегральное" платье, если вы уже решили рисо-
вать меня фрагментами?
— Интегральное? А мне показалось, что оно тоже
обнажало вас фрагментарно!
— Значит, это моя печальная участь — быть подан-
ной по кусочкам без моего на то согласия.
— Как?! Разве вы не сами создавали вчера эти
колдовские эффекты, эти магические превращения
28
своего платья?
— Это, собственно говоря, было запланировано,
но все шло гладко лишь в начале, а потом платье
запротестовало и стало неуправляемым... Настоящее
восстание роботов! К счастью, никто не пострадал!
Или, может, кто-то жаловался, что ослеп?
Аурелия от души рассмеялась и спросила:
— Это ваш муж изобрел для вас?
— Нет, с какой стати ему этим заниматься! Это
вовсе не его область. Изобретателем является Лукас
Сен Милан.
— Кто это?
— Он химик, физик и биолог, а точнее, биотехник.
Он молод, как все гении, и одинок. Он немного за-
стенчив и неотесан, вероятно, поэтому его никто и не
знает.
— Кроме вас?
— Я знаю его не так давно. Но я расскажу о нем в
другой раз, когда он завершит свои опыты над этим
чудо-платьем.
Г — Мне показалось, эксперимент ему вполне удался. с
Разве революция, которую вы пытаетесь осуществить,
не будет более эффективной, если эта ткань будет
действовать независимо?
— Нет! Я предпочитаю сама решать, где и как мне
заниматься его демонстрацией. — В голосе Эммануэль
прозвучало сожаление: — Мне так хотелось вчера, р
чтобы Жан видел меня в этом платье! Почему его не I
было на вернисаже? №
— Как же! Он был там и видел все! ]
— Так значит, он прятался от меня? Может, я ему
больше нс нравлюсь?
— Я нс очень разбираюсь в мужской психологии.
— Разве вас занимают только женщины?
— Конечно, они же само совершенство! р
— А Жан? /
— Он единственное исключение, которое я когда-
либо допускала.
— Неужели Жан так изменился, что его это удов-
летворяет?
— Изменился?! — возмущенно воскликнула
Аурелия. — Что вы имеете в виду? Разве вы не делили
его с женщинами, которых любили?
— Ис мужчинами, которых я любила, тоже! Но я
делилась ими, если видела, что ему это приятно. А вы
поступаете так же?
29
— Не думаю, чтобы ему это было приятно.
— Все зависит только от вас. Вы должны пробуждать
в нем такие желания... Иначе какого черта вы вышли
за него замуж?!
Аурелия вдруг резко наклонилась к Эммануэль, и
на миг показалось, что она хочет поцеловать ее. А
может, укусить? Но художница только проговорила:
— Я отвечу на ваш вопрос, если вы объясните мне,
почему вы разошлись.
Эммануэль ответила не задумываясь: — Из любви!
— Из любви к кому?
— Из любви к себе же. Нельзя испытывать любовь
десятилетним супружеством!
— Разве это так опасно? — произнесла Аурелия тем
ледяным тоном, которым вчера она воздвигла вокруг
себя непроницаемую стену.
Женщины полулежат на подушках друг против
друга. Юбка Эммануэль задралась и оголила ее ноги.
Ей приятно, что Аурелия пристально разглядывает их.
Ей хочется, чтобы они пробудили в Аурелии желание.
Она и сама хотела бы увидеть тело Аурелии, но балахон
художницы, каким бы легким он ни был, полностью
скрывает ее формы. Но Эммануэль догадывается, что
они прекрасны...
Они почти одного роста и приблизительно одной
комплекции. Возможно, они ровесницы, но трудно
гадать, когда женщине от двадцати до тридцати.
Эммануэль хочется спросить: „Нравятся ли вам мои
ноги? Не только колени! Замечаете ли вы, что я
чувствую ваш взгляд, и от него у меня начинается
дрожь в ногах и наливается тяжестью грудь? Знаете ли
вы эту особенность вашего взгляда? Он пробуждает во
мне безудержные желания, и я страстно хочу лишь
одного — чтобы этот взгляд не отрывался../4
Но она понимает, что Аурелию сейчас больше
занимает вопрос ее брака. Аурелия прерывает мол-
чание:
— Сколько же, по-вашему, должно длиться супру-
жество?
— До тех пор пока не станет ясно, что любовь —
это игра, которую можно начать сначала. Так ли уж
важно состариться именно вместе, если безвозвратно
утрачивается прелесть новизны?
— Значит, вы расстались с Жаном играючи?
— Развод — тайная цель каждой супружеской пары.
Просто некоторые люди забывают о ней. Возможно, они
30
И какими-то хим
Л Эммануэль
подсела к Ауре
просто плывут по течению или следуют моде. И совер-
шенно не важны статистические выкладки о мно-
гочисленных супружеских парах, обреченных скучать
вместе до гробовой доски. Но это-то и может привести
к скандальному разводу.
Уверенность, с которой Эммануэль произнесла все
это, несколько ободрила Аурелию, и она сказала:
— Послушать вас, так покажется, что вы развелись
не от большой любви, как вы сказали, а из любви к
переменам.
— Не прикидывайтесь, что не поняли. Когда я
кого-нибудь люблю, то стараюсь не привыкать к этому
чувству. Или, может, вам нравится быть привычно
любимой? Или, и того хуже, вам хочется и самой
любить по привычке, забыв о безрассудстве и страсти...
Настоящая любовь не имеет ничего общего с этой
семейной идиллией. Любовь должна ошеломлять!
— Думаю, мне легко будет любить вас, — вдруг
сказала Аурелия.
— Только потому, что вы намерены любить меня
по кусочкам, — ведь такая любовь сулит скорую
развязку! Только неискренние чувства могут претен-
довать на жизнь вечную... Мужчине стоит только
заикнуться, что не мыслит без меня жизни, — и я для
него уже навсегда потеряна. Математика научила меня
тому, что все в мире относительно, и я благодарна ей
за это. И живу я именно по этим законам, а не
химерами.
> вдруг соскочила со своей подушки и
Аурелии.
— Ни одна из моцх влюбленностей не исключает
возможности другой. Я всегда верна своей прошлой
любви, а мои новые приключения лишь утверждают
ее! Я обогащаю ее за счет любви новой. Минуты,
которые я провожу с другим, не похищены у моего
мужа. Я обогащаюсь новым счастьем и делюсь этой
радостью с ним. Разводясь, я практически делаю то же
самое. Я даю моему первому спутнику жизни возмож-
ность любить меня вместе с новым мужчиной. Я рас-
сталась с Жаном и смогла перенести столь долгую
разлуку с ним, только потому, что мне стало ясно —
ничто нас не разлучит — ни время, ни расстояние! —
Лучистый взгляд Эммануэль спрашивал, согласны ли с
ней эти темные внимательные глаза. — Если бы я не
была уверена в том, что вы любите Жана, я не стала
бы вам всего этого рассказывать. Я рада, что Жан
31
обогатился новым опытом с вами, как и я с Марком. И
в тот день, когда вы попросите меня с ним встретиться,
я найду его более привлекательным и волнующим, чем
прежде!
— В тот день? Значит, это случится не сегодня?
Разве можно так долго испытывать мое терпение? —
растерянно произнесла Аурелия. Она протянула Эмма-
нуэль руку, и они встали. Голос хозяйки звучал радуш-
но: — Пообедаете с нами? Сделаем Жану сюрприз?
Эммануэль колебалась:
— Но я договорилась с Лукасом... Ладно, ничего, я
просто перенесу нашу встречу на более позднее время!
Она позвонила Лукасу, потом повернулась к
Аурелии и решительно сказала:
— Пошли! Это нс очень далеко?
— Жан обедает в ресторане. Через двадцать минут
мы будем там, — пообещала Аурелия.
Они вошли в ресторан, когда Жан уже допивал свой
кофе.
— Жан! — воскликнула Эммануэль и уселась ему
на колени, прежде чем он успел что-либо сообразить.
На миг Жан окаменел, боясь шевельнуться, чтобы
ненароком не облить ее. Потом громко рассмеялся и
подставил щеку для поцелуя. Потрепав ее по волосам,
он заглянул в радостно светящиеся глаза и вновь
счастливо рассмеялся.
— Откуда ты? Где ты была все это время? Ты что,
избегала меня? Разве я в чем-нибудь виноват?
— Нет-нет! Просто я возродилась!
— Ты должна будешь мне об этом рассказать. Я
видел тебя вчера вечером. Ты неплохо выглядела!
— Почему же ты сбежал?
Не ответив, он повернулся к Аурелии, которая, сидя
напротив, внимательно наблюдала за ними.
— Ты что, заставила ее прийти?
Аурелия отрицательно покачала головой. Эмману-
эль произнесла с легкой иронией:
— Когда мы с Аурелией что-нибудь решаем, то
делаем это вместе и по взаимному согласию.
— Там, где Аурелия, все гармонично, — сказал
Жан. — И давно вы знакомы?
— О! Целую вечность! — засмеялась Эммануэль.
Он вздохнул и попросил:
— Встань, пожалуйста, иначе я упаду со стула! Не
хотите ли чего-нибудь выпить?
— Не будем терять времени. Лучше пошли к вам.
32
С/ Здесь слишком много народу.
— Но у меня дела!
— Отложи их! Давайте сегодня побудем вместе!
Без возражений и лишних слов он заплатил по
счету, взял свою папку, лежавшую на столе, и
попросил официанта вызвать такси. Обняв Эммануэль
за плечи, а Аурелию за талию, он повел их к выходу,
весело приветствуя знакомых, с некоторой иронией
наблюдавших за необычной троицей.
Машина выехала на другую сторону реки. Эмману-
эль была поглощена Жаном. Она разглядывала его так,
словно он целый год жил на другой планете.
— Ты совсем не изменился! Где твой загар? Я
думала, что ты сейчас носишь бороду. Ты ведь всегда
хотел этого...
— Непременно отращу! Но только, когда состарюсь.
— После нашего развода, — добавила Аурелия с
усмешкой, скрытый смысл которой был понятен только
Эммануэль. А та добавила:
— Вам до этого еще восемь с половиной лет!
— Точно! По твоей излюбленной формуле нам оста-
лось ровно столько... Кстати, как твои занятия? Я имею
в виду твою научную работу над тем, как преодолеть
ограничивающее нас пространство.
— Сейчас я занимаюсь только переводами, — вино-
вато сказала Эммануэль.
— Тогда нам придется не сладко! — пошутил Жан.
Помещение, в котором они оказались, не имело
ничего общегос картинной галереей. Эммануэль увиде-
ла здесь только одну картину Аурелии, остальные же,
за исключением полотен Луизы Занибелли и Пьера
Молиньера, принадлежали кисти не известных ей ху-
дожников. На широком, заваленном бумагами и
книгами, столе высится * огромный многогранник из
неведомого материала, тридцать ромбовидных граней
которого отбрасывают дрожащие блики. Он сразу
притягивает внимание Эммануэль.
Ей не требуется особых усилий, чтобы определить
точное количество граней: довольно быстро она
приходит к выводу, что эта многогранная фигура,
вероятно, потребует евклидова пространства. В ее
памяти еще свежа формулировка из научного рефера-
та, над переводом которого она еще недавно корпела:
„Псевдопериодическис величины наиболее
периодичны из непериодических величин41.
Она подавила в себе импульсивное желание
спросить об этом Жана. Но в ответ он скорее всего
выпалил бы какую-нибудь легковесную сентенцию,
вроде того, что эта теория требует серьезного и
вдумчивого подхода. Конечно, он теперь совсем не тот,
что раньше: во времена, когда они еще были вместе,
он довольно сносно ориентировался в серьезных науч-
ных проблемах. Но Эммануэль не в силах больше
сдерживать своего интереса.
— Откуда у тебя эта красота?
— Разве ты не помнишь? Я ведь всегда был нерав-
нодушен к старине. Да и руки еще не отвыкли от
работы.
Поскольку разговор принял такой оборот, Жан поинте-
ресовался:
— Зачем ты соглашаешься выполнять такую
отвратительную и низкооплачиваемую работу? Ведь,
судя по рекламе и успеху, твой новый супруг зараба-
тывает достаточно?
— „Любовь обречена, если ты зависишь от пред-
мета своей любви"... — процитировала Эммануэль.
Не повезло! Жан помнил эту фразу и ответил ей
другой цитатой того же автора: „Вы можете похитить
у меня любовь, но не доверие! Даже чашечка чая в
гостях у пожилой дамы предполагает некоторую
толику доверия..."
„Пожалуй, — согласилась Эммануэль. — Удивитель-
но, но этот человек ничего не забывает. Впрочем, воз-
можно, это и к лучшему".
— Где же обещанный чай? Надеюсь, к нему будут
и пирожные, а то мой желудок начинает потихоньку
урчать... Это проявление любви к тебе! — пошутила
Эммануэль.
Вместо чая Аурелия принесла сэндвичи и шампан-
ское. Поставив ведерко со льдом на низкий столик, она
расположилась на ковре рядом с Эммануэль.
— Где же ваши работы? Я имею в виду картины,
которые вы готовите к вернисажу. Здесь что-то ни
одной не видно.
Жан опередил жену с ответом:
— Коллекционеры покупают картины Аурелии пря-
мо с мольберта. Она ведь довольно известна...
Эммануэль, с аппетитом поглощая сэндвичи, кивну-
ла в знак согласия. Проглотив, она сказала:
— Живописец, в полотнах которого не заложен
соблазн, не может называться художником. Искусство
должно найти такие формы, противостоять которым
34
будет совершенно невозможно... Я остерегаюсь ху-
дожников, которые не в состоянии вызвать желание,
страсть...
— Раньше вы утверждали, что творчество ху-
дожника принадлежит только будущему.
— Я и сейчас придерживаюсь той же точки зрения.
Просто я далека от мысли, что искусство будущего
когда-либо приобретет черты фригидности.
— А вас не смущает то, что я нигде не изображаю
мужчин? Не кажется ли вам, что сексуальные потреб-
ности человека могут быть ограничены рамками одного
пола? — вдруг спросила Аурелия.
— Я немного старомодна, — ответила Эммануэль,
— и питаю слабость к красоте. А мужчина никогда не
представлялся мне символом красоты.
— Вы только послушайте ее! — воскликнул Жан.
— Я просто не верю своим ушам! Может, у тебя
проблемы с любовниками? Что-то не припомню, чтобы
ты высказывалась подобным образом раньше... Впро-
чем, этому можно найти объяснение — ведь у тебя
ревнивый муж!
— С чего ты решил, что Марк ревнив? А что
касается количества моих любовников, то на этот
счет...
— Можешь не продолжать, я все понял! — прервал
се Жан. — А как насчет верности?
— Об этом ты мог бы меня не спрашивать! Я всегда
была верна тебе... Я и теперь не изменилась, несмотря
на то что сплю с Марком. Главное — быть верной себе...
Точно так же я верна и Марку. Вы оба — часть меня.
— О, тогда у тебя только один любовник! На мой
взгляд, этого явно недостаточно, но все-таки куда
лучше, чем супружеская моногамия.
Эммануэль беспомощно взглянула на Аурелию.
— Не понимаю, почему его это смешит? И почему
он выбрал предметом обсуждения меня, а не вас? Ведь
насколько мне известно, вы свято храните супруже-
скую верность.
— Мы как-то говорили с ним о проблемах верности, и
он процитировал вас: „Я люблю и счастлива, как если бы
создала прекрасную статую... О, почему я нс поэтесса?! Я
бы вылила свою нежность в стихах... Или не художница?!
х Я нашла бы самые изысканные формы и краски! А будь я
X королевой, я подарила бы свое имя звездам. Но я —
п) Эммануэль, и могу оставить на земле лишь воспоминания
у о моем теле...44 По-моему, прекрасно сказано!
ТЬ
35
Эти слова перенесли Эммануэль во времена се '
юности. Вспышка памяти воскресила раскачивающийся
баркас на Чао-Фрай, и проливной дождь, промочивший ЛГ
ее до нитки... Именно тогда она осознала себя
женщиной, но женщиной совершенно особенной,
отличной от других. Позже она поняла, что особенными
могут быть и другие женщины. Например, Аурелия...
— Допустим, вам не удается картина. Успокаиваете
ли вы себя мыслью: не осда, другие непременно полу-
чатся лучше! Или вы переживаете эту неудачу, как р
если бы это было крушением всех ваших надежд?
Аурелия ответила ей понимающей улыбкой, и
Эммануэль продолжила:
— Думаю, каждое произведение для вас — единствен-
ное и неповторимое. Точно так же и для меня — ни один
мужчина и ни одна из женщин, которых я любила, не
может занять место другого или заполнить собой пустоты,
образовавшиеся во мне, когда я кого-либо из них теряю.
Мне нужны они все — и те, которых я люблю, и те,
которых я любила. Все! И они во мне тоже нуждаются! \
— Поэтому я и хочу вернуть вас друг другу. Жан
считал, что вы его забыли, — сказала Аурелия.
Жану, судя по всему, не импонировал этот экскурс
в прошлое.
— Я не люблю воспоминаний! Конечно, мне
хотелось бы вновь обрести прежнюю Эммануэль, но
меня гораздо больше интересует то новое, что я смогу
обнаружить в ней сейчас, и в особенности то, что будет
создано вами обеими. Вы ведь еще не познали друг
друга — значит, все то, что вам предстоит, будет
совершенно неизведанным.
— Значит, тебе будет интересно даже то, что мы
будем проделывать без тебя?
— Сегодняшний день я хотел бы провести с вами.
Эммануэль взглянула на Аурелию, пытаясь угадать
ее желания, но художница хранила молчание.
— Никаких возражений! Сегодня я выбираю, —
решительно сказал Жан и, подхватив обеих женщин
под руки, резко встал, увлекая их за собой. — Сегодня
я выбираю вас обеих, — прошептал он и, поскольку
обе только переглядывались, пояснил: — Обеих однов-
ременно!
Эммануэль вдыхает аромат тела Аурелии. Оно на-
поминает ей запах теплых камней на тропических пляжах,
когда стихает даже легкий бриз, закрываются цветки
жасмина и воздух становится тяжелым и вязким...
2*
36
' „Не существует двух похожих тел, — размышляет
она. — Для того чтобы глубоко познать любовь, надо
стремиться обладать всеми, исследовать их тела, уметь
ценить их красоту. Надо все изведать и испробовать,
ведь ничто не повторяется дважды. Когда я сплю с
любовником два дня подряд, я не воспринимаю его как
одного и того же человека — каждый раз я люблю
по-разному и никогда не повторяюсь. Как только лю-
бовная игра заканчивается, он становится для меня
незнакомцем, и я должна узнавать его вновь и вновь...
Вкус второго поцелуя отличен от первого, и я после
него — уже совсем другая. Каждый последующий раз
приносит новизну ощущений, и я каждый раз теряю
девственность.“
Она поглощена своими мыслями...
„Кто хочет любви бесконечной — хочет невозмож-
ного. Единственное, чего можно требовать от любви,
это новой любви — будь то любовь к тому же мужчине
или, может, к другому, к той же женщине или к целой
стайке амазонок... Любовь не может зависеть только от
одного. Это то, что можно сотворить из каждого, то, на
что надо решиться! 44
Но Эммануэль не делится своими мыслями с
Аурелией — слова сейчас неуместны.
„Любовь — это вовсе не постоянный поиск новых
поз и движений, ведь способов любви не бесконечное
множество. Просто надо дать волю воображению. Не
потому ли мы так смелы в своих мыслях именно тогда,
когда любим, а не тогда, когда томимся в одиночестве.
К тому же смелые фантазии вызывают те же
эротические эмоции, что и зовущее к любви тело...44
Аурелия любит Эммануэль так, как любят человека,
в котором долго сомневались. Она не очень верила в
осуществимость желаний, которые будила в ней эта
женщина, не верила, что они окажутся вместе в этой
комнате, на этой широкой кровати. Она не будет больше
той женщиной, которой обладал только Жан — она будет
теперь без остатка принадлежать и Эммануэль.
Их обеих обуревало желание любить друг друга,
чтобы исключить саму возможность существования тех
сложных и вульгарных взаимоотношений, которые
складываются между бывшими женами одного
мужчины.
Из презрения к традиционному диктату они, каж-
дая независимо от другой, решили во что бы то ни стало
сблизиться, невзирая на реакцию общества. Они знали,
37
что изысканный вкус в конце концов бросит их в
объятия друг друга...
Эммануэль взяла на себя инициативу и в мгновенье
ока приблизилась к той цели, достичь которую, казалось,
можно было только с помощью определенной стратегии
и взвешенной тактики.
Эммануэль думает о том, что выражение „взять
ноги в руки“, которым обычно определяют побег, как
нельзя лучше подходит к позе, в которой они сейчас
находятся: Эммануэль и Аурелия лежат, вытянув ноги
и упираясь ими в подмышки друг друга. Это воистину
кратчайший путь от одной женщины к другой!
Потом они тесно прижались друг к другу, и их сердца
стучали в унисон. Вот уже их ноги перекрещены напо-
добие ножниц. Эта поза каждый раз воскрешает в ее
памяти эпиграмму Марио Серджини на Мартиальсу:
„Непревзойденная Венера соединила женские поло-
вые органы и сделала один из них похожим на муж-
ской... “
Великий флорентиец доказывал, что появление
женщины означало упорядочение законов природы. И
страсть к женщине возникла лишь на восьмой день
сотворения мира.
Эммануэль всегда искренне возмущалась
женщинами, отказывающимися от любви к себе подоб-
ным, — от этого прекрасного чувства, возникающего
при прикосновении к женскому телу, от возможности
целовать его, ласкать языком, вкушать ее драгоценную
влагу, приникать к нежным 1убам... Она с удо-
вольствием прокричала бы им: „Неужели никто из вас
ни разу не задумывался над тем, сколько радости может
доставить одна лишь женская грудь?! Предательницы!“
Но ей некому адресовать слова возмущения... Разве что
Жану. Но он не женщина, хотя и знает это не хуже
любой женщины.
Эммануэль почувствовала, как член Жана
пробирается между их плотно прижатыми грудями.
По-видимому, он дошел до той точки, когда созерцать
далее эту картину уже не может, решила Эммануэль.
Во время любовных игр с Аурелией Эммануэль ни
на минуту не забывала, что Жан любуется их страстью,
лаская при этом свой член. Он делал это так
интенсивно и с такой силой, что Эммануэль в любой
момент ждала бурного потока семени на своих волосах,
на лице, на губах и бедрах...
Еще во времена их совместной жизни Жан нередко
38
доставлял себе удовольствие, не прикасаясь к ней.
Взгляды и слова возбуждали его не меньше.
Эммануэль помнила, какие откровения срывались с
ее губ, когда она успокаивала свою плоть под его
ободряющим взглядом. Она давала себе передышку
только для того, чтобы ощутить во рту его горячее семя,
подкрепиться им, и опять рассказывала о какой-нибудь
юной девушке или юноше прекраснее Тадзио, о ее
любви к которым он еще не знал. В тот раз она поведала
о юноше, с которым познакомилась десять дней назад
на море. Сначала он не мог побороть свою за-
стенчивость, потом же приходил к морю каждое утро,
чтобы опять увидеть свою богиню.
Под тенью зарослей или скалистого выступа она
демонстрировала себя всем, кто издали наблюдал за
ними, пробуждая в них желание. Она почти силой
заставила его снять свои плавки и лечь рядом ничком
на песок. Она терпеливо выжидала, пока его вос-
ставший член не зарылся в песок. А он смотрел на ее
плоский, мускулистый живот, на темные завитки волос
на лобке, и его бедра начали свой ритмичный танец —
справа налево, вверх и вниз — сначала неуверенно,
потом все откровеннее’ и интенсивнее... Она ласково
спросила юношу, не ранят ли его нежную плоть мель-
чайшие камешки, ракушки в песке. И не услышав
ответа, приказала: '
— Дай мне посмотреть!
Он чуть повернулся на бок, но недостаточно, чтобы
можно было что-то разглядеть. Эммануэль уговарива-
ла юношу отбросить ложный стыд и повиноваться
своим желаниям.
И когда она наконец увидела член своего юного
обожателя во всем его великолепии, то не смогла
сдержать своего удивления и восторга:
— Разве орудие любви у молодых людей растет
быстрее, чем они сами?
Он покраснел до корней волос, не в силах ответить ей.
Чтобы юноша окончательно отбросил чувство сты-
да, Эммануэль крепко сжала его член, стараясь придать
ему больше уверенности. Уже через миг он застонал,
и ритм движений ускорился.
Эммануэль не мешала ему, зная, что взрыв, кото-
рый освободит их обоих от этого сладостного напря-
жения, близок.
Эммануэль старалась направить мощную молочную
струю на себя, чтобы наблюдавшие увидели ее тело,
39
Й
словно покрытое тончайшим слоем перламутра.
— Я оставлю эту божественную влагу на своем
лице, чтобы другие, целуя меня, смогли почувствовать
ее вкус, — сказала она Жану, после того как он дважды
пролился на нее, и стала поддразнивать: — Не дай мне
забыть вкус твоего семени на языке, излейся в мой рот!
Я мечтаю довести тебя до такого экстаза, чтобы ты
потерял рассудок. Смотри, я не прекращаю твоей
пытки, я приподымаю пальцами свой грот, чтобы ты
мог проникнуть взглядом туда! Смотри внимательно,
оцени его призывную влажность, он только и ждет
тебя! Опорожнись туда до последней капли своего
густого семени! Потом снова войди туда, ведь ты так
часто завоевывал его! Там ты ощутишь все удо-
вольствия, которые только может предоставить супру-
жеская неверность. Ты будешь любить женщину, му-
жем которой был совсем недавно! Ты, без сомнения,
будешь наслаждаться всеми прелестями ее тела, как
гость в супружеской постели своего друга. А я буду, Vy,
как невеста в день своей свадьбы, уступать требова- v
тельному незнакомцу и стараться угодить и удовлет-
ворить каждую прихоть неожиданного любовника! Мо-
его лучшего любовника! Лучшего из всех, кому я
когда-либо демонстрировала блеск спермы на своих
веках!
Она так давно не наслаждалась телом Жана, что эта
возродившаяся страсть заставила содронуться ее всем
телом. Он, конечно, самый искусный любовник, и не
собирается обладать ими по отдельности.
— Я хочу вас обеих, вместе, — сказал он.
Он принимает участие в любовной игре и его мощ-
ное орудие настойчиво пробирается между их прижа-
тыми грудями.
Эммануэль крепче обвила ноги Аурелии своими,
прижалась клитором к бедру, проникла языком в рот i
своей любовницы, и он стал блуждать по небу, влаж-
ным стенкам щек, и она мечтала проникнуть как
можно глубже. Соски ее касались и щекотали
восхитительные ягодки грудей Аурелии. Смогут ли они
втроем в один и тот же миг достичь пароксизма страсти
в момент, когда его напряженный член, движущийся
между их налившимися грудями, извергнет долгождан-
ную лаву?
О блаженство! Три прекрасных тела содрогаются в
экстазе... Они обнялись, опьяненные, как от шампанско-
го, победой, которую они одержали в своей любовной
40
игре! Без лукавства и притворства!
Жан удерживает Эммануэль:
— Что задумано, надо осуществлять сразу. Ведь
идеи теряют новизну и свежесть...
А его идея очень проста.
— Я хочу обладать вами одновременно, — сказал
он и пояснил: — Это теория, а экзамен на зрелость мы
сможем сдать только тогда, когда у нас это получится.
И это случится сегодня!
Они нисколько не колеблются... Эммануэль, правда,
придется вторично перенести свою встречу с химиком.
— Ты сможешь встретиться с ним и завтра, —
уговаривал Жан. — Ведь ученые живут в другом
временном измерении.
Эммануэль набрала номер и, извинившись, что не
сможет прийти и сегодня, добавила:
— Марк занят сегодня до полуночи. Я смогу с тобой
поужинать, если ты не против.
На другом конце провода, по-видимому, не возра-
жали, и она весело положила трубку, тут же позабыв
о своем химике.
Немного помолчав, она вдруг спросила:
— Что вас толкнуло на женитьбу? Как вы позна-
комились?
— Ты не должна сердиться на нее! В ней говорит
математик, — сказал Жан Аурелии и, обратившись к
Эммануэль заметил: — Мы нс любим говорить на эту
тему.
К этой теме больше не возвращались. Принялись
рассуждать о женщинах. Незаметно для себя новые
любовницы вскоре снова оказались в объятиях друг
друга. Не сговариваясь, они заключили Жана в створки
импровизированной раковины из собственных тел. Ка-
залось, они заранее скоординировали свои действия и
движения и сейчас растворяли этого мужчину своими
жаркими грудями и губами, гибкими руками и ногами,
щекочущими прикосновениями ресниц, водопадом
своих волос, округлыми животами и бедрами, своим
огнем — чтобы в конце концов вновь собрать его в
единое целое... Потом одна из них прижалась к груди
Жана и стала щекотать его язык своим, увлажняя его
и доставляя этим несказанное удовольствие.
Аурелия играла с его пенисом, который снова
налился силой. Она дарила ему самые изысканные
ласки. А Эммануэль склонилась над Жаном так, чтобы
нежные лепестки ее половых губ коснулись его рта и
41
слились с ним в поцелуе. Язык Жана, ловкий и
подвижный, действовал в том же ритме, в каком
Аурелия массировала пенис своего мужа, заставляя его
пульсировать, как пульсирует сердце монахини при
мысли о смертном грехе.
Жану хотелось объяснить Эммануэль, что так
привлекало его в Аурелии. Ее чувственный рот обладал
для него неизъяснимой прелестью. Он женился бы на
Аурелии, даже если бы она была существом, которое
питается исключительно спермой. Но он не в состоянии
говорить, потому что другое, не менее прожорливое
существо уже завладело его ртом.
Когда Эммануэль, громко вскрикнув и застонав,
затихла, Жан, схватив ее за бедра, приподнял и
посадил прямо на свое древко, которое Аурелия ловко
направила в недра своей подруги. Она старалась, чтобы
пенис се мужа проник в Эммануэль как можно глубже.
Потом вытянулась рядом с Жаном и стала страстно
нашептывать ему на ухо:
— Войди в нее! Докажи ей мою любовь! Я отдаю ей
все! Заполни ее этой живительной влагой до краев!
Слейся с ней, чтобы она нас никогда не покинула!
Но он задумал что-то другое. Он просит Аурелию
лечь между ним и Эммануэль. Сплетает их ноги и руки
так, что оба тела лежат теперь губы к губам, груди к
грудям, напоминая очертания креста. Жан крепко
обхватывает их тонкие талии и заставляет своих воз-
любленных полностью подчиниться себе.
Сначала он резким толчком вонзается в Эммануэль,
доводя се до экстаза, прекрасно зная, как доставить ей
наивысшее наслаждение. „Я не забыл этот грот — даже
в девственном состоянии он был всегда переполнен соком
желания... Что может быть лучше девственницы, которая
в любви не уступит и многоопытной гетере?!“
Потом он оставляет Эммануэль и тотчас проникает
в Аурелию.
Здесь его ждет удовольствие иного рода, — утончен-
ное, пьянящее — которое можно испытать только,
смакуя изысканное лакомство. В первые же минуты их
близости он сравнил ее рот и лоно со ртом фавна.
Чувствуя приближение оргазма, он оставляет одну
любовницу и возвращается к другой. И вновь наполня-
ется силой его орудие любви...
Ему так хорошо удается эта двойная игра, что перед
ним уже не две, а одна прекрасная женщина с двумя
телами и двумя распаленными лонами, женщина с
42
прекрасными бархатистыми недрами... Но может, это
ему только чудится?.. Или это все же реальность?..
„Я должен сохранить этот феномен. Я не должен
допустить, чтобы это странное существо исчезло, рас-
творилось... Как сделать так, чтобы это колдовство нс
разрушилось?!“
Но слишком хорошо зная Эммануэль, он понимает,
что это будет нелегко... Ему не составит труда убедить
свою партнершу, что опыт, которым обогатилась их
жизнь сегодня, стоит потраченных сил и времени.
Конвульсивные подрагивания бедер, судороги ног,
дикие всхлипывания, с которыми один рот поглощает
другой, ненасытность рта фавна и стоны нимфы говорят
о приближении пика наивысшего наслаждения. Ни
одна из них не должна пожалеть о том, что им
пришлось делить его между собой.
„Неужели это был один мужчина? — спрашивает
себя Эммануэль, все еще вздрагивая от пережитого
счастья. — Каждый раз, возвращаясь в меня, он был
более твердым, горячим, импульсивным, и каждый раз
он проникал все глубже и глубже... Разве я когда-
нибудь смогу забыть это?"
Она думала с нежностью:
„Как благодарны были движения бедер этой ама-
зонки, когда я возвращала ей мужа! Она никогда
больше не скажет, что ее колчан нс создан для мужских
стрел!“
Потом сознание ее затуманилось, и она лежала в
истоме, ни о чем не думая...
„Как эти двое научились так околдовывать? Как
могло случиться, что я так долго была лишена этих
магических чар? Каким образом им удалось
проникнуть в эти запутанные лабиринты чувственных
наслаждений?"
Может, перетасовалась колода случайных совпа-
дений, отражений зеркал, смены настроений,
счастливых лун и солнц Аурелии? Или гениально
предугадан момент совершенства?.. Как бы то ни было,
именно сегодня Эммануэль пришла к убеждению, что
страсть безгрешна, а любовь бесконечна...
43
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
МАРАМУЙЕ
В Париже, недалеко от Порте д’Итали, есть район
узеньких улочек, стекающихся к площади Тополей.
Здесь царит такое спокойствие, что кажется, само время
остановилось. Ну а если оказаться здесь случайно, не зная
точно, где находишься, очень трудно будет с первого
взгляда определить эпоху, к которой могли бы принад-
лежать эти дома и окаймляющие их тротуары.
Эти небольшие добротные дома отделены друг от
друга узкими проходами, засаженными красной ге-
ранью и аккуратными тоненькими деревцами, и укра-
шены маленькими палисадниками, обнесенными изящ-
ными коваными решетками или декоративным кус-
тарником, охраняющим их от любопытных взглядов
пешеходов. В этих домах обитают врачи, престарелые
капитаны дальнего плавания, антиквары-реставрато-
ры, отливщики монет и медалей и одинокие писа-
тельницы.
Старинный стиль этих домов, украшенных веран-
дами со стороны фасада, с подчеркнуто изысканными
фронтонами, придающими им респектабельный и даже
элитарный вид, замысловатые наличники над
лестницами, ведущими к старым деревянным или
обитым железом входным дверям, подчеркнуто сдер-
жанные тона и тишина, которая лишь изредка наруша-
ется щебетом какой-нибудь пташки — все это оолее
соответствовало бы Кенсингтону, Челси или какому-
нибудь другому старому району Лондона. Здесь же это
поражает. И самое главное, что этот оазис покоя
находится в двух шагах от современнейших зданий и
офисов, неовавилонских башен и других символов
большого города, который создан для грядущих поко-
лений.
Этот контраст прогресса и архаичности открылся
для Эммануэль благодаря встрече с Лукасом Сен Мила-
ном. Она хотела проконсультироваться по технической
терминологии у эксперта, проживавшего по Рю де ла
Вистюли.
Многоликая толпа вокруг отвлекла ее внимание,
и она ошиблась в направлении, пойдя по авеню
д’Итали на запад и вниз, вместо того чтобы свернуть
на восток. Она шла до тех пор, пока ей в голову не
пришла занятная мысль о том, что прогулка в одино-
Я
44
честве по этим экзотическим тихим улочкам гораздо
более познавательна, чем та терминологическая тара-
барщина, которую ей преподнесла бы очкастая старая
дева с Рю де ла Вистюли.
Одноэтажный особняк, перед которым вдруг оказа-
лась Эммануэль, привлек ее внимание каким-то зага-
дочным плутовским своеобразием — это делало его
совершенно неуместным на этой улице. Чем вниматель-
нее Эммануэль присматривалась к нему, тем больше
странных мыслей и аналогий рождалось в ее голове.
Старые растения и кустарники, окружавшие дом, пока-
зались Эммануэль почему-то вызывающе дерзкими.
Обманчиво прозрачные стекла веранды не давали воз-
можности заглянуть вовнутрь, хотя на окнах не было
ни жалюзи, ни штор. Даже внешний вид фасада, каза-
лось, таил в себе какой-то подвох: он был выкрашен в
очень необычный, странный цвет, которому трудно
было подобрать определение.
Воображение Эммануэль рисовало неслыханно
непристойные сцены — плод ее необузданной фан-
тазии. Она уже представляла, как поселит сюда влюб-
ленных подростков — брата и сестру, превратив этот
дом в место тайных свиданий, прибежище, где они
могли бы без остатка отдаваться плотской любви. А
может, лучше разместить в этом особняке фабрику по
выпуску роботов, которые влюблялись бы в свою хо-
зяйку и доставляли ей неслыханные наслаждения
своими металлическими языками?
Пока она размышляла, какой из двух планов пред-
почтительнее, ее взгляд вдруг упал на табличку с
надписью „Марамуйе".
— Я была права, — поздравила она себя. — В этом
логове наверняка творится такое, от чего у меня просто
слюнки потекут!
— Что вас так развеселило?’— вдруг раздался за ее
спиной чей-то голос. Он звучал молодо и весело.
Эммануэль обернулась и увидела мужчину — худо-
го, как тычина для бобов, чернобрового, с крупным
носом, тонкими губами, беспорядочно спадающими на
глаза волосами, в серо-коричневом, похожем на
униформу, костюме. Он был года на два моложе нес,
неприметной внешности. Но в нем чувствовалось ка-
кое-то внутреннее обаяние, сила. Эммануэль
спрашивала себя, что привлекало ее в незнакомце:
живой блеск глаз или эти чуть выдающиеся скулы, а
может, легкая юношеская сутулость...
45
— У меня есть подруга Мара, — многозначительно
ответила Эммануэль.
— Ах вот что вызвало вашу веселость? Марамуйе? Ну
что ж, если вас это так интересует... Это название
мельницы в Бергамо.
— А почему так называется этот дом?
— Я оттуда родом, — ответил он.
— A-а, так это вы здесь живете?
— Конечно!
— А чем вы занимаетесь за этим многообещающим
фасадом?
Казалось, вопрос озадачил молодого человека. Он
нерешительно взглянул на Эммануэль и, справившись
со смущением, предложил:
— Может, вам хочется заглянуть вовнутрь?
Эммануэль подумала: „Мое любопытство скорее
всего сыграет со мной злую шутку, и я снова влипну в
какую-нибудь невероятную историю. Но разве это
повод для отступления?"
К тому же молодой человек уже распахнул перед
ней калитку, жестом приглашая войти. Она казалась
себе очень смелой и решительной, переступая порог его
владений. Но когда он вынул из кармана затейливый
ключ от входной двери и Эммануэль заметила, что с
обратной стороны она обита толстым листом стали, ей
вдруг стало не по себе. Ей всегда претили паникеры,
пребывающие в вечном страхе перед грабителями.
— Неужели вы так боитесь взломщиков? — спросила
Эммануэль.
— прежде всего боюсь за свое оборудование! —
жестко отрезал он.
Эммануэль удивленно огляделась и примолкла: она
вдруг оказалась в Silicon Valley — в этом фантастиче-
ском средоточии технических чудес. Снаружи дом ка-
зался нормальных размеров, но его внутреннее прост-
ранство буквально поражало, как поражают иностран-
ца британские кареты, намного более просторные, чем
кажутся с виду. Впечатление простора создавалось
продуманным дизайном: здесь не было никаких внут-
ренних перегородок, а потолок был необыкновенно
высок. Черный лакированный пол, стены и чердачные
перекрытия составляли как бы единое целое. Вдоль
стен тянулась навесная галерея из светлого дерева,
шириной немногим более трех метров. Галерея и перек-
рытия были сделаны из северной сосны и источали
свежий аромат скандинавских лесов, которым так и
46
хотелось наполнить легкие. Но как в это помещение
поступает воздух? Ведь в нем не было окон, а окна
галереи, как и предполагала Эммануэль, оказались
декоративными. На галерею можно было подняться
лифтом, который был сделан из того же дерева и
закреплен на четырех тонких стальных тросах. Но она
нигде не видела механизма, управляющего этой плат-
формой. По-видимому, он еще не смонтирован, решила
Эммануэль, и стала осматривать интерьер, который
поразил ее еще больше. Везде и всюду стояли всевоз-
можные приборы, но это нс создавало и намека на
беспорядок. Они были установлены на высоких
широких столах, покрытых толстым прозрачным
плексигласом. Расположение приборов было отнюдь не
случайным: они образовывали какую-то сложную систе-
му, походившую на лабиринт. Но ей не составило труда
представить себе, как они могли использоваться.
Некоторые из них были ей знакомы: мини-компью-
тер, электронный зонд, осциллограф, электронный
микроскоп, приборы для определения мощности излу-
чения, мини-лазер, сверхточные электронные часы,
прибор для фиксирования импульсов, точные весы,
измерительные приборы особой чувствительности и
микроприборы различного назначения. Она усмехну-
лась, заметив большие и маленькие реторты, тигли,
стеклянные трубки, конденсаторы, инкубатор в укром-
ном месте на столике у стены, под кранами и
фильтрами. Все это пробудило в Эммануэль смутное
чувство ностальгии.
За исключением еще нескольких приборов, на эк-
ранах которых весело плясали разноцветные све-
тящиеся зигзаги, знакомых ей по иллюстрациям в
научных журналах, переводами которых она занима-
лась, все остальные приборы она видела впервые. Тут
ее теоретических познаний было явно недостаточно.
Она подошла к столикам и стала называть знакомые
ей предметы. Это вызвало неожиданную реакцию со
стороны молодого мужчины. Он раздраженно
воскликнул:
— Вы меня провели! Но мне все равно, что вы
расскажете о моих экспериментах тем, кто подослал вас!
На миг Эммануэль потеряла дар речи. Что он себе
позволяет?! Потом ей стало не по себе: с одной стороны
ей было вроде бы безразлично, за кого ее тут принима-
ют, но не за шпионку же! С досады она так яростно
кинулась на молодого человека, что тот от неожидан-
47
ности отступил, однако все-таки успел перехватить в
запястье ее уже поднятую для удара руку.
— Разве вас не обучали джиу-джитсу и каратэ? Вы
действуете слишком по-дилетантски!
Почувствовав, что его подозрительность сменилась
иронией, Эммануэль ответила шуткой:
— Отпустите меня! Я сдаюсь и выдам вам всю
агентурную сеть!
Он отпустил ее руку и рассмеялся:
— Я и вами сыт по горло!
— Довольно! Я вам не закуска: мною можно и
подавиться!
Чтобы исправить неловкость, он направил разговор в
другое русло... Окончательно успокоившись, Эммануэль
пожалела, что вела себя так агрессивно, и предложила
познакомиться поближе.
На миг он опустил глаза. Эммануэль решила, что
он хочет взглянуть на ее ноги. Она незаметно огляде-
лась, поискав, куда бы можно было усесться, чтобы
продемонстрировать свои ноги в самом выгодном свете,
но ничего подходящего не нашла. „Тем хуже для него!
— решила она. — В конце концов, почему меня
задевает его равнодушие? Тоже мне, Адонис!"
Она остановилась посреди лаборатории и рассказала
ему, кто она, чем занимается и откуда у нее
технические познания.
— Этого я никак не мог себе представить! — сказал
он удивленно. — Но вы могли бы заработать кучу
денег, подрабатывая промышленным шпионажем!
— О Боже, вы опять за свое! Хватит с меня! Ничего
не хочу больше знать о вашей работе. Я ухожу!
— Чао! До встречи!
Он проводил ее до калитки.
„Интересно, из вежливости или из недоверия?" —
подумала она, и в тот же миг он крикнул ей вслед:
— Заходите как-нибудь еще! Я всегда дома, если
только не вышел посидеть в кафе.
Она твердила себе, что не собирается его навещать,
однако любопытство все-таки взяло верх... С трудом
выждав неделю, она постучала в калитку Марамуйе.
Он встретил ее как старую знакомую: показал все
свои сокровища и предложил подняться вместе наверх.
— Оп! — произнес он, и деревянная платформа
плавно взмыла вверх.
В этой части галереи были расположены жилая
комната и спальня. По стенам тянулись стеллажи со
48
множеством книг, в глубине стояли низкие столики и
кресла. Узкий, покрытый черно-красным шерстяным
пледом матрас, служил постелью. И здесь ни намека
на беспорядок. Трудно было предположить, что это
жилище холостяка. В углу находилась просторная ду-
шевая со множеством душей, раковиной, несколько
больших зеркал украшали интерьер, в стены были
встроены пластиковые шкафы. Все было решено в
ультрасовременном стиле. Здесь не было ничего лишне-
го: даже зубной щетки, даже электробритвы или
сушилки с полотенцами. В другом углу за легкой,
отливавшей серебром, ширмой находились унитаз и
биде.
Дальше стояли чертежные доски и рабочие кресла
на колесиках. Письменные столы были уставлены но-
вейшими портативными пишущими машинками, це-
лыми батареями диктофонов, камер, проекторов... Сте-
на была занята картотекой... А дальше — компьютеры!
И здесь царил все тот же идеальный порядок: ни
скомканного листочка бумаги, ни даже корзины, куда
его можно было бы выбросить.
Конец галереи был оборудован под кинозал, с сов-
ременнейшими магнитофонами, огромным экраном и
откидными креслами, которые откидывались нажатием
кнопки.
Бар, микроволновая печь, плита, огромный сверка-
ющий холодильник, спрятанная во вращающийся
цилиндр мойка, такие же вращающиеся табуреты,
подвесной шкаф для посуды и миниатюрный стеклян-
ный шкафчик для рюмок — все это вписывалось сюда
столь органично, что Эммануэль неожиданно для себя
воскликнула:
— Вам действительно ничего больше не нужно!
Может быть, и никто тоже?!
Она интуитивно поняла, что этому молодому челове-
ку явно не хватает того же, чего и доброй половине
человечества, — друзей.
Растущая благожелательность и заинтересован-
ность, с которой он принимает Эммануэль, явное тому
подтверждение. Возможно, ему некогда любить, но он
находит время выслушать Эммануэль, поболтать с ней,
пошутить и даже приготовить ей шоколад со взбитыми
сливками по собственному рецепту. Эммануэль
привлекали в нем не столько интеллигентность, дру-
желюбие и непосредственность и даже не его интерес-
ная работа, о которой он ей подробно рассказывал.
49
Нет... Ее привлекала его бесконечная доброта.
Ей с самого начала было ясно, что он пригласил ее
в первый раз лишь из вежливости, пытаясь загладить
ту обиду, которую нанес ей, заподозрив в шпионаже.
Пожалуй, он был даже чрезмерно дружелюбен и
великодушен. Эммануэль заметила, что временами он
ищет повод, чтобы показаться несамостоятельным и
даже слабым. Эммануэль вовсе не нужно было, чтобы
он занимался самоуничижением. Она просто пыталась
выудить у него как можно больше информации о нем
самом, хотя именно на эту тему он говорил неохотно.
Она расшевелила его, и он рассказал ей о детстве в
Провансе, об учебе в Марселе и в Калифорнийском
университете. Он достаточно долго жил и учился в
Штатах, чтобы достичь того уровня знаний, которые,
вкупе с современнейшей аппаратурой, помогли бы ему
в одиночку завершить начатый эксперимент.
Эммануэль недоверчиво спрашивала:
— Разве можно сегодня сделать открытие в одиноч-
ку, не сотрудничая с другими? Неужели не перевелись
еще гении, способные сделать какое-нибудь значитель-
ное открытие?
— С помощью этого оборудования я надеюсь успеш-
но завершить эксперимент, — сказал он, кивая на
многочисленные инструменты и приборы, и добавил: —
Я ведь имел возможность учиться в Беркли потому, что
мой отец был человеком состоятельным. Моя мать
умерла рано, а я был его единственным ребенком. Но
изменил образ жизни я лишь после его смерти. Как это
ни прискорбно, но я смог по-настоящему приступить к
своим исследованиям, лишь только продав наш Мара-
муйе, оливковые деревья и виноградники... Этих денег
хватило на переоборудование и оснащение этого дома,
унаследованного от моей матери, которую я никогда не
видел. На оставшиеся деньги я живу и смогу прожить
еще долгое время. Пожалуй, их даже больше, чем
нужно для достижения моей цели.
Но прошли недели, прежде чем он открыл Эмману-
эль, в чем, собственно, заключается эта цель. Он не
стал испытывать ее терпения теоретическими выклад-
ками и ненужными подробностями, а просто пред-
ложил:
— Не хотели бы вы полюбоваться на мою новую
ткань?
Эммануэль не могла скрыть своего разочарования:
ей показалось ужасно тривиальным, что вся эта
50
великолепная техника, все его знания и усилия были
направлены на изобретение какой-то новинки в
текстильной промышленности.
Лукас все понял по выражению ее лица и рассме-
ялся.
— Я не имею отношения к домам моделей. Вам
решать, кому доверить шитье платья из этой ткани.
Конечно, если вас устроит ее цвет.
Она равнодушно взглянула на белую, с искоркой,
ткань, свернутую в рулон. Ничего оригинального в ней
не было, но... Эммануэль не решилась огорчить неза-
дачливого изобретателя, заявив, что она не разделяет
его восторгов и что он, вероятно, зря потратил время,
изобретая новое искусственное волокно. Лукас молча
набросил ткань ей на плечо и окинул Эммануэль
оценивающим взглядом. Она стояла с отсутствующим
видом, не двигаясь, прилежно выполняя роль манекена.
Вдруг глаза ее расширились от изумления. Эмману-
эль замерла, приоткрыв рот, не в силах произнести ни
звука. Ткань исчезла как по мановению волшебной
палочки. Эммануэль могла осязать ее, но не видеть!
В легкой панике она оглядела себя. Красное платье,
маленькая царапина на ноге — она видела сейчас все
это совершенно отчетливо, как будто Лукас и не
накидывал на нее белую поблескивающую ткань.
Эммануэль резко повернулась к Лукасу и ясно услы-
шала шуршание спадающей материи.
— Ну?! — с триумфом в голосе произнес он. — Вы и
теперь думаете, что месье Дюпон лучше меня разбирает-
ся в искусственных тканях? Вы сначала с пренебре-
жением отнеслись к моему детищу, не так ли? Но на этом
чудеса не закончились! Хоть вы и уверены, что время не
повернуть вспять, я все-таки попробую это сделать.
Что-то щелкнуло у него в рук^х, и волшебная ткань
вновь стала видимой. Эммануэль стремительно под-
скочила к Лукасу, чтобы заглянуть ему в руки, сбила
его с ног и, не устояв, повалилась на него.
Они лежали на полу, не двигаясь, и ощущали
дыхание друг друга. Их губы почти соприкасались.
Эммануэль вдруг захотелось поцеловать Лукаса. Она
чувствовала мускулистую ногу мужчины, прижатую к
ее бедру. Неистовое желание сбросить с себя одежду,
раздеть его и лечь рядом вдруг охватило ее, заставив
колотиться сердце. Но любопытство оказалось сильнее:
желание узнать, что он прятал в руках, взяло верх, и
она, вздохнув, приподнялась. И в тот же миг ощутила,
51
как что-то твердое уперлось ей в низ живота. Горячая
волна захлестнула ее. Какое восхитительное чувство!
Чуть помедлив, она отстранилась и подобрала с ковра
кубик, выпавший из его рук. Он был похож на неболь-
шой кубик с кусочек сахара. Эммануэль воскликнула:
— Так вот, значит, он какой, этот волшебный
кубик!
Эммануэль торопилась в Марамуйе как никогда,
зная, что там ее ждет Лукас.
„Почему я сказала Жану и Аурелии, что меня ждет
любовник? Ведь это чушь! Мой настоящий любовник
Марк, ну и, конечно, с сегодняшнего дня — Жан. А
почему, собственно, я не могу называть Лукаса своим
любовником? Неужели только потому, что он ни разу
еще не поцеловал меня?.. Есть над чем поломать
голову! Может, мне поговорить об этом с Робертом?.. Ох,
нет! Он начнет искать аналогии у Мольера и Корнеля, и
вконец запутает меня!44
Занятая своими мыслями, она не заметила, как
подошла к дому. На калитке она увидела прикреплен-
ную записку: „Буду к семи44. Эммануэль пришла на
пять минут раньше указанного времени. Когда Лукас
появился в конце улицы, раздался бой городских часов.
Он еще издали увидел Эммануэль, но нс прибавил
шагу, потому что был нагружен пакетами с бутылками
и всевозможными деликатесами.
— Ты что, собираешься устроить вечеринку? —
спросила Эммануэль.
— Нет, сегодня мы отпразднуем мой триумф! Но об
этом потом, — таинственно объявил Лукас.
— Чего ты там накупил? — полюбопытствовала
Эммануэль, и вдруг сильный порыв ветра сбросил с
деревьев ей на волосы лепестки цветов, забрался под
юбку, обнажив бедра, надул лиф платья, и в глубоком
вырезе мелькнула великолепная грудь. Д
Эта неожиданная атака стихии испугала Эмману-
эль, и, вместо того чтобы, воспользовавшись ситу-
ацией, продемонстрировать себя во всей красе, она
поддалась инстинкту прародительницы Евы и как бла-
говоспитанная дама, обеими руками прикрыла темный
треугольник в низу живота.
Этот стыдливый жест придал ей в глазах Лукаса еще
больше очарования. Перед ним вдруг возникло
видение, достойное кисти художника. Обнаженные
танцующие женщины, юные, как молодые деревца,
девушки ритмично покачивали округлыми бедрами.
Они то кружились, обвиваемые ветром и вьющимися
растениями, то замирали в изящных позах. И одна из
них — его гостья, застывшая в наивном испуге, с
обнаженной грудью, и прикрывающаяся обеими
руками... Но ветер улегся так же внезапно, как и
поднялся, видение стало таять, и руки дриады прев-
ратились в руки Эммануэль.
А она уже пришла в себя, одернула платье и вынула
из кармана нагруженного пакетами Лукаса ключи.
Эммануэль попыталась открыть тяжелую входную
дверь. Странное шипение заставило ее отшатнуться от
нее, как от кобры.
— Извини меня! — сказал Лукас. — Я забыл про
отпечатки пальцев.
Он переложил все пакеты в одну руку, взял ключ
большим и указательным пальцами и вставил его в
замочную скважину. Дверь бесшумно отворилась.
Этот эпизод был очень в духе всей атмосферы
таинственного дома Лукаса.
— Надо будет усовершенствовать мою сторожевую
систему, — виновато произнес Лукас. — Я закодирую
в нее отпечатки и твоих пальцев, тогда ты сможешь
управлять ею, как обыкновенным лифтом. Я дам тебе
запасной ключ.
— Почему именно мне?
— Потому что ты — единственный человек, кото-
рому можно нарушать мой покой. Только ты можешь
звонить в дверь, когда я работаю, приходить ко мне,
рискуя быть не очень любезно принятой.
— А бывает, что ты не работаешь?
— Да, например, сейчас! Разве ты не заметила, что
я в выходном костюме?
— О, действительно! Очень элегантный серый цвет.
Он тебе к лицу!.. Но по какому случаю все эти
деликатесы, пирожные, напитки? — спросила Эмману-
эль, кокетливо округлив глаза.
Лукас нажал на кнопку внутреннего освещения, но
ни люстры, ни бра не зажглись. Огромная комната, в
которой они находились, не залилась ярким светом. По
ней вдруг заскользили нежные лунные блики, в кото-
рых то тут то там замерцали ночными звездами изум-
руды, топазы, аквамарины, гранаты, сапфиры,
аметисты, опалы и рубины, превратившие все поме-
щение в сверкающий, искрящийся, многоцветный куб.
— Боже, какая красота! — восторженно воскликну-
ла Эммануэль. — Мне кажется, я отправляюсь в
S3
путешествие к звездам. А ты — хореограф этого искря-
щегося балета метеоритов! Как тебе это удалось? — И
прежде чем Лукас ответил, озабоченно спросила: — А это
не повредит твоим машинам? Твои компьютеры не пере-
горят?
— Они сейчас в нерабочем состоянии, просто нахо-
дятся под напряжением и создают эти эффекты. Какой
же праздник без иллюминации? Эти искусственные
снопы огней — наш праздничный фейерверк!
— Фантастика! Но все-таки, что мы сегодня празд-
нуем? Может, твое новое открытие?
— Это уже вчерашний день! Мы сейчас отпразднуем
кое-что другое. Сегодня после полудня я получил резуль-
таты биологического теста, которые ждал уже несколько
дней. Вот официальное свидетельство! Моя формула „8“
абсолютно безвредна, нетоксична и легко переносима. Я
и раньше знал это, но мне нужно было официальное
подтверждение, чтобы не отравить тебя. Все о’кей! Белые
мыши и морские свинки остаются такими же бодрыми и
жизнерадостными, как я, когда меняю белый цвет на
красный или перехожу от золотистого оттенка шампан-
ского к тону зеленоватого шартреза... Начнем с шампан-
ского? — спросил Лукас, откупоривая бутылку.
— Это, конечно великолепно, но почему ты пренеб-
регаешь тонкими винами Прованса?
— Но сегодня особенное торжество!
Эммануэль считает снобизмом пить изысканные
вина именно в дни больших праздников, но она не
спорит — ей не терпится узнать о новом открытии.
— Лукас, не говори загадками, скажи, что ты
придумал, на сей раз? Что-нибудь съедобное?
Лукаса забавляет ее любопытство.
— Не торопись, дорогая. Сейчас мы разогреем вот
это блюдо, — говорит он, ставя на плиту прозрачную
баночку.
— Что это такое? — спрашивает Эммануэль.
— Суфле из гусиной печенки.
— Разве его надо разогревать?
— Нет, но это еще полуфабрикат, а пока все будет
3
с
готово, мы успеем покончить с закусками.
— О, ты и об этом позаботился?
— Конечно, на закуску у нас авокадо с икрой. Икра,
как меня заверили, свежайшая — нежная, сочная...
Эммануэль присвистнула, предвкушая удо-
вольствие.
— А на десерт, — продолжал живописать Лукас, —
54
торт-манго!
Эммануэль помогла ему накрыть на стол. Все было
по-настоящему празднично. Она пожалела только, что
Лукас не додумался купить цветы, и решила украсить
стол хотя бы свечами. Но эта просьба его обескуражила.
— Неужели ты думаешь, что я держу здесь какие-то
архаические свечи?! Или покупаю цветы?!
„Что поделаешь, гениям все простительно. Может,
это и к лучшему, а то в спальне Аурелии я чуть не
задохнулась от навязчивого аромата нарциссов/4
Ужин удался на славу, и оба пребывали в состоянии
сладостной эйфории. Эммануэль опустилась в большое
кресло из искусственной кожи на металлических нож-
ках, а Лукас сидел в кресле, в обивке которого участ-
вовали все цвета спектра. Эммануэль отметила, что до
этого не замечала его здесь.
— Раньше оно стояло в лаборатории, — пояснил
Лукас и, переводя разговор на другую тему, спросил:
— Значит, твое платье на вернисаже произвело фурор?
— Внешний эффект был потрясающим! Что же каса-
ется научной стороны эксперимента... Твое изобретение
не безупречно!
— Этого не может быть! Моя ткань не могла
подвести! Я на сто процентов уверен в этом! — твердо
сказал Лукас.
— Значит, что-то нс то с контрольным модулем!
— И это исключено!
— Но он не подчинялся мне!
— Разве ткань не желала исчезать?
— Наоборот! Но она доставляла больше удо-
вольствия зрителям, нежели мне. Она вышла из-под
моего контроля, и у меня не оставалось иного выбора,
чем подчиниться ее воле.
— Я создал эту ткань не для toro, чтобы она пешала
за тебя, чего тебе хочется, а чего нет! — озабоченно
сказал Лукас. — И не для того, чтобы она отказывалась
подчиняться!.. Ты захватила платье с собой?
— Да, я принесла его, — ответила Эммануэль и
кивнула на сумку. Она встала на колени, потом легла
на живот, чтобы дотянуться до нее не вставая.
Покосившись на Лукаса, она заметила, что он
исподтишка любуется ею.
Ее смоляные волосы, бедра, которые обнажило
платье из плотного шелка цвета охры, розовые напря-
женные икры и бледные при этом необычном осве-
щении руки вполне компенсируют отсутствие в комна-
55
тс цветов.
Он не сдвинулся с места, чтобы помочь ей, только
потому, что хотел со стороны насладиться ее грацией,
но, к сожалению, она наконец изловчилась, дотянулась
до сумки, и, вынув из нее платье и зажигалку, передала
их Лукасу.
Она сидела перед ним в позе сфинкса и наблюдала,
как он вынимает из зажигалки похожий на сахар
кубик.
Лукас расстелил платье на ковре и провел пальцем
по „сахару“. Платье тотчас исчезло, а потом, повину-
ясь неслышному приказу, появилось вновь.
Нс говоря ни слова, молодой человек передал кубик
своей подруге. Все повторилось снова — никакой
осечки!
Эммануэль в недоумении пожала плечами, Лукас
предположил, что этой штуке не понравился футляр,
в который они ее поместили.
— Ну и капризы! — заметила Эммануэль.
— Сейчас проверим, — сказал Лукас, закладывая
кубик в зажигалку. ' с
И вдруг произошел какой-то сбой, и платье стало
исчезать фрагментами.
— Я же говорил — все дело в зажигалке! —
воскликнул Лукас радостно. — Мое изобретение рабо-
тает безупречно. Это была идиотская идея — запрятать
контрольный кубик в зажргалку!
— Благодарю! Это была моя идея! — нарочито
обиженно сказала Эммануэль.
— Нет, наша общая! Я ведь ничего нс имел против.
Ну ничего, мы придумаем что-нибудь получше.
Эммануэль все еще сидела перед ним на ковре в
соблазнительной позе. Настроение ее явно улучшилось.
Лукас нежно взглянул на нее и спросил:
— А как реагировал Марк на то, что твое платье
вдруг исчезало? -
— Был горд как отец, ведущий к алтарю свою дочь.
Мы еще дома кое-что заранее отрепетировали. Он в
восхищении снимает перед тобой шляпу. Но иногда он
почему-то начинает сомневаться в том, что ты
действительно существуешь. Он вбил себе в голову, что
я и сама могла бы быть автором этого платья.
— Неужели? у
— Я для него — олицетворение французской Евы. (t
Он готов поверить чему угодно!
— Он что, ревнует?
56
— Нет, но если бы Марк увидел меня в объятиях
другого, ему бы это не очень понравилось. Зато когда
меня раздевают взглядом, он буквально лопается от
гордости.
— Это немного странно, тебе не кажется? Особенно,
если учесть его профессию. Разве, представляя какую-
либо вещь в наивыгоднейшем свете, реклама не под-
стегивает в нас желание обладать ею?
— Реклама не относится к точным наукам, а я еще
1 не пыталась увлечь Марка математикой.
1 — Зачем ему это? Я тоже не люблю математику, —
пробурчал Лукас. — Математики с каким-то непонят-
ным упорством доказывают невозможность желаемого.
Неужели я должен лишить себя возможности получать
удовольствие в процессе работы над изобретением лишь
потому, что невозможность его заранее предрешена
математиками?!
— А почему ты совсем не слушаешь музыку? Она
, z > ассоциируется у тебя с математикой? У тебя нет ни
jfy стереосистемы, ни пластинок, ни кассет. И ни одного
5 музыкального инструмента — ни гитары, ни флейты!
У тебя нет даже барабана! Тебя что, совсем не волнует
музыка?
— Почему же? Я слушаю, но глазами!
— А у тебя не возникает иногда желания напевать?
Ну, например, в душе, просто от удовольствия?
— Все, что я вижу, заставляет меня петь. Сама
жизнь! Я вижу! А видеть — это все для меня!
у — Наконец я поняла, ты — поэт!
— Да нет же, я ученый!
Лукас отставил пустую бутылку.
— Если верить своим глазам — бутылка пуста.
Он вдруг вскочил, сделал несколько шагов по ком-
нате, постоял в задумчивости и опять опустился в
л кресло.
Эммануэль ждала, что он сейчас пустится в прост-
ранные рассуждения... Но то, что предстало перед ее
* глазами, лишило ее на миг дара речи. Лукас позеленел!
Нет, он не позеленел, как от дурноты, нет. Он на самом
деле стал весь зеленый! Все, кроме черных глаз, волос,
бровей и ресниц, кроме губ и зубов, стало зеленым!
Он распустил галстук. Его шея и руки тоже были
зелеными — но не такими, как вельветовые брюки и
рубашка, — они имели оливковый оттенок.
— Ты же сама сказала, что мне подходит этот
коричневато-серый тон, надеюсь, ты имела в виду не
только костюм. Разве тебе не нравится, что моя кожа
гармонирует с одеждой?
Эммануэль настолько поражена, что не в состоянии
вымолвить ни слова. В голове проносятся лихорадочные
мысли: „Когда же он успел так разукраситься? Как,
как он это делает?! “
— Ты что, принял какую-нибудь таблетку? Во
время еды? — вымолвила наконец она.
— Да, но всего двадцать секунд назад. И у меня уже
есть идея, как добиться мгновенного эффекта.
Этот зеленоватый оттенок кожи показался Эмману-
эль отвратительным.
— Я надеюсь, это не навечно? — спросила она с
гримаской брезгливости.
Улыбка сползла с лица Лукаса.
— А я-то думал, что ты будешь в восторге! Вот и
еще одно доказательство того, что я очень плохо
разбираюсь в женщинах.
Он огорченно опустился в кресло, одна полоса ко-
торого была точно такого же цвета, как и его кожа, и
глубоко вздохнул.
— Я вижу, мои шутки тебя озадачивают. Я прек-
расно помню выражение твоего лица, когда ты впервые
увидела мою ткань.
Чтобы как-то загладить свою вину, Эммануэль под-
села к Лукасу и, тесно прижавшись к нему, сказала:
— Я, наверное, была бы не так ошеломлена, если
бы это произошло не так внезапно. Ты же знаешь меня
— мне сначала надо понять, как это делается... О Боже!
Кажется, этот лягушачий цвет наконец исчезает!
— Я принял дозу длительностью в две минуты.
Наверное, я интуитивно почувствовал, что этого будет
достаточно на первый раз... Выпьешь коньяку?
— Не помешало бы!
Он налил немного коньяку в бокалы, обхватил свой
ладонями, согревая его, и внимательно посмотрел на
Эммануэль.
— Меня удивляет твоя реакция: по-моему, этот
оттенок не так уж плох!
— Ты хочешь сказать, что опять собираешься прев-
ратиться в монстра?! — испуганно воскликнула Эмма-
нуэль.
— Не беспокойся, это совершенно безвредно. Если
бы я сомневался в своем изобретении, то никогда не
испробовал бы его ни на себе и ни на ком другом.
— Значит, ты уже пробовал и на других? — сердито
58
спросила Эммануэль.
— Как ты могла подумать, что я не предложу тебе это
первой?!
Ей было лестно слышать это, и она примирительно
сказала:
— Вот, значит, что мы сегодня празднуем!
— Да, но главная причина праздника — это ты.
Для меня вся его прелесть заключается в том, что я
могу отметить свой триумф вместе с тобой.
Это оригинальное объяснение в любви привело
Эммануэль в восторг. Ее охватило желание броситься
ему на шею, тем оолее, что она уже не была такого
мерзкого зеленого цвета.
— Я, признаться, вообразила сначала, что все это в
мою честь, и немного огорчилась, когда ты сказал, что
есть другая причина.
— Я так сказал? Не может быть! Ты меня не-
правильно поняла. Это от того, что ты плохо
разбираешься в мужчинах.
— В мужчинах я как раз прекрасно разбираюсь, а
вот в ученых... Но несмотря ни на что, я тебя все-таки
люблю!
Эммануэль знает, что первый поцелуй — только
прелюдия. Ей просто хорошо вот так сидеть с ним и
дружески болтать. И хочется как можно дольше
продлить эти счастливые мгновения.
— „Ты ошибаешься, думая, что любовь — это
отдых. Любовь — это виртуознейшая работа души...“
— задумчиво продекламировала Эммануэль.
— Но ты нисколько не выглядишь утомленной, —
с мягкой иронией в голосе произнес Лукас.
— Даже несмотря на то что я весь день посвятила
любви, — доверительно сообщила Эммануэль.
Он не произнес ни слова, и Эммануэль продолжила свою
и исповедь:
— Я занималась этим со своим мужем.
— Но он же улетел во Франкфурт!
— Марк — да... Но я говорю о Жане, своем бывшем
муже.
— A-а, с этим месье, мужем известной художницы.
В таком случае у тебя сегодня все связано с цветом и
живописью!
Эммануэль хотелось поговорить с Лукасом о любви.
Но его гениальное изобретение не давало ей покоя. Она
изнывала от любопытства и задалась целью узнать обо
к - всем досконально.
— -
20^. —----------
59
— А почему ты отдаешь предпочтение именно
зеленому цвету? У тебя есть какая-нибудь теория на
этот счет?
— А может, поговорим о цвете коньяка? Ты
действительно не хочешь, чтобы я стал коньячного
цвета?
„Нет, говорить с ним серьезно невозможно! Он
просто смеется надо мной. Его счастье, что я могу
уступать44, — подумала Эммануэль.
Цвет янтаря или скорее благородного старого конь-
яка действительно не так уродует Лукаса Сен Милана.
Следующий цвет, в который он окрасился, был
пепельно-серого оттенка. Когда же он стал бледно-
розовым, а потом еще и светло-голубым, Эммануэль
также захотелось принять участие в этой увлекатель-
ной игре.
— Попробуй и на мне, — предложила она.
Лукас не заставил дважды просить себя. Он достал
деревянную коробочку, похожую на шкатулку, в кото-
рой хранят сигары, и показал ее содержимое Эмману-
эль. Шкатулка была наполнена зернышками
различных цветов и оттенков, отделенными друг от
друга прозрачными перегородками.
— Эти перегородки из аморфного мсталлостекла,
поэтому возможность соприкосновения между зерныш-
ками полностью исключена. Я создал этот препарат в
различных формах: маленькие — в виде драже,
большие — для инъекций.
— А не будут ли действовать эти инъекции как нар-
котик, к которому можно и пристраститься? — озабоченно
спросила Эммануэль.
— Мой препарат не имеет ничего общего с нар-
котиками и не вызывает никаких ощущений — ни
приятных, ни неприятных. Он меняет пигментацию
кожи биохимически. Привыкание к препарату может
носить только эстетический характер — ведь нс
исключено, что кто-то захочет навсегда остаться
малиново-красным или светло-коричневым.
— И его надо будет глотать каждые две минуты?
— Нет, у меня есть капсулы, действующие от шести
до десяти часов, а скоро я создам такие, что одной будет
хватать на месяцы, годы. Единственная проблема в том,
что до истечения срока нельзя будет изменить цвет.
— Значит, ты еще не нашел противоядия, если
можно так выразиться?
— Это уже не за горами. После того как мне удался
60
'синтез псевдокристаллов по формуле „8й, их ряд стал
практически бесконечен, и я могу создавать любые
новые структуры. Но и это еще нс все... Мой алгоритм
позволяет производить зернышки, имеющие во сто крат
больше тонов и оттенков, чем в состоянии придумать
самый изощренный колорист. Профессия художника
отомрет за ненадобностью, и единственным искусством
будущего будет окрашивание самого себя во всевозмож-
ные цвета.
— А еще можно будет из людей с различными
оттенками кожи создавать великолепные картины.
Аурелия сможет это сделать. Но ты что-то говорил о
псевдокристаллах... Это же квазипсриодические объек-
ты, верно?
— Абсолютно! Откуда ты это знаешь?
— Иногда бывает полезно водить знакомство с
математиками.
— Ну конечно, они и теперь будут утверждать, что
кристаллы с фактором симметрии-5 невозможны, тогда
как здесь лежит полная коробка этих самых кристал-
f лов.
— У тебя сложилось о нас превратное мнение. Это
потому, что ты общался только с типом ученых, кото-
рых можно назвать вечно вчерашними. Я знакома с
учеными, свободными от догм, которых очень заинте-
ресовало бы это открытие.
— Мои искусственные кристаллы — нс живые
существа. Это скопление микроскопических триконта-
эдров. Я создал на их основе модель, способную влиять
I / на пигментацию.
Эммануэль не верила своим ушам.
„Неужели и здесь эти многогранники?!“ — подума-
ла она, а вслух произнесла:
— Я сегодня уже видела один такой.
Лукас недоверчиво посмотрел на нее.
Н — Где ты могла его видеть? Ведь они не валяются
у у. где попало.
— У Жана и Аурелии. Тебе не кажется, что это
просто фантастическое совпадение? Ведь Жан и ты —
вы занимаетесь совершенно разными вещами, и у вас
нет ничего общего, кроме этих многогранников.
Она хотела было добавить, что он есть и у нее, но
> осеклась, заметив огорчение на лице своего друга. Ей
это было понятно — ведь ученые обычно очень ревно-
1 стно относятся к своим изобретениям и пристально
7// следят за достижениями в науке, опасаясь, что их
61
обойдут.
Но Эммануэль знала, как утешить молодого учено-
го. Она заверила его, что многогранник Жана выпол-;
няет чисто декоративную функцию.
— Ты в этом уверена? — недоверчиво переспросил
Лукас.
— Конечно! Это просто совпадение. То, что служит
основой твоей работы, у Жана выполняет такую же
функцию, как ковер или кресло, просто дополняет
интерьер. К тому же он не биолог, чтобы с тобой
конкурировать. Можешь не беспокоиться! Так что не
стоит зря терять время, лучше дай мне побыстрее одно
из твоих зернышек — я хочу окраситься в цвет
нарциссов.
Он послушно протянул ей таблетку, но от его
хорошего настроения не осталось и следа. Эммануэль
внутренне ликовала: Лукас и Жан имеют что-то общее,
какие-то невидимые нити связывают их. Однажды они
обменяются своими многогранниками, как
женщинами! Эта мысль воодушевила ее.
Когда Эммануэль положила желтое зернышко под
язык, за двадцать секунд до начала действия таблетки,
у нее в мозгу замелькали самые невероятные картины
— одна неприятней другой. Но с ней ничего не
произошло, кроме того, что ее кожа приняла ядовитый
желтый оттенок. Она подбежала к зеркалу и расхохо-
талась.
— Я похожа на пугало! — сквозь смех выдавила
она. — Две минуты в таком ужасном обличье —
невыносимо долго. Лукас, мне кажется, что это может
сойти только на карнавале!
— Просто нужно подобрать подходящий оттенок.
Ведь их в шкатулке сколько угодно, — пробормотал
Лукас.
Видя, что она не смогла отвлечь его от мрачных
мыслей, Эммануэль решила развлекаться в одиночку.
Она взяла шкатулку и стала изучать ее содержимое,
но ни один из оттенков ей не понравился. Вдруг ее
бросило в жар, и она озабоченно спросила Лукаса:
— Ты уверен, что от этих пилюль не поднимается
температура?
— Тебе немного жарко, потому что я сделал эти
таблетки для зимнего сезона. Они должны предохра-
нять от холода. Для того чтобы создать солнце-
защитные, у меня не было времени.
Эммануэль обрадовалась, что Лукас постарался за-
62
быть неприятный сюрприз и окончательно успокоился.
Ей захотелось крепко поцеловать его. И вдруг ее
осенило, и она воскликнула:
— Но это же потрясающе! Значит, ничто больше не
лишит меня удовольствия ходить обнаженной когда
захочется. Вот, например, сейчас!
Она вмиг расстегнула платье и сбросила его вниз.
Перегнувшись через перила, она наблюдала, как оно
плавно опустилось рядом с приборами, к счастью, не
задев их.
— Ты оценил мою меткость?
Но его мысли были далеко... Вдруг ставшие
хищными глаза пристально следят за богиней, чудом
оказавшейся на его галерее. Она прекраснее всех
женщин, когда либо им виденных.
Эммануэль чувствует на себе его восхищенный
взгляд. Лукас впервые видит ее обнаженной. Когда ветер
чуть не сорвал с нее платье и когда он показывал ей свою
чудесную ткань, накидывая ее поверх одежды, трудно
было представить, как она прекрасна...
Она осторожно оглядела себя. Собственно говоря, нс
так уж плохо, наоборот, этот цвет прекрасно оттеняет
соски и темный треугольник. Черное и желтое —
прекрасное сочетание.
Постепенно действие таблетки кончилось, и Эмману-
эль приняла прежний вид. Лукас поспешно опустил
глаза, и Эммануэль с удовлетворением отметила, что на
сей раз его интересовали не только ее колени. Она хотела
предложить ему выпить ярко-красную таблетку, которая
скрыла бы его смущение, но только сказала:
— Я хочу попробовать цвет антрацита. По-моему,
это будет очень эффектно.
Он порылся в шкатулке и подал ей пилюлю.
— А что, если бы я была негритянкой или японкой,
как бы тогда изменился цвет моей кожи?
— Это не имеет значения. Натуральная пигмен-
тация не влияет на оттенок, который производит пре-
парат.
— Прощай, расизм! — шутливо воскликнула Эмма-
нуэль.
Лукас добавил:
— С помощью этого препарата единомышленники
могут окрашиваться в определенный цвет. Это лучше,
чем бутон в петлице или красный флаг.
— Нет, эта идея мне нс по душе. Я не люблю секты
и группировки, униформы и сутаны, балахоны
63
кришнаитов, университетские мантии и тому подобное,
•но этот прекрасный стальной цвет мне определенно
нравится.
Поймав на себе страстный взгляд Лукаса, Эмману-
эль решила действовать и предложила ему выбрать
цвет для себя, чтобы, не теряя времени, составить с ней
картину, способную украсить интерьер этого необыч-
ного дома.
— У тебя ведь нет ни одной картины. Та, которую
мы создадим, вскоре исчезнет, и мы должны будем
придумывать все новые и новые. И твоя картинная
галерея будет бесконечно меняться, и искусство станет
изменчивым и непостоянным, как сама жизнь.
Ее монолог длился почти столько же, сколько и действие
таблетки, и Эммануэль тут же приняла другую — цвета
спелой сливы, а для Лукаса она выбрала абрикосовый
оттенок. Как только таблетки окрасили их, она прильнула к
его губам, и они замерли в долгом поцелуе. Эммануэль сама
снимала с него одежду. Он и не пытался противиться.
И началась радужная игра их тел. Они окрашивались
то в янтарный и белый, то в фиолетовый и ржаво-крас-
ный, в цвета манго и лесного ореха, малины и земляники,
ежевики и черники...
И каждый раз они застывали в долгом поцелуе. И
вот он превратился в шоколадную статую, а она
ослепила его белой кожей... И гармония этих двух тел
была совершенна.
Ее коралловые губы целуют его член. Наконец он
станет ее любовником!..
Прошло некоторое время, прежде чем он попытался
отстраниться, но Эммануэль крепко обхватила его
бедра. И он целиком отдался в ее власть, проникнув в
самую глубину жаждущего его рта. Нетерпение его
было так велико, что вскоре она почувствовала на губах
теплую пряную струю.
Цвет их кожи уже давно не занимал их. Эммануэль
все еще не выпускает Лукаса, боясь потерять хотя бы
одну каплю этого животворного напитка.
Возбуждение снова охватило мужчину. Он высво-
бодился и вошел теперь в лоно Эммануэль. Она благо-
дарно приняла его и подумала:
„Почему каждое новое древко, проникающее в ме-
ня, вызывает такой восторг? С Лукасом я испытываю
еще не изведанное наслаждение. Может, мне кажется,
но только он вызывает во мне такую всепоглощающую
страсть! Он единственный, о ком я беспрестанно думаю.
64
'Пока я с ним, я люблю только его и принадлежу только
ему! И это сущая правда, когда я говорю, что люблю
его так, как еще никого никогда не любила, потому что
тех, других, я любила и буду любить по-иному!
Она рассказывает ему о чудесных приключениях.
Приключениях, которые происходили с ней или с
другими. Она ничего не утаивает. Она говорит с ним
даже о том, о чем никогда не говорила с Марком и уже
не может поделиться с Жаном.
В грезах наяву вдруг отчетливо всплывает время,
когда она была с женщиной, называвшей себя Марой.
У нее было множество имен. Она не уставала приду-
мывать все новые. Аурелия сегодня говорила о пред-
назначении женщины и ее обязанностях. А Марио —
об обязанностях красоты.
Она делится с Лукасом самым сокровенным. Если
он поймет ее, то будет достоин оказаться в кругу ее
друзей. Если же будет шокирован, она постарается
понять его.
— Я хочу, чтобы моя страсть жила и дышала еще
миллионы лет после моей смерти, и поэтому я торопл-
юсь передать ее тысячам и тысячам людей. Я буду
любить их всех.
Лукас внимал ей. Ему вдруг открылась сущность
Эммануэль, Эммануэль, которая надеялась победить
Время. Это было откровением для Лукаса, даже более
значительным, чем его потрясающее открытие. Он был
просто счастлив, что понял ее так, как она хотела бы
быть понятой.
Он думал о своей любви к молодой женщине, не
походившей ни на кого. Он познакомился с ней благо-
даря счастливой случайности, и всепоглощающая лю-
бовь тут же захватила их. И эта истина вечна...
По обнаженному чернокожему телу, раскинувше-
муся на красно-черной постели, скользят цветные
блики, мешая слиться ему с черным покрывалом.
Эффект просто поразительный — как будто в углях
вспыхивают язычки пламени.
Лукас стоит перед чернокожей Эммануэль, которая,
широко раскинув ноги, открывает его взору обрамлен-
ное шелковыми волосками лоно любви. Ему не верится,
что вся эта красота не пригрезилась. Он бормочет
вполголоса:
— Оно поразительно красиво, оно великолепно,
коварно и непредсказуемо!
А она восторженно восклицает:
65
— Твой могучий член! Он надежен, как мост, по
которому я иду. Он прям, как стрела, как единственная
опора среди затонувших островов, возвышающая меня
над ними. Он, как венецианский мост...
„Как волнующе вздымаются ее груди! Как они
упруги и округлы!“ — думал Лукас, но не произносил
этого вслух, чтобы в нем снова не заподозрили поэта.
Он прижался губами к красным торчащим соскам,
пульсирующим на черном фоне. Красный мужчина
ложится на ее черное эбонитовое тело, цвет которого
может сопеоничать с чернотой полосы покрывала.
— Ты ооезумел! — задыхаясь, простонала Эмману-
эль. — Ты не даешь мне передышки! А я хочу говорить
о тебе. Иначе мы застынем так на сто лет.
— Я нахожу эту позу великолепной, совершенной!
— Опомнись, пожалуйста! Или это не ты во время
ужина вел себя как здравомыслящее и бесполое суще-
ство? Просто поразительно, какая метаморфоза
произошла с тобой за несколько часов! Я просто пот-
рясена! Может, причина во мне?
— Ах ты хвастунья! — сказал он и вытянулся во
весь рост, заложив руки под голову. — Ну что ты хотела
мне сказать?
Эммануэль просунула свою ногу между ногами
Лукаса так, что ее нежное лоно крепко прижалось к
его огненному бедру.
— Видишь, я могу целовать тебя и так... Но скажи
мне, пожалуйста, почему твои таблетки не окрашивают
губы?
— Потому что они состоят из другого эпителия, ну и
из эстетических соображений. Я специально составил фор-
мулу так, чтобы окрашивался только внешний эпидермис.
И, по-моему, был прав!
— Ты умница! А если мне захочется окрасить не
все тело, а только часть? Или, например, одну руку
окрасить в белый, а другую — в черный цвет? А еще
лучше, лицо — в цвет халцедона, тело — в бронзу, а
грудь покрыть серебром?
— Конечно, я принял это в расчет. Этого можно
будет добиться с помощью мазей. Я должен еще пора-
ботать над тем, чтобы цвета не смешивались, иначе нам
не избежать неприятных сюрпризов.
— Тогда подумай, как сделать, чтобы мои веки
стали мраморными, мочки ушей были в горошек, а
ступни — пестрыми.
— Нет ничего легче!
3. Зак. 3510 «Эммануэль», т. 2
66
— Но ты обязательно должен придумать противо-
действие, чтобы человек мог в любую минуту изменить
свое решение, а не ждать неизвестно сколько окон-
чания действия таблетки. Может, у меня возникнет
непреодолимое желание вмиг превратиться из черной
в красную, чтобы походить на тебя.
— Ладно, ладно! Еще будут претензии?
— Пока нет, но могу предположить, что рано или
поздно всем надоест этот спектр, и люди пожелают
приобрести оригинальный цвет сардоникса, агата или
изумруда, цвет древесной коры, мха, или пшеничного
колоса, лесного меда или обжигающей лавы, болотной
жижи или дождевой воды... Придет мода на узоры под
парчу, бархат, мех или чешую, или, может, на призмы
и круги с глазом насекомого в центре. А кто-то закажет
себе зеркальную кожу или фосфоресцирующую и светя-
щуюся в темноте, а может быть, совершенно прозрачную
кожу, сквозь которую мыщцы и кровеносные сосуды
будут просматриваться, как в анатомическом атласе.
— Боюсь, это будет не слишком эстетично, —
хмыкнул Лукас.
— Ну, может, я преувеличиваю... Но ты должен
помогать осуществляться мечтам. Ты сделаешь это для
меня?
— Обещаю, но дай мне еще немного времени.
— В двадцать лет мне хотелось дожить до того дня,
когда над нами взойдет солнце другой Галактики... Я
воспевала бы его красоту до скончания дней своих.
Лукас был тронут романтичностью своей возлюб-
ленной. Он обхватил плечи Эммануэль, как бы
защищая ее от бренности мира. Она уткнулась в его
шею и замерла, наслаждаясь снизошедшим на нее
покоем и счастьем.
— Марк через час уже будет дома, — сказала
Эммануэль. — Было бы бестактно с моей стороны
заставлять его ждать.
— Но у тебя ведь есть еще соображения по поводу
моего изобретения! — пытался удержать ее Лукас.
— Сначала я выслушаю твои. И вообще я согласна
быть твоим верным подопытным кроликом.
— Ты должна мне помочь найти название моим
таблеткам. Я не могу придумать ничего лучшего, как
пронумеровать их, — попросил Лукас.
— Да, действительно, ведь формула „8“ звучит как
„Большой европейский приз". Сейчас что-нибудь
придумаем, — согласилась Эммануэль. — За всю мою
67
жизнь у меня было только два цвета кожи: природный
и солнечный загар. Ты открыл передо мной беспредель-
ные возможности. Этого не может даже солнце! Значит,
ты теперь мое новое солнце, и название должно быть
таким же сияющим... Как тебе нравится „Heliaque"?
— Звучит неплохо, но мне кажется, что есть духи
с таким названием, а может, нейлоновые чулки или
соломенные шляпки. Давай прибавим к этому на-
званию цифру „8“ — она будет символизировать выход
за границы солнечного спектра.
Эммануэль с сомнением покачала головой и сказала:
— Лучше назовем так: „Подожди меня минуточку“.
— А как же мы назовем новую ткань?
— А ее и не нужно никак называть. Разве кому-
нибудь после твоего потрясающего открытия захочется
облачаться в одежду?.. Ладно, спи, ты сегодня переу-
томился, а мне пора. Не переживай по поводу ткани!
Ты же видишь, что оба твоих изобретения прекрасно
дополняют друг друга.
— Вот! Придумал! „Белая бездна!" — воскликнул
Лукас.
Эммануэль задумчиво проговорила:
— Что ж! Черная бездна... Белая бездна... Чудесное
название, оно наводит на размышления... Где же мое
платье? Ах да — внизу! Оставляю его тебе в залог. Я
надену свое вчерашнее вечернее. А ты дашь мне элек-
тронный кубик? Зажигалку оставь себе. Я ее, собствен-
но говоря, для тебя и покупала.
Она обняла на прощанье своего возлюбленного.
— Дай мне одно зернышко. Посмотрим, помнит ли
Марк библейское изречение, что супруг счастлив кра-
сотой жены своей! Какую таблетку мне принять, чтобы
он лишился дара речи?
— По-моему, золотистый цвет больше всего соот-
ветствовал бы твоему праздничному настроению. У
меня кое-что припрятано — ты превратишься в насто-
ящий золотой слиток. Но учти — это эксперименталь-
ная таблетка, ее действие длится восемь-десять часов.
Надеюсь, тебе завтра утром некуда спешить!.. Если
только ты не захочешь устроить панику на бирже!
— Если я сию минуту приму эту таблетку, завтра
утром я буду в обычном виде.
— Но таксист, приняв тебя за богиню из чистого
золота, можеу запереть тебя в своем багажнике.
— Один таксист мне- не страшен — я куда больше
страшусь толпы обывателей.
з*
68
Лукас открыл табакерку из слоновой кости, на дне
которой сияло зернышко цвета старого золота. Эммануэль
тут же проглотила его, и через несколько секунд преоб-
разилась. Она напоминала не золотой слиток, а статую
Будды, которую верующие поколение за поколением кро-
потливо покрывали тончайшим слоем золота. Вокруг ее тела
засиял золотой ореол. Лукас застыл пораженный. Ему
хотелось обнять ее, но благоговение перед святынями неволь-
но сдерживало его. И все же желание победило, и он
порывисто обнял ее. Лукас с радостью ощутил упругость
груди и тепло ее тела, потому что на мгновение вдруг
поверил, что она действительно превратилась в золотое
божество. Сияющая Эммануэль ласкала его золочеными
пальцами, но почувствовав, что возбуждение начинает овла-
девать им, отстранилась и промолвила:
— В другой раз... Когда тебе захочется молиться на
меня, я буду глотать именно эту пилюлю. А сейчас мне
пора!
Эммануэль накинула белую мантию, и она момен-
// тально исчезла. Это озадачило ее.
р — Что опять происходит?
— Ничего не могу понять! Ты случайно не прика-
салась к кубику?
— Нет, он лежал в моей сумке, — сказала Эмма-
нуэль, доставая „сахар41.
Лукас взял кубик, но у него тоже ничего не вышло.
Он попросил Эммануэль снять платье, и оно тотчас
стало видимым.
„В чем же дело?44 — подумал Лукас недоуменно, и вдруг
его осенило:
— Я все понял! Вот и разгадка! Случай помог мне
сделать еще одно открытие! Дело в том, что твоя
окрашенная препаратом кожа растворяет цвет ткани,
поэтому она и не подчиняется электронному кубику.
Мне потребуется дня два, чтобы обосновать это научно.
Но я уже догадываюсь: все дело в том, что разнородные
псевдокристаллы несовместимы. Так и должно быть!
Эммануэль с удовольствием поболтала бы на эту тему,
но ей надо было спешить. Она вернула Лукасу его
мантию. Он подал ей вечернее платье.
— В нем я по крайней мере не рискую стать жертвой
какого-нибудь антиквара, — пошутила Эммануэль.
— Может, накинешь плащ? — предложил Лукас,
окидывая взглядом ее золотистые руки, голые плечи,
грудь, виднеющуюся в глубоком декольте и обнажен-
ные ноги.
69
— О чем ты говоришь?! Солнечное существо, стра-
шащееся собственной тени — жалкое зрелище, —
возразила Эммануэль.
Немолодой таксист выглядел утомленным. Бросив
взгляд на Эммануэль, он проворчал себе под нос:
— При моей профессии чего только не увидишь!
— А что, вам не нравится цвет моей кожи?
— Фуфф! — произнес он, особенно нажимая на „ф44.
Наступило молчание. Спустя некоторое время он
спросил:
— Вы, наверное, художница?
Эммануэль не поняла, воспринимать это как осуж-
дение или как комплимент, но ответила:
— Нет, я просто влюблена.
Она увидела в зеркале его расплывшееся в доволь-
ной улыбке морщинистое лицо и услышала:
— Любовь, любовь... Мне тоже было когда-то зна-
комо это чувство.
— Неужели это уже перестало вас волновать?!
Он издал какой-то странный звук, по которому
нельзя было определить, одобряет ли он ее вопрос.
Помолчав еще некоторое время, он произнес:
— Неужели вы считаете, что в таком возрасте еще
можно вызывать желание?
— По-видимому, и в моем возрасте это уже нелегко.
Я ведь стала такой, чтобы иметь успех, но, судя по
вашей реакции, мне и это не помогло, — кокетливо
заявила Эммануэль.
Старик рассмеялся от всей души, но промолчал и,
лишь подъехав к ее дому, обернулся к Эммануэль.
— Спокойной ночи, красавица! Не беспокойтесь, вы
сегодня наверняка произведете фурор.
„Это уже кое-что, — думала Эммануэль, входя в
лифт. — Яс ходу приобрела друга44.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ДОЛИНА КОЗ
„Я отдавалась многим мужчинам, но этот берет
меня как вепрь. Может, это и странно, но мне очень
нравится, — думает Эммануэль, в то время как Марк
демонстрирует ей свою безудержную страсть. — Можно
подумать, он воздерживался пять-шесть недель, а ведь
не прошло и суток. Но если бы он не был таким, я давно
70
ярцу, собрала бы свои вещи и ушла. Я требую, чтобы он
орошал мой рот и лоно с одинаковой страстью, чтобы
Т) он воспринимал их как подарок, который в любой миг
U он может потерять навсегда. Это прекрасно, что он
хватает и терзает меня с такой жадностью, будто
постился долгие месяцы! Мой любимый Марк надоел
бы мне очень скоро, если бы изображал романтичного
менестреля. К счастью, он так далек от этого! “
Эммануэль чувствует, что вот-вот закричит от
1 страсти. Но он, желая продлить удовольствие, замед-
J ляет толчки. Эммануэль продолжает свой внутренний
монолог: „Марка уже год преследует мечта запереться
со мной недели на две в каком-нибудь гостиничном
номере. Безразлично, с видом на море или на горы.
Главное — нежиться целыми днями в постели и
заниматься только любовью. Для него не имеет зна-
чения, когда этим заниматься — днем ли, ночью ли,
где-нибудь в укромном месте или на глазах у зрителей.
Он не перестает завидовать тем, кто мог наблюдать мой
экстаз тогда, в юности, на пляже;
Мой возлюбленный удивительно оригинален в оцен-
ке того, что хорошо и что плохо: мужчины, которые
меня боготворят, удостаиваются его внимания, у
остальных же, по его мнению, просто плохой вкус, и
они не могут рассчитывать на его благосклонность. Ни
один из моих гостей не воспринимается им как нечто
второстепенное. Все, что касается меня, для него важ-
rj нее всего. Он никогда не считал Мое поведение
U неприличным. Даже тогда, в ресторане, когда он, ка-
/ за л ось, был близок к обмороку, увидев меня за
столиком в одних трусиках. Он был занят беседой с
очень важными особами, но дождался окончания цере-
монии и лишь после этого подошел ко мне объясниться.
Пришлось рассказать ему, что я позволила себе такую
и фривольную шутку из самых добрых побуждений../4
Одна из портних подарила Эммануэль эти шелковые
Н трусики с вышитыми голубками, и Эммануэль обещала
7 снять их с себя у Марка на глазах. Ей хватило терпения
не снимать их до тех пор, пока он не вошел в ресторан.
Но тут уж Эммануэль наверстала упущенное, осво-
бодившись от них в самом центре ресторана и засунув
их как платочек в его нагрудный карман. Да так, что
вышитые ножки голубков торчали кверху...
Когда Марк обессиленно откинулся на спину, Эмманузль
решила продолжить свои рассуждения по поводу особенностей
его характера вслух.
71
/ u — Ты всегда такой умный и осмотрительный, такой
вежливый — иногда, по-моему, даже чересчур. В гла-
р зах своих коллег и клиентов ты — воплощение хлад-
// нокровия, такта, скромности и терпения; ты никогда
не вспылишь, не начнешь брызгать слюной, ты образец
сдержанности... и вдруг ты кидаешься на меня как
насильник! Но разница лишь в том, что женщина, на
которую ты кидаешься, желает быть изнасилованной.
Марк пожал плечами. Его больше занимали те
3 плотские переживания, которые он только что испытал.
Эммануэль не успокаивалась:
— Что ты делал в то утро у Алекса Ириса?
Помнится, ты как-то говорил, что никогда не был на
его вилле в долине Коз? Помнишь, это было как раз
через месяц, после того как я рассталась с Жаном. Я
пришла туда заключить долгосрочный контракт с „моим
издателем", как я его называла. Этот контракт должен
был стать гарантом моей свободы. Я сообщила ему, что
собираюсь быть только лесбиянкой и до конца своих дней
/у любить юное существо, которое держу за руку и которое
нежно прижимается ко мне всем телом. Он одобрительно
взглянул на меня. Это придало мне уверенности. Но в
этот миг вошел ты... Ты не слышал, о чем мы говорили.
Ты смотрел на меня, как пророк страсти. Может, ты
чувствовал себя Моисеем, перед взором которого откры-
лась страна Ханаан. Но ты был человеком дела, а не
слова. Ты отстранил меня от Мары и властно повлек за
fl собой в страну обетованную... в ближайший лесок. Ha-
il конец ты облюбовал местечко, где, по твоему мнению,
нам было бы удобно, зато когда ты поднял меня с этого
жертвенника, на моих лопатках и ягодицах четко отпе-
чаталась поверхность земли. Но несмотря ни на что, мне
очень понравился и ты, и все, что ты со мной проделал.
Эммануэль рассмеялась при этих воспоминаниях и
еще плотнее прижалась к мужу.
— Тогда, на лужайке, мне и в голову не приходила
мысль выйти за тебя замуж. Я ведь не могла официаль-
но оформлять все свои любовные приключения. Но
проходили дни, недели, месяцы, и я.поняла, что мне
не обойтись без тебя. Я не хотела упускать этот
счастливый случай, предоставленный мне судьбой.
— Мы привязаны друг к другу очень по-разному. Ты
любишь меня за мою манеру овладевать тобой. Я же тебя
— за манеру беседовать.
— Я это давно заметила... Меня поражает, что после
такого бурного изъявления любви, у тебя еще хватает
72
сил слушать меня. Ты истинный интеллектуал.
— Если бы ты не была покрыта этой золотой броней,
я не был бы сегодня так страстен. Это сверкание
вызывает у меня какую-то ненормальную, неутолимую
жажду.
— Не выдумывай! Ты всегда ненасытен, — сказала
Эммануэль и стала рассказывать ему о тех чудесных
превращениях, которые происходили с ней под воз-
действием нового препарата.
4 — Этот твой Сен Милан слишком умен, — пробор-
I мотал Марк.
и) Его скептический тон задел Эммануэль. Неужели
| он все еще сомневается в существовании Лукаса и
считает его плодом ее воображения? Неужели ткань
платья и эти изменения ее кожи не убедили его в
существовании реального автора всех этих чудес?
„Против его недоверия есть только одно средство,
— сказала она себе. — Я должна их познакомить".
Когда Марк в час ночи прилетел из Германии и
застал ее под душем, он нисколько не удивился зо-
р лотистому цвету ее кожи и даже нс поинтересовался,
почему он не смывается. Только сейчас, вспомнив об
этом, он удивленно спросил:
— Я думал, это Аурелия выкрасила тебя в золотой цвет,
перед тем как начать рисовать. Но меня, собственно говоря,
интересует другое: почему ты с каждым разом становишься все
красивее, все привлекательнее?
— Каждый раз красивее, чем кто? — поддразнивает
Эммануэль, стараясь вывести Марка из терпения.
Марк, который дни напролет проводит в деловых
свиданиях, красноречиво доказывая, что предлагаемая
им продукция гораздо лучше любой другой, который
часами расхваливает ее непревзойденные качества, —
этот самый Марк вдруг начинает лепетать как безусый
юнец, доказывая, что Эммануэль — единственная
женщина, которая привлекает его эротически.
Эммануэль нравится так подтрунивать над ним,
выслушивая все новые аргументы и доказательства его
верности.
— Во Франкфурте, наверно, немало хорошеньких
девушек? Неужели у тебя не возникало желания
разглядеть их поближе? — не унималась она.
— Не возникало.
Эммануэль стала покусывать его губы, потом вновь
продолжила допрос с пристрастием:
— Чем ты там занимался? Я, например, целый день
73
занималась любовью.
— Неужели? — невозмутимо произнес Марк. JmI
Ее поражала та терпимость, с которой Марк относился пП
к их браку. Он считал ее поведение таким же естествен- \д1
ным, как и свое.
Эммануэль легла на спину и вытянула руки и ноги,
напомнив перевернутого жука-скарабея — золотого
скарабея по меньшей мере в двадцать четыре карата,
вроде тех, что придворные ювелиры вставляли в
талисманы королей и титулованных особ. п
— Что мне делать с этим человеком, который хочет /
заниматься только любовью? Мне кажется, брак со мной
начисто лишил его рассудка. Да, супружество ему явно не 1
подходит. Впрочем, оно вообще никому не подходит. Никому,
кроме меня! — смеясь, сказала Эммануэль.
Марка взволновала ее поза, и он тотчас решил восполь-
зоваться ею.
— Нет! — воскликнула Эммануэль. — Ты не притро-
нешься ко мне, пока не поклянешься в том, что переста- кл
нешь делать из меня культ, приписывая мне добродетели, \J
которыми я нс обладаю, и не замечая тех, которыми я по 4
праву горжусь. Иначе я принесу тебя в жертву какому-
нибудь божеству, которое славится своей ревностью.
— Клянусь! — сказал Марк.
Марк нс тратит много слов на заверения. В таких
случаях он предпочитает действовать. Это всегда оказы-
вается убедительнее, чем самые страстные речи. Против
этого бессилен любой аргумент. j
Шутливый тон Марка и его настойчивость приятны н
Эммануэль. Она предвкушает, какое наслаждение он \
сейчас ей подарит. И не ошибается... Прелюдия любви
доводит ее до состояния, когда она всем своим сущест-
вом понимает, что все остальное по сравнению с этим
— пустая трата времени.
Марк и Эммануэль завтракают на великолепной
террасе, которая опоясывает верхний этаж их дома.
Отсюда открывается прекрасный вид на огромный парк
— такой большой, что в нем есть место и для клошаров,
ночующих здесь, и для гомосексуалистов, и для детей,
плещущихся в бассейнах, и для влюбленных, нахо-
дящих приют в густых зарослях кустарника.
Если раздвинуть все бамбуковые двери, то с любой
точки террасы квартира просматривается насквозь:
комнаты отделены друг от друга стеклянными перего-
родками.
Подавая Марку тарелку с омлетом, Эммануэль
74
убеждает мужа:
— Аурелия — именно та женщина, которая идеаль-
но подходит тебе в любовницы, конечно, если она сама
этого пожелает. Но она не хочет и слышать об этом,
потому что принадлежит к той же, что и ты, категории
людей: она боготворит одного-единственного мужчину,
и не видит вокруг никого больше.
— Великолепно! Значит, эта проблема очень легко
разрешима: надо оставить все как есть, — невозмутимо
произнес Марк.
— Зачем же я тогда твержу тебе об Аурелии?
— Потому что сегодня великолепная погода, и на
фоне голубого неба ты выглядишь прекраснее любой
девушки из Франкфурта!
— Не переводи тему! Я все еще испытываю чувство
разочарования от того, что ты не воспользовался слу-
чаем, когда сама Венера была у твоих ног.
— Венера? У моих ног? О чем ты?
— Ну помнишь, на вернисаже у Аурелии?
— A-а, ты имеешь в виду Лоне.
— Да, ты должен был действовать активнее.
— Забудем об упущенных возможностях, — спокойно
ответил Марк.
Это вежливое равнодушие вызвало у Эммануэль
такую ярость, что она раздраженно шлепнула Марка
по руке.
— Я влюблена в Аурелию, а она в меня! Поэтому
мы должны любить одних и тех же мужчин — Жана и
тебя.
— А... почему, собственно?
— Ты же, надеюсь, не хотел бы, чтобы я была
влюблена только в тебя и Жана? Поэтому я и хочу,
чтобы ты влюбился в Аурелию!
Лицо Марка исказила гримаса недовольства.
— О-о... — простонал он. — Зачем тебе все это? Ты
же сама говоришь, что она не намерена нарушать
супружеские узы!
— Я не хочу слышать никаких возражений! Ты
должен полюбить Аурелию... Вопрос лишь в том, как
этого добиться.
Марк поднялся из-за стола, обнял Эммануэль, и
нежно поцеловав, сказал:
— Я хотел бы чем-нибудь обрадовать тебя, но для
этого я должен твердо знать, о чем ты сейчас мечтаешь.
Эммануэль сомневалась в искренности его слов, но
все же откровенно ответила:
75
>> ---------------------..........................—
— Самой большой радостью для меня было бы
переспать сейчас сразу с двумя мужчинами, в которых
верю и которых люблю, — с тобой и Лукасом!
Марк промолчал, никак не отреагировав на это
неожиданное желание. Но Эммануэль знает, о чем он
сейчас думает: он спрашивает себя, серьезно ли ее
предложение или она всего лишь испытывает его. Он
будет задаваться этим вопросом весь сегодняшний день,
и завтрашний, и еще много дней...
Она раскачивается в плетеном кресле и продолжает
рассуждать вслух:
— Я не уверена, что все пойдет как по маслу, но я не
потерплю хаоса и беспорядка в своих делах. Ведь
мужчины и женщины должны доставлять друг другу
радость, а не осложнять себе жизнь...
Она увидела, что ее кожа приняла свой естественный
оттенок.
— Хватит! Надо наслаждаться свободой по возможности
дольше... В старости человек уже не свободен. Он ограничен
своими привычками.
Эммануэль не успела додумать эту мысль, как кресло
от ее неловкого движения перевернулось, и она, потеряв
равновесие, упала на пол. Но тут же, ловко вскочив на
ноги, поставила кресло на место, выбрала яблоко из вазы
с фруктами и снова стала размышлять:
— Надо уметь вырываться за пределы этих границ.
Если на это нс хватит жизненных сил, то ты побежден.
Надо постоянно искать новых людей, стараться
приносить им счастье, и тогда они будут отвечать тебе
тем же...
Продолжая раскачиваться в кресле, Эммануэль
вспомнила об изобретении Лукаса:
— Этот препарат создан для того, чтобы дарить
людям счастье. Я попрошу Лукаса использовать мой
персональный математический символ счастья вместо
ничего не говорящей цифры „8“. Это наполнит
открытие Лукаса новым смыслом.
Эти мысли занимают ее воображение настолько, что
она решает посоветоваться с Пэббом...
Эммануэль абсолютно обнажена. Пальцы привычно
ласкают грудь, потом опускаются ниже, нащупывая
упругую возвышенность и нежную ложбинку...
— Раз я взялась за это дело, то должна довести его
до конца! На какое-то мгновение она задумалась. В
последнее время ее все больше занимают проблемы
познания.
76
— Я говорю себе ежедневно: „Я еще ничего не знаю,
я должна глубже проникнуть в непознанное". Это для
меня жизненная необходимость. Я не могу знать заранее,
насколько мои новые солнца сделают меня счастливой.
Но мне важно знать по возможности больше, мне нужно
суметь преодолеть или упорядочить их влияние.
Лучи солнца нежно касаются ее кожи. Она словно
отдается этим ласкам.
— Быть ученым, — думает она, — не означает знать
все. Мне казалось, например, что я знала все уже в
семнадцать лет, но год спустя мои представления резко
изменились: я не знала уже ничего... Но я хотела стать
ученым, исследователем — и я им стала!
Ее мысли опять вернулись к Марку.
— Неужели Марк принадлежит к тому типу людей,
которые с возрастом — а он ведь на семь лет старше меня
— ищут покоя! Им кажется, что они уже знают все, и
им не к чему больше стремиться. Это было бы ужасно!
Но я надеюсь, что это не так, и его постоянное желание
обладать мною явное тому подтверждение.
Эммануэль все интенсивнее ласкала себя.
— Еще со школьной скамьи мне вдалбливали: для
того чтобы что-то заслужить, надо чем-то жертвовать.
Общество развивается благодаря этим жертвоприно-
шениям. И главная жертва общества — это супруже-
ство или, точнее сказать, принесение в жертву на
, алтарь супружества мужчин и женщин. Это рав-
носильно самоубийству. Самоубийству лишенных же-
ланий людей.
. Эммануэль вспомнила строки, которые им с Марком
очень нравились:
„Юная дева, себя обнимая,
Жестоко ревнует...
Но в чем же причина?"
„Ревность всегда сопутствует этому жертвоприно-
шению, но мой уравновешенный Марк меньше всего
похож на самоубийцу. Хотя он и старается убедить
окружающих, да и себя самого, в обратном. Но меня
не проведешь!
Большинством людей сексуальная любовь
воспринимается как неизбежное зло, и брак в этом
случае является самым эффективным средством пре-
дохранения. Однако Марк женился на мне вовсе не для
того, чтобы я служила ему контрацептивом".
Перед ее мысленным взором встают лица Жана,
Лукаса, Марка... Лица людей, не имеющих ничего
77
общего, кроме того, что она их любит. Но каждый
имеет для нее особенное значение. Ни один не может
заменить другого. Они как солнца, каждое из которых
по-своему озаряет и вселяет надежду.
Эммануэль пришла к выводу:
„Самая страшная опасность, угрожающая браку,
состоит в том, что супругам не хочется утомлять себя
фантазиями. Интеллигентная любовь требует большей
изобретательности, чем обыкновенное грубое соитие.
Нужны долгие бессонные ночи, чтобы осознать —
интересна лишь та траектория, которую ты сам
просчитал. И я, познавшая это счастье с великим
волшебником, просто обязана поделиться им со своим
мужем!“
ГЛАВА ПЯТАЯ
ПЛАНЕТА ЧЕТЫРЕХ СОЛНЦ
В такой теплый солнечный день было бы преступ- с
лением спускаться в метро или садиться в автобус.
Поэтому она сошла на площади Согласия и продолжила
свой путь пешком, выставляя всем на обозрение ноги,
от которых — она была уверена — у встречных мужчин
перехватывало дыхание.
Некоторые пытались следовать за ней: но женщину,
идущую так стремительно, нелегко преследовать долго. I *
Для этого надо быть настойчивым и решительным, a L
таких не так уж много. По крайней мере по пути к
Дюайду ей не встретился ни один.
Эммануэль не стала звонить Пэббу, чтобы заранее
условиться о встрече. Она хотела сделать сюрприз
своему старому другу. Старым она называла его не из-за
возраста, а только лишь потому, что полтора дня, р
прошедшие со дня их знакомства, были так плотно /
заполнены событиями, что показались ей целой вечно- №
СТЬЮ. ]
Эммануэль лишь мельком взглянула на фасад и
окна добротного строгого дома, перед которым в тени
деревьев на деревянных скамейках сидели влюбленные.
На ее звонок в дверях вырос колосс, почти полностью
заслонивший дверной проем своим могучим торсом. Весь
его облик говорил о том, что он принадлежал к тому
вымирающему виду британцев, представителей которого в
наше время можно увидеть разве что на сцене — джент-
78
льмен из джентльменов! Надменный, прямой как све-
ча, лицо выдает любителя виски, бакенбарды слегка
тронуты сединой...
Этот викторианский реликт внимательно смотрел на
ее шорты цвета хаки с цветными отворотами и на
блузку с откровенным вырезом. Его взгляд немного
задержался на четко вырисовывавшихся под тонкой
тканью сосках и скользнул вниз, к ногам.
Эммануэль решительно не знала, как обратиться к
этому угрюмому существу, упорно не произносящему
ни слова. Она решила, что вряд ли сможет похвастаться
изысканным оксфордским акцентом и сказала по-фран-
цузски:
— Я хотела бы видеть месье Пайена Эростьена
Велиала Бараббаса де Дюайда.
Великан обратился к ней на чистейшем француз-
ском: .
— Как мне о вас доложить?
Неожиданно приветливый тон удивил Эммануэль:
она думала, что этот цербер холодно укажет ей на
дверь, — ведь она не договорилась заранее о встрече с
его господином...
Но то радушие, которое звучало в его голосе, на-
строило Эммануэль вполне оптимистично. Она даже
подумала, что Пэбб, вероятно, так редко общается с
людьми, что не будет против, если его немного отвле-
кут от дел.
Мажордом удалился, но вскоре вернулся и пред-
ложил Эммануэль проводить ее в дом.
А хозяин уже ждал ее с распростертыми объятиями.
Он пожал ей руку, но Эммануэль этого показалось
мало. Она приподнялась на цыпочки и поцеловала его
прямо в седую бороду, как будто он давно привык
именно к такому приветствию. Его это нс смутило, а
напротив, очень обрадовало.
Он провел ее в одну из комнат, и она с интересом
огляделась.
— Все именно так, как я себе представляла, Пэбб!
— радостно заключила она.
От пола до потолка все было занято стеллажами.
Здесь не было ни одного сантиметра, свободного от
книг. Эммануэль отметила, что среди них не было ни
одного дешевого карманного издания. Все книги были
в дорогих переплетах с тиснеными золотыми буквами,
некоторые — даже в металлических окладах.
Между рядами книг виднелось несколько гравюр и аква-
79
релей. Эммануэль разглядела даже икону и глиняные
черепки античного сосуда.
Атмосфера и убранство комнаты красноречиво го-
ворили о главном хобби хозяина — кол-
лекционировании книг.
— Здесь так чудесно пахнет! — произнесла Эмма-
нуэль, вдыхая волнующий запах кожаных переплетов.
Светло-желтые бархатные шторы слегка приглушали
яркий солнечный свет, лившийся через высокие окна.
Эммануэль заметила обвитый медными обручами шар
на деревянном остове. Его огромные размеры заставили
Эммануэль воскликнуть:
— Это просто невероятно! Астролябия таких разме-
ров могла быть сделана только искуснейшим мастером!
Пэбб не скрывал своей радости по поводу того, что
Эммануэль оценила эту реликвию по достоинству.
На низеньком столике Эммануэль заметила шка-
тулку в восточном стиле и статуэтку обнаженной
женщины, по всей вероятности, из слоновой кости.
— Ну наконец-то! — воскликнула она. — А я уже
готова была предположить, что попала в дом человека,
равнодушного к красоте женского тела!
— По-моему, наша первая встреча не давала повода
к подобным заключениям! — удивленно произнес Дюайд.
— Нет, конечно, я помню ваши замечания на
вернисаже Аурелии. На одной из картин от вашего
внимательного взгляда не ускользнула третья нога, на
другой вы провели потрясающую параллель между
синевой глаз, напряженным соском и оргазмом. Но вы
и словом не обмолвились о достоинствах загорелых
красоток, окружавших вас на выставке!
— Вы упрекаете меня в том, что я недооцениваю
женскую красоту? — Он усмехнулся.
Эммануэль медленно расхаживала по его кабинету,
рассеянно поглядывая по сторонам, — совсем как на
прогулке по Belle Epoque, Saint Cloud или по Bagatelle.
Ей не нужно было оборачиваться, чтобы убедиться в
том, что он провожает ее таким же пылким взглядом, как
и на вернисаже.
Эммануэль удовлетворенно подумала:
„Хорошо, что я сегодня в шортах. А в следующий раз
непременно надену платье и, садясь, подтяну подол повы-
ше, чтобы он по достоинству оценил красоту моих ног“.
Она взяла в руки какой-то загадочный предмет,
напоминавший колбу средневековых алхимиков.
— Меня просто поражает ваша экономка! Она так
80
аккуратна — нигде ни пылинки! — сказала Эммануэль.
— У меня нет экономки: я не смог бы примириться
с тем, чтобы на меня работала женщина. Мне было бы
неловко заставлять ее себя обслуживать. Пенфезер
справляется со всей работой по дому, ну а чистота —
его конек, — ответил Пэбб.
— Пенфезер? Значит, я не ошиблась, угадав в нем
англичанина! Но где он так хорошо выучил фран-
цузский?
— Он уже более двадцати лет занимается моей
библиотекой, так что у него были все условия заговорить,
как Дидро. Что же касается его произношения, то это,
несомненно, результат его амурных похождений.
— Не представляю его в роли Дон-Жуана!
— Уверяю вас, он истинный Дон-Жуан, причем
довольно известный, — заверил ее Пэбб.
— Что хозяин, то и подмастерье! — значительно
произнесла Эммануэль.
Глаза Пэбба весело блеснули.
Эммануэль остановилась у одного из стеллажей, до-
стала книгу в кожаном переплете, с наслаждением втя-
нула воздух и сказала:
— Здесь пахнет не только английской кожей, но и
английскими книгами. Вы, наверное, замечали, что
бумага английских книг пахнет совсем по-другому,
нежели французских. Я бы даже на расстоянии опре-
делила по запаху „Краткий словарь английского язы-
ка", изданный в Оксфорде в 1977 году.
— Почему именно это издание? — спросил Пэбб.
— Потому что я выучила его наизусть.
— Наизусть? — с сомнением произнес Пэбб.
Эммануэль уселась на подлокотник кресла и начала
свой рассказ:
— Когда в семнадцать лет я вышла замуж, то ни слова
И не знала по-английски: в гимназии я изучала немецкий.
1 Позже, в Бангкоке, мне никак было не обойтись без /
У английского. Я успешно окончила интенсивные курсы, J
( но меня это, признаться, не удовлетворило, и я решила
заняться самообразованием. Я отыскала лучший словарь
английского языка — тот самый двухтомник, о котором
мы только что говорили. Читать его было нелегко: этот
микроскопический шрифт так утомляет! Но я задалась
, г целью в кратчайший срок добиться своего и вызубривала J ц
эд наизусть по десять страниц в день, занимаясь этим по (Г Г
\т пять дней в неделю. Это был рабский труд, но я осилила
./С словарь за год. Я трудилась до одурения, пока не дошла
—...... ................ -
81
. ---------------------------------------’Ч
до слова zymurgy... Вы знаете, что оно означает?
— Кажется, слово цимология имеет несколько иную
транскрипцию... Но скажите, пожалуйста, разве изу-
чение словаря принесло вам какую-нибудь пользу?
Эммануэль гордо заявила:
— Кйк вы думаете, чем я в настоящее время
занимаюсь?
— На вернисаже я принял вас за манекенщицу.
Потом решил, что вы просто жена своего супруга.
— Супруга? Мне кажется, это слово немного уста-
рело, к тому же жена — это не профессия. Я перевожу
с английского, и это стало возможным только благодаря
тем адским усилиям, которые я приложила, живя в
Таиланде. Возможно, тут сыграло роль и знание мате-
матики. Я перевожу обычно труды математиков: это
очень выгодно, так как они на три четверти состоят из
формул, которые достаточно просто переписать, до-
бавив несколько часто повторяющихся пустых фраз,
вроде: „таким образом.„исходя из этого..." и так
далее... Платят за это постранично, хотя переводить
приходится около десяти процентов текста.
— Никогда бы не подумал, что вы занимаетесь
техническим переводом!
Эммануэль уселась поудобнее и подтянула колени к
подбородку, с удовольствием отметив, что Пэбб пристально
разглядывает ее. Эммануэль знала, что в этой позе широкие
шорты довольно смело оголяют ноги.
— Теперь пришла моя очередь отгадывать, чем вы
занимаетесь! По-моему, ничем практическим.
Пэбб не стал отвечать. Он предложил выпить, до-
став бутылку ликера. Эммануэль отказалась, попросив
только кофе.
Пэбб вышел. Оставшись одна, Эммануэль вновь
стала рассматривать книги. Ее взгляд остановился на
увесистом сборнике стихов Анакреона. Она достала его
и стала перелистывать. Оригинал и перевод были
просто великолепными, впрочем, как и переплет, но
внимание Эммануэль привлекли иллюстрации. Их
эксгибиционистский характер заставил сильнее
забиться ее сердце и почувствовать знакомое приятное
напряжение во всем теле. Даже бумага этой книги,
казалось, имела непристойный вид. Она напомнила
Эммануэль нежную поверхность половых губ.
Вдруг, на последней странице книги, Эммануэль обна-
ружила рельефное изображение всадника в шлеме, с копь-
ем, со щитом и развевающимся флагом, на котором видне-
82
лась надпись „Dieu aide!" Эммануэль узнала во
всаднике Пэбба. Когда она спросила его об этом, он
смущенно, как школьник, застигнутый за онанизмом,
ответил:
— Как видите, ваши предположения оказались вер-
ными! Я действительно не имею ничего * общего с
практикой.
— Вы издатель! — уверенно сказала Эммануэль.
Пэбб смутился. Отвечал он крайне неохотно. Было
заметно, что ему это неприятно:
— Пожалуй, издатель — слишком громко сказано.
Я дилетант. Тешу свою фантазию рисунками, формой
букв. Я выискиваю секс-сигналы в их очертаниях,
элементах соединения, иными словами — в их теле.
— Неужели что-либо подобное действительно суще-
ствует?
— Любовь к знакам может быть столь же страстной,
как и любовь к телу. Знаете ли вы, что Nicolas Restif de
la Bretonne начинал как печатник королевского двора?
Уже став писателем, он сам отливал буквы для шрифта
и набирал страницы, стараясь, чтобы его набор выглядел
изысканно красивым. Так, например, он печатал Цице-
рона именно цицеро. Вам не кажется, что эта страсть
создавать книги непременно в том виде, какой тебе
больше всего импонирует, достойна уважения?
— А какие страсти водятся за вами? — спросила
Эммануэль.
Казалось, он снова немного смутился, затем, глубоко
вздохнув, сказал:
— Любопытство! Но мне кажется, что слово
„страсть" здесь несколько неуместно. Давайте назовем
этот мой интерес не страстью, а потребностью к само-
выражению.
— Если вы действительно так любопытны, то почему
же так редко задаете вопросы? — удивилась Эммануэль.
В глазах Пэбба появился тот самый блеск, который
поразил Эммануэль на вернисаже у Аурелии, когда они
разглядывали мастурбирующих девушек. Но голос его
звучал иронически:
— Я люблю задавать неожиданные вопросы. Я
вообще люблю все то, что происходит естественно, а не
в ответ на просьбу.
Она понимающе кивнула, и тогда Пэбб спросил:
— В каком недостатке вам было бы легче всего
признаться?
— Я не умею ждать!
83
— А труднее всего?
— Я ненавижу ждать!
Он молча обдумывал ее ответ, а затем произнес:
— Ну а я прекрасно умею ждать. И даже за двоих,
если так можно выразиться. Все зависит от степени
удовольствия, которое доставляет искушение.
— Что же вас привлекло в картинах Аурелии?
— Мне сказали, что в русском языке для написания
и рисования существует один-единственный глагол —
„писать44. Это было для меня неожиданностью, откро-
вением, ведь я воспринимаю классическое произведение
и современную картину с одинаковым интересом. Они
очаровывают меня одним и тем же, пробуждая желания.
Пенфезер принес кофе и ржаные галеты, которые
он только что достал из духовки.
— Русские не делают различий в своем отношении к
натурам творческим. Они воспринимают их такими, какие
они есть, в особенности, когда это касается каких-то
переживаний. Вспомните сцену из „Чайки44, когда Евгений
Сергеевич, домашний врач, говорит: „Выражать недоволь-
ство жизнью в шестьдесят два года, согласитесь, — это не
великодушно44. Петр Николаевич, брат Аркадиной, отве-
чает ему: „Какой упрямец. Поймите, жить хочется44. Но я
не такой реалист, как Чехов. Точнее, я смотрю на вещи
несколько иначе, чем врач, полностью разделяя при этом
его взгляды. И мне хочется сберечь все, что довелось
пережить, до моего последнего вздоха. N
Эммануэль внимательно слушала его, и вдруг вооб- J
ражение ее стало облекать произносимые им слова в С
буквы. Она видела, как они принимают какие-то смут- ।
ные очертания, которые, постоянно трансформируясь,
превратились в некие символы любви...
Когда он закончил, Эммануэль спросила:
— Пэбб, а тот интерес, который вы проявили в
прошлый раз к моему платью, был ведь не только р
сексуальным, как у других посетителей выставки, но и L
научным, не правда ли?
Вместо ответа он быстрыми шагами прошел по
комнате к небольшой картине, висевшей на стене,
остановился перед ней и принялся внимательно разг-
лядывать ее.
Эммануэль терялась в догадках. Что вдруг могло так —Ц
сильно заинтересовать его в этой китайской миниатю-
ре, в этих лабиринтах линий и точек? (гКд
Так же стремительно Пэбб повернулся к ней и чуть wU
лукаво произнес:
84
— Если бы я обладал теми научными познаниями,
которые вы мне приписываете, я бы выразился следу-
ющим образом: часть всегда выражает целое.
— Это очень похоже на высказывания Аурелии. Вот
вы и выдали себя: вы человек искусства!
— Ни в коей мере! Я могу и перефразировать: целое
всегда выражает часть... Скорее я чувствую себя игроком.
Помолчав, Пэбб добавил:
— А почему, собственно говоря, вы считаете, что я
такой умудренный опытом человек?
— Ну хотя бы потому, что вы вдвое старше меня.
— Это не аргумент, а, напротив, доказательство тому,
что мы обладаем одинаковым опытом: ведь всем известно,
что женщины приобретают его вдвое быстрее мужчин.
— Значит, все в порядке, — спокойно сказала
Эммануэль. — У нас одна и та же отправная точка.
Вместе мы лучше разгадаем то астрономическое пред-
начертание, которое привело меня к вам. И не взду-
майте открещиваться под предлогом, что вы не
разбираетесь в проблемах космоса. Если же вы все-таки
настроены возражать, то лучше сразу же уберите отсю-
да свою астролябию.
Пэбб не был настроен возражать. Он чувствовал,
что его любопытство скоро будет сполна удовлетворено.
Эммануэль начала свои рассуждения:
— Допустим, что я — планета, и вокруг меня
вращается четыре солнца, в которые я влюблена.
Произнеся это, Эммануэль встала со своего места и
подсела поближе к Пэббу, так, что их бедра и плечи
соприкоснулись. Она приблизила к Пэббу свое лицо,
прижала к нему свое голое колено и, одарив его
ослепительной улыбкой, пояснила:
— Три моих солнца — мужского пола, а четвертое —
женского, но я никак не найду пути, никак не высчитаю ту
траекторию, на которой они могли бы соединиться. Я прошу
у вас совета... Как мне этого достичь? Существует еще и луна,
о которой я практически ничего не знаю, но которая может
придать моему небосводу неповторимое очарование.
Он налил ей еще кофе и сказал:
— Я и не подозревал, что современная астрономия
апеллирует столь аллегорическими понятиями. Если это
действительно так, то она не очень отличается от древней.
Но мне хотелось бы отметить другое... Я восхищаюсь вами,
вашей волей! Вы смогли выучить сотни тысяч слов, зная,
что три четверти из них вам, возможно, и не понадобятся.
Но меня восхищает не только это, а в первую очередь то,
85
как вы умеете подать вашу красоту и вызвать при этом
желание, страсть. Конечно, того же эффекта пытаются
добиться большинство женщин, но вам удается убедить
окружающих в том, что вы та единственная, которая
достигла в этом искусстве небывалых высот. — Помол-
чав, он добавил: — На вернисаже у Аурелии вы,
наверное, решили, что я разглядел все ваши прелести,
но это не так. Я не перестаю открывать для себя все
новые. Хотя бы это великолепие ваших волос с таким
заманчивым оттенком! И почему вы, собственно,
решили, что я смогу помочь вам осчастливить эти ваши
четыре солнца? На каком основании я должен
вмешиваться в перипетии вашей судьбы?
— Из любопытства! — выпалила Эммануэль.
Это было так неожиданно для него, что он не нашел
в себе сил протестовать. Эммануэль продолжала:
— Ваш интерес ко мне отнюдь не так банален, как
вам хотелось это показать. Мне кажется, вы сможете
по достоинству оценить, чем отличается любовь двоих
от любви троих, четверых, пятерых и так далее...
Пэбб спросил, знает ли он кого-нибудь из тех, кого
она любит.
Эммануэль ответила:
— Единственный, кого вы еще не знаете и никогда
не видели, — это изобретатель ткани, эффекты которой
вы недавно наблюдали. Его зовут Лукас Сен Милан.
Ему двадцать пять лет. Он сделал еще одно поразитель-
ное открытие. Оно дает возможность менять цвет кожи
как сорочку и обходиться вообще без одежды. Я вам
это вскоре продемонстрирую.
— Я заметил, что вы любите вашего супруга, месье Марка
Солала, — сказал Пэбб. — Значит, он тоже одно из ваших
солнц. Другое, как вы говорили — женщина. Может быть,
это Аурелия Сальван? Я помню, что уже там, на вернисаже,
вы заглядывались на нее, да и сегодня вы произносили ее имя
с особенной теплотой. Из этого я заключаю, что вы уже
успели с ней поближе познакомиться. А по тому, как вел себя
на вернисаже ее супруг, Жан Сальван, я могу предположить,
что и к нему вы испытываете глубокие чувства. Не он ли
ваше четвертое солнце?
— Мы с ним были девять лет женаты, и по-своему все
еще можем считаться супругами. Ваша наблюдательность
просто поразительна!
— Но не достаточна, чтобы догадаться, что вы
собираетесь предпринять.
— Я мечтаю, чтобы все, кого я люблю, все вместе
86
любили и меня и друг друга!
Это признание произвело на Дюайда сильное впе-
чатление.
— Это просто великолепно — додуматься до такого!
— А воплотится эта мечта сегодня ночью, — уве-
ренно сказала Эммануэль. Уходя, она спросила, зайти
ли ей завтра.
— Непременно! Если вы этого не сделаете, я поста-
раюсь выкинуть вас из своего сердца!
— И очень раскаетесь в этом.
— А раскаяние, как говорил Спиноза, повторный
грех, — сказал Пэбб, провожая ее до двери.
Эммануэль попрощалась с ним: „Пока, Пэбб!“ И поце-
ловала в губы.
В то утро Эммануэль не пришлось много работать
в качестве натурщицы. Аурелия жаждала ее. И Эмма-
нуэль не возражала.
После обеда со своей возлюбленной Эммануэль вер-
нулась домой и столкнулась на лестничной площадке с
Петрой, дожидавшейся ее.
Эммануэль удивленно спросила:
— Что ты тут делаешь?
— Жду тебя! С самого утра.
— Разве ты не знала, что я должна была быть у
Аурелии?
Девушка недовольно надула губы.
„Что происходит? — думала Эммануэль. — Уж не
вздумала ли она меня ревновать? Этого мне только не
доставало! “
Чтобы успокоить девушку, Эммануэль терпеливо
объяснила:
— Я была в мастерской у Аурелии. Она писала меня,
и мы занимались любовью. Она говорила, что ты занима-
ешься тем же и с ней, и с другими подружками. И я
надеюсь, тебе это нравится!
Петра утвердительно кивнула, не поднимая глаз.
Эммануэль отворила дверь и впустила ее. Прямо с
порога девушка начала скидывать кожаную курточку,
едва прикрывавшую ее голую грудь, и мини-юбку с
такими глубокими разрезами, что при ходьбе обнажались
ее ягодицы и светлый пушок на лобке. Она сбросила свою
одежду прямо на руки маленького мавра, который, каза-
лось, существовал исключительно для этого.
— Где твоя спальня? — спросила Петра.
— Ты по крайней мере выражаешься откровенно, без
обиняков, не теряя времени даром! — Эммануэль на-
87
смешливо улыбнулась.
Петра выразительно посмотрела на платье Эммануэль
Т) и спросила:
У — Ты что, не собираешься раздеваться?
— Ну, если это называется, что я одета... —
шутливо сказала Эммануэль.
Легкое голубое полупрозрачное платье лишь слегка
прикрывает ее тело. Чтобы оно было более выразитель-
ным, портниха проделала в платье небольшие дырочки
; в виде маргариток41 украсила их вышивкой. Дырочки
эти были расположены очень продуманно, они рождали
ассоциации с замочной скважиной, через которую мож-
но разглядеть довольно пикантные детали.
— Но я хочу видеть тебя абсолютно голой! —
заявила Петра.
— Только не сейчас! Мне надо уходить, — охладила
ее пыл Эммануэль.
— О нет! — с досадой воскликнула девушка.
В ее в глазах блеснули слезы, и Эммануэль
смягчилась:
f — Знаешь, ты очень сексуальна!
— Мне все равно, раз ты не хочешь меня!
— Не обижайся, моя козочка! Ты ведь не забыла,
как хорошо нам было в прошлый раз?!
— Я не могу этого забыть! Я хочу, чтобы это
повторялось каждый день.
Говоря так, Петра пыталась раздеть Эммануэль, но ей
П это не удалось.
□ — Я же сказала тебе, не сейчас, моя кошечка! У
меня свидание, а я не люблю заставлять себя ждать.
— Я четыре часа ждала тебя!
— Ах как ты упряма! Я же ясно говорю тебе — не
сейчас. Вообще-то любовь меня сегодня немного утомила.
— Я не задержу тебя! Дай мне только припасть к
4 твоему источнику, испить из него! Все знают, что он у
\ тебя самый роскошный, самый красивый и самый совер-
Н шейный. Он — само блаженство!
7 — Ну ладно... У меня есть идея. Приходи сюда
сегодня вечером, и проведешь ночь со мной, у меня.
— У меня нет сил так долго ждать, — простонала Петра.
— Что с тобой, моя красавица? Уж не влюблена ли
ты в меня?
— Да, да! — пылко вскричала девушка.
Эммануэль не знает, что и подумать. Она и нс
предполагала, что вызовет у малышки такую страсть. И
если бы ей не надо было идти к Дюайду, она бы не
88
раздумывала. Но ее ждали, и она решила:
— Ты можешь ждать меня в моей постели.
— Пэбб, что бы вы сказали, если я название
I/ Heliaque, которое мой любовник дал своему изобре-
тению, заменила бы на тх?
Он несколько сконфузился и спросил:
— А что это означает?
— Не хотите же вы сказать, что не имеете ни
малейшего представления о математике?! Я уверена,
И что вы знаете, — это состояние равновесия!
J — Эмпирически — да.
17 — Это уже кое-что... Теоретически — это состояние
элемента, который претерпевает количественное
ограничение степени свободы! Я определяю этим наши
духовные побуждения.
— Мне кажется, я понял! С вашей легкой руки я,
пожалуй, займусь математикой.
— Что происходит с организмом перед надвигаю-
щейся опасностью? Конечно же, он пытается избежать
/] ее, и этим лишь ухудшает ситуацию.
у — Да, это верно. Одиночество провоцирует в людях
агрессию: кто-то заболевает от злобы, других крушение
иллюзий доводит до самоубийства — и все это из страха
перед старостью и смертью.
— Вы сами пришли к тому, что математика нужна
многим людям... А если поставить между ними знак
равенства? К какому общему знаменателю это приведет?
И — К неуверенности, — подсказал Пэбб.
— Вы гений! Выражаясь на математическом жаргоне,
я бы сказала, что тут действует индивидуальная функция
времени. Вот я и обозначу время за х. Ученые мужи,
которые немного лучше вас разбирались в алгебре, обоз-
начили это понятие общей неизбежности судьбы за тх.
Конечно, имя какой-нибудь греческой богини было бы
<1 лучше, но каждому — свои мифы! Для ученых, о которых
1 \ я говорю, U было симметричным quadratmatrix.
Н — По-моему, речь шла нс об Ux, а об тх, —
' уточнил Пэбб.
— Это сейчас не важно. Важно, что это равенство —
Uх = тх — означает, что наше состояние относительно того,
во что мы верили целую вечность, не определяется количе-
ством градаций свободы. Метод, который помогает вырвать-
ся за эти рамки, называется в аналитической математике
ступенью от конечного к бесконечному. Причем речь идет
не о мнимой, а о реальной ступени, о материализированной.
Вот это равенство Ux = мюх и является той возможностью,
89
которая позволит нам подняться на нее. чШ
Пэбб старается ухватить суть, бормоча эту форму-
лу. Эммануэль тем временем продолжает: мГ
— Ив этой новой жизни, перспективы которой \А
открываются нам, где невозможное станет возможным,
мы сможем утверждать, что Ux равно такому бесконеч-
ному числу свободных идей и поступков, какое мы
только можем себе представить. Мне это очень
нравится, и я увязала бы это с шагом от конечного к
бесконечному. На эту мысль меня навел своим изобре- р
тением мой возлюбленный. г
Пэбб был поражен не столько ее математическим
мышлением, сколько страстностью ее речи. ]
— Каждый раз, когда я слышу название препарата,
созданного вашим возлюбленным, мое сердце начинает
учащенно биться. И этому сладостному сердцебиению
я обязан знакомству с вами.
— Вы можете сами познакомиться с этим препаратом
и даже испытать его на себе. А Лукас обещал, что после
цветовых эффектов, он создаст эффекты чешуи, шел ко- ?
вых переливов, птичьих перьев... И ничто не будет 4
ограничивать наших желаний изменяться. В один прек-
расный день мы выйдем на улицы, покрывшись мехом.
Мы будем любить леопардообразных и прижиматься к
ним в постели. Утром мы сможем превращаться в бобров,
днем — в белых мышей, а вечером — в дриад и наяд. Не
кажется ли вам, что вашему мажордому подошел бы
серо-белый окрас английской овчарки?
— Скорее он захочет походить на бульдога, —
съязвил Пэбб.
— Ав кого превратились бы вы? Не в мудрую ли
сову? Или, может, в соловья? Я, например, хотела бы
стать гибридом павлина, ласточки и колибри. Пред-
ставляете себе это чудо?
Пэбб усмехнулся.
— Вам позволено все! Что же касается остальных,
я не поручился бы, что они будут достаточно эс-
тетичны. Разве только очень красивые женщины.
— Аурелия утверждает, что вся соль в цвете, ну а
форма играет второстепенную роль.
— А я убежден, что на форму, образ влияет характер. Если
ваши друзья не будут против того, чтобы вы уделили мне
больше времени, возможно, у меня исправился бы характер.
— Мое время не принадлежит моим друзьям.
Кстати, так же, как и мне — их время. Неужели вы
считаете, что я могу кому-нибудь принадлежать? Ни
90
мне, ни моим друзьям это не нужно. „Тристан не ценит
того, чем обладает...“
Она уселась перед Пэббом, сидевшим в кресле, и,
согнув ногу, положила подбородок на колено. Другую
она просто вытянула. По глазам Пэбба она заметила,
что он любуется ею.
— Я не стремлюсь к полному обладанию моими
светилами. Я хочу, чтобы они встретились и любили друг
друга в неповторимой, непринужденной, притягательной
атмосфере. Но как это осуществить?!
— Для начала пригласите их всех ко мне на ужин.
— Но Лукас откажется: он не любит вечеринок.
— И будет прав! Ужин не очень сближает, да и
вреден для здоровья. Но вы меня не так поняли... Я
имел в виду встречу, которая поможет сблизиться, но
для этого кто-то должен стать катализатором. Вам
нравится мой план? Если да, то не будем откладывать.
Завтрашний день вас устроит?
— Я оставляю за вами право решать. Я никогда не
загадываю вперед. Я живу сегодняшним днем. Я верю
в будущее, но никогда не предопределяю его.
— Однако это не мешает вам так устроить свою
жизнь, как не под силу ни одному политику.
— Вы плохого мнения о политиках? — пошутила
она. — Кстати, у меня с ними есть одно сходство — я
тоже каждый раз начинаю все заново. И наши надежды
безграничны.
Солнце садилось за горизонт. Пенфезер принес на
подносе крем-брюле, и аромат апельсинов поплыл по
комнате.
— Это мой ужин. Не разделите ли вы его со мной?
— извиняющимся тоном произнес Дюайд.
— Нет! Благодарю вас! — отказалась Эммануэль.
Направляясь к двери, она вдруг обернулась и радо-
стно воскликнула:
— Мне хотелось бы спеть для вас! Только так я могу
выразить вам свою признательность и доказать, как
ценю вашу красоту! Она заставляет меня петь:
„Пусть струится вода в роднике,
Воспевая деяния дивного старца!
Посох высек из камня струю —
И хвалы вознеслись к небесам!“
Петра так и не дождалась ее. Эммануэль упала на
кровать. Она еще не ведает — проведет она эту долгую ночь
без сна, зарываясь в подушку, или подымется до рассвета
и будет петь о своем счастливом созвездии.
Часть II
СВАДЬБА В
НЕОБЫКНОВЕННОМ МИРЕ
93
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ВОЛШЕБНЫЙ OXYGARUM
Марк прилагал все усилия, чтобы привлечь к себе
внимание Аурелии. Пэбб, под предлогом того, что
хочет показать им один из своих фолиантов, увлек
Марка и Аурелию в глубь своей библиотеки. Жан и
Эммануэль находились в противоположном углу. Вы-
полняя обязанности гостеприимного хозяина, он пере-
ходил от одной пары к другой и мог легко улавливать
обрывки их беседы, вполне удовлетворяя свое любо-
пытство. В общем, как и обещал, успешно выполнял
роль катализатора.
— Однако, сколько энергии хозяин тратит на прием
гостей! Это не каждый выдержит... А знаете ли вы,
какую роль я сыграл в жизни Алекса Ириса? — перебил
Марк сам себя. Аурелия всем своим видом изобразила
интерес. — В течение двадцати лет Ирис издавал
только романы о любви. И вдруг совершенно неожидан-
но изменил своим привязанностям. Он пришел к выво-
ду, что у любви нет больше будущего и переключился
на издание научно-технической литературы. Он как
раз разглагольствовал на эту тему с Эммануэль и
Марой, когда я вошел. Мы с Эммануэль оставили его с
Марой наедине. И что же? Он без памяти влюбился. И
вот результат — сообщение, которое мы получили
сегодня утром: „Алекс Ирис и Мара Силоэ объявляют
о рождении своей дочери Шевретты". Что вы на это
скажете?
Аурелия повела плечами:
— Шевретта? Прелестное имя и нисколько не пре-
тенциозное.
Голос Марка стал резче.
— Я согласен, что у нее с таким именем будет
меньше хлопот, чем, скажем, с Изис или Марран. И
тем не менее это имя меня раздражает. Мне кажется,
что этой Шевретты не было бы на свете, если бы я в
тот день не побывал в Шеврезе. Таким образом я
тоже несу ответственность за этого ребенка, которого
произвели на свет люди, мне не очень близкие.
Новорожденная, не будучи моим ребенком, благодаря
мне появилась на свет. И я обязан проявить к ней
отцовскую заботу. Но эта Задача, боюсь, будет мне
не под силу.
Аурелия рассмеялась.
94
— Вам не кажется, что вы несколько преувеличива-
ете свою роль? В конце концов маленькая Шевретта
довольна уже тем, что появилась на свет.
— Если она столкнется в жизни с трудностями, то
справедливо может обвинить в этом и меня, — утвер-
ждал Марк.
— Вряд ли это произойдет, — вмешался Пэбб,
поднося им напитки. — Вам знакома притча из Тал-
муда? Некий младенец появляется на свет, зная правду
о прошлом и будущем. Но ангел запечатывает ему уста,
чтобы он никому не мог поведать ее. И в конце концов
он потерял свою память. Чтобы жить, мы не должны
обладать этим знанием. — Помолчав немного, Пэбб
подсел к ним и сказал: — Кажется, у меня притупилось
чувство ответственности. Например, сегодня я не про-
думал как следует меню для гостей, перепоручив все
Пенфезеру. Я даже не знаю, как сервирован стол.
— Ничего, тем самым вы предоставляете нам пол-
ную свободу выбора, — успокоила его Аурелия.
Жан и Эммануэль решили, что Пэбб позабыл о них,
и присоединились к Марку и Аурелии.
— Если я правильно понял, кто-то здесь чувствует
свою ответственность, а кто-то нет, — сказал Жан. —
Браво! Я всегда предпочитал равновесие во всем.
Эммануэль поцеловала его, как бы поощряя Марка
и Аурелию к более активным действиям. Марк, видимо,
не намерен углублять свое знакомство с Аурелией. Еще
за столом они выяснили, что предпочитают одну и ту
же музыку и режиссеров, ненавидят одних и тех же
политиков, а в сексуальном плане вполне равнодушны
друг к другу. Марк даже позволил себе покритиковать
ее творчество, упрекая в однообразии сюжетов.
Пэбб развил по этому поводу целую теорию:
— Большинство мужчин, живущих на этой земле,
совершает один-единствснный поступок в своей жизни,
чтобы оправдать свое существование. И по логике вещей
можно было бы допустить, что человек искусства, будь то
писатель, художник или на худой конец искусный повар
— в сущности способен лишь на одно настоящее открытие.
И когда это происходит, ему уже больше нечего сказать.
Марк спросил себя, достиг ли он чего-нибудь в этой
жизни. Кажется, нет. Неужели ему предназначен судь-
бой другой путь, и на этой’бренной земле он не оставит
даже памяти о своем существовании? Хотя бы в детях!
Воспоминания о матери сняли тяжесть с его души. Она
всегда повторяла:
95
— Может быть, миру уже не нужен будет Бог, но в
•евреях он всегда будет нуждаться.
Марк почти никогда не задумывался над тем, что ЛГ
он еврей. Он снова прислушался к разговору в гостиной. \л
Аурелия и Эммануэль спорили:
— Мара скоро ощутит себя полностью свободной.
Алекс все сделает для этого. Он поможет ей стать
зрелой женщиной. Ведь настоящая свобода не доступна
юности!
Марк невольно подумал, что его мать состарилась, так к
и не став по-настоящему свободной. Между ним и ма- /
терью всегда чувствовался какой-то барьер — был ли №
тому причиной возраст, перенесенные унижения или, ।
может быть, вынужденная покорность. „Ладно, хватит об
этом!“ — решил Марк и вслух произнес:
— Один-единственный поступок, но некоторые дол-
жны совершать его тысячи раз, чтобы достичь цели.
Никого не удивила эта неожиданная сентенция,
хотя только Пэббу был понятен смысл сказанного.
— Надо любить тысячи раз, чтобы научиться любить, \j
— развила эту мысль Эммануэль. — И делать это надо <5
тысячами способов, с тысячами мужчин и женщин, чтобы
убедиться, что ты счастлив!
— Чтобы совершить тот единственный поступок, о
котором говорит Солал, — заметил Жан, — нужно,
чтобы люди осознали — обществом, в котором царст-
вуют закостенелые догмы и отжившие традиции, скла-
дывающиеся десятилетиями, движет ревность и страх. Л
Свободным же становишься только тогда, когда отка- L
зываешься следовать общепринятым условностям.
— Мне холодно, — вдруг озабоченно сказала Эмма-
нуэль.
— Холодно? — раздался удивленный хор голосов.
— Ах нет же, теперь жарко, так жарко, что я вся
взмокла! — нервно воскликнула Эммануэль. Она вдруг
вскочила и пересела на другой край дивана, но тут же
стремительно встала, подошла к окну и стала жадно
вдыхать прохладный ночной воздух.
— Мне очень жарко! — повторила она.
Она расстегнула блузку, но и это не помогло. Тогда
она торопливо сорвала с себя этот кусок материи цвета
янтаря и отбросила его куда-то в угол. И этого ей
показалось мало: она подняла подол юбки, чтобы вете-
рок охладил ее ноги и живот. Внезапно ей опять стало
очень холодно. Дрожа, она завернулась в свою юбку.
Ее бил сильный озноб, и она простонала, как
96
Ж
капризный ребенок:
— Я мерзну!
Дрожащими руками Эммануэль попыталась затворить
окно, но не смогла справиться без Пэбба, тут же по-
спешившего ей на помощь. Он озабоченно взял ее за
запястье. Чешуйчатая кожа, которой Эммануэль покры-
лась благодаря чудесной таблетке Лукаса, была ледяной.
Пэбб подвел Эммануэль к дивану и заботливо уложил ее
поудобнее. Марк пытался отыскать теплое одеяло. В ком-
нате неожиданно возник Пенфезер с мохеровым пледом в
руках. Не успела Эммануэль как следует завернуться в
него, как Пенфезер протянул ей стакан грога. Эммануэль
отрицательно покачала головой. Ее всю колотило. Мажор-
дом принес вязаный жакет, шаль, шерстяное одеяло и
наконец толстое меховое покрывало. Все это набросили на
Эммануэль, но тщетно — ничто не могло ее согреть.
— Надо вызвать врача, — решил Марк.
Пэбб взял было телефонную трубку, но Жан оста-
новил его:
— А что если это реакция на препарат, который она
приняла, чтобы покрыться этой перламутровой рыбьей
кожей? Чем в таком случае поможет врач? Лучше
обратиться прямо к изобретателю этого средства! Мо-
жет, у него есть какое-нибудь противоядие?
Аурелия вступилась за изобретателя:
— Я должна напомнить вам, что я приняла точно
такую же таблетку, которая окрасила мою кожу в
розовый цвет! Но я совсем не жалуюсь на здоровье.
Мне кажется, она просто заболела.
— Но может быть, именно рыбья чешуя дает такую
реакцию? — спросил Жан.
Вдруг раздался невозмутимый голос мажордома:
— Мадам не ела моих рябинников под соусом
oxygarum.
— Но только лишь потому, что объелась другими
вашими вкусностями, — с трудом произнесла Эмману-
эль.
— Может, перламутр вступил в какую-нибудь
реакцию с этим вашим соусом? — предположил Жан.
— Не думаю, — сказал Пэбб. — Ведь это блюдо
приготовлено по старинному кельтскому рецепту и вряд
ли может принести вред.
Тем временем Эммануэль опять бросило в жар —
приступы лихорадки участились.
— Какой телефон у этого Сен Милана? — Марк
наклонился над женой, сочувственно глядя на нее.
97
Эммануэль с трудом выговорила номер Лукаса.
Марк сообщил химику все симптомы, продиктовал
ему адрес Дюайда и настоял, чтобы тот немедленно
приехал.
Эммануэль вдруг сбросила с себя одеяла. Ко всеоб-
щему удивлению, Пенфезер проворно надел на нее
блузку и аккуратно расправил складки юбки. Эмману-
эль не противилась. Марк сделал несколько не-
решительных попыток помочь, но, глядя на мажордо-
ма, отступил. Пенфезер проделал все это с ловкостью
опытной сиделки и молча отошел от дивана. Марк
подсел к жене и, поглаживая ее руку, нашептывал ей
что-то. К своему изумлению, Эммануэль не ощутила
тепло его рук через эту чешую. Марк, не обращая
внимания на посторонних, начал страстно покрывать
Эммануэль поцелуями. Вдруг она воскликнула:
— Ты согрел меня! О, как чудесно! Мне опять тепло!
Даже слишком тепло!
Кажется, веселое расположение духа возвращалось
к ней:
— Я еще никогда не испытывала такую полноцен-
ную силу поцелуя! Марк обдал меня таким жаром! Этот
жар проник в меня через губы, разлился по жилам и
достиг всех уголков моего тела! Это доставило мне
неописуемое наслаждение!
Аурелия встрепенулась. Она, кажется, раскрыла
тайну происходящего:
— Ну, конечно же, губы! Лукас ведь говорил тебе,
что его пилюли не действуют на губы и слизистую
оболочку! Поэтому-то Марк и согрел тебя своими
поцелуями.
Жан хоть и согласился с женой, но
добавить:
— Значит, в изобретении твоего химика есть недо-
статки... Ну да ладно, об этом потом. А сейчас надо
постараться сохранить это тепло.
Эммануэль снова кинуло в дрожь. Марк тотчас
прильнул к ней долгим поцелуем, но на этот раз ему
не удалось так быстро добиться эффекта.
Аурелия тоже решила помочь подруге. Она встала
на колени и начала ласкать ее грудь. Марк, не отры-
ваясь, целовал жену в губы. Рука Эммануэль помогала
Аурелии.
Присутствующие мужчины с молчаливым востор-
гом наблюдали за этой сценой. Все внимание их было
приковано к этим рукам, ласково, но настойчиво
счел нужным
Я
4. Зак. 3510 «Эммануэль», т. 2
сжимавшим перламутровую грудь, заставляя ее напря-
гаться от желания.
Это арпеджио длилось довольно долго... Казалось,
тонкая ткань блузки вот-вот улетучится, и взору
мужчин предстанет все великолепие этого тела.
Каждый из мужчин, поглощенных созерцанием
этой груди, уже когда-то прикасался к ней. Жан и Марк
делали это много тысяч раз, Пенфезер, — одевая
Эммануэль. Пэбб же — лишь в своих мечтах. И все
они с трудом сдерживали свое нетерпение и страсть.
Аурелия знала, что ее рука может передать Эмма-
нуэль всю ее любовь, но не тепло. Она приблизила свои
губы к уху Эммануэль, и Марку показалось, что эти
лепестки роз движутся в ритме прекрасного стихотво-
рения или нежной песни. Но он не мог расслышать ни
слов, ни даже языка, на котором эти слова
произносились.
Рука Аурелии начала расстегивать пуговицы на
блузке, которые с такой заботой застегнул Пенфезер.
Грудь, которая только что наливалась страстью под
ласковыми руками, наконец обнажилась — юная, уп-
ругая, податливая...
Те, кто видел Аурелию на вернисаже и сегодня
вечером, кому она казалась воплощением величия и
спокойствия, поразились нетерпению, с которым она
впилась в тугой темный сосок.
Нескрываемое вожделение любящих женщин пере-
далось обступившим их мужчинам. Они ощущали сок
неведомого экзотического плода на своих губах, перед
ними предстала Сирена, увлекавшая людей на смерть
своим чарующим голосом.
Марк видел, как Аурелия водила кончиком языка
вокруг соска. Он на миг забыл о губах Эммануэль, через
которые передавал ей свое тепло.
Эммануэль наблюдала за любовницей из-под по-
луприкрытых век. Свободной рукой она обнажила вто-
рую грудь. Марк не мог устоять. Не задумываясь, он
уже опустился на колени рядом с Аурелией. Плечом к
плечу, висок к виску, так, что ее короткие локоны
нежно щекотали его щеку, как близнецы, жадно
сосущие материнскую грудь, они в едином порыве
покусывали, сосали и ласкали языком ее соски. Если
на этот раз ему нс удалось согреть Эммануэль своим
теплом, он передаст ей всю свою страсть.
Он не мог понять, что его больше возбуждает: прикос-
новение ли щеки Аурелии — ведь до недавнего времени он
лишь вежливо здоровался с ней, сосок ли Эммануэль,
который набухал под его языком, или пристальные
взгляды мужчин, наблюдавших за этой сценой.
„Непостижимая ситуация! — проносилось в голове
Марка. — Надо принимать все это как само собой
разумеющееся, ведь для меня сейчас главное ее здо-
ровье".
Вскоре Марк убедился, что и Жана беспокоит то же.
4 Эммануэль почувствовала, что Аурелия и Марк не
I в силах помешать новому приступу. Холод снова сковал
у/ ее тело. Тогда Жан присел рядом с ней, положив руку
ей на грудь, и нежно прошептал на ухо:
— Помнишь, когда ты болела, я не находил себе
места? Хотя это случилось только однажды, мне никогда
не забыть той ночи. Она стоила мне лишней морщины.
Не хочешь же ты, чтобы появилась еще одна?
Он говорил с ней так ласково, будто время повернулось
вспять, и они все еще любящие супруги, счастье которых
// ничем не омрачено.
Эммануэль попыталась улыбнуться ему, но на ее
измученном лице появилось лишь жалкое подобие улыбки.
Она тихо произнесла:
— Поцелуй меня как прежде.
Он страстно прильнул к ее губам, и в памяти
всплыли картины давно ушедших лет.
Когда же это было? Когда он впервые поцеловал ее?
Какой это был день? Боже, сколько их пролетело с тех
пор, но тот будет памятен ему всегда!
Марк угадывал мысли своего предшественника, но
они не унижали и не оскорбляли его. Он понял: „Я уже
не тот, что был вчера. А может, я только считал, что
был другим. Или мне казалось, что следует быть
другим..."
Он хотел поделиться этой мыслью с Эммануэль, но
она не в состоянии была его слушать: несмотря на
старания Жана, новый приступ холода охватил ее.
Аурелия чуть отстранила мужа и прошептала Эмману-
эль на ухо:
— Мне кажется, я смогу тебя лучше обогреть, если
буду целовать тебя в другие губы.
Эммануэль улыбнулась и ответила:
— Я мечтаю об этом, но и Жан должен продолжать
свои ласки!
Жан целовал ее в губы, а Аурелия медленно рас-
стегивала ей юбку. ,
Аурелия и тут была художником. Она создавала
4*
100
определенный эмоциональный накал, медленно разде-
вая свою возлюбленную. Сначала оголилась нога, сле-
дом бедро и наконец обрамленное перламутровой че-
шуей прекрасное лоно Эммануэль. В шелковые волоски
было вплетено множество цветков жасмина, как когда-
то в Бангкоке жемчужины украшали это нежное руно.
Эммануэль заботилась так об этом украшении не
столько ради искушения, сколько из преклонения перед
красотой.
Грация, с которой она раздвинула ноги, положив одну
Аурелии на плечо, буквально сразила мужчин, наблю-
давших за этой сценой.
Зрелище, представшее их взорам, было столь прек-
расно, что они позабыли чарующую прелесть ее воз-
бужденной груди и очарование украшенного цветами
лобка. Они увидели ее святая святых, и это заставило
бешено колотиться их сердца, а кровь — пульсировать
в висках. Аурелия прильнула долгим поцелуем к этому
живительному источнику.
Золотые локоны Аурелии скрыли от взоров мужчин
происходящее таинство, но они живо представляли себе,
как быстрый язык исследует каждый уголок, пытаясь
проникнуть все глубже и глубже. Зрители вдруг совсем
забыли, почему Жан и Аурелия так страстно одаривают
своими ласками Эммануэль. Возможно, они по своей
природе были больше способны сопереживать страсти,
чем страданиям. И уж наверное, они легче слились бы с
возлюбленной, чем оказали ей необходимую помощь.
Неистовые ласки Аурелии заставили Эммануэль
сладостно стонать, и вдруг ей показалось, что недомо-
гание отступило. Она поднялась на ноги, не стесняясь
своей наготы. Потом попыталась привести в порядок
свою юбку.
Пенфезер, пристально наблюдавший за ней, сокру-
шенно констатировал:
— Ваша юбка совсем измялась.
— Не обращайте внимания, — сказала Эммануэль,
зная, что мажордом совершенно не выносит ни малей-
шего беспорядка. Она сняла юбку и небрежно бросила
ее на спинку кресла, весело воскликнув:
— Прощай навсегда!
Эммануэль взяла бокал с лимонным соком и про-
хаживалась по комнате с непринужденностью и
грацией, словно не была в одной только легкой блузке.
Она доставала только до пупка Эммануэль, и при
каждом движении босых ног, к общему восторгу окру-
101
жающих, ягодицы, самая восхитительная часть жен-
ского тела, привлекавшая мужчин со времен сотво-
рения мира, подрагивали, переливаясь радужным пер-
ламутром.
Глядя на Эммануэль в таком приподнятом настро-
ении, не верилось, что этот вечер оыл чем-то омрачен,
что еще несколько минут назад ее бил озноб, и засты-
вала кровь.
— Какой ужас! Опять начинается! — воскликнула
Эммануэль.
Нахмурившись, она легла на диван, обтянутый
мягкой кожей.
— Пэбб! Вы ведете себя как на вернисаже и
рассматриваете на меня, как картину, — упрекнула
Эммануэль. — Неужели вам не хочется пообщаться
со мной, пока я еще жива? Почему и вы не пытае-
тесь вдохнуть в меня живительное тепло?
Это вызвало возгласы одобрения.
— Поверьте, я хочу сделать все, чтобы этот вечер
не оставил печальных воспоминаний, — оправдывался
Пэбб, прежде чем решился подсесть к ней. Он просил
прощения за свою неуклюжесть, но Эммануэль почув-
ствовала страстную, хотя и сдерживаемую, силу в его
ласках.
— Пэбб, — сказала она. — Не ведите себя как фавн!
Это совсем не ваш имидж. Это очень старомодно.
Дюайд подумал с усмешкой:
„Если бы ей помог обыкновенный травяной на-
стой, она и тогда бы так жаждала моего поцелуя?
Она и тогда бы сгорала от нетерпения, ожидая,
когда фавн увлечется ее лоном?"
Эммануэль представлялась ему нимфой. Пу-
льсирующий бутон ее плоти находился так близко!
И невозможно было отвести взгляд. Тем не менее
он только едва коснулся алых губок Эммануэль, не
позволяя себе ничего большего.
Между ними было столько недоговоренного! Дюайд
пытался передать в поцелуе все то, что так волновало
его в последнее время. Эммануэль закрыла глаза,
стараясь полнее прочувствовать всю нежность и цело-
мудренность этого поцелуя. В этот миг они
обменивались не только поцелуями, но и всем
пережитым, прочувствованным...
Марк, сидя в кресле, размышлял о том, что
происходило у него на глазах:
„Ничто не происходит беспричинно. Теннисом
занимаются для того, чтобы показать трусики из-под
короткой юбочки, а через прозрачные трусики прекрас-
но видны крепенькие ягодицы. Женщины потому так
охотно пользуются примерочными кабинками, что они
неплотно закрываются и в них всегда может кто-нибудь
заглянуть. — Он сам позабавился своим мыслям. — В
обществе, где всегда всему находят оправдания, легко
жить — ни за что не несешь ответственности. Наверное,
и мое теперешнее состояние можно чем-то объяснить. А,
может, не я один в таком состоянии?"
Этот неожиданный вывод заставил его громко рас-
хохотаться. Пэбб и Эммануэль оторвались друг от друга
и удивленно посмотрели на него.
Марк смущенно умолк и больше уже не проронил
ни слова.
От всевидящего ока Эммануэль не ускользнуло, что
Пенфезер, покинув комнату, чтобы принести грелку и
уксусный компресс, вернулся с пустыми руками и
стоял, пристально глядя на нее. Эммануэль неожидан-
но повернулась и призывно протянула к нему руки. В
этом жесте выразилось все ее желание. Он подошел к
ней и впился в ее губы долгим поцелуем. Она крепко
обхватила мажордома и привлекла его к себе.
Жан, искоса наблюдавший эту сцену, кажется,
понял, почему Эммануэль оставила его напоследок.
Часы глухо пробили полночь. Раздался резкий зво-
нок в дверь. Пенфезер неохотно оторвался от Эмману-
эль. В тот же миг перламутровая чешуя исчезла, и ее
кожа приобрела природный цвет. Как по мановению
волшебной палочки и Аурелия, щеголявшая весь вечер
сочно-розовым сиянием своей кожи, превратилась в
обычную женщину.
Приход Лукаса Сен Милана принес Пэббу неверо-
ятное облегчение. И остальные тоже с надеждой и
доверием смотрели на химика. Никому и в голову не
приходило упрекать его в недостатках чудесного пре-
парата. Перебивая друг друга, припоминая подроб-
ности, все кинулись рассказывать ему о случившемся.
Но Эммануэль спокойно перебила их :
— Я уже здорова — все остальное не имеет зна-
чения. Конечно, жаль, что ты не пришел раньше.
Принял бы участие в оказании мне помощи.
Лукас терялся в догадках. Эммануэль, как была, в
одной сорочке, подбежала и расцеловала его:
— Я думаю, во всем виноват oxygarum, — высказала
она свое предположение.
— Ты, как всегда, права! — согласился Лукас.
— А разве ты знаешь, что это такое?
— Разумеется! Это знает каждый.
Жан взглянул на химика и поддел его:
— Эммануэль имела в виду не моноксид азота.
— И слава Богу! — вызывающе парировал тот.
Эммануэль перевела разговор на другую тему:.
— Почему ты так задержался? Где ты был?
— За углом, в пивной.
— Что?! Ты проводишь вечера в пивных?!
— Да нет... Я праздновал со своими японскими
коллегами Нобелевскую премию.
— Но Нобелевские премии будут вручаться только
осенью!
— Ничего, — отмахнулся Лукас. — У меня нет
времени дожидаться официальных церемоний.
Пенфезер подошел к нему с подносом.
— Благодарю, после полуночи я не притрагиваюсь
к спиртному, — вежливо поблагодарил Лукас и пред-
ложил Эммануэль: — Рюмка коньяку тебе не помеша-
ет, она по-настоящему согреет тебя. — При этом он так
выразительно оглядел ее, что Эммануэль вспомнила об
отсутствии юбки.
— Значит, вы утверждаете, что мой препарат вы-
зывает побочные явления? Что ж, тут есть над чем
поломать голову, — задумчиво проговорил Лукас.
— По-моему, дело в том, что Heliaque nix и
oxygarum несовместимы, — повторила Эммануэль.
— Какие же ингредиенты входят в это блюдо? —
спросил Лукас у Пэбба. Тот вопросительно посмотрел
на своего мажордома. Пенфезер стал перечислять:
— Я кладу туда пол-унции перца, три грамма
benzoe gallicum, шесть граммов немолотого кардамона,
шесть граммов тмина, грамм мяты и шесть граммов
высушенных цветов мяты. Все это перемешивается в
меде. Непосредственно перед подачей добавляются
бульон, водка и сушеные потроха средиземноморских
кальмаров, вымоченные в уксусе.
— Ну, конечно, все дело в этих внутренностях! Я в
этом плохо разбираюсь. Можно мне попробовать, если
еще что-нибудь осталось? — попросил Лукас.
Пенфезер пропустил мимо ушей эту просьбу.
Аурелия решила дать совет изобретателю:
— А не лучше ли вам сначала сделать анализ этого
блюда, а уж потом лакомиться им?
104
И, не успев закончить фразы, почувствовала на
затылке тяжелый взгляд мажордома.
„Мне трудно будет вновь завоевать его располо-
жение", — подумала Аурелия.
Ко всеобщему облегчению, Лукас оставил эту тему.
Заметив, что Эммануэль не собирается одеваться и
подальше закинула юбку, он вдруг встал и стал про-
щаться. По-видимому, он не был готов сегодня к
эротическим забавам.
Эммануэль и Аурелия просили Лукаса остаться, но
тщетно. Марк предложил довезти его до дому. Лукас
отказывался, говоря, что это только потеря времени, а
Эммануэль нужно хорошенько выспаться... Но Марк не
принимал никаких возражений и настаивал на своем,
пока Лукас не сдался. Ученый тепло попрощался со
всеми: поцеловал Эммануэль и дружески пожал руки
мужчинам. Аурелия на прощанье поцеловала Пенфе-
зера в губы.
— У меня к вам большая просьба, — сказал Марк,
когда они сели в машину.
— Я должен был догадаться!
— Вы меня неправильно поняли. У меня к вам
просьба несколько другого свойства. Через двадцать
дней у Эммануэль день рождения, и я хотел бы...
Лукас не дал ему договорить.
— Сколько же ей исполняется?
— Двадцать семь.
— Не может быть! Значит, я моложе ее на два года,
а мне всегда казалось, что наоборот... А сколько же
вам лет?
с
— Тридцать четыре. Ровно столько, сколько было
Жану Сальвану, когда он познакомился с Эммануэль.
Ей тогда было семнадцать. А Алекс Ирис вдвое старше
Мары, — рассеянно проговорил Марк.
— Вы о ком?
— Эти люди обязаны мне своим ребенком.
— Правда? Примите мои поздравления! А сколько
лет блондинке, то есть я хотел сказать — художнице?
— Она ровесница Эммануэль.
— Может, мне вложить эти данные в компьютер и
выдать вам таблицу возрастных соотношений?
Марк оторвался от дороги и с интересом взглянул
на него. Помолчав, он сказал:
— Вы должны мне помочь. Я хочу подарить Эмма-
нуэль нечто такое, что еще никто никому не дарил. И
105
вы можете изобрести это нечто! Конечно, все расходы .
я беру на себя. Я буду вашим первым заказчиком. л \
— Но вы же видите, что все мои изобретения еще гГ
находятся в стадии эксперимента! \\
Марк продолжал настаивать, и Лукас наконец ус-
тупил. Подъехав к дому химика, Марк заглушил мотор
и сказал:
— У вас есть двадцать дней, точнее три недели
минус один день. Это будет изобретение, которое
потрясет мир! Когда я могу посетить вашу лабора- г
торию? /
Лукас, уже окончательно сдавшийся, шутливо
ответил:
— Через девятнадцать дней, когда придете за подар-
ком для своей жены!
ГЛАВА ВТОРАЯ
ПАСТУШКА ИЗ ЛАЛИБЭЛЫ
Эммануэль с сожалением сказала Жану и Аурелии,
подбросивших ее к дому:
— Я испортила вам сегодняшний вечер и должна
загладить свою вину. В следующий раз я буду служить
вам.
— Не преувеличивай! Это был незабываемый вечер,
— сказал Жан.
Аурелия нежно провела пальцами по щеке Эмма-
нуэль и прошептала:
— Я каждый раз радуюсь, видя, что Жан все еще
тебя любит!
Эммануэль признательно сжала ее руку и горячо
произнесла:
— Если Жан разлюбит меня, это может иметь
последствия и для тебя. Ведь если любишь, — верен
всем, а когда мужчина забывает одну, он способен
покинуть и другую.
Дома Аурелия поделилась с Жаном своими сообра-
жениями:
— Марк никак не может поверить, что сумел заво-
евать Эммануэль. Он все еще борется с сомнениями, а
сегодняшние события лишь усугубили этот процесс.
В спальне Жан и Аурелия продолжали делиться
впечатлениями о прошедшем дне. Почти не разго-
варивая друг с другом в обществе, они не упускали
106
b
возможности поболтать перёд сном.
— Эммануэль нравится, что я с тобой сплю, но она
была бы в восторге, если бы я спала и с Марком, —
задумчиво произнесла Аурелия.
— Она права, — рассеянно пробормотал Жан,
слегка покусывая спину Аурелии.
— Но беда в том, что мне так же мало хочется этого,
как и Марку.
— У меня начинает складываться впечатление, что
у вас с ним часто совпадают желания.
— Что мне делать? Мне бы не хотелось обижать
Эммануэль! — озабоченно сказала Аурелия.
— Тебе совсем не обязательно в чем-то
ограничивать свою свободу. Эммануэль никогда не
заставит тебя из любви к себе сделать то, чего тебе не
хотелось бы.
— Но мне так хочется сделать ей что-нибудь
приятное!
— Но только не через насилие над собой!
Жан не из тех, кого интересуют мужчины. И на
вопрос Аурелии, переспит ли он с Марком вместо нее,
отвечает категорическим отказом.
— В Лалибэле все было по-другому.
Чтобы возбудить его сильнее, Аурелия пускает в ход
свои самые изощренные ласки.
Жан шутливо откликается:
— Я выполню все, что пожелает твой прелестный
рот.
— Ты совсем нс можешь жить без него? — игриво
спросила Аурелия.
— Совсем!
— Это именно то, о чем я мечтала! — удовлетво-
ренно воскликнула Аурелия.
— Но если мне нс изменяет память, сначала ты была
против, — поддел ее Жан.
— Просто тогда наши поступки опережали наши
желания.
Губы Аурелии скользнули по члену мужа к самому
его основанию. Головка проникла в самое горло
Аурелии. Она ритмично прижимала ее языком к влаж-
ному небу, а потом жадно глотала драгоценную влагу.
Перед этим не устоял бы ни один мужчина! И Жан,
конечно, не исключение. „А вот Марк, как мне быть с
ним?“ — думала Аурелия.
Двойственное чувство охватило ее. С одной сторо-
ны, она должна спать только с тем, кого любит. Но
107
разве любить и занимать^^юбовью — не одно и тоже^
Где-то в глубине души росло желание прижаться к
своему единственному мужчине и заснуть со
счастливой улыбкой. Ей хотелось сказать Жану, что
она его любит, но с ее губ слетел только сладостный
стон. И она была уверена, что Жан ее понял.
Аурелия начала помогать себе ловкими пальцами.
Жан не знал, чего ему хочется больше — сиюминут-
ного удовлетворения или длительного наслаждения...
Он предпочел последнее, но нужно было немного
отвлечь Аурелию, чтобы продлить сладость ласк. Поэ-
тому он начал вспоминать вслух:
— Я как сейчас вижу старый тарахтящий „Д-3“,
только что прибывший в Аддис-Абебу. Ты сидишь
впереди, а я — на два ряда дальше. И не замечаю тебя...
Как он и рассчитывал, Аурелия немного замедлила
темп и пробормотала:
— Я тебя тоже нс видела.
— Хорошо, что в тот день стояла жара. На полпути
тебе стало душно, и ты сняла пуловер. Тогда я уже не
смотрел в окно, а представлял тебя на пляже совершен-
но обнаженной и окруженной мужчинами.
— Но это совсем не характерно для меня!
— Это потому, что я увидел твою великолепную
грудь. Твоя кофточка расстегнулась, когда ты снимала
пуловер. Я по наивности решил, что этот спектакль был
устроен для меня.
Вместо ответа Аурелия нежно погладила его пенис,
и ласково взглянув на него, произнесла:
— Мои глаза созданы нс для того, чтобы смотреть
на мужчин.
— Даже сейчас?
— Даже сейчас и даже на Марка!
— Тем лучше, — сказал Жан. — Я ценю постоян-
ство... Наш самолет сел на промежуточную стоянку на
берегу озера Тана, и ты прочла мне целую лекцию о
разрушающихся старинных монастырях и фресках. О
вашей экспедиции, прилетевшей для их спасения...
— Я же находилась там в творческой поездке и
исследовала фрагменты разрушающихся статуй и исче-
зающих фресок, главной темой которых была любовь
женщин.
— Эта поездка к озеру изменила мое отношение к
тебе.
— Почему тогда ты не сел рядом со мной?
— Я тогда еще не любил тебя.
108
...
— Когда же ты понял, что любишь меня?
Он прикоснулся к той части тела Аурелии, которую
| Г) прекрасно изучил, но каждый раз открывал для себя
!' заново. И так будет продолжаться всю жизнь, хотя Эмма-
нуэль отмерила им всего лишь девять лет супружества.
Жан уверен: что бы ни случилось, он всю жизнь будет
любовником Аурелии, так же, как это у него было и с
Эммануэль. Аурелия переложила напрягшееся до предела
древко Жана ему в руку и направила его себе между ног.
/1 Убедившись, что Жан действует достаточно темпсрамент-
>) но, Аурелия снова спросила:
— Когда же ты меня полюбил?
— Вскоре после нашего приезда в Лалибэлу, когда
нищие дети, цеплявшиеся за твою юбку, полностью
обнажили твои ноги. Этого было достаточно, чтобы ты
превратилась для меня в навязчивую идею.
Аурелия легла так, чтобы Жану было удобнее войти
в нее.
> z — Ты тогда любил только мои ноги, но не меня.
А / Голос ее сорвался, задрожал, стал отрывистым.
г Никто не мог остаться равнодушным в объятиях Жана.
Она умоляла его:
— Возьми мои ноги! Бери их, как в ту ночь!
Расскажи мне еще раз, как это было!
— Я потерял тебя, когда у меня произвели
конфискацию. Я остался ни с чем. Тогда я вспомнил о
тебе. Это было эротическое видение: сотни черных
сластолюбцев в каких-то обносках окружили тебя,
повалили на пол и стали тянуть длинными черными
руками в разные стороны. Казалось, они четвертуют
тебя. Потом они расселись вокруг.
— А знали ли они, что я девственница? — задыха-
ясь, спросила Аурелия.
— Они сами в этом убедились. Я смотрел на все это
к и, не найдя ни одного свободного сантиметра твоего
тела, ни одного свободного отверстия, куда бы мог
направить свой член, начал сам себя удовлетворять.
— И долго это длилось?
— Долго, ровно столько, сколько им было нужно,
чтобы вонзаться в тебя еще и еще.
— А потом? Ты испытал оргазм?
.— Мы все его испытали! Это была моя первая ночь
любви в той далекой стране.
Он видит, что она закрыла глаза и покусывает
‘//У! нижнюю губу.
— Сейчас ты будешь делать то, что я делал в ту
109
ночь, — шепнул он.
— Да! — ответила она. — Смотри на меня!
Она притронулась к своему клитору двумя паль-
цами, возбуждая его, ласкала розовые губы, вонзалась
пальцами вовнутрь... Громкий крик разорвал тишину
ночи...
— Хватит! — сказал Жан.
Аурелия откинулась назад, поворачивая голову то
вправо, то влево, и протяжно стонала.
— Я не могу остановиться!
— Представь себе, что ты в Лалибэле и сластолюбцы
окружают тебя. Они в тебе! Они наполняют тебя! Вы
мастурбируете вместе!
Она повторяла все снова, пытаясь задать определен-
ный ритм своим движениям.
— Смотри, смотри как я мастурбирую! Это так
прекрасно, мастурбировать, когда ты смотришь! И она
тоже здесь! Ты видишь ее? Она тоже мастурбирует. Она
тоже смотрит на меня, а я на нее. Как она это делает!
— Я сейчас изольюсь в тебя невиданным потоком!
Аурелия в пароксизме страсти вскричала:
— Войди, войди, пожалуйста, в рот Эммануэль!
Он быстро вошел в нее, будто его подстегивали
сластолюбцы из Лалибэлы. Его член был одновременно
членом Лукаса и Марка, Пенфезера и Пэбба, которые
передавали свое тепло Эммануэль.
Пальцы Аурелии как будто тоже принимают
участие в воплощении Эммануэль, они возбуждают ее.
Крики восторга вырываются из горла Эммануэль в то
время, как она отдается Марку, рассказывая ему об
Аурелии.
Наконец видения исчезают, и Жан осознает, где он
находится. Ему кажется, что двери между их спаль-
нями сомкнулись.
Когда Аурелия и Жан проснулись, солнце уже давно
взошло.
— Давай все воскресенье проведем в постели! Мы
давно уже не позволяли себе такой роскоши, — пред-
ложил Жан.
— Без того, чтобы кто-либо нас видел и слышал? —
спросила Аурелия.
— О чем это ты?
— Ну, например, кто-нибудь из моих совершенных
созданий.
— Я не совсем тебя понимаю. Ты же нарушаешь свои
по
принципы. ’--* л
— А разве я никогда не могу нарушить своих
принципов?
Это удивило Жана. Аурелия продолжала на-
стаивать:
— Ну? Мне звонить?
— Кому?
— Лоне.
— Почему именно ей?
— Погому что она на меня похожа. Но если тебе по
вкусу другая...
— Тогда у меня был бы плохой вкус! К тому же ты
знаешь мою слабость к зеркалам, и особенно к кривым.
Лоне согласилась прийти немедленно.
Аурелия поставила на постель поднос с изысканным
завтраком, но девушка заставила себя ждать, и когда
она наконец вошла, Жан и Аурелия уже заканчивали
свою трапезу.
— Ничего, сейчас я принесу твой завтрак, — ска-
зала Аурелия.
— Не стоит беспокоиться! По дороге сюда я позавт-
ракала в кафе.
Вдруг зазвонил телефон. Аурелия сняла трубку, и,
послушав немного, начала торопливо извиняться:
— Нет! Я не забыла! Я просто немного опоздаю!.. Да,
я поспешу! Ты же подождешь меня? Да?.. Как это мило
с твоей стороны!
Она положила трубку:
— Кажется, я перепутала дни.
Жан, конечно, уже успел догадаться, что разговор
идет о свидании с Эммануэль и что это именно она все
перепутала.
— Она уже в мастерской, — торопилась Аурелия.
Лоне умоляюще попросила Аурелию:
— Можно и мне с тобой?
Но Аурелия твердо сказала:
— Ты будешь дожидаться моего прихода здесь. Жан
развлечет тебя рассказами о нашей первой встрече. Ты
ведь уже сгораешь от любопытства?!
— Ну ладно, — согласилась Лоне.
Аурелия села на постель и, запустив руку под
одеяло, стала ласкать член мужа. Она видела, как
завороженно наблюдает за ними Лоне. Когда Жан
тихонько застонал, Аурелия оставила его, нежно поце-
ловала Лоне в губы и удалилась.
„Ну как мне выбираться из этой ситуации? — думал
Ill
Жан. — Успокоить себб^ймому? Или попросить ма
лышку оказать мне такую услугу и лишить ее девст-
венности? “
И хотя последний вариант его устраивал больше, он
выбрал первый, но безразличие, с которым девушка
наблюдала за его действиями, выражая его всем своим
видом, лишило Жана и этой радости.
Он взял себя в руки и спросил:
— Вы что-нибудь знаете о Лалибэле?
— Абсолютно ничего, — равнодушно сказала она,
покачав головой.
— И вас не интересует ее история? Рассказать вам
о ней?
Девушка опять отрицательно покачала головой.
Жан все еще пытался поддержать разговор:
— Ничего подобного Лалибэле я не видел... — начал
было Жан, но, заметив скучающее лицо Лоне, на-
рочито вежливо спросил: — Что же тебя интересует?
— Аурелия! Я пришла сюда посмотреть, как она
живет с вами. Но она ушла... — в ее голосе звучало
отчаяние.
Жан попытался развлечь ее:
— Хочешь, я расскажу тебе как у нас это было в
первый раз?
Но Лоне и этого знать не хочет. Она задает не-
ожиданный вопрос: „Почему Аурелия вышла замуж за
мужчину?"
Жан попытался отшутиться:
— Вы же знаете, что богемный народ очень экс-
центричен и способен на любую выходку!
Она промолчала. Жан с тоской подумал, что ему
нечего делать целый день в постели нагишом перед
унылой, наглухо застегнутой девушкой. Он попросил
ее отвернуться, чтобы пройти в ванную комнату. Но
она и не подумала этого делать и с любопытством
уставилась на его член, решая для себя какую-то
проблему. Однако по выражению ее лица можно было
понять, что это ей не удалось.
Жан вышел из ванной чисто выбритым и уже
одетым. Он взял девушку за руку и провел в другую
комнату. Там он усадил ее в кресло так, чтобы солнеч-
ные лучи освещали ее густые волосы, играя в запле-
тенных по-африкански косичках всеми оттенками опа-
дающей осенней листвы.
Жан никак не мог найти в ней сходства с Аурелией.
Волосы — другого цвета и длины, глаза, правда, тоже
а
112
темные, но совершенно иного оттенка. Разве что скулы
да гармония черт лица. О красоте тела он не мог судить
при всем своем желании — на ней был какой-то
балахон, которому позавидовала бы самая благо-
честивая монашка.
— С чего же мне начать? — задумчиво сказал Жан
и, взглянув на наивное лицо Лоне, монотонно заго-
ворил:
— Первое ноября в Эфиопии — религиозный
праздник, как и у нас, потому что большинство насе-
ления страны католики. Меня пригласили на литургию
в церковь Всех Святых в Лалибэле, чтобы я мог
понаблюдать за особенностями службы, которые поз-
волили бы лучше понять местные обычаи. Меня это,
честно говоря, не очень интересовало, но я поехал. За
неделю до праздника я видел Аурелию дважды, на
одном и том же месте. Это была окраина деревни. На
небольшом холмике росло одинокое дерево. Казалось,
оно вобрало своими мощными корнями всю силу окру-
жавшей его земли.
Малышка, видимо, не слушает его. Это раздражает
Жана, ведь каждому рассказу должно предшествовать
вступление, которое обрамляет и украшает его, как
рама картину.
— Аурелия сидела в своей короткой юбке так, что
я видел ее очаровательные ягодицы и даже чуть боль-
ше. Ее коричневое от загара тело было очень привле-
кательно.
Жан заметил, что после этих слов лицо девушки
оживилось. Ее рука отпустила подлокотник кресла и
стала блуждать по овалам груди. Она нащупала сосок
и начала его теребить через белую ткань платья,
оказавшуюся тоньше, чем Жан предполагал. Внима-
тельно следя за движениями ее руки, он продолжал:
— У подножия этого дерева сидела молоденькая
пастушка, примерно вашего возраста. Она была заку-
тана в ткань цвета охры, конец которой покрывал ее
голову, не скрывая при этом волос, напоминавших
заросли лиан в джунглях. Ее прическа, кстати,
походила на вашу — такие же косички вперемешку со
свободно падающими волосами. Аурелия не спускала
с нее глаз, не замечая никого и ничего вокруг, а
упастушка задумчиво глядела вдаль... Я заметил, что
Л , * они не разговаривали, а общались друг с другом каким-
Ж то непонятным образом. Мне редко приходилось
видеть двух женщин, так безгранично влюбленных
L
113
друг в друга. Я не мог отвести глаз от Аурелии. Так во
мне родилась эта любовь... Я никогда не испытывал
ничего, равного ей по силе. Это блаженство длится по
сегодняшний день.
Жан заметил, что взгляд Лоне, продолжавшей лас-
кать свою грудь, стал таким же, как у пастушки из
Эфиопии. Он продолжал свой рассказ:
— В начале двенадцатого века его высочество ко-
роль Лалибэлы, считавший себя потомком Моисея,
и решил дать начало новой династии в Роа — так раньше
I называлась эта местность. Он поклялся наказать своего
у) честолюбивого соперника, мнившего себя продолжате-
лем рода Соломона. Во исполнение этой клятвы он
приказал возвести храм, который прославил бы его имя
на века. Но строительство начали не вверх, как обычно,
а вниз. Двенадцать церквей приказал выстроить этот
король под землей. Заметить их можно было, только
буквально споткнувшись об их купола. Осматривали их
сверху, глядя, как в колодец. Внизу строения со-
&единялись между собой тоннелями, ходами и
tT лестницами, ведущими на десятки метров вглубь. Ук-
рашены эти храмы были не витражами, как у нас, а
картинами.
Лоне так безучастно сидела в кресле, что могла
показаться спящей. Но Жан продолжал свой рассказ:
— Стены были богато разукрашены. Каждый из
храмов блистал золотом и прекрасными изваяниями,
словно одна большая икона. Все ниши, жертвенники и
алтари были вырублены прямо в скале и походили на
великолепные камеи. Аурелия спустилась в эти
лабиринты в надежде отыскать тут ответы на волно-
вавшие ее вопросы. Она пыталась найти хоть какие-
нибудь доказательства своих догадок о приоритете
женского начала в создании культурного наследия
Лалибэлы.
Закончив фразу, он заметил некоторое оживление
в глазах Лоне и продолжил:
— Интуиция художника привела ее туда, где
природный ландшафт был украшен расщелинами — в
отличие от абиссинских холмов в форме фаллоса. Когда
она увидела это чудо в иллюминаторе самолета, то
решила, что именно здесь ей суждено отыскать разгад-
ку интересующих ее вопросов. К счастью, расщелины
храмов Лалибэлы открыли перед ней другие перс-
пективы!
Лоне слушала его со все возрастающим вниманием.
114
— На откосе вокруг бажпики в то утро стояло многа
верующих. Издалека они в своих белых одеяниях
выглядели веселыми и дружелюбными. Я подошел к
группе, которая была в таких же белых одеждах. Но
h эти люди показались мне менее располагающими. Это
были, как я потом узнал, монахи, которым в этот день
разрешалось приблизиться к святыням. Глядя на них,
я подумал, что население Лалибэлы состоит только из
монахов и нищих. Их можно было легко спутать, так
как и одни и другие были в одинаковых лохмотьях,
н голодны и молчаливы.
I Лоне перестала теребить свою грудь, и это вызвало
га чувство досады у Жана, тем не менее он продолжал
Г рассказывать:
— Я беспокоился об Аурелии. Я искал ее повсюду,
но в то утро ее нигде не было видно. Тогда я спросил
переводчика, сопровождавшего меня, не видел ли он
девушку, которая интересовалась настенными
росписями. Он не дал мне договорить и указал на
вершину откоса. Там, вдали, виднелась фигура
/! женщины в чем-то пестром. Это была она! Переводчик XJ
ь подтвердил мою догадку, но добавил, что ей нельзя
будет оттуда сойти. Я потребовал, чтобы он послал
кого-нибудь за ней. Моя самоуверенность и на-
стойчивость подействовали: он послал за ней дьякона.
Когда тот приблизился и что-то сказал, она кивнула в
знак согласия и стала поспешно спускаться. А посколь-
ку она выбрала кратчайший путь, то оказалась
Н слишком близко к божеству, что было строжайше
3 запрещено. Монахи, стоявшие там, запротестовали,
т пытаясь ее удержать.
Жан на минуту прервал рассказ, но убедившись, что
Лоне опять принялась за свою грудь, воодушевленно
продолжил:
— Она была в сапогах на высоких каблуках, ужасно
и неудобных для ходьбы по откосам, в штормовке, до-
Ц ходившей ей чуть ли не до колен, в длинной юбке и
Н наглухо застегнутой блузке.
/ Он рассмеялся, вспомнив об этом.
— Когда монахи начали размахивать своими посо-
хами, выкрикивая какие-то угрозы в ее адрес, я не
выдержал и закричал: „Это моя жена!“ Монахи, ка-
жется, поверили этому, еще до того как им перевели
мою вынужденную ложь. Они образовали как бы
коридор, по которому она двинулась ко мне. Она так
радостно улыбалась, что я тотчас простил ей ее экстра-
115
вагантный наряд отвратительного синего цвета, кото^
рый я не выношу.
Лоне усмехнулась, и Жан отметил про себя, что они
с Аурелией похожи больше, чем ему показалось вна-
чале.
— Священники пропустили нас, и мы покинули
храм, освещенный сотнями свечей. Мы направились в
другую церковь, а по дороге наблюдали поединок зебу
и состязания всадников.
Лоне так нежно ласкала свою грудь, что Жан
почувствовал, как напрягается его плоть.
— Почти весь день мы провели, переходя из
одного храма в другой, слушая хоральное пение.
Нам почти не удалось поговорить друг с другом, так
как вокруг было очень шумно. Присоединившись к
верующим, мы пели вместе с ними псалмы,
молились, плакали и радовались, клялись и воз-
носили хвалу небу и земле, сопровождая все это
ритуальными танцами.
Пальцы Лоне как бы пританцовывали на сосках и
вокруг них. В ее глазах сверкали огоньки затаенных
желаний, и Жану становилось все труднее продолжать
свой рассказ:
— Через несколько часов мы наконец сумели пого-
ворить. В тот день она была в длиннющей юбке. Но
когда она залезала наверх или приседала, чтобы лучше
рассмотреть фреску или какой-то интересовавший ее
фрагмент, юбка все же открывала ее колени. Я за-
метил, что монахи, глядя на них, начинали волновать-
ся. Потом я вспомнил, что они довольно близко под-
ходили к ней, когда она сидела, влюбленно глядя на
пастушку. В тот день я уже больше не рассматривал
фрески, а внимательно следил за монахами, возбуж-
давшимися при виде коленей Аурелии. Видимо, им
было безразлично, открыты они спереди или сбоку: как
только колени обнажались, губы у них начинали
трястись, они бормотали что-то невнятное вместо
молитвы, пение становилось нестройным. Я не мог
видеть, что происходит с их телами, потому что они
были скрыты рясами. К тому же мужчины были разных
возрастов, а соответственно и разного темперамента. И
даже заканчивая танец, они продолжали притопывать,
а потом замирали, упираясь в свои посохи и раскачива-
ясь. Посохи эти были непременными атрибутами риту-
ала. Они походили на средневековые клюки. Проведя
весь день и с ночи до утра в танцах и песнопениях, они,
116
М/"' казалось, валились с ног от усталости, но вдруг
принимали определенную позу, опираясь на эту клюку,
конец которой вдавливался им в низ живота.
JJ — Ну и как Аурелии все это нравилось? — не-
ожиданно спросила Лоне.
Звук ее голоса возбудил Жана еще больше, но он
быстро справился с собой и стал рассказывать дальше:
— Когда я сказал ей, что ее колени вызывают у
монахов вожделение, Аурелия, бросив на них взгляд,
L ответила, что прекрасно их понимает. Через несколько
। минут она обнаружила нишу на уровне пилястры и
п) попросила меня помочь ей туда залезть. Я нагнулся,
Г чтобы она могла встать на мою спину, как на ступень-
ку. Она вскарабкалась в эту нишу и села там на
корточки, так что теперь ее округлые загорелые ко-
ленки были видны лучше. Я наслаждался их красотой.
— А что делали в это время монахи? — спросила
Лоне. Она тяжело дышала. Жану показалось, что она
близка к оргазму.
— Они поспешили к нам, чтобы поклониться ее
коленям. Они уперлись в свои посохи и стали рас-
качиваться, как стрелки метрономов, бормоча при этом
что-то себе под нос. Это бормотание становилось все
громче и громче, пока не превратилось в непрерывный
рокот.
Из горла Лоне вырвался звук, похожий на мяу-
канье, но она так быстро подавила его, что Жан ничего
не понял.
— Разглядывая ее, я испытывал ни с чем не
сравнимое наслаждение. Аурелия поняла меня. Она
попросила снять ее и прыгнула в мои объятия.
Тогда я в первый раз обнял ее. Прижав ее к себе,
я забыл обо всем на свете. Но это состояние длилось
недолго. Возможно, священники рассердились,
решив, что я отнял у них предмет их поклонения
и обожания, эту реликвию с прекрасными коле-
нями, которая, как они надеялись, превратится в
каменную статую и навсегда останется в этой нише,
для того чтобы они могли отшлифовывать ее своими
поцелуями.
— Как жаль, что это были мужчины! — сокрушенно
проговорила Лоне.
— Вы имеете в виду, что лучше бы они были
пастушками? Но во всей Лалибэле была единственная
пастушка, достойная Аурелии, все остальные были так
же ординарны, как и эти мужчины.
117
Когда мы с Аурелией решили покинуть этот храм,
священнослужители преградили нам путь. Я испугался
их угрожающих лиц и позвал на помощь переводчика,
который, к моему удивлению, не покинул нас, а оста-
вался там же, в их толпе. Он объяснил мне, что
священники запрещают ей покидать этот храм, так как
она не имела права в него входить. Я вспомнил, что ей
разрешили войти в первый храм как моей жене, но
переводчик объяснил мне, что теперь они не верят
этому, так как считают, что мы ведем себя не как муж
и жена.
К моему удивлению, в разговор вдруг вмешалась
Аурелия. Она уточнила, отпустят ли они нас, если
убедятся в том, что мы действительно муж и жена.
„Но не вздумайте обманывать, с ними шутки
плохи!" — предупредил нас переводчик.
— Надеюсь, вы не приняли Аурелию за проститут-
ку? — взволнованно спросила Лоне.
— Нет, конечно! — заверил ее Жан.
— Как же вы выбрались из этой ситуации? —
поинтересовалась девушка.
Но Жан решил наказать ее за то равнодушие, с
которым она вначале слушала его. Он сказал, что не
будет рассказывать в деталях о том, что они проделы-
вали на грязном полу храма, разорвав по швам
слишком узкую юбку Аурелии, и о том, как возлюб-
ленная пастушки стала его возлюбленной, и о том, как
он сделал то, чего никогда больше не сможет сделать...
— Но вы же обещали! — возмутилась Лоне.
— Ладно, — сказал Жан и спросил: — Как вы
думаете, что смогли увидеть монахи?
— То, что открыла им распоротая юбка! — ответила
девушка.
— Она давала им возможность видеть, как мой член
вошел в нее, как он ее покинул, весь алый от крови,
как входил в нее вновь и вновь, делая ее лоно все более
податливым. Вы когда-нибудь видели его, после того
как там побывал мужской член?
— Нет, но сегодня я пришла именно для этого, —
ответила Лоне.
— Монахи не были разочарованы: мы с Аурелией
их не обманули. И я благодарен ей за то, что она была
так решительна в ту критическую минуту, — сказал
Жан.
— Неужели из этого положения нельзя было найти
другого выхода? — поинтересовалась Лоне.
118
— Наверное, была и другая возможность, но мы с
Аурелией, во-первых, не располагали временем, а во-
вторых, не хотели использовать любовь как средство
для побега. Мы по-настоящему любили друг друга, а
потому оба желали одного и того же и не собирались
упускать такого удобного случая. Опасность, которая
нам грозила, помогла избежать многих формальностей,
связанных с помолвкой, обручением и женитьбой. Она
сослужила нам хорошую службу.
— А что же монахи? — нетерпеливо спросила Лоне.
— Думаю, они больше похожи на вас. Они точно М
так же не удовлетворялись только зрелищем, — Л
воскликнул Жан. V
Лоне не поняла, что он имеет в виду, смутилась и
несколько замедлила свои ласки.
— Вдруг я ощутил, что меня что-то щекочет. Как
потом сказала Аурелия, и у нее было такое же ощу-
щение. Я решил было, что это кусаются насекомые, но
прикосновения не были похожи на укусы. Они еще
больше возбуждали меня. Если сначала мои действия
причиняли Аурелии боль, то после этих касаний она \js
по-настоящему ощутила страсть. Конечно, это отлича- Я
лось от той страсти, которую вызывает у женщины
женщина, но и это новое чувство к мужчине не было
Аурелии неприятно.
Вскоре мы поняли, в чем дело. Это были посохи
священников. Они образовали вокруг нас круг, держась
на расстоянии длины посоха, которым и касались нас.
А Причем делали они это так ловко и ритмично, как если
3 бы сами совершали акт. Просто поразительно, с каким
z проворством они управлялись с этими почти двухмет-
ровыми палками. Это можно было сравнить разве что
с ловкостью сноровистой златошвейки. Монахи же
пристроили эти посохи в пах и онанировали, ритмично
двигаясь взад и вперед, передавая нам по ним всю свою
страсть.
Пальцы Лоне задвигались быстрее...
— Рукоятки посохов ритмично скользили по их
пенисам вверх и вниз. Эрекция была заметна под
светлой одеждой, точно так же, как сегодня моя под
одеялом. Я пытался понять этот феномен и пришел к
выводу, что это был, вероятно, один из древнейших
способов удовлетворять себя. Интересно, что та
страсть, которой они нас воспламеняли, возвращалась
к ним тем же путем с удвоенной силой. Они проделы-
вали это виртуозно, касаясь различных частей нашего
119
тела и даже половых Яф^анов. Это искусство, по^
видимому, передавалось из поколения в поколение,
отшлифовываясь веками.
„Кстати, в виртуозности Лоне тоже не приходится
сомневаться,“ — отметил про себя Жан.
— При этом, — продолжал он, — они напевали
что-то и двигались пританцовывая, не теряя при этом
равновесия. Я тоже подхватил этот ритм и вскоре
услышал вздох удовлетворения, который издала
Аурелия.
Рассказывая, Жан почувствовал, как сильно на-
прягся его член. Это заметила и Лоне. Она неотрывно
смотрела туда, где вздымались его брюки и все сладо-
страстнее гладила свою грудь. У Жана появилась на-
дежда, что их общее возбуждение даст какие-то плоды.
— Я осознал всю глубину этого ритуала только
тогда, когда услышал вздох удовлетворения из ее уст,
— продолжал свой рассказ Жан. — Я понял, что все
мы связаны одним сексуальным порывом. Поэтому,
наполняя Аурелию своим семенем, я делал это за всех,
зная, что они тоже изливаются. „Что известно Лоне об
этом? Я имею в виду мужской оргазм. “ — вдруг
подумал Жан.
— Когда мы позже рассуждали об этом, Аурелия
призналась, что ощущала то же самое: ей казалось, что
она совокупляется одновременно со всеми монахами
этой конфессии. Она и сейчас убеждена, что тогда,
помимо меня, ее оплодотворили своим семенем все
двадцать пять священников. И еще долгое время она
представляла себе их, когда я любил ее.
Жан заметил, что Лоне впадает в экстаз, но решил
еще больше усилить ее эротические видения.
— Когда первые порывы страсти улеглись, наши
сердца все еще продолжали колотиться в бешеном
темпе... Мы поняли, что полюбили друг друга.
— Разве можно так быстро полюбить? — удивилась
Лоне.
— Если не полюбишь тотчас, потом может оказаться
поздно — шанс будет упущен. Настоящее чувство
начинается с первого взгляда. Когда мы поднялись с
нашего ложа, я поклялся любить ее, а это значит
восхищаться ею, делать ее каждый раз прекраснее,
считать ее несравненной. Я буду помогать ей и в
старости ощущать себя юной. Наша любовь никогда не
станет монотонной и однообразной. Мы будем встре-
чаться каждый раз как новые любовники.
120
люблю ее и не хотел бы ни в чем
— А вы не против ее любовниц?
— Нет, я
ограничивать, — ответил он и продолжил: — Наконец
мы заметили, что путь к свободе открыт, но мы еще
долго гуляли по лабиринтам храмов, восхищаясь их
красотой и понимая, что все волшебство этих минут
вызвано влюбленностью.
— Это и было причиной того, что вы поженились?
— с сомнением в голосе спросила Лоне.
— Наверное, вы правы, что не доверяете браку.
Брак как таковой изжил себя. Возможно, скоро можно
будет прочесть в газете в колонке объявлений, что Жан
и Аурелия Сальван объявляют о своей помолвке с Лоне
Лильясдоттир или еще лучше — Эммануэль и Аурелия
Сальван-Солал заключили брак с Петрой и Лоне! И
так далее... — предположил Жан.
Лоне прониклась к нему доверием и призналась, что
она была бы не против брака даже с мужчиной, но при
условии, что в обществе не будет считаться предо-
судительным менять свои привязанности так часто, как
ей бы того хотелось.
— Если изменятся представления о верности, — все
возможно, — успокоил. ее Жан. — Я видел вас на
десяти полотнах Аурелии, но сразу не узнал. Наверное,
потому, что на полотнах вы обнажены?
— Я обнажаюсь только для того, чтобы любить, —
ответила Лоне.
— А на море?
— О, на море я занимаюсь любовью постоянно.
— А когда вы принимаете ванну или спите?
— Тогда я сама себя люблю. А иначе зачем Аурелия
стала бы меня рисовать?
— Вы рассказывали мне, что влюбились сначала в
колени Аурелии... А знали ли вы, что Аурелия сегодня
будет рисовать колени Эммануэль?
— Нет, но это меня не удивляет.
Лоне вскинула свою юбку, обнажив свои колени, и
спросила:
— А что ждало бы меня в Лалибэле?
— Эфиопского аскета дважды не соблазнишь, —
предупредил Жан.
с
121
ГЛАВА ТРЕТЬЯ у
СОЛНЦЕ, КОТОРОЕ ВСЕГДА С НАМИ
Один из магнитофонов внезапно ожил и заговорил
гнусоватым голосом с необычным акцентом:
— Привет, Лукас! Это я, Хироши. Должен тебя
ргорчить — я все еще не нашел противоядия твоему
псевдокристаллу. Я впрыснул всем своим испытуемым
сверхдозы прото- и метазона, предварительно обкормив
их плохо приготовленным sukiyaki и испорченным
tempura. Но никаких побочных эффектов! Ни у кого
это не вызвало даже гусиной кожи. Из этого я сделал
вывод: дело вовсе не в твоих таблетках. Твою мадам
лихорадило от чего-то другого. Чао!
Эммануэль попыталась перебить этот странный го-
лос:
— Послушайте! Нельзя ли самой мадам высказать
свое мнение?
Но неведомый Хироши уже отключился.
— Что ж! Но вы должны бы знать, дорогой мой
самурай, что от моего недомогания не осталось и следа!
— вполголоса проговорила Эммануэль. — В этом доме
никогда не можешь быть уверен, что какой-нибудь из
этих роботов не снимает тебя скрытой камерой!
Это не вызвало бы у Эммануэль возражений, пото-
му что она считала свои ноги, изящно скрещенные на
спинке причудливого кресла, достаточно фото-
геничными.
Сначала ее не беспокоило отсутствие Лукаса. Ключ
с отпечатками ее пальцев действует безотказно, и она
дожидается его здесь каждый раз, когда приходит
раньше назначенного срока. Но время идет, и Эмману-
эль начинает волноваться. Обычно ее возлюбленный не
заставляет себя ждать. Что ж, наверное, надо потуже
натянуть поводья!
Дело было не в том, что она не доверяла ему. Она
была бы просто возмущена, если бы он дал для этого
повод. Ее настораживала нервозность, в которой пре-
бывал Лукас в последнее время. Было бы бессмысленно
спрашивать его о причинах. Да она и не собиралась
устраивать ему допрос. Нис одной человеческой душой
не поделился бы он своими сомнениями.
Эммануэль внезапно вскочила и, очнувшись, поняла,
что задремала в неудобной позе, лежа поперек кресла. В
доме стояла тишина. Лукаса все еще не было.
Разочарованная и несколько взволнованная, Эмма-
нуэль покинула обитель своего химика, размашисто
начертав на черной доске:
„Милостивый государь, вам следует усовершенство-
вать свое изобретение. Думаю, вам придется прибег-
нуть к помощи лазера, чтобы вновь вызвать во мне
страсть. “
Марк был совершенно сбит с толку телефонным
разговором с молодым химиком.
— Вы не забыли о моей просьбе?
— Я день и ночь думаю только об этом, — буркнул
Лукас.
— Я не ошибся в вас! Ну и что же вы придумали?
— Придумать не сложно... Надо, чтобы это приду-
манное в результате функционировало.
— У вас какие-нибудь трудности?
— Трудности — вечные спутники моей профессии.
— Вы помните, что осталось всего восемь дней? —
обеспокоенно спросил Марк.
— Это не имеет никакого значения.
— Значит, я надеюсь на вас, — заключил Марк.
Лукас промолчал...
Через несколько дней Марк решился напомнить о
себе еще раз:
— Ну как у вас дела?
— Кажется, кое-что получается.
— Прекрасно! Когда мне приехать к вам?
— Я позвоню послезавтра сам.
— Но это же последний срок!
— Что ж! Раньше все равно ничего не выйдет.
— Да, но... Впрочем, хорошо! Договорились!
Марк не пытался пригласить Лукаса на обед или
вечеринку. От Эммануэль он знал, что этот молодой
человек ест, пьет и занимается любовью не по
общепринятым законам. И Марку ничего больше не
оставалось, как сдерживать свое нетерпение. До пос-
леднего дня. Но потом все пошло кувырком. Марк
целое утро провел в беседах с автоответчиком Лукаса.
Он и нс подозревал, что Лукас так же, как и он, целый
день пытается соединиться с ним, но попадает на
каких-то секретарш, действующих ему на нервы, и
потому не оставляет никаких сообщений.
Наконец после полудня им удается связаться.
— Я должен срочно с вами увидеться, — твердо
говорит Лукас.
Марк взволнованно кричит в трубку:
— Это невозможно! Я должен через четверть часа
встретиться со своей женой. Мы с ней приглашены на
прием в общество последователей Кьеркегора. Не смей-
тесь! Нас туда пригласил Пелаж. Вы его знаете? Это
шофер из фирмы „Алеф-Альфа". Я не могу его под-
вести. Там будет прочитан ежегодный доклад, а высту-
пает с ним подруга моей юности, необыкновенная
умница!
На другом конце провода наступило выжидательное
молчание, и Марк предложил:
— Я вижу только один выход. Я исчезну до начала
торжественного обеда и пропущу одну важную встречу.
Тогда я смогу заехать к вам за подарком и успеть домой
еще до прихода Эммануэль.
— Нет, я приеду к вам сам! — категорически заявил
Лукас.
Марк ничем не выразил своего разочарования по
поводу нежелания химика пускать его в свою лабора-
торию. В конце концов это не имело никакого зна-
чения. Он только сухо сказал:
— Как вам будет угодно. Вы застанете меня дома
около одиннадцати, в крайнем случае в половине две-
надцатого.
— Договорились...
Этот разговор озадачил Марка. Его приподнятое
настроение как рукой сняло. Весь вечер он был мол-
чалив. Эммануэль с облегчением заметила, что ее
ворчун покинул банкетный зал сразу после первой
перемены блюд.
— Почему это твой муж хандрит? — спросила Сюзанна
Брегер у Эммануэль. — Неужели мой доклад навел на него
такую скуку?!
Пелаж пришел на помощь Эммануэль и попытался
успокоить чувствительную докладчицу. Он знал, что
Эммануэль не смогла бы сделать этого.
— Напротив! Месье и мадам Солал были в восторге!
Особенно от вашего толкования серьезного требования
Кьеркегор, что всем женщинам следует выкрасить
головы в зеленый цвет, чтобы издали невзначай не
спутать их с человекоподобными существами.
Эммануэль с комичным сожалением вздохнула:
— Если бы я знала это заранее, я бы выкрасила себе
и голову, и тело! — сказала она и заговорщицки посмот-
рела на шофера. Окружающим не был понятен скрытый
смысл этого разговора. Эммануэль в этот вечер из всех
возможных оттенков предпочла свой обычный цвет кожи
124
и ничем не шокировала сегодня обывателей.
Марк, приехавший домой намного раньше услов-
ленного срока, раздраженно расхаживал по комнатам.
Долгожданный звонок в дверь вызвал у него вздох
облегчения. Он уже ликовал в душе, а потому не сразу
осознал весь ужас положения, в которое попал.
— С подарком ничего не вышло.
— К-как это? — заикаясь, спросил Марк.
— То, что я намерен был привезти вам сегодня
вечером, не действует, — спокойно заявил Лукас.
— Не может быть! — воскликнул Марк, словно речь
шла о страшном несчастье.
— Тем не менее это так.
— Что же произошло?
— Для меня это пока загадка. Оно не действует —
и все!
— А... когда оно будет действовать?
— Возможно, никогда.
Марк все еще не может поверить в катастрофу.
— А у вас нет никакой другой идеи?
— На сегодняшний день — нет. Но у вас есть выход.
— Что я могу придумать за одну ночь, если даже
вы не смогли сделать этого за месяц?! — вскричал
Марк, лихорадочно бегая по комнате.
— Разве Эммануэль нельзя преподнести в подарок
ничего другого, кроме волшебной палочки? — шутливо
спросил Лукас. — Вам просто придется завтра порань-
ше встать и купить ей что-нибудь! Ну хотя бы горно-
стаевое манто...
— В это время года?
— Ну тогда, может быть, исчезающие сапоги...
— Это больше по вашей части. Тут я не могу
составить вам конкуренции!
— Ну тогда вам придется вызвать меня на дуэль!
Марка несколько успокоило веселое настроение Лу-
каса, и он предложил:
— По-моему, нам нужно выпить! Это подстегнет
нашу фантазию.
Но и это не помогло. Ни один, ни другой не видели
выхода из создавшегося положения. Они только могли
попросить Эммануэль передвинуть день ее рождения
на какой-нибудь другой день, чтобы успеть что-либо
изобрести.
— А, может, это будет подарок к Рождеству? —
осторожно спросил Лукас.
125
— Я надеюсь узнать, что это за подарок, еще до
Рождества. В любом случае я вытрясу его из вас!
— Никто никогда не узнает о неудавшемся экс-
перименте. Я же должен заботиться о своем реноме!
Спор готов был перейти в ссору, но в замочной
скважине входной двери повернулся ключ...
— Эммануэль! — растерянно произносит Марк.
— Спрячьте меня где-нибудь, — прошептал Лукас.
— Зачем? Пусть это будет сюрпризом.
В любом случае уже поздно — Эммануэль стоит
перед ними.
У них обоих лица застигнутых врасплох преступников.
Эммануэль не может сдержать смех, глядя на них.
— Что у вас такой заговорщицкий вид? Вы вы-
глядите так, будто мечтаете спрятаться куда угодно,
хоть в мышиную норку.
— У нас тайные планы, — выдавил Марк вымучен-
ным голосом.
— Тайные планы? Это интересно! Выкладывайте
побыстрее, чтобы я могла оценить их по достоинству!
Лукас вышел из оцепенения и пришел Марку на
помощь:
— Это скорее проекты, так сказать наметки, и не
стоит говорить о них заранее.
Он посмотрел на часы и заторопился.
— Да, еще рано об этом говорить, к тому же уже
очень поздно. Вы знаете, который час? Ровно полночь!
Мне пора отдыхать. Спокойной но...
Эммануэль пресекла его попытку к бегству.
— Полночь? И ты собираешься покинуть меня? В тот
самый миг, когда я появилась на свет?! Разве ты не знал?
Ведь я родилась ровно в ноль-ноль часов двадцать семь лет
тому назад. Что вы на это скажете?
Она расцеловала обоих мужчин, смущенно поздрав-
лявших ее с днем рождения. Ни один из них нс думал,
что попадет в такую щекотливую ситуацию.
— А подарки? Я надеюсь, у вас припасены подарки
для меня? Вы, наверное, об этом и шушукались до
моего прихода? Марк наверняка бросил меня с этими
философами, для того чтобы перевязать лентой свой
подарок. Я ведь нс напрасно выслушивала вечные
споры академиков, и надеюсь, вы вознаградите меня за
мое терпение! Я жду, где ваш рог изобилия?
Они растерянно посмотрели друг на друга и развели
руками, как бы желая продемонстрировать, что они пусты.
Эммануэль намеренно продолжала истязать их.
— Ну? Где подарки? Где же они?
Марк отчаянно молил о чуде, которое их спасет. И
оно свершилось! Его подсознание приняло сигнал SOS,
и он произнес фразу, сам еще полностью не осознав
всю глубину ее смысла:
— Вот твой подарок — мы! Мы и есть твой подарок!
Эммануэль была потрясена до глубины души. Каза-
лось, она и не мечтала ни о чем другом.
Она зааплодировала и радостно воскликнула:
— Наконец-то! Это для меня дороже всех сокровищ!
И стоило родиться на свет, чтобы получить это!
Она пела, смеялась, прыгала и танцевала от
радости... Мужчины облегченно вздыхают, еще не за-
думываясь над происходящим.
Постепенно Лукас стал осознавать, какие пос-
ледствия может иметь для него импровизация Марка.
Он совсем не был уверен, что хочет этого. Конечно, он
был рад тому, что не огорчил Эммануэль, но с другой
стороны этот „двойной подарок4* попахивал гомосексу-
ализмом, а это совсем не входило в его намерения...
„Эммануэль вольна гордиться своей бисексуально-
стью, но это явно не для меня!44 — панически думал
Лукас.
„Чтобы испытать наслаждение от этого „подарка"
сполна, тело мое должно быть сверкающим и горячим,
как меч из рыцарских романов!44 Эммануэль
отправилась под душ, захватив с собой Лукаса. Она
уговаривала, целовала и возбуждала его, пока всепог-
лощающая страсть не победила в нем ложный стыд...
Несмотря на успешное разрешение проблемы, Марк
все еще волновался. Он не последовал за ней и Лукасом
под душ. Он хотел наедине с собой подготовиться к
любовной игре, в которой должен был принять участие
по собственному же предложению. Ведь укладывать
любовника своей жены в собственную постель ему
доводилось не каждый день.
Лежа в одной постели с женой и Лукасом, Марк
прислушивается к своим чувствам и с удивлением
убеждается, что происходящее не вызывает в нем и
тени ревности. Даже видя, что голое бедро Лукаса
плотно прижато к бедру Эммануэль.
Ему нужно немного привыкнуть к новым ощу-
щениям, охватившим его, после того как Эммануэль
начала ласково массировать их члены, к той эйфории,
которую вызывали ее игры, и вообще к новым чувст-
вам, зарождавшимся в нем.
Марк спрашивал себя, а ревновал бы он, если бы на
месте Лукаса был другой мужчина? Конечно, но только
если бы этот мужчина не был достоин Эммануэль!..
Даже если бы Эммануэль любила его?
Довольно! Он подумает об этом позже! А сейчас ему
хочется целиком отдаться во власть Эммануэль. Она
вызывает в нем такую волну желания! Только его
Эммануэль умеет это делать!..
Лукас наверняка испытывает нечто подобное. Мар-
ка невольно охватило чувство гордости за искусность
свой жены.
Но это ничто по сравнению с тем блаженством,
которое познает Лукас, овладев ею полностью. Мало
сказать, что Марк абсолютно не ревнует, — он испы-
тывает жгучее желание поделить с Лукасом страсть и
наслаждение, которые так умеет дарить Эммануэль.
То, что Лукас уже обладал ею, не имеет никакого
значения. Настоящими любовниками они станут толь-
ко теперь, втроем! Нет, не любовниками, больше —
супругами! И у Эммануэль сегодня будет два насто-
ящих супруга.
Для Марка нет ничего ценнее супружеских уз. С
этого момента он понял, что они должны связывать не
два, а три, четыре любящих сердца... Ему уже не
терпелось воплотить эту мечту в действительность.
Марк освободился от условностей, и этим освобож-
дением он был обязан Эммануэль. Ему захотелось быть
одним из звеньев в цепи, олицетворяющей этот священ-
ный союз. Один ее конец он приковал бы к руке
Эммануэль, ласкающей член Лукаса, другой же — к
руке, обхватившей его восставшую плоть.
Эммануэль хочется, чтобы ее возлюбленные не были
так серьезны сегодня, и она старается рассмешить их:
— Видишь, Лукас, у математиков во всем действуют
свои законы. Как же еще мне было отмечать свой день
рождения, если не в этом треугольнике?! Ведь двадцать
семь — это три в третьей степени. Слово „степень4* так
подходит к тому, чем заняты мои руки!
Произнеся это, она тихонько присвистнула, так
тихо, что мужчины ничего не услышали, а только
почувствовали дуновение на своих членах, которые
сейчас же напряглись и вытянулись во всю длину.
Эммануэль воскликнула:
— Разве может быть на свете большее счастье для
женщины, когда справа и слева ее так ублажают!
Она восторженно и благодарно поцеловала своих
128
любовников и, не выпуская из рук их готовые к атаке
орудия, добавила:
— Теперь они меньше думают и больше чувствуют!
Ей захотелось нарушить эту идеальную
симметрию. Эммануэль приподнялась и склонилась
над Лукасом, касаясь его лица обеими грудями. Он
нетерпеливо обхватил ее за талию, но она высво-
бодилась из его объятий и повернулась, ягодицами
уперевшись Марку в пах, не переставая покрывать
пенис Лукаса быстрыми поцелуями. Затем обхватила
его губами и пустила в ход свой умелый язык. Этой
прелюдией к любовной игре она пыталась добиться
высшей степени возбуждения своих супругов.
Марк, насладившись ее ягодицами, пытается проб-
раться вперед, но Эммануэль быстро меняет позу, и
член Лукаса оказывается на месте члена Марка. Лукас
с тихими стонами покусывает ее бедра и целует очаро-
вательные ямочки под коленками.
Руки его ищут грудь подруги. Но Эммануэль берет
нетерпеливую руку и заставляет ее сжать член Марка.
Она передает ей ритм движения своих губ, посасыва-
Она передает ей ритм движения своих губ, посасыва-
ющих набухшую головку мужа.
Лукас послушно подчиняется этому ритму. Он пол-
ностью во власти Эммануэль, он делает то, чего никог-
да не смог бы сделать сам, да еще и с полузнакомым
мужчиной. Он расслабленно думает: „А собственно
говоря, какая разница, мастурбирую ли я сам или
делаю то же с Марком?"
Если бы Эммануэль могла, она сказала бы сейчас
своему возлюбленному:
„Я хочу, чтобы ты сам ввел член Марка мне в рот!"
Но какой-то порыв заставляет ее быстро изменить
позу. Она выпускает член Марка и вновь принимается
за Лукаса, с твердым намерением довести его до экс-
таза.
Они лежат на боку в причудливой позе. Марк
обнимает Эммануэль за ягодицы, чуть раздвигает их и
входит то в одно, то в другое отверстие, как бы
сравнивая. И наконец глубоко вонзается в более влаж-
ное и податливое. Он хочет войти туда весь, без
остатка. Именно Эммануэль — главная скрипка в этом
гениальном трио, и в последнюю минуту она хочет
почувствовать их одновременно.
Движения ее стали более плавными — она явно сбав-
ляла темп завершающего танца. Пусть ее возлюбленные
немного придут в себя перед грядущим потрясением!
с
129
Эммануэль радовалась, что они так хорошо чувст-
вуют друг друга, что они без подсказки с ее стороны
достигнут пика одновременно.
„Мой рот превращается во влагалище, а влагалище
— в рот. Это искусство стоило мне, хоть и сладостного,
но все же труда. И вот я вознаграждена! Мои любимые
не в обиде на меня, и у них нет оснований завидовать
друг другу. Ведь каждый получил меня поровну!“
Она молит Бога, чтобы они одновременно нанесли
свой последний удар, один — в ее нетерпеливый рот,
другой — в жаждущее лоно. Она не заканчивает своей
молитвы и не знает, помог ли ей Бог, но ее сотрясает
такой мощный и оглушительный оргазм, что на миг все
происходящее кажется ей волшебным сном.
Они лежат, тесно прижавшись, в полусне, уже
вечность, ошеломленные перенесенным потрясением,
пока тела их не обмякли и не разъединились.
— Уже можно не ложиться. Скоро рассвет... —
сказал Марк. — Но я полон сил и готов любить вас
сколько пожелаете!
— А что скажет Лукас? — лукаво спросила Эмма-
нуэль.
Лукас повернулся с несвойственной его большому
телу грацией.
— Мне кажется, мы еще не полностью исчерпали
возможности своего подарка Эммануэль, — много-
значительно произнес он.
Эммануэль благодарно протянула к ним руки.
— Значит, все с начала! Но легкий завтрак нам не
помешал бы!
Она выпрыгнула из постели. Ес бедра покачивались так
притягательно и грациозно, что мужчины не могли отвести
от них глаз...
Она подносила им всевозможные лакомства. Вино и
фрукты немного подкрепили их. Они с наслаждением
попробовали всего, что подавала Эммануэль, и, утоляя
голод, не забывали об объятиях и ласках, совсем как
мушкетеры, развлекающиеся с маркитанткой.
За первой любовной битвой последовала вторая.
Эммануэль во весь рост вытягивается на Лукасе. Она
предоставляет ему свои губы, грудь, живот, щедро
одаривая своими ласками...
— Я сама направлю тебя прямо в мое сердце! —
Эммануэль резко села на его член и, замерев, произнесла:
— Вот так хорошо! Оставайся во мне до бесконечности...
Ее нежный голос так ласкает слух. Все ее желания
5. Зак. 3510 «Эммануэль», i. 2
130
продиктованы любовью. „Я тоже больше ничего не
хочу — только любить ее и быть любимым... Нет,
любить всех, кто любит ее!“
— Марк, — позвала Эммануэль, — возьми меня
так, как хочет Лукас.
Он не заставляет себя ждать и проникает в нее через
анус. Она знает, как облегчить ему это проникновение,
и резким толчком помогает ему. Ей кажется, что он
сейчас пронзит ее насквозь. Эммануэль громко
вскрикивает, но тут же страстно шепчет:
— Вонзайся в меня! Вонзайся!
В ее голосе слышится какое-то исступление, она громко
приказывает:
— Возьмите меня оба! Вместе! Одновременно! Изо
всех сил! Берите меня так безудержно, как только
можете!
Марк околдован этими возгласами. Он неистово
желает слиться с ними воедино. Он ощущает, как
мужской член вонзается в жаркое тело, обласканное
солнцем, и восклицает:
— Возьми ее, Лукас! Возьми ее всю! До конца! —
И не в силах больше говорить, замолкает...
Два яростно атакующих орудия любви стремятся к
заветной цели, то соперничая между собой, то уступая
друг другу. Эта своеобразная дуэль доставляет всем
троим огромное наслаждение. Они то ослабляют напор,
то бросаются в бой с вновь вспыхнувшей страстью. Они
почти касаются друг друга через нежную перегородку.
Кажется, эта непрочная мембрана, отделяющая их друг
от друга, не выдержит, и, встретившись, они смешают
свое семя в недрах Эммануэль.
А она полна гордости и получает неслыханное на-
слаждение от испытываемого ими удовольствия. Она
счастлива тем, что вобрала в себя сразу обоих, и соло
в этом трио ведет именно она, Эммануэль!
— Я завладела ими! — восклицает она. — Я познала
любовь!
И до Эммануэль доносится далекий голос человека,
произнесшего когда-то в стране, похожей на сказку:
— Можно с уверенностью сказать, что женщина,
познавшая объятия только одного мужчины, испытала
лишь малую толику настоящего счастья!
Мало кому дано познать эту высшую истину!
Она жадно ловит хрипы и стоны своих любовников.
Их голоса сливаются в оду наслаждению.
„Сегодня они испытывают то, чего уже никогда не
131
забудут и что захотят испытать еще и еще...“ — думает
Эммануэль.
Она клянется себе, что с этого дня будет спать только
с двумя мужчинами одновременно. Она часто клянется,
особенно на вершине эротического возбуждения, и с той
же легкостью нарушает свои клятвы. Да, но почему
только с двумя? Разве ее рот, влагалище и анус нс готовы
служить Эросу одновременно? К тому же, соединив в себе
трех мужчин, у нее остаются свободными еще и две
руки!.. Новая волна страсти не дает ей закончить эту
мысль...
Жан прав, когда говорит, что она хоть и неплохой
математик, но скверно считает. Сейчас ей кажется, что
и думать она больше не в силах... Хорошо, что она еще
в состоянии отвечать на их мощные двойные толчки!
„Я делаю это, ломая все непреодолимые преграды!
Я превращаюсь в бессчетное количество женщин! Я
возношу мужчин, которых люблю, на непомерную
высоту и дарю им безграничную власть над собой...“
В полдень посыльный доставил Эммануэль огром-
ный ящик. В нем, под несколькими слоями бумаги,
лежит астролябия Пэбба и записка: „Вы сможете найти
этому лучшее применение, и она послужит вам еще
очень долго, всю вашу жизнь. Сам создатель этого
прибора предполагал исследовать с его помощью Сол-
нце, о чем свидетельствует надпись на нем. И вы тоже
сможете вычислить орбиты ваших солнц44.
Эммануэль нашла надпись на цоколе прибора:
„Солнце, которое всегда с нами44.
„О ком это? Наверное, о том, кто всегда готов делать
именно то, чего от него ждут, и никогда не разочаро-
вывает44.
Эммануэль поспешила к телефону.
— Пэбб, я не могу принять это! Вы просто сошли с
ума! Это же самое ценное, чем вы обладаете!
— А я должен был подарить вам какой-нибудь пустяк?
К тому же, я всегда говорил о вас так, как сказано
создателем астролябии много лет тому назад... И кроме
того, если бы я решил расстаться с самым дорогим, что у
меня есть, я прислал бы вам Пенфезера...
Подарки сыпались на Эммануэль как из рога
изобилия. В одном из ящиков находился портрет Петры
работы Аурелии, о котором Эммануэль сказала: „К
нему нельзя остаться равнодушным, так и хочется
5*
132
притронуться к этому теплому телу“.
Жан Сальван прислал в дар Эммануэль свой мно-
гогранник.
„В твоих руках он наконец принесет Лукасу долго-
жданный покой“, — размашисто было написано рукой
Жана.
— Почему все они отдают мне самое дорогое, что у
них есть? — растроганно прошептала Эммануэль.
— Подожди, это еще не все! Ты еще нс знаешь, что
пришлют тебе Мара и Алекс! — с загадочной улыбкой
сказал Марк.
Улыбка осветила ее лицо и они разом пропели:
„Шев-рет-ту!“
Эммануэль откинулась на подушку и, мечтательно
глядя в потолок, твердо произнесла:
— Я приму в подарок ребенка! Но непременно от
женщины, которую один из вас будет любить вместе со
мной!
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
БОЖЕСТВЕННЫЕ ТЕЛА
Марку Солалу нс давала покоя мысль о том, что
новые изобретения Лукаса надо отметить звоном
литавр и звучанием фанфар!
Он уверен, что Жан, имеющий дело с крупными
богатыми концернами, сможет легко пробить дорогу
изобретениям.
Он же в свою очередь разработает широкую гамму
цветов, которая будет меняться в зависимости от моды,
а также займется подготовкой общественного мнения.
В третьем тысячелетии от рождества Христова должна
царить калейдоскопическая нагота! Он уже предвку-
шает шумную рекламную кампанию со шлягерами,
теле- и видеопрограммами, которые будут способство-
вать утверждению новой моды, фантазирует:
— „В двухтысячном году одежда отомрет! Но
блюстителям морали не к чему будет придраться —
ваша кожа сможет принимать все цвета радуги!“ Или:
„В вашем гардеробе будут находиться только таблетки
для окраски кожи!“ — и дальше в том же духе.
Эммануэль скептически относится к восторгам Мар-
ка. Лукас решительно возражает против, какой-либо
огласки.
133
— Ажиотаж вокруг еще не завершенного экс-
перимента позволяют себе только недобросовестные
ученые!
Он полностью разделяет мнение Пэбба, с которым
очень сблизился в последнее время, что вся эта шумиха
не имеет ничего общего с истинной оценкой его изоб-
ретения. Пэбб знает, чем заинтересовать ученого, и
предлагает ему еще до начала массового производства
переговорить с Аурелией о том, чтобы она провела этот
эксперимент на своих девушках. Лукас припомнил, что
и Эммануэль просила о том же.
— Наверное, это неплохая идея — помочь Аурелии
использовать всю свою палитру и украсить мастерскую
новыми шедеврами, — уступил Лукас уговорам Пэбба.
Эммануэль искренне рада за свою любовницу.
— Это и тебе было бы небезынтересно — превратить
группу красивых девушек в стайку прекрасных пестр-
ых птиц. Какой потенциал, какие возможности откро-
ются перед тобой!
— А что мне делать, если они посыпятся на меня,
как кубики льда? — пошутил Лукас.
— Ты без труда растопишь их жаром своего сердца,
— ответила в тон ему Эммануэль.
Аурелия, недолго думая, предложила своим на-
турщицам принять участие в занятном эксперименте.
Некоторые, не самые смелые, отказались, но
большинство девушек согласилось, несмотря на связан-
ный с этим риск.
Аурелия, поджидая Лукаса, говорила с Эммануэль,
нервно расхаживая по своей мастерской:
— Знаешь, мне кажется это безумием. Ведь если
вдуматься, в будущем химики и натурщицы заменят
художников!
— Ты не права! — возразила ей Эммануэль. —
Разве художники бросили свое ремесло, исчезли, после
того как им уже нс приходилось самим изготовлять
краски?! Что может сделать Лукас один, без тебя, с
тюбиками и холстами?! Ничего! Что бы он делал с
телами твоих девушек, если бы тебя не было рядом?!
Лукаса не очень заботила проблема будущей судьбы
искусства. Войдя в мастерскую, он не смог скрыть
своего изумления, увидев целый рой красивых девушек
в столь тесном помещении.
„Подопытные кролики" польщенно ловили его
восхищенные взгляды. Они забросали ученого вопро-
сами о последствиях его „наркотика". Хотя Эммануэль
Ж I
134
и предупреждала их нс называть так препарат, чтобы
не обидеть автора, они и не думали придерживать свои
язычки.
Лукас вел себя как робкий студент. Он задавал
девушкам многочисленные вопросы, не выслушивая
ответов, потому что был всецело поглощен созерцанием
их прелестей. Аурелию все это очень забавляло.
— Какого эффекта можно добиться, если смешать
черный и белый цвета?
— Ничего оригинального, — ответил химик. — Мы
получим заурядный серый цвет.
— Значит, эффект будет таким же, как и при
смешивании обычных красок?
— Чтобы легче было варьировать и искать нюансы,
я подготовил дозы на пятнадцать секунд и на одну
минуту.
— Вы сделали это исключительно ради меня? —
кокетливо спросила Аурелия.
Этот вопрос явно смутил Лукаса, и он только
коротко бросил:
— Да!
— Давайте начнем с серых тонов и посмотрим, что
получится, — предложила Аурелия.
Пока Лукас раздумывал над ее выбором, Аурелия
решительно повторила:
— Только серый! Мне нужны только серые тона!
Она поворачивается к своим натурщицам:
— Сначала вы примете белую таблетку. Она дейст-
вует полчаса. Вторую белую таблетку вы примете чуть
позже, по моему знаку. Кроме того, каждая из вас
получит пригоршню черных таблеток и желтых. И
будете глотать их, как только я скажу! Понятно?
Девушки закивали головами и уже собрались было
скинуть одежду, но Аурелия остановила их:
— Не раздевайтесь пока. Мне нужно увидеть, как
это будет выглядеть в сочетании с вашей одеждой.
Лукас скорчил разочарованную гримасу, которая
вызвала улыбку у Эммануэль.
Задуманное, кажется, удавалось на славу. Лукас
внимательно наблюдал за действием таблеток и отме-
чал кое-какие особенности превращений.
Девушки удивительно напоминают журавлей,
спрятавших головы под крылья. Их длинные шеи
покрыты перьями беловатого оттенка, постепенно
переходящего в серый, а кое у кого даже в черный
цвет. Плечи у этих диковинных птиц цвета куро-
135
латки, а ноги, как у лесных белочек. Руки-крылья
цвета кварцита. На серых, как амбра, лицах сверкают
глаза цвета оникса, сапфиров, абсента... Серо-золотыс
плечи под водопадом тициановых, пепельных и уголь-
но-черных волос... Мир окрасился в цвет серого сукна,
серого крема, серого табака, серого дыма, серого расс-
вета, серых теней, серого моря, серого ужаса, серой
болезни...
Лукас уже не различает оттенков этого царящего
серого, и его почти не занимает красота серебристо-се-
рой фантазии.
Аурелия что-то задумала... Она решила нанизать
свои „жемчужины" и просит, чтобы девушки как мож-
но плотнее прижались друг к другу. Она заставляет их
лечь сначала на оранжевый мат, потом, недовольно
поморщившись, на темно-красный, на зеленый и нако-
нец находит то, что нужно. Черный!
К удовольствию Лукаса она позволила девушкам
немного распустить свои одеяния. У одной серой птицы
оголяется грудь, у другой обнажаются ягодицы, а
третья по-прежнему наглухо застегнута.
— „Два сосца твои, как двойники молодой серны,
пасущиеся между лилиями, о Суламифь!" — де-
кламирует Лукас, не будучи достаточно уверен, что
цитата верна.
Его взгляд притягивает чей-то очаровательный
пупок, и он начинает тихонько напевать песенку о
ветре, который осыпает лебединое озеро последними
осенними листьями.
Аурелия расхаживает по ателье, деловито давая
указания. Она приподнимает лиловую тунику одной из
девушек. Нет! Светлый шелк волос в низу живота
совсем не гармонирует с общим фоном. А вот этот
треугольник цвета антрацита идеально вписывается в
ансамбль.
„Каждый ее жест полон нежности, — восхищается
Лукас. — Аурелия создает не просто красоту, а красоту,
которая возвышает ее, потому что она бесконечно
любит эти тела. Ее чувственность как ток передается
всей композиции".
— Я должен сдерживать себя, — с сожалением
бормочет Лукас. Эти прекрасные женщины, ласкающие
друг друга, заставляют его замирать от счастья.
Лукас заметил, что композиция из тел, играющая всеми
оттенками серого, беспрестанно меняется. Он вдруг с изум-
лением понимает, что главную роль тут играют руки,
136
пальцы, исподволь пробирающиеся по бедрам к завет-
ному месту. Сладострастные движения бедер, высоко
вздымающиеся и нервно подрагивающие груди с ярко-
красными сосками, пунцовые от поцелуев губы и,
конечно, ноги, бесстыдно раскинутые и призывающие
испытать все блаженство мира. Движения серых тел
живой картины становятся быстрее, и вскоре все прев-
ращается в вихрь. В этом смятении тел, в этом клубке
цвета лавы Лукас предчувствует оргазм такой силы,
которая в будущем потрясет всю планету...
Планету, которая так страдает от несовершенства
человеческого языка. Ведь покупая платье, в лучшем
случае можешь назвать только модный цвет, хотя часто
мечтаешь совсем о другом, и нет слов, чтобы описать
свою мечту. Планету, на которой шкала эмоций так же
ограничена, как и гамма цветов и оттенков.
— Расскажи мне, что ты чувствуешь? — спросила
Эммануэль, требуя от Лукаса полного, как на испо-
веди, откровения.
— Как зовут ту, с голой грудью? — не слыша
вопроса, интересуется тот.
— Которую? Они обе с голой грудью.
— Ту, что чуть рыжее.
— Не фантазируй! Если ты имеешь в виду брюнет-
ку, то это Санси, а блондинку зовут Вивек. Которую
ты предпочитаешь?
— Ту, у которой виден только живот, а все осталь-
ное не позволяют разглядеть тела других.
— Ирмина... Я не ошиблась в твоем вкусе!
— В се живот можно просто влюбиться... Смотри,
Аурелия рассматривает чьи-то ягодицы. Там, слева!
Ягодицы цвета тюленя, который переходит в цвет
страуса. Ты не могла бы составить геометрическую
функцию зависимости округлости ягодиц от размера
груди? Ты же математик!
— Ес имя так созвучно с моим: Самюэль!
— А эта спина! Какой изгиб! Какой соблазн пред-
ставлять, чем он завершается!
— Не строй из себя святошу! Завершается он,
конечно, прекрасным анусом Марии!
Лукас едва слышно напевает:
— Анус Марии иль влагалище Ирмины, что же мне
предпочесть? Вот в чем вопрос. На что ставить, на чет
или нечет, на черное или красное?
— Ты сейчас похож на Буриданова осла! И вообще,
совсем не обязательно мучиться выбором! Разве рот
137
Фужер не так же чувственен, как изгиб спины Аннеты?
Представь себе лицо с кроваво-красными губами, с
мышино-серыми щеками и маренговым подбородком!
— Я здесь не для того, чтобы довольствоваться
собственными фантазиями! — возразил Лукас.
— А зачем же? Неужели ты воображаешь, что в
одиночку можешь завладеть обитателями этого Ноева
Ковчега? Или ты хочешь пасть на колени перед одной
из этих одалисок?
Возглас Аурелии прервал их беседу:
— Боже!
— Что случилось?!
— Все пропало! — упавшим голосом проговорила
Аурелия.
Действие чудо-препарата закончилось, и серый
мираж растаял без следа. Аурелия была вне себя.
— Я никогда не смогу дописать эту картину!
— Но это же прекрасно! — воскликнула Эммануэль.
— Разве тебе мало, что мы все здесь восхищались твоим
великолепным творением?! Это было особенно прекрас-
но потому, что мы знали — эти мгновения никогда не
повторятся!
Но Аурелию трудно было утешить.
— Я не ребенок! Я знаю еще со школьного возраста:
только всесильное искусство вечно! Статуи переживут
города!
Лукас искренне старается успокоить расстроенную
Аурелию:
— Это была только проба пера. Когда вы разберетесь
в механизме действия моих таблеток, вы начнете созда-
вать непревзойденные шедевры!
— Каким образом?
— Достаточно будет фиксировать каждую стадию
окрашивания. Лучше заснять все на видеопленку. У вас
есть камера? Если нет, я с удовольствием одолжу вам
свою.
Аурелию нс особенно воодушевили идеи Лукаса. Но
она была благодарна ему за готовность помочь.
— Мне так не хочется видеть печаль в ваших глазах!
— Лукас прошептал это почти беззвучно.
Аурелия улыбнулась ему, и этого было достаточно,
чтобы к молодому человеку вернулась вся его творче-
ская энергия.
— Знаете, я не собираюсь останавливаться на
достигнутом. Я, правда, еще не нашел способа
окрашивать по-разному части тела, но вы сейчас
138
доказали, как красиво можно сочетать цвета! И была
полная иллюзия, что я вижу нечто похожее на
кубистское полотно!
Лукас искоса посматривал на Аурелию, но она все
еще была мрачна. Лукас принимается с удвоенной
силой утешать ее:
— А как вы относитесь к сочетанию синего с крас-
ным? А зеленого с желтым? Это будет смело! Дерзко!
Отныне вы будете писать абстрактно!
— А „Белую бездну“ можно будет использовать как
скальпель! — воскликнула Эммануэль, увлекаясь фан-
тазиями Лукаса. — Аурелия сможет расставлять акцен-
ты с ее помощью и вообще добиваться нужного ей
эффекта!
Вздохнув, Аурелия заявила:
— На сегодня все! Я совершенно опустошена, и
девочкам тоже надо отдохнуть. Продолжим через не-
сколько дней...
По ателье прошелестел ропот недовольства, но
Z/ Аурелия пропустила это мимо ушей, и девушки понуро
отправились одеваться.
— Что-то давно не видно Петры! — удивилась Эмма-
нуэль. — Уже больше недели, как она не появляется!
— Она записалась в балетную секцию, — сообщила
Аурелия. — Она выкладывается там полностью,
приходит совершенно измотанной, но меня никогда не
забывает.
— Мне кажется, ей уже поздновато делать карьеру
балерины! — замечает Эммануэль. — Ей ведь восем-
надцать? Я всегда думала, что танцевать надо начинать
буквально с пеленок.
— Она не собирается заниматься этим
профессионально. Просто ради удовольствия, — возра-
жает Аурелия.
Девушки щебеча высыпались из-за ширмы, расце-
ловали Аурелию и Эммануэль и, весело помахав Лу-
касу, ушли.
— И ты так просто их отпускаешь?! Твоя страсть не
способна удержать их? — воскликнула Эммануэль, пово-
рачиваясь к Лукасу.
— Что же я могу поделать? — со вздохом сказал
Лукас, когда последняя из них выпорхнула за дверь.
— Знаешь, редко, но бывает, что изобретатель
имеет больший успех, чем его изобретение!
Подавленное состояние Аурелии как рукой сняло.
Она вплотную подошла к Лукасу, и он решил, что она
139
опять поцелует его как тогда, у Пэбба:
— В тот вечер вы поцеловали меня просто потому,
что совсем не знали?
— Я и сейчас не могу сказать, что знаю вас, —
возразила Аурелия и, глядя ему прямо в глаза, крепко
поцеловала его в губы.
Лукас, словно только этого и ждал, ответил на
поцелуй так страстно, что у Эммануэль навернулись
слезы на глаза: два ее солнца любят друг друга!
Предсказания Пэбба сбываются!
„Я хочу, чтобы все, кого я люблю, любили меня и
друг друга", — так говорила тогда Эммануэль. Эти
двое, кажется, уже без ума друг от друга. Мысль о том,
что им, может, хотелось бы остаться одним, не
приходила в голову Эммануэль, да и Лукасу и Аурелии
тоже. Сегодня вечером они будут вместе, втроем, как
в день ее рождения с Марком и Лукасом. Уже предв-
кушая этот праздник, она обнимает друзей и присо-
единяется к их поцелую.
Лукас прижимался к ним и каждый раз удовлетво-
ренно чувствовал, как возбуждается его плоть. Его
богини трепетали от охватившего их желания, и эта
дрожь разжигала в нем еще большую страсть.
„Живот Эммануэль так податлив! — думал он. —
Я могу прямо проникнуть в него. А Аурелия аг-
рессивней, напористей... Боже, как меня восхищает эта
девушка! Она не знала еще ни одного мужчины, кроме
\ собственного мужа... Своим гибким телом, округлой
U грудью она может доставить больше наслаждения, чем
/ самая опытная массажистка из Таиланда. А ее гений
создает картины о женской любви более правдоподоб-
ные, чем сама жизнь".
Эммануэль была занята своими мыслями.
„Я счастлива, что Лукас наконец осознал, что лю-
и бовь втроем в двадцать семь раз приятнее, чем вдвоем",
j — Как мне любить вас обеих сразу?! Как сделать,
Н чтобы вы обе взяли от меня все, что я могу дать вам?!
( — Наши фантазии помогут нам в любви! — отзы-
вается Аурелия.
...Вокруг него не две женщины, а восемь амазонок.
Грациозные тела с кожей цвета серебра и олова,
свинца и стали, гранита и шифера, рассвета и руин
приносят ему неимоверное удовольствие. Они реальнее
тех, которых он касается на самом деле. Мираж так похож
на действительность и так послушен всем желаниям!
140
Как мощный торнадо врываются эти видения. Его
возбуждение достигает пика одновременно с девушкой.
Он будет совершать это чудо еще и еще, вновь и вновь
испытывая сладостные судороги.
Но эта сказочная любовь вскоре теряет остроту
новизны... Он получает наслаждение от расслабления
и нежности, с которой они ласкают его.
Он раскрепощен полностью. Ничто больше не за-
ставляет его следовать тому определенному логическо-
му порядку, по которому он жил все это время.
Он пьет росу с ресниц Санси и вкушает ее грудь,
буквально буравит бедра и ягодицы Марии, и при этом
его мощное древко находится во рту Ирмины или
между грудей Вивек...
Он уже не понимает, кому принадлежит эта зеленая
копна волос — Эммануэль или Аурелии. А может, это
кожа Фужер, пахнущая снежинками? Или Самюэль
утоляет его жажду и увлажняет разгоряченный пенис?..
Может, это Вивек целует его бедра, а он покусывает ее
грудь? Лукас уже не знает, он это или его двойник... И
спрашивает себя, а не стал ли он навсегда одним из них?
А быть может, он лишь часть этого общего тела, но в
виде языка или губ...
Он вдыхает аромат, который источает Фужер. Ее
изменившаяся кожа так же мягка, как живот Ирмины... А цвет
глаз Аурелии в точности такой, как волосы Эммануэли. Он
приходит в себя, и все исчезает... Все эти существа, которые
только что жили и трепетали в его объятиях, рассеиваются как
туман. Какие-то легкие движения, клятвенные заверения,
гулкое эхо в пустом помещении... Все уходит...
Ему кажется, что в сгустившемся дрожащем мареве
вновь возникают образы женщин. Они доставляют друг
другу своей изобретательностью ни с чем не сравнимое
наслаждение. Лукас мог видеть такое разве что на древних
эротических миниатюрах. Их язычки подобны маленьким
экзотическим птичкам. В их глазах полыхает пламя,
способное спалить его дотла. Их нежные руки лесбиянок
ложатся на него как загадочные световые сигналы, осве-
щающие и рассеивающие серые иллюзии этого трехмер-
ного пространства.
Эммануэль и Аурелия тоже растворяются где-то в
ночи. Он хочет удержать их, сказать им, что урок любви
был слишком короток, что истина только начинает
принимать четкие очертания...
Но он не в силах произнести ни слова!
141
ГЛАВА ПЯТАЯ
БЕСКОНЕЧНОЕ ЧИСЛО СТЕПЕНЕЙ СВОБОДЫ НГ
„We have all the time in the world...44 Маленькое
животное наклоняет голову, прислушиваясь к голосу
давно умершего певца. Его большие умные глаза
внимательно следят за мужчиной, который поставил
пластинку. Они вот-вот вылезут из орбит, и весь облик
животного напоминает инопланетянина, неведомо как J
попавшего на эту землю. I
Огромные, выпуклые глаза лемура резко контр- V
астируют с узкими полуприкрытыми глазами ушедше- ]
го в музыку биолога.
Существо не больше кошки, с влюбленными гла-
зами, сидит на руках молодого ученого с фигурой
баскетболиста.
Эта сюрреалистическая картина предстала перед Лу-
касом, когда он вошел в дом Хироши. „Как странны
иногда проявления любви! Востину она подвластна всем!44
— потрясенно подумал он. q
Он застыл, слушая музыку, не произнося ни слова.
„We have all the time in the world:
time enough for life to unfold
all the precious things love has in store.
We have all the love in the world.
If that’s all we have, P
you will find we need nothing more. /
Every step of the way will find us
with the cares of the world far behind us.
Yes! We have all the time in the world —
just to love!
Nothing less, nothing more:
only love!44
Пластинка кончилась. Наступила пауза...
— Это же его последняя песня? Если я не ошибаюсь,
он записал ее перед самой смертью, — сказал Лукас.
— Да, — выходя из оцепенения, ответил Хироши.
— Девятнадцать лет тому назад. Мы тогда еще были
совсем детьми. Но достаточно было прослушать ее
один-единственный раз, и я знал ее наизусть!
Животное с неземными глазами, заметив, что ему
не уделяют должного внимания, вдруг стало издавать
странные гортанные звуки, явно выражавшие недо-
вольство.
142
Мужчины виновато посмотрели на него. Лукас
цГ пристально рассматривал его с минуту, а потом
У) произнес:
// — Что? Действительно ничего нельзя сделать?
— Если бы была малейшая возможность выйти из
этого состояния, Пентезиль помогла бы мне, — уверен-
но сказал Хироши.
— Как знать... Эта новая шкура так прекрасна, что,
может, она просто не хочет становиться прежней.
И Лукас невероятно гордился изобретением этого лю-
J бовного напитка. От прежнего окраса меха самочки
1/ лемура мало что осталось. Он, конечно, нс изменился
полностью, но после эксперимента вокруг животного
образовалась какая-то сияющая аура...
Серый окрас спинки, белый животик, черные, рас-
сыпанные вокруг глаз точки, черно-белые полосы на
задранном трубой хвосте — все переливалось нежными
шелковистыми бликами.
Ls* Это чудо напоминало радугу, словно произошла
» / детонация светящейся гаммы солнечного спектра. Пен-
тезиль, кажется, больше гордилась своим волшебным
превращением, чем ученый, способствовавший этому.
Сияющий спектр, который излучало животное,
обволакивал его и находился в беспрестанном
движении, создавая эффект марева. Это было настоль-
ко впечатляюще, что Лукасу в первое мгновение пока-
залось, что колебания этого нимба происходят в ритме
музыки. Потом он понял, что это была его собственная
интерпретация вариаций, которые, вероятней всего,
нужно было приписать эффекту солнечного потока,
интенсивность которого зависит от того, скрыты ли
созвездия за космической пылью.
Даже в телескоп Лукас никогда не видел такого
яркого свечения, такого завораживающего сияния ни у
одного небесного тела.
„Только художник-примитивист, — думал он, —
способен украсить звезду золотистыми лучами, бле-
ском драгоценных камней и разноцветной эмали. Это
больше подошло бы сказочным феям, чем серьезному
ученому../4
Лукас оглядел лабораторию и вдруг увидел, что
Талес — черная крыса — излучает ту же феерическую
ауру и явно гордится этим украшением. Он важно
расхаживал по клетке из угла в угол, словно де-
монстрируя свою исключительность.
Каллиоп и Каллипиж — бывшие бледные мышки —
143
тоже переливаются всеми цветами радуги...
Мармозетка Ипарш, до происшедшей с ней мета-
морфозы бывшая страшной непоседой, теперь не только
сияла, но и приобрела изысканность движений, до-
стоинство, чем заслужила почтительное уважение Лу-
каса.
— О, мой препарат делает не только элегантным,
но и интеллигентным! — воскликнул он, а потом
решительно заявил: — У нас будет еще время налюбо-
ваться ими. Теперь водворяй их в клетки и займемся
главным. — Он печально вздохнул. — Плохие новости
я прежде всего сообщу тому, к кому они в первую
очередь относятся.
— Что происходит? — озабоченно спросил Хироши.
— Я не хочу больше скрывать свое бессилие. Кра-
савица, ради которой все это было придумано, имеет
право знать, что имеет дело с глупцом и невеждой!
Хироши усмехнулся, всем своим видом показывая,
что это нс повод впадать в подобную панику...
Он не пытается успокоить друга и только молча
поглаживает Пснтезиль.
Она обвила его шею длинными руками и крепко
прижалась к нему. Сияя как лунный свет, Пентезиль
влюбленными глазами проводила Лукаса, выходящего
из комнаты.
Эммануэль раньше Лукаса пришла в ,,Pousse-cafe“.
Разговаривая с ним по телефону, она переспросила:
— Плохая новость? Подожди, сейчас я приеду к
тебе!
— Я не в Марамуйе, — ответил он. — Встретимся
в бистро.
Именно в этом бистро она раньше встречалась с
Марой, потому что школа, в которой училась девочка,
находилась буквально в двух шагах. Сегодня Эмману-
эль хочется, чтобы ее увидели здесь целующейся с
мужчиной.
— Хотел поговорить с тобой о подарке, который я
готовил ко дню твоего рождения, — начал Лукас,
подсев к Эммануэль.
— Ты хочешь у меня его отобрать? — с шутливым
испугом восклицает она. — Должна тебя предупредить
— это будет не так просто!
— Нет, я не об этом... Намечался еще один подарок,
но он не был вовремя готов... Хуже другое — я уже
наверняка знаю, что он никогда не будет готов, ни к
Рождеству и никогда вообще! Никогда!
144
— Ну и что? Разве ты обязан мне постоянно
что-нибудь дарить! Просто скажи мне, что это такое,
чтобы я могла носить в сердце память о твоих благих
намерениях. Если хочешь, конечно!
— Ты сама подала мне эту идею, когда испытывала
мой препарат в Марамуйе. Ты мечтала о красках,
которые покрывали бы тело как множество слоев кожи,
окутывая тебя и создавая при этом иллюзию парения.
Я загорелся желанием дать тебе эту возможность —
перевоплощаться. Я решил эту задачу сравнительно
быстро. После твоего дня рождения я думал, как это
назвать. И название тоже было подсказано тобой! И
только ты поняла бы его смысл: Hcliaque-три в третьей
степени!
— Ты помнишь все, что я когда-нибудь говорила?
— Волнение Лукаса до глубины души тронуло ее.
— Это изобретение имело для меня огромное зна-
чение только потому, что оно предназначалось тебе в
дар.
Эммануэль изо всех сил пыталась скрыть свое вол-
нение.
— Почему ты говоришь об этом в прошедшем
времени? Не прерывай работу, и когда-нибудь ты
наверняка создашь это, — убеждала его Эммануэль.
— Смотря что понимать под словом создать, —
возразил ученый. — Кое-кто утверждает, что он уже
создан. Мой препарат действует. Он действует чересчур
хорошо — его действие невозможно остановить!
— Что-то я не совсем понимаю, о чем ты!
Лукас глубоко вздохнул, глядя в окно:
— Я провел эксперимент, и он удался. Они букваль-
но сияют. Весь ужас состоит в том, что сияют они
постоянно, и я уже не могу вернуть им первоначальный
вид...
Она облегченно расхохоталась и, перегнувшись че-
рез столик, нежно поцеловала его.
Это нисколько не утешило ученого. Он удрученно
твердил:
— О, я просто теряюсь в догадках! Препарат действует
безотказно несмотря на дозировку! Но превращение не-
обратимо, хотя я испробовал все возможное и невозмож-
ное. Безрезультатно! Больше я ничего не могу поделать!
Теперь у меня навязчивая идея, что кто-нибудь примет
капельку Heliaque-три в третьей степени и никогда уже
не сможет вернуть себе первоначальный облик!
— Ты поражаешь меня, мой маленький гений! Для
с
145
меня. Он
не найду
Никакой
и домохо- J
все цвета (I
ученого не должно существовать слова никогда. Кто
знает, может, действие препарата пройдет через три
или через двадцать семь месяцев?!
Лукас что-то раздраженно пробурчал.
— Помнишь китайскую пословицу? „Остерегайся
пророчествовать! “
— У меня есть друг, который мудрее
смотрит в будущее реалистично. Если я
противодействия, все потеряет смысл,
разницы — сиять будут все: и секретарша
зяйка. Одна придет на работу, излучая
радуги, а другая появится в таком же виде в супермар-
кете!
— Мне трудно сказать тебе сейчас, как я к этому
отношусь, — сказала Эммануэль. — Какого пола твои
подопытные?
— Мармозстка по имени Ипарш, мужского пола,
самочка лемура... — монотонно заговорил Лукас.
— Не строй из себя неудачника только потому, что
ты сейчас несчастен, — оборвала его Эммануэль. — Я
не смеюсь над тобой — я хочу помочь тебе обрести веру
в себя... Где эти твои сияющие животные?
— В лаборатории моего друга, куда дилетантам вход
воспрещен!
— Я знаю этого человека! — уверенно сказала
Эммануэль.
Лукас удивленно посмотрел на нес.
— Я сю не видела, я слышала его голос по твоему
автоответчику, — созналась Эммануэль.
— Значит, ты знаешь все. Хироши серьезный уче-
ный — медик и фармаколог. Мы не можем рассчиты-
вать, что он отступит от своих принципов и допустит
тебя к себе, но я бы мог попросить его принести одно
из животных ко мне в лабораторию, — пояснил Лукас.
— Нет, лучше к Аурелии в мастерскую. Это ее
обрадует, потому что число двадцать семь для нее
имеет такое же важное значение, как и для меня.
Он удивленно взглянул на Эммануэль:
— Мне еще столькому надо у тебя научиться!
Она воскликнула:
— Неужели я могу чему-нибудь научить ученого?
— Любви! — тихо сказал он. — Я хотел бы на-
учиться любить так, как ты!
Она рассмеялась:
— Мне удаются только мои браки и больше ничего!
Не дав Лукасу ответить, Эммануэль условилась
встретиться с ним у Аурелии и вышла из кафе.
— Пэбб! Неужели еще существуют мужчины, кото-
рым нужно учиться любить!
— Для начала им следует научиться любить
женщину, ведь любовь мужчины к женщине — недав-
нее открытие!
— Ах вот оно что!
— Эпоха любви мужчины к женщине начина-
лась, по всей вероятности, с того, когда Абеляр
влюбился в Элоизу. До этого прекрасного дня
мужчины любили только друг друга. Они называли
это дружбой и считали, что живут в земном раю.
— Поистине это средневековье!
— Для многих людей это не имеет ничего общего с
гомосексуализмом — просто это стремление женщин и
мужчин развиваться обособленно друг от друга, надеясь
таким способом кратчайшим путем попасть в рай.
— Держу пари, что этот способ нашептал им дьявол!
— воскликнула Эммануэль. — Вы поняли, почему Жан
тогда, на вернисаже, не желая быть замеченным, покинул
зал? Думаю, что я поняла! Он уважает мою свободу и не
хотел навязываться. Он предоставлял мне возможность
самой сделать выбор — хочу я его видеть или нет, самой
решить — что мне во благо, а что во вред.
Дюайд задумался. Эммануэль знает о чем... Свобода,
как любовь, ее лучше искать вместе, чем поодиночке.
Она порывисто обняла его.
— Пэбб! Я так рада, что мы познакомились! Если
я надумаю в дальнейшем сделать еще один шаг к
свободе, то он ознаменуется тем, что я выйду за вас
замуж! Но, может быть, для этого потребуются годы!
— Я могу подождать, — невозмутимо произнес
Пэбб.
Когда Хироши и Лукас приехали в мастерскую
Аурелии, Эммануэль была уже там. Лукас немного
удивился, увидев там незнакомую девушку. Лоне — так
ее звали — сидела за мольбертом и делала наброски.
Фужер, наполовину закутанная в черный тюль,
раскинувшись на низком диване, позировала ей. Тут
Лукас заметил еще одну неизвестную девушку, пред-
ставившуюся Илоной.
Он вспомнил это имя. Кто-то говорил ему, что она
официантка. Но судить о том, похожа ли она на
официантку, было трудно: на девушке не было ничего,
кроме украшений.
147
— Лоне начала писать се два месяца назад. Смотрите,
как хорошо у нее получается! — похвалила Аурелия.
Лукас и Эммануэль заглянули через плечо художницы,
но не поняли, что могло вызвать у Аурелии такой восторг.
Кроме нескольких не связанных между собой штрихов,
на бумаге ничего не было. Аурелия улыбнулась и, сняв
покрывала с нескольких полотен, показала картины Ло-
нс.
Лукас удивленно присвистнул, а Эммануэль не
<i могла удержаться от похвал.
J — Я работаю, — не оборачиваясь, застенчиво ска-
й* зала Лоне.
Диадема из драгоценных камней на спиралеобраз-
ных волосах Илоны; серьги в виде сеточек из белого
золота, украшенные похожими на застывшую лаву
камнями, оттягивают мочки ее ушей; три цепи
толщиной с палец обвивают ее шею; граненый кулон
прячется в соблазнительной ложбинке между грудями;
орлиные когти обрамляют пупок, пояс на бедрах отде-
// лан вавилонскими самородками... Спирали, свисавшие
р с него, едва прикрывали волосы в низу живота; брас-
леты из разных металлов причудливой формы охваты-
вали не только запястья, но и щиколотки; множество
колец унизывало пальцы; серьга, висящая прямо над
бутоном плоти, прятавшимся в шелковых зарослях, и
золотая цепочка, проходящая по нежным лепесткам,
небольшой жетон с выгравированной монограммой,
буквально впившийся в бедра, заставил их раздвинуть-
ся настолько, что ее лоно было открыто взорам гостей
ателье Аурелии... Все это Лоне точно переносила на
бумагу, подчеркивая эффектную округлость упругой
груди, весьма искусно передавая шелковистость руна.
И в довершение ко всему два-три точных штриха
придали портрету Илоны нечто неслыханно скандаль-
ное...
Лонс вся напряглась, ожидая от любопытных
посетителей критических замечаний. Но Хироши вос-
торженно воскликнул: „ Каданс! “
Но Лоне все еще насторожена. Она искоса погляды-
вает на обступивших ее людей, но, окончательно
убедившись, что все в восторге, перестает обращать на
них внимание и лишь счастливо улыбается Аурелии.
Илона оставила свою подружку у мольберта и
грациозно приблизилась к Хироши, который сидел чуть
поодаль, поставив перед собой какой-то ящик.
— Что же за сюрприз там внутри? — спросила она.
148
Ученый поразился тому, как ее голос гармонирует
с этой наготой, едва прикрытой металлическими и
ювелирными украшениями. Он всецело поглощен со-
зерцанием этой живописной фигуры и не отвечает.
Аурелия, которая следит за всем, что происходит в
ателье, спрашивает, можно ли присутствовать ее де-
вушкам при демонстрации животных или лучше будет
отослать их.
Лукас, позабыв, что собирался устроить все
конфиденциально, воскликнул: „Нам их будет очень
недоставать!“, но, заметив краем глаза усмешку
Хироши, понял свой промах и поспешно добавил:
— Конечно, если присутствующие при этом сохра-
нят все в строгом секрете!
Фужер томно прошептала ему на ухо, кутаясь в
свою черную шаль:
— Не волнуйся так, мы будем немы как рыбы.
Эммануэль говорит, что если Лукас доверяет ей и
Аурелии, то он не должен сомневаться и в девочках:
они неотъемлемая часть Аурелии.
Лукас представил Хироши:
— Доктор Канеко, мой друг!
Илона, казалось, только этого и ждала. Она
вскочила и стала целовать Хироши в губы. Доктор
обнял голую девушку, опоясанную украшениями,
прижал ее к себе и замер в поцелуе.
Ящик открыли. Хироши подошел к нему и бережно
достал оттуда самочку лемура. Она испуганно прижа-
лась к ученому, часто моргая от резкого света и
удивленно разглядывая окружающих. А те застыли от
изумления, и восторженный шепот прошелестел по
ателье:
— Какая красота!
— Чудо! Это непостижимо!
— А сияние! Она просто светится!
— Сказочно! Словно живое солнце!
— Неземное создание!
— Какой он прелестный! — воскликнула Илона.
— Она! — поправил Хироши. — Позвольте пред-
ставить — моя подружка Пентезиль.
Илона знает о чудодейственном препарате только
от девушек, составлявших композиции в серых тонах.
Осторожно погладив мех лемура, она спрашивает
Хироши:
— А как она выглядела, до того как засияла?
— Прекрасно! Она была чем-то похожа на тебя!
149
— А какой она породы? — заинтересовалась
Аурелия.
— Если вам будет угодно, той же, что и мы, —
ответил он, едва подавив улыбку. — Если вернуться на
несколько миллионов лет назад, можно встретить на
основной ветви нашего генеалогического древа одного
из его родственников.
— Не может быть, чтобы у нас были общие предки,
— ведь мы так мало похожи! — воскликнула Лоне.
— Вполне может быть, это еще не доказано, и
поэтому я отношусь к ней как к девушке, — ответил
Хироши.
Предмет всеобщего внимания настороженно та-
ращит свои огромные глазищи на обступивших его
девушек, вцепившись в своего хозяина.
— Похоже, она ревнует, — замечает Эммануэль.
— Это потому, что она старомодна, — защищает
свою любимицу Хироши. — Дайте ей время побороть
свои дремучие инстинкты, и вы увидите, как она
прекрасна!
Эммануэль с любопытством рассматривала обезьян-
ку.
— Вам нравится, что ваша Пентезиль так сияет?
— Конечно, это ей очень к лицу!
Следуя какому-то внутреннему импульсу, Фужер
кокетливо взяла Лукаса под руку.
— Когда вы будете испытывать на нас свои новые
таблетки? Ведь вся эта красота, так поразившая нас,
ваших рук дело?
— Увы — это так! — сказал Лукас.
Все наперебой стали восклицать приблизительно одно
и то же: „Это изобретение фантастичнее прежнего!..
Результат еще более впечатляющий!.. Мы хотим испро-
бовать его на себе!.. Почему же мы не начинаем?!"
Лукас растерян. Пытаясь перекричать громкий хор
голосов, он объясняет им, что этот препарат несовер-
шенен, так как его действие необратимо. Девушки
разочарованно притихли.
— А почему это так опасно, ведь те ваши таблетки
были совсем безвредными?
— Для здоровья мой препарат абсолютно безвреден!
Все четвероногие, которым он был введен, чувствуют
себя превосходно, у них даже поднялся жизненный
тонус, как от женьшеня... Они просто светятся
оптимизмом!
Лоне твердо произносит:
150
— Тогда этот препарат необходим тем, у кого
w® депрессия.
Г) Но Лукас не разделяет этого мнения. Аурелия,
// озабоченная настроением Лукаса, берет его под руку.
— Главное, не расстраивайся из-за этого. Тебя еще
ждут другие открытия и, надеюсь, без неприятных
сюрпризов!
Он с нежностью посмотрел на нее, но промолчал.
Лоне не успокаивается:
<1 — И этого достаточно, чтобы испытать необыкно-
। венные приключения!
п/ Фужер, которая все еще держит Лукаса под руку,
Г продолжает фантазии подруги:
— Астронавты, несущие марсианам нашу моду, и
люди, которые отправятся в Амазонию, будут
счастливы прожить остаток своих дней, сияя всеми
цветами радуги!
Аурелия задает Эммануэль вопрос, которого та
давно ждала:
/j — К ты? Ты бы пошла на такой риск?
р — Нет! — отрезала Эммануэль.
Это „нет!" прозвучало как удар грома среди ясного
неба. Все взгляды устремились на Эммануэль.
— Ты ведь не раз проделывала нечто подобное... —
разочарованно проговорила Аурелия.
— Единственное, что меня в этом пугает, это
невозможность измениться когда мне того захочется.
Во всех смыслах! — твердо сказала Эммануэль.
— Всю жизнь быть такой красивой — разве это
плохо! — размечталась Лоне.
Эммануэль горячо заговорила:
— Не уверена, что постоянно находиться в одном
обличье заманчивая перспектива. Счастье в том, что
можно изменять себя и окружающих.
Илона согласилась, дооавив:
— Это просто неприлично — постоянно сиять!
Хироши пристально взглянул на торчащие соски
этой энергичной красавицы и отметил, что она очень
соблазнительна. А Лоне продолжала:
— Несмотря на то что это существо так эффектно
сияет... Значит, на всех женщин препарат будет оказы-
вать одинаковое воздействие.
— Раз есть сомнения, я должен отказаться от
испытания!
Аурелия набралась смелости и вполголоса сказала
Эммануэль:
151
— Если бы я была уверена, что тебе очень хочется ?
этого, я бы испробовала это на себе. Вряд ли у меня
Ъ еще будет такая возможность доказать тебе свою лю- ПГ
h бовь! \л
Эммануэль прижалась головой к виску Аурелии и,
помолчав немного, растроганно сказала:
— Я не допущу, чтобы кто-нибудь, кого я люблю,
сделал то, на что я сама никогда нс решилась бы!
Запомни это!
5 Лукас считает дискуссию оконченной. р
— Неужели вы думаете, что найдется какой-нибудь <1
безумец, который пустился бы в путешествие, не бу-
дучи уверен в том, что он вернется назад! |
— Я хочу совершить такое путешествие!
Тон, которым было сделано это заявление, полно-
стью исключал возможность шутки.
Все повернулись в ту сторону, откуда донесся этот
голос. В общей суматохе никто не обратил внимания
на то, что в мастерскую вошла еще одна деву<шка.
Внимательно слушая их, она приняла твердое решение. \jj
р Лукас хотел было спросить кто это, но странное с
выражение лица Эммануэль удержало его.
Девушка приблизилась к нему. Ее волосы
отсвечивают лунным светом. Зеленые, как листва,
глаза кружат ему голову, и он мысленно спрашивает:
„Но почему? Почему именно ты?! Зачем?! Ты и сейчас
сияешь своей красотой! Ты уже похожа на радугу! Чем г
гА помогут тебе мои псевдокристаллы? Тебе, когда ты 1
U сама чистейший кристалл!14 1м
Она заволновалась, думая, что он не расслышал ее '
слов, и четко и громко повторила:
— Я хочу, чтобы ты преобразил меня! Так, как это
сумеешь сделать только ты! Я ничего не боюсь!
И он понял, что никакие уговоры нс помогут, и она
не изменит своего решения...
На следующее утро Петра разыскала Эммануэль.
— Почему ты против? — с порога сердито спросила
она.
— Потому что это ребячество — превращаться в
радугу навсегда!
— Ты не считаешь, что надо обладать свободой
изменяться по своему желанию?
— Это глупо! Если ты выпьешь эту таблетку, то как
раз потеряешь свободу! Ты день изо дня, год из года
будешь сиять всеми цветами радуги, всю свою жизнь!
И ничего не сможешь больше изменить! А если это тебе
152
в конце концов надоест? Или это надоест окружа-
ЭДГ ющим?
— Чем это будет хуже моего сегодняшнего поло-
жения, когда я вынуждена довольствоваться цветом
кожи, данным мне от рождения?
— Но ты нс так бросаешься в глаза, — сказала
Эммануэль.
— Ах, не бросаюсь в глаза! Но все смотрят на меня,
как на восьмое чудо света!
И — Потому что ты красива!
I — Если я так хороша, что люди останавливаются,
разинув рты, я могу позволить себе быть еще чуть
красивей. Безгранично красивой! Такой красивой, ка-
кой сделает меня препарат твоего волшебника! —
воскликнула Петра и, засмеявшись, добавила: — По-
думай, почему мне должна надоесть та красота, если
мне нс надоедает эта?
— Потому что ты будешь единственной в своем роде.
— Кто-то же должен быть первым! — возразила
Петра.
„Что ж, она права!44 — думает Эммануэль, но вслух
произносит: — Будь, пожалуйста, благоразумней!
— А ты? Ты разве благоразумна? Разве все люди
согласны с твоими идеями? С твоими теориями о
любви, сексе, браке?.. Разве все они считают их нор-
мальными? Нет! Ты уже сейчас единственная в своем
роде!
— Меня нс интересует, соглашаются с моими иде-
ями люди, которые меня не любят, или нет. Мне
достаточно быть любимой теми, которые, как и я,
создают себе необыкновенную жизнь!
— Я тоже хотела бы стать частичкой этой необык-
новенной жизни. Но я не могу мыслить как ты, я
устроена по-другому. Я не могу делать все, что делаешь
ты, потому что я создана иначе. И выйти за рамки
своего образа я смогу, только став кометой!
Кажется, Эммануэль смягчилась. Глаза девушки
засияли надеждой.
— Даже если я не смогу быть такой, как ты, я хочу
быть вместе с тобой в твоем необычайном мире! Тогда ты
будешь любить меня!
— А разве сейчас я тебя не люблю?
— Недостаточно сильно! И я страдаю от этого!
Аурелия приводит те же доводы, что и Петра:
— С тобой всегда опережаешь время. Чувствуешь
себя уже другой, не той, что вчера. Петра живет по
153
твоим законам, не признавая ограничений. Она
стремится к бесконечности! Ты магически действуешь
на этих одалисок, они восхищаются твоим отношением ; \
к любви. Когда мы еще не были знакомы, я часто \V
задумывалась над их будущим, но ты разрешила все
мучившие меня вопросы. Для меня открылась истина,
что только совершенство имеет будущее!
Эммануэль попыталась возразить против того, что-
бы из нес делали какой-то пример для подражания.
Аурелия остановила ее жестом. р
— Я нс делаю из тебя идола, которому все должны
поклоняться. Я просто глубоко чувствую тебя, а это
значит, что бы я ни делала, я всегда невольно думаю
о тебе.
Пэбб задумчиво произнес:
— Петра не пытается убежать от повседневности.
Она ищет собственную траекторию, и если найдет ее,
ей не страшно будет двигаться вперед — она никогда
не будет топтаться на одном месте. — И, повернувшись
/J к Эммануэль, добавил: — Вы никогда не повторяетесь,
> и вам ни к чему все эти препараты. Лукас должен был
понять это.
— Но Лукас вообще не задумывается над этим! Он
категорически, решительно против подобного экс-
перимента!
Жан сочувствует и Лукасу и девушке, пожелавшей
стать подопытным кроликом:
— Настоящий ученый не пускается в авантюру, не
будучи уверен в результате, а тем более не будет ставить
опыты на оеспомощной девушке. Честь обязывает! Но в
конце концов никто и не требует от Лукаса быть святым.
Его миссия — быть просветителем.
— Значит, наука беспринципна? — обратилась ко
всем Эммануэль.
Марк покачал головой.
— Разве принципиальность в своей основе не ставит
себе задачей пробудить в нас чувство ответственности?
— сказал он. — Открытие сделано, и нельзя повернуть
вспять! Но кто может знать наперед — полезно оно или
разрушительно?
— Ты удочерил Шеврстту? — спросила Эммануэль.
— Может, Лукасу удочерить Петру, после того как она
проглотит его таблетку?
— Это было бы как „Гран-при11 за научное
открытие! — воскликнул Жан.
Эммануэль волновала правовая сторона дела:
154
— Лукас рискует попасть в тюрьму!
— Весьма вероятно, — согласился Жан. — Ведь он
официально не зарегистрировал свое открытие и, сле-
довательно, не имел права экспериментировать на
людях. Разве ты не напомнила ему об этом?
Пелаж, у которого сегодня было лирическое настро-
ение, вспомнил „Песнь о Нибелунгах4':
— Помните, Брунгильда воскликнула после смерти
Зигфрида, что самый преданный должен был предать
ее, чтобы она снова могла почувствовать себя
женщиной!
Никто не понял, какие ассоциации навели Пелажа
именно на эту мысль...
Пэбб попытался оправдать выбор Петры:
— Каждый вправе беспрепятственно выбрать
смерть, если ему этого хочется, и иметь право уст-
раивать свою жизнь так, как ему хотелось бы. Ведь
Петра просит Лукаса только лишь о том, чтобы он
помог ей стать более человеком! Пойти наперекор
природе!
р Эммануэль поинтересовалась мнением Пенфезера.
— Меня несколько удивляет, что ученым запреща-
ют менять облик людей, в то время как парикмахерам
никто не препятствует в этом. И я считаю, что ради
того, чтобы завоевать любовь, не грешно отступить от
общепринятых норм, — глубокомысленно заявил ма-
жордом.
Эммануэль сообщила Лукасу, что она осталась в
одиночестве, возражая против эксперимента.
— Может, и не стоит ее отговаривать, если она так
решительно настроена, но я прежде всего не должен
терять голову, — ответил Лукас.
Друзьям удалось поколебать уверенность Эмману-
эль, хотя сначала она была в ужасе от этой затеи.
Мало-помалу она сдалась окончательно.
Петра ничего об этом не знала. Она перестала досаж-
дать Эммануэль и вернулась к своим балетным па.
— Петра тоже ограничена рамками этой жизни, —
говорила Эммануэль Лукасу. — Нам не помогут тут
метафоры и астрономия, которыми я увлекла когда-то
Аурелию и Пэбба. Петра не собирается оставлять нас
— она хочет любить и жить в этом мире, она хочет с
нами, ради нас и для нас сиять, как счастливое соз-
вездие!
Лукас прислушивался не столько к се аргументам,
сколько к переливам мелодичного голоса.
155
' — Heliaque-три в третьей степени даст Петре шанс^хМ
щ* сократить путь к звезде, которую она выбрала. — Она
]\ словно видела эту необыкновенную звезду. — Разве
1/ будущее Петры должно быть связано только лишь с \л
этой планетой, которая освещается только одним сол-
нцем?
Эта полная страсти речь произвела на Лукаса оше-
ломляющее впечатление. Если до сих пор у него и
оставались какие-то сомнения, то теперь он не коле-
<1 бался, хотя ему трудно было решиться. Разум говорил р
1 ему, что это безумие, но Эммануэль во что бы то ни I
ral стало стремилась узнать, на что может быть способна
женщина. И метод, которым она хотела это сделать,
был бы более чем эротическим.
В конце концов она заявила, что к этому вопросу
— будущему Петры — надо подходить не с позиции
здравого смысла, иначе ей придется до скончания дней
своих ждать согласия изобретателя. Они все должны
собраться и убедить Лукаса, что он просто обязан это
/j сделать.
р „Мы слишком долго внимали голосу благоразумия, с
— думала Эммануэль. — Желание Петры не следует
рассматривать как этическую проблему, в его основе,
несомненно, лежит эротика.
Жар четырех солнц... Что ты хочешь растопить?
Упрямство Лукаса? Для этого понадобится сверхдоза!
Все начало бы буквально кипеть!44 Р
А Ход ее мыслей был прерван приходом ее друзей в 1
3 Марамуйе. Сюда, в этот дом, который был для нее ь
7 символом любви и открытий, они пришли впервые.
— Только здесь я смогу до конца понять, что для
меня каждый из них. И я буду танцевать от счастья!
Танцевать! Петь! Кричать! Смеяться! Прыгать!
Она так стремительно бросилась Лукасу на шею,
л что он не смог удержать равновесия, и оба упали на г
' \ пол. Как тогда, в тот радостный день! Счастливый день! *
Н Мы созданы для того, чтобы валяться на земле! \
( Она наслаждалась изумлением и восторгом, кото-
рые вызвала у ее друзей лаборатория Лукаса.
Марк был сполна вознагражден за свое долготерпение.
Жан — за свое доверие. Аурелия искала подходящую
аналогию, сравнивая эту фантастическую лабораторию то
с орбитальной станцией в космосе, то с минаретом в
Кордове, позолоченным восходящим солнцем...
Все эти восторги вызвали у Эммануэль видение
сияющей Петры. В мечтах она уже ласкала ее... „О мой
156
?лунный камень! Я помогу тебе стать быстрой кометой!
Мое божественное сияние! Мой мираж! Мое отра-
жение!.. “ Она безмерно любит ее и мысленно беседует
с ней: „Ты тоже хочешь быть моим солнцем? Нет! Ты
будешь средоточием будущей солнечной системы! Ты
будешь рождать планеты, звезды... Ты увидишь расс-
веты, которые до тебя никто не видел. Ты будешь
существовать в бесконечности!“
Слезы счастья навернулись на глаза Эммануэль.
О, какой прекрасный мир создаст она для Петры! В нем
стоит жить вечно, и за это можно отдать все! Перед Эмма-
нуэль возникают новые видения... Эти иллюзии так прекрас-
ны, что не хочется возвращаться в реальность. Вечные
ценности — нежность, дружба, любовь и готовность помочь
— вовсе не устарели, этот мир просто немыслим без них.
Люди редко думают о будущем. Они поглощены
сиюминутной суетой. Они не нуждаются в этом иллю-
зорном, призрачном мире...
Великий Эремит из Марамуйе счастлив, что видит
своих друзей в святая святых — своей лаборатории. Он
не знает, как угодить гостям и старается предугадать
любое их желание.
Но что-то в поведении Аурелии заставило его на
миг позабыть о других. Он вдруг заметил, с какой
страстью она пожирает глазами Марка. А ведь еще
недавно она и мысли нс допускала, что может стать его
любовницей! Что же произошло? Почему вдруг такая
метаморфоза? Она держалась с ним как обычно, а
сейчас не спускает с него глаз! Быть может, эта
завораживающая атмосфера лаборатории пробудила в
ней затаенное желание? Аурелия знала, что любима
Эммануэль, любима женщиной, которой она отвечает
тем же, и этим внезапно вспыхнувшим чувством к сс
мужу она подсознательно благодарила ее.
Аурелия удивительно походила на Диану-охотницу,
выслеживающую оленя. Лукас со все возрастающим
интересом наблюдал, как Аурелия, сжав руку Марка,
старалась словно ненароком прижаться к нему. Он
видел, как она с невинным видом ухитрилась зацепиться
за одного из роботов, и две верхние пуговицы ее платья
с треском оторвались. Ошеломленному Марку открылась
прекрасная грудь, жаждущая его ласк. Потом она
проделала еще один маневр, попросив Марка под-
садить ее на высокий столик, и, задрав при этом как
можно выше подол платья, продемонстрировала ему
нс только свои прекрасные ноги... Усевшись поудоб-
157
нее, она положила подбородок на колени, не оставляя
Марку никаких сомнений относительно своих наме-
рений. А что же испытывает Марк? Может, он еще не
знает, как себя вести в такой пикантной ситуации?
Любовь к Эммануэль вызвала в нем желание к ее
возлюбленной, и он знает, что это доставит удо-
вольствие его жене.
Как бы то ни было, он нс может противиться
захлестнувшему его чувству. Он сумел переступить
через еще один предрассудок и считал это своей оче-
редной победой.
Эммануэль была счастлива.
Через полуприкрытые веки она наблюдает за этой
зарождающейся любовью, отмечая, что Жан тоже очень
доволен таким поворотом событий.
Лукас как хозяин дома решил взять на себя роль
доброго ангела. Он сделал первый шаг, на который пока
никто не решался. Он предложил всем подняться на
галерею, предупредив, что лифт может поднять за один
раз не больше троих.
Он проводил наверх Марка и Аурелию и, хлоп-
нув себя по лбу, заявил им, что забыл показать
Жану осциллограф. Оставив их наедине, он сказал,
что остальные присоединятся к ним попозже.
Эммануэль, Лукас и Жан поднялись наверх через
час, опасаясь, что застанут Марка и Аурелию за
платонической беседой об искусстве, и с облегчением
вздохнули, увидев, что их опасения напрасны.
Узкое спартанское ложе, которое так хорошо было
знакомо Эммануэль, содрогалось от мощных толчков не-
ожиданных любовников. Лукас был рад, что его холостяц-
кое жилище обретало все более эротический дух. Из
скромности он нс ставил себе это в заслугу, но все-таки
именно он помог влюбленным решить свои проблемы!
Жан, по-видимому, был доволен, что его жена
изменила свое отношение к Марку, и вместе с Эммануэль
радовался происходящему.
Эммануэль же получала подарок за подарком. По-
дарок, который Марк и Аурелия ей сегодня препод-
несли, заключался в том, что они подарили себя друг
другу.
Лукас помнил, сколько сил ушло на уговоры Марка,
на преодоление его упрямства, которого ему было не
занимать. Но в глазах Аурелии сверкали солнечные
искринки настоящей свободы, и они не могли нс раз-
жечь пламя страсти в его душе.
158
„Решением парадокса может стать только новый
парадокс. Интуиция Эммануэль сияет ярче, чем Пен-
тезиль. Она еще не знала, что Марк и Аурелия будут ПГ
принадлежать друг другу из любви к ней, но она точно \л
знала, что их пример будет способствовать тому, что я
уступлю Эммануэль из любви к ней и моим друзьям!“
— размышлял Лукас.
Он радостно засмеялся. Он смеялся над ними и, что
самое главное, над собой.
„Значит, они все собрались сегодня здесь, чтобы п
замолвить словечко за Петру, хотя даже не /
произнесли еще ее имени. Они, по-видимому, хотят
узнать, не изменил ли я своего решения. Логике
влюбленных не может противостоять ни один аргу-
мент. Марк и Аурелия поняли, что они были нам
обязаны, и отдались друг другу. А я? Когда четверо
друзей показывают мне, что такое любить, то я уже
не могу сказать нет!“
Лукас хотел поделиться своими мыслями с Эмману-
эль и вдруг увидел, что она прижалась к бедру \j;
Аурелии, но так, чтобы не мешать Марку обнимать ее.
Эммануэль была просто на верху блаженства. Она
пощипывала губами золотистый затылок Аурелии, она
теребила ее мягкие локоны, осыпала поцелуями ее
плечи, спину, гибкую, как у антилопы, бедра, которые
вздрагивали от ее прикосновений.
Она властно раздвинула ее ноги, по которым про-
бежала мелкая дрожь. Ей удалось добраться губами до Г
самого потаенного места подруги, но оно было еще L
занято Марком, который только что излился в нее.
Почувствовав нетерпеливый язык Эммануэль, он слег-
ка отстранился, чтобы она могла утолить жажду его
семенем. Сердце Эммануэль билось так сильно, словно
она впервые испытывала подобное наслаждение. Она
жадно слизывала живительную влагу с ароматных
лепестков, с трепещущего бутона Аурелии, а потом
запустила свой язык так глубоко, что долгая сладостная
судорога сотрясла все тело Аурелии...
Она прекратила свои неистовые ласки, лишь после
того как Аурелия вторично испустила громкий стон,
возвещавший о всепоглощающем оргазме. И стон этот
был не менее сладостным, чем в первый раз, с Марком,
но все же это наслаждение было совсем иным...
Марк! Эммануэль почувствовала к нему благодар-
ность, и это пробудило в ней желание. Она обхватила
его пенис губами. Марк не противился, зная на-
159
стойчивость своей жены. Он пассивно лежал, позволяя
делать с собой что угодно, и она вызвала у него столь
сильную эрекцию, что он громко стонал от ее легких
покусываний.
Никто из пятерых собравшихся на галерее за все
это время не проронил ни слова, пока Аурелия не
воскликнула:
— Жан! Возьми Эммануэль! Вместе с Марком!
Жан не заставил себя долго ждать...
Оба мужчины бессильно откинулись на спину. Жан
вспоминал, как Эммануэль, когда он лишил ее
невинности, спела ему песенку, которую помнила еще
со школьных времен:
О замок!
Перед тобой твои поклонники,
Распахни свои парадные ворота!
Не бойся, уже утро!
А когда ночь будет томиться от любви,
Изъяви благосклонность и открой свои задние воро-
та! “
В те годы, которые они провели вместе, Эммануэль
всегда стремилась к тому, чтобы он мог удовлетворить
ее с обеих сторон. И все же она чуть не вскрикнула от
резкой боли, когда они своими мощными пенисами
пронзили ее: Марк через влагалище, а Жан — через
анус. Она торжествовала: оба ее супруга слились в ней
воедино, и это было еще одним подтверждением того,
что она не ошиблась в понимании смысла супружества.
Когда она сполна насладилась ими, ей захотелось,
чтобы заполнились все пустоты ее тела! Но Лукас уже
целовался с Аурелией. Эммануэль не хотела их раз-
лучать, но Аурелия, почувствовав желание подруги,
сама направила пенис Лукаса в ее рот. Одной рукой
она сжала свою грудь, а другой — грудь Эммануэль,
и ей почудилось, что она ласкает грудь одной и той же
женщины.
Сознание почти покинуло Эммануэль. Она была на
вершине блаженства, и, казалось, ничто не может
разрушить этих чар.
Через два дня Марамуйе преобразился. Приборы
Лукаса были все еще здесь, но стояли отодвинутыми к
стене, и середина комнаты освободилась. То тут то там
стояли высокие и низкие кресла, но зрителей в лабо-
ратории не было.
Пэбб, Жан и Марк, Эммануэль и натурщицы Аурелии
находились тут же, тихо переговариваясь. Одни ста-
рались скрыть нервозность, другие напускали на себя
равнодушный вид, но это всем плохо удавалось.
Лукас нс хотел придавать излишней помпезности
демонстрации маленькой овальной прозрачной капсу-
лы, которой надлежало дать новую жизнь Петре. Он
положил пилюлю на плоскую фарфоровую тарелочку.
Эта крошечная, ничем не примечательная капсулка
привлекала всеобщий интерес. Все присутствовавшие
то и дело украдкой бросали на нее любопытные взгля-
ды. Эти взгляды выражали не меньший страх, чем глаза
заложников, следящих за ручной гранатой в руке
человека в маске.
Не хватало только Аурелии. Она сама вызвалась
привести Петру.
К назначенному часу Лукас распахнул двери, и
почти в тот же миг вошла Аурелия. Она была одна.
Оглядев всех собравшихся растерянным взглядом, ху-
дожница зарыдала.
— Петра мертва! Вчера вечером ее растерзала на
улице толпа фанатиков!
Сдавленный крик ужаса взметнулся ввысь и тотчас
замер, отдаваясь эхом в углах... Отчаяние и горе
отразились на лицах собравшихся, превратив их в
пепельно-серые, словно внезапно оживший вулкан за-
сыпал все вокруг серой пылью.
Аурелия еле слышно выдавила:
— Убийцы даже не убежали. Они кричали, что если
бы Петра была одета как все нормальные люди и не
отличалась от других, с ее головы не упал бы ни один
волос...
Двое первыми очнулись от потрясения.
Лукас яростно закричал:
— Какая несправедливость! Они готовы убить каж-
дого, кто не похож на них!
С искаженным от гнева лицом Эммануэль сорвала
с себя платье и исступленно разорвала его в клочья.
Потом она молниеносно схватила капсулу и проглотила
ее...
Эммануэль постигла бесконечность мгновения...
Теперь она была готова к встрече со своей будущей
свободой!
Часть Ш
ЛЮДИ И ВОДА
163
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ПРИЯТНОЕ ОКРУЖЕНИЕ
Любовник муз уединенный
В сени пленительных дубрав,
Я был свидетель умиленный
Ее младенческих забав.
А. С. Пушкин
Эммануэль попросила своего возлюбленного забрать
детей из школы. Но он или забыл об этом, или
перепутал время, а может, просто собирался заняться
чем-то другим. Кто-то видел его в отъезжающем авто-
мобиле и слышал о его намерении съездить в Ниццу,
школа же находилась в противоположном направ-
лении.
Чуть позже Стефания решает: „Ладно, я сама их
заберу".
Через четверть часа она возвращается одна и
спрашивает, не выходя из машины: „Они уже здесь? *
Нет? Но учительница сказала, что дети пошли домой
пешком, с двумя девочками постарше. Стефания не
встретила их по дороге, значит, они сократили себе
путь через виноградники. Эммануэль возвращается к
своим занятиям. Стефания тоже.
Монель начинает беспокоиться всерьез: дети долж-
ны были быть дома час назад. Женщины выходят на
террасу, всматриваясь вдаль, — ничего. Минутой поз-
же они спускаются по теплым каменным ступеням
вниз, к дороге: но нс только потому, что их беспокоит
отсутствие детей, — им приятно пройтись втроем, до
того как осенний день сменится вечером. „Судя по
твоим словам, у поворота к дороге мы их не найдем".
И они выбирают путь, ведущий к виноградникам.
— С кем бы они могли уйти? — спрашивает Монель.
Стефания равнодушно пожимает плечами. Ее
занимает другое. Она делится своими догадками с
Эммануэль:
— Твой муж сейчас не у дел, поэтому ты снова на
взводе.
— Жан не у дел? — удивленно воскликнула Монель.
Эммануэль возбужденно ответила:
— Ну что, выговорились? Да вы сведете меня с ума!
Ее веселило то, какие у нее подруги — одна годилась
ей в матери, другая — в бабушки. До сих пор она
считала, что ее должны окружать лишь молодость и
б*
164
(fUV7
' красота. А теперь спрашивала себя, что подтолкнуло
се к сближению с этими женщинами. Конечно, они
красивы — каждая по-своему, но Эммануэль никогда
7 ' не думала, что способна оценить красоту такого рода.
Оказывается, можно дружить на равных и с перезрелой
пятидссятилстней девицей, и с пожилой дамой
шестидесяти пяти лет.
Эммануэль поражалась, сколько у нес общего с этой
„перезрелой девицей44: твердость характера, неприятие
лести и фальши, уверенность в себе. (Марио тут же
указал еще на одно сходство — нарциссизм как прояв-
ление эгоизма. Он говорил, что вес остальные качества
проистекают из этого, но Эммануэль не соглашалась).
Стефания была химиком. Более тридцати лет она
работала на предприятии, которое производило
полиамид, лекарства, ткани из искусственных волокон,
молочный порошок, надувные резиновые матрасы и
сухие овощи. В прошлом месяце се уволили за участие
в забастовке, длившейся сто двадцать дней. Стефания
упорно боролась и вышла в этом конфликте
победительницей, но допустила в работе несколько
ошибок, что и дало администрации повод уволить ее.
Некий издатель предложил Стефании описать
историю се борьбы с условием, что рукопись будет
подготовлена к изданию зимой.
Эммануэль и Жан познакомились с этой неухожен-
ной, плохо одетой женщиной как раз в то время, когда
она только получила это предложение. Стефания долго
объясняла, почему не может его принять. Эммануэль
и Жан противопоставили ее доводам одно только слово
— „Париж44.
— Вы правы, — сдалась Стефания. — Париж не
останется равнодушным, даже если проблема не стоит
и выеденного яйца.
В таком случае почему бы ей не принять их пригла-
шение и не поехать в Прованс? Там достаточно места
под солнцем.
Она поблагодарила довольно сдержанно: она поду-
мает об этом. Эммануэль сама удивилась своему
импульсивному гостеприимству.
В лице этой давно забытой родственницы она обрела
подругу. Она вспомнила о случае, три дня назад про-
будившем в ней предчувствие, что между ними завя-
жутся интересные отношения. Стефания только
приехала в Сен-Лу, и Эммануэль показывала ей дом и
купальню, которая находилась с западной стороны
165
фасада здания. Там Эммануэль обычно нежилась в
лучах заходящего солнца после купания.
Гостья с успехом прошла первый экзамен не только
потому, что, нисколько не смущаясь, сразу же
обнажилась, искупалась и вытерлась, не прерывая
разговора, но и потому, что была высока, тонка, тело
ее мускулисто, крепко и красиво — намного красивее,
чем ее лицо. И Эммануэль наконец успокоилась,
поняв, что можно, оказывается, стареть, не теряя
формы. Она попробовала представить себе, как выгля-
дела Стефания лет тридцать назад: несомненно, она не
была тогда так худа, кожа ее выглядела более
эластичной и нежной, да и движения наверняка не
были так порывисты, взгляд так тверд и самоуверен.
Сейчас в ее облике ярче проявилась индивидуальность:
точеный профиль, чистая мягкая кожа. Интерес к
окружающим, трезвая самооценка, сила воли — все эти
качества характера легко читались на ее лице. В первые
минуты знакомства серые глаза Стефании показались
Эммануэль холодными, и это немного сковывало, д^же
смущало ее. Но вскоре она заметила, что в этих глазах
появился и затеплился огонек, который делал Сте-
фанию приветливее, человечнее и красивее. Эмману-
эль поймала себя на мысли, что орлиный нос придает
Стефании какую-то особую прелесть. Даже запавшие
щеки очень гармонировали с решительными,
энергичными чертами лица. Весьма привлекательны
были и волосы подруги: роскошные, с темными пря-
дями, они, хотя и не имели былого блеска, тем не менее
весьма эффектно обрамляли прорезанный морщинкой
лоб, спадая мягкими каштановыми локонами. Эмману-
эль долго изучала эту морщинку и пришла к выводу,
что в ней было что-то необычайно сексуальное. „В
пятьдесят я, несомненно, буду такой же возбуждаю-
щей, как эта женщина". Мысль о том, что Монель тоже
весьма привлекательна, успокоила Эммануэль, рассе-
яла сомнения и пробудила мечты о многообещающем
будущем.
Эммануэль и Жан впервые встретили эту веселую
парочку весной. Случилось это за несколько недель до
их путешествия в Сен-Лу. Монель и Маттиас вышли
из машины и нежно прижались друг к другу, и это было
совсем не смешно. Более того, даже эстетично: это
первое, что пришло на ум Эммануэль, до того как она
166
заметила разрез на длинной юбке Монель. Когда эта
'4L пожилая дама шла им навстречу, продолжая обнимать
/ своего мужа, который был несколько старше ее, ее
загорелая нога обнажалась почти до бедра. Если бы
Эммануэль не стала невольной свидетельницей этой
сцены, она, возможно, и осталась бы равнодушной к
этой паре. Она и не предполагала, что подобная ситу-
ация могла подстегнуть ее фантазию. Но теперь эта
1 шестидесятилетняя нога представлялась ей чрезвычай-
но соблазнительной. Она возбуждала в ней симпатию
к этой женщине. Такой, какая она есть.
Интерес к Монель, так неожиданно возникший у
Эммануэль, положил начало их эротическим отно-
шениям, которые, несмотря на сорокалетнюю разницу
в возрасте, вскоре у них завязались. Этот интерес не
был до конца утолен даже теперь, так как новая
подруга в самые неожиданные моменты проявляла
- 7 такие качества и такую изобретательность, которые
О никак не вязались с представлениями о пожилой даме
из общества.
Сама Монель приписывала частые перемены в своих
чувствах и поведении особенностям эпохи, требовав-
шей от человека соответствия быстротекущему вре-
мени.
В данный момент она была всецело поглощена
мыслью о пропавших детях.
— Надо было взять с собой собаку, тогда бы мы
давно нашли их, — с сожалением сказала она.
— Может быть, собака с ними, — размышляла
Эммануэль. — В доме я ее не видела.
Она дунула в маленький свисток, который Кало
должен был услышать издалека. Потом постаралась
успокоить подругу:
— Что с ними могло произойти? Утонуть они не
могли, ведь речушка почти совершенно высохла, змей
здесь нет, похитителей детей тоже. Уличное движение?
Но дети достаточно осторожны, чтобы не попасть под
машину. В конце концов, они уже не младенцы.
— В пять лет уже знаешь, что такое опасность, —
подтвердила Стефания.
Эммануэль засмеялась.
— Успокойся! По-моему, они никогда ничего не
боялись, так что риск невелик.
— Давайте поднимемся наверх, — предложила Мо-
нель, — оттуда мы их наверняка увидим.
167
На полпути Стефания указала на коричневатые,
куполообразные, покрытые травой и сорняками, возвы-
шения.
— Знаешь, что ты должна сделать? — предложила
она. — Восстановить в саду старую коптильню. Тогда
ты смогла бы коптить поросят или кукурузные початки.
А осенью совершать ритуальные танцы вокруг горящих
костров.
— Как же это сделать? — вмешалась Монель. — Я
никогда не видела такой огромной коптильни — по диаго-
нали там не менее трех метров.
— Не такая уж она огромная, — сказала Стефания.
— Разобрать и заново собрать ее для такого инженера
как Жан — детская забава.
— Но она, наверное, кому-то принадлежит, —
предположила наконец Эммануэль.
— И этот кто-то оставил ее разрушаться. К тому же
она, очевидно, построена чуть ли не в каменном веке.
Ты только посмотри — даже двери из камня. Если она
и принадлежала кому-нибудь по праву, то в далеком
прошлом.
— Я знаю, где ты, — утверждала Изэ таким
значительным тоном, какой бывает только у
пятилетних детей.
Вдруг сгустившиеся сумерки испугали Кристофера.
Он напрягал слух, стараясь по звуку определить и
обойти рожденные его фантазией капканы, расставлен-
ные вокруг крепости. Эти огромные железные зубцы,
которые могут сомкнуться на ноге, — волчьи капканы.
Но ведь волки здесь не водятся. И тем не менее повсюду
только и разговоров, что о них. Есть в этом что-то
сказочное. Впрочем, как и в самих капканах. Даже в
Систероне в воскресенье он ни одного не видел, да и в
подземелье тоже. Жаль. Он, несомненно, вовремя увер-
нулся бы от них. Лязг железных зубцов помог бы Изэ
обнаружить его в темноте.
Кругом царила гробовая тишина.
„Ах ты, хитрец, — рассмеялась про себя Изэ. — Он
даже не дышит. Надо бросить ему вызов!44
— Ты молчишь? Что ж, как хочешь. Но я предупреж-
даю, если я тебя найду, мы поменяемся ролями, и тогда
я буду делать все, что захочу. Ты слышишь? Ладно,
можешь не отвечать, не двигаться. Я все равно тебя
найду. И тогда ты будешь мне повиноваться беспрекос-
ловно. Но пока я тебе не скажу, что я с тобой сделаю.
168
--------------------—
И тут же раскаялась в сказанном. Было глупо
столько болтать. Теперь он сможет ее обнаружить. Она
должна поскорее перепрятаться. Только б не попасть в
капкан!
Она пошарила ногой вокруг. Затем сделала шаг
вперед и тут же, ударившись головой о свод, тихо
застонала. Обозленная неудачей, она встала на четве-
реньки, вернее на три конечности, так как одной рукой
ей приходилось нащупывать дорогу. Таким образом она
проползла около метра, пока не наткнулась на Кристо-
фера. Выиграла! Что это, коленка? Нет, лоб. Она
удостоверилась в этом, ткнув его пальцем в глаз.
Кристофер коротко выругался. Только теперь она
удивилась его позе.
— Почему ты здесь лежишь? Тебе больно?
Изэ поглядела туда, куда ей указывал брат. Пальцы
ее вдруг погрузились в какую-то вязкую массу. Девоч-
ка подавила в себе желание тотчас же отдернуть руку:
ее брат был не из тех, кто устраивает своим ближним
мерзкие сюрпризы. Клейкое вещество, конечно, пред-
ставляло интерес. Очень осторожно Изэ потрогала его,
потом понюхала и наконец лизнула.
— Сперма астронавтов? .
Она, правда, не была уверена, но Кристофер подт-
вердил:
— Она пролилась здесь недавно. Может быть, они
еще здесь.
— Давай поищем, — предложила Изэ. Они нашли
друг друга, и теперь она отбросила всякую осторож-
ность. Они разом крикнули таинственному обитателю
крепости: „Эй, мы нашли тебя, выходи сейчас же!“ Ни
звука. Не сговариваясь, они начали тщательно
обыскивать помещение: сначала отползли к стене, ощу-
пали ее, затем поползли в разных направлениях, пока
не столкнулись лбами. Они обнюхали друг друга и
стали делиться впечатлениями о найденных радарных
установках, крокодилах, людях-лягушках с лазерными
пистолетами. Однако в конце концов признались друг
другу, что речь шла всего лишь о покрытых мхом
камнях. „Видимо, наш враг решил оставить нас без
света и воздуха. Ему же хуже — он заранее проиграл
битву44.
— Фу! Как тут жарко! Хуже, чем в Бангкоке.
Но пыл их еще не остыл. Они обшарили помещение
вдоль и поперек, чтобы найти наконец человека, кото-
рый совсем недавно совокуплялся здесь, и поскорее
задать ему все интересующие их вопросы. Может, он
самым наглым образом стоит в самой середине? Но нет.
Там тоже — лишь камни и пустота.
Задыхаясь, они уселись около вызвавшей их подоз-
рения массы, консистенция которой почти не
изменилась.
— Странно, что она нс сохнет, — заметила Изэ. —
Это не от человека, это грибы.
Она догадалась, что Кристофер пожал плечами.
— Потому что он был один, — объяснил он.
— Нет же, — возразила Изэ. — В этот замок
приходят только со своей женщиной. Ты же видел:
ворота открылись только тогда, когда я этого захотела.
Кристофер признался себе, что было очень глупо с
его стороны без посторонней помощи приподнимать
засов, но это еще не доказывало правоту теории его
сестрицы. Она говорит такие глупости, что совсем не
трудно опровергнуть их логически. Он хотел схватить
сестру за конский хвостик, но рука ткнулась в се рот,
и он почувствовал, как зубы Изэ впиваются ему в
пальцы. Победный смех девочки обозлил его больше,
чем укус. Он прыгнул на бесстыдницу и сумел ухватить
ее за волосы. Кристофер даже застонал от удо-
вольствия. Этот крокодил был увертливей угря, но
расчет был верен: чуть левее или правее — эту малень-
кую человекообразную рептилию ни за что бы не
достать.
Удостоверившись, что добыча не вырвется, он пере-
вернулся на спину и стал размышлять, где бы лучше
прокусить крокодилу панцирь, чтобы как следует
отомстить. Но он раздумывал дольше, чем следовало:
Изэ, ухватив брата за локоДь, дернула так, что сама
перевернулась. Теперь они лежали лицом к лицу. О
снисхождении не могло быть и речи. Он должен был
увертываться от сыпавшихся на него ударов. Оба тела
свернулись в клубок. Гибкие ноги переплелись, и
близнецы стали кататься по каменистому полу, безжа-
лостно наставляя друг другу синяки и ссадины. И
только обессилев, прекратили ссору. Они расцепили
руки и ноги и, задыхаясь, лежали на полу. И вдруг
почувствовали, что им стало трудно дышать. Дети
старались вдохнуть поглубже. Их прижатые друг к
другу грудки ритмично вздымались, и это доставляло
им больше удовольствия, чем вдыхаемый воздух.
— Здесь можно задохнуться, — заметила Изэ. Она
немного сдвинулась так, что губы ее приблизились к
170
Wlf губам Кристофера, и тут же поплатилась за свою
/Г неосторожность. Брат укусил ее за губу, но не сильно,
Jj потому что не считал се важной частью тела, такой,
х как уши, попку или шею. Изэ сопротивлялась, но не
очень. Во-первых, ее поза мешала этому, а во-вторых,
она боялась, как бы брат не причинил ей еще большей
боли. Кристофер принял ее пассивность за
капитуляцию, и укусы сменились поцелуями. Они
могли придумать много игр, если бы эта короткая
1 стычка не утомила их так сильно. В отличие от того,
J чем они обычно занимались, — щипали, терлись,
дышали, шептались, обнюхивали друг друга, —лежать
вот так, прильнув друг к другу, оказалось намного
приятнее.
Кристофер еще теснее прижался к сестре. Даже стоя
на цыпочках и вытянув вверх руки, он не смог бы
дотянуться до свода. Ему ведь было всего пять лет.
Многие утверждали, что он очень рослый для своего
возраста, и это было поводом для гордости, однако
К/ Кристофер твердо знал, что у него все еще впереди. Он
часто мечтал о том, что скоро вырастет и станет таким
же большим и сильным, как Давид, а Изэ — прекрас-
ной, как Оранж. И будет всегда ходить с обнаженными
ногами. Она никогда не наденет брюки или длинную
юбку.
Его пальцы скользнули по бедру своей пленницы.
и „Они у нее немного худее, чем у Оранж. Да и я тоже
Ц тоньше Давида. И вообще Изэ и i одинаковые".
и Так оно и было. Даже при / невном свете трудно
/ было различить, кто девочка, а кто — мальчик. Одина-
ковые стройные тела. Одинаковая матовая кожа, под-
румяненная небом Азии и летом Прованса. Те же
блестящие волосы цвета льна — главное отличие от
черной, как смоль, гривы Эммануэль. Та же кротость
4 в голубом взгляде, тот же тонкий нос, спокойный абрис
] губ, который менялся в зависимости от настроения, тот
Н же переливчатый звонкий смех, то же нежное, не-
7 зависимое спокойствие, гармония движений, которые
были настолько ловки и продуманы, что изумляли
невольных зрителей. Ни одно движение не было
лишним или ненужным, все говорило о врожденной
грации и элегантности.
Кристофер невольно вздрогнул. Изэ порывисто
обняла брата, их лбы снова соприкоснулись. Но
мальчик остался безучастным к этому порыву и лишь
рассеянно погладил сестру. Несмотря на такую холод-
5
171
ность, Изэ с еще большим энтузиазмом продолжала
свои ласки. Чувства, которые овладевали мальчиком,
нельзя было назвать неприятными, — скорее какими-
то новыми и пугающими.
— Здесь кто-то есть, — сказал Кристофер, освобож-
даясь от сестры.
— Мне нехорошо. Здесь слишком жарко. Давай
уйдем отсюда, — попросила Изэ.
— Подожди, мы должны все выяснить, — возразил
брат.
Но как? Открыть ворота было бы полной
капитуляцией. Он растерянно вздохнул. Между тем
Изэ сняла свою футболку. Кристофер схватил ее.
— Я сейчас нырну под землю, — объяснил он. —
Приготовь мне мой шлем и лазерный пистолет.
Он просунул ноги сквозь короткие рукава майки
Изэ, заправил ее концы за пояс и стал ждать, когда
сестра закончит его обмундирование. Девочка ловко
делала свое дело.
— Это надень на голову, — сказала она. — Одевай
осторожно, не сломай антенны.
Он протянул руку и взял у сестры лайковые кожа-
ные шорты.
— Ты совсем голая? — задал он риторический
вопрос, ибо было ясно, что Изэ отдала ему последнюю
часть своего туалета, но Кристоферу было приятно еще
раз подчеркнуть ее наготу.
— Тебе это нужно для экспедиции, — объяснила
Изэ спокойно.— Под землей, наверно, прохладно. Не
забудь про гигантских земляных червей.
— У меня с собой противочервник, — успокоил он
сестру, натягивая шорты на голову.
Он застегнул ширинку, оставив место для носа,
затем затянул ремень вокруг шеи, протянул сквозь
брючины по пряди длинных волос и завязал их на
макушке. Вытянув и соединив руки над головой, он
попрощался с сестрой каким-то загадочным жестом.
— Ты стоишь у пульта управления? — спросил он
наконец, но его голос почти полностью приглушался
оленьей кожей. Да и сам он тоже почти ничего не
слышал. Непонятно почему, он почувствовал какую-то
странную слабость, игра больше не доставляла ему
удовольствия.
— Я замерзаю, — хныкала Изэ, которую отчего-то
мутило.
Кристофер притронулся к задыхающемуся, мокро-
172
му от пота тельцу.
— Я согрею тебя, — пробормотал он, охваченный
необъяснимым ужасом. Мальчик попробовал снять с
себя рубашку, чтобы набросить ее на сестру и чуть не
вывернул себе при этом руку. Движения его были
какими-то непривычно сумбурными.
„Черт побери!"
Настроение у него заметно упало. Он изо всех сил
тянул плотную льняную ткань, пока она не затрещала
по швам. Лоскутками он принялся нежно растирать
тело сестры.
— Не надо, — хныкала она. — Я хочу выйти отсюда.
— Ладно, пошли, — согласился он наконец и вдруг
почувствовал, что не может больше шевельнуться.
Тело стало будто бы ватным.
Он постарался снять со своей головы шорты Изэ,
которые нестерпимо давили ему на голову, и вдруг
нащупал в кармане спичечный коробок.
— Спасены! — закричал мальчик.
Он чиркнул спичкой. Это мало помогло, но его
спутница заметно повеселела. Она внимательно осмот-
релась. Все вокруг было не так, как она представляла,
и это пробудило новый интерес.
— Я вижу какой-то ход, — поделилась она с братом,
который даже не делал попытки освободиться от своего
„шлема", а, видимо, решил во всем положиться на
своего поводыря. — Тоннель из стали и стекла, пример-
но сто или десять метров в длину.
— А куда он ведет? — прошептал он.
— На стартовую площадку. Ракета готова, — про-
должала Изэ, но без былого воодушевления.
— А достаточно ли заправились ураном?
Изэ не отвечала. „Тоннель" исчез. Новая спичка
осветила кучу старого картона.
— Я кое-что нашла. Мы сможем сразу все осветить,
— выдохнула она взволнованно.
Она принесла обрывок папки потоньше и подожгла его.
— Наконец-то. Я вижу ворота.
Изэ поднялась, чуть покачиваясь. Кристофер пос-
ледовал ее примеру, чувствуя себя совершенно
разбитым — конечности его как будто налились
свинцом. Он не произнес ни слова.
Сестра взяла его за руку и повела к прямоугольному
проему двери, который вырисовывался на сводчатой
стене. Она прислонилась к косяку, и мысль о глотке
свежего воздуха вселила в нее новые силы. Филенчатая
W/
173
дверь не поддавалась. Она нажала с другой стороны, но
тщетно.
— Да помоги же, — сказала она зло.
Брат с размаху кинулся на дверь, но не сдвинул ее
ни на дюйм. Изэ молчала, она никак не могла отды-
шаться. Папка догорела. У девочки вырвался неволь-
ный стон.
— Надо зажечь еще одну, — с мольбой произнесла
Изэ.
Инстинктивно взяв себя в руки, она с трудом пре-
одолела несколько шагов до кучи картона и, чиркнув
спичкой, подожгла какой-то обрывок. Дым заставил ее
закашляться, и девочка вновь почувствовала под-
ступившую к горлу дурноту. Глаза щипало. Изэ присе-
ла у дымящейся папки и почувствовала, что ее сейчас
вырвет. У нее начался приступ кашля.
— Давай еще раз, — попросила она.
Но они пошли не к двери — там больше нечего было
делать. Надо выкопать подземный ход и выбраться
через него. Это долгая и трудная работа. И они присту-
пят к ней, как только соберутся с силами, как только
горящая папка перестанет их душить. О, если б можно
было вдохнуть полной грудью и если б этот противный
дым не проникал в легкие!
От страха они обнялись. Лежа вот так около брата,
крепко прижавшись к нему, Изэ немного успокоилась.
Конечно, было бы приятнее прижаться к его мягкой
щеке, а нс к оленьей коже. Она больше ничего не
боялась и лишь размышляла о том, когда же пройдет
эта тошнота. А Кристофер уже ничего не чувствовал..
Женщины возвращались обратно в полной уверен-
ности, что увидят детей у порога дома. Но почему же
тогда Эа не известила об их приходе?
Эммануэль первой заметила тонкие струйки дыма,
идущие из старой коптильни. Не говоря ни слова, она
сломя голову бросилась через виноградник к проему,
рывком приподняла тяжелый засов и отодвинула
массивную каменную дверь. Следом за ней в сводчатую
комнату, в которой догорал картон, вбежала Стефания.
Они подхватили на руки безжизненные тельца и выбе-
жали наружу. Эммануэль отчаянно обнимала то одно-
го, то другого. Женщины поочередно пытались
приоткрыть им веки, хлопали по щекам, трясли, цело-
вали, звали. Но дети не подавали признаков жизни.
— О нет, нет, — повторяла Эммануэль севшим
голоебм. Она уложила Изэ на сухой мох, склонилась
174
над ней, чтобы послушать сердце, которое уже нс
билось, и стала делать массаж груди и искусственное
дыхание. Но грудка, блестевшая от капелек пота,
оставалась неподвижной. Молодая женщина нс сдава-
лась. Еще раз, и еще и еще, но безрезультатно! Она
выпрямилась и замерла, стоя на коленях, руки безволь-
но повисли. Эммануэль словно окаменела. Широко
раскрытые глаза созерцали эту ужасную картину.
Уже в следующий момент се вывело из этого состо-
яния судорожное рыдание, вырвавшееся из горла. Она
обернулась, чтобы взглянуть на Кристофера. Стефания
только-только развязала ремни кожаного „шлема'4 и
трясущимися руками распутывала узел волос на ма-
кушке мальчика, такого же бледного и безжизненного,
как и его сестра. Женщины уложили близнецов рядом.
Эммануэль покачала головой, отмахиваясь от под-
ступивших слез, опять склонилась над своей маленькой
дочкой и стала вдувать ей в ротик воздух. Все окружа-
ющее поплыло у нес перед глазами. Тихая ночь обво-
лакивала ее. Возвращение к действительности зависело
только от се силы воли. Ее дети будут жить, стоит ей
только очень захотеть. Но была ли ее любовь так
сильна, чтобы заставить смерть отступить?
Она испуганно подумала, что было бы с детьми,
растеряйся она и начни делать искусственное дыхание
секундой позже!
Эммануэль окончательно овладела собой. Пока дети
спят, она будет их легкими, которые раздуваются и
заставляют бежать кровь по жилам, их сознанием,
которое не даст умереть их мозгу. Она бы не вынесла,
если б вот так неожиданно оборвалось все то, что только
начиналось для ее детей.
Монель не последовала за своими подругами.
Увидев Эммануэль и Стефанию с безжизненными те-
лами на руках, она бросилась бежать в Сен-Лу, думая
лишь о том, как бы не упасть и не подвернуть ногу,
что было бы совсем некстати.
Когда Эммануэль услышала шум мотора „бигги“,
который с трудом прокладывал путь по узенькой
тропинке, ведущей через виноградники к коптильне,
она поняла, что все идет как надо. Она выпрямилась.
Изэ уже могла самостоятельно дышать. Еще очень
слабо, но настолько ритмично, что Эммануэль спокой-
но могла прервать свой долгий поцелуй. Она вскочила,
прижав девочку к себе, и побежала вниз, к машине.
Взглянув в сторону Стефании, она поняла, что с
175
Кристофером тоже все в порядке. Правда, дети все еще
лежали неподвижно, но их нежные подрагивающие
ноздри и ритмично вздымающиеся грудки успокоили
мать. Какой яд вдохнули они с этим дымом? Не говоря
ни слова, Монель заняла заднее место в машине.
Прежде чем сесть за руль, Стефания передала ей
Кристофера.
Эммануэль села рядом с водителем, не выпуская
Изэ из рук. Подождав, пока они выедут на дорогу,
Монель нарушила молчание.
— Вы только посмотрите на этого красавца! —
пошутила она, рассматривая мальчика, уже сидевшего
на ее коленях. Она осторожно положила кожаные
шорты на золотистые вихри ребенка, как будто
защищая его от холода. Эммануэль повернулась к ним
и расхохоталась.
— Они прекрасно провели время, — сказала она.
Она только сейчас заметила, что Изэ была абсолютно
голая — ее надо было скорее согреть. Выискивая, чем
бы укрыть девочку, она обернулась назад. Монель,
угадав ее мысли, наклонилась к своей сумке и достала
из нее шаль.
— Больше у меня ничего нет, — сказала она
извиняющимся тоном. Ни у кото не оказалось свитера
— стояли такие теплые дни, что очи были одеты
по-летнему.
Эммануэль завернула дочь в полупрозрачную
ткань, но решила, что этого недостаточно. „Моя блузка
хотя бы спереди из шерсти". — подумала она, быст-
ренько стянула ее с себя, закутала Изэ и покрепче
прижала к себе.
Наконец дар речи вернулся и к Стефании.
— Если бы Жан вернулся чуть раньше... — начала
было она.
Эммануэль бросила на подругу удивленный взгляд.
— Ты думаешь, он смог бы сделать больше? — с
сомнением произнесла она.
— Конечно, нет, но у нас была бы машина.
— Это уже не имеет значения, — сказала Монель
и указала на белый автомобиль, едущий им навстречу.
— Вот и „скорая помощь", — произнесла она, гордясь
своей находчивостью. — Эа прекрасно справилась:
привести в движение эту бюрократическую машину,
почти нс зная языка!
Слава Богу! Интересно, это юная сиамка поза-
ботилась о том, чтобы в машине были два врача и
176
кислородная установка? Кстати, они казались весьма
разочарованными тем, что дети уже вне опасности. И
даже позволили себе несколько ехидных замечаний по
поводу „неких расфуфыренных дамочек, которые соз-
дают панику из ничего44. Вначале они приняли Сте-
фанию за мать, но тут вмешалась Эммануэль и мило
попросила их как можно скорее отвезти ее детей в
больницу. Они удивленно переводили взгляд с ее голых
ног на почти обнаженную грудь, едва прикрытую проз-
рачной материей. „Ну ладно44, — примирительно ска-
зал один из них. И сделал знак напарнику. Эммануэль
умиленно смотрела на детей, которые на носилках
выглядели совсем маленькими. Щечки их уже порозо-
вели, и дышали они глубоко и ровно.
— Когда они совсем выздоровеют, наверняка пос-
меются над этими резиновыми масками, — предсказала
Эа. И одарила врачей обворожительной улыбкой.
В Драгиньяне Эммануэль долго слушала доктора,
который рассказывал о диффузии крови и о мерах
предосторожности на будущее. Она была уверена, что
все это совершенно излишне. На свете существует лишь
одна альтернатива жизни — смерть. Третьего не дано.
Кристофер и Изэ остались жить. И никто не заставит
Эммануэль поверить в то, что став взрослыми, они не
посмеются над этим приключением. Она поблагодарила
младшего из эскулапов и вежливо отказалась оставить
детей в больнице до утра. Они выглядели намного
лучше. Эммануэль отослала своих подруг обратно в
Сен-Лу, чтобы успокоить домашних, а сама осталась
ждать Жана или Брюса. Ее муж позвонил из ателье
Викторины. Ему только что сообщили о случившемся.
„Все уже позади44, — успокоила мужа Эммануэль. Он
может приехать, когда освободится. Они договорились,
что он вернется домой только к ужину. Как обычно в
последнее время. Скоро можно будет немного передох-
нуть. Тогда они смогут вдоволь целоваться, ласкаться
и принадлежать друг другу.
— Жан уже знает, что опасность миновала, — с
этими словами Эммануэль обратилась к своему возлюб-
ленному, когда тот приехал за ней в больницу.
— Я ничего не понял, — взволнованно говорил
молодой человек. — Монель послала меня сюда, ничего
толком не объяснив. Что случилось с детьми?
— Они забрались в старую коптильню, а засов сам
задвинулся за ними. Они чуть не угорели, но теперь
опасность позади.
177
1Z
— Угорели? Там что, горело что-то? Что за бред?
Эммануэль расхохоталась.
— Надо сказать, у них довольно странные фантазии!
— попыталась объяснить Эммануэль. — Кстати, они
ими очень гордятся. И по праву. Ты бы видел, как они
вырядились: она, как булочка, а он — как пекарь. Как
в Декамероне, помнишь? К сожалению, медсестра
переодела их. Но больничная пижама тоже вызвала у
них большой интерес. На сегодня хватит, поехали
домой, им пора в постель.
К обоим близнецам окончательно вернулся их бы-
лой темперамент. Дети, сильно приукрашивая, расска-
зывали Брюсу о своем приключении. А он всячески
старался увернуться от огромной собаки, которая
громким лаем приветствовала юных героев. Но только
Кристоферу удалось усмирить повелительно-ласковым
жестом это чудовище. Они с Изэ разговаривали с
огромным сенбернаром на его собачьем языке: „Кало,
спокойно! Ты куда спрятался? Иди-ка сюда..." Потом
они дружно закричали: „Давид, Оранж, а вот и мы!"
И снова рассказывается новая версия их эпопеи...
Эммануэль пришлось унять их и отправить наверх:
„Марш, марш в кровать!"
Когда приказ был выполнен, она повернулась к
Брюсу, обняла его за плечи, прижалась к нему.
— Ты не слышал, что я сказала?
— Н-нет.
— Я сказала: марш в постель. Это относится и к
тебе.
Он неоешительно посмотрел на нее.
— Теое что, не хочется? — рассердилась Эммануэль.
— Нет, что ты. Я всегда... Но ты?
Она иронически посмотрела на него. Ему явно не
нравится, что в такой момент она может думать об э т
о м. Но ничего, он сейчас поймет! Она начала разде-
ваться, не выпуская его из объятий. Легкая блузка
держалась на груди всего на одной пуговице. Расстег-
нуть ее не представит особого труда. Она еще теснее
прижалась к своему любовнику.
Чтобы освободиться от шорт, ей пришлось немного
потрудиться. Но все это она делала, ни на минуту не
переставая целовать Брюса, вдыхать терпкий аромат
его губ. Потом она опустилась на колени и освободила
его восставший член. Брюс хотел было раздеться, но
Эммануэль жестом остановила его.
— Предоставь мне его, — шептала она. — Пока ты
178
дремлешь, мы будем любить друг друга — твой пенис
и я. Не смотри на нас.
Она схватила свою блузку и набросила Брюсу на
лицо. Сначала он чисто инстинктивно отмахнулся, но
потом включился в игру и сам завязал себе глаза.
— Я люблю твой член, — в который раз радовалась
Эммануэль. — Он так прекрасен! Я хотела бы, чтобы
его видели все. Как он покачивается. Чтобы все могли
восхищаться им. Я все время хочу припадать к нему
губами, до умопомрачения пить этот восхитительный
напиток! Я никогда не насыщусь им! Он превращает
меня вновь в маленькую девочку, в Изэ.
Она прикасается к нему нежно и осторожно, как к
давно желаемому, приносящему блаженство предмету.
Ей бы хотелось всегда играть с ним, радоваться ему,
обладать им...
Брюс стоял с завязанными глазами, а Эммануэль
погрузила в рот его член, стала ласкать его языком и
зубами. Ее пальцы легко касались груди, бедер, паха
и ягодиц возлюбленного, в конце концов они замерли
у основания члена и крепко обхватили его.
Спустилась ночь. Эммануэль казалось, что все
звуки, шумы, музыка из приемника передаются
ритмичным подрагиваниям пениса, а от него — ее
пальцам, губам и языку. Длина, упругость, объем и
эластичность плоти, невольные сокращения мышц, на-
бухшие голубоватые вены каждый раз приводили
Эммануэль в такой экстаз, что она еле удерживалась
от оргазма. И каждый раз в этой игре появлялись
какие-то новые сексуальные нюансы.
Брюс обхватил ее голову и приподнял, продолжая
оставаться внутри ее рта. Если он не остановит ее
ласковые пальцы, губы и язык, она не остановится,
пока не наступит оргазм и густые белые пряные струи
нс потекут ей в горло. Он начал защищаться. „Иди,
иди ко мне!“ — звала Эммануэль. К чему это
сопротивление, ведь он знает, какое неземное блажен-
ство он испытает, если оргазм произойдет так, как этого
желает Эммануэль?! С почти детской хитростью она
просит: „Ну совсем немного, чуточку! Я остановлюсь
вовремяБольше чем когда-либо ощущает она себя
госпожой положения. Она сама задает ритм, делает с
обожаемым фаллосом то, что взбредет ей в голову, что
удовлетворяет ее. Она навязывает свою волю этому
прекрасному древку. Да, это самый прекрасный член
из всех прежде виденных ею. Если признаться, она
179
говорила это всем своим партнерам, пока нс встретила
Брюса. А он прекрасен с головы до ног. Даже слишком
прекрасен!
Да, эта часть его тела была самой восхитительной,
чувствительной, фривольной и в то же время послуш-
ной. Эта голова побежденного юной охотницей дракона
— легкомысленная головка, которой так привольно в
опытных губах соблазнительницы и которая так быстро
теряет самообладание и нетерпеливо стремится к зара-
нее предрешенному концу, — приводила Эммануэль в
неземной восторг.
Член был еще у нее во ргу, а она уже чувствовала
его у себя между бедрами.
Оргазм, прекрасный как мираж, оглушил ее, ноги
ослабли, и ей пришлось обхватить руками бедра Брюса,
чтобы не упасть.
Возлюбленный подхватил ее и положил на кровать.
Успеет ли он проникнуть в нее? Едва ли. Но Эммануэль
обычно бьется в оргазме очень долго, и Брюс сопровож-
дает его мерными толчками, от которых она еще и еще
получает удовольствие, пока не затихает, опустошен-
ная вконец.
Брюс не может привыкнуть к тому, что все обита-
тели дома слышат вздохи и стоны Эммануэль, считают
их и радуются за нее. Он может показаться им на глаза
лишь после гот, как справляется со своим смущением
или когда меняется тема разговора.
Эммануэль, еще нс переведя дух, продолжила свой
монолог с того места, где прервала его.
Она заключила: ,.Я влюблена в твой фаллос! И в
тебя, конечно, ты же прекрасно знаешь. Но его я люблю
больше. Он знает все. Ему больше нечему учиться. Это
ваше главное огличие“.
Он все еще ос гае гея в ней. смеется над ее упреками
и бесстыдными похвалами. Чего же она еще хочет от
него? Само совокупление как акт не так важно для
него, как тайна этого лица, эта доступная плоть с
выпуклостями и изгибами, тело, которое приглашает,
завлекает, поглощает, дарит радость, обволакивает,
отрешает от действительности.
Эммануэль продолжает, нс открывая глаз:
— А ты, о чем ты думаешь, когда обладаешь мной?
Ты представляешь меня в позе, которую больше всего
любишь: когда я лежу перед тобой, широко расставив
колени? Я похожа на йога, и ты ясно видишь мой бутон
плоти, мой холм Венеры — мое средоточие и твою цель.
180
Как тебя возбуждает вид моего влагалища, виднеюще-
гося между ногами! Невозможно устоять перед соблаз-
ном погрузиться в него! Даже я не могу оставаться
спокойной, когда мой взгляд ненароком падает туда!
Иногда, в часы одиночества, я ласкаю пальцами изгибы
своего бутона и не могу предугадать, какие еще удо-
вольствия таит он в себе.
Она открывает глаза и сладострастно улыбается.
— Я люблю тебя, потому что моя плоть так же
прекрасна, как твой фаллос.
Он прервал Эммануэль поцелуем, снова воз-
будившим се. Соски се грудей затвердели, как перед
оргазмом. Брюс ласкал се, а она испытывала особое
удовольствие от прикосновения волос, густо покры-
вавших его тело. Он слегка прижал Эммануэль к себе,
нежно массируя ее кончиками пальцев, до тех пор пока
та нс изогнулась и нс застонала. Он склонился над ней,
сначала осторожно коснулся губами тех аппетитных
ягодок, которые венчали вершины ее грудей, затем
ласки его стали более настойчивыми и откровенными.
Он знал, что эти ласки возбуждают его партнершу так
же, как уже знакомое наслаждение от прикосновений
к бутону ес плоти, который напрягается под его паль-
цами. Й тогда Эммануэль начинает стонать и стонет,
до тех пор пока он не овладеет ею. Брюс нежным
движением раздвигает ягодицы своей возлюбленной,
расширяя узкую трепещущую расщелину, чтобы ей
было удобнее принять в свое лоно его восставшую
плоть. Его язык блуждает во рту Эммануэль, и он
чувствует, как их зубы ударяются друг о друга. Одно
он знает наверняка — она всегда будет получать
удовольствие от совокупления с ним. Он уже не ощу-
щает, не сознает, он ли в ней или ее расщелина
сжимает его; где влажность губ, а где слезы, кровь это
или пот, где поцелуй, а где укус, приказ или запрет,
радость или мука, экстаз и агония...
Пауза, безмолвие, лишь барабанная дробь сердец...
Эммануэль первая приходит в себя и шепчет:
— Тебя шокировало, что я захотела тебя в то время,
когда мои дети чудом спаслись от смерти? Но ведь и то,
чем мы с тобой занимались, — тоже спасение от смерти.
Мы должны со всей полнотой воспользоваться отведен-
ным нам этой жизнью временем.
Он отвернулся.
— Неужели ты нс можешь поговорить о чем-нибудь
другом? Твои доводы иногда пугают меня!
181
— Пугают?! Ты все понимаешь превратно. Неужели
ты не возбуждаешься, когда вокруг тебя высокие ка-
менные стены и просмоленный свод, а под тобой —
голые камни. Это возбуждает даже моих детей. Ты
только представь, как они прекрасно провели время.
Потрясение, которое они пережили, очень скоро забу-
дется. Но воспоминание об удовольствии останется
навсегда!
— Какое удовольствие? Откуда ты знаешь, чем они
там занимались?
— Они поменялись одеждой. Они украсили себя для
самой прекрасной в мире игры. Дети хорошо изучили
друг друга и четко знают, в какие игры играть, чтобы
получать удовольствие. Они же сами тебе все расска-
зали. Близнецы сумели создать вокруг себя особую
ауру. Физически они здесь, но их нет! И они едины и
свободны!
— Да, и к тому же чуть не умерли от удушья!
— Свободны, говорю я тебе! Человек всегда свобо-
ден, когда настоящее и будущее сливается для него
воедино. Это как раз и делает нас сексуальными. Ты
никогда не замечал, что все детские символы сексуаль-
ны? Вернее, полны любви. Только поэтому новорож-
денные любят сильнее и чувственнее, чем мы. Я наде-
юсь, что их фантазии и изобретательность подействуют
и на нас. Может быть, именно поэтому я была так
счастлива, когда стояла перед тобой нагая, как моя
дочь. И пронзая меня, ты наверняка подражал
Кристоферу, когда он ворвался в темноту старой
коптильни. Кто знает?
Эти речи совершенно сбили Брюса с толку. Желание
обладать Эммануэль постепенно исчезло. Он оставляет
ее. Молодая женщина смеется.
— Ты слишком стар для нас! — поддразнивает она,
но тут же смягчает сказанное лаской. Но Брюс все-таки
сконфужен. После затянувшейся паузы он нарушает
молчание:
— Я согласен, что иногда ты бываешь ближе своим
детям, чем мне. Но тогда ты упрекаешь меня в незре-
лости. Как же мне быть?
— Дело не в этом! Тебе двадцать восемь — значит,
ты старше меня.
— Намного старше! Я не уверен, что тебе, как ты
утверждаешь, действительно двадцать пять лет. Ты
больше похожа на пятнадцатилетнюю!
— Чаще — на пятилетнюю. Но ты... Ты взрослый,
182
богатый, независимый, известный, и у тебя еще все
впереди...
Он состроил скептическую мину. Эммануэль пыта-
ется загладить неловкость:
— Скажем так, у тебя еще есть желания, вожде-
ления. Ты нашел способ самовыражения. Эти безуп-
речные, холодные миниатюры — ты способен любить
только их. Ты фотографируешь самых красивых дево-
чек, прекрасных женщин. Ты превращаешь их в бу-
мажных и деревянных человечков. И это становится
для них и окружающих вторым бытием. Меня ты
моделируешь из стали...
— Что означает эта отповедь? — прервал ее Брюс
с подозрением.
— Почему ты больше не работаешь в гипсе?
Он улыбнулся. Этот упрек успокоил его.
Теперь он опять узнает свою Эммануэль, которая
рассеянна и чем-то озабочена. Ее лицо порозовело. Она
встает и подходит к высокому окну, пытаясь разглядеть
что-то сквозь деревья. Но луны сегодня нет. Она
повернулась к Брюсу.
— Ты прав, — согласилась Эммануэль почти
сердито. — Я мечтала, как мои дети! В этой проклятой
коптильне не было ничего интересного, ничего захва-
тывающего. Получать истинное удовольствие можно и
при дневном свете.
Ее природный веселый нрав вновь берет верх. Она
повязывает вокруг талии соблазнительный фартучек:
„Мы должны позаботиться об ужине. Жан может
появиться в любую минуту. Подай мне блузку44.
— Ты не так эмансипирована, как хочешь казаться,
— упрекнул се Брюс. — Почему ты не отдаешься мне
при Жане? Не предлагаешь ему заняться любовью
втроем?
— Потому что я не уверена, что ты достаточно
влюблен в меня. Когда я почувствую это, то обязатель-
но сделаю Жану такое предложение. — Она не дает
Брюсу опомниться и продолжает атаковать: Ты мой
любовник. Потому что я тебя люблю. Не всякий может
стать моим любовником. Но быть моим мужем еще
сложнее4*.
Эммануэль задумчиво разглядывает своего партне-
ра и добавляет: „И еще приятнее...44 Она вновь обняла
его, но нс так страстно, как раньше, и подарила ему
почти сестринский поцелуй.
— Ты бы не хотел быть моим мужем?
А)/-
183
I
Он молчал, понимая, что любое неверное слово или
движение разрушит это волшебство. Эммануэль протя-
нула своему возлюбленному руку, повела его к кро-
вати, вытянулась на ней и знаком подозвала к себе.
Она нежно разглядывала его, разговаривала с ним, а
потом отвернулась к окну, за которым виднелись чер-
ные деревья.
— Я понимаю, ты знаешь меня не так уж давно,
всего месяц. Но мне не требуется много времени, чтобы
понять, кого любить. А для тебя это не так уж просто.
Ты должен познать не только меня, но и всех обитате-
лей этого дома, и даже тех, кто здесь не живет, но
что-то значит в моей жизни. Может, я слишком многого
требую от тебя ?
Брюс протестует. Но Эммануэль поцелуем застав-
ляет его умолкнуть.
— Если я иногда и бываю невыносима, то это от
страха перед Временем. Понимаешь?
Брюс кивает.
— Ты в отличие от меня не боишься его раз-
рушительности и делаешь меня увереннее. Поэтому я
и нуждаюсь в тебе.
— А твои дети?
— Они такие же, как ты. Их прелестные друзья,
которые так привлекательны и которые намного старше
близнецов, еще не во власти Времени. Это вполне есте-
ственно. Я нахожу людей, подобных Маттиасу и Монель,
а теперь еще и Стефанию, очень интересными. Я
спрашиваю себя, думая о них, на каком они этапе?
Брюс улыбнулся. Потом меланхолично добавил:
„Но время не подвластно нам44.
Эммануэль торжествует.
— Это мы господа Вселенной! Не всей, конечно, но
большей части неба и Земли, во всех возможных
измерениях.
На лице Брюса отразилось сомнение. Кажется, она
чувствует, что его беспокоит, но спокойно продолжает:
— Я знаю, мир порой бывает жесток. А время
жестоко всегда. И наше счастье зависит от нас.
Она склоняется над ним.
— Если тебе порой бывает слишком трудно, ты всегда
можешь прикоснуться ко мне. И эта нежность откроет тебе
целый мир. Остальное предоставь мне. И ты был неправ,
говоря о том, что мы не можем бороться со Временем.
Нежность наших рук способна остановить его бег.
Эммануэль гладит загорелое тело, вытянувшись на нем.
л \]
V
184
— Камни коптильни были тверды и холодны. Тела
моих бездыханных детей окоченели. Но теперь, когда
я лежу на твоем теплом мягком теле, все это уходит
из моей памяти. Или ты считаешь, что это случай-
ность? Я очень стараюсь вновь обрести свое сознание.
Если бы я была жестока, как большинство живых
существ, то давно бы состарилась. Это то, что я хотела
тебе сказать. Объяснить тебе атмосферу этого дома, эту
жизнь, которую я хочу здесь устроить. Я хочу, чтобы
она была мягка и нежна. Мила. Как любовь. А ты для
меня — этап в этой жизни. Сен-Лу — это нс только
место, где мы живем и где ты, я надеюсь, будешь со
мной и завтра. Он везде, где о нас думают нежно и с
любовью, везде, где мы вспоминаем о других, не давая
им стареть.
Жан и Маттиас подбросили последнее полено в
камин. Они пообещали Стефании посвятить ее во все
таинства их деятельности. Сегодня они устали и поздно
поужинали. Эа, Оранж и Давид были уже в постели.
Монель, никем не замеченная, уснула на диване в углу,
элегантно вытянув ноги.
Эммануэль вышла из комнаты близнецов, которые
уже мирно спали. Брюс задержал ее, когда она про-
ходила мимо, и, нс желая никого беспокоить, спросил
почти шепотом:
— Ты никогда не рассказывала мне, почему ты
назвала детей именно так.
Она удобно устроилась у его ног.
— Ну слушай. Дочь, которую я и Анна-Мария
хотели иметь друг от друга, должна была родиться
недевствснной. Это имя мы придумали, когда
занимались любовью на песчаном берегу. Один из
близнецов получил это имя. Кристофер был другом
Жана, я его жаждала почти целый год. Я хотела
обладать им. Как раз тогда, когда была беременна. Но
мы так и не переспали с ним.
У Брюса на лице выразилось недоумение. Эммануэль
улыбнулась.
— Я осталась в долгу перед ним. И если бы я назвала
сына именем одного из настоящих отцов, то другие
испытали бы чувство ревности. Ты понимаешь?
Брюс не сразу понял, а потом спросил:
— Ты только что говорила, что сможешь стать моей
женой, если на это дадут согласие твой муж, дети,
любовники — все семейство.
— Не только: мне нужно согласие и тех, кто далеко,
185
но не забывает обо мне, и от друзей моих детей.
Впрочем, дело даже не в том, согласятся ли они. Они
должны полюбить тебя. Если это случится, они препод-
несут меня, как подарок, чтобы сделать тебе приятное.
— А меня — тебе?
— Разумеется, если они будут уверены, что ты как
раз тот, кто мне нужен.
— А если хотя бы один из них будет против?
— Тогда у тебя не останется никаких шансов.
Он был возмущен.
— Я что, должен понравиться еще и отцам Изэ и
Кристофера?
Эммануэль была заметно разочарована этим вопро-
сом.
— Естественно.
— Всем? — продолжал настаивать Брюс.
Эммануэль отбросила назад копну черных как
смоль волос. Глаза у нее слипались от усталости.
— Всем, — произнесла она. — А теперь — спокойной ночи,
мой возлюбленный жених.
ГЛАВА ВТОРАЯ
ЭВОЛЮЦИЯ взглядов
..можно любить только свою сестру
— своего естественного или сиамского близнеца**.
Роберт фон Мюзиль „Человек без свойств"
— Кризэ, мои милые, поехали! — крикнула Эмма-
нуэль, которая уже сидела за рулем.
Стефания села рядом с Эммануэль и, внимательно
взглянув на нее, переспросила:
— Как ты сказала?
— Ты же слышала — Кризэ, я зову их обоих одним
именем.
— Ты выбрала эти имена намеренно?
— Что значит намеренно?
— Разве ты не имела в виду любовницу Афродиты?
— О! Ты права! Сейчас я вспомнила! Кризэя!
Странно. А я почти забыла об этой златокудрой вес-
талке. Значит, ты думаешь, что мои близнецы ее
потомки?
Стефания скептически усмехнулась. Кристофер и
Изэ, которые были поглощены тем, что давали своей
186
собаке последние указания, все еще были в доме.
Эммануэль вновь окликнула их:
— Торопитесь! А то мы опоздаем. Жан будет ждать
нас через час. Мы собираемся пообедать с Монель и
Маттиасом.
— А где? — спросил мальчик.
— В Энце. В ресторане на набережной.
— А Маттиас покажет нам плотину?
— Может быть. Ну быстрее же!
Близнецы уселись на заднее сидение. В один голос
они осведомились:
— А Эа? Она что, не едет?
— У нее дела в деревне. Папа ей кое-что поручил.
Вечером мы с ней увидимся. Ну-ка пристегнитесь!
Эммануэль завела мотор, осторожно вырулила на
каменную дорогу и наконец задала давно волнующий
се вопрос:
— Слушай, Стефания, а ты не лесбиянка?
Та нс шелохнулась, взгляд ее был устремлен на
проносящиеся за окном вербы. Эммануэль попыталась
смягчить вопрос:
— Я не знаю, говорили ли тебе, что я с удо-
вольствием этим занимаюсь, но, должна признаться,
очень давно не была с женщиной.
— Мужчины занимают тебя намного больше.
Тон приятельницы очень развеселил Эммануэль.
— Что, мужчины у тебя не в чести? — осведомилась
она.
— Они нс давали мне повода их любить.
— Если для любви нужен повод, — парировала
Эммануэль, — недолго остаться и одной.
— Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему я одна,
— произнесла Стефания равнодушно.
Эммануэль отметила про себя, что эта тема — табу
для Стефании. И пошутила:
— По крайней мере теперь у тебя есть пылкий
поклонник. Ведь Кристофер влюблен в тебя. — Она
повернулась к сыну. — Ведь верно, мой маленький лев?
Ты же любишь Стефанию?
Мальчик, который сидел, прижавшись к своей
сестре, отлепил нос от бокового стекла и победоносно
кивнул. А Стефания размышляла, стоит ли ей расска-
зать подруге об утреннем приключении.
Ее разбудил тихий стук в дверь. Кристофер вошел
в комнату и уселся на кровать Стефании.
— Открой глаза, — будил он ее.
Она повиновалась, и он смущенно поцеловал ее.
— Доброе утро.
Потом он еще раз поцеловал ее, но уже с большим
чувством.
— В чем дело? — удивилась Стефания, которая с
удовольствием поспала бы еще.
— Ты спасла меня вчера.
Она постаралась отшутиться:
— Вы просто слишком крепко спали, ты и твоя
сестра, вот и все. Вы заслужили себе каникулы, так что
все имеет свои плюсы.
Но мальчик не собирался уступать, тем более, что
кто-то пытался умалить его роль во вчерашнем
приключении.
— Я все видел! — заверил он Стефанию. — Все
из-за этой чертовой двери! Вот у папы на плотине двери
всегда в порядке, и они легко открываются и закрыва-
ются. Я сам это видел в Йарн-Хи вместе с другим
Кристофером. Ты когда-нибудь была в Сиаме?
— Нет, еще ни разу. Тебе там понравилось? Ты
хочешь снова поехать туда?
— Нет. В следующий раз я смогу открыть эту дверь,
когда захочу. Я нажму на электрическую кнопку, и —
пуфф!!! Но сначала надо подремонтировать ее. Старой
технике нельзя доверять.
Стефания постепенно привыкала к своеобразной
лексике близнецов. Ее поразило намерение мальчика.
— Ты что, хочешь опять забраться в коптильню?
Ее вопрос заставил Кристофера рассмеяться. Он
стал растолковывать:
— Изэ и я сделаем автоматический замок. Эа
обешала нарисовать нам схему конструкции. — Он
сполз на пол, чтобы получше развить свою идею.
— Я тебе объясню.
— Но не сейчас, пожалуйста! — взмолилась Сте-
фания. — Я должна вставать.
— Ну так вставай, — подбодрил ее Кристофер с
ноткой нетерпения в голосе.
Стефания чувствовала себя глупо. Когда, по
приезде, она на виду у всех купалась обнаженной, это
было совсем не так, вернее, не совсем так. Но сейчас
обнажиться на глазах у этого мальчика, который
внимательно разглядывал ее, было бы уж очень
неприлично. Почти интимно. Невозможно!
Она поняла, что Кристофер заметил се растерянность
и веселится по этому поводу. Он и прыгнул на кровать,
188
i
I
уселся на Стефанию верхом и стал разглядывать с
вновь вспыхнувшим интересом ее утонченные, гар-
моничные, чуть китайские черты лица. Потом ласково
подмигнул и решительно стянул с нее одеяло.
— Дай мне посмотреть твои груди, — приказал он.
Она постаралась отвлечь его:
— Что в этом интересного? К тому же ты уже
знаешь, какие они. Ты же видел мамины?
Стефания подавила смешок. Она слишком растеря-
лась. Приподнявшись, обхватила своего гостя за талию.
Но он высвободился и перекатился в изножье кровати.
Она сделала вид, что не обращает больше на него
внимания, отбросила одеяло и уверенно направилась в
ванную.
Кристофер последовал за ней, внимательно разгля-
дывая Стефанию, пока та набирала воду в ванну.
Приговор был короток:
— Ты очень хорошо выглядишь. Ты выглядишь, как
Оранж.
Комплимент окончательно развеселил Стефанию.
— Большое спасибо. Ты льстишь мне. Правда, я уже
давно вышла из возраста Оранж.
— Оранж — шестнадцать, — важно подчеркнул
свое знание чисел Кристофер. — Мне пять. А тебе
сколько?
Но ответа дожидаться не стал: ему пришла в голову
оригинальная мысль.
— Тебе бы хотелось быть пятилетней?
— Не знаю, — пробормотала она осторожно.
У нее были не слишком приятные воспоминания о
своем детстве. А Кристофер тем временем развивал
новую гипотезу:
— Тебе столько же лет, сколько маме?
— Вдвое больше, — коротко ответила Стефания. Ее
тревожило, что тело ее начинало увядать. — Ты мо-
жешь высчитать сам?
Губы Кристофера растянулись в презрительной ус-
мешке — сейчас не время и не место обсуждать его
математические способности. Были вопросы поважней,
решение которых не терпело отлагательств. Он
произнес:
— Давид тоже близнец.
Но этот маневр не сбил ее с толку.
— Давай разберемся, — сказала Стефания. — Ты
только что сказал, что Оранж — шестнадцать, но я
точно знаю, Давиду — тринадцать. Как это понимать?
189
Они ведь близнецы и должны быть одного возраста.
Кристофер был раздражен, но только веско заметил:
— Изэ, Давид и Оранж — мы все одно целое.
Стефания вытянулась в голубой ванне. Мальчик
присел рядом на корточки, прислонился головой к
керамическому крану и мечтательно разглядывал это
тело, очертания которого преломлялись в воде.
— Мне нравится смотреть на тебя, — произнес он.
„Ну? Так смотри же!“ — чуть нс вырвалось у
Стефании, но она вовремя закусила губу. Интерес
Кристофера был весьма явным, но она решила быть
немного сдержанней.
— В тебе есть что-то таинственное, — прошептал
мальчик.
Она повернула к нему лицо и улыбнулась. В голу-
бых глазах Кристофера прыгали искорки желания.
Стефания вдруг поймала себя на мысли, что эти
миндалины с длинными загнутыми ресницами излуча-
ют сладострастие.
— Ты знаешь, что у тебя очень красивые глаза? —
как бы издалека услышала она свой голос и тут же
пожалела о сказанном. Не надо было подогревать его
тщеславие, но она действительно никогда не видела
таких глаз.
Кристофер с удовольствием выслушал этот
комплимент. С минуту он молчал, а затем спросил
юном уверенного в себе человека:
— Как тебя зовут?
Раздраженно пожав плечами, Стефания бросила:
— Ты же прекрасно знаешь — Стефания.
— Я имею в виду не имя, а фамилию твоего мужа.
— У меня нет мужа.
— Ты в разводе?
— Нет, я никогда не была замужем.
— Почему? — настаивал Кристофер.
— У меня не было желания.
Она подчинилась этому бурному натиску и стала
объяснять Кристоферу, что совсем нс обязательно вы-
ходить замуж.
Поток вопросов на секунду прекратился. Следу-
ющие слова Кристофера окончательно сбили Стефанию
с толку.
— Да, совсем не обязательно быть замужем.
— Имею я право, наконец, закончить свой туалет?
— спросила она строго. — Мы увидимся за завтраком.
Казалось, Кристофер понял намек и сейчас уйдет.
V
190
' * ’ Но от него не так-то просто было избавиться.
— Так как же твоя фамилия?
— Ауриак. Это фамилияя моего отца. Ты понял?
Так же как твоя фамилия Сальван.
Он переминался с ноги на ногу. Судя по всему, его
занимал какой-то вопрос. Глаза его иронически блес-
нули, и он сказал:
— Моя фамилия Авеньяк.
— Но послушай, — запротестовала Стефания. —
Так ведь называется деревня, где находится твоя шко-
ла!
Он наклонился к ней и попытался поцеловать.
Стефания приняла этот жест за прощальный и под-
ставила щеку. Он поцеловал се как истинный кавалер.
— До скорого, — сказал он. — Поторопись и скорей
выходи к завтраку.
На прощание он весело помахал рукой.
— Рассказывай, — приказала Изэ, как только он
L сел за стол и принялся за завтрак.
— Внизу у нее волосы, как у Кало, — привирал он
весело. — Светлые, с черными прядями. Совсем ко-
роткие и курчавые, а на концах они голубоватые и
шевелятся.
— Какой они длины? — настаивала Изэ.
— Как и у всех. А ты хочешь иметь там львиную
гриву? Я помогу тебе отрастить такую.
— Оставь меня в покое! Рассказывай дальше!
Возмущенный этим тоном, Кристофер уставился на
стоящее перед ним вареное яйцо и намазанные маслом
тосты. Потом вздохнул с досадой. Из такого живописно-
го описания со столь подробными деталями Изэ могла
бы что-нибудь уразуметь. Он спросил се:
— А сколько манго ты любишь класть в крем?
— Не скажу. Сначала расскажи о зарослях Сте-
фании.
Быстрым движением он попытался вставить ей меж-
ду ног ложку. Отскочив на безопасное расстояние, Изэ
погрозила брату.
— Ты можешь трогать меня, только после того как
переспишь со мной, а до тех пор я с тобой не играю.
Кристофер не согласился с этим неприемлемым
условием. Ему претила глупая болтовня сестры. Такое
ребячество было чуждо его интеллекту. Давид и Оранж
[/)// в подобной ситуации сохранили бы большее спо-
койствие.
Кристофер, оставив свой завтрак недоеденным,
отправился искать Оранж и Давида. Но утром он
слишком долго пробыл у Стефании, и сейчас, конечно,
их уже не было дома. Они отправились в школу на
своих новеньких велосипедах, не попрощавшись с ним.
„Это сверкающее чудо на колесах отнимает у них
слишком много времени", — думал он зло. Ну конечно,
он найдет способ изменить все в свою пользу. Но как?
Проколоть шины он не решался: велосипеды слишком
много значили для его друзей.
Эти стальные кони возбуждали в Оранж и Давиде
плотские желания. Две одинаковые модели (перламут-
ровая — для Оранж и оранжевая — для Давида) были
специально изготовлены по их росту из стальных тру-
бок. Форма и пропорции велосипедов напоминали
диких зверей, изготовившихся к прыжку. Спицы из
легкого металла ослепительно сверкали на солнце.
Ободья были сделаны не из дюралюминия или другого
металла, способного удовлетворить вкус взыскательно-
го чемпиона, а из склеенных деревянных пластинок,
используемых для теннисных ракеток и лыж. Их
минимальный вес и эластичность снижали риск
поломки при непредвиденной аварии.
Элегантность этих моделей так восхищала Оранж и
Давида, что все свое свободное время они посвящали
уходу за ними. Но их привлекали не столько шикарные
атрибуты, — корпус, педали, переключатель пятнад-
цати скоростей, тормоза, причудливо выгнутое черное
седло, изящные изгибы руля, обтянутого дорогой ко-
жей, — сколько спортивность и комфорт подаренных
родителями машин.
Переживая вынужденную разлуку, связанную с
двухлетней командировкой в Джидду, родители делали
царские подарки. Взять с собой детей — значило выбить
их из привычной колеи, поэтому было решено оставить
их во Франции. Они расставались впервые в жизни, и
это было для тех и других большой жертвой. К счастью,
семья Сальван согласилась приютить детей на это
время. Теперь они посещали среднюю школу в
Драгиньяне. Давид и Оранж были в восторге. Они
боготворили Эммануэль и Жана и с нескрываемым
интересом наблюдали за Изэ и Кристофером.
Ежедневные шестнадцатикилометровые прогулки
на велосипедах из Сен-Лу в школу доставляли детям
огромное удовольствие. Равнинная дорога сменялась
подъемами и спусками. Но больше всего им нравился
192
эффект, производимый при въезде в город. Дело в том,
что одежда Оранж едва прикрывала ее прелести. На-
тягивая на себя суперкороткую юбочку (цвет ее менял-
ся в зависимости от дня недели), она думала не об
удобстве, а о вожделенных взглядах прохожих, устрем-
ленных на нежный треугольник телесного цвета, кото-
рый мелькал при каждом движении ее ног.
Она не обращала внимания на восхищенные возгла-
сы зрителей, которые те издавали при виде ее округлых
грудок, соски которых просвечивали сквозь полупроз-
рачную ткань блузки. Она твердо была уверена в том,
что самой прекрасной и возбуждающей частью ее тела
были ноги. Оранж мало думала о своем профиле с
круглым лобиком и прямым носом, о крутом изгибе губ.
И не могла представить, что кто-нибудь мог мечтать
об этих свежих, мягких, розовых, чуть приоткрытых
губах. Она не замечала ни своей лебединой шеи, ни
плавных, гармоничных черт лица, ни нежной пока-
тости плеч, ни вздернутого подбородока, ни
восхитительной ложбинки, разделявшей ее высокую
грудь. Если бы она не слышала от других о своей
красоте и грации, изгибе бедер, которым не страшны
изменения моды, Оранж продолжала бы считать себя
обыкновенной девочкой, каких тысячи.
Дело в том, что она еще не испытала возбуждения:
сексуальность еще спала в ней. Она еще не знала, какие
удовольствия таит в себе ее холмик. „Что он в срав-
нении со стройностью ног, тонкостью щиколоток?44 —
думала она.
Неожиданная свобода Сен-Лу пьянила ее. Ее радо-
вало не только то, что Эммануэль никогда не
ограничивала их во времени, но и то, что дома она
могла делать все что ей заблагорассудится. Например,
по вечерам она любила сидеть перед камином в одной
коротенькой маечке, и никого это не шокировало.
Вначале она считала, что восхищенные взгляды,
которые бросали на нее гости Эммануэль, вызывали ее
стройные ноги, но потом кое-кто объяснил Оранж, что
все ее тело так гармонично и соблазнительно, что
невозможно оторвать от него глаз. Осознав это, Оранж
изменилась. Она наблюдала за зрителями, приняв,
сидя на ковре, какую-нибудь соблазнительную позу, и
видела, как загорались желанием глаза мужчин. Впер-
вые увидев Оранж, Брюс сказал, что ее тело напомина-
ет ему мраморные статуи греческих богинь. Но ваятель
Оранж вложил в нее больше души и в полете своей
“ — —=
193
t
Ч
фантазии достиг совершенства.
„По моему мнению, — говорил Марио,— сила
искусства всегда оказывала большое влияние на
природу человека, и это прекрасно! Бедная природа
плетется где-то в хвосте. Сегодня она создает женопо-
добных юношей, образ которых был очень популярен
у старых мастеров. Девушки же никогда не будут
похожи на создания Миро и Мондриана*4.
Эти размышления вслух сбили с толку Оранж.
Эммануэль поспешила ей на помощь, заявив, что
Марио сделал тело девочки объектом слишком
пристального внимания. Оранж испытывала челове-
ческие чувства и желания. Она выражала их не столько
словами, сколько взглядами и жестами. С Давидом они
в основном общались молча, очень мало разговаривая
друг с другом. Это молчаливое общение для них было
красноречивее любых слов, наполнено большим чувст-
вом, чем пустые фразы. Они охотнее доверяли своим
глазам, чувствительности кончиков пальцев, вкусу,
легкому прикосновению губ и обонянию. Они редко
делились вслух своими сомнениями, своими пробле-
мами.
Все спрашивали, не близнецы ли они. Давид и
Оранж радовались этому. Оба они были красивы и
высоки. Лица и особенно большие карие глаза были
совершенно одинаковы. Они старались подражать друг
другу и в походке, так преуспев в этом, что издали их
невозможно было различить: манера одеваться,
повадки, даже прически их были похожи — зачесанные
назад русые, чуть волнистые волосы. Они напоминали
маленьких эльфов. Но Давид был чуть более угловат,
чуть более порывист и упрям, чем его женственная
сестра. В нем чувствовалась какая-то незрелость.
Эммануэль женским чутьем безошибочно определила,
что эта незрелость у Давида не возрастная. Он никогда
не будет так гармоничен, уверен в движениях, как
Оранж в свои тринадцать лет.
Незавершенность, женственность, слабость, подчас
неосознанная, присущие Давиду, вызывали у Марио
ассоциации с породистой собакой, находящейся на
грани вырождения.
„У Оранж, в отличие от брата, течет свежая, горя-
чая, здоровая кровь, — говорил он. — Но тем не менее
они одно целое, один дополняет и продолжает другого.
Своей слабостью брат лишь подчеркивает безупреч-
ность сестры44.
Зак. 3510 «Эммануэль», т. 2
194
„Мне выпало большое счастье — иметь брата", —
шутила в ответ Оранж.
Она была польщена доверием брата и решила не-
много посвятить его в тайны женской анатомии. Когда
она рассказывала ему о девственной плеве, Давид
прервал ее:
— А у тебя она тоже есть?
— Я не знаю, — призналась девочка.
Она еще не обнаружила у себя эту досадную помеху.
— А я тоже девственник? — спросил он помолчав.
— У мужчин это иначе. Он невинен до тех пор, пока
с кем-нибудь не переспит. Но у них это незаметно.
— Но у тебя же это тоже незаметно?
— Да, действительно, — растерянно согласилась
девочка.
— Я тебе не верю.
На лице Давида появилось какое-то новое незнако-
мое выражение. Оранж уже хотела спросить брата в
чем дело и тут заметила, что у него эрекция. Его член,
который даже в нормальном состоянии был невероят-
ных размеров, превратился в настоящее чудо по
величине и мощи: он стоял вертикально, и на нем
рельефно выделялись голубоватые жилки, которые
пульсировали от возбуждения. Мошонка подобралась и
стала матовой, цилиндрической формы. И это был
потрясающий контраст с набухшей от горячей крови
головкой члена, который почти касался пупка.
„Если он и дальше будет расти, то достанет ему до
горла," — пронеслось в голове у Оранж.
Девочка завороженно смотрела на отверстие в
головке члена, которое все расширялось, напоминая
рыбий рот, в то время как восставший член, совсем
недавно казавшийся неподвижным, стал вдруг еще
больше и начал ритмично подергиваться. Впервые в
жизни молодая девушка стала свидетельницей этой
метаморфозы. Она вдруг отчетливо поняла, что не-
возможно представить себе ничего прекраснее и что
с этого момента нет для нее ничего более важного в
жизни, чем этот восставший, подрагивающий член.
Оранж словно окаменела и даже не пыталась что-то
сказать или как-то выразить свою нежность. Она
безоговорочно отдалась этому состоянию, и была
счастлива. Давид все поймет правильно.
Ей не хотелось нарушать этого очарования. Она
боялась, что возбуждение Давида пройдет. И он понял
это, поэтому тоже замер. Они заговорили о чем-то
195
. ------.... --------------------—
постороннем, но Оранж не спускала завороженного
взгляда с этого члена — олицетворения всех ее меч-
таний и снов.
Единственная активная роль, которую она играла в
новой захватывающей игре (эта игра сблизила Оранж
с братом еще больше), заключалась в том, что она
прикасалась пальцами к клитору, чтобы немного снять
напряжение, сконцентрировавшееся в этой части ее
тела.
Но она сдерживалась: не из скромности, а потому,
что и Давид не ласкал свой фаллос. Оранж понимала,
что он возбуждался, до тех пор пока не наступал
оргазм, уже возможный в его возрасте. Без сомнения,
он сознательно воздерживался, продлевая удовольствие
— Давид не хбтел, чтобы семяизвержение произошло
при Оранж. Девочка тоже ждала, когда останется одна,
чтобы приблизить свое состояние к сладостному концу.
С этого дня все ее утренние и вечерние мастурбации
связывались с образом возбужденного члена брата (и
это было намного прекраснее всех картин, которые она
рисовала в воображении до сих пор). Ее мечтания стали
более образны, гамма чувств более разнообразной и
полной.
Вспоминая разговор, предшествовавший их первому
сексуальному приключению, она не без иронии рассуж-
дала о том, может ли считаться девственницей. Но она
не стремилась разрешить эту проблему. Важнее всего
был сам факт того, что Давид обнажился перед ней,
будь то в воображении или в реальности. Как бы то ни
было, из их отношений исчезла целомудренность.
Конечно, они еще не ласкали друг друга — дело не
заходило дальше совместной мастурбации. Но Давид
возбуждался теперь, только глядя на сестру. Ей же
этого взгляда было достаточно, чтобы возбудить фан-
тазию, представить его пальцы, руки, возбуждающие
ее настолько, что она доходила до экстаза.
Оранж чувствовала, что и в школе один ее вид
возбуждал мальчиков и мужчин, но это было ей без-
различно. Ее равнодушная, отсутствующая улыбочка
t—
7*
холодным душем окатывала смельчаков, пытавшихся
делать ей авансы.
Так прошел год... Он не внес разительных перемен
в ее жизнь: однако она не считала, что время поте-
ряно зря. И лишь неожиданная поездка в Сен-Лу
родила в ней уверенность в возможной эволюции их
с Давидом отношений. Оранж не знала точно, как это
196
произойдет, но предчувствие все росло. День ото дня
девочка все яснее осознавала, что детство безвозвратно
уходит, а она, надеясь и веруя, стоит на пороге нового,
неизведанного мира.
Раньше Давид и Оранж спали раздельно — каждый
в своей комнате. Эммануэль, принимая их у себя, тоже
предложила им две смежные комнаты в мансарде. Это
было очень трогательно, но дети, не сговариваясь,
объяснили, что они с большим удовольствием заняли
бы одну комнату, прилегающую к спальне Эммануэль
и Жана.
Эммануэль легко согласилась, отдав распоряжение
поставить в комнате по обе стороны окна две складные
кровати. Молодые люди покрыли их зелеными шерстя-
ными коврами, привезенными из Сирии, и до поздней
ночи решали, куда бы повесить плафон и чем украсить
стены.
Утром Оранж проснулась первой и посмотрела на
спящего брата. Ее томили смутные ожидания.
Наконец волнообразные ритмичные движения под
одеялом дали ей понять, что Давид трется своим орга-
ном о матрас. Девочка не двигалась, но все ее внимание
сосредоточилось на ритме, становившемся все быстрее
и быстрее.
Так прошло минут пять—десять, пока Давид не
повернулся наконец к сестре и не улыбнулся. Он
замедлил свои движения, почти закончил их. Потом
вдруг снова начал двигаться, не отрывая от сестры
застывшего взгляда. На лбу мальчика блестели ка-
пельки пота. Сила и растущая интенсивность толчков,
которыми он как будто пытался пронзить кровать,
заставили Оранж вздрагивать от ощущения, что это она
сама лежит под Давидом.
Несмотря на толстые стены, Эммануэль услышала
хриплый всхлип, вырвавшийся у Давида при оргазме.
Это позабавило ее, и она смогла наконец закрыть глаза.
Лишь после продолжительной паузы, длительность
которой Оранж не могла определить, она нашла в себе
силы приподняться и взглянуть на брата.
Он поменял позу, перевернулся на спину и продол-
жал разглядывать сестру. Под одеялом вырисовывалась
его рука, крепко державшая член, равномерно и мед-
ленно массировавшая его.
Она отбросила одеяло в конец кровати и приняла
позу брата, широко раздвинув ноги. Холм Венеры
197
был приподнят, он набух от притока крови, пальцы ее
скользнули по клитору, который, хотя и был мал, но
доставлял его обладательнице не меньше удовольствия,
чем большой пенис. Это было прекрасно — глядеть на
член Давида, ее брата-двойника и будущего лю-
бовника.
Она оперлась на правый локоть, чтобы Давиду был
лучше виден маленький бутон, который она смело
ласкала уже опытными пальцами, заставляя его под-
рагивать.
Почувствовав каждой клеточкой своего существа
приближение оргазма, она резким движением пог-
рузила свои пальцы в горячее, мягкое влагалище.
Конвульсии оргазма сдавили ей горло, они как бы
оглушили ее, и она, опустошенная, упала на подушки
зажмурившись. Страх, что Давид тем временем успеет
довести себя до оргазма, заставил ее быстро выйти из
этого пьянящего состояния. Она вновь очнулась, чтобы
услышать сладострастные вздохи брата, открыла глаза
и увидела, как на простыне, прикрывающей Давида,
расползается мокрое пятно, в то время как источник
уже иссяк.
В следующее воскресенье, во время подобных разв-
лечений (правда, каждый пока не покидал своей кро-
вати, и это особенно возбуждало молодых людей)
Давид сказал сестре:
— Иди ко мне.
Девочка выпрямилась, спустила ноги на лосиную
шкуру, расстеленную на полу, опустилась перед кро-
ватью на колени и стала нежно посасывать простыню,
которую Давид только что обильно оросил своим семе-
нем. Она смаковала его солоноватый вкус, а пальцы ее,
пробравшись вниз по животу, стали ласкать нежный
бутон, отвечавший на эти прикосновения легкими под-
рагиваниями. Давид притронулся к ее волосам, и она
прилегла рядом с ним. Она прижалась к нему всем
телом. Кончик ее настойчивого языка приоткрыл губы
Давида, проник в рот. Мальчик смаковал аромат,
сохранившийся во рту сестры после пиршества.
Все следующие дни они посвятили оттачиванию
мастерства поцелуя. Наслаждение, которое они откры-
вали для себя, было несказанным.
Они умышленно доводили себя до экстаза, до
состояния, когда, подчиняясь какому-то внутреннему
импульсу, начинали ласкать себя и доводили до
оргазма. Но они еще не притрагивались к органам
198
друг друга. Они не могли объяснить, что их сдерживало,
но не пытались разнообразить свои удовольствия. Было
ли это своеобразным архаичным табу? Они бы громко
рассмеялись над таким утверждением! Совместные ма-
стурбации пока что полностью удовлетворяли молодых
людей, и они не представляли, что может существовать
нечто еще более прекрасное. В течение следующих
недель они совершенствовали, варьировали эти мастур-
бации, пока их тела не соединились в гармоничном
аккорде.
у Так сестра стала для Давида первой любовницей,
| первой женщиной, которой он подарил свое семя, на
которой испробовал свою силу. Она была этакой
пассивной партнершей, которая довольствовалась толь-
ко прикосновениями, ласками, пока еще утолявшими
ее голод.
Позже у Оранж появилось желание лечь на брата,
</7 прильнуть к нему всем телом, почувствовать в себе этот
С' восхитительный фаллос. Ей вдруг захотелось вобрать
его в себя, пить восхитительные пряные струи, кото-
рыми Давид изливался, покусывать, целовать его от
счастья.
Влагалище девочки стало активно сокращаться.
Когда Давид изливался, Оранж казалось, что сперма
наполняет нс только лоно, расслабленное и набухшее,
и но и все тело, как будто оно было полым внутри. Оранж
Л постепенно научилась продлевать время, требуемое
у Давиду для оргазма. Она обнаружила, что
[ интенсивность его прямо пропорциональна движениям
и прикосновениям, которыми она сопровождала акт.
Они настолько отточили свое мастерство, что скоро
оргазм наступал у них одновременно.
Новым наслаждением для Оранж стало тереться
клитором о тело Давида, помогая себе пальцами. А он
с удовольствием и интересом следил за ее шалостями:
было ли это в постели, на ковре или же в ванной.
Брат и сестра жили в Сен-Лу уже почти месяц.
Сладострастные стоны Брюса, хриплые вздохи Жана,
доносившиеся по утрам из спальни Эммануэль, на-
водили Оранж на определенные размышления. Однаж-
ды перед школой девочка зашла к ней и застала ее за
утренним кофе. Эммануэль стояла обнаженная, за-
думчивый взгляд был устремлен сквозь кухонное окно
на высокие сосны перед домом. Она была одна: все
199
обитатели Сен-Лу завтракали обычно в разное время.
Оранж поцеловала молодую женщину в уголок рта и
сказала: „Я только что пила семя Давида".
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ОРОГЕНЕЗИС
Дети не принадлежат ни родителям, ни обществу.
Они принадлежат лишь грядущей свободе.
Михаил Бакунин
— Я боюсь этого черного озера. Оно таит в себе зло.
Что это вообще за озеро?
— А эти лиловые и белые цветы там, у берега?
Видишь? — А кто, собственно, этот Филипп, о котором
ты только что говорила? А Ева? Ты знаешь Еву?
Наверное, это не та, которую я знала когда-то.
— Как вы приехали в Сен-Лу? Почему вы вернулись
во Францию?
Первыми ответили близнецы:
— Это электрическая вода. Стоит в ней искупаться
— и загорится лес.
а мосту Эммануэль замедлила ход, чтобы дети
могли полюбоваться панорамой. Теперь она ответила
Стефании:
— Ты имеешь в виду это тихое озеро, по которому
разгуливают кулики? Это стоячее озеро Сан-Касьен.
Когда-то его называли Волчьим болотом. Предание
гласит, что по его берегам разъезжали почтовые раз-
бойники. Случалось, они грабили и насиловали деву-
шек. Дикие нравы? А сейчас это место паломничества
туристов. Добраться сюда можно только по главному
шоссе, благодаря этому французская электрокомпания
стала богатейшей в Эстераль. Не думай, что это меня
волнует — напротив, я люблю смотреть телевизор, сидя
в тепле. К тому же, я в отличие от тебя придерживаюсь
другого мнения. Эта зеркальная гладь, окруженная
черными деревьями, полна для меня неизъяснимой
прелести. Взгляни, какой покой разлит вокруг!
Стефания иронически присвистнула:
— Осторожнее! Горный воздух пьянит тебя.
— Нет, это не воздух. Это красная земля, —
призналась Эммануэль.
Стефания пристально вглядывалась в профиль
200
Эммануэль, догадываясь о том, что творится в душе
подруги.
— Ты все никак не можешь забыть Сиам?
-— Сладкий запах розы вполне заменил мне лотос!
— Филипп не наш отец! — утверждает Изэ, вмешива-
ясь в разговор.
— Ты права, — согласилась се мать. — Очень жаль!
Если бы он приехал в Бангкок чуть раньше, Давид и
Оранж были бы вашими братом и сестрой.
— Каким образом? Что за чудеса? Кто такой
Филипп? — пытается разобраться Стефания.
— Филипп и Ева — родители Оранж и Давида.
Впрочем, ты права: они действительно способны
творить чудеса. Если бы не они, мы бы, наверно,
продолжали скитаться.
— Почему же вы все-таки уехали?
— Захотелось сменить обстановку. Новые впечат-
ления — это же прекрасно! Я нс люблю строить планы.
Да и Жан бросил работу, чтобы не заниматься этим.
Так что у нас теперь сплошные каникулы! Ну а
вдохновитель, конечно, Марио, ты же его знаешь. Все
свои сорок лет он вполне успешно занимается ничего-
неделаньем. Так что наш союз можно считать вполне
логичным.
— Когда он уехал из Таиланда?
— За год до нас. Он считал, что стоит заняться
миссионерством в Италии.
— И вы встретились там весной?
— Из Бангкока мы отправились прямиком в имение
Марио Серджини-Вальдарио. Хозяйство у него велось
так неразумно, что фактически не приносило никакой
прибыли. Весна в Тоскане в этом году была просто
великолепна. Мы чувствовали себя полными хозяевами
в шести нежилых комнатах, которые обогревались
исключительно нашей фантазией. Мы не решились
топить камины портретами предков Марио. Он тоже
этого не делал, несмотря на свои принципы. Он первый
сбежал из этого ледника и позвал нас за собой в Грима.
Но это была другая крайность — променять пятьсот
гектаров на пятьдесят квадратных метров! Мы вовремя
вспомнили о приглашении Филиппа, который пред-
ложил нам шикарную квартиру в Монако.
— Откуда вы его знаете?
— Еще с Бангкока. Он сменил там на посту со-
ветника посольства Жильбера де Сайна. Потом его
отправили в Джидду, а мы поехали в Сен-Лу. Сейчас
201
я тебе все объясню.
Эммануэль обернулась к подозрительно притихшим
близнецам.
— Вы что, спите, мои маленькие?
Кризэ дружно затрясли головами, как китайские
болванчики.
— Нет, мы внимательно слушаем, — произнесли
они хором.
— Вам, наверное, скучно. Все эти истории вы уже
не раз слышали. Но понимаете, Стефанию очень инте-
ресует наша жизнь.
Дети дружно закивали. Эммануэль продолжила
свой рассказ:
— Так вот, в Монако, у Филиппа и Евы, мы провели
незабываемые дни. Роскошная вилла, вышколенный
персонал, светские визиты! Мы сразу почувствовали
себя в своей стихии!
— А по-моему, лучше было остаться в Бангкоке, —
нс сдавалась Стефания.
— После того, что там натворил Жан? Знаешь, что
там произошло? Он еще не закончил строительства
плотины в Йарн-Хи, как объявил вполне определенно,
что никогда в жизни больше не будет этим заниматься.
Он надеялся, что фирма тут же рассчитает его и
выгонит безо всяких рекомендаций. Не тут-то было!
Они ползали перед ним на коленях, всячески
унижались. Это было отвратительно. Они предлагали
ему прекрасные, хорошо оплачиваемые должности, и
даже хотели отправить его в Венецию с надуманной
миссией — проектировать дамбы в лагуне.
— Это же не его специальность.
— Ха! Это просто звучит громко, а на деле —
полнейшая ерунда. И конечно же, всячески создается
видимость сложностей и трудностей — это чтобы
придать фирме вес. Такие вещи импонируют идиотам.
Жан прекрасно это знает.
— Плотины, которые он построил, — не картон-
ные, — запротестовала Стефания.
— А мнимый престиж, который так льстит само-
любию, он разве не из картона? Это так отвратительно
и страшно! Это порабощает и делает несчастным —
совсем как пуританская мораль. Жан решил раз и
навсегда с этим покончить. Лесть тут бессильна. Он
видит насквозь этих лживых субъектов. Поэтому-то он
плюнул на все и со всем скарбом переметнулся в стан
врага. Врага власти, уверенности, почета, репутации и
202
престижа. Этот враг — свобода!
— Я уверена на все сто, что ты сыграла тут не
последнюю роль.
— Я сделала все возможное. Пусть мне придется
продавать каштаны, чтобы заработать на хлеб своим
детям. Ты можешь себе представить, что бы стало с
моими волчатами в Венеции?
— Значит, твой муж решил больше никогда не
работать?
— Ты угадала. Речь шла о кресле генерального
директора, в котором можно сидеть, ничего не делая.
Но тогда он уже не был бы независим. На его
профессию всегда будет спрос. Ты же видишь, он и
здесь при деле. Конечно, он не так хорошо зарабаты-
вает. Там ему платили наценку за подхалимство. Зато
теперь он в любую минуту может хлопнуть дверью и
уйти. А это самое главное, не правда ли? Впрочем, ты
денно и нощно думаешь лишь о своей книге. Но
признайся, Стефания, ведь это чудесно, что у тебя нет
больше „полного, восьмичасового рабочего дня"?
— Не подгоняй, пожалуйста, эти единичные исклю-
чения под свою философию. Если бы в жизни все было
так просто! Захотел — и она превратилась в сказку!
— Ну конечно же, надо что-то делать, иначе недол-
го и с голоду помереть. Надо только как следует все
обдумать. Ты знаешь, наверно, что я подрабатываю
техническими чертежами. Кстати, это не так уж скуч-
но, как кажется. Мне это даже нравится — вносить свой
вклад в бюджет семьи. Правда, мне нелегко, но это и
понятно: после окончания университета я занималась
астрономией, а не статистикой. Наша милая Эа учит
меня быть терпеливой и сильной. У меня страсть к
познанию. Я радуюсь, когда ловлю себя на мысли о
работе. Тем более, когда я чувствую поддержку окру-
жающих!
Она замолчала. Ландшафт за окном машины
изменился. Кристофер и Изэ очень хотели успеть в
зоопарк посмотреть на зебр. Эммануэль терпеливо
объясняла детям, что они не поспеют в зоопарк до
закрытия. Разговор зашел о диких животных, которые
рождаются не на свободе. Эммануэль рассказала детям,
что не все звери могут размножаться в неволе. Сте-
фания удивлялась познаниям подруги.
Удовлетворив любопытство близнецов, Эммануэль
продолжила свой рассказ:
— Весь май мы провели у Филиппа и Евы. Мы бы,
203
наверно, остались там и дольше, если бы Филипп не
получил назначение в Джидду, во французское посоль- jffl
ство. Это случилось совершенно неожиданно, ведь \I
поездка планировалась лишь на следующий год. К чему vl
была такая спешка? Ева немного задержалась во
Франции, чтобы уладить дела. В первую очередь,
связанные с детьми. Этот дом нашла для нас она.
— Но он так далеко от Монако!
— Боже, какая ты наивная! Зато владелец дома
доктор Джас Д’Эсклан доволен и постоянно посылает Г
Еве вино в Джидду. L
— А дальше?
— Филипп вернулся в сентябре, чтобы забрать свою
семью. В конце концов он увез с собой только жену. А
детей они оставили у нас.
— Неплохая сделка, — заметила Стефания.
— Для Филиппа и Евы действительно неплохая.
Ведь они только делали вид, что хотят услужить нам,
на самом деле сделка была неравной. Они нс стоили 5^
нашей дружбы и любви. О
— По-моему, гы замахиваешься на высшие идеалы.
— Разве неравенство — это зло?
— Ты хочешь поговорить о политике? — с вызовом
спросила Стефания.
— А для тебя это было бы неожиданностью?
— Полной! Но расскажи мне, когда же ты позна-
комилась с Оранж и Давидом?
— Пять лет назад. Но сначала с их родителями. Не
улыбайся так язвительно. Филипп и Ева были полными
антиподами семье де Сайн по своим взглядам, психо-
логии, морали. Это было для меня неприятным
открытием. Сама мысль, что эти пуритане могут ока-
заться в постели Арианы, казалась мне кощунственной.
Эта Ева выглядела как вечная девственница. А Филипп
— этаким книжным червем. Довольно странно, что эти
добропорядочные обыватели могли стать нашими
друзьями, не так ли? Однако, если к дружбе
примешиваются интимные отношения, она становится
еще крепче. И Ариана знает это.
— Я совершенно не знаю Жильбера де Сайна, —
сказала Стефания, отчаянно пытаясь выбраться из этих
этических дебрей.
— Жильбер наш папа! — вмешалась Изэ.
— Именно поэтому я бы и хотела с ним поближе
познакомиться, — ответила ей Стефания.
— Ариану ты тоже почти не знаешь, — заметила
204
Эммануэль.
Она больно переживала разлуку с Арианой, и тоска
по подруге чувствовалась в ее дрогнувшем голосе.
— Об Анне-Марии я тоже ничего не знаю, — жестко
сказала Стефания.
— А почему, собственно, она тебя так интересует? —
запротестовала Эммануэль, и болезненное воспоминание
кольнуло сердце.
О эти воспоминания!
Ариана предупредила ее перед отъездом:
— Анна-Мария не принесет тебе счастья.
И вот первое разочарование: ребенок, о котором
Эммануэль и Анна-Мария мечтали ранним утром на
берегу моря, когда Эммануэль лишила свою возлюб-
ленную невинности, остался плодом их воображения.
Семя трех молодых красавцев, которое она влила из
своего рта во влагалище Анны-Марии, не принесло
плодов.
Мечта не осуществилась! Теперь Эммануэль знала,
что она и не могла осуществиться. Их любовь на
морском берегу была прекрасна. Такую любовь можно
пережить только раз в жизни. Это было неповторимо,
но будущего не имело... И Эммануэль решительно
сказала Ариане:
— Я сама сделаю себе детей. Выслушай меня внима-
тельно! Я не желаю иметь ребенка от одного мужчины
— я хочу, чтобы меня оплодотворили все мужчины,
которых я люблю.
Ариана оживилась. Ее воображение разыгралось, и
она воскликнула:
— Ты не должна терять даром драгоценное время.
Конечно, это должен быть не только Жан. Ведь мужчин,
которых ты желаешь, гораздо больше, чем тех, кого ты
любишь. Я беру тебя под свое покровительство. Твоя дочь
будет зачата в моей постели.
— Но Жан тоже должен быть одним из отцов Изэ,
— сказала Эммануэль.
— Само собой, но все это будет происходить у меня!
— Твой муж тоже внесет свою лепту, и Изэ обяза-
тельно родится в день твоего рождения!
— Как жаль, что я буду уже далеко... А кто еще,
кроме Жильбера и Жана? Право выбора — за тобой.
— Марио! Хочет он этого или нет!
Ариана удивленно вскинула брови с видом на-
ставника, весьма разочарованного доселе прилежным
учеником.
205
— Марио — и отец?! Он не простит себе такого
конформизма! Да еще иметь ребенка от тебя! Впрочем,
его гены вряд ли возобладают над генами двух—трех
десятков остальных мужчин.
— Постой, — прервала ее Эммануэль. — Не увле-
кайся. Я выберу всего семь... ну, восемь партнеров.
— Всего восемь? Я думала, что у тебя больший
размах... Но я не отступлю от своего обещания не
вмешиваться в твой выбор.
— О, я и сама не позволю!
— Упрямица! Ну ладно. Когда же мы приступим?
— Дня через два.
— Чудно! Я все подготовлю. И составлю тебе распо-
рядок дня, чтобы ты вволю выспалась, отдохнула и
чувствовала себя свежей.
Эммануэль засмеялась.
— Ариана, это излишне. Мне достаточно принять
пилюлю.
— Это только так кажется! Забеременеть от восьми
мужчин одновременно совсем не легко, и нужно как
следует подготовиться. Ну ничего, у меня есть еще время,
чтобы как следует все устроить.
Эммануэль серьезно посмотрела на нее.
— Оставь эти глупости, — сказала она. — От нас
ничего не зависит, ведь оплодотворит меня лишь один
из них. Я никогда не узнаю, кто именно. И это очень
возбуждает меня. И наш ребенок тоже никогда не
узнает этого, как и его возможный отец. Каждый из
них будет втайне надеяться, что ребенок зачат именно
от него. Оплодотворить женщину — это еще не значит
дать жизнь. А жизнь — это целый мир, в котором
предстоит жить этому существу. Будущие отцы Изэ
тоже дети этого мира, и они хотят изменить его к
лучшему, чтобы моей дочери нс было страшно в нем.
Помолчав, Эммануэль добавила:
— Им не придется заботиться об этом ребенке. Они
должны стать для него одной большой семьей.
— Послушай, моя милая, но если этот ребенок не
будет принадлежать ни одному из них, не будешь ли
ты считать его только своей собственностью?
— Я? Но у меня вообще нет чувства собственности.
Я буду делить свою дочь с другими, как и себя. Как
тебя. И как я делю своих любовников с тобой.
— И ты думаешь, девочка не будет делать различий
между своими отцами?
— Нет, конечно, будет. Разве они не отличаются
206
? ZUS
друг от друга? Каждый будет для Изэ столь же особен-
ным и неповторимым, как и для меня. Если ты не
делаешь различий между мужчинами, не стоит требо-
вать от них, чтобы и они видели в тебе индивидуаль-
ность. Есть ли тогда вообще смысл любить?
Следующее утро Эммануэль сделала еще один вы-
бор. Откровенно говоря, новый гость не относился к
типу мужчин, которые ей нравились. С заметными
залысинами, короткой колючей бородой — он тем нс
менее выглядел моложе Жана. Удивительно, но он
казался довольно плотным при своей видимой худобе.
Но как он попал сюда? Видимо, это Жан притащил его.
Может, это один из его иностранных коллег?.. Он был
похож на перса. Эммануэль расспросила о нем и ока-
залась права. Но выяснилось, что Жан с ним почти не
знаком, что он не инженер, а врач, хотя его легко
можно было принять за музыканта или писателя.
Голос незнакомца словно обволакивал Эммануэль.
Сначала он напоминал плавность и ритмичность цитры.
Но потом в нем появились более живые нотки, как будто
невидимые пальцы быстрее забегали по струнам. Эта
симфония часто прерывалась мелодичным смехом.
Меньше чем через час Эммануэль знала эту музыку
наизусть, и ей казалось, что она давно знакома с этим
человеком.
Она улыбалась, глядя ему в глаза, в глаза взрослого
ребенка. Они делали его еще более привлекательным.
Странным образом твердость и женственность соче-
тались в этом взгляде.
„Это его главное оружие44, — думала молодая
женщина. Незнакомец осознавал свою магию, и блеск
этих лукавых небесных глаз искушал и завораживал
Эммануэль.
Она читала в них тайные желания, она уже
любила их прямоту и мягкость.
Давно, очень давно Эммануэль не испытывала
ничего похожего. Давно никто не любовался так ее
стройными длинными ногами и грудью под легкой
тканью блузки.
Эммануэль чувствовала, как этот обжигающий,
жаждущий взгляд проникает под ее короткую юбку.
Быстрым движением она приподнимает ее и кладет
ногу на ногу. Никто не успевает заметить, есть ли
трусики под этой короткой юбкой. Никто, кроме него.
207
Он удовлетворил свое любопытство. Но не желание,
Он ничем не выдает своего нетерпенья. Просто Jp!
ждет. Эммануэль едва сдерживает себя. Но это выше
ее сил. Она сдается и чувствует, как набухает кровью 'Л
низ живота. Сейчас все смогут насладиться игрой ее
тела. Она делает это для него одного, но пусть любу-
ются и остальные.
Она до конца расстегнула пуговицы на юбке,
сбросила ее и раздвинула ноги так, чтобы гость мог
видеть ее лоно. Солнечные лучи освещали ее так П
выгодно, что шелковое руно сверкало золотом, а неж- Ц >
ный бутон выглядел как драгоценный камень.
Она знает, как возбуждающе действуют ее загоре-
лые бедра, как гармоничны линии лобка, как послушно
любому желанию влагалище. Да и много ли женщин
способно дойти до оргазма от одного только взгляда
мужчины?!
Эммануэль так же свежа, как в девичестве. На ней
не оставили ни следа все те пальцы, члены, языки, ‘
муляжи из слоновой кости, золота, воска, резины, \Л
которые доставляли ей удовольствие, учили, овладе-
вали, пробовали ее. Она все так же прелестна.
Мужчины и женщины окружили Эммануэль, за-
слонив от нее избранника.
— Лури! — воскликнула она, чтобы пробить эту
живую стену. Почему она называет его именно так?
Она выдумала это имя. Она слышала слово
„Луристан", которое незнакомец произнес в ответ на
вопрос о его многострадальной родине.
Протиснувшись сквозь толпу, он протянул Эммануэль
руку. И вдруг она почувствовала на себе взгляд Анны-
Марии. Эту женщину, которая живет с ней уже три
месяца, она давно не понимает, но и оставить тоже не
может. Анна-Мария не может делить свою любовь ни с
кем. Она ревнива к свободе других, и этим крадет чужое
счастье. Она не может, нс хочет стать другой...
Эммануэль подводит мужчину к девушке и зна-
комит их.
— Анна-Мария Серджини, моя любовница и лю-
бовница моего мужа.
В больших этрусских глазах итальянки — боль.
— Эммануэль, почему ты так любишь слова?
— Но ты же не слово, Анна-Мария.
Время остановилось, замерло. Оно безвозвратно
утеряно. Неужели этот ревнивый упрек застал Эмма-
нуэль врасплох? Любовь, создающая вокруг себя ваку-
208
г —-----------------~=г^,
ум, не может быть великодушной.
Когда она очнулась, Анны-Марии уже нигде не
было. Эммануэль решительно повела незнакомца в
соседнюю комнату. Запирать дверь было бы глупо: все
равно им никто не мог помешать.
Впрочем, Эммануэль и не собиралась прятаться.
Напротив, ей было бы приятно присутствие зрителей.
Нетерпеливый партнер не дает Эммануэль раздеться.
Он обнимает ее так крепко, что у нее перехватывает
дыхание. Лури властно сжимает полные груди своей
возлюбленной, раздвигает ее слабеющие ноги. Быстрые
пальцы впиваются в кожу, почти раздирая ее. Эмма-
нуэль бьется и кричит от удовольствия, как будто он
уже овладел ею. Затем резким толчком он входит в нее
и тут же отталкивает от себя, наклоняется и припадает
к этим восхитительным, нежным губам своими губами,
заставляя вздрагивать и трепетать это прекрасное тело.
Снова и снова трется он напряженным членом о
ягодицы, груди, бедра Эммануэль, и наконец направ-
ляет его в жаждущий рот любовницы.
Опустошенная Эммануэль бессильно опирается на
своего партнера. Они хотели быстрее узнать друг друга
и наслаждались любовью в одежде и без нее, лежа на
тиковом полу, на шкуре тигра и стоя, на столе с
разбросанными вокруг рулонами бумаги, книгами, ка-
рандашами, линейками и фотографиями, бронзовыми
львами, трубками и наконец — на подоконнике.
Снизу было видно голую спину Эммануэль, ее руки,
вцепившиеся в оконную раму, и развевающиеся на
ветру черные, как смоль, волосы.
В ванной, после душа, они растирали друг друга
полотенцами. Страсть вспыхнула с новой силой. Эмма-
нуэль и Лури опять обнялись, и уста их слились в
долгом поцелуе.
Еще влажная Эммануэль, выскользнув из объятий
Лури, отбежала к противоположной стене. Ногой она
ударилась о край ванны, но не обратила на это никакого
внимания. Тяжело дыша, она некоторое время разгля-
дывала своего любовника. И вновь кинулась в его
объятия. Они потеряли чувство времени, и не могли бы
сказать, сколько длилось это блаженство. Когда волна
страсти спала, они вернулись в комнату. Это был
рабочий кабинет Жана. Эммануэль оделась, но Лури
расстегнул ее блузку и стал покусывать соски, лаская
языком темные окружности. Он спускался все ниже и
ниже, не переставая покрывать поцелуями дивное пос-
209
л ушное тело, и припал губами к клитору. Затем, резко
выпрямившись, приподнял Эммануэль и бережно,
словно драгоценность, прижал к себе. Она, как опытная
амазонка, обхватила Лури ногами, соединив их за его
спиной, и впустила в себя восставшую плоть. Он стоял
посреди комнаты, широко расставив для равновесия
ноги. И все повторялось вновь и вновь.
Жан застал их в этом положении. Лури еще держал
на руках обессиленную Эммануэль, оставаясь внутри.
Он чувствовал, как в глубине Эммануэль пульсировала
плоть, как бы покрывая навершие его члена нежными
поцелуями.
Эммануэль кивнула Жану и спросила его голосом с
нежной хрипотцой:
— Ты не против, чтобы Лури стал одним из отцов
нашего ребенка?
Дружелюбно улыбнувшись, Жан посмотрел в глаза
мужчине, с которым только что познакомился.
— Конечно, он мне нравится больше других.
— Лури поедет вместе с нами смотреть плотину? —
осведомился Кристофер.
Эммануэль разочаровывает юного любителя
техники:
— Он только через четыре часа приедет в Ниццу.
После обеда мы заедем за ним в аэропорт. Наверняка
он будет уставшим с дороги и с удовольствием поедет
прямо домой отдохнуть.
— Он едет из Бангкока? — не унимается Изэ.
— Нет, из Тегерана. Он там работает. Сейчас у него
отпуск.
— Значит, он останется у нас надолго?
— Хотелось бы...
— Он построит нам домик на винограднике?
— Дайте же человеку немного отдохнуть! Что за
нетерпение!
— Вы говорите об Иршадс? — сделала вывод Сте-
фания.
— Да. В июне он гостил в Сен-Лу, и так влюбился
в этот дом, что захотел купить его.
— Так у него есть деньги?
— Кто знает? Боюсь, денег у него еще меньше, чем
у нас. Он, правда, утверждает, что его предки были
разбойниками, но я очень сомневаюсь, что от награб-
ленных ими богатств что-то осталось.
— Они были высокопоставленными казнокрадами?
210
I
— Это была очень большая семья. Ее члены
занимались всем чем угодно. Во всяком случае наш
домовладелец даже встретиться с ним отказался. Похо-
же, для этого месье покой важнее денег. Мы даже ни
разу его не видели. Но Лури быстро утешился и купил
несколько гектаров виноградников у соседа. Теперь он
будет нашим главным поставщиком вина.
— А сколько вина получается с двух гектаров?
— Об этом лучше спроси у Кристофера.
Но „знаток44 уже спал. А Стефания все не унима-
лась:
— На сколько вы сняли Сен-Лу? — продолжала она
допрос, твердо решив выяснить материальные возмож-
ности друзей. Ведь от этого в каком-то смысле зависело
и ее будущее.
— Мы сделали большую глупость, сняв дом на один
год. Тогда мы еще не знали, надолго ли задержимся в
Провансе. Ева считает плату за дом смехотворной, но
это почти вдвое превысило то, на что мы рассчитывали.
Наши планы изменились, когда мы познакомились с
Маттиасом и Монель. Маттиас собирается поселиться
здесь надолго и продолжить работу над своим фильмом.
— А он продюсер или режиссер?
— И то и другое. И к тому же еще пишет сценарий.
Самое забавное, что он о плотине. Когда Маттиас
узнал, что Жан специалист в этой области, то сделал
ему очень выгодное предложение — стать соавтором.
Я же говорила, Жан никогда не останется без работы.
— Он принял предложение?
— Жан не хотел менять наши планы, но потом
поддался влечению любви и передумал.
— Какой любви, к кому?! — воскликнула Сте-
фания.
— Своей любви к Маттиасу и Монель. Я же уже
рассказывала, с чего начался этот роман: любовь с
первого взгляда, которой все возрасты покорны. И мы
решили отправиться в Сен-Лу вместе с новыми друзь-
ями, чтобы остаться тут навсегда. Правда, еще неизве-
стно, продлит ли домовладелец договор. Он истекает
этим летом. Да и плата может повыситься.
— Маттиас, по-моему, в состоянии заплатить: он же
богат.
— Не так уж богат, как кажется. Это его первая
картина, и все зависит от прибыли.А он вложил в это
дело изрядную сумму. Впрочем, я мало разбираюсь в
этом, — прервала разговор Эммануэль.
211
— Ты знаешь, — сказал Стефании Жан, входя в
кафе, где стоял запах французского коньяка и дорогих
сигар, — они не понимают меня и считают амораль-
ным, — да-да, аморальным — за то, что я бросил эту
контору, в которой меня осыпали золотом и почестями,
ради того чтобы во Франции заниматься про-
ектированием никому не нужной плотины. Я хочу
задать один вопрос: тебе нравилось на протяжении
тридцати лет работать на одном и том же месте и
заниматься этими дурацкими полиамидами?
— У меня не было выбора. Я дитя пролетариата.
— Ты думаешь, я был в восторге, когда эти ничего
не смыслящие идиоты давали мне советы, как лучше
спроектировать плотину? Мне было очень стыдно, что
местным рабочим, выполнявшим адскую работу,
платили жалкие гроши.
— Ты развлекаешься, проектируя и строя деко-
рации из папье-маше. Ведь вы тоже нанимаете рабочих
за те же гроши. А для них это целое состояние, потому
что они безработные. Это так же цинично.
— С тобой невозможно разговаривать, ты во всем
видишь негативные стороны. Мы с Маттиасом не
обидим своих рабочих.
— Ну когда же будет плотина? — недовольно
спросил Кристофер, зло поглядывая на Стефанию,
Я
которая отвлекала его папу.
— А там пока не на что смотреть. Рабочие еще не
приступали к строительству, — признался Жан.
Это еще больше разозлило мальчика. С непривы-
чной жесткостью он упрекнул отца:
— На прошлой неделе ты говорил то же самое.
Эммануэль попыталась отвлечь мальчика изрядной
порцией мороженого. Изэ тоже не упускает случая.
— А как сценарий? Продвигается вперед? —
спросила Эммануэль, сладко потягиваясь.
— Мы внесли много изменений, — ответил Маттиас.
Но фабула остается прежней. Мне она очень нравится.
Вы же знаете ее.
— Я не знаю, — сказала Стефания заинтересован-
но. Она решила, что упустила что-то из разговора.
Маттиас поднял свою длинную руку ладонью к небу.
Эта рука характеризовала его и внутренне, и внешне:
большая, худая, но не костистая, горячая при прикос-
новении, немного порывистая, немного английская. Он
улыбнулся Кристоферу и начал рассказ:
— Жители ущелья месяцами работают на
212
строительстве плотины. Она растет ввысь буквально на
глазах. В утро презентации рабочие собираются, чтобы
отметить окончание работы. И что же: плотины нет.
— Она что, разрушилась от землетрясения или была
построена на соплях? — издевается Стефания.
Маттиас тактично не замечает этого обидного заме-
чания.
— Дело в том, что ее либо не было вообще, либо
она стала невидимой.
— А где происходят эти метаморфозы?
— Мы несколько раз меняли место событий, —
осторожно ответил Маттиас.
Эммануэль, не выдержав, вмешивается в разговор
и объясняет Стефании:
— Это история плотины, которой реально нет, но
людям все же удается построить ее.
— Видимо, я чего-то недопонимаю, — защищается
Стефания, но чувствуется, что ее уверенность поколеб-
лена.
— Эммануэль не совсем точно выразилась, —
оправдывается Жан.
— В действительности речь идет о совершенно
бессмысленном строительстве.
Стефания обернулась к Монель, как бы ища в ней
поддержки. Та понимающе кивнула, улыбнулась и
стала объяснять:
— Кто знает, возможно, жители деревни не
воспринимали проект всерьез, до тех пор пока он и
вправду не стал важным. Строительство было для них
всего лишь игрой, не правда ли?
Маттиас чуть смущен, он понимает: последнее слово
останется за ним.
— Дорогая Стефания, если вы еще не все поняли,
так это только моя вина. Я не рассказал вам финал
этой истории. Когда жители ущелья не обнаруживают
плотины, они вновь принимаются за ее строительство.
Стефания настраивается на серьезный лад.
Действительно, в мире есть вещи поважней плотины.
Не потому ли именитый дипломированный инженер
вдруг бросает хорошую работу и насиженное место?
Это намного интереснее, чем сценарий фильма. Вот об
этом, несомненно, стоило бы снять фильм.
— Еще один вопрос, Маттиас, — говорит она. —
Почему вы обратились с просьбой о строительстве
декораций плотины именно к Жану? Он ведь всю свою
жизнь строил настоящие.
213
Жан отвечает первым:
— Только истинный мастер своего дела может
сделать качественную фальшивку.
Маттиаса начинает раздражать этот доверительный
разговор, но он не сдается.
— Чтобы создать что-нибудь стоящее, — говорит
он, — надо глубоко вникнуть в происходящее. Иначе
ты обречен снова и снова повторять ошибки своих
предшественников.
Маттиас помолчал и добавил:
— Жан сначала был настроен не менее скептично,
чем вы: он думал, что я собираюсь его эксплуатировать.
Лишь позже он понял, что речь шла о сотрудничестве.
— А вам не кажется это предательством по отно-
шению к своей профессии? — морализирует Стефания.
— Моей профессии? Но я не продюсер, я географ.
Во всяком случае был им. Я специализировался на
реках. Человеческий разум освещает явления мироз-
дания по-разному. Я рассуждал о естественном течении
воды, а Жан — о людях, пытающихся покорить его.
— Спасибо за разъяснения, — поблагодарила Сте-
фания. — Признаться, мысль о том, что после многих
лет полезного труда Жан занялся делом, которое ка-
жется мне смехотворным, приводила меня в ужас. Я
опасалась, что он поддался этакой циничной склон-
ности, присущей деловым мужчинам в определенном
возрасте: разрушать все, что было создано на протя-
жении всей жизни.
— В „определенном возрасте“! — возмутился Жан.
— Состариться можно в любой момент и совершенно
неожиданно для себя, — размышляла вслух Стефания.
Она повернулась к Маттиасу:
— Вы так не считаете?
Ес сосед по столу опустил чашку чая, которую
только что поднес к губам, и сделал тот характерный
жест рукой, по которому его можно было узнать даже
в толпе.
— Вы извините меня, если я не выскажусь по этому
поводу? — вежливо спросил Маттиас. — Для меня это
больная тема.
— У Маттиаса есть потрясающее свойство, — со-
чувственно усмехнулась Монель. — Он удивительно
осторожен.
Она накрыла длинные тонкие пальцы мужа своей
рукой. Стефания внимательно разглядывала эти паль-
цы, удивляясь их белизне: темно-красные, пурпурные
214
и черные цвета сорочки еще больше подчеркивали их
бескровность. Зачем понадобилось семидесятилетнему
ученому заниматься никому не нужными вещами?
Монель проследила взгляд Стефании. Неужели та
посчитала этот жест сентиментальным и старомодным?
Или Стефанию взволновала эта бледная рука с голу-
боватыми жилками? Если бы не жест мужа, она не
вспомнила бы шутку времен их молодости.
— Маттиас как локомотив! Но иногда ему нужно
спустить пары.
Стефания вежливо улыбнулась. Монель успо-
коилась. Присутствующие больше не обращали на них
внимания, и она могла спокойно беседовать со своим
мужем: вряд ли кто прислушивался к их разговору. Она
повторила в тысячный раз:
— Мой бедный мальчик, ты все еще помнишь те два
года, когда меня не было с тобой... Мы разъехались,
чтобы мечтать друг о друге.
„Душещипательно...“ — подумала Стефания, кото-
рая никогда не была сентиментальна.
Маттиас решил, что они наскучили Стефании раз-
говорами о себе. Он хотел было что-то сказать, но
передумал и обратился к близнецам. Он сказал, что
они с Монель с удовольствием набрали бы букет
липовых веток, так дивно пахнущих медом. Было бы
чудесно добавить к ним еще и цветы оливкового и
фисташкового деревьев, и вот тех нежных белых цве-
тов.
Дети вскочили со своих кресел и с веселыми
криками понеслись к зарослям кустов, в сад.
Эммануэль дружелюбно улыбнулась:
— Маттиас, когда вы шептались так интимно, я
подумала, уж не рассказываете ли вы детям что-то
аморальное. Впрочем, ваш опыт может лишь
расширить кругозор моих близнецов.
— Моя милая, я вполне разделяю ваши взгляды,
зато Монель в этих вопросах гораздо стеснительнее,
чем кажется.
Монель развила мысль мужа:
— Стефания, Маттиас хотел сказать, что я никогда
ему не изменяла — даже тогда, когда мы жили порознь.
Мы расставались только тогда, когда я уходила к своей
любовнице, но ей я тоже не изменяла. Я действительно
очень любила ее. Почти так же, как моего мужа.
Замявшись на секунду, она все же решается про-
должить:
215
— Лишь однажды я покинула Маттиаса почти на
два года. Это была очень долгая разлука. Нам очень
недоставало друг друга. Ц
Она замолчала, видимо, погрузившись в вое- \х
поминания.
— Не понимаю, почему вокруг лесбиянства такой
ажиотаж? Это же так естественно!
Стефания чуть опустила уголки губ, как бы давая
понять, что эта тема ее не интересует.
— Нас часто не понимали, — продолжила Монель. н
— Мы ведь никогда не разлучались в духовном плане (
и не переставали любить друг друга с первого дня
знакомства. Это чувство никогда не ослабевало. Я нс
расцениваю мою жизнь с той женщиной как измену.
Маттиас никогда не изменял мне с женщиной, а я ему
— с мужчиной. Ни разу!
Стефания размышляет вслух, внутренне упрекая
себя в излишнем морализировании:
— Но... ты же изменяла этой женщине?
— Разве? — удивилась Монель. — Я никогда не j
клялась ей в верности, так как же я могла изменять
ей?!
Маттиасу надоела эта дискуссия.
— Мы с Монель и тогда время от времени встре-
чались. Но она не обманывала свою партнершу. Мы
говорили друг другу нежности, держались за руки. Вот
и все. г
Монель смущенно заулыбалась. I
Эммануэль принимала их такими, какими они (н
были: постаревшими, морщинистыми, но продол-
жавшими любить друг друга. Как и тогда, много лет
назад, когда им было по двадцать, и они впервые гуляли
обнявшись.
Маттиас отдался своим мыслям, усилием воли он
старался не поддаться захлестнувшей его волне г
сентиментальности. I
Потом он обратился к Стефании: \\f
— Я уверен, что вы осуждаете нас за то, что мы
слишком предаемся воспоминаниям, забывая о реаль-
ности. Вы совершенно правы. Цепляться за вос-
поминания юности, конечно, сентиментально. Мы с
Монель должны больше думать о нашем будущем, ведь
оно многообещающе и прекрасно.
Но Стефания не сдастся: (р '
— И вас не тревожит ни одно неприятное вое- >
поминание? JxV
216
— Их мы держим каждый при себе, моя милая, и
не выставляем на всеобщее обозрение.
Но тут Монель добавила:
— Конечно же, и у нас бывали трудности. Но мы
сумели их преодолеть, потому что нас всегда связывали
общие интересы.
— Жизнь продолжается — будущее готовит нам еще
нс изведанные радости и открытия, — философски за-
метил Маттиас.
Подбежавшая Изэ украсила голову своего седовла-
сого друга венком из белых цветов.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
НЕО-САРАБАНДА
— Такая молоденькая — и уже в положении!
В голосе Монель слышались нотки неодобрения.
Однако Стефания отметила чуть заметную тень не-
вольного восхищения — во всяком случае симпатии.
— Этой девушке надо было вовремя посоветоваться
со своим дружком, чтобы избежать последствий, —
сказала Монель.
Действительно, она выглядела почти ребенком. Ла-
зурь и золото! В ее облике чувствовалось скандинавское
происхождение.
— Ей нет и пятнадцати! — возмущалась Стефания.
Эммануэль притормозила, ее забавлял этот диалог.
Беглым взглядом она оценила ноги девушки, прос-
вечивающие сквозь легкую длинную юбку, ее стройное
тело и смешливые голубые глаза.
— Возьмем их с собой?
Молчаливое согласие подруг было написано на их
лицах. Эммануэль дала понять, что юноша ей тоже
понравился.
— Куда вы едете?
Юноша медленно поднялся с новенького рюкзака.
Он был намного выше своей спутницы, но тем не менее
не оставлял впечатления взрослого человека. Он
решительно взялся за ручку дверцы и внимательно
оглядел сидящих в машине.
— Места у вас достаточно, — сказал он. В голосе
юноши чувствовались серьезность и уверенность в себе.
Весь его облик внушал доверие. Девушка не ошиблась
в своем выборе.
217
г ---
Эммануэль повернулась к Монель и близнецам,
попросив пересесть их на переднее сидение. Но дети
отчаянно сопротивлялись. Они буквально лопались от
любопытства, а разглядывать неожиданных поп-
утчиков, сидя впереди, было довольно сложно — ме-
шали ремни.
Монель не стала их неволить.
— Пусть они сидят где сидели, а я перейду к тебе,
Эммануэль.
Она вышла из машины, оставив дверцу приоткры-
той, приглашая тем самым молодых людей.
— Мы можем сойти по дороге, — предложил моло-
дой человек.
— Не беспокойтесь.
Юноша обошел машину, бросил в багажник рюкзак
и уселся на заднее сиденье, где уже устроилась его
спутница. Близнецы были в восторге.
Стефания спросила у девушки, говорит ли она
по-французски.
— Конечно! Я ведь швейцарка.
— А-а! — понимающе протянула Стефания, как
будто гражданство девушки усугубляло скандальность
ее положения.
Эммануэль засмеялась.
— Имейте в виду, — сказала она, меняя тему. —
Мои дети что-то раскисли. Вам будет нелегко их раз-
веселить.
Эммануэль завела мотор и нежно улыбнулась де-
вушке.
— Вам не кажется, что мои близнецы чем-то
похожи на вас? Меня зовут Эммануэль Сальван. А это
мои подруги: Стефания Ауриак и Монель Дековиль.
Мы живем примерно в пятидесяти километрах отсюда,
так что наша совместная поездка, к сожалению, будет
недолгой.
— Ничего, — успокоил ее молодой человек. — Нам
тут недалеко.
Он помолчал, прежде чем представиться, решив,
видимо, что так будет солиднее.
— Меня зовут Тео, Тео Нитеруа.
— Вы тоже швейцарец?
— Нет.
Он не пожелал выдавать дальнейшую информацию.
Эммануэль отметила, что по-французски он говорил с
легким акцентом. Его подруга почувствовала некото-
рую неловкость от затянувшейся паузы и решила
218
поддержать разговор:
— Меня зовут Марисса Эрлих. Я впервые в этих
местах. Здесь так красиво!
— Вы такая молоденькая, — сказала Стефания.
— Мне уже восемнадцать!
— О! А вам? Сколько вам, Тео? — продолжала
Стефания допрос.
— Столько же, — коротко ответил он.
Кристофер, который все это время внимательно
изучал свою соседку, положил руку на ее округлый
живот и спросил:
— А как зовут твоих близнецов?
Девушка от души рассмеялась и ласково потрепала
мальчика по макушке:
— Я еще не думала об этом, но мне кажется, там
только один малыш.
— Почему? — озабоченно спросил Кристофер. —
Ты что, не любишь близнецов?
<7^ — Напротив! — успокоила его Марисса. — Я ничего
\ij нс имела бы против таких симпатяг, как ты и твоя
р сестричка.
— Почему же тогда он тебе их не сделает? —
возмутился Кристофер и испытующе посмотрел на Тео.
Стефания, которую всегда немного смущали разг-
лагольствования близнецов на „запретные" темы,
обратилась к девушке:
— А не лучше было с этим чуточку подождать? Ведь
с рождением ребенка связано столько проблем!
Эммануэль раздражал нравоучительный тон под-
руги. Она считала, что Стефании это не касается и
намеренно перевела разговор на ее „больную" тему:
— Вы спите сейчас друг с другом с тем же удо-
вольствием, что и раньше?
Тео забавляло любопытство дам. Он по привычке
Й сделал паузу, прежде чем ответить:
— Мы знакомы лишь месяц, — признался он.
— Ах, вот как! Тогда все ясно, — заключила
( Стефания.
Молодые люди вдруг как-то отдалились от нее, и ей
расхотелось задавать им вопросы.
Кристофер тем временем сконцентрировал все свое
внимание на Мариссе: задумчиво гладил ее по животу,
J покровительственно обнимал за плечи. Постепенно
ласки его стали более откровенными, взгляд — более
мягким. Он прильнул щекой к высокой груди девушки.
Марисса тоже обняла мальчика. Изэ же одарила ее
219
по-женски понимающим взглядом, словно хотела дать
понять, что ни чуточки не ревнует. Тео молча смотрел
на малышей, потом дружелюбно подмигнул
Кристоферу.
Эммануэль наблюдала эту идиллию в зеркале. Она
искренне радовалась, что подсадила этих двоих.
Молодые люди, по-видимому, не собирались вы-
ходить у развилки шоссе, и Эммануэль, не сбавляя
скорости, вырулила на узкую дорогу в Сен-Лу. Мимо
проносились купы оливковых деревьев, то тут то там
мелькали живописные зеленые поляны.
Монель обратила внимание на то, как красиво выделя-
ются на фоне песчаника оранжевые и фиолетовые цвета
пробкового дерева.
— Древние римляне использовали песчаник для
строительства улиц, — объясняла она детям. — Вы
помните, Иршад выкопал такой камень на своем виног-
раднике.
— Почему Лури не было в самолете? — канючила
\fj Изэ, которую совершенно не интересовали
? исторические экскурсы.
Эммануэль постаралась успокоить девочку, пытаясь
объяснить отсутствие Лури:
— Я думаю, он перепутал дату. Ты же знаешь,
какой он рассеяйный! Дома нас наверняка ждет телег-
рамма о его завтрашнем приезде. Мы снова поедем в
Ниццу.
Изэ и Кристофер, казалось, повеселели и больше
не вспоминал^ .Лури. Мальчик доверительно беседовал
с Мариссой:
. — Послушай, твоя юбка слишком длинна. Она
скрывает твои ноги, а они очень красивые.
— Откуда ты знаешь, что они красивы? Они же не
видны из-под юбки!
— Да нет же, я видел, они очень стройные! Разве
нет? Красоту трудно спрятать. Даже под длинной
юбкой!
— Если ты и дальше собираешься говорить такие
глупости, я не буду больше слушать. Не терплю лести.
— Ну ладно, — усмехнулся Кристофер.
То, что у них много общего, Марисса поймет позже.
А сейчас Кристофер делает ей неожиданное признание:
— Когда я вот тцк лежу на твоих коленях, мой член £
растет и становится очень крепким. Как у Давида. Ф
— Мои Кристоферы очень похожи, — шутит Эмма- v
нуэль. р
220
В ее памяти вдруг всплывает картина прошлого. Она
в Бангкоке, на пляже, сидит на коленях у англичанина,
друга ее мужа (позже она назовет его именем своего
сына). Она на пятом месяце беременности. „Жан, разве
это не восхитительно? Кристофер хочет меня! Меня, в
моем положении!“
— Вполне понятно, — откликается Жан, — ты
никогда еще не была так привлекательна и соб-
лазнительна.
Смущение Кристофера трогает Эммануэль. Жан
продолжает размышлять вслух:
— Странно то, что он до сих пор с тобой не переспал.
Он много потерял!
— Мне не очень-то нравятся твои издевки по поводу
того, что Эммануэль не изменяет тебе со мной! —
ворчит его товарищ.
— А мне кажется немножко подозрительным то, что
ты колеблешься. В этом есть какая-то патология, —
подзуживает его Жан.
— По-моему, Кристофер не желает делить меня с
тобой, — делает вывод Эммануэль. — Ты хочешь все
или ничего, верно? Ты бы одолжил меня Жану, если
бы был моим мужем?
Кристофер сел на своего любимого конька:
— Ох эти глупые абсурдные вопросы! У тебя же и
в мыслях нет намерения сделать мне такой подарок! И
потом, Эммануэль, ты же не предмет, чтобы тебя
одалживать! Пожалуйста, прекрати этот разговор!
— Но ты обижаешь меня! — атакует Эммануэль. —
Мне интересно знать, женился бы ты на мне беремен-
ной?
— Беременной от кого?
— Вот видишь? Значит, не женился бы?
— Напротив! Я вовсе не то имел в виду. Во всяком
случае эти предположения ни к чему. Ты сама не
захотела бы выходить за меня, даже если была бы
свободна.
— С чего ты взял? Я очень хочу тебя. И я знаю,
почему бы вышла за тебя замуж: потому что ты
возбуждаешься даже тогда, когда не в настроении.
Кристофер не находит слов. Зачем Эммануэль про-
воцирует его? Может, хочет помочь ему?
— Неужели ты не хочешь меня, не хочешь пройти
по следам мужчин, обладавших мною? Твое семя сме-
шается со спермой тех, кто уже оплодотворил меня.
Она чувствует внутреннее сопротивление Кристо-
221
фера, но не обращает на это внимания:
— Я хочу тебя! Дай свою руку, ты чувствуешь меня?
Я так близко. Ну скажи, скажи, что хочешь видеть
меня обнаженной! Разденься, сними все, что мешает
нашим телам соприкоснуться. Входи в меня до конца!
Мое лоно будет принимать твой член, я буду
приподниматься и садиться, и снова вставать! Тебе не
придется ничего делать. Я буду кричать от удо-
вольствия, вбирая в себя твое семя!
Своими губами Эммануэль ищет его.
— Потом я буду пить тебя, сколько ты пожелаешь.
Возьми меня! Иди ко мне! Входи в меня! Целуй, целуй
меня, Кристофер! Я не прошу любить меня, жениться
на мне. Я только умоляю — целуй меня!
Он отвечает на все эти горячие мольбы растерянным
молчанием. Она ощущает его муки и понимает с болью
в сердце, каких нечеловеческих усилий стоит ему это
молчание.
— Ну разве ты не мечтаешь войти в меня, слиться
со мной?!
Дрожащим голосом Кристофер пытается успокоить
ее.
Эммануэль продолжает искушать:
— Я не так щепетильна, как ты. Я еще ни разу не
признавалась тебе, но Жан может подтвердить —
каждый раз, когда мы говорим о тебе, я начинаю
ласкать себя. И представляю, что это твои руки прика-
саются ко мне. А когда наступает оргазм, я словно
чувствую в себе твой член!
Она склоняется к его лицу, обдавая жарким ды-
ханием:
— Ия буду представлять себе это всегда, днем и
ночью! Я знаю — твой образ будет преследовать меня.
И даже если я буду спать с другим, мысли мои будут
обращены к тебе. А во сне мне будет казаться, что ты
отбросил наконец свою скромность и овладел мной.
— Зачем ты говоришь мне все это?
— А почему ты отказываешься от меня? Почему
молчишь? Да потому что ты никогда не желал меня
по-настоящему!
Кристофер потерянно смотрит на нее, а она хохочет,
потому что чувствует его страстное желание. Затем она
удивленно продолжает:
— Ты не берешь меня, потому что боишься найти
во мне след всех тех мужчин, которые меня любили?
Потому-то ты и не хочешь жениться?
222
— Будь я твоим мужем, тебе не понадобились бы
другие мужчины.
— Откуда же ты знаешь, что мне нужно, а что нет?!
Эммануэль сжимает его в объятиях.
— Ты чувствуешь, Кристофер? Ты получишь удо-
вольствие, не входя в мое лоно. Ты уже не сможешь не
любить меня и не будешь ни с кем делить. Неужели ты
не понимаешь, что теряешь меня?
Кристофер встает, но хочет ли он оттолкнуть ее?
Или, напротив, овладеть? И вот горячие пальцы уже
сжимают гладкие бедра Эммануэль. Но зайти дальше
в своих ласках он не смеет. Эммануэль подбадривает
его:
— Вкуси мою плоть! Освободись от своего желания,
освободись от меня, расслабься, не будь сильным! Тебе
надо излиться. Мой любимый, желающий меня только
в одиночестве! Теряй меня, глупый! Ты не поймешь
того, что любить меня можно только там, где меня
любят другие. Да, да! Не тоскуй по мне! Но знай, я
тебя никогда не забуду!..
— Чем ты занимаешься? — обратилась Изэ к Тео.
Молодой человек понял вопрос несколько шире.
— Музыкой, — ответил он.
Пораженная Изэ потребовала объяснений:
— С кем?
— Я не исполнитель, — продолжал Тео. — Я просто
пытаюсь издавать звуки, которые никто никогда не
производил. Понимаешь?
— Пой! — приказала Изэ.
Тео улыбнулся:
— У меня нет голоса. Попроси лучше Мариссу.
— Тогда пой ты! — милостиво разрешила малышка,
взяв за подбородок Мариссу, обнимающую Кристофе-
ра.
Марисса повиновалась и стала напевать какую-то
грустную, проникновенную мелодию высоким голо-
ском. Сидящие в машине завороженно слушали.
Эммануэль никогда не слышала ничего подобного.
Ни в Европе, ни в Америке, ни в Африке, ни в Азии.
„Абстрактная музыка, — подумала она, — какая-то
неземная".
Эммануэль еле сдерживалась, зажав рукой рот,
чтобы не зарыдать, не закричать от переполнявших ее
чувств — так подействовала на нее эта жалобная,
божественная дисгармония звуков!
223
Тео сопровождал это странное пение приглушенным
свистом, и песнь Мариссы казалась еще более волшеб-
ной.
Вдруг девочка оборвала песню. Слезы сверкали на
глазах Изэ, а ведь она никогда еще не плакала.
Кристофер с удивлением смотрел на сестру, потом на-
клонился к ней, поцеловал в губы и обнял. Они застыли
обнявшись, устремив задумчивые взоры вдаль.
Монель во все глаза смотрела на Тео. Стефания
первая разрушила волшебство:
— Вы сочинили уже много таких вещей?
Он покачал головой.
— Нет. Я только начал. Это не так уж легко.
После недолгой паузы он добавил:
— Я ничего не записываю. Марисса все запоминает
наизусть.
Эммануэль наконец решительно произнесла:
— Сегодня вы можете переночевать у нас. По-мое-
му, это лучше, чем проводить ночь под открытым
' наших друзей, но места
1*1 J у 1 V Jlj TLUV^ TVl’l
небом. Мы ожидаем еще пару
хватит всем.
Тео бросил на Мариссу вопросительный взгляд.
— Большое спасибо, — ответила она за обоих. — С
большим удовольствием.
Марио и Эа тихо беседовали на террасе, сидя в
креслах-качалках. Они приветственно помахали подъ-
ехавшей к дому компании. Молодым людям пред-
ставили черноволосого итальянца и нежную сиамку,
которая будто сошла с полотен Поля Гогена.
Марио представил себя и своих друзей:
— Нас можно встретить в самых невероятных мес-
тах. Говорим мы на запретные для многих темы. Мы
люди, на которых нельзя положиться. Во всяком случае
не во всем. Мы, как бельмо в глазу, как белые вороны,
как парадокс!
— Не слушайте его! — прервала эту тираду Эа,
которая обращалась с Тео и Мариссой так, как будто
знала их вечность. — Это не обо мне!
— Но именно это я и собирался сказать.
— Марио, — перебила Эммануэль, — если вы не
хотите остаться сегодня голодным, то должны помочь
мне. Сегодня вам не избежать мытья посуды. А потом
вы займетесь составлением меню.
— Вы привезли что-нибудь съедобное? — осве-
домился гость, разглядывая пакеты, которые Эмману-
эль выгрузила из машины. Покрутив в руках один из
224
них, он спросил: — А что там внутри?
— Замороженная пицца.
— О боже!
— А тебе улыбается перспектива целый час возиться
со спагетти? — съязвила Эа.
Все наперебой стали предлагать то одно, то другое
блюдо.
— Приготовим то, что быстрее, — решила Эмману-
эль. — Нам надо накормить целую голодную ораву.
— Точно, — согласился Марио. — И каждый примет
в этом участие. Глядите! А вот еще один помощник в самом
расцвете сил.
Это был Брюс. Кристофер и Изэ бросились навстре-
чу и моментально вскарабкались на него. Посадив их
на плечи, Брюс понес маленьких проказников на тер-
расу. Увидев его, Эммануэль тоже радостно повисает у
него на шее, целует в губы. Затем она подводит Брюса
к Мариссе:
— Посмотри, как она прекрасна. Жаль, что мы не
были знакомы, когда я была так же молода. Я была
точно такой же.
— Такой же белокурой? — пошутил Брюс.
Шуршание шин по гравию дорожки и радостное
ворчание Кало возвестили о приезде Давида и Оранж.
Тео и Марисса завороженно смотрели на девушку.
Оранж, освещенная солнцем, казалась бесплотной —
так она была прелестна. Она обошла всех и нежно
поцеловала.
— Она может свести с ума, не так ли? — заключила
Эммануэль. — Вы уже влюбились в нее?
Тот, кто полюбит Оранж, полюбит и ее.
Терраса опустела. Подростки и Кризэ были заняты
уборкой ванных. Нестройный дуэт пишущих машинок,
похожий на стук дятла, доносится из комнат Стефании
и Монель. Они наверстывают упущенное время. Мо-
нель перепечатывает сценарий Маттиаса, а Стефания
пытается запечатлеть на бумаге события недавнего
прошлого.
Марио принес наверх собственноручно сбитый кок-
тейль и попытался отвлечь их от работы, но успехом
это не увенчалось. Ему пришлось ретироваться на
кухню, где Брюс, Эммануэль и Эа старались на скорую
руку соорудить обед.
Эммануэль размышляла:
225
5
— Лури, может, сегодня еще появится. У него
вообще отсутствует чувство времени. Мне хотелось бы
приготовить для него экзотическое блюдо. Вы слышите
меня, маркиз? Нафантазируйте нам что-нибудь этакое.
По рецепту вашей прабабушки.
Она позвала Эа на помощь.
— У меня не осталось больше ни су. Ты могла бы
одолжить мне денег до завтра?
— Ты слишком расточительна, — шутя отчитывает
ее молодая девушка. В действительности же бан-
ковский счет Сальванов не дает повода для беспокой-
ства. Эа выяснила это утром, поговорив с управляющим
банка. Люди, финансирующие фильм, уже присылают
деньги, так что Жан, Эммануэль и Эа могли жить ни
в чем себе не отказывая. И они могли сейчас позволить
себе роскошный пир в честь прибывших гостей.
Эммануэль скинула блузку и священнодействовала,
расхаживая по кухне с обнаженной грудью и мимохо-
дом одаривая своих друзей нежными поцелуями.
— Не вижу причин, почему бы нам не заняться
любовью между шампиньонами и омлетом?! — игриво
сказал Марио.
— Я этим уже занимаюсь, — засмеялась Эмману-
эль. — И вы можете ко мне присоединиться!
Она с тревогой посмотрела на Брюса, который делал
вид, что поглощен приготовлением бульона „а ля Дю-
пен “. Эммануэль таинственно улыбнулась и шепнула
что-то на ухо Марио. Затем освободилась от остатков
одежды и обняла его. Она окликнула Брюса, показывая
на огромный член флорентийца, не забывая при этом
массировать его рукой.
— С кого из нас ты хотел бы начать? — спросила
она итальянца. Эа торопливо скидывала одежду.
— С обеих, — решает он.
Эммануэль обратилась к Брюсу:
— Тогда ты займись Эа.
Но он не хочет повиноваться, ищет губы Эммануэль
и пытается обнять ее. Брюс ласкает грудь, пальцы
касаются низа ее живота, призывного лона... Эмману-
эль теряет голову от страсти, обвивает шею возлюблен-
ного гибкими загорелыми руками, и вдруг, очнувшись,
отталкивает его от себя и подходит к Эа.
— Эа! Боюсь, что Брюс становится моногамным! Ты
должна мне помочь.
Но миниатюрная сиамка, повиснув у Марио на шее,
не собирается играть роль скорой помощи. Совершенно
226
не смущаясь, довольная жизнью и собой, она самозаб-
венно массирует свои соски ладонью.
— Займемся этим, когда ужин будет готов. А ты,
моя милая, позаботься лучше о еде, а то все подгорит.
Брюс, посмотри, что там с бульоном. Ты слышишь?
Обе женщины были еще обнажены, когда Тео и
Марисса вошли в кухню, желая предложить свои ус-
луги. Им объяснили, что надо доварить, дожарить,
накрыть на стол и ждать. Затем все поднялись наверх,
в комнаты, чтобы переодеться к обеду.
— От великого путешественника никаких вестей,
— сообщила Эммануэль мужу, появившись в гостиной
под руку с Маттиасом. — А обед готов!
— Лури не изменяет себе, — отмечает Жан. — Ну,
ладно, отпразднуем его приезд без него.
Молодая пара очень заинтересовала Жана. Он под-
робно расспросил Тео, кто он, чем занимается, пцсал
ли электронную музыку и что вообще об этом думает.
При этом Жан открыто восхищался Мариссой. Девуш-
ка выслушивала комплименты с таким же удо-
вольствием, с каким принимала их от Кристофера.
Предложение хозяина дома остаться у них Марисса
приняла, как само собой разумеющееся, а Тео побла-
годарил сдержанной улыбкой.
Все четырнадцать обитателей Сен-Лу собрались за
столом. Они наперебой расспрашивали Марио, что он
подмешал в свой пикантный соус. А тот предоставил
помощникам право самим раскрыть кулинарные тайны.
Жан уверял Стефанию, что отныне она может спать
спокойно.
— Мы больше не будем допоздна засиживаться и
болтать возле твоей двери. Мы с Маттиасом хотим создать
с вашей помощью фирму. Она будет специализироваться
на строительстве воздушных замков.
— А где она будет работать?
— Везде, где потребуется.
— Еще одна капиталистическая монополия, — за-
стонала Стефания.
— Свои спиритические способности мы решили
использовать как свободные предприниматели. Вероят-
но, мы будем заниматься этим, пока нас не скинет
грядущее поколение реалистов, — разглагольствовал
Жан, определенно настроенный шутить. Брюс подыг-
рал ему:
— А кто будет заказчиком?
— Издатели, ученые, хранители памятников,
227
кинопродюсеры... Но не только. Нами могут заинтере-
соваться также и политики, интеллектуалы, военные...
— А как насчет того, чтобы восстановить коптильню
Кризэ? — предложила Эммануэль.
Жан вопросительно' посмотрел на близнецов.
Кристофер даже вспыхнул от радости. Изэ не слышала
этого разговора, потому что во все глаза следила за
движениями Тео, который тем временем ласкал Мариссу.
— Большинство — за, — констатировал Жан.
Он принялся за пиццу, и лицо его расплылось в
довольной улыбке.
— А потом, — продолжал он, — мы превратим в
коптильни все окрестные дома. Ведь они так ужасны!
— И это будет логично, — поддержал Маттиас.
— Главная ошибка, — рассуждал Жан, — состоит
в том, что государство считает строительство
космических ракет важнее социальных проблем, тогда
как у нас нет нормально функционирующей телефон-
ной сети, не говоря уже о проблемах в системе образо-
вания. Когда правительство начнет наконец занимать-
ся земными проблемами, все встанет на свои места.
Рекламные агенства загребут миллионы. Люди падки
на мишуру, им — хотя они этого и стыдятся — важна
только внешняя оболочка.
Тео отбросил свою обычную сдержанность, и с
жаром включился в спор:
— Что-то я не совсем понял вас. Если следовать
этому принципу, вы будете строить декорацию дома,
за которой ничего нет и быть не может?!
— Мастера, которых мы наймем, за деньги будут с
одинаковым рвением делать все — от клумбы до
циклотрона. Но дело в том, что эти фикции отнюдь не
исключают творчества — полезного и созидательного.
То, что мы делаем, лишено всякого смысла. И если
вдуматься — это самый заурядный блеф.
— А атомные электростанции? — спросила Сте-
фания.
— Ну, если кто-нибудь найдет более дешевый и
безопасный источник энергии, мы возведем его на
пьедестал. Я же не говорил, что мы будем перекрывать
кислород настоящим изобретателям. Мы вовсе не на-
мерены все отрицать.
— Значит, у вас действительно есть какая-то идея?
— Да, и мы преданы ей душой и телом, —
иронически заметил Жан.
Марио чувствовал себя в своей стихии.
228
— Не будем отвлекаться, — предложил он. — Я
вижу в этом проекте явные признаки эволюции.
Кстати, я уже испытал это на себе: в последнее время
мне все легко дается.
— А может, наоборот? — издевается Стефания.
— Если бы работа приносила одни лишь радости —
еще куда ни шло, — сказала Монель.
— Тогда многие забытые идеи нашли бы своих
почитателей, — заверил присутствующих Маттиас.
— Вам не кажется, что вся ваша деятельность
зиждется на заведомо ложных идеалах? — вызывающе
сказал Брюс.
— По нашей морали, грехи тоже наказуемы, —
успокоил его Жан. — Это не проблема, — подвел он
итог этому бесполезному разговору. — Единственной
серьезной трудностью оказался выбор названия. У ко-
го-нибудь есть идеи на этот счет?
— Если вы хотите добиться успеха, надо назвать его
как-нибудь многозначительно, — посоветовал Брюс.
— Заглавными буквами наших имен, — предложил
Давид.
— Почему наших? — обратился к мальчику
Маттиас.— Лучше одной из наших прекрасных дам.
— Это было бы несправедливо по отношению к
другим, — размышлял Марио.
— Да, конечно. Тогда анаграмму Лури. Предо-
ставим ему такую привилегию как единственному
отсутствующему.
— Я кое-что придумал! — воскликнул Давид.
Он принес листок бумаги, написал на нем в столбик
имена и объяснил:
— Акростих из наших имен! Он будет нести опре-
деленный смысл.
После короткой паузы он добавил:
— Я записываю только фамилии, имена не в счет.
— Не забудь наши девичьи фамилии, — потребова-
ла Монель. — Моя, например, Нэвин.
— А моя — Арно, — отозвалась Эммануэль.
Давид посмотрел на скульптора.
— А как твоя фамилия, Брюс?
— Эккандье.
— Эа?
— Бангкрасинд.
— Ты можешь записать мне фамилию сама?
Спасибо. Марисса, продиктуй мне, пожалуйста, свою
фамилию по буквам. Ну, по-моему, все. Ах да, как же
229
настоящая фамилия Лури?
— Иршад Орбудаби, — четко произнесла Изэ.
Близнецы склонились над Давидом, чтобы не проп-
устить самого интересного.
— Здесь одно лишнее „с". Я никак не могу его
пристроить, — пробормотал Давид.
— Вот это мило! — вскричал Марио. — Неужели
вы думаете, молодой человек, что я позволю выбросить
к черту мою фамилию!
— А я знаю выход — наше название будет во
множественном числе, — предложила Оранж.
— Согласен! Серджини всегда славили гармонию
чисел и вносили свою лепту во все прекрасное, — гордо
заметил Марио.
— Надеюсь, не в демографический взрыв? — оза-
боченно спросила Стефания.
— Посмотрите, что получилось. По-моему, на ред-
кость складно! — торжествовал Давид. — Нео-Сарабанда.
Он никак не ожидал, что все окажется так просто.
— А что это вообще означает? — осведомилась Эа.
— Ничего, — ответила Эммануэль.
— Ну погодите же! — взмолился Давид.
Он побежал наверх и принес словарь.
— „Сарабанда — быстрый ритмичный танец", —
прочел он.
— Это более или менее подходит, — согласился Жан.
Давид процитировал второе значение слова:
— „Старинная французская музыкальная трехтак-
тная пьеса. Подобно менуэту танцуется в паре".
— Совсем другой смысл, — возразил Марио.
— Почему же? — запротестовала Монель.
— Смысл тот же, — поддержала Эммануэль.
Давид дочитал цитату из словаря:
— „Компания беспокойных людей".
— Наконец-то! — обрадовался Жан.
— Слово может иметь много значений, и мы дадим
ему еще одно. Господин издатель, месье Поль Робер,
будет, без сомнения, так любезен, что включит его в
следующее издание словаря,—пошутил Маттиас.
— Но что особенно в нашем духе, так это приставка
„нео" — заметил Марио. — Если нас вдруг когда-
нибудь затянет рутина, это „нео" напомнит нам, что
мы объединились не для того, чтобы топтаться на месте.
— О, это слово не пойдет. У нас лишняя буква „р“,
— заволновался Давид. — Ни одна из фамилий не
начинается с этой буквы.
230
— А ты забыл Кало! — возмутилась Изэ, которая
до сих пор сидела тихо, как мышь.
— Действительно, — согласился Жан. — Ну так
дадим ему новое имя. Как насчет Рало?
— Исключено, — запротестовал Марио. — И к тому
же не по правилам. Кало — это имя, а нам ведь нужна
фамилия.
— Нет, — сказала Эммануэль. — Я очень люблю
собак, но это должен быть человек. Вот будет забавно,
когда однажды в нашем кругу появится незнакомец, и
имя его будет на букву „р“. Или мы его так назовем. Это
же прекрасно — жить в ожидании незнакомого друга.
— А ты уверена, что не знаешь никого на букву „р“
и не хотела бы с ним поразвлечься? — спросил Брюс.
Эммануэль удивленно взглянула на него и с сом-
нением покачала головой:
— Это не тот случай. Даже если бы у меня и был
подходящий кандидат, это бы ничего не изменило. Он
должен быть признан всеми вами, а добиться этого не
так уж легко.
— Мне нравится мысль, что наше общество открыто
и для других, — сказал Жан. — Танцевать сарабанду
с одними и теми же партнерами скучновато. Нужны
свежие ощущения и новые люди.
Внезапно их приподнятое настроение улетучилось,
словно невидимый пианист взял фальшивый аккорд.
Маттиас попытался направить разговор в другое русло,
чтобы вызвать оживление друзей, и вдруг подъездную
дорожку осветил свет фар.
— Это Лури! — завизжала от восторга Изэ и
помчалась из дома, обгоняя брата. Эммануэль последо-
вала за ними.
Это действительно был он. Автомобиль Лури взял в
аэропорту напрокат. Его попытки извиниться за опоз-
дание тонули в радостных междометиях и
восклицаниях встречавших. Эммануэль представила
Лури своих новых друзей — Стефанию, Брюса, Тео и
Мариссу. Обняв Стефанию, он сказал ей, что она
напоминает ему героиню персидских стихов, которую
неизвестный поэт воспевал всю свою жизнь, так и не
завершив свою оду. Ни одному мужчине не удалось
отвлечь ее от того кумира, который она себе сотворила.
Было ли это неким божеством? Олицетворением зем-
ного блаженства? Или трагедией? Навязчивой идеей?
По этому поводу тщетно спорили и спорят ученые и
поэты, не переставая грезить о прекрасной деве и
231
прославлять ее. Взывать к ней, жаждать ее вечно —
вот все, что им осталось.
— Эта легенда, — добавил Лури, — не содержит в
себе морали, что и свидетельствует о ее достоверности.
Стефания весело смеется всем шуткам гостя,
подливает ему белого вина, угощает виноградом и
защищает его от яростных атак близнецов, которые
пытаются свалить Лури со стула.
Еще до окончания веселого пиршества Лури успел
пригласить Тео и Мариссу на музыкальный фестиваль
в Иране, а также объявить Оранж, что она несравнен-
на, прелестна, неподражаема, необъяснима. Он
попросил ее поделиться секретом, как это она, еще
такая юная, с первого взгляда раз и навсегда завоевала
сердце опытного мужчины. Нет-нет, он и мысли не
допускает соблазнить приемную дочь Эммануэль, но...
Через мгновенье он уже возле Тео и Мариссы. Они
сидят на ковре, образуя треугольник, и то затягивают
свою дивную песню, то замолкают. Безо всяких просьб
со стороны Лури, Марисса приподнимает юбку, и он
смотрит на ее ноги. Она расстегивает блузку, и он
восторженно любуется ее грудью.
— Линии твоей груди удивительно гармонируют с
чертами лица, — говорит он.
— Так было задумано самой природой.
Смеясь, они оставляют эту тему, и завязывается
общий разговор о горах. Это их общая слабость. Они
обожают горы и наперебой рассказывают друг другу о
них. Лури — об афганских, Марисса — о Савойе, Тео
— о Валлийских горах. И каждый мечтает покорить
„свою“ вершину.
Марисса с любопытством спросила Тео:
— С кем бы ты хотел переспать — с Оранж или с
Эммануэль?
И после легкого замешательства он ответил: „С
Эммануэль".
Доброжелательность и веселый нрав Лури рас-
топили лед недоверия в душе Брюса. Вначале он
настороженно отнесся к новому гостю Эммануэль. Но
постепенно это чувство исчезло, и незаметно для себя
Брюс увлекся этим удивительным человеком. Не-
ожиданно он начал рассказывать Лури о своей работе
с не свойственной ему откровенностью. И самое
удивительное, что Брюс вдруг заговорил о себе. Он
признается этому незнакомому человеку, что хотел бы
заняться чем-нибудь другим, рассказывает о самом
232
сокровенном, делится своими сомнениями и надеж-
ШГ дами. И чувствует облегчение.
Г, Теперь Брюс предстает перед окружающими в со-
вершенно новом свете. Его прежняя замкнутость и
скрытность, так мучившие его, исчезли без следа. А
этот незнакомец становится вдруг очень близок Брюсу
своей общительностью, свободой и врожденной
интеллигентностью. Лури так искренне пытается
понять его, так сочувствует ему! Он молит Бога, чтобы
1 Лури оставался здесь подольше.
I Марио увлеченно беседовал с Тео и Мариссой и
подошедшими к ним Оранж и Давидом, но его интере-
совали и захваченные доверительной беседой
мужчины.
„Любопытно, как Лури относится к гомосексу-
ализму? “ — спрашивал он себя.
Эммануэль тщетно пыталась справиться с близне-
цами и отправить их спать. Марио обратился к ней:
— Здесь четверо твоих любовников. Выбор за тобой.
Кто разделит с тобой волшебство этой ночи?
Она подошла поближе, чтобы заглянуть ему в глаза.
— Вы уверены, что не ошиблись в подсчете?
Эммануэль многозначительно улыбнулась.
— Разве так уж необходимо выбирать? Мне кажет-
ся, нарушится гармония этой ночи.
Ее губы коснулись губ Марио, и она неслышно
прошептала: „Скажи, мой любимый! Разве мне дозво-
лены только уже испытанные удовольствия?"
ГЛАВА ПЯТАЯ
ПУТЕШЕСТВИЕ В СЕБЯ
Даже в объятиях другого я думаю о нем
„Дети Олимпа"
Жан Превер и Марсель Карне
Если знаешь, что дорога так печальна и пустынна,
Не ходи по ней, о путник: та дорога — в никуда...
Поговорка
Утренняя прохлада еще не сменилась жарой. На
ясном небе нет ни облачка. Оранж босиком гуляет
перед домом. Она чувствует, как от росы ноги стано-
вятся влажными, как через голые ступни в нее вл ива-
233
....
ется свежесть утра.
Изэ и Кристофер, совершая утренний ритуал, зале-
зают в постель матери. Лури тоже в спальне, он ходит
по комнате из угла в угол, беседуя с лежащей Эмма-
нуэль и Жаном, принимающим в ванной душ.
Когда Изэ всласть нацеловалась с матерью, ей
захотелось поболтать. Взрослые притихли. Изэ ко-
кетливо обратилась к Лури:
— Иди к нам в постельку.
— Конечно, ложись! — поддержала ее Эммануэль.
Лури мимикой и жестами дал понять, как ему
трудно было подняться в такую рань. С минуту он
колеблется, но потом ложится рядом с Изэ и Эмману-
эль.
Девочка теребит банный халат и хнычет:
— Ну сними его!
— Сейчас, — подчиняется гость.
Он садится на кровать и выполняет приказ малень-
кой капризницы, в знак мужской солидарности
подмигивая Кристоферу. Но малыш оставляет это без
внимания. Он расслабленно лежит на Эммануэль,
прижимаясь щекой к ее левой груди, а правую нежно
ласкает рукой. Взгляд его застыл, на губах блуждает
отсутствующая улыбка.
Изэ полностью завладела Лури. Она без тени сму-
щения покрывает его поцелуями, спрашивая:
— Ты меня любишь?
— Ну конечно, я люблю тебя, — уверяет девочку
Лури. — Я много раз говорил тебе об этом.
— А я люблю тебя сильнее прежнего!
Она очень довольна победой, которую одержала над
своим любимцем.
Эммануэль с улыбкой наблюдает за упражнениями
дочери в искусстве обольщения. Эммануэль знает, что
Лури это доставляет удовольствие, но он нс показывает
вида.
Он напрасно надеется, что девочка оставит его в
покое.
— Кристофер тоже очень мил, — объявила Изэ. —
Приласкай и его, посмотрим, сможешь ли ты оживить
его.
Лури многозначительно улыбнулся.
— Послушай, — продолжала девочка. — Кристофер
же еще совсем мальчик. А ты взрослый мужчина!
234
Она произнесла это с нажимом, стараясь придать
своим словам особый смысл.
— Тебе все ясно? — засмеялась Эммануэль и
послала другу воздушный поцелуй.
— Иногда мне очень хочется вернуться в детство...
— мечтательно произнес Лури.
Изэ не нравится, что Лури, отвлекшись от нее,
предался ностальгическим воспоминаниям. Имитируя
страстные стоны, она начала ласкать грудь, живот,
член, бедра своего взрослого друга. Потом прильнула
к его губам, стала покусывать ухо, целовать в глаза,
урча от удовольствия, как котенок. — „Ты ска-зоч-
ный!“ — прошептала она.
Растроганный Лури отвечал ей поцелуями.
Эммануэль массировала спину Кристофера, крепко
прижимаясь к его члену. Она повернулась к Изэ и
своему возлюбленному, возможному отцу ее детей, и
прошептала:
— Как прекрасно вот так любить друг друга —
вчетвером.
Эммануэль утомилась. Было еще очень рано, и она
не выспалась. Да и кому сегодня утром не хотелось
спать? Эа спустилась к Оранж, чтобы вместе позаго-
рать. Она обратила внимание на то, как легко одета
подруга.
— Еще совсем свежо, а ты полураздета.
Но тут же спохватилась:
— Ты, конечно, права. Это платье тебе очень
подходит, оно гармонирует с цветом твоей кожи.
— Я люблю одеваться так — платье как бы слива-
ется со мной, и кажется, что я голая, — произнесла
Оранж.
Она протянула юной сиамке руку.
— Надо немного размяться, чтобы согреться, —
предложила она. Обе девушки сбежали по тропинке к
шоссе. Водители притормаживали при виде этих обна-
женных ножек и бедер. Девушки двигались плавно и
ритмично, словно в эротическом танце.
Полуобнаженные бегуньи невольно возбуждали же-
лание, и когда они скрывались из виду, образ их еще
долго будоражил воображение проезжающих.
Вскоре Эа запыхалась.
— Мне очень жарко!
— А ты сними пуловер.
235
— Но под ним ничего нет.
— Ну и что? Ты же так прекрасна!
— Ты хочешь, чтобы меня увидели обнаженной? —
Она от души рассмеялась: Оранж и сама могла бы
показать пример, если это не пустая болтовня.
Девушки присели отдохнуть на развалине стены, и
Оранж поинтересовалась:
— Тебя радует приезд Лури?
— По-моему, этому все рады.
— Но он же влюблен в тебя.
— Он влюблен во всех нас!
Оранж недовольна наивностью Эа. Она продолжает
выспрашивать подругу:
— Тебе разве не хочется жить с ним?
На губах Эа мелькнула лукавая улыбка. Глядя
Оранж в глаза, она покачала головой, опровергая это
предположение. Больше она ничего не добавила. На
сегодня откровений достаточно.
Она могла бы поведать много интересного своей
подруге... Например, о том, что Лури признался ей
прошлой ночью в своих чувствах к Оранж. Но она не
имела на это права.
Покидая комнату Брюса, Эммануэль заметила, что
Эа и Лури были поглощены разговором. „Мои азиаты/4
— так звала их Эммануэль, несмотря на расовые
различия своих друзей.
— Чем это вы занимаетесь? Все приличные люди
давно спят, — пошутила она.
— Но сейчас только два, — взмолился Лури.
— Ну, это меняет дело!
Эммануэль ненадолго задержалась с ними. Это было
неудивительно: она любила просыпаться рядом с Жа-
ном. По пути в свою комнату Эммануэль встретила
Мариссу, бесцельно разгуливающую по коридору. Ее
свободная ночная рубашка струилась до пола, скрады-
вая уже заметный живот девушки.
Марисса спросила:
— Ты куда?
— Я была у своего возлюбленного, а теперь возвра-
щаюсь в супружескую постель. А ты?
— Мне захотелось прогуляться.
— А где же Тео?
— Он уже спит.
— Хочешь ко мне и Жану?
с
236
— А можно?
В комнате Жана и Эммануэль Марисса сразу
сбросила с себя рубашку. Жан пробудился от прикос- Ц
новения чего-то нежного и мягкого. Улыбнувшись, \\
нашел ее податливые губы. Она почувствовала, как
сразу напрягся его член.
Девушка обхватывает его гибкими пальцами и так
опытно массирует, что Жан почти на грани оргазма.
Ни на минуту не останавливаясь, Марисса ищет губы
Эммануэль. Та в ответ обнимает девушку, прижимает )
к себе это восхитительное тело. Наконец она чувствует
тело другой девушки! Эммануэль ждала этого с той
минуты, как увидела Мариссу, освещенную солнцем, в
белом батистовом платье...
Она испытывала желание рассказать девушке, что
ей долгое время хотелось обладать женщиной, однако
Брюс безраздельно завладел ею. Но передумала и
лежала молча, наслаждаясь, не думая ни о чем. Вновь
ощутив прелесть близости женского тела, Эммануэль \\
поклялась себе никогда больше не жертвовать этим
счастьем ради мужчин.
Язык касается нежных сосков, набухших от притока
молока и желания. Она прижимается грудью к соскам
Мариссы и до боли, до стона трется об нее.
Не в силах больше сдерживаться, она осыпает поце-
луями живот девушки и расщелину между ногами,
которую жаждет так страстно, целует нежный бутон и
жадно припадает к нему, как к источнику живительной
влаги. Время остановилось — оргазм содрогает спле-
тенные тела. Они умирают и воскресают вновь и вновь.
Эммануэль каждой клеточкой чувствовала без-
граничное желание партнерши. Не ее ли искала эта
девушка в ночных коридорах дома? Но Эммануэль не
\ спрашивает ни о чем. Да Марисса и не ответит. Она
полностью поглощена Жаном и не прекращает ласки
ни на мгновение. Наконец, чувствуя, что мужчина на
грани взрыва, впускает его в себя. Ее влагалище судо-
рожно сжимается в такт этой бешеной сарабанде, до
тех пор пока Жан не изливается в нее, почти теряя
сознание.
Удовольствие, которое доставляет ему Марисса,
П /ф потрясает его.
[Ш — Скажи, дитя мое, твое влагалище до берсмен-
\ ности было так же восхитительно, как и теперь?
237
— Нет, конечно. Но разве с Эммануэль было нс то
же самое, когда она носила своих близнецов?
Теперь ей хочется говорить:
— Вы давно живете вместе?
— Скоро будет восемь лет.
— Ну тогда вы, наверно, уже и нс так желанны друг
для друга?
— Неужели ты думаешь, что я хоть на день осталась
бы с Жаном, если бы остыла к нему? — удивилась
Эммануэль.
— Мне кажется, это так скучно — любить одну и
ту же женщину так долго.
— У нас есть маленький секрет: мы никогда не
повторяемся, — ответила Эммануэль. — Вот,
например, еще ни разу не спали с тобой.
— А зачем же вы поженились? Ведь можно было
оставаться свободными! — продолжала допрос Марисса.
— Потому что вдвоем мы сильнее.
— Для разнообразия можно было бы и развестись.
— Да, конечно. Но нам некогда заниматься этим.
И мы не так уж стары, как ты думаешь.
— Я не знаю, хорошо это или плохо, — продолжил
Жан, — но Эммануэль беззаветно преданна мне. Если
она когда-нибудь и разведется со мной, то нс потому,
что я ей надоем, а потому, что захочет видеть меня
своим любовником.
— Это понятно. Но тогда она не должна будет опять
выходить замуж.
— А мне нравится быть чьей-нибудь женой, —
твердо сказала Эммануэль.
Мариссу развеселила эта сентенция. Она находила
эту теорию забавной. Посмеявшись, она вновь
обратилась к Жану.
— У тебя такое же множество любовниц, как у твоей
жены — других мужчин?
Это предположение неожиданно взорвало его:
— Мы никогда не давали друг другу взаимных
обязательств!
— У тебя такие же права на удовольствия, как и у
нес, — примирительно сказала Марисса.
— Чувствуется, что влияние Стефании начинает
постепенно ослабевать, — пошутил Жан, лаская зо-
лотистое руно Мариссы.
— Честно говоря, мой несравненный супруг немного
q
238
И
U
грубоват, — поделилась с девушкой Эммануэль. — И
нужен кто-нибудь, ну, например, ты, чтобы сделать его
мягче.
Это откровение вызвало у Мариссы улыбку.
Пальцы Эммануэль находят клитор Мариссы, пог-
лаживают его, скользят по губам влагалища, проника-
ют глубоко вовнутрь. Однако Марисса никак не
реагирует на это.
— У тебя чисто английский половой орган, — вдруг
сказала Эммануэль.
— А что это значит? — удивилась девушка.
— Красивый, легкомысленный, своенравный... Не-
насытный и романтический. Бурный и ласковый, как
море.
Это приводит Мариссу в необыкновенное возбуж-
дение. Она всхлипывает, стонет, всем своим горячим
телом отдается ласкам партнерши, целует и покусыва-
ет ее груди, живот, щеки. Эммануэль языком нежно
касается влагалища Мариссы, снова ее пальцы
проникают в него, и сама она стонет, как в агонии...
— Вот так надо тобой овладевать, вот так только
можно укротить! Тебе же приятно, когда мой язык и
пальцы проникают в тебя?
— Да, да! — глухо стонет Марисса, вкладывая в
этот стон всю свою страсть.
— Ты сознаешь, как ты прекрасна? Говори! Ты
любишь свое тело? Тебе нравится, что ты возбуждаешь
окружающих?
— Я счастлива своей красотой! Я обожаю свое тело!
Мне нравится возбуждать!.. — бормочет Марисса,
повышая голос, словно желая, чтобы все слышали ее
признания.
— Тебе нравятся мои ласки? Тебе приятно любить
себя вместе со мной, приятно, когда я вторгаюсь в тебя?
Отвечай! Говори, рассказывай о своем блаженстве!
— Я схожу с ума, меня дико возбуждает твое
желание войти в меня глубоко! Я люблю, люблю тебя!
Желай меня, целуй до изнеможения!..
Насладившись друг другом, они обняли Жана.
Руки женщин встретились на его прекрасном
орудии, и движения их были так слаженны, будто они
всю жизнь ласкали его вместе. Две пары гибких ног
обвились вокруг него, две пары грудей прижались к
нему, пряди черных волос, перепутавшись с льняными
239
кудрями, покрыли Жана, дрожащего от удовольствия.
Одна из нимф садится сверху, медленно погружая
в себя его копье, а язык другой быстро двигается внутри
его рта.
Уже через секунду этот язык оставляет жаркий рот
Жана и начинает щекотать его соски. Два прекрасных
тела вытягиваются по бокам, два жадных рта по оче-
реди завладевают им. Но это продолжается недолго, и
вот Жан уже ласкает языком возбужденный бутон
одной амазонки, а другая вновь на нем, как лихая
наездница. Пальцы женщин касаются грудей, губ,
бедер друг друга. Это переплетение тел напоминает
какую-то сказочную скульптуру.
Жан замирает, а наездница то привстает, оставляя
в себе навершие прекрасного фаллоса, то до конца
погружает его в себя с восторженным всхлипом. И
повторяет эти движения ритмично и медленно, прод-
левая сладостные муки — свои и Жана. Орудие любви
подрагивает, вибрирует, доставляя женщине несказан-
ное наслаждение. Блаженство с каждым толчком все
больше затуманивает разум. Жан уже еле сдерживает-
ся. Но ему хочется, чтобы это длилось вечно...
И вот женщина чувствует, что близок апофеоз, что
сейчас этот вулкан извергнет из себя лаву. Она
замирает и, сжимая влагалище, изо всех сил стискивает
груди партнерши. Язык Жана убыстряет темп, стре-
мясь к одновременному оргазму. Женщины воют, сто-
нут, до крови кусают губы... Повинуясь молчаливому
приказу Жана, они быстро меняются местами, чтобы
каждая смогла познать удовольствие, уже испытанное
другой. И вновь составные части скульптуры меняют
позу... Сейчас Эммануэль держит во рту член своего
мужа, который наслаждается набухшей плотью
Мариссы.
И вот Жан ощутил, как семя поднимается к головке
члена. Сейчас оно изольется в горло жены, и она будет
жадно пить этот божественный нектар. Он почувствует его
пряный вкус на своих губах, когда благодарно поцелует
Эммануэль в губы. Но она просит его:
— Войди в Мариссу!
Смешать свое семя с соками, питающими будущего
ребенка — что может быть прекраснее?! Ребенка,
которого Жан будет считать своим... Эта мысль йена-
240
долго сдерживает оргазм, продлевает ласки. Жан очень
нежен и предупредителен с Мариссой. Он смотрит на
Эммануэль, которая лежит, широко раскинув ноги, а
пальцы ее вибрируют на клиторе, вызывая сладостное
головокружение. Марисса тоже поворачивается к
Эммануэль, приоткрывает губы в немом крике. Обе
женщины в один голос кричат, как от пыток, пытаются
выговорить слова любви, но только стоны выдают их
безумный восторг.
И вот наступает долгожданное мгновение. Тела их
содрогаются, словно в конвульсиях. Жан не в состоянии
ни вздохнуть, ни вскрикнуть. Они сливаются в одно
целое, разделив восторг оргазма на троих.
— А кто такая, собственно, эта Эа? — спросил Тео
Брюса. Скульптор перестает мять пальцами землю. Это
была привычка, от которой он не мог избавиться. Ему
не хотелось выглядеть чудаковатым беспокойным твор-
цом.
Брюс хотел признаться Тео, что ему больше по душе
заниматься любовью, чем ваять, но вовремя спох-
ватился, заметив, что юношу в данный момент не
интересуют его откровения. Так о чем они говорили?
Ах да — об Эа. Что он вообще знал о ней?
Брюс сам задавал вопросы и сам же отвечал на них:
— Когда она сюда приехала? Вместе с Сальванами.
Какие у них отношения? Трудно сказать — их отно-
шения не укладываются в рамки привычного. Чтобы
разобраться в них, надо вернуться в прошлое. Впрочем,
как и в любой ситуации.
Он ждал реакции Тео. Но юноша молчал.
Брюс пожал плечами и немного раздраженно про-
должил свой рассказ:
— Они были обыкновенными буржуа, когда шесть
лет назад приехали в Бангкок.
— Вы были знакомы тогда?
Брюс возразил:
— Конечно, нет. Я познакомился с ними, вернее с
Эммануэль, месяц назад на побережье.
Сцена знакомства вдруг ожила перед его глазами.
Эти воспоминания заметно улучшили его настроение.
Он вновь повернулся к собеседнику, дружелюбно улыб-
нулся ему и продолжил свой рассказ:
— Жан — типичный колонист, об этом знают все,
кроме него. Первым делом он подарил своей жене
241
рабыню.
— Рабыню? — присвистнул Тео. Он ничуть не был
шокирован, скорее заинтересован.
— Ну, если хотите, комнатную кошечку в миниатю-
ре. Это и была Эа. Ей тогда было только тринадцать.
Ее назначением было сидеть у ног Эммануэль,
восхищаться прелестью хозяйки, причесывать, купать,
ласкать. Они не понимали друг друга, но это часто
бывает в отношениях между людьми.
— Они были близки?
— А для чего же, если не для этого, нужна рабыня?!
— Но человек, с которым спишь, перестает быть
рабом.
Брюс изумленно посмотрел на Тео, однако не стал
спорить.
— Видимо, это и выявило все противоречия. Между
увольнением Жана и плотской и духовной аллергией к
пуританской морали существует явная взаимосвязь.
Даже в Сен-Лу, где хозяйство совсем не налажено, они
к ни за что не захотели взять себе экономку. Сама эта
мысль приводила их в ужас. Они говорят, что пред-
почитают беспорядок эксплуатации.
— Они приехали сюда не для того, чтобы вести
образцовое хозяйство, — заметил Тео.
— Они даже без помощи Стефании поняли, что сам
характер отношений хозяина с рабом исключает воз-
' можносгь любви. Отношения господ и рабов, сказала
М) мне однажды Эммануэль, убивает дух раба и сердце
/ господина. Я лично считаю, что между сердцем и
властью не может быть союза.
— Между властью и интеллектом — тоже. Власть
умерщвляет интеллект.
— Скорее делает неврастеником.
И — Субъект, содержащий камердинера, и соломсн-
Л ная вдовушка, имеющая камеристку, прекрасно
/' понимают, для чего они их нанимали.
— Моя мать, например, не нуждается в прислуге,
— признался Брюс. — Персонал ей нужен только для
того, чтобы перемывать ему косточки со своими подру-
гами.
— Положение обязывает!
— Эммануэль и Жан свободны от комплексов и
предвзятого мнения, потому-то они и освободили Эа.
Вместо того чтобы служить людям, она научилась
242
служить делу. Она обнаружила у себя способности к
черчению и посещала всевозможные курсы. Эа имела
настолько большой успех, что фирма Жана пригласила
ее на работу. Кстати, они вместе подали заявления об
уходе.
— Она сделала это, чтобы остаться с Сальванами?
— Эа считает, что стала названой сестрой Эмману-
эль. Или даже старшей сестрой близнецов. Я точно не
знаю. Эммануэль называет ее „та-которая-никогда-не-
разочарует.44 Но у меня сложилось впечатление, что и
yj Сальваны в свою очередь тоже никогда нс разочаруют
сиамку.
— Они платят ей?
— Вовсе нет. Она заботится о них, хотя это не
относится к ведению хозяйства. Они обычно делят эти
обязанности с Эммануэль, в зависимости от желания и
обстоятельств. А вообще-то они большие лентяйки. Они
чаще заняты развлечением гостей, в основном мужской
4J половины.
р — Вы правы, я заметил это, — согласился Тео.
— Эта система имеет потрясающий эффект: к
примеру, Марио выдвинул недавно теорию эротическо-
го мытья посуды. Один тезис для примера — встать
среди ночи и устроить „полоскательную вакханалию44
или „сушительную оргию44. И множество других
* вариантов, которые применительны к уборке всей
\ квартиры. Однажды они праздновали „пылесосный
и) карнавал44.
[ — Меня никто не разбудил.
— Когда?
— Прошлой ночью.
— Я не знал, что они собираются поиграть в одну
из этих игр. А вам-то зачем? Неужели вам это инте-
1 ресно?
j — Не знаю. У меня нет пока достаточного опыта.
< — А какой опыт вы надеетесь приобрести здесь?
Вместо ответа Брюс услышал смущенный смех Тео.
Прежде чем уснуть, Эммануэль задает Мариссе
последний вопрос:
— Ты знаешь, кто отец твоего ребенка?
— Да. Один человек, которого я больше не люблю.
Л — Кто будет отцом малютки после его рождения?
уу/1 — Я еще не знаю, кого буду тогда любить.
243
Брюс проследил за взглядом Тео. В нескольких
шагах стояла Эммануэль и наблюдала за ними. Они не
заметили ее появления.
Она подошла ближе, поцеловала в губы сначала
Брюса, потом Тео.
— Добрый день, влюбленные! — пошутила она. —
Вы, кажется, нашли общий язык! Какие у вас планы
на сегодня?
— Поближе с вами познакомиться, — сказал Тео
как о чем-то само собой разумеющемся.
Он откровенно разглядывал грудь, виднеющуюся в
разрезе мужской сорочки, которую накинула на себя
Эммануэль, покидая спальню.
— Договорились, но я здесь не одна. Вы должны
позаботиться и о других женщинах, отвлечь их от
навязчивых идей.
— Идей-фикс? — удивился Тео.
— Да-да. Это ужасная штука. Вы не находите?
Ладно, я дам вам время подумать.
Брюс встал.
— Я вернусь после обеда, — заявил он.
— Как? Ты уезжаешь?
Он увильнул от ответа:
— Мне очень хочется яичницы с ветчиной. Кто
разделит со мной трапезу?
Легкая возня в коридоре известила о появлении
близнецов. Эммануэль побежала вслед за ними в сад,
и вскоре они скрылись за деревьями. Брюс знал, куда
они направляются, и с удовольствием последовал бы за
ними на „просеку фей44 в северо-западной стороне сада.
Весь этот месяц они с Эммануэль загорали в этом
райском уголке. Нередко солнечные процедуры имели
эротическое продолжение. Но сегодня Брюс подавил
свой порыв.
— Жаль, что Брюс не пошел с нами, — посетовала
Эммануэль, увидев обнаженных Оранж и Мариссу,
спящих в объятиях друг друга.
Девушки приоткрыли глаза и поздоровались.
— Мы очень устали, — извинилась Марисса.
— Да и я не меньше! — засмеялась Эммануэль.
— ЗДЪ'сь нс место спать! — предостерег Кристофер
и без предупреждения накинулся на Мариссу. Он то
дергал ее за нос, то тянул за волосы, потом вскараб-
кался на живот, и вертелся там, стараясь усесться
244
поудобнее.
Она сразу же поняла, чего он хочет. Посадив
мальчика на впадину между бедрами, Марисса стала
поправлять ему волосы, покрывая лицо горячими поце-
луями, затем разрешила трогать себя за грудь, гладить
нежный лобок, осязать аромат своей кожи. Порывистые
движения Кристофера становились все мягче и нежней,
он уже нс выказывал былого нетерпения. Мальчик
обмяк, расслабился.
Оранж приподнялась. Эммануэль присела рядом с
ними, посадила Изэ на колени и прижала ее голову к
своей груди. С задумчивым блаженством смотрели все
трое на маленького мальчика и будущую мать, да-
рящих друг другу проникновенные поцелуи и ласковые
слова.
Для Эммануэль сексуальный интерес сына ко взрос-
лым женщинам не был неожиданностью. Она и раньше
подмечала в нем влюбчивость и страстность. Но сейчас
для нее было полным открытием то, что и Марисса \ J
отвечала на его ласки отнюдь не из боязни обидеть
мальчика. Эти прикосновения доставляли ей наслаж-
дение, возможно, почти такое же, какое вчера ночью
испытали Эммануэль и Жан. Кристофер и Марисса
ласкались не как друзья, а как любовники. Они достав-
ляли друг другу радость обоюдными нежностями, бес-
стыдно исследуя друг друга, каждый по-своему, как
опытные любовники, искушенные в сексе.
Все пятеро сидели на солнышке, до тех пор пока не
вспомнили, что пора обедать. Было бы неприлично
оставлять своих друзей в одиночестве.
Брюс дуется. Эммануэль нежно трется о его щеку и
спрашивает, что с ним творится в последнее время.
— Нет-нет, ничего, — неуверенно произносит
Брюс, но Эммануэль чувствует, что он что-то скрывает.
Она с трудом заставляет его открыться.
— Ты прекрасно знаешь, что я не ревнив, — начал
Брюс. — Я считаю вполне нормальным, что ты спишь
с Жаном. Но тебя не украшает тот ореол, который ты
создаешь себе, рассказывая, что спишь со всеми.
— Ты имеешь в виду моих друзей? — удивилась
Эммануэль.
— Да нет же! Я нс осуждаю тебя за связь с Лури,
хотя нахожу его несколько женственным. Я всегда
считал, что ты любишь грациозных женщин и мужест-
245
— ................-..--------------------------
венных мужчин.— По лицу Эммануэль он понял, что
коснулся запретной темы. — Я не хочу сказать, что он
мне неприятен, пойми меня правильно. Откровенно
говоря, меня больше злит твоя новая любовь — Тео.
— Ах вот оно что!
Она посмотрела на него долгим сочувственным
взглядом, затем положила голову ему на грудь:
— Обещаю тебе, что не буду с ним спать.
Брюс в смятении.
— Я ни в коем случае не хочу ограничивать твоей
свободы, — протестует он.
— Ты и не сможешь сделать этого! Я даю тебе это
обещание именно потому, что свободна! Я не хочу,
чтобы ты страдал.
Он обнимает и молча прижимает ее к себе. Угры-
зения совести борются в нем с чем-то похожим на
животное счастье. И тут Брюс понял, как он боялся ее
потерять. Теперь этот страх позади...
— В Стефании мне больше всего импонирует
живость ума, — сказал Жан. — Ей не понравилась идея
Нео-Сарабанды, зато сегодня утром она согласилась
вступить в комиссию по переоборудованию коптильни.
— А Кризэ будут в этой комиссии? — спросила
Эммануэль.
— О, они будут главными арбитрами! Но так как
мы их нигде не нашли, то не смогли пригласить на
первое заседание. Ничего, мы будем информировать их
о проделанной работе.
Наморщив лобики, близнецы внимательно слу-
шали, но не все понимали, и это сердило их. Они
повернулись к Давиду и потребовали объяснений.
— Лури наконец нашел свой земельный кадастр и
обнаружил, что коптильня стоит на земле его виног-
радника, — объяснил мальчик. — Значит, мы сможем
ее перестроить, когда захотим.
— Итак, комиссии предстоит решить две проблемы,
— сказал Лури. — Оставить коптильню на старом месте
и переоборудовать ее или перенести ее в сад — и тогда
она будет принадлежать вам.
— Она и так принадлежит нам! — перебила его Изэ.
— Значит, вы не хотите ее переносить?
— Нет!
— Будем считать вопрос решенным, — согласился
246
Жан.
— Ты будешь приходить ко мне туда? — спросил
Кристофер Мариссу.
— Марисса принадлежит Тео, — заметила Эмману-
эль. — И, по-моему, он нс захочет с ней надолго
расставаться.
Кристофер задумчиво облизнул верхнюю губу. Он
изучающе посмотрел на мать, затем обратился к Изэ,
посмеивающейся в кулачок.
— Но нам надо обсудить и другие проблемы, —
вмешался Маттиас. — Лури любезно согласился
поделиться с нами своими мыслями по поводу сце-
нария.
— Если вы позволите, — смутился Лури. — Читая
сценарий, я подумал о том, что вся эта история вполне
могла бы произойти в моей стране.
— Чудесная мысль! — вдохновенно воскликнул
Марио. — Вперед, в Луристан!
— А на кого рассчитан фильм? — поинтересовалась
Стефания.
— Ну, по-моему, в первую очередь на наших
соотечественников, — ответил Маттиас.
— Если перенести действие фильма в экзотическую
местность, то многие французы посчитают, что их это
не касается, и ничего не изменится, — сказала Сте-
фания.
— К сожалению, вы правы, — вздохнул Марио. —
Адью, Моше из Исфагана!
— А плотина может разрушиться так легко? —
поинтересовалась Марисса, которая обещала Оранж
рассказать о сценарии.
— Нет, — ответил Жан. — Единственное слабое
место в ней — это фундамент.
— Нельзя доверять капризной стихии: она коварна
и непредсказуема! — торжественно произнес Марио.
— Все дело в том, что и строители работают спустя
рукава, — возмущался Тео.
— Нельзя так бессовестно халтурить, даже если
тебя не волнуют последствия! — утверждал Жан.
— Вот мы и подошли к главному! — радостно
вскричал Лури, потирая руки.
— Наша плотина, — объяснял он, — строится не
специалистами, не правда ли? Вы все с этим согласны?
Никаких узколобых педантов, лишенных фантазии.
247
Никаких героев и всезнаек. Эти рабочие — тоже люди,
такие же, как и мы с вами. Они пытаются разнооб-
разить свою жизнь, внести в нее праздник, какую-то
4х динамику. И вы не можете найти место действия
фильма? Но идеальное место лежит у вас перед носом.
Вот оно — Сен-Лу!
— Плотина в Сен-Лу? Среди леса? — удивилась Эа.
— А почему бы и нет? — поддержал Лури Марио.
— На нашей речушке? — обрадовался Кристофер.
— И из римского песчаника, — предложила Изэ.
— Отлично! — согласился Маттиас. — Надо было
/ раньше проконсультироваться с детьми.
Никто не засмеялся: все чувствовали торжествен-
ность момента — рождалась гениальная идея.
— Эта плотина никому не помешает, — вставила
Монель. — Ведь она сразу же разрушится.
— Не обязательно! — сказала Стефания.
— А статистов можно набрать из местных жителей,
С, — предложил Брюс. — В это время года местным
р крестьянам все равно нечего делать.
— Кстати, этот вопрос надо согласовать с
муниципалитетом, — напомнила Эммануэль.
— Давайте поедем туда прямо сейчас! — нетер-
пеливо воскликнул Давид.
— Сегодня неблагоприятный день! — ответил Лури.
и — По воскресеньям христиане туго соображают.
I — Здесь нет истинных христиан, — запротестовала
Стефания.
— Давайте все же поставим декорации на пляже,
— предложил Брюс. — Может, это заинтересует мест-
ных жителей.
— А вы смогли бы сыграть лучше них? — спросил
Лури.
Ц — Возможно, — согласился Брюс.
м — Мы будем изображать туристов в Луристане: от
неумелой езды на ослах ломит в позвоночнике, мно-
гочисленные ремни и пояса, купленные на восточном
базаре, натирают спину... Чужаки всегда выделяются
в толпе и вызывают интерес.
Брюс нахмурился, а Жан продолжал размышлять
вслух:
— Жителям не нравится это ущелье: оно слишком
узко. Они хотят построить что-то очень большое, мо-
нументальное, выше гор. Персонажи нашего фильма
248
решают возвести самую большую в мире плотину,
потому что живут у самой мелкой речушки.
— В финале плотина исчезает, но ущелье ста-
новится больше, шире... — продолжила Эммануэль
мысль мужа.
— И происходит революция, —добавила Стефания.
— Уже невидимая плотина все же будет конт-
ролировать уровень воды, — сказал Маттиас.
Монель достала из сумки блокнот и принялась
стенографировать своим четким почерком. Она за-
думчиво произнесла скорее для себя, чем для присут-
ствующих:
— Бернини был когда-то профессиональным балет-
мейстером.
Лури восторженно восклицает:
— Настоящие произведения искусства всегда рож-
даются в процессе игры.
— Плотине нужны не только инженеры, но и
художники, — сказала Стефания, и все поняли, что ей
хотелось поддержать Брюса.
— Мы все внесем свою лепту, — сказал Маттиас.
Он повернулся к скульптору и предложил:
— Как насчет маленькой вылазки в деревню?
— Я бы с удовольствием погуляла по окрестностям!
— откликнулась Марисса.
— Тогда пошли, — решил Жан.
Марио дипломатично подождал, пока Брюс и Лури
скроются из виду, чтобы произнести одну из своих
сакраментальных фраз:
— Лучше быть хорошим строителем в провинции,
чем плохим писателем в столице!
Узкие извилистые улочки огибали скалистую гору
по спирали, и можно было легко пропустить поворот
на Авеньяк.
Все три машины припарковались в сторонке, у
колодца, чтобы не вызывать излишнего ажиотажа.
Марисса прочитала надпись на мемориальной доске:
„Площадь имени поэта Клебера Родерьена. 1 января
1801 — 31 декабря 1900 г.“
Прекрасная мысль — называть площади именами
поэтов: мода на политиков гораздо менее эстетична.
— Будь благословен дом родной, где можно спокой-
но дожить до ста лет! — шутливо произнес Лури.
— И где дата смерти вызывает смех, — закончил
249
Жан.
Они поравнялись с узким фасадом дома, ничем не
отличающимся от других. Маленькая деревянная
табличка гласила:
„Стена алтаря. XVII век“.
В глубине сада виднелась низенькая часовня.
— Чудесная церквушка, — заметил Тео.
Кроме игроков в буль, под платанами не было почти
никого. При виде новых гостей кельнерша стала
торопливо сдвигать два железных стола. Она
приветливо поздоровалась, пожала им руки и
пригласила присаживаться. Когда все расселись и сде-
лали заказ, Тео поинтересовался:
— Сколько жителей в этой деревне?
— По последней переписи — шестьсот четыре, —
ответил Кристофер. — Сейчас уже на два человека
больше, считая тебя и Мариссу.
— А вы тоже члены общины? — удивился Тео и
вопросительно взглянул на компанию.
— Мы еще не знаем, — сказала Эммануэль.
— Но мадам Сальван, я прошу вас! Это же само
собой разумеется! — запротестовал вдруг какой-то
человек за соседним столом.
Компания отодвигается от стола, чтобы принять
участие в разговоре: погода, оставляет желать лучшего,
а виноград в этом году не уродился, не
прошлом...
Когда разговор перекинулся на спорт, гармония
несколько нарушилась, а политика так
страсти, что разговор чуть было не вышел за рамки
приличия.
— А как ваш фильм, месье Дековиль? Дело
продвигается? Вы довольны?
Тон очень почтителен. Маттиаса здесь явно уважа-
ют.
Когда колокола пробили полдень, число беседу-
ющих удвоилось. Интерес к режиссеру подогревался
числом выпитых стаканов. Создалась опасность
возникновения лагеря оппозиции.
— А вы не считаете, что этих чертовых плотин и
без вас достаточно? — нападал на Маттиаса какой-то
рыжий субъект. — Надо было съездить в Санта-Кру, и
вы увидели бы их своими глазами!
Кристофер тоже яростно подключается к спору
то, что в
накалила
250
взрослых:
— Но плотина Санта-Кру такая малюсенькая!
’ у ; — Малюсенькая, говоришь? Да она поглотила жите-
// лей Салле!
Владелец кафе удобно устроился на табуреточке
между Оранж и Эммануэль. Он не выносит преу-
величений.
— Ну сознайся, Филипп, ведь тебе тоже хотелось
бы иметь новенький каменный домик, какие построили
И для семей погибших посадских жителей после прорыва
J плотины? Кстати, не так уж их много погибло. Я бы,
z к примеру, не отказался от такого домика.
— Не смей так говорить об этих людях! Слышишь?
Посадские! Они не были посадскими жителями, пока
здесь не возникло озеро. Они жили у маленькой
речушки с зеленой водой, полной рыбы. Ты же знаешь,
что эти бедняги должны были платить за эти бараки.
А ты позавидовал их новым домам, добытым ценой
собственной жизни! Когда началось строительство,
пришли бульдозеры и снесли все, оставив их на улице,
зимой, по колено в снегу! Ты же прекрасно помнишь,
как их выгоняли из бараков! Им не оставили даже
моста! Правительство было просто обязано построить
им новые домики. И вот, после стольких лишений и
унижений, они наконец получили эту жалкую подачку.
и А кто возместит им моральный ущерб?!
I Рыжий призывает всех слушателей в свидетели:
И — Тот разрушенный мост был уникален. Его
/ построили в незапамятные времена. Все столбики его
были в резьбе. Таких мостов теперь уже никогда не
будет! Со всего мира люди съезжались подивиться на
это чудо!
Насупившись, он стал набивать свою трубку.
1 — Маленькая дочка моего племянника — ну того,
□ у которого есть трюфельная свинья — так вот, она все
У видела. Она была совсем близко, бедняжка, когда эти
мерзавцы подорвали мост динамитом. И не только мост:
церковь они отправили туда же, давая понять, что
достаточно сильны и не боятся Божьей кары. Ну а
девчушка с перепугу до сих пор грызет ногти. А ведь
раньше она этого никогда не делала. Она никогда уже
не придет в себя, бедняжка!
— Ну-ну! — пробормотал хозяин немного
скептически.
251
— Я прекрасно помню, когда это случилось, —
вмешался вдруг какой-то старожил — высохший старик
с морщинистым, как печеное яблоко, лицом. — Это
было совсем недавно — в начале этого года. Я вам даже
точно дату скажу — двадцать четвертого марта. Эти
господа были тогда еще в колониях, — указал он на
Эммануэль и ее компанию.
— Тебе немного изменяет чувство времени, Саид,
— поддел старика какой-то юноша. — Колоний уже
давно нет, запомни это. Точно так же, как и закрытых
военных зон. Сколько тебе повторять: их больше нс
существует! Ну, а если вдруг увидишь что-нибудь
подобное — закрой глаза: это мираж.
Так как Лури из разговора не много вынес, то его
сосед предложил совершить небольшую прогулку в
Канжу:
— Мы поедем по единственной ведущей туда дороге.
— Он стал описывать ландшафт: — Уныло, безотрад-
но... Сахара в сердце Франции!
Второй мужчина подтолкнул его в бок, призывая к
молчанию.
— Вы разочаруетесь, доктор! — предупредил Лури
секретарь общины. — Там осталась лишь парочка
предупредительных табличек. Раньше там было
написано: „Днем и ночью военные учения! Опасно для
жизни4*. А теперь — „Дерьмо! Убийцы!44
— Быть утопленными или подстрелянными? Ну что
ж, у нас есть выбор, — горько сказала девушка из
табачного ларька, подруга Эа.
— О счастливых людях интересной истории не
сочинишь, — заговорил вдруг какой-то седовласый не-
знакомец. — Зато люди, чью родину затопили или
превратили в пустыню, достойны этого.
Жители Сен-Лу с интересом прислушивались к
говорившему. Некоторые, казалось, были не согласны
с его мнением.
— А электроэнергия? — осторожно вставил Жан. —
Сейчас же у вас есть свет!
— Энергия? — переспросил гость. — Энергии в этой
местности всегда было достаточно. Вы должны знать
это лучше меня, ведь вы эксперт. Энергия, о которой
вы говорите, предназначалась не нам.
Он прервал свою речь жестом, указывающим на
север.
252
— Будущее! Будущее прекрасно, господин Сальван!
— размышлял человек, только что рассказывавший о
старых временах и печальном конце деревни Салье.
— Но надо верить в то, что будущее принадлежит
вам! Вы должны иногда думать об этом — ведь у вас
есть дети!
— На новом стоячем озере можно прекрасно
рыбачить, — произнес какой-то господин, хранивший
до сих пор молчание. — Там водятся щуки, карпы,
судаки, красноперки... На прошлой неделе мой зять
поймал даже форель в двадцать фунтов.
Этот факт вызвал недоверие, вскоре перешедшее в
возмущение. Рассказчик защищался. Проблемы зато-
нувшей деревни отодвинулись на второй план.
Лягушки не ошиблись в своем прогнозе — вдруг
поднялся ветер, срывая с деревьев листву. Молния
расколола небосвод.
Компания расплатилась. Все разошлись. Владелец
кафе сказал:
— Надеюсь, будет дождь. А то молния спалит весь
лес.
Легким кивком и сердечной улыбкой он провожает
жителей Сен-Лу. Отойдя подальше, Эммануэль и
Оранж начинают передразнивать его манеры и потом,
не выдержав, хохочут.
Они смеются так заразительно, что остальные поне-
воле начинают им вторить. Лури доверяет Давиду руль
своей машины и сажает на колени Монель, не переста-
вая при этом ухаживать за Эа и Оранж. Жан сажает
Мариссу между собой и Тео на переднее сидение.
— Женщина, делящая ложе лишь с одним
мужчиной, уже наполовину брошена, — философству-
ет Марио.
— А как насчет того, чтобы на сей раз поразвлечься
с двумя мужчинами? — шепнул Жан Мариссе.
— Прямо сейчас? — удивилась та. — Здесь, в
машине? Но мы же через пять минут будем дома!
— А почему только с двумя? — в один голос
спросили Маттиас и Марио.
Жан не верит своим ушам: неужели это стеснитель-
ный Маттиас отваживается на подобные предложения?
Прежде чем завести свой „бигги“, Эммануэль пово-
рачивается и целует Брюса, которого с двух сторон
обнимают Кристофер и Изэ. Затем обвивает за талию
253
сидящую рядом Стефанию и спрашивает:
— Этот ветер не будит в тебе сексуальных чувств?
Но поскольку она точно знает, что ее пожилая
кузина терпеть не может такого рода вопросов, то
чмокает ее в губы и с довольным видом начинает
напевать студенческую песенку своей юности.
Все подхватывают ее. Они высовывают руки в окна
и приветственно машут встречным машинам...
ОГЛАВЛЕНИЕ
часть I
Я хочу, чтобы тело мое стало местом свиданий
ГЛАВА ПЕРВАЯ Красота — в наготе...................... 5
ГЛАВА ВТОРАЯ Мужчина моего детства.................. 23
ГЛАВА ТРЕТЬЯ Марамуйе............................... 43
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Долина коз.......................... 69
ГЛАВА ПЯТАЯ Планета четырех солнц................... 77
часть II
Свадьба в необыкновенном мире
ГЛАВА ПЕРВАЯ Волшебный OXYGARUM..................... 93
ГЛАВА ВТОРАЯ Пастушка из Лалибэлы...................105
ГЛАВА ТРЕТЬЯ Солнце, которое всегда с нами..........121
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Божественные тела...................132
ГЛАВА ПЯТАЯ Бесконечное число степеней свободы......141
часть III
Люди и вода
ГЛАВА ПЕРВАЯ Приятное окружение.....................163
ГЛАВА ВТОРАЯ Эволюция взглядов......................189
ГЛАВА ТРЕТЬЯ Эрогенезис.............................199
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Нео-сарабанда.......................216
ГЛАВА ПЯТАЯ Путешествие в себя......................232
Редакторы: Л.Гегечкори, Н.Чавчавадзе
Техредакторы: Т. Григалашвили, Т.Чхатарашвили
Оператор ПЭВМ: М.Чхутиашвили
Художники: И.Суслов, Д.Бахтадзе
Подготовку и издание книги осуществили:
СП „ДИАВЕСТ**
АО „МАРСИ“
Формат бумаги 60X90/16. Печать офсетная. Бумага офсетная.
Гарнитура тайме. Усл.-печ. лист 16. Уч.-изд. лист. 16.
Заказ № 3510. Тираж 750 000 экз.
(Первый завод 1 —300 000 экз.)
Качество печати соответствует качеству текстового оригинала издательства .
Смоленский полиграфкомбинат Министерства печати и информации
Российской Федерации.
214020, Смоленск, ул. Смольянинова, 1.