H. A. Некрасов.
Портрет работы И. Н. Крамского. 1877.

В.ЖДАНОВ

ЖИЗНЬ НЕКРАСОВА

МОСКВА
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
1981

8Р1
Ж 42

Оформление художника
Л. Чернышева

ж70202-168__
/кочпілім ©Издательство «Художествен028(01)-81 2иу'в1
пая литература», 1981 г.

Вполне одобряю твое намерение
написать свою автобиографию; твоя
жизнь именно из тех, которые, отложа всякое самолюбие в сторону,
должны быть рассказаны — потому
что представляют много такого, че­
му не одна русская душа глубоко
отзовется.

Тургенев — Некрасову, 1855

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Сельцо Грешнево стоит на ни­
зовой
Ярославско-Костромской
дороге, называемой Сибиркой,
она же и Владимирка: барский
дом выходит на самую дорогу, и
все, что по ней шло и ехало и
было ведомо, начиная с почто­
вых троек и кончая арестантами,
закованными в цепи, в сопрово­
ждении конвойных, было по­
стоянной пищей нашего детского
любопытства.
Некрасов. Автобиографические
заметки, 1377

Ему было около трех лет, когда вся семья — отец, мать,
братья и сестры — поселилась в ярославском имении Алек­
сея Сергеевича Некрасова: оставив военную службу, он
переехал из Подольской губернии, где провел много лет, в
свое небольшое родовое имение сельцо Грешнево. Еще на
юге Украины он обзавелся семьей: в 1817 году женился на
Елене Андреевне Закревской, дочери украинского поме­
щика, затем пошли дети — три сына (Андрей, Николай,
Константин) и две дочери (Елизавета, Анна); позднее в
Грешневе родился Федор.
Сын Николай родился в городке Немирове 28 ноября
(10 декабря) 1821 года. В 1823 году Алексей Сергеевич
вышел в отставку в чине майора, а, по-видимому, осенью
1824 года отправился со всем семейством в родные места.
з

В Грешневе он зажил обычной жизнью мелкого поме­
щика, обладавшего всего сотней крепостных душ. Впрочем,
кое-что отличало его от других поместных владетелей та­
кого же достатка. Прежде всего — крутой нрав, деспотиче­
ский характер, тяжелая рука — все это пришлось испытать
на себе не только грешневской челяди, но и тем, кто со­
ставлял семью помещика. А другая его особенность уже
прямо определялась необузданностью характера. Он любил
широко — не по средствам — пожить, держал огромную
охоту: десятки крепостных были превращены в псарей, а
своры собак отменных пород составляли предмет гордости
главного охотника.
Дорога моя забава,
Да зато и веселит,—
Об моей охоте слава
По губернии гремит!

Этот водевильный куплет, сочиненный молодым поэтом
Некрасовым в первые петербургские годы, конечно, был
навеян грешневскими впечатлениями ранних лет, прочно
запавшими в его душу. Детские впечатления отразились
и в зрелом творчестве поэта, дали немало пищи для раз­
мышлений и, разумеется, не только о крепостной охоте.
Однако именно эта сторона помещичьего быта особенно
запечатлелась в его сознании. Недаром в стихотворении
«Псовая охота» (1846) с документальной точностью, во
всех подробностях описана барская забава, наводившая
ужас на окрестные села и деревни.
Поэт в детстве не раз бывал свидетелем и участником
подобных забав — отец часто брал сына на охоту, и ему
даже в самом юном возрасте приходилось не только стре­
лять вальдшнепов, но и травить волков. Во всяком слу­
чае, он не с чужих слов, а на основе собственных наблю­
дений мог воссоздать картину разгульной псовой охоты,
не забыв упомянуть и о перепуганных детях, и о затоп­
танных полях, и об избитом арапником крестьянском пар­
не. По словам самого Некрасова (в позднем наброске),
в пятнадцать лет он был вполне воспитан
Как требовал отцовский идеал:
Рука тверда, глаз верен, дух испытан.

Одноэтажный дом Алексея Сергеевича был невелик
(всего четыре комнаты, разделенные коридором надвое) и
мало похож на помещичью усадьбу. Его скромное внутрен­
нее убранство — главным образом охотничьи трофеи —
напоминало скорее жилище богатого крестьянина, чем
4

барские хоромы (так считали местные старожилы). По
сохранившимся описаниям можно восстановить пример­
ное расположение грешневских усадебных построек. Перед
домом был палисадник, отделявший его от большой доро­
ги, неподалеку кирпичный флигель — «музыкантская»; за
домом начинался густой, тенистый сад, где летом шумели
вершинами липы, цвели яблони и, сверкая, били ключи;
справа располагались службы — господская кухня, баня.
По одной линии с домом, вдоль дороги, находилась люд­
ская — длинное здание, в котором жили дворовые, затем
каретная мастерская (одно время здесь изготовляли ка­
реты на продажу), а за людской были конюшни, сарай,
колодезь...
Большую дорогу, на которую выходил барский дом,
Некрасов в автобиографических заметках назвал «Сибир­
ка, она же и Владимирка». Отсюда эти названия прочно
вошли в биографическую литературу, где обычно сообща­
ется, что по дороге мимо некрасовского дома мчались поч­
товые тройки, шли и ехали с жандармами арестанты.
Здесь нужно только одно уточнение: эта «грешневсхая»
дорога, хотя и вела в Сибирь (из Петербурга через Ры­
бинск, Ярославль, Кострому), вовсе не была Владимир­
кой: та проходила южнее, из Москвы, на Владимир, и бы­
ла еще более многолюдной. Общее направление обеих до­
рог — на Сибирь — было одно и то же, это, вероятно, и
дало повод для ошибки памяти Некрасова
В одном из писем Алексея Сергеевича сохранились све­
дения об успехах его осенней охоты: «...зайцев по 14 нояб­
ря затравлено 634, лисиц три... Борзых есть у нас 20, гон­
чих 24, те и другие отличные». Заячье мясо не пропадало
даром — его солили в бочках, а затем всю зиму ели и гос­
пода, и дворня; заячьи шкурки продавали в городе. Но
трофеи, добытые на охоте, не могли, конечно, покрыть раз­
нообразные расходы Алексея Сергеевича. Чтобы добиться
экономического равновесия в своем полуразоренном хозяй­
стве, где главной поощрительной мерой были розги и ку­
лачная расправа, ему приходилось изыскивать самые не­
ожиданные средства, проявлять немалую деловую актив­
ность. Так, он сумел собрать в Грешневе оркестр из девяти
крепостных музыкантов, для которых пригласил капель­
мейстера — отставного унтер-офицера и выписал духовые
инструменты из Парижа. Этот домашний оркестр он от1 А. Ф. Тарасов. Некрасов в Карабихе. Ярославль, Верхне­
волжское кн. изд-во, 1977, с. 57—59.
5

пускал «за сходную цену» в Ярославль и другие города и
селения — для игры на вечерах и свадьбах. Об этом мы
узнаем из объявления, помещенного Алексеем Сергееви­
чем в «Ярославских губернских ведомостях» (в Грешневе
и поныне можно видеть кирпичное здание «музыкант­
ской», это единственная постройка, уцелевшая от усадь­
бы А. С. Некрасова). В той же газете, но гораздо раньше,
Алексей Сергеевич поместил и другое, не менее любо­
пытное объявление, показывающее, что он пытался орга­
низовать на Костромской дороге нечто вроде почтовой
станции:
«1 января 1848-го года Ярославского уезда в сельце
Грешнево на 23 версте от Ярославля выставлены будут от
помещика майора Некрасова лошади для вольной гоньбы,
в перемене коих никто из проезжающих из Ярославля пря­
мо в Кострому и обратно не встретит ни малейшего замед­
ления; плата же назначается 8 копеек, полагая на ассиг­
нации, с лошади за версту».
Все эти мероприятия сами требовали больших затрат
и вряд ли могли принести сколько-нибудь значительный
доход изобретательному помещику. Главной опорой его
экономики по-прежнему был труд крепостных, жизнью и
судьбой которых он распоряжался безраздельно, ибо свя­
то верил в справедливость и незыблемость своих поме­
щичьих прав. Барщина оставалась главной его надеждой,
и чем труднее было сводить концы с концами, тем настой­
чивее вводился порядок, при котором крестьянам почти
не оставалось времени для работы на себя — только по
ночам да по праздникам (это подтвердили грешневские
старожилы, которых биографы поэта сумели найти и рас­
спросить в начале нашего века).
Темные стороны окружающей жизни не могли укрыть­
ся от Некрасова-сына, они представали перед ним каждый
день, в самых разных видах. Именно здесь надо искать
истоки его рано сложившейся ненависти к крепостному
укладу, деспотизму, жестокости. Здесь же берет начало
его великая боль за униженных людей, его сочувствие на­
родному горю. И не удивительно, что детскими впечатле­
ниями, осмысленными уже в зрелые годы, окрашены мно­
гие стихи Некрасова — об угрюмом помещичьем доме, по­
хожем на тюрьму, «где рой подавленных и трепетных
рабов // Завидовал житью последних барских псов», об
отце-рабовладельце, о страданиях матери, об измученных
непосильным трудом бурлаках на волжском берегу, о
ссыльных, что бредут в кандалах по пыльной дороге,
6

о крестьянских детях и о многом другом... В этих сти­
хах мы находим правдивую и скорбную повесть о труд­
ном детстве поэта.
В конце жизни в черновом варианте поэмы «Мать» Не­
красов, вспоминая юные годы, сделал живую зарисовку
тогдашнего грешневского быта:
И вижу я себя опять в столовой,
Большой и темной... Свечкою одною
Освещена... Я у печки греюсь,
А за столом родитель мой сидит,
Вернувшись с поля, скушный и голодный,
И с доезжачим Сенькой говорит
О зайцах, о собаках...

Унылые, темные картины детства навсегда врезались в
память поэта, запечатлелись и в его лирике. «Живую ду­
шу» в нем спасли те силы, которые противостояли мрач­
ным и грубым влияниям, ранившим восприимчивое со­
знание подростка. Великую и благотворную роль сыграла
в его судьбе Елена Андреевна Некрасова, мать поэта, к
которой обращены многие и многие строки его стихов.
«Русокудрая, голубоокая, с тихой грустью на бледных
устах», она была во всем противоположна своему мужу.
С молчаливым осуждением наблюдала она за его разгуль­
ной жизнью и первая принимала на себя его гнев — и ко­
гда пыталась уберечь детей от наказаний, от «безумных
забав» отца, и когда вступалась за крестьян, приходивших
искать у нее защиты.
С малых лет Некрасов был привязан к матери, неда­
ром в стихах своих он часто вспоминал ее «печальный
взор» и «тихий плач», «бледную руку», ласкавшую его,
когда в сумерках им случалось сидеть у «догоравшего ог­
ня». Но не только молчаливой покорностью встречала она
невзгоды. Бывали случаи, когда домашнему деспотизму
приходилось отступать перед ее твердостью, особенно если
речь шла о дет^х. Некрасов не напрасно называл свою
мать подвижницей: в поэме «Мать» выражена уверенность,
что она могла бы дать «урок железной воли» русской жен­
щине, у которой недостает сил для борьбы. Вряд ли мож­
но сомневаться, что тема женской доли, женской судьбы,
столь близкая поэзии Некрасова, восходит к светлому
образу матери поэта, перед которым он неизменно пре­
клонялся.
Елена Андреевна получила хорошее по тому времени
7

образование, изучала языки, читала иностранную литера­
туру, умела играть на фортепьяно и петь. Некрасов по­
мнил, что первые понятия о Данте и Шекспире он получил
от матери. Еще более важно было ее нравственное влия­
ние. Вот почему он имел все основания сказать: «Во мне
спасла живую душу ты!»
Только в зрелые годы Некрасов сумел осознать пол­
ностью, чем была для него Елена Андреевна и какая про­
пасть отделяла ее от окружающей среды, рано ее погу­
бившей.
И стал я понимать, где мысль твоя блуждала,
Где ты душой, страдалица, жила,
Когда кругом насилье ликовало,
И стая псов на псарне завывала,
И вьюга в окна била и мела...

Псарня всегда оставалась для Некрасова верной приме­
той старого быта. Сам страстный охотник и любитель со­
бак, он тем не менее с ненавистью и не раз упоминал в сти­
хах псарню как некий символ дикости крепостного быта.
Были и еще светлые стороны в детстве Некрасова. Это
его дружба с деревней, с теми «беловолосыми ребятиш­
ками», о которых поэт упоминает в одной из своих авто­
биографий. Длинная улица села Грешнева — два ряда
крестьянских изб — начиналась сразу за некрасовским са­
дом. Отцовский приказ запрещал детям выходить за садо­
вую ограду, но никакие запреты здесь не помогали. Сестра
поэта Анна Алексеевна вспоминала: «...толпа ребятишек,
нарочно избиравшая для своих игр место по ту сторону са­
дового решетчатого забора, как магнит притягивала туда
брата... Впоследствии он проделал лазейку и при каждом
удобном случае вылезал к ним в деревню, принимал участие
в их играх, которые нередко оканчивались общей дракой»
Дружба, сложившаяся в детские годы, сохранилась на­
долго. Будучи гимназистом, Некрасов приезжал из Яро­
славля на каникулы, и тут начинались новые встречи с
приятелями — ходили в грибные походы, удили рыбу, бе­
гали купаться на Волгу, протекавшую в шести-семи вер­
стах от Грешнева. Став петербургским писателем, он про­
должал знакомство со старыми друзьями, когда посещал
родные места. Он любил вспоминать эти встречи:
Приятно встретиться в столице шумной с другом
Зимой,
Но друга увидать идущего за плугом
В деревне в летний зной
Стократ приятнее.
1 «Литературное наследство», т. 49—50, с. 181.
8

Этот набросок сделан летом 1861 года в Грешневе. А го­
дом раньше в стихотворении «Деревенские новости» Нек­
расов подробно описал свой приезд из столицы домой, ра­
достные встречи и разговоры с давними друзьями-грешневцами:
— Останови же лошадок!
Видишь: из каждых ворот
Спешно идет обыватель.
Все-то знакомый народ,
Что ни мужик, то приятель.

Поясняя эти строки в конце жизни, он писал: «Я по­
стоянно играл с деревенскими детьми, и когда мы
подросли, то естественно, что между нами была такая
короткость...» (XII, 19) Прочные связи с деревенскими
жителями не прошлп бесследно, они обострили всегда
присущее Некрасову чувство социальной справедливости.
Начисто свободный от сословных предрассудков, он посто­
янно мучился мыслью о своей вине перед грешневскими
крестьянами. Упоминание об этом есть в «Родине» (1946):
«...где иногда бывал помещиком и я». И позднее, приезжая
в Грешнево, он, по собственным словам, «чувствовал ка­
кую-то неловкость». В то же время он с гордостью гово­
рил о том, что ел крепостной хлеб только до шестнадцати
лет и сам не владел людьми.
«...Я не только никогда не владел крепостными, но, бубучи наследником своих отцов, имевших родовые поместья,
не был ни одного дня даже владельцем клочка родовой
земли»,— так говорится в одной из поздних автобиографи­
ческих заметок (XII, 19).
«...Хлеб полей, возделанных рабами, // Нейдет мне
впрок!» —так сказано в стихотворении «На родине», на­
писанном летом 1855 года.
Николаю Некрасову шел одиннадцатый год, когда отец
определил его вместе со старшим братом Андреем (ему
было около 12 лет) в ярославскую гимназию. Неподалеку
была нанята квартира, где они и поселились. Присматри­
вал за ними и кормил их крепостной дядька, присланный
из Грешнева. Учились братья, особенно старший, довольно
плохо, часто пропускали занятия, иногда по болезни, но
еще чаще по лености. Зато охотно совершали загородные
прогулки или упражнялись в местном трактире в игре на
бильярде. Учебные предметы и курсы мало привлекали
братьев, поскольку в гимназическом преподавании господ­
ствовали рутина и схоластика, нагонявшие скуку даже на
самых любознательных.
9

Однако, при более чем скромных успехах, умственное
развитие все же шло своим чередом. Известно, что Не­
красов-гимназист всюду, где только можно, раздобывал
книги. Усадьба, в которой он рос, в отличие от многих
других «дворянских гнезд», была начисто лишена духов­
ных интересов и культурных традиций. В этих условиях
даже маленькая библиотечка, которая была в грешневском
доме, приобретала серьезное значение. Об этом мы узнаем
от самого Некрасова: «Я рылся раз в заброшенном шка­
фу...» По всей вероятности, он рылся в книгах, когда-то
привезенных матерью в Грешнево из родительского дома.
Именно к тому времени относится первое знакомство
юного Некрасова с Байроном, с русскими поэтами. Он чи­
тал стихи Жуковского, «Евгения Онегина» Пушкина, про­
чел оду «Вольность», ходившую по рукам.
Гимназисты привыкли видеть Некрасова с книгой даже
на уроках. Его любили за живой ум и характер, за отзыв­
чивость и особенно за умение увлекательно рассказывать
разные истории из деревенской жизни. Тогда же, в гим­
назические годы, он начал писать стихи, шутливые и са­
тирические, обращенные к товарищам, а потом и лирику,
разумеется, еще наивную, очень далекую от самостоя­
тельности. Позднее он вспоминал: «В гимназии я ударился
в фразерство... Что ни прочту, тому и подражаю» (XII, 21).
Подражал он, конечно, модным тогда поэтам, грешившим
вычурностью выражения и романтическими преувеличе­
ниями; их стихи он находил в журналах, изредка попадав­
ших ему в руки, стихи же Пушкина, как заметил сам
Некрасов, в этих журналах почти не встречались.
Как бы то ни было, но к пятнадцати—шестнадцати
годам у него уже была исписана стихами целая тетрадь, а
это давало повод для юношеских мечтаний о будущем, о
поездке в Петербург. Пока же молодой поэт отправился
из Ярославля в Грешнево: в июле 1837 года он покинул
гимназию, не окончив ее. Отец не препятствовал решению
расстаться с гимназией, тем более, что за ним числилась
немалая задолженность: он всегда старался уклониться от
взноса платы за обучение своих сыновей или оттянуть
этот неприятный момент.
Ровно год провел Некрасов в Грешневе. За это время
окончательно созрело его намерение уехать в столицу и
там искать счастья. Этому, несомненно, способствовала вся
обстановка, царившая в родительском доме; да и тетрадь
стихов «подмывала», по словам Некрасова. Известно, что
Елена Андреевна внушала ему мысль о поступлении в уни­
10

верситет, но отец требовал, чтобы сын получил военное
образование в специальном заведении (оно называлось
Дворянский полк), о гражданской службе, о литературных
занятиях он не хотел и слышать. Тогда сын, по его выра­
жению, «надул отца» притворным согласием поступить в
Дворянский полк, и вопрос об отъезде в далекий и неиз­
вестный Петербург был решен.
Уже став видным литератором, Некрасов рассказывал
Чернышевскому о том, как складывалось решение об
отъезде из родного дома. «Мать хотела, чтоб он был обра­
зованным человеком,— пишет Николай Гаврилович,— и
говорила ему, что он должен поступить в университет, по­
тому что образованность приобретается в университете, а
не в специальных школах. Но отец... соглашался отпустить
Некрасова не иначе, как только для поступления в Кадет­
ский корпус \ Спорить было бесполезно, мать замолчала...
Но он ехал,— свидетельствует Чернышевский,— с намере­
нием поступить не в Кадетский корпус, а в университет» 2.
20 июля 1838 года молодой человек, которому еще не
исполнилось семнадцати лет, покинул мрачное «гнездо
отцов» и отправился в дальний путь. Он вез с собой завет­
ную тетрадку и сто пятьдесят рублей ассигнациями.
Я отроком покинул отчий дом,
(За славой я в столицу торопился)...

ГЛАВА ВТОРАЯ
Господи! сколько я работал!
Уму непостижимо, сколько я ра­
ботал, полагаю, не преувеличу,
если скажу, что в несколько лет
исполнил до двухсот печатных
листов журнальной работы; при­
нялся за нее почти с первых дней
прибытия в Петербург.
Некрасов. Автобиографические
заметки, 1877

До «славы» было еще очень далеко, однако прошло не
больше двух месяцев со дня приезда в Петербург, как
первое его стихотворение уже увидело свет. Молодой поэт,
1 В Дворянский полк, а не в Кадетский корпус (неточность
Чернышевского).
2Н. Г. Чернышевский. Собр. соч. в 15-ти томах, т. I.
М., Гослитиздат, 1948, с. 742.

11

вероятно, и сам был немало удивлен столь внезапным
успехом; в октябрьском номере журнала «Сын отечества»
(1838) появилась элегия «Мысль» (позднее вошла в сбор­
ник «Мечты и звуки») с подписью автора и с примеча­
нием редактора, сообщавшего, что читателям предлагает­
ся «первый опыт шестнадцатилетнего юного поэта». Сам
поэт был очень доволен таким примечанием и бегал, по его
признанию, высунув язык от радости. Он обрадовался еще
больше, когда в следующем номере журнала нашел еще
два своих стихотворения, потом еще одно...
Успех этот объяснялся очень просто. Едва появившись
в столице, Некрасов где-то случайно познакомился с пре­
подавателем инженерного училища офицером Николаем
Федоровичем Фермером. Это был добрый и благородный
человек. Он привел юного провинциала в свой дом, позна­
комил с семьей. Вскоре выяснилось, что Фермор бывает у
Николая Алексеевича Полевого, редактора «Сына отечест­
ва». Фермор повел Некрасова к Полевому, тот получил в
свои руки грешневскую тетрадку, отобрал из нее несколько
стихотворений и напечатал.
Конечно, первое появление в печати еще не означало,
что судьба молодого поэта была устроена. Неожиданный
успех пока не сулил жизненного благополучия. Главные
трудности только начались.
Деньги, привезенные из дома, таяли на глазах. К тому
же петербургские знакомые Алексея Сергеевича, к кото­
рым молодой Некрасов привез рекомендательное письмо,
узнали о его намерении поступить в университет и напи­
сали об этом в Ярославль. Алексей Сергеевич пришел в
ярость и отправил сыну сердитое письмо, угрожая лишить
материальной поддержки. Сын хорошо знал, что с отцом
шутки плохи, и тем не менее пашел в себе силы ответить
ему весьма решительно: «Если вы, батюшка, намерены
писать ко мне бранные письма, то не трудитесь продол­
жать, я, не читая, буду возвращать вам письма».
После этого переписка надолго прекратилась. «Я был
один-одинехонек в огромном городе, наполненном полу­
миллионом людей, которым решительно не было до меня
никакой нужды». Так говорит о себе Тихон Тростников,
герой незаконченного автобиографического романа Некра­
сова.
Петербургские мытарства — так называют обычно это
время в биографических работах о Некрасове. Трехлетние
скитания по городским трущобам, по углам и подвалам, где
ютилась нищета. Упорная, ежедневная борьба за сущест­
12

вование. Поиски грошового заработка. Соблазны и пороки
городского дна... И все-таки он сумел вырваться из тряси­
ны, которая легко могла бы засосать человека менее стой­
кого, менее твердого.
— Я дал себе слово не умереть на чердаке,— так ска­
зал Некрасов в конце жизни одному из своих собеседников.
Он брался за любую работу, чтобы раздобыть хоть не­
много денег. За пятачок или кусок хлеба писал прошения
и письма крестьянам на Сенной площади, где находились
торговые ряды. В казначействе расписывался за неграмот­
ных. Переписывал бумаги, давал уроки за копеечную
плату,, составлял по заказу афиши, азбуки, объявления.
В зимнюю стужу и в осеннюю слякоть его можно было
встретить на Невском, продрогшего, бледного, с красными
руками, в холодной шинели, дырявых сапогах и в соломен­
ной шляпе, купленной на толкучем рынке.
— Ровно три года,— вспоминал Некрасов,— я чувство­
вал себя постоянно, каждый день голодным. Приходилось
есть не только плохо, не только впроголодь, но и не каж­
дый день.
Несмотря па жизненные трудности, он не забыл о сво­
ем намерении поступить в университет и тем самым обрес­
ти почву под ногами. Осуществить это было нелегко, но
молодой Некрасов проявил завидное упорство. Сначала ему
повезло: он встретил в столице прежних товарищей по яро­
славской гимназии, и один из них — Андрей Глушицкий,
уже студент, взялся подготовить земляка к экзаменам по
физике и математике. Другой удачей было случайное, чуть
ли не на улице, знакомство с учителем семинарии Д. И. Ус­
пенским — он не только обещал пройти с будущим сту­
дентом курс латыни, но и пригласил его к себе жить на Ма­
лую Охту («у Малоохтенского перевоза в доме купца Тро­
фимова» ’), где поселил в темном чулане за перегородкой.
Успенский оказался запойным пьяницей и картежни­
ком, но латынь знал хорошо и кое-чему успел обучить сво­
его квартиранта. Некрасов прожил в чулане довольно дол­
го, вероятно, не менее полугода (до конца сентября 1839 го­
да), пока не поссорился с хозяином. В те времена Ма­
лая Охта была далекой окраиной Петербурга, почти десять
верст надо было шагать до университета. И он шагал.
Именно отсюда, с Охты, отправился он, кое-как подготов­
ленный, сдавать экзамены на факультет восточных языков.
1 С. А. Р е п с е р. Революционные демократы в Петербурге,
Л., Лениздат, 1946, с. 44.
13

Сохранилось его «Покорнейшее прошение», обращенное к
ректору университета:
«Желая вступить в число своекоштных студентов импе­
раторского Санкт-Петербургского университета по факуль­
тету восточных языков, для продолжения своего образова­
ния, и представляя вследствие того при сем документы мои
о рождении и крещении и о дворянстве, покорнейше прошу
Ваше высокородие дозволить мне держать приемный...
экзамен и, по выдержании мною оного, допустить меня к
слушанию профессорских лекций.
К сему прошению дворянин Николай Алексеев сын
Некрасов руку приложил. Июля 14-го дня 1839 года.
С. П. Б.» (XII, 59).
Чем все это кончилось — известно. Только по одному
предмету — по российской словесности — он получил трой­
ку, на других экзаменах единицы пошли одна за другой;
всего же предметов, подлежащих сдаче, оказалось четыр­
надцать (в том числе четыре иностранных языка)!
Это было летом 1839 года, а осенью он поступил воль­
нослушателем на философский факультет и стал ходить на
лекции, впрочем, не слишком исправно. На следующий год
он повторил попытку сдать экзамены, и снова неудачно,
хотя отметки на этот раз были выше. После второго про­
вала с мечтой об университете пришлось проститься. Это
было для Некрасова крушением всех надежд. Он долго не
мог забыть своей неудачи. Немного позднее в незавершен­
ном романе Некрасов-Тростников, обращаясь к тем, кто
руководил университетским образованием, восклицал: «О
мудрые! Если бы вы знали, скольких пожертвований, слез
и тревог, скольких душевных борений и самопожертвова­
ний желудка стоил мне небольшой запас сведений, который
со страхом и трепетом принес я на суд ваш в памятный
для меня день моего испытания! Если б вы знали, что у
меня не было другого наставника, кроме толкучего рынка,
на котором я покупал старые учебные книги... Если б вы
знали...» (VI, 137).
Все, чего в дальнейшем сумел добиться Некрасов с
помощью самообразования,— результат твердой воли, при­
веденной в действие, упорной работы над собой, усердного
чтения.

В те ранние годы на пути Некрасова не раз встречались
люди, помогавшие ему выбраться из трудных обстоя­
тельств. Первым среди них, после Фермера, надо назвать

44

офицера Григория Францевича Бенецкого. Познакомились
они, по всей вероятности, также через Фермора. В некра­
совских автобиографических записках говорится:
«Перебиваясь изо дня в день, я насилу добыл место
гувернера у офицера Бенецкого — содержателя пансиона
для поступления в Инженерное училище. За сто рублей
ассигнациями в месяц я обучал его десяток мальчиков с
утра до позднего вечера» (XII, 11). Это было на исходе
первого и самого трудного года петербургской жизни Не­
красова. Небольшой заработок заметно облегчил — на не­
сколько месяцев — его существование. Кроме того, .когда
Некрасову пришла мысль издать сборник стихов, Бенецкий и Фермор поддержали эту мысль и обещали помочь
распространению будущей книги.
Некрасов начал действовать. Он и в этот год продолжал
писать стихи, некоторые из них (возможно, написанные
еще дома) изредка появлялись в газетах и журналах. Так,
«Библиотека для чтения» в июле 1839 года поместила сти­
хотворение «Жизнь», одно из наиболее интересных среди
этих ранних опытов. Молодой поэт — явно в духе лермон­
товской «Думы» — обращался с укором- к современникам,
осуждал «бездейственную лень»:
...Но чуждо нам добро, искусства нам не новы,
Не сделав ничего, спешим мы отдохнуть;
Мы любим лишь себя, нам дружество — оковы,
И только для страстей открыта наша грудь.

Некоторые стихотворения, только что появившиеся в
печати, были замечены критикой, упоминались в обзорах,
ободрявших «не первоклассное, но весьма замечательное
дарование» начинающего автора. Словом, у него к этому
времени уже были основания помышлять о выпуске книж­
ки стихов.
Незадолго до попытки поступить в университет, 26 июня
1839 года он отнес начисто переписанную рукопись в цен­
зурный комитет, а через месяц (25 июля) узнал, что она
одобрена. После этого рукопись лежала у него довольно
долго: для ее издания нужны были деньги, а их не было.
За это время он успел подать прошение в университет
(14 июля), провалиться на экзаменах, покинуть Успенско­
го и снять убогую комнату где-то на Васильевском остро­
ве, в полуподвальном этаже. Окна его нового жилья смот­
рели на улицу и приходились вровень с тротуаром; мимо
шли люди, они с интересом заглядывали в комнату, где
на полу лежал человек и что-то писал. Мебели не было
никакой. «По целым дням я лежал в старой своей шинели
15

на полу. Толпы любопытных не отходили от моих окон»,—
вспоминал позднее об этом Некрасов в разговоре с
Н. В. Успенским.
Со слов другого мемуариста — Валериана Панаева мы
узнаем, как в этой каморке произошло знакомство Некра­
сова со студентом Академии художеств Даненбергом. Сту­
дент случайно появился на его пороге, как раз в тот
день, когда хозяйка объявила своему жильцу, что скоро
выгонит его, если он не заплатит за квартиру. Лежавший
на полу неприветливо встретил незнакомого гостя, высоко­
го молодого человека в светло-сером плаще, и продолжал
писать. Но увидев, что он не уходит, спросил:
«— Что вам нужно? Небось любуетесь на мою обста­
новку?
— Признаюсь,— ответил он,— ваша обстановка озада­
чила меня; хотя я тоже не в завидном положении, но у
меня есть в кармане двадцать рублей и довольно хорошая
квартира; не пожелаете ли поселиться у меня? Пожалуй­
те хоть сейчас, я живу очень близко отсюда.
— Мне нужно заплатить хозяйке пять рублей,— ска­
зал я.
— Вот вам пять рублей, заплатите и идемте со мною.
Я тотчас же расстался с хозяйкой, взял под мышку
коврик и подушку, и мы отправились вместе с господином
в плаще. Фамилия этого человека была Даненберг...» 1
До последнего времени биографы Некрасова распола­
гали самыми скудными сведениями о незаурядной лично­
сти этого рано умершего некрасовского приятеля. Да и об
их отношениях почти ничего не было известно. Недавно
обнаруженные материалы позволяют получить довольно
полное представление и о том, и о другом.
Клавдий Андреевич Даненберг был на пять лет стар­
ше Некрасова. Одаренный художник, музыкант и поэт, он
учился несколько лет в Казанском университете, откуда
уволился в начале 1839 года и переехал в Петербург, что­
бы — вопреки воле отца — поступить в Академию худо­
жеств. Встреча его с Некрасовым произошла, по-видимо­
му, в первой половине октября. Они быстро сблизились на
почве общей судьбы и общих интересов. В том же разго­
воре, что записал В. Панаев, Некрасов припомнил, как они
по очереди выходили из дому, располагая одной парой са­
пог и одним плащом на двоих. Но главное было в том, что
1 Н. А. Некрасов в воспоминаниях современников. М., «Худо­
жественная литература», 1971, с. 43.

16

уже в первые дни совместной жизни они начали делиться
своими замыслами, составлять общие литературные пла­
ны. Мы узнаем об этом из недавно опубликованных писем
Даненберга: так, 17 октября 1839 года, только что посе­
лившись вместе с Некрасовым, он уже пишет в Казань
Н. И. Второву: «За новость тебе скажу, что я написал
повесть... помещу ее, кажется, в Альманахе,- который мы
хотим издать с моим сожителем Некрасовым,— его стихи
ты встречал в «Сыне отечества» и «Библиотеке для чте­
ния» !. Мы узнаем также, что друзья задумали сочинить
оперу «Испанка» на либретто, которое должен был напи­
сать Некрасов. Тогда же он познакомил своего нового при­
ятеля с Николаем Полевым и тот поручил Даненбергу
переводы с французского для «Сына отечества», за что
платил шестьдесят рублей с листа.
Об укреплении дружбы свидетельствует и стихотворе­
ние «Мелодия», посвященное Некрасовым Даненбергу2,
оно было напечатано тогда же в журнале «Пантеон рус­
ского и всех европейских театров» (1840, № 3).
Издательские начинания двух приятелей не осуществи­
лись, но примечательно, что первый замысел некрасовско­
го альманаха относится к столь раннему времени. Выясни­
лась и еще одна деталь: оказывается, не только Фермор и
Бенецкий принимали участие в распространении «биле­
тов» на еще не вышедшую книжку «Мечты и звуки»
(чтобы собрать деньги на печатание), но также и Даненберг, действовавший весьма активно. В письме от 12 де­
кабря 1839 года он просит своего казанского корреспон­
дента раздать «своим и моим знакомым» прилагаемые
«билеты» на будущую книгу стихов. «Я пустился на афе­
ры — вместе с товарищем издаем его стихи. Здесь в Питере
пущено 50 билетов; но все-таки, мало, чтоб на эти деньги
можно было напечатать... Напечатаны будут на хорошей
бумаге, в цветной обертке...» 3. Из другого письма видно,
что Даненберг прислал в Казань шестнадцать экземпляров
некрасовского сборника.
Книга «Мечты и звуки» вышла в свет 6 февраля
1840 года. Она включала 44 стихотворения и была облаче­
на в бледно-розовую обложку. Вместо фамилии автора ее
украшали инициалы — Н. Н.
1 Письма опубликованы В. Э. Вацуро в статье «Некрасов п
К. А. Даненберг».— «Русская литература», 1976, № 1.
2 Установлено О. В. Ломан.— См. сб.: «Н. А.-Некрасов и русская
литература». Ярославль, 1975, с. 193—196.
3 «Русская литература», 1976, № 1, с. 140.

17

Критика заметила эту книжку, появилось несколько
рецензий, среди них были и одобрительные, и снисходи­
тельные, не забывавшие упомянуть о молодости и неопыт­
ности автора, и сердито-насмешливые, и, наконец, неотра­
зимо убедительные — такой была рецензия Белинского
в «Отечественных записках». Она произвела особое впе­
чатление, на-молодого поэта. Суждения критика о том, что
отличает истинную поэзию от гладких виршей, заставили
его изменить отношение к собственному творчеству.
«Вы видите по его стихотворениям,— писал Белин­
ский,— что в нем есть и душа, и чувство, но в то же
время видите, что они и остались в авторе, а в стихи пере­
шли только отвлеченные мысли, общие места, пра­
вильность, гладкость, и — скука» *.
Несмотря на всю суровость окончательного приговора,
вынесенного Белинским, нельзя не заметить, что критик
все-таки почувствовал одаренность молодого автора, уга­
дал его еще скрытые возможности. Во всяком случае он
отделил его от стихотворцев, лишенных всякого чувства
и всякой мысли. И действительно, при всей незрелости
первых опытов Некрасова, они интересны тем, что уже
содержат некие зерна, из которых впоследствии выросли
многие мотивы его поэзии. Можно сказать, что он уже
тогда начинал поиски своей темы, своего направления.
В то же время несомненно, что стихи первого сборника
были лишены жизненного содержания, носили подража­
тельный характер, в них варьировались мотивы, заимство­
ванные у Жуковского, Бенедиктова, Лермонтова и других
поэтов. Стремление к романтическим эффектам, поэтиза­
ция экзотики, «ужасов» обнаружились в ранних некрасов­
ских балладах и песнях в то время, когда они уже были
преодолены русской поэзией. В этом и была главная при­
чина неудачи сборника.
Неудача стала особенно очевидной, когда выяснилось,
что у сборника «Мечты и звуки» нет читателей (поэзия
вообще не пользовалась спросом в эти годы). Некрасов
отдал свою книжку на комиссию в книжный магазин. От
него самого мы узнаем, чем это кончилось: «...Прихожу в
магазин через неделю — ни одного экземпляра не прода­
но, через другую — то же, через два месяца — то же.
В огорчении отобрал все экземпляры и большую часть уни­
чтожил. Отказался писать лирические и вообще нежные
1 В. Г. Белинский. Поли. собр. соч., т. IV. М., Изд-во
АН СССР, 1954, с. 118.

18

произведения в стихах» (XII, 12). После этого девятна­
дцатилетнему поэту, жившему в 'столице всего второй год,
пришлось снова заняться поисками работы.
Его уже определенно тянуло к журналистике, к печати.
Тот же Бенецкий познакомил его с Федором Кони,, читав­
шим лекции вместе с ним в Дворянском полку. Кони был
известный литератор, его водевили шли на сцене, он ре­
дактировал «Литературную газету» и театральный жур­
нал «Пантеон русского и всех европейских театров».
Здесь-то (в феврале и марте 1840 года) было напечатано
первое сатирическое произведение Некрасова — фельетон
«Провинциальный подьячий в Петербурге», подписанный
замысловатым псевдонимом: Феоклист Онуфрич Боб. Этот
фельетон, в непринужденной манере, в легких стихах изо­
бражавший нехитрые развлечения провинциального чи­
новника в столице, резко отличался от только что вышед­
шего сборника стихов, он говорил о других возможностях
молодого поэта, гораздо более для него органичных. Инте­
ресно, что и фельетон был замечен Белинским — удосто­
ился его похвалы.
Вскоре, видимо, по совету Кони, Некрасов впервые
принялся за прозу. В том же «Пантеоне...», в том же 1840
году появился его первый опыт — повесть «Макар Осипо­
вич Случайный»; подписана она была псевдонимом.Н. Перепельский, который приобрел немного позднее довольно
широкую известность. При всей неопытности молодого
автора, при всей незрелости его пера, в повести есть и коечто интересное. Уже на первой странице мы находим рас­
суждение о людях «случайных», занявших место рядом со
знатью не по причине «породы», а в силу «табели о ран­
гах». Это рассуждение помогает понять не вполне обыч­
ную фамилию героя и придает его фигуре некоторый обоб­
щенный смысл: автор задумал обличить выскочку,
человека, добившегося продвижения по службе случайны­
ми и темными путями.
Первая повесть Некрасова интересна для нас и как
свидетельство неожиданно широкого кругозора автора, его
несомненной начитанности. Он свободно цитирует здесь
русских и иностранных писателей, подкрепляет свои суж­
дения ссылками на авторитеты. Так, при описании петер­
бургского бала упомянув о неравноправии между мужчи­
ной и женщиной, назвав его злом, которое искоренить нель­
зя, он тут же обращается к Жорж Санд с такими словами:
«Попробуйте, госпожа Дюдеван! вы представляли про­
пасть примеров невыгоды и несправедливости нынешнего
• .19

порядка вещей. Составьте теперь проект и смету на исправ­
ления; я думаю, недостанет капиталов — сил человече­
ских...»
Несомненно, что молодой автор обнаружил здесь зна­
комство с романами Жорж Санд, содержащими критику
социально-семейных отношений. Выступления француз­
ской писательницы в защиту прав женщины рано привлек­
ли внимание Некрасова. Его интерес к этой теме не укрыл­
ся от современников. Вспоминая свое первое знакомство с
будущим автором «Русских женщин», И. И. Панаев рас­
сказывает, что тот «очень увлекался в это время Жорж
Сандом... Я звал его к себе и обещал прочесть ему отрыв­
ки, переведенные мною из «Спиридиона». Некрасов вскоре
после этого зашел ко мне утром, и я тотчас же приступил
к исполнению своего обещания...» \
После повести о Макаре Случайном — первом сочине­
нии в прозе, положившем начало целому периоду в лите­
ратурной жизни Некрасова, он начал писать рассказы, по­
вести, позднее романы. Среди них выделяются те вещи, в
которых нашел прямое отражение жизненный опыт моло­
дого автора, его петербургские впечатления.
— Опишите себя, свое недавнее положение,— совето­
вал ему издатель «Пантеона» Федор Кони.
И он описывал. Так появился рассказ «Без вести про­
павший пиита», где иронически представлены бедствия
молодого человека из провинции, оказавшегося без всяких
средств в столице; затем была написана более зрелая
«Повесть о бедном Климе», рассказы «Карета», «Жизнь
Александры Ивановны». В этих и других сочинениях, от­
носящихся к 1840—1843 годам, мы встречаем будущих
чиновников, жаждущих «места», голодных поэтов, не имею­
щих средств на покупку чернил, бедных девушек, обма­
нутых столичными хлыщами, алчных ростовщиков, в сети
которых попадают бедняки... Тогда же Некрасов задумал
и более крупное сочинение в прозе — роман «Жизнь и по­
хождения Тихона Тростникова».
Ранняя, во многом автобиографическая проза Некрасо­
ва служит теперь одним из источников сведений о трудном
времени в жизни поэта. Она имеет и историко-литератур­
ное значение. Его рассказы и повести появились на жур1 И. И. Панаев. Литературные воспоминания. М., Гослитиз­
дат, 1950, с. 248.

20

нальных страницах как раз в то время, когда русская ли­
тература вступала в новую полосу своего развития — она
обратилась к таким сторонам жизни, какие еще недавно
считались недостойными искусства. Некрасов примкнул к
молодым писателям-реалистам 40-х годов, образовавших
так называемую натуральную школу. Их учителем был
Гоголь: его «Шинель» определила гуманистическую тему
«маленького человека», в которой так нуждалась отечест­
венная литература, его «Невский проспект» утвердил тему
большого города, раздираемого противоречиями бедности
и богатства. Теоретиком нового направления, разработав­
шим его художественные принципы, явился Белинский. По
его выражению, в русской литературе наступила пора
«смиренной прозы», гораздо больше отвечавшей запросам
и вкусам новой читательской аудитории, чем стихи, явно
отступившие в это время на второй план.
В таких условиях обращение Некрасова к прозе было
вполне закономерно. Если отбросить рассказы, написанные
им явно «из хлеба» и «на заказ», то в остальных нетрудно
обнаружить отчетливую социальную тенденцию, сознатель­
ное стремление показать, что в «низах» общества есть
люди, имеющие право на лучшую участь. «О, как далеко
Выборгской стороне до Невского проспекта!» — восклицал
молодой автор в одном из рассказов. Он не раз и настойчи­
во указывал на социальные контрасты столицы, представ­
шие перед ним во всей своей наготе и очевидности.
Начинающий литератор, как мы уже знаем, прошел
все круги, все ступени, ведущие на городское дно. Полу­
бродяжная жизнь (особенно в первые полтора-два года)
привела к тому, что он нередко оказывался в сомнительной
компании, начал привыкать к вину. Не облегчила его по­
ложения и недолгая связь с какой-то бедной девушкой —
вместе с нею он поселился в жалком углу, снятом на гро­
ши. Но счастье оказалось слишком непрочным. Отголоски
этой безрадостной истории угадываются в романе о Тростникове, позднее в стихотворении «Еду ли ночью по улице
темной...».
Начав печататься в изданиях Кони, Некрасов постепен­
но становился профессиональным литератором. Но не толь­
ко этим он был обязан своему шефу: именно Федор Алек­
сеевич сумел навсегда оторвать его от засасывающих
привычек бездомной жизни, а затем и ввести в литератур­
ную среду, познакомить с журналистами, актерами. Некра­
сов был благодарен ему за это. 16 августа 1841 года он
писал Кони: «Я помню, что был я назад два года, как я
21

жил... я понимаю теперь, мог ли бы я выкарабкаться из
сору и грязи без помощи Вашей... Я не стыжусь признать­
ся, что всем обязан Вам...»
К этому времени круг интересов Некрасова расширил­
ся. Он начал писать рецензии на книги, фельетоны, теат­
ральные обозрения, сблизился с театром. Его критические
выступления заметно оживляли довольно вялые издания
Кони — «Пантеон...» и «Литературную газету». Новый со­
трудник сразу заявил себя противником охранительной
литературы «булгаринского» направления. Он оказался
прирожденным журналистом: несмотря на небольшой опыт,
он искусно вел непринужденный разговор с читателем,
развлекая его то шуткой и каламбуром, то пользуясь при­
емами фельетона и памфлета, иногда очерка. По этой
причине многочисленные статьи и рецензии Некрасова —
они составляют теперь обширный том в полном собрании
сочинений — интересно читать и в наше время: они при­
влекают остротой мысли, выразительностью языка, поле­
мическим темпераментом.
Критическая деятельность молодого Некрасова явилась
частью той борьбы за реалистическое и социальное начало
в литературе, какую вели Белинский и писатели натураль­
ной школы. Поэтому естественно, что его газетные статьи
и рецензии скоро обратили на себя внимание Белинско­
го — еще до того, как они познакомились. Мнения их часто
совпадали; порой Некрасов даже опережал Белинского в
своих оценках, поскольку тот печатался в «толстом» еже­
месячнике («Отечественные записки»). Белинский, несо­
мненно, бывал удовлетворен, встречая рецензии, в которых
молодой литератор язвительно высмеивал псевдоисто­
рические повести К. Масальского и М. Загоскина, высоко­
парно-романтические стихи забытых ныне авторов и — что
еще важнее — казенно-монархические сочинения Н. По­
левого и Ф. Булгарина, претендовавших на первые места
в литературе и журналистике.
Прошло то время, когда провинциальный юноша с за­
миранием сердца приносил свои незрелые опыты на суд
известного журналиста и редактора, наивно видя в нем
существо высшего порядка, перед которым должно пре­
клоняться. Теперь он уже знал, что Полевой покончил с
былым либерализмом «Московского телеграфа» и успеш­
но сотрудничает в булгаринских изданиях. К тому же он
выпустил двухтомное собрание своих пьес откровенно
монархического содержания. Это издание и вызвало извест­
ный критический памфлет Некрасова в «Литературной
22

газете» — здесь он с блеском показал, что сусальный па­
триотизм, предвзятость и угодничество не могут служить
основой искусства, неизбежно приводят к сухой риторике.
Высмеивая Полевого, рецензент выставлял напоказ ху­
дожественную беспомощность направления, противостоя­
щего натуральной школе.
Не менее значительным было и выступление Некрасова
против Булгарина — две рецензии на его книгу «Очерки
русских нравов», напечатанные в «Отечественных запис­
ках», развенчивали продажного литератора, пользовав­
шегося покровительством властей. Умело соединив в своем
фельетоне критический анализ и сатиру, автор создал
отталкивающий образ рептильного журналиста, дельца и
доносчика. Рецензент писал о книге Булгарина: «Картины
бледные, безжизненные, как небо от земли, далеки от дей­
ствительности; веселость старческая, мешковатая, любез­
ность ребяческая, остроумие натянутое, тяжелое, аляпова­
тое, наконец жалкие и забавные похвалы самому себе и
слабые, бессильные придирки к тем, кого он почитает
своими врагами...» (IX, 79—80).
Белинский надолго запомнил некрасовский фельетон.
Через несколько лет, в 1847 году, он заметил в одном из
писем: «...Некрасов — это талант, да еще какой! Я помню,
кажется, в 42 или 43 году он написал в «Отечественных
записках» разбор какого-то булгаринского изделия с такою
злостью, ядовитостью, с таким мастерством — что читать
наслажденье и удивленье» !.
Это была высокая похвала в устах Белинского.
Работа в театральном журнале и влияние Федора Кони
привели к тому, что Некрасов завел дружбу с молодыми
актерами, такими же бедняками, как он сам. Страстное
увлечение сценой пережил тогда не только Некрасов, но и
многие его современники, включая Белинского и Герцена.
Это было веяние времени.
Он часто стал бывать на спектаклях, проводил время
за кулисами или сидел в трактире «Феникс», напротив
Александринки; там обычно играли в карты и говорили на
театральные темы. Постепенно он сблизился с известными
актерами, многие из них потом играли в его водевилях.
Среди его друзей были комик А. Е. Мартынов (Некрасов
надолго сохранил эту дружбу и в свое время откликнулся
стихами на его 50-летний юбилей: «Со славою прошел ты
полдороги...»), характерный актер В. В. Самойлов; Некра1 В. Г. Б е л и н с к и й. Поли. собр. соч., т. XII, с. 456.

23

сов подружился также с П. И. Григорьевым, А. А. Алексе­
евым, знаменитой В. Н. Асенковой. Она снимала квартиру
неподалеку от театра, в доме купца Лопатина, на углу Нев­
ского и Набережной Фонтанки; Некрасов не раз бывал
у нее вместе с молодыми актерами. С режиссером Н.И. Ку­
ликовым, писавшим стихи и водевили, Некрасова связыва­
ла дружба, а позднее и некоторые издательские начина­
ния. Он часто бывал у него дома, был знаком с его сест­
рой — актрисой А. И. Шуберт.
Первым драматургическим опытом Некрасова была
водевильная сцена «Утро в редакции», здесь он исполь­
зовал запас своих наблюдений над жизнью журналистов.
Кони напечатал «сцену» в «Литературной газете». Затем,
откликаясь на потребность театра и публики в водевильном
репертуаре, Некрасов привлек на помощь сюжет одной
повести В. Т. Нарежного и положил его в основу пьесы
«Шила в мешке не утаишь — девушки под замком не удер­
жишь». «Написал он ее в несколько дней у нас на кварти­
ре»,— вспоминал актер Алексеев. Именно он и переписал
ее набело и тут же отнес в театр.
Вскоре водевиль был поставлен. 24 апреля 1841 года,
съезжаясь вечером к ярко освещенной колоннаде Алексан­
дрийского театра, зрители увидели на афишах новое имя —
Н. А. Перепельский. Водевиль имел успех у публики, он
прошел восемь раз в сезоне, что бывало далеко не всегда.
По содержанию своему «Шило» (так для краткости назы­
вали пьесу театралы) мало отличалось от большинства
водевилей, шедших в Александринке и носивших чисто
развлекательный характер. Но уже следующие опыты Не­
красова в этом жанре были гораздо более значительны.
Второй водевиль назывался «Феоклист Онуфрич Боб»
(Некрасов использовал псевдоним, которым он подписал
свое первое сатирическое произведение — «Провинциаль­
ный подьячий в Петербурге»). Роль главного героя здесь
играл Мартынов, умевший создать правдивый характер да­
же из скудного водевильного материала. Так, в фигуре Бо­
ба он разглядел черты «маленького человека», обездоленно ­
го чиновника, и это обогатило серьезной мыслью легковес­
ное кружево традиционного представления. Следующий и
лучший свой водевиль «Актер» Некрасов написал уже для
Самойлова, мастера перевоплощения; роль актера Струж­
кина в некрасовской пьесе едва ли не впервые дала Самой­
лову возможность проявить свой многогранный талант: он
являлся перед публикой то в облике старухи-помещицы,
то изображал итальянца, торгующего гипсовыми бюстами,
24

и все эти «маски» должны были, по замыслу автора, «за­
щитить» профессию актера, доказать необходимость его
благородного труда. Традиционный водевильный прием
переодевания приобрел под пером молодого драматурга
новый и неожиданный смысл. .
Мало соответствовал привычным канонам и образ скря­
ги, выведенный в последнем водевильном произведении
Некрасова «Петербургский ростовщик». Он наглядно по­
казывал, что автор перерос условные рамки жанра. Было
очевидно, что его усложнившиеся представления о дейст­
вительности и о задачах искусства нуждаются в новых
формах художественного выражения. А эти новые формы
Некрасов обрел к середине 40-х годов, вновь обратившись
к поэзии, своему главному призванию.
Все написанное в ранние годы Некрасов в конце жизни
назвал «литературной поденщиной». В этом определении
была немалая доля правды. Требовательный к себе, он
почти не перепечатывал впоследствии своих юношеских
сочинений. Более того, он счел нужным предупредить бу­
дущих издателей и читателей: «Прозы моей надо касаться
осторожно. Я писал из хлеба много дряни, особенно по­
вести мои, даже поздние, очень плохи — просто глупы;
возобновления их не желаю, исключая «Петербургские
углы»... и, разве, «Тонкий человек»...» (XII, 24).
Обе названные вещи действительно выделяются в не­
красовской прозе, но в целом его оценку своего труда нель­
зя не признать слишком суровой. Много было написано
ради заработка, наспех, в расчете на сегодняший день —
да и не могло быть иначе; но лучшие страницы некрасов­
ской прозы, критики, драматургии заняли свое место в
литературном процессе того времени. Они важны для зна­
комства с историей идейно-художественного развития пи­
сателя, формирования его таланта, ибо в них — первые
попытки осознать себя как художника.
Деятельность Некрасова начала 40-х годов полностью
укладывается в рамки литературного движения того вре­
мени, когда в борьбе против изживавшего себя романтизма
(Бенедиктов), против охранительного направления, пред­
ставленного Полевым и Булгариным, утверждались пози­
ции натуральной школы. Белинский, опираясь на опыт
Гоголя и Лермонтова, развивал в своих критических вы­
ступлениях принципы реализма и народности. В этом
лагере оказались все живые силы тогдашней литературы,
среди них занял свое место и Некрасов. Уже тогда, в ран­
ние годы, определился общий демократический характер
25

его работы. Как критик, как прозаик, немного позднее как
поэт, а затем как редактор, организатор литературных сил
реалистического направления Некрасов деятельно вклю­
чился в это мощное движение, вдохновляемое Белинским.
Именно ему, этому движению, суждено было образовать
главное направление отечественной литературы XIX века,
выдвинуть фигуры крупнейших русских писателей и кри­
тиков. В их творчестве дал себя знать процесс формирова­
ния русской демократической мысли, процесс утверждения
метода критического реализма, отразивший исторические
перемены в развитии общества.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
...В 1843 году я видел, как при­
нялся за него Белинский, рас­
крывая ему сущность его собст­
венной натуры и ее силы, и как
покорно слушал' его поэт, гово­
ривший: «Белинский производит
меня из литературного бродяги
в дворяне».
П. В. Анненков. Из письма

Литературные успехи, известность в редакционных и
театральных кругах... Все это еще не значило, что положе­
ние Некрасова теперь было прочно и окончательно устрое­
но. Конечно, он многого достиг за первые три года петер­
бургской жизни. Провинциального юношу, каким он явился
в столицу, нельзя было и сравнить с тем профессиональным
литератором, энергичным журналистом и театралом, каким
он стал в 1841 году. Материальный быт его значительно
улучшился благодаря работе в изданиях Кони. Он мог
позволить себе, например, поездку домой, в Грешнево, а
это требовало немало денег.
Как складывались в это время* отношения с отцом —
неизвестно. О переписке с матерью тоже нет никаких све­
дений. Сохранилось только письмо к сестре Елизавете
(от 9 ноября 1840 г.), из которого видно, что Некрасов
скучал о доме: «Грусть одиночества начинает чаще мучить
меня. Я бы охотно приехал к вам, охотно бы отдохнул с
вами... Если не помешают мне обстоятельства, то в декабре
я непременно приеду к вам, милая сестра...»
Но обстоятельства помешали, и он собрался в Ярославль
только после того, как сестра пригласила его на свою

свадьбу. Деньги на поездку к тому времени уже были зара­
ботаны, но еще не получены. По этому поводу он 18 июля
1841 года писал Кони, уехавшему в Москву: «Мне ужасно
нужны деньги. К отъезду домой надо сделать себе
платье,— Вы, верно, с этим согласны, надо купить, по
российскому обычаю, подарок сестре, надобно доехать на
что-нибудь, надо туда привезти что-нибудь, потому что с
родителя моего взятки гладки. А потому, командир, как
бы Вы меня обязали, когда бы сверх вышеписанных
410 рублей прислали мне еще рублей полтораста. Уж как
бы я Вам был благодарен. Я бы Вам за это отдал две
мои пиесы в «Пантеон»...»
Была ли выполнена эта просьба — неизвестно, но в
конце июля Некрасов отправился домой, в Ярославль, в
Грешнево. Здесь его ждало горестное событие: за три дня
до его приезда в Грешневе скончалась Елена Андреевна.
Обстоятельства ее неожиданной смерти остаются неясны­
ми. Некрасов не раз возвращался к этой теме в своих сти­
хах. Например, в одном из черновых вариантов «Родины»
есть такие строки, обращенные к сестре поэта:
И помню я твой вопль: «За что погибла ты?»
И быстрый-быстрый взгляд, сверкнувший не случайно
И гневом, и грозой, и ненавистью тайной *.

Так или иначе, но вместо свадьбы Некрасов попал пря­
мо на похороны матери. Ее похоронили скромно, в селе
Абакумцево, в трех верстах от Грешнева, в ограде церкви
Петра и Павла. Семейного склепа тогда еще не было. Толь­
ко в 1860 году Анна Алексеевна заказала в Петербурге
небольшой мраморный памятник, который и ныне стоит
над могилой Елены Андреевны.
Некрасов оставался в родных местах почти до конца
года. Он бывал в городе, много работал, писал, но еще
больше увлекался охотой, от которой был оторван целых
три года. Деревенские приятели, товарищи детских игр
разделяли его охотничьи заботы. 25 ноября 1841 года он
писал Кони: «Хотел я Вам послать несколько статеек, но
все они не дописаны, не перечитаны, а заняться ими теперь
некогда, потому что теперь последнее время порош 2, и я
1 Н. А. Некрасов. Поля. собр. стихотв. в 3-х томах, т. 1. Л.,
«Советский писатель», 1967, с. 546.
2 Что такое охота по «порошам», Некрасов разъяснил в одном
из своих фельетонов в газете «Русский инвалид»: «Если пороша
глубока, снег мягок,— зайцам совершенная гибель; тогда как ко­
ротконогий заяц, глубоко вязнущий, «ковыляет» самым жалким
манером, собака бежит легко и свободно, и никогда так много нѳ
истребляется зайцев, как в пороши...» (XII, 228),

27

с утра до вечера на поле,— травлю и бью зайцев... Это моя
страсть, в этом занятии я провел все время пребывания
здесь...»
Вернувшись в Петербург, он еще некоторое время со­
трудничал у Кони, а немного позднее начал печататься в
«Отечественных записках» Краевского. Критикой там ру­
ководил Белинский, именно он определял дух и направле­
ние журнала. И вот настал день, когда они встретились.
Это было примерно в середине 1842 года (но возможно, что
и раньше). Некрасов сразу же понравился Белинскому.
Знакомство вскоре перешло в тесную дружбу. В кружке, ко­
торый собирался вокруг критика, было немало талантливых
людей, их связывали вполне дружеские отношения, но
только в Некрасове Белинский увидел представителя новой
разночинной интеллигенции, к которой принадлежал и сам.
Белинскому нетрудно было угадать подлинное призва­
ние Некрасова. По словам И. И. Панаева, он полюбил его
за «резкий, несколько ожесточенный ум, за те страдания,
которые он испытал так рано, добиваясь куска насущного
хлеба, и за тот смелый практический взгляд не по летам,
который вынес он из своей труженической и страдальче­
ской жизни и которому Белинский всегда мучительно за­
видовал» Белинский начал увлеченно работать над раз­
витием Некрасова, над расширением его кругозора; он
старался внушить ему те истины и то направление мысли,
которые казались ему единственно справедливыми.
О чем были их разговоры? Конечно, о литературе, о
новых книгах, о журналах, но прежде всего о том, что
особенно волновало в это время критика: с увлечением он
развивал перед друзьями идею социализма, мысль о необ­
ходимости свободы для большинства. Некрасов был благо­
дарным и внимательным слушателем. Нередко, засидев­
шись у Белинского часов до двух ночи, он потом долго бро­
дил по пустынным улицам в возбужденном настроении —
столько было нового и непривычного в том, что он слышал.
В позднейших стихах Некрасов указал те предметы, кото­
рых чаще всего касался Белинский:
Ты нас гуманно мыслить научил,
Едва ль не первый вспомнил о народе,
Едва ль не первый ты заговорил
О равенстве, о братстве, о свободе...
( «Медвежья охота», 1867)

1 И. И. П а н а е в. Литературные воспоминания, с. 248.
28

Лозунги Великой французской революции, названные
здесь, показывают, что Белинский с полной откровенно­
стью излагал в кружке свои самые заветные убеждения.
Некрасов понимал и ценил это. По свидетельству Досто­
евского, он благоговел перед Белинским. Отныне все глав­
ные литературные замыслы Некрасова, его издательские
начинания складывались под влиянием идей и вкусов Бе­
линского. Именно он убедил молодого писателя оконча­
тельно отказаться от мелкой литературной работы, считая,
что для него уже пришло время приняться за большое
сочинение. Некрасов так и поступил. Опираясь на весь
накопленный запас петербургских впечатлений, он начал
в 1843 году писать роман, озаглавленный «Жизнь и похо­
ждения Тихона Тростникова».
Этот роман, с одной стороны, знаменовал собою «пово­
рот к правде» (так определил сам Некрасов новый харак­
тер своей работы), то есть поворот к реализму как осознан­
ному методу изображения жизни и людей. Ярче всего эта
новая позиция молодого литератора сказалась в главе
«Петербургские углы» — по сути дела самостоятельном
очерке, который принято считать одним из программных
художественных документов натуральной школы. Очерк
проникнут зрелой социальной мыслью, контрасты большого
города представлены в нем зримо и убедительно, особый
мир городской нищеты запечатлен с таким знанием дела,
которое дается только личным опытом. Роман, видимо, был
задуман как автобиографический, во всяком случае, в об­
разе главного героя легко угадываются многие черты и
поступки самого автора. И показательно, что он связывал
новый этап своей работы («поворот к правде») именно с
писанием прозой и с влиянием критических статей Белин­
ского. Это влияние заметно в тех главах, где высмеивает­
ся продажная печать и — более того — выведена отталки­
вающая фигура литератора, наружностью и замашками
сильно напоминающего Булгарина.
С другой стороны, роман сохранил в себе многие при­
знаки переходного этапа — и нем еще не изжиты следы
литературного ученичества, подражательности, романтиче­
ских преувеличений. Видимо, ощутив эту слабую сторону
своего сочинения и предвидя цензурные затруднения, Не­
красов отложил работу над ним !. Но не забыл о нем: в
ь Незаконченный роман о Тростникове в свое время не уви­
дел света и потому не мог стать фактом общественно-литератур­
ной борьбы 40-х годов (в печати появились только две главы).
Рукопись была обнаружена и опубликована лишь в 1931 году.
29

роман было вложено столько важных для автора мыслей
и наблюдений, что он сделался как бы первоосновой
некоторых линий его творчества, а также источником мно­
гих тем и мотивов позднейшей лирики. Так, на страни­
цах романа зародились сюжеты стихотворений «Пьяни­
ца», «Еду ли ночью по улице темной...», «Вино», цикла
«На улице», созданных во второй половине 40-х годов,
когда поэт окончательно переступил рубеж, за которым
открывалась более значительная глава его жизни и твор­
чества.
Один пример подтвердит прямую связь между романом
и стихами. В романе говорится о семье бедняка, умираю­
щей с голоду: «Хозяин дома с проклятиями заказывает три
небольшие гробика, заклинаясь вперед не пускать таких
постояльцев, от которых не остается даже и на их похо­
роны...» Через несколько лет написано стихотворение «Еду
ли ночью по улице темной...», в нем та же тема разверну­
та в самостоятельный рассказ, а некоторые строки повто­
ряются почти дословно:
Купит хозяин с проклятьем три гроба —
Вместе свезут и положат рядком...

Некрасов продолжал сотрудничать в «Отечественных
записках», где печатал преимущественно рецензии и прозу
■ (в 1843 году опубликовал главу из романа о Тростникове
«Необыкновенный завтрак»). В «Литературной газете» и
«Русском инвалиде» появлялись его фельетоны. К февра­
лю 1843 года относится начало издательских трудов: вме­
сте с режиссером Н. И. Куликовым он выпустил сборник
«Статейки в стихах без картинок»; там он поместил пер­
вую главу сатирической стихотворной повести (или фелье­
тона)' «Говорун» (вторая глава вошла во второй выпуск
того же сборника).
Белинский следил за его работой, помогал советами,
иногда даже поручал писать рецензии для журнала. Од­
нажды, отправляясь в гости к Панаевым, где обычно соби­
рались участники кружка, он пригласил с собой и молодо­
го сотрудника «Отечественных записок». В воспоминаниях
Авдотьи Яковлевны подробно рассказано о первом появле­
нии Некрасова в панаевском доме. Ему пришлось, как
было принято, прочесть там свое новое произведение.
По всей вероятности, это была глава из романа о Тростни­
кове — «Петербургские углы». Сначала, смущенный непри­
вычной обстановкой, он читал тихо, голос у него и без
того был глуховат, но постепенно разощелся, Авдотья
30

Яковлевна отметила, что он имел болезненный вид и казал­
ся старше своих двадцати двух лет.
Тема прочитанной главы была неожиданной для боль­
шинства и понравилась не всем. Белинский, требовавший
правды от искусства, счел нужным горячо поддержать ав­
тора. Расхаживая по комнате, он — по словам Панаевой —
говорил:
— Да-с, господа! Литература обязана знакомить чита­
телей со всеми сторонами нашей общественной жизни. Дав­
но пора коснуться материальных вопросов, ведь они
играют важную роль в развитии общества.
Иначе отнесся к рассказу о горестной жизни петербург­
ских бедняков В. П. Боткин, известный своими эстетскими
наклонностями. Он обрушился на «излишнюю реальность»,
доказывая, что она не может способствовать воспитанию
чувства изящного и возвышенного. Боткин настороженно
отнесся к Некрасову еще и потому, что резко осуждал
самую возможность «литературной поденщины» для пи­
сателя. В ту пору один только Белинский понимал, что
вынужденная «поденщина» для Некрасова уже была по­
зади.
Положение и репутация Некрасова в кружке «Отече­
ственных записок» решительно упрочились после того, как
были написаны первые стихи, знаменовавшие рождение
большого поэта.
Вероятно, все началось с того дня, когда, сидя у Бе­
линского, он прочел своим друзьям только что написанное
стихотворение «В дороге», рассказ о трагической судьбе
крепостной девушки, загубленной «господами» — диалог
между барином и ямщиком. Стихи поразили слушателей и
новизной темы, и небывалым изображением характера
простого человека, умением проникнуть в его душу. Белин­
ский не мог не оценить поэтическое открытие Некрасова.
По словам присутствовавшего при чтении стихов Панаева,
он обнял автора и чуть не со слезами на глазах сказал
ему:
— Да знаете ли вы, что вы поэт — и поэт истинный?
Это было в начале 1845 года. Вслед за этим первым
стихотворением стали появляться и другие стихи Некрасо­
ва, касавшиеся самых острых и общественно важных вопро­
сов. В кружке Белинского оценили «Современную оду»,
где «воспет» грязный и жестокий делец, выступающий под
маской пошлой добродетели; прочли стихотворение «Пья­
ница», о маленьком человеке, бедняке, перед которым одна
дорога — к кабаку; стихи «Когда из мрака заблужденья...»,
21

о женщине, жертве социальных условий, возрожденной к
новой жизни; стихотворение-песню «Огородник» и еще од­
но стихотворение, ставшее песней,— «Тройку», опять о
судьбе русской крестьянки:
От работы и черной и трудной
Отцветешь, не успевши расцвесть,
Погрузишься ты в сон непробудный,
Будешь няньчить, работать и есть.

Тогда же (1845—1846) были написаны «Колыбельная
песня» — острая сатира на чиновничество, и «Родина» —
главное произведение этих лет, в котором поэт, декла­
рируя разрыв с прошлым, вынес суровый приговор «гнез­
ду своих отцов» и дворянско-крепостническому укладу
вообще.
Некрасовские стихи вызвали большой интерес в круж­
ке Белинского, их читали, переписывали, посылали друзь­
ям. Тургенев, Герцен, Огарев, Панаев становились про­
пагандистами этих стихов, столь необычных по теме, но­
вых по изобразительным приемам: в них соединялись са­
тира и песня, лирика и ирония.
Известно, что Белинский был так увлечен «Родиной»,
что выучил ее наизусть, переписал и послал своим знако­
мым в Москву (напечатать стихотворение тогда было не­
возможно, оно появилось только в сборнике стихов 1856 го­
да, выданное за перевод с испанского, под названием
«Старые хоромы»). Он же познакомил с «Родиной» Тургенева, о чем известно со слов Некрасова. В его автобиогра­
фических набросках сохранилась такая запись: «Сижу до­
ма, работаю. Прибегают от Белинского. Иду туда. Впервые
встречаю Тургенева. Читаю ему «Родину». Он в восторге:
«Я много писал стихов, но так написать не могу,— сказал
Тургенев,— мне нравятся и мысли, и стих» (XII, 13).
Эта встреча положила начало долголетней дружбе Не­
красова с Тургеневым, позднее подвергшейся тяжелым
испытаниям.
С именем Белинского связана и другая сторона деятель­
ности Некрасова — его неутомимый труд издателя и со­
бирателя литературных сил натуральной школы, к кото­
рой он безраздельно примкнул. Приближалась середина
40-х годов. К этому времени Некрасов уже, в сущности,
определившийся как поэт, начал обдумывать план издания
серьезного литературного сборника: по его замыслу он дол­
жен был показать лицо натуральной школы, наглядно
представить ее успехи, объяснить художественные прин­
ципы. Для этого надлежало привлечь лучших писателей
32

тех лет, может быть, и несхожих по своему мировоззрению,
но объединенных критическим отношением к действитель­
ности, стремлением к правде. Увлеченные гоголевской са­
тирой, духом критицизма, вниманием к «маленькому» че­
ловеку, эти писатели (в следующих десятилетиях они
составили цвет русской литературы) обратились к таким
областям жизни, которые прежде считались недостойными
искусства; в их прозе, прежде всего в очерках, зарисовках
с натуры появились «низкие» сцены городского быта, фи­
гуры незаметных тружеников (дворник, шарманщик, тор­
говец и т. д.), деклассированных бедняков, картины нище­
ты и порока. Молодые петербургские писатели старались
показать человека в его связях с социальной средой, с те­
ми внешними условиями, которые определяют его судьбу и
характер.
Так складывались особенности нового направления
(оно известно и под названием «гоголевское направле-ние»), которое составило определенный этап в развитии
русского художественного реализма. Как его вдохновитель,
Белинский горячо одобрил замысел Некрасова, увлекся им
и принял участие в подготовке будущего альманаха. Веря
в деловые качества молодого редактора, в его энергию и
трудолюбие, он не сомневался в успехе начинания, хотя
понимал, что предстоят немалые трудности: надо было
привлечь писателей, тяготевших к новому направлению,
собрать и отобрать материал, придать сборнику необходи­
мую идейно-художественную цельность, преодолеть цен­
зурные препятствия.
Как бы то ни было, но в начале 1845 года две части
альманаха «Физиология Петербурга» вышли в свет. На
обложке было проставлено имя Некрасова как редактора.
Альманах открывался обширной вступительной статьей
Белинского, затем шли «физиологические
очерки»
В. И. Даля, Д. В. Григоровича, Е. П. Гребенки, И. И. Па­
наева и самого Некрасова («Петербургские углы»), В двух
выпусках альманаха появились четыре статьи Белинско­
го. Издание было украшено иллюстрациями-гравюрами на
темы петербургского быта, для которых редактор привлек
лучших тогдашних художников (В. Тимма, Е. Бернардского, Р. Жуковского и др.).
«Физиологию Петербурга» с интересом встретила чи­
тающая публика; Белинский откликнулся восторженными
статьями в «Отечественных записках». А реакционная пе­
чать негодовала по поводу внимания «новейшей школы,
образованной г. Гоголем», к «низким» и «грязным» сторо­
2 В. В. Жданов

33

нам жизни, к «маленьким» и незаметным людям. Булгаринская «Северная пчела» ехидно высмеивала самый факт
появления Некрасова в роли, редактора солидного изда­
ния: «Никого не удивило бы, если б сборник статей рус­
ских литераторов издан был под редакцией Греча, Булга­
рина, Полевого или другого известного писателя... но по­
истине удивительно, что г. Некрасов объявляет себя
направителем дарования литераторов русских!..» 1
Белинский в нескольких журнальных статьях обстоя­
тельно опровергал нападки со стороны хулителей нату­
ральной школы, терпеливо разъяснял позиции нового
литературного движения, поддерживая Некрасова как ре­
дактора и как писателя, автора «Петербургских углов» и
сатиры «Чиновник»,— она появилась в том же альманахе.
Приговор его был высказан решительно: «Физиология Пе­
тербурга» — едва ли не лучший из всех альманахов, ко­
торые когда-либо издавались.
Ободренный успехом, Некрасов стал готовить сразу два
новых издания. Примерно через год, в марте 1846 года
вышел «комический иллюстрированный альманах» «Пер­
вое апреля». Его сатирические материалы, пародии, шутки,
куплеты, анекдоты должны были поддержать борьбу Бе­
линского против сторонников «официальной народности»,
славянофилов, против ретроградов всякого рода. В острой
эпиграмме «Он у нас осьмое чудо» Некрасов заклеймил
Булгарина; цензурные власти отметили ее «оскорбитель­
ное содержание».
Тогда же Некрасов, по-прежнему опираясь на поддерж­
ку Белинского, готовил еще один большой альманах. Он
рассылал письма писателям, ездил по этим же делам в
Москву; побывал у Герцена в подмосковном имении Соко­
лово и заказал ему статью; позаботился о прохождении
книги через цензуру. Альманах вышел в январе 1846 года
под скромным названием «Петербургский сборник». Он
оказался на редкость содержательным. Продолжая тради­
ции «Физиологии Петербурга», новый сборник в то же
время свидетельствовал, что гоголевская школа не стоит
на месте, пополняется новыми именами и новыми жанра­
ми; «физиологический очерк» был лишь начальным эта­
пом ее развития.
Книгу открывал роман Ф. М. Достоевского «Бедные лю­
ди» — первое сочинение еще безвестного автора. Интерес­
на история этого дебюта, рассказанная Григоровичем.
1 «Северная пчела», 1845, 17 октября.

34

Зная, что Некрасов собирает материалы для альманаха
(они жили в это время на одной квартире), Григорович
на всякий случай принес ему рукопись «одного знакомо­
го», который не знал, что с ней делать. Решили просмот­
реть несколько страниц «на пробу», но — незаметно про­
сидели за чтением чуть ли не всю ночь.
«Читал я,— говорится в воспоминаниях Григоровича.—•
На последней странице, когда старик Девушкин прощает­
ся с Варенькой, я не мог больше владеть собой и начал
всхлипывать; я украдкой взглянул на Некрасова: по лицу
у него также текли слезы. Я стал горячо убеждать его в
том, что хорошего дела никогда не надо откладывать, что
следует сейчас же отправиться к Достоевскому, несмотря
на позднее время (было около четырех часов утра)...» 1
Достоевский жил тогда в Графском переулке. Поздний
звонок весьма удивил его, а когда нежданные гости, одно­
го из которых он видел почти впервые, бросились его об­
нимать, Достоевский смутился и долго не мог сказать ни
слова. «Они пробыли у меня тогда с полчаса,— вспоминал
он в «Дневнике писателя»,— в полчаса мы бог знает
сколько переговорили, с полслова понимая друг друга, с
восклицаниями, торопясь; говорили и о поэзии, и о правде,
и о «тогдашнем положении», разумеется, и о Гоголе, ...но,
главное,— о Белинском».
— Я ему сегодня же снесу вашу повесть, и вы увиди­
те,— восторженно говорил Некрасов, тряся счастливого
автора обеими руками за плечи,— вот вы познакомитесь,
увидите, какая это душа, какой человек!..
Утром Некрасов пришел к Белинскому с рукописью
в руках.
— Новый Гоголь явился! — закричал он, входя в ка­
бинет.
— У вас Гоголи-то как грибы растут,— строго ответил
Белинский, беря рукопись.
Вечером, когда редактор будущего альманаха снова
пришел к Белинскому, тот встретил его в большом волне­
нии и сказал:
— Приведите, приведите его скорее!
Так первая повесть Достоевского оказалась на стра­
ницах «Петербургского сборника». Здесь появились также
повесть в стихах Тургенева «Помещик» (с иллюстрациями
А. Агина), публицистика Герцена «Капризы и раздумье»,
1 Д. В. Григорович. Литературные воспоминания. М.,
1961, с. 89.

2*

35

парижские очерки Панаева, повесть В. Ф. Одоевского, по­
эма А. Н. Майкова, трагедия Шекспира «Макбет» в пере­
воде А. И. Кронеберга. В разделе поэзии были помещены
переводы Тургенева из Байрона и Гете, стихи Майкова
и В. А. Соллогуба, четыре стихотворения Некрасова:
«В дороге», «Пьяница», «Отрадно видеть...», «Колыбель­
ная песня». Заключала книгу статья Белинского «Мысли
и заметки о русской литературе».
Все это выглядело очень заманчиво в глазах читате­
лей. Книгу буквально расхватывали в книжных лавках.
Белинский (в письме к Герцену от 26 января 1846 г.)
сравнил ее успех с успехом «Мертвых душ», а в статье,
посвященной альманаху, весьма высоко оценил его. Кри­
тик подробно разобрал повесть «Бедные люди», показав,
какой душевной болью пронизаны ее страницы, рисую­
щие мир человеческих страданий и унижений. Коснул­
ся он и стихов Некрасова, отметив, что они проникнуты
мыслью, что в них много умного, дельного и современно­
го. Эти слова в устах критика были высшей похвалой для
Некрасова.
Иначе отнеслись к его стихам во враждебном лагере.
В «Северной пчеле», в «Москвитянине» появились возму­
щенные отклики на «Колыбельную песню»; С. П. Шевырев
отозвался об этом остро сатирическом некрасовском «под­
ражании Лермонтову» как о высшем проявлении цинизма.
Заметили «Песню» и в правительственных кругах. В пись­
ме начальника Третьего отделения графа А. Ф. Орлова к
министру просвещения С. С. Уварову говорилось: «...Дол­
гом себе поставлю обратить просвещенное внимание
Вашего Высокопревосходительства на это стихотворе­
ние, полагаю со своей стороны, что сочинения подобно­
го рода, по предосудительному содержанию своему, не
должны бы одобряться к печатанию». После этого ми­
нистр просвещения, возглавлявший цензурное ведомство,
распорядился объявить выговор цензору, пропустившему
«Песню».
«Петербургский сборник» окончательно утвердил обще­
ственную репутацию Некрасова. С другой стороны, он
укрепил его веру в свои силы и дал возможность помыш­
лять о новых, более крупных издательских начинаниях,
может быть, даже и навел его на мысль о необходимости
регулярного издания, то есть журнала. Разнообразие и вы­
сокий уровень умело подобранного материала позволяют
считать .«Петербургский сборник» как бы прообразом бу­
дущего некрасовского «Современника».
36

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Время вывело меня на
кую дорогу.

широ­

Некрасов. Автобиографические
заметки, 1877

К середине 40-х годов дни «мытарств», «поденщины»
и «ученичества»
для Некрасова остались позади.
«С 1844 года дела мои шли хорошо»,— отмечал он сам.
В литературных кругах его уже знали как поэта и редак­
тора альманахов. Жизнь его решительно изменилась. Те­
перь он нанимал приличную квартиру и, как отмечают
современники, одевался со вкусом. Уже летом 1844 года
он имел возможность снять недорогую дачу, точнее ска­
зать, простую крестьянскую избу, в деревне близ Петер­
бурга.
И вот он уже зазывает к себе гостей. «Если у Вас есть
охота и время, не завернете ли ко мне на дачу — я живу
там, куда ходит спасский дилижанс — в самой деревне,
близ Муринской заставы, дом крестьянина Ермолая Ива­
нова, № 1»,— пишет Некрасов литератору В. Р. Зотову
19 июля 1844 года. В это лето он печатал в «Литератур­
ной газете» фельетон за фельетоном, в которых ирониче­
ски описывал прелести дачной жизни, изведав их на соб­
ственном опыте: речь шла о дороговизне, о капризах по­
годы, о дилижансах, дождях и грязных дорогах... Мурино,
как самое дешевое дачное место, не раз фигурирует в его
зарисовках.
Писал он на дачные темы и в «Русском инвалиде». Но­
мер этой газеты, вышедший 18 июля, также содержит
«дачный» фельетон, примечательный наблюдениями над
бедностью и ветхостью крестьянских домишек, сдаваемых
на лето горожанам — в одном из таких домишек жил он
сам: «...Пускай бы только дачи, построенные для найма,
были дурны и неудобны,— увы! Крестьянские домы, в ко­
торых по зимам живут сами крестьяне, нисколько не луч­
ше, если еще не хуже!» 1
В следующие год-полтора, когда вышли альманахи Не­
красова, заработки его заметно увеличились. «Петербург­
ский сборник», по признанию самого издателя, принес ему
1 Принадлежность фельетонов в «Русском инвалиде» 1844 го­
да Некрасову обоснована Т. С. Царьковой (см. сб. «Некрасов и его
время», вып. 2. Калининград, 1976, с. 58—66).
37

чистых 2000 рублей. «Я был тогда молод, деньги отдал
Белинскому на поездку в Малороссию со Щепкиным»
(XII, 13—14),—читаем в автобиографии Некрасова. Кри­
тик, находившийся в зависимости от издателя «Отечествен­
ных записок» А. А. Краевского, постоянно нуждался и без
помощи Некрасова не мог бы осуществить необходимую
для поправления его здоровья поездку на юг.
Теперь Некрасов прочно и как равный вошел в круг
молодых и талантливых столичных литераторов. G осени
1845 года во время подготовки «Петербургского сборника»
он поселился в Поварском переулке, в новом четырех­
этажном каменном доме (ныне дом № 13), в хорошей
квартире, где можно было принимать авторов, типограф­
ских работников и т. д. G этого же времени он стал чаще
бывать в доме Панаевых, где находил радушный прием.
Здесь вообще принимали всех лучших писателей тех лет.
Некрасов встречал в этом доме не только Белинского, но
и Тургенева, Герцена, Боткина, приезжавших из Москвы,
Григоровича. Недолгое время бывал Достоевский. Он сам
рассказал о своем первом визите в этот дом в письме к
брату от 16 ноября 1845 года: «Вчера я в первый раз был
у Панаева и, кажется, влюбился в жену его. Она умна и
хорошенькая, вдобавок любезна и пряма донельзя». Ав­
дотья Яковлевна и в самом деле слыла одной из первых
красавиц в Петербурге Многие из ее гостей восторженно
отзывались и о наружности, и о гостеприимстве хозяйки
дома, многие были тайно или явно к ней неравнодушны.
И Некрасов не избежал общей участи, хотя поначалу
скрывал свое чувство.
Дружеские отношения и деловые связи с Панаевыми
вскоре настолько окрепли, что в сентябре 1846 года, поки­
нув Поварской переулок, Некрасов вместе с ними посе­
лился в большой квартире, снятой в доме княгини Урусо­
вой, на Набережной реки Фонтанки (угол Большой Италь­
янской). Он занимал в этой квартире две'комнаты. Здесь,
очевидно, готовился первый номер «Современника», здесь
вплоть до осени 1850 года помещалась редакция журнала
1 Известный акварельный портрет А. Я. Панаевой (подлинник
в Музее-квартире Н. А. Некрасова в Ленинграде) по недоразуме­
нию долго относили к 50-м годам; во множестве изданий сообща­
лось, что автор его неизвестен. Теперь установлено, что это портрет
работы К. А. Горбунова, близкого к кругу Белинского; он испол­
нен в 1841 году, когда Авдотье Яковлевне был 21 год (см. ст.
Ш. Розенталя «К. А. Горбунов» в кн.: Русское искусство. М.,
«Искусство», 1958).

38

(в октябре его редакторы переехали на другую кварти­
ру — в Поварской переулок, угол Колокольной улицы) Ч
У Панаевых все эти годы продолжали собираться пе­
тербургские литераторы, здесь складывалось известное
«литёратурное подворье», душой которого много лет оста­
валась Авдотья Яковлевна.' Впоследствии она рассказала
об этом в своих воспоминаниях.
Окрыленный успехом первых издательских начинаний,
Некрасов теперь все чаще возвращался к мысли о жур­
нале. К этому толкали его многие обстоятельства и преж­
де всего
общественная потребность в таком издании, ко­
торое явилось бы органом нового литературно-обществен­
ного движения, рупором натуральной школы. Кроме того,
это издание должно было стать трибуной для Белинского,
и Некрасов мечтал об этом. Он давно уже упрашивал кри­
тика бросить «Андрюшку», надеясь, что в новом журнале
он найдет свое настоящее место. Известно,-что Краевскпй
старался ограничить самостоятельность Белинского, на­
гружал его мелкой черновой работой. Издатель-делец не
замечал, что именно ему он был обязан и направлением, и
популярностью своего журнала. А Белинский все больше
тяготился своими отношениями с Краевским, и наконец —
не без влияния Некрасова — принял решение оставить
«Отечественные записки» и их «благородного, бескорыст­
ного владельца». Теперь он только и думал о будущей ра­
боте в новом, «своем» журнале, зная, что Некрасов уже
весь в хлопотах...
Белинский понимал, что организовать ежемесячный
«толстый» журнал, да еще при отсутствии необходимых
средств — дело сложное, но он верил в Некрасова, зная
его как человека практического, и в то же время талант­
ливого, понимающего нужды русской литературы и жур­
налистики.
Практическим человеком в кружке оказался также
Иван Иванович Панаев. Вместе с Некрасовым он размыш­
лял о будущем журнале, обсуждая главный вопрос: где
раздобыть деньги, то есть необходимый для начала обо­
ротный капитал. Именно Панаев обязался внести поло­
вину нужной суммы (25 тысяч рублей). В поисках второй
1 Сведения о петербургских адресах Некрасова заимствованы
из книги С. А. Рейсера «Революционные демократы в Петер­
бурге»,

39

половины Некрасов с Панаевыми весной 1846 года отпра­
вились в Казанскую губернию, в гости к «степному поме­
щику» Григорию Михайловичу Толстому в его имение
Ново-Спасское. Они надеялись, что Толстой, известный
своими либеральными взглядами, материально поддержит
их начинание. Заручившись его обещаниями (увы, Толстой
вскоре о них забыл), Некрасов на обратном пути через
Москву опять навестил Герцена в Соколове; он сообщил
ему о планах подготовки журнала и, очевидно, получил
его согласие участвовать в нем. Тогда же Наталья Алек­
сандровна Герцен предложила Некрасову 5 тысяч руб­
лей — взаймы, чтобы поддержать важное и одобренное
всем московским кружком дело.
Теперь оставалось выяснить последнее обстоятель­
ство — какой журнал можно приобрести? Дело в том, что
издание новых журналов было запрещено Николаем I.
До осени Некрасов и Панаев, по выражению последнего,
метались в поисках одного из существующих изданий, ко­
торое можно было бы приобрести и преобразовать. Таким
изданием оказался журнал «Современник», издававшийся
поэтом и критиком, профессором Петербургского универ­
ситета П. А. Плетневым.
Плетнев унаследовал журнал от Пушкина, с которым
был в дружбе, довел его до состояния полной бесцветно­
сти, растеряв почти всех подписчиков. Не удивительно,
что он охотно согласился передать дело в руки молодых
и энергичных литераторов (разумеется, небезвозмездно).
В октябре был подписан договор об аренде у Плетнева
«Современника» с 1847 года. А в конце 1846 года Белин­
ский, Некрасов и Панаев печатно объявили о том, что они
выходят из числа сотрудников «Отечественных записок»
и будут деятельно участвовать в обновленном «Совре­
меннике».
Новость была радостно встречена в кружке. Осуществ­
лялись лучшие надежды Белинского. Началось приглаше­
ние сотрудников, собирание прозы и стихов на первые
книги «Современника». «Журнал незапачканный, ...и но­
сящий такое удивительное имя!..» — ликовал Панаев в
письме к своим друзьям в Москве, предлагая им участво­
вать в новом издании. Белинский, не колеблясь, передал
будущему журналу все материалы, приготовленные для
задуманного им большого альманаха под названием «Ле­
виафан».
Панаев был утвержден издателем «Современника».
В качестве официального редактора был приглашен
40

А. В. Никитенко, либеральный профессор и цензор. Не­
красов развернул в это время кипучую деятельность. Он
заботился о привлечении авторов для разных разделов
журнала; он сумел добиться кредита у владельца типо­
графии и бумажного фабриканта. Наконец, ему предстоя­
ло обеспечить подписку на новый журнал, а для этого
надо было заняться рекламой. Объявления, помещенные
Некрасовым в журналах и газетах и составленные по всей
вероятности им же, содержали некоторые указания на «на­
правление» журнала:
«Все, могущее интересовать публику и соответствующее
программе, направлению и достоинству журнала, будет
постоянно иметь место на страницах «Современника».
Главная заботливость редакции обращена будет на то,
чтобы журнал наполнялся произведениями преимущест­
венно русских ученых и литераторов,— произведениями,
достоинством и направлением своим вполне соответствую ­
щими успехам и потребностям современного образова­
ния...» (XII, 111).
Некрасов и его коллеги не упускали случая указать
на то, что к работе в будущем журнале привлекаются луч­
шие силы. Их предстояло «переманить» из «Отечествен­
ных записок» в новый журнал, и тем самым одолеть Краевского как главного конкурента. Отправляя одно из своих
объявлений в Воронеж к. служившему там Н. М. Щепкину
(сыну актера), Некрасов писал (26 октября 1846 г.):
«...Воронеж, говорят, богатый город и многолюдный:
там, вероятно, есть люди, выписывающие журналы: если
можно, да распространятся же между ними прилагаемые
объявления. Русь-матушка велика: скоро ли дойдет до нее,
что «Отечественные записки» переменили квартиру и,
приодевшись и приумывшись,- хотят явиться к ней под
именем «Современника»...
В этих словах точно и картинно определена вся ситуа­
ция, сложившаяся вокруг некрасовского журнала.
Первого января 1847 года первую книжку обновлен­
ного «Современника» принесли из типографии. Рассказы­
вают, что Белинский смотрел на нее с таким умилением,
с каким отец смотрит на своего первенца, только что явив­
шегося на свет. Событие было отмечено торжественным
обедом. С этого дня установилась традиция: по выходе
каждого номера журнала Некрасов и Панаев устраивали
обед, на который приглашались все сотрудники и писате­
ли, близкие журналу. Хозяйкой на этих обедах обычно
была Авдотья Яковлевна.
41

Содержание первой книжки было необычайно богато и
разнообразно, оно убеждало, что «Отечественные запис­
ки» действительно «переменили квартиру». Тургенев на­
чал печатать рассказы из «Записок охотника», Достоев­
ский дал небольшой «Роман в десяти письмах», Панаев —
повесть «Родственники», Некрасов, Тургенев, Огарев —
стихи. В журнале были разделы научный, исторический,
литературно-критический, который украшали несколько
статей Белинского и очерк переводчика А. И. Кронеберга
«Последние романы Жорж Санд». Но и это еще не все: в
качестве бесплатного приложения к первому номеру ре­
дакция разослала подписчикам роман Герцена «Кто вино­
ват?», роман Жорж Санд «Лукреция Флориани» (интерес
Некрасова к французской писательнице оставался неиз­
менным) и начало романа Ч. Диккенса «Домби и сын».
Вопреки тем, кто сулил провал новому журналу и пред­
сказывал, что он станет «орудием щелкоперов», «Совре­
менник» имел блистательный успех. В первый же год у
него было до двух тысяч подписчиков, а на следующий —
уже более трех тысяч. Читательский интерес к журналу
неуклонно возрастал, потому что на его страницах одно
за другим продолжали появляться романы, повести и рас­
сказы Герцена, Тургенева, Гончарова, Григоровича, стихи
Некрасова. В отделе публицистики печатались остро зло­
бодневные материалы (например, статья Н. М. Сатина
«Ирландия», «Письма об Испании» Боткина). Програм­
ма и направление журнала находили теоретическое обос­
нование в статьях Белинского («Взгляд на русскую лите­
ратуру 1846 года» и др.).
Уже первые номера «Современника» позволяют понять,
сколь велик был груз, принятый на свои плечи его редак­
торами и прежде всего Некрасовым. Воля и талант помог­
ли ему окончательно разработать и утвердить надолго
новый тип.русского «толстого» журнала — центра общест­
венно-литературной жизни своего времени. Письма Некра­
сова той поры позволяют получить некоторое представле­
ние о количестве разнообразной журнальной работы, вы­
павшей на его долю. Здесь и добывание материала —
прозы, стихов, статей, и переписка с авторами, и чтение
рукописей и корректур, и объяснения с цензорами, не го­
воря уже о гонорарных расчетах и делах типографских.
Некрасов с головой окунулся в эту деятельность.
Перелистаем его письма, одно за другим:
Вот он пишет Кетчеру в Москву, поручает ему «орга­
низовать» московских сотрудников журнала: «...Пожалуй­
42

ста, хлопочи о статьях для «Современника», да и сам чтонибудь делай для него» (13 января 1847 г.). Вот извещает
Тургенева, живущего в Берлине, что журналу «крайне
нужна» обещанная им статья о немецкой литературе и,
конечно, рассказы (15 февраля 1847 г.). Вот советуется
с Боткиным о том, как уладить денежные дела Белинского
и желает Василию Петровичу «быстрее двигать» работу
над «Письмами об Испании» (11 апреля 1847 г.).
В письме сразу трем участникам кружка «Современни­
ка» (Белинскому, Тургеневу, Анненкову), находившимся
за границей, Некрасов сообщает о делах журнала, о своей
поездке в Москву, где он заказывал статьи; говорит об
успехе рассказов Тургенева и благодарит Анненкова за
«Письма из Парижа» (24 июня 1847 г.). На следующий
день просит тех же своих друзей помочь ему в работе над
рисунками к задуманному «Иллюстрированному альмана­
ху»: «Рисовать картинки будут (и уже начали) Невахович, Степанов, Агин и Апполон Майков. Но этого нам ка­
жется мало. Нам бы хотелось парижских политипажей,
это произвело бы сильный эффект... Мы в Петербурге ще­
гольнем парижскими политипажами! Пожалуйста, господа!
расходов не бойтесь...» (25 июня 1847 г.).
Но больше всего душевных сил отнимала, конечно, из­
нурительная-борьба с цензурой, печальная необходимость
подчиняться распоряжениям туповатых чиновников, лю­
дей, чуждых литературе, но облеченных властью над пе­
чатью. И неудивительно, что уже в начале 1847 года, тот­
час после выхода первой книги журнала, Некрасов жало­
вался Н. X. Кетчеру: «Я изнемогаю — не под бременем
труда, а под бременем разных страхов, которые нападают
на меня при этом новом многосложном и нелегком для
меня деле» (13 января 1847 г.). В конце того же года
«разных страхов» было не меньше, и в письмах звучат те
же мотивы. «Вот на днях цензура запретила статью в
шесть печатных листов, уже набранную, так я теперь все
с ней бегаю» (18 декабря 1847 г.). Статьями в то время
называли все журнальные материалы. В данном случае
речь шла, видимо, о повести или части романа. И мож­
но представить себе положение редактора, у которого
вынимают из готового номера уже набранную большую
вещь.
В других случаях редактору приходилось хлопотать не
только о заполнении образовавшихся брешей, но и о делах
не менее сложных — о восстановлении искромсанного,
искалеченного красными чернилами текста. Порой это бы­
43

ло нелегко. Когда дело касалось такого автора, как Гер­
цен, Некрасов делал все возможное, чтобы отстоять его
текст. Положение было сложное: с одной стороны, Герцен,
посылая из Парижа для «Современника» «Письма из
Avenue Marigny», ставил условие: если цензура слишком
«обрежет» письма, то не печатать их вовсе. С другой сто­
роны, Некрасов понимал всю важность появления в жур­
нале герценовской публицистики. Вот почему он взывал
к Никитенко как официальному редактору, убеждая его
отменить некоторые сокращения и исправления. «Рассер­
дить Герцена нарушением его воли в таком деле мне не
хотелось бы,— писал Некрасов,— нам лишаться такого
сотрудника очень невыгодно...» Учитывая осторожность
Никитенко, он добавлял в конце письма: «Пишу это Вам
потому, что знаю щепетильность Герцена в отношении к
таким вещам, и прошу Вас спасти хоть некоторые из этих
мест...» (21 октября 1847 г.).
Были и еще осложнения, пугавшие молодого, недоста­
точно опытного редактора. Возникали разногласия с тем
же Никитенко: ведь он был не только официальным редак­
тором, но по сути дела и внутренним цензором, а мнения
его, как и следовало ожидать, далеко не всегда совпадали
с мнением редакции. И Некрасову приходилось прилагать
немалые усилия, чтобы сохранять известное равновесие,
примирять трудно примиримое.
Еще сложнее оказывались иногда размолвки внутри ре­
дакции. Немалую роль здесь, по-видимому, играли особен­
ности характера Некрасова, присущие ему некоторые
угрюмость, скрытность, порой даже застенчивость, порой
неумение предстать перед окружающими тем, что он есть.
Кажется, это имел в виду Белинский, когда писал в пись­
ме к Боткину: «...Некрасов страшно угловат, и его надо
знать да знать, чтобы иногда действительно не принять за
мерзость то, в чем никакой мерзости нет» (7 февраля
1847 г.). Отчасти с этими чертами Некрасова связан из­
вестный конфликт с Белинским, который сам критик опре­
делил как «внутренний разрыв» с Некрасовым. Этот раз­
рыв, продолжавшийся, впрочем, недолго, касался вопро­
са о положении Белинского в журнале и о его зара­
ботке.
Можно не сомневаться: Некрасов сделал все, что мог,
чтобы улучшить материальное благосостояние критика,
который всю жизнь провел в нужде. Он хлопотал об этом
потому, что знал цену Белинскому, любил его и понимал,
как велико его влияние в редакции. Белинский сам при­

знавал, что стал теперь «хозяином содержания» журнала
и пользовался полной свободой действий. 14—18 ноября
1847 года он писал Боткину: «Не Некрасов говорит мне,
что я должен делать, а я уведомляю Некрасова, что я хочу,
или считаю нужным делать». Именно это и позволяло кри­
тику думать, что он имеет право войти в число основных
пайщиков-соиздателей «Современника». И он заявил им
об этом, но получил отказ, очень его огорчивший.
По словам Некрасова, дело было так: «В начале 1847 го­
да он <Белинский> предложил мне, чтоб я ему дал в
доходах журнала третью долю. Я на это не согласился, как
мне ни было тяжело ему отказывать, не согласился пото­
му, что трудно было уладить дело: у нас еще были: Па­
наев, я, Плетнев, Никитенко, которому тоже, как редакто­
ру, кроме жалования, принуждены мы были дать долю из
будущих барышей... К чему повела бы доля? С первого
года барышей мы не ждали... между тем, для нас и для
всех друзей Белинского было не тайна, что дни его, как
говорится, сочтены» (XI, 135).
Это написано много позже, в 1869 году, после того как
в «Вестнике Европы» Тургенев, уже порвавший с Некра­
совым, выступил с обвинением его в недобросовестном
отношении к Белинскому. Тогда-то в письме к М. Е. Сал­
тыкову Некрасов откровенно рассказал о том, как он от­
ветил на просьбу Белинского. Некрасов рассудил, что в
интересах критика была бы прямая оплата его непосредст­
венной работы в «Современнике». Белинский понял это не
сразу и заподозрил Некрасова в корысти, о чем написал
Тургеневу (19 февраля 1847 г.). Однако вскоре он пере­
менил свое мнение, и в следующем письме от 1/13 марта
1847 года уже заявил: «Мне теперь кажется, что он дейст­
вовал честно и добросовестно, основываясь на объективном
праве...» «Внутренний разрыв» был преодолен. «...Отно­
шения наши до самой его смерти были короткие и хоро­
шие» (XI, 133),— свидетельствует Некрасов.
Итак, конфликт был улажен и, казалось бы, не оста­
вил особых следов в жизни Некрасова. Но, увы, это не
так. Здесь потому и пришлось подробно рассказать о конф­
ликте с Белинским, что он явился поводом для слухов,
будто Белинский, освободившись от Краевского, был «ис­
кусно устранен» от нового журнала, что он опять оказал­
ся «наемником на жаловании» и т. д. Во всем этом не
было ни капли правды, но упреки в недобросовестности,
в стремлении к наживе с тех пор в разной форме долго
преследовали Некрасова.
¿5

Дела и хлопоты по журналу оставляли мало времени
на писание стихов, и это огорчало Некрасова, тем более
что поэтический отдел «Современника» был довольно бе­
ден. Чтение бесконечных рукописей и корректур, необхо­
димость улаживать различные конфликты и «журнальные
дрязги», как говорил Некрасов, порой наводили на него та­
кую тоску, что однажды он написал Тургеневу в Париж:
«...Я с каждым днем одуреваю более, реже и реже вспоми­
наю о том, что мне следует писать стихи, и таковых уже
давно не пишу. Мне это подчас и больно, да делать нече­
го» (11 декабря 1847 г.).
Однако это было минутное настроение. Стихов в это
время в самом деле написано им немного, и случалось, что
в «Современнике» по нескольку месяцев не появлялось ни
строчки. Но зато именно тогда созданы стихи большого
социального и лирического звучания. И в этих немногих
стихах резко обозначилось направление некрасовского та­
ланта, в них уже были заключены главные темы и мотивы
его зрелой лирики, глубоко им выстраданные. В «Тройке»,
о которой мы уже говорили, это беспросветная судьба
крестьянской девушки; в «Псовой охоте» — картина по­
местного быта с его необузданным разгулом и жесто­
костью; в «Нравственном человеке» — сатирический порт­
рет лицемера и благонамеренного ханжи; стихотворение
«Если мучимый страстью мятежной...» — характерная для
Некрасова любовная исповедь, окрашенная ярко выражен­
ным чувством; наконец, стихотворение «Еду ли ночью по
улице темной...» — сцена из жизни городских бедняков,
поражающая естественностью интонаций, правдивостью
и новизной сюжета, основанного на впечатлениях бездом­
ной юности автора.
Рассказывают, что «Еду ли ночью...» имело большой
успех в кружке Белинского. Когда автор прочел стихи
в первый раз, все были так взволнованы, что кинулись об­
нимать смущенного поэта. Тургенев издалека поддержал
общее мнение: «Скажите от меня Некрасову, что его сти­
хотворение в 9-й книжке меня совершенно с ума свело;
денно и нощно твержу я это удивительное произведение —
и уже наизусть выучил» (14/26 ноября 1847 г.). С другой
стороны, цензурный чиновник Е. Волков тогда же писал
в своем рапорте по поводу некрасовских стихов: «Нельзя
без содрогания и отвращения читать этой ужасной по­
вести! В ней так много безнравственного...» Из этих слов
видно, что и на цензора некрасовская повесть произвела
немалое впечатление.
46

В те же самые дни (7 декабря 1847 г.) Белинский де­
лится с Кавелиным своими наблюдениями над «тепереш­
ними» произведениями некрасовской музы: «...Его тепе­
решние стихотворения тем выше, что он, при своем заме­
чательном таланте, внес в них и мысль сознательную и
лучшую часть самого себя».
Все перечисленные стихи (кроме «Тройки») были на­
печатаны в «Современнике».
Уже в первые годы «Современника», преодолев огром­
ные трудности, Некрасов вышел на широкий путь литера­
турно-журнальной деятельности — само время вывело его
на этот путь. Как соратник Белинского, как редактор он
собрал вокруг «Современника» лучших русских литерато­
ров, объединенных ненавистью к крепостному праву и
всем его порождениям. Как поэт он сделал достоянием ис­
кусства такие стороны действительности, которых оно
прежде чуждалось или не замечало, и уже в ранние годы
ввел в литературу с небывалой широтой тему народа; он
непосредственно обратился к его страданиям и нуждам,
что было новым для русской словесности. При этом поэзия
всегда оставалась первым его призванием, главные же
свершения в этой области были, разумеется, впереди,

ГЛАВА ПЯТАЯ
Лихое было время!
Забыло солнышко светить,
Погас и месяц ясный,,
И трудно было отличить
От ночи мрак ненастный.
Некрасов

Недолго пришлось «Современнику» существовать в от­
носительно спокойной обстановке. Уже в начале 1848 года
русское общество было встревожено слухами о револю­
ционных событиях в Западной Европе, о февральской рево­
люции во Франции. Много лет спустя, вспоминая об этом,
Некрасов писал в поэме «Недавнее время»:
Взволновался Париж беспокойный,
Наступили февральские дни,
Сам ты знаешь, читатель достойный,
Как у нас отразились они...

На положении литературы и журналистики в России
они отразились самым печальным образом. Перепуганное
правительство Николая I, опасаясь дурных влияний со
стороны, ввело суровый режим для печати, стало пресле­
47

довать просвещение и науку. Журналам было запрещено
даже упоминать о европейских событиях, о крепостном
праве. Был объявлен запрет на переводы из французской
литературы, что нанесло прямой ущерб «Современнику»:
Некрасову пришлось отказаться от печатания романов
Жорж Санд «Пиччинино» и «Леоне Леони» и вместо про­
должения предложить читателям краткое изложение их
содержания. «...К французским романам, по обстоятельст­
вам, не зависящим от редакции, мы с Панаевым почувст­
вовали сильное нерасположение»,— шутил. Некрасов в
письме друзьям за границу (24 июня 1847 г.).
В таких условиях Некрасову трудно было писать и пе­
чататься. Журналистика становилась делом не только
сложным, но и опасным. Цензурные преследования пере­
довых журналов усиливались; в то же время оживились
всякого рода мракобесы, доносчики, лжепатриоты. Булга­
рин как будто только и ждал, пока наступит подходящий
момент, чтобы наброситься на своих давних врагов, и со­
чинял навет за наветом.
Повышенный интерес к Белинскому тогда же на­
чало проявлять Третье отделение, и только смерть (26 мая
1848 г.) спасла его от крупных неприятностей. Об этом
позднее написал и Некрасов в поэме, посвященной критику:
Настала грустная пора
И честный сеятель добра
Как враг отчизны был отмечен;
За ним следили, и тюрьму
Враги пророчили ему...
Но тут услужливо могила
Ему объятья растворила:
Замучен жизнью трудовой
И постоянной нищетой,
Он умер... Помянуть печатно
Его не смели...

Имя Белинского надолго сделалось запретным, и пер­
вым, кто все-таки решился упомянуть его, был Не­
красов. Но это было много позднее, когда темная семилет­
няя ночь (выражение Герцена), павшая на Россию, под­
ходила к концу.
В условиях политической реакции «Современник», на­
ходившийся на дурном счету у правительства, оказался
перед лицом тяжелых испытаний. Ходили слухи о воз­
можном закрытии журнала. Бывали случаи, когда цензор­
ский карандаш, не дрогнув, перечеркивал с трудом добы­
тые стихи и прозу, на которые редакция возлагала все
свои надежды. А. Я. Панаева сообщает, что в том же
48

1848 году были одназа другой запрещены шесть повестей,
предназначенных для журнала, и получилось так, что бли­
жайший номер просто нечем было заполнить. Примерно
тогда же был внезапно запрещен «Иллюстрированный
альманах», подготовленный, Некрасовым по типу «Петер­
бургского сборника» и уже обещанный подписчикам. Кни­
га, содержавшая новые произведения Достоевского, Панае­
ва, Дружинина, Даля, роман Панаевой «Семейство Таль­
никовых», иллюстрации и карикатуры видных художни­
ков, была уничтожена уже по выходе из печати (случайно
сохранилось несколько экземпляров).
Словом, было от чего прийти в уныние. У многих тогда
опускались руки, ибо положение казалось безнадеж­
ным. И надо отдать должное Некрасову: даже в этих труд­
ных условиях, постоянно испытывая на себе бдительное
внимание властей, лишившись поддержки Белинского, он
оставался преданным любимому делу, деятельным, наход­
чивым—и в поисках материала, и в борьбе с цензурой.
И ему удалось спасти, сохранить «Современник».
В это время другие журналы, как заметил Некрасов в
письме Тургеневу, «по некоторым причинам стали скучны
и пошлы до крайности» (27 марта 1849 г.). «Современник»
удержался от этой крайности; благодаря усилиям Некра­
сова он, хотя и потускнел, но продолжал печатать много
интересного и не потерял своего лица. По свидетельству
людей того времени, он «продолжал считаться самым све­
жим и жизненным органом русской печати» !. А при пер­
вых признаках «рассвета», следующего за «ночью», ближе
к середине 50-х годов, некрасовский журнал поспешил на­
помнить о своих лучших традициях и снова высоко под­
нял голову.
Какой же ценой удавалось Некрасову-редактору в усло­
виях политического гнета и всевозможных запретов де­
лать свой журнал все-таки содержательным и интересным?
Конечно, только исключительная энергия и преданность
своему делу помогли ему выдержать все испытания «мрач­
ного семилетия». Письма его 1848—1850 годов полны жа­
лоб на перегруженность и усталость. «Невероятное, поис­
тине обременительное и для крепкого человека количество
работы»,— пишет он о своей жизни Тургеневу 9 января
1850 года. И тут же сообщает, что для одной только ян­
варской книжки «Современника» ему пришлось прочесть
1 Е. Колбасин. Тени старого «Современника».— «Современ­
ник», 1911, № 8, с. 227.

до 800 «писаных листов» разных статей, 60 корректурных
листов, переделать дважды какой-то роман и несколько
статей в корректурах и, наконец, написать полсотни писем...
Немногие сохранившиеся письма этого времени пора­
жают своим деловым пафосом, какой-то небывалой редак­
торской одержимостью. Письма пестрят именами писате­
лей, публицистов, ученых, художников, цензоров, журна­
листов. Он заказывает романы и повести, статьи по
научным вопросам, тормошит медлительных авторов, вол­
нуется, просит, умоляет, торопит, негодует, высчитыва­
ет — письма полны денежных объяснений и расчетов...
В то время еще не было хорошо налаженной конторы «Со­
временника», и Некрасов по сути дела сам заменял конто­
ру. Из писем видно, что он все делал своими руками. Это
относится и к редакторству — сам правил и переделывал
рукописи, в том числе романы. Сам вел переписку с авто­
рами, наставлял их, как надо писать для «Современника».
Неудивительно, что времени не хватало, усталость валила
с ног. Некрасов «одурел от работы»,— пишет в одном пись­
ме Панаев. «Некрасов не отвечал тебе, вероятно, потому,
что последние 10 дней месяца он ложится спать поутру в 6
часов...» — пишет Белинский Боткину (7 февраля 1847 г.).
О бесчисленных делах журналиста мы также узнаем
из писем. Примечательна забота Некрасова о точности
выхода каждой книжки журнала в срок, обещанный под­
писчикам; «никогда не был в таком страхе за своевремен­
ный выход «Современника», как в нынешнем месяце»,—
пишет он Никитенко (17 января 1848 г.). В другом письме
напоминает о необходимости найти «сотрудника» для обо­
зрения книг по медицине. И тогда же, определяя план но­
мера журнала, предлагает сократить раздел прозы, чтобы
освободить место «для ученых и критических статей, ко­
торых предвидится несколько, и очень интересных»
(10 февраля 1848 г.).
Историк и фольклорист А. Н. Афанасьев стал постоян­
ным сотрудником «Современника» благодаря настойчиво­
сти, проявленной его редактором. Некрасов писал ему:
«Вы, конечно, следите за всем, что выходит по русской
истории,— я желал бы, чтобы о всех книгах этого рода, и
о петербургских и о московских, без исключения, писали
Вы, и чтобы Вы уже приняли на себя ответственность за
полноту этого отдела, то есть, что ни одна книга не будет
пропущена...» (5—6 декабря 1849 г.).
Отношения с авторами вообще составляют один из
главных предметов писем Некрасова. Как организатор и
50

как редактор он руководит всей работой, ищет новых со­
трудников, направляет деятельность прежних. Неопытному
рецензенту он просит передать, что его статьи о научных
книгах хороши, но для литературного журнала слишком
длинны; чтобы не обидеть и не отпугнуть автора, Не­
красов специально оговаривает необходимость «тонко за­
метить ему» этот недостаток (6 апреля 1848 г.). Другому
молодому писателю (М. В. Авдееву) он пишет ободряю­
щее письмо: «Я с большим удовольствием прочел Вашу
повесть. В ней много хорошего, и Вы имеете несомненный
талант» (речь идет о первой части трилогии «Тамарин»,
вскоре появившейся в «Современнике»). В конце того же
письма говорится: «Все, что напишете, присылайте смело
ко мне: годное будет напечатано, и будут Вам тотчас вы­
сланы деньги». При этом Некрасов, указав на обыкнове­
ние тогдашних журналов ничего не платить за первый
труд. нового автора, тут же добавляет: «Впрочем, если
есть особые причины, то я могу... сделать для Вас исклю­
чение, о чем потрудитесь написать» (30 мая 1849 г.).
Поэта Н. Ф. Щербину Некрасов знал только по пер­
вой небольшой книжке стихов, вышедшей в 1850 году в
Одессе. И тем не менее, получив от него несколько стихо­
творений для «Современника», Некрасов принял их, по­
благодарил автора и в заключение писал: «...Я желаю
только, чтоб Вы не бросали Ваших поэтических занятий,
напротив, предались бы им исключительно; думаю, что
русская поэзия от этого много бы выиграла» (24 июля
1850 г.).
Еще больше заботливости проявлял редактор, когда
речь шла о публицистах и писателях более близких ему
по духу и направлению. Например, он усердно поощрял
деятельность Н. М. Сатина, друга Огарева, автора статьи
«Ирландия», в которой доказывалась необходимость соци­
альных реформ в стране, угнетенной английским прави­
тельством. «Ваша статья об Ирландии,— писал ему Некра­
сов,—...сделала эффект... о достоинстве ее и об интересе
для русской публики нечего и говорить. Она читается как
повесть. Вот поэтому-то я очень дорожу Вашими статья­
ми... Принимайтесь за новую статью — место будет, хоть
бы и не две, а пять или шесть статей Вы в год написали»
(4 января 1848 г.).
И, наконец, предельно внимателен был Некрасов к пи­
сателю, участием которого в «Современнике» он особенно
дорожил,— к Тургеневу. Множество писем, обращенных к
нему, содержат не только «деловую» часть (Некрасов ча­
51

сто, с цифрами в руках, выяснял с ним денежные отноше­
ния), но и часть литературную. Прежде всего, речь шла
о новых произведениях писателя: едва ли не в каждом
письме Некрасов умоляет о присылке новых рассказов,
просит «сжалиться» над «Современником», который остро
нуждается в прозе: «Ради бога, поторопитесь с комедией
и вышлите ее на 1-ую книжку — этим по гроб обяжете,
а если уж нельзя, то не позднее второй. Крайне нужно!»
(8 ноября 1849 г.). И в более поздние годы, когда редак­
тор и автор уже перешли «на ты», эта тема звучала в не­
красовских письмах с прежней настойчивостью: «...слезно
тебя прошу написать на 1 или 2 книжку «Современника»
рассказ, хоть небольшой, или что ты хочешь, да чтоб было
твое имя. А то чем же мы начнем год?..» (22 октября
1854 г.).
При этом редактор не только «заказывал» и упраши­
вал: получив от писателя новую вещь, он считал нужным
тут же прочитать и сообщить автору свое мнение. Так бы­
ло, например, с комедией Тургенева «Где тонко, там и
рвется». В сентябре 1848 года Анненков читал ее на ве­
чере у Панаевых. А уже через день, сообщая об этом Тур­
геневу, Некрасов писал: «Без преувеличения скажу Вам,
что вещицы более грациозной и художественной в русской
нынешней литературе вряд ли отыскать. Хорошо выдума­
но и хорошо исполнено — выдержано до последнего сло­
ва» (12 сентября 1848 г.). Вслед за этим в письме были
сделаны и некоторые критические замечания по поводу
комедии.
По письмам можно проследить, как складывались от­
ношения Некрасова с Тургеневым. В авторе «Записок
охотника», печатавшихся на страницах «Современника»,
Некрасов видел прежде всего художника-реалиста, знато­
ка народной жизни, имевшего важное влияние на русскую
литературу; он находил в нем единомышленника и не
мыслил работу журнала без его участия. Вот почему бо­
лее позднее некрасовское стихотворение, посвященное
Тургеневу, начиналось словами: «Мы вышли вместе...»
В письмах Некрасова вырисовывается облик деятель­
ного и неутомимого редактора, одушевленного идеей со­
здания передового демократического органа русской мыс­
ли. В обширных разделах такого журнала должны найти
место' художественная проза и стихи (раздел «Словес­
ность»), наука и политика, переводы из иностранной ли­
тературы, критика и библиография... Некрасов был убеж­
ден, что только такой универсальный журнал, непосредст­
52

венно и оперативно отражающий успехи современной
отечественной литературы и культуры вообще, может идти
«с веком наравне».
И еще одно нововведение характерно для просветитель­
ских начинаний Некрасова: литературные приложения к
журналу. Чтобы повысить интерес читателей к своему изданию, придать ему вес и солидность, Некрасов задумал
давать подписчикам лучшие произведения не только рус­
ской, но и иностранной литературы.
~
Вместе с первым номером журнала (1847) редакция
«Современника» разослала подписчикам роман Герцена
«Кто виноват?» и роман Жорж Санд «Лукреция Флориани» в переводе А. И. Кронеберга; в следующем году пер­
вый номер журнала сопровождался «Записками Бенвенуто
Челлини». Затем по инициативе Некрасова были впервые
переведены и разосланы подписчикам (в разные годы) ро­
маны Диккенса («Домби и сын», «Давид Копперфильд»,
«Холодный дом»), Теккерея («Ярмарка тщеславия», «Нью­
комы» и др.), Н. Готорна, Э. Бульвер-Литтона, Ж. Санд и
многие другие. Редактор журнала придавал особое зна­
чение бесплатным приложениям. «...Я уверен,— писал он
Никитенко,— что при хорошем журнале хороший пода­
рок— вещь очень нелишняя» (10 февраля 1848 г.).
Много сил и энергии тратил Некрасов на_организацию
.переводов, привлекая к работе в «Современнике» лучших
переводчиков того времени. При этом он проявлял завид­
ную оперативность: русские переводы того или иного ро­
мана попадали в руки читателей почти одновременно с их
появлением на Западе. «...Продолжение «Домби и сына»
не пришло из Лондона»,— сетует Некрасов в одном из пи­
сем (17 января 1848 г.), беспокоясь о возможной задерж­
ке очередного номера журнала, вместе с которым предпо­
лагалось разослать продолжение романа Диккенса (в пе­
реводе И. И. Введенского).
Сам Некрасов как читатель испытывал постоянный ин­
терес к зарубежной литературе, особенно французской и
английской. К его страстному увлечению Ж. Санд приба­
вилось увлечение Диккенсом и Теккереем, о которых он
оставил много интересных суждений. В частности, он счи­
тал, что второй из них «гораздо глубже» первого, ибо сво­
боден от некоторой «чувствительности», составляющей сла­
бую сторону автора «Домби и сына». На страницах «Со­
временника» и в виде приложений к нему Некрасов
опубликовал переводы всех новых сочинений Теккерея.
Объясняя пристальное внимание журнала к современной
53

английской литературе, Некрасов в 1850 году писал:
«Каждому образованному русскому читателю известно, что
романы Диккенса и Теккерея принадлежат к лучшим про­
изведениям не только английской, но и вообще европей­
ской литературы нашего времени,— и вот настоящая при­
чина, почему мы перевели их. Издавая журнал, мы... за­
ботимся о том, чтоб ни одно замечательное явление в
области литературы не осталось им <читателям> неиз­
вестным...» (XII, 146).

ГЛАВА ШЕСТАЯ
Не знаю я тесней союза,
Сходней желаний и страстей —
С тобой, моя вторая Муза,
У Музы юности моей!
Некрасов

Чтобы оценить в полной мере деятельность Некрасоваредактора в первые годы жизни «Современника», надо
еще раз вспомнить: это было время самой черной реакции,
когда многие журналы влачили жалкое существование,
когда, по выражению Некрасова, пахнуло «декабрьским
террором». Особенно красноречиво об этом напомнил про­
цесс петрашевцев. «Современник» находился тогда в са­
мом критическом положении и не раз оказывался на краю
гибели. И только редакторское искусство и любовь к сво­
ему делу помогли Некрасову сохранить журнал. Более
того, он сумел и в те тяжелые годы «открыть» для русской
литературы многих замечательных писателей.
В условиях постоянной нехватки материала, когда по­
рой нечего было сдавать в набор, а мольбы и просьбы да­
леко не сразу доходили до беспечных авторов, Некрасов
однажды решил написать большой современный роман, ко­
торый можно было бы печатать из номера в номер. К осе­
ни 1848 года значительная часть романа «Три страны
света», написанного в соавторстве с А. Я. Панаевой, была
готова и с октября он начал регулярно печататься в «Со­
временнике» (его хватило на восемь книжек журнала).
Соавторство было тогда явлением вообще непривычным,
многие склонны были считать его чем-то вроде профана­
ции литературы, но Некрасов нашел в лице Авдотьи Яков­
левны соавтора, с готовностью и увлечением принявшегося
за работу. К этому времени Авдотья Яковлевна уже вра­
54

щалась в кругу петербургских литераторов, что немало
способствовало ее развитию как писательницы: среди ее
друзей и знакомых были Белинский, Тургенев, Грановский
(впоследствии она рассказала о них в своих воспоминани­
ях) ; она участвовала в их беседах, впитывала их идеи. Не
без их влияния Авдотья Яковлевна рано начала размыш­
лять о бесправном положении женщины, о проблемах
семьи и брака. Эти свои мысли, а также и впечатления
юности она выразила в романе «Семейство Тальниковых».
По всей вероятности, Некрасов помогал ей в этой работе,
тем более, что судьба русской женщины всегда вызывала
у него обостренный интерес. Он даже написал что-то вро­
де предисловия к роману для публикации в «Иллюстриро­
ванном альманахе», но предисловие не сохранилось, аль­
манах был запрещен.
Примерно за полтора года до начала работы над новым
романом Авдотья Яковлевна стала человеком, близким Не­
красову. Первый ее брак с Иваном Ивановичем Панаевым
сложился неудачно, она чувствовала себя заброшенной,
одинокой и фактически свободной от семейных уз. В пер­
вое же время ее знакомства с Некрасовым обнаружилось
много общего в их взглядах и вкусах, многое отвечало ее
собственным жизненным представлениям, напоминало о
сходстве их судеб. Это подтверждают и стихи Некрасова,
обращенные к Панаевой:
...Не так же ль в юные лета
И над тобою тяготели
Забота, скорбь и нищета?

7

Ты под своим родимым кровом
Врагов озлобленных нашла
И в отчуждении суровом
Печально детство провела.

Можно сказать, что союз Некрасова с Панаевой, длив­
шийся более шестнадцати лет, начался с дружеского сбли­
жения, совместного труда. К. И. Чуковский так и опреде­
ляет этот союз как .«труженический». По свидетельству
Чернышевского, она долго не решалась оставить мужа
(«Как долго ты была сурова...»,— говорит и Некрасов),
затем решилась. По всей вероятности, это произошло в
начале 1847 года:
...Счастливый день! Его я отличаю
В семье обыкновенных дней;
С него я жизнь мою считаю
И праздную в душе моей! ■=
55

так писал Некрасов в 1850 году в стихотворении «Да, наша
жизнь текла мятежно...». Однако счастливых дней на
их долю выпало не так уж много,— испытаний разного
рода судьба приготовила гораздо больше. Первый же год
совместной жизни был омрачен печальным событием: в
середине марта 1848 года умер их первый ребенок; «я те­
перь... в большом горе»,— писал Некрасов в одном из пи­
сем (16 марта 1848 г.); в позднейшей заметке (на полях
сборника «Стихотворения», 1873) он подтвердил это:
«Умер первый мой сын младенцем — в 1848 году».
В первые годы их союз был освящен любовью, друж­
бой, взаимопониманием и, конечно, благотворным влияни­
ем Авдотьи Яковлевны, умевшей смягчить трудный ха­
рактер Некрасова. Один из современников отмечает, что
ее любовь составляла «самые светлые страницы в мрачной
жизни нашего поэта». Однако с годами отношения стано­
вились все более сложными, все менее идиллическими. Мы
можем судить об этом по некрасовским стихам, посвящен­
ным Панаевой. Их много, они написаны в разные годы, но
легко и по праву объединяются в «панаевский цикл».
Перед нами предельно искренний лирический дневник,
сохранивший горячие следы сердечной жизни двух лю­
дей — следы мучительных противоречий, ревности, горь­
ких размолвок и расставаний, крайне тяжелых для той и
другой стороны. Так было на протяжении всей совместной
жизни и даже после того, как она оборвалась; впрочем, по­
следние стихи «панаевского цикла» относятся к позднему
времени (1874), они продиктованы неугасшими воспоми­
наниями и содержат примирительные мотивы. Что же ка­
сается более ранних стихов («Если мучимый страстью
мятежной...», «Ты всегда хороша несравненно...», «Я не
люблю иронии твоей...», «Да, наша жизнь текла мятеж­
но...»), то они, наряду с пылкими признаниями, наполне­
ны драматизмом, горечью отчуждения, предчувствием раз­
луки. Перечитаем начало одного из таких стихотворений
(1850);
Я не люблю иронии твоей,
Оставь ее отжившим и нежившим,
А нам с тобой, так горячо любившим,
Еще остаток чувства сохранившим —
Нам рано предаваться ей!

Мотивы такого рода характерны для «панаевской» ли­
рики Некрасова, хотя в ней есть и светлые страницы, со­
гретые большим и добрым чувством, есть преклонение поэ­
та перед женщиной, сумевшей поддержать^его и"вдохно­
56

вить в трудную минуту. Может быть, именно поэтому он
написал стихи («Зачем насмешливо ревнуешь...»), в ко­
торых назвал ее своей «второй Музой»: «Не знаю я тесней
союза, // ...С собой, моя вторая Муза, // У Музы юности
моей!» Конечно, это очень высокий титул.
Роман «Три страны света» писался в период расцвета
их отношений, когда перемены в панаевском доме только
что произошли и были предметом постоянных разговоров
и пересудов. Авдотья Яковлевна умно и мужественно пре­
одолевала неловкость — по тогдашним понятиям — сло­
жившейся ситуации, когда, оставаясь формально женой
Панаева, она фактически стала женой Некрасова. Она как
бы собственным примером пыталась разрешить один из
трудных вопросов того времени — о праве женщины на
независимость и свободу чувства. Несомненно, что Некра­
сов поддерживал ее в этом, открыто пренебрегая предрас­
судками и мнением «общества». Вдумаемся хотя бы в та­
кое стихотворение:
Когда горит в твоей крови
Огонь действительной любви,
Когда ты сознаешь глубоко
Свои разумные права,
Верь: не убьет тебя молва
Своею клеветой жестокой!
Постыдных, ненавистных уз
Отринь насильственное бремя
И заключи — пока есть время —
Свободный по сердцу союз!..

( /
і/

Смысл этих строк ясен: если ты действительно любишь,
то осознай свое право на любовь, ибо только она позволит
тебе отбросить «насильственные» брачные узы и следовать
свободному влечению сердца. Интересно, что цензура об­
ратила внимание на эти стихи, усмотрев в них отрицание
«законного», освященного церковью брака, да еще призыв
к замене его «свободным союзом». В журнальном тексте
слова «насильственное бремя» пришлось заменить на «бесплодно-тягрстное бремя», а слово «свободный» было вооб­
ще выброшено. Вот как это выглядело:
И заключи — пока есть время —
....... по сердцу союз!..

Строки эти не существуют самостоятельно, они вклю­
чены в текст романа «Три страны света» и будто бы напи­
саны героем романа — Каютиным. Он декламирует их,
спасаясь от нежностей взбалмошной помещицы. Бросается
57

в глаза, что стихи, вполне серьезные по содержанию, со­
всем не соответствуют той фарсовой обстановке, с описания
которой начинается действие третьей части романа. Ведь
стихи написаны в том самом 1848 году, когда тема «нена­
вистных уз» была особенно актуальна для соавторов. Но
напечатать их самостоятельно Некрасов, видимо, не ре­
шился. Не потому ли они оказались запрятаны в одну из
глав огромного романа и помещены в сноске, под строкой,
где были не так заметны (и, по правде говоря, просто не­
уместны)? Думается, в этих стихах можно видеть своего
рода ответ «молве», «клеветникам», преследующим тех,
кто нарушает привычные нормы, ответ любителям загля­
дывать в чужие окошки. Не потому ли эти стихи были
снабжены в романе пояснением: «для любопытных»? (VII,
229). Как иначе можно истолковать это неожиданное по­
яснение?

Перед тем, как приняться за работу над большим сочи­
нением, соавторы продумали его план, распределили меж­
ду собой главы и темы романа. Панаева написала про­
лог — историю подкинутого в дом ребенка, Некрасов начал
собственно сюжетную линию главой из хорошо знакомой
ему жизни петербургских «низов». Затем пошли главы,
написанные совместно, потом по очереди... Приходится
только удивляться, откуда у Некрасова, занятого еже­
дневной журнальной работой, доставало времени для поч­
ти беспрерывного писания романа!
Авдотья Яковлевна рассказывает, что он работал обыч­
но по ночам. Бывало и так, что, отослав в типографию не­
сколько очередных глав, авторы не успевали ничего приго­
товить для следующей книжки журнала. Это ставило в
тупик цензуру, которая в конце концов потребовала пись­
менного заверения в том, что содержание еще не написан­
ных глав будет вполне «благонадежно». Некрасову и Па­
наевой (она подписывалась псевдонимом Н. Н. Станпцкий) ничего не оставалось, как написать документ, ’где
пэворилось, что «...роман будет производить впечатление
светлое и отрадное... Все лучшие качества человека: доб­
родетель, мужество, великодушие, покорность своему жре­
бию представлены в лучшем свете и увенчаются счастли­
вой развязкой» (XII, 41).
Не надо слишком доверять распространенному сужде­
нию, будто бы роман писался только с одной целью: хоть
чем-нибудь заполнить журнальные страницы, опустошен­
58

ные цензурой. Конечно, в основу этого суждения легли
собственные высказывания Некрасова. Так, он писал Тур­
геневу в Париж: «...Узнайте, что я пустился в легкую бел­
летристику, и произвел, вместе с одним сотрудником,—■
роман в 8-мь частей и 60 печатных листов, который и пе­
чатается уже с X книжки» (12 сентября 1848 г.). А спустя
три месяца он уже прямо просит Тургенева: «Если увидиде мой роман, не судите его строго: он писан с тем и так,
чтоб было что печатать в журнале,— вот единственная
причина, породившая его на свет» (17 декабря 1848 г.).
Но случилось так, что роман, задуманный Некрасовым
«с горя», для заполнения журнальных страниц, стал зна­
чительным литературным явлением. По мере углубления
в работу Некрасов относился к ней все более серьезно. Он
написал выразительные страницы в духе натуральной
школы — эпизоды городской жизни, контрасты бедности
и богатства, вывел мелких и крупных дельцов, хищников
буржуазного типа, либеральных дворян, и противопоста­
вил им бедняков, тружеников, крепостных крестьян. Он
открыл для русского читателя такие картины жизни дей­
ствительной, какие были ему почти незнакомы.
Немало всего повидал герой романа Каютин, объехав­
ший «три страны света» в поисках счастья и заработка.
Описывая его странствия, Некрасов хотел показать, что не
только помещики-крепостники и чиновники разных ран­
гов населяют Россию: на обширных ее просторах кипит
жизнь, там поднимается страна добывающая,, строящая,
открывающая новые торговые пути. Там живут люди тру­
долюбивые и мужественные — охотники, промышленники,
мореходы. Только их свободный труд может победить су­
ровую природу — покорить моря, леса и недра земные, где
скрываются неисчислимые богатства. Среди них встречает
Каютин морехода Антипа Хребтова, человека отважного
и деятельного, наделенного могучим характером. Он оли­
цетворяет в романе скрытые силы народа,— это одна из
важных тем «Трех стран света». Ни в одном раннем про­
изведении Некрасов не определил с такой прямотой своего
отношения к народу, к крестьянству, как в этом романе.
Устами Каютина он выразил такие мысли:
«В моих странствованиях, несчастиях и трудах одна бы­
ла у меня отрада, без которой, может быть, я не вынес бы
своей тяжелой роли... Познакомился и породнился я с рус­
ским крестьянином...» «Я много люблю русского крестьяни­
на, потому что хорошо его знаю. И кто, подобно многим на­
шим юношам, после обычной «жажды дел» впал в апатию
59

и сидит, сложа руки, кого тревожат скептические мысли,
...тому советую я, подобно мне, прокатиться по раздольно­
му нашему царству, побывать среди всяких людей...»
В этих словах — признание нравственной силы наро­
да, преклонение перед крестьянством, выраженное моло­
дым Некрасовым в конце 40-х годов — в такое время, ко­
гда в условиях «мрачного семилетия» в печати должна бы­
ла появляться только «легкая беллетристика».
Роман имел успех у читающей публики: трижды при
жизни авторов выходил отдельным изданием. Между тем,
художественные недостатки его очевидны; бросается в гла­
за стилистическая неоднородность текста, что, кстати, по­
могает определить, кем написана та или иная глава. Не­
красову принадлежат наиболее сильные страницы, отме­
ченные социально-критической тенденцией. Особенно
выделяется своими литературными достоинствами глава
«Деревенская скука» — точность языка, психологическая
достоверность, мастерство диалога отличают эту главу, ри­
сующую образ жизни помещика-крепостника (недаром ав­
тор тогда же переделал ее в пьесу «Осенняя скука»). Ина­
че выглядят главы, принадлежащие перу Панаевой. Ей
Некрасов поручил любовно-романтическую линию повест­
вования, и Авдотья Яковлевна нашла здесь свою тему —
около половины романа занимают приключения героини, су­
мевшей пронести свою чистую любовь через тяжкие испы­
тания. Но эти главы грешат мелодраматизмом, нагнетани­
ем ужасов, хотя это связано отчасти и с их содержанием.
Интересно, что многие позднейшие страницы некра­
совского творчества берут начало в романе «Три страны
света». Так было и с предыдущим романом о Тростникове — с той только разницей, что он остался неопублико­
ванным. И в том, и в другом случае Некрасов черпал из
своей прозы темы и образы некоторых более поздних про­
изведений. Например, тема обличения дворянского либе­
рализма, намеченная в романе (образ помещика Данкова),
нашла свое развитие в характере Агарина, героя поэмы
«Саша». А эпизод из главы «Выстрел», где рассказано, как
проигравшийся Каютин исчезает в лесу с ружьем в руках,
заставляет вспомнить позднейшее стихотворение «Похо­
роны». Вот какой разговор происходит между смотрителем
станции, где ждет лошадей Каютин, и подьячим (то есть
судейским чиновником):
«— ...Вот он проигрался... может быть, еще казенные
денежки проиграл... а теперь пойдет да вашим ружьем и
застрелится.
СО ~

— Что вы говорите? — воскликнул с испугом смотри­
тель.
— А как же? Вот у нас, в селе Григорьевском, Дрягалово то ж, таковой казус на моей памяти воспоследовал...
Приехал в село молодчик, остановился у мужичка, обсу­
шился, позавтракал,— пошел на охоту — и не возвратил­
ся. А на другой день нашли его, окаянного, в лесу: лежит
безгласен и бездыханен. ...Дали нам знать: прибыли мы,
освидетельствовали, допросили, разрезали его...»
Очевидно, такие случаи с ранних лет были известны
Некрасову. И вот настало время, когда сюжетная ситуа­
ция, затерявшаяся на страницах романа, воплотилась в
лирическое стихотворение, в песню, где образ «бедного
стрелка», охотника-самоубийцы предстал, овеянный высо­
кой поэзией...
Заметен в романе и автобиографический элемент, час­
тично также связанный с темой охоты. Конечно, Некрасов
думал о себе, о недавно написанной «Псовой охоте», ко­
гда рассказывал о том, как путешествующий Каютин,
услышав в лесу резкий звук охотничьего рога и «лай му­
зыкальный» собак, приказал ямщику уезжать поскорее.
Оказывается, он был опечален воспоминанием, поясняет
автор, что «отец его, дед, прадед и все предки были вели­
кие псовые охотники. Таким образом, в диких звуках, от­
ветивших на его сокровенные думы, может быть, слышал­
ся ему рог прапрадеда, положившего основание нищете
своего потомка».
Так ранняя некрасовская проза оказывается связанной
многими нитями и с жизнью автора, с позднейшим его
творчеством.
Прошло немного времени после того, как благополуч­
ным возвращением Каютина завершился роман «Три стра­
ны света», но соавторы уже приступили к новой работе.
Они опять разработали план, распределили между собой
главы будущего романа и озаглавили его сначала «Озеро
смерти», а потом «Мертвое озеро». Тему придумал, види­
мо, Некрасов. Он снова старался дать возможность своему
соавтору описать такие стороны жизни, какие она хорошо
знала: ей предстояло обратиться к актерской среде и пока­
зать печальную судьбу русской женщины, рассказать о
театральных нравах, о бесправном положении провинци­
альных актрис, забитых воспитанниц и бедных гувернан­
ток. И Некрасов, сам хорошо знавший эту среду, был уве­
61

рен, что она справится с жизненным материалом, знако­
мым ей с ранней молодости.
Так и получилось. Закулисный быт, на фоне которого
протекают неизбежные любовные истории, показан в ро­
мане с большой правдивостью. Роман пронизан' демокра­
тической тенденцией, для него характерно чисто некрасов­
ское стремление, показать противоречия между «сильны­
ми» и «слабыми», «хозяевами жизни» и их жертвами.
Мысль о праве женщины на личную и социальную
свободу, близкая обоим авторам, лежит в основе конфлик­
та романа; и развивается она параллельно с темой нравст­
венного вырождения аристократии, которой противопо­
ставлено благородство беззащитных бедняков.
Характерно, что у некоторых персонажей романа (на­
пример, Аци Любской и ее дедушки) есть предшественни­
ки в первом романе Некрасова «Жизнь и похождения Ти­
хона Тростникова». Есть в «Мертвом озере» и эпизоды,
запечатлевшие социальные контрасты городской жизни,
близкие по духу и материалу к некрасовским стихотвор­
ным зарисовкам, образующим цикл «На улице» — он со^
здавался в том же 1850 году. Это позволяет в ряде случаев
при чтении «Мертвого озера» определить руку Некрасова.
В целом же его роль в создании второго «общего» романа
была менее значительна, чем в работе над первым. Это
видно хотя бы из того, что второй роман, при всей его сю­
жетной занимательности, оказался в художественном от­
ношении заметно слабее первого. Панаевой не удалось
реализовать замысел Некрасова с необходимой глубиной
и психологической убедительностью. Элементы мелодрама­
тизма, обычные для Панаевой, довольно ясно ощутимы в
стилистике и характерах «Мертвого озера».
И тем не менее роман, появившийся в «Современнике»
в 1851 году (в десяти номерах), имел успех у читающей
публики и помог журналу в преодолении трудностей
«мрачного семилетия».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Праздник жизни — молодости годы —
Я убил под тяжестью труда...
Некрасов, 1855

В начале 50-х годов «Современник» еще переживал
трудное время, о чем легко узнать из некрасовских пи­
сем. Кончилось печатание «Мертвого озера», и материала
62

по разделу «Словесность» опять остро недоставало. Отсю­
да мольбы и призывы в письмах. Григоровичу он пишет:
«...ради бога, поскорее и наверное напишите большую
повесть обещанную... покуда для 11-ой книжки пришлите
хоть маленькую...» (6 сентября 1851 г.). Вскоре — Турге­
неву: «... верите ли, что на XI книжку у нас нет ни стро­
ки, ничего — ибо даже уже и «Мертвое озеро» иссякло».
И в этом же письме сообщает о своих охотничьих успехах:
«Знаете ли, что нынешнее лето и осень около Петербурга
прекрасная охота. Я между прочим очень много бью серых
куропаток, которых открылось множество за Ораниенбау­
мом, верстах в двадцати. А как идет Ваша охота?» (15 сен­
тября 1851 г.).
Перелистывая «Современник», можно убедиться, что он
успевал очень многое, например, следить за театральной
жизнью. Он не забывал Александрийского театра, где уже
не шли его водевили, но зато была поставлена комедия
Тургенева «Холостяк» — для бенефиса М. С. Щепкина, с
которым Некрасов познакомился и подружился еще через
Белинского. На премьере Некрасов был не просто зрите­
лем; он беседовал за кулисами с актерами, толкался среди
публики в партере и коридорах, чтобы услышать споры о
новом спектакле. А потом была написана рецензия для
журнала, где Некрасов представил читателям Тургенева
не только как драматурга, но и как автора «Записок охот­
ника», как сотрудника «Современника». Попутно он вы­
сказал мысли о скудости театрального репертуара, где все
еще господствовали развлекательные пьесы иностранного
происхождения, и сетовал на слабость отечественной дра­
матургии: «Явись настоящая русская комедия и не уви­
дишь, как полетят со сцены, чтоб уже никогда не возвра­
титься, жалкие переделки и подражания...» (IX, 545).
«Современник» уделял внимание и музыкальной жизни.
Некрасов, проявив большую проницательность, в те же го­
ды привлек к участию в журнале молодого композитора
А. Н. Серова — заказал ему серию статей об итальянской
опере в Петербурге и о петербургских концертах. В этих
первых своих выступлениях будущий видный музыкаль­
ный деятель заговорил о назначении музыкальной крити­
ки, об ее отсталости. Он заступился за оперу Глинки «Иван
Сусанин», подвергавшейся грубым нападкам «Северной
пчелы», показал себя приверженцем реалистической эсте­
тики.
Некрасов как редактор обладал поразительным уменьем
открывать и ценить таланты — и в прошлом, и в настоя­
63

щем. Так, он «открыл», вернее возвратил русской поэзии
почти забытого Тютчева. Он обнаружил его стихи в пуш­
кинском «Современнике» 30-х годов, увидел в них «печать
истинного и прекрасного таланта» и перепечатал 24 сти­
хотворения в своей статье «Русские второстепенные поэ­
ты» (1850). Вскоре он пожалел, что так озаглавил статью,
ибо понимал, что Тютчев — поэт первоклассный. По словам
сестры Анны Алексеевны, Некрасов говорил ей по этому
поводу, что талант, как брильянт, не может быть второсте­
пенным, вся разница в величине...
Ему предстояло сделать и другие открытия: он «открыл»
Льва Толстого. Летом 1852 года в редакцию «Современни­
ка» пришел с Кавказа толстый пакет, содержащий ру­
копись, подписанную инициалами Л. Н. В письме, обра­
щенном к редактору, говорилось: «...я с нетерпением ожи­
даю Вашего приговора. Он или поощрит меня к продолже­
нию любимых занятий, или заставит сжечь все начатое»
(3 июля 1852 г.). Некрасов тотчас же ответил автору:
«Милостивый государь! Я прочел Вашу рукопись («Дет­
ство»). Она имеет в себе настолько интереса, что я ее
напечатаю... Прошу Вас прислать мне продолжение. И ро­
ман Ваш, и талант меня заинтересовали. Еще я посовето­
вал бы Вам не прикрываться буквами, а начать печатать­
ся прямо с своей фамилией, если только Вы не случайный
гость в литературе» (август 1852 г.).
Толстой в ту пору не был уверен в своем призвании,
мучился сомнениями, и для него было особенно важно
прямое указание на его талант. Получив письмо Некрасо­
ва, автор «Детства», по его собственному выражению в
дневнике, обрадовался «до глупости». С этого и началась —
в «Современнике» — писательская жизнь 23-летнего кав­
казского офицера Льва Николаевича Толстого. Некрасов
продолжал с ним переписываться, печатал его повести и
рассказы, и в течение нескольких лет был его единствен­
ным литературным советчиком и редактором. Толстой
высоко ценил эти советы, отзывы и наставления. Прочитав
в одном из писем Некрасова (1854) похвалу повести «От­
рочество» («...не могу прибрать выражения, как достаточ­
но похвалить Вашу последнюю вещь»), Толстой записал
в дневнике: «Получил лестное об «Отрочестве» письмо от
Некрасова, которое, как и всегда, подняло мой дух и по­
ощрило к продолжению занятий»
Здесь надо упомянуть и о том, что Некрасов, отличаясь
1 Л. Н. Т о л с т ой. Поли. собр. соч., т. 47, с. 23.

64

широтой взглядов, был всегда внимателен к настоящей
поэзии. Так, он восхищался лирикой Фета и печатал его
стихи в журнале. При всех идейных расхождениях с
поэтом-славянофилом И. С. Аксаковым, он ценил его по­
этическое дарование. Прочитав в «Русской беседе» его сти­
хи, Некрасов счел нужным перепечатать их в «Современ­
нике» с таким добавлением: «Давно не слышалось в рус­
ской литературе такого благородного, строгого и сильного
голоса» (IX, 408).

А что делала в это время, в начале 50-х годов, некрасов­
ская Муза? Конечно, это время было неблагоприятно для
писания стихов, тем более гражданственных. В годы реак­
ции Некрасов не мог обращаться к теме народа, крестьян­
ства, не мог касаться острых политических вопросов. Пи­
сать стихи «впрок», держать их в письменном столе он не
хотел и не умел. И потому жаловался Панаевой:
— Чувствуешь потребность писать стихи, но знаешь
заранее, что никогда их не дозволят печатать. Это такое
состояние, как если бы у человека отрезали язык и... он
лишился возможности говорить...
И все же, даже в эти трудные годы он не мог не пи­
сать. Правда, стихи, так или иначе связанные с крестьян­
ской жизнью («В деревне», «Несжатая полоса», «Забытая
деревня»), были написаны и частью напечатаны позднее,
только после 1853 года. Сатирически острым «Отрывкам
из путевых записок графа Гаранского», написанным в
1853 году, пришлось дожидаться лучших дней. Сатира во­
обще отошла теперь на дальний план. Зато больше появи­
лось лирических стихов. Прежде всего это были стихи
«панаевского» цикла, своеобразный лирический дневник
поэта (об этом говорилось выше).
К 1850 году относится большая часть стихотворений,
образующих цикл «На улице» — это сцены городской жиз­
ни, где в бесхитростных зарисовках перед нами проходят
оборванный бедняк, укравший калач и схваченный горо­
довым; солдат с детским гробом под мышкой; Ванька-из­
возчик со своей ободранной клячей... Каждая их этих
сцен наводит на горькие размышления. Тягостное впечат­
ление усиливает строка, завершающая последнюю сцену —
«Мерещится мне всюду драма...»: она звучит как эпилог
и в то же время как эпиграф к последующим «городским»
стихам Некрасова.
3 В. В, Жданов

65

Немного позднее поэт начал обдумывать стихи, в кото­
рых стремился осмыслить сущность своего творчества,
назначение поэзии вообще. Первым толчком для стихов
этого рода явилось событие, внезапно осиротившее русскую
литературу: 21 февраля 1852 года скончался Гоголь. Не­
красов в тот же день, когда была получена из Москвы
скорбная весть, откликнулся на нее стихами. Он был по­
трясен утратой, ибо преклонялся перед Гоголем; в «гого­
левском» критическом направлении деятели «Современни­
ка» видели залог расцвета отечественной литературы. Не­
красов считал себя учеником Гоголя, недаром его ранняя
проза и стихи пестрят скрытыми и явными цитатами из
гоголевских текстов.
В стихотворении «Блажен незлобивый поэт...» нет пор­
трета определенного поэта-сатирика и нет его имени, Не­
красов поставил перед собой другую задачу. Он вспомнил
седьмую главу «Мертвых душ», где говорится о разной
участи двух писателей — того, кто льстит людям, стараясь
скрыть от них темные стороны жизни, и того, кто дерзнет
сказать им суровую правду, кто вызовет наружу всю
«страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших нашу
жизнь». Эта антитеза, остро воспринятая Некрасовым, и
воплощена в его стихах, полных сдержанной энергии, на­
писанных на одном дыхании. Приверженцу «спокойного»
искусства, живущему без печали и гнева (его прообразом
послужил, возможно, Жуковский), он противопоставил
«благородный гений» сатирика и обличителя, вооруженного
«карающею лирой». Труден и тернист его путь;
Его преследуют хулы:
Он ловит звуки одобренья
Не в сладком ропоте хвалы,
А в диких криках озлобленья.
...Со всех сторон его клянут
И, только труп его увидя,
Как много сделал он, поймут,
И как любил он — ненавидя!

Выстраданная Некрасовым формула «любовь — нена­
висть» в сжатом виде заключала в себе одну из важных
нравственных проблем, возникших перед лучшими русски­
ми деятелями в пору начинавшейся борьбы против крепо­
стничества и самодержавия. Истинно любить народ это
значило в то время питать ненависть к его поработителям,
жить печалью и гневом. Некрасов часто возвращался к
этой мысли. Стихотворение «Замолкни, Муза мести и пе­
чали!» (1855) он завершил той же чеканной поэтической
формулой;
66

То сердце не научится любить,
Которое устало ненавидеть.

Стихотворение «Блажен незлобивый поэт...», появив­
шееся в мартовском номере «Современника», привлекло
всеобщее внимание. Насмешками отозвался враждебный
лагерь. Зато Тургенев, как и Некрасов, глубоко чтивший
Гоголя, переписывал эти стихи и посылал друзьям. Стихи
произвели на него сильное впечатление, под их непосред­
ственным влиянием Тургенев написал статью о Гоголе,
где назвал его «великим писателем». Это вызвало особое
раздражение властей. За опубликование статьи автор
«Записок охотника», как известно, жестоко поплатился.
По личному распоряжению Николая I он был отправлен
на месяц в «съезжий дом», где содержались неисправимые
пьяницы, а затем выслан в Спасское.
Спустя несколько лет Чернышевский на страницах
«Современника», в «Очерках гоголевского периода...»
(1855—1856) развил мысль, лежащую в основе стихотво­
рения «Блажен незлобивый поэт..», он расшифровал для
читателей замысел Некрасова и даже назвал еще недавно
запретное имя писателя-сатирика, который не бьіл назван
в некрасовских стихах. «...Никогда,— писал Чернышев­
ский,— «незлобивый поэт» не может иметь таких страст­
ных почитателей, как тот, кто, подобно Гоголю, «питая
грудь ненавистью» ко всему низкому, пошлому и пагуб­
ному, «враждебным словом отрицанья» против всего гнус­
ного «проповедует любовь» к добру и правде» \ Черны­
шевский не раз возвращался к этой некрасовской форму­
ле. Даже в романе «Что делать?» он прямо напомнил о ней
словами Лопухова (уже. превратившегося в Чарльза Бьюмонта): «Я ненавижу вашу родину, потому что люблю ее,
как свою, скажу я вам, подражая вашему поэту».
Интерес к Гоголю и его наследию никогда не покидал
Некрасова. Спустя год после смерти писателя Некрасов
узнал, что обнаружены и готовятся к печати сохранив­
шиеся главы второго тома «Мертвых душ». Он узнал
также, что Д. А. Оболенский, хорошо знавший Гоголя,
близкий к литературным кругам славянофильской ориен­
тации, обладает копиями этих черновых отрывков и высту­
пает с их чтением в разных домах. Некрасов немедленно
пригласил его к себе. Мы узнаем об этом из пригласитель­
ной записки, посланной Некрасовым сотруднику «Совре­
менника» литератору В. П. Гаевскому: «Любезнейший
1 Н. Г. Чернышевский. Поли, собр, соч., т. III, с, 21—22,

з»

друг, завтра Оболенский будет у нас читать «Мертвые
души» около 8-ми часов вечера, приходите...» (19 марта
1853 г.). Некрасову хотелось напечатать в журнале не­
сколько отрывков из посмертных сочинений Гоголя, но
осуществить это не удалось.
Через некоторое время, когда второй том «Мертвых
душ» вышел из печати, Некрасов послал его Тургеневу,
а в письме подвел итог своим размышлениям о Гоголе: он
«...писал не то, что могло бы более нравиться, и даже не
то, что было легче для его таланта, а добивался писать то,
что считал полезнейшим для своего отечества. И погиб
в этой борьбе...» Дальше Некрасов, хорошо знавший
письмо Белинского к Гоголю, сделал оговорку относитель­
но «Выбраных мест из переписки с друзьями»: «Как ни
озлобляет против Гоголя все, что нам известно из закулис­
ного и даже кой-что из его печатного, а все-таки в резуль­
тате это благородная и в русском мире самая гуманная
личность— надо желать, чтоб по стопам его шли молодые
писатели в России» (12 августа 1855 г.).
В стихах, навеянных образом Гоголя-сатирика, Некра­
сов впервые на языке поэзии выразил пафос гоголевской
школы, осуществил первую из своих деклараций реали­
стического искусства; тем самым он нанес удар защитни­
кам «чистой эстетики». Эти стихи, несомненно, при­
близили его к намерению создать еще одну поэтическую
декларацию — определить свою программу, сущноть соб­
ственного творчества. Всего через 2—3 месяца после сти­
хотворения «Блажен незлобивый поэт...» он начал работать
над стихотворением «Муза», которому придавал большое
значение: он стремился, отталкиваясь от традиционных
представлений, наметить новые и неповторимые черты
своей музы. Она не пела ему сладкогласных песен, не
учила «волшебной гармонии» и не оставила свою свирель
в его колыбели. Все было иначе:
В убогой хижине, пред дымною лучиной,
Согбенная трудом, убитая кручиной,
Она певала мне — и полон был тоской
И вечной жалобой напев ее простой.

Но «вечная жалоба» это еще не все, облик музы в этих
стихах многогранен. В ее напевах мы слышим мотивы
мятежа, ярости и страдания. Вот последние строки сти­
хотворения:
Чрез бездны темные Насилия и Зла,
Труда и Голода она меня вела —
Почувствовать свои страданья научила
И свету возвестить о них благословила...
68

Интересно, что эти стихи, посвященные музе, не по-,
нравились Тургеневу; он нашел их как бы «пришитыми»
к основному тексту. Конечно, таких деклараций в русской
поэзии еще не было, и звучало все это непривычно. Но
именно с той поры образ музы навсегда остался в лирике
Некрасова. Этот образ часто служил посредником в его
разговоре с читателем, он помог открыть новые возмож­
ности общения поэта с его аудиторией. Муза то сливалась
в поэтическом сознании Некрасова с образом родины, то
заключала в себе самоопределение («муза мести и печа­
ли»), то в ней угадывались черты любимой женщины,
иногда матери. Чаще же она являлась в терновом венце
и в качестве «печальной спутницы печальных бедняков...».
Размышления о месте поэта в обществе, о собственном
творчестве, о «музе» нашли продолжение во многих стихах
Некрасова середины 50-х годов: «Праздник жизни — мо­
лодости годы...», «Безвестен я...», «Русскому писателю»
и др. Даже в самом конце жизни он продолжал обращаться
к своей музе («Угомонись, моя муза задорная...»), и имен­
но ей признавался в своей «необъятно-безмерной» любви
к народу.

Дела «Современника» в начале 50-х годов постоянно
приводили его редактора в состояние раздражения и
озлобления. Посылая Тургеневу свою «Музу» в ноябре
1852 года, Некрасов писал ему: «...Я... почти постоянно
в таком мрачном состоянии духа, что вряд ли мои письма
доставят тебе удовольствие. Вот и теперь мне так и хочет­
ся прежде всего написать тебе, что я зол, что у меня
в груди кипит черт знает что такое... Для полноты и ясно­
сти прибавлю, ...что здоровье мое необыкновенно скверно».
Цензура продолжала преследовать некрасовский жур­
нал. Ее расправа с одним из рассказов Толстого нашла
отражение в письмах к нему редактора. Речь шла о рас­
сказе «Набег», присланном автором из станицы Старогладковской. Отправляя рассказ в редакцию, Толстой
просил: если цензура вымарает слишком много, не печа­
тать его в изувеченном виде. Случилось именно так, но
Некрасов все же напечатал «Набег». Ему жаль было от­
казаться от сочинения молодого писателя, в великом бу­
дущем которого он не сомневался. Он долго раздумывал
над измаранными корректурами, по которым прошелся
цензорский карандаш, и — решил печатать рассказ.
«...Хотя он и много испорчен, но в нем осталось и много
69

хорошего»,— так утешал Некрасов требовательного авто­
ра, опасаясь, что он откажется сотрудничать в журнале.
И добавлял, к этому: «Пожалуйста, не падайте духом от
этих неприятностей, общих всем нашим даровитым лите­
раторам» (6 апреля 1853 г.).
Таков один только эпизод из редакторской практики
Некрасова начала 50-х годов.
Здоровье Некрасова в это время было серьезно рас­
строено. Его мучила болезнь горла, обострившаяся к весне
1853 года, начал пропадать голос. Сначала он отнесся
к этому небрежно и мало лечился. К тому же врачи долго
не могли определить болезнь и назначали не те лекарства,
какие следовало. Самочувствие было настолько плохо,
что у Некрасова появились мысли о возможной смерти.
Эти мысли отразились в «Последних элегиях», трех стихо­
творениях, проникнутых пессимистическим настроением.
Первое из них он напечатал в мартовском номере журна­
ла. В нем говорилось:
...А рано смерть идет,
И жизни жаль мучительно. Я молод,
Теперь поменьше мелочных забот
И реже в дверь мою стучится голод:
Теперь бы мог я сделать что-нибудь:
Но поздно!.. Я, как путник безрассудный,
Пустившийся в далекий, долгий путь,
Не соразмерив сил с дорогой трудной...

В двух других стихотворениях цикла, написанных и
напечатанных годом или двумя позднее, повторялись те
же мотивы ожидания смерти, несбывшихся надежд, непо­
сильной тяжести взятого на себя труда. Звучат они и в
аллегорической «Несжатой полосе-» (1854);
Знал, для чего и пахал он, и сеял,
Да не по силам работу затеял.

Ранней весной 1853 года Некрасов — вероятно, по при­
чине нездоровья — решил на все лето уехать из столицы,
чтобы пожить деревенской жизнью; уже 10 апреля он
писал Григоровичу: «Я еду на самое место действия Ва­
шего романа 1 — в деревню, лежащую при Оке, и мне лю­
бопытно будет посмотреть, насколько верны Ваши описа­
ния». Деревня при Оке
это Алешунино, «маленькое
1 Речь идет о романе «Рыбаки», печатавшемся в это время
в «Совпеменнике».
70

именьишко» близ города Мурома, принадлежавшее отцу
поэта Алексею Сергеевичу; он давно уже советовал сыну
побывать там — ради охоты: эти места славились дичью.
В конце апреля Некрасов приехал сюда и поселился
в старом помещичьем доме Весенняя охота обычно бы­
вает бедна, но приезжему охотнику везло. Похоже, он
вовсе забыл о своей болезни. «...Здесь дичи так много, что
не было дня, чтоб я не убил несколько бекасов и дупелей,
не говоря уже об утках, которых я уже и бить перестал;
в мае месяце убито мною 163 штуки красной дичи, в том
числе дупелей, бекасов, вальдшнепов и гаршнепов 91 шту­
ка... Против самого моего дому между моим озером и Окой
версты на две в ширину тянется луг, и теперь я только
поколачиваю на этом лугу по вечерам перепелов: до ны­
нешнего лета я в глаза не видал перепела, и эта охота
меня занимает» (6—9 июля 1853 г.),— так отчитывался
Некрасов перед Тургеневым в своих охотничьих успехах.
Он писал ему в Спасское, где Иван Сергеевич все еще
жил безвыездно, как высланный из столицы.
Разумеется, не только охотой занимался Некрасов в
Алешунине. Вероятно, здесь была задумана, а может
быть, и начата поэма «Саша». Еще более вероятно, что
здесь он начал роман на современную тему «Тонкий че­
ловек», третье свое крупное произведение (не считая
написанных в соавторстве), многими нитями связанное с
предыдущей прозой. Во всяком случае «Тонкий человек»
создавался по свежим впечатлениям от поездки во Влади­
мирскую губернию, в Алешунино. Его герои — помещики
Грачов и Тростников (он во многом близок автору), по­
добно Некрасову, ранней весной отправляются через Мо­
скву в имение Грачова, чтобы провести там лето и занять­
ся охотой. Подробное описание долгого путешествия на
лодках («ботниках») во время половодья позволяет пред­
положить, что Некрасов сам проделал такое путешествие,
испытав все его трудности и близко столкнувшись с дере­
венским людом. На лодках подплыли они к барскому
двухэтажному дому, частью залитому водой, и описание
этого дома вполне совпадает с тем, которое мы только что
прочли в письме к Тургеневу в Спасское. «Дом стоит на
возвышении,— рассказывает в романе Грачов,— которое
постепенно сливается с низменностию, предшествующей
1 Сведения о том, что летом 1853 года Некрасов приехал в
.Алешунино вместе с Авдотьей Яковлевной (см. «Вопросы литера­
туры», 1978, № 5, с. 318—319) не подтверждены серьезной аргу­
ментацией.

71

луговому берегу Оки; Ока видна с балкона, и перед самы­
ми окнами дома чудесное озеро...»
В романе немало подробностей автобиографического
свойства. Даже любимая собака Panno, названная в письме
к Тургеневу «моим другом», сохранила здесь свое имя и
получила исчерпывающую характеристику: «Panno чистый
английский пойнтер... настоящий джентльмен как в до­
машней жизни, так и на охоте. Он ласков с хозяином,
сухо вежлив с его гостями... и никогда ни у кого не лижет
рук, чем снискал особенную мою любовь»,— так говорит
автор устами своего героя. А когда путники проплывали
по деревенским улицам, залитым водой, их встречали тол­
пы крестьян, пораженные редким зрелищем. Многие из
них вообще никогда не видали «господ», да еще на лод­
ках. При этом — «черный лоснящийся Panno в своем
серебряном ошейнике производил сильный и всеобщий
эффект.
— Словно бобер,— говорили мальчишки,— а ошейник,
поди, рублев сто стоит!»
Некрасов сумел — впервые в своей прозе — дать прав­
дивые зарисовки беспросветно темной и голодной жизни
крепостной деревни. С другой стороны, он дал язвитель­
ный портрет либерального помещика Грачова, устами его
приятеля Тростникова он без всяких церемоний, со своих,
некрасовских позиций иронически оценивал барские и
даже крепостнические замашки «тонкого человека», героя
романа, впервые попавшего в собственную деревню.
«— Что ты знаешь о своем имении? Столько же, сколь­
ко и я! — возразил с жаром Тростников.— Ты больше
знаешь о Париже, чем о своем Грачове.
і
И они, по обыкновению, заспорили...»
От этих слов Тростникова уже один шаг до некрасов­
ской характеристики графа Гаранского, русского парижа­
нина, из окна кареты обозревающего свои владения («От­
рывки из путевых записок графа Гаранского» созданы в
том же 1853 году). Однако к этому не сводится оценка
облика Грачова. Писатель с разных сторон представил
эту фигуру — рассказал о его жалобах на тоску и разоча­
рование решительно во всем, о мнимом желании переме­
нить образ жизни, о его тщеславии и самомнении («...Я че­
ловек необыкновенно тонкий»); но полнее всего образ
мыслей либерального помещика обнаруживается в его
отношении к народу, к мужику, о котором у него свои
прочно сложившиеся понятия. Грачов, по свидетельству
автора, был человек добрый и даже щедрый, но он был
72

убежден, что «нет такого труда, который непозволительно
было бы взвалить на плечи русского мужика...»; что у
мужика нет «чувства природы», что он равнодушен даже
к жизненному благополучию...
Во всем противоположны взгляды Тростникова: он
любуется крестьянским трудом, его слитностью с приро­
дой, мужеством и силой ямщиков, верит в возвышенные
чувства простого деревенского жителя, хотя не может не
видеть его темноты и неразвитости. Он с осуждением слу­
шает речи Грачова на эти темы и помогает нам понять:
в лице Грачова представлена ранняя разновидность того
социального типа, который позднее станет одним из ге­
роев некрасовской сатиры. Пока же фигура Грачова ока­
залась где-то посередине между помещиком Данковым,
бегло обрисованным в «Трех странах света», и Агариным
из поэмы «Саша»,— она создавалась почти одновременно
с «Тонким человеком» и питалась во многом теми же
жизненными впечатлениями.
Работа над поэмой постепенно вытеснила работу над
романом, который остался незавершенным. Тем не менее
Некрасов придавал ему серьезное значение. Это видно из
того, что он решился напечатать первые четыре главы
романа в «Современнике» (в январском номере за
1855 год); эти главы появились в самом блестящем окру­
жении: в разделе «Словесность» в том же номере были
помещены также «Месяц в деревне» Тургенева, «Записки
маркера» Толстого, стихи Фета, стихи самого Некрасова
(«Застенчивость» и «Несжатая полоса»). Он выступал
здесь и как поэт, и как прозаик, и как редактор.
Если сравнить «Тонкого человека» с «Сашей», то мож­
но заключить, что они внутренне связаны между собой.
Высмеяв никчемность Грачовых, Некрасов ощутил необ­
ходимость создать более определенный тип дворянского
интеллигента, «современного героя». К тому же его.тянуло
к стихам, к более естественной и удобной для него форме
выражения своих замыслов. Так возник Агарин, герой
поэмы, один из тех, кого Добролюбов причислил к «лиш­
ним людям», из тех, кто «по свету рыщет, // Дела себе
исполинского ищет», но не способен ни к какому делу:
Это в простом переводе выходит,
Что в разговорах он время проводит...

Либеральному болтуну в поэме противопоставлена
юная Саша, один из самых светлых образов русской лите­
ратуры. По мысли поэта, Саша, родившаяся в небольшой
73

дворянской усадьбе, выросшая на природе, принадлежит
уже к новому поколению, едва только разбуженному вре­
менем, но уже заявившему о своей жажде реальной дея­
тельности. Некрасов разглядел в ней черты завтрашнего
дня и потому сделал ее героиней первой своей поэмы, во
многом продолжающей линии, намеченные в «Тонком че­
ловеке».
Оба эти произведения, при всем их различии, объеди­
нены единством материала: одно и то же время года, одни
и те же пейзажи, те же картины крестьянского труда
стояли перед взором художника: «Вот по распаханной,
черной поляне // Землю взрывая, бредут поселяне...» Но
еще более важно, что оба произведения, хотя их еще
нельзя было напечатать, всем своим существом и смыслом
говорили о предстоящих переменах, о неизбежном обнов­
лении русской жизни, «Мрачное семилетие» явно шло
к концу,
В августе, а может быть, и в начале сентября 1853 года
поэт вернулся в Петербург и принялся за свои «обычные
дела», дела журнальные. Вскоре он писал Тургеневу:
«Современник» не то чтобы был хорош — ты, верно, это
заметил, но авось теперь будет лучше: по крайней мере
есть возможность — и полная — его улучшить» (26 сен­
тября 1853 г.). По всей вероятности, Некрасов, говоря о
возможности «улучшить» подцензурный журнал, имел
в виду предстоящую замену одного цензора другим. Пред­
полагалось, что вместо только что умершего тупого и
упрямого А. Л. Крылова, «одно имя которого,— по словам
Никитенко,— страшно для литературы» \ к «Современни­
ку» приставят В. Н. Бекетова, у него была репутация
человека более уступчивого и менее трусливого, к тому же
он с интересом относился к стихам Некрасова, и это по­
зволяло надеяться на известные уступки с его стороны.
Но, конечно, дело было не только в этом: самая возмож­
ность «улучшения» цензора уже говорила о приближении
некоторых перемен.
Чуткая некрасовская муза быстро это ощутила. Еще
недавно, в августе, больной Некрасов, будучи в Москве,
встретил Т. Н. Грановского и сказал ему, что почти не
пишет стихов. «Не до стихов мне»,— эти слова запомнил
1 А. В. Никитенко, Дневник, т. 1. М., Гослитиздат, 1955,
с. 199і
74

ГрановскийНо вот прошло всего несколько месяцев,
и в ноябрьском письме к Тургеневу он говорит совсем
другое. Он жалуется на болезнь: «...с весны заболело гор­
ло, и до сей поры кашляю и хриплю — и нет переме­
ны к лучшему, грудь болит постоянно и не на шутку».
И тут же сообщает: «...вдобавок — стихи одолели — то
есть чуть ничего не болит и на душе спокойно, при­
ходит Муза и выворачивает все вверх дном» (17 ноября
1853 г.).
В следующем году, осенью, Некрасов ездил погостить
и поохотиться к Тургеневу в Спасское. Они бродили с
ружьями по сентябрьскому лесу, и тут Некрасов прочитал
своему спутнику новые стихи. Мы узнаем об этом из
позднейшего письма его к Тургеневу: «Помнишь, на охоте
как-то прошептал я тебе начало рассказа в стихах — оно
тебе понравилось: весной нынче в Ярославле я этот рас­
сказ написал...» (30 июня 1855 г.). Прошептал — потому,
что не было голоса, из-за болезни; рассказ в стихах —
первые главы «Саши».
Кроме этих глав примерно тогда же были написаны
стихи, отразившие деревенские впечатления тех лет. Сре­
ди них —«В_ деревне» — плач одинокой старухи, потеряв­
шей сына-кормильца; «Несжатая полоса» с ее щемящим
настроением; безотрадные сцены крестьянской жизни в
сатире, обличающей графа Гаранского; и несколько
позднее — «Забытая деревня» (1855), увенчивающая
крестьянскую тему этого времени —• рассказ о наивной
вере деревни в справедливость неведомого барина, кото­
рый вот-вот приедет и решит все наболевшие вопросы.
Некрасов постоянно касался этой темы, считая ее одной
из самых актуальных для предреформенной поры. Поме­
щики, живущие в столицах или за границей, забывали о
своих наследственных владениях, доверяли всю власть
и все хозяйственные заботы управляющим (часто немец­
кого происхождения) и тем удваивали тяготы, ложившие­
ся на плечи крестьян.
В стихотворении три эпизода, и в каждом запечатлена
своя жизненная ситуация, взят характерный случай из
деревенской жизни, когда, по мнению крестьян, никто,
кроме барина, не мог бы им помочь. Но годы идут, а «ба­
рина все нету...». Уже все переменилось в деревне, кто
умер, кто постарел, кто угодил в солдаты...
1 Н. А, Некрасов в воспоминаниях и документах. Л., 1930,
с. 201,
75

Наконец однажды середи дороги
Шестернею цугом "показались дроги:
На дрогах высоких гроб стоит дубовый,
А в гробу-то барин; а за гробом — новый.
Старого отпели, новый слезы вытер,
Сел в свою карету — и уехал в Питер.

Простая, казалось бы, история вызвала немало волне­
ний. Стихи сразу приобрели репутацию запретных и даже
распространялись в списках. Это прежде всего можно
объяснить тем, что многие современники увидели в некра­
совских стихах аллегорическое изображение тогдашней
России, забытой и заброшенной правителями страны.
К середине 50-х годов завершалась целая эпоха в жиз­
ни русского общества. Открывалась новая страница в раз­
витии отечественной культуры и общественной мысли.
В это время заканчивался и первый этап творческой дея­
тельности Некрасова, пора его молодости. Он уже пере­
шагнул порог зрелости и стоял перед новыми свершения­
ми. Оглядываясь назад, он имел право сказать о себе:
Праздник жизни — молодости годы —
Я убил под тяжестью труда
И поэтом, баловнем свободы,
Другом лени — не был никогда.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Тяжелый год — сломил меня недуг,
Беда застигла, счастье изменило...
Некрасов, 1855

В литературе нашей давно не
было года столь живого, богатого,
благотворного по своим послед­
ствиям.
Некрасов, 1855

Пробыв лето 1853 года во Владимирской деревне, Не­
красов, вероятно в конце июля, отправился в Ярослав­
скую — в Грешнево, к отцу. Он давненько здесь не бывал.
Правда, он изредка писал в Грешнево, однако в письме
к сестре Анне признавался, что это нелегко: «Если бы ты
знала, каких страданий и усилий над собою стоят мне
письма к дражайшему нашему родителю, которых, впро­
чем, с самого отъезда я написал только три!» (27 сентяб­
ря 1844 г.). Получается, в самом деле, немного — по од­
ному письму в год.
76

Осенью 1845 года Некрасов побывал в Грешневе. Отец,
судя по всему, был рад приезду сына. Некрасов и в этот
раз много охотился. Изредка Алексею Сергеевичу удава­
лось уговорить его принять участие в большой псовой
охоте — на лошадях, с борзыми и гончими. Он соглашался
ради отца, но не любил этих шумных выездов, хотя был,
по словам Анны Алексеевны, опытный наездник и хорошо
стрелял с лошади.
Сестра рассказывает об одном случае на охоте, который
еще раз надолго отдалил сына от отца:
«В одной из таких поездок кто-то из охотников... сде­
лал большую ошибку, вследствие которой собаки упустили
зверя. Отец вышел из себя и в порыве гнева наскакал на
виноватого и отдул его арапником. Брат, не говоря нп
слова, поворотил лошадь и ускакал домой; вскоре воро­
тился и отец, не в духе и сердитый. Объяснений ника­
ких не последовало, но брат стал избегать отца — уходил
с ружьем и собакой и пропадал по несколько дней, охо­
тясь за дичью с своим сверстником Кузьмою Орлов­
ским...» 1
После этого пребывания в Грешневе Некрасов опять
несколько лет там не появлялся. Но, видимо, полузабытые
грешневские впечатления с новой силой воскресли в его
сознании. И потому вряд ли можно считать случайностью,
что после возвращения в столицу были написаны, может
быть, самые яркие антикрепостнические стихи: «Родина»,
«В неведомой глуши, в деревне полудикой...», «Псовая
охота» — все они относятся к 1846 году (хотя в печати
появились в разное время) и все хранят множество при­
мет крепостного быта, запечатленных внимательным на­
блюдателем.
Разумеется,
художественно-обобщающий
смысл этих наблюдений выходит далеко за пределы одной
только грешневской реальности.
Прошло много лет, и только в 1853 году, прямо из Алешунино, Некрасов снова явился в Грешнево.
В доме давно уже хозяйничала Аграфена Федоровна,
бывшая крестьянка из некрасовского села Гогулина. Дети
стали взрослыми и почти все разъехались, при отце оста­
вался только младший сын Федор. Старшая дочь Елиза­
вета умерла еще в 1842 году, в двадцатидвухлетнем воз­
расте. Алексей Сергеевич выдал ее замуж за немолодого
военного, жившего в Ярославле («...Ты жребий свой вру­
1 Н. А. Некрасов в воспоминаниях современников, с. 386.

77

чила // Тому, которого не знала, не любила...» — говорится
о ней в стихотворении «Родина»), Некрасов сравнил ее
судьбу с судьбой матери:
И ты, делившая с страдалицей безгласной
И горе и позор судьбы ее ужасной,
Тебя уж также нет, сестра души моей...

Вторая сестра Анна, чтобы вырваться из тяжелой
атмосферы родительского дома, устроилась гувернанткой
в пансион госпожи Буткевич в Ярославле. Через некоторое
время, в 1844 году, она вышла замуж за Генриха Стани­
славовича Буткевича (позднее он участвовал в обороне
Севастополя, потерял ногу и вышел в отставку в чине под­
полковника) . Анна Алексеевна на протяжении многих лет
была близким другом своего брата. Впоследствии именно
она стала распорядительницей его литературного на­
следия.
Долго не было в Грешневе среднего брата Константина.
Он тоже считал себя жертвой «деспотического правления»
отца, и потому оказался на Кавказе, где около восьми лет
служил в егерском полку. Он часто болел, бедствовал,
просился домой, но отец отказывал ему в помощи. Деньги
на обратный путь он получил от брата, который и позднее
постоянно ему помогал. По возвращении в Грешнево Кон­
стантин, воспользовавшись отсутствием отца, уехавшего
в Москву, женился на «мещанке», что привело Алексея
Сергеевича в крайнее раздражение. Узнав новость, он тут
же выгнал молодоженов из дому, проводив их «серо-пегой
бранью», и они кое-как устроились в Ярославле, почти без
средств.
Трудная судьба брата-неудачника вызывала неизмен­
ное сочувствие Некрасова. Он помогал ему материально,
посылал за границу для лечения на свой счет. Константин
Алексеевич был человеком не бездарным, его письма от­
личаются своеобразием стиля, в них сквозит особый юмор;
кроме того, он, оказывается, писал стихи и в 50-х годах
даже печатал их в «Ярославских губернских ведомостях».
Злоключениям его пришел конец лишь после того, как
старший брат пригласил его в Карабиху. В 1876 году он
построил для него небольшой дом, где он жил до самой
смерти (в 1884 году). Дом этот сохранился доныне («зе­
леный домик»).
После поездки 1853 года Некрасов стал чаще бывать
в Грешневе — приезжал в весенние и летние месяцы на
охоту; отец встречал его радушно, высылал лошадей в
78

Ярославль, готовил охотничье, снаряжение, ружья. К ста-*
рости Алексей Сергеевич заметно подобрел (это видно
и по письмам), расположение его к сыну возрастало год
от года, конечно, не без некоторой зависимости от его
литературных и материальных успехов и утвердившегося
положения в обществе.

Весну 1855 года, очень важную для поэта, он опять
провел в ярославских местах. Болезнь горла обострялась
и пугала его; возможно, именно она заставляла его на­
долго уезжать из дома и из столицы, от «городской суеты».
Видимо, Авдотья Яковлевна — ввиду постоянной напря­
женности в их отношениях — поощряла его выезды в де­
ревню. Один из некрасовских стихотворных набросков
этого времени начинается словами: «Ты меня отослала
далеко от себя...»
Это вообще было нелегкое время для Некрасова, и не
только для него. Уже была в разгаре Крымская война
(в сентябре 1854 года началась осада Севастополя), за­
ставлявшая лучших людей напряженно размышлять о
судьбе России. Еще 14 июня 1854 года Некрасов был
свидетелем появления в Финском заливе эскадры военных
кораблей англо-французской коалиции, намеревавшейся
атаковать Кронштадтскую крепость. Некрасов и Панаевы
жили в это время на даче под Петергофом, на берегу моря.
Из окон их домика, увитого зеленью и стоявшего посреди­
не липового парка, были видны неприятельские корабли,
слышалась канонада. В тревожном настроении обитатели
домика вместе с гостями, среди которых был Тургенев,
поехали на Красную горку, чтобы вблизи увидеть ход со­
бытий. Вернувшись домой, взволнованный Некрасов напи­
сал стихи (вскоре они появились в журнале), в которых
были такие строки:
Великих зрелищ, мировых судеб
Поставлены мы зрителями ныне:
Исконные, кровавые враги,
Соединясь, идут против России..,
...И ныне в урне роковой лежат
Два жребия...

Были у Некрасова и другие, личные причины для
горестных раздумий. Отнимала силы болезнь, а кроме
того, не было спокойствия домашнего, спокойствия душев­
ного. Весной 1855 года (27 марта) умер маленький сын
Иван, это потрясло и его, и Авдотью Яковлевну; «Потеря
79

моего сына меня слегка свихнула с ума...» *,— писала она
23 ноября 1856 года. «...Ца меня это подействовало, как
я не ожидал. До сей поры не могу справиться с собой»,—
жаловался Некрасов Тургеневу в письме от 19 апреля
1855 года, уже из Ярославля. К этому — даже в такое
время — прибавлялись постоянные размолвки с Авдотьей
Яковлевной, вернее даже и не размолвки, а острые кон­
фликты, насыщенные драматическими переживаниями.
Мы можем судить о них по тем стихотворным исповедям,
признаниям и обличениям, которые принадлежат к луч­
шим страницам некрасовской лирики. Других источников,
проливающих свет на причину ссор и размолвок, нет.
Писание стихов служило для Некрасова как бы отду­
шиной, прибежищем от душевных бурь. Он сам хорошо
сказал об этом, имея в виду все ту же весну 1855 года,
полную печальных событий: «Весной нынче я столько
писал стихов, как никогда, и, признаюсь, в первый раз
в жизни сказал спасибо судьбе за эту способность: она
меня выручила в самое горькое и трудное время»,— так
писал Некрасов Тургеневу 30 июня — Іиюля 1855 года.
И в самом деле, кроме «Саши», законченной весной в Яро­
славле, примерно тогда же было написано немало стихов
самого разнообразного содержания. Среди них — еще одно
«ярославское произведение», навеянное отношениями с
Панаевой; поэт послал его Тургеневу в том же письме
с просьбой: «Скажи — понравятся ли тебе эти стихи:
Давно — отвергнутой тобою,
Я шел по этим берегам
И, полон думой роковою,
Мгновенно кинулся К волнам.
Они приветливо яснели.
На край обрыва я ступил —
Вдруг волны грозно потемнели,
И страх меня остановил!
Поздней — любви и счастья полны,
Ходили часто мы сюда,
И ты благословляла волны,
Меня отвергшие тогда...»

Тургенев не промедлил с ответом: «Стихи твои... просто
пушкински хороши — я их тотчас на память выучил» 2.
К Панаевой обращено и наполненное бурным и горь­
ким чувством стихотворение «Тяжелый крест достался ей
1 «Литературное наследство», т. 53—54, с. 122.
2 И. С. Тургенев. Поли. собр. соч. и писем. Письма, т, II,
М.— Л., «Наука», 1961, с. 295,

80

на долю...»; здесь отразился какой-то.сложный, неизвест­
ный нам конфликт, обостренный болезнью поэта, уже
потерявшего надежду на выздоровление:
Тот день, когда меня ты'полюбила
И от меня услышала: люблю —
Не проклинай! Близка моя могила:
Поправлю все, все смертью искуплю!

Он сам в этом стихотворении, видимо, повторяя ее сло­
ва, именует себя «палачом» и «тюремщиком» («Тюремщи­
ком больного не зови»). Тема «близкой могилы», неизбеж­
ной смерти характерна для многих стихов этого времени.
Постоянно звучит она и в письмах. «Я болен — и безна­
дежно», — сообщает Некрасов Толстому (17 января
1855 г.). На «медленное умирание» жалуется он Тургене­
ву. Мысль о смерти, переплетенная с мыслью о разрыве с
любимой женщиной, столь часто варьируется в его стихах,
что не остается сомнений: вопрос о расставании в это время
казался им решенным.
Мы разошлись на полпути,
Мы разлучились до разлуки
И думали: не будет муки
В последнем роковом прости,
Но даже плакать нету силы...

Скорбь о невозвратимой утрате, жалобы на непонима­
ние и черствость, попытки отклонить ее «жестокие, непра­
вые» упреки, и тут же восхищение ее красотой («...стоишь
ты предо мной // Прекрасным призраком с безумными
глазами!»; «Как статуя прекрасна и бледна...») — столь
противоречивые чувства слились в его стихах в страстный
монолог, песнь любви, ревности и ожесточения. Мрачный
итог этим переживаниям подведен в стихотворении, кото-рое начинается строфой:
Тяжелый год — сломил меня недуг,
Беда застигла, счастье изменило,
И не щадит меня ни враг, ни друг,
И даже ты не пощадила!

Кто из них был прав, кто виноват в этих распрях —
мы можем теперь только гадать. Во всяком случае, когда
он в конце мая отправился для лечения в Москву (после
«ярославской весны» 1855 года), Авдотья Яковлевна не
раз приезжала к нему, больному, и эти визиты действова­
ли на него благотворно. Так думал, например, Василий Пет­
рович Боткин, пригласивший Некрасова пожить с ним на
подмосковной даче, которую он нанял в Петровском парке.
«Некрасов в тихом и ясном расположении духа,— писал
81

Боткин Тургеневу 14 июня,—Л..думаю, что она хорошо сде­
лала, что приехала к нему.Д’азрыв ускорил бы смерть Не­
красова. На вид он стал несколько свежее, но очень слаб» Ч
Авдотья Яковлевна, несомненно, делала шаги к при­
мирению. Она подарила Некрасову тетрадь для стихов,
в которой сохранилась (на отдельном листке) такая
запись: «Без клятв и без общественного принуждения я
все сделала во имя любви, что только в силах сделать
любящая женщина. Москва, 1855, мая 21. Вечер ІОѴа»
Но вот она уехала домой, а письма, приходившие из
Москвы, по-прежнему носили следы раздражения и со­
держали много для нее обидного. Мы узнаем об этом из
ответных писем Авдотьи Яковлевны (сохранилось всего
три письма), в которых она сетует на несправедливость
и тяжелый характер Некрасова. «Вы все дурное, все низ­
кое приписываете мне, как бы Вашему первому врагу. Вы
верно угадали, что Ваше письмо много мне принесет слез
и горя... Болезнь Вас сделала жестоким!» 3
Некрасов на даче продолжал работать: он писал свои
критические обозрения — «Заметки о журналах» и регу­
лярно посылал их в «Современник». На свободе он вместе
с Боткиным читал «Илиаду» в переводе Гнедича, и в со­
знании Некрасова осада Трои греками невольно связы­
валась с героической эпопеей Севастополя. «...Теперь,
когда внимание всех трепетно приковано к театру вой­
ны,— писал он,— ...в это великое время «Илиада», как
полнейшее выражение героического настроения, читается
с наслаждением и сочувствием невыразимым» (IX, 264).
Он настолько был поглощен военными событиями, что
тогда же начал не шутя думать о поездке в Севастополь.
«Ты над этим не смейся,— писал он Тургеневу.— Это же-1
лание во мне сильно и серьезно — боюсь, не поздно ли
уже будет? А что до здоровья, то ему ничто не помешает
быть столько же гнусным в Севастополе, как оно гнусно
здесь» (30 июня 1855 г.). Но было и в самом деле поздно.
Положение осажденной крепости с каждым днем стано­
вилось все более безнадежным. 27 августа 1855 года рус­
ские войска покинули разрушенный город.
Свершилось! Рухнула твердыня,
Войска ушли... кругом пустыня,
Могилы... Люди в той стране
Еще не верят тишине...—
1 В. П. Боткин и И. С. Тургенев. Неизданная переписка,
М — Л.. 1930, с. 53.
2 «Литературное наследство», т. 53—54, с. 117.
3 Там же, с, 118—119.
82

так писал Некрасов в поэме- «Тишина», одном из самых
проникновенных своих сочинений.
В июле Панаева снова собиралась приехать в Москву.
10 июля Боткин писал Тургеневу: «Я живу с Некрасовым
в Парке, на даче, обращенной в доле. Перед нами лес
и рожь. Уединенно и славно. Живется нам очень хорошо.
Здоровье его кажется мне лучше стало — но оно зависит
от тепла — что-то скажет осень. Настроенность души у
него самая мирная. Авдотья может быть приедет сюда на
неделю» 1 (в этом же письме Боткин не упустил случая
заметить: «Я не люблю дидактических стихотворений Не­
красова»).
Панаева действительно приехала и поселилась на той
же даче, о чем Боткин тут же сообщил брату: «Я живу
в Парке с Некрасовым, который болен и вряд ли попра­
вится... На днях приехала к нам из СПБ Авд. Яковл. Пана­
ева и живет с нами. Для нее, как нарочно, были наверху
две прекрасные и свободные комнаты»2 (25 июля 1855 г.).
Авдотья Яковлевна на этот раз приехала не только уха­
живать за больным, но и закреплять начинавший нала­
живаться мир. «Она очень хороша теперь с ним: внима­
тельна и женственна...»,— отметил Боткин (5 августа) 3.
К летним месяцам 1855 года, проведенным на даче в
Петровском парке под Москвой, относятся хлопоты Не­
красова по поводу издания книги стихов. Первое упоми­
нание об этом замысле мы встречаем еще в апрельском
письме Тургенева: приглашая Некрасова погостить в
Спасском, он писал: «Ты бы здесь приготовил собрание
твоих стихотворений к печати, которое непременно надо
издать зимой» 4. Похоже, что автор письма уже что-то
знал о намерении Некрасова и теперь только напоминал
ему об этом.
В свой первый приезд Авдотья Яковлевна помогала
ему — переписывала в «особую тетрадь» его стихи. За­
ключив соглашение с московским издателем К. Т. Солда­
тенковым, Некрасов 7 июня вручил ему свою тетрадь.
Сюда вошли едва ли не все стихц, написанные весной
1855 года. А среди них была не только лирика, запечат­
левшая сложные отношения с любимой женщиной, но и
1 В. П. Боткин и И. С. Тургенев. Неизданная перепи­
ска, с. 62—63.
2 «Литературное наследство», т. 53—54, с. 118.
3 В. П. Боткин и И. С. Тургенев. Неизданная переписка,
с. 69.
4 И. С. Тургенев. Поли. собр. соя. и писем. Письма, т. ІГ,
с. 270.
83

многое другое; в это время розданы и образцы «городской»
лирики («Маша», «Свадьба», «Извозчик»), и «Памяти
Асенковой», и «Последние элегии», и, наконец, стихи
о себе, о своей поэзии. Возможно, именно мысли о смерти
вызвали желание определить значение своего труда. Вот
что говорит он о «рифмованных звуках» — о своих
стихах:
По не льщусь, чтоб в памяти народной
Уцелело что-нибудь из них...
Нет в тебе поэзии свободной,
Мой суровый, неуклюжий стих!
Нет в тебе творящего искусства...
Но кипит в тебе живая кровь.
Торжествует мстительное чувство,
Догорая, теплится любовь...

Здесь и горькое сомнение, обычное у Некрасова,— дойдут
ли его стихи до народа? Здесь и сомнения по поводу своего
«сурового стиха», явно не похожего на гладко банальные
стихи — те, что пишет «баловень свободы» и «друг лени»;
но здесь же и твердое сознание достоинства поэзии, пафос
которой составляет «...Та любовь, что добрых прослав­
ляет, // Что клеймит злодея и глупца...».
Те же, в сущности, мысли выражены и в другом моно­
логе о своих стихах: «Безвестен я. Я вами не стяжал // Ни
почестей, ни денег, ни похвал...» После этой декларации
непризнанности опять речь идет о том, чем явно гордится
поэт:
Но вами я не восхвалял глупцов,
Но с подлостью не заключал союза.

Что же касается строк об отсутствии «поэзии свобод­
ной» и неуклюжести стиха, то они сразу же вызвали про­
тесты со стороны современников, причем самых разных.
Например, Чернышевский, прочитав стихи в журнале,
писал Некрасову 24 сентября 1856 года: «Вам известно,
что я с этим не согласен. Свобода поэзии не в том, чтобы
писать именно пустяки, ...а в том, чтобы не стеснять своего
дарования произвольными претензиями и писать о том,
к чему лежит душа». «Теперь: тяжелый и неуклюжий
стих. Тяжестью часто кажется энергия... В чем состоит
неуклюжесть Вашего стиха, я решительно не понимаю» !.
Еще более энергично — ив печати! — возразил на некра1 Н. Г. Чернышевский. Поли. собр.
314—315.

84

соч.,

т.

XIV,

с.

совское самобичевание Аполлон Григорьев. В большой
статье о стихах Некрасова (в журнале «Время») он писал:
«Но ведь это очевидная неправда». А затем, приведя от­
рывок из поэмы «Тишина», полный, по его мнению, «вы­
сокого лиризма», критик полушутливо восклицал: «Поэт!
поэт! Что же вы морочите-то нас и «неуклюжим стихом»
и «догоранием любви»?» 1
Была в некрасовских стихах середины 50-х годов и еще
одна важная тема, которая укреплялась по мере того, как
обнаруживались признаки оживления и подъема в русском
обществе. Эта тема связана с именем и образом Белин­
ского. Еще в 1853 году, видимо, в связи с пятой годовщи­
ной со дня смерти критика, Некрасов написал о нем стихи,
которые озаглавил «Памяти приятеля». Но даже и под
этим названием их нельзя было напечатать в то время.
Они ждали своего часа, и час настал лишь после внезап­
ной смерти Николая I (многие считали, что покончил с
собой). Это случилось 18 февраля 1855 года, в разгар
Крымской войны, когда стала очевидной неизбежность
поражения — оно приближалось, несмотря на весь героизм
русской армии, неслыханную самоотверженность русских
солдат и офицеров. Трагический исход войны помог уви­
деть слабость крепостнической монархии, обнажил глубо­
кие язвы, разъедающие государственный организм и вы­
звал небывалое брожение во всех слоях общества.
Оживление, наступившее после смерти царя, дало
себя знать прежде всего в журналистике и литературе,—
она вздохнула свободнее после тягостного семилетнего
молчания с «замком на губах», по выражению Герцена.
Ликование, почти открыто выражалось в разных обще­
ственных кругах. Герцен писал в одном из писем: «Ну,
поздравляю, поздравляю, поздравляю! Мы пьяны, мы со­
шли с ума, мы молоды стали!»2 «Надо было жить в то
время, чтобы понять ликующий восторг «новых людей»,
точно небо открылось над ними, точно у каждого свалился
с груди пудовый камень...»,— вспоминал Н. В. Шелгу­
нов. «Тютчев прекрасно назвал настоящее время отте­
пелью» 3,— записала 10 апреля в своем дневнике В. С. Ак­
сакова, дочь С. Т. Аксакова. И даже умеренный А. В. Ни­
китенко заметил: «Для России, очевидно, наступает новая
1 А. А. Григорьев. Литературная критика. М., «Художест­
венная литература», 1967, с. 474, 486.
2 А. И. Герцен. Поли. собр. соя., т. VIII. М. Изд-во
АН СССР, 1956, с. 159.
3 Дневник В. С. Аксаковой, СПб., 1913, с. 66.
85

эпоха... Безотрадная страница в истории русского царство­
вания дописана до конца»
Некрасов, как поэт и как редактор, спешил использо­
вать хотя бы относительные цензурные послабления,
и первое, что он сделал,— напечатал в «Современнике»
стихи о Белинском. Он напечатал их в мартовском номере,
в том самом, который открывался стихами А. Н. Майкова
по поводу смерти Николая I. Царь, как известно, упорно
преследовал критика, боялся даже его имени. Запрет еще
не был отменен, поэтому стихи появились под названием
«Памяти приятеля». Но не трудно было догадаться, о ка­
ком приятеле говорил поэт, когда рисовал печальную
судьбу «запрещенного» деятеля:
Твой труд живет и долго не умрет,
А ты погиб, несчастлив и незнаем!
И с дерева неведомого плод,
Беспечные, беспечно мы вкушаем.

Это было только начало, с этого времени мысль Некра­
сова постоянно обращалась к памяти Белинского. Он стал
усердным пропагандистом его идей и взглядов. Во многих
поэтических произведениях Некрасова присутствует образ
Белинского, он как бы объединяет их в единый стихотвор­
ный цикл. Сюда относятся стихотворение «В больнице»,
поэма «В. Г. Белинский», стихотворение «Русскому писа­
телю» и, наконец, диалог «Поэт и гражданин», увенчи­
вающий весь цикл. Впрочем, к нему примыкает и напи­
санная позднее поэма «Несчастные». В основе цикла —
мысль о роли писателя и литературы в жизни русского
общества.
Вслед за Белинским Некрасов считал, что в стране, ли­
шенной свободы, литература остается единственной отду­
шиной и трибуной, становится выражением духовной
жизни общества, средством воспитания и внутреннего
освобождения человека. Именно об этом говорил он в одном
из писем к Л. Толстому: «Роль писателя есть прежде всего
роль учителя и, по возможности, заступника за безгласных
и приниженных» (3 сентября 1856 г.). Этой теме он по­
свящал не только стихи, но и критическую прозу, «Замет­
ки о журналах», которые начал вести в «Современнике»,
как только ослабел цензурный гнет. «Нет науки для
науки, нет искусства для искусства,— все они существуют
для общества, для облагорожения, для возвышения чело1 А. В. Никитенко. Дневнпк, т. 1. М., Гослитиздат, 1955,
с. 403.
'• ■
8й

века...» (IX, 296) ,— писал Некрасов в одной из своих ста­
тей. С этих позиций обращался он со страниц журнала и
к «русскому писателю»:
Напрасно быть толпе угодней
Ты хочешь, поблажая ей —
Твое призванье благородней,
Писатель родины моей!
Ее ты знаешь: не угодник
Полезен ей. Пришла пора!
Ей нужен труженик-работник
На почве Мысли и Добра.

Так Некрасов определял миссию писателя-граждани­
на, противопоставив ему писателя, который угождает
«толпе» усыпляющей лестью. Конечно, он помнил при
этом о заветах своего учителя. Это подтверждает тот факт,
что приведенные восемь строк были задуманьі им как речь
умирающего Белинского, обращенная к молодым писате­
лям — в поэме «В. Г. Белинский», Но поэму невозможно
было опубликовать, и Некрасов напечатал речь-завещание
Белинского отдельно, как самостоятельное стихотворение
(позднее оно вошло в измененном виде в состав диалога
«Поэт й гражданин»).
Что же касается поэмы о Белинском, то она представ­
ляет собой поэтический апофеоз, гимн памяти учителя.
В поэме обрисован жизненный путь Белинского (без осо­
бого стремления к точности), дана картина литературной
жизни («Тогда все глухо и темно // В литературе нашей
было.,,») и общественной атмосферы тех леті
Потребность сильная была
В могучем слове правды честной,
В открытом обличеньи зла...

Вот на эту-то потребность и откликнулся Белинский
со всем своим темпераментом:
Не пощадил он ни льстецов,
Ни подлецов, ни идиотов.
Ни в маске жарких патриотов,
Благонамеренных воров!

Конечно, такие стихи даже и в новых условиях невоз­
можно было напечатать, тем более, что речь шла в них
уже не только о литературе, а далеко вышла за ее преде­
лы. Позднее поэму кто-то доставил Герцену, и он поместил
ее в альманахе «Полярная звезда» (1859).
Стихотворный цикл, в центре которого оказался образ
Белинского, отмечен ораторским пафосом, высокой публи­
87

цистичностью; он осуществлялся в связи с требованиями
времени, отражая известные сдвиги в сознании обще­
ства. Белинский явился для поэта первым воплощением
положительного идеала, в котором нуждалось общество,
носителем передовых идей, примером гражданского муже­
ства. Стихи о нем открыли будущую галерею некрасовских
поэтических портретов русских деятелей: Добролюбова,
Чернышевского, Шевченко, Писарева.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
...Все симпатии его были
на стороне Чернышевского.
В. И. Ленин

В августе, перед тем как отправиться из Москвы до­
мой, Некрасов долго обдумывал, как и где провести зиму:
ехать лечиться за границу или не ехать? «...Может быть,
останусь на зиму в Петербурге — на новых основаниях,
то есть найму себе особую квартиру и, как сурок, залягу
в ней до теплой весны, оградив себя от всяких вещей,
возмущающих спокойствие» (6 августа 1855 г.). Так он
и поступил, решив, что покой важнее всего. Уже через
две недели после отъезда из Москвы, он писал Боткину,
с которым расстался в самом благодушном настроении:
«Сижу дома. Кстати о моем доме. Я нанял квартиру в
Малой Конюшенной, в доме Имзена Ч В ней тепло, сухо
и просторно, тишина, удобство и спокойствие также не
чужды ей... если б ты был так мил, что остановился бы
у меня... а? Это было бы для меня праздником...» (1 сен­
тября 1855 г.).
Квартире в доме Имзена, где Некрасов прожил в оди­
ночестве всю зиму, суждено было видеть в своих стенах
едва ли не всех лучших тогдашних литераторов. Здесь
бывали Гончаров, Островский, Чернышевский, Григоро­
вич, Фет, Боткин, Анненков, Писемский, Майков, братья
Жемчужниковы, Дружинин... Сюда Тургенев привел и
Льва Толстого, который приехал в столицу 21 ноября,
прямо из Севастополя. Он тотчас захотел увидеть Некра­
сова, своего первого редактора, провел с ним — в раз­
говорах — целый день, после, чего стал часто бывать в
Малой Конюшенной.
1 Ныне улица Софьи Перовской, д. 10.

88

Все посетители некрасовской квартиры были очарова­
ны обаятельным двадцатисемилетним офицером и его
увлекательными рассказами. «Милый, энергический, бла­
городный юноша — сокол!., а может быть, и — орел...
Некрасив, но приятнейшее лицо, энергическое, и в то же
время мягкость и благодушие: глядит, как гладит. Мне
он очень полюбился»,— признавался Некрасов в одном из
писем (24 ноября 1855 г.).
Они собирались почти каждый день у Некрасова, чи­
тали стихи и прозу, обменивались мнениями. Это стало
почти традицией. Им казалось, что наступает время сво­
бодного расцвета литературы, что их кружок представляет
собой некое единство, спаянное дружбой и художествен­
ными интересами. Примерно так же, должно быть, думал
и Некрасов, радуясь обилию талантов, готовых служить
«Современнику», и ощущая себя в центре дружеского
кружка. Он много работал, писал, здоровье его — после
возвращения из Москвы — стало улучшаться, что удив­
ляло его самого («...Мне делается лучше, чего я никак не
ожидал»).
Друзья замечали эту перемену, о которой в конце года
рассказал Тургенев в письме к Анненкову: «Некрасов
уже более трех месяцев не выходит — он слаб и хандрит
по временам — но ему лучше — а как он весь просветлел
и умягчился под влиянием болезни, что из него вышло —
какой прелестный, оригинальный ум у него выработался —
это надобно видеть, описать этого нельзя» (9 декабря
1855 г.). Тургеневу нельзя отказать в наблюдательности,
поэтому нет сомнений в правдивости набросанного им
портрета. Тем более, что он часто бывал в эти месяцы у
Некрасова, читал ему новые главы повести «Рудин», кото­
рую дорабатывал и заканчивал для «Современника».
Но не только тургеневская повесть порадовала Некра­
сова. Толстой прочел в кружке первую часть «Юности»
и очерк «Севастополь в августе», Гончаров — отрывки из
«Обломова», Дружинин читал свой перевод «Короля
Лира», это дало повод для споров о Шекспире, в которых
участвовал и Толстой,— уже тогда начали сказываться
его парадоксальные суждения о великом драматурге.
Некрасов был доволен переводом, это отметил Дружинин
в своем дневнике 21 декабря: «Вчера... прочел Тургеневу
первые сцены моего перевода Лира. Дни за два я читал
их Некрасову, который приветствовал их с восхищением».
А через несколько дней, 26 декабря 1855 года сам Некра­
сов прочел в кружке почти законченную поэму «Саша»,
89

о чем сохранилась запись в дневнике А. Н. Майкова; он
расценил поэму как лучшую вещь «всей современной
поэзии»
В сентябре Некрасов приобрел для «Современника»
совершенно неожиданные, необычные для печати того
времени и очень порадовавшие его материалы: записи
солдатских рассказов о войне — они по-своему дополняли
севастопольские рассказы и очерки Толстого. Произошло
это так. «...На днях приходит ко мне незнакомый юноша —
из Одессы — с тетрадкой солдатских рассказов, которые
он записал со слов солдат раненых, беспрестанно приво­
зимых в Одессу. В числе этих рассказов один оказался
удивительный. ...Солдат... должно быть, человек с большим
талантом — наблюдательность, юмор, мягкость — и бездна
русского. Я в восторге» (17 сентября 1855 г.).
Вскоре Некрасов начал печатать в журнале рассказы
рядовых солдат и матросов, а в своих «Заметках о жур­
налах» отозвался об этих записях с большой похва­
лой: он. увидел в них выражение подлинной жизненной
правды .
В тех же «Заметках» он рекомендовал читателям пу­
тевые очерки Гончарова «Фрегат «Паллада», только что
привезенные им из кругосветного плавания. Он дал самую
высокую оценку работе Анненкова над изданием сочине­
ний Пушкина, над его биографией, расценив этот труд как
большую общественную заслугу.
Он привлек к участию в «Современнике» Островского
и печатал его пьесы, стараясь в то же время предостеречь
«нашего первого драматического писателя» от некоторых
славянофильских увлечений. Он преклонялся перед лири­
ческой силой стихов Фета и охотно помещал их в журнале.
По поводу «Дианы» («Богини девственной округлые чер­
ты...») он писал в «Заметках о журналах» за октябрь
1855 года: «Всякая похвала немеет перед высокой поэзиею
этого стихотворения, так освежительно действующего на
душу...» (IX, 336).
Словом, у редактора «Современника» были основания
заявить в одном из своих обзоров (за февраль 1856 г.),
что «...оживление русской литературы, о котором мы не­
давно говорили, продолжается. Лучшие современные та­
ланты, как бы соревнуя друг другу, дарят публике произ­
ведения, которые обещают сделать нынешний год
памятным в нашей литературе» (IX, 384).
1 «Русская литература» 1977, № 3, с, 101.

90

Однако идиллических настроений и «благодушия»,
привезенного из Москвы, хватило ненадолго. Очень скоро
Некрасов ощутил приметы серьезных разногласий между
участниками кружка. И чем заметнее нарастало обще­
ственное движение в стране, чем оживленнее становилась
деятельность литературных журналов, тем яснее обнару­
живалась тенденция к идейному размежеванию между
журналами, между литераторами. Начиналась борьба
двух направлений в общественном и умственном движении
середины века, столкновение двух мировоззрений — ^иберально-дворянского, с одной стороны, и революционнодемократического, с другой.
Мы помним, как Боткин еще в разгар дружбы с Некра­
совым заявлял о своем неприятии его «дидактических»
стихов. Дружинин, находясь также в дружеских отноше­
ниях с Некрасовым и отдавая должное его поэтическому
таланту, все же решительно отвергал те стихи, что носили
программный характер, то есть прямо выражали обще­
ственную позицию поэта. Так, прочитав в журнале стихо­
творение «Русскому писателю», он кратко отметил в днев­
нике: «Плохие стихи к русскому писателю» (10 июня
1855 г.). До поры до времени эти разногласия оставались
приглушенными. Однако в понимании литературы и ее
задач постепенно, но с большой остротой начали сказы­
ваться непримиримые противоречия, разделявшие два
лагеря.
В переломные эпохи всегда ярче проявляются позиции
разных общественных групп и направлений. Обнаружи­
лось, что часть сотрудников «Современника», еще недавно
выступавших в некоем единстве, убеждена в полной неза­
висимости искусства от житейских треволнений, от боль­
ших современных вопросов. Некрасов же придерживался
прямо противоположных взглядов, опираясь на мысли
Белинского, на поддержку Чернышевского.
Молодой критик сравнительно недавно, с 1854 года,
начал печататься, а потом и работать в редакции. Поручив
ему отдел критики и библиографии, Некрасов проявил
свою обычную проницательность. Первые же выступления
Чернышевского (а среди них была замечательная статья
«Об искренности в критике») вызвали интерес и полеми­
ческие отклики в литературно-журнальных кругах. Была
замечена резкая перемена в критическом отделе «Совре­
менника», которым до этого руководили Дружинин и
Анненков. Некрасов очень быстро понял, что именно
с Чернышевским связано будущее журнала, Этого не по­
91

нимала та часть кружка, которую духовно еще возглавлял
Дружинин, которой сочувствовал Тургенев. Не понимала
до тех пор, пока Чернышевский не затронул прямо их
взгляды и вкусы.
В мае 1855 года в актовом зале университета он защи­
тил диссертацию «Об эстетических отношениях искусства
к действительности», где были громко высказаны новые
взгляды на искусство, вызвавшие раздражение у защит­
ников его автономии. Однако Некрасов сразу оценил пра­
воту Чернышевского, начавшего борьбу против либераль­
но-дворянских идеологов именно с вопросов эстетики.
Развивая идеи Белинского, он стремился поддержать
гоголевское направление, вырвать оружие из рук его
противников, разрушить самые основы идеалистических
теорий в области эстетики. Этой же цели служила и боль­
шая работа молодого критика «Очерки гоголевского пе­
риода русской литературы», которая начала печататься
в «Современнике» с конца 1855 года.
Некоторые участники кружка в первое время стара­
лись не замечать Чернышевского, им казалось, что не так
уж трудно будет уговорить Некрасова отказаться от
неприятного и чуждого им сотрудника. Например, Боткин
вполне серьезно советовал ему заменить Чернышевского
Аполлоном Григорьевым. В апреле 1856 года он писал:
«При твоем контроле Григорьев был бы кладом для жур­
нала...» Эту мысль поддержал и Тургенев, начавший даже
переговоры с Григорьевым, хотя Некрасов вовсе не соби­
рался брать его в сотрудники.
Чтобы поддерживать Чернышевского, Некрасову при­
ходилось вступать в острые противоречия со старыми
друзьями, а они еще имели на него немалое влияние. Ведь
рука об руку с ними выходил он когда-то на трудный
журнальный путь. И неудивительно, что Некрасов в пер­
вое время испытывал известные колебания, когда речь
заходила о выборе и оценке сотрудников. Еще в Москве,
живя на даче, поддался он на уговоры Боткина и написал
письмо Дружинину, в котором похвалил его статьи о Пуш­
кине, а самого Дружинина пригласил «возобновпть уча­
стие» в «Современнике». Вряд ли он мог серьезно думать
о возможности «совместить» Дружинина с Чернышевским.
И все-таки пригласил.
Прошло немногим больше месяца, и Некрасов, вырвав­
шийся из объятий Боткина, вернулся в Петербург. Когда
ему попались на глаза насмешливые выпады Дружинина
против последователей Гоголя и против Чернышевского,
92

он без всяких церемоний дал Дружинину суровую отпо­
ведь: «...Нахожу, что Дружинин просто врет и врет без­
надежно, так что и говорить с ним о подобных вещах
бесполезно... Дружинин поглядел бы прежде всего на себя.
Что он произвел изрядного (в сфере искусства) ? — «Полиньку Сакс», но она именно хороша потому, что в ней
есть то, чего нет в дальнейших его повестях. И кабы
Дружинин продолжал итти по этой дороге, так верно, был
ближе даже и к искусству, о котором он так хлопочет»
(16 сентября 1855 г.).
Мысль Некрасова глубока и верна: отойдя от завоева­
ний первой повести, Дружинин отошел от общественно
значимых вопросов, а значит, отошел дальше и от искус­
ства. Эта мысль близка взглядам Чернышевского, за кото­
рого Некрасову приходилось вступаться не раз, поскольку
старые сотрудники журнала не могли примириться с его
твердой и ясной позицией, с независимостью его сужде­
ний. Не только Боткин, не только Тургенев, называвший
книгу Чернышевского об искусстве «поганой мертвечи­
ной», но и Толстой заявлял Некрасову о своем неприятии
эстетических идей нового сотрудника. Толстой считал,
что Некрасов сделал «великую ошибку», упустив Дружи­
нина.
Все это огорчало и сердило Некрасова, и он писал об
этом в Ясную Поляну, пытаясь переубедить Толстого.
А Тургеневу жаловался: «Больно видеть, что Толстой
личное свое нерасположение к Чернышевскому, поддер­
живаемое Дружининым и Григоровичем, переносит на
направление, которому сам доныне служил и которому
служит всякий честный человек в России» (18 декабря
1856 г.).
Беспокойство Некрасова за судьбу журнала, который
мог лишиться лучших своих сотрудников, то есть круп­
нейших современных писателей, легко понять. Как и Чер­
нышевский, он готов был отказаться от участия критиковлибералов, все более откровенно не желавших поддержи­
вать направление «Современника». Но потерять таких
писателей, как Толстой и Тургенев, как Островский
и Григорович, было невозможно. Тем более, что они явно
не принадлежали к «дружипинскому» направлению, как
художники не имели ничего общего с теорией «чистого»
искусства. Наоборот, Некрасов и Чернышевский ценили
их постоянное внимание к народной жизни, к обществен­
ным вопросам. Главную черту дарования Толстого Некра­
сов определял как стремление к трезвой и глубокой

правде. «Это именно то,— писал Некрасов самому Толсто­
му,— что нужно теперь русскому обществу: правда —
правда, которой со смертию Гоголя так мало осталось
в русской литературе... Эта правда в том виде, в каком
вносите Вы ее в нашу литературу, есть нечто у нас совер­
шенно новое...» (2 сентября 1855 г.).
И вот в стремлении укрепить позиции журнала Некра­
сов выдвинул план, новый для тогдашней журналистики.
Он предложил Толстому, Тургеневу, Островскому и Гри­
горовичу заключить договор с редакцией, согласно кото­
рому они должны были с 1857 года сотрудничать только
в «Современнике». За это постоянство они получали право
участвовать в общих доходах журнала.
14 февраля 1856 года состоялся «генеральный обед у
Некрасова» (выражение Дружинина), где план был об­
сужден и принят: эти писатели согласились подписать
«обязательное соглашение» об исключительном сотрудни­
честве в некрасовском журнале. Вскоре на его страницах
появилось извещение, из которого читатели узнали, что
«все новые беллетристические произведения названных
писателей... начиная с 1857 года будут появляться исклю­
чительно в «Современнике». Нет надобности говорить, что
от того выиграют и читатели «Современника», и писатели,
участвующие в договоре, и достоинство журнала»
(XII, 185). Некрасов возлагал большие надежды на этот
свой замысел, хотя в журнальных кругах уже начался
шум по поводу необычного способа привлечения писате­
лей, толковали даже об их «закабалении» и т. д.
Имена четырех писателей, связавших себя «условием»
с журналом, больше года украшали зеленую обложку
«Современника». Однако свои обязательства они по раз­
ным причинам выполняли неохотно, писали мало. Посте­
пенно становилось ясно, что деловое начинание Некра­
сова — свидетельство его дальновидности и широты взгля­
дов — не могло осуществиться так, как было задумано.
И суть была не в том, что Толстой, например, вернувшись
в Ясную Поляну, пожалел, что поторопился подписать
соглашение, будто бы обязывающее его писать по прину­
ждению. Суть дела была в том, что менялись исторические
обстоятельства, обострялись общественные противоречия
и все более обнажались разногласия среди литераторов.
Давние сотрудники журнала уже не могли чувствовать
себя непринужденно в новой атмосфере, которая опреде­
лялась влиянием Чернышевского, позицией самого Некра­
сова, а позднее и взглядами Добролюбова.
94

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
...А Некрасова стихотворения,
собранные в один фокус,— жгутся.
Тургенев, 1856

11 августа 1856 года Некрасов отправился в свое пер­
вое заграничное путешествие. Он чуть ли не целый год
готовился к этой поездке, но все откладывал ее по разным
причинам. Доктора советовали ему побывать у венских
знаменитых врачей, а зиму провести в Италии. В Риме
его давно ждала Авдотья Яковлевна, уехавшая еще вес­
ной. Уладив дела журнальные, послав московскому изда­
телю окончательно отработанную и подписанную цензором
рукопись будущей книги, Некрасов накануне отъезда
объявил Чернышевскому, что оставляет «Современник»
на его попечение. Свое решение он подтвердил специаль­
ным документом:
«Милостивый государь Николай Гаврилович. Уезжая
на долгое время, прошу Вас, кроме участия Вашего в раз­
ных отделах «Современника», принимать участие в самой
редакции журнала и сим передаю Вам мой голос во всем..,
так, чтоб ни одна статья в журнале не появлялась без
Вашего согласия, выраженного надписью на корректуре
или оригинале» (10 августа 1856 г.).
В те времена путь из России в Европу был таков: из
Петербурга морем плыли до Штеттина, затем по железной
дороге до Берлина. Оттуда Некрасов поездом добрался до
Вены, где его встретила Авдотья Яковлевна, приехавшая
из Рима. Вскоре они вместе отправились в Италию и, по­
бывав по дороге в нескольких городах, прожив восемь
дней в Венеции, которая их очаровала, 20 сентября яви­
лись в Рим. Здесь остались на зиму.
В Риме нашлось много знакомых. Здесь жили и рабо­
тали русские художники, вскоре приехал Фет с больной
сестрой. Нанес визит Некрасову Петр Михайлович Кова­
левский, поэт, сотрудник «Современника». Из его воспо­
минаний мы узнаем подробности этого визита; не лишены
интереса и те размышления, на которые его навела рим­
ская встреча: «Остановился Некрасов в одном из первых
отелей на Испанской площади, где я навестил его на дру­
гой же день. Встретила меня нарядная и эффектная
брюнетка... его самого не было дома... Эта неожиданная
встреча, этот отель и эта красивая женщина вызвали не­
вольно из памяти первую мОю встречу Некрасова на
93

Невском проспекте, дрогнувшего в глубокую осень в лег­
ком пальто и ненадежных сапогах, помнится, даже в со­
ломенной шляпе с толкучего рынка...»
После долгой разлуки и серьезных конфликтов Некра­
сову и Панаевой жилось легко и беспечно. В первом же
письме Тургеневу из Рима Некрасов с удовольствием
рассказывал, как Авдотья Яковлевна ожила после его
приезда, как была ему рада. «Должно быть, ей было очень
тут солоно, или она точно меня любит больше, чем я ду­
мал. Она теперь поет и попрыгивает, как птица, и мне
весело видеть на этом лице выражение постоянного до­
вольства,— выражение, которого я очень давно на нем не
видал» (21 сентября 1856 г.).
Нечасто такие признания случалось делать Некрасову.
И выражение довольства на ее лице, по всей вероятности,
скоро стало исчезать; из его писем к Тургеневу, с кото­
рым он был наиболее откровенен, мы узнаем, что
приступы обычной хандры вскоре начали преследовать
его и в Риме: «...день, два идут хорошо, а там смотришь —
тоска, хандра, недовольство, злость... всему и есть при­
чины и, пожалуй, нет...» (9—17 октября 1856 года). В та­
кие дни он начинал жалеть, что приехал, уверял (в пись­
мах), что приносить жертвы не в его характере и сетовал
на свою «хандрящую натуру». Но тут же признавал, что
делает «бессовестную вещь», то есть не умеет ценить
искреннего расположения своей спутницы.
Переменчивость настроения, впрочем, не всегда была
вызвана семейными отношениями: «По наклонности к
хандре и романтизму иногда раздражаюсь здесь от бес­
численных памятников человеческого безумия, которые
вижу на каждом шагу» (29 октября 1856 г.). К числу
таких «памятников» он относил невероятное «религиозное
шарлатанство», которое наблюдал в дни рождественских
торжеств. В письмах этого времени нашла выражение
обычная некрасовская социальная зоркость. «Кроме при­
роды, все остальное производит на меня скорее тяжелое,
нежели отрадное впечатление» (21 сентября/3 октября
1856 г.),— писал он.
И в то же время он постепенно привыкал к новой
жизни в «вечном» городе. «Сборное место здесь Monté
Ріпсіо, гора в самом центре города — там я провожу боль­
шую часть дней от 12 до 4 часов, пилит музыка и бродит
1 Н. А. Некрасов в воспоминаниях и документах. Л., 1930,
с. 222—223.

96

разноплеменная толпа. Рим я очень полюбил» (28 декабря
1856 г.). Он «шатался по Колизею», бывал в опере, даже
взбирался под купол святого Петра. Но при этом ни на
минуту не забывал далекую родину. Его мучили неотвяз­
ные воспоминания и сравнения. «Возврат к впечатлениям
моего детства стал здесь моим кошмаром,— писал он
Тургеневу в Париж,— верю теперь, что на чужбине живее
видишь родину, только от этого не слаще и злости не
меньше» (29 октября 1856 г.). И Музу его по-прежнему
волновали только русские дела и заботы:
В Германии — я был как рыба нем,
В Италии — писал о русских ссыльных...

Примечательно, что «впечатления детства», упомянутые
в письме к Тургеневу и как кошмар преследовавшие его
на чужбине, нашли прямое отражение в задуманной здесь
поэме «Несчастные» — о русских ссыльных: ее начальные
строфы целиком посвящены «воспоминаньям юных лет»,
матери («Там угасает, как рабыня, // Святая женская
душа»), своему детству.
Тема русских ссыльных давно манила Некрасова, но
теперь она вдруг оказалась возможной, незапретной. Дело
в том, что по случаю коронации Александра II в России
в это время было объявлено прощение «государственным
преступникам», то есть декабристам, им разрешалось воз­
вратиться из ссыльных мест. И поэт принялся за работу
над новым сочинением. В рамки большой поэмы вмести­
лись и автобиографические эпизоды, и мысли о себе, и за­
рисовки жизни столичного города с его туманными рассве­
тами, горем, блеском и нищетой, а также и светлые кар­
тины сельской природы, полной красок и звуков.
Тематическую пестроту первой части поэмы сменяет
целеустремленность второй ее половины, в центре которой
образ политического ссыльного по кличке Крот. Тихий,
больной человек, закованный в цепи, он преображается,
когда произносит свои пламенные речи, обращенные к
«клейменым каторжникам»: «Корит, грозит! // Дыханье
трудно, // Лицо сурово, как гроза...» Только самые очер­
ствевшие отказывались тогда внимать его словам:
В них сердце превратилось в камень,
Навек оледенела кровь...
Но в ком, как под золою пламень,
Таились совесть и любовь,
Тот жадно ждал беседы новой,
С душой уверовать готовой...
4 В. В. Жданов

97

Благородный облик Крота, призывы жить для других,
скорбные мысли о вековой покорности народа («О, Русь,
когда ж проснешься ты...»), вера в его скрытые силы
(«Покажет Русь, что есть в ней люди,// Что есть грядущее
у ней») — все это производило неотразимое впечатление
на каторжников, делало их другими людьми. Из уст Крота
они услышали о революционных деятелях — декабристах
или, может быть, петрашевцах:
Узнали мы таких людей,
Перед которыми поздней
Слепой народ восторг почует..,

Достоевский рассказывает в «Дневнике писателя», что
Некрасов, подарив ему книгу своих стихов (по-видимому,
издание 1863 года), указал на поэму «Несчастные» и ска­
зал: «Я тут об вас думал, когда писал это» (то есть об
моей жизни в Сибири), «это об вас написано» Конечно,
поэт думал не только о Достоевском. Образ Крота носит,
несомненно, собирательный характер, в нем отразились
черты не только петрашевца Достоевского, но и других
политических изгнанников — жертв николаевского терро­
ра; особую окраску придает этому образу его сходство с
Белинским — оно угадывается в наружности, в речах,
в суждениях о будущем России, в предсмертном пророче­
стве о мятеже на площади: «Восторгом взор его сиял, // На
площади, среди народа, Ц Ему казалось, он стоял // И го­
ворил...».
«...На чужбине живее видишь родину» — и эти слова
Некрасова (из письма к Тургеневу) также подтверждены
многими мотивами поэмы, в частности, постоянным обра­
щением к теме далеких родных полей, картинам крестьян­
ской жизни и труда. Мысли этого рода не покидали поэта,
и он щедро отдавал их своему герою:
Теперь,— он говорил,— у нас,
На нашей родине далекой,
Еще тепло... Закат горит,
Над божьим храмом реют птицы,
Домой идут с работы жницы,
Въезжая на гору, скрипит
Снопами полная телега;
Играя, колос из снопа
Хватает сытый конь с разбега
И ржет...

1 Ф, М, Д о с т о е в с к и й, Поли, собр, художестр, произв., т. 11,
с. 343.
сз

Работал он над поэмой с необычайным увлечением,
даже отложив задуманную поездку в Париж, к Тургеневу.
«Я не писал к тебе потому, что работал. 24 дни ни о чем
не думал я, кроме того, что писал. ...Что дышло, не знаю,—
мучительно желал бы показать тебе...» (25 ноября 1856 г.)\
Но полностью осуществить свой замысел поэту так и не
удалось. Тем более, что его начали одолевать сомнения —
можно ли будет напечатать поэму даже в новых условиях?
Тогда он решил сам пойти навстречу цензуре: «Кончивши,
начну ее <поэму> портить; может и пройдет, если вста­
вить несколько верноподданнических стихов» (6 декабря
1856 г.).
Он так и сделал. £ тексте поэмы, напечатанной в «Со­
временнике» (1858, № 2), после слов «И до Сибири отда­
ленной // Прощенья благовест достиг», появились строки:
Взрыдав душою умиленной,
Мы п^ли ний;, благодаря
Нас нё забывшего царя.

Эти «верноподданнические стихи», облегчившие появ­
ление поэмы, Некрасов вычеркнул, как только пришло
время включить ее в новый сборник стихов (вышел
в 1861 г.).
Мысль о России так прочно владела поэтом, что после
темы о политических изгнанниках он сразу же обратился
к другой русской теме тОгд времени — только что закон­
чившейся Крымской войне. Там же в Риме, в том же
декабре 1856 года он начал писать стихи об этом:
Свершилось! Мертвые отпеты,
Живые прекратили плач,
Окровавленные ланцеты
Очистил утомлеййый врач.
Военный поп, сложив ладони,
Творит молитву небесам.
И севастопольские кони
Пасутся мирно... Олава вам!

В стихах воспет подвиг Севастополя, «твердыни, избранной славой», набросана выразительная картина тра­
гических и кровавых событий: «Носили там людей
к погосту, // Как мертвых пчел, теряя счет...» Но
идейно-смысловой центр стихотворения не в этом, а в
признании героизма народа, одержавшего великую
нравственную победу, несмотря на военное пораже­
ние царизма. Именно об этом говорится в известных
стихах:
4*

99

Народ-герой! в борьбе суровой
Ты не шатнулся до конца,
Светлее твой венец терновый
Победоносного венца!

Позднее, по возвращении на родину, стихи о войне,
написанные вдалеке, поэт включил в небольшую поэму
«Тишина».
С большим опозданием он узнал о том, что в Москве
19 октября 1856 года вышла из печати книга «Стихотво­
рения Н. Некрасова». Первые сообщения о выходе книги
и о небывалом ее успехе дошли до Рима вряд ли раньше
середины ноября. Чернышевский только 5 ноября написал
Некрасову, что 500 экземпляров книги, привезенных в
Петербург, разошлись в два дня. И прибавил: «Восторг
всеобщий. Едва ли первые поэмы Пушкина, едва ли
«Ревизор» или «Мертвые души» имели такой успех, как
Ваша книга» L Некрасов сердился, находя неуместными
эти сравнения, однако письма других современников под­
тверждают, что книга в самом деле произвела сильнейшее
впечатление на первых ее читателей.
Послушаем их голоса. «Стихотворения Некрасова шиб­
ко идут и в это короткое время книгопродавцы взяли
у издателя до 1400 экземпляров. Не было примера со
времени Пушкина, чтоб книжка стихотворений так сильно
покупалась»,2 — сообщает Боткин из Москвы Тургеневу
в Париж. Тургенев тут же пересылает эту новость Герцену
в Лондон: «Из России я имею известие о громадном
и неслыханном успехе «Стихотворений» Некрасова.
1400 экземпляров разлетелись в две недели; этого не бы­
вало со времен Пушкина» 3. М. Н. Лонгинов пишет из
Москвы Тургеневу о сильном впечатлении, которое произ­
водят стихи Некрасова, и называет его сборник «самой
многознаменательной» книгой нашего времени. Тургенев
же отвечает: «Я никогда не сомневался в огромном успехе
стихотворений Некрасова. Радуюсь, что мои предсказания
сбылись... Что ни толкуй его противники — а популярнее
его нет теперь у нас писателя...» 4,
1 Н. Г.
2 В. П.
с. 104.
3 И. С.
с. 44.
4 Т ам

Чернышевский. Поли. собр. соч., т. XIV, с. 321.
Боткин и И. С. Т у р г е н е в. Неизданная переписка,
Тургенев, Поли, собр, соч, и писем, Письма, т. III,

же, с. 37.

100

Титульный лист первого издания «Стихотворений» Н, Некрасова,

Некрасов, ^онечно, был доволен такими новостями.
«О книге моей пишут чудеса,— голова могла бы закру­
житься». Успех книги, включивший все лучшее, написан­
ное за десятилетие, но разбросанное по журнальным стра­
ницам, вполне понятен: только теперь перед читателем во
весь рост выросла фигура поэта в ее подлинном величии и
своеобразии.
Строго продуманная композиция книги усиливала впе­
чатление, производимое стихами. Несколько разделов, из
которых состоял сборник, включали всего 73 стихотворе­
ния: стихи о городской бедноте (в том числе «Извозчик»,
«На улице»), о крестьянстве («В дороге», «Влас», «В де­
ревне»), сатирические стихотворения («Псовая охота»,
«Нравственный человек», «Колыбельная песня», «Филан­
троп», «Отрывки из путевых записок графа Гаранского»),
поэму «Саша», стихи о призвании поэта («Блажен незло­
бивый поэт...», «Муза»), антикрепостнические стихи авто­
биографического характера («Старые хоромы», «В неведо­
мой-глуши, в деревне полудикой...»), лирику «панаевского»
цикла... Открывал сборник стихотворный диалог «Поэт и
гражданин». Некрасов закончил его и прислал издателю
уже после того как сборник был сверстан — летом 1856 го­
да, поэтому диалог был набран отдельно, крупным шриф­
том, с особой пагинацией.
Диалог как нельзя лучше отвечал своему назначению —
он должен был служить программным введением к кни­
ге. Это сразу отметили современники. Один из них
(Е. Колбасин) писал по этому поводу: «Какую славную
придумал Некрасов увертюру для своей суровой музы­
ки... Так и гудит главный мотив всей его музы...» Поэти­
ческий манифест, созданный Некрасовым, вобрал в себя
традицию русской гражданственной лирики и заветы Бе­
линского, призывавшего писателя быть сыном своего об­
щества и своего народа, слить свои интересы с его интере­
сами. Но это был манифест нового времени, кануна
60-х годов, и в нем нашли свое место политически заост­
ренные формулы революционно-гражданской лирики, сме­
лые призывы, ставшие крылатыми:
Поэтом можешь ты не быть,
Но гражданином быть обязан.

Или:
Иди в огонь за честь отчизны,
За убежденье, за любовь...

Особенность и сила диалога «Поэт и гражданин» в
том, что это был не только литературный манифест — речь
102

шла об острых современных вопросах, о политической
борьбе. Устами гражданина поэт осуждает бездействую­
щих, тех, кто хочет остаться в стороне — «богатых словом,
делом бедных». Он напоминает об истинной гражданской
доблести и указывает, где надо искать исторические при-меры такой доблести:
Когда же... Но молчу. Хоть мало
И среди нас судьба являла
Достойных граждан... Знаешь ты
Их участь?.. Преклони колени!.*

Конечно, здесь разумеются и декабристы, и петрашев­
цы, казненные и сосланные,— именно их увенчивает поэт
званием «достойных граждан». И князь П. А. Вяземский,
бывший тогда, как товарищ министра просвещения, одним
из руководителей цензуры, был прав: «...Тут идет речь не
о нравственной борьбе, а о политической, ...здесь говорит­
ся не о тех жертвах, которые каждый гражданин обязан
принести отечеству, а говорится о тех жертвах и опасно­
стях, которые угрожают гражданину, когда он восстает
против существующего порядка...» 1 Цензор-аристократ
расценил «Поэта и гражданина» как памфлет на «корен­
ное устройство общества».
Вот такое вступление-увертюру предпослал Некрасов
сборнику своих стихов.
Пока он радовался триумфальному успеху книги и —
тогда же — находился в самом «жару работы» над поэмой
«Несчастные»,-в Петербурге собирались тучи — над ним
и над «Современником». Слухи об этом дошли до Рима в
начале декабря. Некрасов узнал, что в ноябрьском номе­
ре журнала появились три его стихотворения, их перепе­
чатал Чернышевский из только что вышедшего сборника:
«Поэт и гражданин», «Забытая деревня» и «Отрывки из
путевых записок графа Гаранского». Все они впервые
увидели свет в сборнике, все принадлежали к числу са­
мых ярких, самых острых в социальном отношении некра­
совских стихотворений. Это, конечно, понимал Чернышев­
ский, когда — с ведома Панаева — решил включить три
названные вещи в свою информационную заметку о выхо­
де книги.
Оказывается, стихи, которые могли бы пройти незаме­
ченными в книге, были сразу замечены в журнале: в са­
мых высоких сферах проявляли интерес к популярному и
слывшему «крамольным» изданию. О дерзких стихах доло­
1 «Литературное наследство», т. 53—54, с, 215—216.

103

жили Александру II. Пришли в движение все цензурные
инстанции. Цензор Бекетов был отстранен от «Современ­
ника» за неблагонадежность. Министр просвещения вы­
звал к себе Панаева, как одного из редакторов, накричал
на него и сделал строжайший выговор за «неуместное и
неприличное перепечатание стихотворений г. Некрасова».
Министр угрожал запрещением журнала.
Некрасов, с опозданием узнав обо всем этом в своем
далеке, был недоволен тем, что нарушили его волю — он
ведь сознательно не печатал «Поэта и гражданина» в жур­
нале, не желая ставить его под угрозу. Он испытывал
беспокойство и за журнал и за себя, тем более, что — по
слухам — ему предстояли неприятности: «...Кажется, мне
грозит что-то не совсем хорошее по возвращении в Рос­
сию» (18 декабря 1856 г.). Но вскоре почти успокоился,
может быть потому, что все-таки не знал в точности, как
далеко зашло дело в Петербурге и не имел представления
о политических расшифровках князя Вяземского. Как ви­
давший виды журналист, он решил: «а может, и так про­
несет. Мы видывали цензурные бури и пострашней — при
Николае I, да пережили... К прежней дичи все же нельзя
вернуться» (18 декабря 1856 г.).
Оказалось, что и в самом деле «пронесло». Но без реп­
рессий не обошлось. Были официально запрещены новые
издания стихов того же автора, всякие выписки и пере-’
печатки из книги, а также рецензии на нее (кроме отри­
цательных) .
И тем не менее Некрасов не мог не испытывать удов­
летворения при мысли, что стихи, которым он придавал
особое значение, все-таки появились на журнальных стра­
ницах. Ведь они «жглись» и в журнале, так же как
«жглись» в книге, собранные в один фокус, по меткому
выражению Тургенева.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Над всею Русью тишина,
Но — не предшественница сна...
Некрасов, 1857

Работа над поэмой «Несчастные» была закончена. Затем? пережив немало волнений по поводу слухов о судьбе
своей книги, Некрасов решил все-таки осуществить поезд­
ку в Париж, к Тургеневу. Оставив Авдотью Яковлевну в
Риме, он приехал к нему в конце января 1857 года и посе404

лился в его квартире на Rue de l’Arcade, № 11. Тургенев
показывал гостю город, который хорошо знал, водил его
«по гульбищам и ресторанам». В Россию он тогда же со­
общил: «Я живу теперь с Некрасовым... Здоровье его, ка­
жется, поправилось — хотя он хандрит и киснет сильно.
Он кое-что сделал \ но слухи, до него дошедшие об участи
его стихотворений, несколько приостановили его дея­
тельность. Впрочем, он успокаивается понемногу» (26 ян­
варя 1857 г.).
9 февраля в Париж приехал Толстой, и три писателя
много часов провели вместе. А на другой день Некрасов,
все время находившийся в «тревожном и душном состоя­
нии», внезапно уехал в Рим, куда его влейла «старинная
привязанность», как определил Тургенев; видимо, мысль
об оставшейся в одиночестве Авдотье Яковлевне не дава­
ла ему покоя. 15 февраля она радостно встретила его, тем
более, что, по словам Некрасова, кажется, догадывалась о
его намерении «удрать». О своем умиротворенном наст­
роении Некрасов тут же написал Тургеневу — они хоро­
шо понимали друг друга: «С твоей точки зрения, светло и
кротко любящей, я должен быть счастлив, да, признаться
и с своей очень доволен. Вчера гулял на лугу, свежо зе­
ленеющем, в вилле Боргезе и сбирал первые цветы! На
душе хорошо» (17 февраля 1857 г.).
Вскоре Некрасов с Авдотьей Яковлевной отправились
в путешествие — поехали в Неаполь, где провели почти
весь март, наслаждаясь весенним цветением природы.
Особенно понравилось им Сорренто. Затем, ненадолго вер­
нувшись в Рим, 11 апреля покинули его совсем. Путь их
лежал в Париж. По дороге останавливались во Флорен­
ции, побывали в Генуе, Ницце. 22 или 23 апреля Тургенев
встретил путников в Париже и отвез их в Hôtel du Luvre.
Нёкрасов в Париже продолжал лечиться, бывал у зна­
менитых врачей. Тургенев же в мае уехал в Лондон.
Некрасов тоже собирался в английскую столицу, чтобы
повидать Герцена: он испытывал потребность объясниться
с ним по поводу так называемого «огаревского дела».
Здесь нет возможности' излагать подробно историю это­
го получившего шумную известность «дела», тем более,
что оно теперь уже основательно освещено в научной ли­
тературе. Однако и обойти его нельзя, поскольку оно заня1 То есть- написал в Риме поэму о «русских ссыльных», кото­
рую, вероятно, привез Тургеневу («мучительно желал бы пока­
зать тебе...»),
105

ло известное место в жизни Некрасова: этим «делом» вос­
пользовались те, кто хотел бросить тень на его репутацию.
Марья Львовна Огарева, жившая за границей, предъявила
Московскому надворному суду выданные ее мужем
Н; П. Огаревым векселя на сумму 85 815 рублей и потре­
бовала их оплаты. Взыскание денег по векселям она по­
ручила своей петербургской приятельнице А. Я. Панаевой
и ее дальнему родственнику Н. С. Шаншиеву. В результа­
те судебного процесса, закончившегося весной 1851 года,
Огарев передал поверенным жены одно из своих имений,
оцененное в 25 000 рублей, и имевшиеся у него векселя
'(на такую же сумму) разных лиц, которых он прежде
ссужал деньгами. Панаева и Шаншиев обязались в тече­
ние двух лет продать имение, реализовать векселя и в мае
1853 года переслать весь полученный капитал его владе­
лице. Но в марте 1853 года Марья Львовна внезапно умер­
ла и непроданное имение, а также неоплаченные векселя
остались в ведении Панаевой и Шаншиева.
Через некоторое время Авдотья Яковлевна дала знать
Огареву, что готова «по первому требованию» вручить ему
почти все наследство Марьи Львовны. Однако — не вру­
чила. Поверенный Огарева Н. М. Сатин и главный ее на­
следник М. М. Каракозов передали дело в тот же Москов­
ский надворный суд. Затянувшийся процесс закончился
только в 1861 году заключением «мировой», согласно ко­
торой наследство Огаревой было передано ее наследникам.
Некрасов к этой истории не имел никакого отношения.
Его участие в «огаревском деле» выразилось лишь в том,
что в первое время он поддержал (в письмах) Огареву
в ее тяжбе с мужем, а в конце, раздраженный затяжкой
дела, решительно вмешался в ход событий и ускорил
заключение упомянутой «мировой». И только. Однако это
не помешало некоторым современникам, особенно москов­
ским друзьям Огарева и самому Огареву, объявить, что за
спиной Панаевой и Шаншиева стоит именно он, Некра­
сов, в качестве главного «похитителя» огаревских денег.
Рядом с его именем называли Панаеву, между тем наме­
рения «похитить» капитал, да и возможности это сделать,
конечно, не было и у Панаевой.
Слухи расползались быстро. Огарев, приехав в Лондон
в 1856 году, внушил свои подозрения Герцену. И Герцен
поверил. Уже через два дня после приезда Огарева он пи­
сал М. К. Рейхель: «Одна из лучших новостей та, что
Некрасов и Панаев (!), которые вели процесс от Марьи
Львовны против Огарева, украли всю сумму, так что она,
Ì06

выиграв его, осталась без денег» (И апреля 1856 г.)1. Гер­
цен, как отметил позднее Чернышевский, «имел веосторожнось высказать свое мнение, не ознакомившись с фак­
тами, узнать которые было бы легко»
После этого становится понятным, почему Некрасов,
находясь за границей, хотел встретиться и поговорить
с Герценом: он знал о его несправедливых отзывах, свя­
занных с «огаревским делом». Это огорчало Некрасова тем
более, что он не чувствовал за собой вины. Еще с 40-х го­
дов он высоко ценил Герцена, дорожил его мнением, счи­
тал себя его единомышленником. И потому было особенно
тяжело сознавать, что Герцеп введен в заблуждение.
«Мне просто больно,— писал он уехавшему в Лондон Тур­
геневу,— что человек, которого я столько уважаю... при­
ветствовавший добрым словом мои стихи... что этот чело­
век нехорошо обо мне думает» (26 мая 1857 г.) . Некрасов
был уверен, что Тургенев его поймет и поддержит: «Ты
лучше других можешь знать, что я тут столько же вино­
ват и причастен, как ты, например»,— писал он в том же
письме. И тут же решил попросить Тургенева: если Гер­
цен пообещает хотя бы на десять минут зайти к нему в
.гостиницу, то он, Некрасов, готов немедленно выехать в
Лондон. Как видно, он был твердо уверен: потребуется
немного времени, чтоб доказать Герцену свою правоту.
Тургенев долго убеждал Герцена поговорить с Некра­
совым, но все было напрасно. Герцен проявил редкое
упорство. А Некрасов, не дождавшись извещения от Тур­
генева, выехал в Лондон2. И пожалел об этом: Герцен
оказался тверд в своем нежелании с ним встрётйться.
Вернувшись с Тургеневым в Париж, Некрасов счел
нужным написать Герцену. Около 20 июня он вместе
с Авдотьей Яковлевной выехал в обратный путь — домой.
До Берлина их провожал Тургенев, задумавший пожить
в Германии для лечения. В дороге он наблюдал за своими
спутниками, а потом изложил свои наблюдения в письмах
к друзьям. Некрасова он определил как «очень несчастно­
го человека», который «все еще влюблен» (27 июня
1857 г.). Отзыв о Панаевой был весьма неодобрительный.
Тургеневу показалось, что она «владеет им, как своим кре­
постным человеком». А коснувшись их отношений, Турге­
нев, видимо, опираясь на собственный опыт, добавил: «Но
1 Н. Г. Ч е р н ы ш е в с к и й. Поли. собр. соч., т. I. с. 734.
2 Сведения, проникшие в печать о том,, что он приехал вместе
с Авдотьей Яковлевной, основаны на недоразумении,

107

ведь — известное дело: это все тайна... Тут никто ничего не
разберет, а кто попался — отдувайся, да еще чего доброго,
не кряхти» (4 июля 1857 г.).
В самом конце июня путешественники вернулись до­
мой. Они опять поселились на снятой заранее даче возле
Петергофа, и жизнь пошла своим чередом. Но, увы, вскоре
снова начались размолвки и ссоры. Можно думать, что на
этот раз не последнюю роль сыграли трудности, связанные
с «огаревским делом». Некрасов долго не мог прийти в
себя после эпизода в Лондоне: пожалуй, он только теперь
осознал по-настоящему серьезность положения: неприязнь
со стороны Герцена встревожила его не на шутку. А тут
неожиданно пришло ответное письмо от Герцена: в холод­
но-язвительных выражениях он подтвердил Некрасову, что
пе принял его по причине его участия в истории с огаревскими деньгами. Не пожелав выслушать Некрасова в Лон­
доне, Герцен теперь требовал от него доказательств, что
он был «чужд этому делу» (10 июля 1857 г.). Оскорблен­
ный Некрасов не захотел вступать в объяснения и тут же
ответил в Лондон: «Что же касается до причины Вашего
неудовольствия против меня, то могу ли, нет ли оправ­
даться в этом деле,— перед Вами оправдываться я не сли­
чаю удобным. Думайте, как Вам угодно» (26 июля
1857 г.).
Через несколько дней (30 июля) Авдотья Яковлевна
принимала у себя Льва Николаевича Толстого, только что
вернувшегося из заграничной поездки. Толстой 1 августа
читал на даче рассказ «Люцерн», привезенный из Швей­
царии, предполагая напечатать его в «Современнике».
Потом они вместе с Некрасовым ездили в гости, после че­
го в дневнике Толстого появилась знаменательная запись:
«...Некрасов дорогой говорил про себя. Он очень хорош.
Дай бог ему спокойствия...» К чему бы ни относились эти
слова — к отношениям с Авдотьей Яковлевной или к пе­
реписке с Герценом — ясно, что сказаны они не случай­
но: тревожное состояние Некрасова не укрылось от Тол­
стого. Некрасов мог без труда предугадать, сколько не­
приятностей, огорчений сулит ему враждебное отношение
Герцена. Авторитет его был велик в русском обществе,
поэтому опровергнуть его мнение, подхваченное множест­
вом недоброжелателей, было бы нелегко. Так оно и ока­
залось. Завершение «дела» не избавило Некрасова от на­
ветов и пересудов, долго причинявших ему душевные
страдания.
Чем же объяснить, что эти слухи и наветы (кстати
108

сказать, дожившие до наших дней) подхватывались с та­
кой легкостью и распространялись с таким усердием?
Прежде всего необычной общественной позицией Некрасо­
ва. У него всегда было много врагов и завистников. Еще
в первые годы «Современника» давало себя знать высоко­
мерно-недоверчивое отношение к Некрасову со стороны
некоторых московских «западников» (из этой среды вы­
шел и Герцен). Позднее он оказался в орбите тех ожесто­
ченных споров, которые шли между «Колоколом» и «Со­
временником», и недаром Герцен включал самые резкие
выпады против Некрасова в свою полемику против его
журнала, против Добролюбова и Чернышевского. Таким
образом, можно сказать, что «огаревское дело» при всем
его, казалось бы, частном характере, оказало — в извест­
ной мере — неблагоприятное влияние на развитие отноше­
ний между двумя лагерями русского революционно-де­
мократического движения \ Открытые симпатии Некра­
сова к молодым деятелям «Современника», приверженность
к их идеям и их борьбе отталкивала от него либеральных
литераторов, критиков-эстетов. Дружинин, Боткин, Аннен­
ков были раздосадованы «изменой» Некрасова, которого
еще недавно считали «своим», ликовали по поводу его
неудач, не скрывали неприязненного отношения к его сти­
хам. В этих условиях «огаревское дело» не могло не под­
лить масла в огонь, недавние друзья с легкостью повери­
ли в неблаговидную роль Некрасова. Вслед за Герценом
они толковали об украденном и даже проигранном капи­
тале, не желая и не пытаясь вникнуть в существо дела.
Дружба и единомыслие с Чернышевским, а потом и
с Добролюбовым нелегко дались Некрасову.
Редактор, по возвращении домой, был в тревоге — чем
будет открыт сентябрьский номер «Современника» (1857),
чем заполнить отдел «Словесность»? Поэтому толстовский
«Люцерн» был тотчас отправлен в набор, он и открыл оче­
редную книжку журнала. Вслед за рассказом шла новая
1 К сожалению, «огаревское дело» получило вульгарно-социо­
логическое истолкование в некоторых работах (прежде всего в
книге Я. 3. Черняка «Огарев, Некрасов, Герцен, Чернышевский
в споре об огаревском наследстве», М.— Л., 1933). Нельзя не по­
жалеть и о том, что отдельные положения книги Черняка, в част­
ности, немотивированные обвинения в адрес Панаевой нашли под­
держку в недавней работе Б. Бессонова «К истории «огаревского
дела» («Русская литература», 1978, № 3).
109

повесть Панаевой, а за нею «Тишина» Некрасова. Часть
поэмы, посвященная подвигу Севастополя, как уже гово­
рилось, была написана еще в Риме, теперь поэт написал
ее первую главу — волнующий рассказ о тех чувствах,
что охватили его при встрече с родной землей после дол­
гого отсутствия. Знакомые поля и нивы ожили в первых
же стихах, написанных дома:
Все рожь кругом, как степь живая,
Ни замков, ни морей, ни гор..,
Спасибо, сторона родная,
За твой врачующий простор.
За дальним Средиземным морем,
Под небом ярче твоего,
Искал я примиренья с горем,
Но не нашел я ничего!
Я там не свой: хандрю, немею,
Не одолев мою судьбу,
Я там погнулся перед нею,
Но ты дохнула — й сумею,
Быть может, выдержать борьбу!

В этой же 'первой главе, заслужившей похвалу Тол­
стого, поэт дал волю своему патриотическому чувству,
выразил горькие мысли о России, какие могли возникнуть
только при сравнении, то есть по возвращении из даль­
них стращ
Как ни тепло чужое море,
Как ни прекрасна чужая даль,
Не ей поправить наше горе,
Размыкать русскую печаль!

До слуха поэта опять донеслись стоны русского мужи­
ка, они слышались ему постоянно («где народ, там и
стон»), но теперь он мог сравнить крестьянскую жизнь
с тем, что он видел и слышал во время своих странствий.
О «храме божьем», мелькнувшем перед путником, куда
народ приходит со своими горестями, он говорит: «храм
воздыханья, храм печали» и прибегает к смедому срав­
нению:
Тяжеле стонов не слыхали
Ни римский Петр, ни Колизей!

Строки о деревенском храме Достоевский назвал сти­
хами «бессмертной красоты».
Первые впечатления от встречи с родиной тогда же
своеобразно преломились еще в одном стихотворении:
«В столицах щум — гремят витии.„»; первый его вариант
был послан Тургеневу 27 июля с припиской: «Вот тебе
стихи, которые я сложил вскоре по приезде», В несколь­
110

ких строчках здесь схвачен поразивший Некрасова конт­
раст между «шумом», который подняли либеральные «ви­
тии» в столицах — в ожидании предстоящих «великих
реформ», и прежней «тишиной», царящей на просторах
России. Некрасов создал несколько редакций этого малень­
кого стихотворения, оттачивая и уточняя свою мысль. Его
последний вариант увидел свет только в сборнике стихов
1861 года, когда цензурные строгости несколько ослабели:
В столицах шум, гремят витии.
Кипит словесная война,
А там, во глубине России —
Там вековая тишина.
Лишь ветер не дает покою
Вершинам придорожных ив,
И выгибаются дугою,
Целуясь с матерью-землею,
Колосья бесконечных нив...

После переработки из стихотворения исчезли выраже­
ния «сон смертельный», «немая тишина». Поэт ощущал
ход истории, понимая значение послевоенных перемен и
обращая взор к завтрашнему дню; тогда же, в другом сти­
хотворении он пояснил свою мысль:
Над всею Русью тишина,
Но не предшественница сна:
Ей солнце правды в очи блещет
И думу думает она.

Некрасов хорошо знал, что «вековой тишине» настает
конец. Русь приходит в движение, пробуждаются дремлю­
щие силы, здесь и там возникают стихийные вспышки про­
теста. Летом того же 1857 года в Рязанской губернии было
жестоко подавлено восстание крестьян, и, возможно, имен­
но это событие дало повод для стихотворения «Бунт»,
имеющего подзаголовок: «Живая картина». Точная дата
его написания неизвестна, но сама тема («бунт во всей
красе») в сущности отменяет мысль о «вековой тишине».
С другой стороны, это маленькое — всего восемь строк —
стихотворение содержит и другой важнейший для Некра­
сова мотив: бунт подавлен, бунтари стоят на коленях. На­
род еще не готов к борьбе, его силы разрознены.
Эта мысль не давала покоя Некрасову и другим деяте­
лям «Современника». С большой трагической силой она
прозвучала в «Размышлениях у парадного подъезда».
«Деревенские русские люди», описанные в этом стихотво­
рении, теряют надежду найти помощь у вельможи, Сми­
Ш

ренно, с непокрытыми головами, пускаются они в обрат­
ный путь. «И пойдут, побираясь дорогой, // И застонут...»
Поэт прибегает к обобщению:
...Родная земля!
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?

Очевидно, такой мужик — олицетворение «великой скорби
народной» — еще совсем не борец, даже отдаленная мысль
о свободе не приходит ему в голову. Отсюда и тревожный
вопрос, венчающий некрасовские «размышления»: «Ты
проснешься ль, исполненный сил...» Прямого ответа на
этот вопрос поэт тогда не дал, но в самом вопросе был
заключен и призыв к преодолению пассивности, долготер­
пения, к пробуждению народного сознания.
Немного было написано стихов после возвращения
(«Размышления...» относятся к 1858 году), но дел и волне­
ний у Некрасова, как всегда, хватало. Вскоре по приезде
он писал: «Жизнь моя въехала в обыкновенную колею,—
целый день чем-нибудь полон — хандрить некогда»
(10 сентября 1857 г.).
Погрузившись в дела «Современника», он убедился, что
беллетристический отдел находится далеко не в лучшем
состоянии, что в портфеле почти пусто, что «обязатель­
ные» авторы не выполняют своих обязательств. Зато в
критическом отделе его ждали новости: в редакции появи­
лось новое лицо — Добролюбов, только что закончивший
Педагогический институт и приглашенный Чернышевским
для постоянной работы. Первые статьи его появились еще в
прошлом году, когда редактор был за границей. Теперь, по
возвращении, он нашел труды молодого критика, его статьи
и рецензии во всех осенних номерах текущего года. Некра­
сов был доволен. Он одобрил выбор Чернышевского и тут
же сообщил свое мнение о новом сотруднике Тургеневу,
как человеку близкому к редакции. Он писал ему в Париж:
«Читай в «Современнике» «Критику», «Библиографию»,
«Современное* обозрение», там ты найдешь местами стра­
ницы умные, и даже блестящие: они принадлежат Добро­
любову, человек очень даровитый» (25 декабря 1857 г.).
Тургенев с интересом отнесся к первым выступлениям
Добролюбова, он заметил их еще до получения письма.
112

Как и в прошлые годы, Некрасов продолжал усердные
хлопоты по добыванию материалов для журнала. Понимая,
что «обязательное соглашение» распадается, он все-таки
решил еще раз напомнить его участникам о «Современ­
нике»:
И. С. Тургеневу: «Материалов для «Современника»
нет. Я тебя прошу — для меня, для самого себя и для че­
сти дела к 9-й книжке «Современника» напиши статью
«Гамлет и Дон Кихот» и уведомь сейчас Толстого, чтоб
к этой же книжке он приготовил повесть» (30 июня
1857 г.).
А. Н. Островскому: «...прискорбное состояние «Совре­
менника»... заставляет меня просить Вас сделать что-ни­
будь для ближайших книг журнала...» (21 июля 1857 г.).
Л. Н. Толстому: «...бога ради, пришлите повесть Вашу
на IX № «Современника», то есть вышлите ее не более как
через неделю или 9 дней по получении этого письма. Это
необходимо. Ни от кого из участников ничего нет...»
(27 июля 1857 г.).
Д. В. Григоровичу: «Нужно выпускать объявление о
подписке на «Современник» следующего года, нужно вы­
давать 9-й № журнала, а мы ничего не имеем ни от одно­
го из участников... Пришлите же хоть на 9-ую» (29 июля
1857 г.).
- Но все было напрасно. Восстановить согласие не удава­
лось, для этого пришлось бы слишком многим пожертво­
вать. И тогда Некрасов проявил принципиальность: забо­
тясь о духе и направлении журнала, он объявил (в начале
1858 года) о расторжении «обязательного соглашения».
Нелегко было отказываться от сотрудничества с людьми,
которыми он привык дорожить. Однако Некрасов пошел
на это. С другой стороны, он столь же твердо выразил
свои симпатии «новому человеку» — Чернышевскому,
вскоре занявшему одно из руководящих мест в журнале.
Чернышевский всегда помнил, что с этого времени его
деятельность в «Современнике» была бы невозможна без
активной поддержки Некрасова. «Только благодаря его
великому уму,— писал он в конце жизни,— высокому бла­
городству души и бестрепетной твердости характера я
имел возможность писать, как я писал. Я хорошо служил
своей родине..., но все мои заслуги перед нею — его за­
слуги»
! Н. Г. Чернышевский. Поли. собр. соч., т. XV, с. 793,

113

К этому времени относятся многие издательские начи­
нания Некрасова*. Он собирает материалы для популярных
сборников «Легкое чтение» (выходили в 1856—1859 гг.).
Ведет переговоры по поводу организации сатирического
журнала «Искра». Договаривается с Тургеневым о пере­
издании «Записок охотника». Затевает издание сборника
в память Белинского с тем, чтобы все вырученные деньги
передать его вдове и пятнадцатилетней дочери. Некрасов
видел в этом свой долг (издание не осуществилось не по его
вине), о чем он писал М. В. Белинской: «Постоянно, с са­
мой смерти Вашего мужа, имел я мысль сделать чтонибудь, чем бы я мог хоть немного воздать ему за все
доброе, что он сделал для меня как мой духовный
воспитатель, как человек, заметивший, полюбивший и
руководивший меня в трудное время моей жизни»
(27 сентября 1857 г.) .
И еще одно примечательное начинание Некрасова от­
носится к концу того же года: он задумал дать подписчи­
кам «Современника» роман Г. Бичер-Стоу «Хижина дяди
Тома». Роман, рисующий ужасы рабовладельчества в Аме­
рике, был как нельзя более своевременным, поскольку в
России начиналась подготовка к отмене рабства, обсужда­
лась предстоящая крестьянская реформа. Некрасов именно
об этом и писал Тургеневу в Париж: «Надо заметить, что
это пришлось очень кстати: вопрос этот у нас теперь в
сильном ходу, относительно наших домашних негров»
(25 декабря 1857 г.).
И Некрасов принялся действовать. Он очень спешил —
по двум причинам: чтобы дать подписчикам роман в каче­
стве приложения к январскому номеру 1858 года (это
могло увеличить подписку), и чтобы успеть провести опас­
ный роман через цензуру, пока цензором журнала был
(временно) П. М. Новосильский; на него-то Некрасов и
возлагал свои надежды. Почему?
Дело в том, что из-за спешки он пригласил для работы
шесть переводчиков! И одним из них был тот же Новосиль­
ский. Сохранились гонорарные ведомости «Современника»,
из которых видно, что ему платили за работу примерно в
пять раз больше, чем другим переводчикам. Отсюда легко
сделать вывод, что, создав «материальную заинтересован­
ность» для цензора, редактор смог обеспечить возможность
публикации романа. Журналистский опыт Некрасова ска­
зался и в том, что он решил «выдать» роман подписчикам
бесплатно. Актуальность «Хижины дяди Тома» в его гла­
зах была столь велика, что он пошел на этот «чрезвычай­
114

ный расход» (слова Некрасова) в пору, когда «Современ­
ник» вовсе не обладал лишними средствами. В начале
1858 года роман вышел из печати,
При всем множестве разных дел Некрасов умел нахо­
дить время, чтобы ездить на охоту и играть в карты. Уже
перебравшись с дачи в город, он писал Тургеневу: «Я хло­
почу с журналом, с квартирой и езжу на охоту, возвра­
щаясь домой только отсыпаться и наедаться...» (29 авгу­
ста 1857 г.). Отчеты о своих охотничьих успехах, о коли­
честве загубленных куропаток, тетеревов и бекасов он
сообщал тому же Тургеневу, как главному знатоку пред­
мета. Другую страсть — интерес к картам, бытовую черту
того времени, Некрасов склонен был считать своей наслед­
ственной «слабостью». Эта тема не раз возникала в его
письмах и стихах:
...Но первые шаги не в нашей власти!
■Отец мой был охотник и игрок.
И от него в наследство эти страсти
Я получил...

Еще в 1854 году он стал членом петербургского Анг­
лийского клуба и много зим провел за его зелеными стола­
ми. Картины клубной жизни, «безумной игры», которая
велась в его стенах, фигуры игроков, среди которых были
министры и сановники, банкиры и помещики — все давало
пищу для: его сатиры, все позднее запечатлелось в стихах
и поэмах (задуманный цикл «клубных» сатир, поэма «Не­
давнее время»)'.
Среди столичной знати, наполнявшей залы Английско­
го собрания (оно помещалось на набережной Мойки, на
углу Демидовского переулка), Некрасов представлял со­
бой явление своеобразное. К знати он не принадлежал,
о том, что он поэт, его партнеры обычно не подозревали.
Отличала его от партнеров и еще одна черта: поэта неред­
ко охватывало сожаление о потерянном времени, о бессон­
ных ночах, проведенных за ломберным столом. Тогда он
начинал испытывать отвращение к самому себе, говорил об
этом друзьям с обычной прямотой и резкостью. Так было
в зимние месяцы 1857—1858 годов, когда он ощутил по­
требность покаяться, признаться в грехах, и не перед Тур­
геневым, которому писал часто, а перед Толстым. Некра­
сов писал в Москву: «Дорогой Лев Николаевич, я веду
гнусную жизнь, которая мешает мне даже поддерживать
переписку с людьми для меня дорогими и любезными.,.
113

Бессонные ночи отшибают память и соображение... да, я
веду глупую и гнусную жизнь! и ею доволен, кроме иных
минут, которые зато горьки» (19 января 1858 г.).
Получив эти признания, Толстой в тот же день отве­
тил: «Нехорошо это, любезный Николай Алексеич, что Вы
так себя распускаете. Нехорошо для тех, кто вас любит,
нехорошо для дела и, главное, для самих Вас. Ведь и без
того скоро умрем и забудемся совсем, так стоит ли того
насильственно забываться...» (21 января 1858 г.).
Отдавая дань привычкам той среды, в которой он вра­
щался, Некрасов никогда не забывал главного дела своей
жизни. Это понимали многие его современники. «Несмот­
ря на все свои клубные и спортивные развлечения и увле­
чения,— вспоминал М. А. Антонович,— он зорко следил за
своим журналом и ни в каком случае не полагался безза­
ботно и безотчетно на своих соредакторов; все статьи он
внимательно прочитывал в корректурах...» Ч
Бюджет «Современника», укреплявшийся год от года,
теперь позволял Некрасову поставить журнальное дело на
широкую ногу, улучшить положение редакции. Расходы
его были разнообразны. Он старался помогать семьям со­
трудников, поддерживал начинающих писателей, щедро
давал авансы под ненаписанные сочинения. В более позд­
ние годы редакция «Современника» выплачивала нечто
вроде пенсии многим людям — матери умершего Панаева,
братьям и сестрам Добролюбова, жене и детям сосланного
Чернышевского. О щедрости Некрасова, о его готовности
помочь каждому ходили легенды (они зафиксированы в
мемуарах).
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
«...Вы, любимый поэт России,
представитель добрых начал в
нашей поэзии...»
Добролюбов

Некрасову, 1860

Между тем в стране шел процесс дальнейшего обост­
рения социальных противоречий, усиливалось брожение в
разных слоях общества, отражавшее рост недовольства
крепостничеством и всей системой монархического правле­
ния. «...Нас расшевелила война,— писал Добролюбов в
конце 1857 года,— заставивши убедиться в могуществе
1 Н. А. Некрасов в воспоминаниях современников, с. 172.

116

европейского образования и в наших слабостях. Мы как
будто после сна очнулись, раскрыли глаза на свой домаш­
ний и общественный быт и догадались, что нам кое-чего
недостает».
После того, как стены «николаевского острога», по вы­
ражению Герцена, пробили ядра союзников, политическая
жизнь страны, самосознание демократических слоев обще­
ства продолжали стремительно развиваться. Усилившиеся
крестьянские волнения незримо подкрепляли «снизу» это
движение умов. Необходимость уступок, реформ почувство­
вало и самодержавное правительство. Так обострился основ­
ной политический вопрос эпохи — вопрос о неизбежности
отмены крепостного права. Александр II заявил об этом
еще в марте 1856 года, предупредив предводителей мос­
ковского дворянства, что лучше освободить крестьян «свер­
ху», чем ждать, пока они начнут освобождать себя сами.
Подготовка реформы, сопротивление крепостников, по­
ловинчатая позиция либералов, борьба из-за формы и ме­
ры уступок — такие проблемы оказались теперь в центре
общественного внимания. Не осталась в стороне от них и
русская журналистика, расколовшаяся фактически на два
противоположных лагеря. Лагерь «Современника» во гла­
ве с Чернышевским проводил линию радикально-демокра­
тическую, направленную в конечном счете на революцион­
ное решение крестьянского вопроса. Одной из главных за­
дач, какие ставили перед собой публицисты некрасовского
журнала, было воспитание читателя в революционном
духе, подготовка — в подцензурных условиях — молодого
поколения шестидесятников к будущим выступлениям
против существующего режима.
Некрасов, разумеется, не мог стоять в стороне от этой
пропагандистской деятельности, от обсуждения на страни­
цах журнала самых злободневных и острых вопросов, так
или иначе связанных с предстоящими реформами; это об­
суждение вели в своей публицистике Чернышевский и
Добролюбов. Но положение редактора было весьма слож­
ным: с одной стороны, на него продолжали влиять старые
друзья и прежде всего Тургенев, люди, к которым он был
близок по долгой совместной работе, даже по образу жизни
и привычкам; их авторитет, укрепленный давней дружбой,
еще не померк в его глазах. А они считали его отступни­
ком, который отрекся от «своих» и перебежал на сторону
«мальчишек». С другой стороны, он видел правоту «новых
людей» и не мог им не сочувствовать, ибо это отвечало
его взглядам и его представлению о направлении журнала.
Ш
)■

Одно время он делал даже попытки примирить непри­
миримое, надеясь как-нибудь установить хотя бы времен­
ное согласие внутри редакции, создать видимость преж­
него взаимопонимания. С этой целью он энергично защи­
щал Чернышевского перед Толстым («Особенно мне досад­
но, что Вы так браните Чернышевского. Нельзя, чтоб все
люди были созданы на нашу колодку» — 22 июля 1856 г.).
В письмах к Тургеневу он то хвалил статьи Чернышевско­
го (30 июня 1857 г.), то сетовал на «печать однообразия и
односторонности», которую тот будто бы успел наложить
на журнал (27 июля 1857 г.), то напоминал, что увеличе­
нием подписки «Современник» обязан именно Чернышев­
скому (сентябрь 1858 г.). М. А. Антонович подтверждает
в своих воспоминаниях, что редактору журнала «...не хоте­
лось прерывать всякие связи, а тем более враждовать с
давнишними приятелями, и он всячески старался устроить
между ними и новыми сотрудниками хоть какой-нибудь
мир, хоть какой-нибудь Modus vivendi. Для этого он, между
прочим, устраивал обеды, на которые приглашались обе
враждующие стороны...» \
Но времена решительно переменились, и все старания
Некрасова были напрасны. Да он и сам понимал, что на­
дежд на примирение сторон становится все меньше (пото­
му-то он и перестал заботиться об «обязательном соглаше­
нии»). Теперь Некрасов начал думать о привлечении
новых молодых писателей — тех, кому предстояло поддер­
жать известное направление «Современника» в новых
условиях.
Соотношение сил в журнале заметно менялось, его
лицо теперь определял «триумвират», стоявший во главе
редакции,— три Николая, как пошутил кто-то из совре­
менников. Некрасов нашел твердую опору в своих новых
сотрудниках. Он беспредельно доверял им обоим и особен­
но привязался к Добролюбову, полюбил его как сына. Лю­
бовь к нему освежала сердце Некрасова, по мнению Чер­
нышевского.
Оба критика были горячими поклонниками некрасов­
ской музы, и это не могло не служить укреплению едино­
мыслия между ними. Они так высоко ценили поэта, что
порой, как известно, бывали несправедливы к его предше­
ственникам. «Я должен сознаться,— писал Некрасову
Чернышевский,— что Ваши произведения, изданные те­
перь, имеют более положительного достоинства, нежели
1 Н, А. Некрасов в воспоминаниях современников, с. 166—167.

118

произведения Пушкина, Лермонтова и Кольцова», «Вас
ожидает великая слава, какой не имел еще никто из рус­
ских поэтов, ни сам Пушкин... Теперь Вы дали нам кни­
гу, какой не бывало еще в русской литературе,— но Вы
обязаны дать нам гораздо больше...» (5 ноября 1856 г.)
Эти преувеличения (их не одобрял тот, к кому они отно­
сились) можно объяснить только обстоятельствами време­
ни. Некрасов писал о предметах, наиболее важных для его
соратников, ставил самые острые современные вопросы;
его поэзия развивалась в русле гоголевского направления,
которое всячески поддерживали критики-демократы, и вы­
ражала их мироощущение, их чаяния. Вот почему они счи­
тали Некрасова первым и самым нужным поэтом своего
времени. При этом взгляд на Некрасова как на «величай­
шего из русских поэтов», по утверждению Плеханова,
«разделяла в то время вся наша радикальная интелли­
генция» 2.
Добролюбов, конечно, был полностью согласен с Чер­
нышевским в этом вопросе. В одном из писем он призывал
Некрасова к «серьезной деятельности» и тут же прозрач­
но намекал, что в случае осуществления «дела», то есть
крестьянской революции (в кругу «Современника» тогда
верили в ее возможность) именно Некрасову суждено
стать ее певцом. Кому еще мог бы отвести такую роль
публицист «Современника»?
Добролюбов был близок к Некрасову, он постоянно сле­
дил за его работой, знал все, что тот писал и был в курсе
его поэтических замыслов. Может быть, именно поэтому с
такой уверенностью он восклицал в письме к товарищу:
«Боже мой, сколько великолепнейших вещей мог бы напи­
сать Некрасов, если б его не давила цензура!» (20 сен­
тября 1859 г.). А в другом письме, уже к самому Некрасо­
ву, он, почти повторяя недавние слова Чернышевского, пи­
сал: «...Вы любимый поэт России, представитель добрых
начал в нашей поэзии, единственный талант, в котором
теперь есть жизнь и сила...» (август 1860 г.).
Поэзия Некрасова влекла к себе- критиков «Современ­
ника» не только своим демократическим содержанием,
идейной направленностью,— Чернышевский, например,
предполагал написать о его стихах «не с политической, а с
поэтической» точки зрения: он видел в нем большого поэ­
1 Н. Г. Чернышевский. Поли. собр. соч., т. XIV, с. 323, 329.
2 Г. В. Плеханов, Избр. философские произв., т. 4, М., 1958,
с. 414.

119

та. Однако критики-единомышленники не могли писать о
Некрасове на страницах его же журнала; а другие жур­
налы не захотели бы печатать статьи, заведомо восторжен­
ные («если я напишу о Вашей книге, то напишу панеги­
рик»,— Чернышевский). Так и получилось, что о первом
поэте эпохи писали преимущественно критики из чуждого
лагеря или не писали вовсе. Те же, мнением которых он
особенно дорожил, вынуждены были высказывать свои
суждения в частных письмах (правда, с большей непри­
нужденностью) или ограничиваться намеками в журналь­
ных статьях, как это делал Добролюбов (известно, что в
его выступлениях 1860 года, посвященных русской поэзии,
отразилось отношение критика к Некрасову, хотя он и не
был назван по имени (признание его первым современ­
ным поэтом, представителем реализма, наследником луч­
ших традиций, умеющим соединить с красотой Пушкина и
силой Лермонтова — реальную, здоровую сторону стихо­
творений Кольцова).
Некрасов с горечью отмечал в конце жизни, что за дол­
гие годы поэтической работы он слышал слишком мало
одобрительных отзывов. «...Люди, у которых, может быть,
и нашлось бы для меня доброе слово, большею частию
были моими товарищами по журнальной работе, и это об­
рекало их на молчание обо мне...» (21 февраля 1874 г.).

Новая атмосфера, сложившаяся в «Современнике» уси­
лиями молодых друзей Некрасова, благотворно сказалась
на его творчестве. В годы, когда в стране назревала рево­
люционная ситуация, он создал стихи, отмеченные зрелой
мыслью, овеянные революционным вдохновением. На пер­
вом месте среди стихов этого времени надо назвать «Раз­
мышления у парадного подъезда», о которых выше гово­
рилось, и «Колыбельную Еремушке», написанную в
1859 году. «Размышления...» с их проникновенной лирич­
ностью и острой сатирой очень быстро приобрели огром­
ную популярность. Последняя часть стихотворения («На­
зови мне такую обитель...») стала любимой песней студен­
чества и разночинной молодежи — раньше, чем появилась
в печати. Когда один из списков стихотворения без имени
автора дошел в 1860 году до Лондона, Герцен тотчас напе­
чатал его в «Колоколе», сопроводив таким примечанием:
«Мы очень редко помещаем стихи, но такого рода стихо­
творение нет возможности не поместить».
Не менее значительна общественная роль «Песни Ерѳ120

мушке», стихотворения, проникнутого оптимизмом. Здесь
уже нет места роковому вопросу: «Ты проснешься ль, ис­
полненный сил...» Две разных морали сталкиваются в
«Песне»: ветхая мораль покорности и угодничества, ее вну­
шает ребенку деревенская няня; иную песенку поет Еремушке проезжий горожанин. В его облике угадываются
черты будущего пропагандиста, это прообраз «новых лю­
дей», о которых позднее скажет свое слово Чернышевский.
Ему, горожанину, чужда мысль о «холопском терпении»,
он зовет будущего гражданина воспитать в себе
Необузданную, дикую
К угнетателям вражду...

Цензура не пропустила слово «угнетателям», и в «Со­
временнике» было напечатано «К лютой подлости враж­
ду», но это не могло изменить общего смысла стихотворе­
ния, тем более, что в нем остались не менее сильные
строки, например, призыв пробудить «человеческие стрем­
ления» в душе ребенка; эти стремления тут же расшифро­
ваны:
Братством, Равенством, Свободою
Называются они.

Правда, в журнальном тексте слово «равенство» было
заменено словом «истина». Но общий пафос этих стихов,
воскрешавших в печати лозунги Великой французской
революции, оставался высоким, Некрасов выразил здесь
заветные стремления русских революционеров. «Песня»
хранит следы прямого общения поэта оо своими едино­
мышленниками, публицистами «Современника». К теме
воспитания молодого поколения Добролюбов постоянно
обращался в своих выступлениях 1859 года, он развенчи­
вал в них отжившую мораль смирения и покорности,
утверждал идеал свободного человека, его право на сча­
стье, писал о естественных стремлениях, заложенных в
каждом человеке. «С ними ты рожден природою»,— гово­
рится об этих же стремлениях в «Песне Еремушке».
В мемуарной литературе сохранились сведения о том,
что «Песня» была написана в квартире Добролюбова и,
видимо, под прямым впечатлением от разговоров с ним.
И недаром Добролюбов так ценил эти стихи. Он обращался
к «Песне» для подкрепления своих взглядов, цитировал ее
в статьях и письмах. Уже после того, как «Песня» была
напечатана, он старался привлечь к ней внимание читате­
лей, указывая на цензурные искажения текста. Одному из
121

своих друзей критик писал: «...Выучи наизусть и вели
всем, кого знаешь, выучить «Песню Еремушке» Некрасова,
напечатанную в сентябрьском «Современнике»... Помни
и люби эти стихи: они дидактичны, если хочешь, но
идут прямо к молодому сердцу, не совсем еще погрязшему
в тине пошлости...» (20 сентября 1859 г.)*
«Песню Еремушке» можно понимать как аллегорию:
ребенок с деревенским именем олицетворяет спящую кре­
стьянскую Русь, над которой раздаются две песни — убаю­
кивающая, отупляющая, и пробуждающая, зовущая к борь­
бе. Это отражение мыслей о судьбе народа, волновавших
в то время Некрасова. В стихотворении «Ночь. Успели
всем мы насладиться...», написанном в 1858 году,— дру­
гой аспект той же мысли; стихи, обращенные к обездолен­
ным, к людям труда, проникнуты горечью, в них выраже­
на боль за «немые уста» народа:
Пожелаем тому доброй ночи,
Кто все терпит во имя Христа,
Чьи не Плачут суровые очи,
Чьи не ропщут немые уста,
Чьи работают грубые руки,
Предоставив почтительно нам
Погружаться в искусства, в науки,
Предаваться мечтам и страстям...

Вряд ли отсюда можно заключить, что поэт смирился с
мыслью о долготерпении крестьянства, тем более, что в
других стихах того же времени его вера в скрытые силы
народа, в неизбежность революционной ломки жизни, вы­
ражена вполне определенно. В этом же отрывке важно
признание социального контраста, противоречия, разди­
рающего общество; еще важнее здесь поэтическое осозна­
ние того, что возможность «погружаться в искусства» на­
ходится в прямой зависимости от работы «грубых рук»...
Мысль поэта становилась все более зрелой. Он остро
ощущал приближение перемен в русской жизни. «Вступи­
ла родина на новую дорогу...»,— восклицал он в одном из
стихотворений («Н. Ф. Крузе»); и тут же давал понять,
что это лишь первые шаги, робкое начало: «Луч света тре­
петный, сомнительный, чуть зримый.,,»

По письмам и мемуарам можно воссоздать некоторые
страницы петербургской жизни Некрасова и его общест­
венной деятельности в предреформенную пору.
Еще в 20-х числах августа 1857 года Некрасов прямо
122

с петергофской дачи переехал на новую квартиру. Новое
обширное жилище было снято на углу Литейной и Бассей­
ной, в доме Краевского 1 (он был женат на родной сестре
Авдотьи Яковлевны). В этой же квартире помещалась и
редакция «Современника».
Некрасову суждено было прожить на Литейной послед­
ние двадцать лет жизни. Здесь делались лучшие русские
журналы — «Современник», а позднее «Отечественные
записки». Через эти комнаты прошла вся русская литера­
тура второй половины века в лице лучших ее представите­
лей. Незабываемы и знаменитые редакционные обеды, ко­
торые устраивали Некрасов и Панаев, а хозяйкой бывала
Авдотья Яковлевна.
8 апреля 1858 года в квартире на Литейной был дан
большой обед по особому случаю — в честь московского
цензора Н. Ф. Крузе, которого собирались отставить от
дел за то, что он выполнял свои обязанности недостаточно
строго и прослыл либералом. Некрасов использовал этот
повод для выступления в защиту гонимого цензора и как
бы в назидание всем остальным. На обеде было много
писателей, сотрудников журнала, говорились речи.ч А Не­
красов прочел стихи, которые начинались так:
В печальной стороне, где родились мы с вами,
Где все разумное придавлено тисками,
Где все безмозглое отмечено звездами,
Где силен лишь обман,—
В стране бесправия, невежества и дичи —*
Не часто говорить приходится нам спичи
В честь доблестных граждан.

В стихах давалась самая высокая оценка опального
цензора, он был назван не только гражданином, но и «бой­
цом неустрашимым», что как будто не соответствовало
самому роду его деятельности, хотя несомненно, что он
был непохож на других цензоров. В некрасовских стихах
дан некий идеальный портрет гражданина, борца за сво­
боду печати. Смелые слова о «стране бесправия», конечно,
исключали возможность напечатания стихов при жизни их
автора.
Некоторые современники удивлялись тому, насколько
неизбалованны русские писатели: достаточно одному цен­
зору оказаться лучше других, как уже сыплются адреса,
овации, обеды (об этом писал А. М. Скабичевский). Не­
красов, конечно, не был так наивен, но, возможно, он знал
1 Ныне на Литейном проспекте, д. 36 помещается музей-квар­
тира Н. А. Некрасова.
123

нечто, чего не знал Скабичевский, и главный смысл его
стихов не в прославлении заслуг цензора, а в демонстра­
тивном выступлении против цензурных преследований.
Это, конечно, не мешало ему выразить сочувствие
Н. Ф. Крузе, которому он, по-видимому, симпатизировал,
не только в стихах — вместе с другими писателями, вместе
с Чернышевским и Добролюбовым, он еще в феврале под­
писал обращенный к нему приветственный адрес. Возмож­
но, что в редакции «Современника» знали такие стороны
деятельности Крузе, которые оставались в тени, а потом
забылись (в частности, есть сведения о том, что он был
корреспондентом Герцена).
Дни Некрасова заполнены трудами и заботами. Он
собирает переводчиков для давно задуманного издания
полного собрания драматических сочинений Шекспира
(вышло в 1865—1868 гг.), рассылает им предложения и
заказы. Он вынашивает проект издания общедоступной
демократической газеты.
В июне 1858 года он принимает у себя на петергофской
даче Александра Дюма, которого привез к нему Григоро­
вич; «Современник» тогда же приветствует автора «Трех
мушкетеров» в фельетоне Панаева, где говорится, что
приезд Дюма — «самая замечательная петербургская но­
вость июня месяца». Оказалось, что французский писатель
много слышал о Некрасове как о поэте, дарование которого
«соответствует запросам времени». В путевых записках,
позднее вышедших в Париже (в 1859 г.), он передал свои
впечатления о Некрасове: «Это человек тридцати восьми
или сорока лет, с болезненным и очень грустным лицом, с
характером мизантропическим и насмешливым. Он —
страстный охотник, и это потому, мне кажется, что охота
дает ему право на уединение». Кроме того, Дюма сообщил
своим читателям, что вышел сборник стихов Некрасова,
что его преследует цензура. И даже перевел на француз­
ский язык три стихотворения («Забытая деревня», «Еду ли
ночью...», «Княгиня»), включив их в книгу своих записок.
В июле 1858 года Некрасов присутствует на обеде в
память Белинского, по случаю десятилетия со дня его
смерти. Хлопочет об организации сельской школы в
с. Абакумцево, близ Грешнева, ведет переписку об этом со
священником И. Г. Зыковым. 31 декабря читает стихи на
обеде у Гончарова по случаю появления в печати начала
романа «Обломов». За столом сидят Тургенев, Боткин,
Анненков, Панаев, Полонский, Дружинин, Никитенко.
Краткий рассказ об этом сохранился в дневнике А. В. Ни­
124

китенко: «Обед был роскошный и довольной оживленный...
После обеда Некрасов прочел свое замечательное стихо­
творение «Кладбище»... L Кстати, такого стихотворения у
Некрасова нет. В комментариях обычно указывают, что
Никитенко имел в виду стихотворение «Я посетил твое
кладбище...». Но это совершенно исключено, хотя бы пото­
му, что Некрасов не мог читать в обществе литераторов,
близких к «Современнику», старые стихи, опубликованные
в журнале более двух лет назад. Да к тому же стихи на
узко личную тему. Можно не сомневаться, что он прочел
только что законченную главу «Утренняя прогулка», от­
крывавшую цикл «О погоде». Это была новинка для слу­
шателей, да еще посвященная одному из них — Анненко­
ву. Глава, помеченная 27 декабря, должна была появиться
в ближайшем (январском) номере журнала за 1859 год.
Тема этой главы — чисто «кладбищенская»: похороны бед­
ного чиновника, поиски могилы Белинского. Чтение Не­
красова имело успех; даже сухой и осторожный Никитен­
ко отметил: «замечательное стихотворение».
Вместе с Тургеневым, Дружининым и другими литера­
торами Некрасов участвует в организации Общества для
пособия нуждающимся литераторам и ученым (вскоре ста­
ло известно под названием Литературный фонд) ; с февра­
ля 1862 года становится членом Комитета фонда. Делает
добровольные взносы (и обязательные от журнала) в кас­
су фонда, в помощи которого нуждались начинающие пи­
сатели, больные литераторы и т. д.
10 марта 1859 года Некрасов выступил на обеде в зале
ресторана Дюссо, где все известные петербургские лите­
раторы, и среди них Тарас Шевченко, собрались чество­
вать актера Александра Евстафиевича Мартынова. Здесь
были Толстой, Тургенев, Островский, Гончаров, Салтыков,
Чернышевский, Добролюбов — всего до сорока человек.
Приглашенные редакцией «Современника», они пришли,
чтобы отдать дань уважения замечательному актеру. Ко­
гда-то, мы помним, он играл в некрасовских водевилях.
Теперь его репутация окончательно сложилась, он заслу­
жил признательность всей русской литературы своей уди­
вительной игрой, особенно в пьесах Островского, шедших
в той же Александринке. Участники обеда знали, что он
носит прощальный характер: тяжелобольной Мартынов
собирался ехать на юг, где надеялся излечиться от тубер­
кулеза, нажитого трудной жизнью, бедностью, беспрерыв1 А, В, Никитенко. Дневник, т. 2, с. 53.

125

ным трудом. Вероятно, Некрасов для того и затеял этот
обед, чтобы поддержать больного друга. Он приготовил ему
стихотворное приветствие и успел напечатать его (вместе
с речами Дружинина и Островского) в мартовском номере
«Современника». Мартынов был глубоко растроган и реча­
ми, и стихами, все это было для него неожиданностью. Не­
красов читал:
Со славою прошел ты полдороги,
Полпоприща ты доблестно свершил,
Мы молим одного; чтоб даровали боги
Тебе надолго крепость сил!..

Прочитанные Некрасовым строки: «Свободную семью
людей свободных // Мартынов вкруг себя в тот день соеди­
нил...» произвели особое впечатление на собравшихся (это
засвидетельствовано одним из них) ; может быть, потому,
что тут промелькнула надежда на возможность какого-то
единства среди литераторов? А может быть, и потому, что
в эту «семью» входил украинский кобзарь Шевченко, судь­
ба которого была всем известна и всех волновала.
Некрасов нередко выступал на литературных вечерахчтениях в зале Пассажа — весь сбор с этих вечеров посту­
пал в кассу Литературного фонда. Чтения пользовались
большим успехом, они имели важное общественное значе­
ние как ранняя форма прямого контакта писателей с чита­
телями. В зале Пассажа можно было увидеть весь цвет
тогдашней литературы, там выступали Тургенев, Достоев­
ский, Островский, Гончаров, Полонский, Майков... Некра­
сов принял участие в первом же вечере, 10 января 1860 го­
да. Он прочел два стихотворения — «Блажен незлобивый
поэт...» и «Еду ли ночью...». Читал он протяжно, нараспев,
«тихим, замогильным голосом», как отметил один из слу­
шателей. Правда, в программе значилась (вместо первого
стихотворения) сатира «Филантроп», но Некрасов не стал
се читать, хотя публика шумно требовала именно «Фи­
лантропа».
Оказывается, незадолго до начала вечера Некрасов
получил письмо от князя В. Ф. Одоевского с просьбой не
читать это стихотворение. Дело в том, что некрасовская
сатира была направлена против модной в то время показ­
ной светской благотворительности, а князь Одоевский
состоял председателем благотворительного общества, чле­
нами которого были многие столичные сановники, ли­
тераторы и в том числе сам Некрасов. Неудивительно,
что Одоевский усмотрел в «Филантропе» намеки на се­
бя. Да и как было не усмотреть, когда в этих язвитель126

но-иронических стихах упоминался и сиятельный титул
князя, и научно-популярные книжки, изданные Одоев­
ским:
Продавал в большом количестве
Их дешевле пятака,
Вразумить об электричестве
В них стараясь мужика.

Однако Некрасов отрицал прямое сходство своего героя
с Одоевским, и, отвечая последнему, писал, что не имел
в виду конкретных лиц, а «вывел черту современного об­
щества» (X, 412). Это характерное признание, Некрасов
действительно обладал поразительным умением едва ли не
в каждом своем стихотворении обнаружить ту или иную
«черту современного общества». И его стихотворная сати­
ра — независимо от того, как ее воспринял Одоевский —
объективно носила остро разоблачительный характер, она
явилась одним из документов все обострявшейся борьбы
поэта-демократа против дворянского либерализма*
Стремление воплотить черты современного общества —
характерная особенность некрасовского реализма — осо­
бенно ярко выражено в стихах конца 50-х годов, отмечен­
ных преобладанием «городской» тематики. Может быть,
это отчасти зависело от того, что поэт редко покидал тогда
столицу и круг его городских наблюдений был необычайно
разнообразен.
Будни большого города нашлп в Некрасове своего пев­
ца и живописца. После ранней прозы, после беглых зари­
совок «На улице», он перешел к другим формам поэтиче­
ской фиксации своих наблюдений — к своего рода стихо­
творным очеркам, в которых картины уличной жизни ста­
ли несравненно богаче и объемней. От ранних зарисовок,
словно эпиграф, здесь сохранилась объединяющая их
мысль: «Мерещится мне всюду драма...» Эта мысль не по­
кидала поэта, когда он говорил о «приютах нищеты пе­
чальных», о туманных столичных рассветах и мглистых
вечерах, о погребальных дрогах и тюремных фурах (в
поэме «Несчастные»), сознательно отталкиваясь от гордой
красоты и строгих линий пушкинского Петербурга. Та же
мысль владела Некрасовым, когда он создавал безрадост­
ные картины городской жизни в цикле «О погоде» (1859),
мрачные сцены, где в туманной уличной мгле происходят
события одно печальнее другого:
Начинается день безобразный —
Мутный, ветреный, темный и грязный/
127

Похороны горемыки-чиновника, тоскливый вид залито­
го водой кладбища, морозы и пожары, избиение чуть жи­
вой клячи, протокольно точный перечень тех, кем запол­
нена улица:
Сколько дрожек, колясок, карет!
Пеших, едущих, праздно-зевающих
Счету нет!
Тут квартальный с захваченным пьяницей,
Как Федотов его срисовал;
Тут старуха с аптечною скляницей,
Тут жандармский седой генерал...
...Тут бедняк-итальянец с фигурами,
Тут чухна, продающий грибы,
Тут рассыльный Минай с корректурами.
— Что, старинушка, много ходьбы?

Похоже, что Некрасов сам, подобно художнику-реали ­
сту Федотову, срисовал с натуры эту пеструю картину.
И не просто срисовал, а попытался проникнуть в глубь
уличных сцен и событий, разгадать драму, скрытую за ка­
ждой из них. Драма бедности, что «гибельней всякой зара­
зы». Драма гибнущей лошади, с небывалой остротой от­
крывшая одну из больших гуманистических тем русской
литературы (мимо нее не прошли ни Толстой, ни Достоев­
ский, ни Маяковский). «Петербургская драма» — таков
подзаголовок стихотворения «Дешевая покупка» (1861)..
Судьба рассыльного Миная, почти полвека таскавшего
корректуры от цензора к редакторам, искусно переплетена
с печальным рассказом о цензурных мытарствах, выпа­
дающих на долю передовых литераторов. С легкой шутли­
вой интонацией говорит некрасовский Минай о «Современ­
нике», о Пушкине, о самом Некрасове:
...То носил к Александру Сергеичу,
А теперь уж тринадцатый год
Все ношу к Николай Алексеичу —
На Литейной живет.

В заключение устами того же Миная здесь рассказано
о том, чем была цензура для Пушкина (хотя этот рассказ
в большей мере относится к собственному опыту Некра­
сова) :.
...Если красные встретит кресты,
Так и пустит в тебя корректурою:'
Убирайся, мол, ты!
Глядя, как человек убивается,
Раз я молвил: сойдет-де и так!
— Это кровь, говорит, проливается,—
Кровь моя,— ты дурак!
428

И, наконец, может быть, самая мрачная из городских
драм оказывается тесно связанной с деревней: она разы­
грывается возле «присутственных мест», где дожидаются
«сотни сотен крестьянских дровней» — мужики здесь сда­
ют сыновей в солдаты. Некрасов постоянно возвращался к
волновавшей его теме рекрутчины, справедливо видя в ней
страшное зло крестьянской жизни. Он не со стороны судил
об этом, а как человек, принимающий близко к сердцу
деревенские беды, горе матерей и отцов. И никто другой в
русской литературе не сказал об этом таких проникновен­
ных слов, как Некрасов. Горькие слова, унылый размер
стихов, напоминающих своей интонацией народные плачи
и причитания. Рассказ о том, как, сдав сыновей в солдаты,
Злость-тоску мужики на лошадках сорвут;
Коли денежки есть — раскошелятся,
А кручинушку штофом запьют,
А сдезами-то бабы поделятся!
По ведерочку слез на сестренок уйдет,
С полведра молодухе достанется,
А старуха-то мать и без меры возьмет —
И без меры возьмет — что останется!

«Слезы бедных матерей» он вспоминал еще недавно, в
стихах о Крымской войне («Внимая ужасам войны»,
1855). Спустя несколько лет он записал и воплотил в сти­
хи горестный рассказ матери о гибели сына, не вернувше­
гося с военной службы («Орина, мать солдатская»). И при­
мечательно, что в городской цикл «О погоде» он включил
такой чисто деревенский эпизод, как сдача крестьянских
сыновей в солдаты. Это показывает, что грань между «го­
родской» и «деревенской» темой была условной для поэта;
вспомним более позднюю сатиру «Балет» и ее трагический
финал: весело-иронический рассказ о столичном балетном
спектакле внезапно сменяется суровой картиной снежной
зимы и возвращения по домам осиротевших крестьян.
Урбанистические мотивы широко и многогранно разра­
ботаны Некрасовым. Он опередил в художественном во­
площении этой темы поэтов-современников и предвосхитил
«городскую» поэзию начала XX века. Это было отмечено
еще В. Я. Брюсовым, он высоко ценил заслуги Некрасо­
ва в этой области: «После Пушкина Достоевский и Некра­
сов — первые у нас поэты города...» !.
Город с его шумом и грохотом, с черным дымом фаб­
ричных труб представлялся Некрасову «омутом», засасы1 В. Я. Брюсов. Собр. соч., т. 6. М., «Художественная лите­
ратура», 1975, с. 188.
6 В,.В. Жданов

129

вающим людей, очагом пороков и бедствий. И сквозь гро­
хот и шум, сквозь этот «ужасный концерт» поэт расслы­
шал то, что его особенно поразило — «детей раздирающий
плач». Кажется, именно отсюда, из цикла стихов «О пого­
де» берет начало еще одна постоянная некрасовская те­
ма — дети бедноты, их печальная участь в условиях горо­
да, вдали от природы.
Этот омут хорош для людей,
Расставляющих ближнему сети,
Но не жалко ли бедных детей?!
Вы зачем тут, несчастные дети?
Неужели душе молодой
Уж знакомы нужда и неволя?
Ах, уйдите, уйдите со мной
В тишину деревенского поля.

Эту гуманистическую тему Некрасов позднее развил в
стихотворениях «Плач детей» (1860), «Крестьянские дети»
<1861}.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Кто не робел в огонь итти
За страждущего брата,
Тому с тернистого пути
Покамест нет возврата.
Некрасов — Тургеневу

Понимая неизбежность раскола и перемен в редакции
«Современника», Некрасов легко соглашался с уходом кри­
тиков-эстетов, не желавших сотрудничать с Чернышевским
и Добролюбовым. Уже давно обнаружилась разность их
идейных позиций. Но он не мог примириться с потерей
Тургенева, ибо дорожил им и как писателем, и как давним
другом. Однако Тургенев еще в 1859 году обнаружил свое
охлаждение к «Современнику» и его редактору тем, что
отдал роман «Накануне» в журнал, враждебный Некрасо­
ву,— в «Русский вестник» Каткова. Правда, это позволило
Добролюбову написать знаменитую статью о романе, озаг­
лавленную «Когда же придет настоящий день?» (в журна­
ле она появилась под ничего не говорящим названием
«Новая повесть г. Тургенева»).
Добролюбов искусно проанализировал роман и отдал
должное автору как художнику, чуткому к запросам вре­
мени; но Тургенев не заметил этого. Зато он заметил, что
критик воспользовался случаем, чтобы на материале рома­
на поднять острые общественные вопросы; он доказывал,
что страна нуждается в активных деятелях, бесстрашных
130

борцах, Инсаровых, но — русских Инсаровых. С кем же
они будут бороться? — спрашивал Добролюбов; ведь Рос­
сия не Болгария, захваченная турками. И отвечал: «Но раз­
ве мало у нас врагов внутренних? Разве не нужна борьба с
ними, и разве не требуется геройства для этой борьбы?»
Тургенев был сильно смущен неотразимой логикой этих
выводов и боевым духом статьи, которую он прочел в кор­
ректуре,— Некрасов счел нужным показать ее (в смягчен­
ном виде) автору романа. До этого Тургенев не представлял
себе, как далеко зашел критик в истолковании его произве­
дения и в своих мечтах о борьбе против «внутренних турок».
Теперь он прямо попросил Некрасова не печатать статью о
«Накануне»: «...я не буду знать куда деться, если она на­
печатается...» — писал ему Тургенев в феврале 1860 года.
Некрасов снова оказался в затруднении, ему предстоя­
ло выбирать между Тургеневым и Добролюбовым, который
настаивал на принципиальном решении вопроса. И он вы­
брал — статья о «Накануне», хотя и в урезанном цензурой
виде, появилась в мартовском номере журнала за 1860 год.
Тургенев был глубоко оскорблен — может быть, не столько
самой статьей (в душе он, вероятно, понимал ее достоин­
ства, а много позднее прямо признал их), сколько тем, что
Некрасов не захотел выполнить его просьбу. К тому же
некоторые приятели, в частности, Анненков, подогревали
недовольство Тургенева, склонного поддаваться чужим
влияниям^ несомненно толкали его к решительным дей­
ствиям, то есть к разрыву с «Современником».
Этот разрыв нелегко дался Некрасову. Он еще смутно
надеялся, что все обойдется, что конфликт, может быть, не
коснется их личных отношений, давней дружбы. Конечно,
это была призрачная надежда, ведь конфликт носил не
личный характер, за ним стояли серьезные общественные
противоречия. Тем не менее Некрасов продолжал надеять­
ся и ждать, Прошло немало времени. Привычная перепис­
ка прекратилась. «...Одинокий, потерянный, // Я как в пус­
тыне стою...» — восклицал Некрасов в стихотворении этого
времени.
Наконец он не выдержал и написал уехавшему в Па­
риж Тургеневу большое письмо, в котором пытался ука­
зать мотивы конфликта и объяснить, что он не имел воз­
можности поступить иначе. «Не могу думать, чтоб ты сер­
дился на меня за то, что в «Современнике» появлялись ве­
щи, которые могли тебе не нравиться... Но я не виноват;
поставь себя на мое место, ты увидишь, что с такими
людьми, как Чернышевский и Добролюбов (людьми чест6*

131

ними и самостоятельными, что бы ты ни думал и как бы
они сами иногда ни промахивались), — сам бы ты так же
действовал, то есть давал бы им свободу высказаться, на
их собственный страх» (15 января 1861 г.). Пытаясь не­
сколько смягчить своего бывшего друга, Некрасов в то же
время не собирался отказываться от своих соратников по
журналу,— недаром он прямо сказал о честности и само­
стоятельности людей, отвечающих за направление критики
в «Современнике».
Тургенев вскоре ответил; его письмо не сохранилось,
но известно, что в нем было высказано твердое решение не
участвовать более в некрасовском издании. Некрасов в
свою очередь откликнулся спокойным и сдержанным пись­
мом, заключая которое, писал: «...Я на этом останавливаюсь,
оставаясь по-прежнему любящим тебя человеком, благодар­
ным тебе за многое. Само собою разумеется, что это ни к
чему тебя не обязывает. Будь здоров» (5 апреля 1861 г.).
Так завершилась долголетняя дружба и переписка двух
писателей. В их разрыве наглядно отразился основной со­
циально-исторический конфликт эпохи; один из них, оста­
ваясь крупнейшим художником-реалистом, примкнул к
лагерю либералов-постепеновцев, другой решительно под­
держал «новых людей», укрепился на позициях революци­
онной демократии, стал певцом революционной России.
В личном плане это выглядело так: Тургенев в эти годы и
позднее проявлял удивительную несправедливость не толь­
ко к самому Некрасову, но и к его стихам; Некрасов же
никак не отвечал на все это и, видимо, в душе долго сохра­
нял давнюю привязанность. Во всяком случае, в стихотво­
рении «Тургеневу» («Мы вышли вместе...»), написанном
примерно в период размолвки (1860—1861) и явно не
предназначенном для печати, он с прежним уважением
говорил о своем друге, о его труде писателя-гражданина,
хотя тут же и укорял его за отход от передового движе­
ния: «Молва гласит, что ты задул//Свой факел...//Ждешь
рассвета». Впрочем, история стихотворения не вполне
ясна; возможно, что многие его строфы имеют в виду не
Тургенева, а Герцена. Еще более вероятно, что здесь даны
обобщенные черты передового деятеля той поры, каким он
представлялся Некрасову.

По мере назревания общественного подъема в стране,
накануне готовившейся реформы, некрасовский «Совре­
менник» занимал все более определенную и смелую пози­
132

цию. Голоса его лучших беллетристов, поэтов, публици­
стов, критиков вызывали симпатии и живой интерес в
кругах демократических читателей. Уход Тургенева и дру­
гих писателей, разумеется, был потерей для «Современни­
ка», и Некрасов прекрасно это понимал. Но к тому време­
ни вокруг журнала собралось уже немало людей, способ­
ных поддержать его демократическое направление. В этом
была заслуга не только дальновидного Некрасова, но так­
же Добролюбова и Чернышевского. Они сознательно и пла­
номерно привлекали к работе литераторов, на которых
можно было возлагать известные надежды.
Еще с 1858 года в «Современнике» начали появляться
повести и рассказы безвестного автора из Рязани
С. Т. Славутинского; именно он попытался описать кре­
стьянское восстание в Рязанской губернии. Личность и об­
раз мыслей скромного провинциального чиновника заинте­
ресовали редакцию. Добролюбов вступил с ним в перепис­
ку, затем откликнулся на выход сборника Славутинского
большой критической статьей (1860), в которой отдал дол­
жное его знанию жизни и указал слабые стороны его про­
зы. В следующем году в журнале появился еще один без­
вестный автор из провинции — М. А. Филиппов с его по­
вестью «Полицмейстер Бубенчиков», также обличавшей
темные нравы, продажность, несправедливость.
В 1860 году в некрасовском журнале были опубликова­
ны главы из романа И. А. Гончарова «Обрыв» (под загла­
вием «Софья Николаевна Беловодова»), содержащие кри­
тику «общества» и светского воспитания; сатирические
очерки М. Салтыкова (Н. Щедрина); рассказы Н. Успен­
ского из народной жизни; пьеса А. Н. Островского «Ста­
рый друг лучше новых двух» (с подзаголовком «Картины
из московской жизни»). Д. В. Григорович, уже отошедший
от журнала, тем не менее выступил в это время дважды —
в начале года с «Парижскими впечатлениями», а в конце
года с социально острой повестью «Пахотник и бархатник»; в качестве эпиграфа ей была предпослана русская
пословица: «Не будет пахотника, не будет и бархатника».
Среди других материалов в отделе словесности выделя­
ются также «Роман в петербургском полусвете» А. Я. Панае­
вой, вызвавший недовольство цензуры (В. Е. ЕвгеньевМаксимов считал его лучшим произведением Панаевой);
роман М. В. Авдеева «Подводный камень», касавшийся те­
мы женской эмансипации, что отвечало общественно-поли­
тическим тенденциям «Современника».
Много интересного и злободневного было и в других
133

отделах журнала. Печатались живые воспоминания
И. И. Панаева о Белинском; из номера в номер шли «За­
метки нового поэта» (того же Панаева) о петербургской
жизни, статьи и очерки А. Н. Пыпина, стихотворные пере­
воды М. Л. Михайлова, П. И. Вейнберга, А. Н. Плещеева.
Трижды в 1860 году появлялся в журнале сатирический
отдел «Свисток», где блистал новыми баснями и афориз­
мами Козьма Прутков, где много острых пародий напеча­
тали Добролюбов и Некрасов.
Органической частью журнала и в это время оставался
отдел критики, публицистики, библиографии. Вернее ска­
зать, значение этого отдела возрастало год от года. Имен­
но здесь непосредственно выражалось лицо журнала, фор­
мировалось его основное идейное направление. В каждом
номере печатались критические статьи и рецензии Добро­
любова (среди них — крупные, принципиальные выступ­
ления о романе Тургенева «Накануне», о пьесах Остров­
ского) ; первые рецензии М. А. Антоновича, недавно
приглашенного в «Современник»; важнейшую роль попрежнему играли статьи Чернышевского на философские
(например, «Антропологический принцип в философии»)
и на общественно-политические темы, в частности, об отно­
шении к крестьянству, к будущей отмене крепостного пра­
ва. Большой интерес вызывала публицистика М. Л. Михай­
лова, особенно его статьи по так называемому женсцому
вопросу. В большой статье «Женщины, их воспитание и
значение в семье и обществе» (посвященной Л. П. Шел­
гуновой) Михайлов широко осветил одну из самых акту­
альных проблем того времени — проблему борьбы за рас­
крепощение, за равноправие женщины, за свободу чув­
ства. Разговор об этом характерен для «Современника»
предреформенной поры. Несомненно, в нем отразилась и
позиция самого Некрасова, с давних лет озабоченного судь­
бой русской женщины-крестьянки, матери, труженицы.
Даже самый краткий рассказ об одном годе жизни не­
красовского журнала показывает, как крепко он стоял на
ногах в то трудное время. Ни раскол среди сотрудников,
ни постоянные преследования со стороны цензуры не мог­
ли ослабить энергии его руководителей, не могли, поколе­
бать их уверенности в справедливости своего дела. А на­
ступивший 1861 год также показал, что все живые силы
тогдашней литературы по-прежнему тяготеют к «Совре­
меннику». Здесь продолжают печататься Салтыков, Па­
наев, Н. Успенский, Михайлов, Плещеев. Появляются по­
вести Марко Вовчок, Н. Г. Помяловского («Мещанское
134

счастье» и «Молотов»)', роман новооткрытого писателя
Г. Н. Потанина «Старое старится, молодое растет». В от­
деле публицистики выступают Г. 3. Елисеев, Н. В. Шелгу­
нов, В. А. Обручев, молодой, рано погибший студент
И. А. Пиотровский. На страницах журнала печатаются по­
эма Некрасова «Коробейники» и стихотворение «Похоро­
ны», в них — голоса, песни и думы русского крестьянства.
Словом, на рубеже 50—60-х годов, когда в стране скла­
дывалась революционная ситуация, «Современник» высоко
держал знамя демократической литературы, говорил прав­
ду о русской жизни, звал к освобождению. Острые полити­
ческие вопросы с еще большей страстностью поднимали в
своих выступлениях Чернышевский и Добролюбов — речь
шла уже не только о литературе, речь шла о необходимо­
сти действовать, пробуждать скрытые силы народа. И, ко­
нечно, стихи Некрасова этих лет отвечали общему направ­
лению журнала, лучше сказать — выражали его с большой
поэтической силой.
Осуждение крепостничества, как главной причины тяж­
кой жизни народа, прежде всего крестьянства,— вот первая
тема стихов этого времени. Среди них и сатира «Первый
шаг в Европу», появившаяся в «Свистке», и потрясающий
«Плач детей» — картина рабского труда малолетних рабо­
чих на примитивных полукрепостных фабриках:
Где уж нам, измученным в неволе,
Ликовать, резвиться и скакать!
Если б нас теперь пустили в поле,
Мы в траву попадали бы — спать.

Здесь и другие стихи, рожденные предреформенным
настроением: «Знахарка», где деревенская колдунья пред­
вещает беды и несчастия, но не может ничего предсказать
о будущей «воле», о затаенной мечте крестьянства; «Дере­
венские новости», где та же мечта и тот же вопрос: «Ну,
говори поскорей, что ты слыхал про свободу?» Это стихи
о встрече с земляками — правдивая страница из жизни
самого поэта; подробно и точно рассказал он о своем при­
езде в Грешнево летом 1860 года. Не барином явился он
из столицы, мужики встречают этого горожанина как сво­
его давнего знакомца, между ними добрые и короткие от­
ношения: «Все-то знакомый народ,//Что ни мужик, то
приятель...» Именно от него хотят они услышать расска­
зы «про свободу». Ему выкладывают без церемоний нехит­
рые деревенские новости. Реальность происходящего под­
черкнута подлинностью местных имен и названий (Кача­
лов лесок, Ботово, Починки и др.).
135

Впечатлениями родных мест навеяно и стихотворение
«На Волге», где поэт коснулся одного из мрачных явлений
старой действительности — бурлачества. Еще детские его
годы были омрачены зрелищем невыносимого труда бурла­
ков, их «мерным похоронным криком». Теперь, когда про­
шло время, он новыми глазами посмотрел на волжские
берега, где по-прежнему тянули лямку измученные люди,
и их слепая покорность судьбе вызвала у него не только
сострадание, но и чувство возмущения:
Чем хуже был бы твой удел,
Когда б ты менее терпел?

Мысль об укоренившейся веками рабской психологии,
о пассивности народа всегда волновала Некрасова (вспом­
ним еще в поэме «Саша»: «Нужны столетья и кровь и
борьба,//Чтоб человека создать из раба»). Но особую
остроту эта тема приобрела в канун отмены крепостного
права. Как поведет себя крестьянин в условиях «воли»?
Сумеет ли преодолеть пассивность, внушенную веками
рабства? Об этом несомненно размышлял Некрасов, и про­
гнозы его вовсе не были утешительны. В стихотворном
наброске «На псарне» (1860) он сказал о тех, кому не
нужна воля, кто свыкся со своим бесправием: «Нашто мне
воля? куда я пойду?»,— недоумевает старик, всю жизнь
просидевший на барской псарне.
Само обращение к этой теме говорит о дальновидности
поэта, о его глубоком знании деревни, крестьянской психо­
логии,

Манифест 19 февраля об освобождении крестьян от
крепостной зависимости был опубликован в газетах
6 марта 1861 года. Он произвел разное впечатление в раз­
ных слоях общества. В церквях служили молебны. Либе­
ралы ликовали, восхваляя «царя освободителя»; помещи­
ки-крепостники негодовали, считая, что почва уходит у
них из-под ног; в демократических кругах сразу разгадали
половинчатый характер реформы, открывшей новые спосо­
бы закабаления вчерашних крепостных.
Утром 6 марта Чернышевский пришел к Некрасову на
Литейную. Он застал его еще в постели (Некрасов вставал
поздно), с газетой в руках. Поднявшись навстречу вошед­
шему, Некрасов с волнением сказал:
— Так вот что такое воля! Вот что такое она!
В другой раз (в разговоре с Л. Ф. Пантелеевым) Чер­
136

нышевский в более резкой форме передал тот же отзыв
Некрасова: «Да разве это настоящая воля?! Нет, это чис­
тый обман, издевательство над крестьянами». В то же вре­
мя Тургенев, узнавший новость, находясь в Париже, при­
мкнул к тем, кто превозносил царя, он писал в одном из
писем: «Дай бог ему здоровья и силы продолжать нача­
тое!» (14 марта 1861 г.).
Как же откликнулся на манифест некрасовский «Со­
временник»? Прежде всего демонстративным молчанием.
В мартовском номере не оказалось никаких славословий,
хотя другие журналы были полны восторгов, зато читате­
лям предложили «Песни о неграх» Г. Лонгфелло в перево­
дах М. Л. Михайлова, где речь шла об ужасах рабовла­
денья, о стремлении невольников вырваться на свободу.
Вслед за тем Некрасов поместил статью В. А. Обручева
«Невольничество в Северной Америке», где также говори­
лось о тяжкой жизни негров под властью плантаторов, о
волнениях среди них и возможных восстаниях ради «вели­
кой идеи». С этими материалами вполне гармонировала
поэма Тараса Шевченко «Гайдамаки» (в майском номере),
где звучит трагическая тема крестьянского восстания на
Украине XVIII века.
Некрасов с большой симпатией относился к только что
умершему (26 февраля 1861 г.) в Петербурге поэту-кобза­
рю, высоко ценил его поэзию, хорошо знал его печальную
судьбу. Шевченко был близок к кругу «Современника»,
дружеские узы связывали его с Чернышевским, Михайло­
вым, братьями Курочкиными. Их не мог не привлекать
самый облик великого бунтаря, вышедшего из народных
низов, одолевшего тяжелые испытания, одержимого нена­
вистью к самодержавию. Атмосфера, сложившаяся вокруг
Шевченко в последние, петербургские, годы жизни, его
репутация в русских передовых кругах и преждевремен­
ная гибель — все это не прошло мимо Некрасова и нашло
отражение в его стихах, написанных на другой день после
смерти народного певца. Он создал реквием, надгробное
слово, проникнутое скорбью, гневом и горькой иронией,
слово, обращенное к друзьям-единомышленникам поэта;
Не предавайтесь особой унылости:
Случай предвиденный, чуть не желательный.
Так погибает по божией милости
Русской земли человек замечательный.
С давнего времени: молодость трудная,
Полная страсти, надежд, увлечения,
Смелые речи, борьба безрассудная,
Вслед затем долгие дни заточения.

137

Все он изведал: тюрьму петербургскую,
Справки, доносы, жандармов любезности,
Все — и раздольную степь Оренбургскую,
И ее крепость. В нужде, в неизвестности
Там, оскорбляемый каждым невеждою,
Жил он солдатом с солдатами жалкими,
Мог умереть он, конечно, под палками,
Может, и жил-то он этой надеждою.

Но сократить не желая страдания,
Поберегло его в годы изгнания
Русских людей провиденье игривое.
Кончилось время его несчастливое,
Все, чего с юности ранней не видывал,
Милое сердцу, ему улыбалося.
Тут ему бог позавидовал:
Жизнь оборвалася.

Еще в 1859 году Некрасов задумал основать в родных
ярославских местах школу для обучения крестьянских
детей. Он начал по этому поводу переписку со священни­
ком Иваном Григорьевичем Зыковым, предполагая именно
ему поручить организацию дела и руководство будущей
школой. После долгих хлопот выяснилось, что необходимо
разрешение местных властей. Тогда Некрасов в январе
1861 года обратился в Ярославль с таким прошением:
«Находя полезным открыть в приходе моем, Ярославской
губернии и уезда, в. селе Абакумцеве (к каковому приходу
принадлежат, между прочим, крестьяне отца моего, майо­
ра Алексея Сергеева Некрасова), училище для обучения
крестьянских детей грамоте, необходимой каждому кре­
стьянину как для домашнего обихода, так и для лучшего
уразумения добрых христианских понятий и обязанностей,
имею честь покорнейше просить Ваше превосходительство
разрешить мне привести мое намерение в исполнение»
(XII, 79).
Далее Некрасов заверял начальство: «Все расходы на
содержание дома для училища и наем учителя... а равно на
отопление, освещение и проч, обязуюсь принять на мой
собственный счет, удовлетворяя каждой потребности без
задержания». К этому автор прошения добавлял, что «уче­
ники освобождаются от всякой платы... пользуются безвоз­
мездно книгами и другими необходимыми учебными посо­
биями».
И еще один важный пункт содержался в прошении:.
«Кроме крестьянских детей принадлежащего мне имения
предоставляю посещать школу всем желающим детям ок­
рестных сел и деревень как казенных, так и частных»
(XII, 80). То же самое он написал и Зыкову: «Училище
138

может быть открыто для всех желающих детей, почему
Вы можете, не стесняясь, принимать в него всякого, кому
захочется учиться» (24 января 1861 г.).
Школа в селе Абакумцево существовала многие годы.
Некрасов постоянно ее поддерживал, посылал деньги и
книги, строго выполняя свои обязательства. Он не раз бы­
вал в школе, и, по слухам, однажды даже сам провел урок,
заменив учителя.

Начиная с весны, его особенно тянуло в родные
места, на природу. Здоровье требовало деревенского воз­
духа, надо было отдохнуть от трудной петербургской жиз­
ни. Главное же, хотелось своими глазами увидеть, как те­
перь, в первые месяцы после реформы, живет деревня, что
думают и что говорят грешневские мужики. Он хотел
купить где-нибудь в ярославских краях небольшое име­
ние, где можно было бы работать, отдыхать и охотиться.
Отец предлагал отдать в его распоряжение Грешнево
(сам он жил теперь в городе, где купил дом), но это было
совсем не то, чего хотелось Некрасову. В Грешневе он все­
гда «чувствовал какую-то неловкость». В письме к Алек­
сею Сергеевичу из столицы он писал: «Вы знаете, что
здесь жизнь моя идет не без тревоги; в деревне я ищу
полной свободы и совершенной беспечности, при удобствах,
устроенных по моему личному вкусу, хотя бы и с больши­
ми тратами. При этих условиях я располагаю из 12 меся­
цев от 6 до 7-ми жить в деревне — и частию заниматься.—
Вот почему я ищу непременно усадьбу без крестьян, без
процессов и, если можно, без всяких хлопот, то есть, если
можно, готовую» (16 апреля 1861 г.). Алексей Сергеевич
принялся за поиски. После реформы продающихся усадеб
было немало, но лишь в конце года удалось купить старин­
ное имение Карабиху, в 15—16 верстах от Ярославля.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Я видел красный день:
В России нет раба!
Некрасов

Только около середины июня 1861 года Некрасов смог
оторваться от обычных дел. Еще в начале апреля было
получено разрешение переиздать книгу его стихов, — ив
139

мае «Стихотворения» Некрасова в двух частях вышли из
печати. Дождавшись выхода книги, он отправился в де­
ревню; поселился в старом грешневском доме, собираясь
провести здесь лето и осень. Встреча с отцом вряд ли бы­
ла очень радостной. Некрасов не мог не знать, что, потря­
сенный отменой крепостного права, Алексей Сергеевич
делал отчаянные попытки сохранить прежние порядки в
своем имении. Всего за месяц до приезда сына грешневский помещик заставил крестьян подписать соглашение,
которое обязывало их выполнять незаконные и непосиль­
ные для них повинности (возможно, именно эта история
позднее дала материал для главы «Последыш» в поэме
«Кому на Руси жить хорошо»). Недовольство крестьян
выражалось столь открыто, что в это дело пришлось вме­
шаться мировому посреднику. Помещик оказал ему со­
противление, писал жалобы...
Лето в Грешневе оказалось необычайно плодотворным
для некрасовской музы. Можно не сомневаться, что он
немало времени провел в хорошо знакомых ему окрестных
селениях — напряженно присматривался к окружающей
жизни, вел разговоры с мужиками. Он близко знал дерев­
ню с детства и теперь замечал в ней малейшие перемены.
Под непосредственным впечатлением этих перемен воз­
никло стихотворение «Свобода», вероятно, первое из напи­
санных в это время:
Родина-мать! По равнинам твоим
Я не езжал еще с чувством таким!

Вполне понятное чувство было вызвано некоторыми на­
деждами на улучшение участи крестьянина. Отмена рабо­
владения, при всей половинчатости реформы, много зна­
чила для крестьянского быта. И если заключительная
строка некрасовского стихотворения — «Муза! с надеждой
приветствуй свободу!» — может показаться (и казалась
современникам) излишне оптимистичной, то исторически
и психологически она оправдана. Тем более, что тут же
содержалась и важная оговорка:
Знаю: на место сетей крепостных
Люди придумали много иных...

Поэт вглядывался в открывшуюся перед ним жизнь,
впервые пришедшую в движение. В прямом общении с
крестьянским миром были созданы прекрасные стихи, ше­
девры подлинно народной поэзии. Среди них — «Похоро­
ны» («Меж высоких хлебов затерялося...») с их несравнен­
ной песенной лиричностью, печальный рассказ о гибели
140

«молодого стрелка», раскрывающий одно из светлых начал
народной жизни, великую человечность крестьянства;
«Дума» — монолог деревенского парня, гимн труду, где
создан образ былинного размаха:
...Повели ты в лето жаркое
Мне пахать пески сыпучие,
Повели ты в зиму лютую
Вырубать леса дремучие,—
Только треск стоял бы до неба,
Как деревья бы валилися;
Вместо шапки, белым инеем
Волоса бы серебрилися!

Светлым настроением овеяна и небольшая поэма «Кре­
стьянские дети», написанная этим же летом и несомненно
основанная на реальных грешневских впечатлениях. На
рукописи есть пометка: «1861. Грешнево. 14 июля». Поэт
открыл для себя новую сторону деревенской жизни, к ней
еще не обращалась русская лирика: чистота детской души,
поэзия крестьянского труда, воспринятая глазами ребен­
ка, жизнь природы, слитая с детской жизнью — вот о чем
заговорили его стихи, обнажившие лучшие черты народ­
ного характера в самых его истоках.
Признаваясь в любви к детям, отличая деревенского
ребенка от городского, Некрасов отнюдь не впадал в идилличность, он оставался верен принципу правды в изобра­
жении народной жизни, сознавая, что в условиях крепост­
ничества детство лишь на время создает для человека ил­
люзию свободы.
В стихах «грешневского лета» родилась новая черта
некрасовской поэзии: он писал теперь не только о народа
но и для народа, он видел перед собой не только образо­
ванную аудиторию, к которой привык обращаться, но и
крестьянского читателя. Прямое общение с деревней, при­
стальное изучение народного характера наглядно сказа­
лось в первой же из «крестьянских» поэм Некрасова —
«Коробейниках». Поэма посвящена «другу-приятелю» по
охоте — Гавриле Яковлевичу Захарову, крестьянину де­
ревни Шоды. В посвящении (помечено: «23-го августа
1861, Грешнево») сказано:
Как с тобою я похаживал
По болотинам вдвоем,
Ты меня по часу спрашивал:
Что строчишь карандашом?
Почитай-ка! Не прославиться,
Угодить тебе хочу,
Буду рад, коли понравится,
Не понравится — смолчу...
¿41

Столь прямое обращение к крестьянскому читателю
носило, конечно, вызывающий характер. Тем более, что по­
эма предназначалась для «Современника», где и появилась
(в № 10).
Рассказы Гаврилы Яковлевича, постоянного спутника
поэта в его охотничьих скитаниях, послужили сюжетной
основой «Коробейников». Они помогли осуществить уже
созревавший замысел — создать поэму из народной жизни,
показать, чем живет крестьянство после войны и после
реформы, вместе с коробейниками побывать в деревнях и
селах, на ярмарках, всюду, где собирается народ, прислу­
шаться к его толкам о войне, о попах и судьях, о барыне
и помещике.
Как и в городской лирике того времени, Некрасов стре­
мился теперь показать большие и малые события глазами
своих героев, люди деревни сами говорят в его стихах, по­
ют свои песни, произносят монологи. Песня одного из коро­
бейников открывает поэму: «Ой полна, полна коробушка,
//Есть и ситцы, и парча...» В другой песне, тоскливой и
протяжной, убогий странник поет о голоде и холоде, посто­
янных спутниках крестьянства.
В свободной композиции поэмы, соединяющей эпиче­
ское и лирическое начала, в подлинно народном языке и
фольклорной насыщенности сказалось зрелое мастерство
автора. Он наполнил поэму образами и лексикой народно­
поэтического творчества. Песни, поговорки, приметы, шут­
ки прочно вошли в ее ткань и помогли поэтически воспро­
извести миросозерцание народа. Особую роль при этом
играют эпиграфы, предпосланные каждой из шести глав;
заимствованные из песен, старинных былин и припевов
они обрамляют, поэму, подчеркивая ее народно-песенную
основу.
В творчестве Некрасова «Коробейники» явились пер­
вым наброском грандиозного замысла — создать поэмупутешествие, пройти «Русь крещеную... из конца в ко­
нец...», обозреть ее вместе с мужиками. Замысел этот в
более поздние годы нашел воплощение в эпопее «Кому на
Руси жить хорошо».
Перед автором только что законченной народной поэмы
встал вопрос: как сделать, чтобы поэма дошла до народа,
до деревни. И он принял единственно возможное в те вре­
мена решение — выпустить ее отдельным изданием и рас­
пространить с помощью продавцов-офеней. В слободе
Метера, на берегу Клязьмы, где Некрасов бывал во время
142

первой поездки в Алешунино, он видел странствующих
торговцев, разносивших из края в край иконы и лубочные
картинки. Там же, в литографии местного книготорговца
из крестьян Ивана Александровича Голышева, изготовля­
лась эта продукция. Выехав в начале сентября из Ярослав­
ля в Петербург, Некрасов решил по дороге заехать в
Метеру.
Некрасов долго разговаривал с Голышевым, пил чай,
потом осмотрел магазин, поразпвший его бедностью
своих товаров. Книжки об «английском милорде»,
портреты неведомых толстых генералов и прусского
фельдмаршала Блюхера, постоянно украшавшие крестьян­
ские избы, привели его в уныние. Впечатления от знаком­
ства с Мстерой позднее отразились в зарисовках «сель­
ской ярмонки» и торговли офеней (в поэме «Кому на Руси
жить хорошо»):
Легли в коробку книжечки,
Пошли гулять портретики
По царству всероссийскому,
Покамест не пристроятся
В крестьянской летней горенке
На невысокой стеночке...
Черт знает для чего!

После совета с Голышевым Некрасов решил выпускать
небольшие сборники своих стихов в красной обложке. Им
дали название: «Красные книжки». Зимой в Петербурге
Некрасов напечатал первый выпуск этой серии, содержав­
ший поэму «Коробейники». Весь тираж он отправил в
Метеру Голышеву вместе с таким письмом:
«Милостивый государь! Посылаю Вам 1500 экземпля­
ров моих стихотворений, назначающихся для народа. На
обороте каждой книжечки выставлена цена — 3 копейки
за экземпляр,— потому и желал бы, чтобы книжки не про­
давались дороже: чтобы из 3-х копеек одна поступала в
Вашу пользу и две в пользу офеней (продавцов) — таким
образом, книжка и выйдет в три копейки, не дороже»
(28 марта 1862 г.).
Из письма видно, что Некрасов не собирался участво­
вать в доходах, но все расходы по изданию брал на себя.
Второй выпуск «Красных книжек», включавший несколько
стихотворений Некрасова и сказку А. Ф. Погосского «Бо­
быль Наум-Сорокодум», вышел в 1863 году. На этом все и
кончилось. Продолжение издания было запрещено вла­
стями.
143

«Грешневское лето» 1861 года оборвалось внезапно.
Отказавшись от намерения прожить в деревне до ноября,
забыв про осеннюю охоту, Некрасов в начале сентября
отправился в Петербург (с заездом в Метеру). Можно
предполагать, что важные причины заставили его при­
ехать раньше времени — беспокойство за журнал, тревож­
ные вести о болезни Добролюбова, об усилении репрессий
против печати, но прежде всего, конечно, беспокойство за
журнал, вокруг которого стали собираться тучи. Власти
начали понимать, что именно отсюда идут нити антипра­
вительственной пропаганды, распространявшейся в обще­
стве.
Летом 1861 года в Петербург вернулся из-за границы
поэт и переводчик Михаил Илларионович Михайлов, один
из видных деятелей «Современника», где он вел отдел
иностранной литературы. Он сумел привезти с собой
600 экземпляров прокламации «К молодому поколению»,
отпечатанной в типографии Герцена в Лондоне. Прокла­
мация, написанная Михайловым вместе с публицистом
Николаем Васильевичем Шелгуновым, призывала моло­
дежь «всех сословий» возглавить стихийное крестьянское
движение, резко осуждала реформу: «Во-первых, государь
обманул ожидание народа,— дал ему волю не настоящую,
не ту, о которой народ мечтал и какая ему нужна». «На­
ступила пора действовать...» \— восклицали авторы про­
кламации.
Первого сентября у Михайлова был сделан обыск.
Жандармы не нашли того, что искали. В ближайшие дни
Михайлов с помощью друзей — Шелгунова, брата его же­
ны Евгения Михаэлиса и Александра Серно-Соловьевича
распространил прокламацию по городу. Смелость, с какой
это было сделано, поразила многих. Некрасова в это время
еще не было в Петербурге. Поэтому друзья решили его
предупредить о событиях и возможных неприятностях, к
которым следовало приготовиться. Добролюбов, недавно
вернувшийся из-за границы, написал ему письмо в Яро­
славль, где в полушутливой форме сообщил о «полицей­
ских строгостях», о «чудовищных слухах» по поводу
обысков и арестов, упомянул даже о жандармском обыске
у Михайлова. Но письмо это, посланное 9 сентября, уже
не застало Некрасова в Грешневе; видимо, он и сам почув­
ствовал, что надо спешить и, как мы знаем, выехал в сто­
лицу много раньше намеченного срока.
1 Мих. Лемке. Политические процессы в России 1860-х го­
дов, М.— П., 1923, с. 63, 79.
144

Некрасов приехал между 9 и 13 сентября, а 14 сентяб­
ря Михайлов был заключен в Петропавловскую крепость.
На другой же день Некрасов, Добролюбов и Панаев в чис­
ле других литераторов подписали петицию иа имя минист­
ра народного просвещения. Они просили защитить «одно­
го из лучших наших товарищей». «Мы не знаем,— гово­
рилось в петиции,— в чем обвиняется М. Л. Михайлов...
. Мы знаем только, что вся литературная деятельность этого
писателя направлена была к самым благородным и высо­
ким целям...»
Однако участь революционера была предрешена, улики
против него неопровержимы и он был приговорен к шести
годам каторжных работ. Известно, что Александр II, про­
читав письмо литераторов, остался им очень недоволен и
повелел каждому из них объявить строгий выговор.

Тотчас же по приезде в столицу Некрасов отправился
навестить больного Добролюбова. Тот ждал его с нетерпе­
нием, чтобы услышать рассказ о настроениях пореформен­
ной деревни. Мы узнаем об этом из воспоминаний Влади­
мира Александровича Обручева, офицера и литератора,
близкого к кругу «Современника». Обручев бывал по
редакционным делам у Добролюбова. «В одно из этих по­
сещений,— сообщает он,— когда, кроме меня, был еще
кто-то из сотрудников, неожиданно вошел Некрасов, толь­
ко что приехавший из деревни. Он радостно приветствовал
Добролюбова, они облобызались, а мы сочли долгом момен­
тально стушеваться. При следующем свидании Добролю­
бов мне сказал, что по впечатлению, вынесенному Некра­
совым за время бытности в деревне, «ничего не будет» С
Таково было впечатление очевидца, хорошо знавшего
деревню. По-видимому, это значило, что малейшие надеж­
ды на крестьянское восстание не оправдывались. Такую
весть привез своим соратникам Некрасов.
Вскоре после встречи у Добролюбова Обручев был аре­
стован за распространение прокламации «Великорусе»,
затем приговорен к каторжным работам. Это была вторая
жертва из круга «Современника». Листки прокламации
Обручев получил, по-видимому, из рук Чернышевского:
именно он возглавлял в то время всю нелегальную работу.
Не ограничиваясь печатными выступлениями, в которых
’Мих. Лемке. Очерки освободительного движения «шести­
десятых годов». С.-Петербург, 1908, с. 369—370,

145

с исключительной смелостью высказывались революцион­
ные идеи, имевшие целью пробуждение народного созна­
ния, Чернышевский был негласным вдохновителем под­
польных кружков, собирателем — вместе с Добролюбо­
вым — оппозиционных сил, тяготевших к журналу, ини­
циатором и автором прокламаций; главная из них — «Бар­
ским крестьянам от их доброжелателей поклон» содержала
призыв к объединению, обращенный к крестьянству, а так­
же написанное доступным языком объяснение: как поме­
щики и царь обманули народ, не дав ему ни земли, ни на­
стоящей воли.
Этими двумя словами — «Земля и воля» — и была
названа первая тайная организация 60-х годов, вдохнов­
ленная Чернышевским и начавшая складываться к кон­
цу 1861 году вокруг «Современника». «Революционеры
61 года» замышляли смелый натиск на самодержавие. Не­
красов не мог не знать о конспиративной работе своих
друзей и, несомненно, смотрел с благоговением и завистью
на их убежденность и решимость. В Чернышевском он
видел борца, самоотверженно ступившего на «тернистый
путь», с которого нет возврата, человека, понявшего невоз­
можность «служить добру, не жертвуя собой» (так сказа­
но в стихотворении «Пророк»),
Он видел, каким авторитетом пользовался Чернышев­
ский в кругах молодежи и писал по этому поводу Добро­
любову: «Репутация его растет не по дням, а по часам —
ход ее напоминает Белинского, только в больших разме­
рах» (3 апреля 1861 г.). Сравнение с Белинским, очевид­
но, должно было подчеркнуть растущее влияние идей
Чернышевского на общество. Это влияние не могли не за­
мечать и во враждебном лагере. В правительственных кру­
гах начали с подозрением присматриваться к деятельности
соратников Некрасова, легальной и нелегальной, тем более,
что поводов для подозрений было достаточно. Реакция в
это время укрепляла свои позиции, начались аресты рево­
люционеров, преследования студентов, закрывались учеб­
ные заведения. Некрасову и его журналу в этих условиях
предстояли тяжелые испытания.
Ряды сотрудников «Современника» заметно редели.
Как большое личное горе воспринял Некрасов болезнь, а
затем смерть Добролюбова. Он вернулся из-за границы с
обострившимся туберкулезом, пытался работать, но сил
хватило ненадолго. Панаев рассказывает в своих воспоми­
наниях, что однажды утром Добролюбов кое-как добрел
до Некрасова и уже не мог возвратиться домой. Он пони­
140

мал безнадежность своего положения. Ухаживать за ним
было некому, поэтому он решился попросить Авдотью
Яковлевну, недавно уехавшую за границу, вернуться —
ради него. «...Ваше присутствие для меня необходимо.
Я никуда не гожусь!.. Я убежден, что если Вы приедете,
то мне легче будет перенести болезнь. Я не буду распро­
страняться о моей благодарности, если Вы принесете для
меня эту жертву» (около 21 сентября 1861 г.).
Она откликнулась немедленно: приехала в начале ок­
тября и больше месяца ухаживала за больным с материн­
ской заботливостью. Только за неделю до смерти Добролю­
бов пожелал, чтобы его перевезли домой, в квартиру, где
он последнее время жил вместе с дядей Василием Ивано­
вичем и двумя братьями-гимназистами. В ночь на 17 нояб­
ря 1861 года он умер.
Морозным утром 20 ноября за гробом Добролюбова —
от Литейной до Волкова кладбища — шло больше двухсот
человек; здесь были литераторы, журналисты, профессора
университета, студенты, почитатели рано погибшего кри­
тика. Похороны были похожи на общественную демонстра­
цию. На кладбище в толпе шныряли полицейские агенты.
После отпевания, на церковной паперти речи произнесли
Некрасов и Чернышевский; затем у могилы, приготовлен­
ной рядом с могилой Белинского, Антонович и Серно-Соловьевич.
Очевидцы сообщают, что Некрасов, сквозь душившие
его слезы, говорил о незаурядной личности и самобытном
даровании покойного. Он сказал, что смерть Добролюбова
ускорили «многие неприятности», что он мог еще многое
совершить, ибо «занимался делом, а не голословил». Чер­
нышевский, речь которого удивила всех, кто ее слышал,
своей смелостью, тут же расшифровал эти «неприятности».
Он сказал: главная причина ранней кончины Добролюбо­
ва в том, что «его лучший друг — вы знаете, господа,
кто — находится в заточении». Речь шла о Михайлове,
всего за месяц до этого отправленном в Сибирь. Тут же на
кладбище был организован сбор денег в его пользу.
После похорон Некрасов написал стихотворение «Я по­
кинул кладбище унылое...».
Некрасов и Чернышевский приложили много сил, что­
бы увековечить память своего молодого друга и сделать
как можно более известными его имя и его идеалы. 2 ян­
варя 1862 года, через полтора месяца после смерти крити­
ка, Некрасов выступил на вечере в пользу бедных студен­
тов в зале Первой гимназии с чтением стихов Добролюбо­
147

ва. Для начала он рассказал своим слушателям о том, как
много успел сделать за каких-нибудь четыре года этот
«даровитый юноша, соединивший с силою таланта глубо­
кое чувство гражданского долга...». Оратор говорил о нем
не только как о литераторе, но и как о бойце, готовившем
себя к «святому делу». Он напомнил, что Добролюбов
«сознательно берег себя для дела», отдавал свои силы
«всецело на жертву долга, как он понимал его».
Вслед за тем Некрасов прочитал стихи Добролюбова и
его переводы из Гейне (и речь, и стихи он тогда же напе­
чатал в январском номере «Современника» за 1862 год).
Закончил же свое выступление так: «...мы во всю нашу
жизнь не встречали русского юноши, столь чистого, бес­
страшного духом, самоотверженного! Наше сожаление о
нем не имеет границ и едва ли когда изгладится. Еще не
было дня с его смерти, чтоб он не являлся нашему вообра­
жению, то умирающий, то уже мертвый, опускаемый в мо­
гилу нашими собственными руками. Мы ушли с этой
могилы, но мысль наша осталась там... и поминутно рисует
нам один и тот же неотразимый образ...» (II, 668).
После этого Некрасов прочел стихотворение, написан­
ное еще 20 ноября, в день похорон. В журнальном тексте
оно начиналось со второй строфы: «Ты схоронен в морозы
трескучие, //Жадный червь не коснулся тебя...»
Спустя три года Некрасов сказал свои главные слова об
ушедшем друге. В стихотворении «Памяти Добролюбова»
он воспел передового и честного деятеля, создал образ
гражданина, преданного высокой идее, увидел в нем при­
мер для всего поколения:
...Сознательно мирские наслажденья
Ты отвергал, ты чистоту хранил,
Ты жажде сердца не дал утоленья;
Как женщину, ты родину любил,
Свои труды, надежды, помышленья
Ты отдал ей; ты честные сердца
Ей покорял. Взывая к жизни новой,
И светлый рай, и перлы для венца
Готовил ты любовнице суровой,

По слишком рано твой ударил час
И вещее перо из рук упало.
Какой светильник разума угас!
Какое сердце биться перестало!

Позднее, вспомнив эти строки, похожие на торжествен­
ную оду, Некрасов пояснил, что он имел в виду не только
148

одного честного литератора: «Надо заметить, что я хлопо­
тал не о верности факта, а старался выразить тот идеал
общественного деятеля, который одно время лелеял Доб­
ролюбов» (II, 679),

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Милый друг, поняла ты давно —
Здесь одни только камни не плачут..,
Некрасов — сестре

Следующей потерей «Современника» была смерть Ива­
на Ивановича Панаева. Он умер 18 февраля 1862 года по­
сле недолгой сердечной болезни, и Некрасов оказался
единственным редактором и издателем журнала. Теперь
его опорой оставался только Чернышевский; но увы — не­
долго. Тучи продолжали сгущаться. Наступившее лето
готовило новые испытания.
Первого июня 1862 года Некрасов отправился через
Москву в недавно купленную Карабиху. Но спокойствия
и тут хватило ненадолго. Вскоре пришло печальное изве­
стие из столицы: Чернышевский сообщал, что по высочай­
шему повелению журналы «Современник» и «Русское сло­
во» запрещены на восемь месяцев за «вредное направле­
ние». Понимая, что Некрасов сразу захочет вернуться,
Чернышевский добавлял: «Репрессивное направление
теперь так сильно, что всякие хлопоты были бы пока со­
вершенно бесполезны. Поэтому приезжать Вам теперь в
Петербург по делу о «Современнике» совершенно напрас­
но» (19 июня 1862 г.).
Конечно, Некрасов не послушал совета и тут же уехал
из Карабихи. В Петербурге он застал разгул «репрессив­
ного направления». Он узнал, что власти закрыли воскрес­
ные школы, а также Шахматный клуб, где собирались
«неблагонадежные» лица. Стало известно, что за Черны­
шевским следят агенты III Отделения (теперь мы знаем,
что в их донесениях отмечались все визиты к нему Нек­
расова). 2 июля был арестован Дмитрий Иванович Писа­
рев, сотрудник только что закрытого «Русского слова».
Гроза подходила все ближе. Минуло всего пять дней, и
7 июля в Петропавловскую крепость были доставлены еще
два узника — Чернышевский и Николай Серно-Соловьевич.

149

Преследуя передовые журналы и журналистов, прави­
тельство в то же время стремилось усилить свое влияние
на общество с помощью продажной прессы, готовой прово­
дить реакционную политику. А. А. Краевский, издававший
газету «Голос» и слывший либералом, оказался в числе
наиболее сговорчивых. Недавно ставшие известными до­
кументы подтверждают, что в январе 1862 года министр
внутренних дел П. А. Валуев получил согласие Александ­
ра II оказывать денежное «пособие» Краевскому за то, что
он готов «подчиниться влиянию Ш-го Отделения... и
министерства внутренних дел» *.
Некрасов был потрясен потерей близких, утратой со­
ратников и сотрудников. Глубокая душевная скорбь охва­
тывала поэта, когда он думал об участи людей, готовых на
подвиг, отважно вступивших на «тернистый путь» борьбы,
зная, что оттуда «нет возврата». Он осуждал тех, кто не
способен на самопожертвование, чьи порывы не переходят
в «дело». Он не щадил и самого себя, испытывая чувство
вины при мысли о друзьях, которые шли на каторгу или
томились в казематах. Страстно осуждая «праздноболтающих», он тем самым хотел пробудить решимость и муже­
ство в тех, кого еще не засосала «тина нечистая» пошлости
и равнодушия.
Таков был круг мыслей и переживаний, из которых
возникла лирическая исповедь Некрасова — небольшая
поэма «Рыцарь на час», одно из самых проникновенных
его сочинений. Здесь выражено благородное чувство не­
довольства поэта собой, неудовлетворенности своей
жизнью.
Неверно было бы полностью отождествлять образ лири­
ческого героя поэмы, при всей его субъективной окрашен­
ности, с личностью самого автора. В напряженном
драматизме этих стихов, во всей палитре образных средств
нашли художественное выражение настроения демократи­
ческой интеллигенции 60-х годов, ее отношение к револю­
ционному подвигу. Поэт всей душой стремится в «стан»
тех, кто погибает за «великое дело любви». Он завидует их
духовной цельности? и бесстрашию, мучается сознанием
своей оторванности от прямого революционного дела. Поэт
относит и к себе иронический смысл заглавия поэмы, но,
конечно, он распространяет его на всех, кто перед лицом
1 Цит. по кн.: Ю. И. Герасимова. Из истории русской пе­
чати в период революционной ситуации конца 1850-х — начала
1860-х гг. М., «Книга», 1974, с. 89.
150

испытаний, в трудную минуту отрекся от борьбы, от не­
давних и таких, казалось бы, искренних порывов к «делу».
Но лучше всего сказать об этом словами поэмы:
Покорись, о ничтожное племя!
Неизбежной и горькой судьбе,
Захватило вас трудное время
Неготовыми к трудной борьбе.

Вы еще не в могиле, вы живы,
Но для дела вы мертвы давно,
Суждены вам благие порывы,
Но свершить ничего не дано...

В этих горьких мыслях — драматическая основа поэмы.
Суровые упреки сменяются исповедью, самообличением и,
наконец, страстным обращением к тени матери («Я пою
тебе песнь покаяния...»), в которой он видит высший нрав­
ственный идеал. Ее зовет он в минуты сомнений и душев­
ных невзгод:
Выводи на дорогу тернистую!
Разучился ходить я по ней,
Погрузился я в тину нечистую
Мелких помыслов, мелких страстей.

-Опять мы встречаем здесь ту же устойчивую метафору
«дорога тернистая»: это тот самый путь тяжелой борьбы,
на который вступала лучшая часть русских демократовшестидесятников. Страстное стремление выйти на этот
путь и вместе с тем предельно открытое признание собст­
венной слабости — в этом уже была заключена возмож­
ность преодоления идейного кризиса. Недаром стихи
«Рыцаря на час» неизменно волновали умы многих поко­
лений, покоряя их жгучей искренностью и поэтической
силой. Волновали они и такого несгибаемого борца, каким
был Чернышевский.
Перечитывая поэму «Рыцарь на час», над которой
Некрасов долго работал (закончена в конце 1862 года),
нельзя не заметить, что поэт склонен был преувеличи­
вать свои «вины» перед теми, кто пострадал за «общее
дело». Некрасов тогда, может быть, еще не задумывался
над тем, что он, певец свободолюбивой России, тоже уча­
стник общей борьбы, что его слово это есть его дело, и
дело исключительной важности. Не потому ли настрое­
ния одиночества, ощущение оторванности от «стана по­
гибающих за великое дело любви» не оставляли поэта
в эти годы?
151

В разгаре лета 1862 года Некрасов, поняв, что он уже
ничего не может сделать для облегчения участи журнала,
во второй раз отправился в Карабиху, где прожил до ок­
тября. Он приехал еще не опомнившийся от петербургских
впечатлений, подавленный разгулом реакции. Неудиви­
тельно, что в стихах его возникли небывало мрачные мо­
тивы, впрочем, несколько смягченные новыми, деревен­
скими впечатлениями — красотой цветущей природы, где
все «в гармонию жизни сплелось». Этот контраст не мог
не поразить поэта:
Надрывается сердце от муки,
Плохо верится в силу добра,
Внемля в мире царящие звуки
Барабанов, цепей, топора.

Мать-природа! иду к тебе снова
Со всегдашним желаньем моим —
Заглуши эту музыку злобы!..

Другое стихотворение этого времени, также созданное
по приезде из города,— «Литература, с трескучими фраза­
ми», проникнуто еще более мрачным настроением. В нем
запечатлены размышления поэта, бежавшего из столиц —
от казенной литературы с ее античеловечным духом, от
указов администрации «о забирании всякого встречного»
(речь идет об арестах) — и даже среди сельской тишины
не находящего отрады:
...Мирно живу средь полей,
Но и крестьяне с унылыми лицами
Не услаждают очей;
Их нищета, их терпенье безмерное
Только досаду родит...

Мысль о долготерпении народа неотвязно преследо­
вала Некрасова и в это время; тема деревни по-преж­
нему занимала его. Рисуя тяжкий труд женщиныкрестьянки в разгаре «страды деревенской», он не забы­
вал подать ей, качающей ребенка, совет, исполненный
горечи: «Пой ему песню о вечном терпении, //Пой, тер­
пеливая мать!..»
Карабиха явно пришлась по душе Некрасову. В самом
деле: на высоком холме двухэтажный белокаменный дом с
изящным бельведером... Незабываемый вид на окрестности
с веранды и с бельведера... Извилистые дорожки и лужай­
ки густолиственного парка в английском стиле, с архитек­
152

турными сооружениями, журчащим ключом... Внизу, под
склоном пологого холма — быстрая и чистая речка Которосль, приток Волги... Все это вместе с отличной охотой
пленило нового хозяина Карабихи. «Хожу на охоту, рабо­
таю и купаюсь» — вот постоянный мотив многих его
писем.
Жизнь в Карабихе пошла своим чередом. Сюда пере­
ехал брат Федор Алексеевич, которому Некрасов, не желая
связывать себя хозяйственными заботами, поручил все
управление усадьбой: через несколько лет он передал ее
брату в полную собственность, за собой же оставил один
«восточный» флигель и жил в нем, когда приезжал на лето
и осень. Здесь же останавливалась и Анна Алексеевна,
нередко гостившая у братьев.
В первую осень (1862) в Карабихе было довольно тихо.
Некрасов устраивался, заканчивал дела, связанные с по­
купкой усадьбы. Гостей не было. Писал он мало, но часто
ездил в город, навещал больного отца,— он слег, не выдер­
жав удара судьбы: несмотря на его сопротивление, миро­
вой посредник все-таки составил так называемую уставную
грамоту. В столицу Некрасов вернулся около 10 октября.
Начались хлопоты о возобновлении журнала, как вдруг
пришла телеграмма, извещавшая, что Алексею Сергее­
вичу стало совсем плохо. Пришлось немедленно выехать
в Ярославль. 30 ноября 1862 года Алексей Сергеевич умер.
Вот почему Некрасов-сын отметил в дневниковой запи­
си, что его отец сошел в могилу, «не выдержав освобо­
ждения».
В следующее лето (1863) некрасовский дом в Карабихе
оказался более оживленным — здесь гостили М. Е. Салты­
ков, А. Н. Островский, А. А. Потехин, И. Ф. Горбунов, еще
два актера из столицы; здесь были Федор Алексеевич, Ан­
на Алексеевна, две девушки, родственницы петербургского
знакомого Некрасова,— словом, за стол садилось шумное
и веселое общество. Одна из девушек — Мария Ушакова
(Вилькен) оставила воспоминания об этих днях, которые
дают довольно живое представление о быте и внешнем
облике Некрасова. Ушакова запомнила его «резким брюне­
том», роста выше среднего, с живыми блестящими глаза­
ми. «Одевался он всегда изящно и не относился небрежно
к своему костюму. Утром вставал рано, часов в восемь и
тотчас же уходил гулять в сад по своей любимой померан­
цевой аллее; вечно с ним провожателями были его две
любимые собаки... Мы, бывало, с кузиной стоим у окна и
153

тихонечко наблюдаем за ним, как он ходит по аллее и ку­
рит свою сигару...» 1
Как прежде в Грешневе, к Некрасову в его новую лет­
нюю резиденцию постоянно собирались местные охотникикрестьяне (среди них был и Гаврила Захаров, уже нам
известный). Некрасов любил их общество, вел с ними дол­
гие разговоры, совершал вместе большие охотничьи выез­
ды, иногда продолжительные, на неделю и даже больше.’
Об одном из таких выездов рассказал известный петербург­
ский писатель и актер-импровизатор Иван Федорович
Горбунов. Это был давний знакомый и почитатель Некра­
сова. Они встречались на литературных вечерах, у общих
друзей, на обедах в редакции «Современника» (на одном
обеде в 1859 году Горбунов, по свидетельству А. В. Ни­
китенко, читал свои драматические сцены из народ­
ной жизни в присутствии Тургенева, Гончарова, Чер­
нышевского; тогда же эти сцены печатались в «Совре­
меннике»). Летом 1863 года Горбунов был гостем Карабихи — приезжал отдыхать и охотиться. Вот отрывок
из его рассказа:
«Покойный Николай Алексеевич был страстный охот­
ник и отличный стрелок. На охоте он не знал устали. Слу­
чалось так, что мы выходили на восходе солнца и возвра­
щались домой около полуночи. Обыкновенно хмурый и за­
думчивый, на охоте он был неузнаваем: живой, веселый,
разговорчивый, с мужиками ласковый и добродушный. Му­
жики его очень любили... Приезд наш в какую-либо дерев­
ню для ночлега для мужиков был праздник. В избе толпа.
Кто разбирает вещи, кто любуется ружьями, а кто, по быв­
шим примерам, ожидает угощения» 2.
Непревзойденный рассказчик, Горбунов впоследствии
любил развлекать своих слушателей разными историями и
анекдотами о совместной охоте с Некрасовым. Один из них
был такой: однажды расположились на привале; Горбунов
хлопотал около закусок, а Некрасов (или кто-то из друзей
поэта) решил его поторопить:
— Ну, Ванюша, поскорее!
Тогда один из крестьян-охотников, окружавших при­
вал, услышав эти слова, добавил от себя:
— Слышь, Ванька, поскорее, господа требуют...
Говорят, что Горбунов всегда с умилением вспоминал
этот эпизод на охоте.
1 Некрасовский сборник. Пг., 1918, с. 36—37.
2 Н. А. Некрасов в воспоминаниях современников, с. 392—393.

154

После возвращения домой, усталый и довольный, Некра­
сов обычно закрывался у себя на втором этаже и усердно
работал. Многие из его впечатлений и наблюдений превра­
щались в стихи. Интересен рассказ сестры поэта о том, как
на пути к дому, после охоты, Некрасов не раз делал крюк,
чтобы побывать в деревне, где жила старая крестьянка, по­
терявшая сына. Из разговоров с нею родилось стихотворе­
ние «Орина, мать солдатская», поражающее и теперь
правдивостью невыдуманного повествования, и такой есте­
ственностью интонации, которая сама по себе внушает уве­
ренность: все так и было на самом деле:
Вот и мы! Здорово, старая,
Что насупилась ты, кумушка!..»

Два лета в Карабихе оказались плодотворными для
некрасовской Музы,— как и прежде, он продолжал при­
стально вглядываться в крестьянскую жизнь, в характеры
людей деревни. И можно только удивляться, сколько раз­
нообразных тематических ходов и поворотов, сколько
неожиданных поэтических наблюдений сумел сделать
Некрасов, изучая эту жизнь и эти характеры. Здесь и
«Зеленый шум», и «В полном разгаре страда деревенская»,
где сказана вся правда о «долюшке женской»: «Вряд ли
труднее сыскать»; здесь и «Кумушки» («Темен вернулся
с кладбища Трофим...») — горестный рассказ об осиротев­
шей семье, оставшейся без матери; здесь и «Калистрат»
(«Надо мной певала матушка...»), песня мужичка, в осно­
ве которой — подсмотренная в самой жизни черта русско­
го крестьянина: умение иронически-шутливо говорить о
своей беспросветной бедности. Рядом с «Калистратом» на­
до поставить и другие некрасовские песни из крестьян­
ского быта, написанные также в 60-ё годы и основан­
ные на искусно преображенных фольклорных источни­
ках «Молодые», «Сват и жених», «Катерина», «У людейто в дому» и др.).
Крестьянскую тему в стихах Некрасова начала 60-х
годов увенчивает поэма «Мороз, Красный нос», вобравшая
в себя весь запас его наблюдений над жизнью деревни.
Эти наблюдения уже нашли частичное воплощение в поэ­
ме «Коробейники», в стихотворениях «Похороны», «Кали­
страт», «Орина, мать солдатская». Теперь они оказались
синтезированы в одном большом полотне, где реальность
и сказка предстали в небывалом и причудливом единстве.
Впервые в русской поэзии с такой жгучей правдивостью,
без сентиментальных прикрас была обрисована крестьян­
155

ская жизнь, ее трудности, заботы и страдания (эпилог
поэмы, исключенный автором, начинался словами: «Заду­
мав правдивую повесть // Без всяких эффектных затей...»).
Впервые с такой щедростью раскрыт душевный мир про­
стой русской крестьянки — жены, матери, труженицы;
поэт стремился показать не только ее горькую участь («Три
тяжкие доли имела судьба...), не только ее долготерпение,
но и ее доброту, силу духа, привязанность к мужу и де­
тям, любовь к труду:
Я видывал, как она косит:
Что взмах, то готова копна!

«Деревенские русские люди», как и в других стихах
Некрасова, овеяны высокой лиричностью, в них воплощен
близкий поэту народный идеал душевной красоты и чело­
вечности.
Особую силу и своеобразие придают поэме сказочно­
фольклорные мотивы, невиданно обогатившие несложный
сюжет этой деревенской трагедии, тема которой — горе
семьи, потерявшей кормильца. Жизнь деревни тесно слита
с природой, поэтому так органично входят в реалистиче­
скую ткань поэмы картины русской зимы, истолкованные
в духе древнего сказочного фольклора.
Образ Мороза, властелина зимней природы, отражает
веками сложившиеся суеверия, фантастические представ­
ления о таинственных и могучих силах природы. Впрочем,
Некрасов только отчасти следовал этим представлениям.
Он обогатил и усложнил традиционный образ Морозавоеводы, опоэтизировал его силой своего таланта, и
это не только не нарушило целостность вполне реаль­
ного замысла, но укрепило его эпическое звучание,
усилило национальный колорит поэмы. В ее оригиналь­
ной метрике и строфике, в сочетании разнообразных
стилистических пластов, в искусном использовании на­
родно-поэтического словаря и фольклорных форм (песни,
плачи, причитания, повторы и т. п.) сказалось высокое и
зрелое мастерство Некрасова как подлинно народного
поэта.
Многие современники оставили восторженные отзывы
о «Морозе...». Некрасов и сам, видимо, был доволен поэмой,
он заботился о том, чтобы сделать ее популярной в чита­
тельских кругах. Первые главки («Смерть Прокла») он
отдал Достоевскому в журнал «Время»; затем, дописав
поэму летом 1863 года, он открыл ею январский номер
«Современника» (1864) и тогда же включил в третью часть
156

нового (четвертого) издания своих «Стихотворений»
18 февраля 1864 года он прочел поэму на вечере Литера­
турного фонда, причем счел нужным обратиться к собрав­
шейся публике с небольшой вступительной речью, в кото­
рой как будто хотел защитить свое детище от возможных
нападок, от упреков в тенденциозности. Писатель П. Д. Бо­
борыкин, сидевший в зале, записал и опубликовал тогда же
речь Некрасова, сказавшего, что его новое произведение
«не имеет никакой тенденции», что он просит слушателей
«не подозревать в нем никакой задней мысли, другими сло­
вами, никакого служения направлению». К этому Некрасов
прибавил, что он просто хотел «написать несколько карти­
нок русской сельской жизни; ...изобразить судьбу нашей
крестьянской женщины» 2.
Однако, вопреки предупреждению, поэма о крестьянской
женщине прекрасно служила «направлению». Да и могло
ли быть иначе? Правдивый рассказ о горькой доле людей*
деревни и в то же время о душевной красоте крестьянства
несомненно служил мощной поддержкой демократической
литературе, всему передовому движению. «Тенденция»,
наличие которой пытался отрицать Некрасов, была глубоко
заложена в самой ткани поэмы, в самом ее замысле. Может
быть, один только раз она открылась читателю — в посвя­
щении к поэме, обращенном к сестре Анне Алексеевне; на­
писанное много позже, оно проникнуто — в отличие от
поэмы — чувством безнадежности, тоски, неверием в бу­
дущее. В этом сказалась тягостная общественная атмосфе­
ра этих лет, давившая на Некрасова. Последние слова
1 Кстати, именно в это издание Некрасов впервые включил
(в виде приложения к третьей части) несколько юмористических
стихотворений 40-х годов; он предпослал им весьма любопытное
«Примечание», в котором говорилось:
«Меня всегда пугало то обилие плохих стихотворений, кото­
рое наводняло литературу по смерти каждого поэта... Дурное пе­
ремешивалось с хорошим, отделанное с неотделанным; даже в
пьесах, много раз печатавшихся при авторе, восстановлялись по­
том, по черновой рукописи, стихи и целые строфы, зачеркнутые
им и очевидно ненужные.
Всякому дорого свое, и я не желал бы, чтобы случилось чтонибудь подобное и с моими стихотворениями. Поэтому я решился
сам пересмотреть старые журналы, газеты и отдельные брошюры,
в которых, начиная с 1838 года, помещал я свои первые опыты,
и напечатать в приложениях к моим стихотворениям то, что ока­
жется сколько-нибудь характерным, адресуя теперь же к моим
родным и гг. библиографам мою покорнейшую просьбу: не перепе­
чатывать ничего остального после моей смерти».

2 «Библиотека для чтения», 1864, № 2, с. 68.
157

посвящения — «Милый друг, поняла ты давно // Здесь од­
ни только камни не плачут» — бросают трагический свет
и на самую поэму, которой они предпосланы.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
...Одолела пииту забота,
Позабыл я, что значит игра,
Позабыл я, что значит охота! —
Потому что Валуев сердит;
Потому что закон о печати
Запрещеньем журналу грозит,
Если слово обронишь некстати!
В. И. Асташеву, 1866

Правительство Александра II продолжало в эти годы
евести открыто реакционную политику. Продолжались аре­
сты революционеров, преследования печати. В Петербурге,
куда Некрасов вернулся 20 декабря 1862 года, ходили
толки, что он уцелел во время репрессий только потому,
что переменил, вернее обещал переменить «направление»
журнала, приостановленного на восемь месяцев.
О том, каковы были эти толки, мы узнаем от самого
Некрасова.
Однажды Достоевский, зная, что ему, Некрасову, негде
печататься («Современник» был приостановлен), предло­
жил поместить в своем журнале «Время» его стихи. Не­
красов обещал их прислать, а потом ответил: «Я... не от­
казываюсь от моего обещания..., но теперь мне неудобно
появиться с моим именем в чужом журнале. Про меня
здесь распустили слухи, что я отступился от прежних со­
трудников, набираю новых, изменяю направление журнала,
все это завершается прибавлением, что я предал Черны­
шевского и гуляю по Петербургу...» (3 ноября 1862 г.).
Можно себе представить, что испытывал Некрасов, когда
слышал, что он «предал» лучшего из своих прежних со­
трудников, отступился от них вообще...
В таких условиях он считал невозможным печататься
в «чужом журнале» и просил Достоевского подождать со
стихами до того времени, пока начнет выходить «Совре­
менник»,— тогда дело «разъяснится для публики», то есть
будет видно, изменилось ли «направление» передового жур­
нала. Только тогда, когда возобновление журнала было
делом решенным, Некрасов передал Достоевскому несколь­
ко отрывков из будущей поэмы «Мороз, Красный нос», на158

писанных в Карабихе, может быть, уже после похорон
отца \
Некрасов старался делом ответить на оскорбительные
слухи об его «измене». Он считал необходимым довести до
сведения читателей, что «Современник» будет издаваться
«на прежних основаниях», и в этом духе составил проект
объявления для печати. Этот проект нельзя не признать
замечательным документом, свидетельством высокой прин­
ципиальности редактора. В нем говорилось: «Современник»
возвращается к делу с решимостью и полной надеждой
сохранить в журналистике положение самостоятельное и
независимое. Само собой разумеется, что он совершенно
отказался бы от деятельности, если б ему предстояло
осудить себя на бесхарактерную деятельность и безличное
существование» (XII, 204).
Конечно, такое объявление не могла пропустить цен­
зура. Министр просвещения А. В. Головнин выразил воз­
мущение упорством Некрасова. После этого в печати
(13 ноября 1862 г.) появилось сухое и невыразительное
сообщение о возобновлении журнала с февраля будущего
1863 года.
И действительно, в феврале 1863 года вышел сдвоен­
ный (январь-февраль) номер возобновленного «Современ­
ника». К участию в работе «молодой» редакции журнала
Некрасов привлек его прежних сотрудников, публицистов
М. А. Антоновича и Г. 3. Елисеева, а также ученого и
литератора А. Н. Пыпина. Членом редакции был М. Е. Сал­
тыков. Он стал теперь опорой Некрасова, ведущим публи­
цистом «Современника», боевым критиком, высказавшим
много острых суждений о текущей литературе.
Некрасов сумел и в это время подтвердить свою вер­
ность революционным и социалистическим идеалам, напе­
чатав роман Чернышевского «Что делать?», только что
написанный в стенах Петропавловской крепости. Сообще­
ние о предстоящей публикации романа было помещено на
обложке первого (сдвоенного) номера «Современника».
После небольшого происшествия (по дороге домой, едучи в
извощичьей пролетке, Некрасов обронил рукопись; она
вскоре нашлась с помощью объявления в газете) первые
главы романа появились в журнале: они открывали мар­
товский номер. Автор присылал из крепости главу за гла­
вой, они проходили через все положенные инстанции, попа1 Так считает, например, А. Тарасов, автор книги «Некрасов
в Карабихе» (Ярославль, 1977, с. 39).
159

дали в руки Некрасова, и тот отправлял рукопись в набор.
Многие и тогда, и позднее, разводили руками: куда смот­
рела цензура? Самое простое объяснение: на цензурных
чиновников завораживающим образом действовали печати
Петропавловской крепости, украшавшие присылаемые
пакеты. А кроме того: чиновники, обязанные по долгу
службы просматривать рукописные страницы, испещрен­
ные мелким неразборчивым почерком, безусловно не могли
постичь истинный смысл романа Чернышевского, разгадать
его сложный замысел, его тайнопись. Легко было поверить
в то, что это рукопись вполне невинного семейного романа
с авантюрной завязкой, с ярко выраженной любовной
интригой...

ПОТЕРЯ
РУКОПИСИ.
Въ воскресенье, 3 Февраля, во второмъ часу
дня, проѣздомъ по Большой Конюшенной отъ
гостинницы Демута до угольнаго домъ Капгера, а оттуда, чрезъ Невскій проспектъ, Кара­
ванную и Семеновскій мостъ до дома Краевскаго, на углу Литейной и Бассейной, обро­
ненъ свертокъ, въ которомъ находились двѣ
прошнурованныя по угламъ рукописи, съ за­
главіемъ: ЧТО ДѢЛАТЬ. Кто доставитъ этотъ
свертокъ въ означенный домъ Краевскаго, къ

Некрасову, тотъ получитъ

РУБ. СЕР.

ПЯТЬДЕСЯТЪ
жив

Объявление.о потере рукописи Н. Г. Черны­
шевского «Что делать?».

Некрасов знал цену тому, что пишет Чернышевский,
и, конечно, был готов печатать все, что ни поступит из
крепости. Нужно было только решительно действовать,
нужна была смелость, чтобы, использовав стечение обстоя­
тельств, спешно опубликовать роман. Интересно, что не­
посредственно вслед за двумя главами «Что делать?»,
открывающими журнал, Некрасов поместил свое стихотво­
рение «Зеленый шум». Вряд ли это могло быть случайно­
стью: в только что возобновленном журнале в многозначи­
тельном соседстве оказались имена двух его главных дея.160.

телей. Да и по сути своей «Зеленый шум» — гимн в честь
весеннего цветения земли — как бы дополнял общее ма­
жорное настроение романа, своим пафосом устремленного
к будущему.
Всеми возможными средствами некрасовский журнал
вел ожесточенную борьбу с реакционной и либеральной
печатью, полемизируя с «Русским вестником» М. Н. Кат­
кова, с «Отечественными записками» А. А. Краевского, с
менее значительными органами печати. Некрасовские сти­
хи занимали немалое место в этой борьбе. После стихов,
связанных с деревенскими впечатлениями, ему предстояло
коснуться тематики еще более острой — он не мог не от­
кликнуться на события, отражающие разгул политической
реакции, не мог обойти молчанием преследования револю­
ционеров, хотя и понимал всю запретность подобного круга
вопросов.
Размышляя об этом, Некрасов вновь обратился к теме
дороги. Она была «открыта» им еще в 40-е годы, когда в
стихотворении «Перед дождем» он неожиданно добавил к
осеннему пейзажу фигуру жандарма с нагайкой, видимо,
сопровождающего ссыльного. Теперь сама обстановка за­
ставила поэта расширить и усложнить сходные замыслы.
Тем более, что пребывание в пути было для него самого
обычным состоянием.
Так возникли стихи «Благодарение господу богу», где
описана «проторенная цепями» дорога: перед путником
возникают тени погибших — «бледные тени! ужасные те­
ни!». «Едем мы, братец, в крови по колени!» — говорит
путник своему кучеру.
Скоро попались нам пешие ссыльные,
С гиком ямщик налетел,
В тряской телеге два путника пыльные
Скачут... едва разглядел...
Подле лица — молодого, прекрасного —
С саблей усач...
Брат, удаляемый с поста опасного,
Есть ли там смена? Прощай!

Такие сцены, видимо, не раз наблюдал сам поэт: вот
мелькнуло прекрасное лицо молодого человека, должно
быть пропагандиста, отправляемого в ссылку, рядом с
ним — усатый жандарм. Это было столь обычно, что через
несколько лет, когда усилилась реакция. Некрасов еще
раз, только более подробно, обрисовал такую же встречу
на дороге:
7 В, ВЛ Жданов

Ivi

...В телеге той
Сидит с осанкою победной
Жандарм с усищами в аршин,
И рядом с ним какой-то бледный
Лет в девятнадцать господин.

В первом стихотворении примечательно и обращение к
ссыльному «брат», и забота о том, есть ли кому заменить
его на «опасном посту». От властей не укрылись крамоль­
ные мысли Некрасова, это красноречиво подтверждает один
полицейский документ более позднего времени, где. охра­
нители отмечали, что поэт «со злобной насмешкой» встре­
тил правительственные меры преследования пропаганди­
стов и «призывал новые силы на смену выбывающим» 1
(имелось в виду стихотворение «Благодарение господу
богу...»).
Несколько позднее созданы стихи еще об одной дороге,
также вызвавшей в воображении поэта тени погибших —
на этот раз речь шла о строителях железной дороги между
Петербургом и Москвой, замученных непосильным тру­
дом. Возможно, что недавно исполнившееся десятилетие
со времени открытия сообщения между двумя столицами
(1862) привлекло внимание поэта к этой теме. Тема эта
позволяла ему коснуться многих острых вопросов и преж­
де всего вопроса о народе, о его настоящем и будущем.
Одним из толчков для написания «Железной дороги»
(начало 1864 года), возможно, послужила также статья
Добролюбова «Опыт отучения людей от пищи», помещен­
ная в «Современнике» (в отделе «Свисток») еще в 1860 го­
ду. В этой статье прямо говорилось об ужасающих усло­
виях труда на строительстве железных дорог.
Некрасову удалось создать одно из наиболее значитель­
ных своих творений, сложное по своей жанровой природе,
необычайно глубокое по своей проблематике.
Крестьянская Русь опять предстала перед читателем
в этой небольшой поэме, но уже другой свой стороной:
строители дороги — те же крестьяне, голодом и нуждой
изгнанные из сел и деревень, «с разных концов государ­
ства великого...». В поэме создан незабываемый «гимн»
в честь «царя-голода»:
Водит он армии, в море судами
Правит: в артели сгоняет людей,
Ходит за плугом, стоит за плечами
Каменотесов, ткачей.
Он-то согнал сюда массы народные...

1 «Литературное наследство», т. 49—50, с. 526.
162

Этот «гимн» — единственный в своем роде — показы­
вает, что поэт верно представлял себе начавшееся экономи­
ческое разорение деревни и связывал его с процессом
капитализации страны. Верна и документальная основа не­
красовских стихов — история строительства, разные соци­
альные категории его участников (рабочие, купцы, подряд­
чики) ; даже количество погибших указано точно — «тысяч
пять мужиков», что вызвало особое негодование начальства.
Эпиграф, предпосланный поэме, сухо и язвительно со­
общает, что железную дорогу между Петербургом и Моск­
вой строил граф П. А. Клейнмихель, управлявший ведом­
ством путей сообщения при Никалае I. Вся поэма служит
страстным опровержением эпиграфа. Тени истинных стро­
ителей дороги, бегущие за окнами вагона, требуют восста­
новления поруганной справедливости («Братья! Вы наши
плоды пожинаете!»). Художественная выразительность
стихов достигает предела, когда слышатся голоса замучен­
ных непосильным трудом людей, и монотонность их жалоб
создает ощущение страшной реальности.
В соответствии с эпиграфом Некрасов развернул в поэ­
ме спор на злободневную в те годы тему — о роли народа
в создании духовных и материальных ценностей. Для поэта
ясно, что именно «народ сотворил» великие исторические
памятники, хотя его оппонент — генерал, сосед по вагону,
убежден, что народ — это «дикое скопище пьяниц», «не
создавать — разрушать мастера». Однако весь ход поэти­
ческой мысли опровергает позицию генерала. Развитие
сюжета подводит к непреложному и оптимистическому вы­
воду о светлом будущем, к пророческим словам о русском
народе, который
Вынесет все — и широкую, ясную
Грудью дорогу проложит себе.

К этому времени произошли серьезные перемены в
личной жизни Некрасова. Его все усложнявшиеся отноше­
ния с Панаевой вашли, наконец, в такой тупик, что полный
разрыв оставался единственным выходом из положения.
Так и случилось, по-видимому, в середине 1863 года. При­
мерно тогда же он познакомился с француженкой Селиной
Лефрен, актрисой французской труппы, выступавшей в
Михайловском театре; зрительный зал этого театра запол­
няла преимущественно петербургская знать.
Если судить по сохранившимся фотографиям, Селина не
отличалась особой красотой, но, несомненно, была мила и
привлекательна. По воспоминаниям сводной сестры Некра2«

163

нова Лизы \ она одевалась с большим вкусом, хорошо пела
под собственный аккомпанемент французские арии и ро­
мансы, и Некрасов любил слушат^ ее пение. Селина была
весела и общительна, обладала легким характером и, воз­
можно, именно этим покорила Некрасова, утомленного
домашними драмами. Он очень нуждался в спокойствии;
достаточно перечитать стихотворение «Слезы и нервы»,
относящееся к 1861 году, чтобы понять его состояние —
даже если в стихах немало преувеличений.
С Селиной и Анной Алексеевной Некрасов отправился
в мае 1864 года во вторую заграничную поездку. Жили
они главным образом в Париже, но никаких сведений об
их пребывании там не сохранилось. Не дошли до нас и
письма этого времени, хотя их не могло не быть.
Новую жизнь начала и Авдотья Яковлевна. До недав­
него времени было не вполне ясно, когда именно она
покинула квартиру на Литейном; в биографической ли­
тературе обычно указывалось, что это произошло в том
же 1863 году. Однако этот год скорее следует считать да­
той разрыва с Некрасовым, что вовсе не значит, что Ав­
дотья Яковлевна сразу же переменила адрес. Обращение
к конторским книгам «Современника» показывает, что в
1864-м и начале 1865 годов Панаева продолжала получать
деньги из конторы на хозяйственные нужды. Можно ду­
мать, что она еще жила на Литейном и участвовала в де­
лах редакции 2. О том же свидетельствует и недавно опуб­
ликованное письмо Авдотьи Яковлевны, в котором она
передает И. А. Панаеву поручение Некрасова: «Николай
Алексеевич просит Вас приехать к нему в 4 часа сегод­
ня...» 3. Письмо датируется 19 февраля 1864 года, а в мае
Некрасов уехал за границу; очевидно, Авдотья Яковлевна
еще оставалась в доме на Литейном. И, может быть, имен­
но поэтому Некрасов, возвратясь в августе в Россию, не
1 Елизавета Алексеевна Иванова (Некрасова) — дочь Алексея
Сергеевича и грешневской крестьянки Федосьд Полетаевой. По
первому мужу — Фохт (вышла замуж в 1869 году за музыканта
Л. А. Фохта), по второму Рюмлинг. Будучи подростком, воспиты­
валась в Петербурге, в пансионе, на средства брата, иногда жила
у него на Литейном. Оставила интересные воспоминания об этом
времени. Умерла в Берлине в 1936 году.
2 Автор работы на эту тему У. М. Долгих («А. Я. Панаева и
Н. А. Некрасов» в сб. «Н. А. Некрасов и русская литература»,
Ярославль, 1977, с. 113—114) почему-то считает, что записи в кон­
торских книгах позволяют точно установить «время окончатель­
ного разрыва»; между тем они позволяют только уточнить дату
выезда Панаевой из квартиры на Литейном.
3 Некрасовский сборник, VI. Л., 1978, с. 177.
164

задержался в Петербурге, а отправился в Карабиху, где
оставался до конца октября. Вскоре, вероятно в феврале
1865 года (здесь можно согласиться с У. М. Долгих),
Авдотья Яковлевна переехала на другую квартиру. Затем
она вышла замуж за А. Ф. Головачева, сотрудника «Сов­
ременника», долго бывшего секретарем редакции.

Приехав в Карабиху, Некрасов был покорен милой его
сердцу скромной русской природой:
Опять она, родная сторона
С ее зеленым благодатным летом,
И вновь душа поэзией полна...
Да, только здесь могу я быть поэтом!

Но первых светлых впечатлений хватило ненадолго.
Едва ли не сразу по приезде было написано «Возвраще­
ние», где отразились прежние мрачные раздумья поэта
при мысли, что «дома» все осталось по-прежнему; его
мучило и чувство стыда за свою отстраненность от тех, кто
посвятил себя борьбе и пострадал в этой борьбе (он думал
о Чернышевском). «И здесь душа уныньем объята. // Не­
ласков был мне родины привет...»; поэту казалось, что
она — родина — потеряла «прежнюю веру» в своего сына.
И он произнес суровый приговор самому себе. А песня,
тоскливая крестьянская песня, донесшаяся издалека, до­
вершила дело:
С той песней вновь в душе зашевелилось,
О чем давно я позабыл мечтать,
И проклял я то сердце, что смутилось
Перед борьбой — и отступило вспять!..

Но впереди предстояла именно борьба. Приближалось
время тяжелых испытаний.
В октябре 1864 года Некрасов вернулся из Карабихи
в столицу. Правда, здесь его ждали не одни неприятности.
Только что вышел в свет десятый номер журнала «Русское
слово», где появилась статья критика Варфоломея Зайце­
ва, содержавшая подробную и верную характеристику не­
красовской музы. «Я бы назвал г. Некрасова народным
поэтом,— говорилось в статье,— если б прозвание это не
было замарано эстетиками... Народным поэтом я назвал
бы г. Некрасова потому, что герой его песен один — рус­
ский крестьянин... он не «поет» его, а думает о нем, о его
бедах и горе, не ограничивается объективным изображе­
нием страданпя, но мыслит о нем, и мысли свои, глубокие
и светлые, передает в прекрасных, свободных стихах, в
165

которые без натяжек укладывается народная речь, и ко­
торые чужды поэтических метафор и аллегорий... По пред­
мету своему, по своему герою, стихотворения г. Некрасова
не имеют равных во всей русской литературе».
В таком отзыве демократического журнала Некрасов
несомненно находил нравственное удовлетворение и под­
держку. Тем более, что в это же время многие газеты и жур­
налы не скупились на отрицательные суждения и насмеш­
ки. Полемизируя с ними, Зайцев заявил: «Вся русская мо­
лодежь читала, читает и знает наизусть стихи г. Некрасова».
В столице снова потекла обычная жизнь. Здоровье Не­
красова окрепло и теперь выглядел он бодро, как отмечали
очевидцы. Он ездил на охоту, чаще в Новгородскую губер­
нию. Занимался делами «Современника». В ноябре испол­
нилось три года со дня смерти Добролюбова, и он напеча­
тал в журнале стихи, посвященные его памяти (о них
речь шла выше). Стихи были без заглавия и без подписи,
они прямо начинались словами: «Суров ты был, ты на
расцвете жизни...» Пятая и шестая строфы были отбро­
шены. Но и в таком виде стихи производили сильное впе­
чатление.
Прибегая к разным средствам борьбы с передовой пе­
чатью, правительство в 1865 году приняло новый закон,
согласно которому газеты и журналы освобождались от
предварительной цензуры. Либеральная пресса на все
лады прославляла эту меру, умалчивая о том, что тот же
закон предоставлял право властям объявлять «провинив­
шимся» журналам три «предостережения», причем после
третьего журнал подлежал закрытию. В 1866 году герценовский «Колокол» (лист 224) писал по этому поводу:
«Печать стеснена до смешного. В прошлом году лицемерно
обманули журналистов; под видом расширения свободы
еще более теснили печать...» Некрасов понимал, какая
угроза теперь нависает над «Современником». И еще на­
ходил возможным высмеивать цензурные реформы: в это
время он задумал и написал сатирический цикл, озаглавив
его «Песни о свободном слове». Он изобразил здесь, на­
пример, трех литераторов, рассуждающих на эти темы;

ч

Три друга обнялись при встрече,
Входя в какой-то магазин.
«Теперь пойдут иные речи!» —
Заметил весело один.
«Теперь нас ждут простор и слава!» —
Другой восторженно сказал,
А третий посмотрел лукаво
И головою покачал.
166

Очевидно, что «третий» прямо выражает скепсис авто­
ра, испытавшего на себе «благодетельность» новых меро­
приятий в области печати. Поразительна та энергия
*
с
которой Некрасов начал
*
бороться против этих мероприя­
тий, против цензуры вообще.
Новый закон был принят в апреле 1865 года, а вступил
в действие в сентябре. В этом промежутке Некрасов успел
написать сатиру «Газетная», в которой говорил о своем
исконном враге-цензоре (сатира опубликована в № 8
«Современника», который вышел 9 октября уже без цен­
зуры). Это была одна из цикла «клубных» сатир, задуман­
ного поэтом. Дело происходит в газетной комнате (читаль­
не) Английского клуба. Не жалея красок, поэт изображает
здесь отставного цензора николаевских времен; по давней
привычке, с карандашом в руках он продолжает искать
«крамолу» в газетах. Один вид его наводит ужас:
...выправляет он слог,
С мысли автора краски стирает.
Вот он тихо промолвил: «Шалишь!»
Глаз его под очками играет,
Как у кошки, заметившей мышь...

Отдельных взысканий за сатиру «Газетная» сразу не
последовало. Может быть, отчасти потому, что в ней под­
черкивалось: речь идет о цензуре давних — николаев­
ских — времен Тогда, ободренный этим, Некрасов пошел
на прямой риск и в № 10 «Современника» (вышел 24 нояб­
ря) напечатал «Железную дорогу». Еще в мае 1864 года,
перед самым отъездом автора за границу, ее запретил цен­
зурный комитет со ссылкой на то, что в стихотворении дана
мрачная «картина мучений, испытываемых рабочим людом
при постройке железных дорог». Правда, печатая ее, Не­
красов принял некоторые меры предосторожности: после
названия появился подзаголовок «Посвящается детям»; в
конце стояла дата — 1855, что позволяло отнести эти сти­
хи к прежним временам. Наиболее острые строки были
сняты. Но все это мало помогло. 10 ноября Некрасову и
его соредактору А. Н. Пыпину было объявлено первое
* Однако, перепечатывая «Газетную» в позднейших сборни­
ках, Некрасов вынужден был сделать к ней примечание, впрочем*
весьма ироническое: «Само собой разумеется, что лицо цензора,
представленное в этой сатире,— вымышленное и, так сказать,
исключительное в ряду тех почтенных личностей, которые,
к счастью русской литературы, постоянно составляли большинст­
во в ведомстве, державшем до 1865 года в своих руках судьбы
всей русской прессы» (II, 686—687).
167

предупреждение за «вредное направление журнала, выра­
зившееся в целом ряде статей», в том числе и в стихотво­
рении «Газетная», а 4 декабря им же объявили второе пре­
дупреждение, главным поводом для которого явилась «Же­
лезная дорога», названная в цензурном документе «страш­
ной клеветой» на благодетельное предприятие правительст­
ва, озабоченного усовершенствованием путей сообщения.
Некрасовскому журналу теперь оставалось ждать
третьего и последнего предупреждения.

Новое усиление политической реакции привело к за­
метному оживлению сатирического начала в творчестве
Некрасова; он, как известно, всегда тяготел к острокрити­
ческому изображению действительности; идейная борьба,
литературная полемика были его стихией, что проявилось
особенно наглядно в 60—70-е годы. В это время создавались
новые сатирические жанры, представленные второй ча­
стью цикла «О погоде» (1865), «Песнями о свободном
слове», сатирами «Газетная» и «Балет», «Притчей о Ки­
селе». Все эти вещи, разные по своей жанровой природе,
свидетельствовали о высокой злободневности некрасовской
сатиры и ее оригинальном новаторском характере. Ничего
похожего не было прежде в русской поэзии. От легких, но
многозначительных намеков (например, двустишие в чер­
новом автографе «О погоде»: «Между тем свирепеет мо­
роз. // Берегите, читатель, ваш нос...») до прямых выпадов
против цензурной политики правительства — таков диапа­
зон некрасовских обличений.
Язвительной иронией дышит уже самое название «Пе­
сен о свободном слове». В них примечательно стремление
поэта придать беззаботно-невинный характер своим ку­
плетам, по сути весьма серьезным. Например, в стихотво­
рении «Наборщики» идет долгий рассказ об их тяжелом
труде, а потом выясняется, что трудностям приходит ко­
нец: «Но вот свобода слова // Негаданно пришла...» — на­
борщики ликуют, они теперь не будут тратить силы на
исправление набора, исковерканного цензурой. Поэт также
дождался свободы для своих песен, но время его прошло:
«Теперь бы петь... Но стал я хвор!» («Поэт»). Продажный
фельетонист тоже узнал счастье лишь под старость: стал
сочинять без цензуры, но в прежнем духе, пресмыкаясь пе­
ред теми, кто сильнее («Фельетонная букашка»). «Дух ве­
ка» подшиб и журналиста-рутинера: «С уничтожением
цензуры // Мгновенно рухнул мой кредит»; пользуясь этим
168

случаем, как бы подыгрывая «духу века», поэт сурово клей-мит ничтожество, беспринципного писаку, противника,
«идей», подразумевая, возможно, А. А. Краевского:
Условья прессы подцензурной
Поняв практическим умом,
Плохой товар литературный
Умел я подавать лицом...
...Прилично сдержан, строго важен,
Как бы невольно молчалив,
Я был бездействуя отважен,
Безмолвствуя — красноречив!

Многих животрепещущих вопросов коснулся поэт в
песне «Публика». В песне «Осторожность» он прославил
именно эту добродетель: «Осторожность! осторожность!
Осторожность, господа!»,— таков рефрен этой песни, на­
мекающий, что всякий выход за пределы установленных
норм и приличий по-прежнему опасен. О разговоре трех
литераторов по поводу реформ уже говорилось.
Так изобретательно, отчаянно смело, а иногда осторож­
но Некрасов высмеивал новые законы в области печати,,
справедливо рассматривая их как новое средство пресле­
дования передовых журналов и литературы вообще. Он
называл в своих стихах по имени, правда, полушутливо,
даже самого Валуева, министра внутренних дел, от кото­
рого получил уже два предупреждения. Все это наводит
на мысль, что, предвидя дальнейшие репрессии, Некрасов
стремился как можно громче сказать свое слово.
В стихах этого времени обнаружилась одна из замеча­
тельных особенностей некрасовской сатиры — в ней сво­
бодно сочетались ирония и сарказм с лиричностью, разо­
блачения с высокой патетикой. Так, среди памфлетно-са­
тирических строк «Газетной» мы неожиданно встречаем
одну из выразительных поэтических деклараций Некра­
сова:
Примиритесь же с Музой моей!
Я не знаю другого напева.
Кто живет без печали и гнева,
Тот не любит отчизны своей...

Разителен контраст между двумя жизненными сфера­
ми, воспроизведенными в небольшой поэме «Балет». Пер­
вая ее часть — сатирическая картина столичного общест­
ва, вместе со своей Музой поэт наблюдал его во время
балетного спектакля в Мариинском театре. Среди блестя­
щей публики, заполнившей зал, он без труда находит
«предмет для сатиры»: генералы в звездах, «статские ту­
зы», банкирские жены в бриллиантах, накрахмаленные
169

денди, молодящиеся старцы, гвардейские офицеры... А на
сцене балерина Петипа в костюме «мужичка» танцует
под оглушительные крики «браво».
Поэт и его Муза отдают должное ее искусству («Ты
мила, ты воздушно легка»), но Музе рисуются другие
картины. Переход совершается внезапно. Залитый светом
зал уступает место унылой снежной равнине, здесь виз­
гливо воет метель, и сквозь морозную мглу пробирается
крестьянский обоз — мужики сдали сыновей в рекруты и
теперь возвращаются по своим деревням.
Стонет белое снежное море...
Тяжело ты, крестьянское горе!

Кажется, трудно было бы придумать контраст более
неожиданный: начав с «бенефисного спектакля» кончить
рекрутским набором — к мысли о нем Некрасов часто воз­
вращался, ибо видел в рекрутчине одну из трагедий кре­
стьянской жизни.
Крестьянская тема не была забыта и в годы, когда
расцвел сатирический талант' поэта. Тогда же (1866) был
написан цикл «Песен» по мотивам народной поэзии, искус­
но обработанным Некрасовым. Это были песни о недоступ­
ной благополучной жизни («У людей-то в дому — чистота,
лепота...»); о безысходной бедности («Молодые»); о жен­
щине, не желающей покориться семейному деспотизму:
в стихотворении «Катерина» сильный женский характер
противопоставлен автором реакционной проповеди долготерцения.
К этому же времени, к первой половине 60-х годов
относится и замысел, и начало работы над главным творе­
нием Некрасова —- поэмой о крестьянстве «Кому на Руси
жить хорошо». «Пролог» к поэме, напечатанный в январ­
ском номере «Современника» за 1866 год, показал, что
поэт уже увлекся новой большой работой, к которой го­
товился чуть ли не всю жизнь.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
За каплю крови, общую с народом,
Мои вины, о родина! прости!..
Некрасов, 1866

В апреле 1866 года выстрел студента Дмитрия Кара­
козова, совершившего попытку цареубийства, усилил по­
литику репрессий, многое изменившую в судьбах русской
170

журналистики. Репрессии были направлены не только про­
тив революционеров, но и против передовой печати и
литераторов, вызывавших подозрение властей. Следствием
и расправами руководил граф М. Н. Муравьев, совсем не­
давно «отличившийся» при подавлении польского восста­
ния. Теперь он был облечен полномочиями диктатора, в
его руках были все рычаги власти, и от него зависело
сохранить или закрыть любой журнал. Петербургское
«общество», по словам Г. 3. Елисеева, пришло в состояние
паники. Охранители и обыватели набросились на литера­
туру, будучи уверены, что «среди нас именно надобно
искать виновников покушения». «Б особенности,— продол­
жает Елисеев,— должны были трепетать сотрудники «Сов­
ременника», который считался главным очагом всех...
якобинских идей» 1.
Действительно, в поисках сообщников Каракозова, пы­
таясь обнаружить следы заговора, Муравьев стал пресле­
довать всех, кого можно было заподозрить в распростране­
нии «крамолы». Начались аресты среди.литераторов. В Пе­
тропавловской крепости очутились и один из соратников
Некрасова по «Современнику» Елисеев, и редактор «Рус­
ского слова» Г. Е. Благосветлов, и почти вся редакция
«Искры», включая братьев В. С. и Н. С. Курочкиных и
Д. Д. Минаева; аресту подверглись П. Л. Лавров, В. А. Зай­
цев, А. А. Слепцов и многие другие. У Некрасова были
основания опасаться и за журнал и за собственную участь
(жена Елисеева в своих воспоминаниях высказывает пред­
положение, что Муравьев имел намерение арестовать Нек­
расова).
Полный тревоги, редактор «Современника» решил на­
нести визиты нескольким влиятельным сановникам, с ко-»
торыми был знаком по Английскому клубу или по охоте.
Сведения, полученные от них, были неутешительны: все
считали, что репутация журнала в правительственных кру­
гах столь неблагоприятна, что спасти его невозможно.
И все-таки Некрасов решил действовать.
6 апреля, через день после события, он был на экстрен­
ном заседании Литературного фонда и вместе с другими
подписал «адрес» чудом уцелевшему царю. Еще через не­
сколько дней он присутствовал на обеде, который был
устроен Английским клубом в честь «спасителя» — им
оказался петербургский мастеровой из крестьян Осип Ко­
миссаров, будто бы успевший толкнуть под руку стреляв1 Сб. «Шестидесятые годы». М.— Л., 1933, с. 320.

171

mero и теперь сделавшийся героем дня. Его чествовали на
банкетах, о нем писали газеты, ему посвящали стихи, в
которых он назывался «орудием бога». Ему присвоили
дворянское звание, что вызвало насмешки «Колокола».
Некрасов сказал на обеде стихотворный экспромт с упо­
минанием царя, отменившего «вековую бесправность лю­
дей». Эти двадцать строк были потом напечатаны в «Сов­
ременнике» и других журналах.
Муравьевский террор был еще в разгаре, когда
Английский клуб решил избрать Муравьева своим почет­
ным членом. По этому поводу также состоялся торжест­
венный обед. Это было 16 апреля. Граф Г. А. Строганов,
старшина клуба, обратился к Некрасову как к члену клуба
и посоветовал выступить на обеде со стихами. Он дал по­
нять, что выступления поэта ждут и что оно могло бы
«укротить» диктатора.
Мнение Муравьева о «Современнике» и других оппо­
зиционных органах печати хорошо известно: «...редакторы
и сотрудники некоторых журналов,— писал он в своем
докладе царю, завершая следствие по делу Каракозова,—
в продолжение многих лет систематически распространяли
всевозможные разрушительнее учения, стремящиеся к
ниспровержению порядка и государственного управле­
ния»
И нет ничего удивительного в том, что главный
следователь добивался от царя согласия на немедленное
прекращение столь опасных очагов разрушительного влия­
ния на «молодое поколение».
Некрасов, уже предупрежденный Ф. Толстым, что
участь «Современника» решена, все-таки попытался ис­
пользовать последний шанс. Очевидно, в сложившихся об­
стоятельствах невозможно было не выступить. Об этой
«печальной необходимости» говорит и сестра поэта
А. А. Буткевич (в письме к С. И. Пономареву от 6 мая
1878 г.), добавляя, что свой поступок Некрасов всю осталь­
ную жизнь называл «черным пятном», «неверным звуком».
Когда кончился обед, Некрасов подошел к Муравьеву,
сидевшему в кругу «избранных», и попросил разрешения
прочесть «послание в стихах». Муравьев, сидя в кресле, в
полоборота к стоявшему поэту, даже не повернул к нему
свою тучную фигуру и бульдожье лицо (кстати, о наруж­
ности искоренителя крамолы сохранились нелестные отзы­
вы современников: Е. П. Елисеева запомнила среднего
роста жирный «кругообразный шар» с большой головой и
1 «Литературное наследство», т. 87, с. 451.

172

отвисшим подбородком; Герцен с отвращением писал о
«страшной фигуре» этого «поседелого в каверзах и пытках,
полуслепого инквизитора в одышке...».
Стихи были прочитаны и вызвали явное неодобрение
Муравьева. Испытывая замешательство, Некрасов вдруг
спросил Муравьева, можно ли их напечатать, на что тот
сухо ответил, что это было бы бесполезно, а впрочем, они —
собственность автора. По словам очевидца, сцена была
весьма неловкая. Сохранилось и еще одно, менее извест­
ное свидетельство современника об этой сцене (письмо
Б. М. Маркевича М. Н. Каткову от 20 апреля 1866 года);
в нем сообщается, что Муравьев «холодно выслушал» сти­
хи и «вместо благодарности прочел в свою очередь поэту
Петербургских углов подобающую нотацию о преступном
образе действий современной русской литературы, поста­
вившей себе целью отравлять русскую молодежь. Положе­
ние г. Некрасова должно быть незавидно...» (опубликовано
М. Теплинским в журнале «Русская литература», 1972,
№ 1, с. 103). Это мнение Муравьева о влиянии литерату­
ры на молодежь совпадает с его подлинными словами, при­
веденными выше. В целом же немногие свидетельства сов­
ременников о встрече «поэта и палача» (выражение
К. И. Чуковского) отличаются скупостью и не могут счи­
таться безусловно достоверными.
Двенадцать строк, прочитанных на обеде, не дошли до
нас, возможно, их уничтожила Анна Алексеевна (из того
же письма Пономареву видно, что в ее руках был текст
стихотворения, который она не сочла возможным включить
в издание сочинений Некрасова; ее задача была совсем
иная: «сделать все, что может возвысить личность брата»)1.
Понятно, что главной причиной, толкнувшей Некрасо­
ва на столь рискованный шаг, было желание любой ценой
спасти журнал, которому он отдал столько сил и столько
лет жизни. Немалую роль сыграл и всеобщий страх перед
муравьевским террором. От Муравьева ждали небывалых
карательных акций, преследования всех, кто мог показать­
ся «нигилистом» или «радикалом», кто носил слишком
длинные волосы или, наоборот, слишком коротко стригся.
«Этот всеобщий испуг дошел до невероятных разме­
ров...— писал К. И. Чуковский, обобщая свидетельства
современников. ...Некрасов был у всех на виду, он был
признанный вождь радикалов, самая крупная фигура в их
лагере, и первое имя, которое всем приходило на ум, когда
1 «Литературное наследство», т. 53—54, с. 169,

173

говорили о неизбежной расправе, было имя Некрасова.
«Что Некрасов? Что будет с Некрасовым? Что сделают с
Некрасовым? Если даже подписчики его «Современника»,
и те считались неблагонадежными, как же должны были
смотреть на него?.. Мудрено ли, что он испугался?» 1
Об этом говорили и современники. Н. К. Михайловский
даже предполагал, что Некрасов «тогда просто растерялся,
испуганный надвигающейся грозой...— Испугался он, мо­
жет быть, частью и за журнал, но главным образом, я ду­
маю, за себя лично. Так и сам Некрасов понимал дело» 2.
Сознание непоправимой ошибки, безнравственности
своего поступка было первым его ощущением в тот роко­
вой день 16 апреля. Вернувшись домой из клуба, Некрасов
тогда же написал стихи, показывающие, что он умел трез­
во оценить суть события:
Ликует враг. Молчит в недоуменьи
Вчерашний друг, качая головой,
И вы, и вы отпрянули в смущеньи,
Стоявшие бессменно предо мной
Великие страдальческие тени...

На другой же день после обеда в Английском клубе
слухи разнеслись по городу. Появились отклики в газе­
тах: некоторые из них излагали содержание некрасовских
стихов, злорадствуя по поводу «падения поэта». Из крат­
ких газетных пересказов, из воспоминаний современников
можно заключить, что в конце муравьевской «оды» поэт
«взывал о беспощадной строгости, говорил о каком-то
большом зле, которое нужно истребить с корнем. Самые
снисходительные люди находили, что этот конец был со­
вершенно не нужен» 3. Газета Каткова «Московские ведо­
мости» в № 83 (20 апреля) сообщала: «Нам пишут из
Петербурга, что в прошлую субботу тамошний Англий­
ский клуб избрал графа Муравьева в свои почетные члены,
а в эту субботу, 16 апреля, граф присутствовал там на
обеде. Пили его здоровье, говорили речи... После обеда
господин Некрасов прочел стихи, написанные им в честь
графа Муравьева. В стихах выставлены заслуги графа,
которому теперь «вся Россия бьет челом».
С разных, прямо противоположных сторон на Некрасова
1 К; И. Ч у к о в с к и й. Некрасов. Статьи и материалы. Л., 1926,
с. 29—30.
2 Н. А. Некрасов в воспоминаниях и документах. Л., 1930,
с. 471.
3 Сб. «Шестидесятые годы», с. 207.
174

посыпались упреки и обвинения, тяжелые обвинения в
отступничестве, трусости. Эпиграммы, пародии и намеки
появлялись в печати, насмешки и оскорбления приходили
по почте. Поэт Н. Ф. Щербина написал сатирические куп­
леты, даже А. А. Фет сочинил стихи под названием «Псев­
допоэту». Укоры раздавались и из «своего» лагеря. «Бра­
во, Некрасов, браво!» — восклицал со страниц «Колокола»
Герцен, получивший подкрепление своей давней неприяз­
ни к поэту. Сотрудник «Искры» поэт Д. Д. Минаев напе­
чатал злую пародию:
Братством, Истиной, Свободою
Спекулировать забудь,
Лишь обеденною одою
Надрывай больную грудь.

О том, как в редакции «Современника» была встречена
весть о выступлении Некрасова, есть рассказ Елисеева:
«Нас эта история повергла в великое уныние. В первый
редакционный > обед мы явились в редакцию с мрачными
лицами. Напрасно Некрасов хотел перед нами оправдать­
ся, напрасно читал стихотворение, сказанное перед Му­
равьевым, указывая, что в нем нет противного нашей че­
стности. Весь смысл стихотворения заключался, помнится,
в том, что поэт, обратясь к Муравьеву, говорил: «разыщи
виновников и казни их». Другого, конечно, и сказать было
нельзя, уж если начал говорить приветствие следователю.
Но нам претила сама инициатива и факт такого привет­
ствия, вызванного, очевидно, трусостью. Конечно, мы все
трусили не менее Некрасова...» 1
Неудивительно, что Некрасов ощутил себя в полном
одиночестве. Продолжавшиеся репрессии привели к отходу
от передового движения наиболее неустойчивой части об­
щества, к распространению пассивности и аморализма,
обывательского злорадства по поводу ошибки того или
иного деятеля. К тому же поэту действительно не на кого
было опереться, рядом уже не было прежних друзей, ко­
торые могли бы не только осудить, но и поддержать в
трудную минуту: «Те жребием постигнуты жестоким, //
А те прешли уже земной предел...» Ясно, кого имел в виду
поэт. И в этих же стихах («Умру я скоро...»), написанных
в начале 1867 года, он, обращаясь к «неизвестному другу»
(а по сути дела ко всем настоящим и будущим читателям),
объяснял свою трудную жизнь и свой поступок, горько
каялся в нем и тут же молил родину о прощении:
1 Сб. «Шестидесятые годы», с.’321.

175

За то, что я остался одиноким,
Что я ни в ком опоры не имел,
Что я, друзей теряя с каждым годом,
Встречал врагов все больше на пути —
За каплю крови, общую с народом,
Прости меня, о, родина! прости!..

Острое чувство вины стало источником постоянных
нравственных страданий для Некрасова. В этом чувстве
слились все те противоречия и сомнения, какие давно уже
точили его сердце — противоречие между образом жизни
и идеалом, разрыв — как ему казалось — между словом и
делом. Он не мог простить себе и муравьевской истории,
говорил о ней даже во время предсмертной болезни. Объяс­
няя свой поступок, он корил себя и за «неверный звук», и
за растерянность, которая этот звук породила. Ведь в то
время, в 1866 году, в памяти была свежа расправа прави­
тельства с Чернышевским. Вот почему Некрасов, уже мно­
го лет спустя, тяжелобольной, в своих покаянных речах
вспоминал именно «пример Чернышевского». Он говорил
об этом посетившей его Е. П. Елисеевой. По ее словам,
корчась от боли, Некрасов долго рассказывал о последних
днях «Современника», «об утрате Чернышевского, о том
влиянии, какое этот пример имел на его действия при каракозовской истории, о несчастных этих стихах, о своей
трусости и о своей негодности при мысли о могущих быть
последствиях...»
Этому свидетельству нет оснований не доверять. Не­
красову тогда, в дни гибели «Современника», казалось, что
трагическая участь Чернышевского может быть уготована
и для него. А он и своим характером, и всем образом жиз­
ни не был подготовлен к «могущим быть последствиям», к
принесению себя в жертву, и отчетливо сознавал это. Здесь
и был главный источник мучивших его приступов острой,
нередко преувеличенной самокритичности. Он сам сказал
об этом с суровой прямотой:
...Но, жизнь любя, к ее минутным благам
Прикованный привычкой и средой,
Я к цели шел колеблющимся шагом,
Я для нее не жертвовал собой...

С весны 1866 года многое из того, что писал Некрасов,
оказалось так или иначе связано с муравьевской историей.
Определился известный рубеж в его творческом разви­
тии — поэт по-новому взглянул на себя, на прошлое и бу­
дущее своего поколения. Преодолевая тяжелое душевное
1 Сб. «Шестидесятые годы», с. 457.
170

смятение, он создал в те годы стихи-исповеди, поразитель­
ные по своей искренности, трагизму и поэтической экс­
прессии.
Разные мотивы звучат в этих стихах — от простого при­
знания своей слабости в черновом наброске («Я слабый
человек, // Сын времени, скупого на героя...») до разверну­
тых попыток исторически обосновать мировоззрение и
психологию «людей 40-х годов»; речь шла о тех, кто в
сложных условиях не мог найти пути к настоящему делу,
не умел быть последовательным в отстаивании своих иде­
алов. В этом свете поэт стремился осмыслить и собственные
поступки. Кажется, именно так надо понимать слова одно­
го из персонажей «Медвежьей охоты», требующего от но­
вых поколений справедливости к предшественникам, к тем,
кто сумел «выдержать то время роковое»;
Не предали они — они устали
Свой крест нести,
Покинул их дух Гнева и Печали
На полпути...

Драма «Медвежья охота», писавшаяся по свежим сле­
дам апрельских событий 1866 года, вообще полна откликов
на эти события, размышлений, вызванных ими. В уста
своих героев, в их монологи и споры поэт вложил множест­
во мыслей и оценок, характеризующих общественные усло­
вия разных десятилетий русской жизни, обстановку реак­
ции и муравьевского террора, ее влияние на умы и психо­
логию русской интеллигенции. Главным толчком для этих
мыслей явилось стремление соотнести свои поступки с об­
щественной атмосферой того времени и в ней найти объ­
яснение этих поступков: не один человек виноват, виновато
также безнравственное общество, безгеройное время, рабо­
лепство перед властью, упадок гражданских интересов —
обо всем этом выразительно сказано в черновых набросках
к драме, не вошедших в текст, но по-своему многозначи­
тельных;
Время гнусного бесславья,
Поголовного стыда,
Бездну нашего бесправья
'Мы измерили тогда.
Словно
Все замешаны гуртом,
/ Кроме подлости спасенья
/ Мы не Чаяли ни в чем.

ТрудЙГіё темы намечены в набросках — бесправие, стыд,
"подлость; все это нашло развитие и в «Медвежьей охоте»,
и особенно в стихах, написанных летом 1867 года,
8 В, В, Жданов

177

«Толпа» продолжала преследовать поэта, хотя он сам
строже всех осудил свои грехи. Вот почему, пытаясь объ­
яснить свои ошибки влиянием среды и воспитания, Некра­
сов в то же время резко обличает «толпу», ее грубое само­
довольство и пошлость. В этих стихах — и боль души, и
ненависть, и самозащита:
Зачем меня на части рвете,
Клеймите именем раба?..
Я от костей твоих и плоти,
Остервенелая толпа!
Где логика? Отцы — злодеи,
Низкопоклонники, лакеи,
А в детях видя подлецов,
И негодуют, и дивятся,
Как будто от таких отцов
Герои где-нибудь родятся?

Во второй части этих стихов, которые Некрасов не
собирался печатать, выражен крайний пессимизм, скепсис
по отношению к революционному подвигу одиночки, тре­
вожная мысль о том, что такой подвиг не принесет реаль­
ной пользы и завершится гибелью героя. Все это приходило
ему в голову в пору трудных раздумий о себе, касавших­
ся «муравьевской истории» («Это написано в минуту вос­
поминания о мадригале. Хорошую ночь я провел»,— отме­
тил на полях стихотворения сам Некрасов). Конечно, го­
воря здесь о личном героизме революционера, Некрасов
видел перед собой незабываемый и совсем недавний при­
мер: прошло немногим более года после каракозовского
выстрела 4 апреля. И вот написаны такие слова:
Когда являлся сумасшедший,
Навстречу смерти гордо шедший,
Что было в помыслах твоих,
О публика! Одну идею
Твоя вмещала голова:
«Посмотрим, как он сломит шею!»

Поэт не скрывает своего преклонения перед подвигом,
перед готовностью пожертвовать собой — это чувство про­
рывается сквозь строки, служит как бы фоном, подтекстом
стихотворения. В то же время сознание ложности совер­
шенного поступка — выступления на обеде, горькое раская­
ние в нем привело поэта к известной растерянности, неве­
рию в свои силы. Об этом говорит финал стихотворения:
«Я жить в позоре не хочу, // Но умереть за что — не
знаю». Однако это была минутная слабость. В последую­
щей некрасовской лирике покаянные мотивы неизменно
178

сочетались с мечтой о революционном деле, с проповедью
революционного подвига
Воспоминания о «мадригале», как известно, оставили
неизгладимый след в душе поэта и заставили пережить
немало мучительных минут. Много огорчений принесла
«муравьевская история» и всем истинным почитателям
Некрасова, всей передовой России. Правда, в революцион­
ных кругах 70—80-х годов не было единства в оценке этой
истории. Разные суждения, высказанные по поводу «не­
верного звука» некрасовской лиры, по-своему отразили
позиции тех или иных политических течений.
Так, каракозовец И. А. Худяков, сторонник крайних
мнений, в своей книге «Опыт автобиографии» (издана в
Женеве) в самых резких выражениях и как бы от имени
целого поколения осудил выступление Некрасова с «одой»
Муравьеву. «Некрасов сделал бы меньшую подлость, если
бы на собственный счет построил для нас виселицы»,— за­
явил Худяков.
Такое отношение к Некрасову, вовсе зачеркивающее
всю огромность его деятельности как революционного поэ­
та и редактора, нашел несправедливым и жестоким Г. Ели­
сеев, живший тогда в Швейцарии и готовивший к изданию
рукопись Худякова, привезенную из Сибири (книга вышла
в 1882 году, уже после смерти автора, погибшего в ссыл­
ке). Елисеев счел нужным заступиться за Некрасова и
возразить на обвинения, идущие из революционных кру­
гов. Он написал специальное примечание для будущей кни­
ги, где доказывал, что «жертва, принесенная Некрасовым
чудовищу, была, по нашему мнению, не только вполне за­
конна, но и необходима...». Явно отходя от своих позиций
60-х годов, оправдывая теперь поступок Некрасова, Ели­
сеев ссылался на то, что тактика компромиссов и уступок
была в то время неизбежным и единственным средством
«спасти идею», спасти литературу...
«Применение» Елисеева тогда не увидело света.
П. Л. Лавров, революционный эмигрант, также принимав­
ший участие в издании книги Худякова, не согласился с
оппортунистической точкой зрения Елисеева и поместил в
книге не елисеевские, а свои возражения ее автору. Он дал
здесь трезвую и объективную оценку «муравьевской исто­
рии». Указав, что обстоятельства жизни Некрасова не раз­
вили в нем революционной стойкости характера, Лавров
1 См. об этом: М. Г ин. Проблема долга перед народом в поэзии
Н. А. Некрасова.— «Русская литература», 1961, № 2.
8*

179

писал: «В трудную минуту, когда русское общество почти
целиком было охвачено припадком трусливой подлости, его
желание спасти страстно любимый им «Современник» до­
вело его до нравственного падения и даже отуманило его
светлую мысль, не угадавшую, что это падение было бес­
полезно при существовавших условиях».
К этому Лавров сделал важное добавление: «Но это не
помешало поэту Некрасову остаться одним из самых пол­
ных литературных выражений того, что переживала рус­
ская мысль в 50—60-х годах Ч
А еще позднее, уже в 1912 году, в статье «Еще один
поход на демократию» В. И. Ленин как бы подвел итог
этим спорам об ошибках великого поэта: «Некрасов по
...личной слабости грешил нотками либерального угодни­
чества, но сам же горько оплакивал свои «грехи» и публич­
но каялся в них...» «Неверный звук»—вот как называл
сам Некрасов свои либерально-угоднические грехи»2.
Ленин указывал, что, несмотря на эту временную слабость,
все симпатии Некрасова были на стороне Чернышевского,
то есть на стороне революционной демократии. Он не
сломился и не сдался, несмотря на тяжелые испытания.
Преодолев душевный кризис и пересмотрев многое, Не­
красов создал новые стихи и поэмы, подтвердившие его
верность прежнему направлению. Тогда же он начал об­
думывать планы новых литературно-общественных начи­
наний.
Апрельская книжка «Современника» была последней,
она вышла в свет 2 мая 1866 года. Майская книжка была
подготовлена и отпечатана, но не поступила к подписчи­
кам, хотя и не заключала в себе ничего предосудительно­
го,— издание было прекращено.
Официального документа о запрещении пока не было.
Можно предполагать, что Некрасов еще пытался прини­
мать кое-какие меры, в частности, через Феофила Толсто­
го, видного цензурного чиновника, оказывавшего услуги
редактору «Современника». Толстому, тяготевшему к ли­
тературе, удавалось сочетать обязанности члена Совета
Главного управления по делам печати с «покровительст­
вом» известным литераторам. Этим и пользовался Некра­
сов — и в то время, и позднее. Судя по всему, он просил
1 «Литературное наследство», т. 53—54, с. 206.
2 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 22, с. 84.

Толстого заверить Совет, что «Современник» исправился,
что предосудительное, направление журнала изменилось и
что редактор его готов «покориться». 19 мая Некрасов
написал брату Федору Алексеевичу: «Я так измучился с
журналом, что желал бы в деревне отдохнуть в полном
спокойствии...»
22 или 23 мая Некрасов отправился в Карабиху, но уже
через неделю ему пришлось возвращаться в столицу.
1 июня редакция (в лице Пыпина) получила официальное
извещение о закрытии журнала. 3 июня читатели «Север­
ной почты» прочли такое объявление: «По высочайшему
повелению... журналы «Современник» и «Русское слово»
вследствие доказанного с давнего времени вредного их на­
правления прекращены». В этот же день Феофил Толстой
отправил Некрасову письмо, из которого можно кое-что
узнать о последних часах «Современника», в частности о
том, что решающий удар ему был нанесен не кем-нибудь, а
графом Муравьевым. Толстой писал Некрасову:
«Все, что было возможно сделать для отвращения по­
стигшего Вас несчастия,— было сделано.— Готовность Ва­
ша покориться требованиям Совета — формально заявле­
на... Но к сожалению — ничего нельзя было сделать! Вы­
сочайшее повеление положительно прекращает издание, и
даже нельзя было отстоять 5-ю книгу, в которой нет ни
задоринки.— Удар нанесен Клубным Вашим приятелем, в
честь которого написаны стихи *.
Так, цензурный бюрократ, умевший играть роль добро­
желателя Некрасова, окончательно раскрыл зловещую роль
его «клубного приятеля» в судьбе «Современника».

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
«Пора, пора — отвыкнув от ра­
боты, я чувствую себя несчаст­
нейшим человеком...»
Некрасов, 1867

Ранней весной 1867 года Некрасов собрался в новое
заграничное путешествие (о нем известно несколько боль­
ше, чем о предыдущей поездке). На этот раз, кроме Селины
и сестры, его сопровождал еще доктор П. И. Сезеневский.
Сохранились всего два письма этого времени. Одно из них
показывает, что до середины апреля путники жили в Нид1 «Литературное наследство», т. 51—52, с. 582.

181

це, которая восхитила их погодой и чудесными видами.
«Я бы непрочь здесь остаться и разложить рабочий ста­
нок,— писал Некрасов Л. А. Еракову,— но наши дамы!.,
в Рим хочется им, и мы послезавтра, в четверг 25, пускаем­
ся в путь. Наняли ветурина 1 в коляске четверней и будем
следовать медленным ходом...» (11/23 апреля 1867 г.).
В мае они жили в Риме, где Некрасов познакомился с
русскими художниками. Особенно он подружился с Вале­
рием Ивановичем Якоби (автором картины «Привал аре­
стантов») и его женой Александрой Николаевной. Она бы­
ла причастна к гарибальдийскому движению, работала в
госпиталях, была знакома с самим Гарибальди. Писала
рассказы для детей. В ее дневнике сохранились записи,
дающие некоторое представление о римской жизни Не­
красова:
«16 мая. Утром с своим доктором приехал Некрасов.
Он несимпатичен, носит в себе печать какой-то внутренней
тревоги».
«17 мая. Пошли завтракать с Некрасовым к Nassari; он
не один: с ним приехали, кроме доктора, француженка, на
которую он променял Панаеву, да его сестра Буткевич.
После завтрака поехали в Ватикан... Некрасов подарил мне
на память свое сочинение».
«24 мая. Сегодня вечером вернулся из Неаполя Не­
красов, прислал мне деревянный нож из Sorrento».
«25 мая. Некрасов, доктор и m-me Буткевич приехали
ко мне... Вместе с ними обедала. Вечером читала Некрасо­
ву свой рассказ... Я подарила Буткевич камею (голову
медузы), она мне — платье, цветы и пудру» 2.
26 мая (нового стиля) Якоби проводила гостей на же­
лезную дорогу, на прощанье Некрасов надарил ей книг.
Куда лежал их путь из Рима, мы точно не знаем, но в
июне Некрасов был в Петербурге, а в конце июня (старо­
го стиля) приехал в Карабиху.
Известно, что во время путешествия — в Париже, во
Флоренции, он раскладывал «свой рабочий станок», усерд­
но работая над «Медвежьей охотой», начатой еще дома.
Это показывает, что впечатления «муравьевской истории»,
хотя прошел целый год, все еще прочно владели его соз­
нанием.
Когда Некрасов летом 1867 года вернулся в Петербург,
здесь его уже не ждал «Современник». Лучшие русские
1 Возницу (ит.).
2 «Литературное наследство», т. 51—52, с. 558—559.
182

писатели, критики, публицисты лишились своей трибуны.
Но Некрасов не мог оставаться в бездействии; он давно
уже обдумывал планы возрождения печатного органа. Для
начала он решил издать литературный сборник, собрать
вокруг него сохранившиеся литературные силы. Одним из
первых авторов, привлеченных Некрасовым, оказался
Дмитрий Иванович Писарев. Он всего полгода как вышел
на свободу (после четырех с лишком лет, проведенных в
крепости) и нуждался в работе.
Первую встречу с Некрасовым Писарев описал в пись­
ме к матери: «Прием был, разумеется, самый любезный.
С первого взгляда Некрасов мне ужасно не понравился...
Но уже минут через пять свидания прелесть очень большо­
го и деятельного ума выступила передо мною на первый
план и совершенно изгладила собою первое неприятное
впечатление. Было говорено достаточно — ио сборнике, и
о предполагаемом журнале, и о литературе, и о современ­
ном положении дел...» (3 июля 1867 г.).
Некрасов договорился с Писаревым о трех статьях для
сборника, а когда узнал, что он нуждается,— предложил
деньги вперед. «Я отказался от наличных,— сообщает Пи­
сарев в том же письме,— но попросил записку, по кото­
рой, в случае надобности, могу немедленно получить
200 рублей. Записка была немедленно написана и лежит
у меня в шкатулке».
Задуманный сборник не осуществился, но зато Некра­
сову пришла счастливая мысль: он предложил Краевскому
передать ему, Некрасову, «Отечественные записки», жур­
нал, растерявший подписчиков, а вместе с ними и былую
популярность. Он выдвинул условия, согласно которым
Краевский оставался издателем и номинальным редакто­
ром, получал арендную плату и не должен был вмешивать­
ся в дела редакции (позднее выяснилось, что он все-таки
вмешивался, когда надо было осуществлять функции цен­
зурного характера). Некрасов понимал, что другой возмож­
ности приобрести печатный орган у него нет. Об организа­
ции нового журнала нечего было и думать. Поэтому оста­
вался единственный выход — подчинить своему влиянию
уже имеющийся журнал, примирившись с тем, что на об­
ложке будет стоять имя Краевского. В конце концов, со­
держание журнальных книжек будет говорить само за се­
бя, так убеждал Некрасов людей, которых считал нужным
привлечь к участию в будущем журнале и опасавшихся,
что сомнительная репутация Краевского будет бросать
тень на все предприятия.
183

В конце 1867 года Некрасов приступил к собиранию
сил для нового издания. Для руководства журналом он ре­
шил создать новый триумвират: пригласил Елисеева и Сал­
тыкова. Салтыкову (который в это время еще возглавлял
Казенную палату в Рязани, но вскоре был уволен по жа­
лобе рязанского губернатора с запрещением занимать го­
сударственные должности и переехал в Петербург) Не­
красов предполагал поручить беллетристический отдел
журнала, Елисееву — публицистический. Ведать критикой
должен был Писарев, библиографией — Н. С. Курочкин.
Секретарем редакции приглашался В. А. Слепцов (с
1872 года эту должность занимал А. Н. Плещеев).
В декабре 1867 года в газете «Голос» (№ 340) появи­
лось объявление о переменах в составе редакции «Отече­
ственных записок», начиная с будущего года. Читателям
обещали, что особое внимание новой редакции будет обра­
щено на отдел беллетристический и отдел критики и биб­
лиографии, вообще на те отделы, которые составляют
«душу всякого периодического издания» — мысль чисто
некрасовская, не раз им высказанная (это позволяет счи­
тать, что объявление написано именно Некрасовым). Не­
трудно догадаться, почему в объявлении было так смело
обещано расширение двух основных отделов журнала: в
первом Некрасов надеялся на Салтыкова, а во втором —
на Писарева, которого высоко ценил. Писарев успел напе­
чатать в первых номерах несколько статей, но ранняя ги­
бель прервала его деятельность. Некрасов откликнулся на
его смерть проникновенными стихами («Не рыдай так
безумно над ним...»). С конца 1868 года в журнале начал
работать молодой публицист и критик Николай Констан­
тинович Михайловский — «самый даровитый человек из
новых», так определил его Некрасов, и не ошибся.
Как известно, в новую редакцию не вошли прежние со­
трудники Некрасова — М. А. Антонович, Ю. Г. Жуков­
ский, А. Н. Пыпин. Во время переговоров Жуковский вы­
двинул требования, неприемлемые для Некрасова. Они
касались не только материальной стороны дела — Жуков­
ский претендовал также на право veto при печатании тех
или иных материалов. Несомненно сыграло свою роль в
этом вопросе и указание министра внутренних дел, кото­
рый в разговоре с Некрасовым «признал необходимость
отстранить от участия в «Отечественных записках» Анто­
новича и Юлия Жуковского, отличавшихся крайними воз­
зрениями». Конфликт привел к тому, что в 1869 году Анто­
нович и Жуковский выпустили пасквильную брошюру
184

«Материалы для характеристики русской литературы» о
подзаголовком «Литературное объяснение с Н. А. Некра­
совым». Пытаясь скомпрометировать его в общественном
мнении, авторы брошюры сводили с ним мелкие счеты,
намекали на муравьевскую историю и прямо обвиняли Не­
красова в измене прежнему знамени, ссылаясь на мнимый
союз его с давним антагонистом — Краевским.
Выступление вчерашних союзников произвело угнетаю­
щее действие на Некрасова, он сразу заболел, постарел,
как вспоминали очевидцы. Оно не могло не возмутить и
его почитателей. В «Отечественных записках» авторам
брошюры тогда же отвечали Салтыков и Елисеев. Их под­
держал начинающий литератор И. А. Рождественский,
выпустивший отдельным изданием свой ответ пасквилян­
там под названием «Литературное падение гг. Антоновича
и Жуковского». Это было слово от молодого поколения:
есть сведения, что книжка была издана «на студенческие
гроши». Ответ был резкий и убедительный. Некрасов про­
читал его, живя в Швейцарии; не избалованный заступни­
чеством, он был доволен: «...то дорого, что я увидел, что
у меня есть друзья» (17/29 мая 1869 г.),— писал он в Пе­
тербург В. М. Лазаревскому.
Брошюра двух журналистов была далеко не единствен­
ным выпадом против Некрасова в это время. В мае того
же 1869 года появилась анонимно изданная брошюра ре­
акционного публициста князя В. П. Мещерского, озаглав­
ленная «Десять лет из жизни редактора журнала». Это
был откровенный пасквиль, направленный против Некра­
сова (впрочем, не названного по имени). Но еще больше
огорчений принесла ему апрельская книжка «Вестника Ев­
ропы», где «на помощь Антоновичу» (выражение Некрасо­
ва) явился Тургенев, опубликовавший свои «Воспомина­
ния о Белинском». Здесь-то он и привел выдержки из дав­
них писем критика к нему, стараясь доказать, что с самого
начала издания «Современника» Белинский был «очень
искусно устранен от журнала, который был создан собст­
венно для него». Некрасов, прочитав «Вестник Европы» в
Париже, еще раз испытал горькое чувство, он увидел, как
прежний друг снова хлопочет, чтобы нанести посильный
ущерб его репутации. Некрасов решил сразу же написать
свои объяснения по этому поводу и послать их в редак­
цию, к Салтыкову, несомненно, самому близкому и верно­
му человеку из тех, на кого он оставил «Отечественные
записки». Суть этих объяснений мы уже знаем (об исто­
рии размолвки с Белинским рассказано в четвертой главе),
185

но были ли они посланы по назначению — неизвестно. Со­
хранились четыре варианта письма, что показывает, какое
значение придавал Некрасов давнему эпизоду своей био­
графии, который так неожиданно и так односторонне осве­
тил Тургенев.
С первых дней работы в «Отечественных записках» Не­
красов снова показал себя как блестящий редактор и ор­
ганизатор демократического литературно-общественного
журнала. На его призыв о сотрудничестве откликнулись
раньше всего прежние участники «Современника» —
А. Н. Островский, Г. И. Успенский, В. А. Слепцов,
Ф. М. Решетников, А. И. Левитов, Марко Вовчок. «Быть
сотрудником журнала, руководимого Вами,— писал Не­
красову А. Н. Плещеев,— я считаю не только за особое
удовольствие, но и за честь...» (8 декабря 1867 г.).
Среди материалов, имеющихся в портфеле новой редак­
ции, в упомянутом объявлении была названа поэма «Кому
на Руси жить хорошо». Однако в первом номере обновлен­
ных «Отечественных записок» (он вышел 23 января
1868 года) появились три другие некрасовские вещи —
«Притча о Киселе», «Выбор» и «Суд». В стихотворении
«Выбор» трагедия русской женщйны-крестьянки показана
сквозь призму народной сказки. Два других стихотворе­
ния представляют собой острую сатиру, настолько злобо­
дневную (речь шла о полицейско-судебных преследовани­
ях прогрессивных литераторов), что цензура тут же выре­
зала «Суд» из вышедшей книжки журнала (в части ти­
ража).
Новые стихи Некрасова появлялись едва ли не в каж­
дом номере, среди них — «Стихотворения, посвященные
русским детям», сцены из «Медвежьей охоты», стихотво­
рение «Мать», воспевающее красоту жертвенного подви­
га: «...Есть времена, есть целые века, // В которые нет
ничего желанней, // Прекраснее — тернового венка...» Той
же революционной темы поэт коснулся в это время и в сти­
хотворении «Душно! без счастья и воли...». И, наконец, в
первой книжке «Отечественных записок» следующего,
1869 года появилось начало поэмы «Кому на Руси жить
хорошо» — Пролог и первая часть. А в февральском номе­
ре — продолжение (над поэмой Некрасов работал послед­
ние тринадцать лет своей жизни).
Надо ли говорить, что некрасовские стихи наглядно
опровергали всякие домыслы, будто он изменил старому
знамени. Это скоро поняли и читатели, и Антонович,
186

который, однако, пока молчал, и блюстители порядка. Од­
ним из первых забеспокоился Феофил Толстой, совсем не­
давно «опекавший» «Современник». Теперь он заявил на
заседании Совета, членом коего состоял, об «отрицатель­
ном направлении» нового журнала, в котором начинает
проглядывать «тесное родство» с «Современником».
Это родство трудно было не заметить, о нем говорили
все. «Современник» возобновил свое существование в виде
«Отечественных записок», писал Боборыкин. Намеки на
это появились и в печати. Цензоры прямо сообщали в
своих донесениях, что столь резкие перемены в журнале
Краевского объясняются вступлением в редакцию Некра­
сова и прежних сотрудников «Современника» — Салтыко­
ва, Елисеева и др. Цензор А. Н. ІОферов считал, что все
они теперь озабочены тем, чтобы продолжать «крайние
увлечения» журнала, прекращенного по «высочайшей во­
ле». По мнению цензора, и подбор материалов, и система
их расположения, и внешний вид издания, и даже
шрифт! — все это как бы воскрешало «Современник».
Об этом можно было судить и по другим, чисто внеш­
ним признакам: редакция помещалась в том же доме, в
той же квартире Некрасова. «Тот же лакей угрюмого ви­
да,— вспоминал А. М. Скабичевский,— встречал вас в пе­
редней; та же попорченная молью колоссальная медведи­
ца с двумя медвежатами стояли у среднего окна... Так же
по понедельникам собирались сотрудники в час пополудни.
Словом, все шло по-старому, как было полтора года
назад» !.
К работе в журнале Некрасов привлек и молодых ав­
торов, к которым всегда относился с особым внима­
нием. Среди них были С. Н. Терпигорев, Н. Е. Каронин,
Н. Н. Златовратский, Г. А. Мачтет. Приглашены были да­
же литераторы-эмигранты — П. Л. Лавров и В. А. Зайцев.
Многие из сотрудников журнала впоследствии вспоминали
Некрасова-редактора с глубокой благодарностью. О его за­
ботливости и щедрости, о постоянном желании духовно и
материально поддержать начинающих литераторов ходили
легенды. Одних он просто снабжал деньгами, других от­
правлял на свой счет за границу для лечения, третьих по­
сещал на дому и ободрял, чем мог. Начинающая писатель­
ница Л. Ф. Нелидова рассказывает, как она принесла
Некрасову чуть ли не первую свою рукопись, и была по­
ражена его почтительной внимательностью. «Он говорил
1 Н. А. Некрасов в воспоминаниях и документах, с. 474.
.187

со мною так, как будто бы я была Жорж Занд, а он... ре­
шался просить меня продолжать занятия литературой и
сотрудничать в «Отечественных записках».
Етпе один мемуарист рассказывает, что в приемные дни
у Некрасова можно было встретить рядом с элегантным
Гончаровым — «поддевку Якушкина, смазные сапоги Ре­
шетникова с махорочной трубочкой в зубах, а иногда и
серую солдатскую шинель какого-нибудь начинающего ли­
тературного труженика из «многострадальцев».
Многие литераторы-современники указывают, что в
русской журналистике не было редактора, более одарен­
ного и более преданного интересам своего дела, чем Не­
красов. Вся его деятельность была одушевлена заботой
об успехах развития русской литературы и свободной мыс­
ли. Он умело пользовался своими редакторскими правами,
не посягал на оригинальность или творческие возможно­
сти писателей, не заставлял их «подделываться под тон
издания». Рассказывая о том, как Некрасов строго «дер­
жался своего знамени», П. Д. Боборыкин отмечает, что он
находил возможным печатать и такие произведения (на­
пример, «Подросток» Достоевского), которые не вполне
отвечали программе журнала, но выделялись своей та­
лантливостью; тем самым он показывал, по мнению ме­
муариста, широкое отношение к подлинному дарованию и
«авторской самобытности».
В первый же год после того, как Некрасов взял в свои
руки «Отечественные записки», тираж журнала резко уве­
личился, подписка поднялась с двух до пяти тысяч, а в
следующем году — еще на одну тысячу. В этом сказалось
признание читателями справедливости того направления,
которому верно служили журнал и его редактор.
Чем же можно объяснить, что в сложнейших условиях
Некрасову все-таки удавалось проводить свою линию в
подцензурном журнале? Каких усилий требовала от него
борьба с цензурой и шире — с литературной политикой са­
модержавия?
Журнал, стоявший в центре общественно-литературно ­
го движения, выступавший против пережитков крепостни­
чества, против капитализма, пропагандировавший социа­
листические идеи, находился под неусыпным наблюдением
цензуры и правящих кругов. И Некрасов должен был про­
явить много воли и ума, чтобы найти те «щиты и громоот­
воды», которые берегли бы журнал от репрессий. 20 янва­
ря 1877 года Салтыков писал А. Энгельгардту: «В отноше­
нии «Отечественных записок» принято совершенно
138

особенное правило — не давать предостережений, а прямо
арестовывать номер и предавать сожжению. Понятно,
сколько змеиной мудрости требуется, чтоб издавать журнал
при наличности постоянной угрозы в этом духе... Я положи­
тельно убеждаюсь, что не гожусь для такой деятельности, и
ежели Некрасов умрет, то не знаю, как и поступить».
Редакторская мудрость Некрасова — это прежде всего
глубокое понимание и использование противоречий поли­
тики правящих кругов и тех лиц, которые ведали литера­
турой и журналистикой.
Либеральный министр внутренних дел Валуев полагал,
что оппозиционную и демократическую печать следует не
запрещать, а направлять и «перевоспитывать», подчиняя
ее видам правительства. Такой политики министр придер­
живался и в отношении некрасовского журнала. Он при­
крепил к «Отечественным запискам» (освобожденным от
предварительной цензуры) неофициального цензора, того
же Феофила Толстого, который с его ведома и одобрения
должен был вести наблюдения за журналом и влиять на
него своими увещеваниями и рекомендациями.
Действия цензурного руководства Некрасов умело об­
ращал в свою пользу. И в этом ему помогал сам «наблю­
дающий» — Ф. Толстой. Дело в том, что он был несколько
причастен к искусству. Некрасов знал слабое место ма­
ленького литератора с большим самомнением: ему хоте­
лось печататься в солидном журнале. Да и внимание та­
кого знаменитого поэта, как Некрасов, было ему очень
лестно. Фактическому редактору «Отечественных записок»
ничего не оставалось, как скрепя сердце пригласить Тол­
стого вести в журнале музыкально-театральное обозрение,
что он делал и при Краевском.
В результате проводник политики Валуева не только
не влиял на «Отечественные записки», но и сам настолько
подчинился влиянию Некрасова, что начал защищать его
журнал от нападок и взысканий. Некрасов же учитывал,
что советы и предложения неофициального цензора для
него необязательны, но в случае цензурных гонений он
сможет укрыться за его спиной.
Так и случилось в 1871 году. «Отечественным запис­
кам» грозило предостережение. Некрасов опротестовал ре­
шение Управления по этому поводу, ссылаясь на то, что
журнал просматривался Ф. Толстым. В результате пред­
остережения Не последовало, но Толстой лишился своей
должности, после чего, естественно, прекратилось его со­
трудничество в «Отечественных записках».
439

После Ф. Толстого к «Отечественным запискам» был
приставлен новый «наблюдающий» — В. Ф. Фукс, также
член Совета Главного управления по делам печати. Ничего
хорошего от него ждать было нельзя. Даже Ф. Толстой
отнес Фукса к числу «ревнителей мрака» (в письме к Краевскому). И тем не менее вскоре и Фукс оказался среди
тех, кого «прикармливал» Некрасов: он бывал на его зна­
менитых вечерах и обедах, встречался там с сотрудниками
журнала, в том числе с Салтыковым, который его ненави­
дел. А на заседаниях Совета некоторое время выполнял
примерно те же функции, которые до этого Некрасов воз­
лагал на Толстого. Так еще раз оправдала себя тактика,
к которой вынужден был прибегать редактор оппозицион­
ного журнала.
В борьбе с цензурой Некрасов использовал еще одно
важное обстоятельство — разногласия внутри цензурного
ведомства и между отдельными цензорами. Он знал, что
среди них есть прямые реакционеры и люди, которые
являются противниками «крайних стеснений» печати, в
той или иной мере сочувствующими демократическому и
реалистическому направлению в литературе. Иные из цен­
зоров имели при этом и сами касательство к писательско­
му ремеслу.
Редактируя «Отечественные записки», Некрасову при­
ходилось иметь дело с таким просвещенным цензором —
В. М. Лазаревским. Это был весьма влиятельный член Со­
вета Главного управления по делам печати, давний знако­
мый Некрасова — по охоте. Он был страстным охотником
и даже автором солидной книги об охоте на волков. Некра­
сов довольно близко сошелся с Лазаревским. Они вместе
охотились, позже часто ездили в Чудово, где у Некрасова
был охотничий домик.
Мало-помалу Лазаревский стал оказывать важные
услуги «Отечественным запискам», поддерживая их в
Управлении, информируя Некрасова о возможных опас­
ностях; он не раз с риском для себя выручал журнал в
трудных случаях
Таковы некоторые штрихи, рисующие «змеиную муд­
рость» Некрасова в борьбе с цензурой. Конечно, ничто не
могло спасти журнал от преследований и репрессий, ему
постоянно угрожало запрещение, номера нередко задер­
живались, целые статьи вырезались из готовых книжек,
1 Новые материалы о Лазаревском см. в кн.: Некрасовский
сборник, VII, Л., «Наука», 1980, с. 135—148.
490

а майская книжка за 1874 год была целиком предана со­
жжению. Чего это стоило Некрасову, как он страдал и
негодовал, нечего и говорить. И тем не менее он — вместе
о Салтыковым — с поразительным терпением и мужеством
вел свой литературный корабль «среди бесчисленных под­
водных и надводных скал» (слова Михайловского).
Конечно, в отношениях Некрасова с Ф. Толстым и дру­
гими цензурными чиновниками не все вызывает сочувст­
вие; не раз в силу обстоятельств приходилось ему всту­
пать, по его же собственным словам, в «сделки с совестью
своей». Однако, по справедливому наблюдению С. А. Ма­
кашина, выражение «сделки с совестью» подразумевает
в данном случае «вовсе не уступки в области убеждений, а
определенную тактику борьбы, неизбежно связанную с
известными компромиссами в области практической рабо­
ты и поведения, как неизбежным злом...» *. Образ редак­
тора «Отечественных записок», умевшего создать демокра­
тический и революционный журнал в условиях политиче­
ского гнета, выступает перед нами в подлинном своем
значении, как образ человека яркого и сильного, заботив­
шегося не о своем личном успехе, а о благе русской лите­
ратуры и русского народа.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
...Самоотвержение, выказанное
ими, останется навсегда свиде­
тельством великих
душевных
сил, присущих русской женщине,
и есть прямое достояние поэзии.
Некрасов

Почти каждое лето, за немногими исключениями, Не­
красов проводил в Карабихе (всего он прожил здесь десять
летних сезонов). Это были едва ли не самые плодотворные
месяцы его поэтического труда.
И лето 1870 года, после долгого пребывания в 1869 го­
ду за пределами родины («...Я более 5-ти месяцев шатал­
ся за границей»,— писал Некрасов) он собирался прове­
сти в Карабихе — для работы и для отдыха. В мае он пи­
сал брату: «Любезнейший брат Федор, я думаю приехать
через неделю в Карабиху. Пожалуйста, распорядись, чтоб
1 «Литературное наследство», т. 49—50, с. 528,

мое помещение было в порядке, ибо приеду не один. Мне
нужны повар и прачка. Я думаю пробыть в деревне до
15—20 июля... Мне бы нужен на эти полтора месяца ройяль. Нельзя ли, во избежание хлопот, взять порядочный в
Ярославле напрокат?» (21 мая 1870 г.).
Все эти приготовления объясняются очень просто: Не­
красов решил провести лето вместе с Зиной. Это была его
последняя любовь, девушка из «простого звания», как го­
ворили тогда. Звали ее Фекла Анисимовна Викторова. Имя
это казалось неблагозвучным, поэтому ее переименовали
в Зину, а все знакомые звали Зинаидой Николаевной. Не­
красов встретился с нею, своей будущей женой, видимо, в
начале 1870 года в Петербурге, и был пленен ее открытым,
веселым нравом, душевной теплотой и приветливостью. Он.
сразу начал заботиться о ее развитии — были приглаше­
ны учителя, она стала заниматься языками, музыкой, бы­
вала в театре. Вот для чего понадобился и рояль, который
Федор Алексеевич должен был раздобыть в Ярославле.
Живой портрет Зины сохранился в воспоминаниях
А. А. Плещеева (сына поэта), который бывал в доме Не­
красовых начиная с 1872 года. По его мнению, она «была
красавицей, располагавшей к себе и нежным взглядом, и
всегда приветливой улыбкой. Волосы ее были светлые, про­
филь на редкость правильный, римский, сказал бы я. Ду­
ша русской добрейшей женщины чувствовалась в ней с
первого знакомства».
По приезде в Карабиху Зина ездила верхом, научилась
ловить рыбу и стрелять, постепенно сделалась спутницей
Некрасова на охоте. Одному из своих знакомых Некрасов
писал в это время из Карабихи: «У нас здесь отлично.
Жаль, что Вы не можете приехать... Другой день купаюсь.
Рыбы много в нашей реке Которости. Зина начинает при­
стращаться к ужению. Она Вам кланяется» (23 июня
1870 г.).
Некрасов приехал в Карабиху, задумав большую ра­
боту — эпический цикл, посвященный декабристам.
Решившись взяться за столь сложную тему, Некрасов
не мог не столкнуться с огромными трудностями. Впервые
за полвека, протекшие после восстания на Сенатской пло­
щади, русской поэзии предстояло заговорить о декабри­
стах. Поэту пришлось тщательно собирать материалы, по­
священные революционным событиям 20-х годов XIX века,
изучать исторические и мемуарные источники. Некрасов
знал, что у Михаила Сергеевича Волконского хранятся
записки его матери, которые она вела в Сибири. Не без
192

труда удалось добиться его согласия познакомить поэта
с этими записками (недаром Некрасов жаловался в письме
к Анненкову, что русркие аристократы «крайне неподат­
ливы» на сообщение фактов, относящихся к их семейной
жизни). В конце концов Волконский согласился и день за
днем начал читать Некрасову записки, прямо в процессе
чтения переводя их с французского, а слушатель делал в
своей тетради беглые заметки карандашом, нечто вроде
конспекта h
От записок Волконской веяло «безыскусственной пре­
лестью», по словам Некрасова, чистотой души, благород­
ством. Позднее, в предисловии к первому изданию «Запи­
сок» своей матери, Волконский рассказал о том, как вос­
принимал поэт его чтение: «В три вечера чтение было
закончено. Вспоминаю, как при этом Николай Алексеевич
по нескольку раз в вечер вскакивал и со словами: «До­
вольно, не могу»,— бежал к камину, садился к нему и,
схватясь руками за голову, плакал, как ребенок» 2.
Рассказывал М. С. Волконский и о своем отце, образ
которого возникал перед поэтом в 1870 году, во время ра­
боты в Карабихе над первой «декабристской» поэмой —
«Дедушка». Поэма появилась в сентябрьском номере «Оте­
чественных записок» с посвящением: «3-н-ч-е», то есть
Зиночке.
Прошел год, и на следующее лето в той же Карабихе
он написал «Княгиню Трубецкую», а в 1872 году — «Кня­
гиню Волконскую». Сохранился рассказ жены Федора
Алексеевича — Натальи Павловны о том, как автор читал
в Карабихе только что законченную поэму. По ее словам,
это было летом 1872 года, значит, он читал именно «Кня­
гиню Волконскую». В парке под старым кедром собрались
все, кто жил в это время в усадьбе. Поэт своим глухова­
тым голосом прочел всю поэму. «Мы слушали с затаенным
дыханием и не могли удержаться от слез. Когда он кончил
и взглянул на своих слушателей, то по их взволнованным
лицам и влажным глазам понял, какое сильное впечатле­
ние произвело на всех его произведение, и был счастлив.
Он велел подать шампанское... Да, помню, это был день
великого подъема, торжества и удовлетворения» 3,
1
ваны
2
8

Эти конспекты сохранились и теперь полностью опублико­
(см. Некрасовский сборник, VIL Л., «Наука» 1980, с. 182—192),
Записки княгини М. Н. Волконской, СПб., 1904, с. IX.
Н, А, Некрасов в воспоминаниях современников, с, 400,
193

В историко-революционных поэмах Некрасова нашел
выражение интерес русского общества к движению декаб­
ристов, внимание самого поэта к судьбам участников это­
го движения. Герой его поэмы — декабрист, вернувшийся
с каторги, который, по словам автора, «выведен нераскаяв­
шимся, то есть, таким же, как был» (XI, 208), и жены
декабристов — Трубецкая и Волконская, последовавшие
за своими мужьями в Сибирь, проявив высокую силу духа
и редкую самоотверженность. К публикации «Княгини
Трубецкой» в «Отечественных записках» Некрасов сделал
специальное примечание, чтобы разъяснить публике, по­
чему он взялся за столь необычную тему. Задача, по сло­
вам автора, состояла в том, чтобы показать изумительные
характеры женщин того времени. «...Самоотвержение, вы­
сказанное ими, останется навсегда свидетельством великих
душевных сил, присущих русской женщине, и есть пря­
мое достояние поэзии. Вот причина, побудившая автора
приняться за труд, часть которого представляется сейчас
публике» (III, 582).
Критики, «литературные шавки», как называл их Не­
красов, усердно его щипали за последние поэмы, В. Буре­
нин доказывал, что «Княгиня Волконская» есть не- что
иное, как мемуары, переложенные в стихи. Предвидя эти
нападки, поэт считал необходимым сохранить в стихах
только эпизоды, необходимые для раскрытия событий и ха­
рактера героини. Все, что не имело к этому прямого отно­
шения, он обходил, как бы заманчиво и эффектно это ни
выглядело. ІІо этому поводу он писал Волконскому: «...на­
пример, сцену в шахте я слышал до чтения записок, мне
передавали, что работавшие в шахте, пораженные внезап­
ным появлением княгини Волконской, стали на колени,—
и я не ввел этого в поэму потому только, что побоялся
упрека в мелодраматичности» (22 ноября 1872 г.).
Вместе с тем он намеренно ввел в поэму сцену свида­
ния Волконской с мужем, сцену, которая впоследствии
подвергалась насмешкам (в ее правдивость не поверил, в
частности, Достоевский):
Я только теперь, в руднике роковом.
Услышав ужасные звуки,
Увидев оковы на муже моем,
Вполне поняла его муки,

Он много страдал и умел он страдать!..
Невольно пред ним я склонила
Колени,— и, прежде чем мужа обнять,
Оковы к губам приложила!..
194

Между тем в этом отрывке точно передан рассказ Вол­
конской в ее «Записках»: «Сергей бросился ко мне; бря­
цание его цепей поразило меня: я не знала, что он был в
кандалах. Суровость этого заточения дала мне понятие о
степени его страданий. Вид его кандалов так воспламенил
и растрогал меня, что я бросилась перед ним на колени и
поцеловала его кандалы, а потом — его самого» !.
Понимая значение этой сцены, Некрасов позволил себе
несколько отступить от «Записок» и перенести сцену
встречи княгини с мужем из острога (где она происходи­
ла на самом деле) в шахту: работавшие здесь ссыльные
становились участниками сцены. По замыслу Некрасова
это позволяло яснее показать отношение княгини к де­
кабристам, ее преклонение перед их мужеством и беско­
рыстием.
В своих поэмах Некрасов поэтизировал подвиг русских
женщин, жен декабристов, воссоздавал героические обра­
зы самих участников восстания. Для осуществления этой
цели никто не сделал так много, как Некрасов и Герцен.
Его поэмы отвечали требованиям революционно-народни­
ческой пропаганды 70-х годов. Они рисовали характеры,
олицетворявшие самоотверженную преданность освободи­
тельным идеям. Революционным целям служила и введен­
ная в поэму картина восстания на Сенатской площади,
впервые в литературе с реалистической точностью рисую­
щая и это событие, и мужество его участников.
Когда первые — творческие — трудности были преодо­
лены, возникли трудности другого рода: нужно было на­
печатать поэмы, одолеть «цензурное пугало» (выражение
Некрасова).
До самого появления своих «декабристских» поэм в пе­
чати автор опасался за их судьбу. Представляя в цензуру
только что вышедший номер «Отечественных записок»,
он писал В. М. Лазаревскому: «Я побаиваюсь за сцену на
площади; но прошло 50 лет!» А в примечании к поэме
скромно сообщал: «Хотя минуло уже почти полвека со
времени события, однако автор счел за лучшее вовсе не
касаться его политической стороны,— да это и не входило
в пределы задачи, как увидит читатель».
Читатель же понимал, что все это говорится о поэме, в
которой впервые дана выразительная картина восстания
декабристов. Правда, вместо строки «Сам царь скомандо­
вал: «па-ли!..» — было напечатано: «Раздалось грозное
1 Записки княгини М. И. Волконской. М., 1977, с. 38.
195

па-ли!..», а в других случаях стояли загадочные точки и
многоточия. Но находчивый автор разъяснил и это: «Точ­
ки вместо некоторых строф поставлены самим автором,
по его личным соображениям».
Никогда не оставляли Некрасова мучительные раз­
думья и «проклятые вопросы». И прежде всего раздумья
о счастье народа, о том, когда же придет оно и как най­
ти его,
Новое время — свободы, движенья,
Земства, железных путей.
Что ж я не вижу следов обновленья
В бедной отчизне моей?

Вопрос трудный и неразрешимый... Казалось бы, «тай­
на довольства народного» в освобождении крестьян от
крепостного права. Лучшие люди России с нетерпением
ждали крушения крепостничества, боролись за крестьян­
скую волю. И вот свобода была обретена, завоевана. Но
ответа на мучивший его вопрос поэт не получила
Народ освобожден, но счастлив ли народ?..
Ответа я ищу на тайные вопросы,
Кипящие во мне: «В последние года
Сносней ли стала ты, крестьянская страда?..»

Некрасов рассказывал журналисту П. Безобразову:.
«Я задумал изложить в связном рассказе все, что я знаю
о народе, все, что мне привелось услыхать из уст его, и
я затеял «Кому на Руси жить хорошо». Это будет эпопея
современной крестьянской жизни».
Поэма, для которой он долго и кропотливо собирал ма­
териал «по словечку», явилась итогом огромного поэтиче­
ского труда, результатом постоянных размышлений о ха­
рактере и судьбах народа. Она вобрала в себя и весь его
опыт художника, знатока народной поэзии. Эта поэма бы­
ла особенно дорога ему, и, умирая, он страдал, что не
успел завершить ее. Сестра Некрасова Анна Алексеевна
Буткевич рассказывала, что поэт во время болезни часто
вспоминал о своем труде и незадолго до смерти сказал:
«Одно, о чем сожалею глубоко, это — что не кончил свою
поэму «Кому на Руси жить хорошо». Я... сказала: «Поверь
мне, что мы ее кончим». Он с тоской посмотрел на меня:
«Нет, уже не кончим!»
Писать о народе только правду, без всяких прикрас,
без сентиментального любования патрйархаДЬй^іМ укла-

Черновик начала второй части поэмы Н. А. Некрасова «Кому на
Руси жить хорошо».

дом крестьянской жизни, не обходя ни светлые, ни тем­
ные стороны — такова мысль Некрасова, воплощенная в
поэме. Изображая дореформенную действительность, быт
и нравы крепостного времени, поэт в то же время подни­
мал животрепещущие вопросы, связанные с ломкой фео­
дальных отношений, с новыми явлениями в деревне. Он
видел живучесть крепостничества, знал, что теперь «иные
цепи» опутывают крестьянина и что очень мало переме­
нилась его участь после реформы — та же бедность и то
же бесправие, те же несправедливость и эксплуатация,
хотя и в новых формах.
И все-таки, создавая свое обличительное полотно, с не­
обыкновенной силой рисуя мрачные стороны крестьянской
жизни, поэт был далек от пессимизма. Зорким взглядом
проникал он в те глубины, где таились живые народные
силы, созревал стихийный протест. Вспышки этого про­
теста привлекали особое внимание поэта. В образах ле­
гендарного богатыря Савелия, бунтаря Якима Нагого он
воплотил свои представления о подлинно народном харак­
тере, о нравственном превосходстве крестьян над своими
угнетателями. Внутреннее благородство, непокорность,
мудрость, талантливость и, вместе с тем, долготерпение,
разобщенность, незнание средств борьбы — такими пред­
стают «деревенские русские люди» в некрасовском эпосе.
Простые мужики, те, с кем он постоянно общался в
Грешневе и Карабихе, по замыслу автора, должны были
появиться на страницах поэмы и рассказать о себе и своей
жизни. Он хотел, чтобы читатель увидел на фоне поре­
форменной Руси сегодняшних «свободных» крестьян с их
нуждами и заботами, хотел показать пеструю народную
толпу, разноликую и разноголосую. «Передо мною никогда
не изображенными стояли миллионы живых существ!
Они просили любящего взгляда»,— сказал поэт одному из
знакомых.
Поэма складывалась постепенно, вбирая в себя новые
жизненные пласты,— на фоне крепнущего революционно­
народнического движения 70-х годов. События обществен­
но-политического характера оказывали прямое влияние
на развитие ее сюжета. Поэт отходил от первоначального
замысла, как будто забыв о своем намерении, заявленном
еще в «Прологе», описать встречи странников-мужиков
с людьми разного звания, узнать, кому из них живется
весело и вольготно. Он все пристальнее всматривался в
народную жизнь, обнаруживая знание этой жизни, глубо­
кое понимание крестьянских дум и настроений. Так ро­
198

дились новые части эпопеи — «Крестьянка» и «После­
дыш», запечатлевшие силу народного характера, назрева­
ние протеста в массах деревенского населения.
В стилистике поэмы Некрасов искусно разработал
сложный эмоционально-ритмический строй, впитавший в
себя богатейшую фольклорную традицию, огромный, ху­
дожественно переработанный поток народно-поэтическо­
го творчества (К. И. Чуковский справедливо назвал Некра­
сова, с детства изучавшего народную речь, «одним из
величайших фольклористов России»).
Форма путешествия, выбранная для поэмы, как нельзя
лучше позволяла автору свести прежние разрозненные
наблюдения в единую картину — панораму крестьянской
Руси с ее нищими деревнями и шумными ярмарками, тя­
желым трудом и бесшабашным разгулом, трагической уча­
стью крестьянок и первыми выступлениями мужиков —
бунтарей и протестантов. Пестра и многолика действи­
тельность, художественно исследованная в поэме, беско­
нечно разнообразны приемы ее изображения. Свободный
и гибкий стихотворный размер, независимость от рифмы
открыли возможность щедро передать своеобразие народ­
ного языка, сохранив всю его меткость, афористичность и
особые поговорочные обороты; органически ввести в
ткань поэмы деревенские песни, поговорки, причитания,
элементы народной сказки (волшебная скатерть-самобран­
ка потчует странников); воспроизвести задорные речи
подвыпивших на ярмарке мужиков, выразительные моно­
логи крестьянских ораторов, вздорно самодовольные рас­
суждения самодура-помещика.
Красочные народные сцены, полные жизни и движе­
ния, множество характерных лиц и фигур, особенно в
эпизодах на ярмарке, с ее праздничным гулом и оживле­
нием, разговорами, песнями — все это создает неповтори­
мое многоголосие некрасовской поэмы, в котором как бы
исчезает голос самого автора, а вместо него слышны го­
лоса и речи бесчисленных его персонажей.
В поэме нашла выражение важнейшая некрасовская
тема поздних лет — тема духовного раскрепощения дерев­
ни, сложившаяся в результате постоянного изучения ее
жизни и ее людей. В главе «Пир на весь мир», закончен­
ной в 1876 году, поэт стремился показать постепенное
пробуждение народного сознания, ростки недовольства и
протеста в темной еще массе крестьянства. Образ «народ­
ного заступника» Гриши Добросклонова, появившийся в
конце главы,— символ грядущего обновления России, в
199

нем намечены черты революционных народников 70-х го­
дов и не без умысла ему придано некоторое сходство
с Добролюбовым. Вместе с этим новым персонажем, кото­
рый, правда, выглядит несколько суховатым, в поэме
возникают неожиданно светлые страницы: на смену преж­
ним мрачным песням («Голодная», «Барщинная», «Сол­
датская», «Соленая» и др.) или рядом с ними появляются
новые «добрые песни» — в них выражены заветные не­
красовские мысли о будущем подлинном освобождении
крестьянства: «Сбирается с силами русский народ //
И учится быть гражданином».
Образ Гриши Добросклонова придает поэме Некрасо­
ва, которую он сам считал незаконченной, известную смы­
словую и композиционную завершенность: Гриша как
будто и есть тот счастливец, которого безуспешно искали
странники: счастье свое он находит в служении народу.
С Гришей связаны в поэме мысли о родной Руси — убо­
гой и обильной, могучей и бессильной, Руси, которой по­
священы стихи, исполненные революционного пафоса;
Русь не шелохнется,
Русь — как убитая!
А загорелась в ней
Искра сокрытая,—
Встали — небужены,
Вышли — непрошены,
Жита по зернышку
Горы наношены!
Рать подымается —
Неисчислимая!
Сила в ней скажется
Несокрушимая!

И все же вряд ли можно думать, что эти стихи — при
всей их идейной значительности —г могли бы увенчать все
огромное здание поэмы. Маловероятно, что все линии и
пути многосложного повествования, все многообразие об­
разов и характеров можно свести к Грише Добросклонову,— вероятнее, что это один из этапов на пути к завер­
шению всего труда. «Недостаточность такого разрешения
замысла была бы совершенно очевидна»,— писал А. Твар­
довский, имея в виду художественную необходимость фи­
нала, более органично связанного с развитием первона­
чального замысла. А. Твардовский в своей ранней работе
о Некрасове отметил и «идиллически-народнические нот­
ки» в образе Гриши Добросклонова; как художник он су­
мел почувствовать, что некоторая растерянность автора,
расплывчатость его намерений, касающихся завершения
20Э

поэмы, привела к «ритмической растерянности», к появле­
нию в конце главы «Пир на весь мир» тягучего и вялого
размера; этот размер «совершенно чужд основному рит­
мическому строю поэмы».
Вместе с тем А. Твардовский в своей общей оценке
поэмы обосновал мысль о ее значении как национальной
эпопеи, как энциклопедии крестьянской жизни прошлого
века, указал особенности ее художественного содержания,
композиции, стиха. Он заметил, что «поэма в своем неза­
вершенном виде представляет несомненное художествен­
ное целое» *. Интересно, что еще в конце прошлого века
сходное наблюдение сделал В. Я. Брюсов, писавший по
поводу поэмы: «Она не кончена, но есть какое-то обаяние
и в этой незаконченности» 2,

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Сейте разумное, доброе, вечное!
Некрасов, 1876

В поэме «Кому на Руси жить хорошо» образ интелли­
гента-пропагандиста, связанного с крестьянской средой,
явился прямым откликом на события в деревне — начав­
шееся «хождение в народ».
Некрасов сочувствовал этому движению, знал, что пра­
вительство преследует его участников, и преклонялся пе­
ред их самоотверженностью. О ней ходили легенды.
С. М. Степняк-Кравчинский, сам активный деятель дви­
жения, писал в предисловии к роману «Андрей Кожухов»,
что оно поражало «даже врагов своей безграничной спо­
собностью к самопожертвованию». В том же предисловии
Степняк называет народников «восторженными друзьями
человечества», у которых «преданность своему делу дости­
гала степени высокого религиозного экстаза, не будучи
сама по себе религией» 3.
Освобождать крестьянство от вековой темноты, иско­
ренять рабскую психологию — все это издавна было вы­
сокой целью некрасовской поэзии; и теперь все, что было
1 О Некрасове. Статьи и материалы, вып. 4. Ярославль, 1975,
с. 287—311.
2 Н. А. Некрасов и русская литература, вып. 38, сб. 1, Костро­
ма, 1974, с. 61.
3 С. М, Степняк-Кравчинский. Соч., т, 1. М., Гослитиздат, 1958,
с. 622.
’' ’
'..... .
....... ‘
---------- -201

его мечтой и надеждой, становилось «реальностью: в тем­
ную и глухую деревню отправлялась молодежь, одержимая
стремлением пробуждать народ, звать его к свету, к сво­
боде. Мог ли Некрасов стоять в стороне от этого движе­
ния? Могла ли его Муза .остаться к нему равнодушной?
Конечно, поэт разделял далеко не все взгляды и убе­
ждения народников. Ему была чужда идеализация общи­
ны, теория «героя» и «толпы». Видел он и слабые сторо­
ны «хождения», понимал его незащищенность и недолго­
вечность. Но как поэт он не мог не поддержать подвиг
революционной интеллигенции. В «Пире на весь мир» он
заявил, что «душа народа русского» — самая добрая почва,
и она ждет не дождется своего сеятеля: «О сеятель!
приди!..»
К народнической молодежи обращено и знаменитое
стихотворение «Сеятелям», напечатанное в «Отечествен­
ных записках» в январском номере 1877 года. Их ставший
крылатым призыв «Сейте разумное, доброе, вечное...» —
падал на благодарную почву, ибо это были годы подъема
движения, неугасших надежд. Выражая веяния времени,
поэт старался воодушевить «сеятелей», выходивших на
крестьянскую «ниву». И недаром эти стихи были у всех
на устах. Заметили их и власти. В одном документе, по­
данном департаментом полиции Александру III в 1883 го­
ду, прямо говорилось, что Некрасов, стоя на краю могилы,
«ободрял пропагандистов стихами, которые заучивались
и повторялись с упоением подрастающим поколением».
В качестве доказательства приводились именно эти строки:
Сейте разумное, доброе, вечное!
Сейте! Спасибо вам скажет сердечное
Русский народ...

В том же документе с возмущением отмечалось, что Не­
красов сочувствовал «первым проявлениям практической
революционной деятельности» \ ас другой стороны —
«злобной насмешкой встретил меры правительственного
преследования, которое постигло пропагандистов...». До­
кумент в высшей степени красноречивый и точно опреде­
ляющий позицию Некрасова.
Можно сказать, что некрасовские стихи середины
70-х годов представляют собой своеобразную поэтическую
летопись народнического движения. На первый взгляд как
будто лишенные внешней связи, они, однако, запечатлели
многие черты движения с его трудностями и противоре1 «Литературное наследство», т. 49—50, с. 526.

202

чиями, с его сильными и слабыми сторонами. В одном из
этих. стихотворений («Праздному юноше»)—осуждение
тех, кто стоит в стороне, бездействует, ждет дела «без
риска»; но — времена не те, надо рисковать, говорит поэт,
и эти слова перекликаются с его стихами, немного раньше
адресованными Салтыкову:
Да, лучше будем рисковать,
Чем безопасному безделью
Остаток жизни отдавать.

В другом стихотворении («Отрывок») —трагедия де­
вушки, сбросившей «мертвящие оковы // Друзей, семьи,
родного очага», но не встретившей тех, примкнуть к кото­
рым она мечтала; она услышала только «красивые рас­
сказы о подвигах... но где же их дела?». В третьем сти­
хотворении («Что нового?») речь идет о том времени, ко­
гда в деревне начались аресты пропагандистов, причем
полиция часто опиралась на помощь местных помещиков;
тогда же были увеличены поборы с крестьян. И вот от­
клик Некрасова:
По приглашению властей
Дворяне ловят демагогов;
Крестьяне от земли, кормилицы своей,
Бегут под бременем налогов...

Стихи эти, разумеется, невозможно было напечатать,
они увидели свет лишь много лет спустя.
Примечательна также аллегория «Молодые лошади»;
она была напечатана при жизни автора (1875), вероятно,
именно потому, что не была разгадана цензурой. Но смысл
аллегории очевиден, это попытка предостеречь горячую и
неопытную молодежь, призыв быть осмотрительней, рас­
считывать и беречь свои силы для дела:
Лошади бойко по рельсам катили
Полный громадный вагон.
С рельсов сошел неожиданно он...
Лошади рьяны и молоды были —
Дружно рванулись опять и опять —
Не поддается вагон ни на пядь,
С час они силы свои напрягали,
Надорвались — и упали...
«Бедные!» — кто-то сказал из окна.
«Глупые!» — кто-то заметил с балкона...
О, поскорее на рельсы!.. Страшна
Тяжесть сошедшего с рельсов вагона.

К этой же группе стихотворений относятся также «Мо­
лебен» и «Приметы». В первом из них поэт, оказавшийся
в церквп во время молебствия, молится о тех, кто постра­
203

дал за то, что служил народу, — «об осужденных в изгна­
ние вечное, о заточенных в тюрьму». Во втором описан
известный факт: когда казематы Петропавловской крепо­
сти переполнялись молодыми революционерами, их род­
ные часто старались поселиться вблизи крепостных стен:
Видно, вновь в какой нелепости
Молодежь уличена,—
На квартиры возле крепости
Поднимается цена.

Возможно, стихотворение «Приметы» связано с одним
из политических процессов 70-х годов («...молодежь ули­
чена»), как и стихотворение «Есть и Руси чем гордить­
ся...», которое считают откликом на слушавшееся в Сена­
те дело о «преступной демонстрации на Казанской пло­
щади» в Петербурге 6 декабря 1876 года. Руководили
демонстрацией члены общества «Земля и воля», среди них
на площади был молодой Г. В. Плеханов. Некрасов, ко­
нечно, знал об этом событии.
Нет сомнений, что все стихи, о которых шла речь,—
своего рода зарисовки с натуры, за ними стоят реальные
жизненные факты и обстоятельства. Но так же очевидно,
что перед нами только часть того, что мог бы сказать
поэт, тесно связанный с современностью, живший — как
никто — этой современностью, ее больными вопросами. Он
сам не раз напоминал, что далеко не все сумел сказать
своим читателям. Размышляя о будущем суде потомков,
обращаясь к «родине милой», он восклицал:
Чист пред тобою я, мать.
В том лишь виновен, что многого, многого
Здесь мне не дали сказать...

Мысль о постоянной и тягостной зависимости от цен­
зуры он высказывал еще в ранние годы. А в конце жизни
возвращался к этой мысли еще чаще, вероятно потому,
что количество запретных тем и сюжетов возросло в 70-е
годы. А такой важнейшей и волновавшей Некрасова темы,
как революционно-народническое движение, по сути дела
нельзя было касаться вовсе. Потому-то именно в это вре­
мя (1876) он с досадой восклицал (в стихотворении «Как
празднуют трусу», запрещенном цензурой):
Время-то есть, да писать нет возможности.
Мысль убивающий страх:
Не перейти бы границ осторожности.
Голову держит в тисках!
204

Но и в таких условиях ему все-таки удавалось перехо­
дить «границы»: с большой художественной силой он умел
и в эти годы, применяя разнообразные приемы (эзопов
язык, аллегорическое иносказание, прямой обман цензуры
и т. д.), запечатлеть события русской общественной жизни
с позиций революционно-демократической интеллигенции.
Это был настоящий подвиг, требовавший огромной затра­
ты сил и нервов. Вспоминаются давние слова Добролюбо­
ва, с полной уверенностью заявившего в одном из писем:
сколько великолепнейших стихов мог бы написать Некра­
сов, если бы его не давила цензура! Правда, надо доба­
вить, что Некрасов все-таки написал немало таких сти­
хов — без оглядки на цензуру, зная заранее, что она их
не пропустит. И они увидели свет много лет спустя после
его смерти.
О тягостном положении отечественной журналистики
Некрасов размышлял не раз. Характерны, например, су­
ждения, высказанные в стихотворном обращении к Салты­
кову в связи с его отъездом за границу в апреле 1875 года.
Тяжело заболевший соредактор Некрасова по журналу
решил ехать на курорт Баден-Баден. 12 апреля Некрасов
устроил прощальный обед по этому поводу. На визит­
ных карточках, разосланных сотрудникам в качестве при­
глашения, он так и написал: «Проводы Салтыкова за
границу» (сохранилась карточка, адресованная Н. К. Ми­
хайловскому). Некрасов был удручен болезнью писателя,
который был его главной опорой в редакционных делах.
Но особенно он встревожился, когда от П. В. Анненкова,
также лечившегося в Баден-Бадене, поступили сведения
об ухудшении здоровья Салтыкова. 27 апреля Некрасов
отвечал Анненкову: «Нечего Вам говорить, как уничто­
жает меня мысль о возможности его смерти теперь, имен­
но: у-ни-что-жа-ет. С доброй лошадью и надорванная при­
бавляет бегу. Так было со мной в последние годы. Жур­
нальное дело у нас всегда было трудно, а теперь оно же­
стоко; Салтыков нес его не только мужественно, но и доб­
лестно, и мы тянулись за ним, как могли. Не говорю уже
о том, что я хорошо его узнал и привязался к нему».
А в конце письма Некрасов писал: «Вот стихи, кото­
рые я сложил в день отъезда Салтыкова. Прочтите их ему,
когда ему будет по легче...
О нашей родине унылой
В чужом краю не позабудь
И возвратись, собравшись с силой,
На оный путь — журнальный путь... )

На путь, где шагу мы не ступим
Без сделок с совестью своей,
Но где мы снисхожденье купим
Трудом у мыслящих людей.
Трудом и бескорыстной целью...»

Стихи середины 70-х годов поражают разнообразием
тематики, неистощимым богатством образов и настроений.
Здесь, кроме поэтических откликов на народническое дви­
жение,— стихи, подводящие «итоги», полные размышле­
ний о своем пути, о прошлом, о будущем; здесь и пред­
смертные стихи о себе, о своей болезни (о них — в сле­
дующей главе). Но и это далеко не все. Поэта волновали
не только события русской жизни, его внимание привле­
кала политическая обстановка в Западной Европе. Он был
потрясен слухами о жестокостях франко-прусской войны
и поражении Парижской коммуны 1871 года. Его впе­
чатления вылились в двух стихотворениях — «Страшный
год» и «Смолкли честные, доблестно павшие...», в них —
как это недавно доказано — прославлена жертва, прине­
сенная коммунарами \ и выражены негодование, скорбь
по поводу разгула реакции во Франции:
Жадный пир злодейства и насилья,
Торжество картечи и штыков!

Некрасов придавал такое значение событиям Париж­
ской коммуны, что сразу направил во Францию молодого
тогда писателя П. Д. Боборыкина в качестве корреспон­
дента «Отечественных записок». Два его очерка под на­
званием «На развалинах Парижа» были напечатаны в
журнале. Что же касается позднее написанных двух не­
красовских стихотворений, то их долгое время считали
связанными с русской жизнью. Поэт сам дал для этого
повод, когда послал одно из них («Смолкли честные...»)
в тюрьму, где находились революционеры — участники
известного «процесса пятидесяти» (1877). Этот факт убе­
дительно подтверждают современники. Так, Л, Г. Дейч в
своих воспоминаниях отмечает, что Некрасов был единст­
венный из писателей, кто не побоялся сказать «горячее
слово одобрения» участникам процесса; «уж и как же мы
тогда были признательны Некрасову за дружелюбное его
к нам отношение. Оно тем более ценно, что никто другой
1 Это доказано И. Власовым и С. Макашиным в работе
«Некрасов и Парижская коммуна» («Литературное наслед­
ство», т. 49—50).

206

из тогдашних крупных писателен не выступал на защиту
революционеров, а некоторые из них относились к нам да­
же крайне враждебно»
Каким же путем сумел Некрасов передать свои стихи
за тюремную решетку? Он предназначал их, по-видимому,
рабочему Петру Алексееву, прославившемуся своей сме­
лой речью на процессе. Вот что рассказывает об этом Вера
Фигнер. Оказывается, жена Г. 3. Елисеева, навещавшая
Некрасова, уже лежавшего на смертном одре, получила
от него листок со стихами и передала его Вере Николаев­
не, зная, что ее сестра Лидия находится в тюрьме в ка­
честве одной из обвиняемых. По всей вероятности, имен­
но она и передала листок Петру Алексееву. А он и его
товарищи по заключению, как и позднейшие читатели,
увидели в этих стихах отклик на процесс, то есть связали
их с обстоятельствами русской действительности. В то же
время нет ничего удивительного в том, что Некрасов ре­
шил направить русским революционерам свои ненапеча­
танные стихи, прославлявшие героизм и мужество револю­
ционных борцов.
Героические образы и характеры продолжали и теперь
волновать поэта. В 1874 году написаны стихи, в которых
развита важнейшая тема прежних лет — судьба выдаю­
щихся русских деятелей, верно служивших своим пером
народу. Вслед за патетическими портретами Белинского,
Добролюбова, Писарева появилось стихотворение «Про­
рок». Вряд ли можно сомневаться, что, создавая его, рисуя
образ человека самоотверженного, готового на жертву во
имя «добра», безразличного к собственной участи, Некра­
сов думал о ссыльном Чернышевском. Строка «В его душе
нет помыслов мирских» почти повторяет штрих, которым
Некрасов охарактеризовал десятилетием раньше Добролю­
бова в стихотворении, посвященном его памяти: «Созна­
тельно мирские наслажденья // Ты отвергал...» С другой
стороны, верно и то, что поэт не мог иметь в виду одного
только Чернышевского, он создал некий собирательный
образ революционера; призыв жертвовать собой был
актуален накануне и в годы подъема общественного дви­
жения. И характерно, что призыв этот овеян у Некрасова
духом христианской легенды, образ Христа или Пророка,
увенчивающий стихотворение, символизирует здесь, как
1 «Литературное наследство», т. 49—50, с. 418,
207.

это не раз бывало в русской революционной поэзии, мотив
подвига и жертвы, сообщая трагическую окраску всему
стихотворению.
Столь же важны и другие некрасовские шедевры этого
времени (1874) — «Элегия» написанная в пушкинских
традициях, и «Поэту», где он возвращается к теме поэтапророка. В первом из них неотвязные, обычные для Не­
красова размышления о народе («Народ освобожден, но
счастлив ли народ?..») переплетены с авторскими лириче­
скими признаниями на тему о своем гражданском служе­
нии («Я лиру посвятил народу своему...»). Но смысл сти­
хотворения глубже, его можно понять только на фоне
времени, когда проблема народа с новой остротой при­
влекла внимание радикальной интеллигенции, а молодежь
начинала пропагандистскую деятельность в деревне.
И вряд ли можно считать случайностью, что Некрасов на­
чал «Элегию» прямым обращением к молодежи;
Пускай нам говорит изменчивая мода,
Что тема старая — «страдания народа»
И что поэзия забыть ее должна,—
Не верьте, юноши! не стареет она.
О, если бы ее смогли состарить годы!

О том, что поэзия не должна забывать своего высокого
назначения, Некрасов тогда же и полным голосом сказал
в стихотворении «Поэту», дав ему подзаголовок «Памяти
Шиллера». Здесь он как бы завершил давнюю тему, раз­
работанную в таких стихах-декларациях, как «Блажен
незлобивый поэт...», «Муза», «Поэт и гражданин». Теперь
суждения его стали более резкими и определенными. Он
требует от поэта, чтобы в век «крови и меча», когда ге­
роями провозглашены банкир и палач, он вел бы людей
по пути истины, добра и красоты:
Вооружись небесными громами!
Наш падший дух взнеси на высоту...
...Казни корысть, убийство, святотатство!
Сорви венцы с предательских голов...

Стихи 70-х годов — и те, о которых шла речь, и более
поздние — отличаются не только зрелостью мысли, но и
высоким мастерством, особой полновесностью слова. Не^
красовский голос звучит в них в полную силу, свидетель­
ствуя о том, что талант поэта продолжал крепнуть и раз­
виваться. Примечательно, что на самом закате дней
Некрасов написал стихи о своем искусстве, чеканные по
208

форме, безукоризненные по мысли. Стихи эти — миниатюры, озаглавленные «Подражание Шиллеру», содержат за­
вет мастера будущим поэтам. В них говорится:
Стих, как монету, чекань
Строго, отчетливо, честно,
Правилу следуй упорно:
Чтобы словам было тесно,
Мыслям — просторно.

Популярность Некрасова в революционно-народниче­
ских кругах и среди читателей вообще была очень
велика. Его считали «властителем дум» молодежи, его
стихи заучивали наизусть, в нем видели идеал поэта.
Писатель-народник Г. Мачтет рассказывает в своих
воспоминаниях, что молодые люди выстаивали иногда
у его дома часами, чтобы заметить выход Некрасова
на улицу или хотя бы увидеть силуэт за стеклом
оконной рамы... *
Воздействие некрасовской поэзии на семидесятников
было глубоким и органичным. Некрасов и сам тяготел
к молодежи, с симпатией и сочувствием относился к начи­
нающим литераторам, к участникам революционных круж­
ков. Вас. И. Немирович-Данченко вспоминал, что Некра­
сов относился к молодым «не только внимательно, но и
трогательно. Особенно если молодой писатель был беден,
а кто же из нас тогда был богат? Он для таких являлся
не издателем, а, скорее, товарищем, собратом, если хоти­
те, опекуном... Часто и безжалостный, и суровый даже
со своими богатыми друзьями — он совершенно менял­
ся, встречая нищего писателя». Таких рассказов сохра­
нилось немало. Мачтет рассказывает, как он принес Не­
красову в редакцию рукопись. Пообещав ее напечатать,
редактор «Отечественных записок» начал расспрашивать
гостя и с интересом выслушал рассказ об его участии
в революционной работе. Мачтет сказал, что он убе­
жденный социалист и намерен посвятить свои силы не
литературе, а преимущественно «политической пропа­
ганде».
«...Когда я кончил, он насупился и заходил по комна­
те, заложив руки.
— Конечно, не мне отрывать вас от того, куда вле­
чет вас сердце,— начал он сурово и хмуро, как бы ища
слов,— но я все-таки скажу вам: берегите себя... Из
вас может выработаться писатель... У вас есть чувство,
вы умеете любить и...— он улыбнулся.— И кусаться! —
9 В. В, Жданов

20Э

добавил он, все так же улыбаясь, причем его глаза сверк­
нули мне из-под сдвинутых бровей ласковой и мягкой
улыбкой» Ч
Встречу с Некрасовым описал также литератор и биб­
лиограф, участник народнического движения Д. П. Сильчевский. Он восторженно относился к поэту, знал на­
изусть все его стихи и, по собственным словам, «смо­
трел тогда на него, как на некое божество», видел в
нем «величайшего из русских поэтов». «Этого же убе­
ждения я держусь и доныне...» — писал Сильчевский в
1902 году.
Начинающий литератор впервые пришел в редакцию,
чтобы предложить свои услуги по части библиографии.
Это было в сентябре 1871 года. Некрасов встретил его
ласково и постарался ободрить шутливо-участливым
тоном.
— Прежде всего скажите, отец,— сказал он двадцати­
летнему Сильчевскому,— почему вы думаете, что из вас
выйдет непременно писатель?
«Отец» — было его любимое словечко, с которым он
постоянно обращался к собеседнику, придавая этим не­
принужденно-добродушный оттенок всему разговору.
Второй раз они встретились спустя два с половиной
года на улице. Молодой литератор рассказал о своих де­
лах и планах, об увлечении библиографией, а Некрасов,
выслушав его, произнес слова, которые запомнились Силь­
чевскому навсегда:
— Вот что, отец, занимайтесь делом, а не пустяками...
Не библиография важна, важно только одно — любить на­
род, родину, служить им сердцем и душой. Работайте, учи­
тесь и учтете других, и господь с вами!..
С этими словами Некрасов крепко пожал руку моло­
дому человеку и посмотрел на него своими «удивитель­
ными, несравненными» глазами. Эти глаза произвели на
будущего мемуариста особое впечатление. По его мнению,
известный портрет Некрасова,
писанный с натуры
И. Н. Крамским, хорошо передает черты лица поэта, но
художник не мог уловить выражения глаз Некрасова.
«Трудно, даже прямо невозможно описать его глаза... они
пронизывали вас насквозь, как будто читали в вашей ду­
ше, и чудесно искрились в зрачке... Эти глаза и теперь,
когда уже более тридцати лет прошло после моей пер­
вой с ним встречи... вновь сверкают и искрятся пере1 Н. А. Некрасов в воспоминаниях современников, с. 273.

210

до мною... Да! таких глаз я не встречал ни прежде, ни
после...» 1
Сильчевский сообщает, что Некрасов сыграл решаю­
щую роль в его жизни. В 1876 году Сильчевский был аре­
стован за хранение запрещенной литературы, а в начале
1877 года — за «антиправительственную деятельность».
И оба раза за него хлопотал уже больной тогда Некрасов.
Используя свои связи, он сумел добиться освобождения
арестованного литератора, которого видел всего два раза
в жизни.
Несомненно, у Некрасова были и другие знакомства
среди революционно-народнической молодежи. Но сведе­
ний об этом по понятным причинам сохранилось не­
много.
Размышляя об итогах своей жизни (в стихотворении
«Уныние»), поэт сказал:
Со стороны блюстителей порядка
Я, так сказать, был вечно под судом.

И нет ничего удивительного, что Некрасов не всегда
был уверен в своей безопасности, особенно в годы реакции
и политических кризисов. Однако правительство не осме­
ливалось прекратить его деятельность (как оно делало
с противниками, гораздо менее опасными): слишком вели­
ки были популярность поэта и его авторитет в русском
обществе,

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Я лиру посвятил народу своему.
Быть может, я умру, неведомый ему.
Но я ему служил —и сердцем я спокоен...
Некрасов, 1874

Летние месяцы 1873 года Некрасов провел за грани­
цей. Вместе с Зиной и Анной Алексеевной он жил в Гер­
мании и во Франции. Они побывали в Париже, в Диеппе,
Висбадене, пили воды в Киссингене, где встретили много
знакомых, в том числе чету Елисеевых, Н. К. Михайлов­
ского. Эта последняя заграничная поездка примечательна
тем, что Некрасов почти все время неустанно работал над
одной из важнейших частей своей поэмы, озаглавленной
1 Н. А. Некрасов в воспоминаниях современников, с. 271, 269.

8*

211

«Крестьянка». В сохранившихся рукописях, под отдель-г
ними главами («Губернаторша», «Демушка», «Савелий,
богатырь святорусский», «Трудный год» и др.) автором
указаны такие данные: «26 июля, Диепп»; «1873 (17)
29 июля. Висбаден»; «Висбаден, Докончил в Париже,
июль»; «Диепп, 4 августа. Кончил 7-го» и т. д. Это пока­
зывает, что мысли поэта, где бы он ни находился, попрежнему были обращены к русской жизни с ее печалями
и радостями.
«Крестьянка» появилась в январском номере «Отече­
ственных записок» 1874 года. Тогда же, в феврале, она
вошла в шестую часть нового издания «Стихотворений»
Некрасова (это было уже шестое издание, выходившее
частями в 1873—1874 годах). Вслед за тем, в марте, вы­
шел сборник «Складчина», изданный в пользу голодаю­
щих крестьян Самарской губернии. Некрасов, много сде­
лавший для организации этого сборника, поместил в нем
«Три элегии», посвятив их А. Н. Плещееву. В эту же зи­
му он взял на себя хлопоты по изданию восьмитомного
собрания сочинений Островского. Он продолжал также и
обычную редакционную работу, читал рукописи и коррек­
туры, вел переговоры и переписку с авторами «Отечест­
венных записок», воевал с цензурой. В конце 1874 года
возобновил отношения с Достоевским, который предложил
для журнала свой новый, еще не законченный роман
«Подросток». Некрасов с радостью согласился его опубли­
ковать (он печатался на протяжении 1875 года). А До­
стоевский 6 февраля 1875 года писал жене: «Вчера пер­
вым делом заехал к Некрасову, он ждал меня ужасно...
он принял меня чрезвычайно дружески и радушно. Рома­
ном он ужасно доволен, хотя 2-й части еще и не читал,
но передает отзыв Салтыкова, который читал, и тот очень
хвалит».
К этому же времени относится активная деятельность
Некрасова в Литературном фонде. Его избирают товари­
щем председателя фонда. Он бывает на заседаниях Коми­
тета фонда, хлопочет о выдаче ссуд, сам посещает на дому
больных и нуждающихся литераторов. Его отчеты об этом
обстоятельны и доброжелательны:
«Посетив по поручению Комитета г-на Круглова, я на­
шел в нем очень приятного и симпатичного молодого че­
ловека» (30 марта 1874 г.).
«Стефания Лобода живет на Песках в мансарде дере­
вянного дома... Нищета у нее доходит до того, что у нее
с дочерью одно теплое платье, так что выходить со двора
212

они могут теперь только по • очереди» (17 февраля
1875 г.).
«По поручению Комитета посетил я г. Шкляревского.
Трезвость полная; бедность, начиная с одежды и кончая
столом и двумя стульями, ...несомненная...» (17 марта
1875 г.).
«По поручению Комитета я посетил г. Модзалевского.
Это очень симпатичный молодой человек. Живет в 5-м
этаже большого дома... Существует исключительно лите­
ратурой.... Я застал его больным, в постели» (16 фев­
раля 1876 г.).
Такого рода хлопоты Некрасов вел до весны 1876 года,
до начала обострения болезни.
В 1874 году Некрасов купил в Чудове, сравнительно
недалеко от Петербурга, небольшую дачу или охотничий
домик. Здесь была хорошая охота, благодаря железной
дороге сюда было проще ездить, чем в отдаленную Карабиху. Летние месяцы этого года, начиная с шестого июня,
он вместе с Зиной провел в Чудове («Чудовская Лука»),
изредка приезжая по делам в столицу. Здесь написаны
большое стихотворение «Уныние», поэма «Горе старого
Наума», три пьесы под названием «Ночлеги» и еще не­
сколько стихотворений (очевидно, «Путешественник»,
«Отъезжающему», «Пророк», «Элегия»; о некоторых из
них говорилось в предыдущей главе). Отчитавшись в пись­
ме к А. Н. Еракову в этих своих трудах, Некрасов доба­
вил: «В то же время прочтено корректуры более 80-ти
листов и выпущены две книги «Отечественных записок»,
причем двукратно ездил в город и каждый раз возвращал­
ся с мерзостью на душе» (10 августа 1874 г.).
Даже беглый обзор трудов и дней поэта показывает,
что его деятельность становилась все более насыщенной и
многообразной. И вот среди этих дел и забот, нарушая их
привычный ритм, появились первые признаки грозной бо­
лезни. Зимой 1874 года Некрасов несколько раз пригла­
шал доктора Николая Андреевича Белоголового, опытного
медика, литератора, причастного к революционно-народ­
ническим кругам, чтобы посоветоваться с ним о своем здо­
ровье: жалобы были на общее недомогание, вялость и
острые невралгические боли.
Весной 1875 года Некрасов и Зина ненадолго приеха­
ли в Чудово. 2 мая отправились на охоту. Тогда-то и про­
изошел несчастный случай: Зина, недавно начавшая са­
мостоятельно охотиться, нечаянно застрелила Кадо, лю­
бимую собаку Николая Алексеевича. Расстроенные оба,
213

они с первым же поездом уехали в Петербург, а вскоре
двинулись на все лето в Карабиху. Некрасов надеялся
немного отдохнуть и поправиться в тишине. Однако чув­
ствовал он себя плохо. «...Снадобье, которое мне дали
доктора, нисколько не действует; желудок и печень в
скверном состоянии. Не знаю, что и делать...» (29 июня
1875 г.).
В Карабихе Некрасов пробыл до осени. Он еще много
работал, явно торопился. Ходил и на охоту. Именно в это
время была закончена сатирическая поэма «Современни­
ки», в которой дал себя знать весь огромный опыт, нако­
пленный Некрасовым — сатириком и обличителем. Всего
несколько лет назад он написал поэму «Недавнее время»,
где, высмеяв завсегдатаев Английского клуба, дал раз­
облачительные портреты либералов, «салонных якобин­
цев», убежденных крепостников и дельцов-коммерсантов
нового типа. Он отнес свои разоблачения к прошлому вре­
мени, но, заканчивая поэму, поставил иронический вопрос
от имени читателя:
Почему же не новое время,
А недавнее выбрали вы?..
,..Чем в прошедшем упорно копаться,
Не гораздо ли лучше касаться
Новых язв, народившихся зол?

Теперь пришла пора ответить на этот вопрос. Самое
название новой поэмы напоминало, что речь идет уже не
о прошлом, а о вполне современных темах и вопросах.
Некрасову удалось с большой художественной убедитель­
ностью показать начинавшийся разгул капиталистического
хищничества в России. Почти за всеми персонажами са­
тиры угадываются реальные лица, известные в то время
промышленные и финансовые тузы, именитые спекулян­
ты, титулованные казнокрады. В этом и состоит особен­
ность поэмы: в сатирических картинах клубной жизни
автор соединил документальную основу с яркими гро­
тескными характеристиками персонажей. Он выставил на
позор худшие стороны отечественного капитализма, и сде­
лал это в то время, когда многие его черты еще не обрисо­
вались достаточно ясно.
«Современники» стоят в руской литературе рядом
с бессмертными сатирическими разоблачениями Салтыко­
ва-Щедрина.
Некрасовская лирика этих лет обогащается некоторы­
ми новыми мотивами. Главные из них — воспоминания о
прошлом, стремление подвести итоги прожитой жизни,
214

осуждение давних ошибок. Поражает новое обращение
к «панаевской» теме — внезапный взрыв чувств, запе­
чатленный в «Трех элегиях». Поэт снова, не без некоторой
сентиментальности, признается в своей нетленной любви,
зовет ее с собой
В ту страну обетованную,
Где венчала нас любовь!

Он снова ревнует, мучительно пытается понять, легко
ли она решилась на разлуку, и утешает себя тем, что без
него «нет счастья ей!».
Конечно, в лирических стихах не обязательно искать
точного отражения реальных жизненных фактов, поэт во­
лен распоряжаться ими как угодно. Однако биографиче­
ская основа «Трех элегий» столь обнажена, что эти стихи
справедливо включаются в состав сложного и противоре­
чивого по настроению «панаевскго» цикла, отразившего
всю необычность отношений, сложившихся между двумя
людьми.
Вторая поэтическая тема, обращенная к прошлому,
связана с воспоминаниями о матери. Ее светлый образ
манил поэта на протяжении всей жизни. Еще в давние
годы он задумал отдать должное ее памяти, но только те­
перь, в разгаре тяжелой болезни, угасая физически, пото­
ропился завершить начатое. В предисловии к поэме го­
ворится
Я много лет среди трудов и лени
С постыдным малодушьем убегал
Пленительной, многострадальной тени,
Для памяти священной... Час настал!..

Воссоздать образ матери, ставший символом любви,
добра, справедливости, олицетворяющий судьбу русской
женщины вообще,— в этом ему виделся долг сына, поэта
и гражданина. И хотя поэма «Мать» осталась не вполне
завершенной (Некрасов печатал ее с подзаголовком «От­
рывки»), она важна и своим автобиографическим содер­
жанием, и идейной насыщенностью. В ней сказано мно­
го проникновенных слов о матери и о себе, о своей
юности.
Но, может быть, самое важное место в лирике середи­
ны 70-х годов занимают «Уныние» и «Элегия», о которой
уже говорилось,— стихи, проникнутые «итоговыми» и
прощальными настроениями. Для них характерно обра­
щение к молодому поколению, к «юношам», что застав­
215

ляет вспомнить о том, в какое время писались эти стихи —
в период народнического движения, вобравшего в себя
широкие круги молодежи. Вот одно из этих обращений:
Когда зима нам кудри убелит,
Приходит к нам нежданная забота
Свести итог... О юноши! Грозит
Она и вам, судьба не пощадит:
Наступит час рассчитываться строго
За каждый шаг, за целой жизни труд...

Личное и общее сложно переплелось в этих стихах, от­
меченных высокой зрелостью таланта. «Итоговое» сти­
хотворение «Уныние» насыщено воспоминаниями. Жизнь
поэта была трудна, потому что он отвергал пути, «утоп­
танные гладко», и «шел своим путем». По-прежнему су­
ровый по отношению к себе, он теперь все надежды возла­
гает на читателя: «Но мой судья — читатель-гражданин. //
Лишь в суд его храню слепую веру».
Некрасов имел право сказать: «Я лиру посвятил наро­
ду своему. // Быть может, я умру неведомый ему, // Но я
ему служил — и сердцем я спокоен...» Это важнейшее
признание поздних лет, оно показывает, что при всех со­
мнениях в себе, порой болезненно острых, поэт знал: труд
его нужен народу. И недаром эти строки приводят на па­
мять мысли и интонации пушкинского «Памятника»: и
там и здесь — итоги, самооценка, мечта о посмертном на­
родном признании.

Здоровье Некрасова заметно ухудшалось. Письма на­
чала 1876 года полны жалоб на болезнь, упадок работо­
способности. «Болен так, что не пишется, да и трудно
измыслить что-нибудь цензурное» (1 мая 1876 г.). На ле­
то Некрасов решил отправиться в Чудово. Отсюда Ни­
колай Алексеевич писал в Карабиху: «Любезный брат
Федор, мне очень плохо; главное: не имею минуты покоя
и не могу спать — такие ужасные боли в спине и ниже
уже третий месяц. Живу я в усадьбе около Чудова, почти
каждые десять дней езжу в Гатчино, где живет доктор
Боткин; что далее будет со мною, не знаю...» (11 июля
1876 г.). Через несколько дней рассказывал сестре: «Лю­
безная сестра Анна, я уже четвертый раз путешест­
вую в Гатчино... Боли меня не покидают; сто дней не
спал по-человечески; облегчения бывают изредка — на
полдня; а то сплошная мука. Ноги слабеют» (26 июля
1876 г.).
216

Сергей Петрович Боткин, уже тогда знаменитый врач,
брат Василия Петровича, внимательно относился к Некра­
сову и делал все, чтобы поставить его на ноги. Интересно,
что Некрасов, несмотря на болезнь, стремился использо­
вать свои добрые отношения с Боткиным, лечившим цар­
скую семью, для попытки облегчить участь Чернышевско­
го: он просил «похлопотать», чтобы «переселить несчаст­
ного из Сибири»
В то время, о котором идет речь, болезнь Некрасова
еще не была вполне разгадана, и Боткин, не зная, чем
облегчить страдания больного, предложил лечение крым­
ским воздухом, теплом и виноградом. Эта мысль обрадо­
вала Некрасова. «Числа 24—25 августа я еду в Крым;
там хорошая осень, и притом там будет доктор Боткин,
едущий туда с государыней; еду по его совету, он надеется
меня поправить» (15 августа 1876 г.).
Вскоре Некрасов, оставив журнал (теперь его возглав­
лял один Салтыков, недавно вернувшийся из-за границы),
отправился с Зиной в Крым. В Ялте они остановились в
гостинице «Россия». Он был доволен погодой и природой,
ему стало немного легче. Начали прогуливаться пешком,
ездили в экипаже в горы. Почти каждый день бывал док­
тор Боткин.
Приглашая сестру в Ялту, Некрасов писал: «...я в моем
трудном положении нахожу минуты, когда море и здеш­
няя природа вообще покоряют меня и утоляют. Выезжаю
теперь по утрам каждый день, всего чаще в Орианду —
это лучшее, что здесь пока видел; проходит в езде и про­
гулке от полутора до двух часов весьма приятно... Ноги
плохи, сон дурен, но все же я покрепче; кабы не прокля­
тые боли — пропасть бы написал...» (19—21 сентября
1876 г.). Однако в Ялте была почти завершена важнейшая
часть поэмы «Кому на Руси жить хорошо» — «Пир на весь
мир». Автор счел нужным посвятить свой труд С. П. Бот­
кину.
В «Пире» нет никаких следов болезни, усталости, наобо­
рот, он поражает силой и смелостью мысли, яркостью сло­
весного мастерства. Это отмечали еще современники поэта.
«...Поразительным является тот факт,— писал один из них
(народник А. Г. Штанге),— что «Пир» написан полужи1 Об этом рассказывает Н. А. Панов, встречавшийся с Чер­
нышевским в Астрахани, со слов самого Николая Гавриловича
(см. Некрасовский сборник, 2. М.—Л., 1956, с. 493).
217

вым человеком, над которым уже была занесена неумоли­
мая рука смерти».
30 октября Некрасов возвратился домой. Временное
улучшение исчезло. Доктор Белоголовый нашел «резкое
похудание в теле» и усиление болей, теперь почти не пре­
кращавшихся. Больной не мог спать по нескольку ночей
подряд, доходил до полного отчаяния и говорил о само­
убийстве. Салтыков, навестивший его в день приезда, пи­
сал Анненкову: «...Воротился из Крыма Некрасов — со­
всем мертвый человек. Ни сна, ни аппетита — все пропа­
ло... Не проходит десяти минут без мучительнейших болей
в кишках... Вы бы не узнали его, если б теперь увидели.
Я был хорош, а он теперь — две капли воды большой
осенний комар, .едва передвигающий ноги» (1 ноября
1876 г.).
К тяжелому состоянию больного присоединились но­
вые нравственные испытания: цензура запретила «Пир
на весь мир», предназначенный для ноябрьской книжки
«Отечественных записок». Поэт пытался отстоять свое
детище, выстраданное в буквальном смысле слова. Он
начал портить текст правкой ради цензуры. Затем при­
гласил к себе председателя Петербургского цензурного
комитета А. Г. Петрова и, несмотря на сильные боли,
два часа доказывал ему всю несообразность запре­
щения.
По словам присутствовавшей при этом Анны Алексе­
евны, автор разъяснял цензору чуть ли не каждую строч­
ку, «то подсмеиваясь над ним ядовито, то жестоко про­
бирая и его и всю клику». Петров терпеливо слушал,
только пыхтел и отирал пот с лица, как после жаркой
бани, и по временам мычал: «Да успокойтесь, Николай
Алексеевич», или: «Вот поправитесь, переделайте, тогда
и пройдет».
Переговоры ни к чему не привели. «Пир на весь мир»
вырезали из вышедшей книжки журнала. При жизни ав­
тора он не увидел света.
Трагедию поэта, на пороге смерти вступившего в не­
равную борьбу с цензурой, хорошо раскрыл Салтыков в
одном из писем к П. В. Анненкову: «...Этот человек, пови­
тый и воспитанный цензурой, задумал и умереть под игом
ее. Среди почти невыносимых болей написал поэму, кото­
рую цензура и не замедлила вырезать из 11-го номера.
Можете сами представить себе, какое впечатление должен
был произвести этот храбрый поступок на умйрающего
человека. К сожалению, и хлопотать почти бесполезно: все
218

так исполнено ненависти и угрозы, что трудно даже изда­
ли подступиться. А поэма замечательная...» (25 октября
1876 г.).
В начале нового 1877 года Некрасов решил составить
завещание. Свидетелями были приглашены Салтыков, Бе­
логоловый и Елисеев. Душеприказчиками, то есть испол­
нителями завещания, умирающий назначил своих дру­
зей — Александра Николаевича Еракова и присяжного
поверенного Алексея Михайловича Унковского.
Согласно завещанию, все права на изданные и неиздан­
ные сочинения были переданы Анне Алексеевне; часть
дрнег от продажи сочинений должна была получить семья
Чернышевского. Зинаиде Николаевне предоставлялось
все движимое имущество в квартире на Литейной, а так­
же имение Чудовская Лука, которое ей надлежало поде­
лить пополам о Константином Алексеевичем; ему же
были оставлены все ружья завещателя. Не забыта
была и Авдотья Яковлевна; к ней переходила доля
Некрасова по изданию «Отечественных записок». Ка­
мердинеру Василию Матвееву была назначена пожиз­
ненная пенсия (триста рублей в год); крестьянин Ника­
нор Афанасьев, служивший у Некрасова, получил две
тысячи рублей.
В завещании был один примечательный пункт; «Ка­
питала в денежных бумагах он, завещатель, вовсе не
имеет». Это вызвало некоторое удивление современни­
ков, считавших состояние Некрасова в последние го­
ды жизни очень значительным. П. М. Ковалевский уве­
ряет в своих воспоминаниях, будто незадолго до смерти
Некрасов не скрывал, что у него «не одна сотня ты­
сяч в процентных бумагах». И выдвигает предположе­
ние, что «состояние опять принесено в жертву «на­
правлению»...»
Некоторые современники строили догадки по поводу
истинных причин исчезновения «капитала». Например, об
этом говорит такая осведомленная мемуаристка, как
Е. А. Штакеншнейдер, отнюдь не одобрявшая ни «направ­
ления», которому служил Некрасов, ни «нигилистов», под
которыми она, видимо, подразумевала революционеровземлевольцев 7'0-х годов. 19 октября 1880 года, спустя три
года после смерти Некрасова, Штакеншнейдер записала в
своем дневнике: «Нигилисты как будто унялись... Кажет­
ся, их в самом деле много переловили. Или, что боже упа­
си, они только притихли, чтобы сделать какой-нибудь
отчаянный прыжок. Но, может быть, и средства их по219

истощились. Сто семьдесят тысяч Лизогуба 1 все вышли,
и завещанные Некрасовым пятьсот тысяч также. Все мне
не верится, что Некрасов мог их завещать для подобной
цели».
Фактов, прямо подтверждающих, что деньги Некрасо­
ва пошли на поддержку революционно-народнических
организаций, на революционную пропаганду, в нашем рас­
поряжении пока нет. Но самая возможность таких пред­
положений, высказанных современниками, знаменательна.
Среди разнообразных горестей, выпавших на долю Не­
красова, была одна, которая мучила его в последние годы.
Речь идет о тех отношениях, которые сложились в его
семье после появления в ней Зины, Зинаиды Николаевны,
ставшей подругой и женой поэта. До недавних пор биогра­
фы Некрасова располагали лишь немногими и весьма про­
тиворечивыми сведениями о ее личности и биографии. Не
был даже известен год ее рождения, иногда указывалось
наугад, что Некрасов встретил Зину, когда ей было сем­
надцать — девятнадцать лет. После появления новой
работы о Зине2 выяснились некоторые ранее неизвест­
ные подробности. Высчитано, что она родилась в 1846 го­
ду, следовательно, знакомство произошло, когда ей было
двадцать три года. Более отчетливо мы представляем
теперь облик этой доброй, отзывчивой, привлекатель­
ной женщины, самим своим появлением освободившей
поэта от долгих неурядиц его личной жизни. Она была
бескорыстно ему предана, стремилась понять его, разде­
ляла, как могла, его заботы и досуги; во время послед­
ней болезни самоотверженно старалась облегчить его
страдания.
Некрасов любил Зину и ценил ее душевные каче­
ства. Сохранились две книги стихов, подаренные ей с
такими надписями: «Милому и единственному другу
моему Зине. Н. Некрасов. 12 февраля 1874»; «Милой
дорогой Зине. Н. Некрасов. 23 марта 1874». В первый
же год знакомства, во время совместной жизни в Карабихе летом 1870 года он, как известно, написал и тут
же посвятил ей поэму «Дедушка». Позднее, уже будучи
1 Д. Лизогуб — помещик Черниговской губернии, примкнул
к революционно-народническому движению 70-х годов, для кото­
рого пожертвовал свое состояние.
2 О. В. Ломан. Зинаида Николаевна Некрасова — жена и
друг поэта.— «Некрасовский сборник». VI, Л., «Наука», 1978.
220

Титульный лист «Стихотворений» Н. А. Некрасова
1874 г. с посвящением Зине.

серьезно больным, поэт посвятил ей несколько стихотворе­
ний. Он говорил о ней в своих стихах («Глаза жены суро­
во-нежны...»).
Однако, чем больше он привязывался к Зине, тем боль­
ше скрытого недовольства проявляли к ней его родные.
Анна Алексеевна дважды совершала заграничное путе­
шествие вместе с братом и его будущей женой и, по-види­
мому, легко мирилась с ее присутствием. Но только до тех
пор, пока видела в ней предмет временного увлечения бра­
та. Когда же стало ясно, что дело более серьезно, Анна
Алексеевна забеспокоилась и перестала скрывать свое не­
довольство. И она, и Федор Алексеевич находили, что эта
малообразованная и простая девушка недостойна их брата,
что она ему не пара. Разные намеки, холодность в обра­
щении с Зиной — все это крайне огорчало Некрасова. Он
долго терпел, его пугала необходимость объяснений. На­
конец, после одного разговора с Анной Алексеевной, когда
она прямо и честно высказала свое отношение к Зине, он
решил, что молчать больше нельзя. «Итак, знай,— писал
он сестре,— что я вовсе не сержусь и не считаю себя впра­
ве сердиться; я считаю только себя вправе требовать от
тебя, из уважения ко мне, приличного поведения с Зиной
при случайной встрече...» (30 октября 1874 г.) .
Конечно, только крайняя необходимость заставила его
сказать эти слова сестре, которую он любил и которой
многим был обязан. Анна Алексеевна, в свою очередь, бы­
ла его преданным другом, она ценила его талант и многое
делала для облегчения его жизни. Современники считали
Анну Алексеевну женщиной умной, самостоятельной и до
суровости правдивой (А. Ф. Кони). Такой она, по-видимо­
му, и была. Но по отношению к Зине она оказалась не­
справедлива, поддавшись предубеждению и не сумев по­
нять чувств своего брата.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
О муза! наша песня спета.
Приди, закрой глаза поэта
На вечный сон небытия,
Сестра народа — и моя!
Некрасов, 1878

Между тем болезнь прогрессировала, страдания боль­
ного возрастали день ото дня, его постоянные стоны и кри­
ки становились непереносимы для окружающих, Опий,
222

который вводили несколько раз в день, уже почти не помо­
гал и только дурманил сознание умиравшего. В декабре
1876 года врачи, лечившие Некрасова, решили собрать
консилиум и пригласили профессора Н. В. Склифосовского.
С его участием был, наконец, поставлен тяжелый диагноз:
рак прямой кишки. Было решено, что только хирургиче­
ское вмешательство может продлить жизнь, то есть, по
словам доктора Белоголового, устранить «вероятность му­
чительного исхода, следующего за абсолютной непроходи­
мостью кишки».
Больной сначала не соглашался на операцию, однако
его сумели убедить, и Анна Алексеевна за большие деньги
пригласила из Вены известного немецкого хирурга Теодо­
ра Билльрота.
В пору самых тяжелых страданий и бессонных ночей
Николай Алексеевич с горестью наблюдал, как Зина са­
моотверженно дежурила при нем, не смыкая глаз, только
изредка уступая свое место Анне Алексеевне. Но больной
не очень был доволен, когда. дежурила сестра, он даже
просил ее в записке: «не будь сиделкой», ссылаясь на ее
«нервозность». Потому-то и стихи об этих бессонных ночах
обращены именно к Зине (они помечены: «4 декабря 1876,
ночь»);
'
Двести уж дней,
Двести ночей
Муки мои продолжаются:
Ночью и днем
В сердце твоем
Стоны мои отзываются.
Двести уж дней,
Двести ночей!
Темные зимние дни,
Ясные зимние ночи...
Зина! закрой утомленные очи.
Зина! усни!

Но Зина не могла уснуть, она оказалась преданным
другом и надежной сиделкой. К ней обращены и еще два
стихотворения этого времени («Ты еще на жизнь имеешь
право...» и «Пододвинь перо, бумаги, книги!..»), в них
выражены мысли поэта о своем труде и своей судьбе, что
показывает, насколько серьезно относился Некрасов к пер­
вому слушателю и читателю этих стихов — Зине.
В эти тяжелые дни, зная, что умирает, Некрасов торо­
пился высказать свои заветные мысли, он пел о близкой
смерти, снова звал свою Музу, каялся и негодовал, обра­
щался к «родине милой», к «читателю-другу» и к потом­
223

кам, то сомневаясь в своем праве на их внимание, то
утверждая свою любовь к народу как гарантию бессмер­
тия. И удивительно, непостижимо, что, несмотря на бо­
лезнь и физическое угасание, талант его не оскудевал, а
скорее продолжал крепнуть.
Вероятно, примерно тогда же, в середине 70-х годов,
Некрасов создал одну из своих поэтических деклараций,
где образно и точно определил сущность своей поэзии:
Вчерашний день, часу в шестом,
Зашел я на Сенную;
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую.
Ни звука из ее груди,
Лишь бич свистал играя...
И Музе я сказал: «Гляди!
Сестра твоя родная!»

Эти восемь строк поражают своей смысловой насыщен­
ностью и словесным лаконизмом, сочетанием подлинного
трагизма и жизненной реальности. А последние две строч­
ки говорят и о зрелой мысли, позволившей поэту назвать
женщину из народа родной сестрой своей Музы. Стихо­
творение «Вчерашний день...» стоит рядом со стихотворе­
нием 1876 года, где поэт, обращаясь к Музе, говорит: «Се­
стра народа — и моя». В самом же последнем своем сти­
хотворении «О Муза! я у двери гроба!» (1877) он еще раз
вспомнил «бледную, в крови, // Кнутом иссеченную Му­
зу...». Похоже, что эти предсмертные стихи, еще недавно
разрозненные в нашем восприятии \ образуют единый
цикл, в котором поэт подводит итоги своему служению
народу и Музе.
В одном из последних стихотворений он восклицает:
«О Муза! ты была мне другом, // Приди на мой последний
зов!» И Муза откликалась, приходила. Однажды во время
болезни Некрасов записал в дневнике: «...муза явилась ко
мне беззубой, дряхлой старухой, не было следа прежней
красоты и -молодости, того образа породистой русской
крестьянки, в каком она всего чаще являлась мне и в ка­
ком обрисована в поэме моей «Мороз, Красный нос».
Этот небывалый в русской поэзии образ музы-смерти
появился в одном из последних стихотворений:
1 Обоснование того, что стихотворение «Вчерашний день...» от­
нос атся не к 1848 году, как считалось до сих пор, а к середине
70-х годов, дал М. Д. Эльзон в статье «О датировке стихотворе­
ния...» (Некрасовский сборник, VII. Л., 1980, с. 123—130).

224

Титульный лист «Последних десен» Н. А. Некрасова.

Где ты, о муза! Пой, как прежде!
«Нет больше песен, мрак в очах;
Сказать: — умрем! конец надежде! —
Я прибрела на костылях!»

Но и об этой бредущей на костылях Музе он мог с пол­
ным основанием сказать: «Сестра народа — и моя», потому
что мысли о судьбе народа не покидали его до последних
дней.
Многие стихи предпоследнего года жизни, написанные
во время коротких просветов между приступами болезни,
Некрасов объединил в цикл «Последние песни» и напеча­
тал в январском номере «Отечественных записок» за
1877 год. Цикл из семи стихотворений открывался «Вступ­
лением», которое вводило читателя в неповторимый мир
предсмертной некрасовской лирики. Из этого «Вступле­
ния» читатели узнали о тяжелой болезни поэта:
Нет! не поможет мне аптека,
Ни мудрость опытных врачей:
Зачем же мучить человека?
О небо! смерть пошли скорей!

Узнали они и о том, что поэт еще не сдался, что, обра­
щаясь к Музе, прежде верно ему служившей, он молит ее:
Могучей силой вдохновенья
Страданья тела победи.
Любви, негодованья, мщенья
Зажги огонь в моей груди!

Это вступительное стихотворение, как и весь цикл, про­
извело сильное впечатление на современников. Среди них
был и такой читатель, как Чернышевский. Много позднее,
уже вернувшись из ссылки, он перечитал всего Некрасова
и сказал о нем одному из своих собеседников: «Неотразим!
Взять хотя бы «Последние песни». Он ведь только о себе,
о своих страданиях поет, но какая сила, какой огонь! Ему
больно, вместе с ним и нам тоже. Если помните наизусть
его вступление к «последним песням», прочтите, .пожа­
луйста...» Ч
Когда читатели прочли эти стихи, начался такой поток
писем с выражением сочувствия, какого Некрасов не ожи­
дал. По свидетельству доктора Белоголового, этот поток
«поразил его своей неожиданностью»; «ежедневно стал по­
лучать он массу писем и телеграмм, то единичных, то кол1 Некрасовский сборник, II, М.— Л., 1956, с, 494. .

226

Объявление на дверях некрасовской
квартиры,

лективных из разных мест и часто глухих закоулков Рос­
сии, из которых он мог заключить, как высоко ценит его
родина и какими огромными симпатиями повсеместно
пользуется в ней его талант» Ч
Присланную на имя Суворина телеграмму от 17 февра­
ля из города Ирбита подписали «сибиряки со всех концов
Сибири» — из Тюмени, Омска, Томска, Иркутска, Нерчин­
ска, Якутска и др. В ней говорилось: «Просим вас сказать
Некрасову, что его обутая широким лаптем муза мести и
печали давно протоптала глубокую тропу в наши простые
сердца». Возможно, это была телеграмма политических
•ссыльных, съехавшихся на какое-то собрание.
Некрасов, только что, в минуту сомнений, написавший:
«Я настолько же чуждым народу // Умираю, как жить на­
чинал», был глубоко растроган этими знаками внимания
и любви к его поэзии. К нему домой приходили незнако­
мые люди, главным образом молодежь, чтобы выразить
свои чувства. Их было так много, что больной вынужден
был слабой, дрожащей рукой написать объявление, гла1 Н, Д, Некрасов в воспоминаниях современников, с. 432.
227

сившее, что «по крайней слабости здоровья» он не может
ни принимать приходящих, ни отвечать на письма. Объяв­
ление (оно сохранилось) было вывешено на дверях некра­
совской квартиры.
Передовая русская общественность была взволнована
болезнью Некрасова. Весть о ней особенно затронула сту­
денчество. Это выразилось в том, что студенты нескольких
учебных заведений — Петербургского университета, Ме­
дико-хирургической академии, слушательницы женских
врачебных курсов, собравшись 3 февраля 1877 года на ве­
чер студенток-медичек в клубе художников, составили (по
инициативе и при активном участии уже известного нам
Д. Сильчевского) адрес и решили вручить его Некрасову.
В этом адресе они выразили свое преклонение перед поэ­
том и гражданином (адрес Некрасову готовили также
харьковские студенты). Это было заметное общественное
событие, редкое для того времени прямое выражение
мыслей и чувств революционно настроенной молодежи.
Под адресом петербургских студентов стояло 395
подписей.
Некрасова предупредили о визите студентов (это было
в начале февраля). Г. 3. Елисеев пришел к нему с сообще­
нием, что через час явятся три депутата с выражением со­
чувствия и общей скорби студентов по поводу его болезни.
Некрасов, рассказывает Елисеев, не скрыл своего удовлет­
ворения. «Мне это очень приятно,— сказал он,— но я
боюсь, чтобы это не было как-нибудь дурно истолковано
для них, чтобы не вышло чего...» Затем он советовался с
Елисеевым, что бы подарить студентам на память, и при­
готовил для этого автограф одного стихотворения.
О том, что было дальше, сообщает студент Петербург­
ского университета А. Г. Штанге.
«Пришли мы на квартиру Некрасова, на Литейном,
днем. Нас ввели, через зал, в большую комнату, если не
ошибаюсь, кабинет Некрасова. Там, у стены, не помню, на
кровати или кушетке, под голубым шелковым одеялом ле­
жал Николай Алексеевич, бледный, изможденный. Так,
полулежа, он нас и принял».
Адрес огласил студент-медик В. Г. Дехтерев, позднее
известный врач. В нем говорилось: «Прочли мы твои «По­
следние песни», дорогой наш, любимый Николай Алексее­
вич, и защемило у нас сердце: тяжело было читать про
твои страдания, невмоготу услышать твое сомнение: «Да
и некому будет жалеть..» Темен народ наш и не скоро еще
узнает тебя. Но зачем же забыл ты нас, учащуюся рус­

скую молодежь? ...Несем мы в сердцах могучую, святую
любовь к народу, ту любовь, что уж многим стоила свобо­
ды и жизни. Мы пожалеем тебя, любимый наш, дорогой
певец народа, певец его горя и страданий; мы пожалеем
того, кто зажигал в нас эту могучую любовь к народу п
воспламенял ненавистью к его притеснителям. Из уст в
уста передавая дорогие нам имена, не забудем мы и твоего
имени и вручим его исцеленному и прозревшему народу,
чтобы знал он и того, чьих много добрых семян упало на
почву народного счастья».
«В ответ,— продолжает Штанге,— слабым голосом,
слегка нараспев, растягивая стих, прочел нам Николай
Алексеевич свое стихотворение: «Вам, мой дар ценившим
и любившим...»
...Прочитав, он подарил нам на память это стихотворе­
ние, написанное им на большом листе бумаги... Насколько
помню, мы не садились. Во время чтения адреса и стихо­
творения у камина стояла молодая женщина, очень пе­
чальная. Вероятно, это была «Зина» его стихотворе­
ний» Ч
Автограф стихотворения «Вам, мой дар ценившим п
любившим...» был заключен в рамку и вывешен в уни­
верситетской библиотеке. Там, в библиотеке Ленинград­
ского государственного университета, хранится он и
ныне.
Живой интерес к Некрасову, внимание к его болезни —
проявляло не только студенчество. Правда, сохранилось
немного свидетельств, исходящих от рядовых читателей,
но они все-таки есть. Вот примеры. В феврале 1877 года
Ф. М. Достоевский, издававший «Дневник писателя», по­
лучил письмо от своего читателя, подписанное «крестья­
нин Новгородской губернии В. Соловьев». Дело в том, что
в январском номере «Дневника» Достоевский откликнул­
ся на некрасовские «Последние песни». В связи с этим
В. Ф. Соловьев писал ему 15 февраля: «Пожалуйста, не от­
кажите и в февральском дневнике сообщить о состоянии
здоровья Некрасова. Ежедневные газеты нередко размазы­
вают на своих столбцах мало кому интересную брань и
сплетни, но о таких вещах, как болезнь дорогого всем рус.ским поэта, не говорят. Вот если бы получил насморк ка. кой-либо Краевский — ну тогда дело другое» 2.
1 Н. А. Некрасов в воспоминаниях современников, с. 450—452.
2 Цит. по кн.: Достоевский. Материалы и исследования, 2. Л.,
«Наука», 1976, с. 318.
229

Тогда же, 20 февраля 1877 года, некий В. С. Соколов
из Костромы писал издателю «Нового времени» А. С. Су­
ворину о заслугах Некрасова перед русским обществом!
удивляясь равнодущию прессы и к больному поэту, и к
читателям: «Извините за откровенность, но я думаю, что
отсутствие сведений о состоянии здоровья нашего поэта
свидетельствует за полный индифферентизм самих лите­
раторов к судьбам российской литературы и общества. Им,
по-видимому, все равно, жив ли Некрасов, вьіздоравливает
ли, умер ли он! Чем же иным можно объяснить, что чи­
татели газет пребывают в совершенной неизвестности от­
носительно его здоровья» Ч
Даже немногие примеры свидетельствуют об огромной
популярности поэта и о любви к нему в читательских
кругах.
А сам Некрасов, преодолевая неслыханные страдания,
писал в это время г
/
Хаос! мечусь в беспамятстве, в бреду!
Хаос! едва мерцает ум поэта,
Но юности священного обета
Не совершив, в могилу не сойду!
Поймут иль нет, но будет песня спета,-

Это написано в начале февраля 1877 года. «Обет юно­
сти» — это давнее намерение воспеть мать и ее судьбу:
теперь оно, по сути дела, было осуществлено Некрасовым
(поэма «Мать»). Но обещание допеть песни можно отгнѳсти ко всему, что написано в эти трудные дни. Каждый
день он думал, что допевает свою последнюю песню. И по­
разительно, что он продолжал писать стихи. О новых за­
мыслах он рассказывал тем, кто бывал у него в это время
(например, сюжет о беглом каторжнике, который бродит
в сибирских степях, Некрасов излагал А. Н. Пыпину,
А. С. Суворину)’.
Многим посетителям он сообщал эпизоды из своей жиз­
ни, главным образом из молодых лет. Вспоминал и об
«ошибках», о стихотворении к Муравьеву, объясняя и
осуждая свой поступок. Охотно читал новые стихи своим
гостям, П. А. Гайдебурову он прочёл отрывки из поэмы
«Мать», и слушатель был потрясен этим чтением («...Го­
лос звучал совсем замогильной нотой»; «...последние стро1 Цит. по кп.: Живые страницы. Н. А. Некрасов в воспоми­
наниях, письмах, дневниках... «Детская литература». М., 1974,
с. 421.
239

ки читал уже почти шепотом»), Пыпин посетил больного
4 марта: «Некрасов был очень слаб; но все-таки... прочел
новое стихотворение, записанное его сестрой 3 марта...1 Он
стоял на постели на коленях в одной рубашке, и его ма­
нера чтения делала впечатление пьесы еще сильнее и тя­
желее». Затем, продолжает Пыпин, он стал рассказывать,
какие мысли и сюжеты бродят в его туманной голове. «Он
рассказывал все это — хотя и переступая с палкой по ков­
ру — худой, бледный, нервно говорящий то стихами, то
рассказами, и утомился окончательно» 2.
Той же весной 1877 года Некрасов ощутил настоятель­
ную потребность рассказать читателям о своей жизни,
оставить подробную автобиографию, в которой можно бы­
ло бы опровергнуть разного рода наветы, преследовавшие
его всю жизнь. «Он со всяким приходящим,— вспоминал
Елисеев,— с охотой пускался в рассказы о своей жизни и
притом именно с специальной, нисколько, впрочем, не
скрываемой целью очистить себя от разных тяготевших
на нем обвинений». Незадолго до смерти Некрасов пред­
ложил Н. К. Михайловскому и С. Н. Кривенко записывать
его воспоминания.
Когда была возможность, он диктовал сестре или брату
Константину Алексеевичу, который был все время при
нем, автобиографические отрывки, воспоминания о про­
шлом. Случалось, даже будил их ночью, чтобы записать
что-нибудь важное. Тогда же он начал делать дневнико­
вые записи.
В «Отечественных записках» 1877 года продолжали ча­
сто появляться стихи Некрасова, читатели ждали их, сле­
дили за ними с неослабевающим вниманием. 2 апреля,
после неизбежных цензурных мытарств, вышла из печати
книга стихов «Последние песни», включавшая стихи
1874—1877 годов, в том числе три стихотворения, обра­
щенные к Зине. Вошла в сборник и поэма «Современники».
А на обложке книги было указано: «Собственность изда­
тельницы Ф. Викторовой». Несомненно, это означало, что
Некрасов хотел таким образом поддержать Зину, укрепить
ее авторитет прежде всего в домашней сфере.
4 апреля 1877 года Некрасов обвенчался с Зиной. Ве­
роятно, он задумал это давно, но теперь пришло время по­
торопиться: предстояла операция, а в ее благополучном
исходе Некрасов не мог быть уверен. Он считал необходи­
1 Речь идет о стихотворении «Баюшки-баю».
2 Н. А, Некрасов в воспоминаниях современников, с. 446—447.

231

мым обеспечить Зину в правовом и материальном отноше­
ниях, дать ей свою фамилию. Вот почему, несмотря на свое
отчаянное положение, он решился на этот шаг. Осущест­
вить его было нелегко: церковные правила требовали, что­
бы подобные обряды совершались в церкви, в данном же
случае это было невозможно.
Ераков, Салтыков и Унковский взялись за дело. По со­
вету митрополита, к которому пришлось обращаться за
разрешением, они достали через военное ведомство по­
ходную церковь-палатку и разместили ее в зале некрасов­
ской квартиры. Пригласили священника. Больного, по­
луживого от страданий, его взяли под руки и три раза
обвели вокруг аналоя, он был босой, в длинной белой
рубахе.
Церковным властям еще долго не давал покоя вопрос,
правильно ли совершен брак. Священника Михаила Кутневича преследовали за самовольство, когда выяснилось,
что официального разрешения начальства на совершение
брака на дому не было. Но Некрасов был спокоен — Зина
приобрела законные права и могла после его смерти лучше
устроить свое будущее» Недовольны были только родствен­
ники. Анна Алексеевна писала Федору Алексеевичу в Карабиху: «В Фомин понедельник брат женился, это было
для меня тяжелым сюрпризом, именно случилось тогда,
когда я наименее этого ожидала» !.
Через неделю, 11 апреля, приехал из Вены хирург
Билльрот. На следующий же день, в час дня, была сделана
операция. Благодаря хлороформированию больной ничего
не чувствовал, а, проснувшись, выразил удовлетворение,
что все благополучно кончилось.
На некоторое время пришло облегчение. Он стал сидеть
в кресле, похаживать по комнате. Его навещали немногие
знакомые — бывали Салтыков, Плещеев, приезжал Досто­
евский. Наконец, в июле — возможно, по инициативе Пыпина — состоялось свидание с Тургеневым, только что
приехавшим из Парижа. Больного осторожно подготавли­
вали к этой встрече, но он сам, узнав, что Тургенев в Пе­
тербурге неожиданно для окружающих,— выразил жела­
ние его увидеть.
Об этом драматическом эпизоде сохранилось два свиде­
тельства. Одно из них — стихотворение в прозе Тургенева
«Последнее свидание». Другое, более точное, принадлежит
Зинаиде Николаевне: в старости она вспоминала, как в
1 Архив села Карабихи, М., 1916, с. 281.

232

дверях комнаты, где лежал поэт, появился Тургенев —
бодрый, высокий, представительный. Он застыл у входа,
пораженный видом больного. А Некрасова охватило невы­
разимое душевное волнение. Он поднял тонкую, исхуда­
лую руку и сделал прощальный жест в сторону пришед­
шего. Потрясенный Тургенев же молча благословил быв­
шего друга и исчез в дверях. Не было сказано ни слова.
Летом Некрасова перевезли на дачу. Он опять начал
писать стихи, читал газеты. Но видно было, что жизнь в
нем угасает. «...Теперь буквально остались одни кости,—
писала Анна Алексеевна в Карабиху,— страшно смотреть,
когда он становится на ноги».
Осенью наступило резкое ухудшение. Оно сопровожда­
лось полным параличом правой половины тела, частыми
выключениями сознания. Впрочем, оно быстро к нему воз­
вращалось. Однажды, чтобы испытать «свежесть головы»
умирающего, доктор Белоголовый сказал:
— А ведь сегодня четырнадцатое декабря.
— Да,— ответил больной,— я нынче как проснулся,
так и вспомнил об этом.
В начале ноября Пыпин принес Некрасову письмо Чер­
нышевского из вилюйской ссылки, в котором говорилось:
«...Скажи ему, что я горячо любил его, как человека, что
я убежден: его слава будет бессмертна, что вечна любовь
России к нему, гениальнейшему и благороднейшему из
всех русских поэтов». Прослушав эти слова, Николай
Алексеевич ответил:
— Скажите Николаю Гавриловичу, что я очень благо­
дарю его; я теперь утешен — его слова дороже мне, чем
чьи-либо слова.
В те тяжелые осенние дни больного навестил поэт и
переводчик Петр Вейнберг. Зная, что он изучает и пере­
водит Гейне, Некрасов попросил его рассказать о пред­
смертной болезни немецкого поэта. «Я начал сообщать
разные подробности,— вспоминал Вейнберг,— стараясь
выбирать наименее потрясающие... и когда упомянул, что
Гейне, в дни его страданий, находил ужасным «не смерть
(если она вообще существует»,— прибавлял он), а умира­
ние»,— Некрасов вдруг остановил меня:
— Как! Гейне сказал это? — произнес он с- необычай­
ной живостью.
— Да, а что?
— Удивительно! Да ведь это почти слово в слово мой
стих, недавно написанный: «Хорошо умереть, тяжело уми­
рать»... Удивительно!.,
233

И он закрыл глаза. Я тихонько вышел...»,г.
Чуть ли не до самого конца не ослабевала мысль Не­
красова, его интерес к жизни и к своему любимому делу.
Даже в середине ноября он еще занимался журналом. Об
этом свидетельствует Достоевский, навестивший больного
16 ноября: «Третьего дня я видел Некрасова и Салтыко­
ва... Некрасов лежит и похож на труп, изредка шепчет,
скоро умрет, но «Отечественными записками» занимается,
и я именно застал его и Салтыкова в совещании о выходе
следующего Кз (18 ноября 1877 г.)» 2,
В декабре, незадолго до смерти, Некрасов написал по­
следнее стихотворение «О Муза! я у двери гроба!..» —
12 строк, безупречных по форме, с итоговой оценкой своего
творчества. Последние дни и часы Некрасова подробно
описаны доктором Белоголовым.
«26 декабря слабость достигла крайних пределов, речь
стала менее внятной и односложной, глотанье затрудни­
тельным; около 5 часов этого дня у больного появилось
как бы желание проститься с окружающими: он каждого
из них подозвал к себе и произнес какое-то односложное
слово, как бы «простите». Часа через три после этого я
нашел его уже в начавшейся агонии, которая развивалась
в течение всего 27-го числа. Эти последние сутки тело его
оставалось совершенно неподвижным... работала только
грудная клетка и левая рука все время находилась в по­
стоянном движении... когда я приехал три часа спустя, то
эти движения руки уже превратились, пульс почти исчез,
дыханье стало несколько реже и шумнее, и так продолжа­
лось до самого конца, перед которым вылетел легкий, ко­
роткий хрип из груди,— и в 8 часов 50 минут Некрасова не
стало» 3.
Он скончался 27 Декабря! 1877 года {8 января
1878 года) .
Похороны были 30 декабря. Был ясный морозный день.
За гробом шло более четырех тысяч человек. Смерть Нек­
расова потрясла русское общество. Сохранилось множество
воспоминаний об этом, принадлежащих тем, кто присутст1 Н. А. Некрасов в воспоминаниях современников, с. 466.
В стихотворении «Скоро стану добычею тленья...» (1876) есть
строчка: «Тяжело умирать, хорошо умереть».
2 «Литературное наследство», 49—50, с. 632,
3 Н. А. Белоголовый. Болезнь и последние дни жизни
Н. А. Некрасова,— «Новое время», 1877, № 661,
234

вов^л на похоронах. Среди них
В. Г» Короленко,
Ф. М. Достоевский, Г. В. Плеханов.
Короленко утверждает (в «Истории моего современ­
ника»), что «Петербург еще никогда не видел ничего
подобного. Вынос начался в 9 часов утра, а с Новоде­
вичьего кладбища огромная толпа разошлась только в
сумерки».
Г. £ Елисеев описал похороны Некрасова в статье, ко­
торая была вырезана из «Отечественных записок» цензу­
рой: «...едва Ди к гробу какого-нибудь писателя стекалось
столько народу, сколько мы видели при гробе Некрасова...
Интеллигентный мир Петербурга с утра до ночи толпил­
ся в его квартире. Надобно было видеть, с каким не­
притворным горем толпы учащейся молодежи являлись
при его гробе, благоговейно склонялись на колени перед
гробом, целовали его руку и потом сменялись новыми
толпами» Ч
Молодежь не дала поставить гроб на колесницу, а по­
несла его на руках до самого кладбища Новодевичьего мо­
настыря.
Похороны приобрели характер политической демон­
страции. В них приняли участие нелегальные народниче­
ские организации — землевольцы, южнорусские бунтари,
как раз в то время собравшиеся в Петербурге. Плеханов,
активный деятель тайного общества «Земля и воля», рас­
сказывает, что это общество решило открыто явиться на
похороны в качестве революционной социалистической
организации. С этой целью был заказан венок с надписью
на алой ленте: «От социалистов». Бунтари и землевольцы
вместе с участниками рабочих кружков кольцом сомкну­
лись вокруг венка; они были вооружены, вспоминал Пле­
ханов, и собирались пустить в дело револьверы, если бы
полиция попыталась отнять венок силой. Но этого не слу­
чилось, полиция предпочла венка не заметить.
Над могилой говорили речи. Выступили В. А. Панаев,
Достоевский, П. В. Засодимский, Плеханов и неизвестный
рабочий. Самый факт выступления Достоевского над гро­
бом Некрасова знаменателен. Говоря о его поэзии, писа­
тель заметил, что по своему таланту Некрасов был не ниже
Пушкина.
«Это показалось нам вопиющей несправедливостью,—
вспоминает Плеханов.
1 Цит. по кн.: Пролетарские писатели — Некрасову. М.—Л.,
1928, с. 65.
- ‘

235

— Он был выше Пушкина! — закричали мы дружно и
громко.
Бедный Достоевский этого не ожидал. На мгновенье он
растерялся. Но его любовь к Пушкину была слишком ве­
лика, чтобы он мог согласиться с нами. Поставив Некра­
сова на один уровень с Пушкиным, он дошел до крайнего
предела уступок «молодому поколению».
— Не выше, но и не ниже Пушкина! — не без раздра­
жения ответил он, обернувшись в нашу сторону...» Ч
Плеханов выступил от имени общества «Земля и воля»,
то есть от имени тогдашней революционной интеллиген­
ции. Оратор, не стесняясь присутствием полиции, прямо
указал, что Некрасов был певцом угнетенных, и сказал о
значении его поэзии для русской революции.
Еще осенью 1876 года, в Ялте, больной Некрасов набро­
сал черновик стихотворения «Угомонись, моя муза задор­
ная...». Он обратился здесь к «родине милой» со словами
любви и в то же время предсказал свою посмертную
судьбу:
Много, я знаю, найдется радетелей,
Все обо мне прокричат,
Жаль только, мало таких благодетелей,
Что погрустят да смолчат.
Много истратят задора горячего
Все над могилой моей.
Родина милая, сына лежачего
Благослови, а не бей!

Поэт не ошибся: вокруг его имени сразу же, начиная
со дня похорон, вспыхнули споры, столкнулись идеи и
страсти, возникла полемика, полная «задора горячего», и
отоголоски ее дошли до нашего времени. Здесь нет возмож­
ности рассказать об этой полемике. Знаменательно, что в
ней приняли участие крупнейшие писатели, они не могли
не выразить своего отношения к поэту, почти сорок лет
стоявшему в центре русской литературной жизни и оста­
вившему в ней неизгладимый след.
Первые по времени и по значимости слова о личности
и поэзии Некрасова сказаны Достоевским: тотчас после
похорон он в «Дневнике писателя» изложил содержание
своей речи над раскрытой еще могилой. Он дал здесь на
редкость глубокую и объективную характеристику поэта,
который —' несмотря на разность убеждений — занимал
1 Н. А. Некрасов в воспоминаниях современников, с. 492.

236

так много места в его жизни. Достоевский писал: «Я имен-^
но начал с того, что это было раненое сердце, раз на всю
жизнь, и незакрывавшаяся рана эта и была источником
всей его поэзии, всей страстной до мучения любви этого
человека ко всему, что страдает от насилия, от жестокости
необузданной воли, что гнетет нашу русскую женщину,
нашего ребенка в русской семье, нашего простолюдина в
горькой, так часто, доле его. Высказал тоже мое убежде­
ние, что в поэзии нашей Некрасов заключил собою ряд
тех поэтов, которые приходили со своим «новым словом»...
В этом смысле он... должен прямо стоять вслед за Пушки­
ным и Лермонтовым» !.
Свое понимание Некрасова выразили многие другие
писатели, среди них Короленко, Г. Успенский, Чехов, Бу­
нин, Якубович, Л. Андреев, Брюсов... Их критические
суждения, порой противоречивые, представляют большой
интерес для изучения судьбы некрасовского наследия, для
понимания того, какое место занимало оно в сознании
писателей разных поколений и направлений. Замечатель­
ны, например, мысли Чехова, писавшего в ответ на анкету
«Отжил ли Некрасов?» 2 следующее: «Я очень люблю Не­
красова, уважаю его, ставлю высоко и, если говорить об
ошибках, то почему-то ни одному русскому поэту я так
охотно не прощаю ошибок, как ему. Долго ли он будет
жить, решить не берусь, но думаю, что долго, на наш век
хватит; во всяком случае, о том, что он уже отжил или
устарел, не может быть и речи».
Чеховскими словами начал свой отклик на анкету Бу­
нин: «Я очень люблю Некрасова и часто перечитываю его
с большим удовольствием. Это большой и яркий талант.
Возьмите хотя бы «Мороз, Красный нос» — какое это
ослепительное великолепие! Как хороши в нем картины
русской природы, как пленительны образы русской жен­
щины! ...После Пушкина и Лермонтова Некрасов не пошел
за ними, а создал свою собственную поэзию, свои ритмы,
свои созвучия, свой тон... По моему мнению, Некрасов да­
леко еще не отжил своего времени, и не скоро еще потеряет
интерес, так как это был искренний и настоящий худож­
1 Ф. М. Д о с т о е в с к и й. Поли. собр. художеств, произв., т. 12.
М.— Л., 1929, с. 348.
2 Такая анкета проводилась в 1902 году московской газетой
«Новости дня» в связи с 25-летнем со дня смерти Некрасова.
Анализ анкеты дан в статье Т. Д. Фроловой «Из истории борьбы
за Некрасова» (сб. «Русская литература и освободительное дви­
жение», Казань, 1974).
237

ник». Высоко оценивая автора «Мороза» как национально­
го поэта, Бунин отмечал его знание народной жизни и при­
роды, поразительную силу, пластичность его таланта, нова­
торство в области стиха.
Характерны признания Л. Андреева, показывающие,
сколь живучи и сколь распространены были лживые сведе­
ния, порочившие память поэта. Андреев говорит, что он не
мог оценить гражданскую музу Некрасова, ибо находился
«под давлением тех смутных и особенно сильных в своей
неопределенности слухов о личности поэта, которые цир­
кулировали тогда в обществе. Впоследствии я узнал цену
этим слухам и понял, какую жестокую несправедливость
оказало русское общество Некрасову...».
Поэты-символисты высоко оценивали самобытность не­
красовской поэзии, его новаторское искусство, хотя и не
могли понять подлинное значение его творчества, его идей­
но-художественную сущность и своеобразие. Брюсову при­
надлежат важные и тонкие наблюдения, высказанные в
статьях о Некрасове. По его мнению, поэт «сумел найти
красоту в таких областях, перед которыми отступали его
предшественники. Его сумрачные картины северного го­
рода могут посоперничать с лучшими страницами Бодлера
(и вообще в его даровании, как ни странно такое сближе­
ние, есть доля чего-то бодлеровского)».
В любви к поэзии Некрасова признавались и Блок, и
А. Белый, и Вяч. Иванов, и Ахматова, и Волошин, и даже
Бальмонт. Многие из них —1 в разной мере — испытали
некрасовское влияние в своем творчестве. Но особенно ска­
залось это влияние в послереволюционные годы, в поэзии
советской эпохи, когда некрасовские традиции высокой
гражданственности и народности получили свое развитие
в творчестве многих видных поэтов, в том числе В. Мая­
ковского, Д. Бедного, С. Есенина, М. Исаковского, А. Сур­
кова, А. Прокофьева. Органическая связь с некрасовскими
традициями характерна для эпического творчества А. Твар­
довского с его народными характерами, глубоким знанием
крестьянской жизни, народной поэзии и языка. Неслучай­
но именно Твардовский в своей работе о поэме «Кому на
Руси жить хорошо» указал на актуальность некрасовского
влияния в современной литературе: «Проблемы народной
поэзии, проблема создания советского эпоса — не могут
быть разрешены без глубокого и пристального изучения
некрасовского наследства вообще и его «народной книги»
в частности». А. Сурков в статье о Некрасове отмечал, что
в современной поэзии «мы без труда различием родную но­

ту некрасовской традиции как в чисто поэтическом строе
стиха, так и в преемственности благороднейшего дела слу­
жения поэзии народу, глубокой народности поэзии»
(«Правда, 1953, 8 января)'.
Выразитель национального сознания русского народа
в трудную эпоху его истории, знаток и мастер русского
художественного слова, вобравшего в себя все богатства
народной речи, Некрасов был великий новатор и пролага­
тель новых путей в искусстве. Советская многонациональ­
ная литература, углубляя и развивая некрасовские заветы,
воздает должное своему учителю. Советский народ ценит
исторические заслуги Некрасова перед страной. Родина
благословила своего поэта, написав его имя среди самых
славных имен,

Ж42

Жданов В.
Жизнь Некрасова.— М.: Худож. лит., 1981.
239 с.
Научно-популярная книга, посвященная биографии великого
русского поэта. В ней широко использованы архивные и мало­
известные материалы о жизни Некрасова.

ж 70202-168
Ж 028 (01)-81 209 81

46030101°1

Владимир Викторович Жданов
ЖИЗНЬ НЕКРАСОВА
Редактор Е. Мельникова. Художественный редактор С. Г ераскевич. Технический редактор О. Ярославцева. Кор­
ректор Л. Овчинникова
ИВ № 2117
Сдано в набор 28.10.80. Подписано к печати. А06806. 07.07.81. Фор­
мат 84Х108'/з2. Бумага типогр. № 1. Гарнитура «Обыкновенная».
Печать
высокая.
12,6+1 вкл.+альбом=13,492 усл. печ. л.
13,492 усл. кр. отт. 13,883 + 1 вкл. + альбом = 14,524 уч.-изд. л. Ти­
раж 75 000 экэ. Зак. № 1099. Цена 75 к.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Художест­
венная литература». 107882, ГСП, Москва, Б-78, Ново-Басман­
ная, 19.
Полиграфкомбинат им. Я. Коласа Государственного комитета
Совета Министров БССР по делам издательств, полиграфии и
книжной торговли. 220005. Минск, Красная, 23.

8Р1

Грешнево, «музыкантская».

А. Я. Панаева.
Акварель К. А. Горбунова. 1841:

H. A. Некрасов.
Фотография 1861 г.

1?. А. Некрасов, брат поэта.

А. А. Буткевич, сестра поэта.
Фотография 1869 г.

Ф. А. Некрасов, брат поэта.

Памятник на могиле Е. А. Некрасовой, матери поэта,
в селе Абакумцеве.

Н. Г. Чернышевский.
1859 г.

Н. А. Добролюбов.
1800

A. H. Пыпин.
Фотография 1861—1863 гг.

М. И. Михайлов.
Нелегальная
литография
1861—1862 гг.

И. С. Тургенев.
Фотография 1858 г.

А. Н. Островский.
Фотография 1860-х гг.

Дом на Литейном — квартира Некрасова; редакции
«Современника» и «Отечественных записок».
Первый комитет Литературного фонда. Сидят: А. В. Никитенко,
А. А. Краевский, Е. П. Ковалевский, И. С. Тургенев, К. Д. Кавелин,.
А. Д. Галахов, стоят: С. С. Дудышкин, Е. И. Ламанский,
А. П. Заблоцкий-Десятовский, П. В. Анненков,
Н. Г. Чернышевский, А. В. Дружинин.
Фотография 1859 г.

М. Е. Салтыков-Щедрин.
Фотография 1810-х гг.

Г. 3. Елисеев.
Фотография 1860-х гг.

H. A. Некрасов.
Фотография 1868 г.

Усадьба Карабиха.
Фотография 1935 г.

И. А. Голышев (Метера).
Фотография 1870-х гг.

Крестьянин Г. Я. Захаров.
Фотография 1869 г.

H. A. Некрасов.
Фотография 1874 g.

3. Н. Некрасова.
Фотография 1872 г.

Памятник Н. А. Некрасову на Новодевичьем кладбище
в Ленинграде.